Book: До свидания, Рим



До свидания, Рим

Ники Пеллегрино

До свидания, Рим

Nicky Pellegrino

WHEN IN ROME

Copyright © 2012 by Nicky Pellegrino. First published by Orion Books Ltd, London

© Зюликова Т., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Богоматерь Милосердная

Ко всем дверям кнопками приколоты фотографии. На них мы такие, как прежде, – не дряхлые и немощные, не сгорбленные под грузом лет и почти отжившие свое. На одних снимках – улыбающиеся невесты под руку с давно умершими мужьями, на других – женщины с грудными детьми или девочки в белых платьях перед первым причастием. Тогда мы были красивы, сильны и здоровы. Тогда мы были молоды.

За этими самыми дверями живем мы, обитатели дома престарелых «Богоматерь Милосердная». На двери в мою комнату тоже висит фотография – ее достали из старой рамки, которая теперь хранится где-то в нижнем ящике шкафа вместе с прочими обломками моей жизни. Персонал редко останавливается посмотреть на снимок и никогда не задает мне вопросов. Наверное, все думают, что рядом со мной – мой муж, но, разумеется, мы не были, да и не могли быть женаты.

Он так красив, что сердце замирает в груди. На губах улыбка. Темные волосы разделены пробором и аккуратно зачесаны на лоб. Плечи выглядят широкими – под пиджак его дорогого костюма подложены специальные подкладки. Мне он кажется усталым – возможно, потому, что я знаю историю этой фотографии. Время, когда она была сделана, сейчас вспоминается гораздо отчетливее событий прошлой недели или даже вчерашнего дня.

Я никогда не называю его имени. Старики, если даже о нем и слышали, вряд ли поверят… а молодые не поймут.

Возможно, он еще получит признание, ведь его не забыли, не сомневаюсь. Но кому придет в голову поставить нас рядом? Кто может вообразить, что однажды его жизнь соприкоснулась с моей и навсегда ее изменила?

Если найдется человек, готовый выслушать, я, быть может, и расскажу свою историю. Но я не намерена откровенничать с сиделкой, пока она торопливо обтирает меня влажной губкой, взбивает подушки, поправляет одеяло, а потом спрашивает: «Как вы себя чувствуете, синьора?» – и уходит, не дожидаясь ответа.

Да и вообще, моя история начинается не с него, а с женщины, которая высовывается из окна увитого плющом дома в Трастевере и, глядя на узкую улочку внизу, кричит: «Серафина… Серафина… Се-ра-фи-на!»

Golden Days[1]

– Серафина… Серафина… Се-ра-фи-на!

Мамин голос было слышно даже через закрытые двери. Он разносился по всему лестничному колодцу, а когда мама высовывалась из окна старого обшарпанного дома в Трастевере, гулко отдавался в узкой улочке далеко внизу.

Из трех сестер я была старшей, и чаще всего mamma звала именно меня. Если нужно отнести в прачечную белье, сходить на рынок или заплести младшим косы, значит, сейчас раздастся ее голос: «Серафи-и-ина!»

В то время mamma была все еще хороша собой. Она смотрелась эффектно даже в поношенном домашнем платье, с волосами, зачесанными назад и собранными у самой шеи в простой хвост. Каждый вечер mamma красила полные губы ярко-красной помадой и аккуратно подводила черным карандашом раскосые кошачьи глаза, потом брала блестящую белую сумочку с золотой застежкой и выходила на ночные улицы.

Одевалась она элегантно – в платья с осиной талией, пышной юбкой и открытыми, как у цыганки, плечами. Большую часть своего гардероба mamma сшила сама. Она вполне могла бы стать портнихой, однако нашла иной способ зарабатывать деньги – способ, который нравился ей гораздо больше.

По вечерам mamma предоставляла нам с сестрами прибираться после ужина и шла в бар на углу, где вместе с подругами лениво потягивала aperitivo, прежде чем отправиться на работу. Мы привыкли оставаться дома одни. Предполагалось, что мы помоем посуду и сразу ляжем спать, но зачем слушаться, когда никто не видит? Иногда мы доставали мамины журналы и разглядывали фотографии кинозвезд – Риты Хейворт, Авы Гарднер, итальянки Джины Лоллобриджиды. Интересно, каково быть такими же красивыми и знаменитыми?..

Mamma не запрещала нам листать журналы, однако вряд ли обрадовалась бы, если бы увидела, как я вынимаю из конвертов ее бесценные пластинки, ставлю на проигрыватель и осторожно опускаю иглу. У нас дома хранилась целая музыкальная коллекция: американский джаз, неаполитанские любовные песни, даже несколько опер. Но моим любимым певцом – певцом, чей голос брал за душу и заставлял трепетать от восторга, – был Марио Ланца.

– Ланца даже не настоящий итальянец, – с презрением говорила моя сестра Кармела. – И вообще, он щекастый – только посмотри на это фото!

– Да ты послушай, как он поет! – отвечала я. – Разве может быть что-нибудь прекраснее?

– Ты поцарапаешь пластинку, если будешь все время ее слушать, и тогда mamma узнает, чем ты тут занимаешься.

Кармеле было тогда четырнадцать. В ее возрасте мне пришлось бросить школу, чтобы присматривать за ней и самой младшей, Розалиной.

У Кармелы был красивый голос. Даже когда она просто слушала мамины пластинки и подпевала, он и то звучал потрясающе. В теплую погоду, забрав сестер из школы, я часто приводила их на Пьяцца-Навона, и Кармела выступала перед туристами.

Обычно Кармела вставала рядом со своим любимым фонтаном. Едва она открывала рот, как вокруг собиралась толпа, и люди начинали бросать в соломенную шляпу монетки. Иногда мы исполняли что-нибудь на три голоса. Мы с Розалиной тоже немного умели петь, хотя настоящий талант был только у Кармелы. Нам мечталось, что в один прекрасный день ее заметят, и тогда наша семья разбогатеет.

Когда шляпа до краев наполнялась лирами, Кармела переставала петь, и мы подсчитывали выручку. Если денег оказывалось достаточно, мы покупали себе мороженое или кока-колу, а потом шли в кино. Больше всего мы любили музыкальные фильмы и часто их пересматривали. «Серенаду» я видела столько раз, что знала чуть ли не наизусть. Впрочем, как и «Любимца Нового Орлеана», «Потому что ты моя» и вообще все картины с Марио Ланца.

– Да ты в него влюбилась! – негодовала Кармела.

– А даже если и так, что с того? – отвечала я.

Я не видела ничего предосудительного в том, чтобы влюбиться в кинозвезду. Марио Ланца был в сто раз лучше тех мужчин, которых я встречала в реальной жизни. Так приятно сидеть в темном зале и смотреть на его искрящиеся глаза и добрую улыбку! А когда он пел Be My Love, в его голосе звучало подлинное чувство – искреннее и прекрасное. Марио нисколько не походил ни на римских подростков, которые пялились и свистели мне вслед, ни на подозрительно любезных пожилых мужчин, наверняка знавших мою мать.

Пожалуй, я была хорошенькой: полные, как у мамы, губы, собранные в высокий хвост темные волосы, серо-зеленые глаза – мне нравилось думать, что они у меня от отца, хотя я никогда не видела его даже на фотографии. Я носила широкие юбки и тщательно выглаженные, застегнутые до самого горла блузки, на талии – тонкий поясок. И я была заметно выше других девушек, как ни старалась сутулить плечи. Неудивительно, что на меня оглядывались.

Mamma гордилась моей внешностью. Ей нравилось делать мне макияж – намазывать губы розовой помадой, наносить на веки блестящие золотистые тени, – а потом восторгаться, как по-взрослому я выгляжу. Когда это занятие ей надоедало, я старательно смывала все следы косметики.

Не уверена, догадывалась ли mamma, чем мы с Кармелой и Розалиной занимаемся долгими летними вечерами. Возможно, она просто предпочитала смотреть на все сквозь пальцы. Обычно она спала допоздна, потом долго нежилась в ванне, выщипывала брови, красила ногти. Даже если бы mamma узнала, что мои сестры иногда по целым дням не ходят в школу, вряд ли бы ее это сильно встревожило: умеют сосчитать сдачу на рынке, и ладно.

Требовала mamma только одного: все мы должны хотя бы немного говорить по-английски. Сама она переняла кое-что у американцев еще во время войны и теперь каждый день заучивала с нами какую-нибудь новую фразу. Знания эти нам были нужны: туристам, перед которыми выступала Кармела на Пьяцца-Навона, нравилось, когда мы приветствовали их на родном языке или желали приятного отпуска. Они зачастую смеялись и бросали в шляпу еще несколько монет.

– Я родилась с песней на устах, – говорила им Кармела. – Не спешите уходить, послушайте еще. Я умею петь не только по-итальянски, но и по-английски.

После такого приветствия Кармела часто исполняла Be My Love, мою любимую. Сестра пела легко и чисто, ее голос вызывал в памяти сладкие персики и теплый мед.

– Вот стану взрослой и начну выступать в ночных клубах, – строила планы Кармела, пока мы сидели у фонтана и ели мороженое. – Однажды я непременно прославлюсь, куплю большой палаццо на берегу моря, и вы все будете там жить. Ну и я, конечно, тоже, когда не надо будет записывать пластинки и сниматься в кино.

– А я не хочу жить в палаццо на берегу моря, – пожаловалась Розалина, ловя языком капли растаявшего фисташкового мороженого. – Хочу остаться в Риме и продавать gelato[2] на Пьяцца-Навона.

– Да ты сама все съешь, и продавать будет нечего! – со смехом ответила я.

– Неправда! – возмутилась она. – У меня всегда будет самое вкусное мороженое. Я стану богаче Кармелы и куплю большую квартиру в Трастевере. У каждой будет своя кровать, и больше не придется спать всем вместе.

Вечером мы втроем устраивались в одной двуспальной кровати. Поздно ночью mamma возвращалась домой и перекладывала Розалину на матрас: она была самой маленькой и спала крепче всех. Утром, проснувшись на полу, Розалина начинала хныкать и пыталась забраться к нам под одеяло.

Мы ютились в двух загроможденных вещами комнатушках – спальне и гостиной, где я готовила на газовой горелке обед. Мылись и ходили в туалет в общей с соседями комнате в конце коридора. В тесной квартирке было вечно темно и сыро. Наверное, в другой части города мы смогли бы найти что-нибудь более приличное, но mamma даже слышать не хотела о переезде.

– Мы живем в Трастевере – в самом сердце Рима, – говорила она. – Зачем нам куда-то переезжать?

Маме нравился лабиринт узких улочек, высокие терракотовые дома с дверными проемами в виде арок, увитые ползучими растениями стены, живописные уличные часовни, развешенное на веревках белье, старуха, каждое утро выползавшая на крыльцо погреться на солнышке и полущить горох, мужчины, которые ставили прямо на мостовой складные столики и добрую половину дня резались в карты и переругивались. Она обожала сам дух Трастевере.

По воскресеньям мы с мамой ходили на утреннюю мессу в старинную церковь на Пьяцца-ди-Санта-Мария. К началу мы опаздывали, поэтому проскальзывали внутрь как можно тише, садились на заднюю скамью и устремляли взгляд на яркие мозаики над алтарем, видневшиеся в конце длинного коридора из колонн. Mamma прятала свои блестящие, цвета полированной меди волосы под платок и скромно закалывала платье у горла. Во время молитвы она склоняла голову и закрывала глаза. Задолго до окончания службы mamma поднимала нас с места и, прижав палец к губам, выводила из церкви. И только много лет спустя я поняла, почему: ей не хотелось ставить в неловкое положение знакомых мужчин и давать их женам пищу для размышлений.

Едва мы оказывались на площади, как mamma стягивала с головы платок и сразу становилась сама собой.

– Ну что, девочки, в какое кафе пойдем? – весело спрашивала она. – Серафина, сегодня ведь твоя очередь выбирать?

В воскресенье нам разрешалось сидеть рядом с мамой в тени солнечных зонтиков или в кабинке рядом со стойкой и заказывать все, что душе угодно. Куда пойти, мы выбирали по очереди. Розалине нравилось кафе на Пьяцца-ди-Санта-Мария: вокруг фонтана обычно бегали дети, и ей было с кем поиграть. Кармела предпочитала экспериментировать. Ну а я, как знала вся семья, любила местечко в конце узкого переулка, которое хранило особый дух старины.

По воскресеньям mamma нас баловала: заказывала глубокие вазочки с мороженым и целые горы сладостей. Пока мы ели, она медленно прихлебывала эспрессо и курила. Mamma часто покупала в киоске на площади журнал «Конфиденце» и, перелистывая страницы, отпускала едкие замечания по поводу кинозвезд, на фотографии которых мы трое глядели во все глаза.

– Вы только посмотрите на эту Софи Лорен. Ну и нос! Острый, еще и ноздри слишком большие. Ну а Джина Лоллобриджида? Хорошенькая, спору нет, но вечно какая-то растрепанная. – Она пригладила собственные волосы. – С такими-то деньгами могла бы сделать прическу и поприличнее.

– Тебе тоже надо стать кинозвездой, mamma, – сказала Розалина с полным ртом, уплетая сливочный cornetto[3]. – Ты в сто раз красивее синьоры на картинке.

Mamma рассмеялась и нежно ущипнула мою младшую сестренку за щеку:

– Ты хочешь, чтобы я стала знаменитой, cara?[4]

– А можно и мне стать знаменитой? И Кармеле с Серафиной? – спросила Розалина.

– Думаю, можно. Почему нет?

– Тогда да, хочу! – решила Розалина.

Заметку в колонке сплетен нашла Кармела.

– Ой, тут что-то о Марио Ланца. – Она наморщила лоб, старательно разбирая слова. – Кажется, он приезжает в Рим!

– Дай я посмотрю!

Как и Кармеле, чтение давалось мне с трудом. Водя пальцем по строчкам, я медленно прочла:

– «По слухам, Марио Ланца собирается сняться в фильме «До свидания, Рим». Съемки пройдут в Италии. Ланца приезжает к нам из Америки вместе с женой Бетти и четырьмя детьми…» Ой, а внизу страницы – фотография! Правда, они замечательно смотрятся вместе?

Mamma разглядывала фотографию очень долго: возможно, она представляла себя в стильном, как у Бетти, пальто с присборенными рукавами, рядом с Марио и четырьмя идеальными детьми в костюмчиках одного цвета.

Я ждала, когда же mamma сделает какое-нибудь ехидное замечание, но, похоже, придраться было не к чему.

– Mamma, а мы сможем его увидеть? Попросить автограф? – Кармела всегда притворялась, будто равнодушна к Марио Ланца, однако новость взволновала и ее. – Вдруг мы услышим, как он поет, раз он остановится в Риме?

В ответ мама только пожала плечами:

– Посмотрим… Может быть…

Что означало: «Вряд ли».

Прикончив сладости, мы отправлялись домой. По воскресеньям mamma любила полениться. Она густо намазывала лицо кольдкремом, чтобы кожа стала мягкой, накручивала волосы на бигуди и ложилась подремать.

– Девочки, дайте я немножко отдохну, – сонно бормотала она. – Смотрите, какая хорошая погода. Почему бы вам не прогуляться? Только, Серафина, поздно не возвращайтесь – тебе еще готовить сестрам пасту.

Я никогда не задумывалась, какую вольную жизнь мы вели: гуляли по всему Риму и сами решали, куда пойти. Если нам хотелось пить, Кармела клала на землю шляпу и начинала петь. Собрав достаточно денег, мы находили какой-нибудь бар и покупали по бутылке ледяного апельсинового сока. Когда мы останавливались в толпе туристов рядом с Колизеем или Пантеоном, а Кармела бывала в голосе, шляпа наполнялась гораздо быстрее, и мы могли позволить себе пиццу или трамеццини – сэндвичи из треугольных кусочков мягкого белого хлеба с ароматными начинками. Иногда хватало даже на билет на трамвай.

Обычно, подходя к дому, мы слышали мамин голос задолго до того, как видели ее саму. Держа в руке зажженную сигарету, она перевешивалась через перила узкой террасы, где мы выращивали зелень и помидоры, и громко звала меня по имени:

– Серафина… Серафина… Се-ра-фи-на!



My Destiny[5]

Статью о Марио Ланца я вырезала из журнала и спрятала в коробку, где хранила свои вещи – ничего особенного, только красный шарф (уж больно мне не хотелось, чтобы он попал Кармеле в руки), золотую цепочку с образком – подарок на крестины – и несколько открыток от мамы на день рождения. Все остальное у нас было общее. Одежду, из которой я вырастала, донашивали сестры. Туфли тоже, если, конечно, я не успевала их сильно стоптать. Моя старая кукла теперь перешла к Розалине, как и розовые ленты для волос.

Я не хотела, чтобы другие прикасались к фотографии из «Конфиденце». Мне нравилось смотреть на нее: Марио Ланца держал за руки дочерей – двух симпатичных девочек в опрятных белых свитерах и жакетах на пуговицах, блестящих кожаных туфельках и коротких носочках. Из подписи под фотографией я узнала, что младшую зовут Элиза. Она стояла, застенчиво опустив кудрявую головку. Старшая, Коллин, была выше ростом и казалась увереннее в себе.

Интересно, каково это, когда папа с гордостью смотрит на тебя и крепко сжимает твою руку? Даже если mamma знала, кем были наши отцы, нам она не рассказывала. Думаю, она и сама понятия не имела. Через ее жизнь прошло много мужчин, и ни один не стал для нее чем-то большим, чем просто источником денег.

Домой mamma мужчин не приводила: наверное, снимала где-нибудь комнату или номер в отеле – я так никогда и не решилась спросить. В то время я знала еще слишком мало и нисколько не стыдилась того, чем она занималась. Я считала ее ремесло вполне обычным – оно кормило нас обеих во время войны, когда многие семьи жили впроголодь. Благодаря ему мама не прекращала следить за собой, пока другие женщины увядали и опускались. Они с подругами носили золотые серьги и туфли на высоких каблуках, их губы оставляли на бокалах следы помады, а от тел исходил аромат acqua di Colonia[6] и духов «Л’эрдютан». О том, куда они шли каждую ночь после посиделок в баре на углу, говорить было не принято.

Кармела родилась во время войны. Кожа у нее была светлее, чем у меня, и ей нравилось думать, будто ее отец – американский солдат. Зато Розалина выглядела как настоящая итальянка – шоколадные глаза и смуглая кожа, которая летом покрывалась темным загаром. Помню, в какое отчаяние пришла mamma, когда забеременела в третий раз и поняла, что платья скоро станут ей малы, а денег снова не будет хватать.

Кем бы ни был мой отец, думаю, они с мамой выросли в одном городе. Mamma родилась на равнинах у подножия Везувия, где ее отец работал каменотесом. Еще совсем молодой она сбежала в Рим и теперь редко рассказывала о своей жизни до Трастевере. Но по некоторым признакам я догадывалась, что ее семья жила бедно: mamma терпеть не могла дешевое жесткое мясо, которое приходилось варить часами, залатанную одежду, посуду с отколотыми краями и подержанные вещи. Она любила все новое и блестящее, любила находить поводы для радости.

Расспросы об отцах никогда ни к чему не приводили. Больше всего хотелось узнать правду Кармеле. Ее восхищало все американское: музыка, актеры, даже туристы, которых мы видели на улицах.

– Когда-нибудь я обязательно найду своего папу, – любила повторять она.

– И где же ты станешь искать? – спрашивала я. – Ты ведь даже не знаешь, как его зовут.

– Ну, имя выпытаю у мамы.

– А вдруг у него есть другая семья и он знать тебя не захочет?

В ответ Кармела только пожимала плечами.

– Зачем беспокоиться об этом сейчас? Для начала его надо просто найти.

Раньше я не понимала, почему Кармела мечтает об отце. Разве я не счастлива и так, без него? Но увидев фотографию в «Конфиденце», я поняла, какой должна быть настоящая семья: все нарядно одеты и улыбаются, а родители держат детей за руки: Бетти – мальчиков, Марио – девочек.

– Пожалуй, мне тоже хочется найти своего папу, – призналась я Кармеле.

Мы сидели, прислонившись к перилам крошечной террасы, и грелись в лучах вечернего солнца. Кармела красила ногти ярко-красным лаком, который без спросу взяла с маминого туалетного столика.

– Как думаешь, какой он?

Я закрыла глаза и попробовала нарисовать портрет мужчины с серо-зелеными глазами, который идет по улице рядом с мамой. Но лицо мужчины расплывалось, и я никак не могла представить, что он держит меня за руку.

– Не знаю, – ответила я наконец.

Кармела попыталась помочь:

– Ты красивая, значит, он тоже симпатичный. И высокий – ты ведь пошла не в маму. Ну как? Видишь его?

– Почти… нет, не вижу.

Мужчина почему-то превратился в Марио Ланца, а уж он-то никак не мог быть моим отцом.

Кармела приподняла руки, чтобы не смазать лак.

– Красивый цвет, – довольно сказала она.

– Тебе все равно придется снять лак, пока mamma не заметила.

– Посмотрим.

– Она разозлится, если узнает, что ты переводишь ее косметику.

– Почему это перевожу? – обиделась Кармела. – Между прочим, мне идет.

Далеко внизу громко предлагал свои услуги точильщик ножей. На улице становилось людно. Если выгнуть шею назад, можно увидеть, как mamma сидит за столиком перед баром и потягивает что-то из бокала – запасается силами на ночь. Она ушла примерно час назад, накрасив ногти тем же ярким лаком и надев новенький золотой браслет с брелоками, которым, наверное, уже успели налюбоваться все ее подруги.

– Думаешь, мы станем такими же, как mamma? – внезапно спросила Кармела.

– О чем ты? – удивилась я. Мне и в голову не приходило, что кто-то из нас может пойти по маминым стопам. – С чего нам становиться такими, как она?

– А mamma думает, что станем – я сама слышала. Они с подружками смеялись и говорили: «Вот передадим дела дочерям и уйдем на покой».

– Она ведь это не серьезно? – с ужасом спросила я.

– Почему не серьезно? Неужели ты ни о чем не догадывалась? Ты достаточно взрослая, Серафина, так что, думаю, ждать осталось недолго.

– Никогда, – ответила я. – Ни-ко-гда.

Кармела немного полюбовалась своими ярко-красными ногтями.

– А на что ты собираешься жить?

Я никогда не заглядывала в будущее и думала только о том, чем занималась каждый день: подметала пол и заправляла постель, ходила на рынок и гладила белье, вместе с сестрами бродила по Риму и придумывала новые развлечения.

– Не знаю, – призналась я.

– Так пора бы задуматься, – заметила Кармела.

– А сама-то ты собираешься петь?

– Конечно. – Кармела серьезно посмотрела на меня. – Серафина, ты мне поможешь?

– Да, если смогу. Но как?

– Надо узнать, когда Марио Ланца приезжает в Рим. Я хочу спеть для него. Если ему понравится, кто знает… Вдруг он возьмет меня в свой фильм или даже поможет перебраться в Америку.

– Кармела, ты же еще маленькая… – начала было я.

– Я буду петь для него. Если ты мне не поможешь – что ж, справлюсь одна.

Я всегда завидовала ее уверенности. Даже в детстве сестра точно знала, чего хотела. Вряд ли она когда-нибудь встретится с Марио Ланца, не то что споет для него, но отказать ей я не могла и пообещала помочь.

Ночью, лежа в постели и вдыхая исходящий от сестер запах чистых волос и горячего молока, я размышляла о словах Кармелы. Неужели mamma и правда думает, будто мы согласимся жить ее жизнью – накрасим ресницы, подведем брови и отправимся вслед за ней на ночные улицы? С другой стороны, а на что еще я гожусь? Я ничего не умела – только убирать дом и присматривать за сестрами. Детство осталось позади, а я и не заметила, как оно кончилось, погруженная в грезы наяву.

Так я лежала и мучилась тяжелыми мыслями, пока в замке не повернулся ключ и не заскрипела входная дверь. Кармела вздохнула и пошевелилась, Розалина засунула в рот палец и зачмокала.

Я слышала, как mamma ходит по гостиной. Она налила что-то в стакан – скорее всего, красное вино, которое открыла еще за обедом, – потом щелкнула зажигалкой и подвинула стул. Mamma никогда не ложилась сразу, как бы поздно ни приходила. Сначала ей нужно было немного отдохнуть. А когда наконец она устраивалась на кровати, тесня меня бедрами, от ее кожи исходил острый чужой запах, часто смешанный с запахом табачного дыма и кислого вина.

– Mamma, – прошептала я, когда она открыла дверь в спальню.

– Серафина, ты до сих пор не спишь?

– Слишком жарко, – солгала я.

– Уже поздно, ты не выспишься.

– Mamma, где ты была?

– Где была? Да где обычно. Хорошая выдалась ночь. Завтра сходим купим тебе ткань на платье. – Она с трудом переложила Розалину на матрас. – Нужно сшить тебе что-нибудь нарядное. Может, зеленое, под цвет глаз?

– Да, может, и зеленое…

Мысль о новом платье была заманчива.

Mamma легла.

– Тонкие бретельки… – сонно пробормотала она, – вырез сердечком…

Той ночью я почти не спала. Когда мне все-таки удавалось задремать, меня мучили странные, тревожные сны. Наутро голова болела, во рту было сухо. Я то и дело срывалась на сестер: накричала на Розалину за то, что она слишком долго застегивала босоножки, и чуть не поругалась с Кармелой из-за лака.

– В школу ты в таком виде не пойдешь! – сказала я.

– А я и не собираюсь. Хочу попеть на Пьяцца-дель-Пополо, а потом погулять в садах.

– Не сегодня.

– Так не честно! – хныкала Кармела, пока я смачивала ватный тампон в жидкости для снятия лака. – Почему тебе можно не ходить на уроки, а мне нельзя?

– Потому что mamma так решила. Мы с ней идем покупать ткань на платье, и мне некогда шататься с вами по городу.

– Ну и ладно! Погуляем одни, правда, Розалина?

Упрямства Кармеле было не занимать.

– Никуда вы не пойдете. – Я схватила ее за руку и принялась оттирать ноготь на большом пальце. – Я отведу вас обеих в школу, и даже не вздумай перечить. А в награду скуплю на обратном пути все журналы, на которые хватит денег. Тебе ведь хочется узнать новости о Марио Ланца?

– Пожалуй, – неохотно согласилась Кармела.

Она притихла, и мне удалось спокойно снять лак. Кармела дулась всю дорогу – не могла простить мне свои дочиста оттертые ногти, – и я была рада, когда она наконец исчезла в толпе одноклассниц: до обеда с ней будут маяться другие.

Избавившись от Кармелы, я отправилась за покупками на рынок Тестаччо. Я быстро переходила от прилавка к прилавку, выбирая что подешевле: перезрелые помидоры, годящиеся только на томатный соус, сухую корочку пармезана – для супа сойдет, – подгорелый хлеб, крошечные артишоки, которые надо будет съесть как можно скорее.

За обед всегда отвечала я. Все рецепты я знала от мамы. Она умела готовить и крестьянскую пищу – наверное, научилась когда-то у своей матери, – однако предпочитала блюда римской кухни. В такой тесноте, еще и на газовой горелке, особых изысков не сотворить, но я старалась, как могла: жарила соленую треску с луком, нарезала салаты с анчоусами и горьким цикорием, делала пасту с беконом и соусом из яичных желтков. Лучшей наградой за труды мне служили довольные улыбки сестер.

Путь от Тестаччо до дома всегда давался мне нелегко. Я тащилась с тяжеленной корзиной в руках и с завистью смотрела вслед девушкам, проносящимся мимо на мотороллерах. Они сидели боком, а их волосы развевались по ветру. Несколько раз приходилось ставить корзину на землю, чтобы передохнуть. Я уже успела пожалеть об обещании купить журналы, но все же взяла в киоске «Темпо», «Новеллу» и «Ла Сеттимана» – я ведь не знала, в каком из них могут оказаться новости о Марио Ланца.

В квартире было тихо. Mamma спала. Стараясь не шуметь, я поджарила на медленном огне лук вместе с жирными обрезками говядины, которые мясник отдал мне почти даром. Потом нарезала помидоры, спрыснула оливковым маслом и поставила тушиться, а сама разложила на столе журналы и принялась медленно их листать в поисках статьи о Марио Ланца, а лучше – еще одной фотографии.

Я старательно разбирала напечатанные слова, но далеко не продвинулась – отвлеклась на гороскопы и эскизы модных платьев. Примерно через полчаса появилась mamma в потрепанном халате из розового шелка. Вид у нее был разбитый. Впервые я заметила, что под глазами у мамы появилась сеть мелких морщинок, а в волосах серебрятся седые пряди.

– Свари, пожалуйста, кофе, cara, – сказала она хриплым голосом, протягивая руку за сигаретами. – И сделай мне бутерброд с джемом, если он еще остался.

Mamma пододвинула стул к открытому окну, со вздохом опустилась на него и закурила.

– Ты устала?

Я отрезала кусок хлеба и намазала его толстым слоем абрикосового джема.

– Ничего, просто надо поесть и принять ванну. Мы ведь, кажется, собирались купить красивую зеленую ткань и сшить тебе новое платье?

– Тонкие бретельки и вырез сердечком, – напомнила я.

Она потерла глаза и улыбнулась:

– Все верно. Ты будешь в нем такая элегантная!.. Чувствуешь себя взрослой женщиной, Серафина?

Serenade[7]

Я часто воображала, как встречу Марио Ланца, как его глаза весело заблестят, и из толпы девушек, жаждущих получить автограф, он выделит одну меня. Я грезила наяву, безвольно погружалась в мечты и не замечала происходящего вокруг.

– Смотри под ноги, Серафина! – отчитывала меня mamma. – Какая-то ты сегодня неуклюжая – совершенно на себя непохожа.

Целое утро мы ходили по магазинам и разглядывали бесконечные рулоны скользких шелков самых заманчивых оттенков, и всякий раз я отрицательно качала головой. В конце концов mamma бросила со мной советоваться и купила ткань по своему вкусу – блестящую зеленую вискозу в белый горошек. В платье такой вызывающей расцветки я представляла себя с трудом.

– Да что с тобой такое? – ворчала мама. – Другая на твоем месте радовалась бы новому платью.

Я не могла признаться, почему мне больше нравится хлопок в цветочек и пастельные девчоночьи тона: пришлось бы говорить о многом таком, о чем мы обе предпочитали молчать.

От похода по магазинам настроение у мамы улучшилось. Она купила себе клипсы в виде ромашек, темные очки и открытые золотистые босоножки с ремешком сзади. Расплачиваясь, mamma доставала деньги из сумочки и тщательно пересчитывала, прежде чем отдать кассиру.

– Жарко становится, а у нас столько покупок! – вздохнула она. – Давай поедем на такси. Можно зайти в бар – вдруг кто-нибудь из девчонок уже там? Посидим, выпьем чего-нибудь…

– Мне надо забрать из школы Кармелу с Розалиной, – напомнила я.

Mamma моего беспокойства не разделяла.

– У них ведь есть ключи? – спросила она.

– Да…

– Ну, значит, Кармела справится и одна. Она уже достаточно взрослая и должна больше нам с тобой помогать.

– Они будут меня ждать – я всегда их встречаю.

– Ничего, Кармела сообразит, в чем дело, – стояла на своем mamma. – Не дурочка и дорогу домой знает. Не волнуйся ты так, cara!

Мама остановила такси. Я впервые ехала в машине, и меня совершенно пленили гладкие кожаные сиденья и белые занавески, которые можно задернуть, если хочешь укрыться от жары или посторонних взглядов. Когда мы подъехали к Трастевере, mamma принялась поспешно приводить в порядок лицо: припудрила нос и щеки, накрасила губы и пригладила брови.

У самого бара она опустила окно и громко окликнула своих подруг: пусть все видят, как мы выходим из дорогой машины, нагруженные многочисленными свертками.

Две мамины подруги сидели за уличным столиком, который считали своим, и потягивали темно-красный кампари.

– Ciao, bella! [8] – закричали они. – Иди скорей сюда и покажи, что вы там купили.

– Да так, разные милые вещицы, – улыбнулась mamma. – Как всегда, извели кучу денег.

Они подвинулись, освобождая место за столиком, чмокнули нас обеих в щеку, махнули официанту, чтобы принес еще напитков, и принялись восторгаться нашими сокровищами. Mamma сняла новые клипсы и продемонстрировала остальным.

– Ах, дорогая, что за прелесть! – воскликнула ее лучшая подруга Джанна. – Это ведь не настоящие бриллианты?

– Нет, конечно, просто бижутерия. Но все равно смотрится очень стильно. А теперь я покажу вам босоножки – вот где настоящий шик!

Остальные прекрасно сознавали, что mamma гораздо красивее их. Чужая зависть ее нисколько не смущала – скорее даже радовала. Если ночь проходила особенно удачно, mamma никогда не упускала случая это подчеркнуть: показывала подругам какую-нибудь новую побрякушку, подставляла понюхать надушенное запястье, один раз даже появилась в баре в зимней накидке, отделанной натуральным мехом.

Все свое богатство эти женщины носили на себе: золотые кольца, цепочки, платья по последней моде. Некоторые снимали квартиры намного беднее нашей; главное, выходя из дома, они должны выглядеть на все сто.

Золотистые босоножки привели всех в восторг. Джанна сунула в них ноги, надела клипсы в виде ромашек и приняла картинную позу фотомодели.

Среди маминых подруг мне было неуютно. Я не привыкла бывать в их обществе и не знала, как себя вести.

Наверное, они почувствовали мое смущение и попытались меня расшевелить. Джанна прицепила мне на уши мамины новые клипсы, потом сняла и протянула через стол несколько колец.

– Серафина, ты такая простушка, – объявила она. – Пора бы тебе обзавестись украшениями. На-ка, примерь. И еще, пожалуй, ожерелье. Нет? В твоем возрасте уже надо начинать заботиться о своей внешности. Мужчинам не нравятся женщины, которые за собой не следят, ты уж мне поверь!



– Джанна, – вполголоса сказала mamma. – Если она не хочет примерять кольца, не надо к ней приставать.

– Почему это не хочет? Любой девушке нравится хорошо выглядеть. Ну же, надень!

Кольца на мне смотрелись нелепо. Мои руки огрубели от домашней работы, кожа на них была шершавая и покрасневшая, а ногти обломанные.

– Надо бы сделать тебе маникюр. – Джанна продемонстрировала мне собственные руки. – Видишь, какие ухоженные? Я всегда подравниваю ногти пилочкой и крашу в красивые цвета, а в основание втираю немного оливкового масла. Такие мелочи очень важны – сама скоро поймешь.

– Маникюром ее не прельстишь, – сказала mamma и сделала официанту знак принести еще кампари: она уже успела прикончить первый бокал. – Серафина пока не готова к подобным вещам.

Джанна изумленно уставилась на меня:

– А сколько тебе лет?

– Девятнадцать, – призналась я.

– Ну, в девятнадцать можно позволить себе немного косметики и украшений, – безапелляционно заявила она. – В твоем возрасте я уже уехала из дома и…

– Не надо, Джанна, – тихо сказала mamma и покачала головой.

Джанна обиделась, что ее перебили, забрала кольца и нанизала их на пальцы.

– Если передумаешь насчет маникюра, предложение в силе, – буркнула она.

В ответ я улыбнулась, но только из вежливости. Mamma была права: мне никогда не хотелось намазать ногти блестящим лаком неестественного цвета, нацепить на руки и шею тонну металла и расхаживать в таком густом облаке духов, что можно попробовать на язык. Я никогда не мечтала стать такой – даже в глубине души.

Второй бокал кампари mamma смаковала медленно. Она неспешно прихлебывала вино и курила, а я старалась не думать о том, что сестры ждут меня на крыльце школы. Разговор я слушала вполуха. Женщины обсуждали, куда стоит пойти на Виа Венето и кого и с кем видели прошлой ночью.

Я обрадовалась, когда mamma наконец-то допила кампари и собралась идти домой.

– Надо раскроить материал Серафине на платье. Вечером увидимся, тогда и выпьем еще по бокальчику, верно, девочки?

Сестры добрались до дома без происшествий, как и обещала mamma. Особенно понравилось бродить по городу без присмотра Розалине.

– Мы прошли через Пьяцца-ди-Санта-Мария, и официант из кафе подошел к нам и подарил по леденцу, – щебетала она. – Мне попался лимонный. А еще официант просил передать тебе привет, mamma.

В ответ мама промычала что-то неразборчивое: она уже раскладывала зеленую ткань в белый горошек на столе, держа во рту булавки.

– А потом мы сразу пошли домой, – заверила Розалина. – Только остановились поздороваться с продавцом газет. Он сказал, что Серафина уже к нему заходила и купила целую кучу журналов.

– Очень хорошо, cara, – рассеянно ответила mamma. – Девочки, дайте мне спокойно разобраться с платьем. Посидите пока на террасе, погрейтесь на солнышке. Возьмите с собой журналы – заодно попрактикуетесь в чтении.

Мы послушно пошли на террасу. Розалина не могла разобрать мелкий шрифт и только притворялась, что читает. Кармела успела снова накрасить ногти – я заметила это, едва она перевернула первую страницу. Поймав на себе мой взгляд, она показала мне язык.

– Тебе же попадет! – прошипела я.

– А, наплевать. – Кармела загородилась от меня выпуском «Новеллы».

Я и не подозревала, сколько в журналах текста – обычно мы только разглядывали картинки. Теперь мне приходилось старательно выискивать голливудские новости среди светской хроники и заметок о моде.

Пока mamma делала выкройку и строчила на машинке, я до головной боли продиралась сквозь бесконечные колонки слов.

Розалине скоро стало скучно.

– Давайте пойдем на площадь, – канючила она. – Вдруг официант даст мне еще леденец.

– Нет, сначала разберемся с журналами, – отрезала Кармела.

– Журнал слишком трудный, он мне не нравится, – пожаловалась Розалина.

– Тогда возьми мой и перестань ныть, – нетерпеливо ответила Кармела.

– Девочки, – крикнула mamma, не переставая строчить на машинке, – я все слышу!

Наконец я наткнулась на фотографию в журнале «Темпо». Это был кадр из «Серенады», последнего фильма с Марио Ланца, где он сыграл певца, который теряет голос и впадает в отчаяние. На снимке он с выражением невыносимой боли на лице царапал ногтями еще сырую глиняную статую.

Я пробежала глазами заметку под фотографией, затем прочла еще раз, внимательнее, желая убедиться, что поняла правильно.

– О нет, какой ужас…

– Что такое? – спросила Кармела.

– Марио Ланца потерял голос, прямо как в «Серенаде». Он больше не может петь.

– Потерял голос? – недоверчиво переспросила Кармела.

– Вот, сама послушай. «Марио Ланца повторяет судьбу своего героя? Знаменитый тенор не пел вживую с тех пор, как в прошлом году отменил гастроли в Лас-Вегасе, сославшись на больное горло и разочаровав многочисленных поклонников. Последний альбом певца, «Ланца на Бродвее», критики объявили полным провалом, а теперь ходят слухи, будто Марио, подобно герою «Серенады», потерял голос. Марио Ланца родился в Филадельфии в семье итальянских иммигрантов. Певца называли новым Карузо и прочили ему величие. Но некоторое время назад он стал форсировать звук, особенно в верхнем регистре, что в сочетании с недавними проблемами со здоровьем могло окончательно сгубить голос – ужасная трагедия для всех нас».

Кармела потрясенно взглянула на меня:

– Раз он не может петь, значит, и в Рим на съемки не приедет. Есть в статье что-нибудь о съемках?

– Нет, ничего.

Кармела отобрала у меня журнал, желая увидеть статью собственными глазами.

– А что значит «форсировать звук в верхнем регистре»? – спросила я.

– Наверное, это про верхние ноты – он напрягается, чтобы их достать.

– То есть надсаживает голос? И у него болит горло?

– Может, и так, – пожала плечами Кармела. – Хотя странно. Он же звезда. Зачем ему рисковать карьерой и портить себе голос?

– В «Серенаде» Марио не может петь, потому что у него разбито сердце, – напомнила я. – А потом он встречает прекрасную мексиканку, и талант к нему возвращается.

– Это просто кино, в настоящей жизни от разбитого сердца голос не пропадает. Должна быть причина посерьезнее.

– Разве можно потерять такой голос? Это ведь от Бога!

– Не знаю, – ответила Кармела. – Думаю, он как-нибудь повредил себе горло. Бедный Марио Ланца! Даже представить страшно – открываешь рот и не можешь запеть. Если это правда, его жизнь кончена. Что он без своего голоса?

Ave Maria

Кармелу приводили в восторг мамины вещи – корсеты, с помощью которых она подчеркивала талию и утягивала живот, поддерживающие грудь бюстгальтеры с косточками… Иногда сестра наряжалась в мамину одежду, набивала бумажными салфетками места, которые еще не могло заполнить тело, и щеголяла по квартире в атласе и кружевах. Mamma не возражала. Она не отчитывала Кармелу за крашеные ногти и не сказала ни слова даже тогда, когда та ушла из дома, а вечером вернулась с короткой стрижкой, как у Одри Хепберн в «Римских каникулах». Что бы ни вытворяла сестра, ей все сходило с рук.

Но не Кармеле, а мне сшили новое платье – ярко-зеленое в белый горошек, с тонкими бретельками, открывающими загорелые плечи, и юбкой-солнцем, которая красиво развевается, если покружиться. Я видела, с каким выражением смотрела Кармела, когда mamma поставила меня перед зеркалом, чтобы проверить, хорошо ли сидит.

– Когда ты из него вырастешь, оно достанется мне, – сказала Кармела. – Так что уж постарайся не заляпать его и не порвать.

Однако я знала, что она ошибается: это платье никто не будет за мной донашивать. Mamma сшила его для меня одной.

– Ну, что скажешь? – спросила mamma, с улыбкой глядя на мое отражение. – Bella[9], правда?

– Очень красиво, – согласилась я.

Mamma шила умело и быстро, но с этим платьем она не стала спешить, не желая сделать ни одного неудачного стежка или неровного шва. Платье запросто могло сойти за модель из какого-нибудь шикарного магазина на Виа Кондотти. Я в нем просто преобразилась: кончики волос касаются обнаженной спины, в глубоком вырезе видна высокая грудь.

– Можно мне тоже примерить? – попросила Кармела. – Ну пожалуйста!

– Оно на тебе повиснет, cara, – рассмеялась mamma. – У тебя пока не та фигура. Может быть, через несколько лет…

– На что Серафине такое нарядное платье? Она же никуда не ходит.

– Вот теперь и начнет ходить, – весело ответила mamma. – Кто знает, Серафина, что принесет тебе это платье…

Я повернулась к маме спиной, чтобы она расстегнула молнию.

– Нет-нет, не снимай, – остановила она меня. – Давай сходим в бар – пусть девчонки на тебя полюбуются. Только выпьем по бокальчику, cara, и сразу вернемся домой. Должны же все посмотреть, какое шикарное платье я сшила.

Кармела тут же заявила, что поможет мне навести красоту. Ей нравились мамины баночки с кремом, мягкие пуховки для пудры, золотые тюбики с помадой, а больше всего – прессованная косметика от «Макс Фактор», которой, если верить рекламе, пользовалась сама Элизабет Тейлор.

– Можно мне с вами? – упрашивала она, намазывая на щеки румяна и любуясь своим отражением в зеркале. – Только на один стакан кока-колы. Обещаю вести себя хорошо!

Mamma с улыбкой покачала головой:

– Иногда ты так похожа на меня в молодости, Кармела… очень похожа…

* * *

В баре на углу громко играл рок-н-ролл и трепыхались на ветру желтые зонтики. Мамины подружки уже сидели за своим любимым столиком. Едва они нас увидели, как закричали официанту, чтобы нес еще кампари. В мой бокал он положил дольку апельсина и яркий бумажный зонтик.

– Ваш первый коктейль, – торжественно произнес он, ставя бокал на стол.

Все начали суетиться вокруг нас: восторгались платьем, заставляли меня кружиться, чтобы посмотреть, как развевается юбка; потом распустили мне волосы и, когда они мягкими волнами рассыпались по плечам, принялись восхищенно ахать.

– Очаровательно! – объявила mamma.

– Да, так гораздо лучше, – согласилась Джанна.

Кампари оказался горше, чем я ожидала, зато приятно пузырился. Я пила маленькими глоточками, стараясь не пролить на платье. Как только я осушила бокал, мне тут же заказали следующий.

– Ваш второй коктейль, – со смехом сказал официант.

Второй бокал я прикончила быстрее. Мир вокруг начал приятно расплываться, свет как будто стал мягче.

Кто-то из женщин надел мне на руку золотой браслет, и я не сказала ни слова, хотя ощущать прикосновение нагретого чужим телом металла было противно. Мне начесали волосы и накрасили губы. Я не возразила, даже когда Джанна занялась моими ногтями, дымя сигаретой мне в лицо. Все это напоминало вечеринку, встречу добрых друзей.

Mamma взглянула сначала на темнеющее небо, потом на часы.

– Уже поздно, – сказала она, и веселье сразу прекратилось.

Женщины начали поспешно пудриться. Джанна брызнула на запястья еще духов и провела за ушами.

– Ты с нами? – спросила она.

– Нет, не сегодня, – ответила за меня mamma. – Серафина пойдет домой к сестрам.

Джанна бросила на меня не то насмешливый, не то презрительный взгляд, небрежно пожала плечами и сказала:

– Конечно, беги домой к другим детишкам. Ну а мы пойдем на работу.

И я побежала. От выпитого в голове громко стучала кровь, но я продолжала бежать, придерживая юбку обеими руками, и остановилась только перед дверью квартиры.

Кармела слушала пластинку Марио Ланца – его кристально чистый голос доносился до меня через дверь. Он пел «Аве Мария». Я закрыла глаза и замерла, вспоминая, как в «Серенаде» на этой песне Марио понимает, что к нему вернулся утраченный талант. Он нерешительно берет несколько первых нот, потом дает песне развернуться, свободно взлететь под своды, и вот уже вся церковь звенит от его голоса. Я слышала «Аве Мария» раз сто, но той ночью, стоя у приоткрытой двери, я внимала ей, как чуду.

– Кто там? – крикнула Кармела, убавив звук. – Серафина, ты? Почему не заходишь?

– Я слушала Марио Ланца, – ответила я. – Сделай погромче и поставь «Аве Мария» с начала.

Они с Розалиной сбросили с постели подушки и, лежа на полу, слушали музыку. Я устроилась рядом с ними. Кармела подняла иглу и осторожно переставила на начало песни. Пластинка тихонько потрескивала. Заиграл орган, а потом мягко вступил Марио. Он пропевал каждое слово бережно, как великую ценность. Постепенно его голос обрел мощь и заполнил собой квартиру, а заодно и все мое существо: я ощущала его каждой частичкой своего тела.

Когда отзвучала последняя нота молитвы, все мы какое-то время не решались нарушить молчание. Наконец Кармела задала вопрос, который мучил и меня, пока мы слушали Марио Ланца:

– Интересно, какой у него теперь голос? Может он спеть «Аве Мария» так же красиво?

– Конечно, может.

Кармела задумчиво посмотрела на обложку пластинки с изображением обворожительного мужчины в черном вечернем костюме. Его сфотографировали прямо во время песни: голова откинута назад, рука отведена в сторону.

– А вдруг он на самом деле потерял голос? Вот бы узнать, правда это или нет.

Розалина нетерпеливо пнула подушку.

– Какая разница? Мы ведь можем слушать его пластинки – вон их у мамы сколько. Перестань болтать и поставь Nessun Dorma[10] – это моя любимая.

Розалина была по-своему права. Даже если Марио Ланца навсегда умолк, его голос по-прежнему останется с нами – прямо здесь, в нашей квартире. Следующие несколько недель я крутила его пластинки так часто, что соседи начали стучать в стену. Оперные арии нравились мне ничуть не меньше популярных шлягеров, и неважно, пел ли Марио по-английски или по-итальянски – лишь бы слушать его сильный и чистый голос.

Платье в горошек так и осталось висеть на вешалке. С того дня я ни разу его не надевала и больше не ходила с мамой в бар. Каждый вечер, когда она отправлялась на работу, мы с сестрами, прижавшись друг к дружке, слушали Марио Ланца. Его голос всегда брал меня за живое и отгонял тягостные мысли о том времени, когда мне придется красить ногти и носить кольца. Он отгораживал меня от будущего. Его пение и улыбка были моим миром, и, пока в проигрывателе вертелась пластинка, все остальное не имело значения.

Be My Love[11]

«Знаменитый тенор Марио Ланца прибыл в Неаполь на борту лайнера «Юлий Цезарь». Под восторженные крики многотысячной толпы певец сошел по сходням, сел в лимузин и отправился на официальный прием, на котором ему присудили звание почетного гражданина города. После приема Марио Ланца посетил могилу легендарного оперного певца Энрико Карузо и сообщил журналистам, что очень рад наконец-то оказаться в Италии. Завтра синьор Ланца с семьей поедет поездом в Рим, где остановится в отеле «Бернини Бристоль» на Пьяцца-Барберини».

Это сообщение я услышала по радио, пока стирала в кухонной раковине грязное белье. Mamma пошла в парикмахерскую закрасить седину, а у сестер еще не кончились уроки. Я была дома одна и даже не могла ни с кем поделиться. Марио Ланца в Италии! Скоро он приедет сюда, в мой город, будет дышать одним со мной воздухом! Я взвизгнула от радости и уронила выполосканные трусы обратно в мыльную воду.

Мне не терпелось поскорей рассказать Кармеле: я знала, что она тоже придет в восторг – наверняка захочет прямо с утра отправиться на Пьяцца-Барберини и ждать приезда великого тенора перед отелем. Кармела собиралась затесаться в толпу поклонников, желающих получить автограф, а потом потрясти Марио Ланца своим пением. Она была убеждена: он сразу признает в ней талант и их встреча станет первой в череде удивительных событий, которые навсегда изменят ее жизнь.

В честь приезда Ланца по радио играли неаполитанскую «Санта-Лючию» в его исполнении – песню на все времена. Я кое-как достирала и развесила на террасе белье, потом затерла пролитую воду, замочила в кастрюле фасоль каннеллини и только после этого переоделась в чистую одежду и пошла встречать Кармелу с Розалиной.

Стоя на школьном крыльце среди других сестер и матерей, я еле сдерживалась, чтобы не поделиться с ними новостью. «Марио Ланца наконец-то здесь! – хотелось мне кричать. – Я слушала его песни, смотрела фильмы и вот теперь, быть может, увижу его самого». Но я представила равнодушные взгляды тех, кого не трогало пение Марио, и решила приберечь восторги для Кармелы.

Шел конец мая, и в городе уже становилось жарко. Интересно, как Марио проведет это лето? Наверное, днем будет загорать на пляже вместе с семьей, а вечера коротать в роскошных кафе на Виа Венето. Что понравится ему больше – паста или американская еда? Сможет он петь и давать концерты?

К тому времени как сестра вышла из школы, я просто сгорала от нетерпения.

– Марио Ланца приехал! Он сейчас в Napoli! [12] – закричала я, едва заметила ее среди выходящих из дверей девочек. – Можешь себе представить? Мы так долго этого ждали!

Я думала, что Кармела придет в восторг, начнет пританцовывать на месте, выпытывать подробности и мечтать о том, как встретится со знаменитым певцом. Но на ее спокойном лице не отразилось ничего, взгляд темно-серых глаз окаменел, а голос даже не дрогнул.

– Когда он приезжает в Рим? – спросила она.

Пока мы шли домой, не обращая внимания на плетущуюся сзади Розалину, я рассказала ей то немногое, что знала сама.

– Это мой шанс, – сказала Кармела, едва я умолкла. – Я должна с ним встретиться.

– Будем ждать перед отелем?

– Нет, лучше пойдем прямо на вокзал. Хочу, чтобы Марио Ланца увидел меня сразу же, как приедет в Рим.

– Тогда надо прийти пораньше. Наверняка на Stazione Termini[13] будет полным-полно желающих посмотреть на Марио Ланца. Если опоздаем, все удобные места займут и он ни за что нас не заметит.

– Хорошо, давай пойдем пораньше. – Кармела искоса посмотрела на меня и вкрадчиво добавила: – Я надену твое платье в горошек.

– Ну уж нет.

– Серафина, пожалуйста!

– Это мое платье.

Я почти не снимала его с вешалки, и все же мне не хотелось, чтобы в нем ходила Кармела.

– Всего один разик! Мне ведь надо выглядеть хорошо, а у меня нарядного платья нет.

– Оно плохо на тебе сидит.

– Ну, это уже мои проблемы. Когда Марио Ланца сойдет с поезда, первое, что он увидит, будет девушка в зеленом платье в горошек, а первое, что услышит – ее пение.

Кармела была настроена решительно, и я не смогла ответить «нет». Как только мы вошли в квартиру, она тут же бросилась примерять платье. Оно смотрелось на ней не так уж и плохо. Юбка, правда, мелась по полу, и пришлось напихать ваты за пазуху, зато Кармеле шел зеленый цвет, а фасон делал ее на несколько лет старше.

– Что ты споешь для него? – спросила я. – Итальянскую песню? Или американскую?

– Американскую, – уверенно ответила Кармела.

– А какую?

– Конечно же, Be My Love.

Я живо представила себе, как это будет. Поезд подъезжает к станции, в дверях вагона появляется Марио Ланца, толпа приветствует его криками, и тут раздается пение юной девушки. Все стихает, и слышен только ее голос. Конечно, Кармела произведет на Марио впечатление, он непременно захочет узнать ее имя, а может, даже пригласит к себе в отель и попросит спеть еще.

Наверное, той ночью Кармелу обуревали те же мысли. Мы обе лежали без сна, ворочаясь с боку на бок, пока mamma не пожаловалась, что мы мешаем ей спать.

Утром Кармела в кои-то веки встала раньше всех. Проснувшись, я почувствовала запах свежемолотых кофейных зерен и услышала приглушенное бормотание радиоприемника: Кармела надеялась узнать новости о Марио Ланца.

Стараясь не разбудить маму, я осторожно вылезла из-под одеяла и присоединилась к Кармеле в гостиной:

– Ну? Передавали что-нибудь?

– Еще нет. – Кармела была как на иголках. – Послушаешь вместо меня, пока я сбегаю в ванную?

По радио снова передавали песню Марио Ланца – американский шлягер Because You’re Mine[14], но мне бы хотелось услышать Be My Love – на счастье. Я сделала немного погромче и принялась варить кофе.

Песня кончилась, и заговорил диктор:

«Вчера в Неаполе американского тенора Марио Ланца с семьей официально поздравили с приездом в Италию. На приеме в великолепном ресторане «Интернационале» наш соотечественник Ренато Рашель исполнил в его честь несколько песен, в том числе композицию из их нового совместного фильма, съемки которого должны вот-вот начаться. Сам синьор Ланца не выступал. По его словам, он сразу почувствовал себя в Италии как дома и ему не терпится поскорее здесь обосноваться».

Потом снова заиграла музыка, на этот раз итальянская песня в исполнении Ренато Рашеля. Голос у Рашеля был гораздо слабее, чем у Марио Ланца, и мне стало его жаль. Кармела долго пропадала в ванной и вернулась сильно надушенная мамиными духами. Я не сказала ни слова. Не стала я возражать и против крашеных ногтей и макияжа. Когда Кармела закончила прихорашиваться, я помогла ей надеть платье в горошек, а потом молча ждала, пока она застегнет мамины золотистые босоножки.

Розалине не понравилось, что ее будят так рано и тащат куда-то, даже не накормив завтраком. Она перестала хныкать, только когда мы пообещали не водить ее сегодня в школу и купить пирожное с кремом. Задобренная такими посулами, Розалина притихла, и нам удалось выскользнуть на улицу, не разбудив маму.

Идти до вокзала Термини пешком было слишком долго, и мы решили поехать. Кармела все равно нервничала, особенно когда трамвай застрял на остановке у Порта-Портезе, ожидая, пока одни пассажиры выйдут из вагона, а другие войдут.

– Не волнуйся, не опоздаем, – заверяла я сестру.

– А ты откуда знаешь? – резко спросила она, теряя напускное хладнокровие. – Мы ведь понятия не имеем, когда он приезжает!

На вокзале Термини все шло своим чередом. Люди в деловых костюмах сходили с поезда, останавливались выпить эспрессо или купить газету и спешили на работу. Никто как будто не подозревал, что сегодня особое утро, что сюда приезжает великий американский тенор, которого уже называют новым Карузо.

Мы нашли нужную платформу и заняли место поудобнее. Сначала, кроме нас, никого не было, и я уже начала волноваться, что мы все перепутали и Марио Ланца даже не думает приезжать. Однако постепенно вокруг стал собираться народ. Около полудня я пошла купить пиццы и минералки, и назад мне пришлось продираться сквозь довольно густую толпу.

Люди на вокзале собрались самые разные: старенькие бабушки, молодые женщины и мужчины средних лет. Кое-где даже раздавалась английская речь. Каждый раз, когда прибывал поезд из Неаполя, толпа начинала волноваться, и все как один подавались вперед. Я крепко сжимала руку Розалины, боясь, что ее собьют с ног и затопчут.

День уже клонился к вечеру, Марио Ланца так и не ехал, и мы с сестрами начали терять терпение. Вокруг люди угощали друг друга принесенной с собой едой: хлебом из муки грубого помола с салями и оливками, твердым пармезаном, вареными семечками люпина в больших пакетах.

– Похоже, он вообще не приедет, – сказала я Кармеле. – Может, пойдем домой?

– Нет.

– Розалина устала, да и mamma скоро начнет волноваться.

– Иди, – отрезала Кармела. – А я остаюсь.

Я не могла бросить сестру одну. И потом, мне хотелось увидеть Марио Ланца ничуть не меньше, чем Кармеле. Мы стали ждать дальше.

Его поезд прибыл только вечером. Толпа разрослась так, что свободного места не осталось совсем. Люди размахивали плакатами и скандировали: «Марио! Марио!» Платформу заполонили фотографы и журналисты. Когда поезд подъехал к станции, раздался дружный оглушительный крик.

– Вижу! Я его вижу! – закричала я Кармеле. Она стояла на цыпочках, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть.

Это была незабываемая минута: поезд замедлил ход, и у открытого окна показался Марио Ланца – такой знакомый мне по фильмам. Он весело улыбался и посылал толпе воздушные поцелуи. Когда поезд совсем остановился, Марио по очереди поднял на руки своих детей, чтобы они нам помахали. Маленькие Ланца выглядели старше и больше, чем на фотографии в «Конфиденце», но я все равно сразу их узнала: Коллин, Элиза, Дэймон и Марк. Девочки, обе в хорошеньких белых шляпках, улыбались, а мальчики явно робели. Наконец рядом с Марио появилась его жена Бетти – красивая и очень элегантная. Она приветственно подняла руку в белой перчатке.

Толпа ревела все громче и громче, и когда Кармела дернула меня за руку, мне пришлось наклониться, чтобы ее расслышать.

– Надо подобраться ближе! – прокричала она. – Распихивай всех!

Я попробовала протолкнуться вперед, но это было бесполезно. Едва Марио Ланца сошел с поезда, как его тут же окружили. Журналисты забрасывали певца вопросами, поклонники размахивали блокнотами для автографов. Загорались и гасли вспышки фотоаппаратов, репортеры подносили ему ко рту микрофоны. Никто даже не заметил девочку в зеленом платье в горошек и не услышал ни единой ноты, когда она попыталась запеть.

Мы надеялись, что публика устанет и начнет расходиться, а Кармела получит шанс обратить на себя внимание Марио Ланца. Однако радостные крики не стихали, и все новые и новые люди вливались в толпу, привлеченные шумом и кутерьмой. Нас стиснули со всех сторон и чуть было не раздавили.

«Марио, мы тебя любим!», «Марио, ты великолепен!» – кричали люди. «Я хочу поцеловать тебя, Марио!»

Часть поклонников последовали за певцом на площадь перед вокзалом, увлекая за собой и нас. Вид у Марио был возбужденный и радостный. Он постоянно махал нам, пожимал руки и подписывал клочки бумаги, которые ему протягивали.

Марио Ланца любил толпу и явно не хотел уходить. Его повели к машине, но он застыл на месте, потом развернулся и направился прямо к конной повозке. Потом, к всеобщему восторгу, забрался в повозку и, возвышаясь над морем голов, снова стал размахивать руками и выкрикивать приветствия – прямо как в моей любимой сцене из фильма «Великий Карузо».

Наконец-то я смогла рассмотреть его как следует. На нем был темный вечерний костюм, галстук немного съехал набок, на красивом лице – легкая усталость. Подумать только – такой великий и знаменитый человек здесь, прямо передо мной! Марио Ланца во плоти!.. Позабыв о своей бедной сестре, я тоже принялась скандировать.

Когда Марио Ланца удалось наконец вырваться и уехать, стояла уже поздняя ночь. Площадь перед вокзалом Термини была завалена флагами и плакатами. Крепко держа сонную Розалину за руки, мы с Кармелой побрели к трамвайной остановке.

– Мы обязательно попытаемся еще раз, – пообещала я разочарованной сестре. – Пойдем прямо к отелю на Пьяцца-Барберини – там уже такой толпы не будет.

Но Кармела устала, расстроилась и не желала выслушивать мои утешения.

– Может быть, – ответила она. – Посмотрим.

Еще ни разу я не видела маму в таком бешенстве – лицо белое как полотно, губы плотно сжаты. Наверное, она часами мерила квартиру шагами, то и дело перевешивалась через перила террасы и оглядывала улицу. Mamma прекрасно себе представляла, что такое ночной Рим, и готовилась к худшему. Она не могла уйти, не зная, где мы, и потеряла целую ночь, а значит, и деньги. Но больше всего она разозлилась, увидев Кармелу в моем платье в горошек и своих золотистых босоножках.

– Ты что о себе возомнила? Сейчас же снимай! – закричала она, грубо вытаскивая вату у Кармелы из-за пазухи.

Mamma долго ругалась, а потом расплакалась. Я еще никогда не слышала таких рыданий – отрывистых, с надрывом. Розалина тут же заревела в голос, по-прежнему крепко вцепившись мне в руку, как будто мы все еще стояли на площади посреди толпы. Кармела опустила глаза и не издала ни звука, пока буря не кончилась.

– Во всем виновата я, – сказала Кармела. Mamma сняла с нее платье, и она стояла посреди комнаты в одном нижнем белье. – Мне просто хотелось посмотреть на Марио Ланца. Я не знала, что он приедет так поздно. Прости, пожалуйста.

– Ну, и стоило оно того? – с горечью спросила mamma. – Стоило моих нервов?

– Я хотела спеть для него. Я не думала, что там будет столько народу. – Из глаз Кармелы хлынули слезы. – Прости… прости…

– Ах ты дурочка! – сказала mamma уже не так сердито.

– Я надеялась, что если он услышит меня первой, то запомнит. Но я даже толком его не разглядела. А теперь… теперь… – Она приникла головой к маминой груди и проговорила, всхлипывая: – А теперь ты на меня сердишься…

– Cara, я же волновалась. – Mamma обняла Кармелу и принялась ее укачивать. – Я все повторяла себе, что вы девочки благоразумные и ничего с вами не случится, но я ведь даже представить не могла, куда вы пошли. Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени?

– Около полуночи? – предположила Кармела.

– Позднее, гораздо позднее. Идите спать. Поговорим утром – с тобой тоже, Серафина. Вы обе виноваты, не сомневаюсь. Но сейчас не время это обсуждать – мы все слишком измотаны.

Пока mamma подтыкала нам одеяло, Розалина пробормотала сонным, все еще дрожащим от слез голосом:

– После полуночи? Я еще никогда не ложилась спать так поздно.

– И больше не ляжешь – еще много-много лет, – ответила mamma.

Она выключила свет, плотно закрыла дверь и вышла на террасу – выкурить последнюю на сегодня сигарету. Зарывшись головой в подушки, мы даже не смели шептаться – никому не хотелось снова услышать мамины крики или рыдания.

Вскоре сестры мирно засопели. Ко мне сон не шел. Я лежала в темноте и вспоминала, как Марио Ланца стоял в повозке и, польщенный вниманием толпы, размахивал над головой руками, словно победитель на соревнованиях. Благодаря высокому росту я разглядела его лучше, чем большинство. Я даже слышала его голос. «Спасибо! Я люблю вас! – кричал он по-английски и по-итальянски. – Я всех вас люблю!»

Сейчас он, наверное, в отеле «Бернини Бристоль». В номере – дорогая мебель, цветы, может, даже шампанское. Дети, конечно, уже спят, а они с женой стоят у окна, любуются ночным городом и пьют за счастливое будущее в Риме.

Fools Rush In Where Angels Fear To Tread[15]

«Мариза Аллазио, итальянская Брижит Бардо, снимется вместе с Марио Ланца в новом фильме «До свидания, Рим». Синьор Ланца сообщил нашему корреспонденту, что ему очень повезло с партнершей и зрители непременно оценят ее талант. Запись музыки к фильму будет проходить на ватиканской студии «Аудиториум анджелико».

– Мариза Аллазио! – презрительно повторила мама. – Что же они не пригласили настоящую Бардо вместо этой жалкой подражательницы?

– Она очень красивая, – заметила я и прибавила звук – вдруг сообщат еще что-нибудь о Марио.

– Но он-то – звезда Голливуда! А этот корреспондент – просто cretino, раз верит всему, что ему говорят. Да у студии просто нет денег на более известную актрису. Мариза Аллазио… Фи!

С той ночи, когда мы поздно вернулись домой, mamma держала нас в ежовых рукавицах. Теперь она сама забирала сестер из школы и проверяла за ними домашнее задание. Выходя из квартиры, мы должны были отчитываться, куда идем и во сколько вернемся. Вся наша свобода разом испарилась. О том, чтобы пойти на Пьяцца-Барберини и подкараулить Марио перед отелем, не могло быть и речи. Только редкие сообщения по радио и скупые заметки в журналах не давали нам окончательно упасть духом.

Кармела была связана по рукам и ногам, но ее решимость спеть для Марио Ланца только крепла. Сестру не останавливала даже мысль о том, что другие девушки наверняка тоже пытаются обратить на себя его внимание. Ее шансы становились призрачнее с каждым днем. Я знала, каково ей, но мы обе понимали, что лучше всего затаиться и подождать, пока мама не устанет за нами следить и не ослабит бдительность.

Прошло несколько недель, прежде чем mamma вернула нам свободу. Когда мы наконец попали в «Бернини Бристоль», оказалось, что Марио Ланца с семьей там давно уже не живет. Портье не захотел сообщить, куда они переехали, но от Кармелы было не так-то просто отделаться. Она принялась больно щипать Розалину, та подняла страшный визг, и, только чтобы от нас избавиться, портье буркнул:

– Сходите в «Эксельсиор» на Виа Венето.

Мы купили все еще хныкающей Розалине леденец и отправились в «Эксельсиор», благо до него было недалеко. Перед отелем толклись охотники за автографами, и я спросила у них, скоро ли должен появиться Марио Ланца.

– Мы как раз его ждем. Обычно он возвращается к обеду.

Одна женщина уже получила автограф и с гордостью продемонстрировала его Кармеле.

– Я их собираю, – пояснила она. – Надеюсь, он скоро приедет и я смогу попросить еще один.

Кармела только пожала плечами: имя, написанное на клочке бумаги, ее не интересовало. Она хотела от Марио Ланца одного – чтобы он послушал ее пение. Зато я попросила посмотреть. Женщина не дала мне альбом в руки и только поднесла его к моему лицу, чтобы я как следует разглядела автограф Марио – витиеватые, но вполне различимые фиолетовые буквы, частичку его самого.

– Сегодня я попрошу подписать фотографию, а потом повешу ее на стену, – доверительно сообщила женщина.

Ждать пришлось несколько часов, да еще и на солнцепеке. Было жарко, скучно и хотелось пить. Погруженные каждая в свои мысли, мы не заметили, как подъехал автомобиль. Толпа разом всколыхнулась и, выкрикивая имя кумира, ринулась вперед.

Первым из автомобиля выбрался шофер в стильной форме и серой фуражке со значком студии «Титанус».

– Пропустите, пропустите, дайте синьору Ланца пройти, – скомандовал шофер, потом раскрыл большой черный зонт и поднял его над певцом.

Конечно же, Марио Ланца улыбался. Вынырнув из-под зонтика, он принялся пожимать поклонникам руки и с удовольствием раздавать автографы. Я стояла довольно близко и смогла хорошо его рассмотреть. Под глазами у него пролегли тени, лоб испещрили мелкие морщинки, щеки казались полнее, чем на экране, а под подбородком наметилась небольшая жировая складка. Марио выглядел не так подтянуто и ухоженно, как в кино, но в моих глазах он все равно был прекрасен.

Кармела терпеливо ждала в стороне от толпы и, когда Марио Ланца двинулся ко входу в отель, запела Be My Love. Она пела для него всем телом, ее голос звучал сильно, уверенно и тепло. Я с удовольствием заметила, что Марио остановился и слушает. Он дождался, пока она возьмет высокую финальную ноту, и только тогда зааплодировал.

– Brava, brava![16] Умница, прекрасно спела! – громко сказал он.

Прежде чем Кармела успела ответить, Марио Ланца взбежал по ступеням и исчез за дверями «Эксельсиора». Мы не могли поверить, что наш триумф кончился так быстро. Словно оглушенные, мы стояли в толпе охотников за автографами и смотрели ему вслед.

– Ну а теперь что? – спросила я.

– Пойдем за ним, конечно, – решительно ответила Кармела.

– Нам ведь нельзя… – начала было я, но сестра уже проскользнула мимо швейцара в вестибюль. Мне оставалось только схватить Розалину за руку и последовать за ней.

Внутри царила тишина и прохлада. Пахло чем-то приятным – даже воздух казался особенным. Со сводчатого потолка свисали люстры, за длинной конторкой стояли служащие в форме. Наверное, женщина посмелее, вроде мамы, прошла бы по этому до блеска начищенному мраморному полу с высоко поднятой головой. Но я впервые очутилась в таком великолепном месте, и мне сразу начало казаться, будто на нас смотрят – неодобрительно оглядывают одежду, обувь, даже прически. Синьора Ланца нигде не было видно, и только Кармела растерянно стояла посреди вестибюля.

– Кармела, пошли отсюда, – зашипела я.

Даже не удостоив меня ответом, она подошла к конторке и обратилась к человеку в темном костюме, который что-то торопливо писал в гроссбухе. Он поправил очки, сердито воззрился на нее и покачал головой. Кармела указала на меня, однако он опять покачал головой, на этот раз решительнее, и снова взялся за перьевую авторучку.

– Послушайте, – сказала Кармела уже громче, – моя сестра пришла к синьору Ланца на собеседование.

Портье поднял голову и нахмурился:

– На собеседование, говорите? Va bene[17], я позвоню в номер. Только это все равно бесполезно – они никогда не отвечают.

Телефон прозвонил, наверное, раз десять, прежде чем портье отчаялся и положил трубку.

– Вот видите? – сказал он.

– Но ведь ее ждут, – не отступала Кармела.

– Не думаю.

– Прошу вас…

– Никаких распоряжений на этот счет не поступало.

Кармела подошла вплотную к конторке и понизила голос:

– Синьор Ланца предложил моей сестре место, и ему не понравится, если его дети останутся без гувернантки.

Кармела врала напропалую. Портье сразу смягчился.

– Вы правда гувернантка? – спросил он чуть ли не с надеждой.

Мне не оставалось ничего другого, как подтвердить ложь Кармелы.

– Да, – ответила я, не глядя ему в глаза.

– И вы будете присматривать за детьми синьора Ланца? За всеми четырьмя?

– Я бы очень этого хотела.

Хотя бы тут я не соврала.

Портье не то вздохнул, не то кашлянул.

– Думаю, вам можно подняться, – наконец решил он. – Одной. Эти две пусть подождут здесь.

Кармела бросила на меня жалобный взгляд и молитвенно сложила руки.

– Спасибо, – сказала она портье.

– Пятый этаж, люкс «Купола», – пробормотал он, прежде чем снова склониться над гроссбухом. – Удачи.

Бросив на Кармелу возмущенный взгляд, я прошмыгнула через сверкающий вестибюль к лифту. Как и все в «Эксельсиоре», выглядел он помпезно – непомерно большой и весь в зеркалах и украшениях. Пока лифт поднимал меня на пятый этаж, я оглядела свое отражение, нервно поправила волосы, проверила, нет ли грязи под ногтями, одернула юбку. Я повторяла про себя, что надо набраться смелости, постучаться в дверь и попросить, чтобы Марио Ланца позволил Кармеле спеть еще раз. Скорее всего, он меня просто прогонит, но я хотя бы попытаюсь.

Лифт с негромким гудением открылся, я вышла в устланный ковром коридор и увидела перед собой высокую двустворчатую дверь с золотой табличкой: «Люкс «Купола». Я сразу оробела и уже была готова развернуться и уйти, как вдруг дверь распахнулась и из номера выбежал вопящий мальчик с перемазанным в томатном соусе лицом.

– Невкусно! Хочу гамбургер! – крикнул он и помчался прямо на меня.

Я сразу узнала его и очень удивилась, что никто не вышел вслед за ним. Мальчик уже почти добежал до лифта, но я наклонилась, протянула вперед руки и преградила ему путь.

– Дэймон, куда ты? – спросила я на ломаном английском.

Он удивленно уставился на меня:

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Я видела твою фотографию.

– Где? – спросил он. Милый маленький мальчик. От его одежды и волос пахло мылом.

– В журнале. Тебя сфотографировали вместе с папой.

Дэймон кивнул, как будто все понял. Он очень походил на отца – те же темные глаза и нос пуговкой. Я взяла его за руку, словно младшего братишку, и повела к дверям «Купола».

– Не хочу, – заупрямился Дэймон, пытаясь высвободить руку. – Мама плачет, а спагетти невкусные.

– Невкусные спагетти в Италии? Это просто преступление! – весело сказала я.

– Правда?

Дэймон серьезно посмотрел на меня, склонив голову набок.

– Конечно!

– И мы позвоним в полицию? – с надеждой спросил он.

Я невольно улыбнулась.

– Может быть. Посмотрим, – отделалась я излюбленной маминой фразой.

В конце концов Дэймон позволил отвести себя в номер, всю дорогу изображая вой полицейской серены.

Еще никогда я не видела подобного великолепия. Внутри было просторно и красиво, как в церкви: высокий купол украшен фресками, стены отделаны полированными деревянными панелями, повсюду золото и бархат. Но прежде всего мне бросилась в глаза даже не роскошь, а царящий в комнате хаос: на полу вперемешку валялись игрушки, башмаки, скомканная одежда и диванные подушки, а дети заходились от плача.

Я знала их всех по заветной фотографии из «Конфиденце». Младший, Марк, лежал на спине и колотил ногами по полу. Старшая, Коллин, тоже ревела в голос. И только вторая сестра, Элиза, спокойно сидела за столом и ела спагетти, как будто ничего особенного не происходило.

Только тут я заметила на диване женщину в грязном халате. Волосы у нее были спутаны, лицо заплакано, в глазах все еще стояли слезы. Я с трудом узнала в ней холодную красавицу, которая махала в открытое окно рукой в белой перчатке, когда поезд подъехал к stazione Termini.

– Синьора Ланца, – робко позвала я.

Она повернулась в мою сторону и посмотрела на меня невидящим мутным взглядом.

– С вами все в порядке? – спросила я. – Могу я чем-то помочь?

Но она зарылась головой в подушку и не ответила. Похоже, дети были предоставлены сами себе. Посреди стола валялась на боку миска с пастой, и по дорогому дереву растекалась лужа соуса – просто смотреть больно. Я никогда бы не оставила в таком виде даже наш простенький пластмассовый стол. Я подняла миску, сложила в нее липкий клубок спагетти и огляделась в поисках полотенца, чтобы затереть соус. А дальше все пошло само собой: я подобрала разбросанные игрушки, расправила и сложила стопкой смятую одежду и аккуратно расставила башмаки под столом. Когда я прибиралась в нашей крошечной квартирке в Трастевере, то никогда не испытывала такого удовлетворения, как восстанавливая порядок в этом красивом месте.

Коллин перестала плакать и внимательно наблюдала за мной, Элиза продолжала есть, не говоря ни слова. Что же до синьоры Ланца, то она сжалась в комочек на обитом бархатом диване и, кажется, уснула. Не могла же я бросить ее одну с детьми. Я застыла в нерешительности, не зная, разбудить ее или пойти позвать кого-нибудь на помощь.

Дэймон встал на цыпочки и коснулся моего локтя:

– Теперь можно позвонить в полицию?

– По-моему, спагетти очень даже вкусные, – ответила я. – Смотри, как твоя сестра их уплетает. Не нужно зря беспокоить полицию.

– Но я голодный, – жалобно сказал он. – Хочу гамбургер!

– Я тоже! – подала голос Коллин. Лицо у нее было все еще красное и мокрое от слез. – Надо позвонить по телефону, и еду принесут. Мама всегда так делает.

Я недоумевала, почему о детях некому позаботиться, раз уж мать больна. Кинозвездам ведь положено иметь целый штат прислуги, которая следит за тем, чтобы их дети всегда были накормлены, умыты, красиво одеты и готовы в любую минуту позировать перед фотоаппаратом. Где же няни, гувернантки и учителя? Что-то тут не так.

Я застыла в нерешительности. Дэймон снова захныкал, а у Коллин задрожали губы.

– Хотим есть! – хором канючили они.

Я сняла трубку. А что еще мне оставалось?

* * *

Я с удовлетворением оглядела комнату, где наконец-то воцарились тишина и порядок. Дети, умытые и повеселевшие, сидели за столом и мирно жевали заказанные мной гамбургеры. На мгновение я даже позволила себе забыть, что я тут делаю. Потом по мраморному полу застучали каблуки, в замке повернулся ключ, дверь люкса «Купола» распахнулась и на пороге возник великий Марио Ланца.

Я смотрела на него во все глаза, не в силах даже перевести дыхание, не то что заговорить. Находиться с ним в одной комнате, стоять так близко, быть частью его мира – все это казалось невероятным. Тихо, как мышка, я затаилась в углу и наблюдала за разворачивающейся передо мной сценой.

От улыбки, с которой Марио Ланца встречал поклонников, не осталось и следа. Волосы его были растрепаны, галстук небрежно ослаблен. Большими шагами он пересек комнату, снял с буфета графин, плеснул в стакан янтарно-желтой жидкости и залпом выпил. Потом взглянул на скорчившуюся на диване жену и нахмурил брови.

– Черт побери, Бетти, ну что опять случилось? – спросил Марио.

Она закрыла лицо руками и не ответила.

– Я же тебе сказал: нам надо ехать на прием к Бобу Эдвардсу. Там будет Уэлч, Роуланд, Столл и целая толпа журналистов. Не пойти мы не можем. – Он налил себе второй стакан. – Только посмотри на себя… тебе разве не пора к парикмахеру или кому там еще? Ты ведь меня не подведешь? Ну же, вставай!

– Гувернантка уволилась, – глухо проговорила Бетти, не отнимая рук от лица. – Мы поссорились, она развернулась и ушла. Я ни в чем не виновата – эта глупая девчонка не желала меня слушать.

Марио окинул меня взглядом и снова повернулся к жене.

– Если гувернантка ушла, то кто, черт побери, это? – Он махнул в мою сторону рукой со стаканом.

Бетти осторожно приподнялась на диване и посмотрела на меня:

– Не знаю. Она просто вошла и начала прибираться, потом накормила и успокоила детей – слава тебе господи! А то они не умолкали ни на минуту.

– Ее прислала администрация?

Марио осушил стакан и так небрежно швырнул его на стол, что он чудом не разбился.

– Я же сказала – понятия не имею, кто она такая. Наверное, ее прислали, потому что дети устроили такой тарарам. Может, кто-нибудь из постояльцев опять пожаловался на шум. А где ты, собственно, пропадал? В баре, конечно?

Дэймон, должно быть, почувствовал, что родители вот-вот поссорятся. Он обхватил ногу отца руками, потерся об нее лицом и попытался отвлечь его на себя.

– Папуля! Папуля!

Марио немного смягчился и спросил:

– Что такое? Что у вас тут стряслось?

Он нагнулся и взъерошил сыну волосы.

– Спагетти невкусные. Я не захотел их есть. А тетя купила мне гамбургер. – Дэймон махнул в мою сторону рукой.

– Это я ей объяснила, как заказать еду по телефону, – с гордостью добавила Коллин.

Наши глаза впервые встретились, и с минуту Марио Ланца не отрываясь глядел на меня. Он словно подмечал каждую деталь, от поношенных туфель до выбившихся из прически прядей. Еще никогда на меня не смотрели так пристально, и я невольно опустила взгляд.

– Вас прислало агентство? – спросил он по-итальянски.

– Простите, синьоре Ланца, простите, пожалуйста, – только и смогла выдавить я.

– Простить? За что?

– Я не гувернантка, – призналась я.

– Тогда кто же? – резко спросил он. – Вы работаете в отеле?

– Нет, синьоре. Я стояла в толпе у входа, когда вы приехали, а моя сестра спела для вас Be My Love, помните? У нее очень красивый голос.

Он нахмурился:

– Помнить-то помню. Но это не объясняет, что вы делаете у меня в номере.

– Я только пришла спросить, не согласитесь ли вы послушать сестру еще раз. Ей так хочется стать певицей…

– И вы просто взяли и вошли?

– Дверь была открыта… Ваш сын бегал по коридору… Я привела его в номер.

Он опустил взгляд на Дэймона.

– Это правда? Ты что же, хотел сбежать?

Мальчик кивнул.

– Мне не понравились спагетти.

– Эх ты, проказник! – Марио ласково улыбнулся сыну и опять взглянул на меня: – Спасибо, что привели его.

– Не за что, синьоре. Я сейчас уйду. Извините за вторжение.

Я двинулась было к дверям, но тут Бетти схватила Марио за руку.

– Не отпускай ее, – взмолилась она. – За ними больше некому присмотреть. Как мне идти с тобой на прием? Не могу же я бросить их одних!

– Боже, Бетти, эта девушка просто зашла сюда с улицы – без спросу! – Марио снова перешел на английский, но говорил медленно, и я улавливала общий смысл. – Мы понятия не имеем, кто она такая. Нельзя оставлять детей с первой встречной. Поговори с портье. Пусть найдет кого-нибудь на сегодня, а завтра позвонишь в агентство, и тебе пришлют новую гувернантку.

– Но она умеет обращаться с детьми гораздо лучше гувернанток из агентства. Марио, дорогой, пусть она останется!

– Я была бы рада помочь, – робко вставила я, не желая упустить такой шанс. – Я хорошо лажу с детьми и привыкла много работать.

– Конечно. – Все эти бытовые неурядицы явно начинали его раздражать. – Если хотите устроиться к нам гувернанткой, принесите обычные рекомендации. Отдадите их моей жене, и тогда она решит.

– Рекомендации? – растерянно переспросила я.

– Ну да. От врача, священника, бывшего работодателя или еще кого-нибудь в том же духе.

– Я не могу… – пробормотала я.

– Нет рекомендаций – нет и места. Иначе никак.

Марио Ланца потянулся к дверной ручке, и я поняла, что такой возможности мне больше не представится.

– Мне не к кому обратиться.

Его пальцы уже сомкнулись на ручке. Он вздохнул:

– Не понимаю, что тут такого сложного? Попросите семейного юриста или учителя – любого человека, который может за вас поручиться.

– Мне некого попросить. – Из глаз покатились жгучие слезы, и я яростно вытерла их кулаком. – Я бросила школу в четырнадцать, чтобы заботиться о младших сестрах. Учителя меня уже не помнят.

– Что же, очень жаль. Большое спасибо, что помогли моей жене, но взять вас на работу мы не можем. Ни один здравомыслящий человек не наймет гувернантку без рекомендаций.

Он открыл дверь, и я увидела за ней коридор и лифт, на котором мне предстояло спуститься вниз, к разочарованной Кармеле.

– Синьоре, моя мать – проститутка.

Я в ужасе зажала себе рот рукой: я старалась не произносить этого слова даже в мыслях и не могла поверить, что оно сорвалось у меня с языка.

Марио Ланца в изумлении отступил назад, а потом вдруг рассмеялся:

– Ваша мать – римская проститутка? И вы еще надеетесь, что я позволю вам присматривать за моими детьми? Я что, по-вашему, pazzo?[18]

– Синьоре, я не хочу такой же судьбы ни для себя, ни для сестер. – Я разрыдалась по-настоящему, уже не пытаясь скрывать слезы. – Я хочу другой жизни. Я готова работать допоздна, готовить, мыть полы – все, что скажете. Пожалуйста, дайте мне шанс. Помогите моим сестрам.

Лицо Марио Ланца было по-прежнему сурово, но я продолжала говорить, как будто одними словами и силой воли могла заставить его понять, что я хороший человек.

– Если вы доверите мне своих детей, я буду заботиться о них, как о родных братьях и сестрах, – пообещала я. – А мои сестры мне небезразличны, синьоре. Я их люблю. Они для меня дороже всего на свете.

Марио Ланца направился к телефону. Я испугалась, что он позвонит портье, и меня прогонят, вышвырнут на улицу, может, даже вызовут полицию.

И снова мою судьбу решил Дэймон. Он подбежал, вложил свою ладошку мне в руку и стал шептать, чтобы я больше не плакала. Даже после этого другой человек мог бы прогнать меня, но, как я вскоре узнала, у Марио Ланца было большое сердце – больше, чем у многих других. Наверное, поэтому он и пожалел меня в тот день.

– Как вас зовут? – спросил Марио. – И сколько вам лет?

– Меня зовут Серафина Маджо, – ответила я дрожащим от слез голосом. – Мне скоро исполнится двадцать.

Марио достал из кармана и протянул мне накрахмаленный носовой платок:

– Вы рассказали мне всю правду?

– Да, всю правду – клянусь. – Прижав платок к лицу, я вдыхала его запах – запах мускуса, мыла и сигар. – Моя мать хорошая женщина – пожалуйста, поверьте. Я ее очень уважаю, однако не хочу такого же будущего для себя и сестер. И я не знаю, что мне делать, если никто меня не пожалеет и не согласится помочь.

С минуту он просто смотрел на меня, потом резко мотнул головой, словно сдаваясь на собственные уговоры, и подошел так близко, что я ощутила исходящий от него запах виски. Марио Ланца был не особенно высок, зато крепок, широкогруд и представителен. Я невольно попятилась назад и уперлась плечом в открытую дверь.

– Если я дам вам шанс… – заговорил он тихо, но твердо. – Если поверю… если соглашусь… я не хочу, чтобы вы меня разочаровали. Вам понятно?

– Si, signore.

– Значит, обещаете? Сдержете слово?

– О да! – с жаром воскликнула я.

Марио Ланца повернулся к жене и снова заговорил по-английски:

– Значит, тебе нравится эта девушка? Ты хочешь, чтобы она осталась?

– Я ведь уже сказала, разве нет?

В тот день он не открыл ей правды. Возможно, она так ничего и не узнала.

– Хорошо, – ответил Марио и захлопнул дверь. – В гувернантки она не годится, но мы можем нанять ее в качестве помощницы, твоей личной ассистентки. Ну, как тебе такая мысль?

– И что она будет делать? – с сомнением спросила Бетти.

– Переводить с итальянского, приносить и подавать еду, договариваться о встречах – все, что скажешь.

– Личная ассистентка? – задумчиво повторила она. – Которая будет делать все, что я скажу? Помогать мне?

Впервые на ее губах заиграла слабая улыбка, и Марио тут же улыбнулся в ответ.

– Ты довольна?

– Еще бы! – ответила Бетти. – Очень довольна.

– Ну, значит, решено.

Я все еще сжимала в руке скомканный платок Марио Ланца и теперь машинально сунула его в карман. Я больше не плакала – наоборот, не могла сдержать улыбки. У меня появилась работа – особенная, о какой я не смела даже мечтать. Я смогу сама зарабатывать себе на жизнь. И кто знает, что ждет меня впереди? Мне даже не верилось, что все это правда.

– О, спасибо! – порывисто повторяла я. – Я вас не подведу – обещаю!

От волнения я совсем позабыла о Кармеле, которая ждала внизу, надеясь еще раз спеть для Марио Ланца.

And Here You Are[19]

Я так до конца и не привыкла к окружавшей семью Ланца роскоши. Хотя швейцар «Эксельсиора» вскоре начал меня узнавать, а служащие в темных костюмах – приветливо кивать, я все равно не могла избавиться от чувства, что мне здесь не место.

В люксе «Купола» приходилось постоянно следить, чтобы маленькие Ланца ничего не разбили и не поломали. Номер – огромный, уставленный множеством дорогих и хрупких вещей – может, и подходил взрослым, но никак не детям. И еще я никогда не знала, кто меня встретит – блистательная Бетти Ланца, жена знаменитого тенора, или женщина в засаленном халате, которой лень даже встать с постели.

Поначалу мне доверяли только мелкие поручения. Я поднимала с пола вещи и расставляла их по местам, делала уборку и наводила чистоту, выполняла работу, которую две новые гувернантки считали ниже своего достоинства. Чем бы ни занимались дети, после них всегда оставался беспорядок. Бетти, впрочем, была не многим лучше. Она постоянно рассыпала пудру по туалетному столику, и ей даже в голову не приходило ее вытереть; разбрасывала одежду по полу, оставляла на полотенцах следы помады, проливала кофе и красное вино. Уж и не знаю, что бы осталось от люкса «Купола», если б я не бегала за ними и не отмывала все, к чему они прикасались.

Когда Бетти сообщила мне, что они переезжают на виллу, где детям будет свободнее, я вздохнула с облегчением.

– Настоящий дом, – радостно говорила она. – Там мне будет спокойнее за детей, а синьор Ланца сможет наконец-то отдохнуть и не чувствовать себя вечно на виду.

Мне вилла Бадольо в Париоли напоминала скорее дворец, чем дом – пятиэтажное здание из белого мрамора с огромной парадной лестницей, внутри все отделано пурпуром и золотом, с потолков свисают люстры из венецианского стекла, полы мраморные, а стены увешаны зеркалами. Семья Ланца сняла два этажа и занимала целых пятнадцать комнат – одну специально отвели под телевизор и радиолу Марио, другую – под рояль и стеллаж для нотных тетрадей и сценариев в кожаных переплетах с золотым теснением. На вилле было несколько ванных, банкетный зал, сад с магнолиями, по размеру скорее напоминающий парк, бассейн, множество террас, теннисных кортов, даже гимнастический зал, где синьор Ланца каждый день поднимал тяжести.

Бетти тут же занялась поиском прислуги – поваров, горничных, лакеев. Она окружила себя целой свитой, в которой состояла и я.

Я просыпалась рано, радуясь новому, полному приключений дню. Трясясь в трамвае по дороге на виллу, я чувствовала себя особенной, непохожей на других пассажиров. «Я работаю ассистенткой Бетти Ланца, жены знаменитого Марио!» – хотелось мне кричать направо и налево. Может, сегодня я наконец-то услышу, как он поет, как мраморные залы звенят от его голоса, или мельком увижу его в коридоре, пока он ослабляет галстук или целует на прощание детей. Может, он даже ко мне обратится: «Buongiorno[20], Серафина». Каждый день сулил что-то новое.

Очень скоро я поняла, что Бетти во мне нуждается. Ей было одиноко в чужой стране, вдали от родных и друзей. Утром я вносила в спальню поднос с завтраком и с одного взгляда определяла температуру ее настроения. Когда она бывала разбита и подавлена, то даже чашку чаю выпивала только после долгих уговоров. В такие дни Бетти не брала в рот ничего, кроме таблеток. От них ее тянуло в сон, и она часами лежала в постели за плотно закрытой дверью, отказываясь от еды и не желая никого видеть.

Но если Бетти соглашалась съесть яйцо всмятку и несколько кусочков поджаренного хлеба с маслом, то иногда разрешала мне открыть дверь, и тогда дети вбегали в комнату и забирались к ней под одеяло пообниматься.

От меня требовалось расшевелить Бетти, чтобы ее хватило на целый день, хотя получалось это далеко не всегда. Для начала мы выбирали, что ей надеть. Шкафы в ее комнате ломились от роскоши – дорогие меха, стильные костюмы, туфли и сумочки в тон, футляры с драгоценностями и ручными часами, выдвижные ящики с косметикой и парфюмерией. Пока мы искали нужную вещь, подбирали наряд по погоде и настроению, проходила половина утра.

И только когда прическа и макияж были безупречны, Бетти соглашалась выехать за кованые ворота виллы Бадольо. «Нас могут заметить фотографы», – объяснила она как-то раз, хотя сама я ни разу их не видела.

Если день выдавался погожий, а на душе у Бетти было солнечно, она надевала шляпку и темные очки, и мы вели детей в сады виллы Боргезе, покупали им воздушные шары или катались по озеру на лодке. Нас неизменно сопровождали две гувернантки и шофер, и ходить повсюду в такой толпе людей казалось мне как-то странно.

Но если Бетти была не в духе, дети, шумные и непоседливые, только действовали ей на нервы. Тогда мы вдвоем ехали на Виа Кондотти, где она могла пройтись по магазинам, купить что-нибудь хорошенькое и развеяться. Я никогда не встречала человека, который тратил бы деньги так же свободно, как Бетти Ланца – она покупала все, что ей нравилось. «Как говорит мой муж, это всего лишь деньги, – часто повторяла она, разглядывая очередную шляпку или туфли. – И потом, я ведь должна выглядеть хорошо, правда?»

Я никогда не перечила. От меня требовалось не высказывать собственное мнение, а оберегать душевное равновесие Бетти, чтобы после тяжелого дня на студии великого тенора встречала такая жена, какую он хотел в ней видеть – любящая и заботливая, а не погруженная в необъяснимую хандру.

По вечерам на вилле часто собирались гости. За длинным мраморным столом помещалось двадцать человек, и иногда все места бывали заняты. Я, конечно, с ними не ужинала, но всегда оставалась послушать, и когда прислуга вносила в столовую очередное блюдо с морепродуктами или поднос с чистыми стаканами, чтобы гости смогли как следует оценить вино другого сорта, до меня долетали обрывки разговоров и хлопанье пробок. Именно так я и представляла себе жизнь кинозвезд – Марио Ланца меня не разочаровал.

Потом вдруг званые ужины прекратились. Синьор Ланца куда-то исчез, и никто из слуг не знал, где он. Без него жизнь на вилле сразу потеряла блеск, а Бетти совсем опустилась – стала дольше спать, меньше есть и чаще глотать таблетки. Теперь она зависела от меня еще сильнее, чем раньше.

Иногда Бетти сплетничала со мной, как с подружкой. Мне было приятно ее доверие, и, когда она бывала в хорошем настроении, я сама старалась вызвать ее на откровенность. Я любила слушать о ее семье, о пышных приемах, о знаменитостях, с которыми ей доводилось встречаться. Но больше всего я обожала рассказы о Марио.

– Синьоре Ланца путешествует? – спросила я как-то утром, наливая ей чай. – Я не видела его уже несколько дней.

– Нет, просто он… он… ну, вообще-то он в больнице, – сказала наконец Бетти. – О нет, не волнуйтесь, он здоров – просто проходит курс похудения. Марио надо сбросить вес для новой картины, вот он и оставил нас на некоторое время.

– Синьора, а когда он вернется? – спросила я.

На душе у меня скребли кошки, ведь я так и не поговорила с Марио Ланца о Кармеле. Я все ждала удобного момента, но в то же время боялась показаться назойливой и потерять место.

– Скоро – недели через две, – ответила Бетти. – Марио быстро худеет. Врачи держат его на строгой диете и колют мочой беременных женщин. Представляете, Серафина?

Я отрицательно покачала головой. Мне даже в голову не приходило, что кто-нибудь может согласиться на такое.

– Колют мочой? Неужели вы серьезно, синьора?

– Вполне. Последнее слово в диетологии. Якобы помогает быстрее сжигать жир. По крайней мере, так утверждает врач синьора Ланца, а он один из ведущих специалистов Европы.

Меня так и подмывало спросить о его голосе. Слухи, правда, поутихли, а из студии Марио всегда возвращался в превосходном настроении, однако сама я еще ни разу не слышала, чтобы он спел хотя бы одну ноту.

Бетти слегка приподнялась в постели, и я подложила ей под спину подушку.

– Вечно у нас морока с этим весом, – вздохнула она. – Голосу небольшая полнота только на пользу, но на экране Марио лучше смотрится стройным. Поэтому он согласился пройти курс похудения только после того, как записал большинство песен к фильму.

– Так песни уже готовы? – с живостью спросила я. – А вы их слышали?

– Нет, еще нет. Вы ведь знаете, что их записывали в ватиканском «Аудиториуме»? – с гордостью добавила Бетти. – Это собственный театр Папы Римского, и раньше там запрещалось играть музыку с коммерческой целью. Отказали даже великому дирижеру Артуро Тосканини, а моему Марио ответили «да».

– Вот бы послушать!

– Ну, фильм выйдет не скоро – у них впереди много работы. Еще нужно записать одну очень смешную сцену, где Марио пародирует известных певцов. Ах да, и дуэт с девочкой, конечно, с маленькой уличной певицей. Только вот она куда-то пропала, и никто не знает, где ее искать.

Так я узнала о Луизе ди Мео – девочке, которая исполняла под окнами Марио Ланца серенады, пока Кармела сидела дома, не в силах вырваться из-под маминого надзора. Луиза была уличной певицей, и мы часто встречали ее на Пьяцца-Навона и рядом с Испанской лестницей. Она пела в неаполитанском стиле, популярном в то время среди туристов. Когда Марио приехал в Рим, Луиза, видимо, перешла на новое место – на площадь перед его отелем. Бетти рассказала, как они услышали ее голос с восьмого этажа, и оба были очарованы. Луизу щедро вознаградили за пение, и, естественно, она начала приходить каждый день, желая получить еще. В конце концов ее пригласили в номер – лично встретиться с Марио Ланца.

– Луизе девять лет. Марио называет ее кусочком настоящей Италии, – объясняла Бетти. – Он говорит, что она поет очень выразительно, и непременно хочет исполнить вместе с ней дуэт.

– Но в Риме много девочек, которые хорошо поют, – осторожно начала я. – У моей сестры Кармелы, например, чудесный голос. Может, синьор Ланца захочет ее послушать, если Луизу ди Мео так и не найдут?

– Боюсь, Марио нужна только Луиза. – Бетти вздохнула и прикрыла глаза. – Серафина, не могли бы вы задернуть шторы? Солнце светит слишком ярко, у меня болит голова. Если мне станет лучше, попросите Лилиану и Анну-Марию привести детей, но пока не пускайте их ко мне. Ах да, и принесите, пожалуйста, таблетки…

* * *

После дня, проведенного на вилле Бадольо, возвращаться домой было нелегко. Еще никогда наша квартирка в Трастевере не казалась мне такой убогой. Теперь я обращала внимание на то, чего не замечала раньше: грязь по углам, облупившиеся стены, старый хлам. Постоянное перемещение между одной жизнью и другой сбивало с толку. Я все чаще ночевала на вилле, ссылаясь на то, что мне приходится рано вставать и работать допоздна. На самом же деле я просто не могла отказать себе в удовольствии поспать в собственной постели под плотным пологом, не пропускающим ни света, ни шума. Лежа под одеялом, слишком взволнованная событиями дня, чтобы уснуть, я думала о том, сколько девушек хотело бы поменяться со мной местами. Конечно, работать приходилось много, зато меня окружала та же роскошь, что и семью Ланца. Я ела одну с ними пищу, спала в их доме, слушала рассказы Бетти.

Мама меня не понимала. Должность служанки казалась ей чем-то унизительным. С того самого дня, когда я вернулась из отеля «Эксельсиор», взволнованная и ликующая, она относилась к моей работе весьма прохладно, как будто я ее разочаровала.

– Ты же просто девочка на побегушках, – негодовала mamma. – Неужели об этом ты и мечтала?

– Я работаю в доме самого Марио Ланца, – возражала я.

– Ты служанка его жены, вот и все. Какая разница, кому прислуживать – ей или любой другой женщине?

– Но это же люди знаменитые, из Голливуда.

– Люди есть люди, знаменитые они или нет, – равнодушно ответила mamma.

– Но ведь мне страшно повезло! Я никогда и не мечтала получить такой шанс.

– Тебе виднее, – пожала она плечами. – Что ж, поработай, пока не надоест, что тобой понукают…

– Не надоест, – отрезала я. – Мне нравится моя работа и нравятся люди, у которых я служу. Я не уйду, пока они во мне нуждаются.

Кармела тоже была разочарована и, кажется, немного завидовала. Она не разговаривала со мной целую неделю и открыла рот только раз, чтобы обозвать меня бессердечной эгоисткой. Еще бы: ведь я пошла в люкс «Купола», чтобы помочь ей, а в итоге помогла только себе. Однако затем Кармела поняла, какие возможности перед ней открываются, и обрадовалась чуть ли не больше моего. Когда я ночевала дома, она часами шепталась со мной в постели – строила планы и мечтала о будущем, нисколько не сомневаясь, что я сумею обеспечить ей вторую встречу с Марио Ланца.

– Я стараюсь, но обещать ничего не могу, – твердила я в ответ. – Я забочусь о жене Марио, а сам он целый день на работе. Мы его почти и не видим.

– Не говори ерунды! – Кармела пнула меня под одеялом. – Ты все время там торчишь. У тебя наверняка масса случаев с ним поговорить!

– Я стараюсь… – виновато повторила я.

– В следующий раз он должен послушать меня как следует, – объявила Кармела. – Никаких охотников за автографами и скандирующих фанатов. Только он и я, понимаешь? Серафина, я хочу выступать на сцене, записывать пластинки, сниматься в кино, и только ты можешь мне помочь.

Разумеется, было уже поздно: Марио Ланца услышал Луизу ди Мео и выбрал ее. Однако Кармела продолжала ждать и надеяться. Разве могла я сказать ей правду?..

Come Dance With Me[21]

Как всякий итальянец, Марио Ланца выражал мысли и чувства не только словами, но и жестами. Пусть он и говорил с американским акцентом, зато с виду был одним из нас. Марио отличался вспыльчивым нравом, часто выходил из себя, и тогда по мраморным залам разносился его сердитый голос. Я бы с бо́льшим удовольствием послушала его пение, чем крики, однако рояль в отдельной комнате стоял без дела, и на вилле звучали лишь оперные арии, которые Марио крутил на радиоле почти каждый вечер.

Марио вернулся из больницы уже через девять дней – бледный, но заметно похудевший. Поначалу он выглядел подавленно, и Бетти изо всех сил норовила ему угодить: каждое утро вставала с постели и старалась быть для него такой женой, какую ему хотелось в ней видеть.

Мама научила меня красить ногти и делать макияж; с трудом проглотив что-нибудь на завтрак, Бетти садилась за туалетный столик, и я начинала над ней колдовать. Ее красоту приходилось каждый день создавать заново. У Бетти были крупные черты лица, слегка выдающиеся вперед зубы и черные кудрявые волосы, которые удавалось привести в порядок только с помощью бигуди. Пока я готовила ее к тому, чтобы появиться на людях, она обычно молчала и только в конце выражала одобрение кивком. Но когда Бетти выходила из апатии, тишину заполняли слова, и я, единственная из слуг, выслушивала ее откровения. В такие дни она охотно отвечала на все мои вопросы.

Больше всего Бетти любила вспоминать прошлое: ухаживания Марио, первые годы семейной жизни. Мы обе обожали такие рассказы.

– А когда синьор Ланца в вас влюбился? – спросила я однажды, расчесывая ее непокорные волосы.

– Когда увидел меня на фотографии, которую показал ему мой брат Берт. По крайней мере, так он сам рассказывает, – ответила Бетти, сразу оживляясь.

– А как они познакомились?

Я уже предвкушала новую историю.

– Понимаете, Берт ведь тоже актер, – объяснила Бетти. – Во время войны они играли в одном спектакле. Когда труппа приехала на гастроли в Лос-Анджелес, Берт пригласил Марио к нам домой. До сих пор помню, что на мне было в тот вечер – широкие красные брюки и блузка с небольшим декольте. Мне так хотелось произвести на него впечатление…

Бетти умолкла, погрузившись в воспоминания, и я поспешила задать следующий вопрос:

– О чем вы подумали, когда впервые его увидели? Он вам сразу понравился?

Бетти улыбнулась.

– Подумала, что он красавец, конечно, – широкоплечий, улыбчивый, а таких живых глаз я вообще ни у кого не видела. Они вошли, Берт объявил: «Дорогая семья, это Марио Ланца», – и вся комната словно озарилась светом.

– Вы волновались? – спросила я, накручивая волосы Бетти на бигуди. – Я бы точно волновалась.

– Еще как! Щеки горели, во рту пересохло. Я только и смогла выдавить из себя: «Здравствуйте» – ну полная дурочка! А вот Марио нисколько не смутился. Помню, он обнял меня за плечи и сказал, что у него такое чувство, будто мы знакомы всю жизнь. Во время обеда я не могла отвести от него глаз. А он еще и подтрунивал надо мной! «Миссис Хикс, – говорил он моей матери, – попросите дочь не смотреть на меня так пристально». Марио ужасно меня смешил.

– И вы сразу в него влюбились? В тот же вечер?

Я представила себя на ее месте и подумала, что тоже бы не устояла.

– Да мы все в него влюбились, – с нежностью сказала Бетти. – Я полюбила Марио еще до того, как услышала его пение.

Я выщипнула у нее из бровей несколько лишних волосков и принялась наносить на лицо тонкий слой прессованной пудры. У Бетти была хорошая кожа, довольно бледная, но чистая, и она этим очень гордилась.

– А когда он впервые спел для вас? Как это было?

– Когда я услышала его впервые, он пел не для меня, а для моего брата. Война еще не кончилась, и бедного Берта отправляли за океан. Марио устроил в его честь вечеринку – роскошный обед в ресторане Ромео Кьянти, – а потом повел всех нас в оперу. В ресторан мы вернулись уже очень поздно. Только представьте, Серафина: мы сидим за столом, и все упрашивают Марио спеть, но он наотрез отказывается. Тогда Ромео ставит пластинку с арией Vesti la Giubba[22], и Марио не может устоять. Он встает, начинает петь, и сердце у меня замирает. Мне часто говорили, что Марио прекрасно поет, но я даже представить себе не могла, какой сильный у него голос. Когда он брал верхние ноты, стаканы на полках звенели – честное слово! Я бросилась ему на шею и с той минуты стала его девушкой.

– А потом он сделал вам предложение?

Теперь я трудилась над ее глазами, осторожно нанося на ресницы черную тушь. Я работала как можно медленнее, понимая, что, когда дело дойдет до помады, макияж будет почти готов и у меня не останется повода послушать еще.

– Да. Он снова пригласил меня в ресторан Ромео. На этот раз мы ужинали вдвоем. Все было очень романтично. Конечно, я тут же согласилась, но из-за войны пришлось со свадьбой подождать. Марио перевели в Вашингтон, и несколько месяцев мы не виделись.

– Он вам часто писал?

– О нет, Марио терпеть не может писать, зато звонил почти каждый день. Он решил пожениться, как только вернулся в Лос-Анджелес. Мы не успели ни позвать гостей, ни заказать платье. Марио даже родителям ничего не сообщил. Видите это кольцо? – Бетти показала мне простое серебряное колечко, которое всегда носила на пальце. – Он заплатил за него шесть долларов девяносто пять центов. Ничего другого Марио просто не мог себе тогда позволить. Теперь он рвется его заменить, а я ни за что не соглашаюсь. В общем, церемония вышла очень скромной. Мы даже не венчались в церкви – только расписались в ратуше, но у меня был букет, короткая фата и цветы в волосах, а Марио выглядел настоящим красавцем. Чудесный день, очень счастливый день…

Я замерла с помадой в руке.

– А что сказали его родители, когда узнали? Они сильно рассердились?

– Марио думал, что рассердятся, и очень волновался. – Бетти улыбнулась. – Однажды он попытался рассказать им о нас, но не смог выдавить из себя ни слова. Он хотел, чтобы мы сказали им вместе, но я понимала: так будет только хуже. И тогда мы придумали хитрый план. Я пошла одна в кино, а Марио отправился к ним. Я попросила его просто сказать, что он женился на девушке, которую любит, и хочет, чтобы и они ее полюбили. После сеанса я сразу ему позвонила: все прошло хорошо и они уже меня ждали.

– Значит, они обрадовались?

– О да! Это прекрасные люди. Отец Марио обнял меня, а мать поцеловала и назвала доченькой, как будто я всегда была частью их семьи. – Глаза Бетти затуманились, и я испугалась, что потечет тушь. – Вечером мы все вместе пошли в собор – помолиться за долгий и счастливый брак.

Я бы очень хотела узнать и остальное. Что изменилось, что пошло не так? Судя по ее рассказам, все начиналось, как в сказке. Может, так оно и было, но что произошло потом? Почему она несчастна, если ее жизнь навеки соединена с его жизнью и у нее есть все, о чем только может мечтать женщина? Проводя по губам Бетти красной помадой, я гадала, получу ли когда-нибудь ответы на эти вопросы.

Бетти оглядела в зеркале готовый макияж:

– И как я раньше без вас обходилась, Серафина?

Оставив ее волосы еще на некоторое время на бигуди, мы принялись подбирать подходящий костюм.

* * *

Так, по рассказам Бетти, я понемногу узнавала Марио Ланца – неслыханное счастье! Для других он был кинозвездой, фотографией на конверте с пластинкой, но для меня стал живым человеком. Во всех историях Бетти он представал добрым и заботливым, ласковым с животными и больными детьми, щедрым к друзьям и совершенно незнакомым людям. Марио оказался именно таким, как я представляла, и даже лучше.

На вилле Бадольо я скользила по краю жизни Марио и Бетти. Иногда они вообще забывали о моем присутствии, а я наблюдала за ними и подмечала любую мелочь. Я чувствовала, как меняется атмосфера в комнате, когда в нее входит Марио, ловила каждую его улыбку и слово, видела, за что полюбила его Бетти. Может, я и задерживалась перед дверями дольше необходимого, часто делала вид, будто поправляю цветы в вазе или подбираю разбросанные игрушки, а сама слушала разговоры, предназначенные только для них двоих, но мне все это не казалось чем-то предосудительным.

Я изучила их привычки, как свои собственные, и уже знала: после съемок Марио приедет домой, швырнет галстук на пол, расстегнет рубашку и крикнет, чтобы Бетти «скорей налила чего-нибудь выпить, черт побери».

Часто после первого стакана вина или виски Марио разражался бранью, выплескивая накопившееся за день раздражение. Смысл его слов я улавливала с трудом: он говорил быстро, перемежая речь актерским жаргоном, упоминал незнакомые мне имена и непонятные обстоятельства. Ясно было одно: съемки даются ему тяжело.

– Фильм – откровенное барахло, – жаловался он как-то вечером Бетти. – Сценарий высосан из пальца, а эти идиоты на студии вообще ни черта не понимают.

– Ну, ты просто преувеличиваешь, – пробормотала в ответ Бетти.

– Ничуть. Декорации до сих пор не готовы, текст переписывают каждый день, техника разваливается на глазах. Куда уж хуже?

– Марио, дорогой…

– Бедняжка Аллазио двух слов по-английски связать не может. Приходится прочитывать с ней каждый диалог, прежде чем отснять сцену. А какая адская жара там стоит! Долго я так не выдержу. Я подарил им свой голос, и вот как они его используют. Ничего путного из этого фильма не выйдет.

– Ты же обещал, что на этот раз будет по-другому, что у нас все получится! – Обычно такой мягкий, голос Бетти сделался пронзительным. – Разве не поэтому мы сюда приехали?

– Мне просто хочется снять достойное кино. Я что, слишком многого прошу?

– Ну так поговори с Роуландом. Неужели и он ничего не понимает? Ты ведь говорил, что у него огромный опыт!

– Роуланд делает хорошую мину при плохой игре, а на самом деле ему ничуть не легче моего. В Голливуде так не работают. Студия нарушает все правила.

Звякнул стакан, в него снова полилось вино, потом Марио вздохнул:

– Ох, Бетти! Я так хочу, чтобы мне в кои-то веки повезло. Чтобы нам обоим повезло.

Похоже, Бетти смягчилась.

– Дорогой, а что, если мы с детьми завтра составим тебе компанию? – спросила она уже веселее. – Проведем день на съемочной площадке. Я буду рядом, помогу тебе учить роль.

– Как скажешь, – ответил он без особого энтузиазма.

– На студии не будут против?

– А мне-то какое дело? Без меня у них все равно ничего не выйдет. Если я хочу, чтобы вы с детьми поехали со мной, значит, вы едете со мной.

– Вот и отлично, – довольно сказала Бетти. – Так и сделаем. Будет весело. Опять же, хоть какое-то разнообразие.

* * *

На следующий день на вилле стояла страшная суета. Бетти несколько раз заставляла гувернанток Лилиану и Анну-Марию переодевать детей, а Марио с ума сходил от нетерпения. Я, как могла, пыталась помочь: завязала Дэймону шнурки, причесала Элизе волосы. И все равно, садясь в машину, они уже опаздывали на полчаса.

– Вам лучше тоже поехать с нами, – сказала мне Бетти. В ее голосе я уловила знакомое нервное напряжение – верный признак, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не сорваться. – Дети, подвиньтесь, дайте Серафине сесть.

Я не заставила себя упрашивать. Держа Дэймона на коленях, я ехала на студию «Титанус» в «Фольксвагене» семьи Ланца и думала о бедной Кармеле. Она на все бы пошла, лишь бы оказаться на моем месте, а вместо этого сидит теперь дома, ждет и надеется. Я так и не попыталась ей помочь, и теперь меня мучила совесть. Может, сегодня мне наконец представится случай что-нибудь для нее сделать?

Не уверена, как именно я представляла себе создание фильма. Наверное, как нечто великолепное и захватывающее. На самом деле оказалось, что на съемках приходится в основном сидеть и ждать. Мы прошли в просторное помещение с высоким потолком. По полу тянулись провода, а с потолка свисало множество ярких ламп на металлических стержнях. В одном конце комнаты стояли окруженные камерами декорации – что-то вроде мастерской художника: стулья из разных гарнитуров, старый стол, картины на мольбертах и пианино, на котором лежат ноты.

– Марио говорит, что сегодня снимают сцену вечеринки, – объяснила мне Бетти. – Когда появится мальчик с хлопушкой и закричит «Мотор!», нужно, чтобы дети вели себя очень тихо, иначе Роуланд – это режиссер – рассердится.

– Да, конечно, – кивнула я, все еще пытаясь прийти в себя.

Я всегда относилась к кино как к чему-то реальному. Я верила в загадочные происшествия и любовные истории, восхищалась жизнью героев и плакала даже над счастливыми концовками. Действительность меня разочаровала. Выходит, мои любимые фильмы сняты в таких же комнатах с яркими лампами и громоздкой техникой, где снуют туда-сюда рабочие – спешат куда-то с планшетами и протягивают провода?

Синьор Ланца сидел в складном брезентовом кресле, на спинке которого по трафарету было выведено его имя. Рядом, в таком же подписанном кресле, сидела Мариза Аллазио. Еще очень молодая, всего на пару лет старше меня, она уже успела сняться в семи фильмах и стать в Италии звездой. Мне Мариза показалась хорошенькой – пушистая челка, светлые волосы, собранные в хвост, – но по-настоящему прославилась она своей фигурой – тоненькой талией и пышным бюстом. Мариза болтала с Марио, хихикала и наклонялась к нему, тыча пальчиком в сценарий, а он улыбался в ответ. Чуть поодаль стояла женщина средних лет и пристально за ними наблюдала.

– Наверное, мать Маризы Аллазио, – шепнула Бетти. – Похоже, она с нее глаз не спускает. Боится, видимо, как бы дочка не влюбилась в моего Марио не только на экране, но и в жизни.

Прозвучало это довольно небрежно, однако по лицу Бетти я заметила, что ей не по себе. Любой женщине было бы неприятно наблюдать, как такая красотка кокетничает с ее мужем, а Бетти все воспринимала болезненнее остальных.

– Побудьте пока с детьми. – Бетти расправила пальцами волосы и сжала губы. – Смотрите, чтобы они никому не мешали.

Девочки вели себя тихо, зато мальчишки не привыкли сидеть на месте и рвались побегать. Энергия из Дэймона и Марка била ключом, и я боялась, как бы они не запнулись о провода или не сломали какой-нибудь важный прибор, поэтому изо всех сил старалась развлечь их леденцами и раскрасками.

В студии становилось шумно. Актеры потихоньку собирались вокруг декораций, и гример пудрил им лица и делал прически. Марио переоделся в синий вечерний костюм, Мариза Аллазио тоже сменила наряд. Рядом с ними стоял какой-то мужчина средних лет – видимо, режиссер. Он что-то объяснял, а Бетти, которая теперь сидела в центре их кружка, кивала и жестикулировала. Все происходило очень неспешно, и я уже начала сомневаться, дойдет ли дело до съемок. Неудивительно, что дети начали капризничать – даже я устала ждать.

Внезапно Дэймон сорвался с места и побежал к отцу. Я бросилась за ним, не сомневаясь, что мне влетит. Но синьор Ланца только рассмеялся, посадил сына к себе на колени и ласково ущипнул его за щеку.

– Что, малыш, тоже хочешь сняться в кино? Как тебе идейка, Роуланд? – Он повернулся к режиссеру: – Не желаешь поработать с Марио в миниатюре? Кто знает, вдруг он восходящая звезда кинематографа?

– Нет, папа, – серьезно ответил Дэймон. – Я хочу пойти посмотреть на самолеты.

Оба мальчика с ума сходили по самолетам, и когда у Марио выдавался свободный день, он возил их в аэропорт во Фьюмичино. Меня с собой не брали, но шофер рассказывал, что они часами наблюдали, как взлетают и садятся аэропланы.

– В другой раз, – ответил Марио. – Сегодня мне надо работать.

– Это скучно, – ответил Дэймон, слезая с колен отца и обиженно выпячивая нижнюю губу. – Очень скучно.

Все засмеялись, даже Мариза Аллазио.

– Он такой душка, – сказала она, с трудом подбирая английские слова. – Все ваши дети очень милые. Вы должны ими гордиться.

Меня она совсем не заметила, хотя я стояла рядом с Дэймоном. Я уже привыкла оставаться невидимкой для людей вроде Маризы Аллазио. Все они – гости Марио, важные персоны, приезжающие на виллу Бадольо, – всегда смотрели прямо сквозь меня. Я часто гадала, как они понимают, что со мной можно не церемониться. По одежде и осанке? Обуви? Прическе?

– Извините, синьор Ланца. Я сейчас его уведу. – Я нагнулась, чтобы взять Дэймона на руки. – Он больше не будет мешать, обещаю.

Марио дружелюбно улыбнулся.

– Вы ведь в первый раз на съемочной площадке, Серафина? – Он жестом обвел комнату. – Ну, и как вам здесь?

Я смешалась. Теперь, когда он привлек ко мне внимание, все взгляды устремились на меня.

– Очень интересно, – ответила я наконец. – Я смотрела все ваши фильмы, но даже не думала, что когда-нибудь буду присутствовать на съемках.

– Все мои фильмы?

– И не раз, – призналась я.

Марио снова улыбнулся – кажется, он был польщен.

– А я и не знал, что вы моя поклонница.

– О да! И мои сестры тоже. Мы все обожаем ваши фильмы, особенно Кармела. Вы ведь ее помните, синьоре? Это та, у которой красивый голос. Она так мечтает…

Но прежде чем я успела замолвить за сестру словечко, меня перебили.

– Может, в фильме найдется маленькая роль для Серафины? – с воодушевлением спросила Бетти. – Что скажете, дорогая? Хотелось бы вам сняться в кино?

Марио рассмеялся:

– Эй, Роуланд, можешь устроить? Давай введем Серафину в сцену вечеринки. Пусть танцует на заднем плане вместе с остальными. У нее достаточно приятная внешность, верно?

– Ладно тебе, Марио, не начинай, – раздраженно ответил режиссер. – У нас и без того хватает статисток. Стоит тебе пообщаться с таксистом или официантом, как он тут же попадает в массовку. А теперь я должен искать роль еще и для гувернантки.

– Она не гувернантка, а моя личная ассистентка, – неожиданно холодно сказала Бетти. – И потом, мы с Марио оба «за». Хотите попробовать, Серафина? Вы ведь умеете танцевать?

Мариза Аллазио приподняла брови, а режиссер недовольно скривился.

– Вот моя сестра… – начала я, но тут же себя одернула. Почему бы и мне не использовать свой шанс? Чем я хуже других? И вообще, я собираюсь не петь, а просто танцевать где-то на заднем плане. Скорее всего, меня будет почти не видно.

– Что нужно делать? – спросила я.

Меня отвели в комнату, полную вешалок с одеждой, и на смену стареньким юбке с блузкой подобрали нарядный костюм. Мне сделали грим, зачесали назад волосы и выдали бубен, в который я должна была бить во время танца.

– Просто ведите себя естественно, – напутствовали меня перед съемками. – Смейтесь, веселитесь – как на настоящей вечеринке.

У меня не хватило духу признаться, что я никогда не бывала на вечеринках.

Пока мы ждали, статисты болтали о том, в каких фильмах и с кем из звезд им доводилось сниматься. Время от времени я махала детям рукой, надеясь, что они не слишком досаждают Бетти. Внутри понемногу нарастало волнение. Я понятия не имела, чего ожидать, и не была уверена, что справлюсь.

– Так, начинаем, – раздался мужской голос. – Мы готовы отснять первую сцену. Живо, все по местам.

Под лампами было очень жарко. Я стояла в заднем ряду, держа бубен над головой, и ждала, когда режиссер скомандует: «Мотор!», – как обещала Бетти. За пианино, в окружении других музыкантов, сидел итальянский актер Ренато Рашель. Синьора Ланца со своего места я не видела. Загородив глаза рукой, я пыталась отыскать взглядом Бетти с детьми, но позади камер ничего нельзя было различить.

– Так, – сказал помощник режиссера. – Сначала мы снимем крупным планом бубен. Потом камера отъедет, и мы дадим общий план. Вечеринка в полном разгаре, так что изображайте бурное веселье.

На площадке было очень тесно, но когда зазвучала музыка, я постаралась не ударить в грязь лицом: изо всех сил трясла бубном и даже протанцевала несколько шагов с парнем, которого назначили моим партнером. К концу сцены я едва могла перевести дыхание.

– Еще раз. Больше азарта, больше непосредственности. Помните: это самая классная вечеринка в вашей жизни.

Мы повторяли танец снова и снова, пока его не сняли со всех возможных углов и режиссер не остался доволен. С нас градом катил пот, но едва мы обтерлись полотенцами и поправили прически, как нас вызвали для следующей сцены.

Теперь музыка звучала спокойнее, и мы медленно танцевали на заднем плане, пока Марио и Ренато Рашель беседовали у пианино. Синьор Рашель с трудом выговаривал английские слова, одни и те же реплики приходилось повторять до бесконечности, и Марио хлопал его по спине всякий раз, как им удавалось проиграть сцену без запинки.

– Хорошо, теперь песня синьора Ланца, а потом перерыв на обед, – раздался голос из темноты за камерами.

– Что за песня? – шепотом спросила я у своего партнера.

– Come Dance With Me.

– И он правда будет петь? Мы его услышим?

– Наверное, – пожал плечами парень, как будто эта мысль его нисколько не трогала.

В последней сцене мы, тесно прижавшись друг к другу, сидели на полу у ног синьора Ланца. Когда раздалась команда: «Мотор!» – Марио сразу как-то посерьезнел и выпрямился. А потом он открыл рот и запел. Это была даже не оперная ария, а просто лирическая песня, и все же, прикрыв глаза и покачиваясь под музыку, я ощущала мощь его голоса, слышала, как легко он берет каждую ноту, чувствовала наполняющие его пение радость и красоту.

Когда Марио взял одну из статисток за руку и закружил в танце, мне захотелось оказаться на ее месте. Когда в конце он запел, обращаясь к пожилой женщине, а потом поцеловал ее в лоб, меня охватила зависть. Я позабыла о направленных на нас камерах и больше не пыталась играть. Я действительно была на вечеринке в мастерской римского художника и слушала голос величайшего тенора в мире.

Наверняка песню уже записали на студии в Ватикане, и Марио Ланца мог и не стараться ради нас. Но он был артистом, а мы – публикой. Его голос приводил в восторг и очаровывал, и мы уже не играли, а аплодировали от всей души. Мне бы хотелось повторять эту сцену снова и снова, целый день слушать, покачиваться под музыку и хлопать в ладоши.

Когда я впервые услышала пение Марио, мне показалось, что я узнала его по-настоящему. Этот голос звучал так чисто и сильно, так безупречно…

Я еще не знала тогда, что голос не может сказать о человеке все – даже голос Марио Ланца.

Drink, Drink, Drink[23]

Прислуга, особенно горничные, на вилле Бадольо надолго не задерживалась – из-за детей, конечно, хотя сами они виноваты были меньше всего. Всю жизнь маленьких Ланца окружали люди, готовые исполнить любое их желание, и они к этому привыкли. Если Коллин роняла на пол салфетку, то просто давала знак лакею ее поднять. Если Дэймон забывал журнал с комиксами на другом конце виллы, то без зазрения совести посылал за ним горничную. С детьми обращались, как с маленькими принцами и принцессами, и каждый, кто пытался хоть немного их дисциплинировать, нарывался на неприятности.

С Бетти тоже было нелегко: ее указания зависели от минутных капризов, и список наших обязанностей рос и менялся с каждой неделей. Вскоре в доме появились две собаки, кошка и несколько канареек, и нам пришлось угождать не только детям, но и животным. На черной лестнице и в комнатах прислуги то и дело раздавались приглушенные жалобы, а через пару дней у дверей уже стоял чемодан, и очередная расстроенная горничная с каменным лицом говорила нам «до свидания».

В то утро на кухне стоял такой тарарам, что мы не сомневались, кто уйдет следующим: крики повара наверняка слышала даже Бетти, хотя ни словом о них не обмолвилась.

– Вареные креветки! – гремел он. – Салат без уксуса! Одна-единственная хлебная палочка гриссини! Бифштекс без приправ! И так каждый день! И ради этого я получал образование? Я готовлю нежнейшие ньокки, рагу, от которого в груди замирает сердце! Карузо был бы счастлив попробовать мой ризотто-алле-вонголе! А что просит у меня он? Обезжиренный сыр! Porca miseria![24]

Когда экономка попыталась его утихомирить, повар с такой силой треснул одной кастрюлей о другую, что испуганная женщина спаслась бегством.

– Обезжиренный сыр! Да где это слыхано?! – кричал он ей вслед.

Повара звали Филиппо Пепе, но все обращались к нему просто Пепе. Никому из нас не хотелось, чтобы он ушел. Внешность у Пепе была яркая: пронзительные темные глаза, слегка крючковатый нос и кудри цвета вороного крыла, выбивающиеся из-под неизменного белого колпака. Ну а завтраки, обеды и ужины в его исполнении считались у прислуги главным событием дня.

Пепе готовил сытную пищу, от которой сил хватало на целый день: ризотто с таким обилием соуса, что капало с ложки, спагетти-алла-карбонара с копченой грудинкой, толстые полые макароны с оссобуко в наваристом бульоне. Каждое утро нас манили на кухню аппетитные запахи, а когда мы собирались вокруг стола, неизменно повисало напряженное молчание: всем не терпелось узнать, что же окажется под крышкой бурлящей на плите кастрюли.

У Пепе вкус даже самых обычных продуктов начинал играть по-новому – понятия не имею, как он этого добивался. Простой томатный соус, немного тертого пармезана, спагетти, приготовленные «альденте», пучок листьев рукколы, и мы съедали все подчистую, собирая каждую капельку соуса куском хрустящего, только что испеченного хлеба. На вилле Бадольо я ела блюда, которых никогда раньше не пробовала: золотистый шафрановый суп со сладковатым мясом моллюсков, домашний хлеб с чесноком и шалфеем. Представляю, каково было сеньору Ланца сознавать, что слуги едят вкуснее и сытнее его самого. Да и повар, похоже, страдал ничуть не меньше хозяина.

Меня невольно тянуло на кухню к Пепе, и я постоянно заглядывала туда под предлогом, что хочу отнести Бетти чего-нибудь выпить и перекусить или просто налить себе стакан воды. Эта просторная комната напоминала теплое сердце всего дома. На одной стене висели кастрюли, на другой – разнообразные приспособления, чтобы измельчать, смешивать, преобразовывать и выжимать сок.

Мне нравился Пепе. Он серьезно относился к своей работе и иногда смотрел на еду так, как другие мужчины смотрят на женщин.

Тем утром Пепе сидел на кухне, обхватив голову руками, и бормотал:

– Рыба на пару, стручковая фасоль и эспрессо без единой крупицы сахара. Разве можно так жить? Как он это выносит?

– Синьор Ланца проходит курс похудения, – сказала я. – Вот закончатся съемки, и он опять начнет есть как следует.

– Уйди, – сердито ответил Пепе, – и не говори о том, чего не знаешь.

– Но это правда, – не отступала я. – Мне сказала сама Бетти.

– Дай-ка я задам тебе один вопрос. – Пепе встретился со мной взглядом. – Сколько я уже здесь? Три недели? Четыре?

– Четыре, кажется.

– И за все это время синьор Ланца хоть раз съел что-нибудь просто для удовольствия?

– Он должен употреблять не больше пятисот калорий в день – так распорядился доктор Симонс. Синьор Ланца ест для поддержания сил, а не для удовольствия.

– А кто такой этот доктор Симонс?

Я повторила то, что слышала от Бетти:

– Один из ведущих диетологов в Европе. Очень уважаемый человек. Синьор Ланца худеет под его руководством.

Пепе поднялся на ноги. Он был гораздо выше меня, а когда оперся своими большими руками о стол, старая сосна заскрипела.

– А этот доктор Симонс разбирается в еде? Ну-ка, ответь.

– Не знаю. Думаю…

– Он понимает, что в жизни очень мало радостей и только одна из них неизменна – еда? – перебил Пепе. – Три раза в день мы можем немного себя побаловать – на завтрак, обед и ужин. Зачем добровольно отказываться от удовольствия и питаться одним кофе без сахара и сухими хлебными палочками, если можно есть все, что душе угодно?

– Это же временно…

– Тьфу, – с отвращением сказал Пепе. – Сегодня утром я хотел бы подать синьору Ланца крепкий эспрессо с густыми сливками и хрустящее пирожное, посыпанное шоколадной крошкой. На обед он мог бы взять с собой на студию запеченную в фольге пасту, пару сочных котлет с приправой из орегано, несколько спрыснутых оливковым маслом перцев с анчоусами. А на ужин я приготовил бы равиоли с грибами и жирную белую рыбу, фаршированную грецкими орехами и залитую соусом из каперсов и уксуса. Только представь, как приятно смотреть на эту пищу, вдыхать ее аромат, пробовать на вкус! А вместо этого я готовлю ему бифштекс с кровью и раскладываю на тарелке нарезанный помидор и несколько салатных листочков. Такая еда не доставляет удовольствия.

Мне хотелось сказать, что в жизни Марио есть и другие радости – музыка, дети, поклонники, – и стряпня Пепе, быть может, для него не так уж важна. Но у повара был такой несчастный вид, что я предпочла оставить эту мысль при себе.

– Зато слугам нравится все, что ты готовишь, – сказала я вслух. – Взять хотя бы вчерашний ужин – паста-аль-форно с пюре из базилика и капоната. В жизни не ела ничего подобного!

Пепе кивнул, однако выражение его лица не изменилось.

– Ну да, получилось неплохо. Но синьор Ланца даже не попробовал! Как можно петь, когда ничего не ешь? Вместе с весом он потеряет и голос и что тогда с ним будет?

Я покачала головой:

– Нет-нет, я слышала, как поет синьор Ланца. Он в прекрасной форме, что бы там ни говорили. Его голос никуда не делся.

– На съемочной площадке, что ли? Какое же это пение! – сказал Пепе, сверкая глазами. – Он не должен растрачивать талант на эстрадные шлягеры. Бог создал голос Марио Ланца для оперы, как и голос великого Карузо. Если б я мог так петь, то выступал бы в миланской «Ла Скала» или в «Театро-дель-Опера», а не опускался до кино.

– А ты много знаешь об опере? – с удивлением спросила я. – И сам бывал в этих театрах?

– Знаю достаточно. И да, конечно, я бывал в римской опере, а как же иначе?

– А почему синьор Ланца там не выступает?

Пепе нахмурился:

– Это ты у него спроси. Я не понимаю, ни зачем он так бездарно использует свой голос, ни почему отказывается есть. И то и другое бессмысленно.

На кипящей кастрюле загремела крышка, и Пепе повернулся к плите – помешать соус и убавить огонь. Он ходил по кухне с уверенным видом хозяина. Дома я готовила при помощи всего пары кастрюль, деревянной ложки и сита, а Пепе повелевал целой кухонной империей и всегда знал, что делать, хотя ему было всего лет двадцать пять.

– Знаешь, к чему это все приведет? – спросил он, пробуя соус. – Синьор Ланца устанет от воздержания.

– И что тогда?

– Катастрофа, – коротко ответил Пепе.

Я не смогла сдержать улыбки.

– Да нет же, я серьезно, – сказал он, поднося к моим губам ложку, которая только что касалась его собственных губ. – И я объясню, почему, но сначала попробуй… Как тебе?

Я послушно открыла рот.

– Очень вкусно.

– Очень вкусно? И все?

Я немного подумала и осторожно добавила:

– Мне хотелось бы еще.

– А почему?

Я попыталась объяснить:

– Потому что этот соус вкусный, нежный и приятно обволакивает рот. Когда я глотала, то почувствовала нотку чили, которую сначала не заметила. Что за траву ты туда кладешь? Фенхель? Мама как-то учила меня готовить похожее блюдо с сальсиччей.

Пепе помешал еще немного, потом прикрыл кастрюлю крышкой, оставив щель, в которую вырывался, наполняя кухню, ароматный пар.

– Значит, соус тебе нравится потому, что напоминает блюдо твоей матери?

– Наверное.

– Так и есть. Вкус пищи вообще остается в памяти дольше других впечатлений, – сказал Пепе. – Когда я думаю о своей жизни, мне прежде всего вспоминаются блюда, которые я ел. Я вырос в деревне в Кампании. Хотя жили мы небогато, зимой на столе всегда был горячий суп с фасолью, пастой и свиной голяшкой. Летом мы ели прошутто – папа сам коптил ветчину в погребе – и сочные дыни из собственного огорода. Помню медовый торт с миндалем, который nonna[25] испекла на мой двенадцатый день рождения. А какие пиршества она устраивала по воскресеньям! Зажаренные над горячими углями красные сладкие перцы с телячьими scaloppine[26], весной – цветы цукини в нежнейшем кляре, а в холодную погоду – рагу из бычьих хвостов с сельдереем. Любовь и уют – вот что такое пища для моей семьи. Она делала каждый день особенным. В твоей семье, наверное, было так же?

Я могла бы сказать Пепе правду: мама бросила готовить много лет назад. Она предпочитала рестораны – чем шикарнее, тем лучше. Ей нравились хрустальные бокалы, белоснежные скатерти и предупредительные официанты, нравилось чувствовать себя частью всего этого великолепия. Она научилась готовить у матери, передала свои знания мне и постаралась поскорее их забыть. Но я боялась упасть в глазах Пепе и поэтому солгала:

– Да, точно так же.

– Синьор Ланца, конечно, вырос в Америке, но родители-то у него итальянцы, значит, и детство было таким же, как у нас с тобой, – продолжил Пепе. – Желание вкусно поесть у него в крови, а он день за днем идет против своей природы.

– Ты сказал, что произойдет катастрофа, – напомнила я.

– Так и будет. Нельзя вечно идти против природы. В конце концов голод охватит синьора Ланца с такой силой, что он больше не сможет его сдерживать.

– Но он же просто проходит курс похудения. Многие садятся на диету, когда хотят сбросить лишний вес.

– Ничего ты не понимаешь, Серафина. – Пепе серьезно посмотрел на меня. – Быть беде – помяни мое слово.

Я тут же забыла о странном предостережении Пепе – в тот день у меня и без того хватало забот. Но мне запомнились его слова о пище и рассказы о семье и разных блюдах из детства. При мысли об аппетитном запахе, исходящем от кастрюли на плите, внутри рождалось какое-то щемящее чувство, будто я упустила в жизни что-то важное. На разговоры о катастрофе я внимания не обратила – наверное, мне просто не хотелось об этом думать.

* * *

Два дня спустя синьор Ланца вернулся с работы раньше обычного. Он был явно не в духе – метался по вилле, громко хлопал дверями и звал Бетти.

– Да где же она наконец? – взревел Марио при виде меня. Лицо у него раскраснелось, на лбу выступил пот. – Где моя жена, черт побери?

– Синьора отдыхает. У нее болит голова, – робко ответила я.

Выходя из комнаты, Марио покачнулся и с такой силой ухватился за спинку стула, что костяшки пальцев побелели. Он и раньше, бывало, пропускал стаканчик-другой виски, чтобы снять напряжение после тяжелого дня. От выпитого голос Марио становился громче, а смех раскатистей, но в таком состоянии я видела его впервые. Желая выяснить, что стряслось, я на цыпочках последовала за ним.

Марио оставил дверь спальни приоткрытой, и я без труда слышала их разговор. Я замерла на месте, подавшись вперед и ловя каждое слово.

– Эти гады отменили съемки. Говорят, я слишком пьян, чтобы работать.

– Что? Кто говорит? – ошарашенно спросила Бетти, не успев еще толком опомниться со сна.

– Ну, этот идиот Ломбардо, например.

– Президент студии? – С Бетти сразу слетел весь сон. – Он ведь прислал тебе телеграмму, писал, что это будет величайший фильм с Марио Ланца, что для него большая честь работать с тобой! Как же так?

– А вот так. Он передумал. Еще и грозит подать на меня в суд за то, что я сорвал съемки его треклятой картины.

– Подать в суд?

– Ну, выпиваю я немного вина между дублями. А как иначе продержаться целый день?

– Значит, не надо было торчать у них на глазах! – Бетти повысила голос. – Почему ты не прятал выпивку?

– Да прятал я – переливал в бутылку из-под кока-колы. Все равно узнали. Кто-то настучал.

– Все из-за твоего пьянства! – кричала Бетти. – Все наши беды!

Она разразилась целым потоком брани – ничего подобного я в жизни не слышала. Раздался звук бьющегося стекла – какой-то предмет швырнули через всю комнату, а вслед ему еще один.

– Ты меня не любишь! – кричала Бетти. – Тебе на нас плевать! Как ты мог? Ты же все испортил!

– Я тут ни при чем! Это все Ломбардо!

– Что нам теперь делать? – рыдала она. – Пронюхают газетчики, люди узнают – и тут, и в Америке… это какой-то кошмар…

– Они все против меня, – хрипло произнес Марио. – Обычная история. Плетут интриги, строят козни. Может, Аллазио донесла, а может, и сам Роуланд.

– Ты должен заставить их передумать. Марио, ты должен!

– Чего ты от меня хочешь? Молить, чтобы меня взяли назад?

– Да… не знаю… ну, если сам не в силах, позвони Алу Тайтельбауму. Пусть с ними поговорит. Он ведь твой менеджер, в конце концов.

Марио ответил так тихо, что я не разобрала слов, даже приникнув к двери.

– Действительно, почему бы не выпить еще? – злобно ответила Бетти. – Да напейся хоть до смерти, только уйди с глаз моих!

Услышав звук шагов, я поспешно ретировалась и, юркнув в другую комнату, наблюдала, как Марио нетвердой походкой выходит из спальни Бетти, ослабляя галстук, и отправляется на поиски бутылки «Шивас Ригал». Не к такому Марио Ланца я привыкла, и столь резкая перемена меня потрясла. Его злость, жалость к себе, пьяный вид, крики Бетти – все это было неожиданно и мерзко. А если съемки действительно отменили, значит, неизвестно, какое будущее всех нас ждет.

Тут-то мне и вспомнились слова Пепе о катастрофе.

Cosi Cosa[27]

В тот вечер мне не захотелось оставаться на вилле. Я лежала, зажатая между сестрами – ни пошевелиться, ни выспаться как следует. Но я была рада оказаться дома. В нашей квартирке все оставалось по-прежнему, и это вселяло уверенность. Правда, без меня некому было навести порядок: разобрать валяющиеся на туалетном столике украшения и флаконы с духами и аккуратно расставить мамины туфли под кроватью. Рядом с раковиной возвышалась груда немытой посуды, а грязное белье уже не влезало в корзину. Зато в остальном ничто не изменилось. И, конечно, не изменится. Я даже представить себе не могла, что когда-нибудь в этих двух комнатах будет жить кто-то другой.

Маму мой приход удивил, ведь я уже давно не бывала дома. Они с Розалиной обняли меня и расцеловали, а Кармела только стояла и молча смотрела – наверное, ждала очередных отговорок, почему я не устроила ей встречу с синьором Ланца. Мне постоянно приходилось изобретать что-то новое: Марио занят, плохо себя чувствует, я почти его не вижу, он в дурном настроении, да и вообще момент неподходящий. В тот день мне впервые не пришлось врать.

– Все кончено. Съемки отменили, – выпалила я, прежде чем сестра успела выплеснуть на меня свое негодование. – Похоже, студия собирается подать на синьора Ланца в суд.

– Что?

– А ты откуда знаешь, Серафина? – нахмурилась мама. – Ты что, сплетничаешь со слугами? Или подслушиваешь?

– Синьор и синьора ссорились, – принялась оправдываться я. – Кто угодно бы услышал, так они кричали.

– И что же теперь будет? – спросила Кармела, наморщив лоб.

– Не знаю. Возможно, Ланца уедут, вернутся в Америку. Пока рано об этом говорить.

В крушении своих надежд Кармела явно винила меня. Весь вечер она дулась, загородившись журналом, и упорно не желала со мной разговаривать. Оттаяла она, только когда мы стали ложиться спать.

– Что думаешь делать? – спросила она. – Поедешь утром на виллу Бадольо?

– Да, конечно. Я ведь все еще там работаю.

– Кто знает, надолго ли это, – холодно отозвалась Кармела. – Когда тебя выгонят, можешь вернуться домой, если хочешь. Розалина обрадуется – ей не хватает твоей пасты-э-фаджоли.

Я попыталась представить, как возвращаюсь к прежней жизни. Смогу ли я снова к ней приспособиться? И тут я ни с того ни с сего разозлилась на Кармелу.

– Тебя все равно не взяли бы в тот фильм! – резко бросила я. – Они уже выбрали другую – Луизу ди Мео, маленькую уличную певицу. Она – единственная девочка в Риме, с которой исполнит дуэт Марио Ланца.

Кармела прекрасно знала, кто такая Луиза ди Мео.

– Врешь! – потрясенно проговорила она. – Зачем ему Луиза ди Мео, когда он мог спеть со мной?

– Он предпочел ее. Теперь понимаешь, почему я не могла тебе помочь?

Я тут же пожалела о сказанном. Зачем было ей говорить? Съемки все равно отменили, и Луиза ди Мео никогда не исполнит дуэт с Марио Ланца. Пленка со сценой вечеринки пропадет зря, словно ничего и не было, и никто не увидит, как я покачиваюсь под проникновенное пение Марио.

– Я тебе не верю. – Кармела была убита горем. – Почему ты не сказала сразу? Зачем было кормить меня пустыми обещаниями?

– Ты так об этом мечтала, я не хотела тебя расстраивать… И потом, у нас все-таки оставался шанс, – добавила я. – Луиза ди Мео куда-то пропала, и я думала, что если ее не найдут…

– Разве ты не понимаешь, что натворила? Я столько времени потратила зря, а могла бы думать над новым планом! Я хочу стать певицей, и если мне не поможет Марио Ланца, значит, я найду кого-нибудь другого.

– Но кого?

– Вдруг у мамы есть подходящие знакомые? Все эти мужчины… у них наверняка должны быть связи…

– Кармела…

Ее слова пробудили во мне все прежние опасения.

– Если хочешь сказать, что я еще маленькая, то не трудись. Я могу казаться гораздо старше, когда захочу. И я готова на все, лишь бы не тратить время впустую.

Обычно Кармела шепталась со мной под одеялом, пока мы обе не засыпали. Но в ту ночь сестра была слишком зла на меня. Она отвернулась и зарылась лицом в подушку, оставив меня наедине с собственными мыслями.

Я с ужасом представляла, что ждет меня на вилле Бадольо: Бетти заперлась и не отвечает на стук, Марио сидит за бутылкой виски, дети словно с цепи сорвались, у гувернанток опускаются руки. Я не хотела возвращаться. Однако остаться дома тоже не могла: зеленое платье в белый горошек красноречиво напоминало о той жизни, которую мне придется тут вести. Оно висело на перекладине и словно ждало своего часа – часа, когда я решусь пойти по маминым стопам.

* * *

На следующее утро я отправилась по извилистым улочкам Трастевере к трамвайной остановке. Кармела процедила только: «До свидания», мама все еще спала. Мне было одиноко. Я не понимала, где мое место в жизни, и, в отличие от сестры, не знала даже, чего хочу.

И только кухня Пепе сулила уют и манила ароматами крепкого кофе и поджаристого хлеба. Сам повар готовил настоящее пиршество, отчего пребывал в необычайном оживлении. Вместе со съемками кончилась и диета синьора Ланца; теперь аппетит у нашего хозяина разыгрался не на шутку. Марио заказал Пепе американский завтрак: омлет с луком и сыром, нарезанный тонкими ломтиками жареный картофель с хрустящими краешками, запеченные в духовке мясистые шампиньоны, целую груду тостов и пирожных. Наверх подносы со всем этим великолепием нам пришлось нести вдвоем.

Бетти часто запиралась у себя в комнате. Сначала она вообще не притрагивалась к еде, хотя я оставляла поднос в коридоре перед дверью. Кофе с молоком остывал, хлеб черствел и плесневел, соус на пасте превращался в желе. Иногда я по десять минут стучала и звала ее по имени в надежде, что она все-таки откроет. Даже когда Бетти наконец начала меня впускать, то съедала лишь самую малость.

– Только успокоительное и стакан воды. Больше пока ничего не нужно, – еле слышно говорила она.

Чем меньше ела Бетти, тем сильнее налегал на еду и вино Марио, тупея от обжорства и пьянства. Они оба словно задались целью себя погубить, и наблюдать за этим было невыносимо. День ото дня ничего не менялось, и я все чаще вспоминала, как они стояли у окна поезда и махали толпе, когда приехали в Рим. Что подумали бы собравшиеся на платформе люди, если бы увидели их сейчас? Наверное, не поверили бы своим глазам. Да мне и самой верилось с трудом.

Я подолгу обсуждала хозяев с Пепе, пытаясь понять, что с ними происходит.

– Ничего подобного раньше не видел, – признался повар. – Сначала он отказывается есть, а теперь убивает себя едой: постоянно требует что-нибудь жареное, пиццу, пасту, огромные куски мяса и бутерброды с толстенным слоем масла, да еще и запивает не одной бутылкой вина. Ему все равно, что жевать и глотать, лишь бы было много. Разве можно так есть? Он набивает живот, даже не заботясь о вкусе, а потом заваливается спать, и его не добудиться.

– Но почему? И зачем он так много пьет? – озабоченно спросила я. – Вино, пиво, шампанское, виски. Горничная каждое утро находит закатившиеся под мебель пустые бутылки.

К тому времени мы оба уже знали, чего ждать от пьяного Марио Ланца. После нескольких стаканов он начинал ломиться к жене и требовать, чтобы она открыла. Бетти не отвечала, и тогда Марио шел к телефону и принимался названивать знакомым в Америке – всем, от юристов до менеджера, – и жаловаться на судьбу, не переставая прикладываться к бутылке.

Я всегда находила ему оправдание.

– Во всем виновата студия, – говорила я Пепе. – Отмена съемок – вот с чего это началось. Катастрофа произошла, как ты и обещал.

Я все ждала, когда же вернется настоящий Марио – идеальный отец, кинозвезда, кумир с фотографии. Но Марио продолжал опускаться, и наконец в этом небритом и опухшем человеке не осталось ничего привлекательного. Я с болью наблюдала, как он шаркает по комнатам, мучимый похмельем, допивает на завтрак остатки пива, а потом принимается за графин с виски. Казалось, он охладел ко всему, кроме детей и алкоголя. Однажды я увидела, как Марио с горечью бьет себя кулаками по коленям. «Почему я не могу остановиться?! – зло выкрикнул он. – Почему? Мне же не нравится эта дрянь. Что я с собой делаю?» И, несмотря ни на что, он продолжал пить.

Я проклинала студию «Титанус» и часто плакала по ночам. Сердце обливалось кровью, однако помочь я ничем не могла, поэтому просто наблюдала и слушала под дверями, боясь и за Марио, и за Бетти.

Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не приехал американец Альберт Тайтельбаум. Чопорный, тонкогубый, он вошел в дом, неся на руке пальто с большим меховым воротником, который так и хотелось погладить. Они долго разговаривали с Марио. Всего я не слышала, но, похоже, Тайтельбаум его успокаивал, и на душе у меня немного полегчало. Если этот богач верит, что и певца, и его фильм еще можно спасти, значит, так и есть.

– Эти итальянцы сами не знают, что делают, – повторял Марио снова и снова. – Какой толк снимать кино, если понятно, что выйдет дрянь? Или мало в моей жизни было второсортных фильмов?

– Они снимают кино не первый год, – отвечал Тайтельбаум. – Просто в Италии работают немного по-другому. Марио, поверь, с фильмом все будет в порядке. Меня больше беспокоишь ты сам. Выглядишь ты отвратительно, и даже страшно представить, в каком состоянии твой голос. Как нам привести тебя в форму?

В ответ Марио пробормотал что-то неразборчивое. Потом раздался звон стекла, и я поняла, что он взял со стола графин.

– Нет, никакого виски, – приказал мистер Тайтельбаум.

– Только пропущу стаканчик…

– Слушай, давай договоримся так. Я разберусь со студией, а ты обещаешь не пить до конца съемок.

В ответ – снова неразборчивое бормотание.

– По-моему, другого выхода у тебя нет. Ты конченый человек, Марио. Я готов остаться в Риме и помочь, но если ты хотя бы притронешься к спиртному, я уеду и больше не вернусь. Ты меня понял? Я серьезно. Совершенно серьезно.

Я была потрясена, что кто-то посмел разговаривать с синьором Ланца в таком тоне, но, к моему удивлению, он нисколько не рассердился. Наоборот, в его голосе слышалась благодарность.

– Ты знаешь, как я ценю твою помощь, Ал, – хрипло произнес он. – И Бетти тоже. Я возьму себя в руки и выложусь на съемках – обещаю. И больше никакого обжорства, только здоровая пища. Начинаю вести праведную жизнь.

– А спиртное?

– Постараюсь больше не пить. Очень постараюсь.

Услышав новости, Бетти наконец-то открыла дверь. Воздух в комнате стоял затхлый, а валяющиеся на прикроватном столике склянки с таблетками заметно опустели.

Бетти так давно ничего не ела, что у нее не было сил даже умыться как следует, и мне пришлось обтереть ее смоченным в мыльной воде куском фланели, как маленького ребенка.

– Я не могу появиться перед Алом в таком виде, – сказала она, дотрагиваясь до грязной кожи и сальных волос. – Серафина, вы должны привести меня в порядок.

Я помогла Бетти добраться до туалетного столика и постаралась вернуть ей прежнюю красоту. На это ушло немало времени, и большую его часть она сидела вялая и молчаливая.

– Ал все исправит, – только и сказала она. – Он должен… он просто обязан…

Day In, Day Out[28]

Из подвала доносился уже привычный звон и крики: Пепе снова был в бешенстве, и его нисколько не заботило, кто может услышать.

– Ну и кто теперь будет все это есть?! Кошмар! Как можно работать в таких условиях?

Уверяя, будто у Пепе ко мне слабость, экономка упросила меня с ним поговорить – сама она немного его побаивалась. Я смело шагнула навстречу горячему воздуху с кухни и столь же горячему нраву повара.

Пепе стоял, обозревая полки до отказа набитого едой холодильника. Щеки у него раскраснелись от гнева, а напряженная поза говорила о том, что буря еще не прошла.

– Пожалуйста, успокойся, – обратилась я к нему, – а то синьор Ланца услышит. Тебя уволят, если будешь так себя вести.

Пепе указал на пучки пожухлого сельдерея, студенистые щупальца осьминога, пышные буханки хлеба.

– Серафина, ты только посмотри! Во время войны этих продуктов хватило бы, чтоб накормить всю мою деревню, а мне приходится наблюдать, как они портятся!

– Кое-что съедят слуги.

– А сколько пропадет почем зря? Я назаказывал продуктов, чтобы заглушить его зверский аппетит, а он снова принялся за самоистязание. Сумасшедший! То обжирается, то морит себя голодом. Почему он не может просто есть и получать от этого удовольствие, как нормальные люди? Нет, мне его не понять… Ты только посмотри, все отправится в помойное ведро…

Жизнь на вилле Бадольо сразу пошла по-другому, словно мистер Тайтельбаум нажал на невидимую кнопку. Он добился всего, на что я надеялась. Остатки виски выплеснули в раковину, а выстроившиеся на буфете графины помыли и убрали. Специально приглашенный парикмахер подстриг и побрил синьора Ланца, и он снова стал похож на кинозвезду. Затянувшаяся пирушка закончилась. Марио снова активно принялся худеть, и только зажатая в пальцах сигарета напоминала по временам о той разгульной жизни, которую он недавно вел.

Мистер Тайтельбаум повсюду сопровождал синьора Ланца и следил за тем, что он ест и пьет. Было в этом человеке нечто отталкивающее: когда он думал, что на него никто не смотрит, на лице его появлялось такое выражение, словно он подсчитывал, чего стоят окружающие люди. От Бетти я узнала, что мистер Тайтельбаум не только менеджер Марио, но и меховщик – именно он подарил ей прекрасный белый палантин, который лежал у нее в шкафу. Мистер Тайтельбаум уже давно дружил с семьей Ланца, и Бетти называла его не иначе как «дорогой Ал» и часто брала за руку, хотя я не понимала, чем он ей так нравится.

Но главное, что Бетти питалась как следует и уже заметно окрепла, Марио бросил пить, а фильм был спасен – только благодаря мистеру Тайтельбауму. По крайней мере, так все твердили. Каждый день они с синьором Ланца отправлялись на студию, и мы часто их сопровождали. Я, может, и предпочла бы остаться на вилле, однако должна была повсюду следовать за Бетти.

На студии всем было довольно тоскливо: Марио сидел со скучающим видом, а мистер Тайтельбаум мерил помещение шагами или писал что-то в блокноте, который всегда носил в кармане. Зато Бетти просто оживала. Думаю, ей нравилось чувствовать себя причастной к созданию фильма и высказывать мнение, как лучше поставить ту или иную сцену. Она излучала уверенность, которой обычно ей так не хватало.

Я надеялась, что Бетти сумеет повлиять на Марио и помочь Кармеле. Пару раз я даже упоминала в разговоре ее имя. Луизу ди Мео так и не нашли. Студия обратилась за помощью в полицию, но, к раздражению Марио, напасть на ее след не удалось.

– Неужели так трудно найти попрошайку? – часто повторял он. – Наверняка она ходит одним и тем же маршрутом.

– Ничего не выйдет, – твердил в ответ мистер Тайтельбаум. – На студии говорят, что она как сквозь землю провалилась. Придется тебе выбрать кого-нибудь другого.

– И слышать не хочу ни о ком другом. Мне нужна только моя маленькая неаполитанка. Она мой талисман.

– Столл все равно считает, что у голоса Луизы слишком маленький диапазон.

– Значит, я буду ей помогать и петь в удобной для нее тональности, если понадобится. Пусть только найдет ее.

– Дорогой, в Италии полно симпатичных девочек с приятным голосом, – увещевала Бетти. – Почему бы тебе не устроить прослушивание?

– Вот сама с ними и пой, раз, по-твоему, они все одинаковые, – только и ответил Марио.

«Если ни жена, ни менеджер не могут переубедить Марио Ланца, какой смысл пытаться мне?» – решила я и, выбрав подходящий момент, обратилась к мистеру Тайтельбауму. Он купил детям лакричные палочки и теперь смеялся над их перемазанными лицами и моими тщетными попытками привести их в божеский вид. На этот раз его веселость казалась вполне искренней.

– Синьоре, а маленькую неаполитанку так и не нашли? – спросила я.

– Увы, – ответил он.

– Возможно, я могла бы помочь.

– Вы знаете, где она? Как ее найти? – оживился Тайтельбаум.

– Кажется, летом Луиза ди Мео выступает на пляже. Но в Риме много пляжей. Она может быть на любом из них.

Он пожал плечами.

– Значит, Марио все-таки придется согласиться на другую девочку. Выбора у него нет.

– У меня есть сестра, ее зовут Кармела. Очень хорошенькая и тоже уличная певица. Может, она подойдет?

– Приведите ее на прослушивание к Джорджу Столлу. Он отвечает за музыку к фильму и ищет подходящую девочку. Почему бы не показать ему и вашу сестру?

– Разве ее должен прослушивать не синьор Ланца? – робко спросила я.

– Нет, вам нужен именно Столл. Поговорите с ребятами из отдела по подбору актеров. Они все устроят.

Знать бы раньше, что все так просто! Я даже не подозревала о существовании «ребят из отдела по подбору актеров» и уж тем более не догадывалась, что они с радостью согласятся послушать Кармелу, особенно когда выяснят, что она много лет выступает на улицах Рима.

– Она правда уличная певица? Кусочек настоящей Италии? – спросила меня энергичная дама средних лет. – Именно это нужно синьору Ланца.

– Да, я знаю. Моя сестра как раз такая и есть, – заверила я.

– Пусть приходит в пятницу. Никаких записей с собой приносить не надо: мы хотим послушать ее голос без аккомпанемента.

– А сестра сможет выступить перед синьором Ланца? – с надеждой спросила я.

– Если понравится мистеру Столлу, – ответила женщина. – Это самый важный музыкальный номер во всем фильме. Сниматься будет только тот, кого одобрит синьор Ланца.

Весь день я упивалась успехом и гадала, как отреагирует сестра. Мне представлялось, что она будет репетировать часами, пока Розалина не заткнет уши. Если в день прослушивания Кармела будет в голосе, то дуэт у нее в кармане. Кто же сможет с ней сравниться – если, конечно, Луизу ди Мео не найдут?

Мне не терпелось поскорее с кем-нибудь поделиться. Я была так взволнованна и горда собой, что еле сдерживалась, и как только мы добрались до виллы и Бетти пошла отдыхать, тут же побежала на кухню.

Как я и надеялась, Пепе был там – готовил фрикадельки детям в суп, катая в широких ладонях мясные шарики.

– Я не обедала, – сказала я. – Есть что-нибудь перекусить? Кусочек сыра или прошутто?

– Да, да, конечно, – сразу оживился Пепе. – Садись, я все принесу.

Обтерев руки, он принялся доставать из холодильника и расставлять на столе тарелки с едой: скользкие от оливкового масла запеченные цукини, приправленные ароматными иголочками розмарина, крошечные луковки, тушенные с коричневым сахаром и бальзамическим уксусом, и целая гора шариков жемчужно-белой моцареллы, такой свежей, что из нее сочилось молоко буйволиц. Я отправила в рот первый кусочек и тут же зажмурилась от удовольствия.

Пепе наблюдал, как я ем.

– По-моему, из всех продуктов моцарелла больше всего похожа на поцелуй, – мягко сказал он.

– Как можно сравнивать еду с поцелуями? – изумилась я.

– Такие же ощущения во рту. Она очень нежная и податливая. Свежая моцарелла любого сделает счастливым, – рассмеялся Пепе.

Я съела весь сыр до последнего кусочка и потянулась вилкой к другим блюдам.

– А у меня хорошая новость, – сказала я, отправляя вилку в рот. – Сегодня со мной произошло кое-что замечательное.

– Правда? Расскажи!

– Моя сестра, может быть, споет с Марио Ланца. Через три дня она идет на прослушивание к музыкальному режиссеру Джорджу Столлу. Здорово, правда? Это я все устроила.

– Твоя сестра певица? – с интересом спросил Пепе. – А какую музыку она исполняет?

– Кармела может петь что угодно. У нее очень необычный голос.

– Все голоса разные, – заметил он. – Одни низкие и по звуку напоминают виски. Они больше всего подходят для джаза. Другие – чистые и прозрачные, как вода, а третьи – глубокие и густые, словно горячий шоколад. Ну и, конечно, есть еще настоящие певцы. Такие должны петь только в опере.

Пепе подал мне бумажную салфетку, и я вытерла рот.

– Откуда ты столько всего знаешь о пении?

– В моей семье все любят музыку – nonno[29], папа, мама. Я вырос на опере. Даже теперь, слушая Верди, я вспоминаю нашу полную звуков музыки кухню и маму, месящую тесто.

– А моей маме больше нравятся американские певцы, – призналась я. – Она любит рок-н-ролл.

– Под рок-н-ролл приятно танцевать, – согласился Пепе. – Но когда хочется по-настоящему послушать музыку, прочувствовать ее, опере нет равных. Поэтому я и не понимаю синьора Ланца. У него огромный талант, безупречная дикция и владение дыханием. У меня мурашки по коже, когда я слушаю его пластинки. А он предпочитает петь для Голливуда.

Пепе всегда говорил так уверенно, что с ним трудно было спорить. И все же я не могла не вступиться за синьора Ланца.

– А что в этом плохого? – спросила я.

– Он выбрасывает талант на ветер, – коротко ответил Пепе.

– Зато так его слышит больше людей, – заметила я. – Голливуд дарит голос синьора Ланца даже тем, у кого нет денег на билет в оперу. Да и оперные театры есть не везде.

– Пожалуй, ты права. Но Марио Ланца мог бы стать одним из величайших теноров своего времени, а вместо этого выбрал карьеру кинозвезды. Жаль, что он не родился уродом: тогда бы в Голливуде на него даже не посмотрели.

– А я рада, что синьор Ланца не родился уродом, – со смехом ответила я. – И вообще, не понимаю, чем опера лучше музыки по радио или в кино.

– Просто ты никогда не бывала в оперном театре.

– Я бы хотела сходить, но как-то не было случая.

– Тогда я тебя свожу, – решил Пепе. – Мы вместе сходим на Пуччини в «Театро-дель-Опера».

– Серьезно? – Предложение звучало заманчиво. – Ты правда меня сводишь?

– Хотелось бы мне посмотреть, как ты впервые слушаешь настоящую оперу, – улыбнулся он в ответ. – Тебе наверняка понравятся и сам спектакль, и нарядные зрители в вечерних туалетах и бриллиантах. Поход в театр – особое событие.

– В вечерних туалетах и бриллиантах? – Сердце у меня упало. – У меня ничего такого нет – только одно выходное платье и то, наверное, недостаточно нарядное.

– Никто не заметит, – успокоил меня Пепе. – Все будут смотреть не на тебя, а на сцену.

Тем вечером я не могла думать ни о чем, кроме обещания Пепе. Может, экономка права и у него правда ко мне слабость?

Бетти отдыхала, а я развешивала ее одежду и расставляла баночки с кремами и косметикой. Невольно я начала напевать – еле слышно, почти про себя, но она все равно услышала, открыла глаза и улыбнулась.

– Golden Days. Чудесная песня. У вас счастливый вид, Серафина, – сонно пробормотала она.

– Да, я и правда счастлива.

– Это хорошо, дорогая. Пожалуйста, продолжайте – мне нравится ваше пение. От него становится радостно на душе.

If[30]

Бетти нравилось что-нибудь отмечать. При мысли о вечеринке она сразу приходила в хорошее настроение, начинала улыбаться, и тогда с ней становилось очень весело. Если повода для праздника не было, Бетти старалась его придумать.

– Что-то скучно, – объявляла она. – Давайте праздновать день рождения.

Если дня рождения тоже ни у кого не предвиделось, она со смехом говорила:

– Ну, значит, отпразднуем не-день-рождения.

– А конфеты будут? – всегда спрашивала сладкоежка Элиза.

– Конфеты, торт и мороженое, – отвечала Бетти. – Все, что захотите, ведь это ваш не-день-рождения.

И начинались хлопоты. Пепе принимался печь торт и взбивать крем, а я помогала гувернанткам одевать девочек в тюль и туфельки на невысоких тонких каблучках. Потом мы надували воздушные шары и заворачивали в цветную бумагу комиксы.

Марио тоже не оставался в стороне: пел по-итальянски Happy Birthday и смеялся от души. Он дразнил Элизу, делая вид, будто хочет съесть ее мороженое, и уверял, что на самом деле комиксы подарили ему, а не Дэймону; катал Марка на спине и покрывал личико Коллин поцелуями.

Я никогда не видела Марио таким счастливым, как на этих шуточных вечеринках, в окружении оживленных детей. Глядя на них, я поняла, чего лишены мы с сестрами – такие моменты бывали у других, но не у нас. Я завидовала этим счастливым детям, ведь у них был папа, который ими гордился. Здорово, наверное, чувствовать себя частью настоящей семьи.

Это были самые счастливые мгновения на вилле Бадольо… Увы, мы уже знали, насколько они мимолетны. Едва дети разворачивали подарки и съедали торт, настроение Бетти могло ни с того ни с сего испортиться, а улыбка Марио потускнеть. И тогда я вспоминала, какая же я счастливая, ведь впереди у меня еще много золотых дней – Кармела идет на прослушивание, а Пепе пригласил меня в оперный театр. И пока я снимала плакаты с поздравлениями и убирала остатки пирожных с кремом, мне было почти жаль Бетти, которой приходилось специально выдумывать поводы для радости.

В день прослушивания я тревожилась больше самой Кармелы и страшно суетилась, пока помогала ей собираться. На этот раз сестра воздержалась от излишнего блеска: ногти не накрашены, волосы свободно перехвачены сзади, на лице – ни следа косметики. Я снова одолжила ей платье в горошек. Кажется, теперь оно сидело лучше, и нам понадобилось меньше ваты.

– Пусть я должна изображать уличную певицу, но не желаю впервые идти на киностудию в чем попало, – заявила она, оглядывая себя в зеркале.

– Ты в себе уверена? Хорошо знаешь песню? Достаточно репетировала? – волновалась я.

– Прекрати суетиться. Когда это я плохо знала песню?

Я поправила ей бретельки и отвела с лица непослушную прядь:

– Ничего, что ты будешь петь не перед Марио, а перед синьором Столлом?

– Не понимаю, почему ты не могла попросить его прийти. Решение-то все равно за ним.

– Если все пройдет хорошо, скоро ты будешь петь вместе с Марио Ланца, – заверила я. – Но ты уж постарайся и для синьора Столла, потому что я не знаю, смогу ли устроить тебе другое прослушивание.

Я отпросилась с работы до обеда, чтобы сходить на прослушивание вместе с Кармелой. Почти не разговаривая, мы сели в трамвай и отправились из Трастевере на студию. Перед самым нашим уходом mamma побрызгала запястья Кармелы своими духами, и теперь я время от времени чувствовала в воздухе их аромат. У меня было странное ощущение, будто сестра меняется, взрослеет прямо на глазах.

– А что, если Луизу ди Мео все-таки нашли? Нас прогонят? – спросила Кармела, начиная нервничать.

– Я бы уже знала, – успокоила я сестру. – Не волнуйся. Может, она вообще вернулась домой в Napoli, и мы больше никогда ее не увидим.

При виде меня швейцар дружелюбно кивнул и приложил руку к фуражке, пропуская нас внутрь. Я повела сестру по запутанному лабиринту коридоров.

– Кажется, нам в эту сторону. Еще слишком рано – наверное, придется немного подождать.

Мы полчаса сидели на деревянной скамейке перед кабинетом. То и дело Кармела вскакивала и принималась мерить шагами коридор, больше не пытаясь скрыть волнение.

– Долго еще? Как думаешь, где они?

– На студии всегда так, – объяснила я. – Вечно приходится сидеть и ждать.

Наконец появилась заведующая отделом по подбору актеров вместе с седеющим мужчиной с крупным носом и в слегка помятом костюме. Кармела вскочила на ноги, но они даже не взглянули в ее сторону. Оба вошли в кабинет и плотно затворили за собой дверь.

Мы просидели в душном коридоре еще минут десять. Я смотрела на бледное лицо сестры, и мне хотелось, чтобы все поскорее кончилось.

Наконец дверь открылась, и Кармелу пригласили войти. Я тоже было поднялась со скамейки, однако заведующая покачала головой.

– Только ваша сестра. Мы готовы ее принять.

Долгое время я не слышала ничего, кроме тишины. Потом Кармела рассказала, что ей задавали целую уйму вопросов, и она даже начала сомневаться, дойдет ли дело до пения. Наконец раздался знакомый голос сестры, но сквозь закрытую дверь было непонятно, хорошо ли она поет. Я скрестила пальцы, молясь про себя, чтобы они остались довольны.

Кармела замолчала, и снова последовала тишина. Наконец она вышла в коридор.

– По-моему, я им понравилась, – сказала она, с трудом переводя дыхание. – Они послушали две песни.

– И что дальше? – взволнованно спросила я. – Когда тебе сообщат?

– Не уверена. Сначала им надо поговорить с синьором Ланца. Теперь все зависит от него. – Она схватила меня за руки и развернула к себе лицом. – Серафина, ты должна устроить так, чтобы он сказал «да».

– Устроить? Как?

– Ты же работаешь у него в доме, и он тебе доверяет, разве нет? Просто поговори с ним.

– Ты не понимаешь. Все не так просто, как тебе кажется.

– Ты только замолвишь за меня словечко. Чем это может тебе повредить?

– Попытаюсь… Но я просто служанка. А вдруг ему покажется, что я пользуюсь своим положением, и он меня уволит?

Сестра нетерпеливо зашипела:

– Ты все время так говоришь. Только вспомни, ты получила эту работу благодаря мне. Из-за меня мы пошли в «Эксельсиор», из-за меня ты попала в номер синьора Ланца!

– Да, знаю, но…

– Значит, можно и расстараться.

– Я же сказала, что попытаюсь. Большего обещать не могу.

Кармела достала из сумочки пудреницу и помаду – и то и другое мамино.

– Я бросаю школу, – сказала она, делая себе макияж. – Mamma считает, что так будет лучше.

– И что ты будешь делать? Помогать по хозяйству и заботиться о Розалине?

– Какое-то время – да. Однако Розалина быстро взрослеет, а по дому работы не так уж и много. – Кармела встретилась со мной взглядом. – Раньше или позже мне придется начать работать. Mamma не может содержать меня всю жизнь.

Глядя ей в глаза, я поняла, что она пыталась мне сказать, догадалась, о какой работе говорит Кармела. Она – красивая девушка, и, наверное, имела бы на этом пути успех.

– Я поговорю с синьором Ланца, – решительно заявила я. – Я сделаю все, чтобы он ответил «да».

* * *

В тот день поговорить с хозяином мне не удалось: когда я приехала, на вилле Бадольо было полно народу. Костюмеры устроили синьору Ланца срочную примерку – он уже заметно похудел, и прежде чем снимать фильм дальше, требовалось ушить костюмы.

В соседней комнате мистер Тайтельбаум громко спорил с кем-то по телефону.

– По-моему, прерывать работу над фильмом не следует. Да, конечно, внимание прессы и все такое, но стоит ли из-за этого откладывать съемки?.. Ну ладно, я с ним поговорю, хотя вообще-то в контракте ничего такого не прописано. Да… ясно… ясно… То есть у нас нет особого выбора? Хорошо… Я же сказал «хорошо», вы разве не слышали?

Мистер Тайтельбаум швырнул трубку, пробормотал: «Вот черт!» – и громко окликнул синьора Ланца:

– Эй, Марио, скажи Бетти, пусть собирает чемодан – мы едем в Неаполь.

– Ты же вроде обещал отменить поездку?

– Студия настаивает. Похоже, тебя собираются сделать почетным гражданином города, а сын Карузо вручит тебе какую-то награду. Они устраивают что-то вроде благотворительного бала. Скукотища, конечно, но внимание журналистов картине только на пользу, так что делать нечего. Да и Бетти будет не против съездить в Неаполь и немного проветриться, правда?

– Пожалуй, – согласился Марио.

При мысли о поездке Бетти пришла в нервное возбуждение. Целый день мы перерывали гардероб, выбирая, в чем ей пойти на прием. Самые красивые наряды все еще болтались на Бетти, как на вешалке. Наконец мы остановились на простом темном платье, которое сидело более или менее хорошо и смотрелось достаточно элегантно, особенно если забрать волосы наверх и надеть сережки с бриллиантовыми подвесками.

– Серафина, вы ведь поедете со мной? Нужно, чтобы кто-нибудь делал мне прическу и макияж, ну и сопровождал меня на церемонии, разумеется.

– О да, конечно, как скажете, – ответила я, приятно удивленная таким предложением.

Мне впервые предоставлялся случай выехать за пределы Рима, и Бетти, должно быть, почувствовала мое оживление.

– Вообще-то на этих приемах довольно скучно, – предупредила она. – Но все равно приятно, что Марио оказали такую честь.

Бетти сидела за туалетным столиком, держась рукой за живот. Вид у нее был разбитый, лицо скривилось от боли.

– С вами все в порядке, синьора? – спросила я. – Принести вам чего-нибудь?

Бетти с трудом улыбнулась:

– Только таблетки, пожалуйста. Они одни мне помогают, когда я так себя чувствую.

– Вам нехорошо?

– Немного болит живот. Ничего страшного.

– Может, съели что-нибудь не то? – предположила я. – Хотя Пепе тут явно ни при чем.

Она снова прижала руку к животу:

– Да нет, это, скорее, по женской части. У меня такое бывает. Когда я родила Элизу, врачи запретили мне иметь детей, а я все равно выносила моих мальчиков, и вот теперь расплачиваюсь.

Я принесла таблетки и стакан воды. Слова ее я поняла не вполне: в моем возрасте девушкам еще незнакомы многочисленные недуги женского тела – кисты и спазмы, особые дни месяца, когда из тебя словно вытекает жизнь. Позже я на опыте поняла, как чувствовала себя Бетти, но тогда мне было ее просто жаль.

– По крайней мере, до Неаполя не очень далеко, – сказала она, проглотив таблетки. – Я рада, что вы тоже едете. На приемах и вечеринках все хотят поговорить с Марио, побыть рядом с ним. Это естественно – он звезда. Но сама я… в общем, хорошо, что вы будете со мной.

Мечтая о предстоящей поездке, я задумалась, что же мне надеть. Платье в горошек, конечно, хотя будет не так-то просто заставить Кармелу с ним расстаться. Я распущу волосы, чтобы они волнами обрамляли лицо, и немножко накрашусь. Раз уж я буду на вечере вместе с Бетти, выглядеть надо соответственно.

До поездки оставалось чуть меньше недели, и меня приводила в восторг не только мысль о приеме. Мы собирались ехать поездом, все в одном вагоне. Наконец-то я смогу поговорить с Марио, устроить сестре встречу с ним и спасти Кармелу от той жизни, которая манила ее к себе. Я знала, какое доброе у Марио сердце, особенно когда он в хорошем настроении, и была полна надежд. От Бетти я слышала много трогательных историй, однако больше всего мне в душу запал рассказ о Рафаэле Фазано – маленькой американке, которая умирала от рака и мечтала услышать пение Марио Ланца. Когда я узнала, сколько добра Марио сделал этой девочке, на глаза навернулись слезы. Он отвез ее на самолете в Голливуд, устроил в ее честь праздник и засыпал подарками, а потом почти целый год, до самого дня ее смерти, каждую пятницу звонил ей по телефону. Если Марио так заботился о незнакомом ребенке, разве сможет он отказать моей сестре с голосом ангела?

Больше всего мне хотелось поделиться с Пепе: я знала, что он будет рад за меня. Но в это время дня у него хватало забот на кухне. Он готовил спагетти для проголодавшихся в школе девочек, сочинял что-нибудь питательное Бетти на обед, пытался разнообразить безвкусную диету синьора Ланца. Ему явно было не до меня и моих рассказов о поездке в Napoli.

Мне не хватало Пепе в те дни, когда нам некогда было побыть вдвоем. Никто из моих знакомых не говорил так, как он, и наши беседы всегда давали мне пищу для размышлений. При остальных слугах он был другим – высказывал свое мнение не так свободно и категорично. Он никогда не говорил о музыке с экономкой или горничными, не предлагал гувернанткам попробовать новое блюдо и уж конечно не заводил речь о поцелуях, когда они ели моцареллу.

Я понимала, что это значит – я нравлюсь ему больше, чем остальные, и эта мысль грела мне сердце, как и многие другие открытия того лета.

The Loveliest Night of the Year[31]

Пепе купил билеты на «Мадам Баттерфляй». Мы сидели в теплой кухне, вдыхая аромат пекущегося хлеба, и он рассказывал мне сюжет оперы и описывал музыку. Наверху репетировал синьор Ланца. Его голос наполнял виллу Бадольо, гулко отдаваясь от мраморного пола и стен.

– Жаль, что он не будет петь в «Мадам Баттерфляй», – сказала я. – Как было бы здорово!

– Синьор Ланца сегодня в хорошей форме, – согласился Пепе. – Слышишь, как отчетливо он пропевает каждое слово? Ощущаешь глубину и чувство?

– Да, очень красиво. До сих пор не верится, что я слушаю не пластинку, а его самого.

Всю неделю хозяин каждое утро репетировал по целому часу: сначала напевал, не размыкая губ, или издавал странные, похожие на завывание сирены звуки, чтобы разогреть связки, потом исполнял арию. Пепе всегда знал, из какой она оперы и как называется. Если он раскатывал скалкой телячьи эскалопы, резал курицу или занимался другой шумной работой, то тут же откладывал ее, чтобы лучше слышать. Когда Марио начинал петь, все в доме замирали, зачарованные его голосом.

– Еще до приезда синьора в Рим я читала, будто он повредил связки, – сказала я Пепе, когда ария кончилась. – Но, похоже, это неправда: его голос всегда звучит безупречно.

– Где ты такое вычитала?

– В журналах вроде «Конфиденце», – призналась я.

Я думала, что мои слова вызовут у него неодобрение, однако Пепе кивнул.

– От слухов никуда не денешься. Синьор Ланца уже давно не пел вживую, вот и пошли сплетни, будто он потерял голос.

– Но мы ведь только что слышали, как он поет вживую.

– Одно дело петь, когда ты один в комнате, и совсем другое – перед полным залом. Если синьор Ланца хочет положить слухам конец, он должен выступить на сцене, и чем скорее, тем лучше.

– Может, он выступит в эти выходные – на благотворительном балу в Napoli? Тогда я смогу его услышать.

Пепе взялся за скалку, чтобы продолжить раскатывать мясо, и так и застыл с поднятой рукой:

– Ты же не едешь в Napoli, правда?

– Еду. Я должна сопровождать Бетти на бал. Я хотела сказать тебе еще вчера, но ты был слишком занят.

– Ты не можешь поехать, – возразил Пепе. – «Мадам Баттерфляй», неужели забыла? У нас билеты на эти выходные.

Взбудораженная столькими радостными событиями, я как-то не сообразила, что не смогу быть в двух местах одновременно.

– О нет… Что же мне делать?

– Поговори с синьорой Ланца. Скажи, что не поедешь.

– Я уже пообещала. Нельзя ее подвести.

– Как будто она без тебя не обойдется! – раздраженно сказал Пепе. – Я купил билеты, а они, между прочим, немалых денег стоят.

– Знаю… Извини…

– Так ты с ней поговоришь?

Я помнила, с каким лицом Бетти рассказывала об официальных приемах, и знала, что ей будет одиноко: все окружат Марио, а она останется в стороне. Мне и раньше доводилось видеть такое на съемочной площадке и пару раз на улице. Бетти сохраняла горделивый вид и улыбалась, но, должно быть, ей тяжело было видеть одни спины и сознавать, что не она центр всеобщего внимания.

– Я обещала… – тихо повторила я.

– Ты и мне обещала.

– Я должна ехать – это ведь моя работа.

– Но я хочу, чтобы ты пошла со мной в оперу, Серафина, – настаивал Пепе. – Я так этого ждал. Неужели она не обойдется один раз без тебя?

– Не думаю, – виновато ответила я. – Бетти нужна я, а мне нужна работа. Я не хочу ее потерять. А ты не можешь пригласить кого-нибудь другого?

Пепе фыркнул и, швырнув скалку на стол, повернулся ко мне спиной. Наблюдая, как он достает из духовки и вытряхивает на решетку золотистые буханки хлеба, я с горечью думала, что это я его рассердила и испортила утро, которое начиналось так чудесно. Мне хотелось вернуть то легкое настроение, которое царило на кухне всего несколько минут назад.

– Пепе, мне очень жаль…

Он даже не повернулся.

– Марио Ланца, знаешь ли, не единственный тенор в Италии, – сказал Пепе, посыпая поджаристый хлеб мукой. – Есть и другие великие певцы – Ди Стефано, Тальявини, Раймонди и еще много кто. У них тоже красивый тембр и страстная манера исполнения – они ничуть не хуже Ланца. Ты считаешь его лучшим только потому, что никого больше не слышала.

Расстроенная, я ушла с кухни, предоставив Пепе дуться в одиночестве. Я не хотела его обидеть, однако не могла поступить иначе. Бетти во мне нуждалась – это я знала точно. А я нуждалась в ней и в Марио, так что выбора у меня не было.

Пепе злился всю неделю: за обедом садился на другом конце стола, больше не предлагал попробовать новые блюда, не обменивался со мной взглядами. Мне не хватало его общества и разговоров.

Я уже представляла, как займу кресло рядом с Пепе, оркестр настроит инструменты, сцена осветится, и зазвучат прекрасные голоса. А потом мы обсудим спектакль: Пепе выслушает мое мнение и объяснит то, чего я не поняла или упустила. От мысли, что теперь ничего этого не будет, становилось грустно. Но еще обиднее было потерять его дружбу.

Я устала смотреть на спину и затылок Пепе и несколько раз пыталась с ним поговорить. Как-то утром, пока он готовил для Бетти поднос с яйцами всмятку, тостами и чаем, я решилась спросить:

– Ты нашел, кому отдать билет в оперу?

Пепе положил на поднос накрахмаленную салфетку, а рядом – до блеска начищенные нож, ложку и вилку.

– А зачем? Ты ведь идешь со мной, – упрямо сказал он.

– Я же говорила…

– Не желаю ничего слушать.

На поднос с грохотом опустился чайник, а за ним – тарелка с тостами и чашечки с яйцами.

– Пепе, ты невыносим! Сам прекрасно знаешь, как бы мне хотелось пойти.

– Не пойму, что тебе мешает. А теперь беги, отнеси ей завтрак, пока все не остыло.

Поднимаясь по лестнице с подносом в руках, я слышала, как Пепе кричит на экономку: ему, видите ли, доставили не то, что он заказывал, еще и про муку забыли. Его голос отдавался от мраморных стен так же гулко, как голос синьора Ланца во время репетиций.

На этот раз даже Бетти обратила внимание на крики Пепе. Когда я вошла в комнату, она уже не спала, и сидела в постели.

– Ох уж этот повар, – сказала она, пока я наливала чай. – Готовит, конечно, хорошо, но уж больно темпераментный. Все время эти крики… Начинаю подумывать, не отказать ли ему от места.

– Нет, пожалуйста, не надо, – попросила я, чувствуя, что краснею.

Бетти с трудом подавила улыбку.

– Вы что же, к нему неравнодушны? Он очень хорош собой, не правда ли?

– Нет-нет, – принялась оправдываться я. – Просто сегодня он злится из-за меня, вот и все.

– Чем же вы ему так досадили? – Бетти взяла у меня из рук чашку из тонкого китайского фарфора. – Не оценили его кулинарные способности?

– Нет, что вы! – Я немного замялась. – Просто он узнал, что я ни разу не была в опере, и хотел сводить меня на «Мадам Баттерфляй» – уже и билеты купил, а я отказалась.

– Почему же вы так поступили?

– Потому что буду с вами в Napoli – спектакль тоже в эти выходные.

– А-а, понимаю. – Бетти проницательно посмотрела на меня. – Думаю, вам больше хочется сходить в оперу с красавчиком-поваром. Хоть вы и говорите, что не влюблены, мне как-то не верится…

Щеки у меня снова запылали.

– Так он вам все-таки нравится? Правда? – со смехом поддразнивала Бетти. – Ну же, признайтесь!

– Может быть… Немножко…

– Как романтично! – Позабыв о завтраке, Бетти откинула одеяло. – Надо подобрать вам наряд. Вы, правда, выше меня, но, думаю, кое-что из моих платьев вам подойдет. Давайте-ка примерим. Так, что же лучше надеть в оперу…

– Но синьора, я ведь еду с вами в Napoli…

– Не беспокойтесь. Ал тоже едет, так что я буду не одна. Знаете, к вашей смуглой коже больше пойдут светлые оттенки. У меня есть шелковое платье с довольно глубоким декольте, которое я надевала на телепередачу «Звездный дождь» несколько лет назад. Оно, конечно, вышло из моды, зато вы будете прекрасно в нем выглядеть.

Я попыталась отказаться, но Бетти не желала ничего слушать. Она помогла мне застегнуть платье, отыскала жемчужное ожерелье и ридикюль в тон и даже набросила мне на плечи палантин, хотя погода стояла теплая. Глаза у Бетти сияли, и она не могла думать ни о чем, кроме моего вечера с Пепе.

– Вы будете так очаровательны, что красавчик-повар не устоит, – заверила Бетти. – Потом обязательно расскажите про ваш вечер вдвоем. Помню, как Марио впервые пригласил меня в оперный театр. Пели по-итальянски, а он мне все объяснял. Чудесно, когда юноша с девушкой вместе идут в оперу. Я очень за вас рада!

Я неловко чувствовала себя в ее одежде и боялась испачкать или порвать платье, которое наверняка стоило в сто раз дороже любой из моих вещей.

– Право, не нужно… Вы слишком добры… У меня есть нарядное платье, которое сшила мне мама… – смущенно бормотала я.

– Глупости! Платье удивительно вам идет! Вы должны быть именно в нем.

Я изучила свое отражение в зеркале: теперь никто не стал бы смотреть сквозь меня, как будто я пустое место. В платье Бетти я казалась старше и элегантнее и выглядела так, словно принадлежала к ее миру.

– Спасибо, вы очень добры. Вы с синьором Ланца столько для меня сделали… Я благодарна вам обоим.

– Всегда пожалуйста. А теперь переоденьтесь в свою одежду и сообщите скорей темпераментному повару, что все-таки пойдете с ним в оперу.

* * *

Похоже, вечернее платье Бетти меня преобразило. По крайней мере, Пепе обращался со мной не так, как прежде. Легко касаясь моей талии, он провел меня в театр и дважды сказал, что я прекрасно выгляжу.

Раньше я знала Пепе только таким, каким он представал в наших разговорах о музыке – напористым и упрямым. Теперь же я увидела другого Пепе – заботливого и внимательного, где-то даже романтичного. Бетти была права – чудесно, когда юноша с девушкой вместе идут в оперу.

Внутри театр был великолепен. Над головой у нас висела огромная сверкающая люстра из тысячи хрустальных подвесок, а по бокам рядами тянулись ложи, где сидели женщины с тяжелыми колье из жемчуга и бриллиантов на шее и мужчины в бархатных пелеринах и галстуках-бабочках, держащие в руках трости с серебряными набалдашниками.

При первых же звуках музыки меня охватил восторг: голоса певцов, сильные и прекрасные, заполнили собой весь зал до последних рядов. Мне хотелось уловить каждую ноту, прочувствовать и прожить ее так же, как пение синьора Ланца. Но столь же явственно я ощущала и близость Пепе: наши ноги соприкасались, а его рука дотрагивалась до моей обнаженной руки. Я знала, что он смотрит на меня не менее пристально, чем на сцену. Опера была великолепна, однако мы оба, поглощенные друг другом, находились как бы вне ее.

После спектакля Пепе повел меня в летнее кафе на Виа Венето. Мы ели ледяную стружку со вкусом кофе и миндальные пирожные и разговаривали так, как не разговаривали еще никогда. Вместо того чтобы читать мне лекцию об опере, Пепе начал расспрашивать о моей жизни.

Сначала я подбирала слова осторожно, стараясь не сболтнуть лишнего, но еще никто не проявлял такого интереса к моей персоне, и я почувствовала, что открываюсь. Я рассказывала ему о своей красавице-маме, упрямой сестре Кармеле и милой, но ленивой Розалине. Ничто так не заставляет разговориться, как внимательный слушатель, и вскоре я уже делилась с Пепе тем, что меня тревожило.

– Какое будущее ждет нас? – гадала я, разламывая на тарелке миндальное пирожное. – Может, я и найду работу в другом доме, если Ланца уедут из Рима, ну а остальные? Кармела хочет зарабатывать на жизнь пением, но мало кому так везет. Ну а Розалина… пока ее интересуют только сладости и красивые платья. Что же с ней будет?

– Почему именно ты должна об этом думать? – спросил Пепе.

– Я старшая, я всегда о них заботилась и не могу иначе.

– Ты не вправе распоряжаться их жизнью, – заметил Пепе. – В конце концов, они все равно пойдут своим путем – особенно Кармела, раз она такая упрямая. Ты можешь выбирать только собственное будущее.

– Не знаю, что это за будущее, – ответила я. – У тебя талант к кулинарии, у Кармелы – к пению, а вот во мне ничего особенного нет.

– Ошибаешься, – с улыбкой сказал Пепе.

Я смущенно улыбнулась в ответ.

Мы долго прогуливались по Виа Венето мимо кафе, за стеклянными стенами которых парочки ужинали, пили кофе и коктейли. Удивительно, какое оживление царило на улицах Рима ночью, когда я обычно спала.

Пепе положил мою руку на сгиб своего локтя, и мы пошли рядом, подстраиваясь под шаг друг друга, он – во взятом напрокат костюме, я – в вечернем платье Бетти. Оба мы выглядели так, словно были своими в толпе богато одетых прохожих.

– Вот бы этот вечер никогда не кончался, – сказала я. – Все было просто прекрасно!

– Не волнуйся, Серафина. – Пепе нежно сжал мою руку. – Будут и другие прекрасные вечера – я уверен.

All The Things You Are[32]

Мне представлялось, что Марио и Бетти вернутся из Napoli в отличном настроении, довольные вниманием поклонников и городских властей, и я решила воспользоваться моментом и поговорить с ними о Кармеле. Я была уверена: стоит рассказать им о прослушивании, о том, как прекрасно сестра подходит на эту роль, и дуэт у нее в кармане.

Однако как только они переступили порог виллы Бадольо, я сразу поняла, что все прошло хуже некуда. Еще никогда я не видела Марио в таком бешенстве. Его гневный голос разносился по всему дому.

– Как ты мог поставить нас в такое положение?! – кричал он на мистера Тайтельбаума. – О чем ты думал? О чем думали на студии?

– Говорю тебе, я и сам ничего подобного не ожидал! – оправдывался тот. – Откуда мне было знать? Они одурачили и тебя, и меня.

– Ты мой менеджер! Твое дело – выяснять такие вещи заранее!

Слишком измотанная, чтобы выслушивать их перепалку, Бетти сразу пошла к себе. Я принесла горячий напиток из свежевыжатого лимонного сока и принялась расчесывать ей волосы и протирать лицо. Бетти сидела с рассеянным видом и молчала. Мне не терпелось рассказать о представлении в опере, но она, похоже, совсем о нем позабыла, и ее мысли витали где-то далеко.

Бетти забралась под одеяло, а я встряхнула платье, в котором она была на концерте, и повесила проветриваться у открытого окна. Работая, я все ждала, не расскажет ли она, что произошло.

Бетти нашла в себе силы заговорить, только когда ее голова коснулась подушки.

– Слава богу, мы дома…

– В Napoli что-то случилось, синьора?

– О, это было просто ужасно!

– Почему? Синьора Ланца плохо приняли?

– Да нет, приняли-то его хорошо, но все прошло совсем не так, как мы ожидали.

В надежде, что Бетти продолжит рассказ, я медлила и не уходила из комнаты: прибиралась на туалетном столике, расставляла баночки с кремами, раскладывала щетки.

– А синьор Ланца выступал? – наконец не выдержала я.

– Да. Иначе бы от него не отстали. Он был не готов, но как тут откажешься?

– И поэтому он сердится?

– Нет, конечно. – Бетти снова села в постели. – Это был никакой не концерт, а политическое сборище – вот что так разозлило Марио. Нас просто использовали. А стоит за всем этим какой-то мерзавец по имени Счастливчик Лучано. Похоже, его тут все знают. Может, и вы о нем слышали?

– Нет, вроде не слышала.

– Ал выяснил, что он гангстер, настоящий мафиози. А бедному Марио пришлось пожать ему руку – у него просто не было другого выбора. Мы боимся, что теперь нас не оставят в покое. От таких людей всего можно ждать – начнут угрожать, шантажировать. А дети? Вы ведь знаете обо всех этих ужасных похищениях?

Надеясь успокоить взволнованную, раскрасневшуюся Бетти, я дала ей выпить лимонного напитка.

– Синьора, вам нужно поесть. Принести чего-нибудь с кухни?

– Нет, мне пока не до еды. Как же я рада, что мы дома и я лежу в собственной постели!

В тот день настроение на вилле Бадольо царило мрачное, и все разговоры вертелись вокруг Счастливчика Лучано. Оказывается, о нем слышали даже в родной деревне Пепе, находившейся неподалеку от Napoli.

– Он очень опасен? – спросила я.

– Все мафиози опасны, – пожал плечами Пепе. – Думаю, большая часть собранных на концерте денег пошла ему в карман. Станет ли он преследовать нас на вилле Бадольо – не знаю. Надеюсь, что нет.

Позже одна из гувернанток рассказала, что Бетти попросила следить за детьми особенно тщательно и сразу сообщать, если вокруг виллы будут ошиваться какие-нибудь подозрительные типы. Им было велено ни на минуту не оставлять детей одних, избегать людных мест, вроде садов виллы Боргезе, и ездить только на автомобиле семьи Ланца.

На следующий день нагрянула еще одна беда – словно мало нам было грозного призрака мафии! Утро началось, как обычно: Марио встал рано и около часа распевался, прежде чем поехать на студию вместе с мистером Тайтельбаумом. Шофер и одна из гувернанток повезли девочек в школу, а мальчики остались дома – рисовать цветными карандашами и рассматривать картинки в комиксах.

Бетти по-прежнему пребывала в унынии, но все же посидела чуть-чуть с сыновьями, а потом поддалась на мои уговоры и съела немного пасты. Вскоре после обеда хлопнула входная дверь, и мистер Тайтельбаум чуть ли не на себе втащил в прихожую вдрызг пьяного Марио, от которого несло алкоголем.

Повисло зловещее молчание, а потом Бетти устроила такую сцену, какой мне еще не доводилось видеть. Собрав все свои силы, она обрушила на мистера Тайтельбаума целый поток горьких обвинений и не желала ничего слушать. Никем не замеченная, я тихо стояла в углу и наблюдала.

– Ты должен был о нем заботиться! Не давать ему пить! Я тебе доверяла, а ты допустил такое!.. – кричала Бетти.

– Я тут ни при чем, – оправдывался мистер Тайтельбаум. – Не могу же я все время за ним следить. Марио – взрослый человек, и, если он хочет выпить, никто не вправе ему помешать.

– Откуда он вообще взял выпивку?

– Понятия не имею. Я оставил его в гримерке и пошел сделать пару звонков, а когда вернулся, он уже прикончил целую бутылку. Наверное, послал за ней шофера.

– С меня хватит! – объявила Бетти. – Я больше так не могу!

– Я тоже, – холодно ответил мистер Тайтельбаум. Лицо его было непроницаемо. – Я предупреждал Марио, что останусь только при одном условии: если он не будет притрагиваться к выпивке. И я не шутил.

– Но ты не можешь просто взять и уехать!

– Могу. И, Бетти, я не просто уезжаю: я умываю руки. Пусть найдет себе другую няньку, а с меня довольно.

Не уверена, слышал ли распростертый на диване Марио их ссору, хотя кричали они громко. На следующий день, пока он лежал в постели и мучился похмельем, мистер Тайтельбаум ушел, перекинув через одну руку пальто с плюшевым меховым воротником, а в другой неся увесистый чемодан с остальными вещами. Он покинул виллу Бадольо, и больше мы его не видели.

Расхлебывать заварившуюся кашу Бетти предстояло одной. История снова вышла некрасивая: студия объявила, что синьор Ланца не в состоянии работать, и во второй раз прервала съемки. Бетти в отчаянии ходила из комнаты в комнату и ломала голову, как лучше поступить.

– Вот бы отправить его в такое место, где нельзя достать спиртного. Если пару дней не давать ему пить, все, глядишь, образуется само собой.

– А как насчет больницы, где синьор Ланца проходил курс похудания? – спросила я, желая помочь. – Там-то уж точно не будет спиртного.

Бетти пристально посмотрела на меня, взвешивая все «за» и «против»:

– А в этом что-то есть… Необязательно ведь всем рассказывать, почему он там – просто переутомился на работе и отдыхает. Может, именно отдых ему и нужен.

Вечером они опять сильно поссорились, а на следующий день Марио лег в больницу с диагнозом «переутомление».

Все на вилле знали правду, но не обсуждали ее даже между собой, боясь, как бы неосторожные слова не дошли до Бетти. Она легко огорчалась и плакала по любому поводу. Мы ничем не могли ее утешить, хотя и старались, каждый на свой лад: Пепе готовил сладкие лакомства, а гувернантки разучивали с детьми итальянские песенки. Самый красивый голосок был у Коллин, и, слушая ее, Бетти немного оживлялась, однако вскоре вновь впадала в уныние.

– Ей так плохо, – как-то сказала я Пепе, помогая ему лущить бобы. – Они с синьором Ланца любят друг друга, но все равно несчастливы. Если б только он бросил пить! Может, тогда бы их жизнь наладилась.

Кухня теперь стала моим убежищем, где я спасалась от царящего на вилле тягостного настроения. Завтрак, обед и ужин всегда подавали в одно и то же время, и это постоянство внушало уверенность, а разные вкусы и запахи радовали сердце. Ну а Пепе всегда был готов обсудить то, что меня беспокоило, и поделиться своими мыслями.

Отварив бобы, я очистила их ярко-зеленую сердцевину от серой кожуры и принялась наблюдать, как Пепе готовит ужин. Он работал быстро, мерил ингредиенты на глаз и никогда не сверялся с рецептом, действуя словно по наитию. Даже если бы мне удалось воспроизвести все его действия, вряд ли я получила бы тот же результат.

– Сколько ты жаришь лук? – спросила я, когда Пепе начал готовить соус.

– Пока не приготовится, – только и ответил он.

– А как ты делаешь эти маленькие орекьетте?

– Пустяки – просто мука с водой.

Несмотря на кажущуюся небрежность, работал Пепе, не жалея ни сил, ни времени. Чтобы приготовить хрустящий горький салат из пунтареллы, сперва нужно было отделить листья, потом нарезать стебли соломкой и вымочить в воде, чтобы они красиво закудрявились, а анчоусы на заправку приходилось подолгу толочь пестиком в ступке. Я наблюдала за Пепе, когда он разворачивал обертку из зеленых листьев и доставал оттуда шарик сливочного сыра буррата или месил сильными пальцами тесто для хлеба, пробовала готовящийся соус и чувствовала, как его вкус становится более насыщенным, слышала хруст, с которым Пепе разламывал спагетти, прежде чем бросить их в кастрюлю с бурлящей водой… Кипевшая на кухне жизнь пропитывала меня насквозь и согревала.

Пепе часто разрешал мне помочь, давая незамысловатые поручения: помешать деревянной ложкой жарящийся в горячем масле лук, налущить горох, разламывая нежные молодые стручки и вытряхивая горошины в дуршлаг, натереть кусок пармезана. Мы как будто готовили вместе, и это сближало.

Мы оба привыкли, что день на вилле начинается с музыкальных занятий синьора Ланца, и определяли по ним время: не пора ли мне будить Бетти и измерять температуру ее настроения, Пепе – ставить хлеб в духовку или натирать мясо смесью толченого чеснока и розмарина, а гувернанткам – переодевать девочек в школьную форму и причесывать им волосы.

При звуке его голоса меня всегда охватывал радостный трепет – думаю, то же испытывали и остальные. Но теперь хозяин лежал в больнице, и в доме было тихо и тоскливо.

Без его голоса мы все стали сами на себя не похожи. Уборщик Антонио больше не насвистывал за работой, шофер перестал игриво подмигивать хорошеньким горничным, экономка сделалась мрачной. Дни шли, новостей о Марио не было слышно, и постепенно даже Пепе начал впадать в уныние, а радость понемногу уходила с кухни.

Бетти теперь вставала рано и бродила по пустым комнатам в одном тонком пеньюаре. Часто я находила ее в какой-нибудь из приемных: она сидела в кресле, сжавшись в комочек, лицо у нее было бледное, взгляд безжизненный.

Однажды, придя на работу, я обнаружила на вилле еще большее запустение, чем обычно. С кухни не доносилось запаха кофе, а экономка до сих пор не поправила диванные подушки и не раздвинула шторы. Даже гувернантки еще не повели Коллин и Элизу в школу.

Я спустилась в подвал – проверить, там ли Пепе, и накипятить воды, чтобы сделать Бетти чай, но никого не нашла. Без Пепе на кухне было одиноко и пусто. Пахло моющим средством, и повсюду царил идеальный порядок: кастрюли отдраены и развешаны по стенам, стеклянная посуда начищена до блеска, ножи в подставке, тарелки стопками на полках. Обычно здесь кипела работа: стучали ножи, на плите что-то тушилось или шкварчало в масле, а центром всего этого был Пепе, деловитый и непредсказуемый.

Наконец Пепе появился и тут же приступил к своим обязанностям, пытаясь наверстать упущенное время. Он обращался со мной резче обычного и слушал мою болтовню вполуха. Стараясь ему помочь, я сварила кофе для прислуги, приготовила Бетти завтрак, сделала Дэймону и Марку тосты с яйцом. Потом отнесла подносы с едой наверх и снова вернулась на кухню.

Всю ночь я думала о Марио, недоумевая, почему жизнь, сулившая так много, внезапно пошла под откос. Я надеялась обсудить это с Пепе, однако в то утро настроение у него было неразговорчивое.

– Жизнь – сложная штука, – только и сказал он, когда я завела речь о пьянстве Марио и страданиях Бетти. – Все в ней не так просто, как кажется на первый взгляд.

– Но что мешает им быть счастливыми? У них все есть: деньги, слава, талант, красивый дом, четверо прелестных детей. На их месте я была бы довольна.

– Ты бы все равно нашла повод для недовольства – отыскала бы какую-нибудь торчащую нитку и дергала за нее, пока не распустится. Так всегда бывает.

Я впервые видела Пепе таким – голос бесцветный, в словах обреченность.

– Что с тобой? – спросила я. – Ты сегодня сам на себя не похож.

– Я такой, какой есть, – коротко ответил Пепе.

– У тебя грустный вид. Что-то случилось? – не отставала я. – Расскажи.

– Ничего не случилось. Просто мне сейчас не до веселья – настроение не то.

Пепе взял в руки овощерезку и принялся нарезать тонкими ломтиками картофель. Он весь ушел в работу, и на кухне сделалось так же тихо и мрачно, как и во всем доме.

Я отчаялась его расшевелить и поднялась наверх, надеясь уговорить Бетти отправиться на Виа Кондотти и прогуляться по магазинам. Она разговаривала по телефону. Вид у нее был оживленный, а голос радостный.

– Конечно, я сразу ему передам. Он будет очень доволен. Большое спасибо, что сообщили.

Бетти положила трубку и повернулась ко мне:

– Отличные новости. Звонили со студии: маленькую неаполитанку наконец-то нашли, и она готова исполнить дуэт, как только Марио сможет вернуться к работе. Правда замечательно? Это его подбодрит.

Я попыталась улыбнуться, но лицо словно окаменело.

– Марио зовет ее своим талисманом, – продолжила она, – и наверняка сочтет это добрым знаком.

Бетти хотелось отправиться в больницу как можно скорее, поэтому я набрала в ванну воды, вынула из шкафа одежду, разложила на столике косметику и бигуди – словом, совершила все обычные действия, чтобы подготовить ее к началу дня. Но думала я только о том, как сильно расстроится Кармела. Я проклинала Луизу ди Мео, а еще пуще винила себя – за то, что боялась, как бы меня не сочли назойливой, отвлекалась на Пепе, пошла с ним в оперу, а не поехала в Napoli. И вот я лишила сестру шанса спеть в фильме «До свидания, Рим». Простит ли она меня когда-нибудь? Она нуждалась в моей помощи, а я ее подвела.

Теперь я понимала слова Пепе: мне и самой было не до веселья.

More Than You Know[33]

Какое-то время казалось, что у моей сестры еще есть шанс: брат Луизы ди Мео запросил за ее участие в фильме «До свидания, Рим» непомерно большой гонорар. Он был убежден, что синьор Ланца на все пойдет, лишь бы заполучить девочку. А вот я его уверенности не разделяла.

– Он держит себя нагло и говорит, будто сумма, которую ему предлагают, это не деньги за кусочек настоящего Рима, – рассказывала Бетти тем же вечером, пока я делала ей прическу. – Но речь ведь идет о нескольких десятках тысяч лир – неужели она смогла бы заработать столько за месяц, выступая на улице?

– Вряд ли, синьора, – согласилась я. – И что решили на студии? Ему заплатят ту сумму, которую он просит?

– Нет, конечно. Насколько я поняла, у них на примете есть еще одна девочка – она приходила на прослушивание и очень им понравилась. Возможно, Марио предложит роль ей.

Я надеялась, что Бетти имеет в виду Кармелу, и, продолжая возиться с ее волосами, обдумывала, что предпринять. Я бы обратилась за советом к Пепе, однако настроение у него до сих пор не улучшилось, и на кухне теперь было уже не так уютно, как прежде.

В конце концов я решила при первой же возможности обратиться к синьору Ланца. Из больницы он вернулся полный раскаяния, повеселевший и готовый продолжить съемки. Я больше не замечала, чтобы хозяин нетвердо держался на ногах или бормотал, с трудом ворочая языком, но после работы он по-прежнему любил посидеть и расслабиться, медленно потягивая виски, и я выбрала именно этот момент, чтобы с ним поговорить.

Я нервничала: Бетти часто жаловалась, что многие норовят воспользоваться великодушием Марио, и я боялась, как бы меня не сочли одной из них. Но если мое слово сможет помочь Кармеле, то попробовать стоит.

Вечером двери виллы распахнулись настежь, и Марио ворвался в прихожую, зовя к себе Бетти и детей. Последовала шумная сцена приветствия: Марио в шутку боролся с Дэймоном и Марком, потом наклонился и подставил Коллин с Элизой щеку для поцелуя. Вскоре его потянуло к буфету, на котором уже стоял полный графин и сверкающий чистотой хрустальный стакан. Я подождала несколько минут и постучалась.

– Синьор Ланца, извините за беспокойство, можно войти?

– Что такое? Что-то с Бетти? – встревоженно спросил он.

– Нет, синьоре. Я просто хотела вас кое о чем попросить, если можно.

– Конечно, Серафина. Говорите.

Произнося мое имя, Марио улыбнулся, и на мгновение я позабыла обо всем, кроме одного – я с ним наедине… Он всегда был внимателен даже к прислуге – смотрел нам в глаза, разговаривал, как с равными, – и все-таки я немного его стеснялась.

– Серафина?..

Я набрала в грудь побольше воздуха и, наполовину хвастливо, наполовину умоляюще, рассказала Марио о прекрасном голосе сестры и попросила что-нибудь для нее сделать.

Выслушав меня, он покачал головой:

– Мне очень жаль – теперь слишком поздно. Брат Луизы ди Мео одумался, и мы обо всем договорились. Впрочем, мне рассказывали о какой-то другой девочке с врожденным талантом. Я и не знал, что это ваша сестра. Я ведь, кажется, слышал ее однажды – на улице перед «Эксельсиором», в тот день, когда принял вас на работу.

– Она пела Be My Love, – еле слышно сказала я.

– Точно. И не надо расстраиваться, Серафина. Хотя в этот раз не получилось, мы непременно что-нибудь придумаем – такими красивыми голосами разбрасываться нельзя.

– Правда?

– Конечно. Только, боюсь, не в этом фильме, – с сожалением сказал Марио. – Но я буду иметь ее в виду – обещаю.

– Пожалуйста, не думайте, что я не благодарна вам за все, что вы сделали… – начала я.

Марио не дал мне договорить. Осушив стакан и взглянув на золотые наручные часы, он сказал:

– Бетти готова? Она не забыла, что мы сегодня ужинаем с Редом Силверстейном? Я не хочу опоздать.

* * *

Луиза ди Мео несколько раз приходила на виллу поиграть с детьми. Она была довольно милой девочкой, хотя пела и вполовину не так хорошо, как сестра, и вскоре я перестала на нее злиться.

Может, Кармела и сочла бы меня предательницей, но я не выдержала и отправилась посмотреть, как будут снимать сцену дуэта у фонтана. На Пьяцца-Навона поехали все: Бетти, дети, гувернантки, экономка – все, кроме Пепе. День был погожий, и вскоре вокруг начали собираться любопытные, желая поглазеть, что тут затевается. Мы стояли достаточно близко и ясно видели синьора Ланца и Луизу ди Мео. Одетая в юбку и новый голубой свитер, Луиза неловко примостилась на ограде вокруг фонтана. Аккордеонист сыграл вступление, и Марио запел, обращаясь к ней. Луиза не знала, как себя вести – сначала выдавила из себя неуверенную улыбку, потом стала беззвучно повторять за ним слова песни.

Марио обращался с Луизой ласково, как с дочерью. Он взял ее за руку, приглашая встать и исполнить соло. Вытянув руки вперед, Луиза во все горло выводила свою партию. Я никогда не любила пронзительную неаполитанскую манеру пения, и меня невольно передернуло. Даже в конце дуэта, когда они пели вместе и голос Марио звучал мягко и непринужденно, Луиза почти срывалась на крик. Кармела, разумеется, справилась бы гораздо лучше, но зрители все равно долго хлопали и остались довольны.

Когда сцену отсняли, Марио принялся раздавать автографы, а потом исполнил для нас вторую песню. В тот день он был в голосе и еще никогда не выглядел так красиво и ухоженно: на нем был темный костюм, угольно-черные волосы тщательно приглажены, а глаза, всегда очень выразительные, просто искрились.

Съемки подходили к концу, и настроение у Марио улучшалось с каждым днем. Бетти тоже повеселела. Начались разговоры о вечеринках и поездках, визитах журналистов и телеведущих, поговаривали даже о живом выступлении. На вилле Бадольо жизнь била ключом.

* * *

Дома, в Трастевере, настроение царило далеко не такое радужное. Хоть я и убеждала Кармелу, что синьор Ланца не забудет о своем обещании, она отказывалась мне верить.

– В следующей картине! – язвительно повторила она. – Может, никакой следующей картины вообще не будет. Наверняка сначала захотят узнать мнение критиков о фильме «До свидания, Рим». А вдруг он никуда не годится?

– Он будет иметь большой успех, – уверенно сказала я, – и здесь, и в Америке – все так говорят.

– Тебе-то откуда знать? Из подслушанных разговоров?

Сестра попала не в бровь, а в глаз: я и правда часто слышала разговоры, которые не предназначались для моих ушей. Удивительно, как быстро люди перестают замечать слуг. Они привыкают к нашему постоянному присутствию и забывают, сколько всего происходит у нас на глазах. Жизнь Бетти и Марио теперь казалась мне реальнее моей собственной. Они были актерами на сцене, а я – их публикой, завороженно следящей за ходом спектакля.

– Да, я много чего слышу, – ответила я. – Не затыкать же мне уши!

– Ну, тебе виднее, – пробормотала она, картинно закатывая глаза.

– Не надо ехидничать. Я сделала все, что могла. И повторяю: твой час еще придет, просто нужно набраться терпения.

– Да ну его. У меня уже другие планы.

Кармела отвернулась и, как я ни расспрашивала, не сказала больше ни слова.

На следующий день я ушла с работы пораньше и сразу отправилась домой в Трастевере. Mamma простудилась, и я решила приготовить ей горячий лимонный напиток, который всегда делал Пепе, когда кому-нибудь нездоровилось. С собой я несла полную сетку покрытых блестящей кожурой плодов, небольшую банку меда и взятую на кухне палочку корицы. Погода стояла осенняя, на улице темнело и холодало, и я шла быстрым шагом, низко опустив голову: хотелось поскорее добраться до дома и узнать, как там мама.

Проходя мимо бара на углу, я по привычке подняла взгляд, хотя прекрасно понимала, что mamma слишком плохо себя чувствует и выходить из квартиры не станет. За столиком я заметила Джанну с несколькими подругами. Они разговаривали с девушкой в красном, слишком легком для такого промозглого вечера платье. Джанна помахала мне рукой, девушка в красном обернулась, и только тут я узнала в ней Кармелу. Она накрасила губы вишневой помадой, а в ушах у нее блестели мамины клипсы с искусственными бриллиантами. Меня потрясло, как по-взрослому она выглядит.

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

– Выпиваю, как видишь, – нагло ответила она, наклоняя в мою сторону бокал.

– Ты должна сидеть дома с мамой и Розалиной.

– Вот сама с ними и сиди, раз пришла.

– По-моему, тебе лучше пойти со мной, – настаивала я.

Джанна протянула ко мне руку, звеня серебряными браслетами:

– Да не волнуйся ты так, Серафина. Вот допьет бокал, и сразу домой.

– Она еще слишком маленькая… – сердито начала было я.

– Слишком маленькая, чтобы выпить стаканчик содовой с ангостурой?

– Но…

– И немножко поболтать с мамиными подругами?

– Ей здесь не место.

Джанна похлопала по соседнему стулу.

– Может, присядешь, выпьешь бокальчик «Чинзано россо»? С тех пор как ты работаешь у этой голливудской звезды, мы тебя почти и не видим. Давай, расскажи нам о себе. Ну же, садись!

– Я не могу…

– Нет, можешь. Твоя мама отдыхает, а Розалина сидит с ней. Надо и тебе когда-нибудь развлекаться, а то ты вечно такая серьезная…

Неужели именно такой меня и видят окружающие – серьезной и довольно нудной? Я неохотно села и позволила угостить себя вином.

– Откуда у тебя это платье? – спросила я Кармелу. – Я его раньше не видела.

– Это новое – я взяла его у мамы.

Сестра непринужденно болтала, смеялась и явно чувствовала себя среди маминых подруг как дома. Я же, хотя и сидела за их столиком с бокалом вина в руке, была здесь чужой и с трудом находила темы для разговора. Я знала этих женщин с детства и относилась к ним как к любимым тетушкам, и все же меня беспокоило, что Кармела с ними общается.

Когда стемнело, они встали из-за стола и медленно пошли на высоких каблуках по булыжной мостовой, направляясь, должно быть, в ярко освещенные кафе на Виа Венето или рядом с Испанской лестницей. Может, Кармеле и хотелось последовать за ними, но я была рада, что она идет со мной.

Когда мы вернулись домой, mamma лежала в постели, стол был завален смятыми фантиками, а Розалина вся перемазана шоколадом – взятка за молчание. Я наспех вытерла ей лицо и руки влажным куском фланели и тут же принялась готовить напиток для мамы – выжимать лимоны и греть на газовой горелке сок. Воздух наполнился сильным ароматом цитрусовых, и в квартире сразу стало как-то чище и свежее.

– Я беспокоюсь за Кармелу, – вполголоса сказала я маме, протягивая ей чашку с напитком. От простуды у нее слезились глаза и текло из носу. Я знала, что сегодня mamma не выходила из дому: она никогда бы не показалась на людях в таком виде.

– С ней все хорошо, – ответила mamma. – Она была с Джанной и остальными.

– Но ведь Кармеле нет еще и пятнадцати.

– Я знаю, сколько ей лет, – немного раздраженно ответила mamma.

– В твоей одежде она выглядит моей ровесницей, если не старше.

– В моем новом красном платье? – Mamma вздохнула. – Я запретила его трогать, но ты же знаешь Кармелу. В ее годы я была такой же, если не хуже.

Я сидела в ногах маминой постели. Мы были в комнате одни, и вопрос сошел у меня с губ неожиданно легко:

– Сколько тебе было, когда ты начала работать?

– Больше, чем Кармеле, хотя ненамного, – ответила она и лукаво улыбнулась. – Родители хотели, чтобы я нашла работу вроде твоей – устроилась горничной в богатую семью.

– А почему ты не согласилась?

– Не хотела никому прислуживать, поэтому и сбежала из дома. Поначалу приходилось тяжело: я была молода и неопытна, и многие этим пользовались. Но потом все изменилось, и теперь я независимая женщина. – Mamma подула на лимонный напиток и отпила. – Никто мной не понукает. Я не готовлю, не мою посуду и не порчу себе руки грязной работой – в общем, живу так, как мне нравится.

Даже лежа на пропитанных потом простынях, со всклокоченными волосами и покрасневшим носом, мама все равно выглядела величественно и излучала силу, против которой я никогда не осмеливалась идти.

– Моя жизнь не для тебя – ты ясно дала это понять, – сухо сказала mamma. – Так знай, что и я твоей не завидую.

– А Кармела?..

– Не волнуйся, я за ней присмотрю. – Mamma сделала еще один глоток. – Спасибо. Как раз то, что мне сейчас нужно. Ты у меня такая заботливая, cara. Думаю, ухаживать за другими – твое призвание.

Второй раз за вечер я невольно спросила себя, неужели я и правда такая скучная и ничем не примечательная, какой, видимо, меня все считают.

There’s Gonna Be A Party Tonight[34]

На вилле Бадольо постоянно устраивали вечеринки, и мне нравилось принимать в них участие. С подносом канопе в руках я проходила по залам среди американских гостей, итальянских певцов и молодых актрис. Иногда я видела знакомые лица со страниц журналов, но чаще даже не догадывалась, кто эти люди. Зато Бетти, любезная и радушная хозяйка, знала почти всех и постоянно пребывала в праздничном настроении. Марио тоже был весел: ничто его так не радовало, как хорошее общество и возможность проявить свою щедрость.

Внизу, на кухне, Пепе чувствовал себя как рыба в воде. Для гостей приходилось готовить больше, и он сразу оживал. Во время приемов нам помогала специально нанятая прислуга, но всем, что касалось еды, заведовал только Пепе. Кухня теперь стала местом серьезной работы, а не болтовни и смеха. Пепе был везде и сразу: дегустировал и помешивал у плиты, давал указания, тщательно изучал каждое блюдо, прежде чем отправить его наверх. Мне он казался чужим – суровым и деловитым, совершенно непохожим на моего друга Пепе.

И не только он изменился. Бетти как будто стала увереннее в себе. Съемки наконец-то кончились, и Марио, окрыленный и переполненный новыми идеями, чувствовал себя свободным.

– У меня в голосе теперь мощь десяти тигров, – говорил он на вечеринке в честь очередного гостя из Америки. – Подождите, вот я вам сейчас расскажу о наших планах. Мы устроим гастроли по Европе, выступим перед английской королевой, объездим с концертами весь мир.

– Марио, а как же опера? – спросил кто-то из гостей. – Собираешься петь в «Ла Скала»?

Почти все в комнате притихли, ожидая ответа.

– «Ла Скала»? – с холодком в голосе повторил Марио. – Мне как-то предлагали открыть там театральный сезон, но съемки в фильмах, то да се… В общем, не сложилось.

– Может, теперь у тебя найдется время? – спросил тот же гость.

– Кто знает, может, и найдется. – Марио похлопал его по спине и заревел: – Я всех порву в «Ла Скала»!

Гости засмеялись вместе с ним.

Спустившись на кухню за крошечными тостами с лососевым муссом, я пересказала этот разговор Пепе. Он не придал ему особого значения, сочтя просто светской болтовней. Но я думала по-другому. С тех пор как из Нью-Йорка приехал друг синьора Ланца, Коста, меня не покидало чувство, что они затевают нечто грандиозное.

Коста, коренастый человечек с тихим голосом, часто носил тяжелые очки в темной оправе и больше всего на свете любил сидеть за фортепиано и аккомпанировать Марио. Иногда они ссорились, пару раз даже не разговаривали друг с другом несколько дней, но все же их связывала необычайно крепкая дружба.

– Они знают друг друга уже лет десять, – объясняла Бетти, пока я помогала ей одеваться на вечеринку в честь Косты. – Все лучшее, что сделал Марио, он сделал вместе с Костой.

На каждом приеме наступал момент, когда гости начинали упрашивать синьора Ланца спеть, и он никогда не мог им отказать. Тем вечером все собрались вокруг фортепиано. Коста сыграл короткое вступление, и комнату наполнил голос Марио, богатый и прекрасный.

Он пел с таким чувством, словно обнажал перед нами душу. Я замерла на месте с подносом в руках и прикрыла глаза, чтобы забыть о теснящихся вокруг телах в дорогих костюмах и полностью отдаться чуду – голосу, льющемуся из уст Марио Ланца.

Сначала он исполнил «Санта-Лючию», затем Because You’re Mine и наконец мою любимую – «Аве Мария». Он держал последнюю ноту долго и ровно, потом замолчал и улыбнулся гостям. Наверняка среди присутствующих были и те, кто слышал Марио только на пластинке и верил слухам, будто его голос пропал или звучит без микрофона слабо. Теперь они сами убедились, что это не так.

– Браво, Марио, браво! – аплодируя, кричали гости.

После выступления Марио вечеринка пошла своим чередом: открыли шампанское, гул голосов стал громче, кто-то поставил пластинку, и начались танцы.

Гости, которые не пошли танцевать, столпились вокруг Марио. Я заметила, что Косту оставили одного, и он сидит за фортепиано, смущенно перебирая ноты.

– Синьоре, не хотите ли выпить еще? – спросила я. – Может, шампанского?

– Да, спасибо. – Коста улыбнулся и кивнул на бутылку. – Случайно не «Дом Периньон»? Очень вкусное вино.

Я убрала салфетку, чтобы он смог разглядеть надпись на бутылке.

– Ну да, так и есть. Марио всегда выбирает только самое лучшее.

Я наливала шампанское с осторожностью, зная, что оно может вспениться и хлынуть через край.

– Оно правда вкусное? Я никогда такого не пробовала.

– В самом деле? – удивленно спросил Коста. – Но сегодня шампанское льется рекой. Уверен, мы можем угостить и вас.

Найдя забытый кем-то бокал, Коста тщательно вытер его салфеткой и взял в руку бутылку.

Вкус у шампанского оказался мягкий и обволакивающий, он напоминал дрожжи, мед и лимон, пузырьки щекотали язык.

– Вижу, вам понравилось, – улыбнулся Коста. – К этому шампанскому лучше не привыкать, если, конечно, вы не зарабатываете миллионы, как Марио.

Я с улыбкой покачала головой.

Коста взглянул на Марио, который все еще был в центре внимания: он держал в каждой руке по бутылке вина и щедро наливал друзьям.

– Он самый великий тенор со времен Карузо, – негромко сказал Коста. – Когда я впервые услышал его голос, мне показалось, что меня разыгрывают. Я просто ушам своим не поверил.

– Почему у синьора Ланца такой красивый голос? Откуда он у него?

Я никогда этого не понимала и была рада, что наконец-то могу спросить у знатока.

– Думаю, это от природы – талант, Божий дар. Голос образуется с помощью легких, диафрагмы и голосовых связок, резонирует в полостях носа, горла и рта. Марио сказал бы, что он возникает в макушке.

– А синьор Ланца правда собирается выступить перед английской королевой?

– Именно поэтому я и приехал в Рим. Мы готовимся к концерту перед ее величеством в лондонском «Палладиуме». Марио наконец-то снова выйдет на сцену.

– А как же опера? – спросила я. – Думаете, он будет петь в «Ла Скала»?

– Трудно сказать, – признался Коста. – Марио много об этом говорит, и сейчас ему так нравится в Италии, что все возможно. Но его настроение может измениться в любую минуту… Обычно так и бывает.

Мне хотелось расспросить Косту подробнее, узнать, какие арии они исполнят перед королевой и когда уезжают в Англию. Но тут я заметила Коллин и Элизу в платьях из тюля и нарядных туфельках на тонких каблучках. Они как-то умудрились незаметно пробраться на вечеринку. Сладкоежка Элиза стояла рядом с блюдом маленьких пирожных, а Коллин кривлялась под музыку.

– Нам весело! Не отправляй нас спать! – принялась упрашивать она, когда я вывела их обеих из комнаты.

– Это вечеринка для взрослых, – ответила я. – Вас никто не приглашал.

– Мы хотели поговорить с дядей Костой!

– Тише, идите спать. Он занят.

К тому времени, как я вернулась, Коста действительно нашел себе занятие – разговаривал с симпатичной светловолосой женщиной. Я забыла, куда поставила бокал с недопитым шампанским, и уже устала наливать другим вино и выбрасывать окурки из пепельниц. Было очень поздно, и я знала, что вечеринка не закончится до рассвета: не желая отпускать гостей, Марио будет требовать еще вина, делать музыку громче, снова петь – пускаться на любые ухищрения, лишь бы их удержать.

Завернув в салфетку несколько медовых пирожных для Розалины, я потихоньку ушла, не попрощавшись ни с кем, даже с Пепе. Завтра я его увижу, однако скорее всего он будет слишком занят составлением меню для званых обедов и коктейлей, чтобы беседовать со мной о Бизе и Пуччини. Как и шампанское, которое я попробовала, он казался недосягаемым, но меня все равно продолжало к нему тянуть.

Because[35]

До поездки в Лондон оставалось меньше месяца, и Коста волновался, что они с Марио не успеют как следует подготовиться. Приехал еще один гость – англичанин по имени мистер Причард – живой добродушный господин, который отвечал за план гастролей. Он любил начинать день на вилле Бадольо с бутылочки шампанского за завтраком. К середине утра, когда Коста приходил репетировать, настроение у Марио было уже совершенно нерабочее, и вместо репетиции он вез девочек в «Эксельсиор» пить кофе или же надевал шляпу и особые очки без стекол и, считая себя неузнаваемым, отправлялся кататься или гулять по садам виллы Боргезе.

Коста никогда его не неволил – покорно убирал ноты в папку и говорил: «Ну, значит, порепетируем завтра», – или же просто ждал в надежде, что Марио передумает.

Коста казался мне добрым человеком: встречая меня в коридоре, он всегда улыбался, хотя вид у него при этом часто бывал рассеянный и встревоженный, и я тоже начала волноваться, как бы концерт в Лондоне не обернулся для хозяина полным провалом.

Когда я узнала, что еду с ними, волнение мое возросло, но теперь к нему примешивалась радость. Никогда в жизни я даже не мечтала покинуть Италию, никогда не надеялась на такой шанс. Путешествия казались мне чем-то недоступным, чем-то только для других. И вот теперь я сама сяду на экспресс до Парижа, а потом отправлюсь в Лондон на знаменитой «Золотой стреле»[36]. Я остановлюсь в дорогом отеле и буду есть в ресторане, займу кресло в концертном зале вместе с особами королевской крови. Подумать только… Мне с трудом верилось, что все это правда.

Когда начались приготовления, я разволновалась еще сильнее: теперь все действительно происходило на самом деле.

– Обязательно проверьте, не просрочены ли у вас документы, Серафина, – торопила Бетти. – Марио с Костой будет не до меня, и я хочу, чтобы вы были рядом.

Уезжали мы всего на десять дней, а вещи я собирала часами. Бетти тщательно продумала свой гардероб, вплоть до туфель и украшений, чтобы выглядеть рядом с мужем на все сто.

– В ноябре в Англии холодно и дождливо, так что нужно взять с собой шляпы, – суетилась она. – И теплые чулки. А может, и меха? Не хотелось бы подхватить простуду.

– Конечно, не волнуйтесь, – ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя на самом деле тоже была как на иголках. – Я разложу все вещи, прежде чем укладывать в чемодан, и вы сможете посмотреть, что мы берем.

Бетти потрепала меня по плечу.

– И что бы я без вас делала? – как всегда сказала она. – Вы ведь не против поехать со мной, правда? Или, может, красавчик-повар снова пригласил вас в оперу?

– Нет, – коротко ответила я.

Пепе по-прежнему был со мной холоден и больше не заводил речь о том, чтобы сходить в театр, а в последнее время мы почти не разговаривали.

– О боже, неужели все так плохо? Ну, ничего, Серафина. В Лондоне нам будет так весело, что вы и не вспомните о своем кавалере.

* * *

Путешествовать оказалось ужасно увлекательно, особенно вместе с Ланца. Элегантные пульмановские вагоны «Золотой стрелы» были обставлены глубокими креслами и освещены мягким светом ламп. Привычные к роскоши Марио, Бетти и даже Коста едва замечали окружающее великолепие, зато я озиралась вокруг с открытым ртом, восхищаясь и удивляясь, какими изысканными бывают поезда. Я старательно запоминала малейшие подробности, чтобы потом поделиться с Пепе: обитый плюшем вагон-ресторан, кушанья, подаваемые под серебристым металлическим куполом, чай и пирожные, которые развозили на покрытой скатертью тележке. Все это было настолько замечательно, что я с радостью согласилась бы ехать до Лондона в три раза дольше.

Хотя Бетти предупреждала, что синьор Ланца пользуется в Англии большой популярностью, я даже представить себе не могла, какая встреча ждет нас на вокзале Виктория. Множество людей, в основном молодые женщины, толкались и теснили друг друга, непрерывно скандируя: «Марио! Марио!» В такой же толпе я была зажата в тот день, когда синьор Ланца приехал в Рим, но из окна поезда она выглядела куда внушительнее. Неудивительно, что Марио понадобилось выпить бокал вина, прежде чем он решился выйти к поклонникам.

Встречающих было, наверное, сотни две, и едва мы ступили на платформу, как они ринулись вперед, прорвались через заграждение и чуть не сбили Марио с ног. Мы поспешно ретировались, но Марио, не в силах отказать поклонникам, вскоре высунулся из окна и запел. Толпа заревела от восторга и снова хлынула вперед, и полисменам в цилиндрах стоило немалых усилий ее сдержать.

Когда синьор Ланца сошел с поезда во второй раз, снова поднялся крик, и какой-то репортер сунул ему в лицо микрофон. Марио улыбнулся и остановился, чтобы дать интервью. Зажатая толпой рядом с Костой, я изо всех сил напрягала слух, стараясь что-нибудь расслышать.

– Сколько вы пробудете в Англии? – спросил репортер.

К моему удивлению, синьор Ланца ответил, что надеется приехать еще и пожить здесь немного с женой и детьми. Ни о чем подобном я никогда раньше не слышала. Позднее я не раз ломала голову над тем, что бы это значило, но в ту минуту, крепко держа Косту за руку и пробираясь к ожидающей нас машине, я была не в состоянии о чем-либо думать.

Вся эта истерия нисколько не ошеломила Марио и была ему даже приятна. Забравшись в машину и не переставая улыбаться, он сказал: «Прямо какой-то футбольный матч со мной в роли мяча!» – и тут же рассмеялся собственной шутке. Когда автомобиль тронулся с места, Марио, все еще с радостной улыбкой на лице, накрыл руку Бетти своей и ободряюще сжал ее.

– Как ты, дорогая? Не разорвали тебя на части?

Она прильнула к нему:

– Видишь, Марио, как тебя здесь любят? Я же тебе говорила!

Я смотрела в окно на проплывающие мимо особняки, памятники и огромный парк, в котором надеялась когда-нибудь погулять. Вскоре машина остановилась перед отелем «Дорчестер» – красивым зданием с мраморными колоннами, где слуги ходили в ливреях. Во время регистрации я держалась поближе к Бетти, и она подсказывала мне, что делать и говорить. Я совершенно растерялась в этой чужой стране, где все выглядело и даже пахло совсем не так, как дома.

Ланца снимали великолепный номер люкс на верхнем этаже с отдельной террасой и прекрасным видом на Лондон. Моя комната, разумеется, была гораздо меньше, но обставлена тоже богато: излучающие мягкое сияние светильники, на окне – шторы с кисточками, на постели – покрывало с очаровательным цветочным узором. Едва войдя внутрь, я тут же заглянула в каждый шкафчик и попрыгала на обоих креслах и кровати.

Внезапно раздался стук в дверь. На пороге стоял официант с бокалом шампанского на серебряном подносе – от Косты. Как же мило с его стороны! Я подняла беззвучный тост за здоровье Косты и синьора Ланца и выпила все до последней капли, жалея, что те, кто считает меня серьезной и скучной, остались в Риме и не видят меня сейчас.

Если бы не газетчики, поездка в Лондон, возможно, прошла бы спокойнее. На следующий день в люксе семьи Ланца устроили пресс-конференцию. Я находилась там же и видела, как напрягся Марио, когда в номер начали входить журналисты. На нем был костюм, который подобрали мы с Бетти, – темно-синие брюки и пиджак, белая рубашка, голубой галстук. После окончания съемок синьор Ланца слегка прибавил в весе, под глазами пролегли тени, лицо приобрело нездоровый цвет. И все же Марио не утратил привлекательности, и я думала, что он, как всегда, очарует свою публику.

Сначала Марио с удовольствием позировал перед фотоаппаратом, улыбался и дурачился, и атмосфера в номере стояла непринужденная. Потом его принялись забрасывать вопросами. Если б только журналисты не заговаривали о весе… Однако они, естественно, не удержались, и Марио так разозлился, что на мгновение мне почудилось, будто он собирается ударить репортера, который коснулся этой темы первым.

– Может, кто-нибудь для разнообразия задаст вопрос о музыке? – взорвался Марио. – Неужели артиста и спросить больше не о чем, кроме как о весе и объеме талии? Я что, приехал сюда на чемпионат мира по тяжелой атлетике? Нет, черт побери, я здесь, чтобы петь для людей, и нечего лезть мне под кожу и выпытывать про вес.

Они тут же сменили тактику и начали расспрашивать о новом фильме, но настроение у Марио уже испортилось, и он принялся осушать один бокал шампанского за другим.

– Вряд ли из новой картины выйдет что-то дельное, – объявил он, и журналисты тут же схватились за блокноты и записали его неосторожные слова. – Я имею в виду только свою игру, конечно. Хотя зрителям, может, и понравится.

Английские репортеры не жалели Марио и позволяли себе довольно злые шутки, а один вообще назвал его взбалмошным и несдержанным. В ответ Марио язвительно напомнил, что его пластинки по-прежнему самые продаваемые в мире. Потом он окончательно устал и попросил их уйти.

– Джентльмены, не хочу показаться грубым, но я не особенно жалую репортеров, – сказал Марио, вставая с места. – Вчерашние новости сегодня помнят одни газетчики. Для меня важны только аплодисменты зрителей. Это им я стремлюсь угодить, а не вам.

Как только репортеры вышли из номера и дверь за ними закрылась, Марио заказал еще шампанского и продолжил пить. Бетти и Коста пытались его остановить, хотя по опыту знали, что это бесполезно.

– Нам завтра репетировать, – напомнил ему Коста. – Похмелье тебе ни к чему.

Прижимая бокал с шампанским к груди, Марио покачал головой:

– Даже не знаю, стоило ли все это затевать. А вдруг я забуду на сцене слова? Я просто схожу с ума от волнения.

– Ты отлично знаешь все песни. Мы хорошо их отрепетировали. Ничего ты не забудешь, – убеждал его Коста.

– А вдруг я впаду на сцене в ступор? Ты произноси на всякий случай слова, пока будешь дирижировать, тогда я смогу читать по губам. Пообещай, что так и сделаешь.

– Хорошо, как скажешь. Только не надо больше пить, очень тебя прошу.

– Да, послушайся Косту, – попросила Бетти.

– Немного вина певцу только на пользу – расслабляет связки, – заявил Марио, наливая себе еще.

После пары бутылок шампанского Марио пришел в возбуждение, потом у него начал заплетаться язык, и наконец он уснул. Измотанная событиями дня, Бетти решила не ужинать и тоже лечь спать. Так и получилось, что тем вечером я сидела за ужином вдвоем с Костой в огромном обеденном зале отеля, где играл струнный квартет, а по стенам висели зеркала и стояли кадки с пальмами. Коста заказал обильно политые соусом бифштексы, хрустящий жареный картофель и шпинат, тушенный со сливками, и попросил официанта принести мне еще бокал шампанского. Я с опаской смотрела на приятно пузырящийся светло-золотистый напиток и не решалась к нему притронуться, вспоминая, как он подействовал на Марио.

– Почему он столько пьет? – спросила я.

– Я сам часто ломаю над этим голову, – признался Коста. – Не думаю, что Марио алкоголик, ведь пьет он не постоянно, а только когда хочет уйти от реальности. Наверное, спиртное помогает ему забыться, пусть и ненадолго.

Мне вспомнилось, как после второго бокала в баре на углу по телу разлилось приятное тепло и все внутри словно бы расслабилось.

– Сможет он завтра петь?

– Надеюсь, – угрюмо ответил Коста. – Другое дело, в каком состоянии он будет в день концерта… Марио выходит на сцену впервые за семь лет. Кто знает, как все пройдет? Многим не понять, но певцы постоянно боятся, что голос их подведет. И тут Марио ничем не отличается от других.

– Такое правда может случиться? – с беспокойством спросила я.

– Не исключено. В конце концов, голосовые связки – те же мышцы. Они могут распухнуть, потерять эластичность, их можно перенапрячь или потянуть, как любую другую мышцу. Когда Марио выйдет на сцену и откроет рот, чтобы спеть самую первую ноту, его будет терзать страх. А вдруг голос прозвучит слабо или сорвется на верхней «до»? Что, если дар его покинет?

The World Is Mine Tonight[37]

Репетиция на следующий день прошла довольно сносно: Марио помнил все слова, а голос не подводил его даже на верхних нотах. Но едва мы вздохнули с облегчением, как на нас обрушилась новая беда: Марио прочел то, что написали о нем в английских газетах. Большинство журналистов не стеснялось в выражениях и называло синьора Ланца толстым, присовокупляя к этому и другие столь же нелестные эпитеты – грубый, взбалмошный, мелочный.

Пытаясь заглушить волнение и досаду, Марио пил с заходившими в гости друзьями, с официантами, а если рядом никого не оказывалось, то и один. Днем и ночью в номер семьи Ланца доставляли шампанское.

От выпитого Марио становилось только хуже. Я не раз видела, как он поднимает бокал и, обращаясь к Косте и мистеру Причарду, мрачно произносит вместо тоста итальянскую пословицу: La vita и breve, la morte vien – «жизнь коротка, а смерть близка». Кажется, в глазах у него даже стояли слезы.

Пусть Марио безжалостно травил организм алкоголем, голос свой он берег как зеницу ока. За пару дней до концерта хозяин почти перестал разговаривать, чтобы дать связкам отдохнуть, общался с нами только шепотом или писал в блокноте, полоскал горло аспирином и обертывал шею шарфом. Для самого Марио, для Бетти с Костой, даже для меня не было ничего важнее его голоса, и каждый из нас по-своему заботился о нем.

В концерте принимал участие не только синьор Ланца, но и другие звезды, в том числе американская актриса Джуди Гарленд. Но мне было не до нее: я видела, что волнение Марио стремительно нарастало. Мы считали часы и минуты до его выхода на сцену, молясь, чтобы все прошло хорошо и его приняли так, как он того заслуживает.

Наконец великий день настал. В платье и ожерелье Бетти я сидела рядом с ней в автомобиле, который быстро доставил нас к «Палладиуму». Мы обе молчали, хотя думали наверняка об одном и том же: а вдруг что-нибудь пойдет не так? Что будет тогда с Марио?

В зале театра, на красных бархатных креслах, сидели тысячи людей, и все жаждали увидеть знаменитого Марио Ланца, услышать и придирчиво оценить его. И вот он предстал перед ними – одинокая фигурка в смокинге посреди огромной сцены. Лицо у него немного опухло, круги под глазами стали заметно темнее. Ожидая, когда заиграет музыка, Марио нервно проводил рукой по лбу, словно утирая пот, и смущенно переступал с ноги на ногу.

Коста постучал дирижерской палочкой по пюпитру и оркестр заиграл вступление к Because You’re Mine. Марио кивнул в сторону королевской ложи и послал зрителям воздушный поцелуй. В ответ они захлопали, и аплодисменты не смолкали до тех пор, пока он не поднял обе руки, призывая к тишине.

В темноте зала Бетти стиснула мою руку.

– Боже мой, только бы все прошло хорошо… – прошептала она.

Когда Марио выступил вперед, микрофон тут же убрали: певец не нуждался в нем, чтобы направлять силу своего голоса и заполнить его красотой огромный зал.

Первая песня вызвала шквал аплодисментов. За ней шла ария – из «Тоски», как шепотом сообщила мне Бетти. Она изо всех сил сжимала мою руку, и обе мы молились, чтобы у Марио хватило сил допеть до конца.

И только когда смолкла последняя нота арии, я позволила себе немного расслабиться. Теперь я была уверена, что голос у Марио не сорвется: цельный, словно колонна, он звучал одинаково сильно и наверху, и внизу. Ему оставалось исполнить только простую песню о любви, и, казалось, волноваться нам больше не о чем.

Выступление завершала песня The Loveliest Night Of The Year. Марио слегка смутился, когда объявлял ее, и я вновь схватила Бетти за локоть, боясь, что нервы его подводят. Но он взял себя в руки: ослабил галстук, расстегнул воротничок, провел рукой по мокрому от пота лбу и запел. Его жесты были сдержанны, лицо серьезно и торжественно, однако зрители, все до единого, бесновались от восторга. Еще никогда мне не доводилось слышать такой оглушительный гвалт. С облегчением и гордостью я присоединилась к всеобщим овациям и хлопала, пока не заболели руки.

Марио поклонился, помахал стоящему за дирижерским пультом Косте и ушел со сцены, а аплодисменты еще долго не смолкали. Я взглянула на Бетти: в глазах у нее стояли слезы.

– Он был великолепен, правда? – сказала она. – А зрители… как же они его любят!

После концерта все исполнители выстроились в очередь, чтобы пожать руку королеве, а потом отправились на вечеринку. Бетти устала, но возвращаться в отель отказалась, чувствуя, что Марио в ней нуждается.

– Его дело – петь, а мое – быть с ним рядом, – сказала она. – Я остаюсь. Со мной все будет хорошо.

Когда наконец мы пробрались к Марио, вид у него был счастливый и торжествующий, однако я заметила в его лице неуверенность и напряжение и услышала, как он шепнул Бетти:

– Я весь обливался потом. Бросалось это в глаза? Как звучал голос? Скажи мне правду.

– Зал просто бесновался, – заверила она. – Дорогой, я так счастлива, так тобой горжусь! Я знала, что ты справишься.

Едва у него в руке оказался бокал, Марио сразу расслабился, повеселел и принялся со всеми подробностями описывать, как его представили королеве.

– Она и не думала, что человеческие легкие способны издавать такой звук – так она мне сказала. – Марио озорно улыбнулся. – Наверное, боялась, как бы у театра не сорвало крышу на верхних нотах.

Это была долгая и счастливая ночь, и я вместе с остальными с удовольствием праздновала успех. Бетти вся сияла, несмотря на страшную худобу, Коста много смеялся, а мистер Причард все время рассказывал, как специально встал прямо за спиной у Марио на случай, если тот разойдется и попытается чмокнуть ее величество в щечку. Всем нам было так весело, что и на десятый раз эта шутка казалась смешной.

После вечеринки мы устроили себе поздний ужин, хотя спокойно поесть нам так и не удалось: синьора Ланца осаждали поклонники, и ему постоянно приходилось отрываться от еды и раздавать автографы. Впрочем, это его нисколько не раздражало, и для каждого у него находилось доброе слово. Думаю, в ту ночь Марио покорил в Англии немало сердец.

Весь вечер мои мысли то и дело возвращались к Пепе. Теперь-то он перестанет обвинять синьора Ланца в том, что он бросает талант на ветер! Когда я расскажу Пепе о выступлении Марио, объясню, как это было прекрасно, ему волей-неволей придется согласиться, что такой триумф не в силах затмить ничто – даже опера.

А впереди ждало столько всего увлекательного! Возвращение в Лондон и еще один концерт в «Палладиуме», большое турне по Европе, новые залы, новые песни… Я представляла себе Марио на всех этих сценах: ничего лишнего – только певец и его голос. Но голос настолько ошеломляющий, что зрители аплодируют, пока не заболят руки.

* * *

В семье Ланца за радостью почти всегда следовала беда. На этот раз занемогла Бетти. После возвращения в Рим она начала жаловаться на боли в животе. Однажды утром, войдя к ней в комнату, я увидела, что она сидит, согнувшись пополам, и судорожно глотает воздух. Больше всего Бетти боялась, как бы дети не увидели ее в таком состоянии, и просила меня не впускать их.

– А вдруг со мной что-то серьезное? – со страхом сказала она. – Я постоянно испытываю слабость и утомление, а боль просто раздирает мне внутренности.

Врач не знал, что и думать. Никакие таблетки не помогали.

Потом Бетти ни с того ни с сего упала в прихожей и сильно ударилась головой о мраморный пол. Ослабевшая и больная, она легко могла покалечиться. Марио видел это и страшно переживал. Казалось бы, для всех будет лучше, если Бетти ляжет в больницу на обследование, но сердце все равно обливалось кровью, когда ее увозили на каталке – бледную как полотно и до подбородка закрытую одеялом.

Когда выяснилось, что Бетти страдает от недоедания, мы были совершенно обескуражены.

– Я же готовлю для нее такие прекрасные блюда! – негодовал Пепе. – Как можно недоедать в доме, где столько еды? Не понимаю!

– Бетти не может глотать, когда у нее расстроены нервы, какие бы деликатесы ты ни готовил, – ответила я. – А как раз сейчас у нее на душе не спокойно. Она еще от поездки в Лондон оправиться не успела, а Коста с синьором Ланца уже затевают большое турне по Европе. Значит, придется много путешествовать и посещать разные страны. Поэтому Бетти и не ест: она боится, что такие гастроли Марио не по силам.

– Когда она вернется из больницы, я стану варить для нее бульон из говяжьих костей и корнеплодов, – решил Пепе. – Это легкая и питательная пища, и глотать ее нетрудно. Уж супы-то она сможет есть?

Заботы о Бетти стали для нас с Пепе общим делом. Мы сидели за кухонным столом и составляли список блюд, которые возбудят ее аппетит: лимонный ризотто с нежными кусочками белой рыбы, мягкие равиоли с начинкой из сливочного масла и тертой свеклы, густой овощной суп риболлита… Питательная пища должна была снова вернуть хозяйку к жизни.

Я предлагала блюда с мягким и спокойным вкусом. Пепе, напротив, хотел удивить Бетти ярким и экзотическим меню, чтобы она ела даже тогда, когда не испытывает голода.

– Я сварю ей бульон из омаров по-сицилийски – с корицей, фенхелем и перцем чили, – строил планы Пепе. – Или суп из соленой трески с чесноком. А как насчет жирных анчоусов в хрустящей панировке из поленты? А телячья печень с шалфеем и сладкими красными луковицами? Сможешь ты уговорить ее попробовать такое?

– Попытаюсь, – с сомнением ответила я.

Казалось, мы с Пепе давным-давно не беседовали вот так, по-дружески, хотя на самом деле прошло всего несколько месяцев. Нас постоянно что-то разделяло: пьянство Марио, вечеринки и путешествия, непредсказуемые перемены настроения. И вот теперь болезнь Бетти помогала нам снова сблизиться.

* * *

Несмотря на мой тщательный уход, ослабевшая Бетти еще плохо держалась на ногах и снова упала всего через несколько дней после возвращения из больницы. Боясь, как бы она не расшиблась, Марио всерьез задумался о том, чтобы застелить мраморные полы виллы коврами. Шел декабрь, оба они уже давно предвкушали свое первое Рождество в Италии, и теперь ничто не должно было испортить им праздник.

Через неделю Бетти немного окрепла, и щеки у нее порозовели – благодаря наваристому бульону Пепе. Она не желала пропустить все веселье и теперь от души радовалась елке, которую доставили на виллу Бадольо. Никогда я не видела такого огромного дерева: его верхушка касалась потолка, а раскидистые ветви величественно расходились в стороны. Под руководством Бетти елку нарядили мишурой, разноцветными шарами и шоколадными конфетами в блестящих фантиках, а внизу положили целую гору подарков, завернутых в золотую бумагу и перевязанных серебристыми ленточками. Бетти приготовила что-нибудь для каждого из нас, но на большинстве свертков значились имена детей. На вилле и так уже была целая комната игрушек: педальных автомобилей, мотороллеров, трехколесных велосипедов и десятков кукол. Теперь нам предстояло найти место и для новых.

Двадцать пятого декабря вокруг елки собралась не только семья Ланца, но и слуги: Марио непременно хотел отмечать всем домом. Я впервые праздновала Рождество не в семье, и мне не хватало наших маленьких обычаев: сладостей, которые мы ели, обмениваясь подарками, и праздничного ужина – ради него мама единственный раз в году соглашалась постоять у плиты. Однако Рождество на вилле Бадольо меня просто ослепило. Комнаты были украшены мишурой и церковными свечами, роняющими в плошки капли воска. На столе стояли блюда с мясными закусками и дорогим сыром и шампанское в серебряных ведерках со льдом. Бетти, в теплой шали и с бумажной шляпой на голове, удобно устроилась в кресле и весело наблюдала, как мы разворачиваем подарки.

В моем свертке оказался голубой шарф из тонкой шерсти – Бетти знала, что мне пойдет этот цвет. Гувернантки получили книги, уборщик Антонио – пластинки с рок-н-роллом, горничные и экономка – вышитые носовые платки, а Пепе – коробку сигар. Должно быть, Бетти заметила, что он любит посидеть в свободную минутку под магнолиями и покурить.

Детям разрешили не ложиться спать гораздо дольше обычного. Когда им надоело возиться с новыми игрушками, Марио опустился на четвереньки и стал катать их на спине. Потом они устали, и он пел им колыбельные, пока Бетти не объявила, что пора в кровать.

В тот день Марио был таким, каким я его любила – веселым и раскованным. Он болтал с Антонио и Пепе, словно со старыми друзьями, шутил и искренне радовался их смеху. Мне тоже хотелось послушать, но, судя по тому, как Марио понижал голос и старательно отворачивался от женщин, шутки эти не подходили для наших ушей.

Прежде чем вечеринка закончилась, Марио спел несколько рождественских песен. Его голос был полон любви и теплоты. Мы тихонько подпевали, Коста, как всегда, аккомпанировал на фортепиано, а Бетти изображала дирижера.

Тем вечером я получила еще один подарок – совершенно неожиданный. Я уже надела пальто, накинула на голову платок, потому что на улице было сыро, и собиралась уходить, как вдруг Пепе вложил мне в руку какой-то конверт и сказал:

– Buon Natale[38].

– Что это?

– Открой и увидишь.

Внутри оказались билеты в оперу. Я удивленно уставилась на них.

– На следующей неделе будет гала-представление «Нормы», – объяснил Пепе. – Синьор Ланца раздобыл билеты уже давным-давно, я хотел сделать тебе сюрприз. Думал, ты обрадуешься. Ты разве не рада?

– Просто не ожидала, вот и все.

– Ты пойдешь?

Я колебалась: мне очень хотелось провести еще один вечер с Пепе, но такая внезапная перемена настроения сбила меня с толку.

– Будет петь великая Мария Каллас. Нельзя пропустить такое, – уговаривал Пепе.

– Ну, если ты правда этого хочешь…

– Конечно, хочу! – Пепе улыбнулся. – Мария Каллас! Мне прямо не терпится!

По пути домой я тщетно пыталась осмыслить, что только что произошло. Почему Пепе ведет себя то дружелюбно, то холодно? Я пыталась найти хоть одну убедительную причину, но так и не нашла.

You Are Love[39]

Позже я слышала, будто синьор Ланца изменял Бетти, волочился за каждой юбкой, платил проституткам, а потом плохо с ними обращался. Могу сказать одно: за все время, что я провела в его доме, ничего подобного я не видела. По-моему, Марио с Бетти обожали друг друга. Он часто к ней прикасался – дотрагивался до руки, целовал в щеку. Оба они обладали взрывным характером, и все же нежности в них было больше, чем раздражения.

Все Рождество и Новый год они были неразлучны. Коста жил в пансионе на Виа Венето и часто к нам заглядывал – пообедать вместе и поболтать. Марио нравилось, когда на вилле бывали гости. Он любил шум голосов и музыку, сигарный дым и веселые шутки. Думаю, он страшился ничем не заполненных дней и пустых комнат.

Начало гастролей назначили на январь. Я слышала, как Марио и Коста обсуждают маршрут: Шеффилд, Глазго, Ньюкасл, Лестер, лондонский «Альберт-Холл», а затем Германия. В душе я сомневалась, хватит ли у Марио сил на такое долгое турне. Бетти уж точно была слишком слаба, чтобы его сопровождать, и мысль о близкой разлуке их тяготила.

– Мне будет так одиноко! – жаловалась Бетти. – И дети станут по нему скучать. Вот бы он мог возвращаться каждый вечер домой, как во время съемок…

– Без синьора Ланца в доме станет очень тихо, – сказала я, зная, что тоже буду скучать по Марио.

– Тихо и тоскливо, – согласилась Бетти. – Придется найти себе какие-нибудь развлечения, чтобы совсем не зачахнуть – чаепития, праздники… Давайте составим список.

Я принесла ручку и бумагу, и мы вместе принялись придумывать, чем скрасить отсутствие Марио, чтобы время пролетело незаметнее. Я любила такие моменты – любила, когда Бетти впускала меня в свою жизнь, обращалась ко мне за помощью и вела себя скорее как друг, чем как наниматель.

Я по-прежнему тщетно пыталась понять загадочное поведение Пепе и теперь решила обратиться к ней за советом. Бетти была гораздо опытнее, и я надеялась, что она поможет мне во всем разобраться.

– Он то ласков со мной, то холоден, – рассказывала я, пока мы ходили по магазинам на Виа Кондотти. – Я никогда не знаю, в каком настроении его найду. Мне порой кажется, будто я перед ним в чем-то виновата, только вот в чем…

– Перепады настроения – это нормально. С мужчинами такое бывает, – ответила Бетти, разглядывая лимонно-желтое шелковое платье в витрине.

– Но почему? – спросила я. – Я никак не пойму, в чем причина.

– Думаю, они просто другие – не такие, как мы. Работа для мужчин – главное в жизни, и если у них что-то не ладится, они замыкаются в себе и становятся раздражительны.

– Пепе – всего лишь повар, и работа у него совсем не такая ответственная, как у синьора Ланца.

– Для него она все равно важна – быть может, важнее всего на свете. Мужчины часто зацикливаются на чем-нибудь одном.

Бетти отвернулась от платья в витрине, и мы пошли дальше.

– Он снова пригласил меня в оперу, – сказала я.

– Ну вот, это же хорошо, правда? Вы рады?

– И не знаю… Может, стоит быть с ним сдержаннее? Или лучше вообще отказаться?..

– Он вам нравится? – перебила Бетти.

– Да, думаю, да.

– Тогда не надо с ним играть: мужчины этого терпеть не могут. – Ее лицо стало задумчиво. – Только не ждите, что он изменится, Серафина. Вам всегда будет с ним так же трудно, как теперь.

Потом мы зашли в кафе рядом с Испанской лестницей, чтобы выпить чаю с пирожными, и принялись обсуждать, пойдет ли Бетти лимонно-желтое платье.

* * *

То выступление Марии Каллас в римском оперном театре вошло в историю. С первых же нот стало ясно, что великая дива не в форме. Мы с Пепе сидели в напряжении, не зная, долго ли еще она сможет выдавливать из себя звук. Мы оба потрясенно молчали, а вокруг раздавались злорадные насмешки. Когда Каллас пыталась достать верхние ноты, голос ее не слушался, дрожал и срывался. Это было фиаско.

Когда после первого акта дива отказалась снова выйти на сцену, Пепе нисколько не удивился. Зато в публике творилось нечто невообразимое: люди бесновались и требовали, чтобы им вернули деньги за билеты, а Каллас немедленно покинула Рим. Если бы певица появилась в эту минуту перед зрителями, ее жизнь, думаю, была бы в опасности.

– Именно этого и боится синьор Ланца, – сказала я, пока мы с Пепе пробирались сквозь толпу перед театром.

На следующий день в газетах появились самые разные слухи: якобы накануне выступления Каллас допоздна пила в ночном клубе шампанское и наутро могла разговаривать только шепотом. Она просила, чтобы ее кто-нибудь подменил, но художественный руководитель театра не нашел другой певицы. Мы с Пепе разложили газету на кухонном столе и внимательно читали, не сомневаясь, что этажом выше тем же занимается и Марио.

– Через несколько дней синьор Ланца должен выйти на сцену и петь, – сказала я. – Что, если он откроет рот, а голос не зазвучит? Или будет дрожать, как вчера у Марии Каллас?

Пепе нахмурился:

– Тогда его карьере придет конец – как с Каллас.

– Это так жестоко!

– Она оступилась, – просто сказал Пепе, – а люди ошибок не прощают.

Я ожидала, что Марио будет не в духе, но вышло как раз наоборот. Разгоряченный выпитым пивом, он отказался репетировать с Костой и потребовал устроить пирушку. Буквально ворвался на кухню – мы с Пепе едва успели спрятать газету – и объявил:

– Завтра я возьмусь за ум и начну работать, ну а сегодня мы будем пить и веселиться. Эй, Пепе, давайте-ка вместе приготовим целую тонну феттуччине с курицей каччаторе. Что скажете, а?

Мысль о том, что ему придется делить свою кухню с великим тенором, привела Пепе в замешательство. Марио, не замечая его реакции, налил себе еще пива и с воодушевлением засучил рукава.

– Я буду вашим помощником. Говорите, что нужно делать.

Вместе они порезали лук, поставили готовиться соус для каччаторе и как раз разделывали пару кур, когда в дверь заглянула Бетти.

– У нас что, вечеринка? – спросила она.

– Еще какая! – ответил Марио.

Никто из нас не упоминал о Марии Каллас. Близкие гастроли мы тоже не обсуждали, даже когда к нам присоединился Коста. Марио хотел говорить только о еде – какие блюда он знает, а какие ему еще предстоит попробовать.

– В Англии придется жить на одних ростбифах с жареной картошкой, – со вздохом сказал он Пепе. – Жаль, что вы не едете с нами и не сможете приготовить мне тарелку настоящей пасты.

Мы ели за кухонным столом вместе с Бетти, детьми, слугами и даже шофером. Открыли еще пива, потом кьянти, а напоследок Марио угостил нас густыми сладкими ликерами. От выпитого все раскраснелись, и воздух в кухне звенел от наших громких, пропитанных вином голосов.

Когда стемнело, все начали понемногу расходиться: гувернантки увели детей принимать ванну, Бетти отправилась спать, а экономка вернулась домой к мужу. Наконец ушли горничные, шофер и уборщик, и за столом нас осталось только трое. Под раковиной уже выстроился целый ряд пустых бутылок из-под вина. Пока Марио открывал очередную бутылку, Пепе принес еще еды: кусок пармезана, тонко нарезанную спелую грушу, глубокую тарелку с арахисом. Он угостил Марио сигарой из той коробки, что получил на Рождество, и они принялись болтать, как старые приятели, а я сидела рядом и молча слушала.

– Скажите-ка, Пепе, а почему вы стали поваром? – спросил Марио.

– Ну, готовить я научился мальчишкой – от матери. Она говорила, что повар всегда найдет хорошую работу, и, похоже, была права.

– Наши с вами матери – мудрые женщины. Моя вот всегда знала, что мне быть певцом. Ей приходилось много работать, чтобы оплачивать уроки пения, поэтому у плиты стоял папа. – Марио улыбнулся. – Правда, мама редко бывала довольна его стряпней и не боялась ему об этом сказать. Ну, а сам я тогда мало интересовался едой – меня волновала только музыка.

– У вас всегда был талант, даже в детстве? – спросил Пепе.

– Пожалуй.

Облокотившись на стол, Марио рассказывал нам о том, как в детстве слушал пластинки Карузо и подпевал, если никого не было дома, и уже тогда знал, что готовит ему судьба.

– Все произошло именно так, как я мечтал: разом, без борьбы. Успех пришел быстро и легко. Даже слишком легко.

– Наверняка бывали и трудные времена? – спросил Пепе.

– Конечно. Но у меня все было задом наперед – не как у других. Случались и трудности, и разочарования, однако они пришли уже на вершине, а не во время восхождения. – Марио поболтал вино в бокале и сделал глоток. – Я практически ни о чем не жалею. Я совершал ошибки, но если бы мог прожить жизнь заново, то почти ничего бы не изменил. У меня есть слава, деньги, красавица-жена и дети. Я счастливчик. Настоящий счастливчик.

Тем не менее его слова звучали неискренне. Несмотря на успех и удачу, от Марио часто веяло глубокой грустью. Я чувствовала ее в ту минуту. Думаю, Пепе тоже.

– Вы ведь были прошлым вечером в театре? Видели ее позор? – внезапно спросил Марио, пристально глядя на Пепе покрасневшими от вина глазами.

– Вы имеете в виду Каллас? – смущенно спросил Пепе.

Марио энергично кивнул.

– Нельзя было заставлять ее петь. Она плохо себя чувствовала, и врачи запретили ей выступать. Естественно, кончилось провалом.

– Зачем она вышла к зрителям? – спросил Пепе.

Марио пожал плечами.

– Всегда найдется желающий поживиться, тот, кому выгодно выпихнуть тебя на сцену. Вы видели, на что похожа Каллас? Говорят, она похудела на шестьдесят пять фунтов. Мало обладать голосом, нужно еще и выглядеть как картинка из журнала… как кинозвезда…

Марио помрачнел и явно говорил уже не о Каллас, а о себе. Он принялся жаловаться на менеджеров, репортеров, голливудских продюсеров, которые, как ему казалось, несправедливо с ним обошлись, но больше всего – на критиков.

– Только и разговоров, что о моем весе и объеме талии! – Марио с силой ударил кулаком по столу. – Они что, совсем ничего не понимают? Певец должен быть в теле – тогда и грудная клетка раскрыта, и есть силы управлять дыханием. А иначе не хватает воздуха допеть фразу до конца. Голос становится писклявым и срывается на верхних нотах. Но в Голливуде никому до этого нет дела – тебе просто выдают высосанный из пальца сценарий. И никакого уважения к твоему голосу…

Ни Пепе, ни я не пытались его прерывать. Марио вошел в раж и говорил, не останавливаясь.

– А какую чушь обо мне печатают! Если я кашляю, если у меня покраснело горло, в газетах тут же пишут, будто я теряю голос. Они словно хотят, чтобы так и произошло. Они не понимают… никто почти не понимает… каково это – обладать голосом… Вся твоя жизнь подчиняется ему… Моя жена замужем за голосом… Моих детей воспитывает голос…

Его речь сделалась неразборчивой, веки отяжелели.

– Слава богу, теперь я в Италии, а Голливуд остался за океаном, как дурной сон…

Мы вместе помогли Марио подняться по лестнице. Человек он был широкоплечий и грузный, но все-таки мы довели его до дивана и уложили, надеясь, что он проспится и утром опять станет самим собой.

Выключая свет, я услышала, как Марио бормочет:

– Человек должен быть свободен, иначе у него нет желания петь.

Вскоре в комнате раздавался только его храп.

* * *

Начались гастроли, и Пепе с интересом выслушивал все новости, которые я приносила. А чтобы заманить меня на кухню, готовил мои любимые лакомства – хрустящие кростини с паштетом из артишоков и миндаля, поджаристый хлеб с выдержанным сыром таледжо, стебельки сельдерея, фаршированные сливочной горгонзолой и жареными кедровыми орешками. Пепе оттаял, и у него опять находилось время поболтать, однако я относилась к этой перемене настороженно.

К тому же мне некогда было рассиживаться на кухне. Бетти решила слетать в Лондон к Марио. На этот раз я, правда, оставалась на вилле, чтобы помогать гувернанткам присматривать за детьми, но нужно было отобрать необходимые вещи и аккуратно сложить их в чемодан.

– Я останусь там всего на несколько дней, – объясняла мне Бетти. – Поселимся мы в том же самом номере в «Дорчестере», так что чувствовать себя будем как дома. Марио уже составил целый список друзей, которых мы навестим. Лана Тернер тоже сейчас в Лондоне – снимается в новом фильме. Она живет в Хэмпстеде – это такой район Лондона, очень живописный. Говорит, что он прекрасно подойдет детям, если когда-нибудь мы решим перебраться в Англию.

Я надеялась, что переезд в Англию – просто очередная история для газетчиков, и второе упоминание о нем застало меня врасплох.

– Вы правда собираетесь переезжать? Я думала, вам хорошо здесь.

– Конечно, хорошо. Но мы отправимся туда, куда потребует карьера Марио – как обычно. Не волнуйтесь, Серафина, вы поедете с нами. Лилиана и Анна-Мария тоже. Без вас троих нам не обойтись.

В Риме была моя жизнь, моя семья – все, что я знала и любила. И Бетти не упомянула, намерена ли взять с собой Пепе. Каким бы невыносимым он ни бывал по временам, расставаться с ним мне не хотелось.

Возвращения Бетти я ждала с ужасом, уверенная, что они с Марио уже нашли в Англии прелестный маленький домик и велят нам немедленно собираться. Я не хотела заранее тревожить остальных слуг и потому не рассказывала им о своих опасениях, зато, когда просыпалась среди ночи, не могла думать ни о чем другом.

К счастью, Бетти осталась совершенно недовольна поездкой в Лондон. Она жаловалась на всех и вся: и на отель «Дорчестер», и на Косту, которого называла несносным и жадным. Ни для кого у нее не нашлось доброго словечка.

– Все нас обманывают, – ворчала она. – Только и норовят запустить руку нам в карман. Пора положить этому конец.

Даже долгожданный визит к кинозвезде Лане Тернер прошел неудачно: Марио оступился на ведущей в сад лестнице и чуть не переломал себе ребра. К моему облегчению, больше о переезде в Англию Бетти не заговаривала.

Пока Марио был в отъезде, настроение у Бетти оставалось удрученное. Уверена, не проходило ни дня, чтобы она не думала и не волновалась о нем. Нервы у Бетти были расстроены, и мне редко удавалось накормить ее даже самыми заманчивыми блюдами, которые старательно изобретал Пепе. Тарелки с едой оставались полны, зато склянки с таблетками пустели на глазах.

– Боюсь, Марио себя загнал, – сказала мне как-то раз Бетти. – Вид у него совсем нездоровый.

– Что-то с голосом? – с тревогой спросила я. – Он звучит напряженно?

– Нет, с голосом все в порядке. Марио очень устает, и, по-моему, у него распухла нога. Он обещал сходить к врачу. Надеюсь, он не станет откладывать – вдруг это что-то серьезное.

Когда стало известно, что синьор Ланца отменил все концерты и возвращается в Рим, Бетти расстроилась, но, кажется, не удивилась.

– Я говорила, что это турне ему не по силам, – сказала она. – Марио себя загнал.

Вскоре мы узнали, что синьору Ланца поставили диагноз «флебит». Экономка, мать которой страдала той же болезнью, объяснила, что в ноге у Марио образовался сгусток крови. Если он начнет перемещаться, то может закупорить вену и даже привести к смерти.

Сперва я отказывалась в это верить. Разве может какой-то крохотный сгусток крови подкосить такого сильного человека? Но когда Марио приехал, мы все увидели, что он очень страдает: в лице ни кровинки, тени под глазами превратились в синяки, от былой жизнерадостности не осталось и следа.

После возвращения в Рим Марио сразу же осмотрел личный врач, и его немедленно отвезли в больницу. Он оставался там тринадцать дней, и все мы, особенно Бетти, от волнения не находили себе места.

– Синьора, его вылечат? – спросила я, зная, что остальных слуг мучает тот же вопрос. – Он поправится?

– Надеюсь. – Вид у нее был убитый, голос приглушенный. – Болезнь гораздо серьезнее, чем все думают. В Мюнхене Марио сказали, что он может не прожить и года, если не будет себя беречь. Его здоровье сильно подорвано, нужен полный покой, пока не минует кризис. И уж конечно, никаких гастролей.

– Можем мы чем-то помочь?

Бетти покачала головой.

– Сейчас все зависит от врачей. Ему дают препараты, разжижающие кровь. И еще он должен носить специальные чулки. Меня уверяют, что Марио в хороших руках. «Валле Джулия» – одна из лучших клиник Рима, а о докторе Морикке много хороших отзывов. Надо молиться, чтобы Марио поскорее поправился.

Бетти часто запиралась у себя в комнате и впускала только меня. Я приносила ей пищу, к которой она не притрагивалась, и воду – запивать таблетки. От Бетти почти ничего не осталось – одна кожа да кости, – и я снова начала бояться за нее.

Однажды, решившись ненадолго покинуть виллу Бадольо, я попробовала поделиться своими страхами с близкими. Кармела увидела, как я достаю из-под кровати коробку, и попыталась заглянуть внутрь, пока я искала фотографию семьи Ланца из «Конфиденце» – ту самую, на которой они все вшестером идут, держась за руки, по территории студии.

– Ты что, на работе на них не насмотрелась? – язвительно спросила Кармела. – Даже дома не можешь с их фотографией расстаться?

– Я просто хотела проверить, правда ли они выглядели так, как мне помнится, – объяснила я. – На этой фотографии они все такие счастливые… Смотри, как улыбается Марио.

– Он ведь звезда и зарабатывает кучу денег – чего ж ему не улыбаться?

– Ты не понимаешь, все намного сложнее, чем тебе кажется.

Мама сидела за туалетным столиком и расчесывала волосы, прежде чем накрутить их на бигуди.

– У тебя встревоженный вид, cara. Что-то случилось?

– На вилле сейчас очень тяжело, – ответила я. – Все беспокоятся за синьора Ланца. Бетти тоже нездорова. Она никого не желает видеть, кроме меня и доктора Сильвестре. Он говорит, что ей нужно больше отдыхать, но это не помогает. Если я не смогу заставить Бетти есть, она просто умрет от истощения.

– Серафина, ты не обязана заботиться об этой женщине, – сказала мама, с беспокойством глядя на меня. – Пусть за ней ухаживают другие. Разве у нее нет родственников? Друзей?

– Они все остались в Америке. В Риме у нее никого, кроме меня.

– Эти люди – твои наниматели, а не родственники, – возразила мама. – Мне не нравится, что тебя поставили в такое положение. Это никуда не годится.

– Я же не против… я рада сделать все, что в моих силах.

– Серафина…

– Mamma, если бы ты слышала синьора Ланца, когда он репетирует по утрам… Это удивительно и ни с чем не сравнимо. Его голос словно наполняет тебя… Если я могу ему чем-то помочь, как-то поддержать этот голос, значит, я исполняю Божью волю.

Мама с сестрой странно посмотрели на меня.

– А ты и правда в него влюблена, – удивленно сказала Кармела.

В ответ я только пожала плечами. Каждый на моем месте чувствовал бы то же самое. Да, я любила его, но не той любовью, которую имела в виду сестра. А разве могло быть иначе? Марио Ланца не был моим. Он принадлежал Бетти и детям. Я любила Марио за его талант, за нежность и грусть, но больше всего – за те моменты, когда, несмотря на все свое величие и славу, он нуждался в помощи неприметной римской служанки.

– Все очень серьезно. Знаю, вы думаете, что я преувеличиваю, но вы просто их не видели.

Я посмотрела на фотографию, которую все еще держала в руках.

– Поверить не могу, что теперь все совершенно по-другому. Когда сделали эту фотографию? Два года назад, самое большее – три. Как могла жизнь так быстро перемениться?

Мама осторожно забрала у меня фотографию и положила назад в коробку:

– Забудь пока о нем. Иди лучше сюда, помоги мне с волосами. И ты еще не знаешь, какие у твоей сестры новости. Она нашла работу и получает почти столько же, сколько ты. Что, удивлена? Ты так переживаешь за семью Ланца, что совсем забыла о своей собственной.

Я со стыдом поняла, что мама права. Я и не знала, что Кармела выступает в местных кафе и барах, а иногда и на частных вечеринках. Она показала мне платье, которое сшила ей мама – темно-синее, из чистого шелка, – и с гордостью сообщила, какие чаевые получает, когда выходит в нем на сцену.

– Так что бог с ним, с этим дурацким фильмом. Я все равно стану звездой – даже не сомневаюсь.

При мысли, что сестра, одетая в легкомысленное платье, выступает перед чужими людьми, мне стало не по себе. Зато ее мечта сбылась, подумала я. Кармела поет, и необязательно это приведет к чему-то еще, пусть даже она недостаточно взрослая для подобных нарядов и вечеринок. На самом деле меня так поглотила жизнь Марио и Бетти, что просто не было сил волноваться еще о ком-то, даже о родной сестре.

With A Song In My Heart[40]

Марио снова вернулся домой. От предостережений врачей он только отмахивался, в своей болезни винил антибиотики и заявлял, что идет на поправку. Он по-прежнему ходил с тростью, но уже не мог усидеть на месте и собирался вскоре продолжить гастроли.

Про себя мы с Пепе гадали, не кончаются ли у Ланца деньги. Тратили в этом доме не глядя, и мы оба слышали, как Бетти жалуется, что надо оплачивать счета из больницы и услуги Косты.

– Может, синьор Ланца собирается продолжить гастроли просто потому, что у него нет другого выбора, – сказала я одним поздним утром, наблюдая, как Пепе готовит обед.

– Карузо тоже продолжал выступать, когда был нездоров, и ни к чему хорошему это не привело, – мрачно заметил Пепе.

На улице было холодно, окна в кухне запотели от пара, поднимавшегося от кастрюли с куриным бульоном, томившимся на плите уже несколько часов. Пепе собирался приготовить сытный суп с ячменем и лимоном.

– У синьора Ланца просто болит нога, – ответила я. – Это не помешает ему выступать.

– Помнишь, что он сказал тем вечером, когда мы втроем сидели за этим столом? Если тело истощено, то и голос не звучит. Чтобы петь, нужны силы, – напомнил Пепе, процеживая бульон через сито, в котором осталась груда куриных костей и разваренных овощей.

Только с Пепе я могла поговорить о том, что происходило в стенах виллы Бадольо. Правда, он видел и слышал гораздо меньше, чем я, но все равно понимал меня и, думаю, тоже беспокоился за Марио и Бетти.

– Ты заметила, что он стал говорить более низким голосом? – спросил Пепе. – Интересно, как это сказывается на пении?

Марио ни разу не репетировал с тех пор, как вернулся из больницы: до полного выздоровления Коста запретил ему даже распеваться. Каждое утро мы ждали, не нарушат ли тишину вокальные упражнения, а потом его счастливая ария – Vesti la Giubba. Тишина угнетала, ведь мы знали, какие божественные звуки могли бы ее наполнить.

– Ему недавно исполнилось тридцать семь, – продолжил Пепе. – Обычно сила и вес голоса с возрастом меняются. Может, именно это и происходит? Его голос становится темнее и еще богаче.

Пепе попробовал бульон, нахмурился и добавил щепотку белого перца и соли. На плите шкварчал в оливковом масле лук, на столе лежали нарезанные лимоны и стоял открытый пакет ячменя. До обеда оставался целый час, Бетти отдыхала, и мы могли беседовать в свое удовольствие.

Не помню, о чем еще мы говорили в тот день. Возможно, о музыке или о семье Ланца. Дети последнее время отбились от рук, и гувернанткам приходилось с ними нелегко. Марио смотрел на шалости маленьких Ланца сквозь пальцы, а ослабевшая Бетти не могла ими заниматься. Одна из горничных уволилась, экономка была чем-то расстроена. Возможно, мы говорили об этом или о здоровье Марио, обсуждали блюда, которые собирался приготовить Пепе, или лучший способ сварить куриный бульон. Нам вновь стало легко друг с другом, и наши беседы согревали мне сердце, несмотря на все несчастья, которые обрушились на виллу Бадольо.

Для Бетти Пепе, как всегда, готовил особенно тщательно. Он разогрел кусочек хлеба и намазал его маслом, посыпал суп тертым пармезаном, потом снова попробовал и, прежде чем налить в тарелку, добавил еще какой-то приправы. Я знала, что если верну ему поднос с почти нетронутой пищей, он придет в отчаяние, но в следующий раз будет стараться с не меньшим усердием.

– Пахнет очень вкусно. Попробую уговорить ее поесть, – пообещала я, забирая у него поднос.

– Удачи! – крикнул мне вслед Пепе.

Шторы в спальне Бетти были опущены, а сама она лежала в постели, безмолвная и неподвижная.

– Синьора, пора вставать, – бодрым голосом сказала я.

– Серафина? – пробормотала она. – Это вы?

– Да. Я принесла вам супу.

– А где Марио?

– В «Эксельсиоре» – обедает с синьором Костой.

Я поставила поднос на столик и раздвинула шторы. В комнату хлынул солнечный свет, Бетти зажмурилась и потерла глаза.

– Наверное, опять упрашивает Косту, чтобы позволил ему петь, – сказала она. – Он так и рвется продолжить гастроли, особенно теперь, когда съемки новой картины отменили.

– А что это за картина? – спросила я, помогая ей сесть в постели.

– Да я толком не знаю. Какое-то дурацкое название, что-то там про любовь… – Бетти откинулась на подушки и прикрыла глаза. – Марио понравился сценарий. Съемки должны были начаться в Англии через месяц, но когда на студии узнали, что он болен, то все отменили.

– А он не может сняться в другом фильме – здесь, в Риме? – с надеждой спросила я.

Бетти зевнула:

– Вряд ли. У него уже запланировано много новых концертов – по всей Англии, опять в «Альберт-Холле», потом в Европе.

– А синьор Ланца уже достаточно поправился?

– Говорит, что да. Мне придется поехать вместе с ним, хотя бы на некоторое время. Кто-то должен о нем заботиться, а на Косту я больше положиться не могу.

– Тогда вам понадобятся силы. Пепе говорит, что этот суп очень вкусный и питательный. Может, попробуете?

Бетти взглянула на тарелку:

– Что-то не хочется.

– Пепе так старался!.. Хотя бы одну ложечку. Уверена, вам понравится.

На лице Бетти появилась слабая улыбка.

– Я так понимаю, у вас с поваром все наладилось? – насмешливо спросила она.

– Мы просто друзья, вот и все.

Бетти взяла у меня из рук ложку, поднесла к губам и сделала маленький глоточек.

– Что же, может, оно и к лучшему.

– Думаете?

Она зачерпнула еще золотистого бульона, проглотила и кивнула.

– Раз мне придется колесить по всей Европе, то вы конечно же поедете со мной. И я хочу быть уверена, что вы не зачахнете в разлуке с любимым.

* * *

Вопреки планам Бетти, Марио отправился в турне без нее. С тростью в руке и с туго обмотанной эластичным бинтом ногой, он поехал в Англию в сопровождении одного лишь Косты. Иного выхода не оставалось: Коллин подхватила свинку и хотела, чтобы мама была рядом.

Потом поездку пришлось отложить второй раз, чтобы обе девочки смогли принять первое причастие. Они были очаровательны в своих белых платьях и вуалях и всю церемонию вели себя очень серьезно. Марио даже вернулся из Англии, так ему хотелось не пропустить торжественное событие, и они все вместе долго фотографировались перед церковью, чтобы у девочек остались снимки на память об этом особенном дне.

Марио, одетый в теплое пальто с бархатным воротником и шерстяной шарф, стоял, тяжело опираясь на трость. Вид у него был болезненный, взгляд усталый. Однако всякий раз, как фотограф направлял на него объектив, он с улыбкой наклонялся к дочкам и обнимал их с такой любовью и гордостью, что мне, наблюдавшей со стороны, вспомнилось, как я раньше мечтала, будто Марио Ланца – мой отец. С тех пор столько всего произошло – я познакомилась с новыми людьми, побывала в новых местах. Моя жизнь совершенно переменилась, и я сама была уже не та. И все же мне хотелось получить что-нибудь на память о Марио – частичку его самого, которую я могла бы навсегда сохранить.

Когда фотограф закончил, я подошла к Марио.

– Синьор Ланца, можно мне тоже с вами сфотографироваться?

Несмотря на усталость, он не отказал.

– Конечно, конечно! Идите сюда, Серафина, встаньте рядом со мной. Да, вот так хорошо. Раз, два, три, улыбаемся… Готово! Ну что, еще одну, как думаете?

Он обнял меня за плечи и притянул к себе – так близко, что я чувствовала тепло его тела и вдыхала запах одеколона. Щелкнул затвор фотоаппарата, и фотограф крутанул бобину. Я стояла, прижавшись к плечу Марио, как будто имела на это полное право.

– Готово? – спросил он фотографа, опуская руку. – Наверняка вышел хороший кадр. Напомните потом, Серафина, чтобы мы напечатали вам фотографию.

– Спасибо, синьор Ланца. Я буду хранить ее, как настоящее сокровище.

* * *

Из гастролей по Англии мне больше всего запомнилась страшная усталость в конце каждого дня. Мы переезжали с места на место, нигде надолго не задерживаясь. Постоянно приходилось собирать и разбирать вещи, заказывать еду и следить за тем, чтобы Бетти хоть немного поела, а еще выслушивать бесконечные жалобы на всех, кто окружал Марио. Люди появлялись в его жизни так же быстро, как исчезали, и имена недавних фаворитов через несколько дней были уже под запретом. Одним из новых приятелей Марио стал актер Алекс Ревидес. Я так и не поняла, в чем состояли обязанности Ревидеса, но под его влиянием Марио снова вернулся к старым привычкам – начал поздно ложиться и много пить, приводя Косту в отчаяние.

К счастью, проблемы со здоровьем никак не сказывались на голосе синьора Ланца. Наоборот, с каждым концертом он звучал все ярче. Хотя я замечала кое-какие мелочи, о которых упоминала и Бетти: часто, стоя на сцене, Марио переминался на месте или сгибал ноги в коленях, словно его что-то беспокоило. Критики ругали Марио, называли его поведение слишком развязным. Они не могли простить ему того, что он выступает в повседневном костюме, а не в вечернем, ослабляет галстук, когда ему жарко, и пьет воду на сцене. Один журналист объявил это «типично американской распущенностью», другой окрестил синьора Ланца «невоспитанным мальчишкой». Мы негодовали, но сделать ничего не могли. Марио не хотел создавать шумиху вокруг своих проблем со здоровьем, не хотел, чтобы зрители знали, чего ему стоит выступать перед ними на сцене.

Зато когда Марио начинал петь, он покорял всех. Слушая его свободно льющийся, летящий, пластичный голос, я вспоминала предостережения врачей: если он не будет себя беречь, то может скоро умереть. Я пыталась представить себе мир без Марио Ланца – холодный и опустевший.

Такой сумасшедший темп жизни оказался Бетти не по силам. Она нуждалась в отдыхе, и еще до конца месяца мы вернулись в Рим. Марио волновался за нее и звонил каждый день, где бы ни находился. Связь часто бывала плохая, и когда Бетти пыталась до него докричаться, ее голос звонко разносился по всей вилле Бадольо.

Бетти любила пересказывать мне их разговоры, и так я узнала о том, как Марио покорил Францию и Бельгию и хочет снова поехать в Германию. Его обожали повсюду. Все шло как по маслу… А в Гамбурге Марио внезапно сорвался.

Я так и не узнала, что именно произошло, но во всей этой истории был как-то замешан Алекс Ревидес. Вроде бы они вместе напились, и Марио всю ночь горланил песни, не давая никому в отеле спать. Наутро его обследовали, сделали какие-то уколы и опрыскали горло, однако он все равно был не в состоянии петь, и в последнюю минуту концерт отменили. Повторился тот же кошмар, что и после выступления Каллас: зрители рвались на сцену, и из театра Марио и Коста смогли выбраться только благодаря полиции. До самого отеля их с воем и улюлюканьем сопровождала разъяренная толпа.

– Это катастрофа. Теперь он долго не сможет петь, – произнес Пепе.

Я не хотела ему верить и не желала слушать Бетти, когда она со слезами на глазах шепнула мне тем же вечером, что больше всего немецкого доктора обеспокоило вовсе не горло синьора Ланца.

– Он говорит, что Марио в ужасной форме, – сказала Бетти, обхватив голову руками, – что его здоровье сильно подорвано, а жизнь в опасности. Я боюсь, Серафина! Чем же нам ему помочь? Мне так хочется, чтобы все снова стало, как прежде!

Растроганная и огорченная, я погладила ее по волосам – мне и самой хотелось того же.

Когда остальные концерты тоже отменили, Марио вернулся домой. Стоял теплый весенний день, и дул чуть заметный ласковый ветерок. Я стояла у взлетно-посадочной полосы вместе с Бетти и детьми. Когда Марио сошел с самолета, Бетти невольно прижала руку к губам и замолчала. Мы обе тут же заметили, какой обрюзгший и изможденный у него вид. Он постарел и во время ходьбы подволакивал правую ногу, улыбка его казалась вымученной, взгляд потухшим.

Обнимая и целуя жену и детей, Марио шутил по поводу своей болезни и старался нас успокоить.

– Не волнуйся ты так, Бетти, все со мной хорошо! – уверял он. – Ты же знаешь, я здоров как бык. Вот отдохну немного и опять стану как новенький.

A Little Love, A Little Kiss[41]

В Трастевере я теперь стала чужой. При виде меня официанты в летних кафе только вяло приподнимали руку, а старушка, всегда лущившая горох на крыльце своего дома, не прерывала работы и даже не улыбалась. Я больше не покупала вчерашний хлеб и пожухлую зелень на рынке Тестаччо, не ходила с мамой на воскресную мессу, не гуляла с сестрами по Риму. Все изменилось, хотя я этого не хотела, и жизнь моей семьи продолжала идти своим чередом, но уже без меня.

Даже наша квартира была не той, что прежде, – ни запахов пищи в тесной кухоньке, ни сохнущего на балконе белья. Теперь мама и сестры ели в кафе и могли себе позволить услуги прачки. Перекладина в спальне прогибалась под весом новых Кармелиных платьев из блестящего атласа и ярко-розового шелка с тканым узором – облегающих платьев с осиной талией, обильно расшитых бисером. Среди всевозможного хлама валялись туфли на тонких каблуках, сумочка с серебряной застежкой, серьги с искусственными бриллиантами и обтянутая бархатом шкатулка, в которой сестра хранила помаду, прессованную пудру и лак для ногтей. Когда Кармела рассказывала, как важно хорошо выглядеть, чтобы выступать в кафе и на вечеринках, я предпочитала ей верить. Если у нее и были другие причины разряжаться в пух и прах, мне думать о них не хотелось.

Больше всех моему приходу радовалась Розалина. Я часто приносила ей лакомства от Пепе или старые комиксы, которые уже надоели маленьким Ланца. Мамы с Кармелой обычно не было дома, и Розалина сидела одна и скучала. «Они все время на работе, а меня оставляют», – жаловалась она.

По выходным я стала брать ее с собой на виллу Бадольо. Сестра была примерно одного возраста с Коллин и Элизой, и они хорошо играли вместе, да и Бетти, похоже, нравилось, что у ее дочерей появилась подружка-итальянка. Сначала моя Розалина только во все глаза смотрела на игрушки маленьких Ланца: педальный автомобиль, кукольный домик и его обитательниц, для которых горничные нашили одежды. Раз на третий-четвертый сестра освоилась, и, глядя, как она рисует или играет с девочками в фей, я думала, что и для нее вилла стала вторым домом.

Каково было ей уходить из великолепных залов с прислугой и возвращаться в крошечную квартирку к своей единственной кукле? Не выводило ли это ее из равновесия? Не думаю. Розалина принимала оба места такими, как есть, не пыталась их сравнивать и просто радовалась жизни.

По пути домой мы обычно встречали маму с Кармелой перед баром на углу и, если вечер выдавался теплый, подсаживались к ним за столик: Розалина пила лимонад, а я потягивала кампари. Я все больше молчала, зато Кармела, к моему удивлению, вмешивалась в беседу женщин часто и так громко, что слышно было даже за соседними столиками. Говорила сестра в основном о деньгах: сколько чаевых она получила и что собирается на них купить. Думаю, Кармела завидовала Розалине, ее дружбе с семьей Ланца. По крайней мере, она любила поехидничать над нами и не упускала случая сказать про Марио какую-нибудь гадость.

– Видела я вчера твоего босса – в кафе рядом с виллой Бадольо, – однажды сказала она, хитро глядя на меня.

– Да?

– С ним была девушка – гораздо моложе его жены, очень смуглая и разряженная. Кажется, они неплохо проводили время вместе.

– Что за девушка? Вроде тех, с которыми дружит mamma? – не удержавшись, спросила я. Меня неприятно поразила мысль, что Марио посещает те же заведения, что и Кармела.

– Возможно… Там было темно и людно, а я стояла слишком далеко. Но он точно был пьян – это все видели. Когда я исполняла Arrivederci Roma[42], он поднялся на ноги и начал во все горло подпевать.

– Значит, ты все-таки исполнила дуэт с Марио Ланца? – язвительно сказала я.

– Да, и у меня получилось в тысячу раз лучше, чем у Луизы ди Мео, не сомневайся. Хотя он был в таком состоянии, что вряд ли почувствовал разницу.

– Синьор Ланца имеет право ходить в кафе и развлекаться, как любой другой человек, – бросилась я на защиту Марио. – Между прочим, он всегда покупает Бетти цветы у уличных торговцев.

– Той ночью он думал явно не о жене, – ехидно ответила сестра.

Эта короткая встреча дала Кармеле массу пищи для разговоров. Она долго описывала, какой Марио полный, красный и постаревший.

– Не таким я видела Марио Ланца год назад перед «Эксельсиором», – не уставала она повторять. – Теперь понятно, почему ты так за него волнуешься.

– С ним все будет хорошо, – резко ответила я. – У синьора Ланца лучшие в мире врачи. Скоро его вылечат, не переживай.

Я лгала. На самом деле врачи рисовали довольно мрачную картину, и каждый новый штрих заставлял меня волноваться еще сильнее: увеличенное сердце, больная печень, воспаленные легкие, повышенное давление. От лекарства, которое Марио прописали, у него появлялась одышка, а к лицу приливала кровь. Чтобы сбросить вес, он заказывал самую что ни на есть спартанскую пищу, но, едва взглянув на нее, требовал приготовить свои любимые блюда: шелковистые спагетти в яичном желтке с жирной панчеттой, фритто-мисто из сардин, каракатиц и хвостов норвежских омаров, приправленную фенхелем свинину в молоке и пиццу, зажаренную на костре, который Пепе разводил в саду. Марио ел так же, как пил шампанское: еда словно заполняла пустоту у него внутри и приносила умиротворение, когда больше ничего не помогало.

Кармела была права: Марио стал другим человеком – располневшим, замкнутым, быстро теряющим вкус к жизни. Погода стояла теплая, но ему не хотелось ни свозить детей в сады виллы Боргезе, ни пообедать с Костой на Виа Венето. Он не желал ни слушать музыку, ни принимать гостей. Почти никто из его друзей не заглядывал больше на виллу Бадольо, а сам Марио выходил из дома, только чтобы отправиться в бар. Наверное, там он чувствовал себя свободным от недовольства Бетти и предписаний врачей.

Полная аппетитных ароматов кухня стала теперь его убежищем, а Пепе – главным собеседником. Перекинув больную ногу через подлокотник, Марио часами сидел за длинным сосновым столом, на котором стоял бокал кампари и тарелка жирных сицилийских оливок, пил и разговаривал.

– О чем вы так подолгу беседуете? – однажды спросила я Пепе.

– Он жалуется, а я слушаю. Его вынуждают сняться в новом фильме, поехать с гастролями в Южную Африку. Предлагают хорошие деньги, но, по-моему, синьор Ланца не в состоянии работать. У него нет больше сил. Он хочет только спать, есть, пить и забыть обо всем остальном.

Присутствие Марио меня смущало. На кухне я чувствовала себя лишней: мужчины разговаривали, и их слова не предназначались для моих ушей. Однако если я подходила к двери и до меня доносились их голоса, я всегда замирала и прислушивалась. Так я узнала о том, что беспокоило Марио: мафия, которая так и не оставила его в покое, угрозы подать в суд за отмененные концерты, страх перед будущим. Также я узнала, что Пепе пытается уговорить Марио устроить себе годовой отпуск и как следует подготовиться к выступлению в опере.

– Я все время вас слушаю и не устаю восхищаться, – горячась, говорил Пепе. – Какое владение голосом! Какая мощь! Для вас нет ничего невозможного. Будь у меня ваш голос…

– Будь у вас мой голос, дружище, вы бы поняли, что это дар Божий, – уклончиво ответил Марио.

– А вы тратите этот дар на Голливуд! Ваш голос достоин того, чтобы звучать в одном из великих оперных театров!

– Мне все время предлагают петь в опере, – ответил Марио. – «Ковент-Гарден» хочет, чтобы я пел в «Отелло», «Ла Скала» просит открыть театральный сезон… И когда-нибудь это непременно произойдет. Но зачем спешить? Голос ведь никуда не денется.

Марио не любил обсуждать, что ему следует делать, и предпочитал говорить о своих неприятностях – нарушенных обещаниях, постоянных ссорах с Бетти, обманах и интригах. Весь день он прихлебывал пиво, а к вечеру переходил на коньяк и кампари, и даже когда его голос становился вязким от алкоголя, все равно продолжал пить.

Попытки Бетти поговорить неизменно оканчивались скандалом. Она боялась за Марио и оттого была резка. Бетти постоянно донимала его, убеждая снова заняться спортом, не переедать, а главное – не притрагиваться к пиву и виски.

– Когда я счастлив, то не веду себя так, – говорил он заплетающимся языком. – Не сердись и не думай, что я спятил. Мне просто надо забыть о неприятностях.

В отчаянии Бетти пригласила врача, который усадил Марио перед собой и без обиняков объявил, что пьянство скоро сведет его в могилу. Отповедь врача ненадолго отрезвила Марио, но уже через несколько дней Пепе опять застал его на кухне: он стоял с кружкой пива в руке и ел холодную пасту прямо из кастрюли.

– Сила воли у меня есть, – уверял он Бетти. – Я могу взять себя в руки и сбросить вес. Со следующей недели начну питаться одной здоровой пищей – обещаю. А пока мне слишком плохо.

* * *

Когда мы впервые услышали о лечении «сумеречным сном», оно показалось нам чудом. Врачи объяснили, что синьор Ланца отправится в санаторий высоко в Баварских Альпах, где воздух чистый и целебный. Там его погрузят в бессознательное состояние, и он будет целыми днями спать, позабыв о волнениях и неприятностях, пока тело сжигает накопленный жир.

Бетти всей душой поверила в новое лечение.

– Марио придется провести в санатории несколько недель, иначе ему не прийти в форму к началу съемок, – говорила она мне. – Место это элитарное. Там лечились Ричард Бертон и Элизабет Тейлор, так что, думаю, помогут и Марио.

Сначала синьор Ланца наотрез отказался уезжать. По вилле Бадольо снова разносились крики, и Бетти даже вызвала на подмогу Косту – убедить Марио, что другого выхода нет.

– Таковы условия контракта, – увещевал его Коста. – К сентябрю ты должен сбросить сорок фунтов.

– Семь недель в Баварии? Еще и взаперти, как тигр в клетке? Да я с ума сойду! Помру от скуки!

– У тебя нет выбора, – настаивал Коста. – Или тебе поможет лечение сном, или не поможет ничто.

– Давай поговорим завтра, – попросил Марио.

– Говорить тут не о чем, – отрезала Бетти. – Студия на дыбы встанет, если придется откладывать съемки во второй раз. Решено: ты едешь в Вальхензее и будешь лечиться у доктора Фрювайна. Никаких возражений.

Большую часть того дня, как и следующее утро, Марио провел на кухне. Позже я обнаружила там пустые бутылки из-под пива и попробовала остатки блюда, которое приготовил для него Пепе: купающиеся в сливках феттуччине с жареным луком-пореем, пармезаном и беконом – последняя пирушка перед началом диеты. Не знаю, о чем они говорили, пока ели пасту – Пепе так и не рассказал мне ничего, – но через три дня Марио сел на поезд и отправился в крошечную деревушку в Баварии, чтобы лечь в больницу и подвергнуться любому лечению, которое сочтут необходимым врачи.

В Вальхензее ему жилось тоскливо. Марио постоянно звонил и жаловался, что скучает по Бетти и по детям, ненавидит лечение сумеречным сном и вообще чувствует себя в больнице узником. Прошло всего две недели, а он уже умолял Бетти спасти его от одиночества и приехать в гости.

И вот я снова достала чемоданы и уложила в них побольше теплых вещей, чтобы не замерзнуть в Альпах. Вместе с нами ехали дети и обе гувернантки, поэтому до Вальхензее решено было добираться на большом «Фольксвагене» семьи Ланца. В последнюю минуту Бетти решила взять с собой и Пепе.

– Пусть Марио живет на одном твороге и консервированных персиках, но нам-то надо что-то есть, – заметила она.

Вальхензее оказалось крошечной деревушкой на берегу глубокого озера, живописной и тихой. Делать там было особенно нечего – только купаться в ледяном озере, бродить по лесам, слушать пение птиц и дышать чистым воздухом, – однако очарованию этого места поддался даже Марио. Когда курс лечения сном закончился, он сразу повеселел и целыми днями занимался спортом, играл с детьми в мяч, а иногда возил Бетти в ближайший город, чтобы пройтись по магазинам. Уже через несколько дней после нашего приезда он объявил Вальхензее «маленьким раем на земле».

Теперь у нас с Пепе появилось свободное время, и мы вместе исследовали окрестности. Золотые были дни: мы гуляли по горам, наслаждаясь запахом нагретых солнцем сосен, с визгом прыгали в ледяную воду озера, устраивали пикники на берегу, рыбачили на весельной лодке. А главное, я наконец-то смогла лучше его узнать.

На вилле Бадольо Пепе постоянно прятался от меня на кухне, заслонялся работой, как щитом: начинал помешивать соус или резать лук, когда хотел уйти от разговора; с ожесточением переворачивал отбивные на плюющейся горячим маслом сковороде, отгораживался острыми ножами и кастрюлями с кипящей водой. Здесь, на природе, он не мог держать меня на расстоянии под предлогом, что занят. Мы все время были вместе: часами гуляли и болтали, спорили и смеялись, открывали друг другу свои мысли. Еще никогда я не испытывала такой близости к Пепе… да и ни к кому другому тоже.

В тот день, когда он меня поцеловал, мы сидели на берегу озера в тени деревьев и ели обваленные в сухарях эскалопы, зажатые между двумя ломтями хрустящего хлеба. После еды Пепе вытер мне лицо и ладони той же салфеткой, в которую были завернуты сэндвичи. Ну а потом не могло быть ничего естественнее, чем взять меня за руку, наклониться ближе и коснуться губами моих губ – сначала осторожно, потом смелее. Мы целовались так долго, что губы у меня запылали.

Еще никогда я не позволяла мужчине так к себе прикасаться. Когда мы отстранились друг от друга, я смогла заговорить не сразу. Отдышавшись, я дотронулась до его щеки и сказала:

– Я этого не ожидала… я вообще никогда не знаю, чего от тебя ожидать.

Пепе заявил, что не понимает, и я напомнила ему все то, что сбивало меня с толку: необъяснимое молчание, холодность, возникающее по временам чувство, будто я вообще ему не нравлюсь.

Пепе не отрывал взгляда от дальнего берега озера, а когда я закончила, вздохнул и попытался свалить вину на меня: я слишком чувствительная и сама все придумала. Разумеется, я ему нравлюсь – разве это не очевидно? Он же только что меня поцеловал!

– Поцеловать девушку легко, – ответила я. – Это еще ничего не значит.

Пепе нахмурился. Я взяла его за руку и крепко сжала. Долгое время мы молча смотрели, как солнечный свет играет на покрытой рябью озерной глади. Я наблюдала за идущей против ветра парусной лодкой, потом за ночной цаплей, замершей у края воды, и ждала, когда Пепе заговорит.

– Порой мое настроение пугает меня самого, – сказал он наконец. – Я словно над ним не властен.

Я не была уверена, что поняла, поэтому просто молчала и ждала, когда он снова заговорит, однако тишину нарушали только плеск воды и легкий шелест ветра в соснах.

– У всех иногда бывает плохое настроение, – сказала я наконец. – Это нормально.

– Но не настолько плохое. – Пепе продолжал неотрывно смотреть на озеро. – Ты не видишь, что творится у меня в душе, вот и не понимаешь. Это как темнота, как черная бездна. Порой мне кажется, будто я схожу с ума, и мне уже никогда не полегчает. Тогда остается одно – держаться из последних сил и надеяться, что это пройдет. Я не хочу, чтобы ты знала меня таким, Серафина. Не надо было водить тебя в оперу и тем более целовать. Ты достойна лучшей участи.

– Ты хороший человек.

– Не всегда.

– Ты стараешься быть хорошим, а это главное.

Пепе встретился со мной взглядом.

– Прости, Серафина… Я люблю тебя, но никогда не смогу сделать тебя счастливой.

– Ты меня любишь? – в недоумении повторила я. – Правда?

– Неужели ты не догадывалась? И не улыбайся, пожалуйста, ничего хорошего тут нет.

– А если я тоже тебя люблю? Ведь это же все меняет, правда?

– Нет, не говори так.

– Но если…

– Я причиню тебе боль, пусть и невольно. В конце концов ты начнешь бояться перепадов моего настроения так же сильно, как и я сам.

Возможно, дело было в озере или в свете, падающем на лицо Пепе, возможно, в свежем запахе сосен, но в Вальхензее мне казалось, что с нами не может случиться ничего плохого. На этот раз я поцеловала его сама.

* * *

За несколько недель, проведенных в горах, мы все окрепли и загорели, и даже Бетти немного поправилась. После целого дня на свежем воздухе у нее разыгрывался аппетит, и она соглашалась поесть простой пищи: супа с картофельными клецками, немецкой белой колбасы со сладкой горчицей, тушенной в уксусе капусты и кислого творога. Что же до синьора Ланца, то он стал совершенно другим человеком и клялся провести в Баварии остаток жизни. Он героически держал себя в руках: почти не притрагивался к местному пиву и соблюдал суровую диету, которую прописал врач. После приезда Косты Марио стал каждый день репетировать и был совершенно готов вернуться к работе. С какой же радостью мы снова услышали этот голос – повеселевший, сильный и выразительный.

Мы все покидали Вальхензее счастливыми людьми. Марио сбросил сорок фунтов и больше не опирался при ходьбе на трость, Бетти не могла нарадоваться на его выздоровление и тоже чувствовала себя лучше.

Что до меня, то я теперь была более уверена в Пепе и своих чувствах к нему.

When You’re In Love[43]

Когда Бетти догадалась, в чем дело, то стала постоянно выдумывать предлоги, чтобы послать меня на кухню к Пепе: в самое неожиданное время дня просила принести чашку чаю, стакан холодной кока-колы или чего-нибудь перекусить. Она была в восторге от того, что у нее в доме зародилась любовь, и подтрунивала надо мной, пока я не заливалась краской.

– А я-то думаю, почему это у нашего повара резко улучшилось настроение, – насмешливо говорила она. – Давно надо было послать вас обоих в Баварию!

Я стеснялась других слуг и старалась ничем себя не выдать. Мама и сестры тоже ничего не знали. Отношения с Пепе были для меня чем-то новым и неизведанным, и я предпочитала держать их в тайне.

Но от Бетти невозможно было ничего скрыть – она все поняла в первый же день. Когда мы с Пепе вернулись с озера, она сразу заметила, как покраснели у меня губы, и только улыбалась в ответ на мои попытки придумать себе оправдание.

– Обветрились? Обгорели на солнце? Сомневаюсь, что тут виновата погода.

К тому времени мы с Бетти очень сблизились. Я была с ней и в самые тяжелые минуты, когда она сжималась в комочек и забивалась под одеяло, и в минуты триумфа. Она относилась ко мне, как к подружке или младшей сестре, часто повторяла, что не смогла бы без меня обойтись, и дарила мне разные мелочи – заколки с искусственными бриллиантами или помаду, которая не подошла ей по цвету. Временами Бетти делилась со мной теми житейскими мудростями, которым научила ее жизнь и которые могли мне пригодиться.

Я не всегда понимала важность ее слов, однако один разговор запомнился мне на всю жизнь.

Мы ехали к портнихе: фигура Бетти очень сильно изменилась, и ей снова требовалось кое-что перешить. Она сидела, отвернувшись к окну, и любовалась видами Рима, погруженная в собственные мысли, и вдруг повернулась ко мне.

– Серафина, можно задать вам один вопрос?

– Да, конечно.

– Вы полностью уверены в этом вашем поваре? По-моему, у него довольно трудный характер.

– Да уж, с ним непросто, – согласилась я.

Бетти задумчиво посмотрела на меня:

– Одно дело – полюбить такого мужчину, и совсем другое – прожить с ним жизнь.

– Иногда будет трудно, знаю…

– Нет, не знаете – пока… – перебила Бетти. – Ничего вы не знаете…

Я отвернулась и уставилась в окно.

– Совершенных людей не бывает, правда? – сказала я.

– Правда, – согласилась Бетти.

– И потом, есть мужчины настолько же замечательные, насколько и трудные. Разве не стоят они наших страданий?

– Может, и так… если вы по-настоящему любите друг друга. – Бетти легко дотронулась до моей руки. – И если понимаете, на что идете.

В тот день она больше не заговаривала о Пепе. Машина затормозила у края тротуара, и следующие часа два портниха, держа во рту булавки и цокая языком, подгоняла костюмы Бетти по фигуре. Потом они беседовали о том, что будут носить в следующем сезоне, и пили эспрессо, который принес на серебряном подносе официант из соседнего кафе.

В салоне было душно, и мне не терпелось уйти, но Бетти объявила, что ей нужно еще кое-что.

– Вечернее платье, очень элегантное. – Она достала из сумочки несколько вырезанных из журналов фотографий. – У моего мужа скоро премьера, и ради него я обязана хорошо выглядеть на красной ковровой дорожке. Платье должно быть совершенно особенное – что-нибудь блестящее и непременно в пол, чтобы надеть с ним длинные белые перчатки и бриллиантовое колье, которое недавно подарил мне муж.

– Такое платье обойдется недешево, синьора, – пробормотала портниха, разглядывая вырезки.

– Несомненно, – невозмутимо ответила Бетти.

– И мы с удовольствием сошьем его для вас, – поспешно добавила портниха.

На обратном пути я забросала Бетти вопросами. Где пройдет премьера? Устроят ли в честь нее вечеринку? Кто из знаменитостей приглашен?

– Значит, скоро фильм будут показывать во всех кинотеатрах? – спросила я. – Обязательно схожу посмотреть, как только он выйдет.

– Серафина, вы, разумеется, приглашены на премьеру, – с улыбкой сказала Бетти. – Как и все остальные слуги – так решил Марио.

Позже я узнала, что синьор Ланца пригласил на премьеру многих из тех, с кем познакомился в Риме: официантов и носильщиков, владельца своего любимого кафе, таксистов, друзей и коллег. Был приглашен даже Счастливчик Лучано, мафиози из Napoli, хотя при упоминании о нем у Бетти всякий раз портилось настроение.

Что до прислуги, мы теперь говорили только о том, какие платья наденем на премьеру и кого из кинозвезд сможем там повстречать. Я все время думала о своей крошечной роли в сцене вечеринки: увижу ли я себя на экране? Узнает ли меня кто-нибудь?

Приглашение на премьеру оставило равнодушным только Пепе. Разговоры о красных ковровых дорожках и восходящих кинозвездах его не интересовали, и он выслушивал их со страдальческим выражением на лице.

– Картина наверняка получилась отвратительная, – напоминал он мне при любой возможности. – И нечего поднимать из-за нее шум.

– Неужели тебе нисколько не интересно?

Пепе скорчил такую гримасу, словно проглотил что-то горькое:

– Мне неприятно смотреть, как он унижает и себя, и свой голос ради очередного дурацкого фильма.

Боясь испортить Пепе настроение, я не спорила и старалась больше не упоминать при нем о премьере, зато отводила душу в разговорах с Бетти и гувернантками.

* * *

Я ожидала, что Кармела тоже надуется при первом же слове о фильме «До свидания, Рим». Вместо этого она с воодушевлением повела меня примерять свои нарядные платья и даже любимые туфли на тонком высоком каблуке.

– Помнишь, как ты одалживала мне платье в горошек, которое сшила тебе mamma? А теперь у меня у самой столько красивых вещей… Ты непременно должна надеть на премьеру что-нибудь из моих нарядов – непременно!

Темно-синее шелковое платье оказалось слишком коротко, а розовое атласное мне не пошло. Но у Кармелы было еще одно – облегающее, покрытое множеством светлых перламутровых блесток, – и в нем я смотрелась отлично.

Сестра посмотрела на меня и улыбнулась.

– Я надевала это платье только раз, но провела в нем лучшую ночь в своей жизни. Где-то должны быть туфли в тон… – Она встала на четвереньки и заглянула под кровать. – По-моему, mamma была в них прошлой ночью. Надеюсь, она не сбила каблуки.

Я наблюдала, как сестра роется среди разбросанных вещей. От ее движений частички пыли взлетали и вспыхивали в луче солнечного света, прежде чем снова осесть.

– Я не могу носить твою одежду, Кармела, – внезапно решила я.

Кармела остановилась и села на пятки:

– Почему? Она что, недостаточно хороша для тебя?

– Да нет!.. Просто я знаю, откуда у тебя на нее деньги.

При одной мысли об этом к горлу подкатывала тошнота.

– Что именно ты знаешь?

С минуту мы пристально смотрели друг на друга, и я увидела, как сильно изменилась сестра. В ней появился лоск, а еще появилась жесткость. Она пошла по маминым стопам, и больше отрицать это было нельзя.

– Не думала я, что ты мечтаешь о такой жизни, – сказала я. – А как же твой голос? Неужели он пропадет впустую? Кармела, это ведь дар Божий!

– Вряд ли Бог хочет, чтобы я умерла с голоду, – заметила сестра. – И потом, я все время пою. Когда-нибудь голос принесет мне славу, ну а пока мне надо чем-то зарабатывать на жизнь.

– Я бы помогла тебе, дала бы денег, если бы ты только попросила…

– Не нужны мне твои деньги! – с внезапной злостью ответила Кармела. – Кто ты такая, чтобы за меня решать? Или ты считаешь себя лучше меня? Лучше мамы?

– Я этого не говорила, – поспешно ответила я. – Просто ты еще так молода, и я боюсь, что ты совершаешь большую ошибку. Я лишь пытаюсь заботиться о тебе, Кармела…

– Я в твоей заботе не нуждаюсь. Если боишься замараться о мое платье – что ж, не надевай. – Она бросила быстрый взгляд на мое отражение в зеркале. – Хотя это всего лишь платье… и оно тебе идет.

* * *

В конце концов я одолжила платье у Бетти – то же самое, в котором была на концерте синьора Ланца в лондонском «Палладиуме». К нему я купила новые туфли на низком каблуке, чтобы не возвышаться над Пепе. В таком наряде я смотрелась немного простовато, но в последний момент Бетти надела мне на руку серебряный браслет в виде цепочки.

– Прекрасно выглядите, дорогая, – сказала она.

– Вы тоже, синьора.

И это была правда. Кожу Бетти покрывал легкий загар, взгляд был ясный, платье – выше всяких похвал. А главное, она выглядела гораздо счастливее, чем до поездки в горы. Марио стоял рядом с ней и теребил туго завязанный галстук. Он заметно постройнел и похорошел, хотя лицо его и казалось слегка усталым, а вокруг глаз появились морщинки.

На виллу Бадольо за нами прислали машины, и я села в один автомобиль с Пепе и экономкой. Мы услышали крики задолго до того, как подъехали к театру. Сотни скандирующих людей теснились на тротуаре и выскакивали на дорогу. Такси пришлось сбавить ход, чтобы пробраться сквозь толпу.

– Невероятно… – пробормотал Пепе.

– И так каждый раз, – сказала я.

– Но почему они кричат?

– Наверное, думают, что мы тоже какие-нибудь знаменитости.

– Может, помахать им? – с озорной улыбкой предложил Пепе. – Пускай почувствуют, что ждали не зря.

На премьере мне понравилось все: подниматься под руку с Пепе по ведущей ко входу красной ковровой дорожке, смотреть, как улыбающиеся Марио и Бетти позируют перед фотографами, слышать, как толпа выкрикивает их имена, идти вслед за ними сквозь полицейское заграждение в кинотеатр. Но больше всего мне понравился сам фильм. В этой до ужаса глупой истории синьор Ланца играет американского певца. Его герой знакомится в Риме с хорошенькой девушкой, которая в него влюбляется. Сюжет – лишь предлог, чтобы продемонстрировать живописные виды нашего города и прекрасный голос Марио. И в этом смысле картина удалась как нельзя лучше.

С тех пор я видела этот фильм раз сто. Он никогда мне не надоедает, потому что я сама принимала участие в его создании. И да, если присмотреться хорошенько, можно заметить, как я проношусь в развевающихся юбках мимо камеры – буквально на какую-то долю секунды, и никто никогда не упоминал, что увидел меня на экране.

После просмотра в банкетном зале «Эксельсиора» устроили грандиозную вечеринку. Музыканты играли танцевальную музыку, а из фонтана било шампанское. Туда пришли все звезды фильма: Мариза Аллазио, Ренато Рашель, Пегги Касл. Странно было видеть среди них слуг с виллы Бадольо – нарядных и не похожих на себя. Сначала я немного стеснялась и жалась к стене. Зато Пепе не сидел на месте – то танцевал, то приносил девушкам напитки, – и после пары бокалов шампанского я постепенно расслабилась и тоже начала веселиться. Мы танцевали, пока щеки у меня не раскраснелись, а гости не начали расходиться.

Я надеялась, что синьор Ланца тоже меня пригласит. Глупо, конечно, – мне хотелось, чтобы из всей толпы гостей он выбрал именно меня, я то и дело на него оглядывалась. Марио пел, затем произнес речь, в которой поблагодарил Бетти и всех, кто его поддерживал, упомянув даже о своем поваре Пепе. Это было незабываемо. Но если бы Марио выбрал меня, взял за руку и у всех на глазах вывел на танцплощадку, ночь стала бы просто волшебной.

Марио окружали почитатели, Бетти, занятая гостями, за весь вечер не обменялась со мной ни словом. Я стояла и теребила серебряный браслет – взятую взаймы вещь, которая никогда не станет моей, как бы мило она ни смотрелась у меня на запястье. И вдруг я поняла: Бетти с Марио даны мне тоже лишь взаймы.

Я видела их каждый день, больше года делила с ними все печали и радости, знала запах волос Бетти, прежде других чувствовала перемену ее настроения. Я понимала Марио и Бетти гораздо лучше, чем гости в банкетном зале. Но я не принадлежала к их миру, а они никогда не видели моего. Однажды двери между нашими мирами захлопнутся, и тогда все кончится. От этой мысли по спине пробежал холодок.

Однако был здесь человек, который мог стать моим, мог принадлежать мне всецело и навсегда. На танцплощадке он чувствовал себя так же свободно, как на кухне. Его темные волосы блестели от пота, его лицо сияло. Я смотрела, как он кружит за руку одну из гувернанток – Лилиану, кажется, а может, и Анну-Марию. Обе они были хороши собой и в ту ночь не раз с ним танцевали. Я нетерпеливо ждала, когда же музыка кончится и они разойдутся. Мне хотелось, чтобы заиграла спокойная мелодия и мы смогли медленно покачиваться в такт, тесно прижавшись друг к другу, хотелось ощущать жар его тела, чувствовать под ладонью тонкую шерстяную ткань взятого напрокат костюма и упругие мускулы, позволить ему вести меня – хотелось принадлежать ему.

A Kiss In The Dark[44]

Теперь уже все знали, что Пепе за мной ухаживает: он не стесняясь брал меня за руку даже при гувернантках и экономке. Наша повседневная жизнь шла по-прежнему: мы работали, улучали тут и там свободную минутку, чтобы побыть вместе, разговаривали на те же темы. Однако теперь нас связывала не просто дружба, и это меняло все.

Я помогла Пепе написать длинное письмо, в котором он рассказал о нас матери. Мы собирались попросить у Ланца отпуск и съездить в Кампанию, чтобы я познакомилась с его семьей. В свою очередь, Пепе ждал, когда же я приглашу его в Трастевере; я тянула время, придумывая разные отговорки: mamma простужена, а Кармела все время на работе.

Каждую ночь я лежала без сна, мучимая тревожными мыслями. Разве могу я привести Пепе к себе домой? Когда он увидит, кто я, в каком месте выросла, то наверняка потеряет ко мне всяческое уважение.

Пепе рассказывал о своей семье. Его отец работал каменотесом и возделывал небольшой земельный участок, мать трудилась на кухне – готовила для братьев Пепе, их жен и детей. Люди это были простые, находившие радость в музыке и еде. Именно от такой жизни и сбежала когда-то mamma. В поисках счастья она избрала собственный путь, не оправдываясь и ни о чем не жалея. Но как же объяснить Пепе? Впервые в жизни я стыдилась своей матери, и это меня мучило.

Поделиться мне было не с кем, и я держала все в себе, без конца прокручивала в мыслях, словно месила тесто, пока проблема не начала взбухать и расти.

А ведь это время могло стать таким счастливым! Настроение на вилле Бадольо царило приподнятое, синьор Ланца выздоровел и готовился к съемкам нового фильма. Они с Костой постоянно репетировали. Особенно их радовало то, что арии к картине собирались записывать в Римском оперном театре. Каждый день по дому разносились песни о победе, любви и смерти. Но я была так подавлена, что даже пение Марио меня не трогало – по крайней мере, так, как прежде.

– Он в хорошей форме, – повторял Пепе, когда я заглядывала к нему на кухню.

– Сегодня его голос опять звучит потрясающе, правда? – говорила Бетти, пока я помогала ей одеваться на прогулку.

– Великолепно, Марио! Грандиозно! – не уставал восторгаться Коста.

Пение Марио никого не оставляло равнодушным: ни экономку, ни гувернанток с горничными, ни даже уборщика Антонио, который специально задерживался в коридоре, чтобы послушать Vesti la Giubba, и вздыхал при первых же звуках. Скорбная и душераздирающая, эта ария отвечала моему тягостному настроению, и слушать ее было невыносимо.

Даже если на сцене «Театро-дель-Опера» Марио ждет грандиозный успех, что с того? Моя жизнь от этого не изменится, а проблемы не испарятся.

Зато Пепе пришел в восторг, особенно когда узнал, что нам разрешат присутствовать при записи арий.

– Мы все равно что увидим его в опере, – с восторгом говорил он. – Первое настоящее выступление Марио Ланца в Италии! Какая честь – присутствовать при этом!

– Да, знаю, – бесцветным голосом ответила я.

Мы сидели под магнолиями в саду виллы. Шел конец августа, и вечер стоял по-летнему теплый. Пепе с наслаждением курил сигару. Легкое и веселое настроение не покидало его с тех самых пор, как мы вернулись из Вальхензее.

– Пожалуй, это лучшая картина с участием синьора Ланца, – объявил Пепе, выдыхая дым. – В ней очень много оперной музыки, и он исполнит каждую арию целиком.

– Это фильм о любви? – спросила я.

– Ну да. А разве они бывают о чем-то другом? – пожал плечами Пепе. – И вообще, кому какое дело до сюжета? Пение – вот что главное.

Тем вечером поцелуи Пепе пахли терпким сигарным дымом. Его пальцы гладили меня по волосам и скользили по спине. Прильнув к нему, я пыталась выбросить из головы все мысли, пыталась наслаждаться его прикосновениями, но не могла избавиться от терзавшего меня страха: а что, если он узнает обо мне всю правду? Что тогда?

* * *

В кои-то веки я волновалась только о себе. Когда мы заняли места в зале Римского оперного театра, за синьора Ланца я была спокойна. Я слышала, как с каждым днем его голос звучал все смелее и увереннее, и знала, что он готов.

Первым записывали триумфальный марш из «Аиды». Мы с Пепе много раз слышали, как Марио его репетирует, однако все остальные были просто поражены. Чего стоила одна мощь его голоса! Должно быть, они думали, будто талант Марио угасает, а здоровье совершенно подорвано. Никто не ожидал, что он вложит в каждое слово такую силу и страсть. Когда Марио кончил петь, все музыканты до единого положили инструменты и зааплодировали, а хор кричал: «Браво! Браво!»

Губы Пепе подернулись довольной улыбкой.

– После такого «Театро-дель-Опера» начнет умолять синьора Ланца открыть новый сезон, – сказал Пепе, когда овации немного утихли. – Да что там! Каждый театр Европы будет мечтать о том, чтобы его заполучить.

Каждая ария, которую он исполнял, становилась новой победой, и мы чувствовали, как нарастает восторг зрителей. Голос Марио Ланца – лучший в мире, и теперь никто не сможет это отрицать. Но я не находила в душе того удовольствия, которое должна была испытывать: все величие момента заслонили мои собственные неприятности.

Если Пепе и заметил мое унылое настроение, то ничего не сказал.

– Новое начало! – возбужденно говорил он, выходя со мной из театра. – После всех проблем со здоровьем это как раз то, что ему сейчас нужно. Теперь жизнь у него наладится – вот увидишь!

Мне его надежды казались необоснованными.

– После концерта в лондонском «Палладиуме» мы думали точно так же, а вышло совсем наоборот, – возразила я.

– Тут совершенно другое – это же опера! – настаивал Пепе. – Теперь он сможет освободиться от Голливуда.

Когда новость о великолепном выступлении Марио облетела мир, предложения посыпались градом. Его звали к себе театры всей Европы и даже Южной Америки, предлагая самому выбрать репертуар и партнеров по сцене. «Ла Скала» сулила двухлетний контракт, Римский оперный театр – роль в «Паяцах» и «Тоске». Всеобщее внимание льстило синьору Ланца, и он часто обсуждал с Бетти и Костой, чем бы занялся, будь у него время.

– К сожалению, пока мне не до того, – говорил он, обсудив очередное предложение. – Я должен закончить работу над фильмом, пусть «Ла Скала» немного подождет.

Новый фильм рассказывал историю оперного певца, который приезжает на Капри и влюбляется в прекрасную глухую девушку. Съемки должны были проходить не только в Италии, но, к моему облегчению, Ланца не собирались переезжать с виллы Бадольо или увольнять кого-то из слуг.

– Некоторые сцены будут снимать в Вене и Берлине, так что придется попутешествовать, – предупредила меня Бетти. – Хочу, чтобы Марио как можно меньше расставался с семьей. Мы обязаны уберечь его здоровье, и я надеюсь на вашу помощь, Серафина.

Мы с Пепе знали, что скоро придется подолгу не видеться, и пользовались любой возможностью побыть вдвоем: улучали несколько мгновений в саду, минутку-другую на кухне, успевая только коснуться рукой руки или обменяться поспешным «С добрым утром».

Зато вечера принадлежали только нам. Когда ужин был готов и подан на стол, нас больше ничего не держало на вилле, и мы спешили на встречу с Римом. Пусть у нас не хватало денег на то, чтобы зайти в шикарные кафе на Виа Венето, зато мы могли сколько угодно прогуливаться мимо них по мостовой. Сидеть у фонтана Треви, бродить в нарядной толпе на Пьяцца-Навона, спускаться по Испанской лестнице – все это можно делать совершенно бесплатно. Вечера с Пепе чем-то напоминали прогулки с сестрами, только с ним мы не пели, а целовались.

В Риме множество прекрасных мест для поцелуев: булыжная мостовая тихих улочек, терраса холма Пинчо, где играют уличные музыканты и откуда открывается вид на крыши города, тень за колоннами Пантеона, мост через Тибр на фоне ярко освещенного замка Кастель-Сант-Анджело… А лучше всего целоваться, когда заворачиваешь в незнакомый переулок и обнаруживаешь там фонтан или прячешься в тени крошащейся от времени стены.

Иногда в такие минуты мы чувствовали в воздухе запах кофе или жарящегося молочного поросенка. Заслышав голоса прохожих, мы ненадолго отрывались друг от друга, а если хотели есть, то покупали кусочек пиццы или мороженое.

Я старательно огибала только один район – Трастевере. В лабиринте узких улочек и темных площадей риск случайно натолкнуться на маму или Кармелу был слишком велик. Даже в сердце Рима я невольно напрягалась, проходя мимо людных кафе или больших отелей. Раньше или позже мы бы все равно их встретили – идущих по городу в нарядных платьях в поисках клиентов. Они бывали повсюду, и из разговоров в баре на углу я знала некоторые из их излюбленных заведений: отель, в котором давали концерты фортепианной музыки, ночные клубы, куда они сопровождали мужчин, любящих потанцевать или послушать джаз, бары и кафе, где они ели и отдыхали. Не могла же я не приближаться ни к одному из этих мест.

Тем вечером, когда это случилось, мы отпросились с работы пораньше и, пройдя через сады виллы Боргезе, вышли на Пьяцца-дель-Пополо. Пепе предложил поесть мороженого в кафе «Розати», а потом подняться на Пинчо и полюбоваться закатом.

Мама с сестрой увидели нас первыми. Они сидели за уличным столиком вместе с пожилым, хорошо одетым мужчиной и пили кофе. Mamma посмотрела сначала прямо на меня, а потом на Пепе, который держал меня за руку. Она улыбнулась и сказала что-то Кармеле. Та подняла взгляд и приветливо кивнула. На мгновение я оцепенела и тут же небрежно отвернулась, как будто не заметила их.

– Pistacchio o limone? [45] – спросил Пепе. – Какое ты сегодня предпочитаешь?

– Ни то, ни другое, – ответила я, стараясь унять дрожь в голосе. – Думаю, мне хочется fior di latte[46].

– Но в кафе «Розати» мы всегда берем или pistacchio или limone, – напомнил он. – Рядом с фонтаном Треви – вот где продают самое вкусное fior di latte.

– Тогда пойдем туда, – поспешно сказала я.

– Неужели тебе правда хочется идти в такую даль ради мороженого?

– Погода чудесная – почему бы не прогуляться?

– Да ты просто фанат fior di latte, как я погляжу, – с улыбкой заметил Пепе.

Стараясь не показывать виду, что что-то не так, я слабо улыбнулась в ответ. На самом деле мороженое волновало меня меньше всего. Я чувствовала обращенные на нас взгляды мамы и Кармелы и пыталась представить, о чем они думают, рассматривая Пепе. В любую минуту они могли подняться с места и подойти к нам. Я в страхе потянула Пепе за рукав:

– Ну же, идем!

Оглянулась я только один раз – не могла не оглянуться. Встретившись со мной взглядом, mamma склонила голову набок и невесело улыбнулась. Она словно говорила: «Я понимаю. Не волнуйся и не упрекай себя ни в чем».

Еще никогда в жизни мне не было так стыдно. Я даже не знала, смогу ли ответить, если Пепе со мной заговорит, поэтому высвободила руку и пошла в нескольких шагах позади него.

Когда мы добрались до фонтана, небо уже порозовело. Все еще чувствуя дрожь в ногах, я села на скамейку, а Пепе пошел за мороженым. Он торжественно поднес мне fior di latte и сказал:

– Любой каприз прекрасной синьорины для меня закон.

– Спасибо, – ответила я, заставляя себя улыбнуться.

Несколько минут мы сидели молча – смотрели, как туристы бросают монетки в фонтан, и ели мороженое. Сладкий сливочный вкус fior di latte успокаивал. Я любовалась фонтаном и наслаждалась теплым летним вечером, стараясь не думать о мамином лице.

– Туристы приезжают со всего света, чтобы посмотреть на фонтан Треви, – задумчиво произнес Пепе. – А ты помнишь, как увидела его в первый раз?

– Нет. У меня такое чувство, будто я знаю его всю жизнь.

– У меня тоже. Я всегда думал, что если сделаю предложение девушке, то именно здесь.

Позабыв о мороженом, я уставилась на Пепе.

Он рассмеялся.

– Что, не ожидала? Не волнуйся – я и сам не ожидал. Но я очень счастлив с тобой и хочу, чтобы это счастье никогда не кончалось.

– Я тоже, – ответила я.

– Девушка, готовая отправиться на другой конец Рима за сливочным мороженым, наверняка знает, чего хочет. Итак, Серафина, будем мы вместе – я и ты?

– Ты просишь меня выйти за тебя замуж? – растерянно спросила я.

– У меня нет с собой кольца… я не собирался делать тебе предложение сегодня… но если мы любим друг друга, зачем ждать?

Мир застыл: туристы с монетами в руках расплывались у меня перед глазами, растаявшее мороженое капало на юбку, в ушах стучала кровь. Пепе смотрел на меня и ждал ответа.

– Ты не уверена? – мягко спросил он. – Ничего, я понимаю. С таким решением торопиться нельзя.

Пепе выбросил остатки мороженого на землю, поднялся и, повернувшись ко мне спиной, встал рядом с невысокой оградой вокруг фонтана.

– Нет, Пепе, я уверена – правда уверена! – Я вскочила со скамейки и схватила его за руку. – Я хочу выйти за тебя замуж.

– Почему же ты колебалась?

– Потому что есть кое-что… кое-что, чего ты… – Я не нашла слов и замолчала.

– Какое еще «кое-что»?

Я вспомнила, как улыбнулась мама, увидев нас вместе. Я знала, что она будет рада с ним познакомиться. Но я еще не была достаточно уверена в его любви.

– Неважно… Только давай подождем, хорошо? – попросила я. – Зачем спешить? О помолвке Бетти и Марио все узнали лишь через несколько месяцев. А поженились они вообще без ведома его родителей.

Пепе нахмурился.

– Бетти и Марио тут ни при чем… – начал было он, потом замолчал и покачал головой. – Ты правда думаешь, что так будет лучше?

– Нет, но я бы хотела немного подождать. Пусть все остается, как есть. Ты ведь не против? Мне нравится бывать с тобой по вечерам, гулять и разговаривать. – Я погладила его по руке, дотронулась до щеки. – И целоваться – особенно целоваться.

Фонтан Треви – лучшее место в Риме для поцелуев. Когда закрываешь глаза, то слышишь журчание воды, а когда снова открываешь, в небе уже темно, а фонтан ярко освещен. Рядом есть старая каменная скамейка, на которую можно присесть, если устанут ноги. Люди понемногу расходятся, и дворники начинают убирать мусор. Становится тихо. Заглушая шум воды, церковные колокола твердят, что уже поздно, а вы все целуетесь и целуетесь и останавливаетесь, только чтобы прошептать: «Я люблю тебя» – и начать снова.

Memories[47]

На борту парома, перевозившего нас на Капри, я сфотографировала Марио вместе с детьми. У девочек головы повязаны платками, потому что погода в тот день стояла холодная и ветреная. Дэймон и Марк улыбаются одинаковыми беззубыми улыбками. Все четверо держатся за отца – им хорошо и покойно в кольце его сильных рук. Мне всегда нравилась эта фотография. Я вставила ее в рамку и много лет хранила, как будто она могла помочь мне вернуть прошлое и вновь прикоснуться к тому времени.

Тогда мы все были полны надежд и радовались новому фильму. Бетти даже смастерила яркий талисман, чтобы он приносил удачу актерам и съемочной группе. Говорила она только о новых начинаниях и планах на будущее, избегая упоминать о болезни Марио, словно боялась его сглазить.

После Капри мы отправились в Берлин, и там Марио с Бетти были неразлучны. Они подумывали о том, чтобы заново принести свадебные клятвы и даже завести еще одного ребенка. Марио снимался в фильме вместе с настоящими красавицами, но при любом удобном случае напоминал им, что принадлежит только жене. «Моя любовь к ней похожа на атомный взрыв», – однажды признался он, и все были очарованы этой чисто итальянской откровенностью.

Я уже знала, как неистова бывает любовь, как в одно мгновение она может наполнить или опустошить. Думаю, именно такой и была любовь Марио и Бетти. Однако в ней чувствовалось и еще что-то – ненасытность, желание успеть вполне насладиться друг другом, обычно не свойственные давно женатым парам.

Проведенное в Берлине время не было совершенно безоблачным. Именно там Марио узнал о смерти своего друга, актера Тайрона Пауэра, и эта новость его подкосила. Они с Бетти тут же сели писать письмо с соболезнованиями; Марио то и дело умолкал и закрывал лицо руками.

– Я не умру… не умру, как Тайрон, – хрипло повторял он.

– Нет, конечно же нет! Даже не думай об этом, дорогой, – отвечала Бетти.

– Так внезапно – раз, и все! Он был в Испании – снимался в сцене поединка для нового фильма. Захотел отдохнуть, пошел к себе в фургон… и его не стало.

– Бедная Дебора! – с жалостью сказала Бетти. – Они были женаты всего несколько месяцев. Она ведь, кажется, беременна?

Марио кивнул.

– Она просила Тайрона отказаться от съемок, поберечь себя… Ведь и ты мне постоянно это говоришь?

– Ты и Тайрон – не одно и то же, – возразила Бетти. – Ты хорошо отдохнул и следишь за своим здоровьем. Совершенно не одно и то же.

– Тай был отличным парнем. – Марио выронил ручку и снова опустил голову на руки. – Боже мой… поверить не могу, что его больше нет.

Бетти погладила мужа по волосам.

– Марио, дорогой, давай допишем письмо и покончим с этим, – сказала она, подбирая ручку. – А потом можно подумать о чем-нибудь более веселом – о празднике в честь Рождества и дней рождения детей, например. Позовем всех друзей и много-много ребятишек. Ты мог бы изображать Санту и раздавать подарки. Правда было бы здорово?

Марио устало улыбнулся.

– Почему бы и нет? Будем веселиться, пока есть время.

В ту ночь Марио много пил. Бетти это не нравилось, но помешать ему она не пыталась. Через несколько дней он устроил у себя в номере коктейльную вечеринку и пригласил своих партнеров по фильму. Я помогала гостям раздеваться и разносила напитки.

Марио был рад всем гостям, особенно актрисе Жа Жа Габор, блондинке с яркой внешностью и острым язычком. Когда Жа Жа наклонилась к Марио, чтобы он зажег ей сигарету, он принялся шутить по поводу ее репутации роковой женщины. Но что бы Марио ни говорил, у Жа Жа на все находился готовый ответ. Глаза у нее блестели, и я видела, что ей нравится обмениваться с ним шпильками.

Позже я увидела, как они с Бетти сидят рядышком и, склонившись друг к другу, секретничают, словно старые приятельницы.

– Знаете, прежде чем познакомиться с вашим мужем, я всякого успела про него наслушаться, – говорила Жа Жа. – Будто бы он груб, ругается, как сапожник, ну и все в таком духе. А на самом деле это милейший и добрейший человек. Я обожаю и его, и вас, дорогая.

Эта холеная женщина с накладными ресницами и ярко накрашенными ногтями казалась неподходящей подругой для Бетти, но во время съемок она часто к нам заглядывала. Остроумная Жа Жа развлекала Марио, который всегда бывал веселее при гостях.

Я больше всего радовалась съемкам потому, что смогла уехать из Рима. Конечно, я скучала по Пепе, хотя стоило мне закрыть глаза, и я видела его лицо, оливковую кожу, черные глаза, слегка крючковатый нос. Скучала я и по своему городу, по местам, где мы вместе гуляли. Зато у меня был повод не видеться с семьей – не хотелось отвечать на их расспросы.

С тех пор как мы столкнулись с мамой и Кармелой рядом с Пьяцца-дель-Пополо, я заглянула домой всего один раз, чтобы собрать вещи для поездки в Берлин. Кармела, как обычно, говорила только о себе. Она познакомилась с мужчиной, который работал на крупной киностудии «Чинечитта» и произвел большое впечатление и на нее, и на маму. Теперь они обе почти не бывали дома, бедная Розалина оставалась с приходящей няней, и в маленькой квартирке стало совсем неуютно.

Я торопливо собирала вещи, комкая и швыряя их в чемодан как попало, и уже хотела закрыть крышку, когда mamma протянула мне шерстяной малиновый шарф.

– Возьми его с собой. В Германии, наверное, холодно.

– Спасибо, mamma, – с благодарностью сказала я.

– Ты много путешествуешь с этой семьей, – заметила она. – Лондон, Капри, Берлин… Кто знает, куда еще тебя возьмут.

– Мы отправимся туда, куда потребует карьера Марио, – повторила я слова, сказанные когда-то Бетти.

– А как же твой кавалер – тот, с которым мы тебя недавно видели? Он разве не против, что ты его покидаешь?

– Не знаю… – смущенно ответила я.

– Большинство мужчин хочет быть центром, вокруг которого вертится вся жизнь женщины, – заметила mamma.

Кармела сухо рассмеялась.

– Правильно, mamma. В самую точку.

– Он не похож на мужчин, которых вы знаете, – возразила я. – Он совсем другой.

Сестра опять рассмеялась.

– Да все они одинаковые, просто ты этого не замечаешь. Взять хоть твоего нанимателя, Марио Ланца. По-твоему, он весь из себя особенный, но я такое о нем слышала от знакомых девчонок – ни за что не поверишь. Он не такой, каким тебе кажется. И, думаю, твой кавалер тоже.

– Ты ничего о нем не знаешь!

– Нет, не знаю, потому что ты сбежала с ним, вместо того чтобы нас познакомить.

– Кармела, перестань… – попыталась остановить ее мама.

– Mamma, она даже не говорит, как его зовут. Думает, она вся такая утонченная, работает в доме Марио Ланца – не чета нам с тобой!

– Это неправда, – ответила я.

– Ну, тогда познакомь нас со своим поклонником… или хотя бы скажи, как его зовут.

Я обернула вокруг шеи малиновый шарф и взяла в руку чемодан.

– Мне нужно идти. Извини, mamma.

– Береги себя, – ответила она, целуя меня в обе щеки. – Пришли нам открытку. Дай знать, что с тобой все хорошо.

Я закрыла за собой дверь и с облегчением подумала, что нескоро увижу их снова. И тут же мне стало за себя стыдно.

* * *

Я никогда не расспрашивала Кармелу о слышанных ею сплетнях и так и не узнала, кто наговорил Жа Жа гадостей о Марио Ланца. Желание узнать казалось предательством. Да и вообще, кто они такие, эти распускающие слухи люди? Разве они знают Марио так же хорошо, как я? Живут в его доме, видят его жизнь изнутри? Я, а не они, учила детей Марио итальянскому, ездила в его машине и сидела с ним за одним столом. Я, а не они, наблюдала за ним, когда он думал, что в комнате больше никого нет, была рядом в минуты великодушия и тихой радости. Я знала настоящего Марио – человека, который любил делать других счастливыми, каждый вечер пел детям колыбельные и смешил Бетти до слез. Но людям хотелось не таких историй, и они сочиняли собственные.

В Берлине, узнав о смерти Тайрона Пауэра, Марио снова запил, и мы увидели другую его сторону. Однако на каждое падение приходился свой взлет, ведь Марио был настолько же трудным человеком, насколько замечательным.

В Рим мы вернулись в конце ноября. С Марио тут же заключили договор о записи новой пластинки, и со всех сторон на него продолжали сыпаться предложения от кинокомпаний. Говорили мы только о том, что́ он собирается петь и с кем работать. На вилле Бадольо постоянно проводили деловые встречи, принимали посетителей, подписывали бумаги и устраивали вечеринки. Приходилось работать допоздна, и мне несложно было найти предлог, чтобы не показываться дома. Я написала маме, что вернулась, и послала ей пару кожаных перчаток ручной работы, которые купила в Берлине. Но я держалась подальше от Трастевере и проводила каждую свободную минутку с Пепе.

Большую часть времени я помогала Бетти готовиться к вечеринке, которая должна была стать самой грандиозной на вилле Бадольо. Мы рассылали десятки приглашений, покупали детям новую нарядную одежду, заворачивали подарки и руководили украшением елки – еще более великолепной, чем в прошлом году. Бетти хотелось подать на стол американскую еду – жареную курицу и гамбургеры в мягком белом хлебе с соусом и маринованными огурцами, – и она провела целый день на кухне, показывая, как их лучше всего приготовить. Хотя Пепе держал себя в руках, внутри у него все кипело, и вечером, когда мы, надев теплые шляпы и шарфы, пошли гулять по Риму, он бушевал целый час.

– Она что, думает, я не в состоянии расплющить котлету, поджарить и подать с луком, сыром и томатным соусом? Ты слышала, что она заказала четырехъярусный торт? Ну и во сколько, интересно, он обойдется? Да я бы испек такой за четверть цены, если не меньше!

Последнее время Пепе снова начал хандрить и постоянно ходил с угрюмым видом. Да и теперь он злился из-за этой вечеринки больше, чем следовало бы.

– Денег у Марио с Бетти достаточно, – возразила я, – почему бы им не повеселиться?

– Если бы они не тратили все, что он получает, ему бы, может, и не приходилось столько работать.

– По-моему, им нравится устраивать вечеринки.

– Еще бы, – хмуро ответил Пепе.

Что бы он там ни говорил, вечеринка получилась замечательная: фокусники, клоуны и множество нарядных детей. И все с удовольствием ели приготовленные Пепе гамбургеры. Марио в костюме Санта-Клауса, улыбаясь в ватную бороду, раздавал завернутые мной подарки.

Еще один праздник устроили только для семьи и слуг. Мы снова собрались под елкой, и каждый получил в подарок какую-нибудь приятную мелочь. На следующий день мы поездом отправились в Швейцарию, чтобы устроить себе снежные каникулы. Пепе остался в Италии. Он поехал навестить семью и, возможно, хотел бы взять с собой меня, но я требовалась Бетти: Коллин училась кататься на коньках, мальчишки мечтали ездить с гор на санках, а Марио нужно было как следует отдохнуть перед началом нового трудного года.

Мы прожили в Санкт-Морице совсем недолго. Там было чудесно и очень спокойно; я давно уже не видела Бетти такой беззаботной.

– Как же приятно немного побыть вдали от всех этих репортеров и поклонников, людей, которые вечно крутятся вокруг Марио! – говорила Бетти. – Наконец-то он принадлежит одной мне. Надо чаще устраивать такие поездки.

Марио восторгался Швейцарией, как мальчишка.

– Просто невероятно! Любуешься видом и поверить не можешь, что он настоящий… А следующий оказывается еще красивее!

Марио покупал открытки с видами, которые его так восхищали, и посылал родителям в Лос-Анджелес. На почту их относила я. Английский язык я понимала с трудом, но все же заметила, что каждую открытку он подписывает «Фредди». Я даже не подозревала, что это его настоящее имя. Оказывается, кроме известного мне Марио, существовал еще человек, которым он был до того, как прославиться, и этот человек жил в другой стране и носил другое имя.

В Санкт-Морице я сфотографировала, как вся семья играет в снегу: Бетти – в дубленке, Марио – в меховой шапке-ушанке, которая ему очень шла.

Если бы я знала, что это наше последнее Рождество вместе, праздник был бы испорчен. Но мне казалось, что все мы навеки вросли в жизнь семьи Ланца: я и Пепе, экономка, обе горничные, шофер, гувернантки, уборщик, животные, которых они завели.

Марио с Бетти не собирались нас бросать: я слышала, как они обсуждают, что останутся в Риме еще по крайней мере на три года.

– Мне нравится в Риме, – повторял Марио друзьям. – Детям тоже. Даже Бетти говорит теперь по-итальянски. Зачем нам уезжать?

Если б я знала, что скоро все кончится, то сделала бы больше фотографий, похитила больше воспоминаний. Надо было сфотографировать, как Марио учил Дэймона лепить снежки, поддерживал Бетти за руку, чтобы она не поскользнулась, смеялся от радости, любуясь царящей вокруг красотой.

Но я ни о чем не догадывалась. И хорошо, что не догадывалась.

Softly, As In A Morning Sunrise[48]

Всю зиму и в начале весны настроение у Пепе было переменчиво, как погода, и по временам ничто его не радовало. Каждое утро, когда синьор Ланца распевался, он напряженно слушал и редко оставался доволен.

– Где же очарование? Где чувство? – возмущался Пепе. – Голос звучит натужно, как будто он поет через силу.

– Может, синьор Ланца устал или его опять беспокоит нога? – предположила я.

– Скорее, дает себя знать бутылка «Моэт и Шандон», которую он прикончил вчера вечером, или полбутылки бренди, – мрачно ответил Пепе.

Все видели, что синьор Ланца нездоров. С тех пор как мы вернулись из Санкт-Морица, он слишком много работал и слишком много пил. Лицо у него опухло, тело снова начало заплывать жиром.

После долгого и тяжелого дня на студии у Марио часто случались приступы гнева. Он громко хлопал дверями и бил стаканы, а однажды швырнул телефон об стену так, что тот разлетелся на куски. Все мы нервничали, особенно Бетти, и невольно вздохнули с облегчением, когда в апреле Марио объявил, что снова ложится в клинику «Валле Джулия».

Из клиники Марио вернулся не особенно отдохнувшим и сразу же принялся репетировать. «Болеть некогда, – повторял он, – у меня слишком много работы».

Бетти больше не обсуждала со мной здоровье Марио, но я слышала, как она разговаривает по телефону с доктором Сильвестре. В ее голосе было отчаяние, а слова звучали зловеще: «повышенное кровяное давление», «закупорка сосудов», «хроническое заболевание».

Они с Марио часто ссорились, столь же неистовые и несдержанные в злобе, сколь и в любви. Все уже устали жить в постоянном напряжении. А у меня имелись и свои причины для беспокойства: избегать встречи Пепе с моей семьей было нелегко, и я не знала, долго ли еще так выдержу.

У меня теперь было кольцо – крошечный осколок бриллианта на золотом ободке, который я не доставала из бархатной коробочки. А ведь Пепе, наверное, копил на это кольцо не одну неделю и расстраивался, что я его не ношу. «Не сейчас, – повторяла я. – Скоро, но не сейчас».

К счастью, когда небо поголубело, настроение у всех немного улучшилось. Мы снова готовились к приезду гостей, на этот раз – родственников из Америки, и Бетти хотела, чтобы вилла сверкала чистотой, ведь среди приглашенных была и ее мать. Ожидали и мать синьора Ланца Марию Кокоцца, его тетку и деда Сальваторе.

– Мы не виделись с ними целых два года, – говорила Бетти, сияя от возбуждения. – Моя мать ни разу в жизни не была в Италии. Нужно, чтобы эта поездка стала незабываемой, чтобы они прекрасно провели время.

Если Бетти мечтала показать родственникам, какую шикарную жизнь они с Марио ведут в Италии, то Пепе заботила только еда. Уныния как не бывало: он увлеченно придумывал, чем бы удивить гостей, и оттачивал свое мастерство. Когда бы я ни заглянула на кухню, на плите всегда шипели и шкварчали кастрюли и сковородки, а склонившийся над ними Пепе предлагал мне попробовать что-нибудь новенькое.

– Они на всю жизнь запомнят мои блюда! Их вкус всегда будет напоминать им об Италии. Дед синьора Ланца уехал отсюда больше пятидесяти лет назад. Что ж, я покажу ему, что он потерял!

– И никаких гамбургеров? – насмешливо спросила я.

– Ну уж нет! Это еда для детей, – презрительно ответил Пепе.

То лето было одним из самых жарких на моей памяти. Со всех градом катил пот – даже на вилле Бадольо, несмотря на мраморные полы и высокие потолки. Пепе в подвале приходилось особенно тяжко, хотя он почти не жаловался. Иногда он выходил в сад и стоял под деревьями, утирая лицо старым полотенцем, но чаще трудился на кухне, готовя пиршество за пиршеством для бесчисленных гостей, которых приглашали на виллу познакомиться с семьей Марио. Были там и огромные подносы с запеченной пастой, и большие тарелки с капонатой, и нежные рыбные супы, и мясо краба, поданное в панцире, и кальмары, тушенные в собственных чернилах.

Вечеринки следовали одна за другой, гостеприимством Марио наслаждались знаменитости и важные персоны всех сортов. Однажды на виллу заявился даже мафиози Счастливчик Лучано, хотя Бетти, будь ее воля, и на порог бы его не пустила.

Мать Марио, маленькая, но волевая женщина, не привыкла скрывать свое мнение.

– Зачем ты связался с этими людьми, Фредди? – спросила она, услышав приглушенные жалобы Бетти. – В Калифорнии мы всегда старались держаться от них подальше.

– Не волнуйся, мама, ничего они нам не сделают, – отвечал Марио. – А этому парню просто нравится мой голос, вот он и приходит.

В любом обществе Марио требовал, чтобы к деду Сальваторе относились как к главе семьи. За обедом никто не поднимал вилку и не вставал из-за стола прежде него. Он был стар, но все еще горделив и осанист, с густой шапкой седых волос и аккуратными усиками. «Наверное, когда-нибудь таким же будет и Марио», – думала я.

Это было хлопотливое, однако удивительно спокойное время. При родственниках Марио не пил лишнего и не давал волю чувствам. Никаких разговоров на повышенных тонах или вспышек гнева – только не в присутствии матери, которая обращалась к нему не иначе как «дорогой Фредди». С ней он вел себя образцово и повсюду брал с собой – на студию, в любимые кафе. Марио с таким восторгом показывал ей Рим, как будто этот город принадлежал лично ему. Когда Мария Кокоцца собралась возвращаться в Америку, он ужасно расстроился и даже спрятал ее паспорт. Отпустить мать он согласился только при условии, что она оставит с ним деда Сальваторе и обязательно вернется к Рождеству.

Вместе с Марией Кокоцца Марио покинуло и хорошее настроение. Всего через несколько дней после ее отъезда он впал в уныние, недовольный своим голосом и измученный длинными сессиями звукозаписи. Он постоянно препирался с Костой и жаловался на качество оркестра и слишком плотный график. Конечно, больше всего страдала Бетти: именно ей приходилось терпеть его пьяные выходки и внезапные вспышки ярости. Слышать их ссоры было невыносимо. Мы все ходили по вилле на цыпочках, подавленные и незаметные, и ждали, когда они перестанут разрывать тишину своими криками.

Самая отвратительная сцена произошла в июле. Был уже вечер. Мы с Пепе хотели поискать спасения от жары на улицах города и уже собирались уйти, когда послышалась ругань. Как обычно, все началось с того, что Марио пил, а Бетти просила его остановиться. В ответ он принялся обвинять ее во всем, что было не так в его жизни, – это из-за нее он не стал оперным певцом, соглашался сниматься в никудышных фильмах, вгонял себя в гроб бесконечными турне и записью пластинок, выступал, даже когда болело горло. Чем больше он кричал, тем сильнее она повышала голос. Наконец я услышала, как он с яростью и отчаянием ударил кулаком по двери.

– Давай немного подождем, – попросила я, опасаясь оставить Бетти одну в разгар ссоры.

– Нет, пойдем отсюда, – торопил Пепе. – Не желаю это слушать.

– Лучше останемся и убедимся, что все в порядке, – настаивала я.

– Зачем? Мы все это уже слышали и знаем, что будет дальше. Синьор Ланца что-нибудь разобьет, она начнет плакать и запрется в спальне. Полночи он будет пить, а утром пойдет к ней каяться с опущенной головой.

– Наверное, ты прав, – ответила я, хотя на душе у меня было неспокойно.

Мы сели в такси и поднялись на вершину Яникула как раз к началу представления кукольного театра «Пульчинелла». Мы собирались купить в ларьке фруктов и холодных напитков и найти свободную скамейку с видом на город, но тем вечером засуха кончилась, и полил холодный дождь. На холме стало ветрено, и вскоре нам пришлось вернуться в город в поисках укрытия. Пепе купил билеты на фильм с Марчелло Мастроянни, который мы оба уже видели. Мы сидели на самом заднем ряду и целовались в мерцающем свете, пока зрители смеялись над тем, что происходило на экране.

Мы просидели в кинотеатре два сеанса. Уже поздно ночью Пепе проводил меня обратно на виллу Бадольо, а сам пошел домой – он снимал маленькую комнату рядом с вокзалом Термини. На вилле было тихо. Я открыла дверь и осторожно пробралась к себе, стараясь никого не разбудить.

Ночью я несколько раз просыпалась и слышала, как летний дождь барабанит по стеклам. Я проснулась рано и быстро оделась, чтобы сразу заглянуть к Бетти. После ссор с Марио она часто впадала в уныние, и, возможно, ей нужно принести таблетки или открыть в спальне окна.

К моему удивлению, дверь оказалась приоткрыта, а не заперта. Я заглянула внутрь и увидела, что одеяло и простыни не смяты, а в спальне никого нет. Тогда я решила осмотреть комнаты для гостей и действительно нашла там Бетти – она лежала в постели, в которой еще недавно спала ее мать.

Я не стала ее будить и пошла вниз варить кофе. Снаружи по-прежнему шел дождь, и я на мгновение замерла посреди пустой кухни, глядя, как с магнолий капает вода. Медленно прихлебывая эспрессо, я перебирала в уме дела на сегодня. Надо помочь Бетти составить список гостей для очередной вечеринки, зашить порванное вечернее платье, забрать у ювелира браслет, который отдавали на починку… Дела все скучные, но пора начинать. Я допила кофе и направилась в комнату Бетти, чтобы отыскать порванное платье.

Роясь в шкафу, я шеей почувствовала порыв холодного воздуха и только тут заметила, что занавеска развевается на ветру, а дверь на террасу распахнута настежь. Я пошла ее закрыть и увидела на мраморном полу террасы какой-то большой темный предмет, по которому хлестал дождь. Я не сразу поняла, на что смотрю, а когда поняла, меня на мгновение сковал ужас.

Он лежал совершенно неподвижно – должно быть, напился, уснул и проспал так всю ночь. Губы у него посинели, кожа была холодна, а одежда промокла насквозь. Я даже не могла понять, дышит ли он.

– Синьор Ланца! – в ужасе вскрикнула я, боясь, что у него остановилось сердце, пока он без сознания лежал под холодным дождем. Я прижала пальцы к его шее, стараясь нащупать пульс. – Синьор Ланца, вы меня слышите?

В ответ он не пошевелился и не издал ни звука. В отчаянии я принялась хлопать его по лицу и щипать за щеки, громко зовя по имени. Я была уверена, что мы его потеряли.

– Серафина?..

Голос у Марио был слабый и дрожащий, но он был жив, и меня захлестнула волна облегчения.

– Да, синьоре, это я.

Марио с большим трудом открыл глаза.

– Что я тут делаю? – прохрипел он.

– Я не знаю. Давайте я помогу вам войти в дом. Вы можете сесть?

Марио был слишком слаб и сбит с толку, чтобы встать на ноги. Я тщетно пыталась приподнять его, а по волосам и лицу у меня текла дождевая вода.

– Помогите!.. – крикнула я в открытую дверь. – Пепе… Антонио… Лилиана… кто-нибудь…

Но никто не пришел. Я кое-как подхватила Марио под мышки и потащила к двери, а он стонал и трясся, как в лихорадке.

– Помогите! – не переставая кричала я. – Кто-нибудь! Помогите же!

На крики прибежала Бетти – бледная, с обезумевшим взглядом.

– Боже мой, Серафина, что случилось?

При виде Марио она с криком упала на колени и повалилась на него. Наверное, решила, что он мертв.

– Марио, Марио… Он дышит? Я не слышу. Боже, Марио, не покидай нас… Господи, пожалуйста, не надо…

– Он дышит, синьора, – поспешно успокоила ее я, – просто ужасно замерз. Нужно втащить его в дом и скорее переодеть.

Вдвоем нам удалось втащить Марио внутрь. Пока Бетти раздевала и кутала мужа в одеяла, я вызвала «Скорую помощь». Появились остальные слуги. Экономка побежала помогать Бетти, а Пепе поспешил на кухню – готовить горячее питье. Я стояла у парадного входа в ожидании врачей, а в животе у меня все переворачивалось от пережитого потрясения.

Марио немедленно отвезли обратно в клинику «Валле Джулия». Нам сказали, что у него пневмония, хотя, похоже, это была не вся правда. Бетти подолгу шепталась с врачами, но ничего мне не рассказывала.

– Главное, он вне опасности, – сказала мне она. – Слава богу, вы нашли его тогда, когда нашли. Слава богу, Серафина.

Глаза у Бетти постоянно были красные и опухшие, и я часто слышала, как она плачет. Думаю, Бетти чувствовала себя виноватой и не могла простить себе той ужасной ссоры. Каждый раз, возвращаясь из больницы, она подолгу отлеживалась со смоченным в холодной воде куском фланели на лбу. Бетти с удовольствием спала бы целыми днями, но я будила ее и заставляла есть – не хватало еще, чтобы она тоже заболела.

Однажды Коста съездил в клинику и вернулся на виллу, потрясенный до глубины души.

– Марио постарел лет на десять, однако по-прежнему собирается петь в Римском оперном театре и «Сан-Карло» в Неаполе, – сказал Коста Бетти. – Похоже, он считает себя бессмертным.

– Сможет он петь? – спросила Бетти.

– Это мы узнаем, только когда он снова начнет работать. Бетти, здоровье у Марио сильно подорвано. Даже если он и хочет петь в опере, не думаю, что у него хватит сил.

– Ты так ему и сказал?

– Я сказал, что это может его убить, – признался Коста.

– А он?

– Только рассмеялся и ответил: «Ну, Коста, никто не вечен». А потом, как обычно, обещал бросить пить, вести здоровый образ жизни, сесть на диету.

Синьор Ланца оставался в клинике до конца месяца. Его возвращения я ждала почти с ужасом. Мне часто вспоминалась темная фигура, неподвижно распростертая на террасе, и я невольно спрашивала себя, в каком состоянии найду Марио в следующий раз, если он не сдержит своих обещаний.

Снова накатила жара, и в доме стояла невыносимая духота. Как только выдавалась свободная минутка, я выходила в сад, садилась одна в тени деревьев и ждала, не подует ли ветерок. Часто я доставала из коробочки кольцо Пепе и надевала на палец.

Мне нравилось поворачивать кольцо и любоваться сверкающим камнем, ощущать его непривычный вес и мечтать о том, что оно сулило. Может быть, когда-нибудь я сумею рассказать Пепе, кто я на самом деле, и он не разлюбит меня? Тогда мы смогли бы пожениться.

The Lord’s Prayer[49]

Последней песней, которую я слышала в исполнении Марио, была молитва «Отче наш», положенная на музыку Альберта Хэя Малотта. Мы с Бетти вместе поехали на студию «Чинечитта» и теперь сидели в кабинке звукорежиссера, а они с Костой записывали песни, над которыми начали работать еще до того, как Марио попал в больницу.

Марио утверждал, что совершенно здоров. Он пытался сбросить вес для очередного фильма и жил практически на одной воде со льдом. Но он разительно изменился и выглядел гораздо старше своих тридцати восьми. Вид у него был разбитый и больной.

И только голос хранил прежний огонь. В тот день Марио собрал все силы и пел вдохновенно и страстно. Некоторые песни были записаны с первой попытки, и ни одна не потребовала больше двух дублей. К концу утра оставалось записать только «Отче наш».

Как же проникновенно звучали знакомые слова молитвы! Какая чистота была в этом голосе, совершенном и незабываемом! Закрыв глаза, я благодарила Бога за то, что он не отнял у Марио дар, несмотря ни на что.

Допев, Марио опустил голову и устало потер глаза, затем посмотрел на Косту, и тот улыбнулся и кивнул.

– Прекрасно.

– Может, сделать еще один дубль на всякий случай?

– Незачем. Еще никогда в жизни ты так не пел. У меня мурашки бежали по коже.

Марио рассмеялся, и в его глазах блеснул прежний озорной огонек:

– Мы двенадцать лет работаем вместе, а я все еще способен тебя удивить! Неплохо, а, дружище?

– Весьма неплохо, – согласился Коста.

– Без тебя я бы не справился. И не только сегодня.

Коста пожал плечами.

– Есть и другие дирижеры и аккомпаниаторы.

– Да, но только ты меня понимаешь, – ответил Марио. – Ты знаешь, как я вступаю, как дышу. Ты работаешь в одном со мной ритме. Спасибо тебе, друг. Спасибо за все.

Возможно, Марио был так сентиментален потому, что в тот же день Коста уезжал в Америку. Возвращаясь на виллу, все трое предавались воспоминаниям о дорогих им людях и местах, о человеке по имени Терри и о доме на Тойопа-драйв, куда обещал зайти Коста.

Пепе устроил великолепный прощальный обед и приготовил все любимые блюда Косты: макаронный тимбалло, морепродукты и зажаренное на рашпере мясо, салаты, заправленные лимонным соком и оливковым маслом. Выпив шампанского за новую пластинку, Марио, Бетти и Коста сели за стол. Я ходила туда-сюда с тарелками, прислушиваясь к их беседе. Они говорили о возвращении Косты, новых альбомах и всевозможных планах на будущее. Потом речь зашла о Рождестве.

– Это будет лучшее Рождество в моей жизни, – объявил Марио. – Хочу, чтобы приехала вся моя семья. Привези их с собой, Коста, – маму, папу и Терри. Пора бы ему завести себе заграничный паспорт.

– Я уж прослежу, чтобы они не передумали, – ответил Коста. – Но и ты пообещай мне кое-что. Поклянись как можно больше отдыхать. Хочу, чтобы мой друг стал похож на себя прежнего.

Марио только пожал плечами и рассмеялся.

– Не волнуйся ты так! Я прекрасно себя чувствую.

Мы все выстроились перед парадным входом, чтобы пожелать Косте счастливого пути, и махали ему вслед, пока такси не скрылось из виду. Я помогла убрать со стола и занялась обычными делами, уверенная, что время пролетит незаметно и скоро Коста будет, как прежде, обедать вместе с нами.

* * *

Сентябрь стоял сухой и теплый, а на вилле кипела работа: синьор Ланца готовился к съемкам нового фильма. С утра до вечера приходили люди и проводились встречи. Несколько раз я слышала, как Марио жалуется Бетти на боли в груди.

– Вспомни своего друга Тайрона, – с беспокойством говорила Бетти. – Ты ведь не хочешь, чтобы с тобой произошло то же самое?

– Я-то собираюсь не фехтовать в тяжелом костюме, а просто петь. Не волнуйся.

Но всего через неделю он отказался ехать в Лондон из-за плохого самочувствия. Поход всей семьей в оперу тоже пришлось отменить после того, как толпа поклонников узнала его, несмотря на темные очки, и осадила, требуя автографов. Когда-то подобное внимание нравилось Марио; теперь оно стало слишком утомительным.

– Больше всего меня беспокоит правая нога, – говорил Марио как-то утром, полулежа в кресле у кровати. Рядом, прислоненная к подлокотнику, стояла его трость.

Я находилась тут же – снимала бигуди с волос Бетти, но, как обычно, они с Марио разговаривали так, словно были одни.

– Ты должен немедленно лечь в больницу, – с тревогой в голосе сказала Бетти. – Ты все время жалуешься то на ногу, то на боли в груди… С такими вещами не шутят, Марио. Нужно заняться своим здоровьем, иначе с тобой и правда произойдет то же, что с Тайроном.

– Ну хорошо, хорошо, – неохотно согласился Марио. – Вернусь в больницу сразу после благотворительного концерта в Неаполе.

– Нет, отмени концерт, – настаивала Бетти. – Ты не в состоянии петь.

– Не могу. Я и сам не хочу в нем участвовать, но… в общем, ты знаешь.

Внезапно вспомнив о моем присутствии, они обменялись многозначительным взглядом. Бетти нахмурилась.

– Мне не нравится, что Счастливчик Лучано и его дружки имеют над нами такую власть. Когда же наконец мы от них избавимся?

– Всего один концерт, а потом сразу в «Валле Джулию», – успокаивал ее Марио. – Стану слушаться врачей, соглашусь на любое лечение. Все будет хорошо, вот увидишь.

* * *

Тем вечером я поехала в Трастевере. Последние несколько месяцев я заглядывала домой редко, и то только когда была уверена, что никого не встречу. С мамой и Кармелой мы виделись всего несколько раз. Я почти ничего не рассказывала им о себе, и в конце концов они перестали меня расспрашивать.

Теперь моим домом стала комната на вилле Бадольо. На столик рядом с кроватью я поставила фотографию Розалины, на спинку стула повесила малиновый шарф, который получила в подарок от мамы. Но в тот вечер меня почему-то тянуло к родным. Мне хотелось узнать, как дела у Розалины в школе, хотелось увидеть мамино лицо. Я тосковала по прежней беззаботной жизни. Поэтому после работы я не пошла с Пепе к фонтану Треви, а села на трамвай и поехала на другой берег реки.

Розалина сидела за кухонным столом и вместо того, чтобы делать уроки, рисовала на учебнике каракули. При виде меня она радостно вскочила со стула и тут же прижала палец к губам.

– Тише! Mamma отдыхает. У нее болит голова, а аспирин кончился. Она пытается заснуть.

– А где Кармела? Почему не сходит в аптеку?

– Не знаю. Она уже давным-давно куда-то ушла.

– Ну, тогда я сама схожу, – нетерпеливо сказала я.

– Принеси чего-нибудь вкусненького, – попросила Розалина, – шоколадку или пирожное.

– Может быть, посмотрим… Сначала сделай домашнее задание.

Розалина состроила недовольную гримасу, однако раскрыла книгу и даже, кажется, начала читать. День клонился к вечеру, и на улице царило оживление. Женщины возвращались домой с тяжелыми корзинами, чтобы приготовить ужин, мужчины собирались небольшими группами и обсуждали последние новости, перегораживая дорогу сигналящим автомобилям. Перед баром на углу грелись в лучах заходящего солнца мамины подруги. Кармела тоже сидела с ними. Ее губы были накрашены ярко-красной помадой, волосы коротко подстрижены и пышно взбиты. При виде меня она даже не прервала разговора и только кивнула.

– Кармела, что ты тут делаешь? Mamma больна, ей нужен аспирин, – с негодованием сказала я.

– Знаю, я уже его купила. – Она потянулась за сумочкой. – Просто заглянула на минутку в бар чего-нибудь выпить. Может, отнесешь таблетки сама, раз ты все равно здесь? А я останусь подольше.

Сестра с вызовом посмотрела на меня, но я только взяла у нее склянку, молча развернулась и ушла.

Розалина встретила меня разочарованным взглядом.

– А вкусненькое? – спросила она, надув губы.

– Может, потом, – ответила я. – Сначала надо дать маме таблетку от головной боли.

Воздух в спальне был спертый и тяжелый, как в комнате больного. Несмотря на задернутые шторы, я сразу заметила, что цвет лица у мамы нездоровый, а волосы спутаны.

– Кармела, это ты? – пробормотала она.

– Нет, mamma, это я.

– А, Серафина… У меня раскалывается голова, а аспирин кончился.

– Я принесла. – Я потрогала ей лоб. – Mamma, да у тебя жар! Давно это с тобой?

– Дня два. Нужно принять таблетку и как следует выспаться, и все пройдет. – Она с благодарностью взяла у меня из рук стакан воды. – В жизни не мучилась такой головной болью.

Я присела рядом с ней на постель и задумалась, не позвать ли врача.

– Ты уверена, что болеешь только два дня?

– Думаю, да… – Mamma наморщила лоб. – А какой сегодня день?

– Пятница.

– Правда? – удивленно спросила она. – Значит, я болею дольше, чем мне казалось.

– Кармела за тобой ухаживает? Что ты ешь?

– На еду я даже смотреть не могу, – скривилась mamma. – Целый день хочу только спать.

– Тебе надо поесть. Я кое-что с собой принесла – пеперонату, телячьи фрикадельки с лимоном и каперсами. Съешь хоть кусочек!

– Разве что немного – только попробовать.

Я пошла на кухню, расставила тарелки с едой на подносе и завернула нож и вилку в цветную салфетку – совсем как для Бетти.

– У тебя так хорошо получается заботиться о других, – сказала mamma при виде подноса.

Еда ей понравилась – она съела немного перцев и почти целую фрикадельку.

– Жаль, что у меня нет аппетита. Очень вкусно. Ты сама готовила?

– Нет, это Пепе приготовил и попросил отнести тебе.

– Пепе? – Она вопросительно посмотрела на меня.

– Повар на вилле Бадольо… мой друг…

Я замолчала, чувствуя, что краснею. Mamma сразу все поняла.

– А, твой молодой кавалер?

– Да, – кивнула я.

– Значит, мне наконец-то позволено что-то о нем узнать. – Mamma отставила тарелку и взяла меня за руку. – Расскажи мне, Серафина. Ты его любишь? Счастлива с ним?

– Да, – смущенно ответила я.

– Он хорошо с тобой обращается?

Теребя кисточку на покрывале и не глядя на маму, я сказала:

– Mamma, он подарил мне кольцо.

– Что за кольцо? – быстро спросила она.

– Оно у меня в сумке. Сейчас покажу.

Мама разочарованно взглянула на бриллиант.

– Какой маленький! – невольно вырвалось у нее.

– Зато настоящий, – ответила я. – А на больший у Пепе не хватило бы денег.

– Почему ты носишь его в сумке, а не на пальце?

– Я хотела сначала сказать тебе… – Я надела кольцо на палец и смущенно подняла руку: – Вот так. Ну, мне идет?

Mamma нахмурилась.

– А ты уверена, что он тебе подходит? Я его даже не знаю… Все происходит так быстро… Честно говоря, мне это не слишком-то нравится.

– Мы не стали назначать день свадьбы – не хотели спешить, – успокоила я ее. – И да, я уверена, и мы оба готовы.

– Моя малышка выходит замуж… – задумчиво проговорила mamma. – Похоже, я начинаю стареть.

При каждом движении руки кольцо Пепе бросалось мне в глаза. Оно ярко блестело, и мне было в нем как-то не по себе. Розалина заметила не сразу. Она выяснила, что у меня все-таки есть для нее кое-какое лакомство – большой кусок шоколадного торта, который испек Пепе. Только покончив с угощением, она наконец обратила внимание на сверкающий камень.

– Настоящий бриллиант? – спросила Розалина.

Я смущенно кивнула и протянула руку, чтобы она смогла как следует рассмотреть кольцо.

– Очень красиво. Даже у Кармелы такого нет.

– Я его ношу потому, что собираюсь выйти замуж, – объяснила я.

– Замуж? А можно я буду подружкой невесты? Мне купят розовое платье и букет?

– Конечно, – улыбнулась я, – если хочешь.

– А Кармела?

– Не знаю, согласится ли она.

– Ей тоже хочется кольцо с бриллиантом, – сказала Розалина.

– Даже не сомневаюсь, – ответила я.

Хотя кольцо непривычно оттягивало палец, я была рада наконец-то носить его в открытую. О будущем я старалась не думать. Однажды маме с Пепе придется встретиться, но чем дольше этого не произойдет, тем лучше. А пока я просто наслаждалась чувством, что я принадлежу ему, а он – мне.

I Walk With God[50]

В последнюю неделю сентября синьор Ланца решил вернуться в клинику «Валле Джулия», и я помогала Бетти собирать его вещи. Мы привыкли, что он постоянно лежит в больнице, и уже не видели в этом ничего необычного. Марио отправлялся в клинику в шестой раз, и в самой закрытой части здания для него выделили отдельное крыло с гостиной для приема посетителей и комнатами для гостей, желающих остаться на ночь. Ухаживать за ним должна была личная сиделка.

Бетти всем рассказывала, будто Марио ложится в больницу, чтобы сбросить вес для нового фильма, но из подслушанных разговоров и осторожных расспросов я знала: его здоровье снова в опасности. От бесконечного пьянства у Марио начались проблемы с сердцем, печенью и сосудами, и он нуждался в долгом отдыхе и лечении. Для полного выздоровления требовалось много времени, и домой его ожидали нескоро. Неудивительно, что Марио прощался с нами, словно навсегда: пожал Пепе руку, обнял обеих гувернанток, улыбнулся мне.

– Берегите детей и Бетти, – сказал он нам. – Я на вас рассчитываю – вы это знаете.

– Конечно… Обещаем… – говорили мы в ответ.

Друг Марио, доктор Сильвестре, заехал за ним на своем автомобиле и теперь ждал перед крыльцом.

– Тебе пора ехать, – сказала Бетти, прильнув к Марио для последнего поцелуя.

Он повернулся было к двери, но застыл на месте, словно хотел еще что-то сказать, затем пожал плечами, опустил голову и, не говоря ни слова, пошел к машине.

Мы знали, как ненавидит Марио лежать в больнице. Он был беспокойным пациентом, быстро уставал от однообразных серых дней и бесконечных процедур и рвался домой. А в тот раз ему, должно быть, приходилось особенно тяжко: он наверняка догадывался, что на вилле не все в порядке. Почти сразу после отъезда мужа Бетти слегла с температурой и сухим кашлем и не могла его навещать.

Всего через неделю Марио уже звонил Бетти и жаловался, что доктора совсем его замучили и дольше терпеть он не может. Она пыталась спорить, но Марио объявил, что уговаривать его бесполезно – он продолжит лечение дома, в кругу семьи.

– Ничего не могу с ним поделать, – беспомощно вздыхала Бетти. – Да мне и самой хочется, чтобы он вернулся домой и мы виделись каждый день.

Синьор Ланца хотел приехать на следующее же утро, и все мы готовились к его возвращению. Пепе варил легкие овощные супы и запасался постным мясом и белой рыбой, чтобы помочь хозяину соблюдать диету. Все слуги сидели на кухне и обедали, когда в прихожей наверху зазвонил телефон.

– Я подойду.

Но телефон смолк прежде, чем я успела встать со стула. В следующую же минуту раздался крик, а затем глухой удар. Мы с Пепе бросились наверх. Бетти лежала на полу, рядом валялся телефон.

– Что такое? Что случилось? – спрашивала я, опускаясь рядом с ней на колени.

Бетти смотрела на меня широко распахнутыми невидящими глазами. Рот у нее был открыт, но она не могла произнести ни слова.

– Синьора… Бетти, Бетти…

Пепе поднял телефон и прижал трубку к уху.

– Алло, алло! Кто говорит?.. доктор Сильвестре?.. Нет, синьоре, она в обмороке. Простите, что вы сказали?.. Что?.. Нет… Нет…

Голос у Пепе дрогнул, и он оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Но прежде чем я успела спросить, в чем дело, Бетти издала страшный, душераздирающий вопль и принялась корчиться и биться головой об пол.

Я навалилась на нее всем телом, пытаясь ее удержать, однако она упрямо рвалась из моих рук и продолжала биться головой о мрамор.

– Скажи доктору, чтобы немедленно ехал сюда! – крикнула я Пепе. – И ради бога, пусть поспешит! Иначе она себя изувечит!

Слава богу, детей дома не было, и они не видели мать в этом ужасном состоянии. Остальные слуги окружили нас и растерянно смотрели, не зная, чем помочь.

– Что случилось? – спрашивали они. – Что с ней?

Пепе смотрел на меня, но слова его были обращены ко всем.

– Синьор Ланца умер, – только и сказал он.

Сначала мы не поверили. Потом нас захлестнуло горе. Одна горничная упала на колени и закрыла голову накрахмаленным передником, чтобы заглушить рыдания. «Это невозможно, – повторяли мы снова и снова. – Доктор Сильвестре что-то напутал. Марио умер? Быть не может!» А горничную продолжали сотрясать рыдания.

Я оставалась с Бетти до самого приезда врача – лежала рядом и не давала ей шевелиться. Обезумев от горя, Бетти кричала: «Дайте и мне умереть! Дайте мне умереть!» А я могла только изо всех сил прижимать ее к полу и молиться, чтобы доктор Сильвестре скорее приехал и привез успокоительное.

Я осмелилась оставить Бетти, только когда доктор сделал ей укол и мы убедились, что лекарство подействовало. Остальные слуги собрались на кухне вокруг радиоприемника. Прозвучала песня Be My Love, а потом заговорил диктор: «Вы слышали голос Марио Ланца, скончавшегося сегодня от сердечного приступа в римской клинике «Валле Джулия». И лишь тогда мы поверили окончательно.

– Так это правда? Он на самом деле умер? – Я тяжело опустилась на стул.

– Да, правда, – ответил Пепе. – Мы его потеряли… мир его потерял.

Мы сидели вокруг кухонного стола и потрясенно молчали. У некоторых из глаз капали слезы, экономка рыдала в голос, горничные жались друг к дружке. Поглощенные собственным горем, мы совсем забыли про деда Сальваторе, который гостил на вилле, и только когда услышали, как он плачет в коридоре, поняли, что он узнал от кого-то из прохожих. Бедный старик тоже не мог поверить в смерть любимого внука. Мы помогли ему спуститься на кухню, чтобы он смог услышать официальное объявление по радио. «Сегодня в Риме скончался тенор Марио Ланца, – торжественно повторил диктор. – У него остались жена и четверо детей».

* * *

Впервые я потеряла дорогого мне человека. Мою жизнь словно разорвали надвое: вот та часть, в которой был Марио, а вот новый отвратительный обрывок, где его нет. Я тосковала по нему до безумия – по его улыбке и веселым глазам, по голосу, который обволакивал меня, пока не начинало казаться, будто мы дышим с ним в унисон. Он принял меня в свою семью. Он столько для нас значил. А теперь его больше нет, и остались лишь горе и боль.

Первые несколько дней прошли, как в тумане. Кто-то, должно быть, сообщил матери Марио, Косте и всем людям, которые никогда его больше не увидят. Не знаю, кто. Моя жизнь сосредоточилась теперь на Бетти. Моим долгом было заботиться о ней, и я исполняла его неуклонно.

Поначалу доктор Сильвестре держал Бетти на снотворном, но не могла же она спать вечно. Рано или поздно Бетти просыпалась, не находила рядом Марио и вспоминала, что его больше нет. Тогда она горевала так, словно узнала об этом впервые: раскачивалась из стороны в сторону и била по воздуху руками, с яростью в хриплом, надтреснутом голосе спрашивала, почему Марио не спасли, обвиняла в его смерти клинику, доктора Сильвестре, иногда даже мафию.

– Они убили его! – кричала она. – Зачем же они оставили жизнь мне?

Однако самое ужасное началось потом, когда привезли тело. Его выставили в открытом гробу посреди гостиной: лицо небритое и в синяках, живот раздулся, из ноздрей торчит вата, рот заклеен клейкой лентой. Это был не мой Марио, и смотреть на него было невыносимо. Но мне приходилось сидеть там часами и держать Бетти за руку, пока она всхлипывала, как раненое животное.

Приходили посетители, чтобы выразить Бетти соболезнования; она никого не желала видеть. Даже когда действие снотворного кончалось, ее сознание было замутнено лекарствами и алкоголем, и она часто говорила о Марио так, словно он просто вышел на минутку из комнаты. Одурманенная барбитуратами, Бетти не хотела и слышать о похоронах или думать о будущем и предоставила слугам распоряжаться, как знают.

Никто не осмеливался сообщить детям. Я думала, это сделают гувернантки или доктор Сильвестре, а они, должно быть, надеялись, что Бетти скоро придет в себя и сможет им рассказать. Дети узнали сами: в одно ужасное утро Коллин забралась через окно в гостиную и обнаружила, что́ там лежит. Бедная девочка! Увидеть тело собственного отца… Мы все сбежались на ее крики, но были не в силах утешить ни ее, ни Элизу с Дэймоном и Марком.

Дети горевали искренне и безутешно. Наверное, их горе и вывело меня из оцепенения. Все эти дни я не могла плакать, теперь же глаза у меня почти не высыхали. У Пепе всегда была наготове стопка носовых платков – тщательно выглаженных и хранящих аромат пищи, которую он готовил. При виде меня Пепе доставал очередной платок из кармана и вкладывал мне в руку.

Марио Ланца оплакивали и за пределами виллы Бадольо. К воротам подходили люди и оставляли букеты с короткими грустными записками.

– Это потому, что они его любят, – промолвила Бетти, когда я рассказала ей о букетах. – Все его любят.

Шел дождь, цветы гнили, но мы не находили в себе сил их выбросить.

К нашему облегчению, вернулась мать Марио. Горе Марии Кокоцца было велико, однако она не была сломлена и быстро взяла на себя роль хозяйки. Она не сидела подолгу рядом с телом сына и тут же отвергла нелепое предложение похоронить Марио в Неаполе подле его кумира Карузо.

– Мы заберем его с собой в Америку, – решила она. – Мой Фредди возвращается домой.

Но сначала Марио отпевали в Риме, и оплакивать его вместе с нами пришло, казалось, полгорода. С самого раннего утра перед виллой начали собираться люди. Некоторые пели тихими, печальными голосами. Когда рассвело, ворота открыли, и пришедшим позволили войти, чтобы расписаться в книге соболезнований и проститься с телом. Люди проходили по дому Марио в скорбном молчании, и мы слышали только звук их шагов и странные, приглушенные рыдания.

Я закрылась с Бетти в комнате, чтобы одеть ее к заупокойной мессе. Обычно она выбирала костюм и прическу вместе со мной, но сегодня сидела за туалетным столиком, безразличная ко всему, и почти не размыкала губ, пока я пудрила ей лицо и делала макияж. Я укутала Бетти в меха, чтобы никто не заметил, как она исхудала, а ее красные, опухшие глаза спрятала за темными очками и черной вуалью. Потом я помогла мальчикам застегнуть нарядные пиджачки, а девочкам – надеть платья и повязать белые кружевные косынки. Не знаю, вполне ли они понимали, что происходит, хотя мы и пытались им объяснить.

– Вы очень красивые, – прошептала я. – Папа бы вами гордился, если б мог вас видеть.

Перед самым уходом я покрыла голову черным платком и натянула старое пальто из серой шерсти. Я должна была повсюду следовать за Бетти – носить за ней сумочку, подавать бумажные салфетки, а если понадобится, то и поддерживать, чтобы она не упала.

Утро подходило к концу, когда Марио Ланца в последний раз покинул виллу Бадольо. Гроб везли в базилику в стеклянном экипаже, запряженном четверкой вороных лошадей с плюмажами, а путь ему освещали вспышки фотоаппаратов. Вдоль улиц неподвижно стояли тысячи безмолвных людей со склоненными головами. Они его любили. Мы все его любили.

Рядом с базиликой тоже ждали фотографы, а на крыльце, перед украшенным высокими белыми колоннами входом, стояли сотни простых людей. Поддерживая Бетти одной рукой, доктор Сильвестре помог нам пробраться сквозь толпу.

Месса была длинной и официальной. Бетти отказали в том единственном, о чем она просила, – услышать пение Марио. Возможно, если бы церковь наполнили звуки его голоса, поющего «Аве Мария», мы смогли бы в последний раз почувствовать близость к нему. Но священник не согласился поставить пластинку, сославшись на церковные правила, и на мессе пел какой-то итальянский баритон с хором. Хотя пел он хорошо, все-таки это был не Марио, и нам казалось, что мы его предали.

Бетти ни на минуту не отпускала от себя детей – держала Марка за руку, брала Элизу к себе на колени. Все четверо сидели серьезные и притихшие, щеки у них блестели от слез. Рядом плакала, закрыв лицо платком, Мария Кокоцца, и пристально и непонимающе смотрел на гроб дед Сальваторе. «Фредди, Фредди, дружочек мой!» – воскликнул он, когда гроб приготовились унести.

Всю эту долгую и ужасную мессу, сидя на жесткой скамье, я пыталась представить себе наше будущее. Что станет с Бетти и детьми? Со мной? С Пепе? Теперь, когда Марио больше нет, что будет со всеми нами?

Arrivederci, Roma[51]

Все, что осталось от жизни Марио в Риме, завернули и упаковали в чемоданы, чтобы отвезти в Америку вместе с телом. Я собирала вещи Бетти с особым усердием: прокладывала платья папиросной бумагой, набивала скомканной газетой туфли и сумочки, чтобы не потеряли форму, аккуратно сворачивала шелковую и шерстяную одежду, запирала на ключ шкатулки с драгоценностями. Я пыталась представить себе то место, где их распакуют, не забывала и об американской горничной, которая увидит, как я все уложила. Я старалась, чтобы каждую вещь можно было найти в любой момент, хотя и не верила, что Бетти когда-нибудь оправится и сможет снова носить изысканные наряды.

Бетти молча наблюдала, как я работаю, и только качала или кивала головой, когда я к ней обращалась. Впрочем, я и так знала, что мне делать: теперь я подчинялась приказам Марии Кокоцца, а недостатка в них не было. Мать Марио рыскала по коридорам виллы Бадольо со списком в одной руке и шариковой ручкой в другой, убежденная, что кое-что уже расхватали на сувениры – личные вещи Марио, ноты, пластинки. Вряд ли кто-нибудь из прислуги стал бы красть у Бетти – только не тогда. Наши сердца болели за нее, а горе было еще слишком свежо.

Сама я забрала с виллы только одну вещь – нашу с Марио фотографию, которую сделали в тот день, когда девочки принимали первое причастие. Я случайно нашла ее в ящике стола, отнесла домой и спрятала в коробку со своими сокровищами, которая хранилась у мамы под кроватью. Но это не была кража – Марио ведь сам сказал, что подарит мне снимок.

Тем утром, когда я пришла домой, мама все еще спала. Разбудили ее, должно быть, мои рыдания. Я сидела и плакала, глядя на лежащую на столе фотографию. Мама подошла, обняла меня за плечи и зарылась лицом мне в волосы.

– Я раньше представляла себе, будто он мой отец, – тихо проговорила я. – Даже завидовала его детям – думала, что это самые счастливые дети на земле.

Мама крепче прижала меня к себе.

– Это было еще до того, как он приехал в Рим, до того, как я его узнала. А теперь его больше нет. Мы его потеряли.

– У него был прекрасный голос, у твоего синьора Ланца, – мягко сказала мама. – Настоящий талант. Очень жаль, что его не стало.

– Не стало не только таланта, но и человека. – Я взяла со стола фотографию. – Ее сделали недавно… В тот день я могла протянуть руку и дотронуться до него.

– Трудно в это поверить.

– Невозможно.

Мама включила плиту, чтобы сварить нам кофе, и принялась шарить в шкафу в поисках кофейных зерен и сахара.

– Ты вернулась домой насовсем? Тебя отпустили? – спросила она.

– Нет еще. Но скоро мы упакуем вещи, и мне больше нечего будет там делать.

– И чем ты займешься?

Все на вилле Бадольо задавали друг другу этот вопрос. Экономка и одна из горничных уже нашли новое место, уборщик Антонио тоже, а остальные искали.

– Даже не представляю, – ответила я. – Совершенно не представляю.

Она немного подумала:

– Можешь вернуться и заботиться о нас, как раньше.

Печальное завершение жизни, которую я вела в доме Ланца! Я так срослась с ними, так полюбила Бетти и детей, что расставание непременно станет еще одной большой потерей, еще одной причиной для горя и пустоты в душе.

– Я буду с ней, пока она во мне нуждается, – ответила я маме.

– Ты очень верная, cara.

– Я обещала ему, вот и все. – Я легко дотронулась до фотографии. – В тот первый день я поклялась, что не подведу его. А когда он уезжал в больницу, то просил нас об одном – беречь Бетти и детей.

– С ней все будет хорошо, – сказала mamma, беря в руку чашку и устраиваясь на стуле у окна. – Она вернется домой в Америку, к своей семье, и там о ней позаботятся. Возможно, пройдет много времени, но она обязательно почувствует себя легче и найдет новый смысл в жизни, новую причину для счастья.

– Может, и так, – с сомнением ответила я.

– Горе – та же болезнь. Просто нужно найти лекарство.

– А если не находишь? – спросила я. – Оно тебя убивает?

– У нее есть дети, – напомнила mamma. – Надо быть сильной ради них.

– Ты ее не видела. Она словно с ума сошла от горя: говорит, что Марио убили мафиози, что они давно это замышляли… Пепе считает, что это вздор: синьор Ланца больше стоил живым, чем мертвым. Но он должен был выступить на благотворительном концерте в Napoli и в последнюю минуту отказался. Бетти думает, что ему решили отомстить.

– Я согласна с твоим Пепе – это вздор.

– Ты понимаешь, почему я не могу ее оставить? Она не в своем уме. Я боюсь, как бы она чего-нибудь с собой не сделала.

– Если даже так, твоей вины не будет.

– Но если я могу помешать, присматривать за ней…

Мама поставила чашку на стол, подошла и снова обняла меня. Я ощущала тепло ее тела, вдыхала ее мускусный запах и исходящий от волос легкий аромат вчерашних сигар.

– Мы твоя семья, а не она.

* * *

Казалось, сама вилла Бадольо была в трауре: картины сняли со стен, с каминных полок убрали сувениры, мебель закрыли чехлами. От виллы остался один скелет, но благодаря Пепе там хотя бы пахло домашним уютом. Запахи пищи наполняли коридоры и комнаты, и в них становилось уже не так мрачно. Приятно было сознавать, что на кухне варится соус из спелых помидоров и базилика, греется в оливковом масле чеснок, жарятся перцы, пока их кожура не начинает обугливаться и трескаться… Аппетита ни у кого не было, однако Пепе упрямо продолжал для нас готовить.

Бетти почти ничего не ела, как я ни упрашивала. Видя меня с тарелкой грибного ризотто или горячего бульона с пастой и бобами, она кривилась и отворачивалась, словно капризный ребенок. Каждый прием пищи превращался в сражение, и я уже со страхом слышала предвещавший его грохот кастрюль. Обычно я уговаривала Бетти до тех пор, пока она не соглашалась съесть хоть чуть-чуть, но у других не хватало на нее терпения. Когда Мария Кокоцца попыталась накормить Бетти запеченными в духовке макаронами, все кончилось битьем посуды и криками.

– Довольно! – в бешенстве кричала Мария. – Надо встать с постели, начать есть, заботиться о детях. Возьми себя в руки!

– Оставьте меня в покое! – Бетти зарылась лицом в подушку. – Уйдите!

Но Мария была упряма. Глядя, как я, стоя на четвереньках, собираю с пола осколки, она приказала:

– Сходите на кухню и принесите еще. Я заставлю ее есть, чего бы мне это ни стоило.

– Давайте лучше я сама попробую, когда синьора Ланца успокоится, – попросила я. – В таком состоянии она есть не будет.

– Я велела вам принести еще макарон, – отчеканила Мария. – Выполняйте и не спорьте.

Собрав разбросанную еду на поднос, я прикусила язык и послушно пошла на кухню.

Увидев, что случилось с его пастой, Пепе нахмурился.

– Бетти тут ни при чем, – поспешно сказала я. – Эта женщина не слушает никаких советов и кричит на Бетти, а так с ней нельзя.

Пепе достал из теплой духовки накрытый фольгой поднос и положил на тарелку еще макарон с томатным соусом и расплавленной моцареллой.

– Синьоре Кокоцца тоже приходится нелегко, – заметил Пепе. – Она потеряла единственного сына, и вся ответственность за его семью свалилась на нее.

– Вот бы и позволила мне заботиться о Бетти, – возразила я.

– Очень скоро бедной женщине придется обходиться без тебя. Думаю, синьора Кокоцца нервничает и даже боится, поэтому и кричит на всех.

Пепе подал мне тарелку с пастой.

Мария сидела в кресле, обхватив голову руками. Вид у нее был измученный – похоже, она сдалась. Не говоря ей ни слова, я заняла обычное место рядом с Бетти, шепча, что надо поесть, пока не остыло, что макароны очень вкусные, а Пепе так старался и будет рад, если она попробует…

– Если не будете есть, у вас не хватит сил на путешествие, – сказала я. – До Америки далеко. Поэтому все за вас и переживают.

Бетти молчала и не поднимала головы от подушки.

– Я обещала ему беречь вас, – с отчаянием сказала я. – В тот последний день, когда он уезжал в больницу, он думал только о вас и о детях. Я старалась, как могла, чтобы его не подвести. Но что станется с вами в Америке? Если вы сами не будете о себе заботиться, кто же о вас позаботится?

Бетти повернулась ко мне. Лицо у нее было заплаканное, на щеках остались следы от подушки.

– Вы тоже едете в Америку, – глухо произнесла она.

– Нет, синьора, я должна остаться в Риме.

– Вы едете, – упрямо повторила Бетти.

– Нет, синьора…

– Мы все это уже обсуждали, – устало перебила Мария. – С нами поедут гувернантки, а Серафина останется.

Бетти села в кровати. Волосы у нее были всклокочены, глаза горели.

– Серафина едет, – с неожиданной силой в голосе сказала она.

– Это невозможно, мы ничего такого не планировали… У нее же ни билетов, ни документов… – пыталась урезонить невестку Мария.

– Пусть об этом позаботится Мирт Блум, – отрезала Бетти. – Он ведь, кажется, называет себя администратором Марио? Вот пусть и отрабатывает свои пять процентов.

– Наймешь себе другую девушку в Америке.

– Мне нужна Серафина. Она едет с нами вместе с гувернантками и животными, что бы вы ни говорили.

– Собаки – да, а канарейка… – начала было Мария.

Бетти нахмурила брови и плотно сжала губы.

– Нельзя же забрать с собой всю виллу! – сказала Мария с раздражением.

– Канарейку купил Марио, и Серафину нанял тоже он. Он бы хотел, чтобы они были рядом со мной – я знаю.

– Ну хорошо. Забирай их с собой, если хочешь. Только, ради бога, поешь – о большем мы и не просим.

Давясь и задыхаясь, Бетти все-таки заставила себя проглотить несколько кусочков. Я сидела с ней полчаса, пока она решала, сможет ли съесть еще. Наконец она объявила, что больше не хочет, и я вытерла ей рот салфеткой. Наши взгляды встретились, и она слабо улыбнулась, как будто была довольна собой. На мгновение мне показалось, что я узнаю в ней прежнюю Бетти.

– Мы едем домой, – сказала она. – Слава богу, мы едем домой.

* * *

Многие мечтают попасть в Америку – многие, но не я. Что мне там делать? Разве в Америке на каждом углу фонтаны и, куда бы ты ни шел, тебя повсюду встречают история и музыка? Разве там можно полюбоваться видом на целое море куполов или купить такой крепкий эспрессо, что даже дух захватывает? Судя по фильмам, в Америке довольно мило, но мне лучше в Риме, ведь Рим – мой дом.

Пока я оформляла документы и покупала билеты, мне никак не верилось, что я на самом деле уезжаю. И только когда последние вещи Бетти упаковали в ящики и увезли, а мне выдали все бумаги, я осознала, что действительно отправляюсь в Америку.

Я говорила себе, что у меня нет другого выбора: нельзя сейчас бросить Бетти. А вдруг она этого не переживет? Я только помогу ей устроиться на новом месте и сразу вернусь в Рим.

Я понимала, что Пепе новость о моем отъезде не обрадует, и не знала, как ему сообщить. Тем вечером мы пошли к фонтану Треви. Погода стояла промозглая, и туристов на площади почти не было, но мы тепло укутались в шарфы и не боялись холода. Пепе нашел работу в подвальном ресторанчике неподалеку от вокзала Термини, где подавали традиционные итальянские блюда: сваренные в белом вине потроха, тонкие полоски телятины, обваленные в хрустящем шалфее, жаренные на оливковом масле пухлые артишоки, бобы, тушенные со свиной щекой и луком. Он был доволен, что нашел новое место и может больше не волноваться о будущем.

– Работать придется допоздна, так что видеться мы будем редко, – с сожалением сказал он.

– Пепе, мне нужно тебе кое-что сказать, – начала я, но он не слушал.

Пепе погладил мою руку в том месте, где сквозь перчатку твердым ободком проступало кольцо.

– Я спрошу, нельзя ли тебе устроиться туда официанткой. Может, не сразу, но когда освоюсь – обязательно. Хотя бы будем работать в одно и то же время.

Уткнувшись лицом в колючий шарф Пепе, я вдыхала его знакомый запах – землистый и сладковатый, запах кожи, нагретой за день работы на кухне. Он притянул меня к себе.

– Пепе, послушай…

Я подняла лицо и посмотрела на него.

– Что такое, cara?

– Бетти не обойтись без меня в Америке.

– Что?

– Она попросила меня поехать с ней.

– И что она сказала, когда ты ответила «нет»?

Я закусила губу и отвернулась, уставившись на высокие колонны и крылатых коней фонтана Треви. Пепе с шипением выпустил воздух сквозь сжатые зубы.

– Серафина, полагаю, ты ответила «нет»?

– Я не могу отказаться. Я нужна ей.

– А что, если мне ты тоже нужна?

– Это ненадолго – только помогу Бетти устроиться и сразу же вернусь. Ты ведь меня дождешься, правда? – Я сжала его руку. – Я буду очень по тебе скучать.

– Если ты уедешь в Америку, то уже не вернешься, – уверенно сказал Пепе. – У тебя там начнется новая жизнь – жизнь без меня. Ты обо мне забудешь.

– Я вернусь, – беззаботно ответила я, – даже не сомневайся.

– Оттуда редко кто возвращается. Америка проглатывает людей, от них не остается ничего, кроме нескольких писем и фотографий. Возьми хоть деда синьора Ланца. Сколько времени прошло, прежде чем он вернулся? Больше пятидесяти лет – почти целая жизнь. И теперь он чувствует себя в Италии чужим.

– Пожалуйста, постарайся понять!

– О ней могут позаботиться и другие, – в бешенстве сказал Пепе. – Или ты настолько тщеславна, чтобы считать себя незаменимой?

– Дело не в этом. Я просто хочу помочь – она ведь мне дорога.

– Дороже меня?

– Нет, конечно.

– Сомневаюсь. Иначе я был бы для тебя на первом месте.

Я не чувствовала правоты Пепе и была слишком поглощена горем Бетти, чтобы взглянуть на все его глазами.

– Давай не будем ссориться.

– Ты должна сделать выбор, – настойчиво сказал он, отстраняясь. – Кто для тебя важнее? Она или я? Решай.

Я пристально посмотрела на Пепе. Каждая черта его лица уже успела стать такой родной – изгиб губ, слегка крючковатый нос, складочки кожи рядом с ушами, которые собирались гармошкой, когда он улыбался…

– Я должна сдержать обещание – неужели не понимаешь?

– Обещание, которое ты дала мне? Или Бетти?

– Не тебе и не ей, а Марио.

Пепе нахмурился.

– Значит, для меня все потеряно. Разве могу я соперничать с таким человеком? Особенно теперь, когда он умер и его считают чуть ли не святым.

– Не говори так – он же был твоим другом!

Пепе схватил меня за плечи.

– Серафина, очнись! Мы работали в доме у этих людей, и они хорошо к нам относились – вот и все! Мы никогда не были их друзьями и ничего им не должны. Неужели Бетти Ланца пожертвовала бы собственной жизнью ради тебя? Нет, конечно! И никто бы не осудил ее за это.

Не такие слова мне хотелось услышать. Может, Ланца и правда не были мне друзьями, но ведь что-то я для них значила. Марио и Бетти привыкли полагаться на меня, рассчитывать на мою помощь. И я всегда жила их жизнью, участвовала во всем, чем они занимались. Почему же Пепе этого не видит? Почему не понимает, что я хочу одного – проводить Бетти в Америку и вернуться к нему?

– Я обещала. Я не могу отказаться от своих слов… и не хочу.

– Значит, ты сделала свой выбор, – произнес Пепе тоном, не терпящим возражений. – Ты едешь с ней, а между нами все кончено.

– Пожалуйста, не спеши. Давай поговорим после, когда успокоимся.

– После я скажу то же самое. – Взгляд его был непреклонен. – Ничего не изменится.

Я тоже вышла из себя, и мне захотелось сделать Пепе больно. Стянув с руки перчатку, я сняла кольцо и протянула ему.

– Если действительно хочешь расстаться, забирай!

Я никак не ожидала, что Пепе возьмет кольцо и положит к себе в карман, не думала, что он скажет: «До свидания, Серафина. Удачи!» – и уйдет, не говоря больше ни слова.

– Пепе! – окликнула я, не веря своим глазам. – Пепе…

Я смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол. Долгое время я была не в силах пошевелиться. Вокруг туристы кидали в фонтан монетки, надеясь однажды сюда вернуться. Никогда прежде я не испытывала потребности сделать то же самое, но теперь опустила руку в карман, нащупала несколько лир и бросила в воду одну за другой.

– Arrivederci, Roma, – прошептала я.

I’ll See You In My Dreams[52]

Как же мне было плохо, а ведь предстояло еще одно тяжелое расставание – с семьей. Но едва я начинала колебаться, Бетти обнимала меня, говорила, что я ее ангел-хранитель и без меня она не нашла бы в себе сил жить дальше.

Да и что еще мне оставалось? У меня не было другого будущего, другой работы, другого человека, который нуждался бы во мне так сильно, как Бетти. И потом, это ведь не навсегда, повторяла я себе. Моя монетка лежит на дне фонтана, и, значит, когда-нибудь я вернусь домой.

Я всем накупила подарков: Розалине – плетенный из бисера кошелек, Кармеле – шелковый шарф, маме – украшенный искусственными бриллиантами гребень в виде морской звезды.

– Вроде до Рождества еще далеко, – заметила mamma, увидев у меня в руках яркие свертки, перевязанные красными ленточками.

Я ждала родных перед базиликой Санта-Мария, зная, что они до сих пор ходят по воскресеньям к утренней мессе. При виде меня они удивились и обрадовались. Вместе мы пошли в мое любимое кафе, и я накупила рассыпчатых пирожных с рикоттой и плотных кексов в ромовом сиропе. Под столом Розалина раскачивала ногами от восторга, и даже Кармела облизывала сладкие пальцы, как ребенок.

Когда я объявила им о своем отъезде, мама украдкой вытерла слезы и постаралась сделать вид, что рада.

– Америка! Подумать только! Конечно, поезжай – такую возможность упускать нельзя.

Розалина забросала меня самыми разными вопросами, на которые у меня не было ответов. Я знала только, что мы едем в Лос-Анджелес, но никто не рассказывал мне, где мы остановимся и как будем жить.

– А ты сможешь приходить домой на обед? – спросила Розалина.

Я усадила ее к себе на колени и постаралась объяснить, как далеко до Америки. Когда она наконец поняла, то крепко обхватила меня руками и, обдавая мне лицо сладким дыханием, стала упрашивать меня остаться.

Кармела приняла известие спокойнее – откинулась на спинку стула и даже не сделала ни одного ехидного замечания.

– Возможно, ты приедешь ко мне в гости, – сказала я, зная, что она всегда мечтала посмотреть Америку.

Кармела подцепила пальцем шоколадную завитушку, украшавшую пирожное, и положила ее себе на язык.

– Даже не знаю, где взять на это время. Я три раза в неделю выступаю в ночном клубе рядом с Пьяцца-Барберини. Перед отъездом обязательно зайди на меня посмотреть.

– Постараюсь, – пообещала я, хотя и понимала, что уже не успею.

– Ты знаешь, что Луиза ди Мео до сих пор выступает на улице? – спросила Кармела. – А ведь мнила себя звездой, твердила всем направо и налево, будто Марио Ланца возьмет ее с собой в Америку!.. И вот она там же, где и была.

– Бедная Луиза! Думаю, она очень расстроена.

– Да уж наверняка, – равнодушно отозвалась Кармела. – Зато у меня все сложилось как нельзя лучше. Я выступаю в очень хорошем ночном клубе – красивая обстановка, большая люстра, мраморные столы… Нет, правда, обязательно заходи посмотреть.

Я вставила гребень маме в волосы, показала Розалине потайной кармашек в бисерном кошельке и сделала комплимент Кармеле, которая уже успела повязать себе на шею шелковый шарф. Мне хотелось, чтобы каждое мгновение с ними стало особенным – кто знает, когда мы снова увидимся.

Прежде чем попрощаться, мама взяла меня за руку и потерла большим пальцем то место, где раньше было кольцо.

– Ты больше не носишь кольцо, – заметила она.

– Я вернула его Пепе. Между нами все кончено.

Мама кивнула.

– Понимаю. Зачем связывать себя с мужчиной здесь, когда там тебя ждет совершенно новая жизнь?

– Я уезжаю не навсегда. Когда-нибудь я обязательно вернусь, – сказала я, твердо веря в то, что говорю.

Мама сжала мне руку:

– Надеюсь, так и будет, cara. Я стану очень по тебе скучать.

* * *

Я увиделась с Пепе еще раз. Он пришел на виллу Бадольо утром в день моего отъезда. Должно быть, он допоздна работал в ресторане, потому что не успел побриться, а под глазами у него пролегли тени. Мне было и радостно от встречи с ним, и грустно от сознания, что больше мы не увидимся.

– Это твое, – сказал он, протягивая мне кольцо, завернутое в чистый носовой платок. – Пусть останется у тебя. Другой девушке я все равно его не подарю, а что еще с ним делать?

– Если я его возьму, ты согласишься ждать меня? – с надеждой спросила я.

– Сколько?

– Не знаю точно… – замялась я.

– Значит, как я и говорил, ты сделала свой выбор. А кольцо возьми – оно по-прежнему твое.

– Мне даже нечего подарить тебе взамен.

– Знаю. – Пепе поцеловал меня, но так быстро, что я едва успела ощутить вкус его губ, а наши тела почти не соприкоснулись. – Я по-прежнему зол на тебя за то, что ты уезжаешь. Но я не хочу ссориться. Расстанемся друзьями.

– Можно, я буду тебе писать? – спросила я.

Он печально покачал головой:

– Лучше не надо. Но я ничего не забуду и ни о чем не жалею.

Выходя за ворота, Пепе оглянулся. Хотя я стояла на крыльце, он, казалось, смотрел не на меня, а на виллу, словно прощался с той жизнью, которую здесь вел. На мгновение он застыл на месте, а потом ушел.

* * *

В Америке мы жили без музыки. Никто не крутил пластинки Марио и не включал радио, боясь случайно наткнуться на его песню. Мы были обособленны в этой огромной стране и лишь мельком видели то, что творилось за стенами домов. Машины в Штатах казались больше, чем в Италии, шоссе – шире, свет – ярче. Ели здесь много, однако еда была совершенно безвкусной. Дни тянулись невыносимо медленно – долгие и тоже безвкусные.

Зато люди всегда были к нам добры. Поначалу мы не знали, где поселиться, и нас приютила подруга Бетти – кинозвезда Кэтрин Грэйсон. Я знала ее по многим фильмам и стеснялась, но она радушно приняла нас в своем доме с высокими деревянными потолками и великолепными лужайками. Мисс Грэйсон была ласкова со всеми, особенно с детьми. Когда Дэймон представил меня и назвал своей zia Serafina[53], она тепло пожала мне руку и сказала, что очень рада со мной познакомиться.

Долгое время дети не понимали, что происходит: то и дело переходили на итальянский и просились навестить свои любимые места в Риме – кафе-мороженое, сады виллы Боргезе, отель «Эксельсиор». Дэймон дольше всех отказывался понять, как сильно изменилась теперь жизнь.

– А если мы не вернемся домой на Рождество, Санта-Клаус узнает, где нас искать? – спросил он как-то раз, пока мисс Грэйсон поила его сладким чаем с молоком и овсяным печеньем. – Найдет он нас в Санта-Монике?

– Дорогой, я не уверена, что в Рождество вы все еще будете жить со мной, – ответила она. – Но я не сомневаюсь: Санта найдет вас, где бы вы ни были.

– А папа тоже нас найдет? – спросил Дэймон. – Он знает, где мы?

Тогда мисс Грэйсон попыталась объяснить ему то, что все мы до сих пор не могли осознать: Марио больше нет. Он покинул нас навсегда.

– Я тоже очень скучаю по твоему папе, – сказала она. – Дня не проходит, чтобы я о нем не вспоминала. Мы были с ним большими друзьями.

Тоска по тем, кого нет рядом, похожа на ушиб, который начинает ныть от малейшего прикосновения. Аромат жарящегося в масле лука напоминал мне о Пепе, резкий химический запах лака для ногтей или легкое благоухание духов «Л’эрдютан» от «Нины Риччи» – о маме. Даже вид выстроившихся на буфете пустых графинов вызывал воспоминания. И еще я постоянно видела сны. По ночам мне являлись Кармела и поющий Марио, и расставаться с ними утром было невероятно больно.

* * *

Траур, казалось, длился бесконечно – по Марио отслужили еще целых две заупокойные мессы. Говорят, что в Филадельфии – родном городе Марио – его оплакивали так же сильно, как в Риме. Тысячи людей пришли проститься с любимым певцом, и когда в полночь двери бюро похоронных услуг «Лионетти» попытались закрыть, пришлось вызвать полицию, чтобы утихомирить недовольную толпу. К счастью, мы остались в Лос-Анджелесе и ждали, когда тело привезут для последнего прощания. Солнечным осенним днем, в церкви Святых даров на бульваре Сансет, Бетти, неподвижно и ни на кого не глядя, сидела рядом с гробом Марио. Среди присутствующих я заметила блондинку Жа Жа Габор и еще несколько знакомых актеров. Были там, конечно, и печальный Коста, и мистер Тайтельбаум. Бетти, похоже, их не узнавала; опустошенная горем, она сидела с сухими глазами, замкнувшись в себе.

Зато другие предавались скорби открыто. Отец Марио был безутешен. С криком: «Возьмите меня! Меня, а не моего бедного мальчика!» – он бросился на пол подле гроба. Мария Кокоцца тихо повторяла: «Мой малыш… мой малыш…» Должно быть, их боль ножом вонзилась в сердце Бетти: она протянула руку в черной перчатке и нежно дотронулась до плеча Марии Кокоцца. «Мама, папа, не надо… все будет хорошо…» – беспомощно прошептала она.

Я была рада, когда флаг наконец сняли с гроба, свернули и поднесли Бетти. Довольно любопытных глазело на то, что осталось от его тела, довольно произнесено над ним молитв и пролито слез. Пришло время похоронить Марио Ланца и учиться жить без него.

* * *

В доме, который мы снимали в Беверли-Хиллз, повсюду были его фотографии. Они висели в рамках по стенам, стояли на каминных полках и буфетах. Семейные фотографии, кадры из фильмов, снимки с концертов… Когда я проходила по комнатам и коридорам, вся его жизнь проплывала у меня перед глазами.

Бетти пыталась смягчить горе секоналом и водкой, жила как в тумане и почти не выходила из комнаты. Ее навещали друзья; из них мне больше всего нравился господин, которого дети называли дядей Терри. Было видно, что мистер Терри убит горем ничуть не меньше самой Бетти, и все же он приходил каждый день – проведать ее и детей.

– Как она сегодня? – всякий раз спрашивал он.

– По-прежнему, – неизменно отвечала я.

– Оделась? Встала с постели?

– Я уговаривала ее подняться, но она отказалась.

Крепко сложенный человек, спортивный и сильный, в ясные дни он брал Бетти на руки и нес на застекленную террасу, усаживал в кресло и укутывал ей ноги одеялом. Обычно мистер Терри приносил с собой какой-нибудь маленький подарок – модный журнал или книгу головоломок, надеясь пробудить в ней интерес. Иногда он терял терпение, особенно когда от лекарств у Бетти заплетался язык или прямо во время разговора она роняла голову на грудь и засыпала.

– Если бы Марио увидел тебя в таком состоянии, это разбило бы ему сердце, – сказал он ей однажды. – Нужно взять себя в руки, показаться врачу… Обещай, что хотя бы попытаешься.

Мистер Терри был единственным, кто еще мог вывести Бетти из апатии.

– Да иди ты к черту! – со злостью бросила она. – Тебе надо было стать священником – вечно учишь.

– Я серьезно, Бетти. Больше так жить нельзя.

– А если я вообще не хочу жить? Что тогда?

– Ты нужна детям, – заметил он. – Кроме тебя, у них никого не осталось, а ты как будто совсем о них позабыла.

– С детьми все хорошо. О них заботятся гувернантки, волноваться тебе не о чем.

Дети обожали мистера Терри. Он водил их в аптеку за содовой и часами бегал с ними в саду и играл в мяч. Глядя на них, я часто вспоминала, как возился с детьми Марио. Правда, мистер Терри был строже – не разрешал пропускать воскресные службы в церкви и не терпел глупостей и капризов.

Мистер Терри служил нам опорой, и я всегда была ему рада. С его приходом день становился немного веселее. Он любил поговорить и часто рассказывал мне, как занимался с Марио спортом, чтобы он похудел перед очередными съемками, служил ему шофером и даже помогал искать жилье. Мистер Терри был Марио скорее братом, чем другом, и я часто гадала, как бы все сложилось, если бы он жил с нами в Италии.

Что бы ни случилось, мы сразу звонили мистеру Терри, и он всегда приходил на помощь – разбирал счета, отвечал на бесконечные открытки и письма с соболезнованиями, улаживал дела с банком, когда кончались деньги на хозяйство.

Именно ему я позвонила в тот день, когда не смогла заставить Бетти открыть дверь. Всю неделю она была сильно простужена, и ее мучил громкий грудной кашель. Однако в то утро, когда я принесла ей завтрак, в комнате было совершенно тихо. Я постучала в запертую дверь, затем подергала ручку, но ответа не последовало.

– Синьора! – позвала я. – Это я, Серафина. Ваш кофе остывает. Впустите меня… Бетти! Вы слышите? Вы там?

Не знаю, сколько времени я стояла под дверью и звала. Десять минут? Полчаса? Я стучала, пока костяшки пальцев не покраснели, кофе с молоком не подернулся пленкой, а яйца всмятку не застыли, пока на мои крики не прибежали экономка и горничная.

Сначала я разозлилась, потом испугалась, потом снова разозлилась. Прижавшись ухом к двери, я изо всех сил напрягала слух, чтобы услышать, не ходит ли она по комнате.

– Бетти, с вами все в порядке? Ответьте, пожалуйста!

– Нехорошо это, – покачала головой экономка. – Лучше позвонить мистеру Терри.

Я не хотела беспокоить его в такой ранний час, но что еще оставалось? Должно быть, он уловил отчаяние в моем голосе, потому что, несмотря на недовольный тон, сразу же приехал. Я была уверена, что Бетти откроет, когда узнает голос мистера Терри и услышит удары кулаком в дверь. Пусть даже велит ему убираться к чертям – лишь бы открыла. Однако в комнате по-прежнему не раздавалось ни звука.

– Что-то случилось, – сказала я. – Ей плохо или она без сознания. Что нам делать?

– Придется выломать эту чертову дверь, – нетерпеливо ответил мистер Терри. – Не знаю, что еще тут можно придумать.

Он велел нам отойти, и через мгновение замок был уже сломан, а дверь распахнута настежь. В окно с поднятыми шторами лился яркий солнечный свет. Бетти лежала лицом вниз. Халат на ней задрался, обнажая ноги.

Мистер Терри дотронулся до ее плеча:

– Бетти, проснись!

Она даже не шелохнулась. Он потрепал ее по руке:

– Бетти! Бетти!

Тогда он встряхнул ее – сначала осторожно, потом сильнее.

– Ради бога, Бетти!.. О господи, нет… нет…

Я поняла, что слишком поздно, как только ее увидела. Лицо у Бетти было мертвенно-бледное, грудь не вздымалась.

Мистер Терри тяжело опустился на пол и закрыл лицо руками.

– Вызовите «Скорую» и полицию. Быстрее, Серафина, – хрипло произнес он.

С воем приехала «Скорая». Врачи попытались вернуть Бетти к жизни, но все было бесполезно: дыхание больше не колыхало ее грудь, сердце остановилось – она ушла навсегда.

* * *

Когда все уехали, а тело Бетти увезли, в доме сразу стало пусто и неожиданно спокойно.

– Где дети? – спросил мистер Терри, усталый и подавленный.

– Еще в школе.

– Сходите за ними и отведите к Марии Кокоцца. Она придумает, что делать.

Позже я винила в ее смерти себя. Надо было раньше вызвать «Скорую» или попытаться самой сломать дверь, спрятать куда-нибудь секонал и вылить водку в раковину. Чувство вины не отпускало долго: я обещала заботиться о Бетти – и подвела ее. Но в то утро все казалось нереальным.

– По крайней мере, она обрела покой, – сказала я, пытаясь найти хоть какое-то утешение. – Для нее страдания кончились.

Мистер Терри пристально на меня посмотрел.

– Думаете, она сделала это нарочно?

– Нет, конечно же нет!

На прикроватном столике валялся секонал – склянка упала набок, и таблетки рассыпались. Рядом стояла наполовину пустая бутылка водки. Я машинально начала наводить порядок.

– Сначала будет следствие, потом заключение коронера… Опять все попадет в газеты… – Вид у мистера Терри был убитый. – Боже, Бетти, что же ты наделала? Как ты могла нас оставить?

День, когда умер Марио, был шумным и мучительным. С Бетти все было иначе. Никто не кричал и не плакал. Наше горе было тише – возможно, потому, что она уже давно угасала.

– Она никогда бы не бросила детей. Никогда! – с жаром сказала я.

– Как же тогда? По ошибке?

– Может, это мафия? Может, они подослали кого-нибудь, чтобы ее убить? – сказала я, стараясь найти хоть какое-то объяснение и цепляясь за версию самой Бетти.

– Нет, Серафина…

– Она была больна, – быстро добавила я. – Бронхитом. С трудом могла дышать. Может, она умерла от удушья?

– А как же таблетки? И водка?

– Не могла она сделать это нарочно! Знаю, что не могла!

– Как бы там ни было, ее больше нет.

– Что говорить людям? – спросила я. – Как отвечать на вопросы?

– Просто скажите, что она умерла от разбитого сердца. Это в каком-то смысле правда. Без Марио для нее не было жизни.

One Alone[54]

Каждое платье вызывало воспоминания. Нитка жемчуга переносила меня в магазин на Виа Кондотти, атласная туфля – на одну из вечеринок. В последний раз упаковывая каждую вещь, я говорила Бетти «до свидания». Вечернее платье, в котором она была на концерте Марио в «Альберт-Холле», дубленка, согревавшая ее в Санкт-Морице, темные очки – они скрывали ее глаза на похоронах… Я разбирала наряды Бетти, кое-что оставляла на память детям, остальное укладывала в мешки, чтобы сдать в магазин поношенной одежды.

Многие вещи хранили аромат ее духов, и я представляла, будто она здесь, в комнате, – лежит в постели или сидит за туалетным столиком. Я разговаривала с ней, иногда вслух, чаще про себя: рассказывала, как тяжело мне было, когда я пришла в дом на Тойопа-драйв с четырьмя напуганными детьми, как Мария Кокоцца приютила нас и мы вместе молили Бога даровать нам мужество. Часто я шептала, что скучаю по ее лицу, голосу, смеху, и обещала навсегда сохранить память о ней в наших сердцах.

«Она теперь вместе с Марио», – твердили все вокруг. Возможно, это приносило им какое-то утешение. Но я знала: Бетти никогда бы не оставила детей по собственной воле, даже ради него.

Я осталась в доме на Тойопа-драйв – больше идти мне было некуда. Мария Кокоцца отнеслась ко мне с добротой. Она сказала, что после смерти Марио чувствовала себя потерянной, но теперь знает, чего хочет от нее Бог. «Я должна заботиться о том, что осталось после Фредди – о его детях и музыке. Вот что теперь важно».

Я тоже чувствовала себя потерянной, однако Божья воля оставалась от меня скрыта. Я была одна, далеко от всего, что знала, и находила немного радости только на кухне. Там я вдыхала знакомое благоухание лука и чеснока, острый аромат сушеного орегано и смолистый – розмарина, запах горячего жира, исходящий от жарящейся панчетты. Кухня напоминала о прежней жизни, в которой обитала радость.

У меня не было рецептов – я только помнила вкус, но все равно пыталась повторять блюда, которые готовил Пепе. Сначала я решила сделать что-нибудь попроще – нежное мясо моллюсков в гнездышках из спагетти, потом – запеченные в духовке макароны с расплавленной моцареллой и хрустящими хлебными крошками. Я варила супы из белой рыбы, томатов и орегано, замешивала соусы из толченых анчоусов и лимонного сока. Я старалась воссоздать все, что готовил Пепе, и, пробуя каждое блюдо, думала о нем.

Даже кухонная утварь, которую я доставала из шкафов, напоминала мне о Пепе: каменная ступка и пестик, которые мать Марии привезла с собой из Италии, чтобы толочь травы и чеснок, старые деревянные ложки и металлические поварешки, форма для равиоли – точно такая же, как на вилле Бадольо. Но Пепе готовил энергично и шумно: звенела посуда, шипели и плевались кастрюли, а у повара то и дело случались вспышки гнева. Я вела себя на кухне гораздо тише: аккуратно раскладывала утварь и ингредиенты, работала спокойно и находила в работе утешение.

Я оставляла горе за дверью кухни и сосредотачивалась на том, что готовила: любовалась разноцветными продуктами на тарелке, смешивала вместе вкусы – сладкие, кислые, соленые.

Я готовила только итальянскую еду: я ее понимала, и она напоминала мне о доме. Детям, должно быть, каждый кусочек тоже приносил воспоминания. Когда животики у них были набиты жирным ризотто или настоящими спагетти, они вели себя спокойнее, лучше спали и не мучились кошмарами. А я была рада сделать их жизнь хоть немного счастливее.

Я продолжала по привычке подслушивать под дверями, хотя то, что я слышала, занимало меня теперь гораздо меньше. Я даже не слишком интересовалась ожесточенной борьбой за право опекунства, которая завязалась между Марией и матерью Бетти. Я была не в силах как-то повлиять на исход. Единственное, что я могла, – это хорошо кормить детей.

– Серафина, вы, наверное, сильно скучаете по родине, – сказала однажды Мария, глядя, как я посыпаю тертым пармезаном тарелку, в которой покоилось липкое рагу на широких паппарделле. – У ваших блюд вкус Италии. Каждая ложка напоминает мне о ней.

– Я и правда скучаю по Трастевере и по своей семье, – призналась я.

– Может, вам лучше поехать домой? Вернуться к прежней жизни? Нам будет вас не хватать, но мы поймем.

Однако уехать я не могла. Я до сих пор была не в состоянии поверить, что Марио с Бетти больше нет и все кончено. И потом, во мне нуждались дети.

– Я не могу их бросить, пока суд не решит дело об опекунстве, – сказала я Марии. – Пока мы не будем точно знать, что они останутся с вами.

Тяжба закончилась только через год. Марии постоянно приходилось встречаться с юристами, и она рада была переложить домашние хлопоты на меня. По вечерам мы часто сидели вместе за бутылкой красного вина, и Мария говорила о тех временах, когда Марио был еще просто Фредди Кокоцца и слава только ждала его впереди. Она любила рассказывать и делиться со мной воспоминаниями.

– В нашем домике на Мерси-стрит мы часто слушали, как он поет под пластинки Карузо. Мы так гордились его талантом! Ничто не могло бы удержать моего Фредди. Я всегда знала, что голос уведет его далеко от дома. В конце концов, думаю, именно голос забрал его у нас.

– В Голливуд? – спросила я.

– Да, в Голливуд. А потом в Италию, а в конце концов и в могилу. Его убила не мафия, как думала бедняжка Бетти. Его убил собственный голос.

– Но врачи говорят, что он умер от инфаркта. При чем же тут голос? – в замешательстве спросила я.

Мария отпила вина и посмотрела на портрет, который стоял у нее на туалетном столике. Марио, совсем молодой, очень загорелый и мускулистый, смеялся и позировал перед фотоаппаратом, стоя на пляже в компании друзей в купальниках и плавках.

– Если бы вы знали его тогда, вы бы поняли, – сказала Мария. – Он был хорошим мальчиком с большим сердцем – простым парнишкой из южной Филадельфии, который не любил скучать. А из-за голоса его втянули в совершенно другую жизнь. Все произошло так быстро… Внезапно появились все эти люди, жаждущие оторвать от него кусок, – агенты, менеджеры, директора киностудий, а он не умел говорить «нет». Ему приходилось трудно: он не знал, кому доверять, становился раздражителен. Жизнь для него перестала быть простой. Мой Фредди – обычный мальчик, который попал в сумасшедший водоворот бизнеса. Я часто думаю, если бы успех пришел немного позже… или не пришел вообще… возможно, он все еще был бы жив.

– Наверное, лучше бы этот голос принадлежал только вам – тогда бы он не убил синьора Ланца.

Мария со вздохом покачала головой:

– Его голос принадлежал Богу, который сначала дал его миру, а потом забрал обратно. Фредди ходит теперь пред ним.

Эти разговоры напоминали мне наши долгие беседы с Бетти, и, слушая рассказы Марии, я понемногу к ней привязалась. Тяжба за опекунство наконец-то кончилась, и было решено, что детей будет воспитывать Мария в доме на Тойопа-драйв. К тому времени наши жизни тесно переплелись, и я бы легко могла поселиться вместе с ними. Обе гувернантки решили остаться в Америке, ничто не мешало мне последовать их примеру. Но я не забыла, что на свете есть другое место, где пахнет раскаленными на солнце старыми камнями и журчит в фонтанах вода. Мне хотелось снова ощутить под ногами мостовые Рима, прогуляться по его улицам, где звучит итальянская речь. Пара торопливых строк на открытке не могла заменить мне маму. Я мечтала увидеть подросшую Розалину и послушать пение Кармелы. Я скучала по дому. И еще я постоянно думала о Пепе – где он? Для кого теперь готовит?

Прошло больше года с тех пор, как я приехала в Америку, когда я наконец согласилась, чтобы Мария купила мне билет на самолет. Обнимая детей, я прощалась со всем, что осталось от семьи Ланца. До последнего момента я прижимала к себе Дэймона, ведь именно с него все и началось.

– Не забывай свою тетю Серафину, – прошептала я.

Но он был еще совсем малыш, и я понимала, что скоро изглажусь из его памяти.

And This Is My Beloved[55]

Когда возвращаешься из-за границы в Италию, принято всячески выставлять напоказ свой успех, щеголять дорогой одеждой и золотыми побрякушками и требовать уважения к тому, чего ты добился. Я вернулась в том же пальто, в котором уезжала, с тем же дешевеньким чемоданом в руках. Дома меня не ждала работа, а от прошедших четырех лет не осталось почти ничего осязаемого. Вместе с семьей Ланца исчез и тот мир, в котором я жила.

Даже родные теперь казались чужими. Розалина вытянулась и дичилась меня, Кармела стала еще большей модницей, mamma выглядела старше и не так эффектно. Я взяла на себя свои старые обязанности – стирала одежду и готовила еду, – но уже не могла довольствоваться прежней жизнью, потому что сама я тоже изменилась.

Лето только началось, дни стояли долгие и солнечные, и я пользовалась малейшим предлогом, чтобы вырваться из крошечной квартирки. Экономя свои сбережения, я ходила по городу пешком. Однажды я дошла до самого Париоли и долго смотрела сквозь запертые ворота виллы Бадольо, несколько раз приходила к фонтану Треви и любовалась видом с Яникула. Я посещала все те места, куда водил меня Пепе, и постоянно искала взглядом и не находила высокого мужчину с кудрявыми волосами и крючковатым носом.

Однажды я дошла до ресторана неподалеку от Термини, где, как я думала, он работал. Я долго стояла у входа, пока официант с грязью под ногтями не спросил, не хочу ли я заказать столик. Когда я назвала имя Пепе, он нахмурился.

– Он ушел, – сердито буркнул официант, – и больше мы его не видели.

– А вы не знаете, где он теперь?

Официант пожал плечами:

– Не знаю и знать не хочу.

Не найдя Пепе, я даже в каком-то смысле почувствовала себя легче. Ну что бы я сказала, если б он вышел ко мне из кухни? Что лучшие дни своей жизни я провела с ним, но все равно не жалею о решении остаться с Бетти до конца?

С тех пор я не уходила далеко от Трастевере. По вечерам я сидела в баре на углу вместе с мамой и ее подругами и пыталась принимать участие в их разговоре. Обсуждали они одно и то же – платья, туфли, украшения, новости и сплетни. Слушая болтовню этих женщин, я осознала, что их жизнь все еще поджидает меня. Должна ли я покориться? Должна ли последовать за ними, когда они выйдут из бара и отправятся на работу?

Мама считала, что спешить мне некуда.

– Наслаждайся хорошей погодой, – повторяла она. – Вот настанет осень, тогда и начнешь искать работу.

Кармела, похоже, была с ней согласна.

– В Риме полно богачей, – говорила она. – Их тут как собак нерезаных. Не думаю, что очень трудно найти семью, которой нужна горничная или экономка.

Кармела переезжала в маленькую квартирку на верхнем этаже дома в нескольких кварталах от нашего. Я помогла ей все отдраить и заново покрасить стены. Она твердо знала, как хочет обставить новое жилье, и наполнила квартиру неяркими светильниками, разноцветными шелковыми шарфами и пухлыми подушечками. Я с удовольствием ей помогала, и, работая вместе, мы снова сблизились.

– Без опыта и рекомендаций тебе было бы гораздо труднее. А теперь ты сможешь устроиться куда угодно, – говорила она, лежа рядом со мной на своей новой пружинистой кровати.

– Просто представить себе не могу, как буду работать в другой семье. Не уверена даже, хочу ли я этого.

– Тебе, должно быть, не хватает голоса Марио Ланца, – задумчиво сказала она. – Ты слушаешь его пластинки?

– Нет. Для Бетти это было невыносимо, а Мария Кокоцца боялась расстроить детей. Я все собиралась с тех пор, как вернулась домой, но как-то не доходили руки.

Поднявшись с кровати, Кармела достала из конверта пластинку и поставила на свою новенькую радиолу. Мы вместе слушали, как Марио поет One Alone, а потом свою любимую арию из «Паяцев».

Мы поставили еще одну песню, потом еще одну. Слушать было и горько, и сладостно. При звуках голоса Ланца по коже головы по-прежнему бежали мурашки, но теперь восторг смешивался с болью потери.

– Мне до сих пор его не хватает, – сказала я.

– Ты ведь была в него влюблена, правда? – спросила с довольным видом сестра. – Я всегда это знала.

Я задумалась.

– Влюблена? Не думаю, что это подходящее слово, – заговорила я наконец. – Он изменил мою жизнь, показал мир, который я иначе никогда бы не увидела. Я восхищалась его голосом, была благодарна за доброту. Они все многое для меня значили – Марио, Бетти и дети. Но я любила его не так, как Пепе, а по-другому. – Я беспомощно пожала плечами. – Какая теперь разница? Ведь я всех их потеряла.

– Не вернуть только Марио и Бетти Ланца. Пепе, если ты хочешь, можно найти, – заметила Кармела.

Той ночью я еще долго слушала радиолу, купаясь в голосе Марио Ланца. На следующий день я пошла в кинотеатр, где показывали его последний фильм, «Серенада большой любви», и просидела там несколько сеансов подряд. Вернувшись домой, я взяла нашу с ним фотографию в рамке и убрала в коробку под кроватью. Я присутствовала на обеих заупокойных мессах, но по-настоящему простилась с Марио Ланца только теперь.

* * *

Как найти человека в таком большом городе, как Рим? Если он порвал с прошлым, уволился и съехал с квартиры, сделать это почти невозможно. Пепе вполне мог вернуться в свою родную деревню неподалеку от Неаполя или отправиться в другой город в поисках лучшей доли. Но я не теряла надежды, обходила улицу за улицей, расспрашивала о нем в каждом ресторане, который попадался на пути. «У вас случайно не работает повар по имени Филиппо Пепе? А вы никогда о нем раньше не слышали? Все называют его просто Пепе».

Я уже привыкла, что в ответ официанты только качают головой и пожимают плечами. Некоторые пытались помочь: «Вы ходили в «Ла Матричанелла» рядом с Испанской лестницей? Я слышал, у них новый повар. Или спросите в «Кеккино» – там как раз недавно нанимали персонал». Другие заигрывали со мной, предлагая забыть Филиппо Пепе и начать встречаться с ними. Итог всегда был один и тот же: никто о нем даже не слышал.

Я обошла все бары на Виа Венето, кафе рядом с оперным театром, новые заведения, которые открылись, пока меня не было в Риме. Я вернулась в ресторан около Термини и стала умолять официанта с грязью под ногтями расспросить остальную прислугу.

– Должен же кто-нибудь знать, куда устроился Пепе.

– Вряд ли, – ответил официант. – Он разозлился, начал кричать, а потом взял и ушел. Даже за деньгами не вернулся. Больше мы его не видели.

Увы, я потеряла Пепе так же безвозвратно, как и Марио. У меня даже не осталось его фотографии, которую я могла бы показывать официантам.

Меня тянуло к фонтану Треви, к нашему месту: мне нравилось там бывать. Туристы, счастливые и беззаботные, приходили сюда, потому что смотрели «Сладкую жизнь» Феллини и им нравилось бросать монетки в фонтан и фотографироваться на его фоне. Их жизнь казалась мне проще и надежнее моей собственной. Я завидовала влюбленным и со сжимающимся сердцем смотрела на детей. И я искала Пепе, но не находила. А потом однажды нашла.

Я чуть было не прошла мимо. Похудевший и небритый, Пепе сидел, сутулясь, на каменной скамейке неподалеку от того места, где сделал мне предложение. Я остановилась прямо перед ним. Он не поднял головы.

– Пепе… – нерешительно позвала я, подходя на шаг ближе.

Наши глаза встретились.

– Серафина…

Я часто представляла себе нашу встречу, однако в моих мечтах не было ни первых неловких слов, ни ощущения, будто Пепе – чужой мне человек.

– Как ты поживаешь? Где ты был? Я искала тебя в ресторане у вокзала Термини.

– А, они там все идиоты, – отмахнулся Пепе. – Ни малейших представлений о еде. Еще и неряхи.

– Где ты теперь работаешь? Где живешь?

Вместо ответа Пепе посмотрел на меня и тихо произнес:

– Итак, Бетти Ланца умерла.

– Да.

Я села рядом, и он обнял меня одной рукой.

– Мне очень жаль… После всего, что ты сделала…

– Этого было недостаточно, – с сожалением сказала я. – Я не смогла ее спасти. Никто бы не смог.

– Я прочел о ее смерти в газетах и с тех пор все время приходил сюда, – сказал Пепе. – Я надеялся, что ты вернешься в Рим, и не знал, где еще тебя искать.

– Я тоже сюда приходила, чтобы тебя найти.

– И вот мы нашли друг друга.

Он обнял меня крепче.

Мы просидели у фонтана больше часа, почти не разговаривая. От расспросов Пепе уходил, а моих рассказов об Америке, казалось, не слушал.

Я уже привыкла к резким перепадам его настроения, от солнечного до грозового. Но тут таилось нечто иное. За мое отсутствие что-то у него в душе надломилось. Посторонний человек, возможно, ничего бы и не заметил, но я была его другом и сразу почувствовала, что он изменился.

– Что с тобой, Пепе? – спросила я. – Что случилось?

– Ничего… со мной все в порядке.

– Ты по ним тоскуешь? По Марио, Бетти и детям? В этом дело?

– Они не были моей семьей. Я никогда не любил их так, как ты.

– И все же тебе, наверное, грустно, что все так получилось?

– Марио Ланца – просто неудачник, – сказал Пепе чуть ли не со злостью. – Его голос принадлежал опере. Он мог бы добиться грандиозного успеха, стать легендой. Ведь он хотел этого… и все равно стал голливудским певцом.

– Просто Марио думал, что он еще молод, что у него вся жизнь впереди. Если бы он не погиб…

– Талант в землю закопать нетрудно, – заметил Пепе. – Такое может произойти с каждым. Теперь я понимаю…

Его тон меня напугал.

– Для тебя это не конец, Пепе, – быстро сказала я.

– Я тоже неудачник – потерял работу, любовь к кулинарии, а главное – тебя. Я и сам не добился того, чего мог бы.

И тут мне стало ясно, что надо делать. Я встала и протянула ему руку.

– Пойдем.

– Куда?

– В Трастевере… в одно место, где мы никогда раньше не были. Время пришло.

Мы шли не спеша: завернули в бар выпить чего-нибудь освежающего, потом постояли на мосту, наслаждаясь прохладным ветром с реки. Пепе был не против прогуляться. Он взял меня за руку, и я почувствовала, что настроение у него понемногу улучшается.

– Вот здесь я живу, – сказала я, когда мы углубились в паутину узких улочек Трастевере. – Уже недалеко.

Мама была именно там, где я и ожидала: за уличным столиком вместе с Кармелой и остальными женщинами. Я попыталась посмотреть на них глазами Пепе и осознала, что выглядят они слишком ярко: слишком яркая одежда, слишком яркие украшения, слишком яркий макияж.

Когда мы подошли, mamma подняла на нас взгляд.

– Хочу тебя кое-кому представить, – обратилась я к Пепе. – Пора тебе познакомиться с моей семьей.

Мама тут же заказала шампанского. Она усадила Пепе рядом с собой и, отвернувшись от подруг, говорила только с ним. Сначала я прислушивалась с опаской, но мама знала, как общаться с мужчиной, как сделать так, чтобы он почувствовал себя интересным и привлекательным. Она прекрасно вела беседу, с отточенной непринужденностью заполняя паузы. Кармела тоже присоединилась к разговору и была оживленна и весела. Они остались с нами гораздо дольше, чем я ожидала. Солнце начало садиться, а mamma продолжала болтать и заказала еще шампанского. Наконец она встала, объяснила, что ей пора идти, и положила руку на плечо Пепе.

– Еще увидимся.

– Не уверен. – Он посмотрел на меня. – Мне нечего предложить вашей дочери, синьора. Совершенно нечего.

– Это вам так кажется. Может быть, стоит спросить у нее самой? – ответила mamma.

Мы остались допивать шампанское. Постепенно Пепе рассказал, что случилось за тот год, что мы не виделись. После ресторана у вокзала Термини он со скандалом ушел еще из двух мест. Причины всегда были одни и те же: плохие продукты, глупое начальство, никакого порядка на кухне. Пошла дурная слава, его перестали брать на работу. Деньги скоро закончились; ему приходилось жить на квартире у друга и спать на полу. Вскоре Пепе не осталось бы ничего другого, как вернуться к семье.

– Видишь? Мне правда нечего тебе предложить, – закончил он свой рассказ.

– Кольцо, которое ты мне подарил, еще у меня, – напомнила я. – Можешь его продать.

– Нет, – поспешно ответил он.

– Я равнодушна к драгоценностям – не это мне нужно.

– Все женщины любят драгоценности.

– Только не я.

– Что же тогда тебе нужно? Чего ты хочешь?

Я медленно пила шампанское, наблюдая за прохожими и обдумывая свой ответ.

– Я дочь проститутки, – сказала я, внимательно глядя на Пепе. Выражение его лица почти не изменилось, и я продолжила: – У меня нет ни отца, ни родственников – только мать и сестры. До того как я встретила семью Ланца, моя жизнь была ничем. Теперь их больше нет, и она снова превратилась в ничто. Вот что мне нужно, Пепе, – жизнь… жизнь с тобой.

– Ты уверена? – спросил он дрогнувшим голосом.

Я кивнула.

– Да, уверена. Все говорят, будто я любила Марио Ланца. Может, в каком-то смысле это и правда. Я влюблялась в него каждый раз, когда слышала его голос, и так будет всегда. Но ты настоящий, Пепе, и ты мой. А он никогда мне не принадлежал.

Deep In My Heart, Dear[56]

Пепе продал кольцо и пока жил на вырученные деньги, а я, не теряя времени, написала Марии Кокоцца с просьбой снабдить нас обоих рекомендательными письмами: они подтвердят, что мы верой и правдой служили ее знаменитому сыну, и помогут нам найти хорошее место.

Благодаря маминым и Кармелиным связям, я вскоре устроилась няней к женщине из Париоли. Ее дом находился всего в нескольких кварталах от виллы Бадольо, однако сильно уступал ей в роскоши. Хозяйка заставляла меня носить форму и хвасталась подругам, что у нее работает доверенная служанка Марио Ланца. Зато платила она хорошо, а деньги мне были нужны. Пусть мама и предложила оплатить большую часть связанных со свадьбой расходов, нам еще предстояло снять и обставить себе жилье.

– Твой Пепе – хороший человек, но временами тебе будет с ним тяжело, – предупредила меня mamma.

– Возможно, – согласилась я.

– Ты веришь, что он того стоит, что ты будешь с ним счастлива… А вдруг все окажется не так просто, как видится сейчас?

– Мы справимся, – ответила я, вспоминая, как Бетти любила Марио, несмотря ни на что. – Я уверена.

Нам с Пепе нечего было предложить друг другу, кроме любви. Значит, мы будем довольствоваться ею и радоваться мелочам: вместе готовить, слушать оперу, гулять по Риму. Я уже повидала достаточно и знала: такие моменты и есть самое ценное в жизни.

Я надеялась любить так же страстно, как Марио и Бетти, но жить более спокойно и провести вместе многие дни и годы. Одни из них, быть может, будут тяжелыми, зато другие счастливыми.

День нашей свадьбы стал одним из счастливых. Мы поженились в церкви Санта-Мария солнечным летом 1962 года. Mamma сшила мне платье из кружев шантильи с коротким узким рукавом, пышной юбкой и вырезом сердечком. В волосах у меня сверкала брошка с искусственными бриллиантами, на ногах были туфли из самого шикарного магазина на Виа Кондотти. Все говорили, что я прекрасно выгляжу, да я и сама это чувствовала.

Наши с Пепе гости сидели в церкви отдельно: его семья – по одну сторону прохода, mamma с Кармелой – по другую. Стоя перед алтарем, я не видела, какими взглядами они обменивались. Неодобрение новоиспеченных родственников не могло меня задеть. На венчании собрались все, кого я любила, – по крайней мере, те из них, кто остался в живых. Мама передавала меня жениху, и я ею очень гордилась. Розалина была подружкой невесты. Мы пригласили экономку с виллы Бадольо, уборщика Антонио и шофера. Пусть они и принадлежали к той, прежней жизни, мне было приятно, что они провожают меня в новую. Ну а Пепе стоял рядом со мной и обещал быть верным в радости и печали, любить меня и почитать до скончания дней. И я знала: он произносит эти слова от чистого сердца. Какими бы недостатками ни обладал мой Пепе, он всегда говорил только то, что думал.

Свадебный банкет проходил в ресторане «Иль Пастарелларо». Гости сидели за сдвинутыми в ряд столами, покрытыми белыми скатертями и уставленными букетами цветов. Мы ели вареные артишоки, раскрывающиеся, словно бутоны, и салтимбокку с шалфеем и слушали игру пианиста.

– Музыка и еда. Разве это не прекрасно? – сказала я Пепе.

– У нас всегда будет и то, и другое, – пообещал он.

Открыли еще вина, и пропасть между нашими гостями начала понемногу сужаться. Когда отец Пепе произнес тост, все принялись чокаться, и постепенно мамины подруги яркими бабочками затесались среди его менее броско одетых родственников. Голоса становились громче, люди пили и смеялись. Стемнело, но в ту ночь никто не собирался идти на работу.

– Ну, вот ты и замужем. – Кармела улыбнулась и потрепала меня по щеке. – Интересно, случится со мной когда-нибудь такое?

– И с Розалиной, – задумчиво добавила я. – Что ее ждет?

– Думаю, она, как и мы с тобой, пойдет своим путем. Кто знает, каким он будет?

Кармела поднялась, постучала ложкой по бокалу, призывая всех к молчанию, и объявила, что хочет исполнить для меня песню.

– Какую тебе спеть?

– Deep In My Heart, Dear, – не колеблясь, ответила я.

– Уверена? Она ведь такая грустная!

– Грустная, но красивая.

Сестра пела с не меньшей страстью, чем сам Марио, лелея каждое слово, словно драгоценность. Когда она замолчала, в глазах у всех стояли слезы.

«Спасибо», – произнесла я одними губами, а она послала мне воздушный поцелуй.

Мама взяла со стола цветы и воткнула их нам с Кармелой в волосы. Зажгли свечи и принесли еще вина. В ту ночь мы все напились, даже Пепе, который редко позволял себе больше одного бокала. В новом дорогом костюме, с подстриженными чуть короче обычного кудрями, Пепе выглядел великолепно. Он был заботлив, нежен и весел.

– Я думал, этот день никогда не настанет, – прошептал он.

– А я всегда надеялась, что настанет, – ответила я.

На следующее утро мы проснулись с тяжелой головой и целой кучей забот. Еще до свадьбы мы сняли обшарпанную квартирку на узкой улочке неподалеку от церкви Санта-Мария. У нас была небольшая терраса, где Пепе мог выращивать травы, а ванную приходилось делить только с одной семейной парой. Мы долго жили там вместе – я и он. И мы нашли свое счастье.

Пепе больше не пытался устроиться поваром. Готовил он только для меня, а деньги добывал по-другому – работал разнорабочим, билетером, охранником на железной дороге. Так ему было легче.

Огорчало меня лишь одно – у нас не было детей. Как мы ни старались, так ничего и не получилось. Я вспоминала, как Элиза подпрыгивала у меня на коленях, а Дэймон вкладывал свою ладошку мне в руку, и мечтала о ребенке. Иногда Пепе входил на террасу и видел, как я роняю беззвучные слезы в горшок с базиликом. Тогда он доставал из кармана платок и ждал, пока моя печаль пройдет, потом вел меня в квартиру и отыскивал что-нибудь сладкое: тарталетку с апельсиновой цедрой и ванилью, аппетитный персик с белой мякотью, очищенный от кожуры и вымоченный в красном вине, липкую спелую фигу или кусочек твердого зернистого сыра.

Почти каждый вечер мы заглядывали в бар на углу и выпивали с мамой и Джанной бутылочку вина. Они неизменно приходили туда в обычное время, ухоженные, разодетые и накрашенные.

С годами мамино здоровье начало сдавать, а красота меркнуть. Но она всегда держала себя, как красавица, спина ее оставалась прямой, а ноги стройными. Когда маме пришлось бросить свое ремесло, она стала портнихой. Много лет в крошечной квартирке в Трастевере она шила свадебные и вечерние платья и, надо сказать, неплохо зарабатывала.

Моя сестра Розалина, как мы все и предвидели, нашла собственный путь. Она обнаружила, что ее руки просто созданы для того, чтобы печь пирожные и готовить сладости. Розалина вышла замуж за пекаря из Napoli – приятного кругленького человечка, который был просто без ума от ее сфольятелле. Вместе они переехали в Америку, где Розалина родила целую ораву детишек и, судя по фотографиям, довольно сильно растолстела.

А что же Кармела? В ее жизни всегда был какой-нибудь бар или ночной клуб, где она выступала, и богатый мужчина, которому хотелось прогуливаться с ней под руку и спать в одной постели. Кармела тоже нашла себя – нашла ту жизнь, которая ей нравилась.

И все мы были одной семьей.

* * *

Я больше не встречалась ни с кем из детей Марио Ланца, однако по возможности следила за тем, что с ними происходит. После смерти Марии Кокоцца я списалась с мистером Терри, и мы сообщали друг другу все важные новости, радостные и печальные – чаще печальные. Смерть родителей оставила в судьбе Коллин, Элизы, Дэймона и Марка глубокий след, и они почти не видели в жизни счастья.

Марк никогда не отличался крепким здоровьем. Он страдал агорафобией, а умер от инфаркта в тридцать семь лет – еще моложе отца. На долю Коллин тоже выпало немало страданий. Спустя шесть лет после смерти Марка она попала под машину и погибла. Не стало и малыша Дэймона – и его подвело сердце. Думаю, он, как и брат с сестрой, был не особенно счастлив.

Осталась одна Элиза – хорошенькая Элиза, которую я помню девочкой в нарядном платьице, уплетающей медовые пирожные. Мистер Терри прислал мне ее фотографию – она почти не изменилась. Думаю, Элиза нашла свое счастье – очень надеюсь, по крайней мере.

Каждый вечер мы с Пепе сидели на террасе – до того самого дня, когда его забрал у меня инсульт. Дневные заботы оставались позади, и мы могли наконец-то побыть вдвоем. Я любила беседовать о прошлом гораздо больше Пепе – он предпочитал смотреть в будущее. Но в угоду мне тоже предавался воспоминаниям, особенно о Марио с Бетти. Он знал, что для меня они продолжают жить в таких разговорах.

– Что случилось? Что в их жизни пошло не так? – то и дело спрашивала я. – У них было все, но они сами себя погубили. Почему? Я жила рядом с ними – и все равно не понимаю.

Потом Пепе включал музыку – иногда Марио Ланца, позднее – новых теноров, которых он очень любил: Паваротти, Доминго, Каррераса.

Интересно, думала я, что они чувствуют, когда поют? Делает их это счастливее? Помогает на время позабыть о своих проблемах? Хотелось бы верить, что так и есть.

Богоматерь Милосердная

В современной музыке нет чувства – одни ноты, и я давно уже бросила ее слушать. Любимые песни звучат у меня в голове, а все остальное – не стоящий внимания шум.

Почему я здесь? Потому что старость подкрадывается незаметно: ты внезапно замираешь на месте, а мир вокруг продолжает нестись вперед, все быстрее и быстрее. Потому что приходит день, когда понимаешь: у тебя никого не осталось – одни близкие умерли, другие слишком далеко.

Проще всего замкнуться в себе, как когда-то Бетти, и пусть себе жизнь течет своим чередом – без меня. А я буду тихо лежать в кровати в маленькой палате дома престарелых «Богоматерь Милосердная», не раздвигая занавесок и не открывая глаз, чтобы все думали, будто я сплю.

Мимо ходят люди, но это лишь тени – только прошлое реально. В нем-то я и живу: в наших с Пепе двух комнатушках в Трастевере, на вилле Бадольо, в арендованном доме в Беверли-Хиллз. Я танцую на вечеринках, плачу на похоронах… Я вспоминаю.

Если б только меня оставили в покое! Вечно находится какой-нибудь излишне заботливый человек, который нарушает мою задумчивость. Меня пытаются расшевелить. Хотят причесать и отвести в общую комнату. Говорят со мной жизнерадостным тоном. «Синьора, сегодня проходит занятие по составлению букетов. Вам понравится. Давайте-ка встанем и оденемся, чтобы тоже принять в нем участие».

Я различаю сиделок по голосам, помню, у кого руки грубые, а у кого ласковые, могу сказать, кто быстро теряет терпение. Я знаю их всех.

Но сегодня пришла новенькая, и ее голос напоминает мне о прошлом: он повышается и понижается совершенно не там, где нужно, и растягивает короткие гласные. Женщина говорит мягко, как Бетти, и с точно таким же акцентом.

– Синьора, меня зовут Дженни Батлер. Как вы себя чувствуете?

Я не отвечаю, однако она не обращает на это внимания.

– Я заметила фотографию у вас на двери. Кажется, я знаю, кто на ней. Это ведь певец Марио Ланца?

Видимо, мне не вполне удается сохранить обычное безучастное выражение лица, и Дженни Батлер продолжает, ободренная моей реакцией:

– Это ведь он, правда? Великий Марио Ланца? Моя няня очень его любила. Все время ставила мне пластинки Ланца – чудесные старые песни вроде Because You’re Mine или «Аве Мария». Как же давно я их не слышала!

Я не отвечаю, но Дженни Батлер, похоже, в собеседнике не нуждается.

– Он был очень знаменит в свое время, не так ли? Даже больше Фрэнка Синатры. Это правда, синьора? Вы помните те времена?

Я открываю глаза.

– Конечно, помню!

Ну вот, теперь начнется – напускная веселость и назойливая доброта, попытки выманить меня из комнаты. Наверняка у Дженни Батлер уже есть на примете какое-нибудь увлекательное занятие, которое я непременно должна посетить. Я снова закрываю глаза.

– Интересно, как вы с ним встретились? И почему вас сфотографировали вместе? – говорит она своим мягким голосом, который с каждой минутой все сильнее напоминает мне Бетти. – Может, расскажете? Расскажете о вашей встрече с Марио Ланца?

– Это долгая история, – против воли снова заговариваю я.

– И все же мне хотелось бы послушать.

– Вам некогда – вы на работе.

– О нет, я здесь не работаю – просто помогаю добровольцем. Муж переехал по делам в Рим, а я никого здесь не знаю, так что времени у меня сколько угодно. Я совсем забыла о Марио Ланца, а тут заметила фотографию у вас на двери и сразу вспомнила. Я видела его в «Великом Карузо». Вы смотрели этот фильм?

– Да, много раз.

– Здесь столько разных людей, и у каждого своя история – вот чем мне нравится это место. Жаль, что многие почти ничего не помнят. Их память не удержала воспоминаний. Но вы ведь не такая?

– Я помню все.

– Почему вы решили повесить на дверь именно эту фотографию?

– Я ничего не решала, – признаюсь я. – Просто она была в рамке, и сиделки, наверное, подумали, что это мой муж.

– Должно быть, Марио Ланца многое для вас значил, раз вы вставили его фотографию в рамку.

Я присматриваюсь к Дженни Батлер повнимательнее. Она сидит на стуле рядом с моей кроватью с таким видом, словно и не собирается уходить.

– Послушайте, я прекрасно знаю, что у вас на уме.

Она недоуменно смотрит на меня.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Вы хотите, чтобы я сидела в общей комнате и пялилась в телевизор вместе с другими стариками. Можете не стараться – мне хорошо и здесь.

– Вообще-то мне сказали, что у вас депрессия, – признается она.

– Ничего они обо мне не знают.

– Возможно, так и есть, – смеется она. – Говорят, вы особа таинственная.

Я жду, когда же она уйдет, но Дженни Батлер настроена решительно. Мы обе молчим. Она листает журнал, который кто-то забыл на тумбочке, потом наливает в стакан воды. Дженни Батлер встает, и во мне вспыхивает надежда, но она только подходит ближе, помогает мне сесть и откинуться на подушки, как я помогала когда-то Бетти.

– Я не собираюсь вас ни к чему принуждать, – заверяет она. – Просто мне бы хотелось иногда общаться с вами. В Риме у меня никого нет. Посещать достопримечательности одной, пока муж на работе, неинтересно.

– Скучаете по дому? – спрашиваю я.

– Да, очень. И еще мне нечем заняться – не могу найти цель в жизни, понимаете?

Я уже давно не интересуюсь ничем, что творится за рамками моей собственной жизни. Откровенность незнакомки застает меня врасплох. Я тронута.

– Поэтому вы слушаете наши истории? Чтобы не думать о собственной?

Она озадачена.

– Может, и так…

– От моих рассказов в вашей жизни ничто не изменится.

– Пожалуй, вы правы. – Она вновь усаживается на стул. – Но мне нужен друг. Очень нужен.

Мама была права – мне всегда нравилось помогать людям. Долгое время я никому не могла ничего дать. И вот теперь приходит Дженни Батлер. Одинокая Дженни Батлер, которой нужен друг. Я чувствую, что смягчаюсь.

– Расскажите, как вы встретились с Марио Ланца, – просит она, – только об этом.

– Так сразу и не объяснишь…

Она с ожиданием смотрит на меня.

– Я не просто встретилась с Марио Ланца… я его знала… очень хорошо знала…

А потом история захватывает меня и требует, чтобы ее рассказали. Больше сдерживаться я не могу.

– Вообще-то моя история начинается не с него, – говорю я своему новому другу. – Она начинается с женщины, которая высовывается из окна увитого плющом дома в Трастевере и, глядя на узкую улочку внизу, кричит: «Серафина… Серафина… Се-ра-фи-на!»

Благодарности

Я влюбилась в Марио Ланца, впервые увидев его в «Великом Карузо». Произошло это много лет назад, когда я была еще девчонкой, помешанной на фильмах пятидесятых годов и красивых актерах. Каждый раз, слушая голос Марио Ланца во время работы над этой книгой, я влюблялась в него снова и снова.

Ради сюжета я позволила себе кое-какие вольности. Хотя в семье Ланца действительно работали преданные слуги, у Бетти не было личной ассистентки по имени Серафина, а поваром на вилле Бадольо служила женщина. Кое-где я сокращала или растягивала время, но в целом описание жизни Марио в Риме основано на фактах. К слову, фильм «До свидания, Рим» за пределами Италии выходил под названием «Семь холмов Рима».

Благодарю биографа Ланца Дерека Мэннеринга за помощь – в особенности за то, что познакомил меня с единственной из ныне живущих детей Марио – Элизой Ланца Брегман. Спасибо ей за воспоминания об отце, которыми она со мной поделилась – они для меня бесценны. Среди других моих источников – три биографии Марио Ланца: Mario Lanza: An American Tragedy (Armando Cesari), Mario Lanza: Tenor in Exile (Roland L. Bessette), Mario Lanza: Singing To The Gods (Derek Mannering), а также одноименный документальный фильм канала «Би-би-си четыре». Кроме того, я провела много времени на сайтах о Марио Ланца. Самыми полезными из них оказались www.rense.com и www.mariolanzatenor.com.

Я благодарна всем, кто поддерживал меня во время написания этой книги, в особенности оперной певице Тиффани Спейт, которая помогла мне понять, каково это – обладать голосом.

Хотя со смерти Марио Ланца прошло более пятидесяти лет, у него все еще множество поклонников. Эта книга посвящается им, а также всем, у кого при звуках его голоса до сих пор бегут по спине мурашки.

Примечания

1

Золотые дни (англ.). В качестве названий всех глав, кроме первой и последней, автор использует названия песен Марио Ланца (здесь и далее – примечания переводчика).

2

Мороженое (итал.).

3

Рожок (итал.).

4

Дорогая (итал.).

5

Моя судьба (англ.).

6

Одеколон (итал.).

7

Серенада (англ.).

8

Привет, красавица! (итал.)

9

Красавица (итал.).

10

Nessun Dorma («Никто не уснет») – ария принца Калафа из оперы Джакомо Пуччини «Турандот».

11

Будь моей любовью (англ.).

12

Неаполь (итал.).

13

Вокзал Термини (итал.).

14

Потому что ты моя (англ.).

15

Дураки бросаются туда, куда боятся ступить ангелы (англ.).

16

Молодец, молодец! (итал.)

17

Хорошо (итал.).

18

Сумасшедший (итал.).

19

И вот ты здесь (англ.).

20

Доброе утро (итал.).

21

Потанцуй со мной (англ.).

22

Vesti la Giubba («Смейся, паяц!») – ариозо Канио из оперы Руджеро Леонкавалло «Паяцы».

23

Пей, пей, пей (англ.).

24

Проклятье! (итал.)

25

Бабушка (итал.).

26

Эскалопы (итал.).

27

Ни то ни се (итал.).

28

Изо дня в день (англ.).

29

Дедушка (итал.).

30

Если (англ.).

31

Лучшая ночь в году (англ.).

32

Все, что ты для меня значишь (англ.).

33

Больше, чем ты знаешь (англ.).

34

Сегодня будет вечеринка (англ.).

35

Потому что (англ.).

36

«Золотая стрела» – ежедневный экспресс «Лондон – Париж». Совершил последний рейс в 1972 г.

37

Сегодня мир принадлежит мне (англ.).

38

С Рождеством (итал.).

39

Ты есть любовь (англ.).

40

С песней в сердце (англ.).

41

Немного любви и маленький поцелуй (англ.).

42

До свидания, Рим (итал.).

43

Когда ты влюблен (англ.).

44

Поцелуй во тьме (англ.).

45

Фисташковое или лимонное? (итал.)

46

Сливочное (итал.).

47

Воспоминания (англ.).

48

Тихо, как на утренней заре (англ.).

49

Отче наш (англ.).

50

Я хожу пред Богом (англ.).

51

До свидания, Рим (итал.).

52

Я увижу тебя во сне (англ.).

53

Тетей Серафиной (итал.).

54

Одинокая (англ.).

55

Вот он, возлюбленный мой (англ.).

56

В глубине моего сердца, дорогая (англ.).


home | my bookshelf | | До свидания, Рим |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу