Book: Книжная лавка



Книжная лавка

Крейг Маклей

КНИЖНАЯ ЛАВКА

Купить книгу "Книжная лавка" Маклей Крейг

Глава 1

Обожаю книжные магазины. И то обстоятельство, что уже три года работаю помощником управляющего в одном из них, лишний раз это доказывает.

Во-первых, там всегда тихо. Уж не знаю, почему близость книг заставляет людей переходить на шепот, но факт налицо. Во-вторых, здесь в одном месте собрано все научное и культурное наследие. Пройдитесь между стеллажами, и вы совершите увлекательное путешествие во времени от прошлого к настоящему — Гомер, Шекспир, Сервантес, Пруст, Диккенс, Оруэлл, Набоков, Мейлер, Уоллис. Все здесь. Лишь протяните руку — и соприкоснетесь с выдающимися достижениям великих. А в-третьих, здесь на вас не кидаются сразу пять продавцов, стоит лишь переступить порог. Нет, это вам не магазин электроники. Большинство работников торговли не понимает: покупатель вовсе не хочет, чтобы его преследовала целая толпа. Вот почему столько народу предпочитает ездить в автосалоны по воскресеньям.

Магазин «Книжная лавка» занимает примерно три тысячи квадратных футов на двух этажах. Я менеджер так называемой «зоны номер один». Это значит, что в мои владения входят секции художественной литературы, истории, науки, архитектуры, путеводителей и драматургии — в общем, почти весь первый этаж. Наверху находится «зона номер два», состоящая из книг о здоровом образе жизни, бизнесе, полезных советов и детской литературы.

Соседство бизнеса и здорового образа жизни может показаться странным, но и ту и другую область объединяет поклонение гуру. Идет ли речь о диетах или инвестициях, люди с восторженным благоговением внимают болтовне любого выступающего на телевидении идиота. Даже если этот идиот толстый или бедный (или и то и другое одновременно). Такова уж человеческая природа. Многие не любят думать сами, когда кто-то другой готов делать это за нас. Мы, конечно, ни за что не признаемся, но на самом деле скорее совершим ошибку в составе большой группы, чем осмелимся от нее отделиться. Даже если все остальные считают, что приобрести акции печально известной корпорации «Энрон» — отличная идея.

А вот работать в детском отделе — все равно что быть заброшенным в горячую точку. Каждый день родители оставляют детей одних в предназначенном для них уголке (хотя, смею заметить, на табличке ясно написано, чтобы не бросали отпрысков без присмотра). Милые чада тут же начинают ломать конструкторы и сбрасывать книги с полок, а что они вытворяют с деревянной железной дорогой — передать страшно. Даже торнадо не так разрушительны.

К счастью, я за этот отдел не отвечаю, но последние несколько месяцев неофициально занимаюсь еще и «детьми», потому что менеджер, Миша, ушла в декретный отпуск и выйдет ли на работу — неизвестно.

Миша недавно родила девочку весом меньше трех кило, которую назвала Наташей. Надо заметить, Наташа ни капли не похожа на мужа Миши, немца Гельмута, зато поразительно напоминает торгового представителя «Хакамото букс», низкорослого нигерийца по имени Саймон. Он что-то слишком часто заходил к нам узнать показатели по продажам — особенно учитывая, что японская эротика в нашем магазине представлена всего парой экземпляров. Все знают, что Миша ушла от Гельмута, увезла дочку на свою историческую родину, в Эстонию, и возвращаться пока не планирует.

Вот еще одна особенность книжных магазинов — со стороны кажется, будто все тихо и мирно, а внутри кипят нешуточные страсти. Близость к продуктам мыслительной деятельности величайших гениев и сумасшедших (что иногда одно и то же) удивительным образом воздействует на мозг. Поместите двадцать невротиков разной степени сдвинутости в замкнутое пространство вроде нашего, и глазом моргнуть не успеете, как начнут твориться странные вещи.

Возьмем, например, Мишу. Они с Гельмутом познакомились через сайт, задача которого — сводить непривлекательных североамериканцев средних лет с юными красавицами из стран бывшего Варшавского договора, которым требуется помощь в иммиграции. Гельмут был активным участником клуба свингеров, поэтому Миша стала не только гражданкой Канады, но и членом «Эротик». Клуб располагается в ветхом сером здании без окон в двух шагах от аэропорта. Своеобразный фитнес-клуб для тренировки гениталий. Мы ни о чем таком не подозревали, пока Миша не перебрала сливовицы на прошлогоднем рождественском корпоративе и не проговорилась, что некоторые «встречи» снимаются на камеру.

Когда мы искали в Интернете эту съемку, двигал нами отнюдь не кинематографический интерес. Оказалось, на левой груди у Миши — татуировка Северного полушария, а на правой — Южного. Мой друг Себастьян остроумно заметил, что с такой картой полярник Скотт обязательно добрался бы до полюса, а не замерз насмерть — бедняге было бы чем обогреться. Я обрадовался, когда узнал, что Миша уходит. Не то чтобы мы не ладили, просто при виде ее в голове начинала крутиться песня, которую дети поют в воскресной школе, — «Он держит в руках весь мир».

Нашего управляющего зовут Данте Андолини. Лет тридцати пяти, безнадежный маменькин сынок. А маменька — монументальная женщина из Калабрии по имени Лукреция, сын ласково прозвал ее Вельзевулом. В двенадцатилетнем возрасте Данте лишился правой брови и частично утратил подвижность правой руки после несчастного случая с петардой. Он очень стесняется своих увечий и, разговаривая с людьми, старается поворачиваться левым боком. К этой особенности еще надо привыкнуть. Когда мы только познакомились, все время возникало впечатление, будто Данте обращается к стоящему рядом невидимке.

Данте — ипохондрик. Виновата в этом его мамочка. А если быть совсем точным, Данте стал ипохондриком, потому что боится, как бы его мать не узнала, что он гей. Лукреция ревностная католичка и подобных мыслей даже не допускает. Упорно продолжает верить, что сын просто еще не встретил «ту самую». Для нее это аксиома, не требующая доказательств. Считая, что сыночку нельзя доверить такое важное дело, как выбор матери ее будущих внуков, Лукреция взяла все на себя. Даже зарегистрировала Данте на нескольких сайтах знакомств. Настояла на том, чтобы на фотографии отсутствующая бровь была подрисована, и составила текст, который хоть и изобиловал грамматическими ошибками, зато выставлял сына как самого влиятельного, харизматичного и сильного итальянского мужчину после Сильвио Берлускони.

Лукреция отбирает кандидаток и ведет переговоры вплоть до обсуждения первого свидания, после чего незадачливому сыночку настоятельно рекомендуется отправиться в определенное место к определенному времени. Чтобы избежать этих встреч, Данте приходится выдумывать болезни со страшными названиями, которые якобы сразили его всего за несколько часов перед свиданием с очередной Анжеликой, Натальей или Кристиной.

Сначала было легко — хватало обыкновенного гриппа. Но время шло, и Данте пришлось стать изобретательнее в сочинении диагнозов. Он вынужден был обратиться к серьезным источникам — медицинским сайтам и официальной веб-странице клиники Мэйо. Ознакомившись с многочисленными описаниями страшных, коварных заболеваний, угрожающих среднему человеку, Данте всерьез начал бояться, что страдает некоторыми из них.

Несколько месяцев наседаю на Данте, чтобы нанял нового менеджера второй зоны. Уже октябрь, скоро начнется предпраздничная инвентаризация. Работы невпроворот, и мне надоело быть одним из трех сотрудников, у кого есть ключи. Остальные двое — Данте и Мина, старший кассир. Быть обладателем ключей — значит постоянно открывать и закрывать магазин, а это весьма утомительно.

А хуже всего то, что Мина часто берет отгулы. Меня вечно вызывают на работу как раз тогда, когда собирался выспаться после поздней смены. Особенно это неприятно, если вечер я провел в «Фальстаффе», за честно заработанной пинтой-тремя, успешно вытолкав за порог магазина припозднившихся бездельников, которые «просто смотрят». Пора уже Данте найти нового человека. Если этого не случится в ближайшее время, пожалуюсь его маме.

Направляясь в крошечный кабинет Данте, чтобы в очередной раз затронуть больную тему, чуть не спотыкаюсь об Эбенезера Чиппинга. Тот стоит на коленях перед серией «Коулс нотс», краткими изложениями произведений классической литературы. Эбенезер — школьный учитель на пенсии, вдовец, работает неполный день в вечернюю смену. Ужасно ворчлив, но лучше его в продаваемом товаре никто не разбирается. Остальные мистера Чиппинга побаиваются, уважительно называют «сэр». Я формально являюсь его начальником, поэтому обращаюсь к нему просто «мистер Ч.».

Единственный человек, относящийся к Эбенезеру Чиппингу безо всякого почтения, — Фермина Маркес, испанская эмигрантка, владелица находящегося через дорогу кафе «Оле». Она зовет мистера Чиппинга Эбби. Кажется, он в нее влюблен, но сам ни за что не признается, а спрашивать не собираюсь — опасно для жизни.

Зато свою легендарную ненависть к кратким изложениям Эбенезер не скрывает. Несколько раз ловил его на месте преступления — пытался вернуть все книги на склад или оставить для них как можно меньше места на полке.

— Добрый вечер, мистер Ч. Опять краткие изложения переставляете?

Эбенезер только хмыкнул:

— Самый страшный удар по литературе после телевидения. Проклятый Лоджи Бейрд.

Сзади кто-то робко пискнул:

— Но, сэр, как же Зворыкин?

Оборачиваюсь и вижу дреды Олдоса Швингхаммера. Олдосу лет двадцать с чем-то, исключен с философского факультета, тоже работает неполный день — по вечерам, иногда днем. Кожа у него белая, как у Дракулы, происходит он из славного рода известных швейцарских промышленников, но почему-то старается выдать себя за ямайского серфера — дреды, пестрые рубашки, сандалии с открытыми носами. Думает, что людей эксцентричных чаще считают гениями. А Олдос очень хочет, чтобы его считали гением. Намерен стать автором первого великого философского трактата XXI века.

— Чума на оба их дома, — перефразировав цитату из «Ромео и Джульетты», бормочет Эбенезер. — Иди-иди, нечего большевистскую идеологию разводить.

Но от Олдоса так просто не избавишься. Хватается за любую тему, в которой разбирается, — а ему кажется, что это все темы на свете. Вдобавок каждый разговор умудряется перевести на себя.

— Телевидение — главный предмет моей диссертации, — объявляет Олдос. Хотя самого при невыясненных обстоятельствах «попросили» из университета в середине первого года и до диссертации дело так и не дошло. — Считаю, что человек стремится к великим свершениям, когда осознает, что целых семь миллиардов людей даже не подозревают о его существовании. А телевидение и Интернет мою гипотезу только подтверждают. Я называю это аксиомой Швингхаммера.

Сократив отведенное под краткие содержания место практически вдвое, Эбенезер поднимается.

— Швингхаммер, ты балда. Аксиома — принцип, не требующий доказательств. А еще надеешься потрясти то немногое, что осталось от интеллектуальной элиты, своими бреднями, когда сам аксиомы с афоризмами путаешь.

Олдос улыбается — как ему самому кажется, снисходительно. Подобный фокус он проделывает часто. Этим Олдос хочет сказать: «Вы просто не в состоянии уяснить мою мысль». Но со стороны выражение лица выглядит бессмысленным. Не удивлюсь, если его когда-нибудь насмерть забьют дубинками во время крестьянского восстания в какой-нибудь слаборазвитой банановой республике.

— Уж вы-то, сэр, должны меня понять! — произносит Олдос. Потерпев очередную неудачу в стремлении шокировать всех своими интеллектуальными способностями, решил создать братство непонятых. — Вам ли не знать, как трудно донести до непросвещенной толпы свои идеи! Поэтому я здесь. Хочу понять обывателя, чтобы потом он понял меня.

Эбенезер тоже улыбается, но гораздо более уничижительно.

— Мальчик мой, ты здесь только потому, что в университете вместо трудов Канта поглощал психотропные субстанции. Не трудись, я сэкономлю тебе время. Обыватель — невежественный, ленивый, мелочный, зашоренный и легко убеждаемый. Не сомневаюсь: когда ты все-таки опубликуешь этот свой грандиозный опус, нынешнее поколение фигляров будет превозносить тебя как величайшего мыслителя после того психолога из телевизора, доктора Фила. Но боюсь, теория твоя, сколь глубоко она ни проникала бы в суть человеческой природы, будет вытеснена на последние страницы глянцевыми фотографиями Пэрис Хилтон без трусов и сияющего всеми зубами Брэда Питта.

Олдос пожимает плечами и спрашивает меня, какие будут распоряжения. Велю, чтобы убрал то, что плохо продается, — нужно освободить место для надвигающегося неумолимо, как цунами, праздничного завоза. Иначе через пару недель в буквальном смысле слова утонем в книгах. Олдос кивает и уходит. Отдавать распоряжения Эбенезеру не решаюсь. Он здесь работает дольше, чем я. Пусть проводит очередной вечер в бесплодных попытках уговорить работающих матерей среднего класса купить Хемингуэя или Менкена вместо Дэна Брауна, Дженет Эванович или истории отважной африканки, выжившей после женского обрезания, — в общем, чего-нибудь такого, что советовала почитать Опра в своем шоу. Труд Эбенезера тяжел и неблагодарен, но он несет этот крест с гордостью.

Я его понимаю. Вчера пришел в ужас, увидев, что почти все книги Харлана Эллисона попали в категорию «задних». Наш товар условно делится на «передний» и «задний». Вперед выставляют новые книги, на дальние стеллажи — старые. Категория «задних» состоит еще из двух подвидов, «А» и «Я». «А» — более новые или более востребованные произведения, «Я»… сами понимаете. Но можно опуститься еще ниже, в категорию БНИ — Больше Не Издается. БНИ означает, что тираж уже нельзя вернуть издателю.

Вообще-то по правилам книгу необходимо возвращать, как только она станет «задней». Но я часто отказываюсь делать это чисто из принципа, отчего возникает серьезная проблема со свободным местом — новый товар поступает постоянно, а полки не резиновые. Но мне все равно. Лучше верну миллион романов Даниэлы Стил или Николаса Спаркса, чем отошлю обратно хоть одного Патрика О’Брайана или Ричарда Форда.

Только не подумайте, будто я сноб. Ничего подобного. Не всем быть авторами «Улисса», и слава богу (дважды пытался прочесть эту книгу, но оба раза не продвинулся дальше сотой страницы). Ничего не имею против романтических комедий. У издателей это вообще любимый жанр — в наше время складывается ощущение, будто читают одни женщины. Почти все мои знакомые мужчины, включая тех, кто работает в нашем магазине, за эту неделю не прочли ничего, кроме инструкции, как разогреть в микроволновке лазанью быстрого приготовления. Женщины чаще мужчин поступают в университеты и, надеюсь, вскоре обгонят нас и на карьерной лестнице. Патриархальный строй умирает. В отличие от любителей жесткого мордобоя или долбежки по барабанам я этому только рад. Если женщины во власти не дадут человечеству повзрывать все вокруг, я только за. Впрочем, про Маргарет Тэтчер этого не скажешь.

Погруженный в подобные мысли, завернул за угол и в буквальном смысле слова столкнулся с самой неординарной женщиной из всех, кого встречал.

Она стояла около стеллажа с драматургией и порывисто обернулась в мою сторону, вовлекая в водоворот из рыжих волос, улыбок и вопросов.

— А еще пьесы Мамета есть?

Я сражен в самое сердце и выпаливаю первое, что пришло в голову:

— Выходите за меня замуж!

Женщина смеется и показывает левую руку. Чувствуя первобытную ревность пещерного человека, вижу кольцо с бриллиантом такого размера, что внутри его можно лазерную установку спрятать.

— Извините, — произносит покупательница, — но вас опередили.

Затем указывает на полку.

— Вот «Олеанна», а где «Пашем на скорость»? А «Сексуальные извращения в Чикаго»? Мы с нашей труппой хотим поставить одну из них.

— Значит, вы актриса?

Женщина принимает картинную позу.

— Только не говорите, будто не узнали!

Ловлю себя на том, что улыбаюсь, как идиот, но ничего поделать не могу. Так всегда бывает, когда встречаю красивую обаятельную женщину. В последний раз похожий конфуз вышел год назад, во время собеседования с бывшей моделью — та желала устроиться кассиром на неполный день. По счастливому совпадению работает она хорошо, но скажу честно: нанял я ее не за это. Правы женщины — мы действительно зацикленные на внешности лопухи.

— Да, надо чаще ходить в театр, — говорю я, протягиваю руку и представляюсь.

— Леа, — отвечает она и слишком сильно сжимает мои пальцы — мол, это чисто формальное знакомство, никаких недомолвок. Ха-ха. — Труппа у нас чисто женская, «Олеанна» могла бы подойти, но там слишком мало ролей со словами.

Леа ставит тонкую книгу обратно на полку.

— Может, попробовать что-нибудь из классики? На нее авторские права приобретать не надо. Видите ли, мы стеснены в средствах. Может, посоветуете что-нибудь?



Кривлю губы и изображаю глубокую задумчивость, хотя сам о театре ничего не знаю. Хорошо, если смогу не перепутать Беккета с Брехтом.

— Хмм…

— Наша режиссер любит пафос, греческие трагедии и все в таком духе. Заикалась насчет «Орестеи», но меня от одного имени Клитемнестра смех разбирает. — Леа фыркает. — Видите? Нужно что-то другое.

Она корчит гримасу и глядит на часы. Циферблат повернут на внутреннюю сторону запястья. Я тоже пытался так ходить, чтобы не царапать часы, когда расставляю на полках книги, но никак не могу приучиться. Наверное, гены виноваты.

— К сожалению, пора бежать. Но спасибо за помощь. Надеюсь, скоро увидимся.

Последняя фраза звучит так, будто сказана не из вежливости, а всерьез. Мою крошечную необоснованную надежду гасит одно важное соображение — она ведь актриса. Если главный талант актрисы — уметь нравиться, считайте меня ее поклонником, но теперь Леа ушла, и, скорее всего, больше я ее не увижу. Увы. С этим трудно смириться, но любой мужчина каждый день встречает множество привлекательных женщин, и с большинством из них завязать роман не получится. Даже если вы — Хью Хефнер в расцвете сил и случайные связи — часть вашей работы.

Но эта женщина особенная. В меня будто молния ударила, раньше такого не испытывал. Легкие покалывания — да. Примерно то же самое ощущаешь, когда пытаешься выдернуть из розетки застрявший штепсель. Однако этот мощный разряд мог бы расколоть древесный ствол. В воздухе висит запах озона и обгорелых волос, а ты валишься навзничь с ошарашенным, но удивительно спокойным лицом.

Хочется бежать за ней вслед, но что толку? Она уже помолвлена. К тому же рискую быть принятым за ненормального. А если свадьба все же не состоится и когда-нибудь мы встретимся снова, хочется, чтобы меня запомнили как обаятельного и чуть застенчивого парня из книжного магазина, который был готов взять ее в жены с первой же минуты. Можно начать разговор с удачной шутки на эту тему, потом вскружить ей голову каскадом фирменного остроумия, уговорить Леа выпить со мной кофе, сходить в кино, в ресторан и только после этого сделать предложение руки и сердца по всем правилам. Желательно уложить это все в один вечер.

Впрочем, это все пустые фантазии. Скорее всего, наша встреча была первой и последней.

Ощущая и грусть, и облегчение одновременно, разворачиваюсь и шагаю в кабинет управляющего. Там сидит единственный человек в этом магазине, всеми силами старающийся избежать свиданий.

— Привет, Данте. Как самочувствие?

Данте, как обычно, уставился в монитор.

— Как думаешь, что страшнее звучит — компартментальная гидродисплазия или тентикулярный гангреноспермафорит?

Я поморщился:

— Второй, конечно! Еще спрашиваешь. Кстати, что это за болезнь? Нет, не надо. Не говори. Лучше не знать.

Кроме ипохондрии, в Данте сильнее всего раздражает то, что он удивительно импозантный мужчина — несмотря на отсутствующую бровь. Вылитый Джордж Клуни, только итальянец. Как истинный сын своего народа, одевается так, что все остальные рядом кажутся чернорабочими. Женщины на него просто кидаются. Поэтому Данте предпочитает не рисковать и отсиживается в кабинете.

— Может, покинешь сайт клиники Мэйо хоть на пару минут и найдешь, наконец, нового менеджера второй зоны?

— Уже нашел, — с гордым видом кивает Данте.

Не спешу радоваться. Данте часто говорит, будто что-то сделал, а сам только планирует. Когда-нибудь. Может быть.

— Серьезно?

— Она только что ушла.

Я поражен до глубины души.

— Что, прямо сегодня?

— Минуты две назад. Ее зовут Леа. Леа Дэшвуд. Приступает с понедельника. Учить ее будешь ты.

Признаюсь, дошло до меня не сразу.

— Что?..

— Да, она вроде пытается пробиться в актрисы, но опыт работы в книжном магазине имеется. Думаю, скоро освоится.

Боже правый.

Глава 2

Каждый хоть раз в жизни должен поработать продавцом. Считайте это долгом перед страной и обществом, как служба в армии.

Магазин у нас маленький, поэтому покупателям даже мелкие выходки с рук не спускаем. Нельзя называть главного кассира лживой тварью за то, что в магазин перестали завозить любимые вами, но не пользующиеся спросом у других покупателей схемы по вышиванию (история из жизни). Нельзя возвращать номер журнала «Вог» годичной давности, из которого вырезаны все фотографии женщин в платьях, потому что голос в вашей голове сказал, что они кощунственны (еще одна история из жизни). Нельзя класть на стойку кассы развернутую газету, багель с яйцом и сыром, пальто и вдобавок ставить стакан с кофе, объясняя это тем, что других плоских поверхностей в магазине не нашлось (снова история из жизни).

Мы не национальный бренд, неограниченными кадровыми ресурсами не обладаем, поэтому не заставляем наш персонал проходить разрушительные для личности курсы по вежливому общению с покупателем. Если придешь в магазин, нарочно нахамишь персоналу, пригрозишь пожаловаться в службу по защите прав потребителя или позвонить в полицию, если испортишь товар — я отреагирую в соответствии с сегодняшним состоянием духа.

А состояние чаще всего усталое. Устал постоянно разочаровываться в человеческой природе. Вот она, оборотная сторона всеобщей торговой повинности, — через некоторое время начинаешь воспринимать окружающих людей как внешние раздражители.

Я здесь уже три года и, пожалуй, достиг данной стадии. Если пробуду еще немного, обзаведусь неизлечимой патологической ненавистью ко всему человечеству. Превращусь в Эбенезера. Или в Терезу Баркер по прозвищу Мать Тереза. Она работает в отделе детской литературы с самого открытия, то есть почти тридцать лет. Она приятная женщина, но какая-то застывшая, и взгляд немного стеклянный. Как будто скрывается под прозрачным панцирем, не пропускающим ни злобных мыслишек, ни кислорода для питания мозга.

Тереза — член малоизвестной секты под названием «Собрание Избранных». Они ходят по домам, переписывают все земное имущество на свою церковь и собираются основать колонию на самом богоугодном холме где-нибудь в Мускоке. Там и будут готовиться к Страшному суду — впрочем, для Избранных это событие совсем не страшное, а даже наоборот. Разозлить Терезу невозможно — проще найти углы на шаре для боулинга. В состоянии близком к злости я видел ее только на вторую неделю своей работы в магазине, когда Тереза узнала, что я атеист, и мы вступили в спор об удивительно сложном строении всего живого. С лица Терезы не сходила улыбка, но желваки на скулах напряглись, будто мышцы у борца без правил.

— Если есть создание, должен быть и создатель! — пронзительным голосом вещала Тереза. — Вот, например, эта полка! Скажете, книги на ней сами собой расставились?

— Но есть явления, которые созданы силами природы, — возражал я. — Например, Большой каньон. Или Вселенная. Да и книги на этой полке отнюдь не Бог расставлял. Уж он бы, в отличие от Олдоса, порядок букв алфавита не перепутал бы.

Тереза ответила, что ей очень жаль, что я так смотрю на вещи, но все равно пообещала за меня молиться. С тех пор отношения между нами профессионально сдержанные, хотя пару раз застиг Терезу за попыткой спрятать от покупателей «непристойные», по ее мнению, альбомы по искусству. Вот еще одна причина, почему все эти Страшные суды и обновленные миры не вызывают у меня никакого восторга — ведь там придется соседствовать с такими людьми, как Тереза.

Вообще-то о трудных покупателях я заговорил в связи с тем, что передо мной сейчас стоит один из них. Суббота, вечер, в магазине полно народу. Во многом за это нужно благодарить маленький кинотеатр «Престиж» — по пути домой зрители частенько забегают к нам. В «Престиже» обычно показывают что-нибудь не слишком массовое, «не для всех», поэтому основная часть аудитории — богема, состоящая из студентов и тридцатилетних бездетных хипстеров. Но сегодня повторно показывали хит нынешнего лета — мультик в 3D с участием говорящих зверушек. Видимо, бельгийские документальные фильмы о навозных жуках достаточного дохода не приносят. Так что сегодня, судя по состоянию дел в нашем магазине, аудитория к ним пришла более широкая. В основном это оказались люди, которым жалко лишних четыре бакса на нормальный кинотеатр или которые недостаточно хорошо владеют компьютером, чтобы скачать мультик нелегально.

На первый взгляд недовольный покупатель ничем не напоминает других своих проблемных собратьев. По большей части это мужчины средних лет, чаще всего холостяки или разведенные. Одни — простые работяги, другие — гордящиеся собой профессионалы высокого класса. Первые используют редкую возможность самоутвердиться за счет человека, который, как им кажется, стоит ниже их, вторые же просто привыкли глядеть на всех вокруг свысока.

Но сейчас передо мной девушка лет двадцати, не больше. Худенькая, с жидковатыми светлыми волосами, собранными в такой высокий хвост, что голова напоминает ананас. Замечаю, что рука покупательницы лежит на стойке. Плохой знак. Если нужна опора, значит, готовится к долгой речи. Это как кафедра для проповедников и политиков. Справа от девушки стоит молодой человек. Судя по смущенному лицу и довольно большому расстоянию между ними, в конфликт втянут против воли, а значит, угрозы не представляет. Его можно не считать.

Вызвал меня сюда лучший друг, Себастьян Донливи. Мы с Себастьяном начали работать одновременно. Я — полный день, менеджером, он — неполный, потому что якобы писал диплом по английскому. Но Себастьяну так нравится студенческая жизнь, что с выпуском он не торопится. Уже некоторое время учится со скоростью один предмет в семестр. Себастьян — все понемножку: писатель, художник, музыкант, актер, студент. Единственное, чем он занимается серьезно и углубленно, — женщины и алкоголь. Родители Себастьяна развелись два года назад. Несмотря на дикие выходки, мать не спешит выгонять оболтуса из дома — боится, что второе потрясение окончательно расшатает психику его братьев, девяти и семи лет.

Мы с Себастьяном сошлись быстро на почве безумной влюбленности в двух разных женщин, работавших в магазине. Меня пленила высокая блондинка. Впоследствии она забеременела от приехавшего в командировку влиятельного нефтяника и перебралась в Эдмонтон. Себастьян же пылал страстью к брюнетке, которую позже уволили за подделку документов. В общем, на любовном фронте ничего не получилось, зато мы обнаружили, что наши взгляды на кино, политику и литературу во многом совпадают. И на пабы тоже — мы даже составили свой рейтинг, главный критерий в котором — близость к месту работы.

Себастьян встал за свободную кассу, когда Мина в очередной раз исчезла. Куда — неизвестно, но вариантов много — решила сделать перерыв, пошла в туалет или прячется в кабинете менеджера и рыдает в углу около сейфа.

Завидев меня, Себастьян многозначительно округляет глаза. Изображаю вежливую улыбку. Это как в кино на голливудский фильм идти — вроде знаешь, чем все закончится, и все равно не можешь удержаться.

— Добрый вечер! Чем могу помочь?

Блондинка с головой-ананасом разворачивается и устремляет на меня мышиные глазки-бусинки.

— Это вы менеджер?

Голос такой же, как она вся, — тоненький и слабенький. Будто ее только что душили. Продолжаю улыбаться, делая вид, будто разговор предстоит дружеский и маленькое недоразумение удастся разрешить за пять минут, к всеобщему удовольствию. Но на это даже рассчитывать не приходится.

Киваю:

— Он самый.

Не оборачиваясь, девушка тычет пальцем в Себастьяна:

— Хочу вернуть книгу, а этот говнюк не принимает.

Покупательница машет перед моим носом огромной кулинарной книгой.

Оглядываюсь на длинную очередь, замечаю в ней нескольких детей младше десяти лет и на всякий случай пытаюсь увести девушку в нишу, чтобы наш разговор не слышали. Но с ней этот номер не проходит.

— Ну уж нет. — Девушка упрямо выпячивает подбородок и кивает на очередь. — Пусть все знают.

Вздыхаю. Назвать моего лучшего друга говнюком — не лучший способ заслужить мое расположение, а уж говорить такие слова при маленьких детях — тем более. Немедленно решаю устроить ей веселую жизнь.

Беру книгу и разглядываю. БНИ — больше не издается, а значит, была уценена, обмену и возврату не подлежит. Переплет на пластиковую пружину, такие книги продаются в защитной пленке. Открываю и вижу, что она почти разваливается. Самым невинным тоном задаю следующий вопрос:

— Чек у вас с собой?

Теперь, когда книга у меня, девушка получает возможность жестикулировать обеими руками и радостно этим пользуется, вскидывая руки так энергично, словно оркестром дирижирует.

— Слушайте, как вас там… — наклоняется вперед, высматривая бейджик, но мы их не носим. — Можно подумать, сами каждый гребаный чек храните!

Родители в очереди начинают беспокойно переминаться с ноги на ногу и шепчут детям, чтобы не слушали злую тетю. Казалось бы, я должен удивиться, что кто-то поднял столько шума из-за четырех баксов. Но нет. Давно уже привык.

Стараюсь говорить спокойно и взвешенно. Скандалисты всегда бесятся, когда не могут довести собеседника до белого каления.

— Значит, хотите вернуть испорченный уцененный товар? И даже не можете доказать, что приобрели его у нас, а не где-то в другом месте?

Девушка понимает, что на сочувствие рассчитывать не приходится. Прежде чем покупательница успевает ответить, продолжаю:

— Знаете что? Я верну вам четыре бакса, но при одном условии.

Девушка поджимает губы.

— При каком?

— Обещайте, что потратите их на покупку электронной книги и впредь будете приобретать литературу только через интернет-магазины.

Девушка выдергивает у меня из рук книгу и запихивает в сумку.

— Да пошли вы! Идем, Родни. Козлы!

Последнее слово брошено через плечо, как ремарка. Впрочем, для ремарки громковато.

— Ах! Классическая реплика, используется в восьмидесяти процентах боевиков! Только вместо «Родни» нужно другое имя, — замечает Себастьян, когда парочка уходит. — Никто не станет снимать боевик про человека по имени Родни.

Встаю за кассу Мины, чтобы помочь Себастьяну обслужить остальных покупателей. Предоставляю всем десятипроцентную скидку за моральный ущерб. Когда очередь рассасывается, расспрашиваю Себастьяна про девушку, с которой он познакомился в Интернете. Вчера вечером у них было свидание.

— Увы, это был полный Хичкок, — отвечает Себастьян.

Это наш шифр. «Хичкок» значит «страшная». «Феллини» — красивая женщина, но, чтобы что-то от нее получить, надо постараться. Помните, как Мастроянни полез в фонтан Треви за Анитой Экберг, а наградой за труды оказались лишь промокшие брюки? «Скорсезе» — девушка со странностями (представьте Роберта де Ниро в одежде служанки из «Мыса страха»), «Полански» — та, с которой связываться себе дороже (несовершеннолетняя, замужем, начальница…). «Кубрик» — холодная, отстраненная, держится как робот, ни проблеска эмоций, но что-то в ней такое есть… «Спилберг» — слишком старается понравиться. Вот такое авторское кино, не похожее друг на друга.

— Она себе что-то вколола в губы, — делится Себастьян. — Говорила, как это называется, но я забыл. Вроде не ботокс. Хотя не уверен, она так невнятно мычала…

— Значит, с пластической операцией? А лет сколько?

Себастьян пожимает плечами и достает из кармана на бедре компактную флягу. Предлагает мне глотнуть, но я вежливо отказываюсь. Как бы Себастьян не превратился в того опустившегося писателя-алкоголика из «Потерянного уик-энда».

— В анкете пишет, что двадцать пять. Вообще-то девушка как девушка, но эти губищи… Как у Мика Джаггера, но в том-то и дело, что она — не Мик Джаггер. Хорошо, что мы с ней только выпить договорились. Она все через соломинку тянула. Уж не знаю, как бы с едой справилась.

— Подожди недельку, пока отек спадет, и позвони еще раз.

— Поздно. — Себастьян оглядывается по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, и шепчет: — Значит, пошли мы к ней домой…

— Серьезно? У нее рот, как у верблюда, а ты к ней домой пошел?

— Что она говорила, я не понял, а вот что я говорил, ей, видно, понравилось. Сидим мы, значит, на диване, тут она расстегивает мне ширинку и принимается за дело… этим своим верблюжьим ртом…

Я издаю громкий смешок. Стараюсь выкинуть из головы данную картину.

— Но есть одна проблема. Она намазала губы каким-то специальным кремом. Для наружной анестезии. То ли от боли, то ли от отека, не знаю. В общем, минуты через две понимаю, что вообще ничего не чувствую. Все онемело.

Я чуть руку в рот не засунул, чтобы не расхохотаться. Подходит покупатель с атласом и требует скинуть десять процентов цены, потому что обложка с краю порвана. Соглашаюсь не глядя, Себастьян сканирует штрихкод.

— А дальше, дальше что?

Себастьян делает еще глоток из фляжки.



— Притворился, будто мне все нравится. А потом виноватым себя почувствовал. Короче, переспал с ней. Так меня из-за этой штуки на целый час хватило, пока эффект не выветрился. Супер! Теперь вот гадаю: а вдруг она это нарочно сделала? Да, чего только в жизни не бывает…

— Второй раз с ней встречаться собираешься?

Себастьян мотает головой:

— Нет. Наверное, больше она этой мазью не пользуется, а я вчера слишком высокие стандарты задал. Захочет, чтобы соответствовал, а я физически не в состоянии. Нельзя же просить, чтобы она снова рот намазала. И вообще, слишком все это стремно. Да и музыку она слушает ужасную. Представляешь, «Джефферсон Старшип» врубила!

Истории любовно-фармакологических приключений Себастьяна мне противопоставить было нечего. Просто сменил тему:

— Где Мина?

— Домой ушла. Сказала, плохо себя чувствует. Но выглядела нормально. Не знаю, что на нее нашло.

Зато я, к сожалению, знаю.

Глава 3

Задумываясь над историей человечества, поражаешься, что почти все общепринятые представления оказываются заблуждением.

Например, раньше верили, что Земля плоская, что кровопусканием можно вылечить инфекцию, что «Аватар» — великий фильм и никакого плагиата на «Покахонтас» в нем нет, а мировая экономика тверда как скала. Видимо, человечество как вид вообще склонно ошибаться. И я не исключение. Охотно признаю: заводить роман с Миной Бовари было очень плохой идеей.

Впрочем, сразу оговорюсь. Идея была не моя, и называть эти отношения оптимистичным словом «роман» язык не поворачивается. Впрочем, теперь не важно. Я поступил как Макнамара с Вьетнамом — не проявил достаточно твердости в нужный момент.

Этого не следовало делать по многим причинам. Мина была замужем (и до сих пор замужем). Она была моей подчиненной (и до сих пор ею остается, хоть и чисто номинально). Вообще-то технически за всю финансовую сторону вопроса отвечает Данте, но у нас в организационных вопросах черт ногу сломит. Вдобавок у Мины депрессия — настоящая, клиническая, она тогда принимала третий курс антидепрессантов. Впрочем, я об этом не знал.

Началось все несколько месяцев назад, ночью, когда Мина накинулась на меня после закрытия магазина. Как главный кассир, Мина помогала мне провести ежеквартальную ревизию кассовых остатков, как вдруг толкнула меня на сейф и влезла сверху. Не привык, чтобы на меня в порыве неудержимой страсти бросались женщины. Был так ошеломлен, что достойного сопротивления оказать не смог. Теперь понимаю, что, скорее всего, это был побочный эффект нового лекарства. Если бы рядом оказался не я, а Данте — между прочим, это его обязанность, — произошло бы то же самое. Хотя готов поспорить, исход был бы иной.

До этого я не очень хорошо был знаком с Миной. После работы она с нашей компанией в «Фальстаффе» не заседала, в кино не ходила. Знал, что формально Мина замужем, но складывалось впечатление, что живут они с мужем отдельно. В принципе я оказался прав: муж действительно жил отдельно — в Афганистане, служил снайпером в каком-то особо секретном подразделении. Должен признаться, от такой радостной новости по спине пробежал холодок. Оказалось, я не только грязный развратник, а практически государственный изменник. Мои действия уж точно противоречили призыву «Поддержим наши войска». Мне этот лозунг никогда не нравился — ушлые политики используют его при каждом удобном случае, ведь поддержка войск означает поддержку военных операций, а тут я пас. Начали сниться кошмары, будто я похоронен заживо и на помощь позвать не могу — мешают собственные гениталии, засунутые в рот.

Попытался свести отношения на нет, но Мина в завуалированной форме дала понять, что расскажет Данте или даже мужу. Возможно, письмо подобного свойства и будет сокращено военной цензурой, но общий смысл супруг, несомненно, уловит. После этого мы еще несколько раз встречались, но я нарочно выбирал ярко освещенные общественные места. Если Мина предлагала пойти куда-то еще — например, в кинотеатр или к ней домой, — напускал на себя смущенный вид и отказывался. Мина неоднократно звонила мне в дверь поздно ночью, оставляла пространные слезливые сообщения на автоответчике, но я не поддавался.

Мина говорила, что хочет уйти от мужа, потому что он агрессивен и склонен к насилию. Я советовал обратиться в полицию и сходить к психологу, но Мина решительно отметала эту идею, утверждая, что у мужа связи в высших военных кругах. В тюрьму он не сядет, зато ее вполне могут упрятать в сумасшедший дом. Мина уверяла, что ее письма перехватывают, а телефон прослушивают. Якобы в ее одежду зашиты не то жучки, не то маячки, Канадская служба разведки и безопасности следит за каждым шагом несчастной, вплоть до того, какие фильмы она берет в видеопрокате и какие книги в библиотеке.

Потом Мина начала принимать новое лекарство, и ситуация наладилась. Она перестала отправлять мне зашифрованные электронные письма и являться посреди ночи. Даже работать стала лучше. Смены больше не прогуливала, да и кассовый баланс наконец начал сходиться. Казалось, Мина была почти счастлива. Когда Себастьян сообщил, что она ушла безо всякой видимой причины, я испугался, что Мина взялась за старое, и только поэтому согласился встретиться после работы.

Итак, сижу в сетевой кофейне в восьми кварталах от магазина. Риск наткнуться на коллег сведен до минимума, они сейчас все расслабляются за «нашим» столиком в «Фальстаффе». Она опоздала на двадцать минут, я уже думал, допивать холодный чай со дна (кофе не пью) или сразу уйти в свой любимый паб, но тут дверь распахнулась и вошла Мина.

Улыбается — значит, новости, скорее всего, хорошие. Но тут внутренности будто клещами сжимает. Вдруг беременна? Сама Мина может считать это хорошей новостью. Она говорила, что дела нормально, но как-то обмолвилась, что квартирный хозяин специально обучил свою кошку за ней шпионить. О чем я только думал?..

Мина садится, ничего не заказав.

— Спасибо, что пришел.

Извиниться за опоздание даже в голову не пришло. Замечает мою почти пустую чашку и оглядывается на буфетную стойку.

— Что пьешь?

— Уже допил, — отвечаю я и прикрываю чашку ладонью. Универсальный жест, работает везде — и в кафе, и в казино.

— Себе ничего брать не буду, я ненадолго, — говорит Мина.

Меня охватывает преждевременный оптимизм. То же самое испытывает герой ужастика, добежавший наконец до дома, но не успевает бедолага открыть дверь, как маньяк с бензопилой вдруг возникает прямо за спиной, хотя все предшествующие десять минут его и близко рядом не было.

— Так что ты хотела? — спрашиваю я.

— Н-ну… — Мина оглядывается по сторонам, будто текст ее речи написан где-то на стене. — Я встретила человека… Хотела, чтобы ты узнал первым.

Задумываюсь: вдруг под «человеком» Мина подразумевает меня? Есть у нее такая манера выражаться. После той ночи в кабинете мимоходом обронила, что влюблена в одного нашего менеджера. Ориентация Данте известна всем и каждому, кроме его матушки, другая наша менеджер в Эстонии. Простейший метод исключения.

Нет. Похоже, Мина это серьезно. Не может быть. Вот я добрался до двери… ручка поворачивается… неужели в этом фильме мне отведена роль единственного выжившего и это я помчусь со всех ног на фоне бегущих титров?

— Рад за тебя! — Стараюсь, чтобы в голосе звучал один энтузиазм без примеси облегчения. — Я его знаю?

Мина улыбается и опускает глаза в пол. О нет. Я его знаю. И кто же этот счастливчик? Себастьян? Нет, он же только что рассказывал про секс-марафон с участием клоунессы с надутыми губами. Олдос? Низковат, толстоват, любит повыпендриваться, но бывает остроумным, и некоторые его идеи действительно интересны. Опыта с женщинами у Олдоса маловато, бедняга не сообразит, что купил билет на «Титаник», пока не покажется айсберг. Я, в отличие от него, живу не на облачке, поэтому успел вовремя выпрыгнуть за борт. Данте исключается. Эбенезер тоже. Есть еще Уиллард Курц, глава отдела поставок, но он сейчас сожительствует с промышляющей без лицензии массажисткой, пара воспитывает двухлетнюю дочь. Еще у Уилларда имеются зеленый ирокез, несколько татуировок, а колец в разные части его тела вставлено больше, чем найдется в любом ювелирном магазине. Мина — интроверт, в студенческие годы специализировалась на истории искусства, пишет ужасающие стихи про природу (отрывок: «Ты солнца рассвет на небе моем, когда мы целуемся в поле вдвоем»). Трудно представить этих двоих вместе. Мирослав Дефокник, наш деревенский дурачок, тоже кандидатура маловероятная. Этот парень три раза уронил себе на голову один и тот же кирпич, когда строил во дворе у родителей печь для барбекю, и, по общему мнению, ума это ему не прибавило. К тому же Мина ненавидит шовинистические шуточки Мирослава, хотя все остальные только ради них его и терпят.

Погодите. Мина сказала «человек». Вдруг это женщина? А что, вполне возможно. Мина признавалась, что пару раз экспериментировала в этой области. Прежде чем успеваю обдумать возможных кандидаток, Мина тихо произносит:

— Не хочу болтать раньше времени. Выводы делать еще рано, но у меня хорошее предчувствие.

Улыбаюсь. Вот не повезло кому-то. Он(а) еще не знает, с кем связался(лась). Но главное, меня все это больше не касается. Не то чтобы мне плевать на Мину, просто от моего вмешательства ей никакой пользы, а значит, пришло время деликатно отойти в сторону. Поэтому про законного мужа даже не заикаюсь. Когда крадешься мимо спящего медведя, лучше не тыкать его палкой в глаз.

— Замечательная новость, — говорю я. Какое лицемерие! Впрочем, новость и правда замечательная — для меня.

— Надеюсь, ты не слишком расстроился?

Не смейся, придурок, не хватало все испортить в последний момент! Дверь открыта! Музыка становится громче…

— Переживу.

Мина облегченно выдыхает:

— Боялась, будет намного труднее!

Кому — ей или мне? Потому что для меня все прошло легче не бывает. Иногда расставания похожи на сцену катапультирования в фильме «Топ ган» — вы оба понимаете, что пора спасаться, но только один останется целым и невредимым. Некоторые расставания больше напоминают убийство Мо Грина в «Крестном отце» — только что тебя, полуголого, массажирует красивая женщина, а через секунду тебе выносят мозг в буквальном смысле слова. А иногда расстаться бывает не сложнее, чем сдать книгу в библиотеку. Да, было интересно, однако с самого начала понимаешь, что это не твое и будет правильно все закончить в нужный срок.

Но расставание с Миной смахивает на освобождение заложников в банке. Она думала, я буду сопротивляться и умолять? Решила, у меня стокгольмский синдром развился? Ну уж нет, вся сила воли уходит на то, чтобы не вскочить со стула, не выбежать из кафе и не устремиться прочь, весело приплясывая. Именно это и собираюсь сделать, когда Мина уйдет. Впрочем, от пары затейливых коленец лучше воздержаться.

— Ну… вот и хорошо.

Встаем. Мина обнимает меня. Чувствую запах духов — тех же самых, что и тогда, в кабинете. Перед уходом спрашивает, точно ли я в порядке. Уверяю, что да. Единственное, что меня тревожит, — как бы на радостях не упиться до полного беспамятства.

Глава 4

«Фальстафф» — настоящий ирландский паб. В смысле, им владеет настоящий ирландец. Майки Ли О’Мейли родился в Донегале в день, когда умер поэт Брендан Биэн. Возможно, поэтому на двери мужского туалета висит фотография Биэна в обнимку с другом, актером Джеки Глисоном. Женщинам досталась фотография автора «Улисса» Джойса в красном платье (естественно, фотошоп).

Никто не знает, чем занимался Майки до открытия паба. Он каждый раз отвечает по-разному. То был дублером Пирса Броснана в трех фильмах о Джеймсе Бонде. То следил за гитаристом U2 Адамом Клейтоном во время мирового тура, чтобы тот не баловался ни наркотой, ни проститутками. То работал экскурсоводом в Букингемском дворце, попутно стащив королевских безделушек на общую сумму в миллионы долларов. То чуть не победил на Нью-Йоркском марафоне 1988 года, но был дисквалифицирован за то, что воспользовался метро. Или попросту был переброшен британской разведкой после многих лет работы под прикрытием — разрушал изнутри революционную организацию ИРА. Но скорее всего, все гораздо прозаичнее — Майки всего лишь унаследовал парочку бокситовых рудников от отца и решил открыть маленький паб.

Майки — здоровенный детина с черными волосами, поредевшими как-то слишком избирательно для естественных причин, и неоднократно сломанным носом, который, видимо, вправлял человек, не имевший ни малейшего представления о медицине. Так что усомниться в красочных историях Майки смельчаков не находится.

В пабе всего один телевизор. Мне это нравится. Владельцы спортбаров по непонятной причине убеждены, что последнее, чем ты хочешь заняться, — разговаривать со своими спутниками. В каждом углу понатыканы гигантские плазменные экраны, будто в картинной галерее, где слишком мало места. Майки принципиально не включает хоккей, футбол, баскетбол, равно как и все то, что называет «спортом для неженок». Вместо этого в пабе показывают только странное сочетание всех трех вышеперечисленных игр — ирландский травяной хоккей. Ирландцы его обожают, зато у остальных этот вид спорта пользуется не большей популярностью, чем крикет за пределами Англии.

В отличие от других современных пабов, которые прячутся под прикрытием стриптиз-клубов и декор имеют соответствующий, «Фальстафф» находится в особняке, которому сто пятьдесят четыре года. Принадлежало здание местному пивовару, который, по слухам, был убит гангстерами во времена сухого закона, а тело спрятали в бочку в подвале. Поговаривают, что с тех пор в доме обитает привидение, в честь которого назвали один из фирменных сортов пива (бочковой эль «Мертвец Джо»). Здание старое, комнаты нестандартные, коридоры узкие и сходятся под причудливыми углами, полы скрипят, лестницы покосившиеся, туалеты маленькие, и в них дует, провода свисают как попало, все трубы проведены снаружи стен.

А еще в «Фальстаффе» самая лучшая еда и пиво в городе. По выходным вживую выступает какая-нибудь группа. Непременное условие — как минимум один из участников группы должен быть ирландцем или рекомендован ирландцами. Но в будние дни репертуар выбирает Майки, под настроение. Иногда — ван Моррисона, в другой раз Therapy? или U2. Толкаю дверь и вхожу под вой сыплющего ругательствами Шейна Макгоуэна, исполняющего «Бутылку дыма». Моему настроению соответствует идеально, с удовольствием подпел бы, если бы разобрал хоть слово.

Майки стоит на обычном месте, за стойкой, указывает на открытый номер газеты «Донегал дейли ньюс» и спорит с парой постоянных посетителей. Надо думать, о травяном хоккее. «Фальстафф» популярен среди искушенных студентов и ностальгирующих ирландцев. Сегодня в пабе яблоку негде упасть, гул голосов напоминает жужжание пчелиного роя.

Подхожу к стойке и заказываю пинту напитка, который Майки требует называть исключительно «жидким золотом». Впрочем, возразить нечего — обе жидкости совпадают по цвету, редкости и цене. «Фальстафф» — единственный паб на континенте, где продают «Крепкого Джека». Понимаю, название не ахти, но на самом деле это самый вкусный сидр в истории человечества. Стоит недешево — вдвое дороже среднестатистического импортного напитка. В меню «Крепкий Джек» не указан, знают о его существовании только постоянные клиенты.

Если до кого-то постороннего дойдут слухи и он потребует пинту, сначала придется пройти испытание, по сложности сравнимое с экзаменом на ирландское гражданство. Зная, что я менеджер в книжном магазине, Майки спросил, как зовут жену Стивена Дедалуса из «Улисса». Ответить смог только потому, что ее именем назван паб в моем родном городе.

— Как жизнь? — спрашивает Майки, наполняя мою кружку. — К нам тут один парень заходил. Говорит, твое Лох-Несское чудовище видал.

Забыл сказать, что Майки — любитель всего сверхъестественного и горячий сторонник теории заговора. Кроме прочего, верит, что американцы на Луну не высаживались, Кеннеди застрелился сам, реклама средств от эректильной дисфункции на самом деле представляет собой зашифрованные послания масонам, а Сара Пейлин — робот, сконструированный демократами, чтобы выставить республиканцев полными идиотами (тут я полностью согласен). Майки называет Лох-Несское чудовище «моим», потому что я шотландского происхождения и, по его логике, в ответе за все, что породила моя маленькая нация — включая волынки, хаггис и романтические комедии с Джерардом Батлером в главной роли.

Это проверка. Как-то сказал Майки, что Лох-Несского чудовища не существует. Объяснил, что озеру всего десять тысяч лет и оно не соединяется ни с каким морем. Динозавру было бы очень трудно туда пробраться, особенно учитывая, что последний из них вымер около семидесяти миллионов лет назад. Кроме того, если только мы не имеем дела со старейшим живым существом в мире, придется предположить, что этот зверь каким-то образом размножается. А значит, их должно быть много. К тому же они бы частенько выныривали на поверхность, и посмотреть на них мог бы любой желающий. К тому моменту я уже выпил несколько пинт и начал нести какую-то чушь про температурный режим, плотность воды и так далее и тому подобное…

После этой речи в пинте «Джека» мне было отказано на два месяца. Майки заявил, что бочонок иссяк и надо ждать новых поставок. Но другие постоянные клиенты как ни в чем не бывало распивали «Джека» у меня на глазах, но упоминать об этом не было смысла, иначе я рисковал превратить свой условный срок в реальный.

— Как интересно, — говорю я и подношу кружку к губам. — Твое здоровье.

Майки подмигивает и направляется к перегнувшейся через стойку женщине. Клиентка интересуется, можно ли переключить телевизор — они с друзьями хотят посмотреть хоккейный матч. Майки печально покачает головой и объяснит, что здешний телевизор ловит всего один канал — тот, на котором круглосуточно передают только травяной хоккей. Представляете, какое совпадение? После такого ответа даже самые упорные понимают, что спорить бесполезно.

Беру пинту и направляюсь во второй зал, более укромный, где и обнаруживаю нашу маленькую компанию на обычном месте. Вот Олдос снова что-то проповедует, но, к счастью, из-за шума ни слова не разобрать. Рядом — хорватская секс-бомба из отдела прессы Иванка Урфе. Себастьян как-то на пятнадцать лишних минут застрял в комнате отдыха, наблюдая, как она ест банан. Иванка изучает криминологию в университете Торонто, у нее черный пояс по какой-то очень жесткой бразильской борьбе. Данте привел нового бойфренда, безработного художника по имени Даг. У Дага своя техника — набрать полный рот краски и выплюнуть на холст, поэтому улыбка у него сверкает всеми цветами радуги. Многих это отпугивает.

Здесь Данте может расслабиться, потому что в ирландский паб его матушку силой не затащишь. Второе такое место — ресторан «Трентино». По неизвестным причинам Лукреция наотрез отказывается поддерживать это предприятие. Бок о бок с Данте сидит Мирослав, искренне недоумевающий, почему из подстаканников не получается сложить домик (ответ — они круглые), а рядом…

О-о…

Леа Дэшвуд.

Уже собираюсь развернуться и дать деру, но Данте успел меня заметить и радостно машет рукой. Улыбаюсь, сжимаю кружку покрепче, чтобы не уронить, и бреду к столу, будто зомби. Что она здесь делает? Откуда узнала про это место? Что же я ей скажу? После предложения руки и сердца трудно что-то прибавить.

Отодвигаю единственный свободный стул рядом с Леа. Та с улыбкой заглядывает в мою кружку.

— «Крепкий Джек»?

Киваю. Смысл слов доходит уже потом.

— Что за ерунда! — сердится Леа. — Мне сказали, здесь единственное место в городе, где его продают. Прихожу, а этот тип заявляет, что «Крепкий Джек», видите ли, кончился, заходите месяца через два! Я так расстроилась.

— Да, это недопустимо, — говорю я и поднимаюсь со стула. За такой поступок меня могут отлучить навеки, но пути назад нет. Я должен исполнить миссию или погибнуть.

С самым невинным видом подхожу к стойке и бросаю умильный взгляд на Майки. Тот приближается ко мне, лицо озадаченное и подозрительное.

— Чего тебе?

— Э-э… можно еще пинту жидкого золота, дружище?

Майки хмурит брови.

— Только не говори, что уже всю первую выдул.

Мы оба знаем, что это невозможно. Если бы я опрокинул пинту «Крепкого Джека» за полторы минуты, то не просил бы вторую, потому что сейчас меня бы сдали в лабораторию на опыты. По уровню крепости «Крепкий Джек» где-то между спиртом для растирания и чистым спиртом. Напитки такого рода следует смаковать. Принести «Крепкого Джека» на студенческую вечеринку — все равно что снабдить террористов обогащенным ураном.

— Э-э… нет… — бормочу я. — Это для… н-ну… друга…

Майки пронзает меня острым, как нож, взглядом:

— Не получится, опять все закончилось. Через два месяца приходи.

Бессильно падаю на стойку.

— Да! Да! Я все понимаю, но отказать не могу! Эта женщина…

— Женщина, говоришь? Ну, тогда «Крепкий Джек» только через год появится.

— Нет, Майки, это не то, что ты подумал.

А что это? Леа помолвлена. Неужели всерьез надеюсь отбить ее у жениха при помощи пинты крепкого сидра? Ну а что, начало неплохое.

— Она очень хочет попробовать. Узнала, что это чуть ли не единственное место в стране, где можно достать «Джека». А когда ты заявил, что он закончился, бедняжка просто в отчаяние пришла.

— Это кто же ей такое сказал?

Качаю головой. Первое правило клуба любителей «Крепкого Джека» — никому не рассказывать о «Крепком Джеке».

— Не я точно. Только сегодня ее встретил.

— Ну, эта-то хоть не замужем? — спрашивает Майки.

И как он все про всех знает? Ни разу не приходил сюда с Миной, разве что в общей компании.

— Пока нет, но помолвлена.

— Да, умеешь ты приключений на свою задницу найти, парень. Следи за хозяйством, а то как бы хуже не было.

— Да, все понимаю. Но, видно, я неисправим.

— Значит, которая твоя? Рыжая?

— Да.

Майки наливает пинту и протягивает мне. Хочу заплатить, но он только отмахивается:

— Бессмертной душой расплатишься, грешник окаянный.

Опуститься на колени с кружкой не могу, но всем своим видом демонстрирую смирение.

— Благодарю, святой отец.

Беру пинту и шагаю обратно к столу и тут замечаю, что мое место занял толстый парень с коротким ежиком на голове. На меня даже не оглядывается — все внимание поглощено гигантской тарелкой куриных крылышек. По отвислым щекам и футболке с надписью «Продавец смерти» размазан красный соус. Футболка, надо сказать, весьма изысканная, ее украшает тонко выполненное графическое изображение женщины с крупной грудью, в одной руке у красавицы — пулемет-миниган, в другой — многоствольный гранатомет. Рядом с тарелкой высится горка костей. Чувствую, будто забрел в нору к медведю-людоеду.

У Леа загораются глаза.

— Ой, вы достали! — радостно восклицает она, когда я протягиваю ей пинту.

Толстяк не поднимает глаз от тарелки и вообще с места двигаться не намерен. Приходится искать новый стул. К счастью, компания студентов как раз отправляется гулять дальше в клуб, и я похищаю один из их стульев. Олдос подвинулся, и я кое-как подбираюсь к столу и поскорее отодвигаю собственную пинту подальше от троглодита, пока тот не заглотил ее с той же скоростью, как и все остальное в пределах досягаемости.

Леа делает большой глоток и ошеломленно моргает.

— Вот это да!

— Простите, что не предупредил — с «Джеком» надо поосторожнее, — говорю я.

— Пробовал один раз, — хрюкает монстр. — Так себе.

— Ой, забыла представить жениха, — спохватывается Леа и указывает на великана-людоеда: — Гровер Уэтстон. Работал в «Гугл».

Великан чуть-чуть приподнимает голову и кивает. А может, это и не кивок вовсе. Может, в мясе жила попалась. Рад, что не придется пожимать этому типу руку.

— В «Гугл»? — переспрашиваю я, делая большой глоток «Джека». Обычно пью меньше, но сейчас мне это необходимо. — Впрочем, чему удивляться. Сразу видно, вы прекрасно умеете искать.

Гровер бросает на стол очередную кость.

— Смешно, — произносит он без тени улыбки.

Повисает пауза. Остальные гадают, как себя вести. Видимо, хотят сделать вид, будто Гровера здесь нет. Но я не намерен бросать тему.

— А сейчас чем занимаетесь?

— Свою фирму открыл, с другом, — отвечает он между двумя порциями. — Лишнего болтать не хочу, но, когда откроемся, «Гугл» в трубу вылетит. Как раз виртуальные каналы формируем. Даже если моя Джулия Робертс в звезды не выбьется, заживем как в Голливуде.

Отпиваю еще. Не понимаю, почему до сих пор теряюсь, сталкиваясь с хамами вне рабочего места. Казалось бы, практики хоть отбавляй.

— Слыхали, что девяносто пять процентов всех денег всего пяти процентам актерской гильдии достается? — продолжает Гровер. Уж не знаю, как мы должны реагировать на эти ценные сведения. — Короче, трата времени.

Гровер мотает головой и самодовольно ухмыляется, щеки трясутся, как желе. Украдкой поглядываю на Леа, та лишь глаза закатывает. Да что она вообще нашла в этом субъекте?

— Простите, — переспрашиваю я, — что — трата времени?

Гровер пожимает плечами:

— Если на этом не заработаешь, какой смысл мараться?

Смеюсь.

— Повезло нам, что Ван Гог не рассуждал, как вы. Или Моцарт. Или Фрэнк Ллойд Райт. Или Бергман. А иначе весь мир был бы похож на Восточный Берлин до падения Стены.

Понимаю, что зря сотрясаю воздух, но не могу удержаться. У подобных типов к искусству стойкий иммунитет. Можно привязать его к стулу, как Малькольма Макдауэлла в «Заводном апельсине», и заставить слушать Девятую симфонию Бетховена или смотреть «Земляничную поляну», но единственная реакция, какой добьешься, — его будет от всего этого тошнить. Вот он, типичный заводной апельсин.

— Да бросьте, — отвечает Гровер. — Просто это все деньги приносит, а то давно бы уже забыли.

Начинаю злиться. Хотя не следовало бы.

— Ах вот как? И в какую же сумму в долларах вы оцените «Седьмую печать»? А «Гамлета»? А «Любовь во время холеры»? Или Девятую симфонию? Как определите их вклад в культуру в денежном выражении?

Гровер только отмахивается, забрызгав соусом груди и пулемет девицы на футболке.

— Да я про сегодня говорю, а не про сто лет назад. Вы, интеллигенты, вечно выпендриваетесь, думаете, главнее всех. А знаете, что на самом деле важно? Мосты. Туннели. Электричество всякое. Радио. Без всего этого общества не бывает. Можно жить без Бетховена? Еще как. Уже лет восемьсот без него обходятся, и ничего.

Поворачиваюсь к Леа:

— Потрясающе! И как же вы отыскали этого человека эпохи Возрождения?

Леа вздыхает и отставляет пинту. Такое чувство, будто принес ее из эпического странствия в духе «Властелина колец», а теперь мой дар попросту выплеснули на пол.

— Познакомились в университете. Хотите верьте, хотите нет, но я когда-то изучала программирование.

— Хреновый из тебя был программист, — бурчит Гровер.

— Что правда, то правда, — соглашается Леа. — Вылетела бы после первого же семестра. Спасибо, Гровер выручил. У меня было хорошо с математикой, вот родители и твердили, чтобы поступала туда. Ну, я и поступила. Глупая была идея. Только зря год потратила.

Беру пинту. Чем дольше гляжу на этого Уитстона, тем больше прихожу к выводу, что, если Бог все-таки есть, Он, видно, любитель шуточек в садистском стиле. Хорошо, хоть «Крепкого Джека» не лишил.

— А потом что делали? — спросил я.

— Университет бросила. Поступила в театр импровизаций. Но ничего из этого не вышло. Мне надо заранее знать, что говорить, тогда я могу подготовиться и все сделать правильно. А эти импровизации — русская рулетка какая-то. Потом играла в двух маленьких труппах, и вот там мне понравилось. Только что с гастролей вернулась, пока работы нет. Правда, скоро у меня прослушивание для рекламы!

Гровер фыркает:

— Хороша работа — сумки для сэндвичей рекламировать.

Безумно хочется ему врезать, но ограничиваюсь убийственным взглядом. Если бы глазами можно было обжигать, с него бы уже кожа слезла. Поднимаю кружку.

— Поздравляю! За успешное прослушивание!

Остальные радостно присоединяются. Леа застенчиво улыбается и повторяет: «За успешное прослушивание».

О боже! Боюсь, у меня серьезные проблемы.

Глава 5

В воскресенье меня подменяет Данте, так что я весь день предоставлен сам себе. Одинокого человека большое количество свободного времени пугает. Хуже всего завтрак, обед и ужин. Ненавижу есть один. Не знаю почему, но при одной мысли о том, чтобы готовить самому себе, а потом сидеть на крошечной кухне и машинально отправлять ложку в рот, депрессия начинается.

Под влиянием момента решаю, что торчать дома и делать генеральную уборку — не вариант. Вместо этого отправляюсь в Художественную галерею Онтарио и провожу очень приятный, пусть и несколько утомительный день, осматривая постоянную экспозицию и фотовыставку Робера Дуано — последнюю за отдельную плату. Музеи и галереи чем-то похожи на книжные магазины — здесь так же тихо и спокойно. Вроде находишься среди людей, но разговор поддерживать не надо. В этом смысле музеи — прямая противоположность вечеринок и клубов. Я не против вечеринок — при условии, что знаком с большей частью приглашенных, — а вот клубы не люблю. Танцевать не умею, орать людям в уши не люблю, а как подступиться к незнакомой женщине, понятия не имею.

После галереи иду в «Энрико» и беру обед навынос. Этот итальянский ресторан — мое любимое место для свиданий, но одному тут есть некомфортно. Сидеть за столиком в окружении парочек — значит вносить в атмосферу заведения диссонанс. Все равно что явиться к зубному врачу в плавках. По дороге домой покупаю вино, «Вальполичелла Рипассо» — то, что надо к цыпленку «Пармезан». Собираюсь употребить оба продукта, сидя на диване за просмотром фильма — или «Типа крутые легавые», или «Скотт Пилигрим против всех», что-то в этом роде. Хватит на сегодня высокой культуры. Я честно заслужил право расслабиться.

Жить одному вполне комфортно. Можно уходить и приходить когда захочешь. Можно читать хоть целый день, не считая коротких вылазок на кухню и в туалет (один раз так и сделал, когда вышла последняя книга про Гарри Поттера). И вообще, дома тихо и спокойно. Квартира у меня семьсот пятьдесят квадратных футов, с одной спальней, без права на перепланировку, на третьем этаже бывшего масонского храма. Электроснабжение и водопровод оставляют желать лучшего, зато у этого здания есть свое лицо, в отличие от конструкций из стекла и стали, которые в последнее время вырастают как грибы после дождя.

Привычка к одиночеству — вещь не врожденная, а приобретенная. Многие мои знакомые испытывают перед ним патологический страх. Себастьян, например, одновременно зарегистрирован на пяти сайтах знакомств и даже составил электронную таблицу, куда заносит информацию обо всех своих дамах — чтобы ничего не перепутать. Записывает, где они живут, где работают, какие анекдоты он им уже рассказывал и про что соврал, оценивает уровень внешней привлекательности, отмечает, видел их обнаженными или нет и устраивал ли совместный просмотр «Человека, который хотел быть королем» (любимый фильм Себастьяна). В общем, миллион подробностей. Пожалуй, в Excel он проводит больше времени, чем в обществе самих женщин.

Себастьян уговаривает меня последовать его примеру, но я в некоторой степени технофоб. Компьютер у меня есть, но старый. Купил шесть лет назад, по меркам высоких технологий это эпоха палеолита. Пользуюсь им для того, чтобы отправлять и получать письма. Но такое чувство, будто сейчас электронной почтой никто не пользуется — все общение происходит через социальные сети. Что касается мобильной связи, тут я держался стойко и приобрел телефон всего полгода назад, и то потому, что с городским были проблемы — линия барахлила. Телефонная компания объявила, что проблема не в них, а в нашем здании, предложила разобраться за пятьсот долларов. В ответ объяснил, куда они могут засунуть свое любезное предложение. Мой мобильный телефон — это просто телефон, и все. Не подсоединен к Интернету, не оснащен фотокамерой, зато с его помощью нельзя узнать, какие кафе я предпочитаю (кто только придумал чекиниться?..) и сколько государственных тайн выложил на сайт WikiLeeks.

Только не подумайте, будто я враг прогресса. Просто современные технологии развиваются так быстро, что за ними не угнаться. Моя стратегия — дождаться, чтобы предмет действительно показал себя как вещь нужная и полезная, а не как очередной дорогой остромодный аксессуар. Почти вся моя музыка до сих пор на дисках. Фильмы на компьютере не смотрю — впрочем, не из принципа, а из-за маленькой скорости. Когда кино загрузится, все равно уже пора будет переезжать в дом престарелых. Книги читаю только на бумаге.

Одно время поговаривали, что ридеры вытеснят с рынка маленькие магазины вроде нашей «Книжной лавки», но пока никаких признаков этого не чувствуется. Наоборот, в этом году по сравнению с прошлым продажи у нас выросли. И это прекрасно — печально было бы осознавать, что через какие-то десять лет места, подобные «Книжной лавке», исчезнут. Хотя к тому времени, вероятно, закончится нефть и растают ледники, а те части планеты, которые не уйдут под воду, будут населены племенами варваров, разъезжающих на вездеходах на солнечных батарейках и воюющих за газовые месторождения.

Только усаживаюсь обедать, и вдруг раздается звонок в дверь. Открываю и впускаю Себастьяна. Тот едва переводит дыхание и выглядит еще более встрепанным, чем обычно. Наливаю бокал вина, который Себастьян опрокидывает залпом, и предлагаю поделиться ужином, но от цыпленка друг, к счастью, отказывается.

— Прости, что без приглашения, приятель, — говорит Себастьян. — Но ситуация была безвыходная.

Наливаю еще вина.

— Все нормально, друг. Чем могу помочь?

Садимся за кухонный стол, и я берусь за свой обед.

— Н-ну… — начинает Себастьян. — Для начала должен сделать чистосердечное признание. Я переспал с Миной.

Выплевываю капеллини с соусом маринара. К счастью, попадаю в тарелку, а не себе на колени.

— С кем?!

— Знаю, все знаю. Я и сам не собирался, просто так получилось.

— Когда?

— Вчера. И позавчера. А в первый раз — недели две назад.

Недели две?!

— А как же твоя губастенькая?

— Извини, эту историю я придумал. Ты был не в настроении, вот и решил тебя рассмешить.

Себастьян ничего не знает о нашем с Миной… э-э… эпизоде. Не знаю, почему не сказал. Постеснялся, наверное. Психологические проблемы Мины для всех остальных не секрет.

— Что ж ты раньше не сказал?

— Если не ошибаюсь, ты, мой друг, тоже хранил в секрете свои амурные приключения с этой прекрасной дамой.

Мина рассказала, не иначе.

— Туше.

— Но проблема не в тебе, — продолжает Себастьян. — Проблема в муже.

— А что с мужем? — уточняю я. — Мина говорила, он вроде в Афганистане.

Себастьян кивает:

— В Афганистане. Был. Был в Афганистане.

Вилка застывает на полпути ко рту.

— Он что, вернулся?

Себастьян кивает, подходит к окну и, спрятавшись за занавеской, осторожно выглядывает на улицу.

— В том-то и дело, что никто не знает. Он сбежал, или дезертировал, или как там это у них называется. Короче, у парня крыша съехала. Совсем. Мина ему сообщила, что полюбила другого. А он, похоже, с катушек слетел и с тех пор исчез. Прихватил с собой кое-что из оружия и детали для взрывных устройств.

— Ничего себе! И давно ты эту новость узнал?

Себастьян отходит от окна.

— Вчера вечером, после работы. Всю ночь под матрасом в отеле «Дулут» прятался. Зарегистрировался под именем Хуан Эспаньол.

— Но муж ведь не знает, что другой — это ты?

Себастьян догадывается, что этот вопрос интересует меня не только по причине тревоги за друга, но также из более эгоистичных соображений.

— Кто знает, что она могла написать? Это же Мина! Вдруг тайком отксерила мои права и отправила ему? Или твои! Или оскароносного режиссера Сэма Мендеса! Да эти двое, видно, потому и сошлись, что у обоих не все дома! А знаешь, что самое приятное? Мина мне про побег мужа прямо в постели рассказала, во время сам знаешь чего! Сразу весь энтузиазм как ветром сдуло, как у Соединенных Штатов с Сомали! Вот что я тебе скажу, — объявляет Себастьян. — Теперь я вне закона. Подамся в бега. Прощайте! Теперь я свободен как птица.

Пытаюсь вклиниться:

— Расслабься! Что возьмешь с сумасшедшего? Наверняка ведь прячется где-нибудь в туалете с армейским журналом и надувной куклой. Да ему с базы не выбраться, не то что из Афганистана!

Себастьян качает головой:

— Ошибаешься, он не просто сумасшедший. Он сумасшедший из спецслужб! Тайком провозит оружие в страну, убирает неугодных, всяким суперсекретным дерьмом занимается! Он может быть где угодно! Может, ты — это на самом деле он! Или я — на самом деле он! Или мы оба — он! Как в фильме «Нечто», когда там база взрывается и Курт Рассел с тем другим парнем смотрят друг на друга!

Наливаю Себастьяну еще вина и велю пить до дна. Надеюсь, он не за рулем.

— Главное — прекрати панику.

— Это еще почему? Хочу и паникую, у меня уважительная причина! Знаешь ли, когда на тебя нацелился универсальный солдат-психопат, это абсолютно нормальная реакция!

— Не забывай, с кем имеешь дело. Мина и присочинить могла, с нее станется. Может, ее муж и не отморозок вовсе. Может, он каждую весну соседям лужайки стрижет. А может, она его вообще выдумала.

Себастьян задумывается.

— Хмм… Вполне вероятно. У Мины в квартире ни одной его фотографии не было. Сказала, муж не любит, когда его снимают.

— Что, вообще никакой фотографии? Даже свадебной?

— Ты учти, зачем я пришел. Вот мы раздеваемся, предаемся плотским утехам, а я требую, чтобы мне сначала фото со свадьбы показали? Ну нет, мало того что это извращение, так еще и от дела отвлекает.

— Справедливо. Ну, что будешь делать? Порвешь с ней?

— Или я порву с Миной, или муж порвет меня. Только надо потактичнее, чтобы не обидеть. Мина мне уже двести девяносто четыре письма отправила. Весь ящик под завязку забила.

— Да ладно! Сколько-сколько?

— Ну хорошо, преувеличиваю. Одно письмо было от дантиста — напоминал, что я на вечер записан. Только вечером я уже под кроватью в незнакомом отеле прятался. Нет, Мину злить нельзя, а то как бы мужу чего не сболтнула. Чего доброго, выдумает, будто я ее принудил силой и грязно надругался.

— Просто скажи, что лучше не встречаться, пока ее муж… э-э… на свободе.

Себастьян глубокомысленно поджимает губы.

— Продолжай.

— Скажи, что вам обоим нужно время, чтобы осмыслить ситуацию. Мол, пусть страсти улягутся. И не звони ей. А потом она сама найдет себе кого-нибудь другого, а про тебя и думать забудет. И дело в шляпе. Единственное, что тебе нужно, — алиби, и тут я тебя выручу.

Мы часто шутили, что вместе откроем агентство фальшивых свидетелей. Нет алиби? Нужен человек, видевший, что в аварии виноваты вовсе не вы, а другой водитель? Необходимо доказать, что вы никак не могли изменить жене и в отель ездили на очень важное мероприятие по тим-билдингу, а вовсе не для того, чтобы в номере 425 весело провести время в компании звезд фильмов для взрослых и секс-игрушек последнего поколения? Не проблема, мы поможем!

Всего за пятьдесят баксов получите свидетеля, готового очень убедительно поклясться на любом священном тексте на ваш выбор, что вы невинны как младенец. Конечно, подобная деятельность незаконна и подрывает основы законодательной системы и самой демократии, зато можно по-легкому срубить пятьдесят баксов.

— Так и знал — не зря меня к тебе ноги понесли! — восклицает Себастьян. — Восхищаюсь твоей мудростью.

Но тут Себастьян снова мрачнеет.

— Мина про меня ничего не говорила?

Бросаю на него подозрительный взгляд.

— Что, например?

Себастьян смущенно ерзает:

— В общем, один раз… В свое оправдание могу сказать, что один выдул целую бутылку «Тэттинджера». Мина сделала глоток и тут вспомнила, что не пьет его! Из-за этого «Тэттинджера» я предложил нечто такое, что может показаться хорошей идеей только людям в состоянии расширенного сознания, о таких вещах не пишут ни в эпических поэмах, ни в великих сонетах, ни в…

— Нет, Мина ничего подобного не рассказывала.

— Слава богу. Извини, что помешал обедать. — Себастьян указывает на эмблему DVD на экране телевизора. — Что смотреть собирался?

— «Типа крутых легавых» или «Скотта Пилигрима».

— Круто! — Себастьян вскакивает. — Одну секунду, только за пивом сбегаю! Без меня не начинай.

Себастьян исчезает за дверью. Ну что ж, вот и компания к обеду.

Глава 6

Оказалось, Леа уже работала менеджером в книжном магазине. Вернее, ассистентом менеджера — полтора года в Америке в одном из крупных сетевых магазинов, пока ее компьютерщик-неандерталец трудился на ниве поисковых систем. Так что учить Леа не надо, просто представляю ее коллегам.

Начинаем с кассы. Как ни прискорбно, приходится познакомить Леа с Лолитой Хэвишем. Лолита страдает обсессивно-компульсивным расстройством, кроме всего прочего выражающимся в страхе перед микробами. На то, чтобы приступить к работе, Лолите требуется как минимум двадцать минут — кассу она протирает три раза, вынимает каждый лоток, пересчитывает мелочь четыре раза, а потом дезинфицирует все в радиусе двух метров антибактериальным спреем собственного приготовления. Данте мирится со всем этим только потому, что у Лолиты каждый пенни на счету. Зато другие кассирши ее недолюбливают. За спиной прозвали ЛОЛ — Ржу Нимагу. Причем бесит коллег не только Лолитина медлительность и обстоятельность. Хорошими манерами Лолита не обременена и начинает жаловаться на человека в его же присутствии.

У Лолиты странный голос, механический — будто станцию в метро объявляет. Сама себе делает неровную, но задорную короткую стрижку (кстати, Лолита блондинка). Глаза навыкате, будто вот-вот выскочат — и прямо на тебя.

Леа здоровается и хочет пожать Лолите руку, но та в испуге отпрянула. Ругаю себя, что не предупредил заранее, но до этого ни с кем Лолиту знакомить не приходилось.

— Я руки не пожимаю, — с места в карьер объявляет Лолита. Ни тебе «здравствуйте», ни «приятно познакомиться». — Знаете, сколько болезнетворных микробов переносит средний человек только под ногтем правого указательного пальца? Да это все равно что прийти к вам домой и руку в унитаз сунуть!

— Ой, извините!

Леа смущенно опускает собственную руку. Грустно улыбаюсь и демонстративно закатываю глаза, давая понять, что объясню потом. Хочу, чтобы первый день Леа прошел удачно.

Странная штука — рукопожатие. Некоторые — в основном спортивные ребята и старики, не понимающие, что бабочку уместно надевать только в одном случае, со смокингом, — рассматривают рукопожатие не как простое приветствие, а как повод помериться силой, физической или силой воли. Даже неудобно прерывать рукопожатие, когда другой человек изо всех сил стискивает твою руку и отказывается отпускать, желая что-то этим доказать. Что именно — никогда не понимал. Что он не слабак? Что при Эйзенхауэре жилось лучше? Загадка.

— Мина вчера оставила кассу в ужасном состоянии, — сообщает Лолита. — Перепутала местами два лотка, а в конверте для купюр я наткнулась на скрепку!

Какой кошмар, думаю я. Необходимо расследовать злодеяние.

— Спасибо за информацию, ЛОЛ… ита.

Чуть по прозвищу не обратился. Раз в пятидесятый, не меньше. К счастью, оговорку легко исправить. Хорошо, что ее Шреком не прозвали. А что, была бы зеленая — вылитый Шрек получился бы.

С Олдосом Леа уже знакома, поэтому сразу идем наверх, где представляю ее Матери Терезе.

— Какая милая девушка! — восклицает Мать Тереза, с энтузиазмом пожимая Леа руку, будто нарочно стараясь и за себя, и за Лолиту. — Кажется, я вас где-то видела… Вы очень похожи на одну прихожанку из моей церкви. Вы, случайно, не входите в Собрание Избранных?

Мать Тереза часто так делает. Ей кажется, что это очень хитрая уловка. Понимает, что нельзя спрашивать в лоб, католик твой собеседник, мусульманин или член какого-нибудь экзотического братства, поэтому подходит издалека, притворяясь, будто приняла за знакомого.

Леа качает головой:

— Нет. Мои родители поклонялись Посейдону. Раз в месяц мы садились в лодку, выплывали на середину озера и жертвовали козу. Ну, как жертвовали? Видите ли, по закону запрещено убивать коз в лодках, поэтому просто брали просроченное мясо и выбрасывали за борт. Ничего, работало.

Мать Тереза на секунду теряется, потом разражается смехом:

— Ха-ха! Посейдону! Надо же такое придумать!

Да уж, думаю я. По сравнению с ее верованиями Посейдон — детский лепет. Простой пример — когда политик пытается чего-то добиться и торжественно произносит «Бог на нашей стороне», попробуйте вместо «Бог» подставить «Тор», «Зевс» или «Амон Ра». Смешно? Конечно, смешно. Потому что смешная часть фразы никуда не девается — «на нашей стороне».

Леа говорит, что за выходные проанализировала полученную от Данте информацию по использованию полезной площади отдела и ей не терпится обсудить с Матерью Терезой изменения, которые необходимо внести.

— Секцию детской религиозной литературы разумнее будет сократить процентов на восемьдесят, — тихо произносит Леа, когда мы спускаемся по лестнице. — Этот сектор приносит примерно полтора доллара на квадратный фут, а романы для подростков — почти в сто раз больше, но у вас им отведено вдвое меньше места.

— Ну-ну, удачи, — отвечаю я. — Она против тебя охоту на ведьм объявит.

Наконец заходим в отдел поставок. Заведующий, Уиллард Курц, спорит с Иванкой, кто из супергероев победил бы в схватке один на один — Супермен или Зеленый Фонарь. Хотя спорит — не очень подходящее слово. Курц высказывает свое мнение, а Иванка преспокойно заполняет документацию, потягивает кофе и притворяется, будто ничего не слышит. Задача, прямо скажем, не из легких.

— А ты как думаешь? — ткнув в Леа пальцем, спрашивает Курц, едва мы переступаем порог.

Леа пожимает плечами:

— Ну, если Зеленый Фонарь будет без кольца, ему крышка. А если нет, то у него есть шанс.

Любовь Уилларда к Супермену широка, глубока, нездорова и глуха к доводам рассудка. Я как-то был в его квартире. И на постельном белье, и на занавеске в ванной — везде Супермен. Где-то раздобыл полный набор кружек с Суперменом, которые недолгое время продавали в качестве сувенира в ныне обанкротившейся австралийской закусочной. Чистит зубы щеткой с Суперменом, причесывается расческой с ним же. Даже пользуется помадой для волос серии «Супермен», срок действия которой истек году в сорок втором. От волос Уилларда воняет, как от дизельного двигателя с парой дохлых крыс внутри. Видимо, именно благодаря этому волшебному средству ирокез Уилларда застыл, как каменный. За два года ни один волос не шевельнулся. Вдобавок не похоже, чтобы они у него росли. Возможно, в ядовито-зеленом цвете ирокеза тоже следует винить помаду. Она же, скорее всего, стала причиной неврологического расстройства, благодаря которому Уиллард может двадцать четыре часа без перерыва смотреть жесткое порнографическое аниме.

Подозреваю, нежная привязанность Уилларда к Супермену объясняется тем, что оба они — усыновленные дети. Мать Уилларда лишили родительских прав, когда ему было два года, потом еще пару лет кочевал по детским домам, пока наконец не очутился в добропорядочном семействе представителей верхушки среднего класса. Но даже их абсолютная нормальность не смогла подавить природные задатки, и в старших классах Уиллард начал медленно, но верно съезжать с катушек.

Уиллард — отец двухлетней дочери по имени Ворон. Девочку так назвали, потому что родилась с черными волосами, которые с тех пор превратились в светло-золотистые. Уиллард работает на двух работах, вторая — на кухне сербского ресторана. Мама Ворон — танцовщица и массажистка в клубе рядом с аэропортом, но пытается получить аттестат зрелости, чтобы выучиться на юриста. Когда Уиллард рассказывает про свое житье-бытье, радуюсь, что родители заставили меня получить высшее образование.

Сначала мы взяли Уилларда продавцом, но покупателей отпугивал его бурный энтузиазм, когда дело касалось фэнтези и научной фантастики. Данте перевел Уилларда в отдел поставок, и там он чудесно устроился.

В свободное от двух работ время Уиллард пытается реализоваться как музыкант. Он — фронтмен группы под названием «Смерть в Ван-Найсе», играют калифорнийский ска-панк, смешанный со спэйс-металом. Средняя песня длится около восьми минут. Учитывая, что большинство из них исполняется со скоростью сто шестьдесят четыре бита в секунду или быстрее, это невероятно долго. Группа потеряла пять барабанщиков из-за травм связок различной степени тяжести и наконец остановилась на драм-машине. Уиллард утверждает, что аудитория у них небольшая, но преданная. Побывав на одном из концертов, выяснил, что преданная аудитория состоит из звукорежиссера и не сумевших отвертеться друзей.

— Ну, что я говорил! — радуется Уиллард. — Супермен растопит кольцо тепловым зрением и надерет Фонарю зеленую задницу!

Вскидывает ладонь, чтобы Леа «дала пять», что она и делает.

— Ты вроде актриса?

— Да, — кивает Леа. — Вернее, пытаюсь пробиться.

— Я тоже как-то пробовал, — говорит Уиллард. Он про все так отвечает. — Пару лет назад снимался в независимом кино, играл роль главаря байкеров-зомби. Называлось «Гонщики из ада». А фишка была в том, что нам надо было превратиться обратно в людей. Вот мы и ездили, искали противоядие от вируса. А вирус разработала злобная корпорация, которую на самом деле основали инопланетяне. Вообще-то я там не с самого начала главарем был. Меня выбрали, когда первого главаря гигантское растение сожрало.

— Погоди-ка, — произносит Леа. — По-моему, я этот фильм смотрела! Он, кажется, на фестивале в Сакраменто шел!

У Уилларда сразу глаза засияли.

— Да, мы там показали первые пятнадцать минут, чтобы собрать денег на остальное!

— То-то мне твое лицо знакомо, — продолжает Леа. — У тебя там металлический штырь из щеки торчал, да?

Уиллард энергично кивает. Не знаю, понимает Леа или нет, но она только что приобрела друга на всю жизнь.

— Мой герой раньше был ученым-атомщиком, а когда началось инопланетное вторжение, у него в лаборатории реактор взорвался, и в щеку воткнулась эта радиоактивная железка. Классная идея — он ведь может ее выдергивать и использовать как оружие! А какой мы отпадный финал придумали! Я врываюсь в здание, чтобы добыть противоядие и спасти человечество, а для этого надо сразиться с двумя сотнями инопланетян! Я даже специально борьбой занимался.

Иванка фыркает.

— Да ты ногу подвернул, когда простейший удар с разворота освоить пытался! Потому я и отказалась тебя учить — боялась, как бы не сломал себе что-нибудь.

— Она просто завидует. У меня отлично получалось, — шепчет Уиллард.

Иванка встает.

— Да что ты говоришь! Может, поборемся?

— Расслабься, я пошутил! — Уиллард начинает юлить, будто сенатор, к которому вместо проститутки прислали переодетую сотрудницу полиции.

Иванка улыбается и садится обратно за стол. Формально Уиллард заведующий, но фактически вся власть здесь принадлежит сектору прессы в лице Иванки.

— И как, досняли фильм? Удалось собрать деньги? — спросила Леа.

— Не-а, — вздыхает Уиллард. — Зато снялся в классной сцене боя! Я там собственную руку поджигаю. Меня обмазали какой-то специальной пастой, чтобы ожогов не было, но наш гример что-то там неправильно смешал. Только рукой махну — горящие комья во все стороны летят. Круто! Одно плохо — получил ожог второй степени, всю татуировку испортил. И другому актеру очки расплавил.

— Искусство требует жертв не только от Уилларда, но и от окружающих, — прибавил я.

Потом показываю Леа, как работает система пополнения ассортимента и заказов. В ее прежнем магазине все было намного современнее, зато у нас придется иметь дело с гораздо меньшими числами, а значит, последствия ошибок будут не столь серьезны.

— Как-то нажала на «ноль» вместо «стереть» и случайно заказала триста экземпляров самоучителя работы на компьютере вместо тридцати, — рассказывала Леа. — Повезло, что издание оказалось новое, а не старое, а то назад бы не приняли.

— Какая же это удача? — возражаю я. — Это сообразительность! Нам как-то прислали тысячу экземпляров автобиографии Ким Кардашьян. Пришлось целый стеллаж отвести. Потом сказали, что ошиблись, но, наверное, просто хотели поскорее сбагрить. Ни разу не слышал, чтобы Данте так ругался!

— Почему? Не любит сестер Кардашьян?

— И это тоже. А еще Уиллард книги ему на ногу уронил. В кои-то веки у Данте появилась уважительная причина не ходить на свидание, которое ему мамочка устроила.

— Мама устраивает ему свидания?

— Не спрашивай, долгая история.

— А она знает, что он гей?

— Мама Данте из крошечной деревушки в Калабрии. Там, если вдова после смерти мужа не носит черное до конца своих дней, ее побивают камнями.

Не успел договорить, как в кабинет вошел Данте.

— Как проходит обучение? — спросил он.

— Хорошо, — ответила Леа. Кажется, хотела что-то спросить о матери Данте, но быстро передумала. Она только начала работать и пока не знает, как Данте реагирует на сочувствие.

Он снимает пальто и, как всегда, набрасывает на спинку стула.

— Вот и отлично. Наконец можно устроить полноценное собрание с участием всех менеджеров. Ну, кроме Мины. Она до сих пор болеет, но надеется, что к вечерней смене оправится.

Главный кассир обычно присутствует на собрании менеджеров, но последнее проходило так давно, что я совсем позабыл об этой маленькой детали. Данте достает из ящика стола жвачку и начинает энергично работать челюстными мышцами, будто разминает их перед подъемом на Эверест.

— Итак, первый вопрос на повестке дня — «Умекс» увеличил сумму, которую предлагает за здание.

Я откидываюсь на спинку стула и бормочу грязное ругательство. Леа растерянно переводит взгляд с меня на Данте.

— А что это — «Умекс»?

— Гигантский холдинг, — поясняю я. — В него входит и наш злейший враг, «Итерация». Хотят скупить квартал, снести все здания и построить очередной идиотский торговый комплекс, а в нем, среди прочего, планируется открыть огромный книжный магазин наших конкурентов.

— Вот именно, — кивает Данте. — Здание принадлежит Синтии и Марти Акерман, это они основали «Книжную лавку» более тридцати лет назад.

— Неужели владельцы хотят продать магазин? — пугается Леа. Да, неприятно узнать, что вот-вот потеряешь работу, которую только нашла.

— Проблема даже не в этом, — возражает Данте. — Несколько лет назад у Марти случился инсульт, и с тех пор он считает, что каждый день — седьмое июня 1976 года. Он сейчас в лечебном центре, но сам думает, что в клубе — там даже в покер играют. Синтия ни за что не продаст задание, сколько бы ни предложили, но и у нее здоровье уже не то. В прошлом году сломала бедро и с тех пор поговаривает о переезде в Орландо: мол, зимой там льда меньше.

— Если это случится, — подхватываю я, — магазин перейдет под контроль к их детям, а те к магазину никаких родственных чувств не испытывают, за новый айфон и ящик пива в секунду продадут.

Детей у Акерманов двое — Уолтер и Мод. Уолтера исключили из двух университетов. Из первого — за то, что появлялся на занятиях пьяным, из второго — за то, что вообще на них не появлялся. В прошлом году уехал в Индию «искать себя», но, видимо, не нашел и вернулся обратно без вещей и денег. С тех пор живет в подвале у матери, основное занятие Уолтера — с нетерпением дожидаться, когда родители наконец прикажут долго жить. Мод — существо бездушное и бессердечное. Впрочем, другие люди юристами с Бэй-стрит не становятся. Работает часов сто пятьдесят в неделю, считает преданность родителей делу жизни «старческой причудой». Я ее встречал и даже не сомневаюсь — данная особа с радостью объявит родную мать недееспособной, если с этого можно будет что-то поиметь.

— Волноваться не о чем, — произносит Данте. — Синтия крепкая. Еще сто лет проживет.

На самом деле он сам в это не верит, и я тоже, но другой надежды у нас нет. Бедная Леа, тяжелый выдался первый день — одержимая чистотой гермофобка, фанатичная сектантка, панк-зомби, а теперь еще и неприятная перспектива остаться без работы.

— А сейчас поговорим о вещах более приятных. К Рождеству надо организовать праздник, — говорит Данте.

Сезонный рост продаж начинается на следующий же день после Хеллоуина, поэтому мы, несчастные работники торговли, можем позволить себе устроить выходной и отпраздновать Рождество либо в последние две недели ноября, либо в начале февраля, ведь сразу за Рождеством следуют распродажи. Так что гуляем всегда в ноябре. Лучше напиться перед праздничным сезоном, иначе нам его просто не пережить.

— В «Фальстаффе»? — уточняю я, хотя необходимости в этом нет. Мы всегда гуляем в «Фальстаффе».

Данте кивает:

— Уже договорился с Майки, чтобы придержал для нас отдельный кабинет на втором этаже. Осталось только уточнить некоторые детали и проследить, чтобы Уиллард снова не протащил травку. Справитесь?

— Приложим все усилия, — отвечаю я и, повернувшись к Леа, многозначительно киваю. Особой подготовки рождественский праздник не требует, придется выдумывать сложные задачи, требующие ее непременного участия. И уж тут я точно приложу все усилия.

Глава 7

Направляясь в кафе «Оле», сталкиваюсь в дверях с Эбенезером. В руке большой пластиковый стакан ароматного кофе. Вкус этого напитка терпеть не могу, но, надо отдать должное, пахнет просто божественно! У Эбенезера вид человека, выходящего от соседки, у которой муж в командировке.

— Э-э… Здравствуй, мой мальчик, — с растерянным видом выпаливает он. — Смена закончилась?

Киваю.

— А у вас сейчас начнется?

Эбенезер энергично кивает несколько раз.

— Да, да. Мм… — оглядывается по сторонам, ища вдохновения для новой темы разговора. — Эта новая менеджер… мм… очень способная девушка. Напомни, как ее зовут?

— Леа.

Сколько знаю Эбенезера, ни разу ничего не забывал.

— А-а, ну да, — рассеянно произносит он. — А как дела с издательством, которое заинтересовалось твоей книгой? Новостей не слышно?

— Слышно. Сказали, что издательский план полностью составлен и включить мою книгу не получится.

— Недоумки! Придет день, и они горько пожалеют, — качает головой Эбенезер. — Главное — не сдавайся. Я тебе строго запрещаю!

Улыбаюсь:

— Спасибо за доброту.

— Чепуха! Между прочим, Джойс издал первый роман за свой счет, а «Улисса» вообще книжный магазин выпустил.

— Джойс не писал про психопата, одержимого идеей рыцарских религиозных орденов одиннадцатого века и проникшего в студенческое общежитие.

— И зря. Намного больше книг продал бы! — возражает Эбенезер. — Такой захватывающий сюжет…

— Еще раз спасибо, мистер Ч., для меня ваша поддержка очень много значит.

Эбенезер смотрит на часы и объявляет, что должен бежать. Придерживаю ему дверь. Сегодня холодно, и перед тем, как идти домой, решаю выпить фирменного горячего шоколада.

За стойкой стоит Фермина Маркес, бессменная владелица кафе «Оле» на протяжении двадцати пяти лет, с тех пор как приехала в страну. Согласно элементарным подсчетам, Фермине должно быть около шестидесяти, но благодаря безупречной смуглой коже и благородному римскому профилю выглядит лет на двадцать моложе. Фермина из маленькой деревеньки на средиземноморском побережье под названием Лусено-дель-Соль. Каждую зиму жалуется на холод и снег, поговаривает о возвращении в Испанию, но всякий раз решает остаться.

Ходят слухи, что у Фермины был страстный роман с Пабло Пикассо и именно она послужила одной из моделей для великой картины «Обнаженная и курильщик» (вторая модель — сам Пикассо), но никаких доказательств этому нет. Слухи для Фермины — хлеб насущный. Редкая сплетня ускользнет от ее оснащенного электронным аппаратом уха и скрывающегося за бифокальной линзой глаза.

Единственное, о чем Фермина даже не догадывается, так это о многолетней влюбленности Эбенезера. Ее муж Мигель погиб пять лет назад из-за несчастного случая на стройке. Демонтировали здание, и вдруг один из работников стал прогонять наглую ворону, нацелившуюся на его обед, потерял равновесие и упал на машину Мигеля с высоты двенадцатого этажа. А Мигель был внутри. Физически бедняга не пострадал, но так перепугался, что у него случился сердечный приступ, из-за которого Мигель снес ограждение и свалился в разрытый заброшенный туннель метро. Уж не знаю, что именно коронер указал в качестве причины смерти, но предполагаю, что сильно упростил историю.

Если верить Данте, Эбенезер — регулярный посетитель кафе с самого дня открытия. Единственное исключение — три недели в феврале, когда Фермина совершает ежегодное паломничество домой, оставив кафе на подчиненных. В это время стараюсь особо не загружать Эбенезера работой — он становится еще ворчливее обычного.

Из-за перенесенной в юности вирусной болезни Фермина частично оглохла на левое ухо и носит слуховой аппарат, что помогает ей подслушивать личные беседы клиентов. Собственно, отсюда и происходит репутация главной сплетницы. В деле подслушивания Фермина обставит любого шпиона.

Подхожу к стойке и заказываю churros con chocolate с собой. Это густой, будто пудинг, горячий шоколад, к которому подают пирожки продолговатой формы. Их надо макать в шоколад. Пирожки пекутся прямо в кафе каждое утро, вкус — просто восхитительный.

— Ты прямо как Эбби, только про вашу новенькую и твердишь, — говорит Фермина, укладывая churros в коричневый бумажный пакет. — Видела я ее жениха. До свадьбы дело не дойдет.

— Вашими бы устами, Фермина, — отвечаю я. Нет смысла делать вид, будто личная жизнь Леа мне безразлична. Скорее всего, Фермина узнала о моих достойных Макиавелли интригах раньше меня самого.

— Это не предположение, — качает головой Фермина. — Это факт. Сидели тут у меня на днях. Вон там. Ругались не переставая.

Фермина указывает на столик в дальнем углу кафе рядом с дверью. Не могу сдержать любопытства.

— Ругались? — переспрашиваю я, навалившись на стойку и понизив голос. — Правда? Из-за чего?

Фермина загадочно улыбается. Она не намерена делиться ценной информацией просто так. Сплетни — ее валюта.

— А почему тебя интересует эта женщина? Разве ты не встречаешься с кассиршей? Той самой, у которой муж из армии дезертировал?

— Нет, — поспешил разъяснить недоразумение я. — Она теперь встречается с С… с-с кем-то другим. — Имени Себастьяна лучше не упоминать. — И вообще, серьезных отношений у нас не было. Так из-за чего ругались Леа с женихом?

— Конечно, я не все расслышала, — начинает Фермина. Это неправда, но предпочитаю промолчать. — Жених не хочет, чтобы она вступала в какую-то театральную труппу. Говорил, это помешает его планам по поводу нового бизнеса, или что-то в этом роде.

Должно быть, речь о труппе, про которую Леа рассказывала при нашей первой встрече. Ну конечно, Гровер считает, что она зря тратит время.

— А Леа что?

Фермина кладет churros на стойку и поворачивается, чтобы наполнить стакан горячим шоколадом.

— Сказала, что не для того туда устроилась, чтобы бросать. Кажется, она уже делала это ради него. Даже пригрозила вернуть кольцо.

Забываю, как дышать.

— А потом?..

А потом открылась дверь, и в кафе вошла Леа.

— Вот ты где! — восклицает она с таким видом, будто я ударился в бега под вымышленным именем. — Слушай, ты в пятницу свободен?

Договорился сходить в кино с Себастьяном, но пусть он меня простит.

— Насколько мне известно, да.

— Знакомый рабочий сцены достал билеты на премьеру «Розенкранц и Гильдестерн мертвы». Не хочешь пойти? Гровер по делам уехал.

Хочу ли я пойти? Холостяк ли папа римский?

— Конечно! С удовольствием!

— Вот и отлично. Спектакль заканчивается рано, потом еще в «Фальстаффе» посидеть успеем. Я за тобой завтра зайду на работу.

И с этими словами Леа исчезла так же внезапно, как и появилась. Даже брошенная в окно граната не смогла бы оглушить меня сильнее. Фермина с многозначительным видом протягивает мне шоколад.

На следующий день я в таком настроении, что позволяю Себастьяну уговорить себя в очередной раз устроить Мирославу розыгрыш со стандартным международным номером книги.

Делается это так. Находим в базе данных старую, никого не интересующую, более не издающуюся книгу, меняем название, квалификацию и указываем большое количество экземпляров, будто ее в магазине много. Потом один из нас звонит под видом покупателя, называет номер и терпеливо ждет, пока жертва тщетно разыскивает требуемое. Наконец до нее доходит, в чем дело. А если нет, признается, что возникли трудности с поиском, и спрашивает телефонный номер, чтобы перезвонить после более тщательного осмотра магазина.

Новичков учат: все, что в компьютере, — истина в последней инстанции. Большинство даже не удивляется, услышав о фантастическом романе «Битва половых гигантов с Юпитера», детской религиозной книге «Мамочка, за что Бог нас ненавидит?», путеводителе «Юго-запад Онтарио для педофилов» и комиксах «Барби против банды вампиров».

Обычно я придумываю названия, а Себастьян звонит. Как несостоявшийся актер (кроме всего прочего, в чем Себастьян не состоялся), он лучше меня умеет изменять голос. В основном при помощи какого-нибудь дикого акцента. Себастьян выдает себя то за трансильванского графа, то за австралийского бушмена, то за отправленного в позорную отставку итальянского министра, то за победителя фестиваля игры на банджо из Кентукки. Сегодня наш покупатель — бывший сотрудник КГБ по имени Владимир, жаждущий прочесть книгу «50 способов полюбить себя — справочник онаниста» П. Найлса Трокера.

Мирослав — единственный сотрудник, больше одного раза попавшийся на эту нехитрую уловку. Да, охотно признаю — подобное обращение с работником противоречит корпоративному духу, но как же это весело! Когда к нам завезли небольшую партию адаптированных Библий, книги слегка подгорели в результате несчастного случая (Уиллард бросил косячок не в ту сторону). По инструкции экземпляры надо было утилизировать, но вместо этого мы велели Мирославу выложить их на столик и повесить табличку «С подписью автора». Из соображений безопасности проделали мы это, когда у Матери Терезы был выходной.

Пока Мирослав ищет справочник онаниста, рассказываю Себастьяну о намечающемся вечере в обществе Леа.

— Да что ты! Поздравляю, товарищ! А как же наш классовый враг, Уэтстон?

— Не знаю, товарищ. Вот бы его в Сибирь сослали.

— Да, такая перестройка мне по вкусу!

О ссоре в кафе не рассказываю, иначе Себастьян разойдется еще сильнее, а я не хочу питать лишних надежд.

— Кстати, о чужих женах. Как дела с Миной?

Себастьян открывает было рот, но тут кто-то стучится в дверь. Мы всегда звоним из кабинета менеджера, потому что пользоваться телефоном в зале — это уже совсем наглость. В дверь просовывается голова Мирослава.

— Покупателю нужна книга про то, как дрочить, — докладывает он, дополняя слова жестами для тех, кто не понял. — Не могу найти. Не знаете где?

Изображаю глубокие раздумья, а на самом деле просто стараюсь сдержать смех.

— Кажется, Лолита ее у кассы выставила. Пойди спроси.

Мирослав кивает и уходит.

Себастьян с улыбкой качает головой:

— Ну ты подонок.

Себастьян прав. Действительно подонок. Отправляю не блещущих умом сотрудников на поиски самоучителя по мастурбации. Несерьезно отношусь к работе. Сплю с чужими женами. Пытаюсь увести чужую невесту. Однажды вынес из магазина CD, за который забыл заплатить, а когда заметил, возвращаться не стал. Ни разу не был волонтером, не участвовал в благотворительности — если не считать того случая, когда два года назад купил у маленького мальчика коробку миндаля в шоколаде. Подавляющее большинство людей меня бесит, особенно сосед снизу, который любит заниматься сексом под песни Джорджа Торогуда. Вернее, любил, пока я не пробрался к нему в квартиру в его отсутствие и не поменял «Скачу, пока не упаду» на альбом с детскими песенками. С тех пор наслаждаюсь тишиной.

— Она вчера ко мне приходила, — робко сообщает Себастьян.

— Я не ослышался?

— Увы, нет. Мина очень настойчивая, а я не монах Шаолиня, не выдержал.

— А как же муж? Как же беглый сержант? Разве не боишься, что застукает вас, и тогда уже начнется другой секс, который тебе совсем не понравится?

Прежде чем Себастьян успевает ответить, Мирослав сообщает «клиенту» по телефону, что не смог найти несуществующую книгу. Себастьян, стараясь как можно точнее изобразить голос Владимира Путина, благодарит за беспокойство, оставляет продавцу номер телефона местного консервативного члена парламента (в прошлый раз назвали номер магазина для взрослых), и только после этого вешает трубку.

— Конечно, этот вариант приходил мне в голову, — говорит Себастьян. — Но у меня сейчас проблемы посерьезнее.

— Даже боюсь предположить какие. Мина беременна?

— Нет. О боже! Надеюсь, тут все обойдется. Но про наши отношения узнал папа!

Папой Себастьян называет маму — в честь папы римского. Мама Себастьяна — директор католической школы для девочек. Она бывшая монахиня и отпрысков держит в строгости — во всяком случае, старается.

— Ничего себе! И что именно…

— Все, — вздыхает Себастьян. — Мама Мины искала дочку и позвонила нам. Видел когда-нибудь маму Мины?

— Нет.

— Повезло. Монстр, а не женщина. Дымит, как паровоз, с утра до вечера играет в покер в онлайн-казино и вечно жалуется, что в дождливую погоду у нее колени раздуваются, как дыни. Короче, она дала моей маме полный отчет.

— Ну ты попал.

— Попал — не то слово. Издана новая папская булла — я должен немедленно прекратить всякие отношения с Миной. Иначе меня отлучат от церкви.

— В смысле?

— В самом прямом — на улицу вышвырнут. Буду жить рядом с тем бомжом-алкоголиком, который вечно орет на такси.

— Это же хорошо! Теперь у тебя мощная мотивация. Вопрос выживания как-никак.

Себастьян встает и начинает ходить из угла в угол.

— Боюсь, все не так просто, друг мой.

— Это еще почему?

— Видишь ли, начиналось все с безобидного перепихона, но в процессе у меня… э-э… проснулись истинные чувства.

— Шутишь?

Самому стыдно за свою реакцию, но… сами понимаете! Нет, серьезно? Мина?! Мне бы такое даже в голову не пришло. Вот, кстати, еще одна лишняя причина признать меня подонком.

— Нормально… Что будешь делать?

— Даже не знаю, — бормочет Себастьян. — За столько лет привыкаешь к домашнему уюту. А ночевать в коробке под мостом не очень-то комфортно…

Будь на месте Себастьяна кто-то другой, решил бы, что он драматизирует. Но я имел удовольствие быть представленным папе. Ее эдикты обсуждению не подлежат.

— Не можешь же ты переехать к Мине. Забавляться с чужой женой — одно дело, но захватить чужой гараж — это уже, знаешь ли, за гранью.

— Спасибо за сочувствие.

— Извини. Что бы ни случилось, всегда готов предоставить тебе место на диване.

— Ты настоящий друг. Отправлял же нас Данте в прошлом году на семинар о мошенничестве! Надо было не ушами хлопать, а слушать! Сейчас бы знал, как выдать себя за другого человека, очень пригодилось бы…

Глава 8

Считаю, секция биографий знаменитостей в нашем магазине лишняя.

Биографии бывают нескольких видов. Первые пишут скороспелые звездочки какого-нибудь банального комедийного сериала. Издатели предлагают им контракты в надежде подзаработать (а кто сейчас на это не надеется?..). И теперь эта звездочка пытается хоть чем-то заполнить сто пятьдесят страниц или около того, а к связному тексту они не привыкли, только к коротким репликам. Поэтому в подобных книгах чего только нет — списки, графики с рейтингами, сенсационные откровения (тщательно проверенные и сокращенные пиарщиками и юристами), а также банальные рассказы о том, как над ними насмехались в старших классах. В общем, книги эти здорово смахивают на те самые сериалы: есть парочка смешных моментов, а все остальное — тоска зеленая.

Вторая категория — биографии рок-звезд, про которых думаешь, что они уже давно умерли. Их покупают ради описаний группового секса с фанатками в состоянии наркотического опьянения. Еще народу интересно читать про разгромы, учиненные в номерах отелей, одна ночь в которых стоит дороже, чем большинство зарабатывает за год. Финал одинаковый — преждевременная смерть какого-нибудь безымянного гитариста или представителя технического персонала заставляет звезду одуматься и вступить на тернистый путь реабилитации.

Но хуже всего биографии актеров. Особенно пожилых. Книга представляет собой набор самовосхвалений, упомянутых как бы между прочим громких имен знакомых и насквозь фальшивых комплиментов коллегам. При всем при этом актер пытается создать впечатление, что, даже став одним из самых богатых и знаменитых людей на планете, совсем не изменился и остался тем же простым пареньком из маленького города, но с большой мечтой. Даже если этого конкретного артиста два раза арестовывали за то, что швырнул кадку с пальмой в консьержа. Или сломал нос своей девушке. Или украл подушку, на которой умер Линкольн.

Последняя категория — неизвестные знаменитости. В нее входят бизнесмены, продюсеры и гениальные компьютерщики. Это никто не читает. Нам привозят двадцать экземпляров, и по истечении обязательных девяноста дней отправляем те же двадцать экземпляров обратно. Значит, ты тот самый человек, который приобрел права на второсортное британское реалити-шоу и на его основе создал самую популярную программу в Америке? Ну что ж, поздравляем. Сделал из «Стоун Роузиз» звезд, когда на них уже все рукой махнули? Молодец, молодец… А теперь плыви-ка отсюда на своей яхте и не загромождай наши полки воспоминаниями о том, как, будучи бедным и никому не известным, врезался в лимузин писателя Тома Клэнси, а тот чуть не пристрелил тебя из автомата, который везде таскает с собой, несмотря на отсутствие лицензии.

Почему я завел речь на эту тему? Просто вдруг сообразил, что очень много рассказываю о других и почти ничего — о себе. Что верно, то верно. Сейчас исправлю упущение, но постараюсь свести подробности к минимуму.

Родился в Шотландии, в Канаду меня перевезли в возрасте двух лет. Когда мне было девять, родители надумали переехать обратно, и наша семья провела в Шотландии целое лето, присматривая подходящее жилье. Единственное, что помню, — первый вопрос, который задавали мои ровесники на улицах или в парках: «Ты п или к?» Я и без этих шифров их акцент еле разбирал. Нет, в этом случае само содержание вопроса было понятно, а вот смысл… Оказалось, дети хотели знать, протестант я или католик. Но и после этого ясности не прибавилось — я понятия не имел, чем одни отличаются от вторых. Оказалось, отличие серьезное — первые весело проводят время, пиная мячик, а вторых пинают вместо мячика.

Любимое слово у шотландских детей было «хер». Местные школьники употребляли его в любом предложении, так же как мои канадские друзья — «прикол» или «отстой». По наивности и незнанию за ужином в шутку назвал дядю Уильяма «старым хером» и провел остаток вечера в своей комнате. Кажется, после этого родители решили, что жизнь в Шотландии не для них, и мы вернулись к родным канадским пенатам.

Я был тихим ребенком. Учился хорошо по всем предметам, кроме математики. Цифры для меня были все равно что иероглифы. Но у иероглифов хотя бы тайный смысл был. Общительностью я не отличался. В старших классах чувствовал себя ненамного комфортнее, чем в тюрьме.

Ну, что вам еще рассказать? Довольно прилично играю в бильярд. Люблю вино и пиво, но даже после незначительного употребления этих напитков срабатывает рвотный рефлекс, так что любовь эта, увы, не взаимна. Шотландские гены проявляются в любви к футболу и презрению к хоккею — по мнению шотландцев, это и не спорт вовсе, а драка беззубых амбалов. В Шотландии все беззубые амбалы собираются на трибунах. Конечно, болею за многострадальный футбольный клуб Торонто (хотя толку никакого), но наблюдать, как игроки «Барселоны» с легкостью передают друг другу футбольный мяч, будто они на поле одни, — вот истинное наслаждение.

Учился я на журналиста, потому что всегда хотел писать, но во время стажировки понял, что работать в газете не желаю. Окончательно я это осознал в семь пятнадцать утра в субботу (работал вторые выходные подряд). Один из редакторов хотел написать про семилетнего ребенка, которого накануне вечером сбила машина. Известна была только фамилия. От меня требовалось взять телефонный справочник и обзвонить всех людей с этой фамилией, пока не найду нужную семью, а потом спросить, погиб их ребенок или просто опасно ранен (последнее, как мне дали понять, не так интересно). Мне повезло. Попал куда надо с первой же попытки. Родители сказали, что у девочки только сломана нога. Недельки через две-три срастется. С тех пор к этому карьерному поприщу я охладел.

Впрочем, даже если бы и хотел работать в газете, их все равно тогда начали закрывать одну за другой. Устроился в компанию, распространяющую (вернее, крадущую) всевозможные базы данных. Я там занимался оформлением. В основном перепечатывал разные цифры. Как видно из описания, занятие более чем тоскливое.

Через два года владельцу пришлось продавать бизнес, потому что жена подала на развод. Оказалось, он еще владел салоном моментального загара в Орландо, где и решил опробовать кабинку в компании с тремя сотрудницами. Одна из них выложила видеозапись этого тестирования в Интернет. Владелец сказал нам, чтобы не беспокоились, многочисленные судебные процессы на работе не скажутся, но на следующий же день из офиса вынесли все, включая остатки вчерашних обедов в холодильнике.

С работой тогда было трудно, безработица в самом разгаре, вот и решил пока немного поучиться кинематографическому делу. Днем пытался освоить правильную передачу тональности черного и белого цветов, а по вечерам работал в книжном магазине для студентов. Денег хватало только на продукты или предметы первой необходимости — на то и другое никогда. Я был постоянно в долгах. К концу первого года снял ужасающую короткометражку продолжительностью ровно двадцать восемь минут о репортере, который неожиданно узнает, что все новости, которые печатает их газета, выдумывает маленький старичок в кабинете на восьмом этаже. Он следит за старичком до дома, а потом «случайно» переезжает машиной. На следующий день репортер приходит на работу, и ему сообщают, что его переводят в новый кабинет… на восьмом этаже… Называется «Свежие новости». Сам не понимаю, что на меня тогда нашло.

Отучившись первый год, обнаружил, что на второй денег нет, ведь от учащихся требовалось за свой счет снять еще более масштабное полотно, чем мой глубокомысленный опус. В студенческом книжном магазине разрешалось работать только студентам, так что со службы меня попросили. Так в один миг я потерял все. Но тут улыбнулась удача — бывшая однокурсница Лючия Андолини, специализирующаяся на экономике и изучающая кинематографическое дело в качестве факультатива, упомянула, что ее брату Данте, управляющему книжным магазином, срочно нужен человек с опытом работы.

Так я попал в «Книжную лавку».

На любовном фронте у меня все это время было довольно тихо. Пока учился на журналиста, встречался с девушкой по имени Джун. Она жила на ферме в сорока пяти минутах езды от города. Знаю, это характеризует меня с не очень хорошей стороны, но дорога и деревенские запахи несколько охладили мой пыл. Старший брат Джун, Майнард, играл на банджо и регулярно участвовал в конкурсах, что требовало постоянных репетиций. Не знаю, как у вас, а у меня мелодии кантри острого прилива возбуждения не вызывают. Этот Майнард вообще был странный тип. Тридцать пять лет, целыми днями бренчал на банджо, питался приготовленным в микроволновке блюдом собственного изобретения — «сырными хрустяшками» (детские кукурузные хлопья с расплавленным куском сыра), а по телевизору смотрел исключительно повторы научно-фантастического сериала «Доктор Кто».

В любом случае дольше одного семестра Джун не продержалась — завалила экзамены и устроилась на административную работу на какую-то ферму, где доили коров. Майнард выиграл престижный конкурс в Кентукки и даже поучаствовал в записи последнего альбома Стива Мартина — ну, чуть-чуть.

После этого у меня долго не было девушки. Получая второе образование, ненадолго сошелся с одетой в кожу бисексуалкой по имени Нооми. Нооми на вид была вылитая байкерша — татуировки, пирсинг по всему телу. А на самом деле получила стипендию Родса и научную степень по экономике в Оксфорде. Вместо того чтобы устроиться на работу в аналитический центр или банк, решила стать полной противоположностью самой себя, забросить все, к чему готовилась двадцать с лишним лет, и броситься в альтернативную субкультуру с тем же остервенением, что и в науку.

Нооми выступала в составе панк-группы под названием «Грязная шлюха» и снимала «экспериментальное кино» на камеру мобильного телефона. В основном состояли эти фильмы из крупных планов того, как Нооми вставляет и вынимает многочисленные сережки, а также кадров из детского мультика про паровозик. Уж не знаю, что Нооми хотела этим сказать. По-моему, она и сама не знала. Длились фильмы минуты по две, не больше, но ни один до конца не осилил.

Кажется, больше всего Нооми во мне нравились обширные познания в области кино, музыки и культуры в целом. А когда научил ее всему, что мог, отправилась искать другого наставника. Еще была у Нооми неприятная привычка притворяться, будто лучше всех разбирается в творчестве человека, о существовании которого только что услышала, а всех остальных поклонников данного режиссера или артиста считать примазавшимися дилетантами. А уж когда принималась блистать своими хлипкими познаниями в области популярной культуры на людях — тут хоть сквозь землю провались. Затевала шумные споры, а потом выяснялось, что Нооми понятия не имеет, о чем говорит (согласитесь, ни один человек в здравом уме не скажет, что «День рождения моего лучшего друга» — лучший фильм Тарантино). Однако Нооми была настолько не в теме, что даже не могла осознать всей глубины своего невежества.

С сексом было то же самое. За все студенческие годы родители разрешили Нооми встречаться только с одним мальчиком — желтолицым меланхоличным англичанином, которому она дала милое прозвище Благородный рыцарь сэр Тристан Импотент. С собственной сексуальной неопытностью Нооми решила расправиться так же решительно, как стая гиен, кидающаяся вдогонку за кенийским почтальоном. Начала Нооми с игрушек (наручники, фаллоимитаторы, вибраторы, седла-качалки). Весь набор был заказан в Интернете. Когда ассортимент был освоен, Нооми начала ходить на вечеринки свингеров, но надолго ее не хватило. Большинство членов клуба казались слишком старыми, толстыми, волосатыми и в целом просто омерзительными. В результате Нооми основала собственный клуб, «Дворец наслаждений Нооми». Это позволило ей фильтровать, простите за каламбур, членский состав.

Все ее выходки я воспринимал со здоровым чувством юмора. Не возражал, когда она проводила время с другими людьми, но при одном условии — я в этом участвовать не намерен, и не просите. Как сказал герой моего любимого комедийного сериала «Сайнфилд», «оргии — это не ко мне». Нооми посмеялась над моими «мещанскими предрассудками» и с тех пор больше не звонила. Я особо не расстроился. Пирсинг любимой девушки, знаете ли, может быть серьезной проблемой, особенно в темноте.

Кстати, Нооми — не настоящее имя. На самом деле ее звали Сисели. По моим сведениям, сейчас работает в Международном валютном фонде и собирается замуж за секретаря кабинета министров из партии тори.

Потом встречался с итальянкой, у отца которой дома хранилась коллекция из двадцати двух ружей. Не успел порог переступить, как он выразил настойчивое желание показать мне их все. Отец моей девушки всю жизнь собирал ружья и теперь считал своим долгом похвастаться перед каждым гостем мужского пола, включая электриков и водопроводчиков. Этот человек — радикальный представитель правого крыла, категорически настроен против правительства и выступает за свободное ношение оружия, я же — социалист, тяготею к левому крылу и считаю, что чем больше государственного контроля, тем лучше. Но, как ни странно, поладили мы с полуслова. В результате провел с ним больше времени, чем с его дочерью. Вообще-то до сих пор общаемся. Каждый год он получает разрешение на охоту на лося на острове Ньюфаундленд, в этот раз один из группы поехать не смог, поэтому отец моей бывшей девушки пригласил меня на освободившееся место, обещая отличную компанию из восьми человек. Но у Данте на той неделе как раз был отпуск, так что ничего не получилось.

Дочка же училась на повара в колледже Джордж Браун. Познакомились в магазине — она как раз шла из нашего кинотеатра и под влиянием просмотренного решила купить кулинарную книгу, по мотивам которой сняли очень нудную сказку для взрослых на тему «измени свою жизнь». Если верить подобному кино, чтобы все у тебя было в шоколаде, надо просто переехать на юг Франции или в Тоскану, есть все, что душа пожелает, и прыгнуть в постель к местному секс-символу. Правда, непонятно, почему, являясь единственным более-менее привлекательным объектом в радиусе двухсот миль, он до сих пор свободен.

Мы разговорились и через несколько дней пошли в кино уже вдвоем. Мне фильм показался банальным и скучным, но ей понравилось. Решил держать свое мнение при себе — в конце концов, красивые девушки в мою гавань заплывали нечасто, не хотелось все испортить.

Некоторое время дела шли довольно хорошо, хоть у нас и не было ничего общего. Девушка моя была студенткой, и ее идеальная программа для субботнего вечера выглядела следующим образом — «разогреться» в студенческом баре, а потом встать в хвост огромной очереди в какой-нибудь модный ночной клуб. Несколько раз составил ей компанию, но все это было совершенно не в моем вкусе. В другие вечера мы ходили в рестораны или кино, даже пару раз сумел вытащить ее в театр (нарочно произносил «теа-атррр!», чтобы звучало веселее и круче, но это не особо помогало). Девушка моя оказалась книгой, которую дочитываешь только для того, чтобы узнать, чем все закончилось.

Получив диплом, она устроилась на кухню большой винодельни около Ниагарского водопада. Рассчитано заведение было на туристов-пенсионеров и не слишком обеспеченных молодоженов, которым не по карману поездка в Европу. Я как-то ездил ее навестить. Оказалось, там все точь-в-точь как в «Грязных танцах». Каждый вечер давали водевиль или мюзикл — впрочем, хорошо подвыпившие клиенты разницы не замечали.

Первым тревожным звоночком было то, что в честь моего приезда она не стала брать отгул, а работала, как обычно, полный день. Не успел чемодан открыть, как меня огорошили новостью — оказалось, она встретила другого. Его зовут Гэри, учится на сомелье. Пара планировала несколько лет поработать здесь, набраться опыта, а потом открыть собственный ресторан. Она будет готовить, он — предлагать дорогие вина. Назвать заведение планировали «Солитер» — решили, что слово красивое.

Мне бы следовало принять новость невозмутимо и с достоинством, пожелать влюбленным счастья и отбыть восвояси, но я только что провел три поистине жутких часа в пробке на трассе 403 и жаждал сбросить напряжение. Объяснил, что солитер — это паразитирующий в кишечнике ленточный червь. Но для их забегаловки название как раз подходящее! Уж не знаю почему, но, когда вопил это на все лобби, звучало намного эффектнее. Заявил, что она могла предупредить раньше, чтобы я не тащился зря три часа. Сказал, что она совершенно ужасна в постели, заниматься сексом с ней — все равно что с пакетом льда. Придумал бы еще что-нибудь, но на этом месте меня вывел охранник. Я зашвырнул чемодан в машину и так резко рванул с парковки, что чуть не переехал группу любителей спиртных напитков из дома престарелых.

Оглядываясь назад, сам удивляюсь, почему так остро отреагировал. С самого начала не рассчитывал, что у нас что-то получится, а при мысли о расставании испытал облегчение. Ее отец встал на мою сторону. Гэри ему не нравился. Даже по телефону было слышно, с каким злорадством он рассказывал о том, как Гэри уволили. Занимался сексом на рабочем месте. С подавальщицей (так называются девушки, которые разливают вино по пластиковым стаканам). Если «Солитер» когда-нибудь и откроется, то без участия Гэри. Дочка же, сообщал отец, в ресторанном бизнесе разочаровалась и поступила на вечерний — хочет выучиться на риелтора.

Собственно, вот и вся личная жизнь. Не считая маленького казуса с участием главной кассирши.

Глава 9

Практически сразу стало ясно, что поход с Леа в театр не следует рассматривать как свидание. Во-первых, она привела еще четырех человек. Во-вторых, одним из них оказался Олдос.

Другие трое были коллеги по театральной труппе — высокомерная режиссерша Гирта, сидевшая на кокаине осветительница Рибика (да, это имя) и Пенелопа. Сначала решил, что бедняжка глухонемая. С самого начала вечера она молчала как рыба, но потом мне объяснили, что это такое актерское упражнение — научиться притягивать взгляды, не произнося ни слова. Олдоса пригласили ради Пенелопы. Я украдкой велел ему приложить все силы, чтобы завоевать эту принцессу — сразу видно, они созданы друг для друга.

Дальше последовала вторая плохая новость. Бесплатные билеты на пьесу Стоппарда нам так и не принесли, пришлось идти на какое-то «Происхождение видимости». Находился театр в Ист-Энде, вход был свободный, вместо кресел стояли лавки. Наша компания составляла примерно семьдесят пять процентов аудитории. Другие двое были бомжи — зашли на середине спектакля, чтобы укрыться от дождя, сели на задний ряд, стали презрительно выкрикивать что-то нечленораздельное и к началу второго антракта удалились. Полагаю, решили — уж лучше подхватить воспаление легких, чем терпеть этот кошмар. Я их очень хорошо понимал — сам подумывал о том же.

Начинался спектакль так — в центре сцены спина к спине стояли две женщины, первая — в одном лифчике, вторая — в одних лосинах. В дальнем углу справа скрывалась третья женщина. Из-за строительного комбинезона и каски принял ее за работницу сцены, но когда стало ясно, что уходить за кулисы она не планирует, пришел к выводу — она тоже участвует в действии. Каким образом, непонятно. Судя по полной неподвижности, пыталась изобразить растение в кадке.

Между тем женщины в центре сцены начали нараспев произносить рекламные слоганы разных эпох, а сзади, на огромном белом экране, показывали фотографии супермоделей, обложки «Плейбоя» и кадры из фильмов Расса Мейера. Не думал, что такое можно растянуть на полчаса, но им это удалось. Было время, когда считал, что вид женской груди наскучить не может, но мое заблуждение исправил фильм «Шоугелз».

В антракте мы вышли в фойе и уныло уставились на столы, где стояли стаканы с водой из-под крана и какие-то подозрительные пирожки. Последние стоили десять долларов штука — «Все доходы на развитие театра!». Когда Леа спросила, что я обо всем этом думаю, даже не знал, что ответить.

— Н-ну… — наконец решился я. — Ходил как-то на мюзикл «Человек-паук», так этот спектакль намного лучше, ни одного несчастного случая на сцене…

Не считая того раза, когда у женщины в костюме рабочей с головы упал шлем и громко ударился об пол. Впрочем, не уверен — может быть, так было задумано.

Гирта откусывает большой кусок пирожка и смеется. В банку для денег ничего не положила, я заметил.

— Бедняги, сразу видно, из кожи вон лезут! Решили переплюнуть мою постановку «Цимбелина». Два года назад ставила.

— Я смотрел! — оживляется Олдос. — Смело.

Но мне доподлинно известно, что Олдос пошел на этот спектакль только по одной причине — прочел в рецензиях, что все роли исполняют женщины и играют актрисы топлес. Так что интерес к позднему Шекспиру тут ни при чем. Еще мне известно, что немногочисленные рецензии на постановку были не слишком восторженными, даже Олдосу не понравилось. Сказал, что действие вялое — в смысле, груди были маленькие и отвислые.

Рибика в шестой раз вышла из туалета, без особого успеха стараясь незаметно смахнуть с губы белые крошки. Не думал, что кто-то до сих пор нюхает кокаин. Должно быть, это все из-за кризиса — денег нет, ностальгия захлестывает. Недавно где-то читал, что кокаиновая зависимость снова входит в моду, особенно среди артистической богемы. Последние придумали мешать кокаин с антидепрессантом «Прозак». Видимо, идея в том, чтобы спокойно наслаждаться и не переживать, что ты наркоман.

Рибика хватает пирожное и запихивает в рот целиком, как удав.

— Освещение — полный отстой, — яростно жуя, выговаривает она. Глаза красные, как у кролика. — Такой осветитель только в один театр годится — анатомический. Ха-ха-ха!

Пенелопа многозначительно проводит пальцами по щекам и загадочно выгибает брови, будто злодейка из немого кино. Смотрю на Олдоса — он-то что обо всем этом думает? Судя по всему, тоже в полной растерянности, но ни за что не признается. Это же Олдос.

— Явно прослеживаются тенденции дадаизма, особенно в изображении фашистских женских архетипов, — глубокомысленно произносит он. — С нетерпением жду следующего акта.

О себе того же сказать не могу. Совсем не такого вечера я ждал. Настроение безнадежно испорчено. Наконец так называемая развлекательная часть вечера заканчивается. Отправляемся поужинать, но и тут меня ждет разочарование. Гирта тащит всех в недавно открывшийся ресторан кенийской кухни под названием «Гали». Своеобразие в том, что меню здесь нет. Заказ можно сделать, только загрузив специальное приложение для смартфона, которое стоит как хорошая бутылка красного вина. Смартфона у меня нет, приходится заказывать с телефона Олдоса, но тот по ошибке жмет не на то блюдо. В результате передо мной ставят тарелку живых личинок, есть которые предлагается серебряными щипцами, здорово смахивающими на зубоврачебный инструмент. Перед тем как брать деликатес в рот, его следует подержать над горелкой в центре стола, пока не поджарится.

Желая произвести впечатление на Пенелопу, Олдос хочет взять моих червяков себе и предлагает поменяться. При других обстоятельствах не принял бы такую жертву — тем более что блюдо Олдоса выглядит не лучше. Но я только что высидел полтора часа полного бреда и умираю от голода и теперь с радостью согласился. Уж не знаю, что заказал Олдос, но, как ни странно, эта штука мне даже понравилась.

Тем временем Олдос осторожно подносит личинок к огню. В первый раз по неопытности передержал, обжег щипцами язык и уронил личинку на колени. Но после нескольких попыток приспособился и даже хотел угостить Пенелопу, но та жестом изобразила вежливый отказ. Кажется, показывала, что вегетарианка. Или что у нее язва желудка. Или, чтобы съесть такое, ей надо сначала напиться. Или что она с маленькой планеты, вращающейся вокруг звезды Бетельгейзе. Не знаю, как другим актерам, но Пенелопе без силы слова обходиться сложновато.

— Ой, смотрите! — восклицает Гирта, тыча пальцем в лысого мужчину возле барной стойки. — Род Спейсек! Это же он снял тот малобюджетный фильм ужасов! Удивляюсь, как ему в тот год не дали приз зрительских симпатий! «Бешеные каннибалы»! Уникальный визуальный стиль! Слышала, его следующий фильм продюсируют сами Вайнштейны! Пойду поздороваюсь.

Гирта встает и решительно лавирует между столиками, подобно ледоколу. Удивляюсь, что она смогла так долго усидеть на одном месте. Каждый раз, когда открывалась дверь, Гирта моментально оборачивалась посмотреть. Будто за ней полиция гонится. Так вот почему она выбрала этот ресторан. Рибика в сотый раз отправляется в туалет.

Леа наклоняется ко мне и шепчет на ухо:

— Извини.

— Ничего, — отвечаю я, тыча вилкой в тарелку. — Кстати, вкусная штука. Интересно, из чего приготовлена?

Леа снова тянется ко мне. Собираюсь похвалить запах блюда, но ее дыхание около моего уха оказывает совершенно фантастический эффект. Теперь не то что говорить, встать не могу — иначе рискую смутить непристойным видом других посетителей.

— Я это не планировала. Думала, все будет совсем по-другому…

Пожимаю плечами, намекая, что тоже представлял наш совместный вечер несколько иначе.

— Что случилось с билетами на «Розенкранца»?

Леа только рукой машет.

— Гирта сказала, что у нее есть знакомый помощник режиссера, но потом вышло какое-то недоразумение… Короче, запутанная история. Думаю, просто хвасталась. Нарочно потащила нас на этот жуткий спектакль, чтобы ощутить свое превосходство. А сюда явилась, чтобы подлизаться к Спейсеку, или как его там.

— Зачем ты вообще с ними общаешься?

— Ты, наверное, не поверишь, но это еще не самый плохой вариант. Служила в труппах и похлеще. К тому же опыт у них не требуется, членских взносов не берут… Да и постановки некоторые очень даже ничего.

Олдос поднимает взгляд от червей.

— Что-то давно Рибики нет, — замечает он.

Смотрю на часы, пытаясь вспомнить, во сколько мы пришли. Сибас, приправленный карри, давненько уже стоит напротив ее пустого стула.

— Точно. Схожу проверю, жива она там…

Начинаю вставать. Почему — понятия не имею, ведь:

а) Рибика в женском туалете, мне туда все равно нельзя;

б) уже слышу звук сирены.

Вдруг меня одолевает нехорошее предчувствие. Уверен — сирены направляются в нашу сторону. Кажется, две машины подъезжают с разных сторон, но обе они приближаются с одинаковой скоростью. Ну куда еще они могут ехать? Точно такое же ощущение посетило меня в тот раз, когда папа сообщил, что дядя не переедет к нам в Канаду, потому что его посадили в шотландскую тюрьму за мошенничество. Не спрашивайте как, но я заранее знал, что он скажет, еще до того, как папа открыл рот. Можете назвать это шестым чувством на неприятности.

Вот почему совсем не удивился, когда около ресторана с визгом затормозили одна скорая и целых три полицейские машины. В зале моментально стало тихо. Из динамиков как ни в чем не бывало продолжает петь малийский исполнитель джаза Али Фарка Туре.

Сначала в двери заходят медики в темно-синих куртках и прокладывают себе дорогу между столиками. Посетители едва успевают уворачиваться от объемистых красных сумок с медикаментами. Следом шагают копы с невнятно шуршащими рациями.

— Круто, — тянет Олдос. — Как думаете, что случилось?

Бригада скорой помощи шагает прямиком в женский туалет. Как выяснилось позже, Рибика потеряла сознание и упала с унитаза. Обслуживающий персонал по ошибке принял ее за певицу Тейлор Свифт — пожалуй, небольшое сходство есть, — которая как раз приехала в Торонто на гастроли. Благодарить за недоразумение следует близорукую тринадцатилетнюю фанатку, страдающую булимией. Пошла избавляться от ужина, а вместо этого увидела на полу своего кумира. Фанатка сделала несколько фотографий и выложила на свою страницу в Фейсбуке с комментарием «Т. Свифт умерла в туалете!!!». Потом мама фанатки пошла узнать, почему та долго не возвращается, отобрала у дочки телефон и набрала 911. Позже эта история попала в газету «Сан» — большая фотография и три параграфа под статьей о концерте, страница вторая рубрики «Досуг». «Стар» и «Глоб», увы, событие проигнорировали. Имя Рибики в статье не упоминается — там она просто «бывшая студентка, исключенная из ветеринарного колледжа».

Анализ показал, что кокаина в крови Рибики хватило бы, чтобы свалить Чарли Шина, но в сумочке осталось слишком мало, чтобы предъявить официальное обвинение. В суматохе Гирта сбежала, предоставив нам отвечать на вопросы и платить за ее недоеденный wildebeest a la cornichon. Пенелопе всерьез грозили санкции за отказ сотрудничать с полицией, и только тогда она неохотно прекратила изображать артистку мимического жанра и дала показания. Увы, на полицию сила молчания ни малейшего воздействия не оказывает.

В квартиру я вернулся только около полуночи. Как раз расслаблялся на диване под альбом Леонарда Коэна с бокалом шабли и подогретыми в микроволновке куриными крылышками, когда раздался звонок в дверь.

— Прости, что так поздно, — произносит Леа, робко шагнув в коридор. — Ты ведь еще не лег?

— Нет, нет…

Но если ты ляжешь рядом со мной…

— Еще раз извини за испорченный вечер.

Гадаю, что означает улыбка Леа — или она со мной заигрывает, или это мое воображение разыгралось. Зачем она пришла ко мне в полночь? То же самое можно сказать и завтра, на работе. Или написать имейл. Или позвонить. Или вообще не извиняться. В конце концов, Леа ни в чем не виновата. Я на нее совсем не злюсь — наоборот, больше всего на свете хочу поцеловать…

Нет, прекрати. Возьми себя в руки. Ты выпил целый бокал вина. Уже поздно. Ты не в состоянии рассуждать здраво. Держись в рамках приличий. Ну же, ты сможешь. Строго, с достоинством и уважением…

— Да ладно тебе, у меня такого интересного вечера сто лет не было! Сначала две полуголые женщины орут непонятно что, потом личинки, а потом еще и передоз! — восклицаю я.

Да, правильно — шутливый тон. Отлично.

— Ух ты, крылышки, — оживляется Леа, бросая голодный взгляд на мою тарелку.

— Хочешь?

— Если ты не против. В ресторане совсем не поела. Не успели принести мой заказ — сразу приехали копы. Впрочем, я все равно так и не поняла, что заказала…

— Конечно, не против, — оживился я, жестом приглашая Леа в нишу возле крошечной кухни, где у меня стоит обеденный стол. Протягиваю Леа всю тарелку и направляюсь к микроволновке, чтобы подогреть добавку. — Угощайся.

Леа садится за маленький круглый стол и набрасывается на еду с таким остервенением, что это одновременно и умиляет, и пугает.

— Не волнуйся, я тебе оставлю! — говорит Леа, хотя такими темпами тарелка вот-вот опустеет.

— Расслабься. У меня их много, и готовятся всего за десять минут. Ешь сколько хочешь!

Леа указывает на стереосистему.

— Я была на его концерте в «Сони центр».

— Я тоже! — радуюсь я. — Может, мы с тобой были на одном и том же!

— Повезло, что менеджер его ограбил внаглую, иначе бы Коэн не стал устраивать гастрольный тур. Я плакала под «Аллилуйю».

— А у меня любимая — «Все это знают». И еще «Первым делом Манхэттен». Лучшее вступление за всю историю музыки!

Леа кладет косточки от третьего крылышка на тарелку и громко рыгает. Оба смеемся.

— Прошу прощения, — слегка смутившись, произносит она. — Боже, меня нельзя людям показывать.

— Хочешь вина?

— Очень!

Подумываю, не выставить ли на стол хрустальный бокал. Они мне достались в наследство от бабушки и дедушки. Бокалов всего четыре штуки, поэтому приберегаю исключительно для особых случаев. Сегодня уж точно особый случай, но тогда мой собственный бокал покажется слишком невзрачным, и вообще, не будет ли это перебор?.. А-а, черт с ним! Спрашивается, для чего я их берегу? Можно подумать, жду, когда у Моники Беллуччи спустит шину прямо напротив нашего дома и она обратится за помощью именно ко мне. А потом еще заглянет на тарелочку пасты и бутылочку «Брунелло», ведь эта штука так хорошо помогает раскрепоститься…

— О-о, какой красивый бокал, — одобряет Леа, отпивая сначала крошечный глоточек, потом большой. — И вино чудесное.

— Спасибо. Бокалы от бабушки с дедом. А вино из Франции… вернее, из магазина за углом.

— Понимаешь, перед кастингом села на диету, поэтому я такая голодная и нервная.

— На диету? — переспрашиваю я, всем своим видом изображая недоверие. — Извини, если лезу не в свое дело, но зачем тебе диета?

— Спасибо, конечно, но видел бы ты, кто ходит на эти кастинги. Можно подумать, в ролике поддержки голодающих сниматься собрались. Знаешь, что камера десять фунтов веса прибавляет? Так вот, на фотографиях они очень даже нормально смотрятся.

Прекрасно понимаю, почему женщины так переживают из-за веса. Мы, мужчины, и вправду поверхностны, любим глазами. И только потом уже другими частями тела.

Думаю, что бы еще сказать, как вдруг Леа сообщает сенсационную новость:

— Помнишь, я говорила, что Гровер уехал по делам? Я соврала. На самом деле мы расстались.

Застываю как вкопанный. Не сразу осознаю, что сжимаю что-то в руке. Ах да, бокал с вином. Неожиданно моргание превращается в работу, требующую усилий.

— Д-да?..

— Я думала, Фермина тебе скажет.

Фермина? Кто такая Фермина? Почему я стою рядом с этой плитой?

— Что?..

— В тот раз, в кафе. Когда я вошла, вы разговаривали.

Мозг отдает распоряжения, но тело не в состоянии подчиняться.

— Как… грустно… мне очень… жаль…

Бросаю взгляд на руку Леа, и точно — кольца нет! Как же я раньше не заметил?

— Просто для меня сейчас очень важна карьера, а Гровер меня совсем не поддерживал. Работает с утра до ночи, потом забежит домой и с порога ругается, почему такой беспорядок — к нам через две минуты важные инвесторы приедут! А потом давай возмущаться, что его мерзкие мясные полуфабрикаты кончились! Вот я и сказала — нужна домработница, найми, у тебя же все за деньги. Он в массажный салон ходил, ты знал?

Качаю головой. Как я мог об этом знать? Только если бы оказался там в одно время с ним. А это невозможно физически, я вообще заведения такого профиля не посещаю. Прошу этот факт занести в протокол.

— Ушам своим не поверила. А он с таким видом рассказывает, будто это обычное дело. — Леа начинает басить наигранно мужским голосом. У Гровера близко такого нет. — «Да, ходили с ребятами из G&S в какую-то убогую дыру, называется „Черная роза“, так там сексуальные рабыни из Восточной Европы почти даром ручную стимуляцию делают, представляешь?» Между прочим, отличные крылышки.

Должен признаться, с трудом поспеваю за ходом ее мысли.

— Спасибо.

— Я все равно собиралась от него уходить. История с массажным салоном просто удачно под руку подвернулась. Прости за каламбур.

— А где ты теперь живешь?

— Не волнуйся, квартира есть. Гровер уехал обратно в Калифорнию. Конечно, скоро меня оттуда попросят, но пока наслаждаюсь в свое удовольствие. Кстати, отличная у тебя квартира.

Неужели Леа хочет ко мне переехать? Чувствую запах гари. Откуда? У меня что, какая-нибудь опухоль в мозгу? Помню, показывали по телевизору одну женщину, которая рассказывала врачу, что ей всюду мерещится запах гари. Ее потом электродами лечили. Мне тогда было пять лет, мне этот сюжет нанес глубокую психологическую травму. До сих пор последствия ощущаю. Вспомнилась их любимая нейрохирургическая присказка: «Береги свои мозги». Вроде бы врачи, уважаемые люди, и такие детские стишки…

— Спасибо. Вообще-то это историческое здание, по закону я обязан на все спрашивать разрешения. Например, если захочу картину повесить или окно открыть. Но есть и минусы — водопровод отвратительный и с электричеством проблемы. Каждый раз, когда унитаз смываю, на телевизоре каналы переключаются.

Леа смеется.

— Да, весело, должно быть, с канала на канал перепрыгивать!

— Это точно. Когда ребята приходят чемпионат мира смотреть, говорю, чтобы во время игры дули прямо в окно.

— Ничего себе… Эй, Икар, у тебя крылья горят!

Что? Мы разговариваем метафорами? Леа догадалась, что я к ней клеюсь? И только когда срабатывает пожарная сигнализация, до меня доходит, что Леа говорила о нашей полночной закуске. Опускаю глаза и вижу, что врубил микроволновку на полную мощность. Открываю дверцу, и в лицо сразу ударило облако дыма. Выдергиваю поднос, на котором теперь покоится с десяток черных кусков угля. А ведь только что был нормальный, съедобный продукт. Вид напоминает съемку бомбежки с воздуха.

Включаю вентилятор, Леа машет полотенцем около сигнализации, пока та наконец не умолкает.

— Извини, это я виновата, — говорит Леа. — Отвлекла в неподходящий момент.

— Нет, виноват только я.

Отвлекай меня почаще… Нет, это уже перебор.

Сигнализация сбила все настроение. Так бывает, когда посреди вечеринки вдруг включают свет. Леа снова просит прощения за поздний визит и объявляет, что ей пора, ведь нам обоим завтра на работу, хоть и в разные смены. Ей — в дневную, мне — в вечернюю.

— Душевно посидели, надо как-нибудь повторить, — говорит Леа на пути к двери.

— Обязательно, — соглашаюсь я. — Только в следующий раз все будет по-другому.

Леа смеется. Целый день бы слушал. Ну, может, не целый… Все-таки смеяться целый день — это ненормально.

— Поддерживаю. Устроим вечер без приключений. Может, сходим на какой-нибудь фильм в «Престиже», а потом зайдем ко мне? Я тебе что-нибудь приготовлю.

Что это? Приглашение на свидание? Кажется, да, но в ушах до сих пор звенит от сигнализации, и дымом воняет… Наверное, и мне тоже голову затуманило.

— Прекрасно.

— Вот и хорошо. Увидимся завтра.

Тут Леа наклоняется ко мне, целует в щеку и выходит. Пытаюсь сообразить, что сейчас было, но тут снова активизируется сигнализация. Встаю на стул и вытаскиваю батарейку, потом открываю окно. Дождь наконец перестал, воздух прохладен и свеж. Завтра обещали снег.

Впрочем, сейчас мои мысли заняты отнюдь не погодой.

Глава 10

У Данте проблемы.

У Лукреции обнаружили какую-то редкую форму рака крови, и теперь неизвестно, сколько она еще проживет. Может, лет десять, а может, пару дней. Ну, не то чтобы пару дней, но около того. Лукреция объявила, что ее единственное предсмертное желание — увидеть сына счастливо женатым.

Лукреция — женщина шустрая, времени даром не теряет. Уже организовала свидание с недавно разведенной дочерью подруги семьи. Мол, эта девушка влюблена в Данте с детства. Отвертеться не получится — встреча назначена на следующий день в доме Лукреции. Будут присутствовать обе семьи. В программу вечера входят официальное представление и обмен символическими подарками. На этот раз все более чем серьезно. Уже представляю ухаживание и свадьбу в духе «Крестного отца». Как знают все уважающие себя киноманы, там все закончилось не слишком хорошо.

— Что будешь делать? — спрашиваю я.

Данте заламывает руки.

— Понятия не имею. Наверное, придется подчиниться. Может, это не так уж и плохо. В пятидесятых все геи женились, и ничего…

— Не говори глупостей, сейчас не пятидесятые.

— Ты себе даже представить не можешь, как трудно быть гомосексуалистом-итальянцем, — изливает душу Данте. — Все равно что в армии или в футбольной команде. Вслух об этом говорить не принято. Это несправедливо — премьер-министр может во всеуслышание объявлять, что он ворюга и коррупционер, спать с тринадцатилетними девочками, а потом назначать их на правительственные должности! Но это ничего, главное, что он не гей! И за тебя будут голосовать как ни в чем не бывало!

— Да брось. Традиция гомосексуализма в Италии глубока и всесторонне развита. Возьмем творчество Микеланджело. Да у него все женщины — голые мужики с сиськами!

— Может, и так, но все итальяшки это отрицают, — качает головой Данте. Думаю, поскольку он сам «итальяшка», ему позволено высказываться о собственном народе в столь неполиткорректном тоне. Чем Данте часто и пользуется. — Говорят, Микеланджело просто был убежденным холостяком, а моделей-мужчин приглашал только потому, что был слишком благочестив, чтобы смотреть на обнаженных женщин.

— А как же Даг?

— Мы расстались, — отвечает Данте. — Даг случайно набрал в рот не ту краску, и когда она застыла, челюсти склеились. Пришлось в больницу ехать. Ему все зубы удалили.

— Брр! Ужас.

— На самом деле не так уж это и плохо. Теперь у Дага вставные зубы, он может их вынимать, когда работает. На следующий неделе у него выставка в галерее Хайссен, называется «Плюнь на все». Мы решили остаться друзьями. Надо будет сходить. Понимаешь, на мой вкус, Даг уж чересчур творческая личность. Наступает возраст, когда мужчине пора нормальным делом заняться.

Хотя с такой ориентацией Данте следовало быть либералом, представления о жизни у него как у работяги средних лет.

— А сестра что говорит?

Сестра Данте — единственный член семьи, посвященный в тайну. После окончания университета она переехала в Ванкувер и устроилась в неправительственную организацию, оказывающую финансовую помощь странам Африки.

— Лючия в Ботсване. Вернется в конце месяца. Они с мамой никогда не были близки. Особенно с тех пор, как Лючия забеременела в семнадцать, но, вместо того чтобы выйти замуж, сделала аборт и пошла учиться.

— Значит, Лючия, скорее всего, будет против идеи со свадьбой.

Данте издает мрачный смешок.

— Лючия считает, я должен все сказать как есть. Мол, мамочка от такой новости лопнет.

— Но ты же не будешь рисковать? Ох, чует мое сердце, будешь…

Данте трет подбородок.

— Да… При одной мысли фибромиалгия разыгрывается.

— Фибромиалгия не может разыграться.

— Ну, значит, подагра. Или волчанка.

— Ты хоть знаешь, что это такое? Извини, забыл, с кем говорю. Конечно, знаешь. Конечно, не мое дело учить тебя жизни, но не могу удержаться. Нельзя жениться только из-за того, что боишься мамы.

— Хочется хоть раз порадовать старушку, — отбивается Данте. — Между прочим, она мечтала, чтобы я стал священником. Можно просто немного подыграть ей, как тогда, с семинарией.

— Ты поступил в семинарию? Как же потом отвертелся?

— Изобразил острую пневмонию. Здание было старое, отовсюду сквозняки, холодно…

— А что будешь делать, если спектакль затянется? Кажется, у нас в стране пневмония основанием для развода не является. Придется пойти на крайние меры и инсценировать собственную смерть.

— Некоторые так делают. Мой двоюродный брат Марти инсценирует автомобильные аварии, чтобы стрясти со страховщиков деньги.

— Данте, ты безнадежен.

— У мамы была трудная жизнь. Отец сбежал с уборщицей, когда мне было семь лет. Мама всем рассказывала, будто он погиб под завалами в угольной шахте.

— Не знал, что в Скарборо есть угольные шахты.

— Мама облачилась в траур и с тех пор на мужчин даже не смотрела. Впрочем, ей, кажется, нравился член нашего городского совета. Он составил план, согласно которому Центр контроля рождаемости должен был переехать в другой район. А зимой он подвозил нас до церкви. Но потом мама узнала, что он наполовину алжирец, и оборвала всякие отношения.

— Как сказал Джон Сейлз, всегда приятно видеть, как над одним предрассудком одерживает победу другой.

— Мама — человек старой закалки. Отец жил всего в двадцати минутах езды от нас, в Ньюмаркете, но для нее он все равно что умер. Бумаги на развод так и не подписала. Сказала, это грех. Они бы, наверное, до нынешнего дня оставались женаты, если бы папа тогда не напился и не влез в вольер к белому медведю в зоопарке.

— И что, медведь его съел?

Данте качает головой:

— Ну, не совсем. Один ботинок остался и рука, у него там шипы засели — как-то на дороге байкера по спине хлопнул. Наверное, медведю не понравилось.

— Брр…

Надеюсь, все это случилось ночью.

— Отца кремировали, а прах прислали маме. Она его высыпала на голову той самой уборщице. Та как раз ужинала с сестрой в ресторане «Трентино». И шипы мама тоже не забыла…

— Шутишь!

— «Хочешь его — получай! — сказала мама. — Вот тебе твое сокровище!» Меня там не было, но люди потом рассказывали.

— Беру свои слова обратно. Женись, мой друг, женись.

— Может, ее в больницу положить? — рассуждает Данте. — Как думаешь, это трудно устроить? Нет, не в сумасшедший дом, а в какое-нибудь милое, уютное учреждение и совсем ненадолго. Пока я из страны не сбегу.

— Еще можно в армию записаться.

— Верно. По крайней мере, там мне выдадут оружие, будет чем защититься. Правда, у меня указательный палец не гнется, курок спустить не смогу. Наверное, признают негодным к службе…

— Даже не знаю, что еще посоветовать. У тебя два пути — или говоришь правду, или продолжаешь долгую бесславную традицию тайных гомосексуалистов в браке для отвода глаз. А что, у Рока Хадсона получалось. Хотя недолго…

Данте стонет:

— Мама хочет, чтобы я записался на курсы для женихов при церкви.

— Ох уж мне эти католики. Неудивительно, что именно вы придумали инквизицию и затормозили научный прогресс на пятьсот лет. Если бы не вы, у нас бы уже были лазерные мечи и летающие машины. Впрочем, у старшеклассниц в ваших школах очень милая форма…

— Слава богу, у меня дочерей нет, иначе я бы тебе сейчас устроил…

— Ничего, такими темпами скоро будут.

Данте берет в руки спортивную газету и делает вид, будто читает заголовки.

— «Лифе» опять проиграли.

— На мыло их!

— Вот именно.

— Тренируешься вести мужской разговор? Чтобы не опозориться перед отцом и братьями суженой?

— У тебя что, дел совсем нет?

— Мое главное дело — помешать дорогому другу Данте разрушить себе жизнь, но он, кажется, принял твердое решение это сделать и сдаваться не намерен. Так что пойду помогу Себастьяну расставить миллион экземпляров нового романа Дэна Брауна…

— Ах да, видел коробки на складе. Как называется?

— «Шифровка Пуччини». Там главный герой — тот самый, которого Том Хэнкс сыграл, чтобы новый остров прикупить, — узнает, что монумент Вашингтона на самом деле копия мужского достоинства Рона Хаббарда, но сайентологи это скрывают, боятся провалить тайную миссию.

— По-моему, ты мне лапшу на уши вешаешь.

— Лучше скажи — «пургу гонишь». Звучит брутальнее.

Встаю и собираюсь уйти, но тут Данте вспоминает еще кое-что:

— Не можешь посоветовать хорошую клининговую компанию?

— Моя неплохая, вот только отказываются убирать в спальне, когда я там голый лежу. Интересно, почему? А в чем дело? Проблемы с Эсмеральдой?

Эсмеральда — миниатюрная женщина средних лет из Кингстона, это столица Ямайки. По ночам, когда запираем магазин и расходимся, она делает уборку. Сколько работаю в «Книжной лавке», всего пару раз ее видел. Эсмеральда всегда читает какую-нибудь книгу, а чтобы ее не купили, прячет в другом отделе. Боится так и не узнать, что случилось дальше. Эсмеральда объясняет свое поведение тем, что денег на книги у нее нет, а из-за проблем с документами в библиотеку записаться не может. Вот и читает в перерывах между протиранием полок и хождением с пылесосом.

Эсмеральда предпочитает любовные романы, у нас их великое множество — выходят с той же периодичностью, что и журналы. Мы делим их на категории по цветам, от «розовых» (тексты абсолютно невинные, даже леди Викторианской эпохи могла бы читать спокойно, не заливаясь стыдливым румянцем) до «багровых» (тут бы даже постоянный читатель журнала «Пентхаус» покраснел). Эсмеральда предпочитает «Черное кружево» — романы, рассчитанные на темнокожих женщин средних лет. Мне это известно потому, что все время натыкаюсь на эти томики в отделе философии. На прошлой неделе обнаружил нечто под интригующим названием «Эбонитовый жезл».

— Эсмеральда говорит, что не может больше здесь работать, — отвечает Данте. — Утверждает, в магазине появились злые духи.

— Что?

— Со склада будто бы доносятся странные звуки. И предметы движутся сами собой.

— Движутся? Она это своими глазами видела?

— Нет. Эсмеральда убирает книги с полки, чтобы ее протереть, а когда возвращается через две минуты, все стоит на своих местах. Вот она и отказывается возвращаться, пока бокор не проведет очистительный ритуал.

— Кто?

— Кажется, так называется жрец вуду.

— Так посмотри в желтых страницах на букву «В», там все есть. Если хочешь, позвоню сам, узнаю расценки.

— Подозрительно все это. Эсмеральда хорошая уборщица. И очень прагматичная женщина, без заскоков. Может, и правда духи? Тут раньше было учреждение для душевнобольных преступников, которых на принудительное лечение отправляют…

— По-моему, у нас тут до сих пор это учреждение.

— А ты не замечал ничего необычного?

— Вообще или в твоем кабинете? Замечал, тебя…

— Ладно, забудь.

— Нет, ничего сверхъестественного не видел и не слышал, если ты об этом.

Данте передергивает плечами и нервно оглядывается.

— Ну, не знаю. Иногда прямо чувствую в воздухе что-то недоброе.

— Я тоже чувствую. Когда твоя мамочка приходит.

Данте бросает на меня усталый взгляд.

— Не могу не согласиться. Ладно, спасибо, что поделился соображениями. Я все тщательно обдумаю.

— Ты всегда так говоришь, но никогда не делаешь. Помнишь, ты меня спрашивал, пойдет ли тебе перманентная завивка?

— Что-то не припомню.

— Ну как же? Я сказал, что перманентная завивка никому не идет. А ты потом целый месяц ходил, как баран кудрявый. А когда попробовал распрямить волосы, так пальцы утюжками обжег, что к врачу обращаться пришлось. Целую неделю без посторонней помощи номер набрать не мог. Кстати, ты единственный человек, у которого сохранился телефон с диском. Слушай, у меня идея — отдай эту штуку в Музей естественной истории.

— Говорю же, ничего подобного не помню.

— А я говорю — не делай перманентную завивку, Данте.

Открываю дверь и шагаю по коридору. К сожалению, единственная надежда Данте — что Лукреция отбросит коньки до свадьбы. Но, зная Лукрецию, вряд ли ее остановит такая мелочь.

Глава 11

Предрождественские выходные можно сравнить с военной кампанией. Как бы хорошо все ни было продумано, у кого-нибудь обязательно не хватит топлива. Пострадает много хороших людей. Укрепления будут сметены с лица земли. Прольется кровь и кофе. Людей захлестнет бешеная ярость. Вся эротика будет похищена, а потом отыщется в мужском туалете. И как всегда, никто не купит двадцать пять уцененных журналов «Кателина», какие бы скидки на них ни делал Данте.

Для тех, кто не в курсе — то есть для подавляющего большинства, — «Кателина» представляет собой пародию на ежемесячный журнал для женщин. Целых двести шестнадцать страниц заняты непонятно чем — сюсюканье, несмешные шуточки, никакой оригинальности, а советы порой приводят в трепет (чего стоит статья о том, что полезно вылизывать младенцев, подобно животным!). Пришли журналы от небольшого местного издательства, которое разорилось через два дня после того, как мы их получили. В прошлом году попытались сбыть неликвидный товар в рамках акции «купи и получи в подарок». Но даже тогда никто не хотел их брать. В общем, полный провал.

За три месяца сумма в нашей инвентарной ведомости вырастет с полумиллиона долларов до суммы в три-четыре раза больше. Однако магазин, разумеется, больше не становится, и приходится раскладывать книги на любой плоской поверхности, включая пол. Даже привесили к потолку что-то типа гамаков — выдали за часть рекламной кампании новой полухудожественной-полудокументальной книги о путешествии по островам Южно-Тихоокеанского региона. Но потом один покупатель весом фунтов триста захотел немного отдохнуть и присел на пять минут, обвалив при этом часть потолка.

Итак, субботний вечер, магазин напоминает шумный улей. Себастьян, Олдос и Эбенезер работают на первом этаже, Мать Тереза с Иванкой пытаются взять под контроль хаос на втором. На кассе Мина и Лолита. С утра очередь не иссякает. Выпал первый снег, и, хотя высота покрова пока всего три дюйма, настроение у всех праздничное. Народу столько, что от входа до кабинета менеджера можно дойти по головам.

Принимаю гигантский завоз новинок, решаю проблемы с кассой и покупателями, отвечаю на звонки (у нас всего две линии, и обе постоянно заняты). Попутно пытаюсь найти желающих заменить Мирослава — тот пытался повесить картину и просверлил себе левую руку.

Так закрутился, что нет времени даже подумать о предстоящем первом свидании с Леа. По крайней мере, я надеюсь, что это именно свидание. Жених скрылся в калифорнийском направлении, мы вдвоем идем в кино, а потом вместе ужинаем. Если это не свидание, то что? Как быстро развиваются события!

Забежал к себе в кабинет перекусить и с удивлением увидел около телефона Олдоса. Вообще-то на двери установлен замок с трехзначным кодом, но всему персоналу он прекрасно известен, а как завести новый, Данте забыл. Но неписаное правило гласит — не входи в кабинет в отсутствие менеджера. Нарушение, конечно, несерьезное, но уж больно неожиданное.

— Ой, извини.

Олдос подскакивает, будто его застукали за чем-то недозволенным. Впрочем, так оно и есть.

— Привет, Олдос, — с растерянным видом и легким налетом строгости говорю я. Чую — что-то тут не то. Раньше Олдос в мой кабинет проникнуть не пытался. Вот Себастьян и Уиллард — сколько угодно. Себастьян — чтобы тайком глотнуть из фляжки, когда в зале слишком много народу. Уиллард заходит в Интернет — ищет фотографии змей, боа-констрикторов. Да еще и альбиносов. Мне они кажутся похожими на гигантских червяков, но Уиллард мечтает завести такого дома. И завел бы, но гражданская жена почему-то против.

Подожди, строгость проявить всегда успеешь, говорю себе. Надо сначала разобраться, вдруг требуется проявить понимание? Что, если у Олдоса в семье кто-то умер? Или сейчас признается, что родители его бьют? До сих пор. Палками. Нет, не по мне все эти штучки. Кто как, а я в людях не очень хорошо разбираюсь, а сталкиваясь с личными проблемами сотрудников, пасую. Бывало, работники рыдали в моем кабинете, потому что у них умерла кошка, или бросила вторая половина, или их выселяют из квартиры. Никогда не знал, как правильно себя вести в таких ситуациях, поэтому просто ждал, пока человек успокоится. У Миши гораздо лучше получалось…

— Что тебя сюда привело, Олдос?

Вид у Олдоса становится смущенный. Спрашивается, что он здесь делал? Оглядываюсь, не видно ли где журнала «Максим» или томика «Черного кружева». Не найдя ни того ни другого, вздыхаю с облегчением.

— Извини, — бормочет Олдос. — Позвонить зашел, внизу слишком много народу.

Закрываю дверь и сажусь. Формально я застиг Олдоса за нарушением правил, а значит, на законных основаниях имею право удовлетворить любопытство и расспросить его.

— Кому?

Олдос кусает губу. Видимо, я зашел слишком далеко. По-хорошему это не мое дело.

— Девушке. Ну, ты ее помнишь. В театр с нами ходила. Пенелопа. Которая молчала все время.

— Помню.

Попробуй такое забудь!

— И что, намечается второе свидание?

Олдос ерзает на стуле, барабанит пальцами по столешнице и опускает глаза.

— Может быть.

И только тут до меня доходит. Иногда бываю настоящим тормозом.

— А-а, значит, ты хочешь снова ее куда-нибудь пригласить!

Олдос кивает.

— Только в первый раз не я ее приглашал. Она с подругами пришла, и мне показалось, у нас много общего.

Как можно понять, есть ли у тебя что-то общее с женщиной, которая ни разу рта не раскрыла? Загадка. Видимо, как минимум одного человека Пенелопа своим эффектным молчанием все-таки впечатлила.

— Снимаю шляпу, мой мальчик, — произношу я. — Ничто — ни высадка на Луну, ни штурм «Джуно» в Нормандии, ни спасение людей из горящего здания — повторяю, ничто не требует такого мужества, как звонок понравившейся женщине. Что ж, не буду мешать. Закончишь — зови.

Встаю и шагаю к двери, но тут Олдос вскидывает руку:

— Нет, ты не понял. Я уже звонил.

— А-а, — сажусь. Тон Олдоса оптимизма не внушает. — И что?

— Сказала, что занята, много репетиций…

— Вот дерьмо! Сочувствую, друг мой. Может быть, это правда. А может, у нее уже кто-то есть. Все возможно. Не принимай на свой счет.

Все это, конечно, полная чушь. Любой человек принимает подобный ответ исключительно на свой счет, кроме разве что Ларри Флинта — впрочем, он, по-моему, не совсем человек.

Похоже, Олдос искренне расстроен.

— Наверное, — соглашается он. — Только это у меня уже не в первый раз.

— Что именно? Звал женщину на свидание, а она отказала? Это нормально. Со всеми случается. Привыкнешь. Ты же не рок-звезда и не поставщик запрещенных лекарственных средств. Хотя нет, вру. Не привыкнешь. Каждый раз удар ниже пояса…

Олдос вздыхает:

— Понимаешь, проблема в том, что я ни разу… ни с кем не встречался. Ну, в полном смысле слова.

О нет. Кажется, мы ступили на опасную территорию. Разумнее всего самоустраниться и оставить Олдоса наедине со своими мыслями. Впрочем, он, кажется, и так провел с ними наедине слишком много времени.

— Ты когда-нибудь был на настоящем свидании? Наш… э-э… поход в театр не считается.

— Мне потом так плохо было — жуть, — признается Олдос. — Наверное, личинок надо было лучше прожаривать. А еще во время второго антракта съел одно пирожное. Может, дело в нем. Я, конечно, бывал в компаниях, где присутствовали женщины, но, чисто семантически, вряд ли это можно назвать… сам знаешь чем.

Насколько помню личное дело Олдоса, ему то ли двадцать три, то ли двадцать четыре. Срочно надо терять девственность, а то как бы у паренька крыша не съехала.

— Ты в женщинах разбираешься, — говорит Олдос. — Что я делаю не так?

Смеюсь в голос.

— Олдос, все, что я знаю о женщинах, можно уместить в сообщение в Твиттере, и даже эту информацию выяснил не по опыту, а из других источников.

— Не скромничай, — возражает Олдос. — Сначала хотел с Себастьяном поговорить, но он такой экспансивный… Иногда я его побаиваюсь.

Во что я ввязался? А ведь просто хотел пообедать в тишине и покое.

— Не знаю, что и посоветовать. Все женщины разные. Ну, разве что могу дать пару общих рекомендаций.

Олдос подается вперед. Меня в буквальном смысле слова слушают разинув рот. Нужно быть очень осторожным. Олдос уделяет мало внимания внешности. Это часть образа эксцентричного чудака, который он пытается создать. Но, к сожалению, впечатление создается совсем другое, не слишком приятное — особенно в обонятельном плане. Очевидно, женщины избегают вступать с ним в близкие отношения, боясь столкнуться с определенными представителями флоры и фауны.

Олдос часто несколько дней подряд носит одну рубашку. Волосы заплетены в дреды, значит, голову моет редко, если вообще моет. Зимой ходит с черной тростью с белой ручкой из слоновой кости и в массивном шерстяном пальто. Видок, как у сыщика Викторианской эпохи. Ни один из перечисленных атрибутов не делает Олдоса привлекательным в глазах женщин.

— Учти, рекомендации универсальные. Распространяются на всех женщин.

Олдос с энтузиазмом кивает и дает знак продолжать. Набираю в легкие воздуха. Ладно, была не была.

— Итак, начнем с основ. Гигиена. С нее все начинается. Будь ты хоть копия Брэда Питта, если от тебя несет как от свинофермы, женщины будут обходить тебя по широкой дуге. Впрочем, ради копии Брэда Питта кто-то, может, и рискнет, но у тебя с ним ничего общего, так что даже не надейся. Мойся каждый день. Если понадобится — два раза. Пользуйся дезодорантом. Подстригай ногти и волосы в неположенных местах — в носу, например. Чисти зубы. Носи с собой жвачку или мятные леденцы. Можешь пользоваться одеколоном — главное, не перестарайся, поливаться, как из душа, — это не дело. Пока все ясно?

Олдос кивает. Ну, теперь у меня только один путь — вперед.

— Второе — волосы. Регулярно мой голову. Сделай профессиональную стрижку. Это значит — стригись не сам и не у старичка с трясущимися руками, который тебе вот-вот ухо отхватит. Иди в нормальный салон. Золотое правило — пусть тебя стрижет человек, с которым ты сам хотел бы встречаться. Если это дед с трясущимися руками — флаг тебе в руки. А если интересуют красивые женщины, обратись к одной из них. Тут два преимущества. Во-первых, она знает, какие прически самые модные, и подстрижет тебя соответственно. Во-вторых, тебе надо будет поддерживать с ней разговор на протяжении как минимум двадцати минут. Не молчи. О погоде заводи речь, только когда совсем ничего в голову не приходит. Постарайся ее рассмешить. Это хорошая тренировка. После нее легче будет подойти к красивой женщине на улице. Учти, женщины — просто люди, а не музейные редкости, на которые дышать страшно. Уяснил?

Олдос снова кивает. Не знаю, удалось ли донести до него общую мысль, но главное, что до сих пор не хлопнул дверью и не сбежал.

— Третье — одежда. Не забывай про стирку. Никогда — слышишь, никогда! — не надевай грязные вещи. Вещей с пятнами это тоже касается. Женщины решат, что ты лентяй, и правильно сделают. Подумают, раз тебе даже стирать лень, ты вообще ни на что не способен, только сидеть на диване да почесываться. Не можешь сам отстирать пятно — отдай вещь в химчистку. Если и там не отстирают, выброси или пусти на тряпки. Когда выбираешь одежду, не бойся трат. Покупай только то, что хорошо сидит. Обзаведись нормальными рубашками и брюками. У каждого мужчины должен быть хотя бы один костюм. Купи хорошие ботинки. Посмотри на Данте. Женщины ему проходу не дают. Отчасти причина в его внешности, но он вдобавок умеет одеваться. Конечно, Данте не совсем удачный пример, но ты же уловил суть? Женщины обращают много внимания на одежду, наряд экскурсовода из Диснейленда им не по вкусу.

— Тяжело, — качает головой Олдос.

— По-твоему, это тяжело? Подумай, сколько труда уходит у женщин! На прическу не меньше часа. Макияж. А ноги? Спорим, тебе в голову не придет брить ноги раз в несколько дней? Женщины гораздо больше следят за собой, чем мы, поэтому, если у тебя что не так, сразу заметят. А нытье привлечь женщину не поможет.

— Извини, ты прав. Что еще нужно делать?

Вздыхаю.

— В общем-то основы я перечислил. Дальше остается только быть собой и надеяться, что повезет. Если не повезет, строй из себя музыканта или кинозвезду. На барабане играть даже обезьяну научить можно. А что касается актерства — Марлоном Брандо быть не надо, просто продекламируй пару реплик звучным голосом. Всегда найдутся женщины, на которых подобные штучки производят впечатление.

— А как насчет философов?

В исторических хрониках не сохранилось ни одного описания вакханалии или оргии с участием Витгенштейна, Шопенгауэра и Деррида. Зато с Эрролом Флинном и Джином Симмонсом — сколько угодно. Впрочем, я и так уже дал Олдосу достаточно пищи для размышлений.

— Конечно-конечно, философ тоже подойдет. Только учти — редкий философ может похвастаться тем, что собрал стадион Мэдисон-сквер-Гарден.

Олдос на некоторое время погружается в раздумья, затем встает и шагает к двери. Олдос у нас — человек-загадка, определить его настроение практически невозможно.

— Пойду, а то Эбенезер искать начнет. Спасибо за советы.

— На здоровье.

Кажется, Олдос хотел прибавить что-то еще, но вместо этого просто открыл дверь и шагнул обратно в хаос. Если вернется с пистолетом и всех перестреляет, по крайней мере будет ясно, кого в этом винить.

В кабинете сразу становится очень тихо. Возникает нехорошее предчувствие — похоже, я ненароком разворошил осиное гнездо.

Глава 12

Когда спрашивают, какая у меня любимая книга, всегда теряюсь.

На самом деле у меня ее нет. Странно для человека, работающего как раз в этой области, не правда ли? Чаще всего отвечаю «Любовь во время холеры», и хотя я действительно обожаю эту книгу Маркеса, называю ее только для того, чтобы продемонстрировать, какой я интеллектуал. Знаю, главным шедевром Маркеса является «Сто лет одиночества», но на середине запутался в многочисленных членах семьи и дочитывал скорее из чувства долга, чем из интереса.

Я читал книги лауреатов престижных премий и классические произведения, но большинство из них не вызывают никаких эмоций или даже нагоняют скуку. Возможно, авторы этих книг демонстрируют мастерское владение языком, незаурядный интеллект и глубокое понимание концепции культурного страха. Но ничего не поделаешь — не вставляет, и все тут. Может, проблема в том, что в старших классах слишком часто приходилось заставлять себя читать подобную литературу. Даже среди подростков стыдно признаться, что не понимаешь Майкла Ондатже или Робертсона Дэвиса.

За классику я взялся рано. Началось все с иллюстрированной серии «Классика для детей», когда папа подарил мне «Машину времени». После этого я залпом проглотил все остальные книги серии — «Остров сокровищ», «Доктор Джекил и мистер Хайд», «Война миров», «Собака Баскервилей», «Три мушкетера». Комиксы про супергероев не читал — мне они казались глупыми. «Бэтмен» еще ничего, но «Супермен» — это же просто смешно. Он ведь парень сильный, верно? Тогда зачем напрягается и пыхтит, поднимая машину? Если ему трудно машину поднять, как же он тогда справляется с «Боингом-747» или авианосцем? Выходит, Супермен прикидывается, но зачем? Не хочет, чтобы обыкновенные люди на его фоне чувствовали себя совсем уж неполноценными?

Идем дальше. Супермен обладает множеством невероятных способностей, но работает почему-то простым репортером и ограничивается тем, что снимает машины с деревьев. Неужели ни разу не хотелось остановить какой-нибудь геноцид? Такая сила любому бы в голову ударила. Даже человеку с другой планеты. Если ты неуязвим и настолько мощен, что для тебя нет ничего невозможного, зачем соглашаться на дурацкую работу с неудобным графиком и низкой зарплатой, а свободное время проводить в пустом ледяном дворце на Северном полюсе? Любой на его месте сидел бы и в потолок плевал, пока рабы возводят для него огромный замок со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами. Вот такой супергеройский комикс почитал бы с удовольствием.

В отличие от многих своих друзей не интересовался ни научной фантастикой, ни фэнтези в духе «Подземелий и драконов». «Властелина колец» осилил только после просмотра экранизаций Питера Джексона и пришел к выводу, что в фильмах история рассказана гораздо лучше, чем в книгах. Знаю, это культовое произведение со множеством поклонников по всему миру, но какое же оно нудное… События развиваются с черепашьей скоростью. От того момента, когда Фродо получает кольцо, и до того, как покидает Шир, проходит лет пять, не меньше. Про многих персонажей автор рассказывает слишком мало или вообще ничего — они просто появляются без предупреждения. Важные события описаны в виде флешбэков или вовсе вынесены в примечания, а главный злодей так и остается «за кадром». На самом деле книга учит вовсе не крепко дружить и любить природу. Главная мысль, которую я вынес, — держись подальше от людей, страдающих зависимостями. Покойной жене писателя Уильяма Берроуза этот совет очень бы пригодился.

Традиционно принято считать, что книга всегда лучше фильма, но «Властелин колец» не единственное исключение из этого правила. Роман «Крестный отец» в буквальном смысле слова невозможно читать. Кульминация книги — как любовница Сонни решает сделать операцию по уменьшению вагины. Зато экранизация — один из величайших фильмов мирового кинематографа. Книга «Достать коротышку» тоже не самое приятное чтение, зато смотрится с удовольствием. Сюжет «Челюстей» невразумительный и вялый — Хупер спит с женой Броди, а потом его съедает акула, которая в конце просто уплывает, и все. Зато из этой истории получился захватывающий фильм, классика триллера. «Заводной апельсин» — ни на что не похожее кино, заставляющее задуматься, зато книгу невозможно осилить без словаря и искреннего желания порадовать Энтони Берджесса.

Когда подрос, пристрастился к Стивену Кингу. Уж очень мне понравилось, как он описывает страшные события, происходящие со старшеклассниками. До сих пор считаю его отличным рассказчиком, даже несмотря на то, что иногда он растягивает на восемьсот страниц историю, из которой получился бы отличный рассказ. Осторожно пролистал Гарольда Роббинса, ища постельные сцены и с переменным успехом пытаясь почерпнуть что-то полезное для себя. Осознал собственную наивность, прочтя Харлана Эллисона, а взгляды на жизнь сформировались под влиянием Оруэлла и Менкена. Путешествовал по миру в компании злого Билла Брайсона и радостно погружался в злачное подполье солнечного штата в хитроумно изощренном романе Карла Хайасена.

Каких книг я избегал? Любых произведений с громоздкими, тяжеловесными названиями — например, «Удельный вес памяти» или «Духовное падение почтмейстера». Не читаю истории о переживаниях молодых горожан, пытающихся вернуться к нормальной жизни после когда-то пережитого сексуального или физического насилия, которое изменило их жизнь навсегда (таким образом, отпадает почти девяносто пять процентов канадской литературы). Не интересуюсь новоявленными голосами поколения, тоскливо ругающими нынешние времена. Книгами о скучных молодых женщинах, преследуемых сверхъестественными существами. И детективами, где убийства расследуют коты.

Книги были для меня доступом к запретному плоду. Пусть общество сколько угодно запрещает смотреть фильмы «до восемнадцати», но никто не мешает прочесть книгу, по которой снято кино. Начинал с вещей, которые интересуют всех мальчиков предподросткового возраста (секс и секретное оружие нового поколения), но вскоре круг занимающих меня тем расширился. Если хочется узнать, как функционирует фондовая биржа, отчего случаются ураганы или что именно не поделили палестинцы и израильтяне, прочти нужную книгу, и все тебе станет ясно.

Моя нелюбимая обязанность — давать покупателям рекомендации. Детей у меня нет, поэтому понятия не имею, что посоветовать восьмилетнему мальчику, которого интересуют одни машинки. Или восьмидесятилетнему дедушке, желающему приобрести что-нибудь о феодальной Японии. Нет, все романы Клавелла он уже прочел. Спасибо, внучек. А что сказать добросовестному учителю, который для урока на тему толерантности ищет книгу про то, как латиноамериканцы борются за свои права?

Сотрудники нашего магазина предпочитают самые разные книги. Данте обожает «В дороге». В возрасте восемнадцати лет он даже пытался повторить опыт героев книги и отправился автостопом в Сан-Франциско. Но добрался только до Виндзора. Чтобы вернуть совершеннолетнего сыночка домой, матушка заявила на него в полицию, обвинив в краже собственной сумочки. Добившись цели, заявление забрала. Себастьян любит юмор, особенно «Везунчика Джима». Олдос утверждает, что его любимая книга «Бытие и ничто» Сартра, но на самом деле под обложкой философского опуса прячет потрепанные страницы «Автостопом по галактике». Мина носит в рюкзаке подарочное издание «Под стеклянным колпаком» Сильвии Платт. Эбенезер уговаривает всех покупателей приобрести «Уловку 22». Уиллард называет своей любимой книгой «Голый завтрак», но на самом деле сердце его безраздельно отдано серии про охотника на вампиров по кличке Истребитель кровососов. Как только в магазин поступает новая книга, первый экземпляр забирает себе. Мать Тереза, естественно, называет Библию, но не менее нежные чувства испытывает к «Паутинке Шарлотты». Лолита, насколько знаю, читает только сердитые письма редакторам, которые сама же и пишет. А Мирослав даже дорожные знаки с трудом разбирает.

В «Книжной лавке» брать книги на дом можно, но при одном условии — необходимо возвращать их в презентабельном состоянии. Как в библиотеке, только у нас новую книгу можно заполучить еще до начала продаж. Единственным исключением оказался последний роман о Гарри Поттере — книги пришли в коробках, запечатанных специальным цветным скотчем. Представитель издательства угрожал нанести нам визит, и, если хоть одна упаковка будет повреждена до полуночи, на дальнейшие поставки можем не рассчитывать. Представитель так и не пришел, но своего они добились — Уиллард так и не решился подзаработать, продав пару экземпляров на черном рынке. Впрочем, свою роль тут сыграла угроза Данте оторвать яйца любому, кто притронется к «Гарри Поттеру».

Раньше у нас в магазине была секция «Персонал рекомендует», но каждый год приходилось отказываться от нее в пользу рождественского завоза. Прошлой весной, когда вернули издательствам все, что не распродали за праздники, Данте заменил стеллаж с любимыми книгами персонала на стеклянную витрину, заполненную дешевыми подарками — открытки, свечи, закладки и прочая ерунда. Сначала мы дулись и жаловались, но эти проклятые штуковины продавались намного лучше, чем все наши рекомендации, вместе взятые. В этом году на витрине появились электронные книги. Я указал на то, что глупо самому пилить сук, на котором сидишь (помните, я упоминал о предсказании, что электронные книги вытеснят маленькие магазины с рынка?). Но Данте ответил, что, если даже оно и сбудется, мы все равно ничего поделать не можем, так что разумнее будет хотя бы на этом нажиться.

На самом деле никто не мечтает работать в торговле, хотя это один из основных секторов канадской экономики. Платят мало, график жуткий, а иметь дело с клиентами — все равно что терпеть гостя, который напился, наблевал на ковер, а потом еще жалуется на беспорядок. Большинство из нас трудятся здесь только потому, что не смогли найти место получше. Ну или заполняют время, готовясь осуществить свою истинную мечту. Данте, например, получил диплом магистра в области английской литературы, но не смог получить место преподавателя в университете Торонто. Об этом ему сообщили по телефону как раз в тот момент, когда Данте был в супермаркете, стоял в очереди на кассу прямо за Синтией Акерман. Данте помог ей донести покупки до машины, и Синтия сразу же предложила ему работу.

Даже подумать странно — только благодаря этому маленькому совпадению я провел последние три года, работая в «Книжной лавке». Иногда думаю: что, если бы случай распорядился иначе? Была бы моя жизнь лучше, хуже или вовсе ничего не изменилось бы? Я, конечно, люблю пожаловаться, но вообще-то моя работа мне нравится — по большей части. После того как прервал второе образование, очутился словно бы в подвешенном состоянии. С тех пор как попал в «Книжную лавку», вверх не поднялся, но и вниз не скатился. Просто плыву по течению, пытаясь понять, что делать дальше.

«Книжная лавка» для меня — приятное убежище, дающее возможность временно укрыться от проблем. Для некоторых такую же роль играет хорошая книга. Наверное, как раз поэтому мне трудно определиться с любимым произведением — я пока совсем не готов покинуть укрытие.

Глава 13

Мы с Леа договорились встретиться возле «Престижа». Идем на ежегодный показ «Большого Лебовски». Пит, владелец кинотеатра, большой фанат этого фильма. В этом году продает билеты и попкорн в костюме чуть сдвинутого вьетнамского ветерана Уолтера Собчака. На классику идут хорошо, зал битком набит. В фойе встречаем четверых Чуваков в халатах, троих Иисусов Кинтан в фиолетовых костюмах, Мод Лебовски в наряде Валькирии, чистильщика обуви Саддама, Незнакомца и три кегли.

— Не знал, что тебе нравится этот фильм, — говорю Леа, когда мы идем искать места. Главное — не садиться за кеглями. «Престиж» — кинотеатр старого образца, ряды располагаются не друг над другом, а на одном уровне.

— Заткнись, Донни! — смеется Леа. — Я не люблю этот фильм. Я обожаю этот фильм! Мечта всей моей жизни — раздобыть клубную карту того самого супермаркета и заплатить за молоко чеком.

«Большого Лебовски» в «Престиже» показывают как минимум раз в год. Публику, которая на него собирается, приличной не назовешь, к тому же перед просмотром все успевают от души насладиться любимым коктейлем Чувака, «Белым русским». Но, подобно главному герою, их отличает спокойствие, расслабленность и миролюбие. С тех пор как работаю в «Книжной лавке», не пропустил ни одного показа. В этот раз хотел пойти с Себастьяном, но, когда замаячила перспектива провести время с Леа, сами понимаете, что я выбрал. Себастьян вошел в положение и поступил как настоящий друг — отошел в сторону. Если бы он пошел с нами, получилось бы неловко, а если бы притащил с собой Мину — невыносимо. Последний человек, которого хочешь видеть на первом свидании, — бывшая с работы, ныне встречающаяся с твоим лучшим другом. Первые свидания вообще штука непростая, а «Большой Лебовски» и в обычных-то обстоятельствах — совершенно нестандартный выбор для такого случая.

Конечно, внутренний голос цинично напоминал — может, это вообще не свидание. Просто Леа очень любит фильм, захотела посмотреть его в кино и выбрала в качестве компании первого попавшегося человека, не вызывающего раздражения. Но потом мы ужинаем у нее дома. И Леа рассталась наконец со своим неандертальцем-компьютерщиком. А когда она меня приглашала, в голосе определенно звучало что-то такое…

Неудивительно, что личная жизнь требует железных нервов. Никогда точно не знаешь, каковы перспективы, даже когда находишься в длительных отношениях. А в начале и вовсе трудно понять, нравишься ты ей или нет. Просто принимаешь за данность, что ответ положительный, и пускаешься во все тяжкие. Но бывает, что очертя голову прыгаешь в бассейн без воды и потом приходится долго залечивать раны.

Обычно на первых свиданиях превращаюсь в комок нервов, но с Леа так легко и просто, что чувствую себя почти в своей тарелке. Не считая нескольких секунд паники, когда к Леа подошла знакомая и спросила, как идет подготовка к свадьбе. Леа только покачала головой и ответила: «Лучше не спрашивай». И все-таки решил держать чувства при себе и не исполнять перед Леа любовных серенад, баллад и даже песенок. Главная причина — вдруг, несмотря ни на что, я все же ошибся? Тогда рискую выставить себя в идиотском виде и, говоря языком Корпуса морской пехоты США, «поставить под угрозу успех последующих миссий». Мы с Леа — просто двое друзей, сначала вместе пойдем в кино, потом перекусим. Ни к чему бежать впереди паровоза. Даже если в квартире Леа нас встретит одетый в фартук Гровер с цыпленком «Пармезан», поцелует счастливую невесту и спросит, как прошел вечер, необходимо сделать вид, будто именно этого я и ждал. Особенно если в пределах досягаемости Гровера окажется бейсбольная бита или молоток для крокета.

После фильма Леа предлагает зайти выпить в «Фальстафф». Из-за наплыва посетителей столик найти не удается, места есть только у барной стойки. Майки не спрашивая наливает Леа две пинты «Крепкого Джека».

— Невероятно, — возмущаюсь я. — Мне два месяца вокруг тебя на задних лапках скакать пришлось! И экзамен сдавать!

Майки пожимает плечами:

— Больно у тебя морда подозрительная. И вообще, сегодня же Бобби выиграл! Вот я и добрый.

Майки указывает на телевизор у себя за спиной. Одетые в зеленую с золотистым форму парни, все потные и в синяках, по очереди поднимают над головой что-то вроде серебряной трости. Видимо, имею честь видеть сборную Донегала по травяному хоккею. Название невозможно ни написать, ни выговорить. Кажется, сегодня они одержали победу, и это очень важное событие для всех, кто:

а) родом из Донегала;

б) смотрит травяной хоккей.

Учитывая, что к нашему поставщику «Крепкого Джека» относятся оба пункта, поднимаю стакан и делаю счастливое лицо.

— Ну, в таком случае твое здоровье! Slainte!

«Твое здоровье» — единственное, что знаю по-гэльски. Не считая слова, которым ни в коем случае нельзя называть мать друга в его присутствии.

Майки подмигивает Леа и делает музыку погромче. «Син Лиззи», «Парни снова на коне». Посвященный в зеленой рубашке, сидящий на другом конце стойки, издает ликующий вопль.

— Пей быстрее, — распоряжается Леа. — Говядина по-бургундски будет готова через двадцать минут.

Чокаемся и отпиваем по большому глотку. Голову заволакивает приятным туманом.

— Говядина по-бургундски? Круто!

— Раньше ни разу ее не подавала. Надеюсь, все получится.

— Даже не сомневаюсь! Это же ты готовишь.

Одновременно и пытаюсь подольститься, и исподволь выясняю, следует ли ждать встречи с соперником, в фартуке или без.

— Мне бы твою уверенность, — предостерегает Леа. — Просто побросала в кастрюлю все подряд и решила надеяться на лучшее. Я ведь тебе уже говорила, что рассталась с Гровером?

Последнее обстоятельство Леа упоминает с таким видом, будто забыла положить важный ингредиент. Шампиньоны — есть. Говядина — есть. Лук-шалот — есть. Жених — нет. Ощущение такое, будто меня вытолкнули из самолета без парашюта. Попытаюсь сделать вид, что у меня в наличии запасной.

— Да, говорила, — киваю я. Никогда не прилагал столько усилий, изображая святую невинность. Но результаты самые неубедительные. — Ну ты как, держишься?

— Уфф… Давно надо было с ним порвать. Не понимаю, зачем тянула. Наверное, дело в том, что Гровер надежный и много зарабатывает. Можно было спокойно пробиваться в актрисы, на работу устраиваться не было необходимости. Да и родителям Гровер нравился. Точнее, папе. Впрочем, ничего удивительного. Они с Гровером похожи как близнецы. Папа работал инженером в «Нортеле», но потом компания приказала долго жить, и он потерял все. Даже пенсию не получает.

— Очень печально.

— Да. Но самое нелепое в том, что именно родители всегда уговаривают меня не рисковать. Не лезь в актрисы. Найди нормальную работу. А я отвечаю — Джордж, у тебя же самого нормальная работа была, и чем это кончилось? Ты что, мне такой же судьбы желаешь?

— Твоего папу зовут Джордж? Или это прозвище — ну, в честь Джорджа Констанцы из «Сайнфилда»?

— И то и другое. Я папу называю Констанца. Я его очень люблю, но он такой невротик, — с ума сойдешь! Гровер купил папе бутылку виски за пятьсот долларов, когда отправился просить моей руки.

— Вот это да! Он попросил твоей руки у родителей? Не думал, что в наше время кто-то так делает. Кем он себя возомнил? Семнадцатым графом Уэссекским?

— Согласна. Я же не вещь, чтобы меня от одного владельца другому передавать. Причем ни родители, ни Гровер так и не поняли, из-за чего я разозлилась. А папа и вовсе на седьмом небе от счастья был, будто сам замуж выходит. Всем растрезвонил. Ты в виски хорошо разбираешься?

Качаю головой:

— Не особо. Терпеть его не могу. Зато дед мой виски литрами хлестал. Будь он сейчас жив, давно бы объявил, что я ему не внук.

— Можно я с тобой секретом поделюсь? Я ответила Гроверу «да» только потому, что неудобно было отказывать — он ведь так потратился… Плюс еще огромное кольцо. Ну, ты его видел.

— Видел. И правда огромное. Как суперкубок.

Леа отпивает еще глоток.

— Извини. С какой стати мы вообще заговорили о Гровере?

— Ничего. Сам не помню, как мы на эту тему скатились.

— Давай сделаем вид, будто этого разговора не было.

— Какого разговора? Мы только про фильм говорили. «И ковер у меня украли», — цитирую я, пытаясь разрядить обстановку.

Леа смеется.

— Ладно, закрыли тему.

Чокаемся и снова пьем. Я потрясен до глубины души. Когда это я успел выпить полстакана? За ушами жарко, мозг как воздушный змей. Хорошо, что мы оба не за рулем.

— Можно я тебе еще один секрет расскажу?

— Конечно. Спрячу его в надежном сейфе. А ключ… — вскидываю стакан, — никто не найдет. Вернее, ключ будет храниться у Майки, ведь он тоже услышит твои откровения. Но Майки раньше работал на МИ-6, он и так все про всех знает.

— Помнишь, что ты мне сказал в магазине? Ну, когда мы в первый раз встретились?

Заливаюсь краской стыда. Впрочем, это, наверное, незаметно — я ведь и так весь красный.

— Ах, ты об этом… Еще раз извиняюсь. Случайно с языка сорвалось. Ты спросила про Мамета, а красивые женщины обычно про него даже не слышали, вот я и удивился. Только не подумай, будто я с ним во всем согласен. Нет, он, конечно, великий писатель. Но как можно сначала написать «Испанского заключенного», а потом голосовать за правых? Или «Гленгарри Глен Росс»? Не понимаю. И вообще, тебя тогда уже назначили менеджером, а значит, мои приставания можно рассматривать как сексуальные домогательства на рабочем месте. Захочешь пожаловаться — будешь совершенно права…

Леа прижимает палец к моим губам. Вынужден умолкнуть. Кожа чуть влажная от запотевшего стакана и пахнет ванилью. Леа пользуется увлажняющим кремом с ванилью. Объяснила, что у нас в магазине очень сухой воздух. Если оставить стакан с кофе без крышки — меньше чем за час испарится. Влажность — один из главных врагов Данте. Плесень губит товар. Сам не могу поверить, что в такой момент думаю о плесени.

— Ты тараторишь.

— Да? Со мной бывает.

Леа так и не убрала палец, поэтому получилось «а? оой ыает». К сожалению, тут Леа решила дать мне возможность говорить свободно. А жаль. Такое ограничение было мне по душе.

— Извини. Продолжай.

— Когда ты сделал мне предложение, я должна была согласиться.

Думал, меня выкинули из самолета с парашютом, а оказалось, что без. Какое грубое нарушение техники безопасности!

Улыбаюсь, но сам от потрясения едва со стула не падаю.

— В таком случае повторяю свое предложение.

Тут Леа наклоняется ко мне, и мы целуемся. Итак, началось свободное падение прямо на дно Тихого океана. Ирландец в зеленой рубашке издает еще один торжествующий вопль. Майки лишь картинно закатывает глаза и улыбается.

Леа опускает пустой стакан на барную стойку.

— Ну что, пойдем?

Два раза меня просить не надо. Заглядываю на дно волшебным образом опустевшего стакана. Такое чувство, будто шел устраиваться таксистом, но из-за ошибки в документах меня записали в команду «Формулы-1».

— Только после тебя.

Выходим на улицу. Под влиянием порыва решаю, что идти шесть кварталов — слишком далеко, и останавливаю такси. Сразу чувствую себя сильным, солидным мужчиной. К сожалению, возможность по-настоящему блеснуть в наше время предоставляется редко. Приходится довольствоваться тем, что есть. Чем не героизм — заставить незнакомого человека совершить разворот через четыре полосы встречного движения лишь ради того, чтобы тебя подвезти? Еще одно героическое деяние наших дней — оплатить счет не глядя. Но это все-таки не совсем то.

Вдвоем влезаем на заднее сиденье. Леа говорит таксисту адрес, потом кладет ладонь мне на шею и притягивает к себе. Начинаем целоваться, как озабоченные подростки. В первый раз целуюсь в такси. Возможно, наше поведение неприлично или даже нарушает какой-нибудь закон об общественном порядке, но, должен признаться, меньше всего меня волнуют мнение таксиста или юридические тонкости.

Пробок нет, к дому Леа подъезжаем через пять минут. Счет шесть долларов. Плачу Ахмаду двадцатку и говорю, чтобы сдачу оставил себе. Ох, чувствую, до говядины по-бургундски дело дойдет не скоро.

Глава 14

В двенадцать лет я бы себе такого никогда не простил, но предпочту опустить подробности. Скажу только, что говядина по-бургундски сгорела, пришлось заказать еду из тайского ресторана за углом.

Квартира, конечно, роскошная — холодильник по последнему слову техники, кварцевые столешницы, полы с подогревом, черная кожаная мебель в минималистском стиле. Мы с Леа сидим в столовой размером со всю мою квартиру, едим лапшу пад-тай и пьем «Пюи Фюссе» — обнаружил бутылку в баре. На мне футболка и трусы, на Леа — пушистый белый халат, лишь слегка прихваченный поясом.

— Почему ты не сказал, что пишешь книги? — спрашивает Леа. — Случайно узнала от Эбенезера.

Пожимаю плечами:

— О чем говорить? Какой из меня писатель? Я менеджер в книжном магазине, вот и все. Знаешь, как говорят — то, чем занимаешься, пока не пробился, и есть твоя настоящая работа. Ее и называй, так проще всего — никаких недоразумений.

— А про что ты пишешь?

— Мой последний роман основан на реальных событиях — серийного убийцу выдумал, а все остальные ужасы студенческой жизни подлинные.

— Можно почитать?

— Конечно. Не Стиг Ларссон, разумеется, но кажется, мысль свою я по большей части донес.

— Эбби сказал, твою книгу почти напечатали.

— Эбби?

— А что такого? Он просто душка! А как влюблен в Фермину — испанку, у которой кафе напротив!

— Что правда, то правда. Но Фермина, по-моему, об этом не догадывается.

— Все она прекрасно знает, — презрительно фыркает Леа. — Но у них в Испании так принято. Фермина ждет, когда Эбби сделает первый шаг, как подобает настоящему мужчине.

— Тогда придется сводить Эбенезера в новый испанский ресторан на нашей улице и накормить яйцами быка. Своего тестостерона у него на такие подвиги не хватит.

Леа выгибает бровь.

— Хорошо, что я этой традиции не придерживаюсь. Иначе сидеть бы тебе сейчас в темном углу «Фальстаффа» и напиваться с Себастьяном.

— У тебя, между прочим, жених был! — защищаюсь я. — Решил поступить как порядочный человек.

— Правда?

— Хорошо, но это только между нами — я строил планы, как сорвать всю затею и увести тебя. Просто сообразительности не хватило.

— Ох уж эти мужчины. Сначала девять месяцев готовитесь выйти, а остальные лет семьдесят делаете все, чтобы попасть обратно внутрь.

— Виновны, каемся. Теперь моя очередь делиться секретами.

— Я вся внимание. Насколько это вообще возможно в таком состоянии. Утомил ты меня…

Сияю от радости.

— Ладно, слушай. Я в тебя влюблен по уши. С тех пор как в первый раз увидел, прямо сам не свой. Вот тебе информация к размышлению.

Леа смеется.

— Серьезно? А я ради тебя ушла от перспективного жениха. Родители от меня отрекутся. Вдобавок ты писатель, а значит, им точно не понравишься.

— Они у тебя что, читать не любят?

— Папа читает только «Гольф дайджест». Ну и журнал «Анальные удовольствия» — нашла у него в ящике, когда родители уезжали в Нассау.

— Фу-у…

— Как я уже сказала, мужчины — странный народ. Часами пялитесь на сиськи и задницы, а когда получаете и то и другое в свое распоряжение, толком не знаете, что делать.

— Да, вопрос сложный. Давай сначала доедим, а потом рассмотрим проблему всесторонне.

Леа усмехается.

— Я подумала — надо будет упомянуть об этом у него на поминках.

— Что? Твой отец умирает?

— Нет, я имею в виду — когда-нибудь. «Джордж Дэшвуд отличался редким умением получать удовольствие от жизни, в том числе и через задний проход…»

Хохочу так, что вино попадает в нос.

— Представляю картинку…

— А мама читает только журналы про здоровый образ жизни и брошюры клиник пластической хирургии в Коста-Рике. Мама ни разу в жизни не работала, поэтому все удивляется, зачем мне эти галеры. А в актрисы идти — это вообще выше ее понимания.

— Ты с детства мечтаешь стать актрисой?

— В школе была самая болтливая и нахальная. Чтобы пристроить меня к делу, записали в театральную студию. Не знаю, хорошо играю или нет, но до чего мне это нравится! Еще в покер играю классно. Если Скорсезе соберется снимать продолжение «Казино», я готова!

— Сейчас продолжения не снимают, а запускают тот же самый фильм в формате 3D. Не знаю, что дальше придумают. Наверное, приложения для смартфона привлекут.

— В общем, к чему я завела этот разговор… Ты мне понравился в тот самый момент, когда услышала твой голос. Странно, правда? Обернулась, увидела тебя, и все встало на свои места. Поняла — вот это мой человек. Со мной такое в первый раз. Я тебя не напугала? Не будешь в спешке собирать одежду и спасаться бегством?

— Еще чего! Я вообще без понятия, где моя одежда. А выскочу на улицу в таком виде, воспаление легких подхвачу.

— Прошу учесть, что отношения наши развиваются очень разумно и постепенно. Строго говоря, секса на первом свидании у нас не было. Хотя если бы не пожарная сигнализация…

— Проклятая штуковина. Приду домой — первым делом батарейки выну.

— Как думаешь, мы должны сказать Данте? В правилах для сотрудников ничего про служебные романы не указано? А то некоторые работодатели все подряд запрещают, лишь бы людям жизнь испортить.

— По-моему, такого правила у нас нет. Конечно, менеджерам не рекомендуется вступать в отношения с подчиненными, но…

— Вам с Миной это не помешало, — хихикает Леа.

Закатываю глаза.

— Об этом что, все знают?

— Она ведь теперь с Себастьяном? Как-то дико. Вы же друзья. Надеюсь, ваша дружба выдержит испытание.

— Конечно, выдержит. Кажется, Себастьян испытывает к Мине искренние чувства. А раз так, семь футов под килем! Лишь бы муж не нагрянул и не учинил над ними расправу.

— Как только Данте ей ключи доверяет? И тем более кассу. По-моему, Мина слегка не в себе.

— В самую точку. Но с кассой никаких проблем не было, а Мина уже давно у нас работает. Учти — в глубине души Данте ужасный трус. У него просто не хватает смелости уволить человека. Боится, как бы чего не вышло. А может, и правильно…

— Как думаешь, мама Данте правда больна или притворяется, чтобы наконец его женить?

Смеюсь.

— Мне эта мысль тоже в голову приходила. Ты видела Лукрецию?

Леа качает головой:

— Нет, зато премного наслышана. Представляю ее в виде носорога в черном платье.

— В самую точку. Только прибавь маленькую серебристую сумочку и итальянский акцент. Нет, такая женщина к себе опасную болезнь на километр не подпустит.

— Жалко Данте. Может, мне ему фиктивный брак предложить? Тогда беднягу оставят в покое.

— Нет, не оставят, пока парочку внуков не родишь. Готова на такой подвиг во имя дружбы?

— Данте, конечно, мужчина видный, но все имеет пределы. — Леа отпивает глоток вина. — Значит, наши отношения скрывать не придется?

— Даже если захотим, не получится. В «Фальстаффе» кругом глаза и уши. Должно быть, новость уже дважды обошла земной шар. Если приятели Майки что-то узнали, в себе держать не станут.

— Я так и подумала. Ой, кстати! Я говорила, что Рибике не будут предъявлять никаких обвинений? Кажется, им неохота было с ней возиться, поэтому ограничились строгим предупреждением и отпустили.

— Наверное, представители Тейлор Свифт вмешались — не хотели развития скандала.

— А Пенни сказала, что Олдос ей звонил и приглашал на свидание.

— Знаю. Она ему отказала.

— Бедненький Олдос. Он, конечно, очень милый, но такой… нечистоплотный! Волосы сальные, одежду в последний раз неизвестно когда стирал, а эти жуткие сандалии! Кажется, вот-вот развалятся. Встретила бы на улице, приняла за бездомного! Неужели никто ему не говорил?..

— Олдос спрашивал у меня совета. Полагаю, его нынешний стиль популярностью у противоположного пола не пользуется.

— А зимнее пальто! Фу… Химчистка по нему плачет. И не только по пальто, но и по самому Олдосу. А еще ему надо перестать курить эту ужасную трубку, а то зубы все черные, хоть в фильме ужасов без грима снимай. Ну и что ты посоветовал?

— В общих чертах — начать мыться и купить нормальную одежду. Или хотя бы постирать ту, что есть.

— Олдосу надо выкинуть эту старомодную рубашку в стиле Деррида! Может, когда-то она и сияла белизной, но это было очень давно. Если Олдос, конечно, сумеет ее снять. Кажется, эта штука к нему приросла.

Киваю.

— В ней его с Эйнштейном сравнивают. Казалось бы, и как ему не надоест объяснять всем и каждому, что Эйнштейн тут ни при чем. Нет, радуется любой возможности порассуждать о деконструктивизме.

— Это верно, — кивает Леа. — Хлебом не корми, дай высказаться про бинарную оппозицию или метафизику присутствия! Но по-моему, Олдос сам не понимает, что несет. Я философию всего год изучала и то понимаю, что он все на ходу выдумывает!

— Эбби того же мнения. Терпеть не может Олдоса. Поэтому и стараюсь почаще ставить их в одну смену. Так веселее.

— Думаю, они и без твоей помощи скоро сцепятся. Точно говорю, драке быть. И, несмотря на преимущество в мышечной массе, быть Олдосу битым.

— Кстати, о конфликтах. Как тебе удалось реорганизовать детский отдел, не став жертвой нашей инквизиции?

— Сначала обсудила вопрос с Данте, чтобы он был в курсе. На случай, если Мать Тереза потом вернет все на свои места.

— Данте не против тяжелой работы, но только если кто-то выполняет ее за него.

— Я сказала Матери Терезе, что нужно освободить место для праздничного завоза, но в январе мы обязательно отведем детской религиозной литературе постоянное место. Хотя, по мне, так этот отдел вовсе ни к чему.

— Согласен. Совершенно незачем вести пропаганду среди детишек с раннего возраста.

— Приятно, что наши мнения совпадают, — говорит Леа. — Многие пары из-за таких вещей ссорятся.

— Это ты сейчас так говоришь, а потом станешь знаменитой актрисой и подашься в сайентологи.

— А ты, когда тебя позовут на телевидение, будешь скакать по дивану и кричать, что любишь меня намного больше, чем Том Круз Кэти Холмс. — Леа смущенно опускает глаза. — Извини. С этим я поспешила.

— Уж не знаю, какой вкус у Тома Круза, но ты мне точно нравишься больше, чем Кэти Холмс. Кстати, давай обсудим ее творчество. Лично я видел ее всего в одном фильме — «Бэтмен. Начало». Нет, вру. Она снималась и в других фильмах. Только я ее там не запомнил.

Леа улыбается.

— Не валяй дурака! Сам понимаешь, я этот разговор не ради Кэти Холмс завела.

— Понимаю. — Я встаю. — Можно воспользоваться твоим диваном?

Пересекаю столовую и влезаю на кожаный диван в гостиной.

— Я люблю эту женщину! — ору я, стараясь одновременно подпрыгивать. Однако кожа слишком жесткая и ни капли не пружинит. Умудряюсь кое-как подскочить один раз и сразу грохаюсь задницей о твердый деревянный пол. Если удивлялись, почему меня до сих пор не взяли в Большой театр, вот причина. — Какой неудобный диван. Может, на журнальном столике попробовать?

Леа смеется.

— Прекрати, дурачок, пока не сломал себе что-нибудь!

С пристыженным видом сползаю со столика и обиженно произношу:

— Ту же самую мысль можно было изложить и в более корректных выражениях, миледи.

— Простите, просто испугалась, что вы покалечитесь, а у меня на вас большие планы. — Леа манит меня пальчиком. — Ну, идите же ко мне, милорд.

Опустив голову, шлепаю к ее стулу. Леа вскакивает и заключает меня в объятия.

— Спасибо, что ради меня прыгал на диване, — произносит она и целует меня.

— Всегда пожалуйста. А тебе спасибо, что ты не сайентолог.

— Слушай, уже поздно. У меня завтра кастинг, а тебе работать в утреннюю смену.

Издаю стон. Долг зовет, но хочется попросту заткнуть уши.

Леа отступает на шаг, распахивает халат и сбрасывает на пол.

— Значит, у нас в распоряжении часов семь, не больше. Следует воспользоваться представившейся возможностью…

Улыбаюсь и позволяю увести себя в спальню. А теперь извините, но вынужден пропустить еще несколько подробностей…

Глава 15

Несмотря на то что приходится вставать ни свет ни заря, предпочитаю дневную смену вечерней.

Обычно прихожу на полчаса раньше других, и все это время магазин в моем единоличном распоряжении. Покупаю чай в кафе «Оле» и проверяю, сильно ли нас разгромили вчера вечером. Чаще всего предыдущая смена возвращает на свои места те книги, которые люди сначала собираются купить, но потом передумывают. Некоторые оставляют их на кассе, но большинство кладет на первую подвернувшуюся горизонтальную поверхность. Но в праздничный сезон за всеми покупателями не уследишь, так что разбросанных книг остается много. Поэтому сегодня я поражен до глубины души — ни одной не видно, все на своих местах! В магазине так чисто и аккуратно, будто здесь вчера ни единого человека не было.

Удивленно замираю. Магазин должна была запереть Мина. Ее обязанность — следить за деньгами, а не за товаром, обычно после нее беспорядка остается больше всего. Может, Мина опять сказалась больной и за нее отдежурил Данте? Объяснение правдоподобное, если не учитывать, что Данте вчера работал днем. Если бы Мина ушла, вызвал бы на службу меня или Леа. Но никому из нас Данте не звонил.

Судя по чекам, вчера в магазине был полный цейтнот — продали почти в два раза больше, чем в этот же день в прошлом году. Значит, все сотрудники с ног сбивались. Еще бы, до Рождества две недели осталось. В это время закупщики с ума сходят — над головой, как дамоклов меч, нависают крайние сроки, и своевременные поставки желаемого товара не всегда можно гарантировать. Видел, как старушки с палочками расталкивают в разные стороны малышей, прокладывая дорогу к последнему оставшемуся роману Мэйв Винчи или Иэна Ренкина. В это время правила приличия не работают. В результате к концу праздничного сезона магазин выглядит как Багдад после американского вторжения.

Поэтому вся эта чистота и порядок невольно внушают тревогу.

Вместо того чтобы включить компьютеры и заняться отчетностью, с чего обычно начинается мое утро, делаю обход магазина. Невольно возникает чувство, будто я тут не один, и по коже бегут мурашки. Вспоминаю жалобы Эсмеральды. Наверху так же тщательно прибрано, как и на первом этаже. Детские книги расставлены не в том порядке, какого придерживается Мать Тереза, зато ни одна не валяется на полу, и все на своих полках. Даже журналы аккуратно сложены.

Что за чертовщина?

Открываю двойные двери и вхожу на склад. Пахнет как всегда — картоном и обожаемым Уиллардом маслом пачули. Ничего подозрительного не замечаю. Полки забиты до отказа, не развернуться, но монстров вроде не видно.

И тут слышу чей-то храп.

Сначала решаю, что отопительная система шумит, но с чего бы ей издавать такие звуки? Шум становится все громче. Огибаю стол Уилларда. За ним хранятся идиотские сувенирчики Данте. У Иванки аллергия на ароматические свечи, вот и приходится складывать их как можно дальше от ее стола. Уилларда в этот угол посадили по той же причине. В следующий раз Данте заказал неароматизированные свечи, но все уже привыкли к старому месту и на новое сувениры перекладывать не стали.

Отодвигаю большую коробку с танцующими санта-клаусами и обнаруживаю… Себастьяна. Лежит, свернувшись калачиком, в спальном мешке под полками. Рядом пустой пакет из-под фастфуда, пиво «Хайникен» (упаковка на шесть банок, все открыты), очки, потрепанный томик «По дороге к Свану» и маленький будильник, остановившийся в 3:46 ночи.

— Себастьян!

Друг открывает глаза.

— А?.. Черт! Сколько времени?

Себастьян резко садится и смачно прикладывается лбом об полку. Судя по спокойной реакции на инцидент, это с ним не в первый раз.

— И давно ты тут… мм… лагерь разбил?

Потирая лоб, Себастьян вылезает из спального мешка. На нем измятая белая рубашка, черные брюки и ботинки.

— Ты что, в обуви спал?

Себастьян зевает.

— Крыс боялся.

— Разве у нас крысы водятся?

— Не знаю. Может, просто приснилось. Так который час?

Смотрю на часы:

— Без пятнадцати восемь. Скоро остальные придут.

Себастьян потягивается и трет небритые щеки.

— Понял, понял…

— Значит, мама тебя все-таки выгнала?

Себастьян кивает.

— Дурацкий будильник, я же его ставил…

— Давно тут ночуешь?

— Прежде чем отвечу, хочу уточнить, с кем имею дело — со старым другом или с начальником?

— Да брось, Себастьян. Мне все можно сказать. Это ты вчера навел порядок в магазине?

— Решил, что надо пользу приносить, а то получится, что я тут из милости живу.

— Молодец! Наверное, несколько часов трудился.

Теперь гадаю, как сказать Данте, что привидения в магазине не водятся, при этом не выдав Себастьяна. Надо подумать…

— Папа римский уже неделю как меня отлучил.

— Из-за Мины? Тогда почему к ней не переехал?

Себастьян бросает жадный взгляд на мой чай.

— Извини, можно…

Протягиваю другу чашку.

— Конечно. Я еще не пил.

Себастьян одним глотком опрокидывает полчашки. Ношу ее в руке с тех пор, как зашел в магазин. Чай уже остыл. Собирался подогреть в микроволновке в комнате отдыха, но Себастьяну, видно, и так сойдет.

— Мина подозревает, что ее муж вернулся в Торонто. Правда, точно не уверена. Пару раз ей показалось, что она видела его краем глаза возле дома. Чувствует, что за ней кто-то следит.

Да, знакомое ощущение — ровно пятнадцать минут назад испытывал то же самое.

— Почему ко мне не пришел? Я же сказал — обращайся в любое время.

— Да ну, неудобно…

— Не говори глупостей. Впрочем, теперь ситуация немного усложнилась — ко мне переезжает Леа. Ну да ничего, как-нибудь приладимся, а потом найдешь себе жилье…

— Я… Секундочку? Что ты сказал?!

— Да, — не могу сдержать улыбку. Чем больше стараюсь, тем шире она становится. — Леа в конце месяца придется съехать. Ее козел-бывший уже съемщиков подыскал.

— Леа переезжает… к тебе?

— Да, да. Сегодня после работы помогу ей вещи перевезти.

— Так, притормози. Бывший? Офигеть! Значит, в кино сходили успешно?

— Не то слово.

Ну, что тут скажешь? В жизни так счастлив не был.

Себастьян хлопает меня по спине.

— Браво! Сражен наповал! Ну ты даешь! А теперь рассказывай, как свершилось чудо, да смотри ни одной подробности не пропускай.

— Сам не понимаю, на то оно и чудо, — говорю я. — Леа мне с самого начала приглянулась, и — невероятно, но факт! — мои чувства оказались взаимны! Вроде никакой романтики, ходили смотреть на Чувака и Уолтера…

— Ей нравится «Большой Лебовски»?

— Обожает, души не чает! В Лос-Анджелесе ходила на праздник в честь фильма. Пересматривала больше раз, чем я. Даже, наверное, больше, чем ты.

— Фантастика! Надеюсь, ты уже обзавелся колечком, иначе умыкну у тебя эту прекрасную даму и женюсь на ней сам.

— Придержи коней. Не уверен, что ей хоть что-нибудь известно о клубе «Барселона». Про футбол у нас речь не заходила.

— При всем уважении к блистательным каталонцам, это не главное в женщине. А после кино что было?

— Зашли в «Фальстафф» выпить пинту. И начали целоваться…

— Прямо в «Фальстаффе»?

— Ну да.

— Почему до сих пор не знаю? Надо чаще следить за Твиттером Майки. Непростительный промах.

— А потом мы пошли к ней домой и… долго разговаривали.

— Ах ты свинья! У самого глаза прямо светятся!

Достаю из кармана ключи:

— На, держи. Пойдешь ко мне, наведешь порядок. Еда в холодильнике, только апельсиновый сок не трогай — кажется, срок годности истек. Хотя не уверен, на упаковке дата размазана.

Себастьян качает головой.

— Спасибо, конечно, но я лучше к Мине пойду. По-моему, все она придумывает.

— Кстати, как дела с Миной?

Себастьян вздыхает:

— Сам понимаешь. Нелегко приходится. Один день все нормально. Прыгает, щебечет, счастлива и довольна жизнью. Зато на следующий с кровати не встает.

— Ты же не собираешься серьезные отношения с ней заводить?

— Не знаю, может, и попробую. А что, интересно — каждый день интрига. В тонусе держит. — Себастьян прищелкивает пальцами. — Экстрим. Как раз по мне.

— Да. Ты, кажется, совсем рехнулся. Тебе гормоны мозг застилают.

— Не без этого…

Убираю ключи обратно.

— Ладно, как хочешь, но учти. Что-то пойдет не так — мое предложение в силе. Если в один прекрасный день вернусь с работы и узнаю, что против тебя провели военную операцию, очень огорчусь. Причем совершенно искренне, а не как правительство.

— Учту, друг мой.

— Кстати, а как ты вообще сюда попал? Мина ключ дала?

Себастьян виновато кивает.

— Да, если работала в вечернюю смену, отдавала его мне, а я потом просыпался рано утром и уходил, пока никого нет. Но сегодня будильник подвел. Полагаю, теперь доложишь обо всем верховному командованию.

— Ни за что не стану. У Данте и так хлопот невпроворот. Только одна маленькая просьба — переоденься жрецом вуду и проведи очистительный ритуал, чтобы наша уборщица успокоилась.

— Что ж, условие справедливое. Мне как явиться — чтобы все по форме, без штанов?

— Я не шучу. Эсмеральда боится по ночам работать. Думает, привидения завелись.

— Может, она и права. Когда все разошлись, слышал какие-то странные звуки…

— А Мина с тобой не ночевала?

— Джентльмену не пристало отвечать на пошлые вопросы.

— Может, все-таки поживешь у меня? Мне спокойнее будет. И работы меньше. Не придется бумажки заполнять, когда тебя муж разыщет, — «причина увольнения — нетрудоспособность по состоянию здоровья»…

— Очень мило с твоей стороны, но вместе с влюбленной парочкой жить — это как-то не по мне. Буду представлять, чем вы там по ночам занимаетесь, и всю ночь не усну. Поэтому и в автобусах дальнего следования спать никогда не мог… — Себастьян зевает и потягивается. — Нет, поверить не могу, что у вас все получилось! Эта твоя Леа просто спринтер какой-то — только что замуж собиралась, и тут, не успели оглянуться, она уже послала жениха куда подальше и переезжает к новому бойфренду!

— Да-да, знаю. События развиваются стремительно. Даже слишком. Боюсь, как бы на такой скорости управление не потерять.

— И что тогда?

— Врежусь в стену, или билборд, или… Чем там на «Формуле-1» трассу от зрителей отгораживают?

— Не бойся, все обойдется. По-моему, Леа — девушка надежная. А если нет, тоже не страшно. Зато оттянешься как следует, верно?

Для меня отношения с Леа — не просто забава, но пока не готов открыто в этом признаться. Даже самому себе. Напоминаю, что советы мне дает человек, всю ночь проспавший на металлической полке за коробкой с рождественской оберточной бумагой.

— Попросись к Данте. Может, он тебя пустит, — предлагаю я. — А что, у него тоже с матерью проблемы. Должен отнестись с пониманием.

— Верно, только слишком уж он аккуратный, даже противно. Такого ненароком прибить можно.

Будь на месте Себастьяна другой человек, посоветовал бы еще раз поговорить с мамой. Привести разумные доводы. Но в данном случае это бесполезно. Мама Себастьяна как-то целый месяц не пускала его гулять за то, что жевал жвачку во время Великого поста. Жвачка была без сахара, но Себастьяну это не помогло. В этом доме и сахарный суррогат, и кукурузный сироп, и экстракт сахарного тростника — все объявлено чревоугодием.

— Ну ладно, — говорю я. — Заметишь за собой погоню, знаешь, куда бежать.

Себастьян собирает немногочисленное имущество, укладывает в спальный мешок и перебрасывает через плечо. Вид такой, будто выносит из подвала чье-то тело. Наблюдаю за ним и вдруг понимаю, что легко мог бы оказаться на месте друга. Если бы Мина была немного понормальнее и у нас все получилось или если бы жених Леа оказался не программистом, а злопамятным универсальным солдатом.

— Стой! — окликаю я. — Лучше иди через черный ход. Вдруг тебя кто-нибудь с этим спальным мешком увидит? Могут не то подумать.

— Справедливо, — кивает Себастьян и шагает в другую сторону.

Отключаю сигнализацию и открываю черный ход. Дверь выходит в узкую аллею, которая тянется через весь квартал. Сюда приходят наши поставки. Магазин маленький, огромные грузовики около склада парковать не требуется. Это и к лучшему, сюда бы они все равно не влезли.

Себастьян выходит и чуть не спотыкается о черный мешок для мусора, брошенный возле самой двери. Контейнер находится в дальнем конце аллеи, и, хотя кое-кто к нему иногда ходит, большинство не утруждается. Однако удивляюсь, кому пришло в голову взбираться вверх по восьми расшатанным металлическим ступеням, чтобы бросить мусор около нашего черного хода? Чем им асфальт не подошел? Подозрительно… Очень подозрительно… Велю Себастьяну подождать, а сам беру пакет.

Легкий. Внутри два прямоугольных предмета примерно одинакового размера. Весят как стандартные книги в мягкой обложке. Первая мысль — зачем Уиллард выкинул товар вместо того, чтобы вернуть издательству, как мы всегда поступаем? Вторая мысль — кто-то из покупателей украл книги и оставил здесь, чтобы забрать позже, таким образом избежав проверки на выходе. В последнее время краж у нас не было, но вообще-то иногда случаются. Вчера на складе никого не было, проникнуть туда проще простого, особенно если Данте забыл запереть дверь, а такое с ним случается постоянно.

— Что там? — спрашивает Себастьян. — Краденое?

— Вполне возможно, — говорю я, занося пакет внутрь. Пытаюсь развязать узел, но пакет влажный, поэтому быстро сдаюсь и решаю просто разорвать его.

— Черт! — восклицает Себастьян, заглядывая внутрь поверх моего плеча. — Это то, что я думаю?

Внутри оказываются вовсе не романы в бумажной обложке, а нечто, прекрасно знакомое любому поклоннику Ирвина Уэлша или Уильяма Берроуза.

Глава 16

Леа опустошает мой одежной шкаф и вешает на освободившееся место свои наряды. К счастью, шкаф двойной, поэтому свободного места в нем больше, чем где-либо еще в моей квартире. Таким образом, туда почти полностью уместились осенний и зимний гардероб Леа. Летний до сих пор в коробках. Еще Леа оккупировала всю ванную и добрую половину кухни. Чувствую себя лидером ближневосточной страны, в которую вторглись интервенты. Если так и дальше пойдет, придется организовывать ставку временного правительства на лестничной площадке.

— Невероятно! — восклицает Леа. — Ты точно уверен, что это была травка?

При этих словах вынимает коробку с моделями аэропланов и коллекционными фигурками персонажей «Звездных войн», чтобы освободить место для туфель. В тринадцать лет у меня был период увлечения моделированием. С годами клей высох, и мои изделия развалились на части, так что содержимое коробки больше всего напоминает свалку. Фюзеляж «спитфайра», хвостовой отсек «ланкастера», а от чего кабина пилота, даже и не помню — кажется, от «москито», но точно не скажу. Сам не знаю, почему до сих пор не выбросил весь этот хлам. То же самое касается и фигурок. За десять лет ни разу не вынимал. Единственное объяснение — под защитой плотной крышки все герои Лукаса в кои-то веки в полной безопасности.

— Нет, не уверен. Там был не порошок, а два брикета. Что-то похожее на смолу, завернуто в пластик. Вообще-то раньше травку не видел, так что без понятия, как она выглядит.

Сижу на кровати, наблюдаю, как Леа переворачивает мое личное пространство с ног на голову, и уговариваю себя не нервничать. В конце концов, теперь это не мой дом, а наш, пусть даже моя доля ничтожно мала по сравнению с владениями Леа. И вообще, ко мне девушка переезжает! Разве не круто? Ни разу не жил с девушкой. Для меня это что-то новое, неизведанное. Придется приспосабливаться к новым условиям. Но есть и плюсы — бар Леа привезла с собой. Внутри обнаружились «Брунелло», выдержанное «Амароне» и даже, если глаза меня не обманывают, «Икем» девяносто восьмого года, один глоток которого стоит больше, чем я зарабатываю за неделю.

— Брикеты были темные?

— Да. Как застывший кофе.

— Скорее всего, гашиш.

— Откуда ты столько знаешь про травку?

— Я ведь в Лос-Анджелесе жила, — рассеянно отвечает Леа, будто это все объясняет. Достает кроссовки, которые я в последний раз надевал лет сто назад, и бросает в кучу вещей — ох, чует мое сердце, все они пойдут на выброс. — А копы что сказали?

— Ничего, только вопросы задавали — кто был в магазине, когда и все в таком духе.

— Про Себастьяна не сказал?

— Нет. Наврал, что мы вместе на работу пришли. Сам не понимаю зачем. Копам-то какое дело, что мамаша его из дому выгнала? Наверное, просто хотел оградить друга.

— Скорее всего. Как думаешь, Себастьян что-нибудь знает?

— Нет. Удивился не меньше меня. И вообще, травка была не в магазине, а возле черного хода. Там вечно кто попало шатается… Ночью лучше вообще в ту аллею не соваться. Кто знает, на что нарвешься. Там и шприцы находили, и презервативы, и пули… Все что душе угодно.

— Пули? — переспрашивает Леа. — Или гильзы от них?

— Настоящие пули, в прямом смысле слова. Уиллард нашел. Отнес домой, прикрепил к деревянной дощечке и повесил на стену. Мол, «эта пуля чуть меня не прикончила, если бы не осечка», и все в таком стиле. Любит приврать, что раньше был бандитом. Думает, это поможет его музыкальной карьере.

— Тогда он жанром ошибся, бывшие бандиты совсем другое поют.

— Уиллард еще раньше ошибся — когда родился человеком, а не каким-нибудь существом из фэнтези.

Леа смеется.

— Да брось! Уиллард нормальный парень. А дальше что было?

— Из-за расследования пришлось открыть магазин на сорок пять минут позже. Я позвонил Данте, он приехал разбираться. Кажется, копы решили, что какого-то дилера спугнули, он бросил товар и сбежал.

Леа отступает от шкафа на несколько шагов, пытаясь сообразить, куда бы пристроить сапоги — они слишком высокие, на полку с остальной обувью не вмещаются.

— Жаль, что полицию позвал, оставил бы лучше себе, — задумчиво произносит Леа. — Сейчас продал бы, и мы бы вместе переехали на мою старую квартиру…

— Надеюсь, ты шутишь?

— Почти. Ну и маленький же у тебя шкаф! Обещаю, если тебя заметут, буду навещать каждый день. Ну, может, не совсем каждый, но около того. А вот это барахло можно в подвал отнести…

Под «этим барахлом» Леа подразумевает быстро растущую гору моего скромного, но честно заработанного имущества. Большая часть которого — бесполезная дрянь. Гляжу и удивляюсь, зачем вообще все это накупил? И почему так долго хранил? Но от всего устаревшего рано или поздно необходимо избавиться. Как в природе — естественный отбор.

— Нет. У нас в подвале вещи хранить нельзя, там живет смотритель, Маркус. Он раньше был сайентологом, пока родители не забрали из секты и не вправили мозги на место. Теперь у Маркуса новое хобби — рисует поздравительные открытки. Только, по-моему, мозги у него так до конца на место и не встали. На всех рождественских открытках вулканы, а санта-клаусы подозрительно похожи на Рона Хаббарда.

— По-моему, ты придумываешь.

— Честное слово, нет! В прошлом году купил у него целую пачку, подарил родным и друзьям. Вон в той коробке, рядом с барахлом, еще осталось несколько штук.

Леа игнорирует мой выпад.

— Тебе повезло — могли бы и арестовать.

— Одна из копов была та же женщина, которая приезжала тогда, в ресторан. Наверное, решила, я кто-то вроде наркобарона. Повезло, что раздевать и обыскивать не стала. Ну ладно. Главное, в пакете оказалась не бомба.

— Кому надо взрывать книжный магазин?

— Не магазин. Себастьяна. Он там прячется от сумасшедшего мужа Мины.

— Прячется? Переезжая к ней домой? Да, рисковый парень. Я бы, наверное, заснуть не смогла — боялась бы, что проснусь, а к шее приставлен нож, если вообще проснусь.

— В глубине души Себастьян уверен, что сумеет выпутаться из любой переделки.

— Кровожадный муж с ножом — это вам не просто переделка…

— Да, страшную картину ты нарисовала. Так и встает перед глазами, как ни старайся…

Тут Леа осеняет — сапоги можно поставить на место картонных туб с постерами. Придется положить их под кровать — если, конечно, самому там спать не придется. Папа много лет коллекционировал постеры. В Шотландии работал ассистентом менеджера маленького кинотеатра и забирал себе плакаты, предназначавшиеся на выброс. Когда птенцы вылетели из гнезда, родители решили подыскать жилье поменьше, вот папа и предложил мне забрать коллекцию — а иначе продавать собирался. У меня этих постеров сотни две. Те, что покрасивее, хочу вставить в рамы и развесить по стенам. В смысле, когда смогу позволить себе квартиру побольше.

— Интересный парень Себастьян, — задумчиво произносит Леа. — Прямо как Ричард Бартон в «Клеопатре». Такой обаятельный, но в то же время…

— Обаятельный проходимец, — подсказываю я.

— Точно! — радуется Леа. — Как Уиллоби в «Чувстве и чувствительности». Помнишь? Остроумный, милый, изысканный, приятная манера речи… А потом выясняется, что он совершенно аморальный тип и развратник. А еще Себастьян слишком много пьет. Поверить не могу, что ты позволяешь ему приходить на работу с фляжкой!

Вынужден защищаться. Ведь Леа говорит о моем лучшем друге. И, увы, она совершенно права.

— Не такой уж Себастьян и подонок, — неубедительно отзываюсь я. — Несмотря ни на что, он остался с Миной…

— У этой девушки проблемы, и серьезные, — качает головой Леа. — Даже представить трудно, что ты с ней встречался.

— Совсем недолго…

Так, пора менять тему.

— Кстати! Ты же не рассказала, как прошел кастинг!

Леа пожимает плечами:

— Сама не знаю. С кастингами никогда заранее не предскажешь. Сказали, что я отлично справилась, но они всем так говорят.

— Что надо было делать? Сыграть сценку из рекламы? Или разрешили прочитать монолог из пьесы Ибсена?

— Нет, рекламные кастинги больше похожи на собеседования. Хотят разглядеть тебя как следует, убедиться, что ты хотя бы отдаленно похожа на фотографии в портфолио. Еще хотят послушать твой голос — знаешь, есть такие болезни, когда в горло вставляют трубку, из-за которой голос, будто у робота. Рядом с моей бабушкой в доме престарелых жил старичок, и у него была как раз такая штука. Когда я была маленькая, мы ездили навещать бабушку, и я этого старичка очень боялась. Он как-то зашел поздороваться. Может, решил, что, раз я ребенок, решу, что это фокус, и порадуюсь. А я как зареву, и успокоить меня никто не мог… Пришлось уезжать. Теперь так стыдно. Бедный старичок…

— И сколько тебе тогда лет было? Восемнадцать?

Леа корчит гримасу.

— Смейся-смейся. Мне до сих пор кошмары на эту тему снятся.

— Да нет, я тебя понимаю. Когда в младших классах учился, как-то отправился к приятелю в гости с ночевкой. Посмотрели перед сном «Бешенство» и «Чужого». С тех пор вообще спать не могу. Просто лежу с бейсбольной битой в руках. Против Мэрилин Чемберс, скорее всего, поможет, но с ксеноморфом так просто не справишься.

— Между прочим, почему фильм не назвали «Ксеноморф»? Классное же название!

— Давай снимем свой фильм «Ксеноморф». Ты будешь сексуальная капитанша космического корабля, которую отправили узнать, почему связь с Белым домом оборвалась сразу же, как только Сару Пейлин выбрали президентом.

— А что, страшно получится! Только жанры смешивать трудно… Объединить ужасы и политическую сатиру… Нужен очень хороший сценарий. Но роль сексуальной капитанши мне нравится…

— Значит, на кастинге тебе задали пару вопросов и отправили восвояси?

— Нет. Еще сфотографировали и устроили небольшие видеопробы. Проверяли, умею ли вовремя подавать реплики. Представляешь, что придумали — растягивающиеся сумки для сэндвичей! Классная мысль, правда? Вот я держу эту сумку, а она доверху набита клубникой. Пластиковой, конечно, но зрители должны думать, что настоящей. И вот я говорю: «Невероятно! Какая вместительная!» — и делаю вид, будто ничего чудеснее в жизни не видела.

Одобрительно киваю:

— Молодец, прекрасно! Ну-ка, давай еще раз! Только теперь сжимай воображаемую сумку… ну… с намеком…

— У нашего ролика другая целевая аудитория. А знаешь, что лучше всего? Реклама не какая-нибудь местная, ее будут крутить по национальному телевидению! Я буду везде!

— Ух ты! «Ролик», «крутить»… Смотрю, жаргона уже понахваталась.

— Видела свою конкурентку, — продолжает Леа. — Блондинка с огромными силиконовыми сиськами. Нос, кажется, тоже переделала. Она уже снималась в рекламе пива. Ну знаешь, где парня заставляют пить какую-то лошадиную мочу, разбавленную водой, а потом он летает на аэроплане в компании горячих студенток?

— У меня в холодильнике стоит как раз такая моча.

— Представляешь, эта девица приехала с собственным парикмахером и визажистом! А брюки до того обтягивающие напялила, что удивляюсь: как она до сих пор геморрой не заработала? А рядом крутился какой-то лысый дед, всю дорогу по мобильнику разговаривал. Не знаю, кто это был — то ли папа, то ли… не папа. Только мне показалось, им для ролика нужна более… э-э… натуральная внешность. Ролик ведь о продуктах, а не о белье. Как думаешь, похожа я на молодую домохозяйку с ребенком? Вот ты бы эту сумку купил?

— Увидел бы тебя, что угодно схватил бы не глядя. Даже если б ты вазэктомию рекламировала — бегом бы стерилизоваться побежал! Или зеленый сойлент, как в том старом фильме ужасов. Ну и пусть там про каннибализм. Можно представить в выгодном свете, как экологическую программу — одновременно решаются две проблемы: скормить бездомных голодным — и все дела…

— Ну у тебя и идейки…

— Предположим, идейка не моя, а Джонатана Свифта. Ну а если правительство не согласится, можно предложить для реалити-шоу. Скажем, для «Последнего героя»… Выбыл игрок — съели. Как в настоящем племени!

— Да, там с руками оторвут! Когда дело касается рейтингов, эти ребята на что угодно способны.

— Хорошо, что все это скоро отомрет. Представляешь, что подумает общество будущего, когда их археологи найдут запись какой-нибудь передачки про бывших порнозвезд! А впрочем, они ее все равно посмотреть не смогут. Видеомагнитофонов уже почти нет. DVD тоже скоро в прошлое уйдут. Да что там, в новой версии Ворда документы, которым больше пяти лет, вообще не открываются! Археологи будущего про древних египтян будут больше знать, чем про нас.

— Э-э… как мы вообще сбились на эту тему?

— Ах да… Обсуждали твой кастинг. Уверен, роль получишь ты, а не эта силиконовая кукла. Знаешь почему? Потому что в тебе есть изюминка, а это главное. Особенно когда дело касается сумок для сэндвичей.

— Ты точно весь гашиш полиции сдал? Ни грамма не выкурил?

— Ясное дело, нет. Если честно, вообще без понятия, как его курят. А ты пробовала? Что надо делать? Единственное, что знаю, — не есть и не вдыхать. В общем, я в этой области полный профан.

— Оно и к лучшему.

— Только марихуану один раз курил. А вообще-то наркотическая зависимость мне без надобности. А то соберусь куда-нибудь лететь, и придется травку по всем отверстиям распихивать, чтобы не нашли.

Леа наконец отказывается от попыток втиснуть сапоги в шкаф и садится рядом со мной на кровать.

— Ты точно не против, что я буду жить у тебя?

— Не против? Да я на седьмом небе! Конечно, потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть друг к другу, но ничего, справимся. Правда, жаль, что у меня квартира маленькая. Не ожидал, что у тебя окажется столько обуви. Прямо как у Имельды Маркос.

— Видел бы ты коллекции моих подруг! Да они столько в поездку на два дня берут.

— Тот факт, что ты употребила слово «коллекция», доказывает, что ты признаешь наличие у себя проблемы.

— Тебе легко говорить! У тебя-то всего четыре пары. Не ломаешь голову, сочетается ли обувь с одеждой. На работу ходишь в одних и тех же черных ботинках. Вообще-то я бы тебе посоветовала купить коричневые, будешь носить со светлыми брюками. Ну, что у тебя еще есть? Кроссовки, сандалии поношенные? И вообще, у меня обуви мало. Просто, когда у меня стресс, так и тянет купить туфли. Очень успокаивает. Вот прямо сейчас с удовольствием отправилась бы в обувной магазин!..

Обнимаю Леа за плечи.

— Расслабься. Здесь рады и тебе, и твоим туфлям. Если надо, отнесу письменный стол на парковку, освобожу место… Буду всем говорить, что работаю на городских улицах. Пусть думают, что я коп. С этого момента считай мою квартиру своей. За исключением шкафа в коридоре. Без разрешения не открывай. Видишь ли, там мой бывший деловой партнер. Вернее, некоторые его части. Нужно от них избавиться, пока с обыском не пришли.

Леа смеется и опускает голову мне на плечо.

— Забавный ты парень, Салли, нравишься ты мне, поэтому я убью тебя последним, — цитирует она героя фильма «Коммандо». — Может, сходим в «Фальстафф», выпьем по пинте?

— Отличная идея! А когда вернемся, примешь расслабляющую ванну, а я пока приготовлю своего фирменного цыпленка a la ptomaine.

— Какого цыпленка?

— Шучу-шучу, никакого яда. Обыкновенный цыпленок «Кордон Блю». С «Вдовой Клико» будет самое то. Молодец, что принесла.

— Ты умеешь готовить?

— Ну, если засовывать полуфабрикаты в микроволновку и вынимать, когда станут съедобными, — это готовка…

— А знаешь, ты подал мне новую мысль. — Леа целует меня. — Давай никуда не пойдем и примем расслабляющую ванну вместе… прямо сейчас…

Да, у Леа одна идея лучше другой.

Глава 17

Каждый год, всегда во вторник, закрываем магазин на час раньше и отправляемся в отдельный кабинет «Фальстаффа» праздновать Рождество. Чаще всего вечеринка приходится на конец ноября, но в этом году Данте решил перенести ее на вторую неделю декабря, чтобы дать Леа время освоиться в новом коллективе.

Согласен, вторник — не самый удачный день для гулянки, но в этот день недели самые низкие продажи. К тому же пусть наши сотрудники притворяются больными или являются на работу в состоянии легкого похмелья в среду, нежели в выходные. И вообще никто не жалуется. В торговле нет такого понятия, как раз и навсегда установленная рабочая неделя. Вдобавок многие подрабатывают в других местах, и полноценные выходные для нашего брата — вещь редкая.

Уиллард, например, работает на кухне сербского ресторана, в котором до недавнего времени регулярно встречались два человека, арестованные за военные преступления в Белграде. Себастьян раньше трудился в кинотеатре, но был уволен, когда начальство узнало, что это он перепрограммировал бегущую строку, и теперь там вместо «Долгой помолвки» написано «Долгая брачная ночь», а еще появился фильм «Шофер мисс Дейзи-2. Теперь на заднем сиденье». Иванка — личный тренер. Мирослав участвует в испытаниях новых препаратов и иногда пропадает на неделю-две. Лолита — хостесс в похоронном бюро.

Никакой особой программы праздника нет. Собираемся к половине десятого или около того. Майки уже много лет планирует превратить второй этаж в ночной клуб, но все руки не доходят. «Фальстаффу» раньше приходилось быть не только пивоварней и родовым гнездом, но и стриптиз-клубом, а также гостиницей. Стены между бывшими номерами сломали, поэтому возникает чувство, будто ужинаешь на стройке. Но есть и преимущества — значительная часть декора и даже некоторые предметы мебели сохранились с двадцатых годов. Если здесь и руины, то очень изысканные. На втором этаже располагаются камин, бильярдный стол, банкетная мебель, а еда и напитки подаются в неограниченном количестве. Майки старается придать помещениям праздничный вид, развешивая повсюду зеленые флаги. Вообще-то на них символика команды по травяному хоккею, но на каменных стенах и сваях смотрится очень даже ничего. На первом этаже Майки включает рождественскую музыку. Сегодня слушаем альбом группы «Погс» «Если милость Божья меня покинет» — на том основании, что туда входит величайшая рождественская песня всех времен, «Сказочный Нью-Йорк». Чего вам, спрашивается, еще надо?..

Обычно все присутствующие чудесно проводят время. Конечно, у нас нет своих традиций, как у других трудовых коллективов. Например, вроде «анонимного Сайты» — это когда каждый готовит кому-то подарок, но кто именно даритель, скрывают. Нет, мы просто приходим, наедаемся, напиваемся и разбредаемся по домам. И Данте, и Майки заранее вызывают к пабу такси. Но в прошлом году это не помешало Себастьяну угнать с ближайшей стройки экскаватор и снести голову памятнику бывшего премьер-министра Майка Харриса. На следующий день Себастьян клялся, что ничего не помнит, но я почти уверен — он прекрасно осознавал, что делает.

Впрочем, одна традиция есть — турнир по бильярду. В прошлые годы всех громили в пух и прах мы с Себастьяном, но в этом чемпионом становится Леа. Чистая победа. Она играла настолько отменно, что под конец даже побаиваться ее стал. Интересно, есть ли хоть что-то, в чем эта женщина несовершенна? Не поймите неправильно: я не какой-нибудь альфа-самец и не считаю, что мужчина должен ставить спортивные рекорды и безо всякого автосервиса ремонтировать коробку передач, а женское дело — покупать вечерние платья. Просто для разнообразия хотелось бы в чем-то блеснуть.

Приятно, что на этот раз я не один, а с девушкой. Рождественский корпоратив — первый наш «официальный выход в свет», и я им наслаждаюсь — кроме той части, когда мне при всех надрали задницу.

У Данте сегодня тоже «разнообразие» — он пришел с женщиной. Вернее, с двумя женщинами, если считать мамашу. «Возлюбленная» Данте — милая женщина с мышиной внешностью по имени Кармелина. Болтливостью не отличается, предпочитает, чтобы все переговоры от ее имени вела Лукреция. Кармелина была замужем за кровельщиком по имени Эл, но у него была плохая привычка воровать материал, в результате которой он однажды провалился сквозь собственное творение в антикварную ванну, ударился головой о кран и умер от кровоизлияния в мозг. Судя по всему, тело несчастного еще и достать не успели, а Лукреция уже начала обрывать телефон вдовы.

Все трое сидят рядышком в углу, а когда в разговоре повисают паузы, Лукреция заполняет их долгими рассуждениями на итальянском — восхваляет мужественность Данте и идеальное женское здоровье Кармелины. Оказалось, наряду с прочими недостатками, Эл страдал бесплодием. Мы стараемся не смотреть на «счастливое семейство». Ориентация Данте известна каждому, и никто не хочет, чтобы его затянуло в это мрачное болото.

Еще одна новоиспеченная пара — Себастьян и Мина. Кажется, они неплохо проводят время, хотя начиналось все не слишком благоприятно. Во время турнира Мине показалось, что Себастьян заигрывает с Леа, и она на полчаса заперлась в туалете. Себастьян действительно заигрывал с Леа и отсутствие своей девушки не заметил, пока не обнаружил, что второй джин-тоник пить некому. Поведение Себастьяна меня не смущало. Леа подыгрывала ему только для того, чтобы лишний раз доказать — моральные устои у моего друга отсутствуют. В это время в туалете Мина по душам поболтала с Иванкой, пришла к выводу, что у нее просто разыгралось воображение, и решила дать Себастьяну еще один шанс. Еще Иванка уговорила Мину записаться к ней на трехмесячные курсы Крав Мага. Оказывается, это какое-то единоборство, разработанное израильскими спецслужбами.

Направляюсь к бару за пивом (к сожалению, на втором этаже «Крепкого Джека» не подают), и тут до моей спины дотрагивается Леа:

— Только сразу не оборачивайся.

Застываю со стаканами в руках.

— Что случилось?

Леа шепчет мне на ухо:

— Какие, говоришь, советы ты дал Олдосу?

Ничего не понимаю…

— В смысле?

— Ладно, теперь можешь посмотреть.

Медленно поворачиваюсь, контролируя каждое движение, словно вдруг очутился на сцене. Слежу за пивом, чтобы не пролить, поэтому глаза поднимаю не сразу.

— Так о чем ты…

И тут вижу его.

Первая мысль — что на празднике работников торговли делает человек в костюме? Но потом замечаю, что это за костюм… Старый — лет пятнадцать, не меньше. Цвет — ярко-синий, вдобавок мал размера на два. Такие костюмы мальчики надевают для причастия в церкви или выпускного в старших классах, а потом запихивают в дальний угол шкафа и благополучно забывают об их существовании.

Рубашка цвета ядовито-розовой глазури, верхние пуговицы расстегнуты, на шее — о боже! — красный галстук-бабочка. В горошек. Брюки не доходят до щиколоток и во всей красе выставляют напоказ белые носки. Ботинки потертые, с металлическими носами — такие из соображений безопасности носят автомеханики и рабочие.

А волосы, волосы… Дреды безжалостно сострижены. Волосы зачесаны назад и уложены при помощи явно избыточного количества вещества, подозрительно напоминающего бриолин. Я-то думал, эту штуку уже давно не выпускают. Даже с такого расстояния чую запах одеколона. Вообще-то фирму по запаху определять не умею, но в этот раз даже я догадался — Олдос вылил на себя полный флакон «Поло».

— Ничего себе, — бормочу я. — Вылитый Гордон Гекко, разве что не гей…

Леа забирает у меня стаканы пива. Совсем про них забыл.

— Нет. Это злой брат-близнец Гордона Гекко, которого родители скрывали от широкой общественности. Но теперь он вырвался на свободу.

— Ни дать ни взять певец в ресторане курортного города.

— Или распорядитель свадебных церемоний в Лас-Вегасе.

— Олдос… просто на себя не похож.

Леа берет меня за руку и отводит в сторонку. Иначе так бы и пялился с открытым ртом, будто зевака на дорожную аварию.

— Повторяю — что ты ему насоветовал?

Качаю головой:

— Ничего подобного я не говорил!

Леа улыбается и качает головой.

— Бедняга. Он ведь старается…

Олдос привлекает к себе не меньше внимания, чем носорог в конференц-зале. Пытается завести разговор, но все настолько потрясены чудесным преображением, что лишились дара речи. Если сейчас внесут торт и из него выскочит голая женщина в маске бывшего госсекретаря США Генри Киссинджера, никто даже не обернется. Ну, кроме Себастьяна.

— Это точно Олдос?

Оборачиваемся и видим, что к нам присоединился Данте. Каким-то чудом ему удалось бежать из-за стола, но мамочка не спускает с сына глаз — боится, как бы не дал деру. Пожалуй, Лукреция единственная в состоянии игнорировать Олдоса.

Киваю:

— Похоже на то.

— С чего это он вырядился как мексиканский ведущий?

Леа хихикает и глядит на меня.

— Просто кто-то научил его, как одеваться и ухаживать за собой.

Данте удивленно поворачивается ко мне:

— Серьезно?

Ну почему все хотят сделать козлом отпущения меня? Как это бесит!

— Этого я не советовал! Кстати, как ты сумел улизнуть от своей… э-э… суженой?

Данте сразу смущается:

— Э-э… пошел принести всем выпить.

— По-моему, приятная женщина. Слушай, твоя мама точно не подстраивала гибель ее мужа?

— Не исключаю, — напрягается Данте.

— Ох, ради бога, — закатывает глаза Леа. — Если ты им не скажешь, скажу я!

— Не смей! — пугается Данте. — И вообще, Кармелина уже в курсе.

— Что?!

— После первого свидания признался, раньше не мог, — поясняет Данте. — У бедняжки только что муж умер. И вообще, ей сейчас не до новых отношений. Конечно, муженек был та еще сволочь, но все-таки…

— Значит, он не только материал воровал?

— Какое там! — отвечает Данте. — Если правильно понял, он пил. А еще играл, вечно в долгах был. И вообще, про крышу — это официальная версия, а что там на самом деле случилось…

Леа понижает голос:

— Выходит, Кармелина знает, что ты…

— Не заинтересован в гетеросексуальных отношениях.

— Тогда почему…

— Потому что мама больна. Вули ее крестная.

Вули — сокращенное от «Вельзевул».

— И поэтому Кармелина сделала тебе предложение, от которого ты не в силах отказаться? — предполагаю я. В ушах так и звучит музыка из «Крестного отца».

— Карми еще в школе поняла, что я гей, но никому не сказала, — продолжает Данте. — И слава богу, а то мальчишки бы меня каждый день колотили. А учительницы-монахини обычный-то секс не одобряют…

— И долго Кармелина тебя прикрывать собирается? — спрашивает Леа.

— В январе она возвращается в Италию, — отвечает Данте. — А потом планирует отправиться в путешествие на полгода. Кажется, Эл застраховался на солидную сумму. Между прочим, они с женой никуда не ездили. Теперь Кармелина хочет оторваться за все годы…

— Хм… — бормочу я. — Ты уверен, что этой женщине можно доверять? Где она была, когда Эл принимал последнюю ванну? Все сходится — прямо как в фильме «Двойная страховка»!

— Вельзевулу Кармелина сказала, что хочет похоронить Эла на родине.

— Правда? — спрашивает Леа.

Данте фыркает:

— Нет, конечно. Эл в Канаде родился, в Виндзоре. Кармелина сказала, что после кремации сразу поедет в аэропорт, а прах выкинет где-нибудь по дороге.

— Какая у тебя милая, гуманная невеста, — комментирую я.

Кажется, Данте хотел ответить, но тут подошел Олдос. Ведем себя как туристы, когда к катеру подплывает горбатый кит. То есть замираем и стараемся не показывать, как на самом деле напуганы.

— Всем добрый вечер! — объявляет Олдос, будто ведущий семейной телеигры.

— Привет, Олдос! — отвечаю я. Что еще сказать, не знаю. — Ты… э-э… Как поживаешь?

— Хорошо! — откликается Олдос. — Прекрасно!

Повисает неловкое молчание. Время тянется бесконечно. Так бывает, когда смотришь фильм с бабушкой и тут начинается постельная сцена… Но вдруг нас выручает Эбенезер.

— Швингхаммер! — рявкает он. — Наконец-то хоть отдаленно на человека стал похож!

— Э-э… да… — отвечает Олдос, смущенно одергивая манжеты, упорно отказывающиеся прикрывать запястья. — Просто решил, пора… мм… что-то новенькое попробовать…

— Похвально, — кивает Эбенезер. — Ты на верном пути, мой мальчик. Цель близка. Не сдавайся!

Олдос молча кивает. Остальные вздыхают с облегчением. Эбенезер высказал именно то, что мы все думали, но умудрился сделать это необидно. Совершенно нетипичный случай. Странно, что Эбенезер вообще пришел. Он упорно отклоняет любые предложения провести время с коллегами после работы и на предыдущих рождественских вечеринках не присутствовал. Замечаю, что Эбенезер время от времени оглядывается на дверь, будто ждет еще кого-то.

— Рады вас видеть, мистер Ч.! — восклицаю я. — Наконец-то вы почтили вниманием наше скромное торжество.

— Да-да, — произносит Эбенезер, рассеянно отпивая глоток «Пиммз». В первый раз вижу, чтобы он употреблял алкоголь. Нет, что-то здесь нечисто.

Будто прочитав мои мысли, Леа шепчет мне на ухо:

— Я сказала ему, что пригласила Фермину повеселиться с нами.

Ах вот оно что!

— Правда?

Леа кивает:

— Обещала прийти. Не знаю, почему ее до сих пор нет. Может, передумала.

Тоже оглядываюсь в ответ, почти ожидая, что вот сейчас, как в банальном кино, войдет Фермина. Но вижу только Лолиту, добровольно взявшую на себя роль вышибалы. Стоит у дверей и спроваживает всех, кто не работает в магазине, объявляя, что «это частная вечеринка». Конечно, никто ее не просил. Наверное, побочный эффект работы в похоронном бюро — там она примерно тем же занимается.

Вдруг вспоминаю, что у меня в руке пиво. Что еще сказать, не знаю, поэтому решаю просто выпить. Но тут раздается птичье чириканье. Леа ставит стакан на стойку, роется в сумке и достает мобильник. Поглядев на дисплей, плотно сжимает челюсти.

— Черт, — тихо бросает она.

Началось, думаю я. Наверное, со студии звонят. Откуда же еще? Сердце колотится все быстрее.

Леа делает глубокий вдох и отходит в сторону.

— Алло, — произносит она почти небрежно.

Стою и слежу за ее мимикой, пытаясь определить, хорошие новости или плохие. Чести мне это не делает, но вынужден признаться — заранее прикидываю, как буду утешать ее в случае неминуемого провала. Ничего страшного. В следующий раз обязательно возьмут. Подумаешь, сумки для сэндвичей! Кому они вообще нужны? Раз выбрали силиконовую куклу, значит, ничего не понимают. Ни за что их сумки для сэндвичей покупать не будем, пусть они хоть в человеческий рост растягиваются. Козлы, вот они кто…

— Да, — кивает Леа.

Бросаю на нее вопросительные взгляды, намекая, что хочу знать, что происходит, но, как ни старайся, Леа мои попытки игнорирует.

— Да, — повторяет она.

Олдос что-то говорит. Слушать даже не пытаюсь. Предостерегающе поднимаю палец. Подожди минутку, приятель.

Леа улыбается:

— Замечательно!

Что?..

— Да, да! Конечно! Хорошо. Договорились! Да. Завтра позвоню. — Леа дает отбой и поворачивается ко мне: — Меня взяли!

— Что?

Сомневаюсь, верно ли расслышал. У меня с этими судьбоносными известиями всегда одна и та же история. Когда смотрел в кинотеатре «Возвращение джедая» и Люк спросил Йоду, правда ли, что Вейдер — его отец, Йода ответил: «Отец он твой». А я не расслышал. Пришлось поворачиваться к папе и уточнять. По сей день считаю — виноват не я, а этот зеленый тип. Что за привычка — слова местами переставлять?

Леа вскидывает руки и победоносно восклицает:

— Ура!

Подпрыгивает, и я ловлю ее на лету, случайно вылив полстакана пива на штаны Олдосу. Хором клянемся, что в выходные поведем его по магазинам и купим новые, еще красивее, а к ним — целый ансамбль. Зато пиво частично заглушает вонь одеколона, хотя еще вопрос, что лучше.

Все подходят поздравить Леа. Ролик снимают на будущей неделе, на небольшой студии в историческом районе Самогоноварения. В этот день у Леа смена, но я тут же вызываюсь ее заменить. Интересно, сам-то я в какую смену выхожу? Может, придется работать сутки, но ничего страшного. Я так рад за Леа, что и не на такое готов. Даже с Олдосом по магазинам ходить.

Остаток вечера прошел как в тумане. Выпиваю невероятное количество пива и начинаю буквально излучать любовь ко всему человечеству. Леа еще пять раз обыгрывает меня в бильярд, а потом решает, что самое время отправиться домой и продолжить празднование наедине. Завтра магазин открывает Мина. На случай, если не явится, предупреждаю Данте, чтобы до полудня мне звонить даже не пробовал. Что ответил Данте, не помню — в тот момент меня буквально переполняли восторг и ликование.

Глава 18

Оказалось, в день съемок я таки работаю, причем в дневную смену. Леа должна была выйти в вечернюю. Съемки начинаются в двенадцать, а заканчиваются примерно в четыре, поэтому теоретически Леа на работу успевает.

Я сказал, чтобы не беспокоилась. Пусть приезжает, когда освободится. А до тех пор держать оборону буду я. Данте не может — идет на фальшивое свидание с Кармелиной, а Себастьян с Миной идут к ее маме играть в лото. Данте признался, что на самом деле с Кармелиной очень интересно, а главное, она тоже любит оперу. Пара идет в Оперный театр на «Трубадура». Без Лукреции. Теперь, когда предполагаемая невеста знает его секрет, Данте наконец может расслабиться и не прикидываться опасно больным. Он так оживился, что, не будь Данте геем, ждали бы скорой свадьбы.

Уже почти шесть часов вечера, а Леа все нет. Надеюсь, что она появится в ближайшее время. С утра ничего не ел и вот-вот скончаюсь в голодных муках, а главное, на сегодня намечен один из самых страшных катаклизмов в жизни любого книжного магазина — встреча с писателем.

Главная проблема в том, что, если писатель — не Дж. К. Роулинг, на встречу, кроме него, никто не является. Не важно, много рекламы или мало (в нашем случае — мало, много бюджет не позволяет) — народу, как на дне рождения у заразного больного, и те убывают с каждой минутой.

Мне почти всегда жалко писателей. Особенно если это новый автор, у которого вышла первая книга. Начинающие всегда надеются увидеть огромные рекламные щиты, лучи прожекторов, очереди, змеящиеся через весь квартал… Даже высматривают, не подкарауливают ли их репортеры, желающие взять интервью. А толпы поклонников должны реагировать настолько бурно, что сдержать их могут только верзилы-охранники. А потом оказывается, что на встречу явились только я и старушка, желающая подписать книгу для дочери. А потом оказывается, что произошло недоразумение — бабуля ослышалась, думала, придет Даниэлла Стил, а не Даниэль Штерн. Тут даже самый уверенный в себе автор сникнет.

Профессиональные писатели либо слишком успешны, чтобы посещать магазины вроде нашего, либо по опыту знают, что все эти глупости — просто бесполезная трата времени. Писатель — это вам не кинозвезда. Мимо 99,9 процента пройдете и даже не обернетесь. Да и гламурными их не назовешь. Курт Воннегут как-то сказал, что большинство писателей таскаются по улицам, как медведи-шатуны, притом подстреленные. Судя по моему небогатому опыту, чистая правда. Люди потому и становятся писателями, что лучше всего им работается в одиночестве, а не, скажем, на сцене фестиваля Гластонбери перед сотней тысяч вопящих фанатов.

Как я уже сказал, обычно мне жаль писателя — за исключением тех случаев, когда и автор, и книга — полное дерьмо.

А такое бывает нередко. Один написал умопомрачительно скучный сборник рассказов из жизни рыбаков, а потом еще громко требовал, чтобы стеллаж с сувенирами немедленно убрали, дабы освободить место для него и армии его поклонников. Неожиданно выяснилось, что книга — бестселлер, о чем мы, неграмотные придурки, даже не подозревали. Как нас вообще в книжный магазин работать взяли? Кстати, о книге — где она? Мы должны были приготовить не меньше ста пятидесяти экземпляров для автографов, а он не видит ни одного. Немедленно позовите менеджера!

Рассудив, что хуже уже не будет, объяснил гостю следующее:

1. Посадить его на место стеллажа с сувенирами не получится, так как вышеупомянутый стеллаж располагается прямо перед кассами. Если какой-нибудь несчастный, не дай бог, захочет купить гениальное творение, то не сможет этого сделать, поскольку не сумеет обойти глубокоуважаемого автора.

2. Мероприятие должно было начаться сорок пять минут назад и непременно началось бы, если бы не опоздание виновника торжества.

3. Толпы фанатов, как видите, отсутствуют. За прошедшие сорок пять минут их также не наблюдалось.

4. Чтобы книга считалась бестселлером, необходимо продать не менее пяти тысяч экземпляров. Его же произведение разошлось тиражом в пять тысяч только по одной причине — издатель посчитал экземпляры, переданные в библиотеки и розданные бесплатно в рамках рекламной кампании.

5. В книжный магазин нас взяли как раз за то, что мы не являемся придурками и в совершенстве владеем грамотой. Настолько, что один из наших сотрудников прочел вашу книгу и обнаружил, что не меньше тринадцати абзацев были без малейших изменений скопированы из другого произведения — «Там, где течет река».

6. Никаких распоряжений насчет дополнительных ста пятидесяти экземпляров не поступало, но у нас до сих пор сохранились изначально присланные издательством три экземпляра, то есть ровно на три экземпляра больше, чем требуется для удовлетворения спроса.

7. Поскольку вышеупомянутое издательство недавно перестало принимать обратно плохо продающиеся книги, мы будем очень признательны, если автор заберет себе все три штуки.

8. Менеджер — это я, и, наконец…

9. Автор окажет всем присутствующим неоценимую услугу, если поместит книги в собственный задний проход и покинет территорию нашего магазина (на самом деле выразился немного по-другому).

Другой писатель утверждал, что точно знает, на какие три вопроса надо ответить, чтобы быть допущенным в рай, и закатил истерику, когда выяснилось, что у нас нет нужной марки минеральной воды и вегетарианских закусок. Якобы издательство высылало нам райдер. Никакого райдера мы не получали. Другой, написавший сборник диет для тех, кому сделали шунтирование желудка, хотел отправить Олдоса на другой конец города за чизбургерами и батончиками «Марс». Якобы сии деликатесы можно отведать в первозданном виде только в одной-единственной закусочной, «Веселый Скотт». Автор книги о лечении шизофрении попросил выключить музыку на время его выступления. Никакой музыки не было.

Теперь не надо объяснять, почему перспектива встречи с очередным гением всего за неделю до рождественского аврала не наполняла мое сердце восторгом. Я был на ногах с шести часов утра. Вернее, с десяти часов вечера. Леа так нервничала перед съемками, что не могла уснуть, а значит, я тоже не спал. Я устал, был голоден, едва не кидался на людей — одним словом, был не в настроении выслушивать капризы очередного неуверенного в себе неудачника.

К счастью, Джулиан Бартлетт оказался совсем не таким. Тихий, скромный мужчина хорошо за сорок. К моему удивлению и радости, написал книгу о футболе. Не знаю, как до сих пор не обратил на нее внимания, но запоем проглотил первые две главы, пока заглушал голод ягодным йогуртом. Я очарован. Живо, но без выпендрежа, а главное, автору удалось ухватить настроение, которое возникает, когда следишь за безупречно прекрасной игрой. У нас всего десять экземпляров, но немедленно выкладываю их все на столик у входной двери и убеждаюсь, что рекламные плакаты хорошо видно.

Приходит Джулиан Бартлетт за полчаса до начала встречи. Сразу же узнаю его по фото на обложке и спешу пожать руку. Детство автор провел в Торонто, но после окончания университета переехал в Йоркшир и там работал спортивным корреспондентом в местной еженедельной газете. Через пять лет Джулиан Бартлетт женился и вернулся в Торонто. Он до сих пор время от времени промышляет фрилансом, но по эту сторону океана футбол не так популярен, и приходится зарабатывать на хлеб в страховой компании, в отделе связей с общественностью.

— Значит, любите футбол? — спрашивает Бартлетт, и я радостно рассказываю, в какой восторг меня привели первые тридцать страниц книги.

— Да-да, — говорю я. — Не пропускаю ни одного чемпионата мира, с тех пор как сидеть научился. Раньше болел за сборную Бразилии, но теперь они начали играть как голландцы, и я потерял интерес.

Бартлетт улыбается.

— Точно. А теперь кто ваши фавориты?

— «Барселона».

Бартлетт удовлетворенно кивает:

— Лучшая команда всех времен. Я лично встречался с Лионелем Месси.

Чуть челюсть на пол не уронил. Передо мной человек, видевший собственными глазами величайшего футболиста планеты.

— Да что вы?! И что он сказал?

— Почти ничего. Шла пресс-конференция, а он малый немногословный.

Когда Месси только начинал играть за «Барселону», был так молчалив, что товарищи по команде прозвали его el mudo — немой. Но с тех пор как стало ясно, что он обладает сверхчеловеческой способностью забивать голы, Месси сам придумал себе новую кличку — la pulga atomica, атомная блоха. Высоким ростом Месси не отличается, зато достаточно быстр, чтобы безо всяких усилий обойти защитников. А главное, мяч не отрывается от его ноги, пока не окажется в воротах. Никогда не симулирует нарушение на поле и не страдает звездной болезнью, подобно Криштиану Роналду (впрочем, трудно требовать здравомыслия от человека, которого тренировал Жозе Моуринью).

Словом «гений» часто злоупотребляют, но в этом случае употреблю его не колеблясь. Может, Эйнштейн и открыл что-то такое про связь энергии с материей, но сомневаюсь, что он смог бы принять тот безупречный пас от Хави Эрнандеса. Хотите увидеть настоящего гения? Зайдите на YouTube и загоните в строку поиска «Месси», «фантастический» и «гол». Четыреста тысяч результатов получите, не меньше.

Но самое смешное, что, столкнись я с Месси где-нибудь на площади Каталонии, ни слова сказать не смог бы. Даже не потому, что не владею испанским. Ну какая радость величайшему футболисту от восторгов незнакомого туриста, который, скорее всего, переврет самое главное слово и обзовет его лучшим обойщиком в мире? В конце концов, Месси же не разгуливает в футболке с моим именем.

С облегчением вижу, что сегодня на встречу с писателем собралось не меньше десятка человек. Встаю у стены, чтобы послушать. Все десять экземпляров расходятся влет, сразу заказываю еще пятнадцать. Прошу Бартлетта подписать мою книгу тоже (купил, воспользовавшись скидкой для персонала). Моя первая книга с автографом автора. Бартлетт сообщает, что завтра утром у него интервью на радио Си-би-си. Надеюсь, такая реклама поможет увеличить продажи, и тогда Бартлетт бросит наконец эту свою каторгу в страховой компании. Футбол медленно, но верно набирает популярность на Североамериканском континенте. Правда, это не мешает футбольному клубу Торонто с завидным успехом выставлять себя на посмешище.

Обмениваемся рукопожатиями, поздравляя друг друга с успешным вечером, как вдруг происходит непредвиденная катастрофа.

Глава 19

Впоследствии, пытаясь восстановить последовательность событий, со всей очевидностью понял — едва увидев пистолет, я должен был сообразить, что решить конфликт мирно не получится.

Оказалось, на самом деле муж Мины никаких секретных операций в Афганистане не выполнял. Впрочем, сразу после школы служил добровольцем в Руанде, во время миротворческой миссии. Но, судя по всему, насмотрелся там всяких ужасов, в результате чего его комиссовали после первого срока службы. Полгода учился на механика, потом бросил и устроился на неполный рабочий день на мясокомбинат. В течение последних нескольких лет сменил много разных мест работы. Примерно в то же время пристрастился к алкоголю и оксикодону. А еще женился на Мине, с которой познакомился в приемной их общего психотерапевта.

Все это я узнал от полиции, когда меня отвезли в больницу с огнестрельными ранениями.

Кажется, все закончилось через каких-то восемь секунд, но, по моим ощущениям, прошло полчаса, не меньше. Помню, как провожал Джулиана Бартлетта до двери, и вдруг неизвестный мужчина — как выяснилось позже, капрал в отставке Николас Бовари — ворвался внутрь, сбив с ног студента (а конкретно — двадцатидвухлетнего Питера Бржински). Последний как раз направлялся к двери с украденным номером мужского журнала FHM, спрятанным под курткой. По очевидным причинам, никаких обвинений студенту предъявлять не стали, хоть он и лично сознался в краже печатного издания. Небезынтересно отметить, что на обложке была размещена фотография венесуэльской поп-певицы с весьма подходящим псевдонимом Сиси. Из предметов одежды и аксессуаров на ней был только живой питон.

Отчетливо помню, что произнес нечто вроде «Э-э!» и вскинул руки, давая понять, что вовсе незачем так врываться. Поначалу решил, что имею дело с покупателем, боящимся, что в предрождественской суете ему не достанется нужной книги. Затем, разглядев босые ноги, грязные спортивные штаны и рваную футболку нервного посетителя, пришел к выводу, что к нам зашел бездомный — погреться, а заодно и газетку почитать. Эта публика чаще наведывается в библиотеку, чем в магазин, но и к нам тоже иногда заглядывает. Если они никого не беспокоят и не воняют на весь торговый зал, мы обычно не возражаем.

И тут я заметил пистолет.

Какой марки, сказать не могу. Несмотря на солидный опыт просмотра боевиков, совершенно не разбираюсь в оружии. Знаю только, что это точно был пистолет. Это черное дуло ни с чем перепутать невозможно. Я уже спешил к сбитому с ног парню, собираясь помочь ему подняться, но, заметив, что мужчина вооружен, застыл как вкопанный.

Первой моей мыслью в тот момент было — черт, пораньше освободиться не получится.

Некоторые люди в чрезвычайной ситуации ориентируются быстро. Ко мне это не относится. Мозг наотрез отказывается сотрудничать с телом. Так же сторонники покидают кандидата в президенты, пойманного на зоофилии. Мои мозги просто отключаются и ждут, пока все нормализуется. Один раз прямо передо мной на перекрестке столкнулись две машины, а я так и стоял на углу, в то время как другие прохожие кинулись проверять, нет ли пострадавших, и звонили в полицию с мобильников.

Человек с оружием посмотрел по сторонам. Его голову покрывала черная щетина. Взгляд из-под густых, кустистых бровей был на удивление пристальным. На шее, прямо над левой ключицей, виднелся рисунок, нечто вроде щита. Странное место для татуировки, подумал я.

— Где Мина? — спросил он. Голос был неожиданно высокий и гнусавый, я ожидал чего-то побрутальнее.

Ах вот оно что, понял я. Ну, хоть что-то прояснилось. Значит, это муж Мины. Увидев этого загадочного человека во плоти, как ни странно, испытал облегчение. Я-то представлял огромного, свирепого, покрытого боевыми шрамами коммандо с гранатометами в обеих руках. А этот тип ниже меня, тощий, как скелет, а из оружия при нем только обычный полуавтоматический пистолет. Правда, насчет свирепости я не ошибся.

— Она в другую смену работает, — отвечаю я, сам удивляясь, как ровно и спокойно звучит мой голос. Кажется, будто не я произнес эти слова, а какое-нибудь радио. Воздух прямо искрится от напряжения.

Муж Мины наставляет пистолет на меня. Любой, кто утверждает, что человек не в состоянии осознать бесконечность, ошибается. Поверьте на слово, этот момент тянулся именно что бесконечно.

— Ты Себастьян?

Качаю головой. Это было мое первое движение с тех пор, как заметил оружие, и усилий оно потребовало не меньше, чем подъем на Эверест.

— Нет…

Муж Мины развернулся. Кассирша ахнула и присела за стойкой. Старушка в очереди с грохотом уронила подарочный набор книг о Гарри Поттере.

— Где он? — спросил муж Мины, пройдя мимо кассы и заглядывая в проходы между стеллажами. Мы еще не успели вернуть все на свои места после встречи с писателем, поэтому просматривался зал хорошо.

— Себастьян тоже в другую смену работает, — выдавил я. В горле пересохло так, что получилась какая-то неудачная пародия на Клинта Иствуда.

— Не верю, — ответил на это муж Мины, возвращаясь к стенду с журналами. Там стояла Иванка и собирала в тележку старые непроданные номера. Муж Мины попытался ее оттолкнуть, чтобы не загораживала дорогу. Одним стремительным движением Иванка схватила его за руку — за ту, в которой пистолет, — вывернула под немыслимым углом и заломила за спину.

В тишине послышались два щелчка. Первый — звук ломающейся кости большого пальца. Палец находился на спусковом крючке, поэтому сразу последовал второй — звук выстрела. За щелчком последовал хлопок. Ничего особенного, почти как петарда или дурацкие пистолетики, с которыми я играл в детстве. Ни тебе оглушительного грохота, ни эффектного «бум!». Просто тихий, слабенький хлопок. Шарик и тот бы громче лопнул. Смешно, честное слово. Почти уверен, что рассмеялся в голос.

Все закричали и пригнулись, почти одновременно. Иванка схватила мужа Мины за шею и с такой силой ткнула лицом в пол, что сломала ему нос, и на плитку хлынула кровь.

Я почувствовал жуткую обжигающую боль в обеих ногах и упал как подкошенный, с тоненьким, совершенно не мужественным визгом. Меня подстрелили! Два раза! Но вторая-то пуля откуда взялась?!

Иванка отобрала у мужа Мины пистолет. Тот, впрочем, не сопротивлялся — кажется, потерял сознание. Оружие Иванка бросила в тележку. Потом достала рулон скотча и так быстро примотала ему руки к ногам, что никто и опомниться не успел. Все захлопали. Кто-то даже засвистел.

Я сел и посмотрел на свои ноги. Позже полиция выяснит, что пуля срикошетила — отскочила от двух книжных шкафов и кассы, а потом пролетела точнехонько у меня между ног, оцарапав внутреннюю поверхность бедра и с той и с другой стороны, в шести с половиной дюймах от паха. Все эти подробности были напечатаны на четвертой странице в рубрике «Новости» («Работница книжного магазина героически обезоруживает маньяка»). На следующий же день на радио звучат совершенно безвкусные и неуместные шуточки насчет состояния моей репродуктивной системы.

Раны оказались не опасные, даже швы накладывать не пришлось, но жжение было прямо нестерпимое. Мне объяснили, что пуля нагревается настолько сильно, что при соприкосновении с кожей эффект как от прижигания, поэтому крови было меньше, чем если бы меня, скажем, порезали. Впрочем, все равно придется покупать новые брюки, и все из-за врачей скорой помощи, которые срезали с меня штаны, когда уложили на носилки. К счастью, случилось это до прибытия телевизионщиков.

При первой же возможности набрал Данте («Меня подстрелили, закрой, пожалуйста, магазин»). До Леа дозвониться не смог — телефон был отключен, и даже эсэмэску отправить почему-то не получалось.

Где она застряла так надолго, волновался я, пока меня везли через пробки в больницу. Мигалку и сирену решили не включать, потому что моей жизни ничто не угрожало, но отправлять жертву огнестрельного ранения своим ходом тоже нельзя. Тут до меня дошло, что сегодня вечером должна была работать Леа, и по спине пробежал холодок. Ведь могло случиться что угодно! А вдруг муж Мины с порога начал бы стрелять? Или Иванки поблизости не оказалось бы? Представить страшно…

Тут монитор напротив начал мигать и пищать. Очнулся я уже в больнице. Врач сказал, что я потерял сознание из-за шока и меня оставят здесь до утра, чтобы понаблюдать за клинической картиной. Спорить я не стал. Вообще-то терпеть не могу больницы, но в тот раз царящие там тишина и порядок подействовали на меня успокаивающе. Мне перевязали раны и дали обезболивающее. Проглотил две таблетки (по одной на ногу) и попробовал читать National Geographic годичной давности, но, хоть тресни, не мог заставить себя сосредоточиться на проблемах варварийских обезьян.

Мобильным телефоном пользоваться не разрешалось, поэтому просто сидел и ничего не делал. К счастью, долго скучать не пришлось — нагрянули полицейские и закидали меня тысячей вопросов. Тут я и узнал, что бывший капрал Бовари проходил стационарное лечение от наркозависимости, но три дня назад сбежал. Отсутствие пациента заметили, но правоохранительные органы уведомлять не стали, поскольку больной находился не на принудительном лечении и, как считалось до недавнего времени, опасности не представлял.

Я потребовал, чтобы последнюю часть диагноза немедленно пересмотрели, поскольку этот тип чуть не отстрелил мне самое дорогое. Откуда муж Мины взял пистолет, полиция точно не знает — оружие незарегистрированное. Хотя, что бы они ни говорили, не такая уж это и проблема.

Я рассказал все, что смог припомнить, и заявил, что Иванку должны немедленно представить ко всем существующим орденам и наградам за храбрость. Полицейские все записали и предупредили, что, скорее всего, вызовут меня для дачи показаний, когда я оправлюсь. Придется давать показания и на суде — если, конечно, мистера Бовари признают вменяемым.

Вообще-то я хотел услышать совсем другое — что злодея заперли в металлическом ящике, запустили в космос и упрятали на дно самой глубокой расщелины на самом далеком спутнике планеты Юпитер. Что, если какой-нибудь малооплачиваемый, перегруженный работой психолог, который и в профессию-то пошел, потому что телика насмотрелся, отпустит негодяя на все четыре стороны?

После ухода полицейских на меня навалилась страшная усталость, и я мгновенно уснул. Через несколько часов проснулся и увидел на соседней койке посапывающую Леа. Она была такая хорошенькая и милая, что все раздражение мигом улетучилось. Подумаешь, не смог до нее дозвониться, когда меня подстрелили (черт, меня же подстрелили!). Несколько минут просто лежу и смотрю на нее. Рот у Леа чуть приоткрыт, на подушку свисает тонкая ниточка слюны.

Леа открывает глаза, сонно моргает, потом кидается ко мне, заключает в объятия и разражается слезами. Начинает нести всякий вздор — как думала, меня нет в живых, как должна была быть на моем месте и т. д. и т. п. Наконец удается ее успокоить.

— Подхожу к магазину, а там повсюду полиция! — рассказывает Леа. — Спрашиваю, что случилось, а мне говорят, что какой-то сумасшедший стрелял в менеджера! У меня такая истерика началась, ужас! Думала, тебя убили. Но потом пришел Данте и сказал, что ты ему звонил, что с тобой все нормально и тебя везут в больницу. Приехала сюда, а меня не пускают — говорят, с тобой копы разговаривают. А когда наконец впустили, ты уже спал.

— Это все обезболивающее. Впрочем, пока меня сюда везли, тоже вырубился. Врач сказал, от шока.

Леа трогает мой лоб.

— Как себя чувствуешь? Очень больно?

— Пустяки. С велосипеда падать больнее. Говорят, мне повезло. Еще чуть-чуть, и попало бы в бедренную артерию. Началось бы обильное кровотечение. Проще говоря, пять минут — и готов. Бедная Эсмеральда всю ночь бы полы отмывала.

— Можно посмотреть?

— Предупреждаю — у меня под рубашкой ничего нет. Только услышали про огнестрельное ранение, сразу оживились и все посрезали. Даже носки.

Леа поднимает одеяло и, заглянув под рубашку, обеспокоенно смотрит на повязки. Перестарались, конечно, ребята, пластырей бы хватило.

Леа присвистывает.

— Ничего себе! Чуть повыше, и проблема контрацепции решилась бы насовсем.

— Не напоминай. Зато шрамов видно не будет. Если стринги не надевать.

— Пообещай, что никогда этого не сделаешь. Как бы ни был привлекателен мужчина, окружающим не обязательно все время созерцать его интимные места.

— А мои места, кажется, на весь мир прославились…

— Да, в вечерних новостях показывали сюжет, но имен не называли. Ну, кроме имени преступника. Это ведь муж Мины, да?

Киваю и рассказываю всю историю от начала до конца. Когда описываю, как Иванка разоружила и нейтрализовала негодяя, глаза у Леа становятся с блюдца размером.

— Обалдеть! Теперь обязательно запишусь к ней на курсы самообороны! Кстати, не волнуйся. Я звонила твоим родителям и сказала, что с тобой все в порядке.

— Спасибо. А то совсем из головы вылетело.

— У твоего папы такой милый акцент! Жалко, что у тебя нет…

— Есть, но мой акцент проявляется, только когда говорю с шотландцами, то есть очень редко. Еще в детстве научился разговаривать по-вашему, по-канадски — ровно, с верными модуляциями и ударениями, как диктор на телевидении. Между прочим, я тебе звонил, но телефон был отключен…

Леа вздыхает:

— Извини! Пришлось выключить на время съемок, а потом просто забыла…

— Ну и как прошли съемки?

— Отлично! Даже лучше, чем отлично. Торопилась в магазин, хотела тебе рассказать, но тут вся эта история…

— Так рассказывай скорее!

— Оказалось, режиссер дружит с одним агентом по имени Джереми. Ну вот, а этот Джереми сотрудничает с кастинг-режиссером на Си-би-си, который сериалами занимается. В общем, Джереми по чистой случайности тоже присутствовал на съемках, увидел меня и сказал, что им как раз нужна актриса на роль второго плана в трех сериях и я идеально подхожу! Снимать будут в начале года. Смотрел сериал «Королевская охота»?

— Про сотрудника Королевской конной полиции, которому поручили премьер-министра охранять?

— Да! Через месяц будут снимать серию в трех частях про то, как перед выборами сдвинувшийся афганский ветеран хотел убить премьер-министра.

— Да уж. Тема до боли знакомая. Прости за каламбур.

Леа смеется.

— Что правда, то правда! Зато теперь у меня есть соответствующий опыт! Буду играть сестру ветерана. Она помогает полиции разыскать брата, пока еще не поздно. Если роль достанется мне, это же настоящий прорыв!

— Грандиозно!

— Вот именно! Съемки закончились вовремя, но потом Джереми повез всех в ресторан. Там он мне все это и объяснил.

Или мне показалось, или имя Джереми упоминается в рассказе подозрительно часто. Усилием воли беру себя в руки. Разумеется, первым делом в голову приходит самое очевидное — этот Джереми использует роль как приманку, чтобы затащить мою девушку в постель. Но вслух такое произносить нельзя, ведь этим я дам понять, что не считаю Леа талантливой. Получится, будто ею могут заинтересоваться только в одном, вполне определенном смысле. А это неправда. Да, признаю — ни разу не видел, как играет Леа, поэтому не мне судить о ее актерских способностях. Но когда дело касается Леа, сохранять объективность трудно.

— Да, здорово…

— А знаешь, какая самая хорошая новость? Я ведь еще самую хорошую новость не сказала!

— Ну и что же это за новость?

— Джереми знает человека, который будет проводить кастинг для нового фильма Тарантино! Если с сериалом все получится, обещал устроить меня на прослушивание!

— Шутишь!

Сказать, что я впечатлен, значит ничего не сказать. Конечно, Тарантино избытком скромности не страдает, но в его случае это совершенно оправданно. Если только он не сделает какой-нибудь глупости — например, снимет продолжение «Трансформеров», — через десять лет его имя будет стоять в одном ряду с именами Лина, Хичкока и Кубрика. Если Леа снимется у Тарантино хотя бы в эпизоде, это будет стоить главной роли у кого-то другого. Да она в историю мирового кинематографа войти может!

— Знаю, о чем ты думаешь, — проницательно прищуривается Леа.

— О чем?

— Джереми все это говорит, только чтобы затащить меня в постель.

— Нет, — отбиваюсь я. — На самом деле я думаю, что ты очень талантливая актриса и заслуживаешь успеха. А если он и хочет затащить тебя в постель… Что ж, это естественно. Ты — красивая женщина, он — мужчина, чего еще ожидать?

— Не забывай, — произносит Леа. — Я не первый день в этом деле кручусь. Я тебе не наивная Красная Шапочка. Я все проверила. Джереми действительно сотрудничает с теми людьми, о которых говорил.

— Я и не спорю, — отвечаю я. — По-моему, замечательные новости! Представляешь, как здорово будет, если получишь роль? Даже пробоваться на нее — уже большая честь!

— Рада, что ты тоже так считаешь, — говорит Леа и целует меня. — А теперь скажи что-нибудь шотландское.

— Какое?!

— Ты чуть не лишился некоторых важных частей тела, — произносит Леа, расстегивая блузку. — Прежде чем тебя выписать, надо проверить, хорошо ли они функционируют.

— А вдруг медсестра войдет? — спрашиваю я, но больше для порядка. Кошусь на дверь. — Что, если за мной следят?

— Скажем, что проводим научное исследование. — Леа стягивает джинсы и бросает трусики на пол. — В состоянии ли жертва огнестрельного ранения сохранять эрекцию достаточно длительное время, чтобы девушка успела несколько раз достичь оргазма?

— Потом отправим статью в журнал «Ланцет». А то исследуют всякую нудятину, читать невозможно, — говорю я, а Леа тем временем садится на меня верхом. — Но, к сожалению, наши результаты не опубликуют — скажут, слишком мало испытуемых.

— У тебя учащенный пульс, — замечает Леа, расстегивая лифчик и перебрасывая через монитор.

— Кто бы мог подумать, что лежать в больнице так классно!..

— Я же просила сказать что-нибудь шотландское.

Как назло, на ум ничего не идет.

— Ну, не знаю… Драмнадрохит. Это где Лох-Несское чудовище живет…

— Еще!

— Тэм-о-шентер.

— Дурачок, это же берет с помпоном.

— Шон Коннери. Эдинбург. Волынка. Роберт Бернс. Хаггис.

— Ты точно шотландец?

— Что, не заводит?

— Ты меня уже завел, так что можешь помолчать…

— С радостью.

К счастью, за два последующих часа медсестра ни разу не заглянула ко мне в палату.

Глава 20

Рождество у нас проходит тихо, особенно по сравнению с предпраздничными неделями. Накануне мы с Леа украшаем маленькую пластиковую елку, потом сворачиваемся клубочком на диване и смотрим, как бедный Ральфи чуть не выстрелил самому себе в глаз в «Рождественской истории». Пьем горячий шоколад с бренди и заедаем churros — успел забежать в кафе «Оле» до закрытия. Удивительно, но факт — Фермина не задавала вопросов ни о стрельбе, ни о других наших новостях, что совершенно нетипично.

На следующее утро спим допоздна, потом смешиваем коктейль «Мимоза» и вручаем друг другу подарки. Сам я своим выбором очень доволен — ожерелье, которое Леа заметила на витрине и сказала, что оно красивое; фигурка Уолтера Собчака; набор ее любимых масел для ванны; и наконец, подарочный сертификат на все услуги в новом спа-салоне на Янг-стрит. Слышал, все знаменитости туда ходят. Конечно, мой банковский счет нескоро оправится после такого удара, но в подобных вещах лучше перебдеть, чем недобдеть.

Но главный подарок остается спрятанным в верхнем ящике моей тумбочки. Пока не решил, когда лучше его вручить, но рождественское утро — определенно неподходящее время. Тут надо как следует подумать…

Леа дарит мне DVD со всеми матчами футбольного клуба «Барселона» в сезоне 2008–2009. Они тогда не потерпели ни одного поражения. Я сражен наповал.

— Как ты догадалась? — восклицаю я, не в силах отвести взгляд от этих пятнадцати часов чистого удовольствия.

Леа смеется:

— Шерлоком Холмсом быть не надо! Ты, конечно, хорошо скрываешь свою футбольную одержимость, но не забывай, я тоже здесь живу. Взять хотя бы футболку с номером десять — обращаешься с ней, будто она из чистого золота. Сама видела, как ты ее вручную в раковине стирал. А еще Данте составляет график дежурств так, чтобы тебе не приходилось работать во время их матчей.

— Похоже, теперь ты знаешь обо мне все.

Леа отпивает глоток «Мимозы».

— Ух ты! На эту штуку лучше не налегать, а то голова кружится. Надо поесть.

Готовлю бекон, омлет, тосты и подаю с зерновым кофе. Леа привезла с собой навороченную машину, которая может приготовить любой горячий напиток, стоит только опустить внутрь соответствующий пластиковый контейнер со штрихкодом. Думаю, потрясающая машина была вынесена из роскошной съемной квартиры. Лишний повод порадоваться, что Гровер такой козел. Если захочет вернуть свое имущество, ему придется вырывать его из моих теплых, покрытых пятнами от капучино пальцев. Простой кофе не люблю, но к латте уже успел привыкнуть. Чувствую себя частью изысканной элиты.

Рождество праздник семейный, но на этот раз обойдется без застолий. Родители Леа в Сан-Франциско, мои — в Шотландии. Папа с мамой хотели отменить поездку из-за моего недавнего ранения, но я их отговорил. Во-первых, обе раны благополучно зажили, во-вторых, у родителей нет страховки на случай срыва поездки. Глупо терять несколько тысяч долларов из-за двух царапин.

По-моему, родители были только рады. Впрочем, они остались бы, если бы я попросил. Дело в том, что папин брат недавно сломал ногу. Вывалился пьяный из паба и со всей силы пнул шлакобетонный блок — принял за футбольный мяч. Поэтому программа визита предстоит следующая: дядя будет сидеть перед телевизором с ногой в гипсе, а папа с мамой — носить ему еду из холодильника и уверять, что им совсем нетрудно, что ты…

После завтрака Леа спешит в ванную испробовать новые масла и через полчаса выходит, окруженная неземным благоуханием. Мне в голову приходят некоторые мысли, но Леа напоминает, что у нас на сегодня большие планы, и чуть не пинками загоняет меня под душ. Затем идем в «Престиж», на специальный праздничный показ «Этой замечательной жизни». Знаю, что классика, но никогда особо не любил этот фильм. Альтернативное развитие событий всегда казалось надуманным, да и финал уж чересчур сентиментальный. Вдобавок очень сомневаюсь, что собранные в шляпу деньги помогут вернуть долг банку. Но Леа «Замечательную жизнь» просто обожает, поэтому молчу в тряпочку.

Возвращаемся домой и готовим ужин. Целая индейка на двоих — это слишком много, поэтому ограничиваемся уткой в винном соусе с картошкой и фасолью. Вина для соуса нужно много. Специально купил дешевую упаковку австралийского шираза — четыре бутылки. Но за ужином следует выпить чего-то более изысканного. Открываю «Опус Уан» 2005 года.

— Интересно, почему это вино стоит пятьсот долларов за бутылку? — задумчиво произносит Леа, отпивая глоток и помешивая лук с чесноком.

— Без понятия, — честно отвечаю я. — Может, его Роберт Паркер в «Винном гиде» похвалил. Представляешь, если бы с фильмами было так же? Существует всего два критика, и если хоть один из них кино одобрил, билеты можно продавать в несколько раз дороже. С вином так и происходит. Это вопрос престижа — точнее, престижного мнения. Возьмем фильм «На обочине». Главный герой на чем свет стоит ругает мерло и каберне фран, но нахваливает пино. В следующем году цены на мерло падают, а на пино возрастают вдвое. Но что такое его обожаемый шеваль блан? Смесь мерло и каберне фран!

— Значит, этот тип изображает из себя знатока вин, а сам все путает!

Отпиваю глоток «Опус Уан» и пробую катать на языке, но ничего особенного не чувствую. Да, вино я люблю, но сомелье из меня не получился бы — как выразились бы профессионалы, плохо различаю вкусовые нюансы. Завяжите мне глаза — «Батар-Монраше» от «Бэйби дак» не отличу.

— В общем, да. У каберне фран и вправду вкус мерзкий, но если его с чем-нибудь смешать, может получиться очень здорово. Мерло — вино неплохое, но многие дешевые винодельни добавляют химическую эссенцию дуба, чтобы покупатели думали, будто вино из Бургундии, а не из какого-нибудь медвежьего угла в Огайо.

Леа закатывает глаза.

— Значит, если принесу домой бутылку «Ред покет», на улицу меня выгонишь?

— «Ред покет» только на улице пить и можно.

После ужина разваливаемся на полу в гостиной и играем в настольную игру-викторину, пока не сходимся на ничьей. Мы такие сытые, сонные и пьяные (три бутылки на двоих — количество немалое, даже если значительная часть ушла на подливку), что ясно соображать не в состоянии и с удовольствием отправляемся спать.

Не успеваем опомниться, как наступает Новый год. Майки, как всегда, закрывает «Фальстафф» для обычных посетителей. В Новый год здесь проходит частная вечеринка, билеты на которую следует приобретать как минимум за месяц. Мы с Леа приходим в начале десятого и обнаруживаем в дальней кабинке Мину и Себастьяна. Себастьян покупает всем «Крепкого Джека» и в тысячный раз извиняется, что пуля, предназначавшаяся ему, досталась мне.

— Этому человеку я обязан жизнью! — слегка заплетающимся языком выговаривает Себастьян. Судя по стадии опьянения, легко определяю, что они пришли сюда около часа назад. — Ну или как минимум мужским здоровьем! Потребуются донорские органы — обращайся сразу ко мне!

— Хорошо, учту, — обещаю я.

Хотел ответить, что не согласен — некоторые органы у Себастьяна уж очень сильно б/у. Впрочем, при Мине на такие темы лучше не шутить.

— Как твой муж? — спрашивает Леа.

— Лучше. Снова лекарства принимает… — произносит Мина, избегая смотреть мне в глаза. Между нами и раньше-то наблюдалась неловкость, а теперь, когда ее муж меня подстрелил, общение прекратилось как таковое. В свободное от работы время старательно игнорируем друг друга. Чему только рад — ее нытье по поводу дурного обращения с супругом меня порядком раздражает. — Представляете, меня к нему не пускают, пока не пройдет психиатрическое освидетельствование, а у них там такая волокита! Даже не знаю, когда оно вообще будет. Наверное, нескоро.

Вот и хорошо, думаю я. Пусть этого человека не выпускают из тюрьмы, пока мои внуки не начнут учить моих правнуков управлять кораблями на воздушной подушке.

— Еще кто-нибудь из наших пришел? — спрашиваю я и оглядываюсь по сторонам.

Себастьян качает головой.

— Кармелина завтра уезжает в Италию, поэтому Данте повел ее на праздничный прием в какую-то галерею. А Олдоса пригласили на студенческую вечеринку…

— Кто? — спрашиваю я. — Неужели девушка?

— Точно не знаю, — отвечает Себастьян. — Но, похоже, надеется с кем-нибудь там познакомиться и испробовать свой новый образ в деле. Вечеринку устроили студенты-философы, так что будут сидеть и друг другу жаловаться, непризнанные гении это любят. А Уиллард снова бомбит на своем личном такси.

Каждый год Уиллард одалживает у отца гражданской жены «эльдорадо» 1988 года выпуска и после полуночи останавливается около баров, за разные суммы предлагая подвезти посетителей домой. Удивительное число людей соглашается, хотя, строго говоря, права Уиллард так и не получил и о правилах дорожного движения представление имеет весьма смутное. В прошлом году одна из пассажирок Уилларда, звезда реалити-шоу, так напилась, что попыталась устроить фейерверк из крыши автомобиля. Может, затея и увенчалась бы успехом, но люк девушка открыть забыла. Оказалось, если зажечь петарду «Римская свеча» в замкнутом пространстве, грохот такой, что оглохнуть можно, и все вокруг заволакивает дымом. Уилларду пришлось потратить все заработанные за ночь деньги на приведение машины в приличный вид, иначе ее просто нельзя было возвращать. Кроме того, петарда подпалила волосы у него на затылке. Впрочем, экзотическую внешность Уилларда такая мелочь нисколько не испортила.

В углу традиционная гэльская трэш-группа под названием «Расслабься и забей» исполняет собственную гитарную версию песни «Дэнни Бой». Будь Бинг Кросби еще жив, скончался бы на первых же аккордах. Майки носится как заведенный, подавая на столы тарелки с тщательно прожаренными ирландскими деликатесами и следя, чтобы ни у кого не переводились спиртные напитки. Кстати, новогодняя ночь — единственное время, когда «Крепкого Джека» может заказать любой желающий безо всякой предварительной проверки. Впрочем, вечеринка «для своих», поэтому большинство присутствующих является «членами клуба». Это мой первый Новый год в «Фальстаффе», когда я не в состоянии «расслабиться и забить».

Себастьян продолжает болтать, но я его не слушаю. Все мысли заняты моим смелым планом. Нервно трогаю внутренний карман куртки, проверяя, на месте ли то, что положил туда перед уходом. В животе урчит, стакан чуть не выскальзывает из мокрых от пота ладоней. Снова и снова прокручиваю в уме предстоящие действия, надеясь, что это меня успокоит, но эффект прямо противоположный. Выпиваю всего полпинты, а к еде вовсе не притрагиваюсь. Через некоторое время мое состояние замечает Леа.

— Ты как себя чувствуешь? — шепчет она мне на ухо. — Вид такой, будто у тебя грипп начинается.

Бросаю взгляд на часы. Еще и одиннадцати нет. Рано. Ну и пусть.

— Пойдем, — произношу я, встаю и хватаю куртку.

Леа с любопытством наблюдает за мной. Она еще не допила свою пинту и только-только взялась за каламари, но, похоже, догадалась — дело серьезное.

— Последи за моей тарелкой, я сейчас, — просит она Мину.

Единственное, что после обильных возлияний может осилить Себастьян, — сидеть прямо. Да и это ему дается с трудом.

Мина с озабоченным видом кивает. Кажется, перспектива остаться наедине с кавалером, который вот-вот вырубится, ее не радует.

— Вы ведь ненадолго?

— Скоро вернемся, — уверяю я, помогая Леа надеть пальто.

— Что случилось? — спрашивает она, когда выходим на улицу. Воздух холодный, и слова сопровождаются легкими белыми облачками пара. — Куда мы идем?

— На короткую экскурсию, — объявляю я, подхватывая Леа под руку.

До «Книжной лавки» добираемся в два счета. Все как в тумане, мозг действует на автопилоте. Открываю дверь, отключаю сигнализацию. Кажется, Леа догадалась, что все это неспроста. Смотрит на меня с этакой настороженной улыбкой, будто зритель, которого артист неожиданно вывел на сцену.

Включаю свет и веду Леа к стеллажу с пьесами.

— Вот на этом месте, — произношу чуть подрагивающим от нервов голосом, — мы познакомились.

— Да, — кивает Леа. Вижу, настороженность сменяется какой-то более сильной эмоцией. Надеюсь, это не испуг. Иначе мне конец.

— Помнишь первое, что ты мне сказала?

Леа на секунду задумывается.

— Спросила, где у вас пьесы Мамета. Нет, не так! Я спрашивала, нет ли у вас других пьес Мамета.

— Правильно, — отвечаю я. — Ты искала «Пашем на скорость» и «Сексуальные извращения в Чикаго».

— Да…

Лезу во внутренний карман куртки и достаю сборник трех пьес Мамета — те две, которыми интересовалась Леа, плюс «Американский буйвол». Еле нашел. Пришлось заказывать экземпляр у маленького нью-йоркского издательства, а потом мучительные две недели ждать, когда его наконец доставят.

Леа глядит на книгу и смеется:

— Спасибо! Не ожидала. Приятно, что в вашем магазине так заботятся о покупателях. Даже в праздник.

— А помнишь… — произношу я и набираю полные легкие воздуха, — помнишь первое, что я тебе сказал?

Леа застывает. Кажется, всерьез решила, что в новогоднюю ночь притащил ее на рабочее место только ради того, чтобы вручить книгу из разряда «задних», категория «Я». Леа нерешительно тянет:

— Да-а-а…

— И что я сказал?

Леа ошеломленно умолкает. Вид у нее такой, будто вот-вот расплачется. Возникает ужасное ощущение, что совершаю роковую ошибку, но отступать поздно. Меня несет вперед, как лодку быстрым течением. Остается только надеяться, впереди нет водопада.

— Ты сделал мне предложение.

Опускаю руку в карман и достаю второй подарок, стоивший намного больше, чем первый. Напоминаю себе, что моя двухмесячная зарплата для Гровера — жалкие гроши, он столько за два дня зарабатывает. В порыве чувств решаю встать на одно колено. Вообще-то не собирался этого делать — слишком пошло, слишком избито. Вдобавок теперь, вместо того чтобы смотреть Леа в глаза, пялюсь на ее бедра.

Она берет из моей протянутой руки маленькую голубую коробочку, открывает… Внутри простое кольцо из белого золота с крошечным, размером чуть больше фруктовой мушки, бриллиантом. Не бог весть что, но, как говорится, чем богаты…

— Ух ты. — Леа достает кольцо и начинает разглядывать. — Какая красота!

Продолжаю стоять на одном колене. Сердце колотится с такой силой, что кажется, сейчас ребро треснет. Нет, больше я это напряжение выносить не в силах.

— Ну так что — да или нет?

Леа громко шмыгает носом, на глаза наворачиваются слезы, и вдруг она издает радостный вскрик. Хватает меня за руки и так резко дергает вверх, что оба чуть не падаем. И вот мы сливаемся в страстном поцелуе. Щеки у Леа мокрые, у меня тоже. Может, и я плачу? Не знаю.

В какой-то момент Леа выдыхает «да» и надевает кольцо на палец. Чуть-чуть великовато, но ювелир обещал, что подгонит его по размеру бесплатно, только для этого желательно присутствие самой Леа, так как мои оценки несколько расплывчаты («Не знаю, но точно тоньше моего. Или не тоньше. Не уверен…»).

Веду Леа в комнату отдыха для персонала, где заранее припас бутылку шампанского и два бокала. Человек дотошный сейчас сказал бы, что хлопать пробкой не надо, иначе газ слишком быстро выветрится. Но мнения дотошных людей меня сейчас волнуют меньше всего. Пробка долетает до самого отдела художественной литературы, пузырящаяся пена льется на ковер. Хорошо, что Эсмеральда снова у нас работает.

— А что бы ты сделал, если бы я сказала «нет»? — спрашивает Леа, взяв в руку бокал.

— Сам бы все выпил, — отвечаю я. — И стеклом закусил бы. Твое здоровье.

— Конечно, еще рано, но — с Новым годом! — восклицает Леа, и мы чокаемся.

— Рано? — пугаюсь я. Неужели Леа согласилась только потому, что я загнал ее в угол? — В смысле я поторопился с предложением? Да, мы знакомы всего два месяца, но…

— Нет! С Новым годом поздравлять рано, он еще не наступил, дурачок! — смеется Леа. — Всего полдвенадцатого. Я же сказала, что захотела выйти за тебя замуж, как только увидела. Слава богу! Я-то думала, ты так странно себя ведешь, потому что хочешь расстаться, просто сказать не решаешься.

— Серьезно?

— Ну, не знаю… Просто все так быстро завертелось, сразу начали жить вместе… Ты весь вечер молчал, вот я и забеспокоилась.

— Извини, просто повторял в уме все, что скажу, чтобы не испортить ответственный момент. Сначала хотел сделать предложение ровно в полночь, даже рассчитал, во сколько мы должны выйти из «Фальстаффа», чтобы наверняка успеть. Но потом не выдержал…

— Рассчитал, сколько времени нужно, чтобы до магазина дойти?

Робко улыбаюсь.

— Да. Даже два расчета сделал — один на случай, если наденешь те черные сексуальные ботфорты на высоченных каблуках, другой — если обувь на плоской подошве.

— Только не говори, что надевал мои сапоги.

— Да, натерпелся я — люди такими глазами смотрели… Наверное, приняли за трансвестита-неудачника. Еще бы, средь бела дня…

— Хватит выдумывать, мои сапоги на твои ноги не налезут. По крайней мере, очень на это надеюсь.

— Да шучу, шучу. Пришлось напрячь воображение. Не знаю, замечала ты или нет, но у тебя очень неравномерная походка.

— В каком смысле?

— Часто замедляешь шаг, останавливаешься, сворачиваешь, — отвечаю я и для наглядности начинаю петлять между стеллажами. — Не торопишься, всегда подмечаешь что-то интересное. А я лечу прямо к цели, как снаряд.

— По-твоему, я черепаха?

— Нет, просто любознательная. Большая разница, между прочим.

— Ну и в какой обуви я, по-твоему, хожу быстрее? В сексуальных ботфортах или на плоской подошве?

— В сексуальных ботфортах на пару минут быстрее получается. В них ты шагаешь с пятки на носок, и это тебе скорости придает. Как у бегунов, когда они от стартовых колодок отталкиваются.

— Тогда хорошо, что выбрала именно ботфорты. А то до сих пор бы шли, и ты бы совсем извелся…

— Обижаешь, детка, — произношу я с интонациями героя вестерна. — Когда в человека стреляли, ему уже ничего не страшно.

— Ты же не из-за этого решился? Ну, знаешь, как люди начинают рассуждать, когда с ними что-то случается? «Черт, сколько я всего упускал! Надо скорее жениться, а то в любой момент еще один парень с пистолетом нагрянет и отстрелит мне все хозяйство!»

— Вот именно, — киваю я. — Надо срочно заделать наследника, пока не поздно. Если не передам по наследству нашу основную семейную гордость — волосатые пальцы, папа мне никогда не простит.

— Придержи коней. — Леа грозит совершенно не волосатым пальчиком. — Как прикажешь играть одержимую местью наемную убийцу на восьмом месяце беременности?

— Ну а что, это сделает твой персонаж более глубоким и интересным. Только из положения лежа стрелять не сможешь. Так нас учили в кадетском лагере.

— Ты был в кадетском лагере?

— Кто-то же должен защищать страну, когда в нее вторгнется армия злобных захватчиков с мишенями во всю грудь. Кто-то, но не я. Один-единственный раз попал по мишени, и то не по своей, а по мишени Уэйнрайта. Он через два человека от меня стоял. Жутко разозлился, бедняга. Я ему отличные показатели испортил. Вот за такие таланты мне и дали особо ответственное задание — чистить картошку и бросать в кипяток.

Леа смеется и отпивает глоток шампанского.

— Что я натворила? И за этого человека я выхожу замуж…

— Да, теперь я твой жених. А ты моя невеста. Привыкай, — пафосно и громогласно объявляю невидимым гостям. — А теперь позвольте представить мою невесту, очаровательную, несравненную леди Леа Дэшвуд…

— Только очаровательную и несравненную? — демонстративно надувает губки Леа. — А про сексуальную забыл?

— Это и без слов видно. И вообще, нехорошо называть свою невесту сексуальной, когда представляешь ее королю Швеции на торжественном ужине в честь вручения Нобелевской премии.

— И кто же из нас получил Нобелевскую премию?

— Ты, конечно. За сексуальность. Поэтому говорить об этом ни к чему. А то получится перебор, согласись. «Позвольте представить Леа Дэшвуд, обладательницу Нобелевской премии за сексуальность. Не правда ли, она потрясающе сексуальна?» Получится, будто лишний раз напрашиваешься на похвалы.

Леа ставит бокал на стол.

— Иди ко мне.

Шагаю так, будто на мне ее ботфорты. Леа притягивает меня к себе, и мы целуемся.

— Как же я тебя люблю, — произносит она. — Несмотря на то что ты все время валяешь дурака.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я. — Хоть ты и самый неуверенный в себе нобелевский лауреат за всю историю.

Вдруг снаружи начинают сигналить машины, и раздаются радостные крики.

— С Новым годом! — поздравляет Леа. — Кажется, твои расчеты себя оправдали.

— И тебя с Новым годом! — отвечаю я. — Ну, чем займемся? Допьем шампанское и вернемся в «Фальстафф»?

Леа задумывается.

— Нет. Пусть гуляют без нас. А мы будем праздновать только вдвоем. Теперь, когда ты наконец поступил как джентльмен, давай пойдем домой и будем учиться исполнять обязанности мужа и жены.

— Чему тут учиться? Ты будешь говорить: «Извини, дорогой, мне завтра рано вставать на репетицию», а я — забывать вынести мусор.

— Смотри дошутишься, и у меня правда желание отпадет…

— Все-все, молчу.

Допиваем шампанское и выходим на залитую праздничными огнями улицу, вокруг царит веселье и шумное ликование. Хотя как можно идти, когда паришь, не касаясь земли?..

Глава 21

Новый год отмечают именно первого января из-за папской буллы, подписанной Григорием XIII 24 февраля 1528 года. Он заменил юлианский календарь на григорианский, солнечный, которым мы, собственно, и пользуемся по сей день. Учитывая, что природе совершенно безразлично, какое у нас на данный момент летосчисление, невольно задумаешься: почему, собственно, с Нового года у тебя все в жизни должно меняться? Думаю, старику Григорию этот вопрос тоже приходил в голову.

По крайней мере, лично у меня ничего не изменилось. Живу все в той же маленькой, но удобной квартире, работаю на сносной, несмотря на неудобный график, работе, которую работой мечты никак не назовешь. Машины как не было, так и нет. Мой последний автомобиль — десятилетний «хюндай-акцент», у которого состариться с достоинством не получилось, — начал терять маневренность, части выхлопной трубы и приличный вид.

А потом у меня и вовсе возникло навязчивое подозрение, что моя машина хочет меня убить. Обнаружил в днище дыру, через которую в салон свободно просачивались вредные газы. Окончательно опасения подтвердились, когда на многоуровневой трассе Дон-Вэлли-Парквей мой стальной конь взял да и врезался в заграждение. К счастью, ехал со скоростью пешехода, а иначе меня ждала бы мягкая посадка в районе виадука Блюр. Буксировщик прибыл через пять минут, и я с радостью приплатил лишние двадцать баксов, чтобы доставили моего монстра на ближайшую свалку.

Итак, какие еще новости? Шансы на публикацию моей книги развеялись словно дым, придется в буквальном смысле слова начинать с чистого листа. Ходят слухи, что «Книжную лавку» скоро закроют. Большую часть свободного времени провожу с коллегами в «Фальстаффе» или «Престиже», пропивая и прогуливая и без того скудные деньги. В общем, никакого прогресса.

Да, с одной стороны, во всех этих областях за год ничего не изменилось. На первый взгляд все так же, но на самом деле совсем по-другому…

Вынужден признаться, очень весело было позвонить родителям в Стирлинг и сообщить, что старший сын намерен жениться на особе, с которой они, строго говоря, не знакомы, только один раз говорили по телефону. Моя замечательная мама держалась молодцом, даже сказала, что, судя по голосу, Леа очень приятная девушка. Как мама смогла это определить по короткому сообщению, что в ее драгоценного отпрыска стрелял свихнувшийся бывший военный, — загадка.

Папа совсем растерялся. Они с мамой поженились, когда ему было девятнадцать, а ей — семнадцать. В те времена вступление в брак было закономерной и не подлежащей обсуждению стадией после десяти свиданий. Шаг второй — поселиться у родителей, вдвоем ютиться в крошечной комнатушке и лет пять участвовать в непрекращающейся битве за власть в доме, пока не удастся скопить денег на собственный угол. И вот тогда можно позволить себе завести ребенка. Учитывая, что вышеупомянутый ребенок — ваш покорный слуга, я ни на что не жалуюсь, но сам о подобной судьбе, признаюсь, не мечтал.

Родители Леа реагировали примерно так же. Мама Леа давно смирилась, что дочь отговаривать бесполезно, она все равно поступит как сама захочет, поэтому приняла меня в семью с натянутой улыбкой и такими же натянутыми шутками, призванными прозрачно намекнуть, что собеседник сам не знает, на что подписался. Папа реагировал более сдержанно, если не сказать — враждебно. Кажется, ему искренне нравился Гровер, поэтому папа был не в восторге, когда дочь променяла настоящего мужика, умеющего зарабатывать деньги, на какого-то прощелыгу и бездельника.

Но тревогу помогло успокоить тайное знание, что этот недружелюбный тип в свободное время с вожделением разглядывает фотографии женских задниц. Хотел уже спросить, потребовал ли Гровер вернуть обратно виски, но потом решил, что шутки на тему корыстных интересов — не лучший способ расположить к себе будущего тестя. Леа сказала, что папа ее просто бесит, но она его обожает. Видимо, тесть обладает какими-то потрясающими человеческими качествами, которых я пока не разглядел.

Известие о нашей помолвке расходилось по магазину удивительно долго. Все так привыкли видеть Леа с кольцом на пальце, что попросту не заметили его исчезновения и замены новым. А кое-кто думал, что она продолжает носить кольцо, чтобы оградить себя от приставаний покупателей. Все открылось, только когда Лолита внесла очередное предложение — запретить ювелирные украшения на рабочем месте.

Со временем этих предложений скопилось так много, что Данте начал складывать их в отдельную папку, которую просматривает, когда хочет поднять себе настроение. Вот некоторые предложенные Лолитой нововведения: обязать новых сотрудников проходить обучение на курсах ораторского мастерства; требовать, чтобы сотрудники стирали одежду исключительно вручную при помощи экологически чистого гипоаллергенного щелока; заставить сотрудников обоих полов убирать волосы под сеточку; класть мелочь в кассу так, чтобы сверху была решка (до монеты, лежащей орлом, Лолита ни за что не дотронется, даже если мелочь буквально через край сыплется). Но мое любимое — расставить книги не по алфавиту, а в соответствии со знаком зодиака автора.

Требование запретить ювелирные украшения основывается на том, что в металле и драгоценных камнях множество незаметных глазу микротрещин, внутри которых прячутся и размножаются особо зловредные бактерии. Оказывается, кольца и кулоны — бомбы замедленного действия, и нас всех вот-вот начнет выкашивать страшная эпидемия.

Если верить Лолите, так она борется за сокращение числа больничных. Учитывая, что слова эти исходят от женщины, берущей больничный чаще, чем все остальные, вместе взятые, звучит не очень убедительно. Однако предложения по борьбе с больничными у нас популярностью не пользуются. Поверьте на слово, чем чаще Лолита отсутствует на рабочем месте, тем лучше.

— Нет, ты представляешь? — восклицает Данте и протягивает мне лист бумаги. Сейчас середина января, а значит, сидим в кабинете, как солдаты в траншее, и подсчитываем, что из не распроданного за праздники товара уже можно возвращать издательству. Следующие два месяца предстоит заниматься тем же. — А если мое ювелирное украшение под одеждой не видно? Что, тоже снимать заставит?

Пытаюсь не думать, где у Данте может быть пирсинг, но в общем и целом согласен.

— Лолита уже просила, чтобы на входе установили сканер. Ну, знаешь, как в аэропорту — через который людей голыми увидеть можно. Обещала научиться им пользоваться. Вот тут я ее поддерживаю. Иногда неплохо было бы… Только эта штука миллиона два стоит, кредит потом тысячу лет выплачивать придется.

Данте качает головой и прячет листок в папку, к остальным его собратьям. Уже набралась стопка толщиной с хороший сценарий, а главное — намного увлекательнее большинства из них.

— Можно подумать, у нас все с головы до ног в золоте ходят. Это книжный магазин, а не красная дорожка! Самое крупное украшение — обручальное кольцо Матери Терезы. То здоровенное, с топазом. А его она снять не сможет, даже если захочет. У Матери Терезы пальцы как сосиски. Что прикажете делать, отрезать вместе с кольцом? Да и жених Леа будет недоволен…

— Конечно, еще как, — соглашаюсь я.

— Естественно… — И тут Данте умолкает. — Секундочку. В чем дело?

— Данте, ты что, не знаешь? Теперь Леа со мной.

Вид у Данте растерянный.

— А я думал, с тем программистом.

— Нет. Они уже сто лет назад расстались. Ну, не совсем сто, но почти…

Ничего удивительного, что Данте не в курсе. Во-первых, мы ему не сказали. Во-вторых, он так занят собственными романтическими перипетиями, что и оргию в торговом зале не заметил бы. А в-третьих, начальство всегда узнает свежие сплетни последним.

Вижу, как до Данте медленно доходит.

— Значит…

— Не сдавайся, Колумб. Ты почти у цели.

— Секундочку. Вы что, правда жениться собираетесь? По-настоящему?

— Нет, понарошку!

Некоторое время Данте просто смотрит на меня.

— Когда?..

— Предложение сделал на Новый год. Собирались всем рассказать, но потом передумали и решили помалкивать. Интересно будет узнать, через сколько времени информация просочится…

И только тут понимаю, что уже просочилась.

Данте вскакивает и несется через весь кабинет пожимать мне руку.

— Сбрендить можно! Поздравляю! Когда свадьба? Можно объявить всем?

— Спасибо!

Какое облегчение — наконец-то про наши планы знает кто-то, кроме родных. А то до сих пор боюсь, как бы не оказалось, что мне это все приснилось.

— Точную дату пока не назначили. Леа занята.

И еще как. После Нового года Джереми (кстати, теперь он ее агент) записал Леа на два прослушивания для телевидения и три — для рекламы. Меня это ставит в не слишком комфортное положение — приходится подменять Леа, когда прослушивания совпадают с дежурствами. Можно попросить Мину, но у нее мужа вот-вот судить начнут, а она и в лучшие-то времена самообладанием не отличается. Данте не согласится, а если заикнусь насчет поисков еще одного менеджера, на это дело год уйдет. А главное, Данте решит, что Леа несерьезно относится к своим обязанностям, и уволит ее. Конечно, вряд ли он так поступит, но рисковать нельзя — работа нам обоим нужна, как никогда.

— А-а, ну да, — кивает Данте. — Как поживают сумки для сэндвичей?

— Хорошо. Ролик через две недели в эфир выходит.

— Отличная новость! Надо отпраздновать.

— С удовольствием, — отвечаю я. — В выходные не получится. Может, на неделе?

В субботу Леа решила попробовать себя в роли свахи и позвать к нам на ужин и Фермину, и Эбенезера. Разумеется, я в этом не участвую. Леа пригласила обоих по отдельности. Ни тот ни другая не знают, что будет кто-то еще. Вот такое свидание-ловушка. Заранее готовлюсь к самому некомфортному ужину в своей жизни.

Пытался спорить, говорил, что вмешиваться нельзя, но Леа стояла насмерть.

— Да брось, — отмахивалась она. — Сколько лет они уже вокруг да около ходят? Если кто-то не сделает первый шаг, так и будут всю жизнь характер выдерживать!

— Они пожилые люди, в таком возрасте поздно менять привычки, — возражаю я.

— Поздно мертвым, а они, смею напомнить, оба живы! Эбби еще молодежи фору даст!

— Думаешь?

Трудно представить, чтобы наш мистер Ч. дал кому-то фору, тем более молодежи. Перед глазами сразу встает картина — Эбенезер отжигает на конкурсе по брейк-дансу.

— Будь он лет на тридцать моложе, неизвестно, кого из вас я бы выбрала.

— Но…

— Что — но? Ну и зануда же ты, сам хуже старика! Соглашайся, будет весело!

И это не единственный проект по помощи ближним, задуманный Леа. Она решила лично позаботиться о том, чтобы Олдос хоть отдаленно напоминал мачо. Или хотя бы перестал напоминать чмо. Вчера вместе ходили по магазинам, выбирали новый гардероб. По пути зашли в салон, где парикмахер более-менее привел в порядок прическу Олдоса. Затем приобрели новые ботинки, одеколон, часы, у которых ремешок не из пластика, кошелек, который сшит не из холщовой ткани и не свисает с ремня на цепочке, и новую бритву.

Далее Леа привела Олдоса к нам домой, где мы устроили учебный «ужин в ресторане». Леа изображала девушку Олдоса, а в перерывах конструктивно критиковала ученика. Рассказывала, на что обращают внимание девушки, давала полезные советы.

Вынужден признаться, на этот раз преображение прошло намного успешнее. Впрочем, мое мнение по данному вопросу никого не волнует. Поскольку в предыдущем фиаско не обошлось без моего участия, мне было ясно сказано, чтобы держал свои идеи при себе.

Олдос же взялся за дело с неожиданным пылом. Не думал, что он в принципе способен на такой энтузиазм. Олдос Леа в рот смотрит, общается с ней как с заботливой старшей сестрой.

В общем, ужин получился своеобразный. Мне поручили роль официанта. Справился не слишком хорошо, такого мрачного типа даже в самую дешевую забегаловку не взяли бы. Вдобавок для правдоподобия меня отправили есть на кухню, чтобы не нарушал атмосферу. Леа взялась за дело как профессионал и намерена была во всем следовать системе Станиславского.

— Олдос, зайка, — ласково говорила Леа, изящно поддев вилкой салат «Цезарь», — ты, наверное, не замечал, но ты слишком часто чешешь яйца. На будущее, если будет совсем невтерпеж, извинись, отправляйся в туалет и решай проблему там. Кстати, от этого тальк помогает. А теперь задай пару вопросов о моей работе. И не забывай — когда я о чем-то рассказываю, подайся чуть вперед, будто и вправду слушаешь.

Хотите верьте, хотите нет, но к концу вечера Олдос начал напоминать обыкновенного, среднестатистического, совершенно нормального одинокого мужчину, желающего познакомиться с девушкой. Чувствую легкое сожаление. Конечно, теперь шансов не пасть на любовном фронте у Олдоса прибавится, но я уже скучаю по нему прежнему, исчезнувшему с глаз под новой глянцевой оболочкой.

— Я тебя понимаю, — говорит Леа, когда Олдос уходит. — Но надо же мальчику когда-то взрослеть. Он очень милый, но, если ничего не предпринимать, Олдоса запросто обчистит любая аферистка, у которой хватит ума показать ему голую грудь. Бедняга тогда про все забудет. Или возьмет да и взорвет что-нибудь. Воздержание страшные вещи с мужчинами делает…

— А у тебя первый раз когда был? — невольно вырывается у меня.

— В четырнадцать. Пристал — сделай минет да сделай минет, вот и решила: нет, пусть уж нам обоим от этого будет какая-то польза…

— А потом епископ перевел его в другой приход, и вы расстались…

— Ха-ха, очень смешно. А тебе сколько лет было?

— Отказываюсь отвечать без моего адвоката.

— Да ладно, не стесняйся. Неужели у тебя первый раз был со мной? — Леа хихикает. — Нет, не может быть… Значит, с Миной? Это она тебя мужчиной сделала?

— Нет. Кажется, мне тогда было девятнадцать.

— Кажется? Так сильно напился?

— Ты, конечно, молодец, что помогаешь Олдосу, но надеюсь, что он останется собой, даже когда изменится.

— Вовсе не собираюсь его переделывать. Просто сегодня Олдос ведет девушку в кино. Велела, чтобы потом доложил о результатах.

— Девушку?

— Да, ее зовут Симона. Студентка, приехала по обмену из Франции. Познакомились на Новый год, на той философской дискотеке. Идут в «Престиж» на «Седьмую печать».

— Узнаю старого Олдоса — кто бы еще выбрал такое кино для первого свидания? Значит, француженка, говоришь?

— Знаю, — кивает Леа. — Наш мальчик легких путей не выбирает. До чего же тяжело отпускать детей в большое плавание…

— Ну и кто следующий? Будешь спасать Данте от его матери?

Тут Леа и рассказала про свои планы касательно Эбенезера и Фермины. Разумеется, ее благие намерения весьма похвальны, однако они сокращают те немногие часы, какие мы имеем возможность проводить наедине друг с другом. Зовите меня эгоистом, но вовсе не желаю, чтобы личная жизнь Олдоса Швингхаммера налаживалась за счет моей.

Но работа прежде всего, сначала необходимо уладить важную производственную проблему — вытащить Себастьяна из тюряги.

Глава 22

Видок у Себастьяна кошмарный — еще хуже, чем в то утро, когда обнаружил его спящим под полкой на складе. Встречаемся в суде, где мамаша внесла за него залог, потом вместе отправляемся в кафе за углом.

Список предъявленных обвинений впечатляет: попытка кражи на сумму более тысячи долларов, управление транспортным средством при содержании алкоголя в крови более 0,05 промилле, незаконное проникновение, нахождение в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения, нанесение ущерба частной собственности, нападение, сопротивление при аресте и, наконец, нападение на офицера полиции.

— Все помню, кроме последнего пункта, — прокомментировал Себастьян. — Наверняка сами приписали. Ну, может, замахнулся разок, но не более того. Фашисты и варвары!

Последняя неделя стала для Себастьяна настоящим испытанием. Вскоре после Нового года Мина заявила, что хочет наладить отношения с мужем, и выставила моего приятеля за порог. Себастьян говорил, что предвидел такой исход, но я, если честно, сомневаюсь. Несколько дней Себастьян ночевал на диванах и полах старых университетских приятелей и случайных знакомых. Потом ушел в трехдневный запой, на протяжении которого, по собственному утверждению, нигде не ночевал.

После того как Себастьяна отказались обслуживать в трех барах подряд, мотивировав это тем, что ему «уже хватит», в четвертом мой друг не выдержал. Расколотил все бокалы, до которых смог дотянуться, и запустил полупустую бутылку «Столи» в бильярдный стол. Вызвали полицию, но Себастьян непонятно как проскользнул мимо охранника и скрылся через черный ход.

К сожалению, Себастьян забыл куртку. Учитывая, что в кармане лежал кошелек, для полиции не составило труда вычислить преступника. Вдобавок дело было в середине января, стоял крепкий морозец. Некоторое время Себастьян брел сам не зная куда, пока не очутился около жилого дома.

Проживал там механик, готовящийся выйти в ночную смену и оставивший машину во дворе с включенным двигателем, чтобы разогрелась. Себастьян недолго думая залез внутрь, расположился на водительском сиденье и почти сразу погрузился в крепкий здоровый сон. А проснулся уже в вытрезвителе.

Так как Себастьян, находясь под воздействием алкоголя, сидел за рулем чужого автомобиля с включенным двигателем, его, естественно, привлекли за вождение в нетрезвом виде. Приплести сюда попытку угона — по-моему, большая натяжка, но пути юриспруденции неисповедимы. Вырубись Себастьян на пассажирском сиденье, все бы обошлось. Особенно учитывая, что к моменту прибытия полицейских он был в глубокой отключке. Нападение — это когда Себастьян оттолкнул с дороги бармена, а сопротивление при аресте — не слишком восторженная реакция, когда его разбудили и силой выволокли из теплой машины.

Впрочем, это все пустые рассуждения, а суровая правда жизни такова — если Себастьяна признают виновным по всем пунктам, ему грозит до пятнадцати лет.

— Не волнуйся, до этого не дойдет, — как могу подбадриваю друга я. — У тебя же нет судимостей. Самые серьезные обвинения, скорее всего, удастся опровергнуть, не хватает доказательной базы. Нарочно выдвинули все, что можно, чтобы прокурору было с чем работать. Они нарочно тебя запугивают, чтобы признал себя виновным.

Нет, вы только послушайте. «Закона и порядка» насмотрелся, не иначе. Только это не сериал. Моему лучшему другу угрожает самый настоящий, невыдуманный срок.

— Мама внесла залог, — произносит Себастьян настолько нехотя, словно ему к горлу нож приставили. — Десять тысяч баксов.

— Ничего себе! Да не переживай ты. Радуйся лучше, иначе до сих пор в камере бы маялся. У меня-то таких денег нет. Сам знаешь, с тех пор как меня Мэдофф обанкротил, все миллионы потерял…

Себастьян даже не улыбается. Да, слабовата шутка.

— По условиям освобождения под залог я должен жить с ней. Пить запрещается. Из дома можно выходить только на работу или по делам, одобренным судом. Например, на встречу с адвокатом или на прием к проктологу.

— А зачем тебе к проктологу? С простатой проблемы?

— Пока нет, но скоро будут, — отвечает Себастьян. — В тюрьме к этой сфере внимание повышенное…

— Адвоката уже нашел?

Себастьян вертит чашку с кофе.

— Мама наняла. Судя по лицу, пробы ставить негде. Думаю, может, попросить, чтобы предоставили мне бесплатного защитника, или как это называется…

— Лучше не надо, — советую я. — Настоящий адвокат вмиг все уладит. Может, даже до суда не дойдет. И дело в шляпе, никакого пятна на репутации! Может, потребуют компенсацию в размере стоимости «Столи» и нового покрытия для бильярдного стола. А эти бесплатные — замученные выпускники, набирают стаж, пока их на нормальную работу не возьмут. Вот с таким защитничком тебя точно в тюрьму отправят.

— Ты не понимаешь, — возражает Себастьян. — Свободы мне в любом случае не видать. Если мама меня вытащит, всю жизнь ей обязан буду. Это похуже любой тюрьмы! Там хоть за хорошее поведение освобождают.

— Зато уголовником не станешь.

Мать Себастьяна нарочно позвонила мне, чтобы забрал его. Боялась, если придет самолично, сын из камеры выходить откажется. Голос у нее был такой встревоженный и виноватый, что возражать не стал. И вообще не хочу, чтобы Себастьяна следующие лет пять домогались в тюремном душе, и все из-за дурацкой гордости.

Она подогнала свою машину прямо к магазину, а домой поехала на такси. У мамы Себастьяна джип «лексус». Давно не сидел за рулем, а тут и вовсе оробел, тем более что движение в это время дня оживленное. Паркуется машина практически сама, и слава богу — я в тот узкий зазор между двумя автомобилями даже соваться побоялся бы.

Себастьян со стоном поворачивается к окну.

— Наверное, ты прав. Ну что, как дела с Леа?

— Хорошо, — отвечаю я.

И как прикажете сообщить о помолвке? Невозможно поделиться хорошей новостью с приятелем, у которого жизнь идет под откос, не выставив себя самовлюбленным, эгоистичным козлом. Все равно что принестись на похороны с радостным криком: «Я джекпот выиграл!» Но Себастьян в любом случае скоро узнает, не от меня, так от кого-то другого. Еще обидится. Ну ладно, скажу…

— Мы помолвлены.

Себастьян вскидывает брови, на бледных щеках проступает легкий румянец.

— Не гони!

— Нет, правда. Помнишь, на Новый год мы ушли из «Фальстаффа»?

Черт. Конечно же не помнит. Себастьян тогда был в стельку.

— Вот тогда и сделал ей предложение.

— И Леа согласилась?

— Невероятно, но факт.

— Так это же круто! Поздравляю!

Себастьян вскакивает, и мы неловко обнимаемся, потом снова садится.

— Конечно, мальчишники мне теперь противопоказаны… Что ж, лишний повод закатить грандиозный мальчишник! Когда свадьба-то?

— Пока не решили. Может, весной или летом. У нас у обоих дел по горло, даже обсудить как следует некогда. Но одно решил точно: шафером будешь ты. Если хочешь, конечно.

Чуть не прибавил — «если будешь свободен». В буквальном смысле слова.

— Спрашиваешь! Значит, мальчишник на мне! Отлично! Устрою все так, что ты исчезнешь за три дня до свадьбы и очнешься на крыше монастыря в Гондурасе в компании обнаженных послушниц.

— Думаю, Леа твой сценарий не одобрит. Она бы предпочла, чтобы мы посидели в ресторане, сыграли в пейнтбол или что-то в этом роде, но если она не узнает…

— Кстати, давненько не видел твою суженую, — произносит Себастьян. — А то бы, наверное, заметил, что у нее новое кольцо появилось. Зато ты прямо как белка в колесе.

— У Леа новый агент, устраивает ей прослушивания и для рекламы, и для сериалов. Иногда все решается в последнюю минуту, вот и приходится подменять…

— Да, видок у тебя изможденный, почти как у меня. А это показатель — мне зомби без грима играть можно.

— Значит, Мина вернулась к этому своему чокнутому кровожадному мужу-наркоману, — быстро меняю тему я. — И давно она тебя этой новостью порадовала?

Себастьян трет лицо.

— Дня через три после Нового года. Мол, говорила с ним по телефону пару раз и теперь чувствует себя виноватой. Не хочет бросать мужа в трудную минуту, и все в таком духе.

— Вранье, — даже слишком ядовито произношу я. — Раньше ее это не смущало.

— Мина сказала, что пока не собирается со мной расставаться, просто ей нужно время, чтобы все обдумать.

Надеюсь, времени у Мины будет более чем достаточно — от двадцати пяти лет до пожизненного. Именно столько, по справедливости, должны дать ее мужу.

— А сам что думаешь?

— Вообще-то я не против, — бормочет Себастьян. — Все-таки она… трудная. То одно лекарство, то другое, то спит целый день, то рыдает. А главное, все время боишься, что муж из-за угла выскочит и прямо на тебя…

— Выскочить-то выскочил, но не на тебя, а на меня. Что ж, по этому поводу можешь больше не беспокоиться. Если, конечно, какой-нибудь горе-психиатр не освободит его на том основании, что в подростковом возрасте родители разрешали ему смотреть слишком много порнухи. Или слишком мало.

Один из побочных эффектов, когда в человека стреляют, — резко становишься ярым сторонником правых взглядов. Надеюсь, это временно. На днях по телевидению выступал премьер-министр, рассуждал о постройке новых тщательно охраняемых тюрем, увеличении минимальных сроков заключения и правиле «трех проколов». К собственному удивлению, я всю дорогу кивал и думал: «Правильно! Так их!» Надо поскорее исправляться. Ведь именно так и появляются полностью управляемые нации, где один процент населения прячется за высокими стенами, а остальные девяносто девять пытаются за них проникнуть. Нет, благополучное общество так не построишь, но вынужден признаться — сама идея высоких стен с колючей проволокой и вооруженной охраной вдруг стала казаться весьма соблазнительной.

— Да, сначала переживал, но теперь чувствую только облегчение. Как вообще можно увлечься женщиной, которую еле терпишь?

— Обычная история.

— С утра до вечера рассказывала про свои психотерапевтические сеансы. Одно время подозревала, что врач хочет ее в дурдом упрятать. Уборку не делает, не стирает. В квартире свинарник. Как-то хотел вещи собрать, а потом вижу — это все даже не ее! Кажется, от предыдущих жильцов осталось. И насчет готовки полная катастрофа, еле-еле с лапшой справлялась. Но самое худшее — стихи. Читала она тебе свои стихи?

Сочувственно киваю:

— Да, пришлось вытерпеть несколько четверостиший.

— Хуже, чем у Полы Нэнси Миллстон Дженнингс из Сассекса, а ведь, казалось бы, куда уж хуже? Как-то решила почитать мне стихи в постели. Да лучше полицейскую сирену слушать! После этого у меня всякое желание отпало.

— А про авокадо читала?

— Нет.

— Ну, тебе еще повезло.

Себастьян кивает и со стуком роняет голову на стол.

— Но если бы она прямо сейчас позвонила и позвала меня к себе, я бы поехал…

«Не получится, тебе суд запретил», — думаю я.

— Все так говорят. Подожди пару дней.

— А вы с Леа как уживаетесь?

— Прекрасно. Замечательно.

Не буду врать — меня терзают смутные сомнения по поводу истинных намерений этого самого Джереми. Еще сильно устаю от постоянных переработок и недоволен, что мы с Леа так редко видимся. Но все это пустяки, потому что время, проведенное с ней, заставляет забыть обо всех мелких неприятностях. Ситуация наладится. По крайней мере, очень на это надеюсь.

— Да-да, дела идут отлично. Еще кофе хочешь?

— Нет, спасибо, — отвечает Себастьян. — Пора ехать в Ватикан и покаяться перед папой. Между прочим, она хочет, чтобы я снова учился на дневном.

Пожимаю плечами:

— А что, хорошая мысль. До диплома совсем чуть-чуть осталось.

— Нет, мама вбила себе в голову, что педагогический закончить должен. Ну какой из меня учитель?

Да, педагог-уголовник — это сильно, думаю я, но вовремя прикусываю язык.

— Ты и сам об этом поговаривал, когда только устроился в магазин.

— В общем, я должен стать или учителем, или юристом. Хочет, чтобы я магистерскую степень получил. Говорит, диплом бакалавра только для одного годится — задницу подтирать. А я ведь даже не бакалавр. Ну и кто же я тогда по ее системе — задница, что ли? Впрочем, именно так себя и чувствую.

— Не позволяй ей на себя давить.

Себастьян встает и выплескивает остатки кофе в мусорное ведро.

— Сам не знаю, чем хочу заняться. Подумывал об актерстве, но так и не собрался, а сейчас начинать поздно. Ну и что ты предлагаешь?

Встаю и провожаю Себастьяна до двери. Замечаю, что шнурки у него развязаны. Интересно, неужели их и правда забирали или так только в кино делают? Себастьян сейчас в таком настроении, что лучше было шнурки ему не возвращать — на всякий случай. В первый раз его таким вижу.

— Ну, не знаю, — отвечаю я, застегивая куртку. — Ты правда хочешь быть актером? Или просто на гламурную жизнь потянуло?

Не припомню, чтобы Себастьян хоть раз бывал на прослушивании или играл в любительских спектаклях. Единственное, что роднит его с актерством, — частые походы в кино. Будучи женихом актрисы, только сейчас понял, какая это тяжелая работа. Если хочешь добиться успеха, сидеть в модном баре, выставив сиськи напоказ, и ждать, пока тебя удостоит вниманием суперуспешный продюсер, — не вариант. Леа к прослушиваниям готовится часами, даже если само выступление занимает максимум минут пять — а так чаще всего и бывает. Причем прослушивания эти пропускать нельзя — надо хвататься за любой шанс. Чем чаще, тем лучше.

Но Себастьян никогда не производил впечатления человека трудолюбивого. Больше похож на представителя третьего поколения мафиозной династии — готов целыми днями нежиться около бассейна с коктейлем или порхать по всему миру, периодически меняя жен и приятелей-тусовщиков. А в это время старенький папа из сил выбивается, следя, чтобы сферы влияния не захватили конкуренты. Только у Себастьяна денег нет. И бывших жен. И сфер влияния.

Себастьян только отмахивается:

— Да ладно, черт с ним. Пошли в боулинг поиграем.

На самом деле это шифр. Означает — «пошли напьемся». В девяноста пяти процентах случаев не возражаю. Но сегодня моя обязанность — доставить Себастьяна домой из тюрьмы, куда его посадили из-за деяний, совершенных в нетрезвом виде. Увы, этот случай определенно подпадает под оставшиеся пять процентов.

— Под боулингом ты, конечно, подразумеваешь дом твоей матушки? Конечно, сейчас поедем, — отвечаю я одновременно и дружелюбно, и твердо. Использую эту манеру всякий раз, когда надо заставить Себастьяна сделать что-то по работе. Командовать друзьями не больно-то приятно. Люди этого не любят.

Себастьян толкает дверь и морщится от холодного ветра. Старушка за угловым столиком недовольна, что в кафе впустили сквозняк, и бросает на моего друга злобный взгляд, но от комментариев воздерживается.

Себастьян вздыхает:

— Что ж, ничего не поделаешь. Война проиграна. Остается только сохранить хорошую мину при плохой игре и подписать мирный договор.

Когда подходим к машине, обнаруживаем на лобовом стекле квитанцию за то, что задержались на лишние пять минут. Собираюсь заплатить штраф, но Себастьян выхватывает у меня квитанцию. На лице появляется выражение, смутно напоминающее улыбку.

— Не надо, — говорит он. — Лучше брось, а потом колесами переедем. И по пути постарайся еще что-нибудь нарушить.

Глава 23

Вечер субботы. Я на кухне, скрупулезно следую рецепту и стараюсь превратить ингредиенты в нечто хотя бы отдаленно напоминающее глянцевые фотографии из журнала «Фуд энд дринк».

Леа в последнюю минуту вызвали на прослушивание для «Королевской охоты». Уже третье. Джереми, имя которого не то что произносить, слышать без болезненной гримасы не могу, утверждает, что роль, вне всяких сомнений, достанется Леа. А всякие дополнительные прослушивания устраивают только для того, чтобы успокоить одного не самого влиятельного продюсера сериала — якобы он друг друга стилиста одной из претенденток. Или что-то в этом роде, точно не помню. Леа утверждает, что контролирует свои ожидания. Но инженеры в Чернобыле тоже говорили, что у них все под контролем, и чем это закончилось? Правильно — радиоактивной дырой в тропосфере. Когда Леа отправлялась на прослушивание, от нее исходило такое напряжение, что казалось, вот-вот начнет взглядом предметы поджигать.

Леа поклялась, что обязательно, непременно, в любом случае вернется домой не позже половины седьмого. Эбенезера и Фермину пригласили к семи, а значит, все кулинарные обязанности пали на плечи вашего покорного слуги.

Только не подумайте, что я какой-нибудь мужлан-неандерталец, который плиты в глаза не видел, а кулинарные шоу смотрит только по одной причине: ведущая — сексуальная итальянка с огромной грудью (видел, видел эту передачу…). С годами в совершенстве освоил несколько фирменных блюд, чтобы не перебиваться с полуфабрикатов на меню «Фальстаффа». Делаю вполне приличную пиццу, только мяса все время перекладываю. С переменным успехом экспериментировал с цыпленком «Пармезан» и тайской лапшой. Почти умею готовить мясной паштет. Но есть одна проблема — в меню на сегодняшний вечер ни один из моих кулинарных шедевров не входит.

Фермина из Испании, а Эбенезер из Англии, поэтому Леа решила, что ужин должен представлять собой сочетание соответствующих национальных блюд. Начнем с pa amb tomaquet. Для тех, кто не знает, — это такой каталонский вариант брускетты с тертыми помидорами. Далее планируется подать разновидность паэльи с кубиками печеного картофеля вместо риса. А на десерт — пудинг «Пятнистый Дик». Рецепт найти оказалось нелегко — поисковая система выдавала фотографии отвратительных прыщей и биографию актера Дика ван Дайка.

Ничего из данного списка готовить не умею. Единственное, что мне позволили выбрать, — это вино. Решил не усложнять, купил традиционное бордо, обосновав свой выбор тем, что Франция располагается как раз между Испанией и Англией, а значит, может служить символом единения этих двух стран. То, что нужно, правда?

К сожалению, в попытке успокоить разошедшиеся нервы выпил полбутылки еще на стадии чтения рецептов. Пришлось бежать за новой. До возвращения Леа остается чуть больше часа… Если она, конечно, вернется вовремя.

Начать решил с паэльи, так как больше часа должно уйти на один картофель — оказалось, его надо сначала сварить, а потом уже запекать. В книге честно предупреждают, что паэлья «сложное блюдо». И это еще мягко сказано. В список ингредиентов входят курица, мидии, колбаски, перец, чеснок, шафран, петрушка, лук, вино… Утешает одно — последнего у меня в изобилии.

Отпиваю большой глоток и берусь за дело. Решаю заменить картошку на рис — так гораздо проще. Учитывая, что наш шеф-повар бежал из ресторана перед самым приходом критиков «Мишлен», ничего удивительного, что су-шефу, то есть мне, новообретенная власть ударила в слегка затуманенную алкоголем голову.

Напоминаю себе, что вино необходимо, чтобы приготовить паэлью, а ясное сознание — чтобы не спалить квартиру, недрогнувшей рукой затыкаю бутылку пробкой и переключаюсь на пиво. И вот на плите уже булькают кастрюли и шипят сковородки. Да, текст рецепта пугает, но на деле все проще, чем кажется. Главное — четко следовать инструкциям. Правда, когда готовил чоризо, перелил масла и слишком рано добавил чеснок, но готов простить себе две маленькие ошибки. На первый раз и не такое прощается. К тому же мне и самому предстоит есть эту штуку, и, если получится несъедобно, буду страдать наравне с остальными.

Впрочем, дела, похоже, идут неплохо — постепенно кухню наполняет довольно приятный аромат, и ничего не подгорело. Включая меня самого.

Только перекладываю все на большой противень для духовки, как дверь открывается и входит Леа. Движется, будто робот, лицо застывшее, как маска. Понятно…

— Привет, милая, — окрыленный кулинарными успехами и вином, говорю слишком бодро. — Как дела?

Леа плюхается на стул и наливает себе вина. Некоторое время крутит бокал, тупо глядя на образовавшийся водоворот, потом качает головой и отставляет его в сторону. Тяжело вздыхает и поднимает взгляд на меня. Уверенный, что сейчас начнется истерика, спешу к любимой и кладу ей руку на плечо, пытаясь хоть немного утешить. Ничего, ничего, думаю я. У тебя этих ролей еще тысяча будет. Но пока лучше прикусить язык. Пусть сначала сама скажет, что ее не взяли.

— Меня взяли.

Некоторое время молча смотрим друг на друга. Вроде надо радоваться и ликовать, как тогда, с рекламой, но нутром чувствую — обстановка не располагает.

— Взяли?..

— В голове не укладывается, — произносит Леа. — Пришла, в тысячный раз отыграла сцену. А потом режиссер отвел меня в сторонку и сказал, что, если я согласна, роль моя.

— И ты ответила…

— Вроде сказала, что согласна. Джереми чуть не до потолка прыгал.

— А ты?

— Понимаешь… У меня еще ни разу не было серьезных съемок. Вдруг опозорюсь по полной программе?

Вздыхаю с облегчением. Уже почти не сомневался, что Леа отказалась. Или неожиданно узнала, что серьезно больна. Что-то в этом роде.

— Так вот почему ты переживаешь?

Леа кивает. Вдруг по щекам полились слезы, вслед за этим начинают раздаваться громкие всхлипывания.

— Я… так долго ждала… мечтала… а теперь… наверное… не смогу…

— Что за глупости? — прижимаю Леа к себе. — Ты отлично справишься! Ты сможешь!

Леа прячет лицо у меня на груди, рубашка мгновенно промокает насквозь. Вот черт. Нарочно для ужина выбрал, а теперь придется переодеваться. Ох, не о том я думаю…

— Но…

— Никаких но. Ты уже победила. Тут как в гольфе. Нет никаких причин нервничать. Знаешь почему?

— Почему?

— Твое тело само все помнит. Ты уже тысячу раз отрабатывала этот удар. Довела до автоматизма. А беспокойством делу не поможешь. Запомни: то, чего боишься, никогда не происходит. Напрасная трата энергии. Твои нервы — враг твой. Поэтому расслабься и делай все, как на прослушивании.

Этот совет мне дали на бесплатном уроке игры в гольф — выиграл в лотерею, когда в колледже учился. Тренером оказался неопрятный толстяк, искренне разочарованный, что учить придется меня, а не восемнадцатилетнюю красотку в обтягивающем топике и шортиках. Но, несмотря ни на что, обучить меня азам все же попытался. Особого успеха не достиг, но речь про нервы запала в душу…

— Где ты это слышал? — спрашивает Леа и шмыгает носом.

— Один мудрый человек сказал.

Лучше не упоминать, что «мудрый человек» к десяти часам утра успевал опрокинуть три двойных «Бурбона», носил рубашку, заляпанную горчицей и украшенную эмблемой сети фастфуда, а еще был удивительно похож на полузабытого певца Джона Дейли. Может, это он и был?..

Леа поднимает голову и вытирает глаза.

— Твой подход мне нравится. Но вдруг все-таки опозорюсь?

— Ничего, всегда можно снять еще дубль. Это же телевидение, а не сцена. Думаешь, у них пленка кончится?

Когда Леа назначили прослушивание, мы вместе посмотрели несколько серий «Королевской охоты», чтобы получить представление о сериале в целом. И он оказался не слишком ужасным — думал, будет хуже. Со времен «Озера москитов» канадское телевидение проделало огромный путь. Не буду врать, что я в восторге, но эти ребята умудрились продержаться больше пятнадцати минут без шуток о любви полицейских к пончикам и участия сестер Дейл.

— Да, точно, — понемногу начинает успокаиваться Леа.

— Ну так что, можно тебя поздравить?

— Спасибо, — улыбается Леа. — Кстати, Джереми я тоже к нам пригласила. Надеюсь, ты не против.

Моя собственная улыбка превращается в кривую гримасу. Думал, внести больше неловкости в самый неудачно спланированный вечер в истории попросту невозможно…

— Ах вот как?..

— Не парься. У Джереми на вечер другие планы. Скорее всего, к нам он не успеет. Но обещал, что постарается заскочить хоть ненадолго.

Остается только надеяться, что его старания не увенчаются успехом.

— Как вкусно пахнет, — произносит Леа, поглядев на плиту. — Да ты у нас теперь Гордон Рамзи!

— Только не ору как полоумный и спортивную карьеру делать не пытался. Скоро начинаются съемки?

— Через две недели. Сейчас речь идет о трех сериях, но потом, может быть, добавят четвертую. Сколько времени? Надо позвонить Данте, предупредить, что увольняюсь.

Эта новость застает меня врасплох. Настолько, что чуть не сажусь мимо стула.

— Что?..

— Придется, — отвечает Леа, роясь в сумочке в поисках мобильника. — Съемки будут длиться три недели. Или даже четыре. Полный день, а иногда и по ночам. Не могу же я на все это время уйти в отпуск.

— Но…

— Насчет денег не волнуйся, — успокаивает Леа. — Конечно, по актерским меркам гонорар у меня не слишком большой, но все же больше, чем зарплата в «Книжной лавке». Годовая. Между прочим, мы теперь можем подыскать квартиру получше…

Голова идет кругом. Хватаюсь за стул, чтобы не упасть. Она же только пришла в магазин! Нет, Леа не может уволиться вот так, сразу. Я еще не научил ее, как оформлять документацию при возвращении книг издательству.

Некоторое время Леа держит телефон около уха, потом прерывает звонок.

— Не подходит. Ладно, завтра скажу.

— А может, увольняться не обязательно? — выговариваю я. — Что, если… ну, не знаю… можно же попробовать…

— Не валяй дурака, — отмахивается Леа. — Что, собираешься целый месяц вместо меня работать? Данте надо нанять кого-то другого. Давно пора было. Четырех человек вам недостаточно. Впрочем, Мину можно не считать, так что фактически вас трое.

«Вас». Леа уже не воспринимает себя как часть команды. Будто катком по нам проехалась. «Ой, извините, ребята, я не нарочно, вы все такие милые…»

Леа снимает куртку и небрежно бросает на спинку дивана.

— Ну, как успехи? Вижу, паэлью уже можно ставить в духовку.

Леа поворачивается ко мне и видит, что до сих пор сижу на стуле.

— Эй, ты чего?

— Все нормально, — отвечаю я. — Просто поверить не могу, что ты от нас уходишь.

Леа подходит и опускается на корточки рядом со мной.

— Ты что, не понял? Я из магазина ухожу, а не от тебя! Сидишь с таким лицом, будто я помолвку расторгла.

Леа права. Глупо, конечно. Сам не понимаю, почему меня так расстраивает, что Леа увольняется из «Книжной лавки», но факт остается фактом. И дело не в том, что нового менеджера Данте наймет только через полгода (не сомневаюсь, так и будет). Нет, тут все намного глубже. И что там, в глубине, даже не знаю.

— Ты права, — произношу я, с трудом поднимаясь со стула. — И вообще, это же отпраздновать надо! Кажется, у нас еще осталась бутылка шампанского. Только оно неохлажденное. Хочешь, в холодильник поставлю?

— Если не откупоришь прямо сейчас, сама зубами открою.

— А что, интересно было бы посмотреть.

— Может, в другой раз, Ромео, — отвечает Леа и направляется к раковине мыть руки. — Ты что больше хочешь делать — помидоры тереть или белки взбивать?

— Мне нравятся твои сексуальные фантазии…

Леа закатывает глаза и качает головой:

— Нет, ты решительно неисправим.

Достаю из кухонного шкафчика бокалы и начинаю бороться с пробкой. Шампанское, заметьте, «Кристалл». Наконец одерживаю победу. Пена льется по рукам и стекает на пол. Наполняю два бокала и протягиваю один Леа.

— За величайшую в мире актрису в преддверии дебюта в качестве сестры убийцы, — произношу я, поднимая бокал. — Уверен, это первая из многих великолепных ролей.

Чокаемся.

— Спасибо, что уговорил, — произносит Леа, отпивая маленький глоток. — Без тебя не справилась бы. Ты работал чуть ли не сутками, чтобы я могла ходить на прослушивания. Помогал репетировать, хотя должна заметить, у тебя очень… своеобразная манера читать реплики.

— Говорил же, что из меня актер, как из бумажного пакета. На комплименты не напрашиваюсь, просто констатирую факт. Сравнение, между прочим, не случайное — в пятом классе как раз играл в спектакле бумажный пакет. Чуть не задохнулся. Пьеса была про магазин. Со сцены меня выносили. Салат и крупа с перепугу расплакались. Видишь ли, я человек добросовестный, если что-то делаю, то как следует, полумер не признаю. Слишком вжился в образ. С очень талантливыми бывает.

Леа смеется.

— Ну, спасибо за поздравление. А теперь давай жарить.

— В смысле…

— Нет, не в этом. Но обещаю: когда гости разойдутся, вместе примем приятную расслабляющую ванну, а потом три помидоры сколько хочешь… или как ты это называешь?..

Незамедлительно соглашаюсь. Причина самая прозаичная — проголодался. К тому же выпил слишком много шампанского на пустой желудок, вот и ударило в голову. Если в ближайшее время не поем, за ужином рискую упасть лицом в тарелку. Конечно, мне это облегчит жизнь, зато окружающим — наоборот.

— Ладно, — отвечаю я. — Давай хлеб нарежу, а ты пока принимайся за «Пятнистого Дика». Читал рецепт в Интернете, и, по-моему, мастерством его приготовления непросто овладеть…

— Что, весь вечер намекать собираешься? Тогда давай прямо сейчас, по-быстрому, может, успокоишься.

— Извини. Не удержался. Но этого и следовало ожидать…

— Обещай воздержаться от двусмысленных намеков хотя бы перед гостями.

— По крайней мере, постараюсь. Но сама понимаешь — когда у игрока появляется возможность, как выражаются бейсболисты, украсть базу, грех ее упускать.

— Для человека, который не смотрит бейсбол, ты удивительно хорошо в нем разбираешься. Вот тебе еще одна бейсбольная аллегория: ляпнешь что-нибудь при Эбенезере и Фермине — о краже базы можешь забыть, мои кетчеры не дремлют.

— Похоже не на аллегорию, а на угрозу.

— Называй как хочешь, милый, — отвечает Леа и целует меня в щеку. Потом многозначительно улыбается. — А теперь берись за томаты, а я пока поставлю наш сладкий пудинг в горячую, горячую духовку…

Глава 24

Уже в дверях Эбенезер понимает, что у нас на уме.

Достаточно одного взгляда на стол, накрытый на четверых, и запаха паэльи из духовки. За какие-то пять секунд наш гость догадывается — его подставили. Здоровается, заходит, бросает взгляд на стол, принюхивается, и готово дело. Глаза подозрительно сощуриваются. Явно подумывает об отступлении, но, будучи англичанином, боится показаться невежливым. Скорее всего, будь хозяином один я, еще подумал бы, но при Леа — никогда.

Фермина еще не пришла. Время — ровно семь. Знаю точно: мои наручные часы показывают семь ноль четыре, а они спешат ровно на четыре минуты.

— Очень благодарен за любезное приглашение, — произносит Эбенезер, передавая мне шерстяное пальто примерно того же возраста, что и он сам. В первый раз держу в руках его пальто. Тяжелое… Неудивительно, что Эбенезер ни в какой мороз не мерзнет. Комментирую солидный вес предмета одежды.

— Подарок любимой жены, — отвечает Эбенезер. — Купила в маленьком магазинчике на Черинг-Кросс-Роуд в Лондоне. Семейный бизнес. Все шили прямо в магазине. Основан двести лет назад. Разумеется, теперь его больше не существует, на этом месте продают фильмы для взрослых. Насколько знаю, с тех пор ассортимент расширили — добавили всякие приспособления для улучшения супружеской жизни. Между прочим, наше поколение без всего этого прекрасно обходилось…

Даже не знаю, что ответить. К счастью, в этот момент из кухни выходит Леа. Эбенезер сразу просиял.

— Здравствуйте, деточка! — радуется он и, склонившись в эффектном поклоне, целует ей руку. — Премного благодарен, что не забываете меня, старика. Не знаю, что вы готовите, но пахнет божественно!

— Спасибо, — слегка краснеет Леа. — Но меня хвалить не за что. Почти все блюда приготовил вот этот молодой человек.

— В самом деле? — вскидывает брови Эбенезер. — Не подозревал, что под этим скромным обличьем скрываются столь выдающиеся таланты.

Глупо улыбаюсь. Скромное обличье? Меня только что оскорбили? Эх, не надо было столько пить, пока готовил, сейчас соображал бы лучше. С такими людьми бдительность нельзя терять ни на секунду.

— Вообще-то, — произношу я, стремясь переключить внимание с себя на другого человека, — наш сегодняшний ужин можно считать праздничным. Леа получила роль в сериале!

Тут Эбенезер приходит в полный восторг:

— Да что вы? Какая замечательная новость! От всего сердца поздравляю! — Эбенезер снова целует Леа руку. — Несомненно, ваш актерский дар столь же блистателен, сколь и ваша красота!

Леа хихикает и краснеет, как помидор. Перед Эбенезером с его старомодной галантностью ни одна женщина не устоит. Да, нам всем у него поучиться не мешало бы.

Вдруг Эбенезер снова поворачивается ко мне.

— Позвольте уточнить: если поводом для сего великолепного пира послужило не чествование восходящей звезды кино, то что же тогда?

Продолжаю глупо улыбаться. Боюсь, это будет основное выражение моего лица на протяжении всего вечера. Одна надежда на то, что в ближайшее время протрезвею… Или напьюсь еще больше, и все от меня отстанут.

— Э-э…

— Никакого повода, обычная дружеская встреча, — отвечает за меня Леа. — Прошу, проходите…

Эбенезер оставляет меня сгорать от стыда и идет следом за Леа. Только тут вспоминаю, что до сих пор держу тяжеленное пальто, и быстро вешаю его в шкаф. Для проволочных вешалок груз слишком велик, приходится снять пальто Леа с прочной пластиковой, иначе одеяние глубокоуважаемого гостя попросту рухнет. Едва удерживаюсь, чтобы не залезть в карманы — что, если Эбенезер набил их камнями, как Вирджиния Вульф перед тем как утопиться? Ну не может ткань столько весить!.. Однако, если меня поймают на месте преступления, объяснить свое поведение будет непросто. Что сказать? Извините, проверял, нет ли у вас тут чего лишнего, а то оступитесь, упадете в реку и не выплывете…

Леа наливает Эбенезеру бокал красного вина. Тот разглядывает напиток на свет, вдыхает аромат, отпивает крошечный глоточек, а потом перекатывает по нёбу полминуты, не меньше. Почти уверен, что сейчас Эбенезер его выплюнет, и оглядываюсь в поисках миски или еще какой подходящей посуды. Но, к моему облегчению, гость проглатывает вино и начинает задумчиво разглядывать содержимое бокала.

— Прекрасный букет, — комментирует он. — «Кот дю Рон»? Урожай 2008-го?

И снова на моем лице глупая улыбка. Думал, Эбенезер вообще не пьет, и уж никак не ожидал, что он окажется таким экспертом.

— Д-да! А как вы узнали?

— Моя племянница — сомелье, — отвечает Эбенезер. — Это во-первых. А во-вторых, прочел этикетку на бутылке, которую вы поставили посреди стола.

Леа радостно смеется. Эбенезер остается доволен произведенным эффектом.

— А теперь, деточка, поведайте о вашей роли, — произносит он, игриво поблескивая глазами. — Что за жанр? Драма? Комедия? — наклоняется вперед и понижает голос до шепота с хрипотцой. — Любовная история?

— Вообще-то триллер, — отвечает Леа. — Буду сниматься в сериале «Королевская охота», в трех или четырех сериях.

— Ах вот как? Да, этот сериал мне прекрасно знаком! — радостно вскидывает указательный палец Эбенезер.

Чего?.. Еще пять минут назад поставил бы все сбережения на то, что этот человек даже радио не слушает, а телевизора у него и вовсе нет. Что же дальше будет? Если полезет в карман и достанет айфон последней модели, рискую публично обмочиться.

— Поправьте, коли ошибаюсь, но, кажется, вам предстоит работать с Колумом Гатри? — продолжает Эбенезер. — Если мне не изменяет память, два года назад он блестяще сыграл Кориолана в Стрэтфорде.

— Правильно! — оживляется Леа. — А в «Королевской охоте» он играет начальника службы безопасности, который ото всех скрывает свои телепатические способности.

— Верно, верно… — кивает Эбенезер. — Разве можно забыть последнюю серию прошлого сезона? Ах, эта моральная борьба, когда он вынужден подложить доказательства в дом человека, который, как ему достоверно известно, виновен! Метания между профессиональной этикой и необходимостью предотвратить общенациональную катастрофу!..

— Но ему повезло: он прочитал мысли наблюдательного совета и сумел замести следы, иначе вылетел бы со службы, — подхватывает Леа. — Мы как раз смотрели эти серии, когда я готовилась к прослушиваниям.

— Да, поступки героев зачастую бывают спорными, но это обстоятельство с лихвой компенсируется увлекательным сюжетом, — замечает Эбенезер. — Ну, а в чем состоит ваша роль?

— Мою героиню зовут Кассандра Темплтон, — начинает рассказывать Леа. — Она сестра афганского ветерана с нестабильной психикой. Ветеран сбегает из тюрьмы особо строгого режима, чтобы застрелить премьер-министра в День Канады.

— Звучит захватывающе. — Эбенезер оглядывается на меня. — Особенно в свете последних событий.

Смущенно ерзаю.

— К счастью, я легко отделался.

— Исключительно благодаря нашей отважной Иванке, — прибавляет Эбенезер. — Если бы не ее решительные действия и молниеносная реакция, не поздоровилось бы всем присутствующим. Насколько знаю, теперь на ее курсы самообороны не попасть, запись идет на два года вперед. На днях Иванка поведала мне, что подумывает об открытии собственной школы.

Эбенезер отпивает еще глоток и окидывает квартиру одобрительным взглядом.

— Позвольте спросить, дражайшая Леа. Означает ли ваша новая роль, что теперь мы еще реже будем иметь счастье видеть вас в магазине?

Леа открывает дверцу духовки — и чтобы проверить, как там паэлья, и чтобы не встречаться с Эбенезером взглядом.

— К сожалению, в магазин больше не вернусь. Сначала будут репетиции, потом съемки, и так целый месяц. Придется уволиться. Уже набирала Данте, но не дозвонилась. Скажу завтра.

Эбенезер так потрясен, что чуть не уронил бокал.

— Только не это! Разумеется, Данте согласится предоставить вам отпуск! Я хорошо знаком с его уважаемой матушкой. Вне всякого сомнения, она сумеет убедить Данте пойти вам навстречу.

Леа грустно улыбается:

— Дело не только в этом. Понимаете, в последнее время постоянно хожу на прослушивания, про некоторые узнаю в последнюю минуту. Не могу же я требовать, чтобы меня постоянно кто-то заменял.

При этих словах Леа бросает на меня виноватый взгляд. Хочу сказать, что с радостью готов работать за нее, но, по правде говоря, переутомление уже дает о себе знать. Еще одно двойное дежурство, и в следующий раз в магазин с пистолетом ворвусь уже я.

Эбенезер открывает рот, чтобы возразить, но потом передумывает.

— Ну что ж… Нам будет очень вас не хватать. Но уверен, ваши блестящие успехи на кинематографической ниве послужат нам утешением.

Леа всхлипывает и смахивает слезу.

— Спасибо…

Эбенезер поднимает бокал.

— Ну, ну! Не огорчайтесь, сегодня же ваш день! Наслаждайтесь триумфом! За Леа и ее будущие достижения!

Эбенезер поднимает бокал, Леа тоже. Замечаю, что он у нее снова почти полон — неужели подлила, когда я не видел? Мне не налили, поэтому смущенно вскидываю невидимый бокал, чтобы показать, что разделяю всеобщее настроение. К счастью, меня спасает стук в дверь. Спешу открыть и вижу на пороге Фермину, облаченную в ярко-красное пальто и шляпу.

— Hola, — здоровается она по-испански, заходит и вручает мне сумочку. Впрочем, в такую «сумочку» хоккейную клюшку засунуть можно. — Добрый вечер. Извиняюсь за опоздание.

— Что вы… — бормочу я.

Фермина набрасывает и пальто, и шляпу мне на плечо и расправляет подол оранжевого платья. Цвет прямо как у тюремной робы. Сдержанная элегантность — не ее стиль.

— Эбби! — улыбается Фермина, одновременно бросая на Леа укоризненный взгляд. — Вижу, наши юные друзья что-то задумали…

Леа поспешно наливает ей вина и делает невинное лицо.

— Ничего мы не задумали, просто решили провести вечер с друзьями…

Фермина принюхивается.

— Ах, паэлья! И pa amb tomaquet! Мои любимые блюда! Ну ладно, на первый раз прощаю…

Леа заливается краской.

— Подождите хвалить, сначала десерт попробуйте. Не уверена, что все сделала правильно…

Фермина берет бокал и осматривает квартиру так внимательно, что возникает ощущение, будто у нее глаза с рентгеновским излучением. Похоже, запоминает все детали — вдруг пригодится?

— Думала, не успею, — произносит Фермина. — Вся эта юридическая волокита столько времени отнимает…

— Юридическая волокита? — с невозмутимым видом переспрашиваю я. В последнее время сталкиваюсь с юриспруденцией настолько часто, что кажется, еще немного — и можно диплом защищать.

— Да, — вздыхает Фермина. — Не хотела говорить, пока все не утрясется, но теперь дело наконец-то уладилось.

У остальных вид растерянный. С Ферминой всегда так. Выдает информацию маленькими фрагментами, а собирать из них полную картину — уже твоя забота. Как с пазлами.

— Какое дело? — тороплю я.

Фермина отпивает большой глоток вина. Любит нагнетать. Хорошо, что Фермине ни разу не приходилось вручать награду. Зрители ее убили бы.

— Давно планировала, а сегодня наконец свершилось!

Да… Сдается мне, я знаю, о чем речь. Фермина вся светится, ни дать ни взять старшеклассница, застукавшая учителя в подвале за курением косячка.

— Фермина, вы продали кафе? — не сдержавшись, выпаливаю я.

Она испепеляет меня взглядом. Не любит, когда прерывают ее сенсационные объявления. Для Фермины это такое же нарушение протокола, как если бы простой портовый рабочий выхватил бутылку шампанского из рук королевы и сам разбил ее о борт спускаемого на воду корабля. Но если вы хоть раз присутствовали на этой замечательной церемонии, то не будете судить бедолагу слишком строго. От бабулиных пространных речей у святого терпение лопнет.

Впрочем, Фермина быстро оправляется и через секунду уже снова сияет улыбкой.

— Я продала кафе! — объявляет она с такой торжественностью, будто я только что не сказал то же самое.

Оглядываюсь на бедного Эбенезера. Рот раскрыт, как у чучела медведя. Сегодня у него одни потери — сначала Леа, потом Фермина. Понимаю: больно, будто сразу по обоим яйцам пнули…

Мы с Леа переглядываемся. Даже не знаем, как реагировать. Фермина просто лопается от счастья, Эбенезер тоже лопается, но совсем от других эмоций.

— Надо же, — осторожно произносит Леа. — А… когда вы решили продать кафе?

— Ко мне пришли перед Рождеством, — отвечает Фермина.

— Кто? — спрашиваю я. — Случайно, не ребята из «Умекса»?

— Si, — подтверждает Фермина. — Удвоили предыдущую цену. Этого достаточно, чтобы купить маленький домик и кафе на родине. Давно уже присмотрела здание. Теперь денег хватит и еще останется. Сегодня окончательно все утрясла.

— Значит… — стараюсь быть осторожным и не слишком забегать вперед, иначе Фермина совсем разобидится и весь вечер не будет со мной разговаривать, хоть и находится в моей квартире. — Значит… возвращаетесь в Испанию?

— Si! — радостно восклицает Фермина. — Больше не придется мерзнуть во время ваших жутких зим!

Фермина прожила в Канаде много лет, но до сих пор имеет привычку называть не импонирующие ей стороны здешней жизни «нашими». Ваша погода. Ваши дороги. Ваши очереди в поликлинике. Ваш ужасный хоккейный комментатор Дон Черри. Так же ведут себя мамы и папы — все хорошие качества ребенка приписывают собственному влиянию, а все плохие — разумеется, от второго родителя.

Леа смотрит на меня так, будто требует что-то предпринять. Интересно, что? Сменить тему? Обсудить сомнительное будущее евро? Поругать спортивные клубы Торонто, вечно топчущиеся на последних местах? Начать бурно доказывать, что кормление грудью намного полезнее искусственного вскармливания? У Эбенезера вид человека, во время вечерней прогулки повстречавшегося с горгоной Медузой. Нет, проще его окаменевшую фигуру с тротуара убрать, чем тему сменить…

— Да, большая новость, — наконец выговариваю я. Был бы супергероем, меня бы звали Капитан Очевидность. — Когда уезжаете?

— Кафе собираюсь закрыть в следующем месяце, — отвечает Фермина. — А потом — сразу домой.

— Так скоро?! — восклицает Леа.

— Самое время. Конечно, буду скучать по здешним друзьям, но дождаться не могу, когда наконец вернусь и воссоединюсь с близкими. Мое новое кафе будет на вершине небольшого холма с видом на море. Сестра живет в двух шагах оттуда. Поможет с открытием…

Эх, сейчас бы еще вина.

— Вы, кажется, уже все продумали.

Фермина удовлетворенно вздыхает и снова окидывает взглядом квартиру.

— Si. «Умекс» были на все готовы, лишь бы купить кафе. Сказали, все здания в квартале выкупили, одна я осталась.

Секундочку…

— Что-что они сказали? — переспрашиваю я. — Выкупили весь квартал?

— Ну да, — отвечает Фермина. — Говорили, кафе и книжный магазин до последнего не сдавались, но теперь дело сдвинулось с мертвой точки. Уж не знаю, достигли они окончательной договоренности по поводу книжного магазина или нет, но упоминали, что ведут переговоры и с вами тоже.

С тех пор как Данте объяснял ситуацию с «Умексом» Леа, ни о чем подобном речь не заходила. Если Данте скрывал эту информацию, до смерти его убью, честное слово. А потом окончательно разойдусь и что-нибудь еще похуже сделаю.

— Так мне сказали, — добавляет Фермина, улыбаясь, как ребенок, сам не понимающий, что творит. — Может, нарочно преувеличили, чтобы я согласилась.

Наливаю себе полный бокал вина, и подозреваю, далеко не последний.

Глава 25

На следующее утро мы с Леа решаем отправиться в магазин вместе и выяснить, что происходит. У нас обоих выходной, но подобные дела лучше решать лично, чем по телефону.

Находим Данте на складе — помогает Уилларду заполнять документацию. Возвращаем издательству большую партию сборников диет, издательство отзывает весь тираж — выяснилось, что автор вовсе не специалист по здоровому питанию, консультировавший олимпийскую сборную Австралии, а бывший трейдер по облигациям в «Саломон Бразерс», раз тринадцать получавший тюремный срок за мошенничество.

В последние годы такого рода скандалы в издательском бизнесе случаются частенько. Последний связан с книгой, написанной якобы одним из чилийских шахтеров — тех самых, которых засыпало в шахте. Позже выяснилось, что на самом деле автор — лейтенант кубинской армии и во время описанных «с точки зрения очевидца» событий был на сафари в Африке. Несколько новостных агентств пытались раздуть из этой истории громкую сенсацию, но никому и дела не было. Похоже, реалити-шоу окончательно отучили людей доверять средствам массовой информации. А главная ирония заключалась в том, что книга была написана намного лучше, чем большинство документальных историй настоящих участников событий.

Данте заканчивает разбираться с Уиллардом и приглашает нас в кабинет. Воскресное утро, наплыва покупателей, естественно, не наблюдается. Мирослав с перевязанной рукой расставляет на полке новое поступление романов из серии «Черное кружево». Лолита, поменявшаяся сменами с Иванкой, на втором этаже читает троим перепуганным дошкольникам сказку «Бумажная принцесса» — это наша детская развлекательная программа выходного дня. Конечно, пугает детишек не сама сказка. Вчера Лолита пострадала от одного из многих тысяч веществ, на которые у нее аллергия, поэтому правый глаз у нее страшно распух и стал похож на теннисный мяч с сосудами. Вылитый монстр из фильма ужасов. Лолита и так на них смахивает, а сегодня еще больше, чем обычно.

— Слышал что-то подобное пару дней назад, — произносит Данте, садясь за стол. — Извините, надо было сказать, но у меня мама в больницу попала.

Гнев как рукой снимает. Собирался устраивать грандиозный скандал, но разве можно злиться на парня, когда у него мама болеет? Вообще-то можно, однако придется приберечь злость для более подходящего случая.

— Господи! — пугается Леа. — Как она?

Данте пожимает плечами:

— Говорят, просто грипп. Но из-за рака иммунная система ослаблена, отсюда повышенная предрасположенность к вирусным заболеваниям. Организму труднее бороться. Врачи хотят оставить ее на неделю. А может, и дольше.

— Может, чем-то помочь надо? — спрашиваю я, хотя даже примерно не представляю, чем именно. Надеюсь, Данте не станет просить дежурить за него. Вчера вечером изрядно перепил и теперь чувствую себя не слишком бодрым и готовым к подвигам. Как я и предвидел, остаток ужина прошел в напряженной обстановке. Фермина с энтузиазмом рассказывала про свои большие испанские планы. Эбенезер оправился настолько, что смог изъясняться связными предложениями, но весь светский лоск безнадежно растерял. Джереми, к счастью, не пришел, однако счел своим долгом позвонить Леа и извиниться. Вдобавок сообщил, что подыскал для Леа нечто более впечатляющее, чем роль в сериале, но что именно, говорить не стал: мол, пока все неточно…

— Нет, спасибо, — отвечает Данте. — Вчера вечером говорил по телефону с Лючией. Потребовала, чтобы держал ее в курсе. Если мамуле не станет лучше, она приедет из Африки.

Данте в первый раз назвал мать «мамулей». Больше привык к «Вельзевулу», а теперь даже как-то растерялся. «Мамуля» говорят перепуганные четырехлетки. Впрочем, так он себя, наверное, и чувствует. Каждым шагом Данте всю жизнь распоряжалась матушка. Он, конечно, любит на нее жаловаться, но самостоятельно принимать решения попросту не умеет.

— Надеюсь, скоро ей станет лучше.

Глупая фраза. Как же ей станет лучше, когда у нее такой серьезный диагноз? Но что еще скажешь в подобной ситуации?

— Ладно, к делу, — меняет тему Данте. — Случилось вот что: Синтия Акерман поскользнулась в душе и ударилась головой. Сейчас она в коме, очнется или нет — пока неизвестно. Марти уверен, что сейчас 1976 год, поэтому за дело взялись детки. Магазин будет продан «Умексу», если только Синтия не придет в себя в течение ближайших тридцати дней.

— Откуда ты все это знаешь? — спрашивает Леа.

— Получил сообщение от какой-то компании, занимающейся девелопментом, — объясняет Данте. — Хотели прийти с инспекцией. Водопровод, электричество, прочие коммуникации. Сначала решил, что это какой-то розыгрыш или мошенничество, и не стал отвечать. А меньше чем через час позвонила Мод и сообщила, что теперь компанией руководит она и я должен исполнять все требования «Умекса». Спросил, в чем дело. Растолковала в двух словах и повесила трубку. Даже не успел спросить, как Синтия.

— Мод в своем репертуаре, — комментирую я. — Жуткая особа.

Всего один раз видел Мод в магазине. Это было вскоре после того, как устроился сюда менеджером. Зашла Синтия (до операции на бедре она часто у нас бывала), а с ней — Мод с Уолтером. Так вот, Мод всю дорогу строчила эсэмэски. От телефона оторвалась всего однажды, чтобы сообщить, что это местечко — настоящая дыра и папе с мамой следует избавиться от него как можно скорее. Уолтер же ушел вполне довольный, с тремя руководствами по прохождению видеоигр и одной «Камасутрой». Излишне упоминать, что ни за одну из книг он не заплатил.

— Примерно так и обстоят дела, — завершает Данте. — Думаю, сейчас разумнее всего заниматься своими делами, как обычно. Там видно будет. Все равно ничего поделать не можем.

— Надо поставить в известность персонал, — возражаю я. — Фермина хранить секреты не умеет. Если узнают новость от посторонних, у нас тут забастовка начнется.

Данте потирает щеки. В первый раз вижу его таким усталым.

— Пожалуй, ты прав. Надо устроить экстренное собрание, или как это называется?..

— Я все организую, — вызываюсь я. — Можно прямо сегодня, после закрытия. Или до. По воскресеньям тут все равно со скуки сдохнуть можно.

Морщусь. Да, неудачное выражение.

— Закроемся пораньше и поговорим с персоналом.

— Мне сегодня в больницу надо, — отвечает Данте. — Может, сами справитесь?

Мы с Леа переглядываемся. На самом деле присутствие Данте очень важно. Он же управляющий. Если кто-то и должен объявлять людям, что, возможно, скоро они лишатся места работы, так это он. Но, пожалуй, Данте сейчас не в том настроении.

— Конечно, — отвечаю я. — Обзвоню всех, кто отсутствует, и велю, чтобы собрались.

Бросаю на Леа выжидательный взгляд. Но сначала…

Леа вздыхает и пододвигается вперед вместе со стулом.

— Слушай, Данте, понимаю, что время не самое удачное, но я скоро ухожу.

Данте хмурится.

— Уходишь — в смысле увольняешься?

Леа сжимает руки между коленями и кивает:

— Ну да. У меня появилась другая работа. На телевидении. Съемки будут длиться около месяца, сам понимаешь, что это значит. К тому же у меня постоянно новые прослушивания. Это несправедливо по отношению к другим работникам, которым приходится меня прикрывать.

— На телевидении? — переспрашивает Данте. Он так измотан, что не может выжать из себя ни капли энтузиазма. — Когда приступаешь?

— На следующей неделе, — отвечает Леа. — До пятницы могу доработать, но потом…

Данте откидывается на спинку стула и шумно вздыхает, не скрывая разочарования.

— Ничего себе. За один день два человека уволились.

— Два? — переспрашиваю я. — А второй кто?

— Иванка, — отвечает Данте. — Хочет открыть собственный фитнес-клуб для женщин, с курсами самообороны. После истории с мужем Мины она бешеной популярностью пользуется. Почти во всех программах выступала. Настоящие интервью давала, в студии, а не просто отвечала на вопросы посреди улицы.

Подозреваю, не последнюю роль здесь сыграл тот факт, что, помимо удивительной смелости и несомненной компетентности, Иванка любой супермодели сто очков вперед даст. Например, газета «Сан» напечатала ее фотографию на первой полосе с подписью «Прекрасна и опасна». Если не ошибаюсь, Иванка уже отказалась сниматься в рекламе турагентства, отвергла она и еще несколько предложений в том же роде — везде требовалось позировать в бикини. Не сомневаюсь, когда через месяц в мэрии состоится церемония вручения медали за храбрость, все фотографы города сбегутся.

— Жаль, — продолжает Данте. — Хотел ей ключи передать. Теперь надо искать кого-то другого. Но кого?..

— Да, трудная задача, — соглашаюсь я.

Самый ответственный человек среди нас — Эбенезер, но он работает неполный день, и вообще некрасиво требовать от старика, чтобы являлся на работу к семи утра. К тому же у Эбенезера терпения не хватит разбираться с жалобами покупателей и проблемами персонала. По части опыта сразу после Эбенезера идет Себастьян, но доверять ключи человеку, находящемуся под следствием, не слишком разумно. Уилларду я бы ключик от девчачьего дневника не доверил, не то что от магазина. Лолите власть ударит в голову, сразу устроит здесь Четвертый рейх. Мать Тереза наотрез отказывается выходить на работу по воскресеньям. Мирослав с его «гениальностью» проглотит все ключи в первые же пять минут. Оказывается, выбирать не из кого…

— Может, Олдоса назначить? — предлагает Леа. — Он умный и работы не боится. Думаю, справится.

Мы с Данте переглядываемся. Месяц назад хохотал бы как сумасшедший. Но сейчас вынужден признать — идея не кажется такой уж дикой. Как ни печально, Олдос — единственный более-менее приемлемый кандидат.

— А что, это мысль, — соглашается Данте. — Успеешь его обучить?

— Без проблем, — отвечает Леа. — Олдос на лету все схватывает.

Невольно улыбаюсь. Леа уже и так полностью преобразила жизнь Олдоса. Одна карьера осталась нетронутой. Непорядок.

— Договорились, — кивает Данте. — Если, конечно, он сам не будет против. Впрочем, какая разница? Все равно это ненадолго.

— А Синтия точно в ванной поскользнулась? — уточняю я. — Ты уверен, что это несчастный случай? Уолтер ведь, кажется, до сих пор у них в подвале живет? У парня сильнейшая игорная зависимость и ни единого источника дохода. Где он был, когда Синтия упала? У нее же нет диабета, или я ошибаюсь? Может, удастся доказать, что Уолтер и Мод заранее связались с адвокатом?

— Сюжет перспективный, но заезженный, придумай что-нибудь пооригинальнее, — отмахивается Данте. — Подозревать можно кого угодно и в чем угодно, но, как бы то ни было, через месяц магазин, вполне вероятно, закроется, и нужно быть к этому готовыми.

— Как предлагаешь готовиться? — спрашиваю я. — Ну, сообщим персоналу, а дальше что?

— Придется возвращать весь ассортимент издательствам, — отвечает Данте. — На все, что не примут, понижаем цены до предела, пока не продадим.

— Нет, нет, нет! — перебиваю я. — Не дождутся. Мод и Уолтеру на всех плевать — на нас, на родителей своих, которые, между прочим, законные владельцы. С какой радости мы будем об их удобстве заботиться? Может, еще стены по их вкусу перекрасим, мебель поменяем, а потом будем суетиться вокруг с чайными подносами?

Данте не понимает, к чему это я.

— А?..

— Извини, это камешек в мой огород, — отвечает Леа. — Люблю смотреть «Переезд» — после тяжелого дня так расслабляет… А он смотрит матчи «Барселоны». В общем, у каждого свои извращения. Мы квиты.

— Я думал, тебе нравятся матчи «Барселоны», — вклиниваюсь я.

— Нравятся, — кивает Леа. — Только не в таких количествах. А еще, когда они забивают гол, сразу орать начинаешь. Слышал бы себя со стороны. Ты ведь обычно тихий.

— А сама как расходишься, когда свой «Переезд» смотришь! — напоминаю я.

— У некоторых запросы просто непомерные! — возмущается Леа. — Так и хочется спросить: ребята, вы кем себя возомнили? Живете вдвоем, а требуете площадь не меньше пяти тысяч квадратных футов, да еще в Розделе! Спрашивается, зачем? Мало того, подавай им столешницы из натурального гранита, четыре ванные, бытовую технику из нержавеющей стали и полы с подогревом! А харя не треснет? Как же они меня бесят…

— Согласен, — кивает Данте.

— Дико извиняюсь, — встреваю я. — Не хотели впутывать тебя в семейную ссору. Так о чем я? Ах да — если ушлые детишки надумали продавать магазин, ни к чему облегчать им работу. Давайте объявим девяностопроцентную скидку на весь товар! Или еще лучше, бесплатно раздадим! Пусть потом убытки восполняют.

— Не буду врать, что идея мне не нравится, — отвечает Данте. — Но учти. Во-первых, есть вероятность, что магазин не закроется, так что погоди раздавать товар. Во-вторых, Мод — юристка-бультерьер, так по судам затаскает, до старости не разгребем. В-третьих, многие наши книги выпускают маленькие издательства. «Умекс» их просто пошлет, и денег бедняги так и не увидят. Судиться они себе позволить не могут, да и бесполезно идти против «Умекса». В общем, лес рубят, щепки летят. Ни к чему, чтобы и они тоже страдали.

— Добрый ты человек, Данте, — отвечаю я. — И рассуждаешь правильно. От таких правильных речей на луну выть хочется. Вот по этой самой причине в нашем новом деле ты участвовать не будешь.

Данте улыбается.

— Смотри не раскрывай все козыри раньше времени, Сантино.

Леа хмурится.

— Это откуда? Из «Крестного отца»? От кого шифруетесь, от меня?

Достаю запасные ключи из ящика и поднимаю над головой.

— Пойду отдам Швингхаммеру. Надежные люди нам нужны. Надежные и ответственные. Такие, которых не заносит. Что бы ни говорил этот управляющий книжным магазином, мы не убийцы.

— Я верю в Америку, — подхватывает Данте. — За Америкой будущее. А значит, вести дела в своем магазине буду по-американски.

Оба разражаемся смехом. Сначала смеемся тихо и сдержанно, потом начинаем хохотать так, что перехватывает дыхание, а из глаз слезы льются. Давненько так не смеялись. Когда только устроился на работу, мы с Данте часто тут сидели, разговаривали про фильмы, про книги… Не скажу, чтобы блистали остроумием, но всегда знали, как рассмешить друг друга. Но в последнее время то ли дел стало слишком много, то ли голова другим занята. Приятно возродить старые добрые времена, пусть и совсем ненадолго.

Леа закатывает глаза.

— Потрясающе. Нет, вы только посмотрите. Всю жизнь стараюсь, но видно, так никогда и не пойму мужчин.

— Я тоже, — подхватывает немного успокоившийся Данте. — А казалось бы, чего проще, я же сам мужчина…

Тут раздается стук в дверь, и в кабинет просовывается голова Мирослава.

— Что у вас тут? Шуму на весь магазин. Будто за курами бегаете.

Тут Леа наконец не выдерживает. Может, принцип работы мужского мозга она так и не поймет, но пусть утешается тем, что ход мысли Мирослава постичь никому не под силу, включая его самого. Начинаем хохотать втроем и, как ни стараемся, не можем остановиться.

Глава 26

На экстренном собрании присутствуют все, кроме Себастьяна. Ему надо в лабораторию, сдавать анализ мочи. Требуются доказательства, что он не употребляет ни алкоголя, ни других каких запрещенных субстанций. Таковы условия освобождения под залог. У них там график гибкостью не отличается.

— Да вы что! — пугается Себастьян, когда докладываю ему последние известия. — Если магазин закроется, с утра до вечера дома сидеть придется! Ходить можно будет только на анализы! Я же погибаю без общения! Особенно с милыми дамами. Было бы жестоко лишать их общества во всех отношениях совершенного мужчины, верно? А по ночам удирать трудно, мама постоянно меняет код на сигнализации, да еще и без предупреждения.

— Охотно верю.

Интересно, прослушиваются ли у них телефоны? Мысль, конечно, нелепая, но с тех пор как в Торонто прошел саммит Большой двадцатки, у нас тут прямо Восточный Берлин. Раньше, чтобы тебя задержали, надо было весь город разнести, а теперь всех подряд забирают.

— Может, оклемается старушка? Как думаешь? Залечит травму и снова вернется в игру?

— Честно? Понятия не имею, — отвечаю я. — Данте сегодня вечером едет в больницу навестить мать, заодно и Синтию проведает. Будем надеяться, что-нибудь новое узнает.

— Надо поработать над планом «Б», — деловито произносит Себастьян. — На случай, если на Синтию рассчитывать не придется.

— Какой еще план «Б»?

— Ну, скажем, бедняжка Мод отправится на корпоративный опен-эйр, и на нее совершенно случайно свалится какое-нибудь дерево? Или Уолтера током ударит? А что, сам виноват, разве можно играть в приставку, принимая ванну?

— Извини, Себастьян, не расслышал. Учти, в случае чего именно этой версии и буду держаться — ни слова не расслышал…

— Ну ты и мямля, прямо как Шадьяк! Чрезвычайные обстоятельства требуют решительных действий.

Шадьяк — режиссер таких «гениальных» фильмов как «Целитель Адамс», «Чокнутый профессор» и «Брюс Всемогущий». На нашем языке Шадьяк — нерешительный, инфантильный человек, так толком и не определившийся, какое кино снимать — взрослое или детское.

— Это я Шадьяк? А кого, по-твоему, подстрелили, когда ты развлекался с чужой женой? Бракодел!

А Бракодел — это на нашем языке режиссер Джоэл Шумахер.

— Сколько можно припоминать? Месяц прошел! Можно подумать, ты первый человек, пострадавший от ревнивого мужа. Кстати, уверен, что тебе ничего не отстрелили? А то слушаю тебя, и сомнения берут.

— Пока, Себастьян.

— Погоди! Может, укажешь в документах, что в субботу я работаю с пяти вечера до… скажем, двух ночи? Нет, лучше до трех. Придумай что-нибудь. Напиши, будто у нас инвентаризация. Только что в Интернете с девушкой познакомился, на медсестру учится. Хочет, чтобы помог ей с анатомией. Да и мне, полагаю, есть чему у нее поучиться…

— Снова не расслышал, но сделаю все, что смогу.

— Можешь ведь, когда захочешь. А теперь мне пора. Договорился встретиться с парнем, который мне мочу продает. Привязываю к ноге под штаниной, а в нужный момент выжимаю. Ничего, пока не спалился. Эти гады даже в туалете одного не оставляют, но, когда вынимаешь дамоклов меч, особо не пялятся. Понимаешь, о чем я?

— Слабо.

— Представляешь, у парней работа такая — проверяют мочу спортсменов до и после соревнований. Ничего себе дело жизни! Только и делаешь, что таскаешься за мужиками в туалет и следишь, как они отливают!

— Думаю, твой поставщик мочи в детстве тоже о чем-то другом мечтал.

— Спасибо, что напомнил. Чао!

Закрываем магазин на полчаса раньше. Собираемся на втором этаже, в детском уголке. Как-то не с руки объявлять такие серьезные новости в окружении деревянных паровозиков и говорящих черепах, но это единственное место, где можно рассадить всех сразу. Новость, конечно, громом среди ясного неба не назовешь. Эта угроза висела над нами последние два года. Поэтому реагируют все более-менее спокойно.

— Только бы не откинулась, — переживает за Синтию Уиллард. — Закроется магазин, плакала моя скидка на «Кровососа»!

— Уиллард, как всегда, глядит в самую суть, — комментирую я.

— Если эта варварская сделка будет заключена, — уточняет Эбенезер, — когда примерно нас попросят удалиться? Нужно еще успеть вернуть книги в издательства.

— Хороший вопрос, — подхватывает Леа. — К сожалению, пока неизвестно. Данте велел, чтобы все работали в обычном режиме. Возвращать будем не больше, чем обычно после праздников.

— Ну и сука эта Мод! — восклицает Уиллард, игнорируя осуждающий взгляд Матери Терезы. — Она вообще здесь не хозяйка!

Раздается одобрительное бормотание. Сотрудники высказывают рационализаторские предложения — привязать младшую Акерман к позорному столбу, казнить на гильотине, извалять в перьях и выгнать из города навечно…

— Так вот, по поводу прав Мод. — Я повышаю голос, пытаясь перекричать шум. — Нам тоже эта мысль в голову приходила. Данте провел небольшое расследование. Оказалось, по закону Мод имеет право продать магазин в любой момент, когда сочтет нужным. По документам, если Синтия и Марти станут недееспособны, все автоматически переходит к Мод. Марти давно недееспособен, а теперь и Синтия выбыла из строя. А подождать тридцать дней предложил «Умекс» — боятся последствий в случае, если Синтия очнется и не одобрит решения дочери. Не хотят скандала, а то в прессе их стервятниками изобразят.

— То, что надо! — радуется Уиллард. — Звоним в газету, пока у нас магазин не отобрали!

Предложение встречают одобрительным гулом и бодрыми кивками.

— Увы, вынужден согласиться с моим наполовину скальпированным коллегой, — произносит Эбенезер. — Народный гнев поможет расстроить эту в высшей степени нечистоплотную сделку.

Мы с Леа переглядываемся. На эту тему у нас был долгий спор с Данте. Мы выступали за, он — категорически против. Мы оба считаем, что, если Синтия не придет в себя, это единственный способ спасти магазин — испортить «Умексу» репутацию настолько, что они вынуждены будут отступить. Данте же приводил свои аргументы — Синтии и Марти не понравилось бы, что их доброе имя полощут на каждом углу.

— Синтия в коме, а Марти расстраивается, только когда ему вместо ребрышек цыпленка приносят! — спорил я. — Не до того сейчас!

— Дело не только в этом, — возразил Данте. — Если Мод узнает, что кто-то из нас говорил с прессой, магазин закроют на следующий же день. Гарантирую. И плевать ей на сделку с «Умексом». Возьмет да и откроет здесь какую-нибудь дурацкую парикмахерскую.

— Какая разница, завтра или через месяц? — ответила Леа. — Нельзя, чтобы это сошло ей с рук! Нет, без боя не сдадимся.

Данте только головой покачал.

— Не надо торопиться. Обратимся в прессу, только когда других вариантов не останется.

— Как раз таки надо, иначе будет поздно! — возмутился я. Нерешительность Данте и в лучшие-то времена раздражает, а нынешние времена лучшими даже Диккенс не назвал бы. — Сделку заключат, и мы все окажемся в глубокой заднице!

Но Данте не сдавал позиций. Кажется, считает себя в некотором роде обязанным Синтии, потому что она дала ему первую в жизни работу. К тому же Синтия для него ближе, чем мать. Если бы родителей разрешалось выбирать, Данте не раздумывая предпочел бы ее. Учитывая, что у бедняги обе матери в больнице, и настоящая и названая, я постарался не настаивать, но подобная сдержанность стоила мне огромных усилий. Вот из-за таких людей, как Данте, такие, как Муссолини и Мод, приходят к власти.

Но я отвлекся.

— Данте не хочет, чтобы кто-то из нас общался с прессой, — отвечаю я, едва зубами не скрежеща от досады. — Помните, все мы сейчас зависим от Мод. Ей, скорее всего, не слишком понравится, если ее объявят, цитата: «типичной представительницей отряда человекообразных кровососущих сапрофитов», конец цитаты.

— Можно мне тоже эту цитату использовать? — оживился Олдос.

— Только в неофициальной обстановке.

— А кто такие сапрофиты? — уточняет Уиллард. — Это чего, извращение такое?

— Еще у кого-нибудь вопросы имеются?

Лолита моментально вскидывает руку.

— В торговом центре ведь, кажется, новый большой книжный откроется? Не знаете, набор сотрудников уже начался? На какой адрес резюме отправлять?

Ответом Лолите были неприязненные взгляды и откровенно враждебный гул, однако она игнорирует и то и другое. Не секрет, что Лолита с первого рабочего дня мечтает о должности менеджера и в свое время активно претендовала и на мое место, и на место Леа. Как вам известно, Данте предпочел нанять людей со стороны, но Лолита намеков не понимает.

— Понятия не имею, — отвечаю я, изо всех сил пытаясь скрыть презрение. После такого вопросика жду не дождусь, когда объявлю коллективу вторую новость. Вообще-то по-хорошему надо передать слово Леа, но упустить редкую возможность поставить Лолиту на место выше моих сил.

— Кроме того, хотим сообщить, что на следующей неделе Леа нас покидает. Начиная с завтрашнего дня к обязанностям менеджера приступает Олдос.

Тот расплывается в широкой улыбке, при этом стараясь выглядеть не слишком самодовольным. Кажется, у Швингхаммера в жизни наконец-то наступила светлая полоса. Сначала новый имидж, потом повышение, а еще он недавно сказал Леа, что первое свидание с французской студенткой прошло удачно. Настолько, что будет второе! А второе свидание для Олдоса — вещь неслыханная.

Остальные бросают на меня удивленные и даже обиженные взгляды. Видимо, огорчены, что одна из любимых начальников (да ладно, кого я обманываю? Леа в нашем магазине — единственная любимая начальница) бросает своих людей в беде. Мне и самому подобные мысли в голову забредали.

— Но почему?.. — потрясенно ахает Мать Тереза.

— Вот именно! — подхватывает Уиллард. — Ты не можешь уйти сейчас!

— Да, я все понимаю, и мне очень жаль, — оправдывается Леа. — Но мне предложили работу, которая займет все мое время, и я просто не могу отказаться. Жаль, что так получилось, буду по вас скучать. И вообще, обещаю, что буду бороться вместе с вами. Что угодно сделаю, лишь бы магазин не закрыли.

— А какую работу тебе предложили? — уточняет Иванка.

— Неужели опять роль дали? — подхватывает Олдос. Мы сказали ему, что Леа увольняется, но не объяснили почему.

— В новом фильме про Бэтмена, да? — радуется Уиллард. — Слышал, вот-вот съемки начнутся. Будешь новой Женщиной-кошкой, угадал?

— Леди и джентльмены, держите себя в руках, — укоризненно повышает голос Эбенезер, заглушая всеобщий гомон. — Некрасиво докучать мисс Дэшвуд праздными вопросами. К тому же это ее личное дело, она не обязана ни перед кем отчитываться. Раз мисс Дэшвуд желает уволиться, нам остается только примириться с ее решением, как бы тяжело это ни было.

Леа улыбается и отвечает благодарным кивком, но что-то в тоне Эбенезера меня настораживает. Он, кажется, имел в виду совсем другое. Когда полчаса спустя усаживаемся за наш любимый столик в «Фальстаффе», сразу завожу разговор на эту тему. Передо мной пинта «Джека» и гамбургер по-домашнему. Леа пожаловалась на головную боль и решила ограничиться клубным сэндвичем и водой.

— На самом деле Эбенезер говорил не о тебе, — делюсь впечатлениями я, поглощая картошку фри. — То есть и о тебе тоже, но в основном о Фермине.

— Думаешь? — произносит Леа. Она сегодня удивительно рассеянная. Обычно Леа гораздо проницательнее меня, особенно когда дело касается чьих-то эмоций. А чтобы я заметил то, чего не заметила она, — такое у нас вообще в первый раз.

— Ну конечно! Тут Шерлоком Холмсом быть не надо. Эбенезер хочет просто отпустить ее и забыть.

Леа вздыхает.

— А может, оно и к лучшему…

Ушам своим не верю.

— Что?!

— Фермина так радуется, что уезжает. Теперь нипочем не передумает. Согласись, Эбенезеру в испанской деревушке делать нечего.

— Но… — даже не знаю, с чего начать. До этого момента такого рода аргументы приводил как раз я, а она спорила. Да что с ней творится? — Но ты же столько времени и сил потратила, чтобы их свести! Этот проклятый ужин! Тертые помидоры! Тушеная рыба, которую я, кстати, перетушил!

— Да, но с этим ничего не получилось, — прерывает Леа. — Надо просто смириться. Насильно людей вместе быть не заставишь.

Леа явно что-то беспокоит. Может, расстраивается, что пришлось перед всеми объявить о своем увольнении? Секундочку, объявляла не она, а я! Вдруг разозлилась, что не дал ей выступить? И главное, к еде почти не притронулась.

— Что с тобой? — спрашиваю я. — Ты сегодня какая-то задумчивая.

— Все нормально. Хотя нет, не совсем. Мне… надо тебе кое-что сказать.

В голове раздается тревожный звоночек. Вот черт. Что она задумала? Чувствую себя так, будто внезапно угодил под бомбежку, а убежища поблизости нет. Отпиваю огромный глоток «Джека».

— Говори.

Леа удрученно качает головой.

— Можно подумать, у нас других забот мало, — шепчет Леа, очевидно, обращаясь сама к себе.

Беспокоюсь все сильнее и сильнее. На всякий случай ставлю стакан на стол, чтобы не уронить на пол.

— Ну, не молчи…

Леа набирает полную грудь воздуха.

— Ладно… Помнишь, в больнице я шутила, что, пройди пуля выше и о контрацепции можно было бы не беспокоиться?

— Да!

Какие приятные воспоминания! Нет, погоди-ка, мы же тогда не предохранялись… Рядом со мной падает снаряд.

— Ты что…

— Вот именно.

— Когда ты узнала?

Леа опускает глаза в тарелку.

— Вчера. Купила тест, и он показал положительный результат. Ну, как положительный… В смысле получился плюс, но какой-то неотчетливый, на минус похож. Вот и решила на всякий случай анализы сдать. Чтобы наверняка. И вот перед финальным прослушиванием мне позвонили из клиники и сообщили результаты.

— Ну и время выбрали… Как нарочно.

— Да нет, почему? Очень кстати, мне ведь надо было сыграть женщину на грани истерики. Прослушивание как в тумане прошло, а когда вернулась домой, позволила себе собственную мини-истерику.

Ах, вот из-за чего Леа на самом деле переживала! Ловко же она меня провела. Настоящая актриса, ничего не скажешь. Неудивительно, что ей роль дали.

— Что ж ты сразу не сказала? — спрашиваю я, взяв ее руку в свою.

— Мы ведь гостей ждали. А потом Фермина сболтнула, что магазин скоро закроют, не могла же я на тебя еще и это обрушить. Господи, я же в тот вечер шампанское пила! И о чем я только думала? Я ужасный человек!

— Ты не ужасный человек, ты прекрасный человек. Ты зашибенный человек! Просто на тебя слишком много всего навалилось за один раз.

Некоторое время Леа глубоко дышит, и кажется, это ее слегка успокаивает.

— Думаю, мы оба согласны, что сейчас не самое подходящее время для беременности. Мне дали первую роль, тебя, того и гляди, уволят. Кто знает, как у нас все сложится?

— Как это — кто знает? — переспрашиваю я. — В каком смысле?

Есть в этой фразе что-то смутно угрожающее. Как в человеке с винтовкой посреди улицы. Леа намекает, что мы… э-э… расстаемся? Как это вообще возможно: минуту назад беспечно уплетал за обе щеки картошку, а теперь весь мой мир рушится буквально на глазах?

— У меня же карьера, — произносит Леа. — Наконец удача улыбнулась, а тут это… Ну не могу я себе позволить на год из кино уйти!

— Ты на что намекаешь? Я, кажется, никуда не убегаю. Да и не могу — загранпаспорт лет сто как просрочен, даже в Боливию не пустят. Надо новый получить, но на это время уйдет. А пока придется сидеть здесь, всячески тебе помогать и поддерживать.

— Господи, какие же мы оба дураки, — качает головой Леа. — Весь этот незащищенный секс. Ну почему, почему я была так уверена, что точно не забеременею?

— Не вини себя. Наверное, вам в восьмом классе на половом воспитании показывали тот же дурацкий фильм, что и нам. Полная муть. Сначала две фигурки из палочек стоят друг напротив друга. Потом появляется клякса с подписью «сперма» и ползет через весь экран прямо к схеме матки. Ни тебе эрекции, ни полового акта. Совершенно неправдоподобно. До пятнадцати лет думал, что мокрицы — это сперма, которая до фаллопиевых труб не добралась — заблудилась, с кем не бывает. По этому фильму получалось, что женщина может забеременеть от мужчины, который в сорока футах от нее стоит. В общем, непорочное зачатие. Страшно себе представить, что бы тогда в переполненных вагонах делалось. А когда узнал правду, был ужасно шокирован.

— До съемок ничего предпринять не успею, — рассуждает Леа. — График слишком плотный. Теперь, когда снялась в рекламе и роль в сериале получила, мне полагается профсоюзная медицинская страховка. Когда поженимся, тебе такую же оформим.

— Можно вопрос, просто из любопытства? У твоего папы, случайно, оружия нет?

В первый раз за два дня Леа искренне улыбается.

— Нет. В прошлом году родители отдыхали в Вегасе и ходили в тир, где из автомата стрелять можно. Так старина Джордж снял автомат с предохранителя раньше времени и прострелил себе ногу. Так что на этот счет можешь не беспокоиться.

— И вообще не может быть, чтобы за один год два разных человека попытались отстрелить мне яйца. Сама подумай, вероятность мизерная!

— Ну да, — задумчиво соглашается Леа. — Один к пяти, не больше.

— Спасибо, милая.

— Когда увидела этот плюсик, сама тебя пристрелить захотела. Но, с другой стороны, твоей вины здесь только половина, животное похотливое.

— Так что ты собираешься делать?

— Обращусь в клинику, как только съемки закончатся. Надеюсь, ты не против?

Создается впечатление, что Леа не волнует, против я или нет. Решение уже принято. И возражать — не мое дело… Хотя почему не мое?.. Одно дело, когда речь идет о каком-то абстрактном ребенке, и совсем другое — если о нашем общем, моем и Леа. Разница колоссальная — все равно что читать в газете про то, как в кого-то стреляли, и пережить это самому. Вот и тут оставаться сторонним наблюдателем невозможно.

— Нет, не против.

— Точно? — спрашивает Леа. — Мы ни разу не говорили о детях. Вообще-то я хочу детей, просто сейчас… время неудачное…

— Понимаю.

Неудачное — это еще мягко сказано. Причем для всех нас.

Глава 27

Прощание Леа с магазином проходит очень трогательно. Леа рассчитывала просто отработать дневную смену и потихоньку выскользнуть за дверь, но остальные этого допустить не могли. Мать Тереза испекла торт в виде мотка кинопленки с надписью «Удачи!». Все, кто смог прийти, устроили в комнате отдыха пышные проводы.

Сотрудники скинулись и заказали копию статуэтки «Оскар» с табличкой «Лучшей исполнительнице роли менеджера». Сначала Леа держалась молодцом, но потом не выдержала и в момент прощания расплакалась навзрыд.

— Ну что вы, успокойтесь, деточка, — утешает Эбенезер, на груди которого Леа, собственно, и рыдает. — Не стоит так за нас переживать. Мы справимся, какие бы усилия для этого ни потребовались.

Уиллард красноречием не отличается.

— Будешь играть Женщину-кошку, прихвати для меня деталь от бэтмобиля. Ну, или там зеркало. Во круто будет!

Олдос принял увольнение Леа особенно близко к сердцу. Последние пять дней ходил за ней по пятам, будто щенок, боящийся, как бы его из дома не выгнали. Мы с Леа всю неделю объясняли ему новые обязанности. Завтра Олдос в первый раз попробует сам открыть магазин. Я уже морально приготовился, что в семь тридцать меня разбудит звонок из охраны. Олдос забудет отключить сигнализацию, и вообще будет вести себя как типичный грабитель.

— Не волнуйся, Олдос, — всхлипывает Леа, вытирая щеки. — Мы и дальше будем общаться. Дождаться не могу, когда познакомишь с Симоной.

— На выходных в «Престиже» показывают все серии «Берлин-Александерплац», — отвечает Олдос. — Симона очень хочет посмотреть. Уверен, она будет рада, если вы, ребята, составите нам компанию.

Леа улыбается.

— Спасибо за приглашение, только у меня очень плотный график… Но ничего, что-нибудь придумаем.

Стараюсь подавить облегченный вздох. Пятнадцать с половиной часов Фасбиндера — это уже перебор. Хуже могут быть только пятнадцать с половиной часов закадровых комментариев в исполнении Олдоса. Он из той породы, которую в кино вечно тянет поболтать. Нет, не подумайте, Олдос не вопит на весь зал, но, если ему придет в голову какая-то мысль, он сразу наклонится к тебе и незамедлительно ею поделится. Увы, знаю по опыту — вынужден был вытерпеть длиннейшую философскую тираду, из-за которой пропустил значительную часть фильма «Сияние чистого разума».

Занудство Олдоса навело меня на мысль: надо изобрести более щадящую версию газового баллончика — от надоедливых типов. Не настолько мощную, чтобы полностью их дезориентировать, но пусть хотя бы заткнутся и молча смотрят кино. Разве они не за этим пришли?..

Наконец Леа прощается со всеми, и мы отправляемся домой, чтобы по-быстрому принять душ и переодеться перед ужином в «Энрико».

— Ну, как настроение? — спрашиваю я, когда устраиваемся за моим любимым столиком возле камина.

— Ты знаешь, неплохое, — со вдохом отвечает Леа. — Но страшновато. Правда, в хорошем смысле — волнительно и интересно, что произойдет дальше. Мне будет их не хватать.

— Даже Лолиты? И Матери Терезы?

— С Матерью Терезой мы как раз очень хорошо поладили, несмотря ни на что. Тут как в семье — у всех есть родственник со странностями. Главное — запомнить, на какие темы лучше разговор не заводить, и все будет нормально. А насчет Лолиты ты прав. Психопатка слабоумная, иначе не скажешь. Теперь я больше не ее начальница, а значит, могу говорить что думаю.

— Я до сих пор ее начальник, а позволял себе обзывать Лолиту и похлеще.

— И долго ты собираешься там оставаться? — спрашивает Леа.

— В каком смысле?

— В смысле, даже если магазин не закроют, пора подумать о будущем и заняться наконец тем, чем хочется.

Попал. Чего угодно ожидал, но не этого. Рассчитывал на приятный вечерок в непринужденной обстановке. Посидим, поболтаем, будем вспоминать забавные случаи в магазине. Про беременность, конечно, ни полслова — в конце концов, все уже обсудили и решили. Не думал, что рискую оказаться в центре внимания. Мысленно приказываю своим войскам покинуть зимние квартиры и занять оборонительную позицию.

— О каком таком будущем? Чего мне хочется?

— Извини, я перед тобой виновата, — отвечает Леа. — Кому угодно помогала — и Эбби, и Олдосу, а про тебя совсем забыла. А ведь ты больше всех нуждаешься в помощи.

— А с этого места поподробнее…

— Нет, не в такой помощи, как они. Но я прочла твою книгу. Она замечательная! Когда отказали в одном издательстве, ты не пробовал отправлять ее в другие?

— Неужели ты правда прочитала мою книгу? — удивляюсь я. На моих глазах Леа в нее даже не заглядывала.

— Перед прослушиваниями не спалось, надо было как-то отвлечься. А свою роль уже миллион раз перечитала. Да еще твой храп — хоть на стенку лезь…

— Я разве храплю?

Леа улыбается:

— Только когда на спине лежишь. Пихаю тебя локтем, и ты сразу на бок переворачиваешься.

— Извини. Не замечал.

— Брось, ты же не виноват. Но не отвлекайся от темы.

— Рад, что мое творчество не усыпило тебя через пять минут. Или усыпило?

Подходит официант и спрашивает, готовы ли мы сделать заказ. Я выбираю курицу «Пармезан», Леа — медальоны из телятины. Алкоголь она не пьет, поэтому заказываю один бокал кьянти и минеральную воду для Леа.

— Нет, — наконец отвечает она. — Наоборот, на днях полночи читала, так не терпелось узнать, чем все закончится. Вижу, намечается продолжение. Молодец!

Искренне рад, что Леа понравилось. Когда просишь кого-то из друзей оценить твое творчество, ситуация возникает неловкая. Тебе, конечно, нужны честные мнения — какой толк от лести? Но иногда подобная честность может разрушить самую крепкую дружбу. Всегда предупреждаю, чтобы не жалели меня, но рискнуть никто не осмеливается.

— Спасибо, — отвечаю я. — Сначала о продолжении не думал. Но потом так сроднился с персонажами, что захотелось написать о них что-нибудь еще.

— Сначала разберемся с первой частью. Итак, у тебя есть готовый роман. И что ты намерен делать?

Пожимаю плечами:

— Понятия не имею. Терпеть не могу предлагать себя и все в таком духе. А главное — не умею.

Леа отпивает глоток воды.

— Думаешь, мне нравится через день на прослушивания бегать? Ненавижу прослушивания! Кто их только придумал? Борешься против тысячи других претенденток за жалкие десять секунд экранного времени и часто даже не знаешь, что у тебя с самого начала шансов нет, потому что ты рыжая, или весишь меньше ста кило, или режиссер уже отдал роль любовнице, а кастинг устроил для отвода глаз. Да, предлагать себя очень трудно. Для начала надо самому верить, что чего-то стоишь, а это не так легко, как может показаться.

Неудивительно, что среди знаменитостей столько алкоголиков и наркоманов, думаю я. Получается, для их ремесла надо сочетать несочетаемое — неуверенность в себе с огромным самомнением. Из неуверенности в себе рождается потребность постоянно получать подтверждение своей ценности, причем от огромной аудитории. А самомнение необходимо, чтобы дать людям понять — ты этого заслуживаешь. Стоит этому хрупкому балансу сместиться на одну сторону, и начинается — скандалы, драки, суды…

Но у Леа подобных проблем никогда не возникало. Да, она гораздо чувствительнее меня. Я в последний раз плакал, когда «Барселона» выиграла Лигу чемпионов. Но, как ни парадоксально, Леа намного приземленнее и практичнее меня. А может, мы просто слишком мало друг друга знаем. Того и гляди, из-под милой оболочки вылезет безнадежно зазвездившаяся особа.

Маленькое примечание: если когда-нибудь мое тело найдут в бассейне, требую самого тщательного расследования обстоятельств случившегося.

— Надо же, — удивляюсь я. — Не знал, что ты так ненавидишь прослушивания.

— Конечно, ненавижу. Тебе же постоянно выносят оценку, вдобавок недовольны тем, что от тебя не зависит. Извините, вы слишком маленького роста. Вы слишком высокая. Простите, но у вас лицо недостаточно угловатое…

— Что?! — подскакиваю я со стула. — Скажи, кто осмелился говорить с тобой в подобном тоне, и я его лицу такую угловатость придам, что на выставку кубистов отправлять можно будет!

— Сядь! — пугается Леа и смущенно оглядывается по сторонам. — Именно к этому я и веду — нельзя принимать такие вещи на свой счет. Да, неприятно, но ни к чему тратить время на переживания. Не повезло в этот раз, повезет в другой.

Сконфуженно усаживаюсь.

— Спасибо за вдохновляющую речь, госпожа оратор. Ну, и что конкретно ты предлагаешь?

— Снова обратиться к агентам и издателям. Один раз удалось привлечь внимание, значит, получится еще раз. А если нет, всегда можно сделать из романа сценарий. У меня есть знакомые со связями.

— Ты про Джереми?

— Знаю, ты его не любишь. Между прочим, странно, учитывая, что вы с ним ни разу не встречались. Но Джереми может тебе очень даже пригодиться. Он умеет добиваться своего, а не сидит на заднице и не ждет, пока к нему сами придут.

А вот это уже удар ниже пояса. Сразу принимаю оборонительную стойку.

— Значит, я, по-твоему, на заднице сижу?! — возмущаюсь я, но тут же опускаю глаза на собственный стул. — То есть да, вообще-то сижу. Видишь ли, в ресторане есть стоя трудно…

— Не пытайся покорить меня остроумием. Ты все прекрасно понял.

Приносят вино. С радостью отпиваю глоток. Сразу чувствую, что бутылку открыли не меньше нескольких часов назад. Или даже вчера. Уже порядком выдохлось.

— Подожди секунду. Мы что, ссоримся?

Леа шутливо вскидывает руки, будто сдаваясь:

— Ни боже мой. Ты просто прелесть и очень меня поддерживаешь. Работал за меня, хозяйством занимался, не жаловался, что я вечно на репетициях пропадаю и вообще из твоей квартиры полный дурдом сделала…

— Спасибо.

Ставлю бокал на стол и думаю, не пожаловаться ли официанту, но потом решаю промолчать. Мне здесь нравится. Не хочу заработать репутацию жалобщика-скандалиста, этих ребят никто не любит. Подумаешь, вино чуть-чуть выдохлось. Пустяки. Вот если бы пробкой отдавало, тогда совсем другое дело. Уж тут я молчать не стал бы.

— Просто не хочу, чтобы ты так и зарывал в землю свою мечту.

Постукиваю пальцем по ножке бокала. Хрусталь не настоящий, поэтому вместо приятного, звонкого «динь» раздается только гулкое «дон».

— Хочешь сказать, что на пути к своей так называемой мечте я завяз на должности менеджера, точно в болоте?

О чем тут спорить? Действительно завяз, я и сам знаю. Но невольно ощетиниваюсь — это как с коленным рефлексом, неконтролируемая реакция организма.

— Сколько еще ты планируешь работать в «Книжной лавке», если она не закроется? Год? Два? Десять? Неужели за три года ты получил столько удовольствия от работы, что с радостью согласен еще на десять лет такой жизни?

— Что-то ты сегодня разошлась.

— Извини, — рассеянно потирает лоб Леа. — Не хотела так резко…

— Ничего страшного. Попробуй еще раз, только теперь помягче.

Леа издает протяжный стон.

— Все бы сейчас отдала за бокал вина!

— Так выпей, что тебе мешает? — отвечаю я. — Ты же все равно… то есть, учитывая обстоятельства…

Леа глубоко вздыхает и опускает глаза, словно ничего интереснее нашей скатерти в жизни не видела.

— Я бы выпила, но… я еще не совсем… ну… не совсем определилась насчет…

Не знаю, что ответить, и просто отпиваю еще один не слишком приятный глоток кьянти.

— А-а…

— Знаешь что? Давай обсудим этот вопрос потом.

— Конечно, когда будешь готова…

— В общем, я тут молола всякую чушь, а на самом деле хотела сказать одно: я люблю тебя и не хочу, чтобы ты всю жизнь горбатился в «Книжной лавке». Ты достоин лучшей жизни. Намного лучшей. Я тебе ничего не навязываю, занимайся чем угодно, просто я хочу, чтобы ты по-настоящему любил свою работу. Мне плевать, кем ты станешь, известным писателем или известным… ну, не знаю… автомехаником. Не важно. Без разницы. Просто подумать больно, что ты когда-нибудь превратишься в унылого неудачника средних лет, которому ни разу в жизни не приходилось делать то, о чем он мечтал и к чему стремился. Не хочу, чтобы ты терял время на работе, которая не приносит тебе радости. Ну что, так мягче?

Улыбаюсь:

— Намного. А главное, звучит гораздо разумнее и убедительнее. Знаешь, мне еще никто не говорил таких приятных вещей…

Отодвигаю свечу, чтобы не обжечься, и, наклонившись друг к другу через стол, мы сливаемся в поцелуе. Еду подают ровно в тот момент, когда отстраняемся друг от друга. Будто нарочно подгадали. Официант спрашивает, не нужно ли нам еще что-нибудь, и тут мне приходит в голову, что сейчас самое время проявить наконец решительность.

— Вообще-то у вас кьянти выдохлось. Давно бутылку открыли?

Официант рассыпается в многословных извинениях, уносит мой бокал. Леа бросает на меня оценивающий взгляд:

— Вижу, моя речь подействовала.

— Да ладно, подумаешь. Просто обидно платить свои кровные за такую дрянь. Правда, боюсь, официант сейчас плюет мне в вино. Или хуже…

Леа окидывает зал грустным взглядом.

— Даже не знаю, когда в следующий раз удастся так посидеть. С завтрашнего дня ни минутки свободной не будет. На площадке надо быть к шести, чтобы успели сделать прическу и наложить грим. Потом двенадцать часов съемок. К концу дня с ног валиться буду, хорошо, если до кровати добрести сумею.

— А можно зайти тебя навестить?

— Почему нет? Завтра спрошу у режиссера или у помрежа, уточню, в какое время удобнее всего.

— А может, я просто тебя отвезу? Или встречу? Хотя тогда не смогу увидеть тебя в действии.

— Хм, — произносит Леа, взяв в руку вилку. — Меня не надо отвозить. Мне предоставили шофера до конца съемок.

— Настоящего? — восхищаюсь я. — Наверное, всю подноготную знаменитостей знает. Даже где на самом деле похоронен Джим Хоффа.

— Моего шофера зовут Милисента, ей лет восемнадцать, не больше, — отмахивается Леа. — Думаю, про Джима Хоффу она вообще не слышала.

— Нет, Милисента — это не круто. Она ведь тебя не только возит, но и охраняет, правильно я понял? Может, дадим ей какое-нибудь классное прозвище? Скажем, Свирепая Тигрица или Молниеносная Кобра? Она же не будет возражать?

— Милисента, может, и не будет, зато я буду, — отвечает Леа. — Впрочем, возможности с ней познакомиться у тебя все равно не будет. Милисента возит только членов съемочной группы, тебе придется добираться своим ходом. Это из-за страховых условий или чего-то в этом роде.

— Ну, спроси у своей Милисенты, может, она хотя бы знает, кто на самом деле стоит за всей нашей киноиндустрией. А то Майки думает, что музыкант Тито Пуэнте.

Леа выразительно закатывает глаза и качает головой. Тем временем мне приносят новый бокал кьянти.

— Ну как, лучше? — спрашивает Леа.

Отпиваю глоток.

— Лучше.

Глава 28

Слухи о скором закрытии магазина расходятся быстро. Не знаю, кто конкретно слил информацию — любой мог. Что бы ни говорил Данте, замолчать такую новость и продолжать работать в прежнем режиме невозможно.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — что-то не так. Знаки повсюду. Во-первых, столу заказов запрещено принимать деньги вперед, когда на выполнение требуется от одного месяца и больше. Сами понимаете почему. А значит, от специальных заказов вообще пришлось отказаться. Разумеется, у покупателей это вызывает некоторое удивление, особенно у постоянных. Последние привыкли делать заказ непосредственно в магазине, а не по Интернету, поэтому от неудобных вопросов никуда не денешься. Ответы даются полушепотом. Зато народный гнев становится все громче.

Данте должен был с самого начала понимать, что легче слона в гостиной спрятать, чем утаить такую новость. Но его мать до сих пор в больнице, и состояние ее оставляет желать лучшего — естественно, бедняге не до того. Пару дней назад у Лукреции развилась бактериальная пневмония. За этим последовали резкий спад давления и стафилококковая инфекция. Температура тридцать девять, уже двое суток не может обходиться без респиратора. Рак активно распространяется, но для химиотерапии Лукреция слишком слаба. Врачи говорят, что, возможно, ей осталось даже не несколько дней, а несколько часов. Данте в истерике.

Леа уволилась, Мина готовится к предварительным слушаниям по делу своего мужа, Олдос еще только учится, так что вся ответственность на мне. Не уверен, что готов к такому внезапному повышению.

Съемки у Леа начались три дня назад. Каждый день встает в пять утра, к шести убегает и садится в блестящую синюю «камри» (а я-то надеялся на лимузин). В первый день нарочно встал пораньше, чтобы приготовить для Леа завтрак, но Леа сказала, что это ни к чему, потому что для всей группы организуют роскошный шведский стол. Тогда просто поцеловал Леа, пожелал удачи, а потом долго смотрел ей вслед. Возникло странное ощущение, что теперь я ее больше не увижу.

Ошибался, конечно, но не намного. В тот вечер Леа вернулась домой в девять, совершенно измотанная, но счастливая. Вся съемочная группа очень милая, сказала она. Кроме разве что актера Колума Гатри, который все время, пока не снимается, торчит у себя в трейлере, а еще наорал на рабочих за то, что слишком шумно переносили аппаратуру и помешали ему «медитировать». Хотя на самом деле всем прекрасно известно, что медитация по методу Колума Гатри заключается в следующем — раздеться догола, выпить шесть банок «Ред булла» и резаться в японскую онлайн-игру «Ниндзя с Хоккайдо». Увы, из-за каких-то там проблем с графиком завтрашние съемки перенесли на вечер и ночь, так что до пяти Леа была свободна, зато потом уехала до утра. Как раз когда я пришел с работы.

Сегодня у Леа свободное утро — снимают сцены без ее участия. На площадке надо быть к часу. Сказала, вернется не раньше десяти, и то в лучшем случае.

В квартире стало необычайно тихо. Снова холостяком себя почувствовал. Вчера вечером стало совсем невмоготу. Решил пойти в «Престиж» на «Семейку Тененбаум». Это мой любимый фильм, он у меня есть на DVD, просто невыносимо было сидеть в четырех стенах. Себастьян обещал улизнуть из дома и присоединиться, но неожиданно мама раньше времени вернулась с какого-то образовательного конгресса в другом городе. О побеге пришлось забыть.

Вдобавок Леа сообщила, что ее роль собираются увеличить. Кажется, произвела хорошее впечатление на режиссера, и теперь съемки продлятся не три недели, а все четыре. Старательно изображал восторг, но сердце мое обливалось кровью. За три дня совершенно деградировал духовно и физически. Страшно представить, что будет через три недели, тем более через месяц. К счастью, у Леа глаза закрывались от усталости, и ничего странного в моей реакции она не заметила.

В среду утром в «Книжную лавку» в первый раз позвонили из газеты. К телефону подошла Мать Тереза, но, что надо говорить, не знала, поэтому попросила подождать и отправилась искать меня. Я сидел в кабинете и оформлял увольнение Иванки. Она уходит в четверг. Нужно найти нового человека в отдел прессы. Вообще-то дело не такое простое, как может показаться, — куча бумажной работы, все эти заранее рассчитанные объемы сквозных продаж, а уж процедура возвращения нераспроданных экземпляров вовсе не для средних умов. Данте хочет временно поручить обязанности Иванки Себастьяну, но тогда в зале будет не хватать рабочих рук. Единственный человек, обладающий хоть каким-то опытом в этой сфере, — Уиллард, но его и так завалили работой по самый ирокез. По-хорошему, срочно нужны новые люди, но, когда магазин на грани закрытия, нет смысла кого-то нанимать.

Журналистка из газеты удивительно хорошо информирована. Знает про несчастный случай Синтии, слабоумие Марти, выходки Мод и условия «Умекса». В последнее время «Умекс» у прессы большой любовью не пользуется — оказалось, их мусороперерабатывающий завод в Гондурасе сбрасывает токсичные отходы прямиком в ближайшую речку. В городке в трех милях по течению уровень заболеваемости лейкемией возрос в четыре раза по сравнению со средним по популяции, но компания делает наивные глаза и заявляет, что знать ничего не знает и вообще они тут ни при чем.

— Не могли бы вы прокомментировать слухи о готовящейся продаже магазина? — спрашивает журналистка.

Открываю было рот, но тут же снова захлопываю. Сам учился на журналиста, поэтому знаю, что с этими ребятами надо держать ухо востро и тысячу раз подумать, прежде чем что-то ляпнешь. У журналистов поразительная способность — выставить любые твои слова в непривлекательном свете, особенно когда кого-то ругаешь. А то, что на первую полосу в виде цитаты выносят, вообще из всякого контекста вырывают. Стою на перепутье. С одной стороны, преданность Данте и магазину велит помалкивать. Представитель «сердитых молодых людей», который терпеть не может ходить в синем и коричневом и пахать на рабовладельцев-угнетателей, требует слить весь компромат. А газету волнует только интересная история — Давид против Голиафа с примесью семейных страстей, достойных мыльной оперы. Про «Умекс» уже говорят, осталось лишь подкинуть дров в огонь.

Если скажу, что думаю, Мод точно вышвырнет меня из магазина, а Данте за два дня лишится двух менеджеров. Если промолчу, просто лопну, и все. Правильнее всего было бы повесить трубку и притвориться, будто этого звонка не было. Хотя нет, так просто не отделаешься. Будут другие звонки. Это только начало.

Что же делать?

Да пошло оно все! Мод поступает непорядочно. При первой же возможности примчалась, словно фурия, и наложила лапу на любимое дело собственных родителей. Что бы ни твердил Данте, вряд ли Синтия оставалась бы в стороне при таком повороте событий.

Набираю в грудь воздуха.

— Надеюсь, не надо объяснять, почему интервью состоится только на условиях полной анонимности?

Формулировка «не для печати», конечно, существует, но только теоретически. Все сказанное тобой может быть опубликовано. Но не хочу, чтобы в газете появилось мое имя. По крайней мере, пока.

— Боитесь, что вас уволят?

Вы поразительно догадливы, думаю я. Но дело не только в этом. Есть у меня и более шкурный интерес. Если мои откровения прямо или косвенно поспособствуют тому, что сделка сорвется, «Умекс» будет очень недоволен. Они владеют огромным количеством книжных (по последним данным, двести пятнадцать по всей стране). Ни одно издательство не захочет иметь дело с автором, книги которого не принимаются в семидесяти пяти процентах магазинов.

— Так что, согласны? — спрашиваю я.

— Это не вас, случайно, подстрелили? — интересуется журналистка.

— Все, кладу трубку.

— Нет, погодите! — пугается она. — Напишу «менеджер, пожелавший остаться анонимным». Так хорошо?

Должно быть, ей не больше восемнадцати. Сам был на стажировке, знаю, как потом достается от редактора за все эти недомолвки. Однако входить в ее положение, жертвуя нашими интересами, не собираюсь.

— Нет. Это вам не «Майкрософт». У нас тысячи менеджеров нет. Напишите просто «наш источник в магазине, пожелавший остаться анонимным».

Вздох. Жалеет, что ей попался такой сложный тип. Подумываю, не сказать ли, что в нашем магазине из соображений безопасности записываются все входящие звонки, но уж в это она точно не поверит. Да и пользы для дела никакой.

— Хорошо. Что вы думаете о сделке?

Тщательно обдумываю, как сформулировать ответ. К сожалению, это мое «творение» разойдется шире, чем все плоды моего творческого вдохновения. Надо учесть — что-то из сказанного могут выкинуть или перефразировать, чтобы получилось поэффектнее. Необходима крайняя осторожность.

— Полагаю, если Мод Акерман желает извлечь подобным образом выгоду из бизнеса своих родителей, она имеет на это полное законное право, ведь теперь, когда ее отец и мать больны, все их имущество сразу поступило в ее полное распоряжение.

— Э-э… — Журналистка явно хотела услышать что-то другое. Очередной поток брани, направленный на жадные, бесчеловечные корпорации. Я бы на ее месте на то же самое надеялся. — Но разве вас это совсем не возмущает?

— Мое мнение не имеет значения. Законный владелец магазина — не я, а Синтия Акерман, однако она сейчас находится в коме и не в состоянии дать свою оценку происходящему.

Но журналистка не сдается:

— Но ведь «Умекс», кажется, собирается открыть на месте «Книжной лавки» новый книжный магазин своей сети.

— Я не вхожу в состав правления «Умекса», поэтому ничего не знаю об их планах на этот счет, — отвечаю я. — Возможно, «Умекс» передумает и построит на нашей улице новый мусороперерабатывающий завод, как в Йоро.

— Вы это серьезно?

— Если токсичные отходы начнут сливать прямо на улицу Блур, а не в реку в семи тысячах миль отсюда, эта проблема привлечет гораздо больше общественного внимания, вы не находите?

Журналистка меняет тему:

— «Книжная лавка» существует уже более тридцати лет. Если ее закроют, это будет конец целой эпохи…

— И начало новой. Люди любят, когда все знакомо и привычно. Очередной книжный магазин сети будет выглядеть точно так же, как его собратья в Ванкувере, Монреале или Исламабаде. Не правда ли, достойная цель? Распространить на весь мир демократию и свободный рынок, превратив все кругом в Диснейленд?

— Вы в самом деле так думаете?

— Кто я такой, чтобы судить о подобных вещах? Но если сможете назвать хоть одно существенное различие между капитализмом и феодализмом, выслушаю с большим интересом. Как сказал Ленин, ищи, кому выгодно. Все мы — те же средневековые крестьяне.

К этому добавить нечего, поэтому кладу трубку.

— Прекрасно сказано, мой мальчик.

Поворачиваюсь на вертящемся кресле и с удивлением вижу, что каким-то непостижимым образом в кабинет ухитрился незаметно проскользнуть Эбенезер. Качаю головой. Потерял над собой контроль, и теперь мне очень стыдно за свое поведение. Стыдно, но почему-то приятно.

— Надо было промолчать.

— Глупости! Конечно, ты борешься с ветряными мельницами, но это не делает саму борьбу менее благородной.

— Леа считает, что я должен подняться с задницы и взять наконец судьбу в свои руки. И вот мой первый решительный поступок — добиться, чтобы нас всех уволили. Как только Мод прочитает статью, примчится сюда, плюясь огнем, и вышвырнет всех на улицу.

— По-твоему, в противном случае юная мисс Акерман не стала бы этого делать?

Печально смеюсь:

— Вот именно. Я знаю мисс Мод с десяти лет. Уже тогда ее интересовала только собственная выгода, девочка отличалась удивительно развитой для столь юного возраста склонностью к накопительству и стяжательству. Однако брат, в отличие от нее, не обладал хищническими инстинктами, за что и был отселен в подвал, где постепенно размягчил мозг химическими веществами, а тело — фастфудом.

Что верно, то верно. Когда Уолтер в последний раз заглядывал к нам в магазин, едва пролез в дверь. Теперь руководства по прохождению игр можно скачивать в Сети, но Уолтер все равно ходит за ними сюда, потому что в Интернете за это удовольствие надо платить деньги. Данте давно уже договорился с Синтией — мы просто сообщаем, что именно он стащил, и получаем возмещение убытков. Вряд ли Мод или руководство нового книжного будут столь же снисходительны.

— На самом деле ничего особенного не происходит, — произношу я. — Подумаешь, магазин закроется. Не мы первые, не мы последние.

Эбенезер поджимает губы. Похоже, хочет возразить, но затем раздумывает и меняет тему:

— А как идут дела у нашей драгоценной мисс Дэшвуд? Хорошо ли проходят съемки «Королевской охоты»?

— Наверное. За последние три дня я ее видел в общей сложности минут десять, не больше, так что трудно сказать.

Эбенезер сочувственно кивает.

— Моя супруга Виола много лет играла в театре, — делится он. — Даже приобрела известность в определенных кругах. Ее выступление в роли Норы в «Кукольном доме» Ибсена даже заслужило похвалу от критика из журнала «Стар».

Вскидываю брови, одновременно изображая восторг и совершенно искренне удивляясь. Раньше Эбенезер ни разу не упоминал при мне о своей жене. До сегодняшнего дня даже имени ее не знал.

— Надо же, — произношу я. — Значит, она играла на сцене? А на телевидении снималась?

— Сам понимаешь, телевидение тогда было не так развито, возможностей попасть туда было меньше. Но Виола была постоянно занята в спектаклях. А когда не играла на сцене, репетировала, готовилась к выходу. Однажды ей предложили роль в кино. Не главную, естественно, но это могло стать поворотным моментом в карьере. Виола должна была сыграть жену мошенника, укравшего деньги у страховой компании. Но — что за горькая ирония! — во время медицинского осмотра, который Виола проходила как раз для получения страховки, у нее обнаружили опухоль.

— Господи, какой ужас! Соболезную.

— Я не видел многих ее спектаклей. Признаюсь, когда был моложе, считал актерство чем-то несерьезным, легкомысленным. Теперь от всей души раскаиваюсь в своем заблуждении.

— А я вообще ни разу не видел, как Леа играет, — отвечаю я. — Конечно, помогал ей репетировать дома, но это не одно и то же. Леа пришлось уйти из театра, когда ей дали роль в сериале. Кстати, недавно звонил ее агент, сказал, что рекламный ролик начнут показывать на выходных.

Эбенезер обводит взглядом кабинет, все эти горы отчетов, резюме и прочей макулатуры, включая распечатки Данте с медицинских сайтов. Эбенезер берет в руки первоначальный вариант романа «По версии Барни». Раньше издательства рассылали эти штуки магазинам, чтобы те заранее узнавали о новинках. Первоначальные варианты представляют собой корректуру в гранках, причем со всеми грамматическими ляпами и ошибками форматирования. Теперь их редко кто рассылает — гораздо дешевле и проще отправить текст в электронном виде. А еще лучше — вообще ничего не отправлять.

— Значительная часть моей жизни связана с книгами, — произносит Эбенезер. — Сначала преподавал литературу, теперь продаю ее. Иногда вымыслы бывают завлекательны. Но жизнь — не роман. Не вульгарный детектив с тайнами и приключениями, не слезливая любовная история с обязательным счастливым концом, не сказка с королевскими замками, феями и чудовищами.

— Чистых жанров в жизни не бывает, — возражаю я, — зато смешений — сколько угодно. Например, начинается день с чего-то тихого и семейного в духе Кеннета Грэма, а потом выходишь не на той станции метро, попадаешь в трущобы, встречаешь наркоманов, и начинается типичный Филип К. Дик. Или еще хуже — можно наткнуться на ужасы в стиле Клайва Баркера.

— Слишком увлекаться чужими историями вредно, — продолжает Эбенезер. — Можно на всю жизнь остаться зрителем и так и не создать свою собственную.

Что он несет? Эбенезер смотрит в пространство задумчивым, невидящим взглядом. О чем он жалеет — что зря тратил время в нашем магазине? Что столько лет проработал учителем? Или просто разыгрывает передо мной сцену в стиле своего любимого «Вишневого сада»? Понятия не имею.

— Хотите услышать, что я на самом деле обо всем этом думаю? Только с уговором — за последствия не отвечаю.

Эбенезер отвлекается от раздумий:

— Мм? Да-да, конечно.

— Не дайте ей уйти.

Эбенезер вспыхивает, как мак. В глазах полная растерянность.

— Что?.. Э-э… но…

Теперь я сказал все, что хотел. Встаю и молча покидаю кабинет.

Глава 29

После работы отправляюсь прямиком в «Фальстафф». Майки сидит за стойкой и играет с новеньким айпадом. Думал, смотрит ирландские программы, но нет — читает канадскую газету.

— Ни хрена себе! — со свойственной ему прямотой восклицает Майки, когда я усаживаюсь с другой стороны стойки и заказываю пинту «Крепкого Джека».

— Что случилось?

Майки пытается повернуть планшетник так, чтобы я тоже мог видеть текст, но тот из любого положения упорно продолжает подстраиваться под угол зрения хозяина. В конце концов приходится взять чудо техники у Майки из рук. Читаю заголовок — «„Умекс“ уничтожает конкурентов».

Вот черт.

Быстро проглядываю статью. Нахожу свои комментарии в девятом абзаце. Боже, неужели я правда такое сказал? «Умекс» и Мод от комментариев воздержались. Несколько человек, названные «постоянными покупателями», сравнивают представителей компании с «ненасытными стервятниками» и утверждают, что те «пали настолько низко, что не заслуживают даже презрения». Обнаруживаю цитаты еще двух анонимных сотрудников магазина. Один охарактеризовал поведение «Умекса» непечатным словом (явно Уиллард), другой считает их «оппортунистической группировкой беспринципных авантюристов» (или Себастьян, или опять Эбенезер).

Все, плакала наша политика замалчивания.

Майки протягивает мне «Джека»:

— Подарок от заведения.

— Э-э… за что?

Майки лишь отмахивается.

— Мы, ирландцы, всю жизнь против разных гадов воюем. Сегодня ты, парень, стал почетным ирландцем.

Отпиваю глоток.

— Спасибо, Майки. Очень любезно с твоей стороны, что угощаешь бесплатно. Скоро вообще не смогу себе позволить в паб ходить.

— В моих родных краях есть поговорка, — отвечает Майки. — Пусть лучше тебе надерут задницу в драке, чем тебя за нее ухватит горилла, когда будешь спасаться бегством через лес.

— У вас в лесах гориллы водятся?

— Я гражданин мира, — гордо сообщает Майки. — Ну, не гориллы, так англичане, какая разница? Слушай, а где твоя-то?

— На съемках. Ей дали роль в сериале «Королевская охота».

Майки округляет глаза.

— Это где заговорщики королеву прикончить хотят?

— Нет, премьер-министра. Хотя, если подумать, к твоему варианту это название больше подходит.

— Понятно. А я-то думал… Хорошая она деваха. Леа, конечно, не королева. Не люблю ихнюю породу.

— Да, мне с Леа повезло, — киваю я.

Если бы еще почаще с ней видеться…

— Вчера вечером заходила…

Чего?!

— Чего?!

— Ага, — невозмутимо подтверждает Майки, забирая обратно айпад. — С каким-то блондинистым мужиком, в костюме. Вон за тем столиком сидели, в углу.

Это еще что за новости? Какой блондинистый мужик? Неужели Джереми? Понятия не имею, как он выглядит, ни разу не видел. Единственное, что мне точно известно, — вчера у Леа были ночные съемки. Но если она пришла сюда…

— Во сколько?

Майки задумывается.

— Дай сообразить. Перед самым закрытием явились.

Вообще-то «Фальстафф» работает до двух, но, если поток посетителей иссякает раньше, могут закрыться и в час.

— Паб вчера закрылся раньше?

Майки качает головой:

— Нет. Наоборот, попозже, чем обычно. Ребята «Лимерик» играли.

— Хм…

Спокойно, спокойно, спокойно.

— Она только воду пила. А он какое-то навороченное «Мартини» заказал, про которое никто даже и не слышал. Ну, я ему «Сиськи англичанина» и налил.

«Сиськи англичанина» представляют собой смешанное с водой шерри с кубиком свеклы и двумя оливками. Сей изысканный напиток Майки подает всем, у кого хватает наглости заказать то, что не указано в меню. Сам не пробовал, но уверен: впечатление от описания полностью совпадает с производимым эффектом. Как-то Себастьян выпил четырнадцать порций подряд и остаток вечера провел у меня в туалете. Хуже только «Яйца англичанина». Даже не хочу говорить, что туда входит. Майки говорит, что приберегает «Яйца» на случай, если в паб заявится ненавидимый всеми вкладчиками скандально известный топ-менеджер ирландского банка AIB Дермот Глисон.

— Не слышал, о чем они говорили? — притворно скучающим тоном интересуюсь я.

— Не-а, — качает головой Майки. — Мы игру смотрели. И вообще, они быстро ушли.

Леа не рассказывала, что в два часа ночи ходила в паб с каким-то блондином в костюме. Новые вопросы задавать не решаюсь. Стыдно. Что же теперь делать? Сначала магазин, теперь еще и это!

Лезу в карман и достаю мобильник. Леа строго запретила звонить, когда она на работе. Мол, когда приходится прерывать съемки из-за того, что звонит твой телефон, сквозь землю провалиться хочется, а она часто забывает его отключить. Стоит ли дело того, чтобы нарушить телефонное табу? У меня раскладушка, так что вариант типа «случайно кнопка нажалась» не пройдет. Ой, кстати, с кем ты была вчера в пабе?..

Гляжу на дисплей. Аккумулятор сел. Естественно. Пользуюсь им раз в год, а он все равно разряжается. Мне не надо, я и не заряжаю. Не заряжаю, вот он и садится. А как же прикажете пользоваться севшим телефоном? В последний раз звонил по нему, когда меня подстрелил муж Мины. Заряжал ли я с тех пор мобильник? Очевидно, нет. Даже не помню, где зарядник лежит.

Сую телефон обратно в карман. Необходимо взять себя в руки. Неужели все, что было между мной и Леа за последние несколько месяцев, могут поставить под сомнение слова какого-то бармена? Совершенно безобидные слова, между прочим. Попробуем рассуждать логически. Если бы Леа и вправду мне из… изме… изменяла, неужели она привела бы любовника в паб, куда мы с ней постоянно ходим? Где ее знает весь персонал? Это было бы просто глупо, а Леа далеко не глупа.

Но, с другой стороны, она удивительно легко рассталась с Гровером. Значит, Леа в принципе может быстро охладеть к мужчине. Недавно мы с ней почти поссорились из-за того, что ее карьера на подъеме, а моя с места не движется. Кто этот тип? Известный режиссер, актер? Обратите внимание — в паб явился в костюме. Майки этот тип не понравился настолько, что он подал ему второй по мерзостности напиток в заведении. Это уже о многом говорит.

Нет, погодите-ка. Ведь Леа беременна. И подумывает о том, чтобы оставить ребенка. Разве в такой ситуации женщины уходят к другому мужчине?

Не успел успокоиться, как противный голосок пискнул: «А ты уверен, что ребенок от тебя?»

Все, в голове короткое замыкание. Отправляюсь к электрощиту и снова зажигаю свет.

Нет, что за глупости? Я вовсе не думаю, что Леа мне изменяет. Это неправда. Она бы ни за что не стала… Никогда… Точка, конец предложения. Просто дождусь, когда Леа придет домой, и как бы между прочим поинтересуюсь: «Майки сказал, что вчера вечером видел тебя в „Фальстаффе“ с каким-то мужчиной в костюме». И послушаю, что она ответит. Уверен, этому есть какое-то разумное, безобидное объяснение. Настолько безобидное, что потом мы с ней вместе от души посмеемся над моими нелепыми подозрениями.

Да, я могу ставить под сомнение свою профессиональную состоятельность, водительские способности, шансы футбольного клуба «Торонто» выйти в плей-офф. Но в Леа я не сомневаюсь. Я не такой человек, не ревнивец.

Немного успокоившись, сажусь чуть прямее и отпиваю глоток «Джека». Кто-то дотрагивается до моего плеча. Оборачиваюсь и вижу Данте.

— Мне только что звонила Мод.

— Привет, Данте. Ну, и что говорит? Дай угадаю. Ладно-ладно, сейчас сам принесу бензин, а ты пока за спичками сбегай.

Данте садится и дает знак Майки, тот наливает ему бочкового эля «Мертвец Джо».

— Я сказал, что понятия не имею, кто из вас общался с прессой. А она потребовала, чтобы я срочно это выяснил и уволил виновных. А если не выведу вас на чистую воду, уволят меня.

— Очаровательно. Кстати, ключ от магазина у меня с собой, в кармане.

— Я ее послал, — с улыбкой сообщает Данте.

— Вот и умник. Как мама?

— Лучше. Температура нормализовалась, искусственная вентиляция больше не нужна. Уже завтра хотят перевести из реанимации.

— Отличные новости. Что тебя сюда привело? Отдохнуть захотелось?

Данте отпивает большой глоток эля.

— Если бы. У меня тут свидание с какой-то девушкой.

— Шутишь?! — восклицаю я. — Эта женщина даже из реанимации продолжает тебе личную жизнь устраивать!

— Ты не понимаешь, — отвечает Данте. Замечаю, что глаза у него запали, а кожа будто влажный картон. На обаяние или веселость ни намека, какие уж тут первые свидания. — Она думает, что умирает. Очень может быть. И ее последнее желание — чтобы я наконец устроил свою жизнь.

Во всей этой ситуации присутствует своего рода горькая ирония. Данте столько лет использовал страшные, опасные болезни, лишь бы отвертеться от свиданий, а теперь его мать обратила тот же прием против него. Впрочем, Данте лучше на это не указывать — не оценит. По крайней мере, сейчас.

— И с кем тебя пытаются свести?

Данте вздыхает.

— С какой-то Дженной или Жанной, не расслышал… Преподаватель истории в Йоркском университете. Вроде дочь подруги лучшей подруги тети Констанции, но точно не уверен — запутался.

— Значит, на этот раз не будешь врать про респираторную трансформационную волчанку?

Из выдуманных болезней Данте эта моя любимая. Как-то позвонил и заявил, что из-за нее не смогу прийти на работу, и Данте ни слова не сказал. Извини, легкое недомогание — превратился в свирепого волка-оборотня, а хуже всего, что это передается воздушно-капельным путем.

— Нет. Кто знает, сколько еще осталось? Если смогу подарить ей напоследок хоть пять минут счастья, буду считать свой долг выполненным.

Подозреваю, что Лукреция, с ее-то характером, проживет достаточно долго, чтобы Данте успел пожалеть о своих благородных намерениях. Но понимаю, что отговаривать его бесполезно. Самое время сменить тему.

— Значит, не собираешься меня увольнять?

Данте улыбается.

— Сразу догадался, что основный источник комментариев — ты. Я, конечно, велел не разглашать, но с самого начала понимал: рано или поздно кто-нибудь проболтается.

— Другие комментарии — от Уилларда, Эбенезера и, может быть, от Себастьяна. С телевидения и радио никто не звонил. Повезло — трудновато сохранять анонимность, когда твою физиономию на весь гигантский экран на площади Йонг-Дудас показывают. А эта их технология изменения голоса — полный финиш. Голоса у всех получаются, как у боевого робота ED-209 в фильме «Робокоп».

— Ну, этому ничего не страшно, — отмахивается Данте. — С такой мощью можно не волноваться, что про тебя начальство думает.

— Верно.

— Синтию тоже проведал, — продолжает Данте. — Без изменений. Врачи сказали, что она может оставаться в таком состоянии хоть двадцать лет, а может очнуться завтра. Представляешь, что сегодня случилось? Сел около кровати, и тут она — раз! — и открывает глаза.

— Слышал, с пациентами в коме такое иногда бывает.

— А я вот не слышал, — отвечает Данте. — Чуть в штаны с перепугу не наложил! Стул уронил, когда в сторону отскакивал!

Смеюсь.

— Осторожнее, господин начальник, смотрите не пораньтесь. Не хватало, чтобы и ты в больницу угодил. И так менеджеров не напасешься, наша численность падает быстрее, чем стоимость акций компании RIM.

— Мой двоюродный брат на них хорошо заработал — продал свои акции без покрытия. Никогда не понимал, как можно обогатиться за счет того, что дешевеет…

— Все очень просто. Используя заемный капитал, продаешь акции, когда они на подъеме, — растолковываю я. — Потом через три месяца выкупаешь обратно за меньшую цену, а разницу кладешь в карман. Правда, если не рассчитаешь и к тому времени стоимость будет расти, дело труба. Злодей в «Казино „Рояль“» как раз такую штуку проделать пытался.

Данте пожимает плечами, красноречиво намекая, что все равно ничего не понял.

— Короче, завопил на всю больницу, половина персонала сбежалась. Будто у них общую тревогу объявили, или как это у врачей называется? Если честно, было очень стыдно.

— Могу представить.

Данте отпивает глоток пива.

— Человека в больнице вообще навещать нелегко, а когда он без сознания — тем более. Сидишь, пялишься на всякие приборы и мониторы, гадаешь, что все это значит… По крайней мере, так было, когда я к маме в реанимацию ходил. А потом заглянула медсестра и сказала, чтобы я с ней поговорил. Возможно, она в состоянии меня слышать, и ей тогда станет легче. Ну, я и подумал: а вдруг и впрямь сработает? Сначала чувствовал себя довольно глупо, особенно когда в палате был кто-то еще. А потом ничего, привык. Вот и пришло в голову: почему бы с Синтией то же самое не попробовать? Ситуация-то почти одинаковая. Вот и рассказал про все, что в магазине делается, про статью в газете… В общем, объясняю положение дел, и тут — голова-то у Синтии в мою сторону повернута была — глаза как распахнутся! Сам чуть не вырубился. В жизни так не пугался!

— Прямо как в рассказе Стивена Кинга. Помнишь, про мальчика, который был один дома с умершей бабушкой, а она ожила и тело его захватить хотела? — произношу я. — В общем, что-то наподобие вуду. Только не помню, говорилось ли в рассказе, почему ребенка оставили одного с телом? У родителей что, совсем крыша поехала? Короче, мальчик звонит тете — а тетя у него специалист по белой магии, — и она говорит, какое заклинание надо произнести, чтобы бабуля угомонилась. Но заклинание сложное, у мальчика никак не получается его выговорить, а старуха подбирается все ближе и ближе…

— Замолчи! — взвизгивает Данте. — По коже мурашки бегут, а я и так весь на нервах, не отошел после сегодняшнего! Ну и как, сказал мальчик заклинание?

— Нет. Все переврал, и она вселилась в него. Просыпается наш мальчик на следующее утро, но теперь он уже не простой ребенок, если понимаешь, о чем я.

Данте начинает дрожать как осиновый лист.

— Ух!.. Зачем только спросил?..

— Это у Стивена Кинга еще не самое лучшее! — оживляюсь я. — Давай я тебе другой рассказ перескажу, «И пришел бука»! В общем, обратился мужчина к психиатру…

— Перестань! — злится Данте. — Я сегодня нормально выспаться хочу, из-за тебя придется дверь шкафом задвигать и снотворное пить!

— Извини. Забыл, что ты ужасы не любишь. Предпочитаешь псевдоисторические любовные романы про великих личностей или пещерных женщин, которые с неандертальцами спят.

— Можешь хмыкать сколько угодно. Зато там нет ни зловещих психиатров, ни зомби.

— Не понимаю, как же они без всего этого продаются?

Вдруг в наш разговор вклинивается кто-то третий:

— Ради бога, простите, что отвлекаю, но вы ведь, кажется, Данте?

Оборачиваемся и видим худощавого светловолосого мужчину. Маленького роста, одет в синюю рубашку и коричневые брюки. На лице приветливая улыбка. Возраст — около тридцати. Очки в зеленой роговой оправе, короткая бородка.

— Да, — подтверждает Данте. — Чем могу помочь?

— Позвольте представиться, Жан Деврэ, — протягивает руку мужчина. — Конни сказала, что вы будете ждать меня здесь.

Данте обалдело моргает.

— Что?..

— Извините. — Видя такую реакцию, Жан Деврэ отступает на шаг. — Вы Данте Андолини?

Тот ошеломленно кивает.

— Не понял… Кто?..

— Я Жан, — повторяет новый знакомый, для наглядности похлопав себя по груди. — Джулия, дочь Конни Томассини, сказала, что вы будете ждать меня здесь.

Кажется, до Данте наконец дошло. Эффект подобен разорвавшейся бомбе. Похоже, у него тяжелая контузия, во всяком случае, способность ясно выражаться утрачена.

— Э-э…

— Простите, я не вовремя?

Жан бросает взгляд на меня, видимо решив, что Данте устал ждать и нашел другой вариант.

— Нет, что вы, — успокаиваю я, протягиваю руку и представляюсь. — Мы с Данте коллеги.

— Приятно познакомиться, — произносит Жан. — Слышал в новостях, ваш книжный магазин скоро закроют.

— Только если силы зла одержат верх.

— Покорнейше прошу извинить, что прервал вашу беседу.

— А я, напротив, очень вам за это благодарен, — возражаю я. — Ведь строить заговоры против транснациональной корпорации противозаконно. Даже если она этого заслуживает.

Жан отвечает нерешительной улыбкой, видимо, не совсем уверен, что я шучу.

— Д-да… пожалуй. Знаете что, я пока займу вон тот столик… — Жан указывает на столик в дальнем углу. — Присоединитесь, когда будете готовы.

Оглядываюсь на Данте. Взгляд остекленевший, но уже более осмысленный.

— Мы ведь обсудили все, что собирались, правда, Данте?

Тот энергично кивает.

— Что? Да! Да, конечно. Давайте…

Данте подскакивает и следует за Жаном к дальнему столику, чуть не забыв прихватить свое пиво. Ко мне присоединяется потрясенно качающий головой Майки.

— Вот уж не думал, что доведется такое увидеть, — произносит он. — Чудеса, да и только!

Не слишком верю в чудеса, но что это, как не чудо? Ай да Лукреция!..

Глава 30

Только в конце третьей недели съемок мне наконец разрешают поприсутствовать на площадке. Я, конечно, изучал кинематограф и пересмотрел многие тысячи фильмов, поэтому думал, что знаю о съемочном процессе все. Но вот в первый раз вижу это действо своими глазами, и первая реакция — разочарование. Мне все представлялось как-то масштабнее и грандиознее.

Теперь понимаю, на что уходят эти огромные бюджеты — на технический персонал, не иначе. По площадке носится человек двести, не меньше, причем большинство из них на первый взгляд ничем не занято. Декорации возводятся по одному простому принципу — лишь бы для камеры нормально смотрелось. Представьте дом, возведенный строителями-халтурщиками для близоруких, одноглазых жильцов, и получите примерное представление. Стены из фанеры, одна часть разукрашена под камень, другая под кирпич, третья под мрамор.

Со стропил свисают гигантские задники с самыми разными фонами — ночь, день, зеленые холмы, небоскребы, даже сказочный город Ктоград — остался от детского сериала, который тут раньше снимали. Уж не знаю, для какого случая хранят — то ли намечается продолжение, то ли главный герой «Королевской охоты» в одной из серий решит принять ЛСД. Оба варианта весьма маловероятны.

Я стою вне обзора камеры, а эта часть площадки освещена скудно, вдобавок по полу змеится сотня проводов. Не решаюсь с места сдвинуться. Или буду смотреть под ноги и в кого-нибудь врежусь, или не буду и споткнусь о провод мощного осветительного прибора ценой три миллиона долларов, который, конечно, сразу грохнется об пол и разлетится на мелкие осколки.

Снимают сцену, в которой конная полиция долго преследует подозреваемого, а заканчивается дело тем, что тот швыряет гранату под ближайшую машину, та взлетает на воздух, а злодей, естественно, смывается. Машину будут взрывать завтра, на специально оборудованной площадке на открытом воздухе. Для меня это было разочарованием — рассчитывал вблизи увидеть настоящий киношный взрыв. Когда в кино что-то взрывается, всегда появляется огненный шар. Наверное, так эффектнее (а еще, судя по фильмам, убежать от огненного шара кому угодно под силу).

Леа в гримерке. Собственные трейлеры полагаются только постоянному актерскому составу, поэтому приходится делить гостевой с другими приглашенными артистами. Увы, средства у канадского телевидения ограниченны.

Стараясь не путаться под ногами, наблюдаю, как осветители отрабатывают специальную вспышку, якобы от взрыва машины. Оператор — тощий парень с ежиком черных волос, одет в шорты до колена, карманов — штук сто, и в каждом что-то припрятано — люксметр, кабель, инструмент, фильтр или рассеиватель света.

Сразу ясно, кто актер, а кто из технического состава. Последние, судя по всему, в последний раз месяца три назад переодевались. У многих мужчин — жидкие бороденки, у женщин — мешки под глазами огромных размеров. Да, жизнь у них нелегка. Когда появляется работа — а бывает это не так уж часто, если в Канаде кто-то что-то и снимает, то по большей части американцы, — бедняги пашут сутками по два-три месяца подряд, а потом месяцев восемь сидят без дела. Большинство или меняют профессию, или перебираются южнее. Из всех моих бывших однокурсников только один сумел обзавестись постоянным местом службы. Впрочем, перебирать бумажки и складывать их в конверты даже в компании «Нетфликс» — занятие незавидное.

Леа должна сопровождать конную полицию, а потом ее ранит взрывом (ничего опасного — сломанная рука и маленькая царапина на щеке). Это очень важная сцена — когда брат Леа узнает, что она пострадала, это поможет полиции на него выйти. Читал сценарий, который Леа каждый вечер приносит с собой. Все страницы там пестрят разными цветами — так обозначаются вставки и изменения. Не знаю, как они только не путаются. В основном корректировка незначительная, переправят пару фраз в диалогах, и все. Но во второй серии с участием Леа решили поменять ее героине семейное положение — из одинокой женщины превратили в замужнюю с двумя детьми. За день до съемок в сцене появились два ребенка, восьми и шести лет. За день до съемок! Нет, вы представляете?

— Вы, наверное, бойфренд Леа?

Поворачиваюсь и вижу высокого блондина со странной прической — волосы торчат, будто иголки у ежа. Незнакомец уверенно шагает ко мне, путаница проводов ему явно не мешает. В одной руке чашка с кофе, в другой — мобильный телефон. Куда идет, даже не смотрит. А мне на месте стоять трудно. С пустыми руками.

Никаких сомнений — Джереми. С ним Леа заходила в «Фальстафф» той ночью. Если верить Леа, по техническим причинам съемки пришлось отложить, вот они и заглянули в паб обсудить голливудский проект, в который Джереми постарается ее пристроить. Подробностей Леа не рассказывает — видимо, что-то действительно серьезное. Наверное, тот самый фильм Тарантино. Но Леа молчит — странно, она вообще-то девушка не суеверная.

— Вообще-то жених.

Джереми протягивает мне руку. В ней же только что был телефон, куда он делся?

— Ах да, вы же помолвлены.

Хочется сказать, что Джереми переборщил с одеколоном, но увы — количество самое оптимальное, не много и не мало. Выбрит идеально гладко, чего обо мне не скажешь. Часы — той самой марки, которую предпочитает Джеймс Бонд (не буду заниматься рекламой, посмотрите фильмы — сами увидите). Вот гад. Ненавижу.

— Ну, и как вам наша скромная студия? — интересуется Джереми.

Даже не знаю, как ответить. Если он сам назвал студию «скромной», глупо начать восторгаться.

— Мм…

— Леа не долго прозябать на десятых ролях, — пренебрежительно бросает Джереми. Телефон волшебным образом появился снова — теперь Джереми что-то небрежно набирает большим пальцем, не прерывая разговора. — У нее талант. Настоящий. Будущая звезда. Впереди серьезные проекты. Через год достигнет уровня двух, может, даже двух плюс. А еще через год — пяти.

Двух? Двух плюс? Пяти? О чем это он? О деньгах? Два миллиона? Нет, не может быть. Такое чувство, будто с марокканским таксистом разговариваешь.

— А вы, по-моему, в каком-то магазине работаете? Вроде в книжном?

В первый раз слышу, чтобы человек так быстро разговаривал. Сколько он чашек кофе выпил? Вдобавок старательно изображает британский акцент. Черт, надо было одеться поприличнее.

— Э-э… да, именно в книжном.

— Леа говорила, вы пишете. Не сценарии, случайно?

— Нет. Только роман.

— Ха-ха-ха! — смеется Джереми. — Неужели их до сих пор кто-то читает?

Да, самодовольный придурок, еще как.

— На самом деле…

Джереми предостерегающе вскидывает палец и подносит телефон к уху. Никакого звонка я не слышал.

— Джереми Смитуайт.

Смитуайт? Что за идиотская фамилия? Таких не бывает, наверняка сам придумал. Этот тип весь насквозь фальшивый. А настоящая фамилия наверняка смешная — какой-нибудь Заддер, или Страхер, или Пеннисон. И английский акцент на сто процентов подделка. Этот тип такой же британец, как Роберт Дауни-младший.

— Здравствуй, Джулиэт! — громогласно восклицает Джереми. — Как поживает наш самый очаровательный и талантливый кастинг-режиссер? Получила мое письмо по электронной почте?

Помощник осветителя кричит, что сейчас будет полноценная тренировочная вспышка от «взрыва». Помощник режиссера пробегает по студии и напоминает всем, чтобы не смотрели прямо на вспышку. Джереми убегает в поисках более спокойной обстановки для архиважного разговора с Джулиэт. Раздается обратный отсчет, и вся съемочная площадка озаряется ярчайшим светом. Отвернуться я, естественно, забыл. Но, кажется, что-то пошло не так, и осветители снова берутся за работу. Примерно девяносто восемь человек из ста опять начинают бестолково носиться туда-сюда.

Прав был сценарист Уильям Голдмен. На съемках о-о-очень скучно. Бейсбольные матчи и то увлекательнее. Удивляюсь, как многие американцы считают футбол неинтересным, когда их собственный национальный спорт вовсе никакой активности не подразумевает. Разве можно считать полноценным видом спорта игру, участники которой половину времени сидят сиднем, а другую половину стоят и ждут, когда случится что-то, требующее более решительных действий. Если вырезать из среднего бейсбольного матча все лишнее, игры останется секунд на тридцать пять, не больше. Думаю, примерно столько же материала будет готово за сегодняшний съемочный день.

— Привет, милый!

Поворачиваюсь и вижу Леа в гриме, в полной боевой готовности к предстоящей сцене. Еле узнал — впрочем, после грандиозной вспышки до сих пор перед глазами цветные пятна.

— Ты блондинка!

Леа слегка смущается:

— Ну да. Сначала хотели оставить мой натуральный цвет, но режиссер решил, что светлые волосы будут лучше смотреться в кадре, особенно в вечерних и ночных сценах. Это парик.

Ни за что бы не сказал. Впрочем, с париками дело иметь приходилось нечасто. Дядя Джордж после развода некоторое время носил парик, который превратил его из молодящегося типа, распределившего оставшиеся три волосины по всей лысине, в молодящегося типа с непонятным сооружением типа «воронье гнездо» на голове.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать Леа, но она отстраняет меня:

— Извини, мой сладкий. От нежностей придется воздержаться. Меня же только что загримировали.

— Ладно. Нет, ну выглядишь — супер! Такая гламурная! Сейчас будут снимать, как ты руку сломаешь?

— Да. И потом я уже буду смотреться совсем не гламурно. Одного из офицеров убьют, и меня всю искусственной кровью обрызгают. Фу! Терпеть не могу, такая гадость!

— Офицера убьют? В сценарии этого не было.

— Да, сегодня утром сцену переписали. Говорят, драматизма прибавится, рейтинг подрастет…

— И чьей же кровью тебя обрызгивать собираются?

— Джоанн. Это которая играет офицера Тессу Доминикос. Сначала предложили ей сниматься в следующем сезоне, а Джоанн такие условия заломила, что продюсеры решили — легче ее прикончить, и дело с концом. Видел бы ты, как Джоанн обозлилась! Наотрез отказалась в этой сцене сниматься. Придется вместо нее каскадера привлекать. Теперь в офицера Тессу со спины стрелять будут. Увидишь Джоанн — постарайся на глаза ей не попадаться. А лучше беги.

— Спасибо, что предупредила.

Ну и нравы у этих киношников. В других местах просто увольняют, а здесь вдобавок убивают. Причем в твое отсутствие.

— Получается, вместо нее мужчина будет сниматься?

Леа кивает.

— Женщина-каскадер только одна, сейчас в больнице с аппендицитом лежит. Ничего, на компьютере подмонтируют, нормально будет.

На компьютере подмонтируют. Похоже, в наши дни это универсальное решение на все случаи жизни. Жалко, что нельзя «подмонтировать» и вырезать два часа моей жизни, потраченные на просмотр той самой последней неудачной комедии Адама Сэндлера (в свою защиту могу сказать, что фильм выбирал не я).

— Ты чуть-чуть разминулась с Джереми. Только что ко мне подходил.

— Наконец-то вы познакомились! — радуется Леа. — Теперь ты точно знаешь, я его не выдумала!

Молча улыбаюсь. Если бы Леа и вправду выдумала типа с таким характером, я бы не поверил.

— Разговаривал по телефону с какой-то женщиной по имени Джулиэт. Очень оживился.

Леа меняется в лице. Такое ощущение, будто вошел в клетку голодных хищников с огромным куском мяса в руках.

— Джулиэт! Ну и как? Что он говорил?

— Э-э, не очень много. Спрашивал, получила ли она какое-то электронное письмо. Я так понимаю, это касается того проекта, про который ты мне не рассказываешь?

Леа смотрит по сторонам, но неуловимый Джереми скрылся в неизвестном направлении.

— Куда он провалился?..

Тут предупреждают, что снова будут репетировать вспышку. На этот раз все идет как надо, и даже я вовремя отвел глаза. Помощник режиссера объявляет, что к началу съемок наконец-то все готово.

— Пора бежать! — Леа посылает мне воздушный поцелуй. — До встречи!

— Удачно сломать ногу! — кричу вслед я. — То есть руку!

Пытаюсь наблюдать за съемками, но стою слишком далеко, поэтому увидеть удается очень немногое. Вот Леа в сопровождении трех офицеров конной полиции. Все без коней и в штатском, чтобы не привлекать внимание. На одном женский брючный костюм и парик — видимо, тот самый дублер Джоанн. Вот они все вбегают в декорацию переулка. Раздаются крики, загорается уже знакомая и привычная вспышка, и все падают. Потом повторяют то же самое еще три раза. Леа предстоит сняться еще в шести сценах, а мне пора в магазин — сегодня дежурю в вечернюю смену. Попрощавшись, пробираюсь к выходу.

Сегодня кафе «Оле» закрылось, и теперь в знакомых окнах темно. Вчера в обед заходил за последними churros, но они уже закончились, а новых Фермина не пекла. Вечером она летит домой, в Испанию, чтобы открыть новое кафе в родном городке. После разговора в кабинете Эбенезер не сказал мне ни слова, и вообще стал еще нелюдимее обычного. Засел за бумажную работу, избегая общения и с покупателями, и с коллегами. Эбенезер всегда так себя вел, когда Фермина отправлялась в Испанию, и если этот подход ему помогает, кто я, чтобы вмешиваться? Возможно, магазин закроют через пару дней, и тогда влияние личной жизни Эбенезера на трудовую деятельность перестанет меня касаться.

Когда прихожу, Олдос стоит около кассы и разруливает проблему с покупателем. Толстый парень в, как сейчас выражаются, «винтажном» спортивном свитере требует пятидесятипроцентную скидку — на обложке книги о компьютерах едва заметная вмятина. Обычно, если имеют место повреждения, скидываем десять процентов. В особо серьезных случаях — двадцать, но уж никак не пятьдесят. Даже если книга радиоактивная.

Как только распространились слухи, что магазин может скоро закрыться, из своих нор повылезали два новых типа покупателей. Первый — неравнодушные общественники, желающие выступить против обнаглевших «жирных котов». Второй — младшие братья «Умекса», эти решили воспользоваться ситуацией и урвать свой клок от шкуры неубитого медведя. Этот тип явно из последней категории. Если выбьет пятьдесят процентов, через пять минут выставит книгу на eBay и продаст втридорога.

Предоставляю Олдосу разбираться самостоятельно и направляюсь в кабинет. Там, закинув ноги на стол, сидит Себастьян, потягивает через соломинку колу и листает свежий номер GQ.

— Привет! Как съемки?

Снимаю пиджак и набрасываю на спинку стула.

— Думал, будет интереснее. Два часа на одном месте простоял. А ты что тут делаешь? Вечером же Эбенезер работает.

— Эбенезер не пришел, — пожимает плечами Себастьян. — Вот Олдос мне и позвонил. Я, естественно, согласился. На что угодно готов, лишь бы из дома удрать. Впрочем, какой это дом? Что там в «Поллианне» говорилось? Домом жилище могут сделать только присутствие женщины и ребенка… Секундочку, у нас все это имеется…

— Эбенезер не пришел? — переспрашиваю я. — Такого с ним ни разу не было! Что…

Эй, погодите-ка! Неужели…

Олдос открывает дверь и заглядывает в кабинет:

— Здорово.

— Привет, Олдос, — отвечаю я. — Спровадил жадного спортсмена?

Олдос кивает.

— Этот тип не в первый раз скидки требует. Похоже, нарочно книги портит. Надо его в черный список занести.

— Полностью поддерживаю. В следующий раз сфотографируй его, рядом с кассой вывесим.

Тут звонит телефон. Себастьян берет трубку.

— Экзотический дворец чувственных наслаждений слушает, — мурлычет он, но тут же краснеет. — А-а, это ты, Данте… Да, в кабинете. Сейчас позову.

Себастьян протягивает мне трубку.

— Привет, Данте.

Голос у него такой, будто вот-вот задохнется.

— Приезжай немедленно!

— Куда? Что случилось?

— В больницу, — выпаливает Данте. — Синтия очнулась. Хочет говорить с нами всеми. Приезжай и Олдоса захвати!

Глава 31

По больничным правилам впускать в палату более одного посетителя одновременно запрещается, но Синтия не из тех, кому можно диктовать, кого принимать, когда и в каком количестве.

Данте, Олдос, Мина и я столпились вокруг кровати. Наконец-то полноценное собрание менеджеров, давненько его у нас не было. Себастьян остался в магазине за главного. Идея не моя, а Данте. Строго говоря, за Себастьяном по условиям освобождения под залог должен осуществляться «постоянный надзор». Получается, сам Себастьян ни за кем надзирать права не имеет, но кого это волнует? Только не меня. Пообщавшись с Синтией, понимаешь, что, соблюдая всяческие правила, лишь зря тратишь время.

Когда медсестра заявила, что в палате слишком много народу и трое должны выйти, Синтия сообщила, что проводит срочное собрание, наше присутствие является обязательным и, если кто-то из работников больницы посмеет помешать, она их так по судам затаскает, что в следующий раз будут знать, с кем связываться.

— А еще, когда была в коме, ваш медбрат меня за грудь хватал, — объявляет Синтия. — Несмотря на свое состояние, видела и слышала все, что происходило в палате. Ну как, Флоренс Найтингейл, хотите скандальной славы? Так я вам ее устрою!

Медсестра, которой Синтия явно больше нравилась в бессознательном состоянии, бормочет что-то себе под нос и уходит.

— Вас правда за грудь хватали? — спрашивает Данте.

— Не знаю, вполне возможно, — произносит Синтия. — Слыхала я, что в этих больницах творится. Но не на такую напали! Смоюсь при первой возможности.

— И скоро… э-э… смоетесь? — уточняю я.

Синтия хмыкает.

— Скоро. Этот рвач… вернее, врач… хочет, чтобы я еще две недели пролежала. Для наблюдений! Если хочет наблюдать, пусть ловит момент и на задницу мою пялится, пока за дверь не выскочу.

— Может, вам принести что-нибудь? — спрашивает Олдос.

— Спасибо, что спросил, сыночек, — отвечает Синтия, отпивая из прозрачного пластикового стакана нечто, подозрительно напоминающее «Маргариту». — Как тебя звать?

— Олдос. Олдос Швингхаммер.

Синтия чуть коктейлем не поперхнулась.

— Ты ведь, кажется, по-другому выглядел?..

Олдос поправляет воротник и нервно приглаживает волосы.

— Д-да. Волосы длиннее были…

— Точно! — оглушительно восклицает Синтия. — Ты ж тот самый хиппи в сандалиях! В уродской рубашке с жабо ходил, и несло от тебя, как от свалки в Нью-Дели! Ну, теперь совсем другое дело. Будь я лет на сорок помоложе и со здоровым бедром, мы бы с тобой зажгли…

Олдос становится багровым, как свекла.

— Мм… спасибо…

— Значит, ты теперь менеджер? А та девочка, актриска, куда делась?

— Уволилась, — поясняю я. — Ей роль в сериале дали.

— Иди ты! — Синтия подается вперед. — В каком? В «Месте преступления»? Или в этом, как его… Там еще тот тощий из «Черной гадюки» врача играет…

— Нет, в «Королевской охоте». По Си-би-си показывают.

Синтия хмурится.

— Видела урывками. Ты только не обижайся, но тоска зеленая, приятнее смотреть, как собака на газон гадит. Но девчонка способная. Поспорить готова, скоро в нормальных фильмах сниматься начнет. Это ведь ты ее петрушишь?

В отличие от Олдоса я к Синтии привык и на ее своеобразную манеру выражаться реагирую спокойно. Синтия может показаться грубой, но на самом деле она самый умный и наблюдательный человек из всех, кого я знаю. Синтия считает, что глупо тратить время на реверансы, надо говорить то, что думаешь. Некоторые называют такой подход «беспощадной честностью». Синтия, естественно, совсем другими словами.

— Мы помолвлены.

— Ну, с почином тебя. — Синтия поворачивается к Мине: — А у тебя как жизнь, на психику не жалуешься? Подобрали наконец правильные таблетки?

Мина с испуганным видом кивает:

— Д-да, вроде…

— Говори громче, дочка. Вся эта идиотская аппаратура и жужжит, и пищит — ничего не слышу!

— Да! — кричит Мина.

— А полоумный муженек где? В тюрьме?

Мина кивает.

— Ты, конечно, не обижайся, деточка, но лучше будет, если он оттуда никогда не выйдет, — отвечает Синтия. — Нет, вы подумайте, какой нахал — ворвался в магазин с пистолетом и одному из самых ценных сотрудников прямо в яйца стрельнул…

— Вообще-то не совсем прямо, — поправляю я. — Но почти…

— Вот именно. Только бы ты свою Оливию де Хэвиленд и видел. Мигом сбежала бы к парню, у которого якорь поднимается. Кстати, об Оливиях… девицу, что его скрутила, кажется, Оливией зовут?..

— Нет, она Иванка, — поправляет Данте. — Больше у нас не работает, открыла собственную школу.

— Вот дерьмо, все стоящие люди разбежались! — стонет Синтия. — Хотя чему удивляться?.. Ну ладно, пора к делу переходить.

Замираем, затаив дыхание, пока Синтия допивает «Маргариту».

— Моя дорогая дочурка, гадина этакая, собиралась продать магазин, пока я тут валялась, но официально заявляю: этот номер у нее не пройдет.

Собравшиеся встречают известие дружным вздохом облегчения.

— Уверена, просто так она не сдастся, — продолжает Синтия. — Будет врать, что я не в своем уме, или еще что-нибудь выдумает. Ну и фиг с ней, пусть теперь делает что хочет, хоть в бордель для извращенцев работать идет, мне плевать. Эта мелкая сучка вообще-то не моя дочь. Мы ее удочерили. Она, правда, об этом не знает… Решили приберечь новость для подходящего момента.

Мы с Данте переглядываемся. Он как-то говорил, что в семейных отношениях Акерманов черт ногу сломит. Чем меньше в эту область вдаешься, тем лучше. Истинная правда. Начинаешь по-новому понимать героя Джека Николсона в «Китайском квартале». Как сказал великий гитарист Найджел Тафнелл, пусть некоторые загадки так и остаются загадками.

— А Уолтер? — спрашивает Олдос. — Он тоже усыновленный?

— К сожалению, нет, — вздыхает Синтия. — Этот толстозадый игроман — исключительно наше творение. Как же он нас разочаровал… У Марти были на мальчишку большие планы. Хотел книжный магазин ему передать. Ну, или хотя бы на работу устроить. Помнишь, Данте?

Данте напряженно кивает. Печально известные двадцать две минуты трудового стажа Уолтера овеяны множеством слухов. Единственные, кому достоверно известны все подробности его бесславной карьеры в «Книжной лавке», — Данте и Эбенезер. Оба хранят молчание. Есть две основные версии. Согласно одной, Уолтера застали в секции эротической литературы. В одной руке он держал роман «История О», а во второй… догадайтесь сами. По другой версии, Уолтер удалил из компьютера бухгалтерскую программу, чтобы хватило памяти загрузить японскую онлайн-игру «Воин о двенадцати мечах» (причем на японском звучит похлеще). Подозреваю, что правда, какой бы она ни оказалась, еще невероятнее.

— Ничего делать не хочет, сидит целыми днями в подвале, на мои бамбуковые циновки мастурбирует, — продолжает жаловаться Синтия. — Все, лавочка закрыта, пусть выметается. Хоть работать научится, пускай канализацию чистить идет, все равно вечно в дерьмо вляпывается, как раз для него занятие. А вот за Мод я спокойна. Она, конечно, коварная, подлая, жадная проститутка, зато мозги на месте. Больше на меня похожа, чем родной сын.

Уже второе упоминание про Мод и проституцию. Неужели действительно?.. У Синтии никогда не поймешь — то ли ругается, то ли правду говорит. Хочу ли я в это вникать? Нет, спасибо.

— Так вот, насчет магазина, — продолжает Синтия, разом отвлекая меня от раздумий. — Это Марти придумал. Обожал вашу «Книжную лавку». С работы уволился. Взяли кредит, все средства в нее угрохали. Спрашивается, почему? Когда был подростком, прочел «Над пропастью во ржи» и решил, что нужно создать место, где будут жить все эти книги, все эти идеи. Место, куда дети могут прийти когда захотят и найти то, что нужно, — «Чарли и шоколадную фабрику», «Паутинку Шарлотты», «Гарри Поттера», даже «Сумерки» эти дурацкие. Честно признаюсь, никогда не понимала, чего все так по ним с ума сходят. Объяснит мне кто-нибудь, в чем тут штука? Какая-то нудная девица, а все вампиры с оборотнями на нее как мухи на мед слетаются! Нет. Не мое. Ладно, к делу. Когда у Марти инсульт случился, я магазин не бросила. Столько в него вложила, что повернуться и уйти уже не могла. А «Умексу» продать — и подавно. Данте рассказывал, что ты говорил в интервью, — поворачивается ко мне Синтия. — Даже я бы лучше не сказала. Лишнее доказательство, что ты у нас до сих пор мужик! Cui bono — кому выгодно? Здорово получилось!

— Спасибо.

Синтия вздыхает. Воздух выходит из легких тяжело, с тихим хрипом.

— Но, как говорил старый черный коп в том фильме, не по возрасту мне такая работенка.

— Старый черный коп? — переспрашивает Олдос. — Вы про Дэнни Гловера в «Смертельном оружии»?

— За справку спасибо, толстячок, — бормочет Синтия, бросая на Олдоса неприязненный взгляд. — Но на будущее — если не спрашивают, засунь свои пояснения знаешь куда?

Олдос смущенно переминается с ноги на ногу и устремляет взгляд в пол. После волшебного преображения он сбросил несколько килограммов и научился выбирать одежду, которая его не полнит, поэтому любые напоминания о былом весе воспринимаются особенно болезненно.

— Да бросьте, Синтия, — вмешивается Данте. — Вы еще полны сил.

— Извините, — отмахивается Синтия, — но сама знаю, что не в лучшей форме. В общем, пора мне уйти на покой, а то совсем состарюсь, никто на меня не посмотрит, а приключений хочется…

Мина робко поднимает руку, будто в школе.

— Значит, хотите продать магазин?

— В самую точку, лапушка. Только не этим корпоративным пиявкам. Пока дееспособна — ни за что!

Переглядываемся. Не знал, что на «Книжную лавку» есть другие покупатели.

— А если не «Умексу», то кому? — уточняет Данте.

Синтия с улыбкой встряхивает стакан, льдинки на дне приходят в движение.

— Тебе.

Данте чуть не падает.

— Мне?

— Это касается всех. Предлагаю продать «Книжную лавку» — и здание, и сам бизнес — персоналу. Конечно, понадобится финансирование, но тут я вам помогу. А условия оплаты сделаю более чем снисходительными. Вопрос серьезный, сразу ответа не жду, подумайте как следует. А пока ничего слышать не желаю. Но до конца недели надо определиться.

Да, такого поворота никто из нас не ожидал. Думали, сделка автоматически отменится, и все пойдет по-старому.

— А теперь чтобы духу вашего здесь не было, — распоряжается Синтия, доставая из лежащей на тумбочке сумки телефон. — Хочу дочке пару слов сказать, а вы народ интеллигентный, при вас неудобно.

Как Синтия раздобыла мобильник? Насколько знаю, больным ими пользоваться нельзя. Впрочем, Синтию подобные мелочи не волнуют. Бормочем бессвязные пожелания быстрее поправляться и вываливаемся в коридор.

— Она хочет продать нам магазин? — уточняет Олдос, едва дверь за нами захлопывается. — Я ведь правильно понял? Не ослышался?

— Да, Синтия именно так и сказала, — решительно подтверждаю я.

— У меня на магазин не хватит, — смущенно мямлит Мина. — Нику еще надо адвоката нанять, за независимую психиатрическую экспертизу заплатить…

— Хватит, потом обсудим, — с непривычной твердостью прерывает нас Данте. — Не здесь и, уж конечно, не сейчас. Давайте все разойдемся по домам и обдумаем ситуацию как следует, а через несколько дней назначу общее собрание, там и поговорим по существу.

Олдос и Мина кивают и расходятся в разные стороны. Я медлю.

— Ты мог предположить, что Синтия так поступит? — спрашиваю я. До сих пор не опомнился. Мне просто необходимо поговорить с человеком, который в полной мере осознает всю абсурдность идеи. Однако Данте странно рассеян, меня даже не замечает.

— Что? — переспрашивает он, уставившись куда-то в пространство. — Да. То есть нет. Извини. Слушай, мне пора. Завтра обсудим.

Глядя ему в спину, гадаю, не пойти ли следом, а то как бы под автобус не угодил. Но мне еще надо закрыть магазин. Вхожу внутрь и вижу Себастьяна на обычном месте за кассой.

— Что случилось? — спрашивает мой друг, отвлекаясь от свежего номера журнала Variety. — Пора табличку с логотипом «Умекса» вывешивать, или все обойдется?

В магазине тихо. Несколько человек бродит по отделу художественной литературы, наверху мама с двумя дочками смотрит детские книги. Больше покупателей нет. Из динамиков тихонько играет «Полночь наступила». Обычный воскресный вечер перед закрытием… обычный, да не совсем.

Обойдя кассу, тупо пялюсь на витрину с сувенирами, до сих пор заваленную рождественскими штучками с семидесятипятипроцентной скидкой. Вдруг вспоминаю, что на этом самом месте меня подстрелили, и поспешно отхожу.

— Извини, друг, — взволнованно произносит Себастьян, — но что-то мне не по себе от твоего таинственного молчания. Рассказывай, что случилось.

— Прости, — бормочу я. — Хорошая новость — нас не продадут «Умексу».

— Отлично! — восклицает Себастьян. — Счет один-ноль в нашу пользу! Но построение фразы наводит на мысль, что есть еще и плохая новость.

— Синтия хочет продать магазин нам.

Себастьян на секунду теряет дар речи.

— Нам? В смысле тебе и мне?

— Тебе, мне, всем остальным. Собирается продать «Книжную лавку» сотрудникам.

После такого Себастьян теряет способность внятно изъясняться не меньше чем на полминуты.

— Всем? Это как?..

— Сам не понимаю.

— Видимо, падение в ванной не прошло даром, — предполагает Себастьян. — Ей в больнице компьютерную томографию делали? А магнитно-резонансную?

— На первый взгляд казалась вменяемой, — отвечаю я. — Но с Синтией никогда наверняка не знаешь. Кстати, Эбенезер не появлялся?

— Увы, — вздыхает Себастьян. — Даже домой ему звонил. Никто не подходит.

Иду в кабинет проверять график дежурств. В последний раз Эбенезер выходил на работу три дня назад. Тогда магазин запирала Мина. Нет смысла спрашивать ее, были ли в поведении Эбенезера какие-нибудь странности. Постоянное общение с мужем серьезно исказило ее представления о странном. Следующая смена у Эбенезера только на будущей неделе. Да, припоминаю — нарочно решил дать ему длинные выходные из-за душевной травмы, связанной с отъездом Фермины.

Так что же получается?..

Или Эбенезера в последний момент охватил приступ романтического идеализма, и он со всех ног кинулся в аэропорт, или… Он лежит на полу в гостиной. Мертвый. Уже собираюсь снова надеть пальто и бежать к Эбенезеру домой, благо он живет всего в двадцати минутах ходьбы от магазина, как вдруг звонит телефон. Хватаю трубку.

— «Книжная лавка».

— Добрый вечер, мой мальчик.

— Эбенезер?

Голос звучит издалека, связь прерывается.

— Прости, что не предупредил заранее, но сегодня я вряд ли смогу явиться на рабочее место.

— Где вы?

В трубке слышится шум толпы.

— В Амстердаме, — отвечает Эбенезер. — Стою перед большим табло с информацией на трех языках и все равно не могу понять, куда надо пройти на пересадку, а ведь осталось, заметь, всего пятнадцать минут!

— Табло? На пересадку? Эбенезер…

— Все, нашел! G22. А я сейчас около… А15. Черт побери!

— Эбенезер…

— Извини, мой мальчик. Пора бежать. В буквальном смысле слова. Передавай наилучшие пожелания мисс Дэшвуд.

В трубке раздается щелчок, и все стихает.

Глава 32

Новость о срыве сделки с «Умексом» превращает магазин в место паломничества антиглобалистов, противников капитализма и защитников природы. В первый раз с самого открытия у нас побывало столько покупателей в камуфляже, с пирсингом и волосами, выкрашенными в диковинные цвета в домашних условиях. Кто-то из творчески настроенных ребят переделывает логотип «Умекса», пририсовывая к большой букве «У» фигурку, распятую, как на кресте. Рисунок тут же начинает появляться на фонарных столбах и даже в виде нашивок на джинсовых куртках.

Когда Синтия пришла в себя, официальная пресса вскоре потеряла интерес к истории, однако альтернативные журналы и интернет-издания продолжают нам звонить. Некоторых названий даже не слышал. Все хотят узнать, каким образом маленький книжный магазин смог побороть огромную, свирепую, пышущую ядовитыми отходами транснациональную корпорацию и при этом не быть разрушенным до основания.

Но никто не знает, что судьба магазина не решена окончательно до сих пор. После визита в больницу о предложении Синтии никто и словом не обмолвился. Всякий раз, когда пытаюсь затронуть вопрос в разговоре с Данте, у того сразу появляются неотложные дела. Пару раз хотел броситься на него со спины и прижать к полу, чтобы не удрал. Но потом решил — ладно, пусть как хочет.

Собрание с участием Синтии состоится завтра. Даже не представляю, как все обернется. Конечно, работа в «Книжной лавке» меня устраивает, но вступить в долевую собственность никогда не мечтал. У Мины с Олдосом, кажется, тоже другие планы. Если «Книжная лавка» закроется, все кассиры и продавцы запросто получат работу в другом месте. Единственный человек, которого может заинтересовать эта идея, — Данте, но он упорно уходит от ответа — в прямом смысле слова.

Устав гоняться за ним по всему магазину, беру на складе тележку и отправляюсь собирать плохо продающиеся книги из секции биографий. В одном ряду оказываются и американский политик Ньют Гингрич, и Джастин Бибер. Есть в этом что-то приятное. Своеобразное напоминание, что их влияние на культурную жизнь преходяще и, как бы эти двое ни пытались о себе напомнить, в нашем магазине они безнадежно «задние», и ничего с этим поделать ни тот ни другой не может.

Вдруг чувствую, что у меня за спиной кто-то стоит. Когда покупателям в книжном магазине нужна помощь, люди ведут себя по-разному. Одни просто подходят и задают вопрос. Другие подбираются бочком, стоят и ждут, когда их заметят. Некоторые замирают напротив стеллажа и начинают демонстративно издавать растерянное хмыканье. Кое-кто орет на весь зал. Есть даже те, кто прищелкивает пальцем. А одна покупательница достала мобильный телефон, набрала наш номер и попросила прислать кого-нибудь в секцию художественной литературы, она возле стеллажа под буквой «Д».

Оборачиваюсь и с удивлением обнаруживаю, что рядом со мной стоит Джулиан Темпл. В последний раз видел его, когда автор книги о футболе отвечал на вопросы полицейского, а меня выносили из магазина на носилках.

— Здравствуйте! — приветствует Джулиан Темпл. — Очень надеялся вас застать. Шел мимо, вот и решил заглянуть.

— Добрый день! — отвечаю я, и мы пожимаем друг другу руки. — К нам только что завезли свежие экземпляры вашей книги. Как раз собирался на полку выставлять.

— Вообще-то я пришел поговорить о вашей книге.

— О моей?..

Ничего не понимаю.

— Да, — подтверждает Джулиан Темпл и, заметив мою растерянность, пускается в объяснения: — Мне ее передал Эбенезер.

— Эбенезер?

Все невероятнее и невероятнее.

— Да. В старших классах он преподавал у нас английскую литературу. Другие ребята его боялись, но ко мне он всегда относился хорошо, поддерживал мое стремление писать, поэтому мы отлично ладили. И тут неожиданно встретил своего старого учителя у вас в магазине! К сожалению, как следует поговорить не получилось, ворвался этот тип с пистолетом…

— Да.

Уж кому-кому, а мне об этом вечере напоминать нет нужды.

— Кстати, как ваше самочувствие? Надеюсь, не слишком серьезно пострадали? По радио говорили, что…

— Сильно преувеличили. Со мной все в порядке, спасибо за беспокойство.

— Очень рад. Так вот, Эбенезер сказал, что вы тоже пишете. Настаивал, чтобы я прочел вашу книгу. Чуть ли не силой притащил к себе домой и вручил собственный распечатанный экземпляр. Дочитал только на прошлой неделе. Извините, что так долго, пришлось уехать по делам…

Киваю, будто понимаю все, что он говорит.

— Замечательный роман! — продолжает Джулиан Темпл. — Боюсь, замолвить за вас словечко в моем издательстве не получится — они специализируются исключительно на нехудожественной литературе, особенно о спорте и бизнесе. Но я передал книгу своему агенту, Тому Пруфроку. Надеюсь, вы не против?

Неужели я правильно его понимаю?..

— Том уже прочел ее и уверен, что книгу удастся напечатать, какое-нибудь издательство непременно заинтересуется романом. Звонил Эбенезеру, хотел узнать ваш номер телефона, но он почему-то не подходит.

— Эбенезер сейчас в отъезде, — поясняю я, гадая, успел он на пересадку или до сих пор блуждает в дебрях амстердамского аэропорта Схипхол. Потеряться в таком огромном здании ничего не стоит…

— Ах вот оно что, — кивает Джулиан Темпл. — В отпуск уехал?

— Не совсем, — отвечаю я. — Долгая история.

— В общем, Том хотел с вами поговорить, но телефона я так и не узнал, поэтому решил зайти прямо в магазин. Надеюсь, вы не возражаете против всего, что мы предприняли. Я думал, вы в курсе.

Против?! Шутит он, что ли?

— Да, да, конечно, не против! — восклицаю я, с энтузиазмом пожимая ему руку. — Спасибо огромное!

Диктую свой телефон и адрес электронной почты. Джулиан Темпл вручает мне визитку своего агента. Осторожно, как величайшую драгоценность, прячу в карман рубашки. Джулиан Темпл говорит, что передаст агенту мою контактную информацию, и обещает, что тот свяжется со мной в самое ближайшее время.

Остаток дня проходит как в тумане. У Леа сегодня последний день съемок в «Королевской охоте». Дождаться не могу, когда ее увижу. Не терпится рассказать о разговоре с Джулианом Темплом. Стало быть, я увяз в магазине, как в болоте, и попусту теряю время? Ха!

Но когда возвращаюсь домой, выясняется, что я тут не единственный человек с грандиозными новостями. Леа носится по квартире, прижав к уху мобильник, и бросает в огромный чемодан вещи.

— Привет, — робко произношу я, пытаясь определить, хороший это знак или плохой. — Что, в бега подаемся? С минуты на минуту ФБР нагрянет?

— Привет, милый! — восклицает Леа, чмокнув меня в щеку и отложив в сторону телефон. — Ты не поверишь!

Чему не поверю?.. Только без паники…

— Не знаю, не знаю, все говорят, что я ужасно доверчивый. Говори.

Леа закидывает в чемодан фен и набирает воздуха в грудь.

— Помнишь, Джереми говорил о серьезном проекте?

— Конечно, — с наигранной бодростью произношу я. Держи себя в руках, может, это не то, что ты думаешь.

— Джереми хотел пристроить меня на эпизодическую роль в фильм Вуди Аллена. У него очень хорошие отношения с кастинг-режиссером. Отправил ей запись с несколькими сценами из «Королевской охоты» и рекламный ролик. Эпизод совсем коротенький, два слова. Представляешь, должна была играть работницу книжного магазина! Смешно, правда? И тут случилось нечто потрясающее!..

Не решаюсь спросить.

— Потрясающее?..

— Скарлетт Йоханссон слегла с гепатитом! Не знаю, как это случилось, но по официальной версии у нее грипп, так что на всякий случай помалкивай. Короче говоря, Вуди попались на глаза мои записи, и я ему так понравилась, что он теперь подумывает предложить роль мне! Завтра у меня с ним встреча, и, если все пройдет гладко, съемки начнутся с понедельника! Нет, ты слышал? Фантастика! Это самый грандиозный прорыв в моей жизни!

Сражен наповал. Мои сногсшибательные новости разом померкли и перешли в разряд мелких и обыденных.

— Ух ты! Круто! Поздравляю! Неужели с самим Вуди Алленом разговаривать будешь?

— Сама поверить не могу! — восклицает Леа. — Вуди Аллен! Настоящий! Я и актрисой-то в первый раз стать захотела, когда посмотрела «Ханну и ее сестер». А теперь сама буду играть в его фильме! Не говоря уже о том, как у меня после этого карьера вверх рванет! Больше никаких сумок для сэндвичей, это уж точно!

Леа несется в ванную, открывает шкафчик и начинает потрошить его содержимое, точно голодный лев добычу.

— Сценарий пока не видела. Конечно, роль мне предлагают не главную, и ансамбль большой, причем одни звезды, так что не фантазируй лишнего — блистать на первых позициях не буду…

— Какие звезды?

Приходится кричать, чтобы перекрыть шум, — собирается Леа весьма энергично.

— На сто процентов не скажу, — отвечает она, — но кажется, будет Мэтт Деймон. И Пол Джаматти. Может, даже Хелен Миррен. Так нервничаю, даже стошнило, честное слово!

— Это понятно… Меня бы на твоем месте, наверное, тоже…

Леа выбегает из ванной с горой тюбиков и баночек в руках и сгружает все в чемодан.

— В аэропорту надо быть через десять минут. Придется пропустить вечеринку по случаю окончания съемок. Ну, ничего страшного. На них и так почти никто не ходит — Колум Гатри вечно напивается и начинает приставать ко всем девушкам. Говорит, что просто дурачится, но одна гримерша рассказывала, он сам знаешь что достал и сует ей прямо в руку! Ну, она ему там все и расцарапала, до сих пор следы остались. А у тебя как дела?

— Нормально. Хорошо. Вот, литературным агентом обзавелся…

— Ну-ка, рассказывай!

Пересказываю разговор с Джулианом Темплом и показываю визитку. Леа бросает на нее быстрый взгляд краем глаза и убегает за косметичкой.

— Поздравляю, зайка! Классно! Слушай, ты зеленую косметичку не видел? Такую, с молнией? Ведь точно помню — положила в этот ящик, а теперь найти не могу!

Достаю косметичку из ящика, в котором Леа только что рылась, — нужная вещь лежала на самом видном месте — и протягиваю ей.

— Надолго уезжаешь?

Леа распахивает шкаф, окидывает одежду критическим взглядом, кривится и направляется в сторону комода. В задумчивости вытягивает пару брюк и несколько кофточек.

— Пока не знаю, — рассеянно произносит она. — Получу роль — на три месяца…

— На сколько?!

Леа возвращается к шкафу и снимает с вешалки свитер.

— Снимать будут в Нью-Йорке. Ну, и чуть-чуть во Флориде.

— Три месяца!..

Леа возвращается в гостиную, садится ко мне на колени и обвивает руками шею.

— Да, понимаю, долго. Но такая у меня теперь будет жизнь. У актеров рабочего дня с девяти до пяти не бывает, про свободные вечера и думать забудь. Сначала три месяца в Нью-Йорке, потом полгода в Лос-Анджелесе, две недели в Париже и месяц… ну, не знаю… в Будапеште.

На улице сигналит машина. Леа вскакивает у меня с колен и несется к окну.

— Черт! Такси уже здесь!

Несу чемодан вниз по лестнице, пока Леа запихивает в сумку загранпаспорт, косметику и упаковку жвачки.

— Надеюсь, ничего не забыла, — бормочет она, когда седой таксист в свитере с итальянским флагом открывает багажник.

— Вряд ли, ты туда полквартиры сложила, — отвечаю я, наблюдая, как бедняга, кряхтя, пытается пропихнуть чемодан внутрь. — Не удивлюсь, если захочу посмотреть в кровати телевизор и не найду ни того ни другого.

— Позвоню, как только долечу, — обещает Леа, целуя меня на прощание. — И не забудь рассказать, получится ли что-нибудь с агентом.

— Обязательно. Удачи!

Леа открывает дверцу и запрыгивает внутрь, чуть не забыв сумку, которую держу я.

— Я тебя люблю!

— Я тебя тоже, — отвечаю я и посылаю воздушный поцелуй вслед отъезжающему такси. Наблюдаю, как машина мчится прочь, разбрызгивая слякотную жижу из-под колес и увозя мою невесту… кто знает куда?..

Глава 33

Себастьян советует заходить через черный ход, иначе упаковку с шестью банками пива конфискует надзиратель в лице его матери. Правда, сейчас она наверху, пишет характеристики на учителей или что-то в этом роде.

— Ах, манна небесная! — восклицает Себастьян, сразу открывая первую банку. — Пошли скорее вниз, в мое логово.

Логово Себастьяна — маленькая комнатка в подвале, где стоит компьютер. Там он якобы учится заочно по программе дистанционного образования, а на самом деле смотрит фильмы онлайн и шерстит сайты знакомств. По счастливому совпадению компьютер стоит в шаге от холодного погреба, где Себастьян прячет ящик пива и три бутылки шампанского в пластиковом контейнере для пикников. Моча для анализов тоже где-то здесь хранится.

— Не хоромы, конечно, но лучше, чем ничего, — комментирует Себастьян, ни к кому конкретно не обращаясь. — Есть хочешь?

— Нет, спасибо.

Совсем аппетит пропал.

— Как дела?

Себастьян усаживается в старое кресло и откидывается на спинку.

— Не жалуюсь. Боюсь сглазить, но, похоже, все налаживается. Офицера, который меня арестовал, обвинили в коррупции. Брал взятки с проституток натурой, и одна предприимчивая девица сняла процесс на видео.

— И что теперь? Тебе не будут предъявлять обвинений?

— Очень на это надеюсь, — произносит Себастьян. — Солнце еще не взошло, но горизонт уже светлеет…

— Кто защитник? Адвокат, которого твоя мать наняла?

Себастьян кивает.

— Когда под угрозой свобода, нельзя останавливаться ни перед какими расходами.

— Особенно когда расходы не твои.

Себастьян поднимает бутылку:

— Твое здоровье!

Отпиваю глоток. Пожалуй, наивно было полагать, что такая мелочь, как арест и штук десять обвинений, заставит Себастьяна взяться за ум. Наоборот…

Себастьян громко икает.

— Значит, твоя невеста сбежала?..

— Да…

После отъезда Леа два часа шатался по квартире, точно медведь-шатун, а потом не выдержал, позвонил Себастьяну и напросился в гости.

— Зато не к кому попало, а к самому Вуди Аллену! Только не обижайся, приятель, но если б меня спросили, ты или Вуди Аллен, я бы тоже его выбрал.

— Спасибо, Себастьян, — ядовито отзываюсь я. — Так и знал, что ты меня поддержишь.

— Да ладно, не кисни! — машет рукой Себастьян. — Подумаешь, три месяца!

Делаю большой глоток. Может, напиться? Если это не повод, то что же тогда? У Себастьяна тут целый склад. Нельзя допустить, чтобы он столько выпил, это безответственно и не по-дружески. Значит, самому нужно выпить как можно больше. Исключительно ради блага Себастьяна.

— А через три месяца будут другие съемки, — мрачно произношу я. — Так она сказала. Мол, мы, актеры, работаем круглосуточно… Три месяца в Нью-Йорке, потом четыре в Лос-Анджелесе, пять в Риме, год на Луне… А что, уникальная возможность, отказаться нельзя — новый фильм Майкла Бэя про вампиров!

— Майкл Бэй снимает фильм про вампиров на Луне?

— Нет, но звучит правдоподобно.

— Между прочим, темная сторона Луны — идеальное место для вампиров, — рассуждает Себастьян. — Только одна маленькая проблемка — охотиться не на кого. И температура двести градусов ниже нуля. Впрочем, им, наверное, даже понравится. Холоднокровные, гады…

— Завтра же начинаем писать сценарий. А насчет охоты что-нибудь придумаем.

— Не хочу про вампиров, — отказывается Себастьян. — Не люблю эту тему. Фрейдистские штучки — кровь, юные девственницы… Вампирскую тему больше девушки любят. Еще бы, прикольно же для разнообразия активной стороной побыть! Ну, и вообще интересно — занимаешься сексом и превращаешься в монстра! У моих родителей до развода так и было.

— Любопытный взгляд на семью и брак.

— Но ты же понимал, во что ввязываешься, когда жениться собрался?

— Намекаешь, мы с Леа тоже в монстров превратимся?

— Нет, — фыркает Себастьян. — Я про ее график.

Издаю жалобный стон.

— Думал, что представляю, но… Понимаешь, она ведь тогда еще в магазине работала. Да, я знал, что Леа хочет стать актрисой, но не думал…

— Что у нее получится?

Виновато опускаю глаза.

— Вроде того.

Себастьян отпивает еще пива.

— Если хочешь знать мое мнение, ты смотришь на ситуацию под неправильным углом.

— А под каким надо?

— Позволь привести пример, — начинает лекцию Себастьян. — Возьмем твоего покорного слугу — сижу под арестом в собственном доме, дожидаюсь суда, а обвинения против меня выдвигает человек, заставляющий несовершеннолетних проституток-наркоманок делать ему минет. Звучит хуже не придумаешь, но на деле жизнь моя не так уж плоха. У меня есть все необходимое и даже — благодаря небольшим уловкам — кое-какие излишества.

— Допустим.

— Ты же, с другой стороны, совершенно свободен и вдобавок помолвлен с красивой, талантливой девушкой, которая такими темпами вот-вот завоюет Голливуд.

— Леа беременна.

Себастьян опрокидывает пиво на кресло и мгновенно кидается отчищать обивку при помощи «Лизола» и бумажных полотенец. Изредка матушка все же спускается к нему в подвал, поэтому любые следы преступных деяний следует уничтожать незамедлительно.

— Что?!

Себастьян — первый, кому я сказал о беременности Леа. Не уверен, поставила ли она в известность своего агента. Очень возможно, что Себастьян единственный человек, кроме нас двоих, кто знает правду. Родителям говорить не стали, ведь Леа так и не решила, будет ли оставлять ребенка.

— В положении. Залетела. Носит под сердцем дитя. Называй как хочешь.

Себастьян заканчивает вытирать кресло и принюхивается, проверяя, не чувствуется ли пивной запах. Он пролил немного и на рубашку, которую немедленно стаскивает и швыряет в корзину с грязным бельем, затем надевает новую.

— Вроде в таких случаях уместно поздравлять, — произносит Себастьян. — Или в вашем неуместно?..

— Даже не знаю. Сначала Леа сказала, что рожать не будет, потом начала сомневаться. Но теперь, когда ей предложили роль в фильме Вуди Аллена…

— Господи, — качает головой Себастьян. — Теперь понимаю, почему ты в последнее время не смеялся над моими шутками про преждевременную эякуляцию.

Собираюсь ответить, но тут меня прерывает тихий стук в подвальное окно — четыре раза. Себастьян моментально подскакивает.

— Извини, приятель, я на секунду. Ко мне, если можно так выразиться, поставщик пришел. Сейчас вернусь.

Себастьян поворачивается и взбегает вверх по лестнице. Слышу, как открывается дверь черного хода, потом раздаются торопливые приглушенные голоса. Выпрямляюсь в кресле. Любопытно, что за люди продают свою мочу отпущенным под залог? Себастьян возвращается в подвал, а следом… Ба, знакомое лицо!

— Уиллард!

Видок у него кошмарный. То, что сначала принимаю за мешки под глазами, при ближайшем рассмотрении оказывается синяками. Потом замечаю пластырь на подбородке. Кожаная куртка разорвана, края кое-как скрепляет серебристый скотч.

— Получается, твой поставщик — Уиллард? — уточняю я, поворачиваясь к Себастьяну.

Тот пожимает плечами, будто это само собой разумеется. Пожалуй, и правда. Если как следует подумать, удивляться ровным счетом нечему.

— Судя по всему, у нашего друга Уилларда проблемы, — говорит Себастьян.

Внимательнее приглядываюсь к ранениям и определяю, что получены они, по всей вероятности, дня два-три назад. Вчера Уиллард не вышел на работу — позвонил и сказал, что заболел. Во мне оживает суровый менеджер.

— Уиллард, что случилось?

В ответ он лишь вздыхает и качает головой. Увидев на столе мою полупустую бутылку, хватает ее и осушает пиво одним глотком.

— Вообще-то это мое… было, — робко вставляю я. — Ну ладно, все равно больше пить не собирался…

— У меня проблемы, — выговаривает Уиллард, нервно потирая руки. — Очень серьезные.

Оглядываюсь на Себастьяна, но кажется, он знает не больше моего.

— Уиллард, — предлагаю я, — присядь и рассказывай по порядку.

Вместо этого Уиллард начинает беспокойно шагать из угла в угол.

— Извините, что беспокою, но больше идти не к кому.

Из-за его хождения сам нервничать начал.

— Да в чем дело, наконец? Уверен, втроем мы обязательно что-нибудь придумаем.

Разумеется, ни в чем подобном я не уверен, но в ситуациях вроде нашей всегда так говорят. Что бы там с Уиллардом ни стряслось, мы не сможем сделать ровным счетом ничего.

— Нужны бабки, — решается заговорить Уиллард. — Думал, сам добуду, но не вышло.

— Понятно, — киваю я. — Сколько?

Уиллард чуть зубами не скрипит.

— Двадцать пять тысяч.

Мы с Себастьяном переглядываемся.

— Уиллард, для чего тебе такие деньги? — спрашиваю я.

Уиллард потирает по большей части лысый затылок и опасливо выглядывает в окно, видимо проверяя, не подслушивает ли кто.

— Короче, тут такая фигня… Я ведь еще в ресторане работаю…

— В сербском? — уточняю я.

— Ну да. В общем, есть один чувак, все время туда ходит, и мы с ним того… вступили в долю…

— В какую еще долю?..

С каждой минутой эта история нравится мне все меньше и меньше.

— Он достает… ну это… товар… Достает, приносит, а я продаю.

Теперь жалею, что спросил, лучше было не знать, но отступать поздно.

— Какой товар, Уиллард? Я ведь правильно понимаю — наркотики?

Уиллард кивает.

— Совсем немного, по чуть-чуть. Никаких больших партий, контейнерами не возил. То героин, то гашиш, то кокаин — когда как. Раз на раз не приходится. Один раз договорились, чтобы я вход на склад на ночь не запирал. Он оставит товар, а я с утра заберу. Я ж всегда первый прихожу. Только я про это забыл, запер дверь на ключ и ушел, вот он и положил товар снаружи.

Снова переглядываюсь с Себастьяном. Вижу, мы оба прекрасно помним то утро, когда я обнаружил его спящим под полкой. А потом мы вместе наткнулись на мусорный пакет, где лежали вовсе не украденные книги.

— Так это был твой гашиш, или героин, или как там его?..

Звучит не как вопрос, а как утверждение.

Уиллард кивает.

— Уиллард, у тебя совсем крыша поехала?! — хватаюсь за голову я. — Проворачиваешь свои темные делишки прямо в магазине?!

— Не-ет, — ноет Уиллард. — Всего пару раз… И вообще, я в магазине только товар принимал, больше ничего… Тот чувак, он в ресторане дела делать не хочет, там недавно одного из владельцев замели…

— Значит, теперь с тебя требуют двадцать пять тысяч долларов? А если не заплатишь, что будет? — интересуюсь я.

Все понимаю, но трудно сочувствовать человеку, который бог знает сколько времени вытворял такое прямо у меня под носом. Можно даже сказать, под моим руководством.

— Что с тобой сделают — ноги переломают? Поедут рыбачить на озеро Онтарио, а тебя захватят в качестве приманки?

— А от нас ты чего хочешь? — уточняет Себастьян. — За друга отвечать не берусь, но лично у меня под матрасом двадцать пять штук не припрятано.

— Ну, не знаю, — бубнит Уиллард. — Вроде у твоей матери денег много. Ты ж рассказывал, сколько она отвалила на адвоката с Бей-стрит.

— Адвокат — это совсем другая история, — отвечает Себастьян. — Боюсь, если речь пойдет о наркотиках, ее действия будут несколько иными.

— А ты? — устремляется ко мне Уиллард. — Вроде Леа недавно роль получила…

Смеюсь ему в лицо. Ни разу этого не делал. Приятно, между прочим.

— Шутишь? Из-за тебя к нам в магазин поставляют наркотики — которые мы, кстати, нашли и передали полиции, — а теперь ты же еще с нас денег требуешь?

— Это же вы их сдали! — ноет Уиллард. — По ходу, это вы виноваты, что у меня проблемы…

Ушам не верю! Какая наглость! С трудом удерживаюсь, чтобы не схватить бутылку из-под пива и не расколотить об его голову.

— Издеваешься?

— А что за чувак? — уточняет Себастьян. — Кто он такой вообще?

— Не знаю, просто чувак, — пренебрежительно отмахивается Уиллард. — То ли украинец, то ли эстонец. Товар привозит в начале месяца. Я продаю и в конце приношу деньги. А сейчас уже почти конец месяца. Он был в отъезде и не знал, что товар перехватили. — Последнее слово Уиллард произносит укоризненно, одарив меня красноречивым взглядом. — Теперь думает, я его нагрел…

— Уиллард, зачем вообще ты взялся продавать наркотики? — возмущаюсь я. — У тебя две работы! Даже если очень нужны деньги, неужели нельзя найти другой способ?

— Что бы вы понимали! — вскидывает руки к потолку Уиллард. — В массажном салоне, где Джанин работала, был полицейский рейд, и теперь их закрыли! А ей за секретарские курсы платить надо! И Ворон вот-вот в детский сад пойдет, надо купить и то и другое… Я что, по-вашему, семижильный?

— «Черную розу» закрыли? — расстраивается Себастьян.

— Подослали копа под видом клиента, вот он все и разузнал — и про ручную стимуляцию за двадцать пять, и про оральную за пятьдесят, — объясняет Уиллард.

Потеря одного из источников дохода явно беспокоит его больше, чем тот факт, что мать его ребенка занималась подобными вещами. Теперь понимаю, что очень ошибся относительно Уилларда. Я считал его придурковатым, но в целом неплохим парнем, отказавшимся от полноценной музыкальной карьеры из чувства долга перед семьей. Но поглядите, куда это чувство его завело! Или приписывать Уилларду какие-либо представления о долге — полная нелепость? До сих пор считаю его придурковатым, но на сто процентов уверен в одном: неплохие парни так себя не ведут.

— Жаль, — вздыхает Себастьян. — Высокого уровня было заведение…

— Ты там был?! — пораженно восклицаю я.

— Конечно, — с ностальгией во взоре произносит Себастьян. — Надо же как-то сбросить напряжение после трудового дня. Особенно любил Иветту. За работой всегда насвистывала песни Эдит Пиаф. Je ne regrette rien — «Я ни о чем не жалею»…

— Иветта теперь работает на дому, — сообщает Уиллард. — Хочешь, адрес дам?

— Слушай, Уиллард, — вклиниваюсь я, готовый на что угодно, лишь бы сменить тему. — Вряд ли удастся найти человека, который вот так, за здорово живешь, вручит тебе двадцать пять тысяч долларов наличными. В твоей ситуации единственный верный путь — порвать с преступным прошлым и, если понадобится, обратиться в полицию. И кстати — ты уволен.

— Уволен?

— Ты ведь сам признался, что принимал поставки наркотиков прямо в магазине.

— Вот именно, я же признался!

— По-твоему, это все искупает? — возражаю я. — Ну нет, дружок, тебе не два года, и я не твоя мама, поймавшая тебя на месте преступления, когда ты спустил в унитаз ее любимые сережки! У взрослых людей этот номер не проходит. Скажи спасибо, полицию вызывать не буду!

— Не могу! — стонет Уиллард. — Этот чувак, он знаете какой? Он в международной мафии! Говорил, если не верну деньги, подожжет все к чертям!

— Минутку, — хмурюсь я. — Что — все?

Уиллард смотрит на меня как на дурака:

— Как это — что? «Книжную лавку»!

Повисает долгая пауза.

— Себастьян, — наконец произношу я. — Поднимись, пожалуйста, наверх и скажи маме, что нам опять нужна ее машина. Срочно.

Глава 34

Огонь виден за четыре квартала.

Полицейские машины перегородили все въезды на нужную улицу, приходится покинуть автомобиль матери Себастьяна и добираться пешком. Приблизиться удается только ярдов на пятьдесят, дальше пожарная команда установила баррикады, преграждая доступ любопытным зевакам. Те карабкаются на деревья, влезают на машины и крыши автобусных остановок, чтобы разглядеть происходящее. Мы находим подходящий грузовик и взбираемся наверх, в пустой кузов, иначе ничего не видно.

Трудно определить, давно ли начался пожар. Пламя ослепительно-яркими языками вырывается из окон второго этажа. Воду льют с двух выдвижных лестниц, прямо на крышу, от которой, растворяясь в ночном небе, поднимается огромный столб дыма. Огонь перекинулся и на пустующее кафе «Оле», и на офис финансового консультанта. Одно из окон кафе разбито, через него пожарные бегают то туда, то обратно — видимо, хотят убедиться, что в квартирах на втором этаже никого не осталось.

Жар просто нестерпимый. Даже с расстояния пятидесяти ярдов чувствуется. Время от времени раздаются хлопки вроде тех, которые издает поджаривающаяся индейка, когда открываешь микроволновку. Всю улицу озаряют зловещие оранжевые отблески в сочетании с красными и синими мигающими огоньками машин экстренных служб.

Перекрикивая гул от бушующего пожара, спрашиваю одного из прохожих, давно ли загорелся магазин. Тот лишь пожимает плечами и орет что-то в ответ, но разобрать удается не все. Кажется, говорит, что сам здесь всего пять минут.

Появляется владелец грузовика и принимается вопить, чтобы убирались из его машины. Слезаем и проходим дальше по улице. Здесь не так пышет жаром, да и толпы нет.

Насчитываю три автомобиля съемочных групп, все с разных каналов. Репортеры готовятся рассказать о чрезвычайной ситуации. Бросаю взгляд на часы. Немного за полночь. Сейчас меня беспокоит только одно: был ли кто-то в «Книжной лавке», когда начался пожар? Кто должен был запереть магазин? Олдос. День сегодня будний, а значит, особенного наплыва покупателей, скорее всего, не было. Единственная, кто мог оказаться внутри в этот момент, — Эсмеральда. Наверное, пожарные хорошо проверили, есть ли в книжном люди. Хотя кто знает? Необходимо срочно выяснить.

Бегу обратно и вижу, как один из пожарных разговаривает с кем-то по рации рядом с машиной. Он слишком далеко, чтобы меня заметить, поэтому перелезаю через металлическое заграждение и хватаю его за руку. Объясняю, кто я такой, и задаю тревожащий меня вопрос. Пожарный отвечает, что первый этаж они обошли весь, но на второй подняться не смогли, поскольку существует риск обрушения крыши.

Не успевает он это сказать, как раздается оглушительный хлопок. Искры и пылающие обломки взлетают на несколько сот футов в воздух и сыплются на тротуар. Чувствую, как что-то пролетело мимо, едва не задев меня, и, опустив взгляд, вижу горящий второй том «Божественной комедии» — «Чистилище» в переводе Холландера. Еще бы чуть-чуть, и… Пожарный велит мне покинуть огороженную территорию и начинает выкрикивать приказы в рацию.

Обратно бегу пригнувшись, как солдат под вражеским огнем. Себастьян стоит примерно там же, где я его и оставил. Зато Уиллард успел смыться.

— Ох и ни фига себе! — восклицает Себастьян. — Говорят, крыша провалилась! Ты видел?

Качаю головой:

— Нет. Глаза были заняты — перед ними вся жизнь проносилась. А Уиллард где?

— Испугался, что ты пошел сдавать его копам, и дал деру. Когда видел его в последний раз, бежал куда-то в сторону мексиканской границы.

— Вот козел. В голове не укладывается — торговать наркотиками через книжный магазин!

— А самое смешное то, что этот бизнес гораздо доходнее нашего, — задумчиво произносит Себастьян. — Зато теперь понятно, откуда у него деньги на старые издания комиксов о Супермене и коллекционные игрушки. Ну давай, рассказывай, что там творится.

— Ничего хорошего, — отвечаю я. — Сказали, первый этаж проверили, а второй нет. Судя по всему, второго этажа теперь вообще нет.

— Сейчас разговаривал с парнем, который тут неподалеку живет. — Себастьян указывает на дом. — Он первый полчаса назад заметил из окна дым и набрал 911. Пожарные приехали минут за пятнадцать до нас.

Из-за дымовой завесы выныривает знакомая фигура и бредет в нашу сторону.

— Олдос! — зову я и машу рукой.

Следом шагает тощая девица с короткими светлыми волосами, которую Олдос представляет как Симону.

— Здг’авствуйте, — произносит она с французским акцентом и торжественно пожимает нам руки.

— Что случилось? — выпаливаю я. — Все живы?

— Внутри никого не было, — успокаивает Олдос. — Закрыл магазин, как обычно. Мы с Симоной сидели в «Фальстаффе» и вдруг услышали сирены. Вышли посмотреть, что стряслось, и заметили на небе зарево, прямо над «Книжной лавкой», вот и прибежали сюда.

— Стряслось — не то слово, — мрачно произносит Себастьян.

Олдос растерянно разводит руками.

— Кто-нибудь знает, почему случился пожар? Из-за неисправной проводки?

Мы с Себастьяном переглядываемся. Следует ли сейчас объяснять, что «Книжную лавку» спалил дотла мелкий наркоторговец не то украинского, не то эстонского происхождения в отместку за то, что наш бывший работник Уиллард упустил товар (то ли героин, то ли гашиш) на сумму двадцать пять тысяч долларов? Следует ли вообще такое объяснять?..

Прежде чем успеваем ответить, подъезжает машина, и на тротуар выскакивает Данте. Следом вылезает мужчина, в котором без труда узнаю его нового знакомого Жана. Вкратце рассказываю последние известия.

— Эсмеральды в магазине точно не было, — говорит Данте. — Я ей звонил. Сегодня она сорвала спину и не смогла выйти на работу.

Слава богу. Ну, если Эсмеральды не было, значит, никого другого там точно оказаться не могло.

— Мы прямо с выставки Дага, — объясняет Данте. — Кто-то сказал, что в новостях показывали пожар в «Книжной лавке». Нет, вы представляете?..

Замираем и в полном молчании наблюдаем, как в небо взмывают столбы пламени, освещающие тысячи парящих над местом пожара обрывков бумаги. Прямо снегопад, только наоборот — не сверху вниз, а снизу вверх. Одновременно и красиво, и пугающе, совсем как рождение ребенка.

Олдос печально глядит на то, что осталось от «Книжной лавки».

— Вот дерьмо. А ведь я хотел купить магазин.

Все удивленно смотрят на него.

— Шутишь! — восклицаю я.

— Нет, правда, — кивает Олдос. — Я ведь теперь могу распоряжаться своим трастовым фондом. У меня же родители богатые.

Нет, это выше моего понимания.

— Олдос, если ты богач, зачем пахал как проклятый за смешные деньги в крошечном магазинчике, да еще и в не самом приятном районе? Почему не прикупил лофт в Нью-Йорке, как Брет Истон Эллис, и не устраивал роскошные вечеринки с супермоделями?

Олдос передергивает плечами.

— Терпеть не могу семейный бизнес. Ничего не понимаю ни в банковском деле, ни в инвестициях. К тому же доступ к деньгам получил всего два месяца назад. Никак не мог решить, что с ними делать. Если честно, собирался на благотворительность отдать.

— Я не рассказывал, что хочу основать собственную благотворительную организацию? — оживляется Себастьян. — Фонд Себастьяна Донливи «Доступные спиртные напитки всем слоям населения»! Зарегистрировать пока не успел, но гарантирую, что все пожертвованные средства пойдут на благое дело.

Олдос усмехается:

— На постоянное финансирование не рассчитывай, но готов внести собственную лепту в форме стакана пива.

Себастьян отвешивает поклон.

— Мы с благодарностью принимаем любую помощь, даже самую скромную. Впрочем, от ящика «Вдовы Клико» или «Дом Периньон» тоже не откажемся.

— Олдос, — спрашиваю я, — неужели ты правда не знаешь, как распорядиться своими миллионами?

Олдос кивает.

— Ну, насчет миллионов — это ты загнул. Точную сумму не помню, но, кажется, там миллиона полтора. Хотел выкупить магазин, но теперь, видимо, не получится. Уже почти дописал свой трактат. Может, собственное издательство основать? Буду публиковать только философские труды.

— Ну, хоть кого-то предложение Синтии заинтересовало, — произносит Данте, наблюдая, как полицейские автомобили разъезжаются в стороны, чтобы пропустить еще одну пожарную машину.

— Я думал, ты хочешь купить «Книжную лавку», — удивляюсь я.

— Нет, — качает головой Данте. — Подумал и решил — с торговлей пора завязывать. Жан помог мне устроиться младшим преподавателем в Йоркский университет, с сентября приступаю. Увольняться думал в апреле, мы ведь перед началом учебного года попутешествовать хотим, по Европе поездить… Только не знал, как Синтии сказать.

Вот почему он был таким молчаливым. Видимо, такая у Данте судьба — постоянно скрывать от властных женщин новости, которые их не обрадуют.

— Кстати, о Синтии, — вставляю я. — Я так полагаю, о пожаре ей никто не сообщил?

— Я сразу позвонил, — докладывает Олдос.

И снова он преподносит мне сюрприз.

— Ты?

Олдос кивает:

— Я ей уже звонил несколько дней назад, хотел договориться насчет покупки магазина.

— Что, так и сказал — «Книжная лавка» горит? — уточняет Данте.

Олдос снова кивает.

— А она что? — спрашивает Себастьян.

— Не особо расстроилась, — отвечает Олдос. — Говорит, одной проблемой меньше. Хочет получить страховку и переехать в Порт-о-Пренс.

— Приятно, когда люди довольны, — комментирует Себастьян, — но лично мне трудновато радоваться за других, когда сам потерял работу, а значит, скоро стану узником в собственном доме. Не говоря уже про то, что мой поставщик мочи скрылся в неизвестном направлении.

— Quoi? Что? — озадаченно переспрашивает Симона. — Ви сейчас сказаль, что покупаете urine?

— Именно, — подтверждает Себастьян. — Между прочим, хорошего производителя найти труднее, чем может показаться непосвященным. Те, кто предлагает свои услуги, чаще всего поставляют не слишком качественный продукт. Что, если развесить объявления в маминой школе? Она своих девчонок так запугала, что ни об алкоголе, ни о других каких излишествах помыслить не могут. Наверное, у них там все чисто, как в весеннем ручейке.

— Учти, Себастьян, — предупреждаю я, — если на суде понадобится личная характеристика, ко мне не обращайся. Я слишком много знаю.

— Ничего, — машет рукой Себастьян. — Пожалуй, все-таки реализую нашу идею насчет агентства фальшивых свидетелей. Уверен, Уиллард за такое предложение сразу ухватится, если, конечно, эстонско-украинские наркодельцы не поймают.

— Кто?! — переспрашивает Данте.

Думаю, не рассказать ли наконец о причине пожара. Может, когда-нибудь и осмелюсь, но только не сейчас. Странно видеть, как место, где проработал последние три года, превращается в золу и пепел. Сам не пойму, что чувствую — отчасти грусть, отчасти облегчение, а еще одна часть до сих пор не может поверить в случившееся.

Чувствую себя детенышем, в первый раз выбравшимся из норы. Полная свобода, беги на все четыре стороны. Завтра я должен был встать в шесть утра, принять душ, одеться, позавтракать. Дома не ем, обычно беру что-нибудь навынос в кафе «Оле». Впрочем, завтра с этим ничего бы не получилось, ведь кафе закрыто, а теперь еще и горит. Потом открыл бы магазин, проверил состояние кассового баланса, включил компьютеры, занялся бы возвратом и новыми поступлениями. А теперь никаких поступлений не будет.

Теперь ничего этого я сделать не смогу. Чем же занять день? Безо всех этих привычных забот чувствую себя потерянным. Даже страшновато стало.

— Ну что ж, — произносит Данте. — Думаю, нет смысла здесь торчать. Предлагаю всем вместе пойти в «Фальстафф». Угощаю.

— Ура! — Себастьян торжествующе вскидывает в воздух кулак. Бесплатная выпивка способна поднять ему настроение даже в обстоятельствах, подобных нынешним. Интересно, хватит ли у Себастьяна запасов мочи, пока не отыщется новый поставщик?

— Олдос, вас с Симоной подвезти?

— Да уж пожалуйста, — произносит Олдос, взяв за руку молчащую в знак согласия Симону. — От «Фальстаффа» шли пешком и жутко замерзли. Правда, у магазина быстро согрелись…

Все расходятся по машинам. Один я не двигаюсь с места.

— Джентльмены! — объявляю я. — Для меня было большим удовольствием и честью работать с вами! Пожалуйста, передайте Майки мои наилучшие пожелания. Уверен, когда-нибудь мы снова встретимся. Но сейчас меня ждет важное дело.

Себастьян подходит ко мне и пожимает руку.

— Удачи, брат! Помни, эту страну создали отбросы общества вроде нас! Передавай привет невесте.

— И тебе не сдаваться, — желаю я. — Понадобится хороший свидетель — свистни.

Следующим приближается Данте. Спрашиваю, как самочувствие Лукреции.

— Неважное, — вздыхает он. — А знаешь, что самое странное? Теперь мы с ней ладим намного лучше, чем раньше. Вчера вечером мы с Жаном вместе ее навещали. Обещала, что еще на свадьбе погуляет.

— Вы женитесь?! — удивленно переспрашиваю я.

— Пока ничего такого не обсуждали, но ты же знаешь мою маму, — пожимает плечами Данте. — Дала зарок, что непременно меня женит. Сказала, раз с девушками ничего не получится, это все же лучше, чем ничего. На днях приехала Лючия, и мама не стала кричать, как обычно, чтобы ноги ее здесь не было. Уже прогресс.

Потом пожимаю руку Олдосу, тот неловко обнимает меня. Чую запах одеколона и гари.

— Спасибо, — произносит он. — И Леа тоже мою благодарность передай. Без вас ни за что бы Симону не встретил. А если бы и познакомились, она бы со мной на свидание не пошла.

— Oui, — подтверждает Симона, клюнув меня в щеку. — Merci beaucoup, большое спасибо!

— Всегда пожалуйста, — отвечаю я. — Напечатаешь трактат — пришли книгу.

— Вообще-то он у меня в формате видео, — поясняет Олдос. — Симона помогала монтировать. Когда будет готов, начну выкладывать на YouTube по главе за один раз.

— А называется как?

— Пока не решил, но рабочее название — «Эпистемология обнаженной Скарлетт Йоханссон».

— Вот его и оставь. Кучу просмотров наберешь, гарантирую!

На прощание машу всем рукой, поворачиваюсь и шагаю прочь. За спиной оставляю лишь облака дыма и пепелище. Я и так потратил слишком много времени, наблюдая, как исчезает в огне мое прошлое.

Итак…

С того дня, когда «Книжная лавка» сгорела до основания, прошло больше года. Пожарным неожиданное возгорание показалось «подозрительным», было решено начать расследование. Подозрения конечно же подтвердились — поджог оказался намеренным, вдобавок не слишком умелым. Не будь магазин полон легковоспламеняющихся материалов, никакого пожара и вовсе не получилось бы.

На этом этапе к делу подключилась полиция, которая, собственно, и выяснила, что украинские (или эстонские) знакомые Уилларда не имеют к случившемуся никакого отношения. Человек, не поленившийся притащить в «Книжную лавку» аж три канистры бензина, приобрел его на ближайшей заправке, расплатившись собственной кредиткой, а внутрь проник, открыв замок дубликатом хозяйского ключа. Преступником оказался не кто иной, как Уолтер Акерман, сын Синтии, — толстяк, заядлый игрок и магазинный вор. В ходе расследования выяснилось, что Уолтер действовал не по собственной инициативе, а исполнял приказание сестры Мод. Пока мать лежала в коме, та успела застраховать магазин на нехилую сумму — на свое имя, разумеется. Очевидно, план Б на случай, если сорвется сделка с «Умексом».

Невероятно, но факт — оказалось, при желании Уолтер может очень неплохо соображать. Он с готовностью пошел на взаимовыгодную сделку с правосудием — признал себя виновным по менее серьезным статьям в обмен на показания против сестры. Теперь Мод угрожают лишение адвокатского звания, обвинения по целому ряду уголовных статей и очень серьезный гражданский иск со стороны матери. Видимо, уютным семейным посиделкам за обеденным столом Акерманов больше не бывать. Единственный человек, который всем доволен, — Марти… при условии, что на ужин подадут ребрышки.

Несмотря на собственные обещания, освободившуюся после пожара землю Синтия продала «Умексу». Правда, через три недели после заключения сделки компания объявила себя банкротом. Выяснилось, что почти все инфраструктурные проекты за рубежом — электростанции в Индии, кинотеатры в Китае, геотермальная станция на Балеарских островах — существуют только на бумаге. Единственный невыдуманный объект — тот самый печально известный мусороперерабатывающий завод в Гондурасе, многочисленные иски против которого и оказались последней каплей. «Умекс» не мог больше балансировать на краю и провалился в финансовую бездну.

Пока менеджеры разбегались кто куда, зашив в подкладку плаща капсулы с номерами офшорных счетов, суд постановил, что все имущество компании, которое удалось обнаружить, будет продано с целью возвращения долгов кредиторам. Небольшую часть приобрел наследник известной семьи швейцарских предпринимателей. Правда, общественность поставили в тупик его планы основать нечто среднее между мультимедийной компанией, дискуссионным клубом и галереей.

С пожарища я сразу отправился домой, собрал чемодан и улетел в Нью-Йорк. Оказалось, у Манхэттена есть один огромный плюс — заблудиться там невозможно физически. Если номера возрастают, значит, движешься на север. Убывают — на юг. Если кругом вода — продвинулся слишком далеко на восток или запад. А если номеров вообще не видно, одни буквы, вы угодили в Алфавит Сити, поворачивайте обратно, пока не поздно, — по названию не скажешь, но это криминальный район.

Решил сделать Леа сюрприз — позвонил в кастинг-агентство, прикинувшись личным ассистентом Джереми. Сказал, что занимаюсь организацией фотосессии для журнала «Энтертейнмент Уикли» и мне необходимо знать, где найти Леа после встречи с Вуди Алленом. Не поверите — сработало. Именно так я очутился на Западной Пятьдесят седьмой улице в снежный вечер четверга с букетом голубых роз в руках, и навстречу мне из кафе «Бруклин дайнер» шагнула Леа.

Поженились мы на следующий день. Настоящий ассистент Джереми помог все устроить, а сам он выступил в качестве свидетеля. Вторым свидетелем был — простите за выпендреж, не могу удержаться — Мэтт Деймон. Он разговорился с Леа в агентстве и крайне положительным отзывом внес свой вклад в то, что Вуди Аллен все-таки утвердил ее на роль.

Мэтт — отличный парень. Как-то после съемок отыскали бар в Гринвич-Виллидж, где подавали «Джека», и славно выпили в компании с Полом Джаматти. Последний заставлял нас петь «Турецкую песню проклятых» и не отпускал, пока не исполним сие музыкальное произведение целиком. Помню только первые два куплета, дальше все в тумане.

Следующие три месяца провели в Нью-Йорке, где я освоил сложное искусство передвижения тамошним подземным транспортом и даже один раз доехал до самого Бронкса — правда, по ошибке. Студия оплатила для нас проживание в квартире в Верхнем Ист-Сайде, рядом с огромным рынком, где какой только экзотики не продавали. Леа регулярно отправляла меня туда за продуктами, о которых раньше даже не слышал, и я всякий раз приносил что-то «похожее, но не совсем то». Зато выяснил, что кориандр и корица, оказывается, разные вещи.

Сразу после съемок устроили медовый месяц, побывали в Лондоне, Париже, Риме и Барселоне, где собственными глазами наблюдали, как любимый футбольный клуб с разгромным счетом пять-ноль разносит в пух и прах «Реал Мадрид» на стадионе «Камп Ноу». По пути заехали в маленькую деревушку Лусено-дель-Соль и посетили только что открывшееся кафе «Фермина». Особенно рекомендую паэлью, правда, предупреждаю — на очень приветливый сервис не рассчитывайте, определенная часть персонала иногда бывает в ворчливом настроении.

Затем вернулись в Торонто. Там Леа успела сняться в маленькой роли в фантастическом боевике Ридли Скотта — играла сексуальную капитаншу армады космических кораблей. А после этого пришлось уйти в декрет, и вскоре у нас родилась дочка Шарлотта.

За последнее время в моей жизни произошло множество невероятных событий, но сильнее всего ее изменило отцовство. Прошли те времена, когда я думал только о себе, приходил и уходил, когда хотел, напивался со звездами, а потом спал до полудня. Во всяком случае, на ближайшие годы обо всех этих удовольствиях придется забыть. Потребности Шарлотты просты и понятны. Просыпается, как по сигналу, раз в три часа, и тогда нужно сменить ей подгузник или дать бутылочку, содержимое которой дочка время от времени извергает из себя с удивительной мощью. От мамы Шарлотта унаследовала рыжие волосы и голубые глаза. Единственное сходство со мной — ее тоже тошнит, когда много выпьет. Видимо, рецессивный признак. Ну, хоть что-то…

Ночью к Шарлотте почти всегда встаю я. Леа надо отдыхать, она и так по восемь часов в день занимается с личным тренером, чтобы к лету сбросить вес после родов. Скоро она едет в Лондон на съемки исторической драмы Клинта Иствуда.

Трудно поверить, что события развиваются так быстро. Джереми предупреждал, что если актерская карьера идет в гору, то происходит это стремительными темпами. Не успеешь завершить предыдущий проект, а уже снимаешься с мировыми звездами в следующем. Мэтт Деймон, конечно, старше нас, но не очень намного, поэтому встреча с ним была не такой волнительной, как знакомство с самим Клинтом Иствудом. Помню, как сидел в его удивительно маленьком и скромном кабинете на студии «Уорнер Бразерс», а великий Иствуд качал на коленях мою дочь и рассказывал моей жене, почему выбрал на роль именно ее. Единственное, о чем мог думать: «Ни фига себе! Я сижу в одной комнате с КЛИНТОМ ИСТВУДОМ!!!»

Шарлотта, наверное, тоже разволновалась, потому что срыгнула ему прямо на штанину. К счастью, Клинт Иствуд не воспринял инцидент на свой счет, и роль Леа получила.

Несмотря на частые разъезды, поддерживаю отношения почти со всей старой компанией. Мать Данте, как и обещала, дожила до свадьбы сына, хотя на самой церемонии присутствовать не смогла. После смерти Лукреции Данте и Жан отвезли ее прах на Сицилию, где, в соответствии с волей покойной, развеяли над бассейном ее сестры. Думаю, не нужно говорить, что с сестрой Лукреция не ладила. Данте ведет в университете курс «Поэзия протеста» и совсем перестал заходить на медицинские сайты. Сейчас они с Жаном собираются усыновить ребенка из Эфиопии. Данте попросил написать ему характеристику, что я с радостью сделал.

Самые серьезные обвинения против Себастьяна опровергли. Он признал себя виновным в незаконном проникновении, нахождении в общественном месте в состоянии алкогольного опьянения и нанесении ущерба частной собственности, за что был приговорен к ста сорока часам общественных работ. Сначала его направили в дом престарелых. Там Себастьян читал старикам вслух, пока его не отстранили от этой деятельности — мой друг вставлял выдуманные интимные сцены в романы Люси Мод Монтгомери и Лена Дейтона. Многие обитатели Сонных Холмов жалели о его уходе и неоднократно требовали, чтобы Себастьяна вернули.

А тем временем он наконец получил диплом и нашел работу — преподает английский в Бангкоке, центре содержания под стражей малолетних правонарушительниц. Ученицам от четырнадцати до восемнадцати лет. Редко кому удается устроиться на работу мечты сразу после университета, но Себастьяну повезло. Думаю, лет через пять уйдет подальше в джунгли, выстроит в укромном месте резиденцию за высокими стенами и будет жить припеваючи в компании двенадцати жен и постоянно растущей популяции светлокожих детей.

Мужа Мины судить не стали — объявили невменяемым и назначили принудительное лечение. Надеюсь, выпустят мистера Бовари нескоро. Мина устроилась в Общественную библиотеку Торонто и выпустила за свой счет сборник стихов под названием «Бег по солнечным подсолнухам». Ода авокадо вошла. Тираж не разошелся. Мина до сих пор навещает мужа каждый день и верит, что он поправится.

Уиллард на некоторое время лег на дно и объявился уже в качестве певца по имени Фатальный Д., исполняющего смесь хип-хопа и тяжелого рока. Клип на песню «Все мы обезьяны» стал маленькой сенсацией в интернет-сообществе и даже вызвал возмущение РЕТА — организации, борющейся за права животных. В клипе присутствовали сцены с участием женщины и гориллы, но Уиллард смог доказать, что на видео — он сам в костюме зверя. Женщина была не кто иная, как Иветта Десормо, бывшая сотрудница массажного салона «Черная роза». Скандал сделал группу достаточно популярной, чтобы коллектив смог отправиться на короткие гастроли по Северной Америке. Но завершился тур бесславно — в нью-йоркском аэропорту имени Джона Кеннеди в ручной клади Уилларда обнаружили боа-констриктора (альбиноса), которого он пытался незаконно пронести на борт самолета. Горячим заверениям Уилларда, что он в первый раз видит удава и понятия не имеет, как тот пролез в сумку, таможенники не поверили. Змею конфисковали, Уилларда первым же рейсом вернули в Торонто.

Мать Тереза продала все имущество и переехала в колонию к северо-востоку от Алгонкинского парка. Глава ее церкви объявил, что Судный день наступит в день весеннего солнцестояния. Но жители соседнего городка сообщили в полицию, что видели на территории колонии какое-то оружие. Рейд боеприпасов не выявил, обнаружилось только двести двадцать человек поселенцев — мужчин, женщин и детей. Все как один утверждали, что духовный глава был «взят на небо» и «скрылся в лучах света».

«Лучами света» оказались огни вертолета «Боинг-CH47D» «Чинук». Именно с его помощью руководитель секты добрался до ближайшего аэропорта, где сел на самолет до Венесуэлы. Как и остальные его приспешники, Мать Тереза глубоко убеждена, что рано или поздно наставник вернется и вернет ей квартиру (или стоимость в денежном эквиваленте), которую она пожертвовала на нужды церкви. А пока этот прекрасный день не наступил, Мать Тереза работает в регистратуре детской зубоврачебной клиники.

Лолита тоже исполнила давнюю мечту и устроилась стажером в один из книжных магазинов, принадлежащих «Умексу», но менеджером стать так и не успела. После банкротства компании книжный продали, и в том же помещении открылось нечто принципиально другое — зоомагазин. Лолита некоторое время трудилась там помощником менеджера в отделе экзотических зверей, но после массового побега скорпионов торговую точку временно закрыли. А когда открыли снова, испытательный срок у Лолиты завершился и на постоянную работу ее не взяли. Лолита все так же приветствует клиентов у входа в похоронное бюро братьев Карлтон, и ее все так же саму принимают за покойницу.

Мирослав компенсировал потерю основного источника дохода, согласившись участвовать в тестировании сильнодействующих лекарств. Неожиданный побочный эффект нового экспериментального препарата гормона роста был описан в августовском номере журнала «Ланцет» именно на примере нашего Мирослава. Автор статьи, португальский исследователь, рассуждал про «резкое увеличение тестикул», но большинство предпочитает называть явление проще и короче — «синдром Мирослава». Надо заметить, Мирослав не преминул воспользоваться новообретенной славой и снялся в нескольких хорватских фильмах для взрослых под псевдонимом Страус (у них ведь, если помните, самые большие яйца…).

Иванка открыла собственный фитнес-клуб и выпустила два DVD, один с курсом упражнений, другой с приемами самообороны. Оба имели огромный успех. Насколько мне известно, сейчас Иванка ведет переговоры с фирмой «Найк» — они предлагают ей разработать линию спортивной одежды и инвентаря для женщин под рабочим названием «Женщина-воин». Когда в мэрии Иванке вручали медаль за храбрость, один похотливый депутат городского совета исподтишка ухватил ее за пятую точку. Ответом наглецу были три сломанных пальца. Сначала депутат грозился подать в суд, но, когда обнаружилось пятеро свидетелей, заснявших неудачную попытку на мобильный телефон, поутих. Инцидент подробно описан на первой полосе газеты «Сан» под заголовком «Депутатские прикосновения». Я бы на его месте на переизбрание особо не рассчитывал.

Площадка, где раньше стояла «Книжная лавка», постигла та же судьба, что и большинство других свободных участков земли в Торонто, — на ее месте возвели многоквартирный жилой дом. Два нижних этажа отвели под магазины, ресторанчики и офисы. Один из них, примерно там, где раньше находился отдел детской литературы, приобрел Олдос. Теперь там будет «Центр Швингхаммера» — нечто среднее между галереей, книжным магазином, клубом интеллектуалов и кафе. Церемония открытия назначена на сегодня, и, коль скоро мы опять в Торонто, Олдос очень просил нас прийти.

Фильм Вуди Аллена вышел в прокат неделю назад. Об игре Леа критики отзываются в высшей степени положительно — настолько, что кое-кто даже заикается об «Оскаре» за роль второго плана. Леа старательно делает вид, будто ей все равно. Моя жена становится известнее с каждым днем, теперь ее все чаще узнают на улице. Звучит круто, но на деле приятного мало. Джереми велит готовиться, уверяя, что дальше будет только хуже, и ничего с этим не поделаешь. Пока папарацци за Леа из кустов не следят, но мания преследования у меня уже развивается, особенно когда с нами Шарлотта. Да, за все в жизни надо платить, и за привилегию срыгнуть на брюки Клинту Иствуду тоже.

К счастью, открытие «Центра Швингхаммера» репортеры своим присутствием не почтили. В целом заведение выглядело намного эффектнее и прогрессивнее, чем я ожидал. Стены увешаны экранами, на которых непрерывно демонстрируются все десять частей «Эпистемологии обнаженной Скарлетт Йоханссон». Фильм больше напоминает видеоклип, нежели глубокомысленный опус. Сути, признаюсь, так и не уловил. Звезда «Трудностей перевода» в «Эпистемологии» не упоминается вовсе, зато перед камерой постоянно мельтешат какие-то мужчины в цилиндрах, а за кадром бубнит неразборчивые комментарии женский голос, похожий на Симонин.

В кафе установлен огромный стол с сенсорным экраном во всю длину. За чашечкой кофе посетители имеют возможность прочесть свежие новости, обновить профиль в социальной сети, посмотреть концерт онлайн или сыграть в видеоигру. В книжном магазине выбор невелик, туда попали лишь избранные философские труды, зато все тексты доступны в двух форматах — бумажном и электронном. В галерее выставлены инсталляции, которые, на мой невежественный взгляд, больше всего напоминают символы мужской силы, изготовленные каким-нибудь диким амазонским племенем. Бросаю взгляд на ближайший ценник. За произведение искусства предлагается отдать две с половиной тысячи долларов. Надеюсь, нас с Леа ничего тут покупать не заставят.

— Пришли! — радостно кричит Олдос, едва заметив нас в дверях.

С тех пор как в последний раз его видел, старина Олдос превратился в стильного мужчину. За год проделал путь от псевдорастамана с сальной головой до человека, которого можно принять за дизайнера интерьеров в Челси. На Олдосе черная рубашка из переливающейся на свету ткани, рукава закатаны чуть ниже локтя, ворот широкий — все по последней моде. Волосы отрастил подлиннее и сделал прическу с эффектом легкой небрежности — на этот раз намеренным. Даже побрился при помощи специальной насадки.

— Ого, — шепчу Леа, пока Олдос приближается к нам. — Доктор Франкенштейн, вы создали монстра.

Леа бросает на меня взгляд в стиле «где уж тебе понять?» и радостно кидается Олдосу на шею. Примеру супруги последовать не могу — у меня на груди в рюкзаке-кенгуру посапывает Шарлотта. Дочка сладко спит и пускает слюни на мою футболку клуба «Барселона» с номером десять. Леа просила надеть что-нибудь понаряднее, но, как я недавно выяснил, от этой ткани лучше всего отстирываются не только слюни, но и прочие выделения детского организма.

— Как тут здорово! — восклицает Леа, оглядываясь по сторонам.

— Очень, — соглашаюсь я. — Правда, странно видеть, что на месте, где я сделал Леа предложение, теперь находится салон, где обеспеченным дамочкам ставят модные травяные клизмы.

— Ты про «Чистоту и легкость» на первом этаже? — уточняет Олдос. — Мужчин они тоже обслуживают. Суперочищение с минеральной водой «Перье» и розмарином — это просто нечто…

— Спасибо, Олдос, — поспешно перебиваю я. — Мы поняли.

— Подумать только, вот здесь раньше были детские книги, — произносит Леа, указывая на галерею. — Столько времени потратила, приводя отдел в божеский вид, а теперь его нет…

В голосе жены звучат нотки грусти. Видимо, задумалась о том, как все вокруг непостоянно и изменчиво. Ободряюще сжимаю ее локоть.

— Перемены — это хорошо. Представь, если бы среди нас до сих пор динозавры жили! Сначала сожрали бы половину населения, а потом слонялись бы, бедолаги, искали лес из гигантских древовидных папоротников…

— Спасибо, зайка, — отвечает Леа. — Всегда знаешь, как поднять мне настроение.

— Еще кто-нибудь пришел? — спрашиваю я. — В смысле из наших?

Олдос качает головой:

— Мина вроде обещала, но вы же ее знаете. Данте в Палермо. Себастьян в Таиланде. Уиллард, кажется, все еще в тюрьме. Подробностей не знаю, но, кажется, он передвижной бордель открыл. Позвонил мне домой в три часа ночи, сказал, что их накрыли, и попросил внести залог за него и какую-то Иветту. Потом заявил, что ему срочно нужны пятьсот баксов — выкупить конфискованный «Эльдорадо» 1988 года. К телефону подошла Симона.

Смеюсь, радуясь, что не дал Уилларду свой новый номер телефона.

— И что ответила?

— Сказала, что он не туда попал, и повесила трубку, — улыбается Олдос. — Так, кого-то еще не перечислил… Иванка выступает на благотворительном мероприятии организации против рака груди, борется с тремя мужчинами одновременно.

— И давно ты решил переключиться с философии на искусство? — спрашивает Леа, окидывая взглядом многочисленные экраны.

— Я и не переключался, — возражает Олдос. — «Эпистемология обнаженной Скарлетт Йоханссон» набрала столько просмотров на YouTube! Надеюсь, этот центр скоро станет одним из многих приютов интеллектуала. А когда прогресс шагнет вперед!.. Представьте здание, отображающее мысли и эмоции находящихся в нем людей!

— Хм, — отвечаю я. — Тогда на стадионах будет твориться такое!.. А что отобразила бы эта ваша «Чистота и легкость», даже представить страшно.

— Прошу простить моего мужа, — извиняющимся тоном произносит Леа. — Он в последнее время совсем не высыпается, приходится к ребенку вставать, вот и соображает туговато, еще хуже, чем обычно…

Надолго не задерживаемся. Смотреть особо не на что, да и Шарлотту кормить пора. Теперь все наши планы выстраиваются вокруг ее расписания. В этот не по сезону теплый апрельский день температура достигла уровня двадцати пяти градусов. Через пару недель нам предстоит бродить под серым небом Лондона, поэтому хочу насладиться погожими деньками, пока есть возможность.

Проходим мимо дома, где жили раньше. Судя по надписи возле кнопки домофона, в моей бывшей квартире проживает некий мистер Чонг, но снаружи ничего не изменилось. Оттуда направляемся перекусить в «Фальстафф». После того как место работы сделалось неузнаваемым, приятно видеть, что в любимом пабе все по-прежнему, только клиентура немножко другая. В новые дома въехали обеспеченные карьеристы, они и вытеснили из заведения былых завсегдатаев, студентов и ностальгирующих ирландских эмигрантов. Когда усаживаемся за столик, делюсь наблюдениями с Леа.

— Да и мы теперь больше не бедные студенты, — отвечает она.

Что правда, то правда. Конечно, миллионные гонорары Леа пока не получает, но за четыре месяца съемок заработала больше денег, чем я когда-либо имел в наличии одновременно. Впрочем, мне тоже на доходы жаловаться не приходится. Джеймс Пруфрок, агент Джулиана Темпла, договорился с издательством, и теперь моя книга выходит в свет в сентябре. А Джереми продал права на экранизацию за сумму, которую я в «Книжной лавке» за всю жизнь не заработал бы. Теперь отношусь к Джереми немного получше, чем раньше. Мне даже позволили написать черновой вариант сценария. Правда, каждое слово в нем тут же переправили Дэвид Мамет и еще двенадцать сценаристов. Как только Шарлотта начнет спать по ночам, планирую взяться за продолжение.

— Знаешь, — произношу я, — а ты ведь так и не сказала, когда именно окончательно решила рожать.

— Да с самого начала, — отвечает Леа, взяв Шарлотту на руки, пока я достаю бутылочку. — Я полностью за право женщин делать карьеру и распоряжаться своим телом, но, по-моему, ни один дурацкий фильм, сериал или рекламный ролик не стоит того. Скажи, разве ты когда-нибудь видел что-то прекраснее нашей дочки?

Вглядываюсь в сморщенное личико дочки. Наверное, точно такие же гримасы Шарлотта будет строить лет в шестнадцать, когда объявлю, что в такой короткой юбке она выйдет из дома только через мой труп.

— Нет, конечно. Шарлотта — украшение любого общества.

Майки подходит принять заказ и в подтверждение моих слов долго воркует над дочкой, сравнивая ее с прекраснейшими леди Донегала. Ни разу не встречал тамошних леди, но все равно приятно.

— Очень извиняюсь, но «Джека» нет, — наконец докладывает Майки.

— Что? — восклицаю я, опасаясь, что нарушил очередной неписаный закон «Фальстаффа». — Почему?

Может, мы сели не туда? Или «богачам» не наливают? А вдруг причина в том, что мы с ребенком? Как бы там ни было, я готов бороться за право на «Джека».

— Утром говорил с поставщиком, — оправдывается Майки. — Какой-то Мэтт Деймон весь запас на континенте скупил. Раньше чем через месяц не ждите. Не слыхали, что за шишка этот Мэтт Деймон?

Думаю, излишне упоминать, что новых фильмов Майки сто лет не видел. В последний раз ходил в кино на «Лепрекона», клюнул на ирландскую тему.

— Сколько же вы выпили, когда с Джаматти тусовались? — спрашивает Леа. — У меня тогда была ранняя съемка, вот и проснулась в четыре утра, и тут вваливаешься ты, да еще и с песней. Бубнил что-то про проклятых и отверженных.

— С радостью ответил бы на твой вопрос, дорогая, но — увы! Боюсь, не в моей компетенции это сделать.

Леа бросает на меня подозрительный взгляд.

— Ты же писатель! Слово «компетенция» тут совсем не подходит!

— Тсс! Ни к чему Шарлотте слушать, как папа нарезался. Родитель должен служить ребенку примером для подражания.

— Хорош пример! Плюхнулся в кровать одетым, пробурчал, что хочешь сняться в продолжении «Энни Холл», схватил меня за левую грудь и вырубился.

— А ты уверена, что это был я? По описанию больше похоже на Джаматти. Мы все так надрались, что собственные адреса забыли.

Заказываем Майки две кружки эля «Мертвец Джо», и хозяин паба удаляется.

— Не расстраивайся, — утешает Леа. — В Лондоне сможешь пить «Джека» сколько душе угодно.

— Не уверен. Кажется, этот проходимец Деймон нацелился на мировое господство. Мы должны его остановить.

Шарлотта трет кулачками глаза и начинает потихоньку хныкать.

— Смотрите, кто проснулся! — нараспев произносит Леа, укачивая дочку. — Давай бутылочку.

Исполняю приказание. Шарлотта с невероятной скоростью высасывает содержимое. Что за этим следует, прекрасно знаю. Проверяю, на месте ли влажные салфетки.

— Ты очень переживал, когда магазин сгорел? — спрашивает Леа, чуть приподняв Шарлотту вверх. — Столько лет проводил там почти каждый день, и вдруг — раз!.. Хотя бы фотографии остались?

— В газетах напечатали несколько штук, но все сделаны снаружи. Наверное, есть и другие. Все-таки «Книжная лавка» тридцать лет просуществовала. Для магазина очень неплохо.

Думаю, «Центр Швингхаммера» таким же долголетием похвастаться не сможет, но кто знает?..

— Даже странно — «Книжная лавка» столько лет работала, а никакого следа не оставила, — поводит плечами Леа. — Думаю, отчасти я решила стать актрисой, потому что хотела обязательно оставить след. Чтобы меня заметили.

— Забавно, — произношу я, — но ты почти дословно повторила теорию Олдоса. Он считает, что человек стремится к великим свершениям, когда осознает, что целых семь миллиардов людей даже не подозревают о его существовании.

— М-да, что-то в этом есть, — соглашается Леа. — Ну, и как тебе… э-э… галерея?

— Даже не знаю. Но желаю Олдосу всяческих успехов. А что, ведь денег у него много, как-нибудь продержится на плаву. По крайней мере, в ближайшее время. Уж не знаю, шагнет ли вперед прогресс, как он надеется, но сам Олдос точно огромный путь проделал… правда, в ту ли сторону?..

В паб заходит молодая пара и начинает искать свободный столик. Девушка, на вид лет двадцати пяти, вдруг замечает Леа и вздрагивает. Подталкивает молодого человека локтем в ребра и тычет в нас пальцем. Должно быть, сама думает, что со стороны незаметно. Парень тоже уставился на Леа. Помотал головой, что-то пробубнил и неубедительно притворился, будто очень занят выбором столика. Но девушка не сдается. Энергично жестикулируя, требует, чтобы он взглянул еще раз. Молодому человеку остается только подчиниться.

Попали, думаю я. Начинается. Совсем забыл, что новая картина Вуди Аллена идет в «Престиже», дальше по улице. Видимо, сеанс только что закончился. Готов поспорить хоть на миллион — эти двое смотрели тот самый фильм и теперь обсуждают, действительно ли в пабе с ребенком на руках сидит актриса, которую они десять минут назад видели на большом экране. Девушка, естественно, решается подойти первой.

— З-здравствуйте, — выговаривает она чуть подрагивающим голосом. — Простите за беспокойство, но мы только что из кино… Вы… э-э… вы, случайно, не Леа Дэшвуд?

Леа кивает и расплывается в улыбке. Подобные истории у нас уже были, и всякий раз моя жена — сама любезность.

— Круто! Фантастика! — радуется девушка, подтаскивая молодого человека к нашему столику. — Посмотрели фильм, и тут сразу вы! Полный улет! Нет, так не бывает!

Она издает нервный смешок. Подходит Майки с кружками и награждает парочку исполненным презрения взглядом. Но девушка ничего вокруг не замечает.

— Надеюсь, вам понравился фильм? — спрашивает Леа.

— Очень! Просто супер! — восторженно тараторит «поклонница таланта». — Вы так классно сыграли! А у Пола Джаматти шутки одна смешнее другой! И Мэтт Деймон там ну полный подонок! Он же обычно везде положительный…

Услышав последнее имя, Майки мгновенно навострил уши и замер на полпути к барной стойке.

— Да кто такой, черт побери, этот Мэтт Деймон? Можно подумать, его все, кроме меня, знают!

Девушка в первый раз обращает внимание на Шарлотту:

— Обалдеть! У вас ребенок? Не знала!

Интересно, эта особа в состоянии изъясняться без помощи восклицаний вроде «супер» и «круто»? И с чего, интересно, она возомнила, будто должна быть в курсе наших семейных дел? Можно подумать, мы ей из роддома позвонить забыли. Когда эта прилипала наконец оставит Леа в покое?..

Между тем девушка лезет в карман и достает телефон.

— Понимаю, вы очень заняты, но можно с вами сфотографироваться? Пожалуйста! А то друзья не поверят!

— Конечно, — соглашается Леа.

Шарлотта уже поела, и жена передает ее мне. Девушка вручает мобильник молодому человеку и бесцеремонно плюхается на диванчик рядом с Леа. В кои-то веки горячо желаю, чтобы дочка поскорее срыгнула, но, если мы попадем в эту плохую тетю, мама тоже окажется на линии огня.

Первую фотографию девушка решительно забраковала, заявив, что у нее там «лицо перекошенное». Приходится делать вторую. Эта, к счастью, полностью удовлетворяет взыскательный вкус заказчика. Парочка наконец-то начинает пятиться в сторону.

— Полный улет! — ликует девушка. — Спасибо огромное! Кстати, у вас ребенок такой хорошенький, прямо очуметь!

— Спасибо, — кивает Леа.

— А что, у нас в Торонто кино снимают, или…

— Нет, — отвечает Леа. — Просто навещаем старых друзей.

— Слушайте, мы прямо отсюда едем на вечеринку к моей подружке Лейни, она недалеко живет, в квартале Кэбэдж-Таун! Давайте с нами, здорово будет! Лейни уже смотрела ваш фильм, ей тоже очень понравилось! Это она посоветовала на него сходить!

— Спасибо за приглашение, — произносит Леа, каким-то чудом сохраняя на лице улыбку, — но нам нужно домой, дочку укладывать.

— А-а, ну это да, это конечно… Приятно было познакомиться! Кстати, меня Жасмин зовут, а это Райан.

— Приятно познакомиться, Жасмин и Райан.

Жасмин издает тоненький пронзительный писк — видимо, радуется, что кинозвезда обратилась к ней по имени, — и наконец, наконец-то! — парочка направляется к свободному столику. Слава богу, с другой стороны стойки.

— Очуметь! — верещу я, убедившись, что поклоннички находятся вне пределов слышимости. — Меня зовут Жасмин, запомните! Жасмин! Моя подружка Лейни сказала, что я и буддистского монаха достану, круто, да?

— Дело того стоило — теперь она точно купит билет на мой следующий фильм, — возражает Леа. — А послала бы ее, пошли бы слухи, что Леа Дэшвуд поклонникам хамит! Ты не поверишь, как быстро такие истории распространяются.

Набрасываю на плечо салфетку и стараюсь заставить Шарлотту срыгнуть. Лучший способ — покачивать ее вверх-вниз, легонько перебирая по спинке пальцами. Если буду качать и перебирать слишком сильно, наружу выйдет весь обед. Если слишком слабо, Шарлотта дождется, пока я ее уложу, и только тогда сделает свое дело. Естественно, все попадет в нос, и ей это не понравится, как и любому другому на ее месте. Как видите, дело хитрое, тут без сноровки не обойтись.

В этот раз все случается быстро — Шарлотта и срыгивает, и громко пукает одновременно. Мы с Леа встречаемся взглядами и разражаемся смехом.

— Молодец, Шарлотта! — одобряет Леа. — Полностью согласна с твоим мнением. Только жаль, что ты его раньше не выразила, пока дядя с тетей не ушли.

— И правда жаль, — соглашаюсь я. — Нет, ты подумай, какой у нас ребенок способный — два дела одновременно! Юлий Цезарь в юбке подрастает.

Леа отпивает глоток эля.

— Ты уверен, что готов к такому испытанию? Джереми правильно сказал — дальше будет только «веселее». Мы же на чемоданах жить будем. Постоянно переезжать с места на место. На улице ко мне будут вязаться незнакомые люди. Про частную жизнь можно забыть. Про нормальную, кстати, тоже. Таких Жасмин, Райанов и Лейни вокруг будет крутиться великое множество. Не говоря уже о папарацци. Будут обзывать меня непечатными словами при дочери, лишь бы спровоцировать на скандал.

— Плевать мне и на Жасмин, и на Райана, и на Лейни. Как-нибудь справлюсь. Но вот чего я точно не переживу, так это если рядом не будет тебя и Шарлотты. А больше мне ничего и не надо. Понадобится — на Луну за вами полечу, на съемки фильма Майкла Бэя.

— Нет, — морщится Леа. — На Луну не хочу. Ты как себе это представляешь — вот стою я в открытом купальнике рядом с развевающимся американским флагом? Нет уж, спасибо.

Шарлотта причмокивает губами, давая понять, что успела проголодаться. Леа лезет в сумку за второй бутылочкой, а я пытаюсь развеселить дочку, корча забавные гримасы. Впрочем, Шарлотте они таковыми не кажутся. Досадуя на задержку, она разражается сердитым воплем.

— Сейчас, моя хорошая! — приговаривает Леа, торопливо разбавляя водой молочную смесь. — Перестань корчить рожи, ты ее пугаешь! Тоже мне отец!

— Ах вот, значит, как? — изображаю обиду я.

— Просто поговори с ней, постарайся отвлечь и успокоить.

— Можно подумать, мы тут переговоры с захватившими банк преступниками ведем.

— По крайней мере, твой метод точно не работает.

Наконец Леа взбалтывает смесь и протягивает мне вторую бутылочку. Шарлотта моментально затихает и начинает высасывать содержимое с той же скоростью, что и из первой.

Поднимаю глаза и вижу, как Майки направляется к столику Жасмин и Райана. На подносе знакомые, но редко подаваемые в этом заведении напитки. Проходя мимо нас, Майки дружески подмигивает.

— Что это за коктейль? — спрашивает Леа. — Странный какой-то… Майки и для Джереми такой принес. Вкус отвратительный, просто отрава!

— Это «Сиськи англичанина», — с улыбкой отвечаю я. — Долгая история, потом расскажу…


Купить книгу "Книжная лавка" Маклей Крейг

home | my bookshelf | | Книжная лавка |     цвет текста   цвет фона