Book: Архангельские рассказы



Архангельские рассказы

Пшеничный Виктор Николаевич

Архангельские рассказы

В. ПШЕНИЧНЫЙ


Архангельские рассказы

Архангельск 2015



Архангельские рассказы

В. Н. Пшеничный



Оле, любимой жене и другу, посвящаю


Мой дар убог, и голос мой негромок,

Но я живу, и на земле мое

Кому-нибудь любезно бытие.

Его найдёт далёкий мой потомок

В моих стихах — как знать, душа моя

С его душой окажется в сношеньи.

И как нашёл я друга в поколеньи,

Читателя найду в потомстве я.

Е.А. Баратынский

Часть 1

ЗНАКИ СУДЬБЫ

Вступление

Настойчивое желание писать, заниматься литературным трудом навязчиво преследовало меня вот уже несколько лет, несмотря на почтенный возраст и скептическое отношение к этому занятию.

Поэтому в первых строках хочу осмыслить причины такой запоздалой страсти и обосновать их возможному читателю и самому себе. Жизнь в изобилии придумывала многочисленные предлоги и оправдания, позволявшие в очередной раз отложить, отодвинуть на завтра начало моих писаний: болезнь, поездки на отдых, ремонт автомобиля и даже колка дров и работа на огороде спасительно отодвигали желанное и одновременно пугающее занятие. Инстинкт, тем самым, спасал от вероятного разочарования и возможности отказаться от сладкого предвкушения заняться писательским творчеством. Человеческая психика, видимо, так устроена, что предвкушение желанных событий, ещё не состоявшихся, иногда сильнее и слаще, чем сами события.

Так, я неоднократно замечал, что размышления о предстоящей рыбалке, сборы, подготовка снастей, точка крючков, заготовка подкормки, наживки, выбор маршрута и способов лова зачастую чуть ли не желаннее, чем сам процесс рыбалки.

Далее я постараюсь неоднократно в своих текстах опираться на любимую тему о рыбалке, которая вошла в мою жизнь неразрывно и органично и является сильным катализатором[1] самой жизни.

Профессиональные литераторы, писатели не раз советовали в своих книгах и интервью: если у тебя есть возможность не писать, то лучше не пиши. Этим советом я и пользовался, но, учитывая, что жизнь практически прожита и отступать некуда, решился взяться за «перо».

Однажды в детстве, когда мне было лет семь-восемь и наша семья проживала в Карелии, в городе Петрозаводске, я сидел на холме, поросшем свежей зелёной июньской травой, внизу блестела вода речки Лососинки, в которой я только что удачно ловил краснопёрую плотву. Вдруг необъяснимый порыв заставил меня вытащить из внутреннего кармана куртки свёрнутую трубкой школьную тетрадку, расправить её на колене и огрызком карандаша запечатлеть восторг и радость от окружающей природы, свежего яркого лета, удачной рыбалки, от переполнявшего меня необъяснимого счастья. Помню точно, что это была проза, а не стихи, что само по себе было удивительно, и когда на следующий день я прочитал текст, разочарования не было, напротив, бацилла писательства утвердилась во мне.

В отрочестве, в юности периодически я брался за перо (в то время ещё писали металлическими перьями, макая их в чернильницу), и рождались неуклюжие стихи и реже — проза. Но суровый саморедактор был беспощаден к этим творениям, и они безнадежно валялись в «долгом» ящике, пока уже в зрелом возрасте я не сжёг эти тетради в печи.

Мои самые ранние, смутные воспоминания детства безрадостны, темны и тоскливы: тусклый электрический свет, мигающее пламя керосиновой лампы и запах керосина, серые морозные сумерки, скрип саней, на которых меня везут куда-то, сугробы, метель, холод, больничные палаты, запах дезинфекции.

Я родился в конце мая 1942 года. Если отсчитать девять месяцев назад, то получится, что моё зачатие произошло в сентябре 1941 года, когда уже семьдесят дней Вторая мировая война безжалостно перемалывала судьбы людей на территории СССР.

Наша страна находилась на дне самого значительного и глубокого за всю войну катастрофического провала. Уже были миллионы пленных и убитых солдат и мирных граждан, уже полностью развеялись ожидания скорой и бескровной победы, ещё не было военных успехов, уже свирепствовали голод и всеобщая неустроенность. Поэтому через десятки лет я невольно ощущаю жуткий страх и отчаяние мамы, обнаружившей и проклинающей свою беременность и меня вместе с ней. И только благодаря суровому запрету абортов Великого Вождя народов, моего заочного отчима, вопреки здравому смыслу, вопреки ужасу мировой катастрофы я все же появился на свет. Но этот ужас, необъяснимый, интуитивный, подсознательный, впитанный с молоком матери, преследует меня всю жизнь.

Со временем это давящее ощущение катастрофы сгладилось, отошло и затаилось в глубине тёмного космоса и окружающего мира. Но я каждую секунду знал и знаю, что этот страх и ужас где-то недалеко, в параллельном пространстве, и в любую секунду может проявиться в моей жизни. Впрочем, это ощущение скрытой космической вселенской угрозы и опасности невольно придавало мне жизненную стойкость и сопротивляемость перед всеми прочими угрозами и несчастьями, ибо любая беда на фоне уже пережитых ужасов выглядела мелкой неприятностью. Окружающие взрослые, учителя принимали эту видимую стойкость за глупое упрямство, за скрытое издевательство над их воспитательными приёмами. «Извинись, проси прощения, признай свою вину, объясни, что происходит», — давили взрослые на провинившихся детей. Мои приятели и одноклассники чаще всего огорчались, волновались, плакали, просили прощения. Ведь совсем несложно сказать: «Я больше не буду», — и получить индульгенцию[2].

Я в этих ситуациях впадал в столбняк, спокойно таращился на судей, и онемевшие губы, независимо от меня, не могли произнести спасительное «не буду». Моё видимое спокойствие в подобных ситуациях выводило взрослых из себя, и наказание, даже за мелкие нарушения и провинности, увеличивалось в разы.

В шестилетнем возрасте, когда под присмотром старшего брата и в компании с его товарищами я окунулся в беспечные игры на природе, походы в лес, на рыбалку, в свободную мальчишескую дворовую жизнь, в которую родители и взрослые практически не вмешивались, серые, мрачные впечатления раннего детства постепенно сгладились, забылись. Дворовые законы и правила учили справедливости и дружбе, запрещали нечестность, доносительство, жадность, не поощрялись хвастовство и самореклама.

Население после войны жило тяжело и голодно. Мальчишки одевались в перешитую, перелицованную одежду взрослых и старших братьев. Мама обшивала нас как могла. Самошитые клетчатые рубашки, шаровары, курточки изнашивались до дыр, до полной утилизации. В мае, когда наступали первые тёплые дни и земля немного прогревалась, мы нетерпеливо сбрасывали обувь и бегали босиком, хотя это было чревато нагоняем от родителей, а иногда и потерей сандалий. После пятого класса осень, зиму и весну я ходил в перешитой, серого сукна, шинели и очень этим гордился.

В семилетнем возрасте пошёл в первый класс средней школы. К этому времени я уже усвоил дворовые законы, игры, умел удить рыбу, собирать дикий щавель, лесные ягоды, грибы, запомнил укромные уголки в долине реки Лососинки. Это позволило мне стать лидером среди сверстников. Учёба в школе давалась легко. Сейчас, по прошествии времени, глядя, как учатся внуки, как построена учебная система натаскивания, тестирования детей в школе, вижу, что нам повезло, что нас учили добрые, талантливые, трудолюбивые учителя по простым и логичным принципам — от простого к сложному.

Читать стал с пяти лет, и в дальнейшем книги были в моей жизни всегда источником счастливой сопричастности к большому обществу людей, источником познания гармонии окружающего мира.

Чем больше прожитых лет отсчитывают неумолимые часы, тем чаще и ярче я вижу своих близких и родных людей, с нежностью смотрю на их фотографии и невольно задумываюсь, почему не Расспросил, не узнал, как они жили, работали, любили, растили Детей, что окружало их в той жизни, о чём они думали и мечтали. Это обстоятельство также подвигло меня к попыткам письменно Поделиться воспоминаниями, ощущениями и фантазиями и попытаться найти читателя хотя бы в потомстве.

Предсказатель

То ли внутриутробная встряска из-за ужасной военной катастрофы невольно подключила мой организм, рождённый в мае 1942 года, к космической информационной системе, то ли вселенский разум и Божья помощь, благодаря небесной лотерее, взяли меня на иждивение, но уже в возрасте шести лет я почувствовал, что могу предвидеть некоторые события в окружающем меня мире.

Сначала это проявлялось в детских играх. Самой любимой и азартной была казаки-разбойники. Накал борьбы, азарт, горечь поражений и радость побед достигали такого градуса, что, пожалуй, в дальнейшей взрослой жизни мне не приходилось сталкиваться с таким вихрем страстей, остротой переживаний. Когда отряд «противника» сидел в засаде или заходил в тыл, я мог безошибочно определить направление безопасного отхода или выигрышного манёвра. Постепенно ребята из нашего дома и окружающих дворов невольно вычислили превосходство тех отрядов, в которые входил я, и нередко моя возможность входить в тот или иной отряд разыгрывалась по жребию при помощи монетки.

Однажды я с приятелем находился в гостях у одноклассника в деревянном двухэтажном доме, в квартире на втором этаже мы были втроём. Взрослые ушли на работу, и мы наслаждались тёплой печкой, свободой, общаясь, перебирая и разглядывая великолепную коллекцию марок, которая была в этой семье. Вдруг в дверь постучали, в груди у меня началась лёгкая тревожная вибрация, незаметная для окружающих, в затылке заныло.

«Не открывай, не открывай», — зашипел я и схватил приятеля за рукав. Надо сказать, что в то время глазков, цепочек и дверных звонков ещё практически на двери не ставили, да и двери открывали сразу, не спрашивая.

Мы сидели тихо, тревожно прислушиваясь. В дверь ещё несколько раз постучали, и затем было слышно, как кто-то спустился по скрипучей лестнице вниз. Наша компания продолжала любоваться марками. Вдруг минут через пятнадцать сильно хлопнула входная дверь на первом этаже. Затопали, переговариваясь, несколько человек, через минуту в дверь громко, уверенно постучали. «Кто там?» — «Милиция». Возле открытой двери стоял молодой краснощёкий с мороза милиционер в чёрном полушубке, с чёрной овчаркой на длинном поводке. Собака повизгивала и царапала доски пола. «Дома чужие есть?» «Нет», — ответил приятель. За спиной человека с собакой виднелись ещё два милиционера с автоматами, у которых были круглые диски для патронов. Тут мы и рассказали им, что только что кто-то стучал в дверь. «Молодцы, что не открыли, это были бандиты», — сказал милиционер с собакой, и они затопали вниз на выход. Через день стало известно, что беглые бандиты после нас проникли в соседний дом, сильно поранили хозяйку квартиры, которая им открыла дверь, переоделись в цивильную одежду, взяли ценные вещи, еду и через сутки пытались уйти из города, но были задержаны милицейской засадой.

По мере того как я взрослел, чуткость и настрой моих внутренних локаторов, видимо, грубели и сбивались, но, несмотря на это, внутренняя интуиция ещё не раз спасала меня от беды и смертельной опасности.

В тот год осень была затяжная. В конце ноября осенние заморозки сменились оттепелями, и первый лёд на Северной Двине всё никак не мог набрать нужной толщины и прочности, чтобы на машине доехать до рыбных мест Двинского залива Белого моря и порыбачить. Решено было собрать компанию желающих и от поселка Конвейер пешком пересечь Корабельный рукав Двины и по мелким протокам вдоль Никольского острова дойти до мыса Кежемень, что на острове Лайда.

У Кежемени есть рыбацкая изба с печкой, в которой можно заночевать, а утром на рыбалку. К концу дня вся команда, восемь человек, собралась на краю посёлка в бане местного жителя, который был нашим проводником. Предварительно уселись вкруг на своих рыбацких ящиках и дружно выпили за удачу и гладкую дорожку. Когда спустились на чёрный, без снега, лёд, оказалось, что дорога действительно будет гладкой. Голый тёмный лёд обещал скользкую и опасную дорогу. «Давай ты становись первым», — сурово сказал пожилой проводник, указывая на меня. «Ты самый здоровый, вот и топчи тропу», — добавил он, насмешливо блеснув глазом. Я понимал, что по голому льду тропу топтать не надо, а вот испытать прочность льда, который потрескивал под моими ста килограммами, — идея для нашей компании неплохая.

День давно закончился, и в наступившей ночи мы гуськом двигались вперёд. Проводник шёл сзади, подсказывая направление движения. Прояснело, луна вовремя освободилась от облаков, подморозило, и идти стало легче, ноги уже почти не скользили. Шли в полной тишине, лишь иногда под ногой трещал ледок на подмёрзшей луже да брякала плохо уложенная в ящике кружка. Низкие берега проток и островов, заросшие густым ивняком, выглядели неприветливо и уныло.

У острова Камбальего снова сели вкруг, выпили водки с чаем, закусили, отдохнули — и снова вперёд. В тёплой рыбацкой одежде идти было жарко, все распахнули полушубки, многие сняли шапки. Однообразный пейзаж и долгая, выматывающая силы дорога вызывали в моей голове соответствующие обстановке мысли и рассуждения: что куда, мол, нас чёрт несёт, и опасно, и далеко, и никакой надежды, что будет клёв, и как сложится обратная дорога, если вдруг случится оттепель или нагонный ветер затопит протоки морской водой?

Примерно через час подошли к довольно широкой протоке. На противоположной стороне при лунном свете на фоне густых тёмных зарослей ивняка ярким пятном сияла крыша долгожданной избы. Лёд на протоке показался мне особенно тёмным и неприветливым, в затылке завибрировал, отдаваясь мурашками по спине, таинственный нерв. Я резко остановился, и за мной встали все. «Давайте вырубим жерди, раз верёвку не взяли, — предложил я и добавил: — Что-то протока мне не нравится!».

«Кончай базарить, изба рядом, струсил, так отвали назад!» — загудели спутники. Я спорить не стал. Довольно быстро выломал длинную, но корявую жердь из ивы и, пристроившись сзади колонны, волоча за собой жердину, пошёл за всеми в сторону избы. Вдруг в десяти метрах от берега лёд под ведущим коротко треснул, и он оказался по грудь в воде, обеими руками опираясь на кромку льда. Все растерянно остановились. «Ложись на лёд!» — заорал проводник, который шёл вторым и оказался в этот момент метрах в пятнадцати от полыньи. «Лови!» — закричал я и, прицелившись, толкнул жердь в сторону проводника по ровной поверхности льда.

Закончился наш поход без потерь. При помощи моей жердины мокрого неудачника вытащили из воды и отогрели в избе. Утром, при свете дня, на убылой воде разглядели, что на месте злополучной полыньи на дне торчал небольшой, но довольно высокий камень, который на малой воде проткнул тонкий лёд, а на большой воде был не виден.

В награду я получил от всей компании стакан водки и искреннее спасибо!



Знак судьбы

Передо мной морская карта. В правом верхнем углу значок якорь, поверх якоря — пятиконечная звёздочка, в центре которой изображён серп и молот, и всё это в круге из якорной цепи. Еще чуть ниже надпись: «Белое море. Двинской залив от острова Мудьюгский до города Архангельска». В нижнем правом углу напечатано: «Издание Управления Гидрографической службы Военно-морского флота».

На карте — открытые пространства залива, тысячи островов и островков, больших и маленьких проток и судоходных рукавов. Вся эта грандиозная мозаика из воды и суши на площади около тысяча квадратных километров притягивает глаз и вызывает всё новые и новые воспоминания и радостные ощущения, по мере того как перебираешь знакомые и забытые названия: остров Мудьюгский, Сухое Море, Софроновская губа, Мурманский рукав, остров Кумбыш, Подостров, остров Никольский, рукав Маймакса, протока Алексина, протока Конёвка, протока Кузнечиха, остров Кего, район Соломбала. Деревни и посёлки: Конецдворье, Заостровье, Вознесенье, Ластола, Пустошь, Лайский Док, Цигломень, Андрияново, Красное, Чубола, Лапоминка, Патракеевка, Подборка. Пиршество для глаз и души!

Надо заметить, что зимней рыбалкой я занялся раньше, чем летней, не считая мальчишеского баловства с самодельной удочкой на озёрах и речках послевоенной Карелии. Когда я начинал осваивать зимнюю рыбалку в Архангельске, то большинство любителей подлёдного лова обычно ездили до посёлка Конвейер на берегу Корабельного рукава и до деревни Патракеевки в устье реки Мудьюги, впадающей в залив Сухое Море.

От посёлка Конвейер пешком мы шли через Корабельный рукав, по Кривой Стрежи, добирались до острова Камбальего и далее по протокам, если хватало сил, до Двинского залива.

До Патракеевки доехать можно было по старому разбитому зимнику вдоль Сухого Моря на мощных, проходимых грузовиках. Выезжать приходилось с вечера, так как дорога занимала восемь — десять часов. Бензина в баках едва хватало, чтобы вернуться домой. Когда военные основали на острове Кумбыш круглогодичную военную базу, им стало необходимо поддерживать зимнюю дорогу на остров, и этой дорогой, обозначенной на заснеженном льду деревянными вехами, стали ездить рыбаки-любители из Архангельска и население островных деревень, в то время жившее там круглый год, обеспеченное магазинами, школами, медпунктами, налаженным сельхозпроизводством. Теперь эти деревни брошены на вымирание, и в зимнее время в них почти не живут.

Впервые рыбачить в устье Двины летом мне пришлось в конце семидесятых годов. К тому времени я познакомился с Володей — владельцем деревянного катера, переделанного из большой морской шлюпки. Он был шатен, чуть выше среднего роста, в очках, с интеллигентной бородкой, контактный и доброжелательный.

В катере с автомобильным двигателем была просторная кабина, при необходимости отапливаемая дровяной металлической печуркой. Размер катера позволял размещаться на нём трём, а то и четырём рыбакам и комфортно отдыхать на воде от городской суеты несколько суток. Напарником Володи был Игорь — среднего роста инженер-строитель, примерно одного с нами возраста, с внимательным, серьёзным и пристальным взглядом. Он был всегда хорошо выбрит, тщательно одет и рыбацкие снасти содержал в идеальном порядке.

Обычно со стоянки катеров мы выходили вечером в пятницу и проводили на воде сутки. Основным орудием лова был короткий спиннинг с тяжёлым свинцовым грузом. К основной толстой леске крепились два поводка потоньше с крючками шестого номера. Наживку копали заранее на лесозаводских свалках коры и опилок. Это были некрупные, но подвижные и живучие дождевые черви, которых называют полосатиками за поперечные коричневые кольцеобразные полоски на теле. Как правило, ловили в виду города: у южной оконечности острова Кего, в начале Никольского Рукава, либо напротив городской набережной и городского пляжа на кромке корабельного фарватера. Выбирали глубокое месте, вставали на якорь. С носа спускали сетку с тяжёлым грузом, набитую крупными кусками хлеба для приманки, с бортов и кормы забрасывали спиннинги с насадкой из пучка червей и часами ждали поклёвок. Активный лов вели во время отлива, а когда начинался прилив и клёв прекращался, ложились спать. На эту снасть в основном попадался лещ, но реже ловились и язь, и окунь, и сорога, временами подходил ёрш.

В часы бесклёвья я рассказывал о своих приключениях на зимней рыбалке, о поездках на дальние озёра и всячески искренне нахваливал этот вид рыбной ловли. Если бы я знал, к чему приведут мои рассказы, я бы этого не делал. Ну а мои сотоварищи скептически выслушивали меня и, ссылаясь на зимний холод и связанные с этим неудобства, в противовес мне, нахваливали своё летнее увлечение, напирая на больший вес добычи, комфортность ловли, летние пейзажи и прочие прелести и часто надуманные преимущества рыбалки в тёплое время года. Забегая вперёд, скажу, что мои добрые товарищи по рыбалке через три года так увлеклись подлёдным ловом, что по интенсивности выездов на лёд перегнали и меня.

Той весной катер спустили на воду рано, когда ледоход только прошёл и лёд вынесло в море за неделю. В очередную пятницу, в конце первой декады мая, собрав рюкзаки, спиннинги, в тёплой зимней одежде мы впервые отправились вниз по реке к Белому морю, зная, что из-за холодной воды в привычных местах лещ ещё не ловится. Весенняя, мутно-коричневая вода с необычайной скоростью неслась вниз по реке к морю, поэтому катер быстро двигался сначала мимо острова Кего, затем по протоке Кальчинянке и по Мурманскому рукаву и далее, через путаницу мелких островов, в Кривую Стрежь — широкую и быструю протоку. Едва не проскочив мимо, вошли в протоку Алексину, которая и была конечной целью нашего пути. Алексина, длиною около четырёх километров, впадала в Двинской залив — южную оконечность Белого моря.

Мы бросили якорь, не доходя километра до кромки залива. Мутная весенняя вода бешено неслась в одну сторону — к морю, не меняя периодически направления, как это бывает во время приливов. Вес грузил на донках пришлось удвоить, иначе их поднимало со дна и болтало течением. Поклёвки продолжались беспрерывно, но попадала на крючки всё некрупная рыба: сорога, подъязки, полосатые окуни. Червей на крючки приходилось подсаживать непрерывно, так как рыбёшка срывала наживку мгновенно. Наловив достаточно рыбы, я с котелком отправился готовить уху.

Белые ночи уже наступили. Ровный серебристый свет освещал всё вокруг. Справа и слева на плоских островах был слышен непрерывный гомон перелётных гусей и лебедей, которые отдыхали и кормились там перед броском в арктическую тундру. На ровной поверхности узкого песчаного пляжа резвились ондатры, оставляя за собой следы, которые тут же заплывали мокрым серым песком. Берега ещё не покрылись зеленью травы и кустарника и выглядели сурово и однообразно уныло.

Вскоре уха закипела, стол в кабине катера был накрыт, и мы, проголодавшись, поспешили к ужину. За столом не торопясь обсудили только что состоявшуюся рыбалку и пришли к выводу, что рыба хотя и мелковата, но переставлять судно и искать новое место не стоит из-за сильного течения и сложности перестановки тяжёлого катера. В рубке стало тепло от раскалённой печки, и мы стали готовиться ко сну, убирая посуду и раскладывая на лавках полушубки. Я устроился около открытой двери и задумчиво слушал, как бешено шумит и плещет за бортом вода, с силой натягивая якорный канат, как лениво гогочут сонные птицы на островах, любовался переливами светло-кремового ночного неба.

«Пойду покурю», — сказал Игорь и вылез мимо меня на палубу. Сытный ужин, лёгкая усталость, плавное покачивание катера настраивали на сон, и я сидя стал задрёмывать. Вдруг монотонное журчание воды неуловимо изменилось, в него вплелись другие, тревожные звуки. Я вскинул голову и увидел растопыренные белые пальцы рук на внутренней плоскости чёрного борта, которые короткими толчками неуверенно двигались в сторону кормы. Выскочив на палубу, я увидел за бортом Игоря. По шею в воде, с выпученными безумными глазами, он молча держался за кромку борта и, поочерёдно судорожно переставляя руки, двигался вдоль по борту к корме, видимо сообразив, что высота борта там меньше, а течение за кормой ослаблено тушей катера. Упав на колени, схватил его за лямку мехового комбинезона, в который он был одет, и криками привлёк внимание Володи, который через секунду схватил его за вторую лямку. Вдвоём, напрягаясь изо всех сил, энергичными рывками мы с усилием перевалили мокрое тело через борт на катер. Пропитанные водой мех и одежда удвоили вес, и эта операция отняла у нас все силы. Через мгновение, стряхнув усталое оцепенение, мы раздели невольного купальщика, переодели его во всё сухое, дали выпить стакан водки и уложили в жарко натопленной рубке. Только минут через пять к нему вернулась речь. Выяснилось, что, покурив, Игорь собрался отлить за борт, но как очутился за бортом, он и сам не понял. Скорее всего, он задремал, отключился и свалился в воду, но успел как-то автоматически схватиться за край борта и попытался добраться до кормы.

Утром, отдохнувшие, радостно возбуждённые счастливым спасением, мы подняли якорь и пошли в Архангельск, понимая, что против весеннего течения пыхтеть будем долго.

Прошло несколько лет, и мои друзья стали заядлыми любителями подлёдного лова. В своей одержимости зимней рыбалкой они переплюнули меня. Если я мог иногда пролениться, пропустить очередной субботний выезд, ссылаясь на погоду, здоровье, бог знает на что ещё, то они всё своё свободное время отдавали любимому занятию. Жёны поругивали меня, что вот, мол, втравил мужиков в эту рыбалку, теперь мы их дома и не видим круглый год.

Время пролетело быстро, и в начале девяностых многое поменялось в нашей жизни. Всё меньше и меньше выезжало на рыбалку больших машин-вездеходов, арендуемых шумными рыбацкими коллективами за счёт профсоюзов. Ездить стали больше на личном транспорте. Уходить в прошлое стали тяжёлые овчинные полушубки, валенки, фанерные ящики, самодельные удочки и другие рыбацкие причиндалы кустарного производства. Попасть на дальнюю рыбалку стало гораздо труднее. Свободных мест в рыбацких машинах, как правило, не было.

В этом году достаточно прочный лёд на реке встал только в декабре. Я слышал, что автотранспорт с рыбаками стал пробираться в дельту Двины и некоторые даже выходят на море. Очередная пятница была занята поисками попутного транспорта для поездки на рыбалку, но результата всё не было. Все соскучились по рыбалке на взморье, и свободных мест не находилось. Я знал, что Игорь к этому времени продвинулся по работе, стал большим начальником, очень хорошо зарабатывает. Отношения между нами тоже изменились — стали прохладнее, без былой простоты и искренности. Меня всё подмывало позвонить ему и напроситься в команду. Я имел в виду, что у Игоря на работе есть небольшой грузовичок-вездеход, специально оборудованный для зимней рыбалки, но что-то сдерживало меня. Подсознательно я ждал, что вот раздастся звонок и он сам, как бывало, пригласит на рыбалку. Вечером, после работы, я несколько раз брал в руки телефон, но каждый раз какое-то неведомое, тревожное чувство останавливало меня, и на связь с Игорем я так и не вышел.

На следующий день к вечеру по местному телевидению сообщили, что в дельте провалилась под лёд машина с рыбаками и несколько человек погибли. Ещё через день стало известно, что среди утонувших был и мой товарищ.

На похоронах, а потом и на поминках, я узнал, что в той злополучной машине был и Володя, но ему удалось спастись. Оказалось, что машина провалилась в протоке Алексиной, в том самом месте, где несколько лет назад стоял на якоре наш катер и где мы вытащили Игоря из бешеного весеннего потока. Возвращаясь с поминок, я с грустью размышлял о превратностях жизни, о магическом совпадении, о знаке судьбы, который мы не разгадали, о счастливой интуиции, которая и на этот раз выручила, не дала мне позвонить другу и опять отвела от беды. О своих соображениях я никому говорить не стал.

Ровно через год отмечали годовщину гибели Игоря. За поминальным столом я сидел рядом с Володей. Застолье близилось к концу, и тут, явно смущаясь, подвыпивший Володя напомнил мне о том случае весной, на Алексиной, и о своих размышлениях по поводу невероятного совпадения, и о знаке судьбы, которого он не понял, и в результате погиб друг.

Я как мог успокаивал его, но свои аналогичные мысли по этому поводу озвучивать не стал, словно опасаясь, что нас кто-то может подслушать.

Случай на Кенде

Сосед, мой хороший приятель, чиновник областного управления охотничьего хозяйства, сказал мне, что доберётесь, мол, до деревни Кенды, а там спросите егеря Николая, его вся деревня знает, а он расскажет и покажет, где дорога, где изба, как добираться. Изба новая, озеро рядом, разберётесь, я ему позвоню. В аэропорту на острове Кего, на противоположном от Архангельска берегу, ждём самолёта на город Онегу. Хорошо виден город: деревья, набережная, железнодорожный мост, песчаный пляж вдоль набережной, бегут машины, по реке идут теплоходы. На краю лётного поля стоят наши набитые под завязку громадные зелёные рюкзаки. В рюкзаках в основном продукты питания: хлеб, консервы, колбаса, крупы, сахар, чай, водка, суп в пачках, картофель, печенье, сгущённое молоко, рыбацкие снасти. На лётном поле оживлённо — взлетают и садятся «кукурузники». Самолёты во все районы области летают стабильно по расписанию. В Онегу летят три борта в сутки, стоимость билета — пять рублей. Летай не хочу! Наконец объявили посадку. Забираемся в самолёт. Пассажиры сидят в два ряда лицом друг к другу, между ними на полу рюкзаки, сумки, чемоданы. Самолёт выруливает на взлёт, короткий разбег — и мы в воздухе.

Солнечно, погода отличная, внизу город, дельта реки, протоки, острова, протоки, острова. Пролетаем Северодвинск — и вот мы над лесом. Хорошо видны озёра, ручьи, речки. Лес исполосован гусеницами трелёвочников, лесные делянки и вырубки завалены брошенными перекорежёнными брёвнами, лесорубочными отходами. В воздухе мы меньше часа — и вот уже посадка.

На пыльном скрипящем автобусе добираемся до города Онеги. Городок в устье реки Онеги показательно провинциален и невелик. Через пару часов мы, уже в другом автобусе, едем вдоль Онежской губы Белого моря на север по грунтовой пустынной дороге. Редкие встречные машины густо пылят. В Кенде выходим из автобуса, осматриваемся. Обмелевшая, заваленная валунами река Кенда, по берегам большие, добротные бревенчатые избы, магазин, почта. Поразительное деревенское спокойствие и летняя безмятежность. По берегу, кое-где на отмели, лодки. До Онежской губы вниз по речке несколько километров.

Только стал я присматриваться, у кого бы расспросить, где найти нам егеря, как из-за здания магазина показался мужик средних лет в военной, цвета хаки, вылинявшей гимнастёрке и галифе, в резиновых сапогах. Он энергично махал нам рукой, гостеприимно улыбаясь, приглашая к знакомству. Поздоровавшись за руку, Николай повёл нас в дом, расположенный за магазином на берегу реки. Его жена, приветливая, спокойная женщина с пышными светлыми волосами, любезно пригласила за стол. Свежеиспечённые шаньги, уха из камбалок и наваги, варёные яйца, отварной картофель, солёные огурцы — радовали нас аппетитными запахами. Добавив на стол колбасы и бутылку водки из наших припасов, мы с удовольствием приступили к еде. Гостеприимные хозяева несколько насторожённо расспрашивали, что нас интересует, на какое время приехали, какая помощь нужна.

Когда они узнали, что нас интересуют только рыбалка и безмятежный отдых в лесу у озера, что мы не имеем никакого отношения к егерской госслужбе, супружеская пара заметно успокоилась, и лёгкая насторожённость в отношениях окончательно исчезла. После второй бутылки водки, выставленной хозяйкой, обед перешёл в ужин, дневные хлопоты, усталость дали о себе знать — стало клонить в сон.

Романтик Дима попросился спать на сеновале, меня уложили в летней пристройке на старинной железной кровати с блестящими шариками на спинке.

Утром, после завтрака, мы отправились по указанной нам дороге, которая незаметно перетекла в тропу, бегущую по росистому лугу, а когда мы вошли в лес, превратилась в скромную лесную тропинку, которая то выходила к берегу быстрой речки Кенды, то ныряла в густые лесные заросли в стороне от речного шума, а временами пропадала в густой траве и ягодниках.

Мы двигались на восток среди громадных разлапистых сосен и высоченных ёлок с толстыми замшелыми стволами. Тропинка перевита змеевидными корнями деревьев-гигантов. Мелколесья, подроста между ними почти нет. Местность холмистая, склоны холмов переходят в светлые прогалины и луговины, и поэтому идти нетрудно, и глазу свободно и радостно от волшебных картин заповедного леса. Вот тропа круто повернула вправо и выходит из леса на берег озера, и почти сразу видим светлые стены свежесрубленной избы, пахнущей сосновой смолой. Изба большая, с печью, нарами, столом, скамьями и полками для припасов. В ней спокойно переночуют шесть — восемь человек. Справа от входа к стене прислонились три длинных ошкуренных, высушенных и оснащённых берёзовых удилища. Рядом, в глубокой промоине с каменистыми берегами, быстрый шумный ручей, впадающий в озеро.



Если посмотреть с высоты птичьего полёта, то станет видно, что озеро Кенда и река Кенда — это один и тот же водный поток, который блуждая среди небольших пологих сопок, с едва заметным течением, и двигаясь в сторону Онежской губы Белого моря, прикидывается озером, а ближе к морю, на более крутых склонах, превращается в горную пенистую речку с шумливыми водопадами и загадочными омутами и плёсами, среди хаоса больших и малых камней. Рядом с избой в маленьком заливчике приткнулся к берегу небольшой плот из пяти толстых сосновых брёвен.

Вечером ужинаем на улице у кострища. Дымом от костра пытаемся отогнать комаров, любуемся небесными переливами света от незаходящего летнего солнца. Разговор вяжется вокруг географии этих мест: река Онега, Онежский район, соседняя Карелия, Соловецкие острова, Онежское озеро, город Петрозаводск, Кольский полуостров. Оказывается, Дима в детстве жил недалеко от этих мест на станции Чупа в Карелии, на железнодорожной ветке Ленинград — Петрозаводск — Мурманск. Мои детские годы тоже связаны с Карелией, с Петрозаводском, с местечком Лахденпохья на Карельском перешейке на Ладоге. Наши детские воспоминания о Карелии чудесно переплетаются с сегодняшними впечатлениями.

«Земляки по детству», — шутит Дима. «За земляков», — говорю я, поднимая стакан с вином.

Просыпаюсь рано. Над озером — редеющие полосы белёсого тумана. Спускаюсь к ручью, набираю воды в чайник, умываюсь. Вода ледяная, видимо, ручей подпитывают родники и подземные источники.

С вечера мы вместе с моим деликатным другом оговорили, что удочки есть, черви есть, каждый свободен в своих планах и действиях, встречаемся у избы ближе к обеду. Отправляюсь вдоль берега на восток к истокам Кенды по тропке, по которой пришли с запада из деревни. Медленно двигаюсь вдоль по берегу, выбираю удобные места, закидываю удочку. Рыба клюёт, но вяло. Несколько мелких окуньков и сорожек шуршат в пакете, закреплённом за брючный ремень. Вдруг на противоположном берегу в кустах какое-то движение — в остатках тумана между деревьями вижу приземистые силуэты людей, пригляделся — это бобры. Они на задних лапах вразвалочку ходят между стволов деревьев, останавливаются, что-то делают, опять переходят от дерева к дереву. «Да они завтракают», — догадываюсь я и сразу вспоминаю, что говорил сосед в Архангельске: егерь работает в бобровом заказнике, и изба построена для обустройства заказника. Увидев меня, бобры исчезли в прибрежных кустах. В последующие дни мы повсюду находили вблизи от воды следы работы бобров: заваленные набок осины с обглоданными на конус торцами стволов, кучи веток со следами острых резцов трудолюбивых животных.

Все эти дни, что мы прожили на Кенде, вспоминаются как один большой, просвеченный незаходящим солнцем праздник, как летние каникулы в детстве, которые всё ждёшь, ждёшь, а они, не успев начаться, быстро кончаются. Отдельные эпизоды этого праздника помнятся до сих пор.

Обследуя озеро, мы переплыли на плоту на противоположный берег и обнаружили там маленький песчаный пляж, шагов десять в длину, из ярко-жёлтого чистейшего песка. Это вкрапление песка имело продолжение вглубь леса в виде узкой песчаной полосы, свободной от травы и кустов, этакая песчаная дорожка, которая привела к малюсенькому озерцу шагов тридцать в диаметре, почти идеальной круглой формы. Берега круто обрывались в воду, которая была совершенно прозрачная, ярко-голубого цвета.

По кромке берега, уходя в глубину, была видна сочная подводная растительность.

Разматываю леску, насаживаю червя, забрасываю снасть в этот чудесный лесной бассейн. Поклёвок нет. Вода настолько прозрачна, что видно леску, грузило, извивающегося червя. В зеркале воды отражаются облачка, деревья, голубое небо. Вот облако закрывает солнце, лесные тени словно надвигаются на озерцо, и мощная, неожиданная поклёвка чуть не выбивает удилище из рук. Вытаскиваю яркого полосатого окуня, который изгибается, энергично бьёт хвостом и прыгает на прибрежном песке. Ещё заброс — и сразу снова хватает окунь. Так продолжается минут десять, пока круглое ватное облако не уплывает на другой край неба и солнце вновь просвечивает насквозь круглую бездонную яму с голубой водой. Зависимость клёва от интенсивности солнечного света становится очевидной. Вскоре десятка два хороших окуней шевелились в корзине, предвещая обильный ужин.

Поход на целый день, назад, в сторону деревни, вдоль речка, был интересен тем, что перед нами была совершенно другая Кенда. Сначала озеро постепенно сужалось, пока не превращалось в обычную лесную речку, которая неторопливо, крутыми петлями, извивалась между сопок, постепенно убыстряя свой бег. Сопки становились всё круче и круче, берега сдвигались, превращая спокойную речку в бешеный горный поток с перекатами и водопадами. Попытка отыскать на перекатах хариуса или форель не удалась, видимо, вода для этой требовательной рыбы была слишком тёплой. Но зато по всей реке везде свирепствовал окунь. Особо удачно он ловился выше перекатов, ближе к озеру, на зимнюю блёсенку с насаженным кусочком свежей рыбы.

Разделывая рыбу на стоянке возле ручья, мы заметили, что оставленная на камнях без присмотра рыба исчезает. Решили проверить, разложили несколько окунёвых тушек на камнях около воды, сами поднялись в избу и, оставив щель в притворе дверей, стали наблюдать. Был уже вечер. Густые тени от камней и деревьев затрудняли наблюдение, но вскоре мы увидели своих соседей. Среди камней и воды грациозно и плавно двигались два силуэта. Приблизившись к рыбе, они хватали её и уносили вверх по ручью, быстро возвращались и снова уносили, пока вся рыба не исчезла в невидимых кладовых. Приглядевшись, мы поняли — это норка. Через пару дней, постепенно, парочка норок так привыкла к нам, что не боялась появляться и брать рыбу и в дневное время.

Запомнилась и наша попытка поймать налима в глубокой промоине, которую ручей проделал под берегом озера. Из рассказов рыбаков, из книг я знал, что в таких промоинах с ледяной водой из ручьёв любят пережидать тёплое время налимы. Из толстой лески, крупного крючка и свинцового грузила соорудил три донки, наживил сорожку и забросил в воду, привязав концы к молодым деревцам. Утром все донки свободно полоскались в воде без крючков с наживкой. Конец оборванной лески был весь шершавый, в следах от неведомых зубов, которыми долго перетирали упругую, неподатливую снасть. Стального поводка у нас не было. Попытки найти что-нибудь подходящее в избе, в лесу не увенчались успехом. Толстые, чёрные, конечно, громадные налимы так и остались жить в своих норах под берегом. Но скоро нам пришлось забыть о коварных налимах.

Всё когда-то заканчивается, заканчивался и наш праздник в заповедном лесу, на озере, на северном краю России на границе с Карелией. За два дня до окончания наших каникул мы решили ещё раз сходить ближе к каменным перекатам, наловить окуней покрупнее, подсолить и увезти гостинец в город родным и друзьям.

Пораньше утром мы уже в пути. С собой ведро, корзина, снасти, наживка, бутылка холодного чая. Рыбалку начали на крутой извилине реки на знакомом плёсе. Окунь брал жадно, мощно сопротивляясь при вываживании, разжигая рыбацкий азарт и веселя душу посланной удачей. Я ушёл за поворот реки, присел передохнуть на камень и попить холодного чая. День был тёплый, но пасмурный. Низкая облачность сулила дождь, западный ветер морщил зеркальную поверхность плёса. Состояние праздника закончилось, беспокойство лёгким ознобом пробежало по телу. Настроение беспричинно портилось.

«Дима, давай собираться, дождь надвигается!». Друг мой вопросительно взглянул на меня, но спорить не стал, собрал снасти, и мы двинулись к стоянке.

Когда до избы осталось с километр, сошли с тропы в лес, сложив под ёлкой снасти и всё, что у нас было. Моё беспокойство передалось другу: «Что случилось, ты что-то знаешь!» «Не спрашивай, просто надо проверить, кажется, я что-то слышал там, на стоянке, — слукавил я. — Возьми топор и охраняй вещи, а я пойду на разведку. Пойдёшь к избе, если только я закричу. Сиди тихо». Свернув с тропы, я пошёл вверх влево, обходя избушку с севера. Через сотню шагов выбрал подходящую берёзку и острым ножом вырезал увесистую, удобную для руки дубинку, похожую на черенок для лопаты. Всё делал автоматически, словно мной двигала чужая, но доброжелательная воля.

Через несколько минут я вышел к ручью выше избы. По промоине, пригибаясь, спустился ниже, и мне сверху открылась стоянка. Дверь избы была открыта настежь, на земле у порога стояли наши рюкзаки, застёгнутые и готовые к походу. Через минуту, пригнувшись, из дверей вышел мужик в тёмно-сером ватнике и кирзовых сапогах, в руке он держал топор, который мы обычно прятали под нары. Прислонив топор к стене, он повернулся лицом к озеру и стал прислушиваться. Ручей плескался и шумел на камнях, маскируя моё присутствие, большие валуны позволяли продвигаться незамеченным. Загорелое лицо незваного гостя под старой, выгоревшей на солнце кепкой в приглушённом свете пасмурного дня казалось чёрным. Вот он нагнулся, поднял рюкзак, продел руку через лямку, перекинул на спину, просунул вторую руку, зашевелил плечами, прилаживая рюкзак на спине, и, когда он стал нагибаться за второй ношей, я в два прыжка оказался за его спиной и своей дубинкой нанёс размашистый хлёсткий удар по шее, ниже правого уха. Злодей обмяк, ноги у него подогнулись, и он упал, ткнувшись головой в рюкзак.

Я стоял, сжимая своё первобытное оружие, сердце колотилось бешено, из открытых дверей резко пахло керосином. Я осторожно проверил у разбойника пульс. Слава богу, жив. Осторожно поднял придавивший его рюкзак и отнёс в сторону. От мужика пахло керосином, кислой гнилью, перегоревшим табаком, застарелым потом и мочой. Нечёсаные пегие волосы слиплись от грязи.

Вот он шевельнулся, опираясь руками, встал на колени, надел на голову упавшую кепку, исподлобья тупо посмотрел на меня. Я упреждающе поднял дубинку, он заслонился рукой, одновременно отползая в сторону и бормоча что-то нечленораздельное. Затем, опираясь о стену руками, встал и, продолжая что-то бормотать, пошёл, пошатываясь, по тропе в сторону от деревни. «Вернёшься, убью!» — заорал я громко, подбадривая сам себя и чтобы заглушить страх и неуютную тревогу, которые шевелились во мне всё это время. В избе валялись куча газет, тряпьё, старые одеяла, облитые керосином. «Ещё пара минут — и он поджёг бы избушку», — подумал я.

Появился Дима, принявший мои крики как сигнал к возвращению. Я коротко пояснил ситуацию. Вспышка гнева и злости быстро погасла. Тоска и сожаление о нарушенной гармонии, о том, что рядом со светлой радостью природы, дружбы, солнечного света затаилась чёрная злоба, вонючее, тёмное вероломство, приносящее боль и страдания, овладели мной. Упадок сил, как после тяжёлой болезни, окончательно опустошил душу и испортил настроение.

Вскоре мы уже подходили к деревне. Впереди нас ждали пыльная дорога до Онеги, самолёт, остров Кего, причалы Архангельска. Через полгода этот дикий, нелепый случай стал забываться, а наши дни, проведённые на Кенде, с годами всё больше расцвечивались в памяти новыми счастливыми красками, запахами, сентиментальными нотками, воспоминаниями и ощущениями.

Волшебная стрелка компаса

Борис был водителем начальника домостроительного комбината. Обаятельная, белозубая улыбка располагала, а когда он увлечённо рассказывал о своих охотничьих приключениях, слегка захлёбываясь словами, словно от нехватки воздуха, мой интерес к нему только усиливался. В одной из служебных поездок в машине, которой он управлял, стало известно о лесной избушке, построенной им недавно в лесу на озере Долгом, недалеко от деревни Демидово, что на сто десятом километре автомобильной дороги Архангельск-Вологда. Чувствуя, что я заинтересовался его рассказом, Борис пригласил меня побывать в Демидове и сходить на Долгое озеро, пожить в его избушке, порыбачить, посмотреть ягодники, пособирать грибы. В пятницу вечером на служебной «Волге» вдвоём мы выехали из города, одетые и экипированные для похода. По дороге я узнал, что избу он строил вдвоём с лесником, который живёт в Демидове, в основном для лосиной охоты. В деревне возле большого старинного бревенчатого дома с поветью нас гостеприимно встретил юркий мужичок небольшого роста, лысоватый, лет пятидесяти, лесник и хозяин этого дома.

Стоял август, лето незаметно перетекало в осень, белые ночи заканчивались. Мы отказались от застолья в избе, взяли в машине всё необходимое для похода и не мешкая отправились на озеро, чтобы до темноты попасть на место. Тропинка начиналась сразу за дорогой, пересекала большой скошенный луг, деревенское кладбище и углублялась в лес. Четыре километра до озера мы прошли не торопясь, миновали два больших моховых болота густо усыпанных ещё незрелыми ягодами клюквы, и, когда углу бились в густой еловый лес, где высокие ели начинали закрывать уже начинающее темнеть небо и где едва заметная тропинка терялась среди толстых еловых стволов, Борис включил фонарь.

Через двадцать минут мы были на месте. Избушка стояла в густом лесу, в двадцати метрах от берега озера. Рядом — большой навес из жердей, покрытый плёнкой. Под навесом — дощатый стол скамьями, а чуть в стороне от стола оборудовано кострище с закопчёнными проволочными крюками для котелков и чайника. Я стал заниматься костром, а Борис нырнул в чащу и вскоре вернулся с пакетами, в которых была посуда, продукты и всё необходимое для жизни в лесу. Всё это пряталось в схроне, в металлической бочке, зарытой в землю и замаскированной неподалёку в лесу. Сгустившиеся сумерки плотно обступили стол, и пришлось принести и зажечь керосиновую лампу, свет от которой окончательно утвердил наступление темноты и сделал её непроглядной и загадочной. Мы неторопливо ели, пили чай, отмахиваясь от комаров, лениво переговариваясь, каждый думая о своём, и лёгкая грусть обступила нас со всех сторон.

В избушке были устроены две самодельные лежанки — кровати, все детали которых были собраны из неокорённых берёзовых жердей, которые уютно белели в слабом свете свечи, установленной в таком же берёзовом подсвечнике, стоящем на пристенной берёзовой полке. Берёзовый дизайн создавал атмосферу полузабытой детской сказки и настраивал на добрые мысли и воспоминания.

Утром, после завтрака, мы занялись каждый своим делом. Я осматривал избу и всю обстановку вокруг: большие поленницы наколотых дров, тротуар из жердей к причалу у озера, вешала для сетей, добротный самодельный большой стол с навесом, чуть в стороне — кострище. Вся территория вокруг убрана, нет мусора, банок, бутылок, пакетов и прочего хлама, от которого наши леса задыхаются всё больше и больше. Глубокая мусорная яма, вырытая подальше от избы, обеспечивала чистоту и порядок на участке.

Мой напарник ушёл в лес на разведку перед скорой осенней охотой. Я при дневном свете продолжил изучать местность вокруг нашей стоянки. Озеро, больше похожее на реку, шириной около пятидесяти метров, тянулось с запада на восток. Изба находилась недалеко от западной оконечности озера, и, чтобы попасть на противоположный берег, надо было обойти озеро с запада, сделав крюк не более полукилометра. Около избы всё было покрыто густым высоким черничником, кусты которого были сплошь усыпаны крупными тёмно-сизыми ягодами. Противоположный берег, более высокий, с редкими елями и молодыми сосенками, представлял собой вырубку, покрытую брошенными стволами деревьев, заросшими травой и брусничником, лесовозными дорогами, следами от тяжёлой лесорубочной техники.

Борис предупредил меня, что в озере летом клюёт сорога, причём предпочитает всем наживкам тесто или хлеб, на жерлицу ловится щука, а другой рыбы в озере, видимо, не водится. Выбрав себе одну из трёх удочек, которые стояли в углу тамбура избы, и захватив кусок хлеба и стеклянную банку для живцов, я спустился к озеру. Вдоль озера по торфяному пружинистому берегу была протоптана тропинка, по которой я двинулся, огибая озеро, пока не дошёл до удобного бревна, на котором и расположился. Сорога клевала на мятый хлеб, однако мякиш быстро размокал и плохо держался на крючке. Вскоре в банке с водой плескались некрупные черноспинные сорожки. Вдоль берега в податливый торф под углом к воде были воткнуты шесты из молодых берёзок с тонкими, гибкими концами, к которым я и привязал свои жерлицы и насадил живцов. Некрупная щучка-травянка брала живца активно, и к обеду я уже поймал достаточное для ухи количество щурят.

После этого ознакомительного похода Долгое озеро стало моим любимым местом для рыбалки, грибной охоты, сбора ягод. Постепенно я ещё ближе сошёлся с Борисом. Он оптимист, любит жизнь, ему всё вокруг нравится, он сам себе нравится и не боится показать это окружающим. Более того, ему нужен зритель, с кем он щедро делится своей любовью ко всему, что окружает его. Одежда, предметы быта, ружьё, топор, лопата, нож в ножнах — все любимое, аккуратное, подогнанное, содержится в порядке. Нож отточен, как бритва, топор не болтается на удобном берёзовом топорище, ружьё начищено, смазано, блестит от свежей лакировки. Особой его гордостью были изба на Долгом озере и весь участок вокруг, которые он содержал в идеальном порядке, и если замечал у кого-то из гостей пренебрежение этим порядком или даже если гость просто выбивался из сложившейся гармонии отношений, то больше этот человек сюда не приглашался.

Основным достоинством и одновременно недостатком этого места была его скрытность. С юга подход к избе был перекрыт озером, да и со стороны озера она не проглядывалась в зарослях кустарника и молодых ёлочек. С севера стоянка перекрывалась двухкилометровым массивом густого переспелого елового леса, прочерченного двумя глубокими оврагами, промытыми ручьями, впадающими в озеро. В первое время, даже зная местность и уже побывав на озере, я каждый раз с компасом в руках методом проб и ошибок с трудом находил избушку, которая на Севере так необходима для отдыха и ночёвки в лесу. Это обстоятельство, усиленное запретом лесника посещать деревенским жителям это место и ночевать в избе, делало его заповедным, желанным и удобным для спокойного, созерцательного отдыха, зачастую в одиночестве.

С детства, часто бывая в лесу, я не боялся ни дальних походов на рыбалку, ни азартного поиска грибов, ни нудного труда по сбору ягод. Такие вылазки в лес были для меня любимым отдыхом и необходимостью уйти от городской суеты и жизненной неразберихи. Однако опыт и прежние досадные ошибки выработали правило — в лесу ни шагу без компаса. Поэтому в этих лесных вылазках и походах у меня на шее на длинном шнуре всегда со мной незаменимый спасительный компас, который придаёт уверенности и не однажды спасал меня от утомительных блужданий и ненужных волнений.

Когда мне не было и тридцати лет, я случайно познакомился с художником Димой, и, хотя он лет на десять старше меня и был уже вполне сложившимся мужчиной в возрасте, все вокруг звали его просто Димой. Он был высоким, симпатичным, стройным сорокалетним мужчиной, который во время учёбы в художественном институте в Ленинграде приобрёл внешний столичный лоск, но в душе был очень деликатным, добрым, мягким вологодским парнем из глубинки. Мать его жила в посёлке Чагода недалеко от Вологды, в небольшом домике под громадными старыми берёзами посреди огорода в обрамлении из кустов малины и смородины, куда он ежегодно выезжал на весеннюю посадку и осеннюю копку картофеля. Меня привлекали природная скромность, мягкость, тактичность, душевная чуткость и поразительная доброта и открытость Димы. Кроме того, он был образован, начитан, любил свою работу, хотя участия в официальных презентациях и выставках избегал. Дружба наша была ровной и крепкой, выросшая по обоюдной необъяснимой симпатии. Мне, несмотря на молодость, была отведена роль, как мне казалось, более бывалого, уверенного, энергичного ведущего, знающего практические стороны жизни, а друг пребывал в роли знатока искусства, романтичного созерцателя и толкователя скрытых сторон жизни и неуловимых её нюансов. Такой симбиоз, видимо, устраивал нас обоих.

Вот уже в течение нескольких лет я регулярно бывал на Долгом озере, иногда один, иногда с друзьями, наслаждался природой, отсутствием людей, обустроенной тёплой и уютной избой, где в любое время года можно было найти приют и отдых после лесных скитаний и в любую непогоду. Я, как и многие люди, так устроен, что, узнавая что-то красивое, редкое и восхищаясь этим явлением, всегда хотел поделиться этой красотой с близким человеком, соприкоснуться с чудом и вместе пережить процесс познания гармонии редкого момента нашего бытия.

И вот в начале сентября мы с Димой выехали из города на моей бежевой шестёрке, загруженной коробами, корзинами, грабилками, плащами, сапогами и прочими вещами, без которых в осеннем северном лесу не обойтись. Быстро, без приключений, доехали до деревни, оставили машину около знакомого дома лесника, вручили деревенским друзьям гостинцы: пряники, сушки, конфеты и несколько пачек чая со слоном на этикетке. В дорогу вышли основательно загруженными. Запасы в лесном складе-схроне — стальной бочке — пора было пополнить. В заплечных коробах несли хлеб, сухари, крупы, супы в пакетах, мясные и рыбные консервы, картофель, лук, соль, сахар, водку, масло, свечи, спички и, отдельно, бутылку керосина.

Погода стояла спокойная, тихая, сквозь лёгкую пелену облаков проглядывало солнце. Яркими пятнами высвечивались красные осины, жёлтые берёзы, болотные кочки сверкали россыпями клюквы. На ходу пригоршнями рвали и ели сладкую, спелую голубику и чернику. Глубоко дыша запахами лесной прели и багульника, мы медленно шагали к озеру, предвкушая хорошее застолье у костра, рыбалку, обилие грибов и ягод, лесное уединение. Через пару часов мы были на месте. Дела по хозяйству, приготовление ужина, топка печи, ловля живца, установка жерлиц заняли весь конец дня. Вечером, уже при свете костра, под навесом, за накрытым столом мы наслаждались отсутствием комаров, выпитой водкой, обильным ужином, яркими звёздами над головой, звуками леса, всплесками щурёнка, попавшего на крючок жерлицы. Далеко на востоке по шоссе еле слышно гудели машины.

Утром, после завтрака, я взял грабилку, корзину и пошёл за озеро на вырубку собирать бруснику, которая в этом году хорошо уродилась. Дима захотел остаться на озере удить рыбу да менять живцов на выставленных с вечера жерлицах. Ближе к обеду с большой корзиной краснобоких ягод, довольный, я стал двигаться по кромке озера к причалу. Димы нигде не было видно. Осмотр показал, что под столом в ведре, накрытые чугунной сковородой, лежали щурята, приготовленные для варки ухи, исчез остро отточенный топор, который всегда стоял в избе за печью.

Тревожное предчувствие погнало меня на берег. Я достал из нагрудного кармана свисток, и милицейские трели нарушили хрупкую тишину леса и эхом разошлись вдоль поверхности озера. Тревога охватила меня, и, поразмыслив, я пошёл сначала на запад, обходя озеро, а потом круто повернул на юг, в сторону реки Обокши, которая протекала в восьми километрах южнее, параллельно озеру и, пересекая шоссе, впадала в Северную Двину. Опыт подсказывал, что на север, через мрачный, густой ельник, он вряд ли пошёл бы, а вот на юг, в светлые, прореженные лесорубами перелески, вполне мог. В этом случае Обокша не даст ему уйти далеко. Чтобы успокоиться, я сел на пень и через равные промежутки времени стал выдувать свистком громкие трели. В промежутках чутко прислушивался, ожидая ответных криков. Через час я окончательно убедился, что Дима ушёл в лес и заблудился. Неожиданно я вспомнил, что вчера, во время нашего перехода, он говорил, что хочет найти и вырубить хороший берёзовый кап и сделать из него шикарную подарочную вазу или блюдо.

Кап — нарост на берёзе, заготавливается для поделок и резьбы, имеет красивую волнообразную структуру волокон. «Вот для чего он взял с собой топор», — с облегчением подумал я. Поразмыслив, вернулся к избе, основательно перекусил, взял бутылку кипячёной воды, бутерброды, электрический фонарь и пошёл опять к озеру. На причале я сидел ещё минут сорок, прислушиваясь и анализируя ситуацию, время от времени дуя в свисток и вместе с тем сосредоточенно напрягая внутреннее чутьё и интуицию, искал направление поиска. Что-то упорно подсказывало — юг, только юг. Держа в руке компас и поглядывая на дрожащую стрелку, не выпуская изо рта свисток, я обогнул край озера и направился точно на юг. Двигаясь по лесу, я мысленно приказывал себе: «На юг, на юг, пока не упрусь в Обокшу». Что-то убеждало меня, что я на правильном пути. Когда через час я снова присел отдохнуть и включил фонарь, так как стало плохо видно из-за сгустившихся сумерек, мне вдруг показалось, что я слышу слабый, неуверенный звук, выделявшийся на звуковом фоне леса: «А…а…а…»

Я приободрился и поспешил в сторону этих неверных, еле угадываемых звуков и через сотню быстрых шагов вышел на полянку, покрытую светлым упругим беломошником. На поляне, устало привалившись к дереву спиной, прямо на мху сидел Дима с измождённым, бледным лицом, а рядом с деревом поблёскивал брошенный топор. Я подошёл и молча протянул бутылку воды, догадываясь о его состоянии и жажде, которую он должен испытывать после многочасовых скитаний и бесполезных криков. Напоив друга, который уже не мог или не хотел говорить и только улыбался слабой, извиняющейся улыбкой, я предложил ему бутерброд, но он только махнул рукой, отказываясь. До избы добирались несколько часов, постоянно отдыхая и сверяясь по компасу с направлением на избушку. В избе ещё было тепло от предыдущей топки. Я зажёг лампу, помог Диме раздеться, стянул с него сапоги, налил стакан горячего чая и, напоив, уложил спать.

Порядочно устав, я всё же не мог уснуть и долго ещё сидел один за столом под ночным небом, размышляя, как точно интуиция и волшебная стрелка компаса вывели меня по идеально прямой линии спасительного маршрута в нужную точку, затерянную на громадной территории пустынного осеннего леса.

Зверское убийство

Гидросамолёт, на котором предстояло лететь, обыкновенный «кукурузник» — биплан, поставленный на лыжи-поплавки, всё лето базировался на реке под берегом острова Кего напротив Архангельска.

На первом утреннем теплоходе, который весь день курсировал на переправе от города до острова Кего, мы, нагруженные огромными рюкзаками и складными удилищами, переправились через реку. В аэропорту нас уже встречал энергичный, весёлый человек в форменной лётной фуражке и кожаной куртке — мой старинный приятель. Когда все участники экспедиции собрались, он на маленьком автобусе отвёз нас на берег, где стоял гидросамолёт, приданный к специальному причалу.

Посадка, разбег — и мы в воздухе. Внизу река, Соломбала, протока Кузнечиха, пересекаем реку Лодьму, реку Ижму, Ижемское озеро, летим над пёстрым, по-осеннему ярко раскрашенным лесом.

Через час мы над Ковским озером, которое вытянулось с юга на север в обрамлении невысоких сопок, покрытых лесом. Самолёт садится и подруливает к небольшому острову посередине озера.

На острове построен летний домик времянка из толстых досок, обитых рубероидом, чтобы не продувало ветром. Внутри металлическая печь, нары, стол, скамьи, вешалка для одежды. У берега — причал с четырьмя вёсельными лодками из толстой фанеры, тут же стол, скамьи, место для костра, поленница дров. Устроились в избушке, разложили вещи, развесили одежду, переоделись и скорее в лодку — осмотреться на озере.

Высокие берега и деревья защищают озеро от ветра, поверхность воды неподвижна, в зеркале воды отражаются редкие облака, высокие берега, перевёрнутые кусты и деревья. Тишина и покой, изредка плещется крупная рыба да в камышах под берегом шебуршит утиный выводок. Разматываем удочки, пытаемся нащупать дно, но длины лески не хватает. Постепенно узнаём, что глубина озера — несколько десятков метров. Наши снасти к такой глубине оказались не готовы. Осваиваем прибрежный лов. В южной оконечности озера обнаруживаем устье впадающего в озеро ручья. Забрасываем удочки. Глубина около трёх метров. Клёва нет. Поплавки неподвижны. Достаю буханку хлеба, крошу хлеб за борт. Минут через десять первая поклёвка — повело поплавок в сторону и утопило, подсечка — и приличная серебристая сорога с ярко-красными плавниками трепещет в корзине. Постепенно хлебная прикормка сработала. Методично, с небольшими интервалами, ловится сорога — так в наших краях зовётся плотва.

В этой северной части области такие озёра не редкость. Они, как правило, имеют вытянутую форму, крутые, обрывистые берега, большую глубину, прозрачную воду и напоминают ледниковые озёра Карелии. В этих озёрах обитают крупный озёрный сиг, щука, окунь, сорога, язь, налим. Но для нас, нетерпеливых городских любителей рыбалки, эти озёра зачастую не дают ожидаемого результата, так как не хватает знания рельефа дна, терпения, трудолюбия и времени для обследования всех многометровых горизонтов воды и опробования многочисленных вариантов и способов лова.

На обратном пути разматываю спиннинг и серебристой тяжелой блесной начинаю перепахивать воду за кормой лодки. Грести до нашего острова — стоянки — около километра. Показываю Володе рукой — греби вдоль береговых камышей. И лодка послушно жмётся к берегу. «Греби потише!», — кричу я, заметив, что блесну поднимает близко к поверхности воды. Ещё метров двести пустых ожиданий — и вот долгожданный упругий рывок, удилище изогнулось, щука дала свечу, выпрыгнула из воды и, мотая головой, пытается освободиться от блесны. Неторопливо подматываю катушку спиннинга, подтягиваю рыбину к лодке. Подсачника с нами нет, поэтому осторожно подвожу добычу к самому борту и рывком забрасываю её в лодку. Щука короткая, но толстая, как полено, на глаз — около четырёх килограммов, бешено бьётся на дне лодки. Наступаю сапогом на тёмно-зелёную со светлым брюхом рыбину и осторожно, чтобы не пораниться об оскаленные острые зубы, заламываю щучью голову набок и обездвиживаю её.

На половине пути к становищу останавливаем лодку и смотрим, как два рыбака с нашего самолёта с большой глубины поднимают крупноячеистую сеть, выбирая десятки метров шнура, на котором она закреплена. Сеть пуста, не считая одинокого крупного сига, видимо случайно попавшего в ячею. «Ещё слишком тёплая вода для сига», — извиняющимся тоном поясняет рыбак, видя наше пристальное внимание к скромному улову.

К концу дня мы занялись разделкой рыбы и приготовлением ужина. Я взялся приготовить сорогу, а Володя стал автором ухи из зубастой хищницы и нескольких полосатых окуньков, выловленных за первый день знакомства с озером. На громадную чугунную сковороду плотно укладываю чищеную сорогу, солю, обильно посыпаю мелко нарезанным репчатым луком, поливаю подсолнечным маслом, добавляю немного воды и ставлю на раскалённые камни кострища и угли прогоревшего костра. Тушенная в собственном соку рыба, готовая уха своими ароматами привлекают к столу всех свободных спутников.

Сидим за столом долго. Делимся впечатлениями и планами, смакуем свежайшие рыбные блюда, после нескольких дружеских тостов доходит очередь и до рыбацких баек. Седой коренастый техник-авиатор с азиатским скуластым лицом и узкими глазами, уже много раз бывавший в этих местах, рассказывал, азартно размахивая руками: «В прошлом году прилетел сюда на пару дней отдохнуть и собрался по ягоды. Вдоль речки Ковки, вытекающей из озера, полно малины, чёрной и красной смородины, короче, ягод много — бери не ленись. Брожу это я в малиннике, выбираю кусты нетронутые, ягодные. Малина спелая, крупная, а пахнет, пахнет как! Увлёкся, горстями кидаю ягоду то в рот, то в корзину и вдруг слышу: впереди кто-то в кустах шебуршит, ягоду, видать, берёт. Ну, думаю, и тут покоя нет, и сюда народ добрался, а сам быстрее-быстрее руками перебираю, чтобы конкурента опередить. Вдруг слышу, конкурент затих, я тоже замер, слушаю. Опять запотрескивало. Дай, думаю, взгляну, кто же там такой настырный. Тихо-тихо поднялся по склону, гляжу: внизу круглая башка да толстые лапы мелькают в кустах, мать моя родная — медведь! Пригнулся и быстро-быстро на полусогнутых в сторону лодки стреканул и корзину оставил почти полную и руки все ободрал, так летел, не до того было», — закончил он, возбуждённо блестя глазами и вытирая потный лоб, словно после поспешного отступления.

Ещё пара дней ушла на обследование озера. Рыба ловилась плоховато, видимо, обильные дожди, выпавшие накануне нашего появления, сделали свое чёрное дело. Спасала сорога, прикормленная в первый день, она на том месте ловилась стабильно, делая небольшой перерыв в дневное время.

На третий день я решил сделать вылазку по речке Ковке, в которой, по рассказам людей бывалых, ловился хариус и ручьевая форель. С утра пораньше, с коробом за плечами, со складной бамбуковой удочкой я высадился у истока речонки и двинулся вдоль её берега по обнажённому в это время года краю русла. Небольшие омуты и плёсы чередовались с каменистыми шумными перекатами. Наживляю червя и облавливаю первый многообещающий омут. Чувствуется, хариус есть, но поклёвки вялые, поплавок иногда медленно притапливается от осторожной хватки, но подсечка, как правило, результата не даёт. Из десяти-пятнадцати поклёвок удаётся поймать одну рыбку. В течение часа смог поймать всего четыре хариуса, да на мелком перекате схватила небольшая форель с яркими розовыми пятнами по бокам.

Иду по течению, по галечному дну, по песчаным девственным пляжам, под нависающими с крутого берега кустами красной смородины, украшенными гроздьями крупных спелых ягод.

Любопытство и азарт толкают и толкают вперёд: а вдруг там, за поворотом, в непуганом омуте, в заповедном плёсе поджидает стая голодных рыбин — долгожданный улов.

Меняю насадки, способы лова, но результата нет, сытая рыба не хочет брать наживку. Отмахав несколько километров по реке, сажусь перекусить и отдохнуть. Неяркое осеннее солнце, плеск и журчание воды не могут сгладить неудовлетворённость и тревогу, постепенно подкрадывающихся и обволакивающих разум и душу. Настроение стремительно портится, и я поворачиваю назад, к лодке. За очередным поворотом вдруг вижу на ровной поверхности песчаного пляжа, рядом с моими следами от сапог, чётко обрисованные свежайшие следы громадных медвежьих лап. Медведь шёл за мной и сейчас где-то здесь, на берегу, в этих кустах. Неприятная дрожь пробежала по спине. Складываю удочку и быстро двигаюсь в сторону озера, насторожённо вглядываясь в прибрежные кусты.

Только сев в лодку и отчалив от берега, я успокаиваюсь: «Рыбы не половил, но такую красоту вдоль реки увидел, бог с ней, с рыбой, с мишкой мирно разошёлся, погода прекрасная», — успокаивал я себя, подгребая к острову.

На становище многолюдно, почти все уже вернулись к избе — завтра утром за нами прилетит самолёт.

В начинающихся сумерках, сидя за столом, любуемся ярким предночным небом, допиваем запасы вина, ужинаем, делимся впечатлениями. Слышу тревожные разговоры, что ещё не вернулся из леса вчерашний рассказчик с монгольскими глазами. Его спутники стреляют вверх из двустволки, давая звуковые сигналы заблудившемуся технику-монголу. Ужин вяло затихает, шутить и балагурить никому не хочется.

Утром прилетает новая смена отдыхающих, почти все авиаторы и работники аэродрома. Я рассказал им о следах медведя вдоль речки, и наша смена улетела в город.

Через неделю я узнал, что сильно изуродованное тело техника было найдено в километре от речки, в карстовой пещере возле логова медведя. Все специалисты и охотники, обсуждавшие этот дикий случай, до сих пор не могут понять, почему в сытом сентябрьском лесу медведь напал на человека и убил его. Событие редкое, а для этих мест — небывалое.

Лахденпохья

Это финское название невольно погружает меня в пионерское детство, в атмосферу светлого летнего праздника каникул с белыми ночами, со сладким, свежим запахом пресной озёрной воды, со вкусом и ароматом крупной лесной земляники; с азартным трепыханием поплавка самодельной удочки, с болезненными щипками упрямых раков, не желающих становиться красными от крутого кухонного кипятка; с таинственными, холодными лабиринтами военных казематов линии Маннергейма; с вёдрами, наполненными крепкими, упругими, прохладными подосиновиками, которые мы с гордостью сдавали на кухню лагеря; с бесконечными волейбольными и футбольными баталиями, с обманчивым ощущением бесконечности этого праздника детства, природы и нашей мальчишеской дружбы.

В этом пионерском лагере я отдыхал два года подряд, но с течением времени все события и эпизоды слились в единый разноцветный букет счастливых воспоминаний и сюжетов. Некоторые факты и происшествия сейчас не укладываются в логику взрослого человека. Я не могу, например, объяснить нашу вольную жизнь в рамках строгого расписания детских лагерей того времени. Так, моя память не сохранила обязательных процедур построений, регламентов, запретов. Мне до сих пор непонятно, почему мы пользовались такой свободой и возможностью самостоятельно бродить по лесу, забираться на сопки, купаться сколько влезет в озёрах, рыбачить, ловить раков, проводить время по своему усмотрению. Возможно, воспитатели и вожатые были так педагогически мудры и понимали настоящие ценности детства (что маловероятно), возможно, мы были так изощрённо хитры, что сумели построить себе параллельный мир счастья и свободы в обход существующей схемы порядка и скуки.

Вот я сижу на подножке мчащегося поезда, который везёт нас в лагерь около городка Лахденпохья на Карельском перешейке, вцепившись в ручку тамбура вагона, кусочки сажи из топки паровоза секут лицо, на крутых поворотах виден наш паровоз с чёрными зачёсами густого дыма над тендером; мимо нас мелькают карельские перелески, сопки, сверкающие озёра, цветущие разнотравьем луга, грустные домики стрелочников, которые тянут руку с флажком навстречу нашему полёту, сердце заходится от счастья, а сверхъестественный голос подсказывает в такт грохоту колёс: «Смотри, смотри, смотри, этого больше не повторится, этого больше не будет». От жёсткого встречного ветра и от осознания неповторимости мелькающих кадров горло сжимается, слёзы искристо замутняют картинку.

Поселили нас в военном городке, который французы построили для финской армии накануне войны СССР с Финляндией за Карельский перешеек. Четырёхэтажные здания-казармы непривычных пропорций и архитектуры, выкрашенные по законам камуфляжа цветными разводами и пятнами, оборудованные непривычным санфаянсом, сверкающим кафелем, удобной мебелью, стали нашим временным домом. Здания стояли прямо в лесу, довольно далеко друг от друга, с проложенными между деревьями асфальтовыми дорожками.

Центром притяжения для детей было, конечно, небольшое озеро, рядом с которым мы жили: неправильной изогнутой формы, с крошечным островком посередине. Центральная аллея военного городка полого спускалась к небольшому заливу озера с плотным песчаным дном, где было выбрано место для купания. Справа от разрешённого для нас пляжа, метрах в пятистах, была оборудована деревянная купальня для военных. Она представляла собой дощатый настил в виде прямоугольника на деревянных сваях, который обрамлял естественное зеркало озёрной воды. Любимым занятием было растянуться на тёплых, нагретых солнцем досках купальни, свесить голову с настила и следить за косяком крупных сонных окуней, которые лениво, едва шевеля плавниками, стояли в тени купальни и напрочь игнорировали наживку из червей, насаженных на крючок самодельной удочки.

Налево от центральной аллеи начинался каменистый берег, усыпанный разнокалиберными камнями: от громадных валунов до мелкой разноцветной гальки, и поросший настоящим, неухоженным лесом с обильными кустиками черники, от которой зубы и пальцы быстро и предательски темнели. На этом каменистом берегу, в калейдоскопе пёстрой гальки и базальтовых булыжников, в прозрачной воде жило многочисленное семейство раков — от совсем маленьких зелёно-голубых рачков до тёмно-серых воинственных взрослых раков с вытянутыми навстречу опасности внушительными клешнями. При первом знакомстве с раками мы инстинктивно побаивались их смелых наскоков с хватанием клешнями за пальцы, но постепенно поняли, что от этих щипков руки не очень-то и болят, а когда приспособили для ловли солдатские двупалые суконные рукавицы, то количество выловленных раков доходило до полусотни и более. Повара столовой всячески поощряли нас, когда мы притаскивали ведро живых раков на кухню. В виде награды мы получали компот из сухофруктов, пряники, печенье и фруктовую карамель. Варёных раков тоже пробовали, но особенного удовольствия от этого не получали, тем более что в те времена жестяные банки с дальневосточными крабовыми консервами «Снатка» лежали на полках магазинов наравне с килькой в томатном соусе и спросом не пользовались. В дорогу, в поход, детям выдавался сухой паёк, в состав которого в том числе входили и консервы из крабов. На одну банку сгущёнки можно было выменять несколько банок крабового мяса. Видимо, поэтому сладковатое мясо варёных раков, похожее на крабовое, у мальчишек успеха не имело.

Вторым по популярности местом нашего пребывания на природе были расположенные в километре от ограждения лагеря безлесные сопки, поросшие малинником и густой травой, в которой прятались кусты земляники, усыпанные крупными ароматными ягодами. Эти сопки были сложены из гранита. Каменные глыбы то тут, то там торчали из густой травы, и было наслаждением лежать на нагретых солнцем каменных лежанках и неторопливо поглощать сладкие отборные ягоды земляники и малины.

В гранитном монолите этих сопок были пробиты анфилады прямоугольных помещений, которые отделялись друг от друга стальными воротами. В подземелье пахло гарью, мазутом, плесенью. На бетонном полу были видны остатки от костров, на потолке — следы копоти. Ледяной сырой воздух быстро вызывал озноб, и тянуло наружу, на солнце, к запахам травы и цветов.

Вечером в лагерных спальнях таинственным шёпотом передавались страшные легенды о немецких шпионах, которые до сих пор скрываются в сырых лабиринтах, имеющих подземные ходы через границу, о детях, бесследно пропадающих в подземельях, о складах с оружием и сокровищами, которые можно отыскать в тайных подземных схронах.

Позднее, став взрослым, я узнал, что в этих местах Финское государство, предвосхищая войну с СССР, строило военные укрепления, которые были названы линией Маннергейма, в честь Карла Густава Маннергейма, генерал-лейтенанта царской российской армии, затем маршала финской армии, впоследствии, после окончания Второй мировой войны, президента Финляндии.

Однажды, к концу нашего обитания в Лахденпохье, к началу обеда не появился в столовой паренёк из нашей компании — Генка Смирнов, мой одноклассник, который через несколько лет прославился тем, что во время школьной практики на Онежском тракторном заводе (в то время все школьники раз в неделю работали на производстве на рабочих местах) умудрился на заводских станках изготовить настоящий действующий пистолет, стреляющий патронами от мелкокалиберной винтовки, которую мы изучали и пристреливали на уроках по военному делу.

Генка был очень маленький, на голову ниже всех мальчиков из нашего класса, весьма шустрый и подвижный, с маленьким курносым носиком и большими голубыми глазами. Несмотря на маленький рост, он пользовался авторитетом за подвижность, неунывающий, весёлый характер, за смелость и отвагу в любых сложных ситуациях, за знание множества песен и мелодий, которые он безошибочно подбирал на своём трофейном аккордеоне, едва справляясь его недетскими габаритами. Его ближайший друг и приятель Колька с испугу проговорился нам, что Генка после завтрака собирался сходить в катакомбы[3] (так условно мы называли в разговорах это место) и кое-чего поискать там. Парень из старшего отряда наплёл ему, что в дальних помещениях военного лабиринта сохранились склады с оружием и кто-то из пацанов там это оружие видел своими глазами. Не обедая, похватав в карманы ломти ароматного свежего хлеба, мы заскочили в спальню, где прихватили электрический фонарик, тёплые куртки, и отправились в сопки искать Генку.

В первом большом зале лабиринта, от которого в стороны ответвлялись два прохода, никаких следов пребывания нашего друга мы не обнаружили. Тогда приняли решение, что надо собрать как можно больше камешков, которые в изобилии валялись возле входа. Камни уложили в старое ржавое ведро, найденное неподалёку в траве, карманы куртки и штанов также пришлось набить камнями. Своих спутников я поставил у металлических ворот каждого из ответвлений и просил их стучать камнем по металлу, подавая звуковые сигналы. Договорились: если я через пару часов не вернусь, они бегут в лагерь и поднимают тревогу. Нагруженный камнями и едва поднимая ведро, я, после некоторых раздумий и повинуясь неведомому предчувствию, двинулся по правому ответвлению, сопровождаемый гулкими ударами по металлу. Шёл медленно, оставляя за собой дорожку из камней и одновременно вглядываясь в серые сумерки перед собой. Миновав три смежных помещения, пришлось включить фонарь. Ведро стало немного полегче, удары все глуше и глуше звучали где-то сзади. От волнения и от груза камней мне стало жарко, пот катился по лицу. Через четыре комнаты появилось новое раздвоение хода. Постояв минуту в раздумье, я снова подсознательно выбрал правый проход и пошёл по нему вперёд. Камней оставалось пол ведра, и я старался их экономить, раскладывая пореже. Металлических ворот в проходах больше не было.

Помещения и коридоры были совершенно пусты, иногда попадались истлевшие тряпки, коробки от противогазов, следы от костров. Когда камни в ведре закончились и я миновал ещё четыре разветвления, фонарик светил гораздо хуже, чем сначала. Звуки ударов прослушивались слабо, камней в карманах оставалось немного. Я остановился, прислушиваясь и обдумывая ситуацию. Тревога и неуверенность отошли на второй план, интуиция и желание решить проблему и найти Генку толкали меня вперёд. Ещё через три комнаты, в четвёртой, валялось с десяток пустых ржавых бочек, а в углу на деревянном ящике и в каком-то тряпье сидел бледный, с мокрым от слёз лицом Генка и сиплым, сорванным голосом едва слышно, невнятно твердил: «Куда идти? Куда идти?». Я радостно схватил его за влажную холодную руку и заорал: «За мной, за мной, Гена!».

Обратный путь проделали медленно, понимая, что на ошибку не хватит энергии в фонаре. Камни на бетонном полу были хорошо заметны, звуки ударов по металлу становились всё громче и громче. Когда стал виден дневной свет и мы ощутили запах травы и леса, я выключил фонарь и радостно заорал: «Кончай шуметь, мы уже тут!» Ещё пара-тройка комнат — и мы у входа. Дневной свет слепит глаза, солнце приятно греет лицо и руки. Генка отошёл от шока, согрелся ходьбой, но говорить почти не может. Мы молча сидим прямо на траве и с наслаждением жуём хлеб.

Позднее, когда я уже жил в Архангельске, узнал, что Генка после школы поступил в артиллерийское училище, окончил его, но служить почему-то не стал и сейчас работает в Петрозаводске директором магазина по торговле автозапчастями.

Прошло много лет, но если я слышу названия Лахденпохья, Карельский перешеек, линия Маннергейма, я снова словно мчусь на подножке поезда, вцепившись в ручку тамбура вагона, кусочки паровозной сажи секут лицо, плотный встречный воздух забивает рот, паровоз с черными зачесами дыма мчит меня между сверкающих озер, грустных стрелочников, каменных сопок, через наше неповторимое детство, и я чувствую в своей руки ледяные Генкины пальцы, вижу его мокрое от слёз лицо с благодарными глазами и снова слышу его: «Куда идти? Куда идти?…Куда идти?».

Озарение

Лето в нашем Северном краю выдалось на редкость тёплым. Морковь, свёкла, лук поспели уже в августе. В начале сентября огород был свободен под осеннюю пахоту. Я разыскал в гараже ящик с запасными частями и инструментом, машинное масло, ёмкость с бензином, выкатил культиватор, погрузил всё в машину и отвёз на дачу. На следующий день утром собрал культиватор, приготовил бензиновую смесь, заправил двигатель. Дёрнул за шнур стартёра, удивительно быстро завёл двигатель, но, поработав секунду, он заглох. И начались мои мучения. Я многократно выворачивал и чистил свечу, продувал шланг подачи бензина — всё напрасно. Вызвал на помощь друга. Слава приехал и стал уверенно повторять те же манипуляции с двигателем, которые я до него уже безрезультатно проделывал в течение нескольких часов.

Прошёл ещё час, потом второй — двигатель молчал. Слава позвонил Сергею — знакомому шофёру и попросил помощи. Разобрали карбюратор. Оказалось — запала игла карбюратора. Неисправность устранили, но собирать двигатель пришлось самому. Друзья торопились по делам и, не дождавшись результатов ремонта, уехали.

На следующее утро я стал заводить свой мини-трактор, но все усилия были напрасны — двигатель не заводился. В течение двух дней я снова и снова собирал и разбирал двигатель, чистил свечи, смозолил до волдырей руку шнуром стартёра, пропах маслом и бензином. Прекрасная погода начала сентября уже не радовала. Культиватор не работал. Вечером, перед сном, принял решение — надо менять карбюратор. Изрядно устав, уснул быстро.

Ночью приснился сон. Я завис в свободном полёте над огородом, погода тёплая, солнечная, настроение лёгкое, умиротворённое. Парю над культиватором, проверяя взглядом, все ли детали на месте. Довольный осмотром и окончательно убедившись, что культиватор готов к пахоте, плавно сажусь на крыльцо и, понимая, что одновременно с этим я сплю, говорю сам себе, будто повторяя чужие мысли: «Завтра надо встать в шесть утра, завести двигатель, и всё будет отлично».

Утром, окончательно проснувшись без десяти шесть, быстро оделся и, не завтракая, вышел на крыльцо. Уже почти рассвело. Уверенность и знания, которые без моего участия наполнили меня во сне, придавали спокойствие и силы. Крыльцо, крышка колодца, трава, деревья — всё было покрыто обильной росой. Я подкачал бензин, с нетерпением схватил шнур стартёра, дёрнул — и двигатель завёлся, быстро вошёл в рабочий режим и надёжно и ровно заработал на холостых оборотах.

Работалось весело, с подъёмом. Я быстро вспахал весь участок и до сих пор не знаю и не понимаю, что за озарение, что за знание пришло ко мне во сне и почему удачная пахота должна начинаться именно в шесть утра?

На Сийских озёрах

Сийские озёра — моё любимое место отдыха под Архангельском, я бывал в тех местах неоднократно, а всё не надоест, всё тянет туда. Сейчас там восстанавливается древний Антониево-Сийский монастырь, а в начале шестидесятых годов на месте культовых зданий монастыря существовала база отдыха автокомбината. Летом — пионерский лагерь для детей, в другое время года отдыхали взрослые: собирали ягоды, грибы, парились в баньке, катались на лодках, пили водку — словом, отдыхали трудящиеся, как отдыхали тогда на подобных базах отдыха по всей России — от Тихого океана до Балтийского моря. Но привлекало меня это место, скажу честно, не полуразрушенными монастырскими зданиями, а чудесными сосновыми борами на берегах больших и малых озёр, сухими песчаными дорогами и дорожками, засыпанными сосновыми иглами и шишками, по которым хорошо неторопливо бродить с корзинкой или передвигаться неспешно на автомобиле. Пожил на одном озере — надоело, собрал пожитки, загрузил в машину и переехал на другое, ещё более красивое место. В десяти километрах по шоссе — большое село, где есть магазины и всегда можно пополнить продуктовые запасы и, если припрёт, позвонить по телефону куда надо.

Впервые я попал в эти места, когда дорога на Вологду ещё только строилась, и чтобы добраться до озёр, надо было делать несколько объездов по старым грунтовкам вдоль берега Северной Двины, по которым ещё Ломоносов добирался до Москвы с попутным обозом. Сразу оговорюсь, что зимой я бывал там редко, видимо, потому, что рыбацкая удача на подлёдном лове в этих местах обходила нас стороной. В этом лабиринте озёр, соединённых, как правило, протоками, найти рыбное место зимой не удавалось, да и сто пятьдесят километров по зимней дороге до места лова, где даже на уху не поймаешь, энтузиазма не вызывали.

Досадная неудача на подлёдной рыбалке на Сийских озёрах случилась у меня в семидесятых годах, в апреле, и чуть не послужила причиной для полного отказа от ловли рыбы зимой.

В третьей декаде апреля, накануне ледохода, позвонил мой старинный приятель и коллега и попросил организовать рыбалку где-нибудь на озере, в лесу, куда можно добраться на его служебной «Волге». Первое, что мне пришло в голову, — Сийские озёра. Несколько из этих озёр расположены недалеко от проезжей зимой дороги, поэтому, пройдя от машины не более ста метров, мы попадём на лёд и уж как минимум ершей на ушку спроворим. Приятели с предложением согласились, и в субботу рано утром мы втроём загрузились в «Волгу» и отправились на юг, к Сийским озёрам. Асфальтовое шоссе уже полностью оттаяло от наледи, и машина быстро, без остановок, домчалась до озера, где мы и расположились метрах в пятидесяти от берега. День удался на славу — с ярко-голубым небом, ослепительным солнцем, ни ветерка, тишина и покой, хоть скидывай полушубок и загорай под горячими лучами весеннего солнца.

Но рыба на наши весенние восторги отвечала бойкотом. Чуткие кивки были уныло неподвижны, не помогли потрясывания удочками, прикормка в виде хлебных крошек, сверление новых лунок, смена мормышек. Для укрепления нашего пошатнувшегося настроения мы периодически собирались в кучу, выпивали стопку-другую водки, закусывали обильной домашней снедью и, не теряя надежды, разбегались по своим ящикам. Наконец я привязал самую мелкую мормышку к тончайшей японской леске, и на отмели, у камышей, на насадку из мотыля дрогнул чуткий, из кабаньей щетины кивок, и я подсёк и вытащил прозрачного, тоньше мизинца, окушка. Но радость была преждевременной, больше ни одной рыбки мы в тот день не поймали. Рыба издевалась над нами. Постепенно интерес к рыбалке падал, и часам к двум мы не сговариваясь собрались у машины, допили запасы вина и покатили в сторону дома.

На станции Исакогорка, на окраине Архангельска, в старинном деревянном тереме, построенном по эскизам знаменитого художника Васнецова ещё во время открытия движения по вновь построенной железной дороге Архангельск — Вологда, располагался продовольственный магазин, не посетить который мы не могли.

Рыбацкие амбиции требовали удовлетворения. Прикупив ещё некоторое количество вина, поехали в сторону дома. Все жили в одном микрорайоне, поэтому решено было допить вино в машине и разойтись по домам. Но тут возник третий наш спутник и настойчиво стал приглашать к себе домой, чтобы, как он выразился, «культурно поужинать в цивильной обстановке». Потом оказалось, что он просто побаивался суровой супруги и затащил нас к себе, чтобы смягчить возможные кары.

Как мы цивильно поужинали, я помню очень смутно, но пробуждение назавтра было ужасным. Глубокая депрессия, сухость во рту, гигантское чувство вины, будто я сотворил вчера что-то чудовищное. Моё мысленное самобичевание нарушила жена: «Витюша, где твои причиндалы? Бур, ящик, приёмник?» — подлила масла в огонь она, вопросительно и жалостливо глядя на мою физиономию. После длительной паузы, вызванной полным тугодумием и чугунной головой, я судорожно ответил: «Всё, всё к чёртовой матери, потерял, выбросил, какая разница, на рыбалку — ни ногой, и слава богу, что потерял. Клянусь! С рыбалкой завязал, да и что это за рыбалка без рыбы! Всё, всё, завязал и точка!». Жена тихо прикрыла дверь и без комментариев удалилась. Моё моральное и физическое состояние было ужасным, спасительный сон не шёл. Я тихо встал, так же тихо оделся и бесшумно вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. На улице меня ждал сюрприз — натюрморт, достойный великой кисти. На крыльце стоял мой рыбацкий ящик, рядом с ним находился работающий приёмник «Океан», к стене прислонился красный ледовый бур. Под музыку станции «Маяк» настроение резко пошло вверх. После кружки пива в дешёвой забегаловке самочувствие улучшилось и только что данная клятва автоматически дезавуировалась[4] ввиду чудесного возвращения рыболовных снастей и прочего имущества.

К первой поездке на Сийские озёра мы с моим другом Володей начали готовиться заранее. Оформили недельные отпуска на работе, взяли напрокат двухместную складную байдарку с вёслами, подыскали объёмные рюкзаки, собрали рыболовные снасти, топор, котелок, посуду, закупили продукты и в первых числах августа на «москвиче» моего приятеля отправились в путь. Хозяин «москвича» был за рулём и одновременно выполнял роль проводника.

До места добирались около пяти часов, с многочисленными объездами по разбитым грунтовкам. Но, когда свернули с основной дороги в сосновые боры с беломошником и несколько километров ехали по сухой песчаной дороге среди стройных сосен, вдыхая пропитанный сосновой смолой воздух, среди сверкающих слева и справа озёр, восторгу нашему не было предела. Наконец, выехали на большую овальную поляну на берегу озера, окружённую сосновым бором. В центре поляны стояла рубленая изба, слева, ближе к лесу, виднелось строение, похожее на амбар, как потом оказалось — лесхозовская шишкобойня для заготовки семян сосны, у самой воды стояла ещё одна маленькая избушка, закрытая на висячий замок. Около избушки лежала вытащенная на берег небольшая дощатая плоскодонка. Изба, это был лесхозовский кордон, была в полном порядке, мы занесли вещи и стали обживать наше временное пристанище.

На следующий день первым делом собрали байдарку, она была из металлического каркаса, на который натягивалась оболочка из прорезиненного брезента. Сидеть приходилось на низеньком сиденье, по пояс протиснувшись внутрь байдарки. На удивление, мы быстро привыкли балансировать на вёртком судёнышке, при этом байдарка без особых усилий развивала хорошую скорость, отлично повинуясь вёсельным гребкам, словом, уже через день мы без напряжения скользили по водной глади озера, наслаждаясь лёгкостью и скоростью хода. Основное скрытое неудовольствие, которое мы испытывали при этом, было наше вынужденное парное сосуществование в тесной байдарке, напоминающее положение сиамских близнецов. Каждое движение, темп и направление движения, способ и место рыбной ловли — всё надо было согласовывать с напарником.

Поскольку мы были начинающими рыболовами, то нас вполне удовлетворяла ловля на поплавочную удочку сорожки, окуня и мелкого подлещика, которые активно клевали во всех частях озера. Особой прелестью нашего идиллического существования было полное отсутствие людей в лесу и на озёрах. Где-то далеко на западе периодически раздавался звук пионерского горна, на востоке изредка был слышен слабый звук автомобиля, проезжающего по шоссе, и затем — полная тишина и безлюдье.

Прилегающие к озеру сухие пригорки, поросшие стройными соснами и редкими ёлками, радовали глаз обилием красноголовиков и белых грибов. На противоположном от избы берегу, в еловом лесу, в густом черничнике уже созрели крупные сочные ягоды.

Ближе к вечеру выносили на берег озера дощатый стол, накрывали его газетами, ставили котелок с ароматной ухой, сковороду жареной картошки с грибами и сидели за неторопливым ужином, любуясь яркими переливами неба от заходящего солнца. Под берег к нашему столу приплывал выводок утят с серенькой мамой-уткой и бесстрашно поедал кусочки хлеба, которые мы кидали в тёмную, с отблесками костра воду.

Постепенно мы на байдарке стали ходить в плавания и на соседние озёра, настойчиво, с трудом пробираясь по заросшим мелким протокам, с вечным рыбацким желанием найти более клёвое место, поймать более крупную рыбу.

На северо-запад от избы, преодолев два маленьких озерка, почти полностью заросших водной растительностью, вышли на большое озеро, которое в несколько раз превосходило размерами озеро, на котором мы жили. На новом месте и ветра было побольше, и волна покруче, и мы поймали несколько крупных подлещиков, десяток приличных окуней и пол ведра вполне подросшей сороги.

Довольные путешествием и ловлей, ближе к вечеру мы вернулись на стоянку к нашей избе, разожгли костерок и стали готовить ужин. Вдруг со стороны дороги, ведущей к шоссе, раздался трескучий звук двигателя. «Мотоцикл!» — определили мы в один голос. Действительно, через несколько минут на дороге, спускающейся к озеру, показался мотоциклист. Мы поздоровались и пригласила гостя отужинать. Он решительно отказался и сидел, покуривая и внимательно и несколько насторожённо рассматривая нас и окружающую обстановку. Это был мужчина лет сорока, высокого роста очень худой, со впалыми щеками и жёлтыми, прокуренными зубами. Когда очередь дошла до свежезаваренного чая, он взял предложенную кружку, только попросил налить заварки покрепче. Оказалось, что Павел, так его звали, жил в деревне Сии, в восьми километрах от нашего озера, на берегу речушки с одноимённым названием, берущей начало в озёрах и впадающей в Северную Двину. Прикатил он за грибами и посмотреть, как уродились черника и брусника. Слово за слово — и стало известно, что в деревне есть магазинчик, в который вчера завезли вино, пряники, конфеты, селёдку и кое-что из консервов. Долго уговаривать нашего гостя не пришлось. За бутылку вина Павел согласился свозить меня до магазина и обратно. До этого мне никогда не приходилось ездить на мотоцикле, и поэтому, когда я сел сзади водителя, обхватив его руками, и мы помчались по дороге в состоянии неустойчивого равновесия, между стволов деревьев, возникло ощущение, что мы вот-вот свалимся набок на повороте либо влепимся в дерево.

В магазин приехали вовремя, когда ехали обратно, у меня за спиной болтался наполненный товаром рюкзак, который на виражах норовил стащить меня с сиденья на сторону и усиливающий общую неустойчивость мчащегося двухколёсного экипажа.

Вечер встретили за столом на берегу озера в компании с утиным выводком, рядом с догорающим костром. Стол ломился от яств. Громадные, тёмно-зелёного стекла бутылки с вином, так называемые бомбы, дополняли этот экзотический лесной натюрморт. Застольный разговор двигался медленно, перемежаясь задумчивыми паузами, добрыми тостами с бряканьем металлическими кружками, бестолковыми репликами подвыпивших собутыльников. Павел советовал ловить рыбу на большом озере, там, мол, и рыба крупнее, и тиной не пахнет, а за белыми грибами лучше ходить на юг, за озеро Жабье, за небольшое болотце, куда ни местные, ни приезжие не добираются.

Уехал Павел, когда уже почти стемнело. Загасив костёр и убрав со стола, мы, усталые, не мешкая завалились спать.

Утром, после чая, разгорелся спор, куда ехать рыбачить? Мой друг настаивал повторить поход на большое озеро, помня советы вчерашнего гостя. Я, сам не зная почему, настаивал на ловле на ближнем озере. Внутреннее ощущение и анализ обстановки вселяли в меня общую тревогу и неуверенность за наш экипаж и маленькое судно перед просторами озера с его давящей водяной массой, нешуточными волнами и ветром. Передать эти неуверенные ощущения вслух, обосновать убедительными доводами я не мог, поэтому злился, махал руками и, наконец, воскликнул: «Без бутылки не разобраться!» Достал из рюкзака последнюю «бомбу» и поставил её на стол. После стакана вина друг перестал спорить, и мы пришли к соглашению: утром ловим здесь, а после обеда переместимся на большое озеро.

Утро было солнечное и спокойное, белые облачка на голубом небе игриво отражались в спокойном зеркале воды. Мы выгребли на середину, встали на якорь, рассыпали прикормку из остатков каши и кусочков хлеба. Сорога и окуни поклёвывали стабильно, но осторожно, приходилось тщательно насаживать червя, не давая возможности рыбе безнаказанно стаскивать насадку с крючка. Такая рыбалка стала постепенно надоедать нам, и друг предложил: «Давай допьём вино и погребём на вчерашнее озеро». Я согласился.

Допив початую бутылку вина, мы ещё полчаса наслаждались безмятежностью окружающей природы, солнечными блёстками на поверхности озера, спокойной рыбалкой. Неожиданно Володя зацепился крючком за невидимое в воде препятствие. Потом оказалось, что это была брошенная браконьерами сеть. Все попытки и подёргивания лески вверх и в сторону и на себя результата не давали. Вот спутник привстал, сколько позволяло отверстие в байдарке, вытянутой вперёд рукой, держась за леску, стал подтягивать судёнышко к невидимому в воде предмету, за который зацепилась леска, и тут мы перевернулись. То ли видимость привычки к неустойчивому, норовистому характеру плавсредства, то ли выпитое вино притупило чувство опасности, но мы оказались в воде. Я как-то ловко освободился из объятий байдарки, а друг головой вниз несколько секунд дёргаясь освобождал свои ноги из недр лодочки. Вот он с шумом вынырнул на поверхность и стал судорожно сдирать с себя одежду и резиновые сапоги. Перевёрнутая байдарка одним концом уже погрузилась в воду, а из второй половины, которая была ещё на плаву, с шумом вырывались пузыри воздуха. У меня, на удивление, обнаружилось спокойствие и отсутствие паники. Думаю: «Как байдарку найти потом?» — и цепляю рыболовный крючок за оболочку корпуса. Вода вроде тёплая, одежда, сапоги не очень мешают. «Греби к избе!», — кричу я, видя, что друг поплыл в другую сторону, и плавными движениями стал выбираться к обжитому берегу. Расстояние метров в пятьсот мы плыли, как мне показалось, бесконечно долго. Первым, шатаясь от усталости, вышел из воды Володя. Оказалось, что он был в одних плавках, а вся одежда и сапоги были скинуты на месте аварии, а я как был в одежде и сапогах, так и приплюхал к берегу, и из последних сил, цепляясь за кусты, выбрался на берег.

Остаток дня ушёл на отдых, просушку и переодевание, а главное, на спасательные работы по подъёму плавсредства и затопленной одежды. Пришлось воспользоваться чужой плоскодонкой, самодельной «кошкой» из толстой проволоки и вёслами из старых досок. Плавающая удочка, прикреплённая крючком к байдарке, послужила буем, и мы довольно быстро подняли затопленное имущество, кроме одного сапога и эмалированного ведра, в которое складывали рыбу. «Чёрт с ним, с барахлом, пошли к берегу», — скомандовал напарник, и мы, довольные, что так легко отделались от смертельной опасности, погребли к берегу. Споров о походе на большое озеро уже не возникало.

Я почти каждый год бываю в этих местах. Все лесхозовские постройки, в том числе и изба, в которой мы жили, уничтожены, лесная трава и цветы густо покрывают пепелище, и только память сохранила очертания былых строений и прошедших событий, которые происходили с нами в этих сказочно красивых местах. Снова живёт монастырь, потихоньку движется реставрация архитектурных памятников. Вместо пионерского горна над гладью озёр умиротворённо гудят колокольные звоны. Десятки машин непоседливых горожан стоят у заповедных озёр тут и там, чадят костры, везде видны люди. Меня спасает то, что, хорошо зная здешние места, я всегда найду тихое, укромное место, всегда наберу корзину отличных боровиков, надышусь целебным сосновым воздухом, нагляжусь на когда-то заповедные монастырские вотчины, и, отдохнув душой, уезжаю успокоенный, чтобы через год вернуться сюда опять.

На Печору за нельмой

Любовь к географическим картам у меня с детства. Разглядывание изображённых на бумаге рек, гор, морей и озёр, степей и пустынь, извилистых побережий океанов, романтическое и загадочное звучание названий городов и стран сродни волшебным полётам во сне, когда без усилий паришь в прозрачном воздушном пространстве, а под тобой — блестящие на солнце водные просторы, прекрасные своей дикостью неприступные горные массивы, бескрайние лесные заросли, извилистые ленты рек с букашками — теплоходами и неуклюжими баржами, чёткая геометрия железных дорог, оживляемая бегущими гусеницами из вагонов и тепловозов. При этом невольно чувствуешь и запах тепловозной гари, и терпкий, горьковатый аромат прелых листьев и коры деревьев, ощущаешь горячее дыхание песчаных барханов мутно-жёлтых пустынь, холод льдов, восторгаешься захватывающей дух бескрайность о арктических просторов.

Отправляясь в поездку, я, как правило, сначала беру карту местности, которую планирую посетить, и предвосхищаю дорожные впечатления, мысленно путешествуя по искусственному картографическому краю, и эта прелюдия бывает не менее увлекательна и познавательна, чем реальные впечатления от путешествия.

Большеземельская тундра — самая северо-восточная отдалённая часть Архангельской области, далее, за Уральским хребтом — уже Сибирь. Печора, главная река этих мест, зарождается на западных склонах Полярного Урала и первую половину своего пути к океану мчится с востока на запад по каменным каньонам до Усть-Цильмы, где делает крутой поворот на север и, постепенно замедляя свой бег, стремится к океану. Восточные склоны Уральского хребта питают уже сибирскую реку Обь.

Нарьян-Мар — столица округа в ста километрах от Печорской губы Баренцева моря на берегах этой большой реки. Все мои путешествия на Печору связаны с Нарьян-Маром, где мне приходилось бывать много раз и в служебных командировках, и в отпускных вояжах для рыбалки и отдыха. Когда самолёт подлетает к этому городку-посёлку, река внизу поражает обширной дельтой с бесчисленными островами, островками, озерками, старицами, рукавами, протоками, которые по-местному зовутся шарами.

Все мои приключения и рыбалки на Печоре состоялись благодаря моему другу детства Володе, работнику геологоразведочной экспедиции, с которым мы познакомились ещё в семилетием возрасте и затем в течение всей жизни поддерживали дружеские встречи и отношения.

Первое знакомство с Печорой и Большеземельской тундрой состоялось в начале сентября, в семидесятые годы, когда в этих краях успешно шли геологоразведочные работы по поиску месторождений нефти. В связи с началом учебного года родители с детьми, возвращаясь из тёплых краёв, раскупили все билеты на авиарейсы, и мне пришлось договариваться с друзьями-геологами и устраиваться на грузовой борт, летевший из Архангельска с грузами для экспедиции.

В дальнейшем я бывал в этих местах неоднократно и рыбачил в глухозимье, и по первому льду в октябре, и весной в апреле, и в середине лета, и каждый раз клёв был отменный. Но первое посещение ненецкой тундры запомнилось особенно ярко фантастически удачной рыбалкой, приветливо-комфортной погодой, отсутствием злобных комаров, а в конце — и обильным урожаем тундровых грибов. Первоначально эта экспедиция планировалась с основной целью — поймать на блесну редкую и экзотическую рыбину — нельму, которая даже для тех отдалённых заповедных мест была уже рыбой редкой. Нельма — родная сестра каспийской белорыбицы, это совершенный по объёму и отделке серебряный слиток, созданный природой для восторженного созерцания как скульптурный шедевр редкостной гармонии, формы и цвета.

В те годы нельма на Северной Двине была ещё рыбой узнаваемой, но очень малочисленной. Из наших регулярных поездок зимой на подлёдный лов в дельту реки и в Двинскую губу Белого моря на ловлю сига, корюшки и наваги мы обязательно привозили несколько мелких экземпляров случайно пойманной нельмы, сейчас же, по прошествии тридцати лет, даже единичные экземпляры на удочку уже не попадаются.

Ранним утром на двух металлических катерах с подвесными моторами мы вчетвером отправились от посёлка Искателей вниз по Печоре на заветный перекат, где, по сведениям рыбацкой разведки, брала на блесну нельма. Минут через сорок встали на якорь в полусотне метров от берега. Собрали спиннинги и начали первые забросы.

Вода в Печоре очень прозрачная, течение быстрое. Минут через пятнадцать первая добыча — килограммовая щучка. За первый час мы поймали несколько щук и крупных окуней, но нельма не хотела брать тяжёлую блесну, скорее всего, её в этом месте уже не было. Мои спутники посовещались и решили сменить место ловли, хотя, по архангельским меркам, клевало неплохо, и наплевать, что не нельма. Но хозяин — барин, поехали на другой перекат. Высадились на галечный пляж в протоке с каменистым дном и быстрым течением. Спутники вручили мне грубое, самодельное, несколько корявое деревянное удилище с толстой леской, поплавком из винной пробки и крючком десятого номера. Черви в стеклянной литровой банке были переложены мхом. Расправив высокие сапоги-бродни, я зашёл в воду по колено и забросил наживку между двух камней, в пенистый водоворот, через секунду — мощная поклёвка — и красавец-окунь на крючке.

Клёв, по моему разумению, был прекрасный. Крупные полосатые разбойники-окуни с красными плавниками жадно хватали добычу без разведки. Я восхищённо наслаждался обильной ловлей, руки дрожали от возбуждения, но хозяева, посовещавшись, дали команду на сборы и новую передислокацию. Я возмутился: «Чего от добра добра искать?». На мой вопрос никто не отвечал, все молча, посмеиваясь, собирали снасти и добытую рыбу. Опять ревет мотор, идём среди лабиринта островов и проток, берега которых сплошь поросли ивняком и густой травой. Наконец забрались в мелкую протоку шириной метров пятьдесят, с дном, заросшим зелёной травой, которая медленно шевелилась в прозрачной воде от сильного течения. Встали на якорь недалеко от берега. Оказалось, что глубина вполне приличная — около двух метров, однако очень чистая и прозрачная вода создавала иллюзию мелководья, и казалось, что дно, покрытое извивающимися зелёными щупальцами, совсем рядом: протяни руку — и коснёшься травы.

Размотали снасти и приготовили мешки под рыбу, достали толстенных червей, и пошла потеха. Такой интенсивной, активной ловли на удочку мне не приходилось видеть ни до того, ни после. Только крючок с червём погружался в воду и достигал поверхности шевелящейся зелёной подстилки, как следовала жадная поклёвка и крупная рыбина уже сидела на крючке. Постепенно обрисовалась система: если забрасываешь наживку под берег, под ивовые кусты — хватает окунь, если бросаешь подальше от катера, по течению, насколько позволяет леска, — хватает язь, если делаешь заброс за борт лодки, в сторону от берега — берёт толстобокая сорога таких размеров, которую в Северной Двине можно поймать только сетью, да и то, если очень повезёт.

Через час рыбалка превратилась в однообразную, нудную работу. Червяк, крючок, заброс, рыбина, мешок, и так снова и снова. Ещё через час мои спутники сели на сиденья катера, закурили и насмешливо смотрели за моими восторженными трудами, один Володя из солидарности продолжал ловить и, несмотря на насмешки спутников, складывал рыбу в мешок. Только теперь я смог ответить себе на возникший у меня ранее вопрос: «Почему не взяли подсачники?». Стало очевидно, что рыба если и срывалась, то на смену ей тут же хватала другая, и возиться с подсачником не было никакого смысла. Вскоре, взглянув на заскучавших спутников, я прекратил ловлю, и, собравшись, мы двинулись к исходному пункту — посёлку геологов.

Местные, избалованные изобилием добычи рыбаки делят рыбу на три категории: красную — все лососёвые виды, белую — все сиговые и сорную — окунь, щука, язь, сорога. Однако, забегая вперед, скажу, что печорские сорога, язь, окунь настолько жирны и нежны в пище, что, даже будучи подсоленной и вяленой, эта рыба не теряет вкусовых качеств после многомесячного хранения в морозильном шкафу, в отличие от двинской рыбы тех же наименований, которая в вяленом и солёном виде становится жёсткой, сухой и невкусной.

В посёлке мы распрощались с нашими спутниками и остались на берегу, на стоянке катеров, потрошить рыбу, пересыпать её крупной солью и опять укладывать в мешки. К вечеру в несколько заходов перетаскали рыбу на чердак деревянного Володиного дома и развесили для провяливания.

На следующий день поехали вниз по правому берегу Печоры в сторону её притока реки Куи в тундру за грибами. С собой в качестве тары взяли вёдра и хозяйственные сумки. Мне первый раз пришлось увидеть тундру своими глазами, и я был приятно удивлён, что вместо ожидаемой болотистой, сырой плоской равнины я увидел сухие пологие холмы из песчаного грунта, похожие на прибалтийские дюны, поросшие ивой, мелкими берёзками и хвойными деревьями. Деревца и кустарники росли редкими группками, а между ними — обширные полянки, покрытые светло-серым, с голубым отливом, мхом. Во мху часто стояли видные издалека своими красными шляпками красноголовики (подосиновики) и тёмно-коричневые белые. От обилия крепких и упругих, без единой червоточины грибов и от охотничьего азарта захватывало дух.

После этой поездки ненецкая тундра невольно вспоминается мне очень богатой на рыбу и грибы, с приветливой, ясной погодой и отсутствием пресловутых злодеев — тундровых комаров, и хотя последующее знакомство с этим краем преподносило и атаки жадных комаров-кровососов, и надоедливые дожди, и нешуточные метели, и рыбалка иногда была не столь добычлива, но первое впечатление невольно затмевало все последующие.

В тундре там и сям были видны машины, сборщики грибов, вооружённые авоськами, пакетами, вёдрами и сумками, и невольно я сравнил местных грибников и наших архангельских кондовых грибников с удобными вместительными кузовами и лёгкими корзинами из бересты, в которых грибы не мнутся, проветриваются и поэтому долго сохраняются. Эта бросающаяся в глаза разница была мне понятна: в Нарьян-Маре живут в основном люди приезжие, временные, для которых сбор грибов — дело экзотическое, непривычное, а архангельский сборщик грибов традиционен и в одежде, и в годами испытанной экипировке, и в кулинарно-грибных пристрастиях.

По прошествии нескольких лет я прилетел в те же места в конце октября, когда Печора уже стояла подо льдом, а температура воздуха подбиралась к минус тридцати. Володя обеспечил меня тёплой одеждой, валенками и уверил, что несмотря на мороз, рыбалка состоится. Рано утром, ещё в темноте, за нами заехала машина ГАЗ-66 — вахтовка, и мы двинулись к месту ловли. Наши спутники, кроме ящиков и буров, имели при себе длинные брезентовые свёртки — палатки, которые у нас в Архангельске рыбаками в то время ещё не использовались. Через полчаса машина остановилась — приехали на место. Это было округлое озеро — залив средних размеров с пологими берегами, которое протоками, невидимыми под снегом, соединялось с рекой.

Отойдя шагов двести от берега, остановились и стали обустраиваться. Мой друг разобрал брезентовый кокон, достал стальные штыри, свинтил их в прямоугольный каркас, на который натянули брезент. Получился прямоугольный домик-палатка с окошком в потолке. Просверлили лунки, зажгли походный примус, и рыбалка началась. За палаткой — минус тридцать мороза, а мы сидим в тепле и, даже не надевая рукавиц, наслаждаемся горячим чаем и уверенными поклёвками увесистых окуней, краснопёрых сорог, а иногда и серебряных сигов. Пойманную рыбу приходится выбрасывать из палатки, чтобы не мешалась под ногами. Неторопливо течёт беседа о нашей жизни, о рыбалке, об общих знакомых, о детях, о рыбацких удачах, обо всём на свете.

Вылезаю наружу размяться, около нас ещё три брезентовых Домика, около которых кучи мороженой рыбы. День сумеречный, по-зимнему серый. Скоро наступит полярная ночь. На душе покойно и немного грустно, что день так короток и скоро придётся сворачивать палатку, расставаться с другом, с этими суровыми, но гостеприимными краями.

Последний раз я посетил ненецкую тундру уже в начале восьмидесятых, в апреле, в разгар поздней арктической весны. День, слава богу, уже длинный, ночь коротка и похожа больше на пасмурные сумерки. На двух юрких уазиках вшестером мы отправились на одну из многочисленных проток Печоры. Водки набрали столько, что должно было (по моим расчётам) хватить на неделю, червей мой друг накопал в теплице, которая обеспечивала геологов зеленью круглый год. Я привёз с собой опарышей и мотыля, которые, как оказалось потом, были наживкой плохой, так как нa них брали только мелкие окушки и сорожки.

До места добирались часа два, с остановками, с чаепитием под водку, с шумными рыбацкими байками, с приподнятым настроением в предвкушении увлекательной ловли. Погода стояла тёплая, по-весеннему пахло талым снегом, большие чёрные вороны бродили по льду, выковыривая из снега брошенную рыбную мелочь. Рыхлый сверху, но очень толстый лёд пришлось сверлить в несколько приёмов, с остановками на отдых. Клевать рыба стала сразу, без раскачки и перерывов. Крупный окунь и сорога как будто стояли вокруг лунки и соревновались, кто первый схватит червя с крючком, изредка сквозь круговую оборону прорывался сиг.

Компания состояла из рыбаков бывалых и не жадных до рыбы, поэтому уже через час нарубили дров из зарослей полярной ивы, развели костёр и поставили ведро с водой варить роскошную уху. Я один, не избалованный таким обилием рыбы, поднимал и поднимал толстенных окуней и не менее весомых сорожин, заранее представляя, как по приезде домой позову друзей, буду показывать замороженные экземпляры и угощать замечательно вкусной, жирной печорской рыбой. Сдвинули ящики, достали ложки, кружки. Уха из сига и окуня была необычайно ароматна и вкусна, тосты сменяли друг друга. Обильная закуска, свежий воздух позволяли сохранять рабочее состояние и продолжать увлечённо рыбачить, изредка делая перерывы на выпивку и закуску. Не будучи отъявленным трезвенником, я всё же не очень люблю тратить драгоценные рыбацкие часы короткого зимнего дня на пьяные разговоры и застолья, но в этот раз длинный полярный день с короткими ночами позволял отвлекаться от любимого занятия и не быть белой вороной среди подгулявших хлебосольных спутников. К вечеру глаза стали закрываться сами собой, я отправился в машину и уснул сидя, привалившись головой к окошку.

И приснился мне кошмарный, длинный, явственный, с ужасными подробностями сон: я у Володи в квартире собираюсь к отъезду в Архангельск, но, опаздывая, не могу собрать вещи, найти чемодан, документы, билеты на поезд, одежду. Поиски мучительны на фоне нехватки времени. Наконец, садимся в машину, едем, через минуту двигатель машины глохнет, мы хватаем вещи и бежим пешком, мне не хватает воздуха, я задыхаюсь, ноги вязнут в снегу. Вдруг яркая вспышка над рельсами окончательно закрыла от меня поезд, в лицо толкнула горячая волна воздуха, тугой звук взрыва заполнил уши. И тут спасительная мысль прорвалась сквозь пелену кошмарного сна: «Здесь нет вокзала, нет железной дороги, значит, значит, значит, я сплю» — как гора с плеч свалилась. Я открыл глаза и окончательно проснулся. Рядом спал Володя. Я разбудил его, говоря, что надо ехать, — у меня сегодня дневной самолёт. Разожгли костёр, согрели чайник, выпили по стопке, по второй — и мой ночной кошмар стал отходить в сторону, но внутреннее беспокойство не давало расслабиться.

«Ты сможешь устроить меня на грузовой рейс завтра? — спросил я. — Что-то не хочется суетиться, спешить на свой рейс». «Конечно смогу», — не задумываясь ответил друг, успокоительно похлопав меня по плечу. Выпив по последней, мы расслабленно сидели у костра. Сонные, помятые спутники вылезли из машин и присоединились к нам. Я извинился и пошёл на лунку смаковать, как оказалось, последние поклёвки на Печоре.

На другой день рано утром мы были уже в аэропорту и окончательно договорились о моём полёте на грузовом рейсе до Архангельска. За полчаса до отлёта к нам подошёл наш приятель в лётной фуражке, руководивший отправкой рейса, и растерянно сообщил, что самолёт, на котором я не полетел, упал на подлёте к аэропорту Талаги и взорвался.

Часть 2

ПРИВЕТ ИЗ МОЛОДОСТИ

Боксёр и Боксёр

Ему было тринадцать лет, и был он сыном генерала авиации. Вот уже несколько месяцев его семья жила на первом этаже недавно построенного, окрашенного в жёлтый цвет кирпичного дома, в трёхкомнатной, шикарной по тем временам квартире. На восстановлении города, на стройках работало много пленных немцев, и мы с ребятами часто общались с ними, выменивая у них на медяки, на хлеб, на сахар разные поделки: деревянные игрушки, рогатки, свистульки и прочую дребедень, которую немецкие умельцы мастерили своими руками на продажу. Удивительно, но никакой злости, мстительной неприязни мы к ним не испытывали, хотя кровавая война закончилась всего несколько лет назад и город ещё был полон развалин домов и строений. Вдоль лесных дорог можно было видеть остатки сгоревших танков, автомашин, орудий и самолётов. При сборе грибов и ягод в лесу иногда попадались и разложившиеся трупы, пробитые каски, сапёрные лопатки, боеприпасы, гильзы, котелки, ржавая военная рухлядь — печальные следы прошедшей войны.

Через дорогу от нашего дома, огороженные глухим забором, были расположены развалины пятиэтажного дома из красного кирпича. Участок зарос бурьяном, лопухами, молодыми побегами ивы. Для нас это был тайный клуб, место для встреч и запрещённых игр, выяснения отношений. Изоляция от мира взрослых придавала этому месту оттенок таинственности и скрытой опасности. Обугленные остатки здания служили фантастическими декорациями нашего детства и вместе с тем каждодневной, обыденной реальностью:

— Куда пошли?

— В развалины.

— Где сегодня встречаемся?

— В развалинах.

— Где его искать?

— В развалинах.

— Где будем драться?

— В развалинах.

В дворовую компанию мальчишек Генка так и не успел влиться. Нас разделяли его подчёркнутая самостоятельность и независимость, и, конечно, мы не могли принять его внешнюю броскость и необычность. Одевался Генка в шикарные, на молниях, иностранные куртки, носил узкие брючки, невиданные пёстрые носки, коричневые сияющие ботинки на толстой светло-жёлтой подошве. Всё у него было ненашенское: яркое, красивое и необычное. Особенно поражали его бледное лицо, тёмно-рыжие, зачёсанные назад длинные волосы, пружинистая походка, сосредоточенный взгляд в упор, уверенное и независимое поведение. Он всегда смотрел вызывающе прямо, не отводя глаз. Разговаривал неторопливо, складными вежливыми фразами. Некоторые свидетели утверждали, что иногда от него пахло одеколоном. Чаще всего мы видели его выгуливающим собаку жёлто-бежевой масти с большими грустными влажными глазами, чёрным блестящим носом, выдвинутой вперёд нижней челюстью, плоской мордой, мускулистой грудью и подрезанными хвостом и ушами. Сначала мы между собой называли собаку бульдогом, но знатоки объяснили, что эта немецкая бойцовая порода называется боксёр. При нападении собаки этой породы первый удар наносят лапами, подобно ударам в боксе, — отсюда и название. Видимо, в отместку за подчёркнутую независимость и за то, что он не такой как мы, за его невиданные ботинки откуда-то появилась нелепая и гаденькая кличка Говночерпалка, которая циркулировала между нами:

— Говночерпалка сегодня на новом велике катался.

— Говночерпалкин пёс сегодня соседскую собаку порвал.

— Говночерпалка утром на пробежку выходил.

— Говночерпалкин батя сегодня на чёрной эмке приехал, — фиксировала уличная разведка.

Между тем, наша мальчишеская жизнь, подобно броуновскому движению[5], казалось, не замирала никогда: настольный теннис, баскетбол, волейбол, хоккей, коньки, лыжи, ледяные горки, лапта, чижик, казаки-разбойники, чугунная жопа, чехарда, запуск воздушных змеев, стрельба из самодельных луков и рогаток, походы в лес за грибами и ягодами, рыбалка, купание в реке и на озеру. Да разве всё перечислишь? Кроме упомянутых занятий, игр и увлечений, которые протекали самостоятельно, без инструкторов и тренеров, мы занимались ещё в многочисленных бесплатных секциях и кружках. Мой брат, старше меня на пять лет, прыгал с парашютом, учился летать на планере, увлекался велоспортом.

В микрорайоне, где мы жили, около Дома офицеров располагались две спортивные площадки: баскетбольная и волейбольная. Играли там целыми днями, а летом, в пору белых ночей, игра захватывала и ночное время. Команды сбивались стихийно. Когда не хватало взрослых игроков, брали и подростков, а те могли пригласить в игру и младших ребят.

В тот сентябрьский день трава и деревья уже пахли по-осеннему. Мы возвращались из школы мимо Дома офицеров. Возле баскетбольной площадки зрителей было много. Крики и свист болельщиков были слышны издалека. Вовсю шла игра. Команды были собраны из взрослых, юношей и подростков и пацанов десяти-двенадцати лет.

В младшей команде играл наш сосед. Он был в синем тренировочном костюме с белым кантом по вороту и белыми лампасами на брюках. Его движения были ловкими и точными, хотя и двигался он неторопливо, без суеты и горячности, мяч у него отнять было сложно, а его броски по кольцу и точные пасы неуклонно продвигали команду к выигрышу. В другой команде играли уже взрослые мужчины и юноши восемнадцати-двадцати лет. Им было обидно проигрывать сборной мальчишеской шантрапе, и поэтому напряжение на площадке росло. Болельщики свистели и орали, а счёт уверенно рос в пользу мелковозрастной команды.

Команда взрослых, не на шутку обозлённая и расстроенная, начала хамить и позволять себе грубость и откровенное силовое давление. Самый рослый из противников, на голову выше Генки, с роскошной рельефной мускулатурой, молодой красавец мужчина широко развёл руки и нахально схватил Генку под кольцом, не давая ни выпрыгнуть, пробить, ни передать мяч партнёру. Генка резко присел, сделал шаг в сторону, уходя низом от противника, но сильный толчок в спину опрокинул его на бок. Он упал, не выпуская мяча. Игра остановилась, Генка встал, не глядя бросил мяч зрителям, шагнул навстречу сопернику, что-то сказал грубияну, глядя в упор, ещё что-то повторил и пригрозил пальцем. Тот небрежно с высоты своего роста, растопыренной пятернёй, целя в лицо, попытался оттолкнуть его, но парнишка внезапно поднырнул под локоть соперника и оказался почти вплотную с красавцем, между его разведенными в стороны руками. Генкины полусогнутые руки моментально выдали серию коротких боковых ударов. Кулаки двигались часто, как барабанная дробь, без пауз, чётко и быстро. Несильные, но очень точные удары в голову и подбородок ошеломили противника. Он стоял, вращая мутными глазами, раздвинув локти и пытаясь сообразить, что с ним произошло, затем, балансируя руками и всем телом, неуверенной, пьяной походкой дошёл до скамьи и рухнул на неё. Генка с совершенно белым лицом, как всегда, неторопливо подошёл к мужчине, наклонился, сказал что-то и всё так же неспешно, не оглядываясь пошёл в сторону дома в абсолютной тишине среди зрителей и игроков. Все, видимо, понимали его правоту и справедливость произошедшего.

После этого случая мальчишки вовсю обсуждали эту стычку. Всплыла информация, что Генка — чемпион Ленинграда по боксу, что его батя служил в Германии, что в школе он отличник, что у них свой трофейный автомобиль и он иногда его водит. Нелепая кличка, выросшая из-за его роскошных ботинок на жёлтой подошве, умерла и более в наших разговорах не звучала. К сожалению, Генкиного отца вскоре перевели на новое место службы в Архангельск, и через месяц после этого случая Генка исчез из нашего двора и из нашей жизни навсегда.

Трясогузка

Конец ноября — начало декабря — самое неприветливое и слякотное время на Поморском Севере. Атлантические ветры с незамерзающих скандинавских морей несут влагу и тепло Гольфстрима, не давая арктическому холоду окончательно сковать льдом водоёмы и утвердить зиму в дельте Северной Двины и на Зимнем берегу Белого моря.

Зимняя подлёдная рыбалка в это время только начинается. На этот раз мы выехали из города, затемно, затемно добрались до места и, пройдя пешком около километра, оказались на тонком льду Сухого Моря — залива Белого моря. Слева, на западе, едва проглядывался берег острова Мудьюг, справа темнел поросший лесом коренной берег. Сотни электрических фонариков, закреплённых на головах рыбаков, хаотично двигались в темноте, создавая фантастическую картину нашествия светящихся насекомых или инопланетян. С нетерпением сверлим лёд, спешим опустить удочки в лунки. Первая выловленная наважка вперемешку с корюшкой забилась на льду. Минут тридцать рыбёшка брала наживку довольно активно, но постепенно клёв стал ослабевать, а к одиннадцати, когда уже совсем рассвело, почти прекратился. Мы с приятелем сидели чуть в стороне от основной массы рыбаков и, достав бутерброды и термосы с чаем, завтракали, поглядывая на выставленные на лёд удочки. Приливное течение падало, рыба брать наживку перестала. Вдруг со стороны берега подлетела стайка толстощёких бойких синичек. Сначала они расхаживали в стороне от нас, между вчерашними лунками, выковыривая из снега остатки наживки и кусочки еды, оставленные рыбаками, но постепенно одна из них самая яркая и бойкая, в чёрной шапочке, прискакала к нам и села в нескольких шагах, повернувшись жёлтым бочком, посверкивая весёлым глазом то на меня, то на приятеля, словно спрашивая: «Что это вы тут делаете?». Пришлось поделиться с ней кусочком сала и крошками булки. На душе стало тепло и радостно, словно встретил доброго знакомого.

Разговор с приятелем непроизвольно перешёл на птиц. Мы попеременно вспоминали случаи из жизни, связанные с птицами, восторженно делились светлыми впечатлениями, которые они оставили в памяти, украшая и это хмурое утро, и отсутствие клёва. Я с удовольствием вспомнил о нескольких интересных встречах с птицами, но, между тем, хорошее настроение от появления желтобокой птички и её наивного дружелюбия вдруг резко сменилось болезненной грустью непоправимого несчастья, связанного в памяти с порой юности, и с течением времени это воспоминание не только не смягчилось в памяти ватными слоями времени, а, напротив, с возрастом обострялось и царапало душу неожиданно и всегда больно.

Началось всё с того, что мой друг, уходя в армию, подарил мне тульскую одностволку шестнадцатого калибра, два десятка латунных гильз, банку дроби, коробку капсюлей, пачку дымного пороха и упаковку войлочных пыжей. В то же время я познакомился на работе с Михаилом — мастером-строителем, с круглым, припухлым, веснушчатым лицом, с лёгкой улыбочкой деревенского хитреца. За бутылкой портвейна он рассказал мне несколько охотничьих баек, и выяснилось, что охотится он недалеко от города, в местах, ранее известных мне по походам в лес за ягодами и грибами. Побывав с ним в этих местах, я запомнил дорогу, местные охотничьи избушки, косачиные и глухариные токовища, и, когда подошла очередная весна, я в конце апреля отправился туда один, прихватив ружьё и всё необходимое для охоты. Идти пешком мне предстояло около пятнадцати километров по дороге-лежнёвке, сделанной военными из неокорённых брёвен. Выщел я из города во второй половине дня, чтобы успеть добраться до лесной избушки, отдохнуть в ней и успеть на утренний косачиный ток.

Вдоль дороги тянулись болота, ещё покрытые льдом и снегом, которые чередовались со смешанным лесом с преобладанием ели и сосны. Откосы дренажных канав уже оттаяли, и был виден тёмный, перемешанный с торфом грунт, покрытый прошлогодней рыжей травой и мелким кустарником. Пахло хвоей и весенней свежестью, шагалось легко. За плечами — рюкзак, в руке — заряженное ружьё. Мне казалось, что вот-вот из-за дерева вылетит глухарь или куропатка. Вдалеке обнадёживающе стали слышны токующие косачи. Начинался вечерний ток.

Наивность и неопытность начинающего охотника усиливали радостное настроение, азарт и предвкушение охоты. Вдруг метрах в двадцати на торфяном откосе канавы мелькнуло что-то серое с белым, я вскинул ружьё и выстрелил. Резко запахло порохом. Эхо выстрела ещё отдавалось вдали, а я уже бежал вперёд в надежде увидеть поверженный трофей. То, что я увидел, поразило меня и запечатлелось в памяти на всю жизнь. Заряд дроби разорвал чёрно-белую птичку, перемешав перья и землю с кровью, оторванная головка в чёрной шапочке лежала отдельно на боку. Казалось, блестящий глаз вопросительно, с укоризной и болью смотрел на меня. Это была убитая мной трясогузка. По научной классификации, как я узнал потом, она называется белой трясогузкой.

После этого случая я, как бы по инерции, ещё года три пытался охотиться, но это занятие развития не получило, и охоту я окончательно забросил.

После двенадцати часов вода повернула в сторону моря, и начался отлив. Стала поклёвывать мелкая корюшка, или «карандаши», по нашей местной классификации.

О случае с трясогузкой я никогда никому не рассказывал, и это воспоминание было со мной всю жизнь, и чем я становился старше, тем чаще оно тревожило меня. Теперь я невольно обращал внимание на этих птичек и заинтересованно наблюдал за ними, если удавалось их увидеть. Когда приходилось копать огород, окучивать картофель, сажать цветы и обнажалась свежевскопанная земля, эти изящные длиннохвостые пичуги появлялись словно ниоткуда, в чёрных манишках, в белых жилетках, деловито, как-то по-свойски, по-домашнему бегали по рыхлой земле, балансируя и часто-часто помахивая длинными хвостиками, клевали червячков и мошек. Однажды мне пришлось проездом побывать в Москве и забрести на уличный развал, где торговали художники. В дальнем ряду продавались гравюры. Вдруг меня словно толкнули в грудь — изящная птичка в чёрно-белых полосках и разводах смотрела на меня с профессионально сделанной гравюры, обрамлённой узкой чёрной рамкой. Я не торгуясь купил гравюру.

С тех пор в моём кабинете живёт она, чёрно-белая красавица, словно созданная природой моделью для острого резца гравёра. Чёрная бусинка глаза глядит внимательно и по-заговорщицки напряжённо, словно обнадёживает сохранить между нами эту страшную тайну.

О пользе советов

Чем старше я становлюсь, тем чаще я ловлю себя на желании давать близким мне людям или просто знакомым советы. Мне подспудно кажется, что только я ясно вижу подстерегающие их опасности и беды, что они слепы, неопытны и беспечны в различных ситуациях быстротекущей жизни. Между тем, трезвый анализ показывает, что все мои советы не срабатывают, и родные и близкие мне люди поступают против моих рекомендаций, ошибаются, попадают в сложные ситуации и только после цепи ошибочных шагов и поступков, как правило, приходят к необходимость выбрать те правильные действия и поступки, которые прогнозировались заранее.

В связи с этим вспоминаю своих родителей и поражаюсь их спокойной чуткости и педагогической мудрости. Никаких назойливых советов и увещеваний в мой адрес я не припоминаю. Были чёткие жизненные установки, которые как бы существовали всегда сами по себе, без напоминаний и нравоучительных бесед. Мама иногда могла сказать, что некрасиво перебивать взрослых, некрасиво громко орать в квартире (у неё это было любимое воспитательное слово — «некрасиво»), некрасиво бездельничать, когда другие работают, и т. д. Отец тем более свою воспитательную мудрость никак не проявлял, видимо полагаясь на педагогические таланты мамы или на принцип: жизнь сама научит.

Однако два совета, которые я от него получил и которыми воспользовался, существенно повлияли на мою судьбу, и о них я с благодарностью помню всю жизнь.

Когда пришло время выбирать, куда пойти учиться после десятого класса средней школы, я остановился на химическом факультете Лесотехнического института на специальности «пластические массы». Это было время, когда в СССР была объявлена семилетка химизации страны. В газетах, журналах, по радио и телевидению сообщалось о будущих чудесах, которые сотворит химия, и в частности пластмассы, в нашей жизни. Эта мощная пропаганда химизации всей страны, видимо, зацепила и меня, поскольку до того я химией особо не интересовался. Так как престижное отделение пластических масс в год моего поступления в институт только открылось, число мест для будущих студентов было ограничено, а упомянутая реклама взбудоражила сотни абитуриентов, то конкурс при поступлении был огромный. Родители спокойно отнеслись к моему выбору. Я уже начал удачно сдавать вступительные экзамены и даже нелюбимую химию сдал на «пять». Среди абитуриентов, будущих коллег по производству пластмасс, были сплошь медалисты и бывшие солдаты Советской армии, имеющие льготы при поступлении.

Однажды отец спросил меня, представляю ли я химическое производство, бывал ли на химкомбинате, где мне предстоит работать? Я ответил что-то невразумительное. Тогда отец предложил: «Давай-ка съездим в институт на химический факультет, посмотрим, в каких условиях тебе придётся учиться и работать». Пришлось ехать. В правом крыле институтского здания на втором этаже в конце мрачного коридора расположилась кафедра химии. Уже на подходе я почувствовал характерный неприятный запах, а когда вошли в помещение, на дверях которого было написано «Сероводородная комната», у меня перехватило дыхание от резкого неприятного запаха, из глаз непроизвольно полились слёзы. Отец, не подавая виду, повёл меня по другим помещениям, заставленным пробирками, колбами, специальной посудой и приборами, но продолжать экскурсию мне расхотелось, и мы поспешно вышли на улицу, где я с удовольствием вдыхал свежий воздух и радовался, что ещё есть возможность изменить свой выбор будущей специальности.

После этого с большим трудом удалось упросить приёмную комиссию принять моё заявление и документы на строительный факультет, о чём в дальнейшем я ни разу не пожалел. Правда, экзаменационная пятёрка по химии так и не пригодилась.

После окончания строительного факультета я по распределению попал на работу в проектный институт. Первый год работал инженером-конструктором с окладом восемьдесят пять рублей в месяц, в основном занимаясь проектированием жилых многоэтажных зданий для строящегося города. Жена училась в пединституте на очном отделении, сын посещал детсад-ясли. Денег катастрофически не хватало, приходилось подрабатывать на разгрузке вагонов.

Однажды тёща доложила, что случайно встретила своего ярославского земляка — Володю, который служит в Комитете. Она произнесла это с таким нажимом и многозначительностью, что сразу стало ясно, о каком комитете идёт речь. Служит он в чине майора в отделе кадров и что может посодействовать и устроить меня на службу в этот мрачновато-таинственный комитет.

«Иди, Витька, иди, деньжищ получать будешь кучу, дороги бесплатные, квартиру дадут быстро, на довольствие поставят, форму дадут, бельё, обувь — не прогадаешь», — настойчиво повторяла она, при этом потирая руки, словно собираясь делить со мной деньжищи и пересчитывать полученное бельё.

Через несколько дней таинственный Володя действительно нашёл меня по телефону и пригласил на беседу. Беседовали со мной два офицера. Один — Володя — молодой белобрысый мужчина с едва уловимым деревенским привкусом, второй — солидный, высокий брюнет с обильной сединой, по всем замашкам — начальник. Разговор начался издалека, с лестными отступлениями, что меня они знают, что я отличный спортсмен, хорошо учился, поработал на производстве, в институте (проектном) на хорошем счету, разбираюсь в искусстве (это-то откуда?), что отец — заслуженный офицер, работал за границей, мать — военный фельдшер, тоже участница войны, и т. д., и т. д., и т. д. (сам себе понравился после таких речей). На меня обрушились соблазны: офицерское звание, форма, зарплата 200 рублей в месяц, учёба в Москве, бесплатный проезд, вещевое довольствие, квартира и прочее и прочее. Жена встала на сторону тёщи — видать, дополнительная сотня в семейном бюджете и бесплатные кальсоны ей тоже согревали душу. Шпионские пули и ужасы Лубянки их, видимо, мало беспокоили. В растерянности я задумался и сел писать письмо отцу с просьбой дать совет — соглашаться мне на службу в КГБ или нет. Он всё-таки кадровый военный и даже служил в Корее советником у самого Ким Ир Сена. Ответ пришёл быстро. В своём письме батя подозрительно нудно и длинно объяснял мне, что он не знает конкретной обстановки и той работы, на которую меня приглашают, что он давно уже на пенсии и не может давать советы по вопросам, в которых плохо разбирается. «Решай сам, как решишь, так и будет», — закончил он письмо. К тому времени уже прозвучали разоблачения культа личности Сталина, стали известны зловредные деяния израильского шпиона, любителя молоденьких девушек Лаврентия Берии и уже покачнулся когда-то непоколебимый авторитет чекистов.

Визит в здание областного КГБ родил в моей душе давящее, тяжёлое ощущение, сродни моим детским военным страхам, которое усугублялось неприятными запахами гуталина, табачных окурков, тёмными мрачными коридорами, подозрительными взглядами вооружённых охранников на входе. Моё внутреннее чувство вибрировало и неуютно ворочалось внутри меня, напрочь разрушая все положительные соблазны и позывы к предложенной работе. Пока я осмысливал полученный ответ отца, который показался мне в чём-то неестественно уклончивым и неопределённым, пока я продолжал свои консультации с друзьями при помощи отечественного портвейна и болгарского сухого, пришла телеграмма от отца: «Если не поздно, откажись».

Эта телеграмма сняла груз неопределённости с моих плеч, полностью совпадая с моими внутренними ощущениями, и я с лёгким сердцем позвонил Володе и с уверенностью сообщил, что по семейным обстоятельствам отказываюсь от его очень выгодного предложения.

С течением времени жизнь подтвердила мудрость отцовских советов, а я всё так и не могу удержаться и нет-нет да и раздаю свои советы и рекомендации, которых никто от меня не ждёт и не собирается ими воспользоваться.

Привет из юности

Ноябрь в Архангельске — время тёмное, пасмурное и неприветливое, рассветает только около десяти утра, а после двух дня уже начинает смеркаться. Атлантические и скандинавские циклоны несут с запада оттепель, мокрый снег с дождём и не дают арктическим морозам отпраздновать наступление зимы по всем правилам: с морозами, пушистыми сугробами, прочными ледовыми пере правами, с устойчивой белизной покрытых льдом рек и озёр, заливных лугов и лесных опушек.

Всё необходимое для зимней рыбалки приготовлено с вечера. Утром остаётся надеть тёплую одежду, полушубок, плащ, взять вместительный фанерный ящик с удочками, термосом, испытанный ледовый бур с остро отточенными ножами — и скорее на свежий влажный воздух, на первый трамвай. Город ещё спит в объятиях зимней долгой ночи. Тоскливо желтеют фонари. Народу на улицах ещё мало, трамвайные вагоны сиротливо пусты.

В Соломбале делаю пересадку, и скрипучий трамвай медленно, враскачку везёт меня вдоль протоки Северной Двины — Маймаксы на север, в сторону моря, мимо гидролизного завода[6] к порту Экономия, через посёлки лесозаводов, через склады леса и досок. Воздух пропитан запахами опилок, прелой коры, отходами гидролиза.

Впервые я попал в Архангельск в феврале, в конце пятидесятых. Самолёт — видавший виды «Дуглас» — сел на острове Кего вечером, уже начинало темнеть. Легковая машина, в которой мы добирались до города, ехала по заметённому снегом льду реки среди нависающих над дорогой снежных сугробов. «А где Архангельск?» — спросил я. Мне показали на неуверенные огоньки на краю пустынного снежного пространства впереди машины. Моё разочарование усилилось в последующие дни при виде плоских, словно придавленных снегом и сумрачными облаками городских кварталов. После солнечного зелёного Ташкента и родного с детства Петрозаводска с весёлыми горбатыми улицами, сбегающими к Онежскому озеру, этот город казался серым и тоскливым.

Много времени понадобилось прожить в городе, много событий произошло на этих улицах, пока не стал он родным и близким, куда сегодня рвусь с нетерпением с солнечных пляжей Египта и Турции, и не замечаю уже излишней горизонтальности и однообразия прибрежного пейзажа, а скипидарный запах опилок и смолистых брёвен сделался приятней и лучше пряного запаха заморских цветов.

Выхожу, далеко не доезжая до конечной остановки, и пешком пересекаю посёлок и промплощадку лесозавода и по ледовой переправе перехожу через Маймаксу на большущий остров Бревенник. На острове солидный посёлок — деревня, застроенный деревянными частными домиками и двухэтажными заводскими домами. Сажусь на старенький островной автобус и еду до конечной остановки у Корабельного рукава. От остановки до уреза воды около километра пешком, и вот я на льду. Корабельный рукав в несколько раз шире Маймаксы и со стороны выглядит мощнее, солиднее Маймаксы, хотя на самом деле он мелок и все большие морские суда проходят именно по Маймаксе.

Начинает светать. На льду уже сидит пара рыбаков, видимо, из числа местных жителей, да по тропинке через рукав к противоположному берегу на запад идут рыбаки. Я располагаюсь метрах в сорока от берега, рядом со старыми замёрзшими лунками, которые кто-то просверлил здесь вчера. Пока сверлил новые лунки, окончательно рассвело. Располагаюсь на ящике, спиной к ветру, опускаю удочки в воду и сижу, наслаждаясь тишиной, зимним белым пространством большой реки, отдыхая от трамвайно-дорожного напряжения, от привычной, но надоевшей городской суеты.

Вниз по течению в семи километрах расположился посёлок Конвейер. Там находится колония, где отбывают свои сроки люди, преступившие закон. Колония размещается в стенах Новодвинской крепости, построенной ещё в петровские времена и знаменитой тем, что в те далёкие годы удачно защитила Архангельск от вылазки шведских военных кораблей со стороны Белого моря.

Ещё ниже по течению — порт Экономия, остров Мудьюгский, Сухое Море, Зимний берег Белого моря. В то время как я мысленно облетал дельту реки и Двинскую губу, кивки на удочках задёргались — начинался клёв. Клевал ёрш, активно, жадно и, если проспишь поклёвку, заглатывал мормышку намертво, заставляя изрядно повозиться, чтобы извлечь крючок, не попортив снасть и не наколов руки об острые спинные плавники. Через полчаса дневная норма была выполнена — штук тридцать крупных, отборных ершей ещё шевелились в снегу около лунок. Активный лов ерша постепенно прекратился. Пью горячий чай, ем бутерброды, сознание расслаблено, бессвязные мысли самостоятельным хороводом неспешно, вяло скользят в голове, никаких тревог, неразрешимых задач, никаких проблем — почти сон с открытыми глазами. Вдруг гибкий кивок подняло снизу вверх, невидимая сила выталкивала леску из воды. «Сижок», — подумал я и упруго вытягиваю из-подо льда пока невидимую рыбку и осторожно поднимаю её из лунки. Действительно, сижок, мелко-мелко бьёт хвостом по льду, серебристо переливается чешуёй и кажется мне красавцем после пучеглазых, колючих, облепленных липкой слизью ершей. Сиг клюёт очень осторожно, отзываясь на подёргивание и хитроумную игру мормышки, и каждая пойманная рыбка — как великая премия за все тяготы дальней дороги, за хлопоты и сборы, за недосыпание, за иронические вопросы случайных прохожих.

В два часа начинаю собираться. Кладу ещё живую рыбу в пакет, очищаю ото льда и складываю в походное положение бур, сматываю удочки, ставлю в ящик термос и натоптанной в снегу тропой выхожу к автобусной остановке. Пешая переправа через Маймаксу уже освещена цепочкой огней от электрических фонарей, подвешенных к деревянным столбам, вмороженным в лёд вдоль переправы и поперёк протоки. Через канал, пробитый во льду протоки ледоколом, проброшены деревянные дощатые щиты, которые опираются на зыбкое ледяное крошево и плавающие куски льда. Когда надо пропустить по каналу корабль, специальные работники переправы эти щиты сдвигают на коренной лёд. Переправа не для слабонервных, но жители островов с детства привыкли к такому способу переправляться через реку и воспринимают её как нечто обыденное.

Трамваем, без приключений, добираюсь до Соломбалы и пересаживаюсь на городской номер. Темнота уже опустилась на город, высветились рекламные буквы, зажглись фонари. В вагоне довольно много пассажиров, но, усаживаясь на свободное место, боковым зрением, непонятно почему, отмечаю пожилого высокого мужчину в коротком чёрном демисезонном пальто, который стоит у входа на площадку и смотрит в окно. Трамвай дребезжа везёт меня по мосту через Кузнечиху и поворачивает в центральную часть города. Через несколько остановок я начинаю готовиться к выходу. Вдруг чувствую, кто-то трогает меня за плечо. Оглядываюсь, так и есть, мужчина в чёрном пальто, смущённо улыбаясь, спрашивает: «Меня не помнишь?». Далёкие, смутные, едва различимые воспоминания, вернее, предчувствия воспоминаний шевельнулись во мне, но отвечаю: «Что-то не припомню». «Ну-ка, вспомни, первенство города по боксу, мы с тобой встречались в финале». Он просительно смотрит мне в глаза, словно сейчас решается какое-то очень важное для него дело. «Ну конечно вспомнил!» — дежурно, с фальшивым оживлением отвечаю я, судорожно перебирая в памяти полузабытые и неясные образы и ощущения. «Как живётся, как дела?» — опять дежурно спрашиваю я, чтобы заполнить неловкость и скрыть лёгкую растерянность. «Здорово ты тогда меня отделал, за явным преимуществом, я после этого и бокс бросил», — не отвечая на мои вопросы, вспоминает собеседник, при этом он выглядит совершенно довольным и даже радостным, словно вспомнил нечто для себя очень приятное и счастливое. «Извини, мне выходить надо, успехов тебе», — сказал я и суетливо подал собеседнику руку, выбрался из вагона, судорожно продолжая анализировать и вспоминать только что пережитую встречу.

Мой собеседник выглядел моложаво, подтянуто, но неестественная бледность лица и какая-то обречённость в его фигуру мимике, жестах, в потёртой одежде выдавали его болезненную неустроенность, а возможно, трагические обстоятельства его жизни. Воспоминания обступили меня: мне шестнадцать лет, я заканчиваю школу, делаю успехи в боксе. Интенсивные ежедневные тренировки в зале, утренние пробежки, занятия с гантелями дома, хорошие физические данные позволяли мне стабильно побеждать на ринге и уверенно чувствовать себя в неспокойной мальчишеской среде. Пытаюсь вспомнить недавнего собеседника тогда, на ринге, и не могу. Все бывшие соперники для меня абстрактны, расплывчаты и все на одно лицо. Я ещё могу вспомнить место встречи, характер боя, силу ударов, технику и рисунок боя соперника, а вот лицо соперника, цвет волос, его физиономия для меня остаются загадкой.

После этой встречи я несколько дней вспоминал, анализировал и уже с расстояния многих лет и вооружённый опытом жизни обосновал для себя, домыслил, может быть, нафантазировал и развил обстоятельства и драматургию этой короткой и неожиданной встречи. Во-первых, задним числом я ругал и ругал себя за инертность и толстокожесть, неумение сразу откликнуться на предложенный бескорыстный контакт, на привет из юности, на упущенную возможность ответить теплом и доброжелательностью человеку, который явно в этом нуждался. Если он так счастлив встретить человека, который когда-то безжалостно избил его, учитывая и его юношескую впечатлительность, так как же сурово обошлась с ним жизнь, если эти не самые светлые воспоминание для него радость?! Как вообще он узнал через сорок с лишним лет во мне, одетом в замызганный, бесформенный рыбацкий плащ до пят, выгоревшую облезлую меховую шапку, с обветренным морозными ветрами, подержанным, морщинистым лицом, которое я сам иногда не узнаю в зеркале, того стройного, юного мальчишку который встретился тогда волею судеб с ним на ринге? Теперь-то я точно знаю, что я был хорошим боксёром, но до отличного так и не дорос, и мешала мне в этом росте излишняя впечатлительность, ненужная возбудимость, психологическая неустойчивость. Отлично готовый физически, с отработанной техникой, я выходил на ринг взвинченный, не видя лица противника, не анализируя спокойно его поведение, двигался и действовал автоматически, как заводной робот. Неудивительно, что я не узнал и не вспомнил своего невольного попутчика.

Постепенно эта случайная встреча стала забываться, я некоторое время ещё проигрывал и проигрывал в голове все обстоятельства и детали этого события и, наконец, успокоившись, отдался вольному и всё убыстряющемуся течению времени, которое, как известно, от всего лечит.

Три метели

Если взлететь над дельтой Северной Двины и Двинским заливом в декабрьское субботнее раннее утро, когда зимняя темень и не думает ещё сменяться бледным рассветом, то увидишь внизу бесконечные цепочки огней электрических фар, обозначивших гигантские колонны из сотен и сотен автомобилей и снегоходов, которые неспешно, но настойчиво двигаются и двигаются от приречных городов и посёлков в сторону Белого моря.

Космические спутники-разведчики зафиксируют рыбацкие ночные манёвры и передадут в электронные архивы, давая возможность будущим исследователям — нашим потомкам теоретически обосновывать эти сезонные миграции, делать глубокие выводы и обобщения. К тому времени, я думаю, рыба уже окончательно исчезнет в дельте Северной Двины и в Двинском заливе, отравленная и изгнанная ядовитыми отходами городской канализации и промышленных предприятий и безразличием властей.

В шестидесятые годы, когда я только начал заниматься зимней рыбалкой, рыба в черте Архангельска ловилась повсеместно и у городского пляжа, и у Красной пристани, и на Кузнечихе, и у яхт-клуба — словом, в любом месте реки сверли лунку — и поймаешь на ушку ершей, окушков, сорожку, а то и чего-нибудь поинтереснее. Тогда, в весенние дни, у железнодорожного моста на правом берегу Двины рыбаки занимали место с вечера, чтобы поставить жерлицы на щуку, и редко кто уходил с пустыми руками, без улова.

Сегодня только благодаря мощным очистительным морским приливам и отливам у кромки моря рыба ещё сохранилась. Вот и едут туда рыбаки-любители, несмотря на отсутствие дорог, дороговизну бензина, возможность провалиться под лёд, мизерные уловы, снежные метели и заносы.

Самый страшный и безжалостный враг рыбаков — это ветер. Северный и северо-западный ветер — ветер нагонный. Он резко поднимает уровень воды в дельте, вода выходит на лёд, делая зимние дороги непроходимыми, а рыбалку неуловистой. Ветер — это пурга и метель, явление грандиозное, величественное, загадочное и мрачное. За многие, многие годы подледной рыбалки я пережил десятки, если не сотни, сильных метелей, которые пугали, портили настроение и мешали насладиться процессом рыбалки и отдыхом на заснеженных просторах реки и моря, ужасали своей мощью и напоминали человеку о его полной зависимости от могучих и непредсказуемых сил природы.

В начале семидесятых годов я прибился к компании рыбаков, которая состояла из врачей и работников речного пароходства. Медицинский УАЗ, легендарная «буханка», продукт военпрома и российского бездорожья, принадлежал центральной больнице города, а оплачивал её рейсы профсоюз речников. Команда была дружная, стабильная по составу, с опытным, бывалым водителем. В тот памятный день выехали из города затемно, в районе посёлка Лайский Док пересекли Никольский рукав и по заснеженным сенокосным лугам и мелким протокам пробились в протоку Чуболу и далее по Кривой Стрежи и протоке Алексиной выехали на море. Впереди слева виднелись острова Подостров и Кумбыш, справа через Мурманский рукав угадывались острова Голец и Лайда.

Начинался рассвет. Ещё полчаса наша «буханка», бодро рыча, пробивалась через снежные заносы к Кумбышу и наконец остановилась. Ветер был сильный, но вполне терпимый. Я просверлил лунку и сел на ящик, прячась от ветра за корпусом нашей машины. Поклёвки начались сразу, как только я отпустил мормышку под лёд. Жадно хватали наживку некрупные наважки, корюшка, иногда подходил осторожный сиг. Низкие серые облака, подгоняемые сильным северо-западным ветром, неслись по небосклону в сторону Мурманского рукава и острова Лайда. Мои спутники расположились недалеко от нашей «буханки» спиной к ветру и увлечённо, пользуясь моментом активного клёва, бросали на лёд пойманную рыбу. Кто-то, пользуясь специальными сиговыми мормышками, тонкой японской леской и зная повадки сига, сосредоточился на его ловле, кто-то, привязав к леске целую гирлянду мормышек и насадив не жалея по несколько опарышей и мотылей на каждый крючок, разложил рядами по пять-шесть удочек и пассивно ждал, когда рыба сама сядет на крючок, кто-то ловил на одну удочку, беспрерывно подёргивая гибкий кивок, то поднимая удочку на полметра надо льдом, то плавно опуская её к лунке, заставляя рыбу гоняться за играющей наживкой, кто-то ругался и сердился, запутав на ветру тонкую снасть. Тут и проявлялись характер, умение и привычки каждого рыбака, словом, рыбалка началась удачно.

Через час ветер ещё усилился, и мелкая снежная пыль с выпавших накануне сугробов моментально забивала лунки. Пришлось загородить лунку ящиком от ветра, самому встать на колени и в таком положении продолжать ловлю. Ветер достиг такой силы, что если не придерживать ящик, то его опрокидывало набок и кувыркало по снежной равнине, пока он не упирался в ледовый ропак[7] или снежный занос. Очертания островов исчезли, белая муть заполнила всё пространство вокруг нас. Порывы ветра раскачивали машину, и она поскрипывала и стонала от упругих толчков. На наше счастье, нового снегопада в этот момент не случилось, иначе, я думаю, нас замело бы здесь, на месте, в течение получаса.

«Кончай рыбалку!» — закричал Лев Александрович — профессор мединститута, негласный авторитет нашей команды. «Заметёт дорогу, не выберемся», — добавил он и первый, собрав снасти, полез в машину. Отряхивая снежную пыль и складывая буры и ящики через заднюю дверь машины, рыбаки быстро забрались в кабину. Посоветовавшись, приняли решение — ехать до ближайшей деревни Чуболы (старинное название Скрыпская) и там переночевать и переждать непогоду, а завтра видно будет. Десять километров до деревни мы пробивались несколько часов. Нас спасло то, что водитель и наша команда были опытны и готовы к таким приключениям. Если водитель видел, что силы двигателя и его умения не хватает, чтобы преодолеть очередной занос, он давал команду, и мы дружно выскакивали из машины с лопатами и верёвкой. Верёвка крепилась за переднюю буксировочную проушину, все «бурлаки» хватали верёвку и дружно вытаскивали машину из сугроба и так в этом наловчились, что почти не пользовались лопатами. Из этого случая я сделал вывод, что тащить застрявшую машину гораздо эффективнее за верёвку, чем толкать, упираясь в неё с разных сторон.

Искать дом для постоя отправился, конечно, Лев Александрович. Он имел представительную, интеллигентную внешность и умел убедительно и успешно вести любые переговоры. Вскоре изба для ночлега была найдена. Это был большой старинный дом с огромной поветью, с цокольным хозяйственным этажом, русской печью и просторными комнатами. Его пожилая хозяйка, Анна Михайловна, с суровым и решительным лицом собрала плату за постой (по рублю с каждого), предупредила, что нельзя курить в доме и на повети и поставила вариться чугун картошки к обеду.

Мы собрали рыбу на сборную уху и разложили на большом обеденном столе свои продовольственные запасы: консервы, колбасу, сало, сыр, хлеб, водку, печенье, конфеты. Когда картофель и ароматная уха были готовы, все дружно уселись за стол. Анна Михайловна сидела во главе стола, и все первые тосты были, конечно, за хозяйку. После трёх стопок суровости на лице хозяйки поубавилось, и дальше застолье продолжалось уже не столь официально. Все гости были представлены хозяйке поимённо, и в том числе Юрий Павлович, бывалый речник, родом с верховьев Северной Двины, из-под Котласа, проработавший с юных лет в речном флоте и сейчас служивший заместителем начальника пароходства. Его, сидящего рядом с хозяйкой, шутливо представили профессором-гинекологом, он спутникам охотно подыграл, и, когда очередной тост прозвучал за лжепрофессора, он встал и произнёс ответную речь за развитие советской медицины. Наше весёлое, Дружное и обильное застолье незаметно перешло в ужин, с чаем и конфетами. Юрий Павлович заметно отяжелел, и его уложили в соседней комнате, где на полу была приготовлена широченная постель на девять человек.

Я вышел на крыльцо. Ветер стал стихать, сквозь поредевшие облака посверкивали редкие звёзды. Деревенская тишина нарушалась только шумом ветра в голых ветках деревьев и коньках изб. Утром я проснулся на полу, в полной темноте. Рядом в огромной постели храпели, сопели мои добрые спутники. Неожиданно незнакомый звук привлёк внимание: «Взык, взык, взык, взык». В голове сразу возникло воспоминание — я, проснувшись, лежу на повети, а внизу доят корову: «Взык, взык» — струйка молока в ведро. Но что это? Вдруг в соседней комнате вспыхнуло электроосвещение и раздался резкий голос хозяйки: «Ах ты, профессор долбаный-предолбаный (отборный мат), немедленно катись на улицу (отборный мат)» — и расстроенное бормотание Юрия Павловича, который пристроился отлить в большой медный таз, стоящий на табуретке под таким же медным рукомойником. Малого роста, худенький Павлович, смущённо оправдываясь, идёт босиком в холодные сени и далее на улицу. Бархатный басок нашего настоящего профессора успокаивает сердитую старушку, она постепенно сбавляет обороты, а через пару минут, слышу, уже беседует о чём-то со Львом Александровичем, ставит греться чайник и мирно хлопочет на кухне.

На дворе светло. Новый день встречает нас солнечной мартовской погодой, весенним запахом снега и надеждами на удачную рыбалку. Закончив утреннее чаепитие, быстро собираемся и — вперёд, на север к морю.

После этого случая, проезжая мимо Чуболы, кто-нибудь из нашей команды обязательно глядел в окно и кричал: «Юрий Палыч, Юрий Палыч, смотри, никак деревенские бабки на берегу стоят все глаза проглядели, всё профессора-гинеколога ждут! Ты хоть в окошко выгляни да успокой женщин, скажи, на обратном пути заедешь!» Юрий Павлович не обижался, махал безнадёжно рукой и хохотал вместе с нами.

Вторая метель, которая застряла в моей памяти, случилась уже в девяностых годах, когда мы с моим другом Славой приобрели и освоили шестиколёсный снегоход «каракат», позволявший по льду и снегу добираться до любой точки дельты и безопасно рыбачить по первому тонкому льду и по опасному весеннему бездорожью.

История самодельных снегоходов на Белом море и в дельте Двины никем ещё не описана, но в моей памяти сохранились первые аэросани северодвинских умельцев, которые параллельно с атомными субмаринами мастерили в своих гаражах эти самоходные сани с пропеллерами, а затем и разные варианты «каракатов» на пневмоходу. Название «каракат» не соответствует внешнему виду морской каракатицы, непонятно, откуда возник этот термин, но он прижился и живёт до сих пор. «Каракаты» делают из мотоциклов, мотороллеров и другой подручной техники. Основная их идея такова — за счёт колес большого диаметра из автомобильных резиновых камер обеспечить большую площадь опоры снегохода на рыхлом снегу, а в случае аварийной ситуации эти же колёса-поплавки должны держать «каракат» на плаву.

Наш «каракат» был шестиколёсный, заводского изготовления, с бензиновым двигателем от мотороллера и хранился на острове Бревенник в стальном морском контейнере. На первом автобусе мы добирались до переправы через Маймаксу, переходили на остров и на своём «каракате» ехали в нужное нам место.

В тот день погода с утра была пасмурная, ветреная, но ничто не предвещало катаклизма. По автодороге, проложенной по островам Бревенник и Линский Прилук до посёлка Конвейер, наш «каракат» бежал весело, бодро раскачиваясь на громадных упругих колёсах. Возле посёлка спустились на лёд Корабельного рукава и по наезженной «каракатами» и гусеничными снегоходами дорожке покатили на север, мимо островов Камбальего и Подошина к морю. Выехав на простор морского залива, сделали первую стоянку и просветлили лунки. Воды подо льдом было около метра, она шла на убыль, и, по нашим прикидкам рыба должна здесь быть.

Минуты бежали за минутами — клёва не было. Небо между тем потемнело, линия горизонта и очертания берега исчезли в белёсой пелене, снегопад и ветер значительно усилились. Пока мы собирали снасти и складывали ящики и буры, пошёл густой влажный снег, а ветер усилился. Наступили снежные, шуршащие сумерки. Ветер забивал лицо и глаза липким снегом, видимость упала до предела. «Поехали по ветру!», — закричал я другу в самое ухо. На наше счастье, двигатель завёлся сразу, и мы покатили, ориентируясь только по направлению ветра. Движение в абсолютно непроглядной мгле, когда и небо, и все стороны света, и опора под колёсами — всё одного бело-серого цвета, рождало чувство беспомощности и ужаса.

Минут через двадцать нашего слепого движения впереди слева как будто мелькнуло розовое расплывчатое пятно. Я схватил водителя за рукав, одновременно показывая в ту сторону. Он сбросил скорость, и мы подъехали к розовому привидению. Спиной к ветру, стоя на коленях и опираясь грудью на ящик, закрывающий лунку от ветра, немолодой по виду мужик в красном прорезиненном рокане[8], в самоклееных из красной резины чунях, пытался ловить рыбу. На наше появление он никак не реагировал, а на вопрос: «Где Конвейер?» — неопределённо махнул рукой. Изумлённый и пристыженный его спокойствием, наш экипаж покатил дальше. Ещё через полчаса впереди по маршруту замаячило розовое призрачное пятно. Я протёр глаза, думая, что от напряжения портится зрение, — пятно стало ещё ярче, и оно двигалось. «Стой, стой!» — заорал я в панике. Слава затормозил вовремя. Поперек траектории нашего движения, метрах в десяти, впереди, бесшумно из-за гула снежной бури, слева направо как бы скользил ледокол. Мы, ослеплённые и оглушённые снежной бурей, выскочил к каналу, пробитому в толстом льду залива ледоколами, который постоянно поддерживался ими в рабочем состоянии для проводки морских грузовых теплоходов к портам Архангельска. Несколько минут мы стояли потрясённые, мысленно представляя возможность влететь в этой гудящей снежной неразберихе в ледяную воду. Встреча с ледоколом не только напугала нас, но и дала возможность определиться в хаосе снежной бури и выбрать направление движения к исходной точке — на остров Бревенник. В Корабельном рукаве ветер заметно ослабел, а на подъезде к Конвейеру уже были различимы труба котельной и водонапорная башня посёлка.

В наше время, в начале нового века, рыбалка, даже внешне сильно изменилась. Рыбаки одеты в удобные лёгкие и тёплые разноцветные костюмы из синтетики, на льду тут и там стоят голубые жёлтые, розовые палатки, украшающие зимний однообразный пейзаж, почти исчезли самодельные фанерные ящики, автотранспорт, в основном — личные легковые авто на четыре-пять человек. Многие рыбаки ездят с жёнами и детьми на своих вездеходных машинах, с мангалами, туристскими примусами, с газовыми печками.

Год назад мы вдвоём со Славой собрались рыбачить в северной части Сухого Моря, в Железных Воротах. Это было Восьмого марта, в день женского праздника, который в России славен массовыми пьяными застольями, с тостами в честь женщин и бешеным всплеском продаж цветочной и подарочной продукции. День был пасмурный, ветреный, но мы беспрепятственно добрались до места и приступили к рыбалке. Слева был виден остров Мудьюгский, а справа, на севере — едва различимый Зимний берег Белого моря. Я просверлил лунку и опустил в воду удочку, специально приготовленную и наживлённую креветками для ловли камбалы. Буквально через пять минут — поклёвка, я подсёк и вытащил камбалу, через пару минут ещё одну, когда наживку схватила третья камбала, я никак не мог протащить её в лунку, в которую она не влезала. Все мои потуги закончились тем, что крючок на поводке оторвался, и я остался ни с чем.

Тем временем облака спустились ниже, и стало заметно темнее, ветер усилился, а когда пошёл густой мокрый снег, стало тревожно. Рыбаки на соседних машинах зашевелились, собирая рыбацкие снасти и ящики. До основной дороги и деревни Патракеевки километров пятнадцать-двадцать, мысленно прикинул я, дай бог, к вечеру дотемна пробиться. Собрав свои причиндалы, мы одними из первых выехали со стоянки в сторону основной дороги. Колея, пробитая накануне машинами, быстро забивалась мокрым снегом, и уже через пару километров мы встали. Штормовой ветер и густой снег заполнили всё вокруг. Видимость совсем ухудшилась, и пришлось включить фары. Большая, ухватистая совковая лопата, которую мы всегда возили с собой, помогала чистить колею, но через сотню метров машина опять вставала из-за плотного, мокрого снега. По сотовым телефонам пришлось сообщить нашим боевым подругам — жёнам, что вечернее застолье отменяется и что им надо срочно звонить в МЧС и вызывать подмогу — во многих машинах были женщины и дети. Я с ностальгией вспомнил нашу медицинскую «буханку» и дружную рыбацкую команду, которая за верёвку буквально выдирала машину из любых снежных объятий.

Постепенно все рыбацкие машины (десятков пять), бывшие в Железных Воротах, выстроились в длинную колонну. Слава по телефону связался с Сергеем, нашим приятелем — профессиональным водителем, и попросил приехать на «буханке» на подмогу и привезти канистру бензина, так как к тому моменту стало ясно, что ждать помощи от МЧС не приходится. Колонна медленно, с остановками, пробивалась на восток. В голове колонны сгруппировались машины с экипажами из молодых неунывающих ребят. Хорошо экипированные, с лопатами, верёвками, они дружно делали самую тяжёлую работу, пробивая лопатами снежные заносы для всей колонны. Мы со Славой сначала пытались помогать им, но поняли, что нам не выдержать соревнования с молодыми парнями, и постепенно наша машина оказалась в конце длинной цепочки, и, когда движение останавливалось, надо было бежать к головным машинам разгребать занос, а потом по колено в снегу успевать вернуться назад. Эта беготня вперёд-назад отнимала много сил и приносила мало пользы.

Постепенно люди, попавшие в снежный плен и занятые общим делом по расчистке дороги, перезнакомились, делились неутешительными телефонными новостями от МЧС, остатками чая, еды, помогали, толкая и откапывая чужие машины, — в некоторых экипажах отсутствовали лопаты и буксирные верёвки. Сразу за нами пробивался японский джип с экипажем из трёх человек. Сначала за рулём был мужчина, а за пассажиров — молодая женщина (видимо, его жена) и седой мужчина в возрасте. Через пару часов нашего неуверенного и нервного продвижения по льду Сухого Моря молодайка сменила мужа и заняла его место за рулём. Тревожная аварийная ситуация словно оживила её и добавила сил. Она весело прыгала вокруг машины на вынужденных стоянках, то и дело просила у нас лопату (своей у них не оказалось) и энергично раскидывала снег, хохотала, шутила, словно всю жизнь мечтала застрять в снежной буре на этих ледяных пространствах. Её спутники как-то хмуро и вяловато помогали ей.

Растерянность и неопределённость окончательно отодвинулись назад, все втянулись в нервно пульсирующий режим движения. Постепенно стало темнеть, а мы не преодолели и половины пути. Позвонил Сергей и сообщил, что он уже здесь, на краю Сухого Моря, в устье речки Ульмицы, что канистра бензина доставлена, что грузовой вездеход МЧС, наконец, появился и стоит рядом с его «буханкой», что этот вездеход пробиваться к нам не собирается (боится застрять), а его «буханка» слишком слаба и ей не пробиться, что навстречу нам выехал снегоход «Буран» с санями, который передаст нам канистру. Через полчаса появился снегоход. Спасатель передал нам бензин и предложил женщинам и детям помощь по доставке на материк. Желающих эвакуироваться в колонне набралось десятка два, но снегоход мог забрать только одного пассажира, поэтому прикинули, что ночи не хватит, чтобы доставить всех на берег. Наша бойкая соседка по несчастью усадила в сани своего седого пассажира (видимо, тестя), и «Буран» повёз его к невидимому впереди берегу.

«У нашего МЧС только кошек с деревьев снимать хорошо получается», — съязвила резвая девушка, видимо очень довольная, что избавилась от своего вялого родственника. Ночь прошла в непрерывном, пульсирующем, с длинными перерывами, движении.

Когда стало светать и до Патракеевки оставалось километров пять, со стороны деревни появился старенький, ржавый, видавший виды гусеничный вездеход, принадлежавший местному рыбаку, который, встав впереди колонны, быстро вывел её сначала на лёд реки Мудьюги, а затем и в деревню.

К этому времени ветер стих, небо было яркое, голубое, мартовское ослепительное солнце ощутимо согревало лицо и руки. Вчерашняя непогода казалась кошмарным сном. Мы стояли на пригорке рядом с Мудьюгой, Слава чистил машину от снега, а я перебирал в памяти события минувших суток, с тёплой и слезливой сентиментальностью думал о временных спутниках нашего аварийного отряда, о беспомощности власти, почему-то не к месту вспомнил девяностые годы, когда вся властная верхушка растаскивала богатства некогда мощной страны, а рядовые граждане, с лопатами в руках, спокойно копали заброшенные огороды и луговины, сажали картошку, инстинктивно никому не доверяясь и не надеясь ни на чью помощь.

Накатанная дорога до города казалась праздником, подарком судьбы после слепого барахтанья в снежной каше, с завыванием двигателей и неопределённостью маршрута. Городские улицы уже почти оттаяли от снега, лужи нестерпимо блестели на солнце, ярко одетые женщины радовали улыбками и праздничным весенним блеском глаз.

Ловля стерляди на миногу

Деревня Палишино расположена на берегу Северной Двины в месте впадения лесной речонки Смердье в Северную Двину. Речонка эта берёт начало в глухом лесу, из озера Смердье, в тридцати километрах на запад от деревни и в августе похожа на пересыхающий ручей, который в любом месте можно перейти вброд. Чтобы попасть на машине к дому моего старинного приятеля и коллеги — преподавателя университета Альберта Ивановича, есть два пути: один — лугом подъехать к крутому береговому спуску через овраг, промытый речкой, спуститься, а затем снова подняться на высокий двинской берег к деревне, к нужному дому, и второй — не доезжая до луговой дороги, повернуть налево, в сторону деревни, и через старый карьер по грунтовке попасть на берег к дому Альберта Ивановича. В сухую погоду ездили через овраг, по крутым угорам, но однажды после дождя так намучились с машиной, которая не могла преодолеть крутизны откосов, что в дальнейшем ездили только через карьер. А речонка Смердье в один из прошлых годов в конце апреля так взбунтовалась весенними водами, что смыла кусок шоссе вместе с насыпью и водопропускными трубами на отрезке в полтора километра.

В первой декаде августа установилась ясная сухая погода, и я наконец собрался в Палишино на рыбалку. Ранее я бывал здесь, приезжая за грибами, брусникой, морошкой, а вот на рыбалку — впервые. До этого мне приходилось несколько раз помогать Иванычу проверять самоловы на Северной Двине, неумело сидя на вёслах под его нецензурные команды, и поэтому я знал, что стерлядь в этих местах водится в изобилии.

Дом, в котором мне предстояло переночевать, был когда-то деревенской церковью, построенной из толстенных лиственничных брёвен на фундаменте из известкового камня, в виде грубо обработанных известковых плит, расположен на самой кромке крутого речного берега. Далеко внизу струилась, поблёскивая, река, казавшаяся со стороны и сверху неширокой, средней руки речкой, но если ты садился за вёсла и пытался переправиться через неё, вплотную ощущал её мощное течение, нешуточные волны и истинную ширину русла.

Хозяин гостеприимно встретил меня, помог поставить машину во двор, на стоянку, провёл в дом. В доме было тепло, даже душновато из-за большой русской печи, которая занимала изрядную долю площади передней комнаты. Паренная в печи пшённая каша, уха из стерляди, горячий чай из самовара подтвердили хозяйское гостеприимство. Я в свою очередь достал городские гостинцы и бутылку водки и предложил тост за встречу. Пару часов пришлось провести за столом, отдавая дань не нами заведённому ритуалу, с удовольствием обмениваясь воспоминаниями и свежими новостями и планами на будущее. После застолья вышли на крыльцо.

Просторная долина реки в обрамлении лесистых берегов, заливных лугов, живописных деревушек радовала глаз. Иваныч подробно рассказал, куда идти добывать миногу, дал большую совковую лопату, ведро, и, надев высокие резиновые сапоги, я отправился за наживкой. Через полчаса ходьбы по лугу, а затем среди густого кустарника я нашёл русло когда-то резвой речонки. Остатки мутноватой воды с едва угадываемым течением представляли череду плёсов, луж, соединённых неверными ручейками в обрамлении илистых пологих берегов и отмелей. Я внимательно стал рассматривать илистую влажную поверхность берега ближе к воде, и там, где на песке видны были заплывшие округлые следы, словно кто-то воткнул в песок палец и поспешно вытащил, оставив на песчано-илистой поверхности заплывающий кружок, делал лопатой решительный прокол и выворачивал мокрый грунт наружу. Иногда вместе с грунтом выворачивалась и змеевидная минога с круглым, толщиной с палец, телом длиной пятнадцать-двадцать сантиметров. Иногда лезвие разрезало миногу, и тогда приходилось дополнительно работать лопатой, отыскивая недостающие обрезки.

Через пару часов работы набралось около трёх десятков змеевидных рыбок. Никогда до этого ловить на миногу мне не приходилось, поэтому я с нетерпением собрал снасти, червей, миногу, термос с чаем и отправился на берег к лодке. Прежде чем отъехать от берега, набил сетку кормушки хлебом и добавил туда тяжёлый камень в качестве груза. В этом месте русло реки и берега выстлано камнями в виде разнокалиберного гравия, гальки и довольно крупных валунов. Встав на якорь в сотне метров от берега, спустил кормушку, собрал спиннинги и забросил с каждого борта по одной донке и стал ждать. Солнце стояло в зените, полдень только что миновал, и время для ловли было не самое лучшее, но ждать вечера выдержки не хватило — и вот я в лодке. Неторопливо течёт время, редкие слабые поклёвки показывают, что рыбья мелочь теребит наживку, вот погромче брякнул колокольчик по правой по течению донке, вытаскиваю — пучеглазый ёрш. В течение двух часов, преодолевая дремоту, поймал с десяток ершей, покрытых густой клейкой слизью и заставил себя отправиться в дом на отдых.

В начале вечера, часов в пять, я, отдохнувший, уже сидел в лодке, уверенный в чуде необыкновенной рыбалки. Но чуда всё не было. Всё так же вяло теребила наживку рыбья мелочь да неугомонные ерши упорно портили наживку и пачкали руки липучей слизью. Надежда на удачу слегка таяла, постепенно стало смеркаться, стрелка часов уже приближалась к восьмёрке, и в голову невольно полезли мысли о постигшей меня неудаче. Уходя на реку, я пообещал хозяевам, что к девяти часам я обязательно вернусь к ужину.

В очередной раз, смотав леску, я вытащил донку, насадил на острые крючки крупных червей вперемешку с кусками миноги и забросил подальше от лодки. После этого заброса настроение опять резко улучшилось, появилась уверенность, что все мои страдания не пропадут зря. В ближайшие полчаса изменений не произошло, но я упорно, с уверенностью смотрел на кончики спиннингов, которые уже плохо стали видны в надвигающейся темноте. Вдруг резко ударил и задребезжал левый колокольчик. Я схватил спиннинг и начал сматывать лесу, почувствовал резкие, сильные толчки: «Это не лещ, лещ толкается мягче», — подумал я, и подтащил к борту извивающуюся стерлядку и подцепил её сачком. Острый крючок крепко держал её за толстую, прочную кожу губы, и я опять невольно заметил про себя, что стерлядку можно поднимать без сачка — не сорвётся. Пока я возился с первой стерлядкой, истерически забился, забрякал второй колокольчик, и я опять машинально отметил, что сегодня в таких сумерках колокольчики нужны, хотя в дневное время я зачастую от них отказывался, так как поклёвки и так хорошо заметны по кончику удилища. На второй спиннинг я поднял и при помощи сачка втащил в лодку хорошего бронзового леща, который уже в сачке отцепился, порвав губу. Обновив насадку на обеих донках, я забросил их с левого и правого борта, и почти сразу нервно задребезжали колокольцы на обоих спиннингах. Почти в полной темноте вытащил ещё двух лещей.

Охотничий азарт охватил меня, сердце учащённо билось, руки автоматически, на ощупь, делали своё дело: отцепляли рыбу, насаживали наживку, забрасывали груз. Из-за темноты от сачка пришлось отказаться. Следующий, видимо очень крупный лещ оборвал поводок, но второй оставшийся поводок и крючок работали бесперебойно. Поклёвки продолжались непрерывно, как только груз донки достигал дна. Боясь запутаться в темноте, я оставил в работе только один спиннинг. Следующей добычей была сильная и вёрткая стерлядь, и, снимая её с крючка, я распорол левую кисть об её острые шипы, но, не обращая внимания на сильную боль, продолжал и продолжал эту бешеную ловлю в почти полной темноте августовской ночи.

Сверху от дома хозяев слышались их призывные крики, но у меня не хватило сил отказаться от неожиданно привалившей, долгожданной, выстраданной удачи. Ещё часа два я таскал и таскал из чёрной воды едва различимую рыбу, отдельные рыбины срывались в воду, другие бились на дне лодки, тем не менее своим шумом не отпугивая следующие жертвы. Последний громадный лещ шёл туго, мощно сопротивляясь, напористо дёргая лесу и сгибая спиннинг в дугу. У самой поверхности воды лещ изогнулся, ударил хвостом по воде и оборвал поводок вместе с крючком. После этого клёв резко прекратился, словно спасшийся лещ дал рыбе команду — отставить.

В полной темноте я пристал к берегу, собрал снасти, сложил в рюкзак рыбу и, сгибаясь под тяжестью ноши, полез на ощупь вверх по берегу, ориентируясь по силуэту дома на фоне светлеющего неба. У дома меня встретил хозяин в плаще, с фонарём, готовый идти на берег и спасать меня от неведомой беды. Кульминацией вечера была презентация улова хозяевам, которые с неподдельным восхищением разглядывали улов и нахваливали рыбака.

С тех пор прошло много лет. Так получилось, что с того дня я ни разу не рыбачил в этом месте, но до сих пор, встречаясь с Альбертом Ивановичем, разговоры начинаются с воспоминаний о той рыбалке: «Жена говорит мне, — вспоминал он, — ты по реке каждый день елозишь со своими самоловами, а рыбы едва на уху хватает, а человек за пару часов наловил рюкзак рыбы, и хоть бы что».

«Ну, Альберт Иванович, в чужих руках всяка рыбина толще кажется», — отвечаю я ему известной рыбацкой прибауткой, и оба мы с удовольствием хохочем.

Вопреки поверью

Последняя пятница июня, запланированная для рыбалки на реке, с утра не радовала погодой. Сильный холодный северо-восточный ветер обдавал арктическим холодом. Среди архангельских рыбаков существует поверье, что, если дует восточный ветер, а тем более северо-восточный, на рыбалку не суйся, рыба клевать не будет. Мы целый день перезванивались с хозяином катера и спорили, отменить или не отменить вечерний выход катера на рыбалку. Я, повинуясь своему хорошему настроению и бездоказательной вере в удачу и благому предчувствию, уговаривал товарища не ломать планы, убеждая, что к вечеру ветер стихнет и мы славно отдохнём на воде и, наконец, договорились встретиться на стоянке катеров после работы, вечером.

Однако к вечеру ветер не ослабел. По тёмной речной воде прыгали белые барашки волн — верный признак длительного и сильного ненастья. Гавань была забита катерами. Никто не решался впустую жечь бензин и тратить время и наживку на бесполезную рыбалку. В некоторых катерах, забравшись в кабины, сидели мужики, топили печурки, баловались винцом, не решаясь покинуть спокойную бухту. Мы с Володей последовали их примеру. Я достал из рюкзака бутылку с оранжевым напитком. «Апельсиновка», — представил я напарнику своё изделие и объяснил, что это крепчайший самогон-первач, настоянный на апельсиновых корках. После двух выпитых стопок «апельсиновки» капитан подобрел, обрёл уверенность и завёл двигатель, мы отдали швартовые вышли из гавани и, подгоняемые попутным шквалистым ветром, пошли против течения к острову Кего, к его южной окраине, туда, где начинается Никольский рукав. Обогнув остров с юга и пройдя по рукаву около километра, мы встали на якорь под берег острова, который полностью закрыл нас от ветра.

На берегу лежали огромные штабеля брёвен для распиловки на Кегостровском лесозаводе. Сильно пахло гниющей корой и прелыми опилками. Мы стояли в десяти метрах от кромки обрывистого берега. Тёмная вода спокойно струилась вдоль бортов. Набили хлебом сетку-кормушку и с увесистым камнем опустили за борт. Насадили бойких червей-полосатиков на остро отточенные крючки, забросили донки, по две с каждого борта. Катер стоял в затишье, ветер почти не доставал нас, только градусник, закреплённый на кабине, показывал плюс один. Кончики спиннингов и натянутые лески едва вибрировали от сильного отливного течения, но поклёвок не было.

Одетые по-зимнему, в полушубки и меховые комбинезоны, согреваемые «апельсиновкой» изнутри, мы благодушно наслаждались спокойствием, запахом свежей воды, дерева, криками чаек, сладким предчувствием удачной рыбалки. Вот дрогнул гибкий кончик удилища, ещё и ещё. Я хватаю спиннинг, кручу катушку и вытаскиваю пучеглазого, обильно покрытого слизью ерша. «Это гонец», — добродушно комментирует напарник. Колючие гонцы нечасто, но уверенно атаковали наши снасти, и Володя, каждый раз снимая ерша с крючка, не уставал повторять: «Ещё один гонец, ещё один гонец». Подразумевалось, что ерши-гонцы дают нам знать, что на подходе основные рыбьи косяки.

Ещё около часа мы сосредоточенно таскали гонцов, попивали «апельсиновку», неторопливо обменивались прогнозами на рыбалку. Вдруг ближайший ко мне кончик спиннинга и натянутая туго леска часто затряслись, завибрировали, показывая, что ерши привели к наживке леща. После непродолжительной паузы кончик снова завибрировал, и я подсёк невидимую рыбу. Выбирая катушкой лесу, сразу почувствовал тугие, упругие толчки, которые передавались по натянутой снасти и удилищу в руку. Подматывая леску, кричу напарнику: «Подсачник, давай подсачник!». На поверхности показывается лещ, он упирается, шлёпает хвостом по воде, пытается нырнуть в глубину, но тугая леска и течение поднимают его опять на поверхность воды. Я натянутой леской поднимаю голову леща из воды и, не давая слабины, плавно подматываю катушкой лесу и направляю его, лежащего на боку, в подставленный товарищем сачок. «Ого, килограммовый!» — задорно поблёскивая очками, говорит он, протягивая мне сачок. Лещ бьется в сетке подсачника, я с удовольствием разглядываю его вытянутые трубой губы, желтовато-серебряную чешую боков и тёмно-зелёную спину. Через минуту затрещал, завибрировал спиннинг у Володи, видать, гонцы действительно привели хороший лещовый косяк. Помогаю подсачником поднять и эту добычу.

Холодный шквалистый ветер загнал в протоку косяки рыбы, и она жадно набросилась на нашу наживку. Обычно лещ, держась головой вниз, своими губами-трубой всасывает со дна наживку и, когда чувствует, что укололся о крючок, трясёт головой, стараясь избавиться от опасности. Эта вибрация по натянутой течением леске и передаётся на кончик удилища.

В продолжение следующих двух часов поклёвки следовали одна за другой. Каждый из нас оставил в работе по одному спиннингу, так как мы не успевали обслуживать по два сразу. При этом сразу проявилась слабая подготовленность отдельных деталей снасти к настоящей рыбалке: то ржавый крючок сломается, то поводок порвётся или запутается, то при забросе донки образуется «борода» из запутанной лески.

Постепенно клёв стал стихать. Отливное течение слабело, и на самой малой воде клёв совсем прекратился. Мы забрались в тёплую натопленную кабину, напились горячего чая с «апельсиновкой», перекусили и, довольные и счастливые, что не поддались пораженческим настроениям и не поверили дремучему поверью, легли спать.

Ранним утром, выйдя на палубу, я увидел, что вода повернула вниз и пора снова взяться за спиннинги. Ветер немного ослаб, высокие перистые облака розовели на холодном бледно-голубом небе. Сменив на крючках наживку, снова стали ждать поклёвок. Через час течение ещё усилилось. Но рыба словно спала — ни поклёвки. Надо переставить катер дальше от берега, наконец сообразили мы. Рыба ночью стоит в берегу, а утром уходит в реку, вспомнили мы рыбацкую мудрость. Катер переставили метров на тридцать от берега. Клёв постепенно возобновился. Мы опять с азартом снимали с крючков довольно крупных подлещиков и лещей, радостно перебрасываясь короткими шутками и восклицаниями. Примерно через час клёв стал спадать и постепенно прекратился. Мы вытащили и прополоскали от хлеба сетку-кормушку на радость крикливым чайкам, которые большой стаей с пронзительными криками устремились за уплывающим по течению хлебом, вытащили залепленный илом и водорослями якорь и пошли вниз по течению на катерную стоянку. На катере в большом мешке из-под сахара лещи ворочались, били хвостами, пускали пузыри и недовольно ворчали.

Катер шёл мимо пустого городского пляжа с грибками и скамейками. С правого борта медленно проплывала безлюдная набережная с памятниками и обелисками, Дворец пионеров, театр, Красная пристань, яхт-клуб, здание мореходки.

В гавани, куда мы вскоре пришли, владельцы судов сбежались к нашему катеру, разглядывали ещё живых лещей, взвешивали на руке неподъёмные мешки с рыбой, недоверчиво задавали вопросы. После этого некоторые капитаны катеров стали заводить двигатели и отчаливать в сторону Кегострова, а ветер на реке тем временем окончательно стих, и чайки плавали в протоке, обещая назавтра хорошую погоду.

Случай на пляже

Блистающий июнь в разгаре. Только-только отцвела черёмуха, жёлтые цветы одуванчиков начинают превращаться в пушистые серебряные шары, белые ночи отдают зимние долги света и солнца, которое, глубокой ночью коснувшись горизонта, раскрасило небосклон и редкие облака причудливыми оранжево-розовыми красками и снова покатилось вверх, к зениту, создавая иллюзию бесконечного праздника лета.

Мы окончили второй курс института, получили стипендию и деньги за халтуру по разгрузке картофеля и вот, богатые и беспричинно счастливые, расположились на громадном песчаном пляже в самом центре Архангельска на берегу Двины, напротив острова Кего. Вода в реке ещё ледяная, загорающих на пляже мало, но солнце припекает ощутимо. Мы заняли пляжный грибок со скамейками, разложили снедь: хлеб, зелёные перья лука, громадные жёлтые солёные огурцы, ливерную колбасу, бутылки с вином и лимонадом. Пьём за окончание семестра, за двести тонн выгруженной два дня назад картошки, за начало каникул.

На реке оживлённое движение: катера и буксиры снуют взад и вперёд, разгоняя упругую волну прибоя. Белоснежные пассажирские теплоходы и «ракеты» на подводных крыльях развозят пассажиров по бесчисленным островам и протокам дельты, большие морские теплоходы медленно, осторожно двигаются вдоль фарватера в сторону лесозаводов и порта Бакарица и обратно, на Кегострове ревут мощные двигатели — взлетают и садятся самолёты местных линий.

Пикник протекает неспешно: кто лежит, пригревшись на песке, прикрываясь рукой от солнца, кто забрёл в воду и решает — нырять или не нырять, кто увлёкся беседой и что-то доказывает собеседнику, размахивая руками.

Сашка добровольно следит за едой, нарезает хлеб, огурцы, селёдку, делает бутерброды, разливает вино. У него широкое, скуластое лицо, по-азиатски узковатые глаза с тяжёлыми веками, быстрые, умелые руки. Боря и Женька затеяли схватку. Боря — с накачанной борцовской шеей, выпуклой грудью и рельефными бицепсами, тем не менее, на фоне квадратной атлетичной фигуры Женьки Кондратьева по кличке Батько Квадратько не выглядел фаворитом. Я тоже лежу на спине, греюсь на солнце, прикрыв глаза газетой, и вспоминаю бесконечную, однообразную разгрузку картофеля и ощущаю надоедливый запах складской пыли.

Мост через реку ещё не построен. Все грузы по железной дороге приходят на левый берег, их надо разгрузить, перегрузить, переправить на правый берег, опять перегрузить, доставить на склады и в магазины и опять разгрузить. Работа тяжёлая, ломовая, но при желании всегда есть возможность неплохо заработать. Мне очень повезло, когда год назад, после окончания первого курса, я и однокурсник Сергей были приняты на работу в бригаду профессиональных грузчиков.

Произошло это так: в доме Сергея я познакомился с его матерью, работавшей в крупной областной организации, объединявшей потребительские районные общества сельской местности, которые обеспечивали село услугами торговли и одновременно покупали и перерабатывали сельскую продукцию: овощи, молоко, мясо, рыбу, ягоды, грибы. На левом берегу Двины, где заканчивались железнодорожные пути, обосновалась транспортная контора потребкооперации. Эту контору обслуживали несколько бригад грузчиков, в одну из которых при помощи мамаши Сергея мы и попали. Так шутливый разговор за чаем в доме Сергея привёл к тому, что мы оказались в этой конторе и овладели новой для нас профессией.

Почти месяц ушёл на притирку к тяжёлой незнакомой работе, которая кроме физических сил требовала специальных знаний и практических навыков. Бригада состояла из пожилых (за сорок лет) грузчиков, трое из них успели повоевать с немцами. Нам очень помогло, если не сказать спасло, доброе отношение к нам именно ветеранов, заправлявших в бригаде.

Бригадир Николай по кличке Капитан (в армии служил в чине капитана) имел наружность Григория Мелехова[9]: выше среднего роста, сухой, поджарый, с орлиным профилем, густым чёрным чубом, перевитым седыми прядями, впалыми щеками на смуглом неулыбчивом лице, он командовал спокойно и уверенно. Сопровождающие грузы экспедиторы, директора магазинов, заведующие складами заискивали перед ним, одаривали бригаду товаром, который следовало разгружать, и практически всегда покорно принимали его условия. В первый же день Капитан сказал нам, зелёным студентам: «Слушайте только меня, что скажу, то и делайте, дуром под грузы не лезьте, смотрите под ноги, инициативы никакой, всё по моей команде».

Первые дни дались нам непросто. Вечером всё тело ломило от тупой усталости, болели мышцы, суставы, царапины и синяки на руках. Утреннее просыпание давалось с трудом. Капитан продолжал терпеливо объяснять и показывать, как и сколько брать на себя листов шифера, предварительно защитив плечи старым ватником, как пользоваться тачками, как брать ящики с гвоздями, чтобы не поранить руки, как обращаться с ящиками, заполненными хрупкими бутылками со спиртом для Крайнего Севера, как наливать[10] партнёру на плечи стокилограммовые мешки с сахаром, как правильно обрабатывать громадные, негабаритные, вонючие тюки солёных оленьих шкур, в которых копошились белые личинки. Он же заставлял нас делать перерывы для отдыха чаще, чем это делала вся бригада. Без его терпеливого участия и внимания мы вряд ли осилили бы этот трудовой экзамен.

Через месяц я и Сергей полностью втянулись в работу наравне со всей бригадой. Единственное, во что нас не посвящали детально, — это обработка ящиков со спиртом, водкой, коньяком, вином. На эти грузы существовал предельный процент боя. Если этот процент превышал установленный лимит, значит, экспедитор нёс убытки, если процент был меньше, то бригада премировалась этой продукцией. Вагон с водкой разгружали под надзором нескольких экспедиторов. Однако бригада всегда неизменно получала свой процент с вагона и плюс к тому имела несколько бутылок товара путём подмены целых бутылок на битые внутри вагона. Этот бой учитывался в счёт убытков железной дороги. К делёжке напитков мы допущены не были, и запрет выполнялся неукоснительно весь срок нашей работы в бригаде Капитана.

Первая месячная зарплата за двести рублей, новые впечатления, новые знания переполняли душу: «Я выдержал, я могу, я умею», — звучало во мне. Позднее пошли летние, весёлые для нас и лёгкие грузы: ящики с помидорами и огурцами, перцами, вишней, черешней, яблоками, виноградом, арбузы и дыни. Экспедиторы и грузчики соблюдали неписаное правило: разгрузили вагон аккуратно и в срок — получай премию, каждому по два ящика фруктов или овощей или по два арбуза на выбор. Это количество груза, которое можно унести с собой, без помощи дополнительной тары. Только Витюша — громадный, плечистый блондин, стриженный под бокс, с розово-красным лицом, глуповатой улыбкой на лице, покорёженной на войне левой рукой, легко брал по два ящика в каждую руку и спокойно шёл к причалу на теплоход, переправлявший всех на правый берег в город. Витюша всю войну прошёл в армейской разведке, дослужился до младшего лейтенанта. Имел три ранения и множество наград. После работы, крепко выпив, он с улыбочкой, захлёбываясь, рассказывал о шокирующих, ужасных подробностях похождений разведчиков в оккупированной Германии, и даже видавшие виды грузчики отводили при этом глаза, а Капитан командовал: «Витюша! Стоп, закрой шлюз!». Витюша замолкал и сидел, глуповато открыв рот и бессмысленно и отсутствующе глядя в угол бытовки. Его в бригаде недолюбливали и побаивались, но Капитан всячески опекал его, хотя и держал, что называется, в ежовых рукавицах.

В это лето и осень я кормил домашних отборными овощами и фруктами. Бокастые крупные арбузы под кроватью лежали до глубокой осени. Практичная мама варила сливовое варенье, из винограда делала вино.

Когда август подходил к концу, в институте объявили, что студентов посылают на сельхозработы в деревню, а желающих парней — на погрузочно-разгрузочные работы в порт и на железную дорогу. Мы с Серёгой, естественно, остались в своей бригаде и ещё три месяца отработали с Капитаном.

В ноябре учёба возобновилась. Студенты погрузились в череду лекций, семинаров, курсовых проектов, лабораторных занятий. Тогда и возникла наша бригада во главе с Борей. Работали на погрузке-разгрузке, и тут мой опыт работы с Капитаном очень пригодился.

Я жил с родителями, и у нас в квартире был телефон, что по тем временам было редкостью. Работодатели — разный торговый люд — могли легко связаться по этому телефону и предложить вариант для халтуры. Боря вёл переговоры с заказчиком солидно, дипломатично и выдержанно, но при этом твёрдо защищал интересы бригады. В результате мы трудились по расценкам для профессиональных грузчиков, в то время как большинство студенческих бригад были вынуждены соглашаться на более низкие расценки. Такое доверие заказчиков надо было отрабатывать сполна. Работали дисциплинированно и днём, и ночью, неукоснительно соблюдая сроки и условия. Иногда разгрузка барж и вагонов затягивалась на несколько суток, и тогда спать приходилось прямо в трюмах, на кипах пустых мешков или в вагончиках-бытовках на полу. Тут же варили картошку в ведре, кипятили чай, нарезали селёдку, колбасу и хлеб и жадно ели, особо не заботясь о чистоте рук и сервировке стола.

В тот памятный день на пляже в основном отдыхали ребята из нашей дружной бригады, но были и студенты со стороны. Постепенно пикник исчерпал себя. Вино было выпито, нехитрые закуски съедены, злое июньское солнце жгло беспощадно. Первыми покинули пляж два крепыша соломбальца с механического факультета, сказавшись больным, ушёл наш однокурсник Саша. Оставшиеся ребята, ещё не отдохнув полностью от предыдущей тяжёлой двухсуточной халтуры по разгрузке баржи, стали собирать вещи, вытряхивать песок из одежды, собирать мусор. Я чувствовал, что глаза слипаются и усталость давит на плечи. «Надо двигать домой, досыпать» — подумал я.

В это время всеобщее внимание привлёк Борис. Наш бригадир стоял, уже полностью одетый, держа в одной руке ботинки, другой хлопая себя по одежде, по наружным карманам, одновременно шаря глазами вокруг по песку и по скамейкам. «Деньги, деньги пропали», — наконец выдавил он. Как выяснилось, деньги, около трёх сотен рублей, лежали у него в нагрудном кармане клетчатой рубашки, который застёгивался на пуговицу. Чтобы представить масштаб цен того времени, напомню, что бутылка водки стоила тогда меньше трёх рублей, килограмм хорошего мяса — рубль восемьдесят, зарплата служащего в среднем составляла около ста пятидесяти рублей в месяц. Получив диплом инженера и работая по распределению в проектном институте, я имел в месяц восемьдесят пять рублей зарплаты и был вынужден по выходным халтурить, разгружая вагоны.

Мы разгребали и шевелили песок, разбирали мусор, заглянули в урну — денег не было. Все, унылые и озабоченные, уселись под грибок и стали обсуждать, что делать дальше. «Деньги стибрили», — изрёк Батько Квадратько. Его отец работал в милиции в уголовном розыске. — «Поэтому сейчас обыщем друг друга и будем решать дальше». Обыскали друг друга быстро, в лёгкой летней одежде это было нетрудно. Денег не было. Я лихорадочно заставлял себя вспоминать, думать, анализировать. В памяти всплыло влажное, вялое рукопожатие Сашки, когда час назад он прощался с нами, и напряжённый, мгновенный, как выстрел, взгляд, который он бросил исподтишка в мою сторону, одеваясь под грибком. Интуиция, автоматический, непроизвольный анализ впечатлений, эпизодов, неясных образов родили во мне необъяснимую уверенность: «Сашка! Это Сашка!» — произнёс я громко и решительно. «Похоже, так, — подтвердил Батько Квадратько. — Механики прибились к нам в последний момент, уже на пляже, они не знали, что мы с деньгами, значит, Сашка».

Сашка жил на улице Правды (теперь улица Иоанна Кронштадтского) в громадном, довоенной постройки, трёхэтажном доме, в отдельной трёхкомнатной квартире. Его отец был главным редактором областной газеты, мать не работала, брат — моряк — ходил в загранку, сестра училась в школе. Мы с Женькой поднялись на второй этаж, позвонили. Дверь, запертая изнутри на цепочку, приоткрылась, выглянула мать, крашеная брюнетка в ярком халате. «Сашеньки нет дома, когда будет, не знаю», — затараторила она, не открывая полностью дверь. «Передайте ему, что, если он не отдаст сейчас деньги, которые украл, мы все вещдоки и рубашку отдадим в уголовный розыск, моему бате, пусть проверят отпечатки пальцев, заведут дело, тогда Сашке каюк». Дверь резко захлопнулась, и мы с грохотом спустились по деревянной лестнице вниз. Возле крыльца ждали ребята. Импровизированный демонстративно-шумный митинг привлёк внимание соседей, в окнах появились любопытные лица, вот и в Сашкиной квартире отворили окно, сквозь занавеску высунулась рука, и к нашим ногам шлёпнулся газетный свёрток с деньгами.

В сентябре начались занятия в институте. Сашка вёл себя невозмутимо, спокойно, тем более что большинство однокурсников ничего не знало о случае на пляже. Неуёмное чувство справедливости и юношеский максимализм сплотили нас. На второй день учёбы я встал перед лекцией, коротко изложил суть происшедшего и предложил студентам высказаться. Желающих выступить не нашлось, но выкрики с мест были единодушны и решительны: «Выгнать! Отчислить!» Женьке поручили передать общее требование однокурсников в деканат, что он и сделал.

После этого началась необычная, противоестественная борьба с администрацией, профкомом, парткомом, комсомольским комитетом. Необычность ситуации была в том, что инициатива шла от низов, от студентов, а не наоборот, как обычно, а такая инициатива была в те времена в диковинку и начальством не приветствовалась. В течение месяца нас неоднократно собирали вместе, беседовали, прорабатывали, убеждали простить виновного, не губить жизнь юному студенту, который случайно оступился. Всё было тщетно. Обычно очень инертные в общественных делах, студенты всего курса чем дальше, тем упорнее стояли на своём.

В начале октября, когда стало ясно, что начальство намерено замять дело, рассчитывая, что всё постепенно само собой забудется и сойдёт на нет, мы послали старост в деканат предупредить, что курс через три дня не выйдет на занятия, если наше требование не будет выполнено. В конце концов воришку отправили в академический отпуск «по болезни», и учёбу на втором курсе он продолжил через год. Впоследствии второкурсников отправили на сбор урожая, и, по слухам, когда они возвращались в город и садились на теплоход, колхозники задержали Сашку с двумя мешками ворованной капусты. Вышел скандал — больше в институте мы его не видели.

Как-то на четвёртом году учёбы, гуляя по городу, в букинистическом магазине я неожиданно встретил Капитана. Мы искренне обрадовались встрече. Оказалось, что он страстный любитель книг, имеет большую библиотеку, готов ими обмениваться. От него я услышал всё о нашей бывшей бригаде, сам поведал о своей студенческой жизни и с гордостью рассказал ему о случае на пляже и о том, как мы дружно заставили виновника уйти с курса. Он вдруг помрачнел, нахмурился и ответил примерно так: «Дураки вы, дураки, надо было вломить парню как следует, но дать возможность выучиться. Добро лечит, а наказание калечит! — и, подумав, добавил: — Испортили парню жизнь».

Я не ожидал такой реакции и растерянно молчал, а Капитан прервал неловкую паузу: «Ты помнишь Витюшу? Как война его ломала, перемалывала и на что он битый-перебитый и испорченный человек был, много чего в жизни натворил, а не дали ему погибнуть, в бригаде держали сколько могли. Недавно женился, совсем не пьёт — другой человек стал».

Больше я Капитана никогда не встречал. Жизнь, как быстрая река, несла нас во времени, и, встречаясь изредка с однокашниками, я заметил, что только Боря почти не изменился. Он всю жизнь работал в Северодвинске — строил оборонные предприятия, занимая большие должности, но оставался скромным, улыбчивым парнем из нашей молодости, в неизменной бригадирской кепочке. Недавно он случайно травмировал позвоночник и вышел на пенсию. Только тогда я узнал, что он получает повышенную пенсию как лауреат Государственной премии СССР.

Батько Квадратько после окончания института инженером так и не работал. Сколотил бригаду сваебоев и халтурил — забивал сваи в торфяные болота Архангельска, пока однажды не сгорел в бытовке после пьяного застолья.

Сашка растворился в потоке жизни, и о его судьбе я ничего не знаю. Иногда я вспоминаю тот случай на пляже, запоздалый совет Капитана и ничего, кроме лёгкого сожаления о быстротечности всего земного, это воспоминание уже не вызывает.


Текст на 4-ой странице обложки

Чем больше прожитых лет отсчитывают неумолимые часы, тем чаще и ярче я вижу своих близких и родных людей, с нежностью смотрю на их фотографии и невольно задумываюсь, почему не расспросил, не узнал, как они жили, работали, любили, растили детей, что окружало их в той жизни, о чём они думали и мечтали. Это обстоятельство также подвигло меня к попыткам письменно поделиться воспоминаниями, ощущениями и фантазиями и попытаться найти читателя хотя бы в потомстве.


Архангельские рассказы

Примечания

1

Катализатор — вещество, увеличивающее стабильность и скорость химической реакции.

2

Индульгенция — у католиков отпущение грехов.

3

Катакомбы — подземные галереи, коридоры, в которых спасались христиане от преследований в Древнем Риме.

4

Дезавуирование — от фр. слова, в дипломатии обозначает отказ от ранее принятого решения.

5

Броуновское движение — беспорядочное движение мелких частиц взвешенных в жидкости или в газе. Чем мельче частицы, тем быстрее они движутся. Явление открыто в 1827 году ботаником Броуном, наблюдавшим с помощью микроскопа взвесь цветочной пыльцы в воде.

6

Гидролизный завод — предприятие, где при помощи реакции обменного разложения древесных опилок с водой получают спирт.

7

Ропак — более мелкая разновидность ледяного тороса, образованного кусками льда, торчащими над замёрзшей плоскостью поверхности водоёма.

8

Рокан — спецодежда для рыбаков из водонепроницаемой ткани.

9

Герой романа М. Шолохова «Тихий Дон».

10

Наливать (профессиональный жаргон) — подавать, накладывать.


home | my bookshelf | | Архангельские рассказы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу