Book: Каин и Авель



Каин и Авель

Джеффри Арчер


Каин и Авель

М.: «Захаров», 2008. – 544 с.

ISBN 978-5-8159-0762-1

© Jeffrey Archer "Kane amp; Abel", 1979

© Сергей Струков, перевод, 2007

Аннотация

Их объединяло только одно – всепоглощающая ненависть друг к другу.

Уильям Лоуэлл Каин и Авель Росновский – сын американского банкира-миллиардера и нищий польский иммигрант – родились в один день на противоположных концах земли, но судьба свела их вместе в беспощадной борьбе за власть и богатство.


«У Джеффри Арчера есть гениальный талант сочинить лихо закрученную историю…»

Дейли Телеграф

КНИГА ПЕРВАЯ


1

18 апреля 1906 года. Слоним, Польша


Она прекратила кричать только тогда, когда умерла. И тогда кричать начал он.

Мальчик, охотившийся на кроликов в лесу, не был уверен в том, что насторожило его больше: последний крик женщины или первый крик ребёнка. Он резко оглянулся, ощутив возможную опасность, и стал обшаривать глазами местность в поисках животного, которому явно было очень больно. До сих пор он не знал зверя, который мог бы так кричать. Он осторожно сделал шаг навстречу звуку, который превратился в жалобный вой, но и теперь он не напоминал звук какого-нибудь животного из известных ему. Хорошо бы, зверь оказался достаточно маленьким, чтобы он мог его убить, – по крайней мере, на обед будет не крольчатина.

Мальчик неслышно двигался к реке, откуда доносился, отражаясь от деревьев, странный звук. Он кожей чувствовал, как его охраняет лес вокруг. Никогда не останавливайся на открытых местах, – учил его отец. Добравшись до опушки, он смог разглядеть всю долину, простиравшуюся до реки, но даже тогда ему понадобилось время, чтобы понять, – странные крики издаёт не простое животное. Он подкрался поближе по направлению к визгу, теперь уже он шёл по открытому месту, беззащитный. И тут он внезапно увидел лежащую женщину с подолом, задранным выше талии, и широко раздвинутыми голыми ногами. Он никогда не видел женщин в таком положении. Подбежал к ней и уставился на живот, боясь прикоснуться. А между ногами женщины лежал маленький мокрый розовый зверёк, привязанный к женщине чем-то, напоминающим верёвку. Молодой охотник сбросил только что освежёванные тушки кроликов и опустился на колени рядом с маленьким существом.

В ошеломлении он уставился на него долгим взором, а затем посмотрел на мать и тут пожалел о своём решении. Она уже остыла до посинения, её усталое двадцатитрехлетнее лицо показалось мальчику пожилым. Наконец ему стало ясно, что она мертва. Он поднял скользкое тельце. Если бы его спросили, зачем он это делает, хотя никто не спрашивал, он бы ответил, что его встревожили ноготки, царапавшие морщинистое личико. И только тут он понял, что мать и ребёнок всё ещё соединены мокрой верёвкой.

Он уже видел, как рождаются ягнята, это было несколько дней назад, и теперь он пытался вспомнить. Да, именно так делал пастух, но хватит ли у него духу сделать то же самое с ребёнком? Плач прекратился, и он понял, что решать надо быстро. Вытащил нож, тот самый, которым он свежевал кроликов, вытер его об рукав и, поколебавшись секунду, обрезал верёвку как можно ближе к телу малыша. Из обоих концов разреза потекла кровь. А что делал пастух, когда ягнёнок рождался? Он завязывал узел, чтобы остановить кровь. Конечно, конечно, надо нарвать травы вокруг себя и быстро перевязать пуповину. Потом он взял ребёнка на руки и медленно поднялся с колен, оставив на земле трёх убитых кроликов и мёртвую женщину, только что родившую ребёнка. Перед тем как окончательно повернуться к ней спиной, он свёл её ноги вместе и спустил подол до колен. Ему показалось, что так будет лучше.

– Боже, – сказал он громко, поскольку это было слово, которое он постоянно говорил первым, когда делал что-то очень хорошее или очень плохое, хотя на этот раз он не был уверен в том, что именно он сделал.

Теперь юный охотник поспешил к дому, где, как он знал, его мать готовит ужин и ждёт только его кроликов, всё остальное уже должно быть готово. Она спросит его, сколько он поймал сегодня, – для семьи из восьми человек ей нужно как минимум три. Иногда ему удавалось добыть утку, гуся или даже фазана, забредавшего из угодий барона, на которого работал отец. Сегодня он поймал другого зверя, и когда добрался до дома, то не решился взять свою добычу в одну руку, чтобы другой открыть дверь, а начал пинать её ногой, пока мать не открыла ему. В молчании он протянул ей своё приношение. Она не спешила взять у него малыша, а стояла, держась рукой за грудь, уставившись на печальное зрелище.

– Боже святый! – воскликнула она и перекрестилась.

Мальчик смотрел в лицо матери, пытаясь найти в нём следы удовольствия или гнева. Её глаза начинали светиться нежностью, которую мальчик никогда раньше в них не видел. И тогда он понял, что его поступок, видимо, был хорош.

– Это ребёнок, мама?

– Это маленький мальчик, – сказала мать, горестно кивнув головой. – Где ты его нашёл?

– Там, на реке, мама, – ответил он.

– А мать?

– Мертва.

Она снова перекрестилась.

– Быстрее беги и скажи отцу, что случилось. Пусть он найдёт Урсулу Войнак из поместья. Отведи их обоих к матери, а затем возвращайтесь все сюда.

Юный охотник отдал малыша матери, счастливый от того, что не уронил скользкую находку. Освободившись от добычи, он вытер руки об штаны и побежал на поиски отца.

Мать плечом толкнула дверь и попросила старшую дочь поставить на плиту горшок с водой. Сама же она села на деревянный табурет, расстегнула блузку и воткнула уставший сосок в маленький морщинистый рот. София, её младшая шестимесячная дочь, останется без ужина сегодня. Впрочем, как и вся семья.

– И зачем? – громко спросила женщина, укрывая шалью ребёнка, лежавшего на руке. – Бедная крошка, ты же не доживёшь до утра.

Но она не сказала этих слов Урсуле Войнак, когда повитуха позднее той ночью обмывала маленькое тельце и обрабатывала пупок. Муж стоял в стороне и наблюдал за происходящим.

– С гостем в дом приходит Бог, – сказала женщина, цитируя старую польскую пословицу.

Её муж сплюнул на пол.

– Да холера с ним. У нас достаточно собственных детей. Женщина притворилась, что не слышит, гладя тёмные редкие волосы на головке ребёнка.

– Как мы его назовём? – спросила она, поднимая глаза на мужа.

Он пожал плечами.

– Плевать! Пусть сойдёт в могилу безымянным.

2

18 апреля 1906 года. Бостон, штат Массачусетс


Доктор подхватил новорождённого ребёнка за лодыжки и хлопнул по попке. Дитя начало кричать.

В Бостоне, штат Массачусетс, есть больница, где заботятся в основном о тех, кто страдает от болезней богатых людей и по избранным поводам позволяет себе принимать новых богатых детей. Там матери не кричат и уж, конечно, не рожают в верхней одежде. Это неприлично.

Молодой человек мерил шагами пространство за дверьми родильной палаты, внутри неё делали своё дело два акушера и семейный врач. Этот отец не верил в те риски, с которыми связаны первые роды. Два акушера получат солидные гонорары только за то, что стоят рядом и следят за событиями. Один из них должен был позднее отправиться на обед и потому под длинным белым халатом на нём был надет парадный костюм, он просто не мог позволить себе не присутствовать при этих родах. Все трое предварительно тянули спички, чтобы решить, кто будет принимать роды, и победил доктор Макензи. А что, звучное, надёжное имя, думал отец, шагая взад и вперёд по коридору.

Казалось, у него не было оснований для тревоги. Этим утром Ричард в красивом экипаже привёз свою жену Анну в больницу. Она подсчитала, что сегодня – двадцать восьмой день её девятого месяца. Схватки начались вскоре после завтрака, и его заверили, что роды начнутся не ранее, чем его банк закончит работу. Сам он был человеком дисциплинированным и не видел причин, по которым роды должны нарушать его тщательно распланированную жизнь. И, тем не менее, продолжал нервно шагать. Медсёстры и молодые врачи пробегали мимо него; завидев его, они начинали говорить тише и переходили на прежний тон, только оказавшись вне досягаемости его ушей. Он не обращал на это внимания, потому что в его присутствии так делали все. Многие из них никогда не видели его в лицо, но все знали, кто он такой.

Если это – мальчик, сын, он, возможно, построит в больнице новое крыло детского отделения, оно ведь так нужно. Он уже построил библиотеку и школу. Будущий отец попытался читать вечернюю газету, смотря на слова, но не понимая их смысл. Он волновался, даже нервничал. Ведь они же (а он говорил «они» почти про всех) так никогда и не поймут, что это должен быть мальчик. Мальчик, который однажды займёт его место президента банка.

Он перевернул страницы «Вечерних ведомостей». Бостонский «Ред сокс» разбил «Хайлендеров» из Нью-Йорка, – кто-то будет веселиться. Он вспомнил заголовки на первой полосе и вернулся к ней. Самое сильное землетрясение в истории Америки. Разрушения в Сан-Франциско, по крайней мере, четыреста человек погибло, – горевать будут другие. Он ненавидел всё это. Эти события будут затмевать рождение его сына. Люди будут помнить, что в этот день случилось что-то ещё.

Ему и на секунду не приходило в голову, что у него могла родиться девочка. Он раскрыл финансовый раздел и сверился с биржевыми котировками, резко пошедшими вниз. Это чёртово землетрясение на сотню тысяч долларов уменьшило его собственные активы в банке, но, поскольку его личное состояние превышало шестнадцать миллионов долларов, что, согласитесь, очень мило, то понадобится нечто более крупное, чем калифорнийское землетрясение, чтобы задеть его. Теперь он может жить на проценты от процентов, так что шестнадцатимиллионный капитал нетронутым достанется его сыну, ещё не родившемуся. Он продолжил шагать и делать вид, что читает «Ведомости».

Акушер в парадном костюме вышел из родильного отделения, чтобы доложить новость. Он должен был, как казалось ему самому, сделать хоть что-то, чтобы оправдать огромный незаработанный гонорар, а из всех троих он был одет наиболее подходящим образом. Двое мужчин какое-то время поедали глазами друг друга. Доктор немного нервничал, но не собирался выказывать своё состояние перед отцом.

– Поздравляю вас, сэр. У вас сын, милый маленький мальчик.

«До чего же глупые замечания делают люди, когда рождается ребёнок», – подумал отец. Каким же ещё он может быть, если не маленьким? Сообщение ещё не очень дошло до него: у него сын. Он почти возблагодарил Бога. Акушер позволил себе вопрос, чтобы прервать молчание.

– Уже решили, как вы его назовёте?

Отец ответил без колебаний:

– Уильям Лоуэлл Каин.

3

Волнения и суматоха по поводу появления младенца улеглись, и вся остальная семья отправилась спать, а мать ещё долго не могла заснуть, держа малыша на руках. Елена Коскевич верила в жизнь и доказала свою веру тем, что родила девятерых детей. Она потеряла троих в младенчестве, хотя сделала всё, чтобы спасти их.

Теперь, в возрасте тридцати пяти лет, она знала, что её когда-то похотливый Яцек не сделает ей больше ни сына, ни дочь. Зато Бог дал ей этого ребёнка, и он, конечно же, выживет. Вера Елены была простой, и это было хорошо, поскольку её судьба никогда не давала ей шанса на что-то большее, чем простая жизнь. Она была худой, но не потому, что хотела быть такой, а от недоедания, тяжёлого труда и отсутствия лишних денег. Ей и в голову не приходило жаловаться, но морщины на её лице шли бы скорее бабушке, чем матери, если смотреть на неё из сегодняшнего дня.

Елена так сильно сжала уставшую грудь, что вокруг сосков появились тёмные красные пятна. Показались несколько капелек молока. В свои тридцать пять – на половине жизненного пути – у всех есть ценный опыт для передачи по наследству, а у Елены Коскевич он был теперь первоклассным.

– Мамина крошка, – нежно прошептала она малютке и провела сосками, смоченными молоком, по его морщинистому рту. Голубые глазки открылись, и ребёнок начал сосать, а на его носике от усердия появились крохотные капельки пота. Наконец мать, сама того не желая, провалилась в глубокий сон.

Яцек Коскевич, тяжёлый недалёкий человек с пышными усами – единственным символом самоутверждения, который он мог себе позволить, ведя в остальном холопский образ жизни, – нашёл жену с ребёнком на руках в кресле-качалке, когда проснулся в пять утра. В ту ночь он даже не заметил, что ее нет рядом с ним в постели. Он посмотрел на младенца, который, слава Богу, перестал, наконец, плакать. Не помер ещё? Яцек подумал, что самым простым выходом из положения будет отправиться на работу и не вмешиваться в эти дела, пусть женщина сама занимается жизнью и смертью, его дело – быть в имении барона с первыми лучами солнца. Он сделал несколько добрых глотков козьего молока и вытер свои шикарные усы рукавом. Затем он схватил одной рукой краюху хлеба, а другой – капканы и ловушки и выскользнул из дома по-тихому, чтобы не разбудить женщину, которая могла бы заставить его влезть в это дело. Он шёл по дороге к лесу, не думая о маленьком незваном госте иначе, как в предположении, что он видел его в последний раз.

Флорентина, старшая дочь, была готова выйти на кухню как раз тогда, когда старые часы, вот уже сколько лет показывавшие своё собственное время, возвестили, что, по их мнению, теперь шесть часов. Это был всего лишь вспомогательный механизм для тех, кто хотел знать, пора ли вставать и не пора ли ложиться в постель. Среди ежедневных обязанностей Флорентины было приготовление завтрака, что само по себе было несложным делом: разлить на всех козье молоко и дать по ломтю ржаного хлеба. Впрочем, решение этой задачи требовало соломоновой мудрости: надо было сделать так, чтобы никто не жаловался на размер порции соседа.

Флорентина поражала своей красотой всех, кто видел её в первый раз. Конечно, плохо, что за последние три года у неё было только одно платье, которое она носила постоянно, но те, кто мог по-разному взглянуть на девочку и её окружение, понимали, почему Яцек влюбился в её мать. Длинные волосы Флорентины сверкали, а в её газельих глазах мелькали дерзкие искорки наперекор обстоятельствам низкого происхождения и скудного стола.

Она на цыпочках подошла к колыбели и уставилась на мать и малыша, которого полюбила сразу. В её восемь лет у неё никогда не было куклы. Она и видела-то только одну, когда семья получила приглашение на празднование дня святого Николая в замке барона. Но даже тогда ей не удалось потрогать красивую игрушку, и теперь она испытывала необъяснимый порыв подержать малютку в руках. Она наклонилась, взяла ребёнка из рук матери и, глядя в его голубые глазки – такие голубые! – начала напевать. После тепла материнской груди малышу стало холодно в руках девочки, и это ему не понравилось. Он начал плакать, чем разбудил мать, единственным чувством которой было чувство вины за то, что позволила себе уснуть.

– Святый Боже, да он ещё жив, – сказала она Флорентине. – Приготовь мальчикам завтрак, а я попробую покормить его ещё раз.

Флорентина неохотно вернула малютку матери и стала наблюдать, как её мать в очередной раз пытается выжать свою больную грудь. Девочка стояла как зачарованная.

– Торопись, Флора, – напустилась на неё мать, – остальная семья тоже должна поесть.

Флорентина подчинилась, а её братья, спавшие на чердаке, начали спускаться вниз. Они поцеловали матери руку вместо приветствия и уставились на пришельца с трепетом. Всё, что они знали, сводилось к тому, что этот новенький пришёл вовсе не из живота матери. Флорентина была слишком взволнована, чтобы завтракать, и мальчики без раздумий разделили её порцию, оставив на столе только порцию матери. Они разбрелись по своим ежедневным делам, и никто не заметил, что их мать не съела ни крошки с момента появления ребёнка.

Елена Коскевич была рада, что её дети так рано научились заботиться о себе. Они умели кормить животных, доить коз и коров, ухаживать за огородом и выполняли свои ежедневные обязанности без её помощи и понукания. Когда вечером Яцек вернулся домой, она внезапно вспомнила, что не приготовила ему ужин, но Флорентина уже забрала кроликов у своего брата-охотника Франтишека и быстро начала их готовить. Флорентина была горда своей ответственностью за вечернюю трапезу, ибо она ей поручалась только тогда, когда была больна мать, а Елена Коскевич редко могла позволить себе такую роскошь. Франтишек принёс домой четырёх кроликов, а отец – шесть грибов и три картофелины, – сегодня будет настоящий пир.

После еды Яцек Коскевич сел на стул у огня и в первый раз внимательно осмотрел ребёнка. Взяв его под мышки и поддерживая большими пальцами беспомощную головку, он взглядом охотника осмотрел тельце. Морщинистое и беззубое лицо младенца скрашивали только красивые синие глазки, смотревшие в пустоту. Но что-то на теле ребёнка вдруг привлекло внимание Яцека. Он нахмурился и потёр маленькую грудь пальцами.

– Ты видела это, Елена, – сказал он, тыкая пальцем в рёбра малыша. – У этого уродливого выродка только один сосок.



Его жена нахмурилась и тоже начала тереть кожу на груди, как будто эти движения могли снабдить ребёнка недостающей деталью. Её муж был прав: маленький бесцветный левый сосок был на месте, а там, где должен быть его зеркальный собрат на правой стороне, кожа груди была совершенно гладкой и одинаково розовой.

Женские предрассудки взыграли немедленно.

– Сам Бог послал его мне, – воскликнула она. – Видишь отметину?

Мужчина протянул ей малыша.

– Ты дура, Елена. Этого ребёнка женщине сделал человек с дурной кровью. – Он плюнул в огонь, чтобы подчеркнуть своё отношение к родителям ребёнка. – В любом случае я и картофелины не поставлю на то, что он выживет.

Яцеку Коскевичу было бы жаль даже картофелины ради жизни ребёнка. Он не был по натуре чёрствым человеком, но это был не его мальчик, а ещё один рот, который надо кормить, он только усложнял проблему. Но, если этому суждено случиться, то не его дело вопрошать Всемогущего, и, не думая больше о малыше, он погрузился в глубокий сон у огня.


По мере того как шли дни, даже Яцек Коскевич начал верить, что ребёнок может выжить, и если бы он был спорщиком, то проиграл бы картофелину. Его старший сын-охотник с помощью младших братьев смастерил малышу колыбель. Флорентина сшила ему бельё, нарезав заготовки из собственных старых платьев и сшив их вместе. Выбор имени для малыша вызвал в семье такие споры, каких не случалось в течение многих месяцев до этого, только отец не высказывал по этому поводу никакого мнения. Наконец все сошлись на Владеке, и в следующее воскресенье в часовне обширного баронского поместья ребёнка окрестили Владеком Коскевичем. Мать возблагодарила Бога за его жизнь, а отец, как всегда, самоустранился от какого-либо участия.

Вечером был устроен небольшой пир, чтобы отметить крещение, – украшением его стал гусь, присланный в подарок из баронского имения. Все наелись от души.

С того дня Флорентина выучилась делить на девять.

4

Анна Каин мирно проспала всю ночь. Когда медсестра вернула ей сына Уильяма после завтрака, ей уже не терпелось снова взять его на руки.

– А теперь, миссис Каин, – весело сказала сестра, – не пора ли позавтракать и малышу?

Она усадила Анну, внезапно почувствовавшую, как распухла у неё грудь, в кровати и помогла двум новичкам в незнакомой им дотоле процедуре. Анна, понимавшая, что проявление недоумения будет рассматриваться как отсутствие материнского чувства, уставилась в синие глазки малыша, гораздо более тёмно-синие, чем у отца. Постепенно она осваивалась со своим новым состоянием, и оно ей нравилось. В свои двадцать два года она и не догадывалась, что ничего не знает. Урождённая Кэббот, вышедшая замуж за наследника семьи Лоуэллов, а теперь родившая ему первенца, она была воплощением традиции, которая в двух словах была изложена в стишках на карточке, присланной старым школьным другом:


А это город Бостон

Край бобов и трески,

Здесь Кэбботы говорят только с Лоуэллами,

А Лоуэллы говорят только с Богом.


Анна провела полчаса в разговоре с Уильямом, но тот не очень реагировал на неё. Затем его унесли спать.

Анна доблестно отвернулась от фруктов и конфет, которыми был завален столик рядом с её кроватью: она была исполнена решимости влезть во все свои старые платья к летнему сезону и вновь занять своё заслуженное место во всех модных журналах. Разве принц Гаронны не сказал, что она – единственное, что есть красивого в Бостоне? Её длинные золотистые волосы, тонкие черты лица и стройная фигура вызывали восхищение даже в тех городах, где она никогда не была. Она придирчиво посмотрела на себя в зеркало. На лице – ни единого следа родов, люди с трудом поверят, что она – мать крепкого мальчика. Слава Богу, мальчик оказался крепким.

Она съела лёгкий обед и приготовилась к приёму посетителей, которых уже отобрал её личный секретарь на вторую половину дня. Видеться с ней в первые дни было разрешено только членам семьи и самым близким друзьям, остальным будут говорить, что она пока не готова принимать. Но поскольку Бостон – это последний из оставшихся в Америке городов, где каждый житель с величайшей точностью знает своё место в социальной иерархии, неожиданные гости были маловероятны.

Палата, в которой она лежала в одиночестве, могла бы вместить ещё пять кроватей, если бы не была заставлена цветами. Анна включила электрический свет, для неё он всё ещё был в новинку. Ричард и она ждали, пока Кэбботы не провели его у себя, что весь Бостон воспринял как свидетельство допустимости электромагнитной индукции в приличном обществе.

Первым посетителем была свекровь Анны миссис Томас Лоуэлл Каин, глава семьи после смерти мужа, случившейся за год до этого. В свои немалые уже годы она в совершенстве владела техникой величавого вторжения в комнату – к своему полному удовлетворению и несомненному смущению присутствующих. Она была одета в длинное платье, которое скрывало её лодыжки, – единственный человек, видевший их, был теперь мёртв. Она всегда была худощава. На её взгляд, толстые женщины символизировали дурную диету и ещё более дурную породу.

Она была теперь самой старшей из всех живых Лоуэллов, старшей из Каинов. Поэтому и она сама, и другие считали, что она должна первой посмотреть на своего новорождённого внука. И потом, разве не она устроила встречу Анны и Ричарда? Любовь мало значила для миссис Каин. Она всегда могла найти общий язык с богатством, положением и престижем. Любовь – это замечательно, но, как правило, она оказывается скоропортящимся товаром, в отличие от первых трёх. Она одобрительно поцеловала невестку в лоб. Анна нажала кнопку на стене, и раздался тихий сигнал. Звук застал миссис Каин врасплох, она не верила в то, что электричество войдёт в обиход. Появилась медсестра с наследником. Миссис Каин осмотрела его, фыркнула от удовлетворения и жестом попросила их удалиться.

– Молодец, Анна, – сказала старая дама, как будто её невестка выиграла школьные спортивные состязания. – Мы все очень гордимся тобой.

Собственная мать Анны, миссис Эдвард Кэббот, прибыла несколькими минутами позже. Она, как и миссис Каин, последние годы вдовела и так мало отличалась от неё внешне, что издалека их часто путали друг с другом. Но, надо отдать ей должное, она проявила куда больше внимания к внуку и дочери. Далее инспекция переместилась к цветам.

– Как мило, что Джексоны не забыли, – проговорила миссис Кэббот.

Миссис Каин подошла к этому занятию гораздо тщательнее. Она окинула взглядом нежные бутоны, а затем сосредоточилась на карточках с именами дарителей. Она шептала про себя имена, и сердце её успокаивалось: Адамсы, Лоуренсы, Лоджи, Хиггинсоны. Ни одна из бабушек не комментировала имён, которых не знала, они уже давно вышли из того возраста, когда хочется знакомиться с новыми вещами или людьми. Они обе чувствовали себя довольными, ведь родился наследник, и, похоже, вполне здоровый. Они обе теперь считали, что их последний семейный долг успешно – хотя и не ими лично – выполнен и они теперь могут перейти с авансцены в хор.

Они обе ошибались.


Близкие друзья Анны и Ричарда пошли потоком во второй половине дня с подарками и наилучшими пожеланиями, причём первые были из золота или серебра, а вторые произносились с утончённым акцентом бостонского высшего света.

Когда после окончания рабочего дня к ней приехал муж, Анна была уже слегка утомлена. Ричард впервые в своей жизни выпил шампанского за обедом, – на этом настаивал старый Амос Кербс, и молодой отец не мог отказаться в присутствии всех членов Соммерсет-клуба. Он показался своей жене менее строгим, чем обычно. В длинном сюртуке и брюках в тонкую полоску он выглядел солидно, – чему способствовал рост в 186 сантиметров, – а его чёрные волосы с пробором посередине ярко блестели в свете огромной электрической лампы. Немногие смогли бы точно определить его возраст, догадаться, что ему всего тридцать три, ведь молодость никогда ничего не значила для него, важна была лишь внутренняя сущность.

Уильяма Лоуэлла Каина вновь внесли в палату, и отец осмотрел его так, будто сводил баланс в конце банковского дня. Всё, похоже, в порядке. У мальчика две ноги, две руки, десять пальцев на руках, десять – на ногах. Ричард не увидел ничего, что удивило бы его, и взмахом руки попросил унести ребёнка.

– Вчера вечером я дал телеграмму директору школы Святого Павла. Уильям зачислен на сентябрь 1918 года.

Анна ничего не сказала. Было ясно, что Ричард начал работать над карьерой Уильяма.

– Ну и как, дорогая, ты уже полностью оправилась? – продолжил он расспросы. Сам Ричард не провёл в больнице ни единого дня за все свои тридцать три года.

– Да, то есть нет, я думаю, что да, – робко ответила ему жена, подавляя подступающие слёзы, которые, как она знала, будут неприятны мужу. Ответ на его вопрос был не таким, какой Ричард мог бы понять. Он поцеловал жену в щёку и вернулся в своём прекрасном экипаже в Красный дом, их фамильный особняк на площади Луисбург. С прислугой, малышом и его няней здесь теперь придётся кормить девять ртов, но Ричард не задумывался над этим.

Уильям Лоуэлл Каин получил церковное благословение и имя, которое ему дал отец ещё до рождения, в протестантской епископальной церкви Святого Павла в присутствии всех значительных особ Бостона. Архиепископ Лоуренс лично вёл службу, а Дж. П. Морган и Алан Ллойд, банкиры с безупречной репутацией, вместе с Милли Престон, лучшей подругой Анны, были избраны на роль крёстных родителей. Его преосвященство окропил святой водой головку Уильяма, и ребёнок не пикнул. Он уже усвоил подход настоящего аристократа к жизни.

Анна возблагодарила Бога за рождение здорового ребёнка, а Ричард возблагодарил Его за то, что у него есть сын, которому он оставит своё состояние. И всё-таки, подумал он, возможно, для подстраховки следует завести ещё одного. Он посмотрел на свою жену и остался ею очень доволен.

КНИГА ВТОРАЯ


5

Владек Коскевич рос медленно, и его приёмная мать скоро поняла, что со здоровьем у мальчика всегда будут проблемы. Он подхватывал ту же заразу и болезни, что и все растущие дети, но также и такие, каких у детей вообще, кажется, не бывает, и неизменно заражал всех остальных Коскевичей без исключения. Елена относилась к нему как к любому своему ребёнку и всегда решительно защищала его, когда Яцек начинал винить не Бога, а Дьявола за появление Владека в их маленьком доме. С другой стороны, Флорентина заботилась о Владеке, как будто это был её собственный ребёнок. Она полюбила его с того момента, когда в первый раз увидела его, и с силой тем большей, что она основывалась на страхе, что никто не возьмёт замуж нищую дочь охотника. Поэтому ей суждено остаться без детей. Её ребёнком стал Владек.

Старший из братьев – тот, что нашёл Владека, – относился к нему как к игрушке, но в следующем январе он должен был оставить школу и приступить к работе в имении барона, а забота о детях – это женское дело, так учил его отец. Три младших брата – Стефан, Йозеф и Ян – не проявляли большого интереса к Владеку, а оставшийся член семьи – маленькая София – довольствовалась тем, что играла и обнималась с ним.

А вот характер и ум Владека разительно отличались от ума и характера собственных детей Коскевичей. Никто не мог отрицать ни физических, ни интеллектуальных различий. Все Коскевичи были высокими, ширококостными, светловолосыми и сероглазыми. Владек был невысок, полноват, темноволос, а глаза у него были ярко-синими. Коскевичи имели минимум притязаний на образование и уходили из деревенской школы, как только позволяли возраст или обстоятельства. А Владек, поздно начав ходить, заговорил в полтора года. Читать научился в три, ещё не умея самостоятельно одеваться. Писа́ть научился в пять, но продолжал писать в постель.

Он стал предметом отчаяния отца и гордости – матери. Его первые четыре года на земле были знаменательны только тем, что он постоянно пытался её покинуть из-за болезней, а Елена и Флорентина старались, чтобы у него это не получилось. Он босиком бегал по деревянному дому, одетый в лоскутную одежду, на шаг позади матери. Когда Флорентина возвращалась из школы, он переключал внимание на неё, не отходя от неё ни на секунду, пока она не укладывала его спать. Деля еду на девять частей, Флорентина часто жертвовала половину своей доли Владеку, а когда он болел, отдавала всю. Владек носил одежду, которую она шила для него, пел песни, которым она его научила, и пользовался немногочисленными игрушками и подарками, выпадавшими на её долю.

Поскольку большую часть дня Флорентина была в школе, Владек с ранних лет хотел ходить туда с нею. Как только ему разрешили («Только крепко держаться за руку Флорентины, пока не войдёшь в школу», – требовала мать), он прошёл с ней почти десять вёрст до Слонима, чтобы начать учёбу.

Школа понравилась Владеку с первого дня, она стала для него побегом из жалкого домишки, который до того составлял весь его мир. В школе он впервые в жизни столкнулся с жестокими последствиями русской оккупации Восточной Польши. Он узнал, что его родным польским языком можно пользоваться только в семье, дома, а в школе нужно говорить исключительно по-русски. Он почувствовал в детях вокруг себя яростную гордость за угнетённый родной язык и культуру. Он тоже чувствовал эту гордость.

К своему удивлению, он обнаружил, что его школьный учитель Котовский не умаляет его талантов, как это делал отец. Он, как и дома, был самым младшим в классе, но вскоре поднялся над своими одноклассниками во всех отношениях, кроме своего роста. Его некрупная фигура вводила в постоянное заблуждение относительно его истинных способностей: люди всегда считают, что чем больше, тем лучше. К пяти годам Владек был первым в классе по всем предметам, кроме слесарных работ.

По вечерам, вернувшись домой, другие дети играли, собирали ягоды, рубили дрова, ловили кроликов или шили, а Владек читал и читал до тех пор, пока не добрался до учебников, которые ещё не читали даже его старшие брат и сестра. Постепенно Елена Коскевич начинала понимать, что получила больше, чем надеялась, когда её сын-охотник принёс домой маленькую зверушку вместо кроликов. Владек уже стал задавать вопросы, на которые она не могла ответить. Вскоре Елена поняла, что не в состоянии справиться с этой ситуацией, но не знала, как поступить. Она неуклонно верила в судьбу, поэтому не удивилась, когда решение было принято за неё.

Однажды вечером осенью 1911 года случился первый поворот в жизни Владека. Семья только что завершила свой немудрящий ужин, состоявший из свекольного супа с фрикадельками; Яцек Коскевич сидел, похрапывая, у очага, Елена шила, а дети играли. Владек сидел у ног матери и читал. Вдруг, перекрывая шум, создаваемый Стефаном и Йозефом, ссорившимися из-за очередной раскрашенной сосновой шишки, раздался стук в дверь. Все замолчали. Стук всегда был сюрпризом для семьи Коскевичей, поскольку их жилище находилось в десяти верстах от Слонима и в шести – от имения барона. Гости почти не заходили к ним, ведь им тут ничего не могли предложить, кроме ягодного сока и компании галдящих детей. Вся семья нерешительно уставилась на дверь, но никто её не открыл, и стук повторился, уже громче. Сонный Яцек встал со стула, подошёл к двери и осторожно распахнул её. Когда они увидели, кто стоит в проёме, все поклонились – кроме Владека, который во все глаза глядел на крупного красивого аристократа в медвежьей шубе, чьё присутствие наполнило комнату и вселило страх в глаза отца. Сердечная улыбка гостя рассеяла этот страх, и Коскевич пригласил барона Росновского в свой дом. Все молчали. Барон никогда не заглядывал к ним раньше, и никто не знал, что говорить.

Владек положил книгу, поднялся с места и пошёл навстречу незнакомцу, протянув руку прежде, чем отец смог остановить его.

– Добрый вечер, господин барон, – сказал Владек.

Барон пожал ему руку, и они посмотрели друг другу в

глаза. Потом мальчик опустил глаза и увидел великолепный серебряный браслет на запястье гостя с какой-то надписью, которую он не мог разобрать.

– А ты, должно быть, Владек.

– Да, господин барон, – ответил мальчик, ни голосом, ни жестом не выказывая удивления от того, что барон знает его имя.

– Как раз по поводу тебя я и пришёл повидаться с твоим отцом, – сказал барон.

Владек остался рядом с бароном, глядя на него в упор. Хозяин дома подал детям знак, чтобы они оставили его наедине с его гостем и хозяином, поэтому все поклонились и тихо удалились на чердак. Владек остался, но никто и не ожидал, что он сделает иначе.

– Коскевич, – начал барон, всё ещё стоя, поскольку никто не предложил ему сесть, а Яцек не подал ему стула, во-первых, потому, что был слишком смущён, а во-вторых, потому, что предположил, что барон пришёл, чтобы сделать ему внушение. – Я пришёл попросить об одолжении.

– Всё что угодно, господин барон, всё что угодно, – сказал Яцек, теряясь в догадках: что он может дать хозяину такого, чего у того ещё нет, ведь у барона уже есть всё, причём стократно.



Барон продолжил:

– Моему сыну Леону исполнилось шесть лет, и я нанял для него частных преподавателей – одного из наших, поляков, а второго – немца, чтобы они давали ему уроки в замке. Они сказали мне, что он очень умный мальчик, но проблема в том, что ему не хватает соперничества, ему не с кем соревноваться, кроме себя. Учитель школы в Слониме, пан Котовский, считает, что Владек – единственный мальчик, способный составить конкуренцию, в которой так нуждается Леон. Поэтому я спрашиваю: разрешите ли вы своему ребёнку оставить деревенскую школу и присоединиться к Леону и его учителям?

Владек продолжал стоять рядом с бароном, и перед его глазами открывались удивительные картины обильной еды и питья, книг и учителей, гораздо более образованных, чем Котовский. Он взглянул на мать. Она тоже во все глаза смотрела на барона, а на лице её отразились удивление и печаль. Его отец посмотрел на мать, и этот их мгновенный обмен мнениями показался мальчику вечностью.

Охотник сиплым голосом обратился к сапогам гостя:

– Это большая честь для нас, господин барон.

Барон вопросительно посмотрел на Елену Коскевич.

– Пресвятая Дева запрещает мне становиться на пути моего ребёнка, – сказала она нежно, – хотя только она знает, чего это будет мне стоить.

– Но, пани Коскевич, ваш сын сможет регулярно навещать вас.

– Да, господин барон. Я полагаю, что он так и будет делать поначалу. – Она хотела ещё что-то добавить, но передумала.

Барон улыбнулся.

– Хорошо. Тогда решено. Доставьте, пожалуйста, мальчика завтра утром в замок к семи часам. Пока идут занятия, он будет жить у нас, а на Рождество сможет вернуться домой.

Владек разрыдался.

– Тихо, малыш! – попытался успокоить его отец.

– Я не пойду, – твёрдо сказал Владек, хотя уйти очень хотелось.

– Тихо, малыш! – повторил отец, на этот раз уже громче.

– Но почему? – спросил барон, и в его голосе послышалось сожаление.

– Я никогда не оставлю Флору, никогда.

– Флору? – спросил барон.

– Это моя старшая дочь, – вмешался Коскевич. – Не думайте о ней, господин барон. Мальчик сделает так, как ему скажут.

Все замолчали. Барон секунду подумал. Владек продолжал плакать нарочитыми слезами.

– Сколько лет девочке? – справился барон.

– Четырнадцать, – ответил охотник.

– А она может работать на кухне? – спросил барон, с облегчением заметив, что Елена Коскевич не собирается плакать вместе с сыном.

– О да, господин барон, – ответила мать. – Флора умеет готовить, умеет шить, умеет…

– Хорошо, тогда она тоже пусть приходит. Я жду их завтра утром в семь часов.

Барон подошёл к двери и улыбнулся Владеку, а тот улыбнулся ему в ответ. Владек выиграл свою первую сделку, и, пока его обнимала мать, он пристально смотрел на дверь. Вдруг он услышал её шёпот:

– Мамин малыш, что теперь с тобой будет?

Владек и сам не мог дождаться ответа на этот вопрос.

За ночь Елена Коскевич собрала пожитки для Владека и Флорентины, что было довольно просто, ибо и всё имущество семьи можно было собрать очень быстро. Утром остающиеся члены семьи стояли перед дверью и смотрели, как они идут в замок, неся под мышкой небольшие бумажные свёртки. Флорентина, высокая и грациозная, всё время оглядывалась, плакала и махала рукой, а Владек, невысокий и неуклюжий, ни разу не обернулся. Флорентина крепко держала Владека за руку до самого замка. Теперь они поменялись ролями, с этого дня она зависела от него.

Их явно дожидался человек в шитой зелёной ливрее, который ответил на их робкий стук в дубовую дверь. Оба подростка в своё время с восторгом рассматривали в городе мундиры русских офицеров, но они никогда не видели ничего более роскошного, чем этот слуга в ливрее, который возвышался над ними как монумент и был, несомненно, важной персоной. В холле они прошли по толстому ковру, и Владек во все глаза разглядывал красно-зелёный узор, восхищаясь его красотой и размышляя, не надо ли снять ботинки. Они как заворожённые позволили отвести себя в спальни, приготовленные для них в западном крыле. Отдельные спальни, – смогут ли они заснуть? Хорошо, что есть хотя бы дверь между комнатами, им не придётся разлучаться, но первые ночи они спали вместе в одной кровати.

Когда они оба распаковали свои пожитки, Флорентину отвели на кухню, а Владека – в комнату для игр в южном крыле, чтобы познакомить его с сыном барона Леоном. Это был высокий приятный мальчик, который так дружелюбно его приветствовал, что Владек – к своему удивлению и облегчению – забыл, что готов был встретить его в штыки. Леон рос в одиночестве, и у него не было приятеля для игр, кроме его няни, преданной литовской женщины, которая выкормила его и воспитывала после безвременной смерти его матери. Коренастый крепыш из леса, кажется, будет хорошим компаньоном. По крайней мере, одно они знали твёрдо: они равны между собою.

Леон тут же предложил Владеку познакомиться с замком, и прогулка по нему заняла остаток утра. Владек был поражён размерами здания, богатством мебели, коврами в каждой комнате. Как объяснил Леон, основная часть замка была выстроена в эпоху ранней готики, как будто Владек понимал, что это такое. Владек только кивал головой. Затем Леон провёл своего нового друга в подвалы, где лежали винные бутылки, покрытые пылью и паутиной. Больше всего Владеку понравилась огромная столовая с высокими сводами, опирающимися на колонны, и каменным полом. По всем стенам были развешаны головы зверей: бизон, медведь, олень, кабан и росомаха. В конце комнаты под оленьими рогами помещался герб барона. Семейный девиз Росновских звучал так: «Удача покровительствует храбрым».

После обеда, на котором Владек съел очень мало, поскольку не справился с ножом и вилкой, он познакомился с учителями, которые приветствовали его не слишком тепло, а вечером рассказывал Флорентине о своих приключениях. Она не сводила взволнованных глаз с его лица, даже раскрыла рот от удивления, особенно когда услышала про нож и вилку, которые Владек показал ей на пальцах, сведя их на правой руке плотно вместе и растопырив – на левой.

Учение начиналось ещё до завтрака в семь часов и продолжалось весь день с короткими перерывами на еду. Поначалу Леон явно опережал Владека, но Владек так решительно боролся с книгами, что через несколько недель разрыв стал уменьшаться. Одновременно между мальчиками крепли отношения дружбы и соперничества. Немецкий и польский учителя с трудом воспринимали сына барона и сына охотника как равных, но с неохотой признавали, что Котовский сделал правильный выбор. Впрочем, отношение учителей к Владеку никогда не волновало его, поскольку он видел: Леон относился к нему как к ровне.

Барон дал знать, что доволен продвижением в учёбе, которого добились мальчики, и время от времени присылал Владеку одежду и игрушки. Первоначальное бесстрастное восхищение бароном на расстоянии сменилось уважением, и, когда мальчику пришло время вернуться в домишко в лесу, чтобы встретить с отцом и матерью Рождество, он сильно расстроился от предстоящей разлуки с Леоном.

Его волнения были обоснованными. Несмотря на то, что он был рад видеть мать, даже короткого срока в три месяца в замке барона было достаточно, чтобы у него раскрылись глаза на недостатки его прежнего дома, о которых он раньше и не догадывался. Праздники никак не кончались. Владек чувствовал, что задыхается в тесном домишке, состоящем из одной комнаты и чердака, ему не нравилась здешняя еда, подаваемая в таких скудных количествах и поедаемая большей частью руками. Кроме того, в замке никто не делил на девятерых. Через две недели Владек уже не мог дождаться, когда вернётся к Леону и барону. Каждый день он проходил шесть вёрст до замка и не мог отвести глаз от стен, окружавших имение.

Флорентина восприняла возвращение гораздо спокойнее, она не могла понять, что их жилище больше никогда не будет домом для Владека. Яцек не знал, как относиться к мальчику, который теперь был прилично одет, прилично говорил и в свои шесть лет рассуждал о вещах, в которых его отец ничего не понимал, да и не хотел понимать. Ему казалось, что мальчик ничего не делает, только читает книги целыми днями. Что же из него получится? Если человек не умеет колоть дрова или поймать зайца, как он сможет честно заработать себе на жизнь? Он тоже не мог дождаться, когда кончатся праздники.

Елена была горда за Владека и поначалу не хотела замечать, что между ним и остальными детьми пролегла черта. Но, в конце концов, этого избежать не удалось. Как-то вечером Стефан и Франтишек играли в солдатиков, выступая генералами противостоящих армий, а когда Владек попросился к ним, отказали.

– Почему меня никогда не берут в игру? – закричал Владек. – Я тоже хочу научиться воевать.

– Потому что ты не наш, – заявил Стефан. – Ты ненастоящий наш брат.

Наступило долгое молчание, после которого Франтишек добавил:

– Отец никогда не хотел тебя оставлять, только мать заступилась за тебя.

Владек неподвижно стоял, смотря на детей, выискивая глазами Флорентину.

– Что Франтишек имеет в виду, когда говорит, что я не ваш брат? – потребовал он ответа.

Так Владек наконец узнал тайну своего рождения и понял, почему он так отличается от своих братьев и сестёр. Его теперь угнетало расстройство матери по поводу того, что он стал совсем закрытым, но в душе Владек был рад новому знанию. Он вышел из другого племени, где не знают убогости охотничьей жизни, у него другая кровь и дух, для которого нет преград.

Когда злосчастные праздники кончились и Владек с радостью вернулся в замок, Леон встретил его с распростёртыми объятиями. Для него, изолированного от общества богатством своего отца, как Владек – нищетой охотника, это тоже было безрадостное Рождество. С этого времени мальчики ещё больше сблизились и скоро стали неразлучными. Когда наступили летние каникулы, Леон упросил отца разрешить Владеку остаться в замке. Барон согласился, – ему самому начал нравиться этот мальчишка. Владек был переполнен счастьем и в будущем всего только один раз переступил порог жилища охотника.


Когда Владек и Леон заканчивали занятия, они играли. Их любимой игрой были прятки, а поскольку в замке было семьдесят две комнаты, то им редко приходилось прятаться дважды в одном и том же месте. Больше всего Владек любил прятаться в подвалах под замком, где человека можно было различить лишь в скудном свете, поступавшим через каменную решётку в верху стены. Но и тогда нужно было зажигать свечу, чтобы найти выход. Владек не знал, с какой целью было построено это подземелье, и никто из слуг не мог ему этого сказать, поскольку на их веку подвалами не пользовались.

Владек сознавал, что был ровней Леону только в классной комнате и не мог составить ему конкуренцию в играх, кроме шахмат. Неподалёку от имения протекала река Страхара, которая стала дополнительной площадкой для их игр. Весной они ловили в ней рыбу, летом купались, а зимой надевали коньки и гонялись друг за другом по льду. Флорентина сидела на берегу и с тревогой предупреждала их о местах, где лёд ещё тонок. Но Владек не слушал её и не раз проваливался.

Леон рос быстрым и сильным, хорошо бегал, хорошо плавал и, казалось, никогда не уставал и не болел. Владек в первый раз понял, что значит хорошо выглядеть и быть крепко сбитым. Когда он плавал, бегал и катался на коньках, то знал, что никогда не сможет и надеяться на то, чтобы угнаться за Леоном. Что ещё хуже, пупок Леона был почти незаметен, а у него выдавался вперёд и уродливо торчал посреди его пухлого тела. Владек проводил долгие часы в тишине своей комнаты, изучая в зеркало своё тело, задаваясь бесконечными вопросами «почему». В частности, почему ему достался только один сосок, тогда как у всех мальчиков, чью грудь он видел, сосков два, как того и требуют соображения симметрии человеческого тела. Иногда он лежал в кровати, не в силах заснуть, трогал себя за грудь, и слёзы жалости к самому себе лились на подушку. Наконец он засыпал с молитвой о том, чтобы завтра, когда он проснётся, всё изменилось. Но его молитвы оставались без ответа.

Каждый вечер Владек отводил время для физических упражнений, которые никто не видел, даже Флорентина. Он был решительным человеком и скоро научился держать себя так, чтобы казаться выше. Он укрепил руки и ноги и часто висел на стропиле в своей комнате в надежде, что это увеличит его рост, но Леон обгонял его, даже когда спал. Владеку пришлось примириться с тем, что он всегда будет на голову ниже сына барона и что никто, ничто и никогда не подарит ему ещё один сосок. Леон никогда не комментировал внешний вид своего друга, которым он слепо восхищался. Да и барон всё сильнее привязывался к этому темноволосому мальчику, заменившему младшего брата Леону, так трагично осиротевшему без матери, которая умерла от родов.

Каждый вечер оба мальчика обедали с бароном в огромном зале, а дрожащие огоньки свечей заставляли головы на стенах отбрасывать зловещие тени. Слуги бесшумно вносили и выносили огромные серебряные подносы с гусями, ветчиной, раками, бутылками прекрасных вин и фруктами, а иногда и мазуреками [1], которые Владек особенно любил. Затем барон отпускал слуг и рассказывал мальчикам разные случаи из польской истории, позволяя им сделать по глотку данцигской водки, в которой плавали маленькие листочки золота, ярко горящие в свете свечей. Владек, когда набирался храбрости, всегда просил рассказать о Тадеуше Костюшко.

– Это был великий патриот и герой, – отвечал ему барон. – Этот символ нашей борьбы за независимость. Он учился во Франции…

– …чей народ мы обожаем и любим так же, как мы ненавидим всех русских и австрияков, – добавлял Владек, которые от этой истории получал тем больше удовольствия, что знал её дословно.

– Кто кому рассказывает, Владек? – смеялся барон.

– …он воевал вместе с Джорджем Вашингтоном в Америке за свободу и демократию. В 1792 году он вёл поляков в бой при Дубенке. Когда наш недалёкий король Станислав Август оставил нас и перешёл на сторону русских, Костюшко вернулся на любимую родину, чтобы свергнуть иго царизма. Какую битву он выиграл, Леон?

– При Раклавице, а затем освободил Варшаву.

– Правильно, дитя моё. Но, увы, затем русским удалось собрать огромные силы, и в битве при Мацейовицах он был окончательно разбит и взят в плен. Мой прапрапрадед воевал рядом с ним, а потом под командованием Домбровского служил под знамёнами великого императора Наполеона Бонапарта.

– И за службу Польше он был сделан бароном, и этот титул с той поры носит ваша семья в память о тех великих днях, – сказал Владек с такой гордостью, как будто титул однажды должен был перейти к нему.

– Эти великие дни наступят снова, – тихо сказал барон. – Я молюсь за то, чтобы дожить до них.

Во время Рождества крестьяне имения собирались в замке, чтобы присутствовать на всенощном бдении. Барон возносил молитву своим красивым низким голосом, а потом все садились за стол, и Владек стеснялся ненасытного аппетита Яцека Коскевича, который наваливался на все тринадцать перемен блюд, начиная с борща и кончая пирожными и сливами, чтобы потом, как и в прежние годы, валяться дома с больным желудком.

После пира Владек с радостью раздавал подарки своим братьям и сёстрам: куклу – Софии, ножик – Йозефу и новое платье – Флорентине, – Владек сам выпросил у барона этот подарок.

– И вправду, – сказал Йозеф своей матери, получив от Владека подарок, – он не наш брат, мама.

– Нет, – ответила мать, – но он всегда будет моим сыном.


Всю зиму и весну 1914 года Владек набирался сил и знаний. Внезапно в июле немецкий учитель покинул замок, даже не попрощавшись, и ни один из мальчиков не мог сказать, почему. Им и в голову не приходило увязывать его отъезд с убийством в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда студентом-анархистом, которого второй их учитель описывал в неожиданно торжественном тоне. Барон часто бывал молчаливым и задумчивым, и мальчики не знали, почему. Молодые слуги, друзья их игр, тоже стали исчезать из замка один за другим, и мальчики опять не знали, почему. К концу года Леон стал выше, а Владек – сильнее, и оба мальчика поумнели.

Летом 1915 года – время прекрасных ленивых дней – барон отправился в долгое путешествие в Варшаву, чтобы, как он сам сказал, привести свои дела в порядок. Он отсутствовал три с половиной недели, двадцать пять дней, которые Владек каждое утро отмечал в календаре в своей спальне; ему они показались целой вечностью. В день, когда барон должен был вернуться, оба мальчика отправились на железнодорожный вокзал в Слониме, чтобы его встретить. Домой они возвращались в молчании.

Владеку показалось, что величественный барон выглядел усталым и постаревшим. Всю следующую неделю барон вёл с управляющим быстрые тревожные разговоры, которые смолкали, как только в комнату входили Леон или Владек. Это было так непривычно и загадочно, что мальчики боялись, не они ли являются нечаянной причиной этих разговоров. Владек впал в отчаяние, что барон может отослать его в домишко охотника; мальчик всегда помнил, что там он – чужой.

Однажды вечером, через несколько дней после приезда, барон пригласил мальчиков прийти к нему в большой зал. Они тихонько вошли, дрожа от страха. Не пускаясь в объяснения, он сказал, что им предстоит долгое путешествие. Этот короткий разговор Владек запомнил на всю жизнь.

– Дети мои, – сказал барон низким срывающимся голосом, – милитаристы Германии и Австро-Венгрии окружили Варшаву и скоро будут здесь.

Владек тут же вспомнил непонятную фразу, которую их польский учитель сказал немецкому в последние дни их совместного проживания, и теперь повторил её: «Означает ли это, что, наконец, настал час угнетённых народов Европы?»

Барон нежно посмотрел на невинное лицо Владека.

– Наш национальный дух не исчез за сто пятьдесят лет угнетения и страданий, – сказал он. – Возможно, именно сейчас на карту поставлена судьба Польши, равно как и Сербии, но у нас нет сил, чтобы влиять на ход истории. Мы зависим от милости трёх империй, которые нас окружают.

– Мы сильны и можем воевать, – сказал Леон. – У нас есть деревянные мечи и щиты. Мы не боимся ни немцев, ни русских.

– Сын мой, ты только играл в войну. Но драться будут не дети. А мы теперь найдём тихий уголок, где будем жить, пока история не примет решения о нашей судьбе. Мы должны уехать как можно быстрее. Могу только молиться, чтобы на этом ваше детство не кончилось.

Леон и Владек были озадачены и взволнованы словами барона. Война казалась им захватывающим приключением, которое они, конечно же, пропустят, если уедут из замка. Слугам понадобилось несколько дней, чтобы упаковать имущество, а Владеку и Леону сказали, что в следующий понедельник они уезжают в их небольшой летний дом под Гродно. Мальчики продолжали свои занятия и игры, но теперь без присмотра; и в эти дни ни у кого в замке не было ни желания, ни времени, чтобы отвечать на их многочисленные вопросы.

В субботу уроки были только утром. Они переводили «Пана Тадеуша» Адама Мицкевича с польского на латынь, когда услышали стрельбу. Поначалу казалось, что это очередной охотник стреляет в имении, и они вернулись к поэзии. Но тут последовал второй залп, уже ближе, и внизу раздался крик. Они посмотрели друг на друга в изумлении: они ничего не боялись, поскольку никогда в своей короткой жизни не встречались с чем-то, чего надо было бы бояться. Учитель сбежал, оставив их одних, и тут раздался ещё один выстрел, уже в коридоре за дверью их комнаты. Мальчики сидели неподвижно, едва дыша от страха.

Внезапно дверь резко распахнулась, и в комнату вошёл человек, не старше их учителя, в сером солдатском мундире и стальной каске. Солдат кричал на них по-немецки, желая знать, кто они такие, но ни один из мальчиков не отвечал, хотя они знали язык и могли говорить на нём не хуже, чем на родном. За спиной у первого появился ещё один солдат, а первый подошёл к мальчикам, схватил их за шеи и, как цыплят, вытащил в коридор, а оттуда – вниз в холл и далее – в сад, где они увидели истерически рыдающую Флорентину, уставившуюся на газон перед ней. Леон не смог поднять глаз и уткнулся в плечо Владека. Владек же со смесью любопытства и ужаса смотрел на ряд мёртвых тел, в основном слуг, которые лежали вниз лицом. Его заворожил вид усатого профиля в луже крови. Это был охотник. Владек ничего не чувствовал, а Флорентина продолжала кричать.

– Папа там? – спросил Леон. – Папа там?

Владек ещё раз осмотрел тела и возблагодарил Бога, что барона Росновского не видно. Он собирался сказать Леону эту добрую новость, когда к ним подошёл солдат.

– Wer hat gesprochen? – спросил он в ярости.

– Ich [2], – дерзко ответил Владек.

Солдат поднял винтовку и с силой опустил приклад на голову Владека. Он упал на землю, и кровь полилась по его лицу. Где барон, что происходит, почему с ними так обращаются? Леон навалился на Владека, чтобы прикрыть его, и солдат, намеревавшийся второй удар нанести Владеку в живот, изо всей силы ударил Леона по затылку.

Оба мальчика лежали неподвижно. Владек – потому, что ещё не оправился от удара и не мог вылезти из-под тяжёлого тела Леона, а Леон – потому, что был мёртв.

Владек не слышал, как другой солдат ругает их мучителя за то, что он сделал. Они подняли Леона, но Владек вцепился в него изо всех сил. Двум солдатам пришлось силой отрывать его от тела друга, которое тоже бросили лицом в траву. Его же вместе с горсткой выживших, испуганных людей отвели назад в замок и бросили в подвал.

Никто не разговаривал из страха оказаться среди тел на траве, пока двери подвала не закрыли на засов и последние звуки солдатских голосов перестали быть слышны. И тогда Владек сказал: «О боже». В углу, прислонившись спиной к стене, сидел барон, невредимый, но оглушённый, глядя в пространство перед собой, оставленный в живых потому, что завоевателям нужен был кто-то, чтобы присмотреть за пленными. Владек подошёл к нему, и они пристально поглядели друг на друга, как тогда, в первый день их встречи. Владек протянул ему руку, – и так же, как и в тот день, барон пожал её. Владек видел, как по гордому лицу барона текут слёзы. Никто из них не произнёс ни слова. Они оба потеряли человека, которого любили больше всего на свете.

6

Уильям Каин рос очень быстро, и все, кто его видел, считали его чудесным ребёнком. В годы раннего детства Уильяма это были главным образом очарованные им родственники и обожающие слуги.

Весь верхний этаж дома Каинов, построенного в восемнадцатом веке на площади Луисбург на Бикон-Хилл, был превращён в детскую комнату, набитую игрушками. Дальняя спальня и гостиная были отведены нанятой няньке. Этаж был достаточно далеко от кабинета Ричарда Каина, и он оставался в неведении относительно таких проблем, как режущиеся зубки, мокрые пелёнки и постоянный крик голодного и оттого непослушного ребёнка. Первый звук, первый зуб, первый шаг и первое слово были занесены матерью Уильяма в фамильную книгу вместе с данными о том, как он набирал вес и рост. Анна была удивлена, как мало отличались эти данные от данных любого другого ребёнка, с родителями которого она вступала в контакт на Бикон-Хилл.

Выписанная из Англии няня воспитывала ребёнка по режиму, который привёл бы в восторг сердце прусского кавалерийского офицера. Отец Уильяма навещал его каждый вечер в шесть часов. Поскольку он не хотел обращаться к ребёнку с сюсюканьями, он не разговаривал с ним вообще, оба они просто смотрели друг на друга. Уильям хватал отца за указательный палец, которым он с такой ловкостью водил по балансовым ведомостям, и крепко его сжимал. Ричард позволял себе улыбку.

В конце первого года процедура слегка изменилась, и мальчику разрешалось спускаться вниз, чтобы встретиться с отцом. Ричард садился в кресло из малиновой кожи, наблюдая за тем, как его первенец ползает на четвереньках под столами и стульями, появляясь там, где его ждали меньше всего, из чего Ричард сделал вывод, что ребёнок, несомненно, станет сенатором. Свои первые шаги Уильям сделал в тринадцать месяцев, держась за фалды отцовского пальто. Его первым словом было «дада», которое порадовало всех, включая бабушку Каин и бабушку Кэббот, которые регулярно навещали их. Они не возили коляску, в которой он перемещался по Бостону, но соизволяли гулять на шаг позади няни в парке по вечерам в четверг, осуждающе смотря на малышей с менее дисциплинированной свитой.

Когда прошло два года, обе бабушки посовещались и пришли к выводу, что пора бы завести для Уильяма брата или сестру. Анна сделала им одолжение и забеременела. Однако на четвёртом месяце он вдруг захворала и начала чувствовать себя всё хуже.

Доктор Макензи прекратил улыбаться, когда закончил обследование будущей матери. В диагнозе он написал «преэклампсия?» и не был удивлён, когда Анна выкинула на шестнадцатой неделе.

– Анна, дорогая, причина того, что вы чувствовали себя нехорошо, заключается в вашем высоком кровяном давлении, – скажет он Анне позже. – Оно могло бы стать ещё выше, продолжайся беременность и дальше. Боюсь, у докторов ещё нет решения проблемы с кровяным давлением. Мы и знаем-то о нём не слишком много, – только то, что это очень опасно, особенно для беременной женщины.

Анна удержалась от слёз, размышляя о том, что значило бы для неё отсутствие других детей в будущем.

– Но такое, конечно, не случится в моей следующей беременности? – спросила она, выстраивая фразу так, чтобы расположить доктора к благоприятному ответу.

– Я бы удивился, если будет иначе, дорогая. Мне жаль, что приходится говорить вам эти слова, но я решительно советую вам воздержаться от новых беременностей.

– Если на несколько месяцев я подурнею, я потерплю, если это будет значить…

– Я не говорю о внешнем виде, Анна. Я говорю о том, что не стоит излишне рисковать своей жизнью.

Это был тяжёлый удар для Ричарда и Анны, – они оба сами были единственными детьми в семье из-за безвременной кончины их отцов и собирались произвести такое количество детей, которое соответствовало бы потребностям дома и бизнеса в следующем поколении. «А что ещё делать молодой женщине?» – спросила бабушка Кэббот бабушку Каин. Но больше никто не упоминал о возникшей проблеме, и всё внимание сосредоточилось на Уильяме.

Ричард, ставший президентом банка «Каин и Кэббот» и компании доверительного управления фондом того же названия, когда в 1904 году умер его отец, был всецело занят делами банка. Банк, расположенный на Стэйт-стрит, был символом архитектурной и финансовой солидности и имел отделения в Нью-Йорке, Лондоне и Сан-Франциско. Сан-францисское доставило Ричарду немалую головную боль вскоре после рождения Уильяма, когда оно – вместе с Национальным банком Крокера и «Банком Калифорнии» – рухнуло, причём не в финансовом смысле, а буквально – во время знаменитого землетрясения в 1906-м. Ричард, как от природы осторожный человек, был полностью застрахован в лондонском «Ллойде». Джентльмены до мозга костей, они выплатили всё до цента, и Ричард отстроился снова. И тем не менее, это был тяжёлый год, половину которого он провёл, живя в вагоне поезда, за четыре дня покрывавшего путь от Бостона до Сан-Франциско, где Ричард надзирал за строительством. Он открыл новый офис на Юнион-сквер в октябре 1907 года, и как раз вовремя: нужно было срочно уделить внимание другим проблемам, связанным с Восточным побережьем. Началось не очень масштабное, но постоянное изъятие вкладов из небольших нью-йоркских банков, многие мелкие конторы были на грани банкротства. Дж. П. Морган, легендарный председатель могущественного банка, носящего его имя, пригласил Ричарда поучаствовать в консорциуме, созданном для преодоления кризиса. Ричард согласился, и их смелое решение оправдало себя. Проблема стала рассасываться, но поначалу у Ричарда было несколько бессонных ночей.

С другой стороны, Уильям спал здоровым сном, не догадываясь о землетрясениях и падающих банках. В конце концов, в этом мире были лебеди, которых нужно кормить, и бесчисленные поездки в Милтон, Бруклин и Беверли, где его показывали знатным родственникам.


Ранней весной следующего года Ричард приобрёл себе новую игрушку в обмен на осторожное вложение капитала в человека по имени Генри Форд, который утверждал, что может построить автомобиль для народа. Банк пригласил мистера Форда на обед, и Ричард получил предложение приобрести модель «Т» за замечательную цену в восемьсот пятьдесят долларов. Генри Форд заверил Ричарда, что, если банк поддержит его, цена в течение нескольких следующих лет опустится до трёхсот пятидесяти долларов, и все будут покупать его машины, обеспечивая большие прибыли тем, кто поможет ему сейчас. Ричард помог ему, и это стало его первым опытом вложения солидных денег в человека, который хотел удешевить свой товар вдвое.

Ричард поначалу побаивался, как бы его автомобиль – пусть и абсолютно чёрный – не показался неподходящим для президента банка, но восхищённые взгляды пешеходов, которые притягивала к себе машина, убедили его в обратном. Развивая скорость полтора десятка километров в час, она была шумнее, чем лошадь, но за ней не водилось свойства оставлять навозные яблоки посреди улицы. Он поругался с Фордом лишь однажды, когда тот не прислушался к его совету сделать модель «Т» разноцветной. Форд настаивал, что каждый автомобиль будет чёрным, чтобы не повышать цену. Анна, более чувствительная к мнению изысканного общества, не садилась в машину до тех пор, пока Кэбботы не купили такую же себе.

Уильям же обожал автомобиль и думал, что его купили на замену его коляске, ставшей ненужной по причине отсутствия мотора. Он также предпочитал няню шофёру в очках и фуражке. Бабушка Каин и бабушка Кэббот заявили, что никогда не сядут в эту ужасную машину, и сдержали свои слова, хотя стоит отметить, что бабушка Каин во время своих похорон путешествовала именно на машине, но она об этом так и не узнала.

В течение следующих двух лет банк набирал силу и рост, так же как и фигура Уильяма. Американцы опять вкладывали деньги в расширение производства, в «Каин и Кэббот» поступали значительные суммы, которые затем инвестировались в такие проекты, как, например, кожевенный завод в Лоуэлле, штат Массачусетс. Ричард наблюдал за ростом своего банка и своего ребёнка с понятным удовлетворением. На пятый день рождения сына он избавил его от женских рук, наняв за четыреста пятьдесят долларов в год частного учителя, мистера Монро, которого сам отобрал из восьми кандидатур, – их список был заранее подготовлен его личным секретарём. Монро должен был подготовить Уильяма к поступлению в школу Святого Павла, когда ему исполнится двенадцать. Уильяму Монро сразу понравился, но он счёл его очень умным и слишком старым, хотя на самом деле тому было двадцать три года, и у него был диплом второй степени Эдинбургского университета по английскому языку.

Уильям быстро научился бегло читать и писать, но предметом его главного интереса стали числа. Единственная его жалоба состояла в том, что из восьми его ежедневных уроков только один был арифметикой. Уильям очень скоро указал отцу, что одна восьмая часть рабочего времени – это слишком мало для человека, который собирается когда-нибудь стать президентом банка.

Чтобы компенсировать недальновидность учителя, Уильям ходил по пятам за всеми досягаемыми родственниками и просил их задавать ему примеры для устного счёта. Вскоре оказалось, что бабушку Кэббот невозможно убедить в том, что деление целого числа на четыре даёт тот же результат, что и умножение его на одну четверть: в её руках эти два действия часто давали различные результаты. А бабушка Каин очень старалась и мужественно пыталась справиться с простыми дробями, сложными процентами и проблемой раздела восьми кексов между девятью детьми.

«Бабушка, – сказал Уильям ласково, но твёрдо, когда та не смогла найти решение очередной его задачки, – купи мне логарифмическую линейку, и я не буду беспокоить тебя».

Она была поражена ранним развитием своего внука, но купила ему просимую игрушку, хотя и не была уверена, что он умеет ею пользоваться. Так бабушка Каин впервые в своей жизни узнала самый простой способ решения любой проблемы.

У Ричарда стали появляться проблемы на востоке. Председатель Лондонского филиала скончался на рабочем месте, и Ричард почувствовал, что его присутствие необходимо на Ломбард-стрит. Он предложил Анне сопровождать его вместе с Уильямом в Европу, что пойдёт мальчику на пользу: он побывает во всех местах, о которых ему так много рассказывал мистер Монро. Анна, ни разу не бывавшая в Европе, набила три огромных корабельных чемодана элегантными и дорогими новыми платьями, в которых собиралась завоёвывать Старый Свет. Уильям же посчитал, что со стороны матери будет несправедливо не разрешить ему взять с собой такую необходимую в путешествии вещь, как велосипед.

Каины на поезде доехали до Нью-Йорка, чтобы сесть на «Аквитанию», отправлявшуюся в Саутгемптон. Анна ужаснулась при виде множества уличных торговцев-иммигрантов и была счастлива подняться на борт и расположиться в своей каюте. А Уильям был поражён строениями Нью-Йорка, ведь до того момента он считал, что самым большим зданием в Америке, а может быть, и в мире является банк его отца. Он хотел купить розово-жёлтое мороженое, которое разносил человек в белом одеянии и соломенной шляпе, но отец и слышать об этом не захотел, да у Ричарда и денег-то в кармане никогда не было.

Мальчик с первого взгляда влюбился в огромное судно и быстро подружился с капитаном, который показал ему все отсеки этой примы компании «Кунард». Ричард и Анна, которые сидели, естественно, за капитанским столом, перед долгим путешествием посчитали необходимым извиниться за то, что их сын отнимает так много времени у экипажа.

«Ничего страшного, – ответил седобородый капитан. – Мы с Уильямом уже стали хорошими друзьями. Жаль, не смог ответить на все его вопросы относительно времени, скорости и расстояний. Мне придётся каждый вечер брать уроки у старшего механика, чтобы обрести уверенность в своих знаниях».

«Аквитания» вошла в пролив Солент, чтобы пришвартоваться в Саутгемптоне после шестидневного путешествия. Уильям не хотел покидать судно, и слёзы уже казались неизбежными, если бы не восхитительный вид «Серебряного призрака» – «Роллс-Ройса», ждавшего их на причале с шофёром, готовым умчать их в Лондон. Ричард принял моментальное решение отправить эту машину в Нью-Йорк по окончании поездки, и это было самое экстравагантное из его решений. Анне он объяснил – довольно неубедительно, – что хочет показать её Генри Форду.

В Лондоне семейство Каин остановилось в гостинице «Ритц» на Пиккадилли, что было недалеко от офиса Ричарда в Сити. Пока Ричард был занят, Анна использовала момент для того, чтобы показать Уильяму лондонский Тауэр, Букингемский дворец и смену караула гвардейцев. Уильяму всё показалось «отличным» – за исключением английского акцента, который он не понимал.

– Почему они говорят не так, как мы, мама? – потребовал он ответа и с удивлением услышал, что вопрос чаще задают обратный, поскольку «они» появились раньше. Больше всего Уильяму нравилось наблюдать за солдатами, стоящими на карауле у Букингемского дворца, – в красных мундирах с блестящими бронзовыми пуговицами. Он попытался заговорить с ними, но те смотрели в пустоту и даже не моргали.

– А мы можем забрать одного домой? – спросил он у матери.

– Нет, дорогой, они стоят здесь, чтобы охранять короля.

– Но у него их так много, можно мне взять одного?

В качестве «особого знака внимания» – так говорила Анна, – Ричард позволил себе во второй половине дня отвезти жену и сына в Вест-Энд на представление традиционного театра английской пантомимы под названием «Джек и бобовый росток», которое давали на лондонском ипподроме. Уильяму сразу понравился Джек, и он был готов срубить каждое дерево вокруг себя, воображая, что на нём прячется великан. После спектакля они пили чай в «Фортнум энд Мэйсон» на Пиккадилли, и Анна позволила Уильяму две булочки со взбитыми сливками и новомодную штучку под названием «пончик». На следующий день Уильяма пришлось опять вести в чайную комнату «Фортнума», чтобы он съел ещё «пончиков со сливками», как он их называл.

Однако праздник для Уильяма и его матери пролетел быстро, а Ричард, довольный успехами на Ломбард-стрит и новым управляющим, начал подбирать день для их возвращения. Из Бостона ежедневно приходили телеграммы, которые заставляли его спешить на своё место председателя. И вот когда одна из них сообщила, что на хлопкоперерабатывающем заводе в Лоуренсе, штат Массачусетс, забастовало двадцать пять тысяч рабочих, а его банк сделал большие вложения в это предприятие, он принял решение отправляться через три дня.

Уильяму не терпелось вернуться домой, рассказать мистеру Монро обо всех восхитительных вещах, которые он делал в Англии, и вновь встретиться с бабушками. Он был уверен, что те никогда не ходили в настоящий театр с живыми актёрами и простой публикой. Анна тоже была бы счастлива попасть домой, хотя поездка ей нравилась не меньше, чем Уильяму, поскольку её платья и красота с восторгом были приняты островитянами Северного моря, обычно не склонными к выставлению своих мнений напоказ.

В качестве последней радости за день до отплытия Анна взяла Уильяма на чай, который устраивала жена новоназначенного председателя лондонского филиала банка Ричарда. У неё тоже был сын восьми лет по имени Стюарт, и Уильям после двух недель, в течение которых они играли вместе, привык к своему новому другу и стал считать его неотъемлемой частью своей жизни. Чаепитие, впрочем, оказалось несколько скомканным, поскольку Стюарт чувствовал себя неважно, и Уильям – из солидарности со своим новым приятелем – сказал, что собирается болеть тоже. Анна и Уильям возвратились в «Ритц» раньше, чем планировали. Однако Анну это не слишком выбило из колеи, поскольку у неё появилось время приглядеть за укладкой своих чемоданов, а недомоганию Уильяма она не придала большого значения, считая, что он просто подражает Стюарту. Но когда вечером она отправляла сына спать, то обнаружила, что он не говорил попусту и у него и в самом деле высокая температура. За ужином она сказала об этом Ричарду.

– Возможно, он перевозбудился при мысли о возвращении домой, – ответил он не слишком уверенно.

– Надеюсь, что так, – сказала Анна, – не хотелось бы везти его больным.

– Да он оправится к завтрашнему дню, – сказал Ричард не допускающим возражений тоном, но когда Анна пришла утром будить сына, то обнаружила, что он весь покрыт красными пятнами, а температура поднялась выше сорока градусов. Гостиничный врач диагностировал корь и вежливо, но настойчиво запретил Уильяму какие бы то ни было морские путешествия не только ради него самого, но и для спокойствия других пассажиров. Не оставалось ничего, как уложить его в кровать, обложить грелками и дожидаться следующего корабля. Ричард не смог позволить себе трёхнедельную задержку и решил отправляться по плану. Анна произвела необходимые перемены в бронировании билетов. Уильям умолял отца взять его с собой: двадцать один день ожидания, пока «Аквитания» вернётся в Саутгемптон, казались ребёнку вечностью. Ричард был непреклонен, нанял сиделку для ухода за Уильямом и убедил мальчика, что он плохо себя чувствует.

Анна проводила Ричарда до Саутгемптона в новом «Роллс-Ройсе».

– Мне будет одиноко в Лондоне без тебя, Ричард, – сказала она застенчиво при прощании, рискуя заработать замечание в излишней эмоциональности.

– Что же, дорогая, мне тоже будет одиноко без тебя в Бостоне, – сказал он, хотя мысли его уже занимали бастующие рабочие.

Анна вернулась в Лондон поездом, размышляя о том, чем же она займётся ближайшие три недели. Ночь Уильям провёл лучше, и утром пятна уже не казались такими зловещими. Однако и доктор, и сиделка были единодушны: он должен оставаться в постели. Анна воспользовалась дополнительным временем, чтобы писать длинные письма родным. Уильям, несмотря на протесты, остался в постели, но во вторник он проснулся рано и отправился в комнату матери вполне восстановившим силы. Он забрался к ней в кровать, и его холодные руки тут же разбудили её. Она с огромным облегчением увидела, что он совершенно выздоровел. Она позвонила и заказала завтрак в постель им обоим – вольность, которой отец Уильяма никогда бы не потерпел.

Послышался негромкий стук, и человек в красной, шитой золотом ливрее внёс огромный серебряный поднос с завтраком. На нём были яйца, бекон, помидоры, тосты и мармелад – настоящий пир. Уильям жадно смотрел на еду, он уже и не помнил, когда ел по-настоящему. Анна равнодушно взглянула на утреннюю газету. Живя в Лондоне, Ричард ежедневно читал «Таймс», поэтому менеджеры отеля решили, что ей она тоже понадобится.

– Ой, смотри, – сказал Уильям, уставившись на фотографию на первой полосе, – папин корабль. А что такое ка-та-стро-фа, мама?

Во всю ширину газетного листа была помещена фотография «Титаника».

Анна, не думая о том, уместно ли такое поведение для члена семьи Лоуэллов или Кэбботов, залилась слезами. Они несколько минут сидели в постели, обняв друг друга. Уильям не мог сказать, почему. Анна поняла, что они оба потеряли человека, которого любили больше всего на свете.

Отец молодого Стюарта, сэр Пирс Кэмпбелл, прибыл в сто седьмой номер отеля «Ритц» почти сразу же. Он подождал в гостиной, пока вдова переоденется в своё единственное чёрное платье. Уильям тоже оделся, всё ещё не понимая, что такое «катастрофа». Анна попросила сэра Пирса объяснить весь смысл новости её сыну, который говорил: «Я хотел быть на корабле с ним, но меня не пустили». Он не плакал, потому что не верил, что что-то может убить его отца. Он окажется в числе спасшихся.

За всю свою карьеру политика, дипломата и бизнесмена, возглавившего лондонский филиал банка «Каин и Кэббот», сэр Пирс никогда не встречался с подобным самообладанием в таком юном существе. Много лет спустя он говаривал, что такое присутствие духа даётся немногим. Оно было дано Ричарду Каину и унаследовано его единственным сыном.

Списки спасшихся поступали время от времени из Америки, и Анна проверяла и перепроверяла их. Однако каждый раз в них отсутствовало имя Каина, он считался пропавшим без вести, видимо, утонувшим. Прошла ещё неделя, и даже Уильям почти потерял надежду на то, что его отец спасётся.

Анна с трудом заставила себя подняться на борт «Аквитании», но Уильям горел непонятным желанием выйти в море. Час за часом он просиживал на прогулочной палубе, осматривая пустую поверхность воды.

– Завтра я обязательно найду его, – обещал он матери сначала уверенно, затем всё более сомневающимся тоном.

– Уильям, никто не может выжить в Атлантике в течение трёх недель.

– Даже мой отец?

– Даже твой отец.

Когда Анна вернулась в Бостон, обе бабушки ждали её в Красном доме, исполненные чувства обязанности, которая свалилась на них.

Ответственность опять перешла в руки бабушек. Анна пассивно отнеслась к своему положению собственника. У неё в жизни почти не осталось иных целей, кроме Уильяма, чья судьба теперь находилась в её руках. Уильям был вежлив, но на сотрудничество не шёл. Днём он тихо сидел на уроках мистера Монро, а по ночам плакал на коленях у матери.

– Ему не хватает компании других детей – только и всего, – сказали бабушки решительно, уволили мистера Монро и няньку, а Уильяма отправили в школу в Сэйр, надеясь на то, что вступление в реальный мир и компания других детей вернут его в прежнее состояние.

Огромную часть своего состояния Ричард оставил Уильяму, предусмотрев семейное доверительное управление имуществом до тех пор, пока Уильяму не исполнится двадцать один год. Существовало и дополнение к завещанию. Ричард указывал, что Уильям должен стать председателем правления банка «Каин и Кэббот» заслуженно. Это было единственным местом в завещании отца, которое вдохновляло Уильяма, потому что всё остальное он получал по праву рождения. Анна получала пятьсот тысяч долларов капитала и пожизненные выплаты в размере ста тысяч долларов в год после вычета налогов, но эта выплата прекращалась, если бы она вышла замуж ещё раз. Она также получала дом на Бикон-Хилл, летний дом на побережье, дом в штате Мэн и небольшой островок неподалёку от полуострова Кэйп Код. Все это должно было перейти к Уильяму после смерти матери. Обе бабушки получили по двести пятьдесят тысяч долларов и письма, которые не оставляли сомнения в том, какие обязанности возлагались на них, если Ричард умрёт раньше них. Банк должен был заниматься доверительным управлением семейным состоянием, а крёстные родители Уильяма выступали в качестве компаньонов. Ежегодный доход от такого управления должен был вкладываться в надёжные предприятия.

Прошёл целый год, прежде чем бабушки сняли траур, и, хотя Анне было всего двадцать восемь лет, она впервые в жизни выглядела на свои годы.

В отличие от Анны, бабушки скрывали своё горе от Уильяма, пока он не упрекнул их в этом.

– Разве ты не скучаешь по моему папе? – спросил он как-то бабушку Каин, глядя на неё синими глазами, которые заставляли вспоминать глаза её собственного сына.

– Почему, скучаю, дитя моё, но он сам не хотел бы, чтобы мы просто сидели и горевали впустую.

– Но я хочу, чтобы мы всегда помнили о нём – всегда! – сказал Уильям дрожащим голосом.

– Уильям, я должна впервые поговорить с тобой как со взрослым человеком. Мы всегда будем хранить в наших душах память о нём, а ты должен выполнить своё предназначение, оправдав те надежды, которые возлагал на тебя твой отец. Ты теперь глава семьи и наследник огромного состояния. Поэтому ты должен в труде готовить себя к этому наследию в том же духе, как твой отец приумножал его для тебя.

Уильям ничего не ответил. Зато теперь у него была цель в жизни, которой раньше ему не хватало, и он поступил так, как советовала ему бабушка. Он научился жить со своей скорбью, не жалуясь на неё, и с того момента начал упорно заниматься в школе, довольный только тогда, когда его успехи производили впечатление на бабушку Каин. Он прекрасно успевал по всем предметам, а по математике был первым не только в классе, но намного опережал и более старших ребят. Он решил превзойти успехи своего отца. Мать стала ему ещё ближе, а сам он начал настолько подозрительно относиться ко всем, кто не входил в состав семьи, что его считали одиночкой и – совершенно несправедливо – снобом.

На его седьмой день рождения бабушки решили, что для Уильяма настала пора познакомиться с сущностью денег. Поэтому они позволили ему иметь карманные деньги в размере одного доллара в неделю, но настояли, чтобы он вёл учёт каждого израсходованного цента. Имея это в виду, они подарили ему книгу учёта доходов и расходов в зелёном кожаном переплёте за девяносто пять центов, которые они вычли из еженедельного пособия в один доллар. Начиная со второй недели бабушки утром каждой субботы делили этот доллар. Уильям пятьдесят центов вкладывал, двадцать тратил на себя, десять – на благотворительность по своему усмотрению, а двадцать откладывал в резерв. В конце каждого квартала бабушки просматривали кассовую книгу и его письменные отчёты по всем сделкам. По истечении первых трёх месяцев Уильям уже был готов сам вести отчётность. Он пожертвовал доллар и двадцать центов на бойскаутов, скопил четыре доллара и попросил бабушку Каин положить их на накопительный счёт в банке своего крёстного отца Дж. П. Моргана. Ещё три доллара и восемь центов он истратил без отчёта и доллар отложил в резерв. Кассовая книга сделалась источником большого удовлетворения для бабушек: стало ясно, что Уильям, несомненно, сын Ричарда Каина.

В школе у Уильяма было мало друзей, в частности, потому, что он стеснялся заводить отношения с кем-то, кроме Кэбботов, Лоуэллов или детей из более богатых семей, чем его собственная. Это резко ограничивало его выбор, и он стал несколько погружённым в себя, что огорчало Анну, желавшую, чтобы Уильям вёл как можно более нормальный образ жизни, и в душе не одобрявшую ни кассовой книги, ни программы инвестиций. Анна предпочла бы, чтобы у Уильяма было много молодых друзей, а не старых советчиков, чтобы он пачкался и получал на улицах синяки, чтобы он заводил лягушек и черепах, а не покупал акции и изучал отчёты компаний, короче, чтобы он был таким же, как и все остальные мальчики. Но ей всегда недоставало смелости сказать о своих мыслях; впрочем, бабушкам были неинтересны все остальные мальчики.

На свой девятый день рождения Уильям представил бабушкам книгу доходов и расходов для второй ежегодной ревизии. Книга в зелёном кожаном переплёте показывала, что за два года он накопил пятьдесят долларов. Уильям был особенно счастлив обратить внимание бабушек на графу В-6, показывавшую, что он продал акции банка Моргана сразу же после того, как услышал о смерти великого финансиста, потому что помнил, как упали в цене бумаги отцовского банка после того, как было объявлено о его смерти.

Бабушки были приятно удивлены и разрешили Уильяму продать свой старый велосипед и купить новый, после чего у него ещё оставался капитал в размере ста долларов, которые бабушки вложили от его имени в компанию «Стандард Ойл» из Нью-Джерси, поскольку, по словам Уильяма, её акции будут только расти. Он внимательно вёл книгу доходов и расходов вплоть до своего двадцать первого дня рождения. Если бы его бабушки дожили до того дня, он был бы горд показать им последнюю графу в правой колонке, которая называлась «активы».

7

Владек был единственным из оставшихся в живых, кто хорошо знал внутреннее устройство подвала. Ещё в те дни, когда он играл с Леоном в прятки, он проводил в подвале многие счастливые часы свободы, которую ему дарила маленькая каменная комната. Тогда он не догадывался, что это знание очень пригодится ему.

Всего в подвале было четыре комнаты на двух уровнях. Две комнаты – одна побольше и одна поменьше – находились на втором этаже подвала. Та, что поменьше, подходила к стене замка, в неё через каменную решётку наверху пробивался скудный свет. Спустившись пятью ступеньками ниже, можно было попасть в две другие комнаты, в которых была полная темнота и застоявшийся воздух. Владек отвёл барона в меньшую комнату наверху, где тот сел в углу, не говоря ни слова и не двигаясь. Тогда мальчик попросил Флорентину лично присмотреть за бароном.

Поскольку Владек был единственным человеком, который осмеливался оставаться в одной комнате с бароном, слуги никогда не ставили под сомнение его власть над ними. Вот и получилось, что в свои девять лет он взял на себя ежедневную ответственность за своих сокамерников и стал хозяином в подвале. Он разделил оставшихся – двадцать четыре человека – на три группы, стараясь по возможности не разбивать семьи, и устроил смены по восемь часов каждая: восемь часов в верхних комнатах, подышать воздухом, поесть и заняться физическими упражнениями, восемь часов работы в замке на своих захватчиков и, наконец, восемь часов сна в одной из нижних комнат. Никто, кроме барона и Флорентины, не знал, когда Владек спит, поскольку он всегда встречал каждую возвращающуюся смену и провожал каждую заступающую на вахту. Еда раздавалась каждые двенадцать часов. Охрана передавала им бурдюк с козьим молоком, чёрный хлеб и пшено, а иногда – орехи, которые Владек делил на двадцать восемь частей, всегда отдавая удвоенную порцию барону, о чём тот так и не узнал. Новые обитатели подвала, чей послушный характер в условиях заключения превратился в оцепенение, не видели ничего странного в том, что девятилетний ребёнок управляет их жизнями.

Отправив очередную смену, Владек возвращался к барону в меньшую комнату. Поначалу он ждал от него приказов, но неподвижный взгляд его хозяина был столь же безжалостен и неприятен, хотя и по-своему, как глаза постоянно меняющихся немецких часовых. Барон не произнёс ни слова с момента, когда его посадили под арест в собственном доме. У него отросла длинная борода, перепутанными прядями спускавшаяся на грудь, а крепкое тело стало сдавать. Его когда-то гордые глаза теперь были безучастны. Владек с трудом мог вспомнить, как звучит любимый голос его благодетеля, и уже свыкся с мыслью, что никогда не услышит его снова. Через какое-то время он подчинился невысказанному желанию барона и хранил молчание в его присутствии.

Когда Владек жил в безопасности в замке, то не задумывался о прошедшем дне, так сильно он был занят всё время. Теперь же он не помнил, что делал в предыдущий час, поскольку ничего не менялось. Безнадёжные минуты складывались в часы, часы – в дни, а затем в месяцы, а потом он потерял им счёт. Только доставка еды, темнота или свет за окном говорили ему, что прошли очередные двенадцать часов, а сила света, порывы холодного ветра и лёд на стенах комнаты, таявший только с появлением солнца, говорили ему о смене времён года не хуже, чем уроки природоведения. В течение долгих ночей Владек всё отчётливее ощущал запах смерти, который пропитал даже самые отдалённые уголки четырёх комнат подвала и исчезал только при появлении солнца или с возвращением дождей – самого ожидаемого облегчения из всех.

После одного такого дождя, не прекращавшегося целый день, Владек и Флорентина воспользовались его результатами и умылись в луже воды, образовавшейся на каменном полу в верхней части подземелья. Ни один из них не заметил, что барон с интересом следил за Владеком, когда тот снял потёртую рубашку и начал кататься по полу, как собака, в луже чистой воды, растирая себя, пока на теле не появились белые полосы. Внезапно барон заговорил.

– Владек, – сказал он едва слышно надтреснутым голосом, – я плохо вижу тебя. Подойди поближе.

Владек был настолько ошеломлён звуком голоса своего благодетеля после такого длительного молчания, что даже не повернулся в его сторону. Но он сразу понял, что этот факт возвещает начало безумия, которое уже охватило двух стариков в подземелье.

– Подойди ко мне, мальчик.

Владек в страхе подчинился и встал перед бароном, который прищурил ослабевшие глаза и напряжённым движением потянулся к мальчику. Он провёл пальцем по груди Владека и с недоверием вгляделся в него.

– Владек, ты можешь объяснить этот небольшой дефект?

– Нет, господин барон, – смутился Владек, – он у меня с рождения. Моя приёмная мать говорила, что этот знак подарил мне Бог-отец.

– Глупая женщина. Этот знак тебе подарил твой собственный отец, – сказал барон мягко и опять на несколько минут погрузился в молчание.

Владек продолжал стоять перед ним.

Когда барон снова заговорил, его голос стал твёрдым:

– Сядь, мой мальчик.

Владек немедленно подчинился. И когда он сел, то опять заметил тяжёлый серебряный браслет, висевший у барона на запястье. Лучик света от окна заставил засиять в темноте подвала великолепную гравировку на нём – это был герб Росновских.

– Я не знаю, сколько времени немцы продержат нас здесь под замком. Поначалу я думал, что война закончится через несколько недель. Я ошибался, и теперь нам нужно смириться с мыслью, что она может продлиться очень долго. Исходя из этого, мы должны более конструктивно использовать наше время, поскольку я знаю, что моя жизнь подходит к концу.

– Нет, нет, – запротестовал Владек, но барон продолжил свою речь, как будто его не слышал:

– А твоя только началась. Поэтому я займусь твоим дальнейшим образованием.

В этот день барон больше ничего не сказал. Казалось, он размышляет над смыслом своих слов. Так Владек получил нового учителя, а поскольку у них не было возможности ни читать, ни писать, ему пришлось просто запоминать и повторять то, что говорил барон. Он выучил огромные отрывки из поэм Адама Мицкевича и Яна Кохановского и длинные куски из «Энеиды». В этом суровом кабинете Владек научился географии, математике и четырём языкам: русскому, немецкому, французскому и английскому. Но самыми счастливыми моментами в его жизни опять стали уроки истории. То была история нации, выжившей в условиях столетнего раздела, в атмосфере утерянных надежд на восстановление польского единства и новых мучений поляков после сокрушительного поражения Наполеона в России в 1812 году. Он познакомился с героическими легендами о старых и счастливых временах, когда король Ян Казимир посвятил Польшу Деве Марии после битвы под Ченстоховом, в которой он сокрушил шведов, и о том, как могущественный князь Радзивилл, владевший огромными земельными угодьями и страстно любивший охоту, поселил свой двор в замке близ Варшавы. Последний ежедневный урок Владека был посвящён истории Росновских. Вновь и вновь он слушал – и без устали был готов слушать опять – рассказ о том, как доблестный предок воевал в 1794 году под знамёнами Домбровского, а затем – в 1809 году – служил под началом самого Наполеона и в награду получил землю и титул барона. Он также узнал, что дед барона заседал в Совете Варшавы, а отец сыграл самостоятельную роль в строительстве новой Польши. Владек был несказанно счастлив, когда барон превращал подвал в учебный класс.

Охранники подвала менялись каждые четыре часа, а разговоры между ними и заключёнными были «strengst verboten» – строго запрещены. Но по обрывкам фраз из разговоров Владек узнавал о ходе войны, о том, что предпринимают Гинденбург и Людендорф, о революции в России и о её выходе из войны в соответствии с Брест-Литовским договором.

Покинуть подвал позволяла только смерть его обитателей. Дверь за последние два года открывалась девять раз, и Владек думал о том, не суждено ли ему провести остаток своих дней в этой грязной дыре, в безрезультатной борьбе с отчаянием, в обретении бесполезных знаний, так и не увидев свободы.

Барон продолжал учить его, несмотря на слабевшие зрение и слух, – Владек каждый раз должен был садиться всё ближе к нему.

Флорентине – его сестре, матери и ближайшему другу – труднее давалась борьба за выживание в подвале. Время от времени охрана давала ей ведро песка и несколько связок соломы, чтобы покрыть грязный пол, и тогда на несколько дней смрад становился менее сильным. В темноте вокруг них ползали насекомые в поисках упавших крох хлеба или картофеля, они несли с собой болезни, и с ними становилось ещё грязнее. Кислый запах разлагающейся человеческой мочи и экскрементов раздражал ноздри и постоянно вызывал у Владека болезненное состояние тошноты. Больше всего он хотел вымыться и часами сидел, уставившись в потолок подвала, вспоминая дымящуюся ванну и доброе, грубое мыло, которым пользовалась няня. Всё это было рядом с точки зрения расстояния, но очень далеко с точки зрения времени.

К весне 1918 года в подвале оставались в живых вместе с Владеком только шестнадцать из двадцати семи заключённых. К барону все относились как к хозяину, а во Владеке видели управляющего. Больше всего Владека беспокоила любимая Флорентина, которой исполнилось двадцать. Она уже давно отчаялась и была убеждена, что до конца своих дней останется в подвале. Владек никогда не признавался в её присутствии, что и он оставил надежды, и хотя ему было только двенадцать, он тоже начинал сомневаться в том, что имеет право на будущее.

Однажды вечером в начале осени Флорентина пришла к Владеку в большую комнату подвала.

– Тебя зовёт барон.

Владек быстро поднялся, предоставив раздел еды старшему слуге, и пошёл к старику. Барон испытывал сильную боль, и Владек с убийственной ясностью – как будто в первый раз – увидел, как болезнь разъела тело барона, превратила его в скелет, покрытый зелёными пятнами. Барон попросил воды, и Флорентина подала ему наполненный до половины кувшин, стоявший на кирпиче по ту сторону каменной решётки. Когда он перестал пить, то заговорил медленно и с видимым усилием.

– Ты видел смерть так часто, что ещё одна не будет значить для тебя слишком много. Признаюсь тебе, что я не боюсь покинуть этот мир.

– Нет, нет, так нельзя, – закричал Владек, впервые в жизни обнимая старика. – Мы почти победили. Не сдавайтесь, барон. Охранники заверяют нас, что война кончается и нас скоро освободят.

– Они говорят так уже много месяцев, Владек. Мы не можем верить им больше. В любом случае, боюсь, что у меня нет никакого желания жить в мире, который они создают. – Он помолчал, прислушиваясь к тому, как плачет мальчик. Поначалу барон хотел предложить ему собрать слёзы вместо питьевой воды, но затем он вспомнил, что они солёные, и посмеялся сам над собой. – Пригласи сюда моего дворецкого и старшего лакея, Владек.

Владек тут же подчинился, не понимая, зачем они нужны.

Слуг разбудили, и они предстали перед бароном. После трёх лет заключения сон становится наиболее доступным товаром. Они всё ещё носили свои ливреи, но теперь никто бы не узнал в них фамильные цвета Росновских – золотое шитьё на зелёном сукне. Они в молчании стояли, ожидая приказаний своего хозяина.

– Они пришли, Владек? – спросил барон.

– Да, господин барон. Вы видите их? – И тут Владек понял, что барон совершенно слеп.

– Подведи их ко мне, я хочу дотронуться до них.

Владек подвёл слуг к барону, и тот ощупал их лица.

– Садитесь, – скомандовал он. – Вы слышите меня?

– Да, господин барон.

– Меня зовут барон Росновский.

– Мы знаем, – простодушно ответил дворецкий.

– Не перебивайте меня, – сказал барон, – я собираюсь умирать.

Смерть стала настолько обыденной, что слуги не запротестовали.

– Я не могу составить нового завещания, поскольку у меня нет ни бумаги, ни пера, ни чернил. Поэтому я составлю новое завещание в вашем присутствии, а вы будете моими свидетелями, как это предписано древними законами Польши. Вы понимаете, о чём я говорю?

– Да, господин барон, – одновременно ответили два человека.

– Мой первенец, Леон, погиб. – Барон помолчал. – Поэтому я оставляю всё моё состояние мальчику, известному под именем Владек Коскевич.

Владек уже много лет не слышал свою фамилию и не сразу понял смысл слов барона.

– И в доказательство своего решения, – продолжил барон далее, – я передаю ему фамильный браслет.

Старик медленно поднял правую руку, снял браслет и протянул его Владеку, лишившемуся дара речи. Затем он крепко обнял его, проведя рукой по груди, чтобы убедиться, что это он.

– Мой сын, – сказал барон.

Владек разрыдался и всю ночь пролежал на руках у барона до тех пор, пока перестал слышать удары его сердца и почувствовал на своём теле, как цепенеют его пальцы.

Утром охранники забрали тело барона и позволили Владеку похоронить его рядом с сыном на семейном кладбище прямо напротив церкви. Когда тело опускали в неглубокую могилу, которую вырыл Владек, потёртая рубашка барона раскрылась и обнажила грудь, на которую уставился Владек.

У барона был только один сосок.


Так Владек Коскевич в возрасте двенадцати лет унаследовал шестьдесят тысяч акров земли, один замок, два имения, двадцать семь домов, ценную коллекцию картин, мебели, ювелирных изделий. И всё это – не выходя из маленькой каменной комнаты под землёй. С того дня все заключённые стали относиться к нему как к законному хозяину, хотя его владения заключались в четырёх подвальных камерах, его свиту составляли тринадцать больных слуг, а его единственной любовью была Флорентина.

Внешне жизнь его не изменилась. И вот однажды в ясный сухой день конца 1918 года до слуха заключённых донеслись залпы выстрелов и звуки короткого боя. Владек был уверен, что это польская армия пришла к ним на помощь и что он теперь сможет по закону войти в права наследования. Узники собрались в нижних комнатах подвала, а Владек в одиночестве стоял у двери, поигрывая браслетом и с нетерпением ожидая победителей. Наконец прибыли победители немцев, но они говорили на грубом, знакомом ему ещё со школьных времён восточно-славянском языке, которого он научился бояться даже больше немецкого. Владека и его свиту бесцеремонно вытащили в коридор. Пленники какое-то время провели в ожидании, затем их бегло обыскали и вновь заперли в подвале.

Проведя в подвале ещё две ночи, Владек было решил, что их ждёт новое длительное заключение. На третий день утром, к большому удивлению Владека, их вытащили на лужайку перед замком – пятнадцать грязных тел. Двое слуг с непривычки упали на ярком свету. Владек и сам почувствовал, что яркий свет причиняет ему боль, и стал прикрывать глаза рукой. Узники молча стояли в ожидании следующего действия солдат. Охранники приказали им раздеться и отправили их на реку мыться. Владек спрятал серебряный браслет среди одежды и побежал к воде, но ноги его устали гораздо быстрее, чем он добрался до реки. Он прыгнул в неё, и у него перехватило дыхание от холодной воды, хотя его кожа обрадовалась новым ощущениям. Остальные узники последовали за ним в тщетной попытке отмыть трёхлетнюю грязь.

Когда обессиленный Владек вылез из реки, он заметил, что часть охранников странно смотрит на Флорентину, моющуюся в реке. Они хохотали и показывали на неё пальцами. Один из них, огромный уродливый мужик, не сводил с Флорентины глаз, а когда она возвращалась назад, схватил её за руку и бросил на землю. Затем он начал быстро и суетливо снимать свою одежду, не забывая аккуратно складывать её на траву. Владек с недоверием уставился на эрегированный пенис мужчины и налетел на него, уже прижавшего Флорентину к земле, ударив его головой в живот изо всех сил, которые смог собрать. Человек откатился назад, а второй солдат поймал Владека и скрутил ему руки за спиной. Суматоха привлекла внимание других охранников, и они выстроились в ряд, чтобы наблюдать за происходящим. Солдат, поймавший Владека, теперь смеялся громким утробным смехом животного.

– Пусть смотрит из первого ряда, – сказал он.

Новые взрывы хохота следовали за фразами, которые Владек до конца не понимал. Он смотрел, как голый солдат с крупным, откормленным телом медленно подходил к Флорентине, которая начала кричать. Владек ещё раз попытался освободиться, но оказался бессильным в руках солдата, который держал его словно клещами. Голый мужчина неуклюже лёг на Флорентину и начал целовать её, ударяя по лицу, когда она сопротивлялась или отворачивалась, и наконец резко вошёл в неё. Она заорала; такого страшного крика Владек ещё никогда не слышал. Охранники продолжали разговаривать и смеяться, некоторые даже не смотрели в их сторону.

– Чёртова целка, – сказал первый солдат, отходя от неё.

Все засмеялись.

– Что же, ты облегчил работу мне, – сказал второй охранник.

Новый взрыв хохота. Первый солдат с пенисом, покрытым кровью, побежал к реке и, войдя в неё, заорал от холода. Второй солдат стал раздеваться, а ещё один держал Флорентину. Второму солдату понадобилось несколько больше времени, и, похоже, он получил больше удовольствия. Наконец он присоединился к своему боевому товарищу в реке. Владек заставил себя посмотреть на Флорентину. Она вся была покрыта синяками, а между ног у неё текла кровь. Солдат, который держал его, вновь заговорил:

– Подойди сюда и подержи этого гадёныша, Борис. Теперь моя очередь.

…Очередной солдат начал раздеваться, чтобы сменить своего приятеля на Флорентине, которая теперь уже не сопротивлялась и оставалась безучастной к его ласкам. Когда он закончил и отправился к реке, второй солдат вернулся и стал одеваться.

– Мне кажется, ей начинает нравиться, – сказал он, садясь на солнце и наблюдая за своим товарищем. Пятый солдат приблизился к Флорентине, перевернул её и, насколько было возможно, раздвинул ей ноги, а его руки быстро шарили по обессиленному телу. Когда он вошёл в неё, её крики перешли в стон.

Владек насчитал шестнадцать солдат, которые изнасиловали его сестру. Когда последний закончил, он выругался и, добавив: «Похоже, я трахнул мёртвую», – оставил неподвижное тело лежать в траве.

Все они засмеялись ещё громче, а недовольный насильник пошёл к реке. Наконец солдат отпустил Владека. Мальчик подбежал к Флорентине, а солдаты разлеглись на траве, выпивая водку и вино из погребов барона и закусывая хлебом из его кухни.

С помощью ещё двух слуг Владек отнёс Флорентину к реке, пытаясь смыть кровь с её тела. Это было бесполезно, она вся была покрыта чёрными и красными пятнами, не отзывалась на его слова и лежала неподвижно.

8

В сентябре Уильям вернулся в школу Сэйра и сразу же начал поиск достойного соперника среди тех, кто был старше его. За что бы он ни брался, он всегда добивался наилучших результатов, а его сверстники были для него слабыми противниками. Уильям начал понимать, что большинство тех, кто был родом из семей, подобных его семье по положению, страдают отсутствием какой-либо инициативы к соревнованию и что соперничество можно пробудить только в тех мальчиках, у которых было меньше ресурсов, чем у него.

В 1915 году школу поразила лихорадка в виде коллекционирования спичечных этикеток. Уильям с большим интересом в течение недели наблюдал за этим помешательством, но сам в нём не участвовал. Сначала в течение нескольких дней обычные этикетки шли по десять центов, а цена редких достигала пятидесяти. Уильям присмотрелся к ситуации и решил стать не собирателем, а поставщиком.

В следующую субботу он пошёл к крупнейшему в Бостоне поставщику табачных изделий под названием «Ливит и Пирс» и всю вторую половину дня истратил на записывание названий крупнейших производителей спичек по всему миру, делая особую отметку против тех, кто не участвовал в войне. Он вложил пять долларов в почтовую бумагу, конверты и марки и написал председателю или президенту каждой компании из своего списка. Его письмо было незатейливым, хотя он и переделывал его семь раз.


Уважаемый сэр!

Я страстный коллекционер спичечных этикеток, но я не могу позволить себе покупать все коробки. Мои карманные деньги равны одному доллару в неделю, но я прилагаю для ответа трёхцентовую марку, чтобы доказать вам моё серьёзное отношение к своему хобби. Мне неудобно беспокоить вас лично, но только ваше имя я смог найти в справочнике.

С почтением,

всегда Ваш

Уильям Каин (9 лет).

P. S. Ваши этикетки мне нравятся больше всех.


Через три недели пятьдесят пять процентов писем дали результат: на них пришли ответы, в которых было сто семьдесят восемь различных этикеток. Почти все его адресаты вернули трёхцентовые марки, в полном соответствии с замыслом Уильяма.

За следующие семь дней Уильям организовал в школе настоящий рынок, всегда проверяя цену, за которую можно продать ту или иную этикетку, ещё даже не встретившись с покупателем. Он обратил внимание, что некоторые мальчики не смотрят на редкость этикетки, им интересен только внешний вид, с ними он делал быстрые обмены, чтобы добыть редкие трофеи для более разборчивого собирателя. После ещё двух недель покупок и продаж он почувствовал, что рынок на пике, и если он не будет внимателен, то с надвигающимися каникулами интерес может начать снижаться. Он развернул широковещательную рекламную кампанию в виде распечатанной листовки, стоившей ему ещё полцента за лист, которая легла на каждую парту в школе. В ней Уильям объявлял, что выставляет на торги свои спичечные этикетки – все двести одиннадцать штук. Аукцион проходил в умывальной комнате во время обеда и привлёк больше народу, чем школьные соревнования по хоккею.

В результате Уильям получил пятьдесят семь долларов тридцать два цента, что составило пятьдесят два доллара и тридцать два цента на пять долларов первоначальных инвестиций. Двадцать пять долларов Уильям положил в банк под два с половиной процента, купил себе фотоаппарат за одиннадцать долларов, пожертвовал пять долларов в YMCA, Ассоциацию молодых христиан, расширявшую свою активность по оказанию помощи новым иммигрантам, купил цветы матери, а оставшиеся несколько долларов оставил на карманные расходы. Рынок этикеток рухнул ещё до наступления каникул. Это был первый из многих случаев, когда Уильям уходил с рынка в самом начале его движения вниз. Бабушки могли гордиться им: примерно так же их мужья сделали свои состояния во время паники 1873 года.

Когда наступили каникулы, Уильям не смог отказать себе в удовольствии исследовать возможность получать более высокий доход на вложенный капитал, чем два с половиной процента на его накопительном счету. В течение следующих трёх месяцев он – опять с помощью бабушки Каин – вкладывал в акции, которые рекомендовал «Уолл-стрит Джорнел». В течение следующего семестра в школе он потерял примерно половину денег, заработанных на спичечных этикетках. Это был единственный раз в его жизни, когда он понадеялся на информацию, доступную на каждом углу.

Рассердившись на потерю двадцати долларов, Уильям решил, что надо будет компенсировать её во время пасхальных каникул. Прибыв домой, он справился у матери, какие вечеринки и мероприятия ему надо будет посетить обязательно, и обнаружил, что у него остаются четырнадцать свободных дней – как раз достаточно для его очередного предприятия. Он продал все оставшиеся акции, рекомендованные «Уолл-стрит Джорнел», что дало ему только двадцать долларов. На эти деньги Уильям купил широкую доску, два набора колёс, две оси и кусок верёвки, что обошлось ему в пять долларов. Затем он надел матерчатую шапочку, старый костюм, который был ему мал, и отправился на местный железнодорожный вокзал. Он стоял у выхода с голодным и усталым видом и говорил определённым пассажирам, что главные отели Бостона находятся недалеко от вокзала, так что нет необходимости брать такси или конный экипаж, – а они ещё сохранились на улицах. Уильям сообщал, что может довезти багаж на тележке за четверть того, что с них бы взял таксист, и что пешая прогулка пойдёт здоровью только на пользу. Работая по шесть часов в день, он стал зарабатывать примерно по четыре доллара в сутки.

За пять дней до начала очередного семестра Уильям отбил все свои первоначальные потери и получил десять долларов прибыли. Затем мальчик столкнулся с проблемой: он стал раздражать таксистов. Уильям ответил, что уйдёт на пенсию в возрасте девяти лет, если они скинутся по пятьдесят центов, чтобы компенсировать ему расходы на самодельную тележку. Они согласились, и он получил ещё восемь долларов и пятьдесят центов. Возвращаясь домой в Бикон-Хилл, он за пять долларов продал тележку школьному другу на два года его старше; тому и пришлось узнать, что рынок этих услуг уже прошёл свой пик; более того, всю следующую неделю шёл дождь.

В последний день каникул Уильям положил все свои деньги в банк под два с половиной процента и спокойно наблюдал, как стабильно растут его деньги. Гибель «Лузитании» и объявление президентом Вильсоном войны не обеспокоило его. Он заверил мать, что Америку никто никогда не сможет победить. Уильям даже вложил десять долларов в облигации Свободы, чтобы подкрепить свои слова делами.

К одиннадцатому дню рождения колонка кредита в кассовой книге Уильяма показывала прибыль в четыреста двенадцать долларов. Он подарил матери авторучку, а бабушкам – по брошке из местного ювелирного магазина. Авторучка была «Паркером», а украшения прибыли в дома бабушек в коробочках от фирмы «Шрев, Крамп энд Лоу», которые он нашёл после долгого копания в мусорных ящиках на задворках знаменитого магазина. Справедливости ради надо сказать, что он не хотел обмануть бабушек, но после истории с этикетками он твёрдо знал, что хорошая упаковка продаёт любой товар. Бабушки заметили, что на брошках отсутствует клеймо фирмы, но продолжали с гордостью их носить.

Две старые дамы не переставали следить за каждым шагом Уильяма, и теперь, когда он достиг двенадцати, они решили, что ему пора, как и планировалось, отправляться в школу Святого Павла в Конкорде, штат Нью-Гемпшир. Внук обрадовал бабушек тем, что завоевал высшую стипендию по математике, давая семье ненужную экономию в триста долларов в год. Уильям принял стипендию, но бабушки вернули деньги, чтобы их отдали «менее удачливому ребёнку».

Анна ненавидела саму мысль о том, что её Уильям покинет её и отправится на полный пансион в школу, но, во-первых, бабушки настояли, а во-вторых, она и сама знала, что Ричард хотел бы именно этого. Она пришила к его вещам ленточки с именем Уильяма, пометила его обувь, проверила одежду и, наконец, сама упаковала все в чемодан, отказавшись от помощи слуг. Когда Уильяму пришла пора уезжать, мать спросила, какое количество карманных денег необходимо ему на грядущий семестр.

– Мне ничего не надо, – ответил он, не вдаваясь в подробности.

Уильям поцеловал мать в щёку, совершенно не догадываясь о том, как сильно она будет по нему скучать. Он прошёл по дорожке в своих первых длинных брюках, подал чемодан Роберту, их шофёру, сел на заднее сиденье «Роллс-Ройса», и тот тронулся в путь. Он не оглянулся. Его мать махала и махала рукой ему вслед, а потом заплакала. Уильям тоже хотел заплакать, но знал, что отец не одобрил бы этого.


Первое, что поразило Уильяма Каина в его новой школе, заключалось в том, что всем было безразлично, кто он. Здесь не было взглядов, полных восхищения и молчаливой благодарности за его присутствие. Один мальчик постарше спросил, как его зовут, и – что самое ужасное – никак не среагировал, по крайней мере, внешне, когда он назвал себя. Кто-то попытался звать его Биллом, но он поправил его, объяснив, что никто не звал его отца Диком.

Новым владением Уильяма стала небольшая комната с деревянными полками, двумя столами, двумя стульями, двумя кроватями и мягким кожаным диваном. Второй стул, стол и кровать занимал мальчик из Нью-Йорка по имени Мэттью Лестер, чей отец тоже занимался банковским бизнесом.

Уильям скоро привык к школьной рутине. Он поднимался в семь тридцать, умывался, завтракал в главной столовой вместе со всей школой – двумястами двадцатью мальчиками, уплетавшими яйца, бекон и кашу. После завтрака – поход в часовню, три урока по пятьдесят минут до обеда и два – после, за которыми – урок музыки, который Уильям ненавидел, поскольку ни одной ноты не мог спеть точно, а уж играть на каком-либо музыкальном инструменте у него было ещё меньше желания. Футбол – осенью, хоккей и сквош – зимой, гребля и теннис – весной оставляли мало свободного времени. Как будущий математик, Уильям учился по специальной программе по этому предмету: три раза в неделю с ним занимался директор школы Дж. Реглан, которого мальчики прозвали Ворчуном.

В течение первого года Уильям доказал, что был достоин своей стипендии, оказавшись среди нескольких самых лучших учеников в школе почти по всем предметам, а в собственном классе – первым по математике. Только его новый друг Мэттью Лестер мог составить ему реальную конкуренцию, но и то потому, что они жили в одной комнате. Завоёвывая репутацию хорошего ученика, Уильям приобрёл и репутацию финансиста. Его первые инвестиции на рынке обернулись катастрофой, но он не отрёкся от убеждения в том, что для получения значительного количества денег нужны значительные приросты капитала на фондовом рынке. Он с подозрением следил за котировками в «Уолл-стрит Джорнел» и отчётами компаний и в двенадцать лет начал экспериментировать с воображаемым инвестиционным портфелем. Он записывал каждое воображаемое приобретение и продажу, удачное и не очень, в новую книгу доходов и расходов, в переплёте уже другого цвета, а затем – в конце месяца – сравнивал свои результаты с остальными игроками на рынке. Он не занимался акциями ведущих компаний, возглавлявших список, а предпочитал менее известные компании и базировал свою инвестиционную политику на четырёх принципах: невысокая степень доходности, высокие темпы роста, солидная обеспеченность активами и благоприятные торговые перспективы. Немного находилось бумаг, способных удовлетворить всем четырём принципам, но когда это удавалось, они всегда приносили ему прибыль.

В день, когда он обнаружил, что его воображаемая инвестиционная программа постоянно опережает индексы Доу-Джонса, Уильям понял, что снова готов вкладывать собственные деньги. Он начал со ста долларов и никогда не переставал оттачивать свой метод. Он всегда добивался прибыли и сокращал издержки. Как только акции вырастали в цене в два раза, он продавал половину, оставляя другую нетронутой, и остававшиеся в его руках акции становились его бонусами. Некоторые из его первых находок, такие, как Истмен Кодак или IBM, стали национальными лидерами. Он также поддержал первый магазин торговли по почте, рассматривая его как тенденцию с перспективой.

К концу года он консультировал половину учеников школы и кое-кого из их родителей. Уильям Каин был счастлив в школе.


Анна Каин была несчастлива и одинока дома, пока Уильям был в школе Святого Павла, – теперь её семья состояла только из двух бабушек, которые сильно постарели. Она чувствовала досаду, что ей уже за тридцать и что её нежная и юная красота исчезла, не оставив ничего взамен. Она начала восстанавливать оборвавшиеся со смертью Ричарда связи со старыми друзьями. Крёстная мать Уильяма Милли Престон, которую она знала всю жизнь, и её муж Джон стали приглашать её на обеды и в театр, всегда включая в компанию холостого мужчину для пары Анне. Выбор Престонов был ужасен, и Анна дома смеялась над попытками Милли подобрать ей спутника. Но вот однажды в январе 1919 года, когда Уильям уехал на зимний семестр в школу, а Анну пригласили на очередной обед на четверых, Милли призналась, что раньше никогда не видела их второго гостя, Генри Осборна, который раньше учился с Джоном в Гарварде.

– Вообще-то, – призналась Молли по телефону, – Джон не очень много знает о нём, дорогая, кроме того, что он довольно хорошо выглядит.

Точка зрения Джона на этот счёт была подтверждена Анной и Милли. Осборн грелся у огня, когда приехала Анна, и тут же встал, чтобы Милли представила его. Ростом в сто восемьдесят сантиметров, с тёмными глазами и прямыми чёрными волосами, он был худощав и атлетически сложён. Анна ощутила вспышку радости от того, что её спутником в этот вечер станет такой энергичный моложавый человек, а Милли придётся довольствоваться собственным мужем, который на фоне своего блестящего ровесника выглядел пожилым. Рука Осборна лежала на перевязи, почти полностью закрывавшей его гарвардский галстук.

– Боевая рана? – спросила Анна сочувственно.

– Нет, это я свалился с лестницы через неделю после прибытия с Западного фронта, – ответил он, смеясь.

Это был один из тех обедов, которые были так редки в последнее время в жизни Анны, когда время текло счастливо и незаметно. Генри Осборн ответил на все пытливые вопросы Анны. Окончив Гарвард, он работал в своём родном Чикаго в фирме, занимавшейся управлением недвижимостью, но когда началась война, он не смог отказать в удовольствии задать трёпку немцам. У него была целая коллекция интересных рассказов о Старом Свете и о своей жизни там в качестве молодого лейтенанта, защищавшего честь Америки в Европе. Милли и Джон не могли припомнить случая, когда Анна так смеялась после смерти Ричарда, и они обменялись понимающими улыбками, когда Генри попросил разрешения отвезти её домой.

– И чем вы собираетесь заняться теперь, по прибытии в страну, достойную героев? – спросила Анна, когда Генри Осборн выруливал на своём «Штутце» на Чарльз-стрит.

– Пока не решил, – ответил он. – К счастью, у меня есть немного денег и мне некуда торопиться. Может быть, открою собственную фирму по торговле недвижимостью прямо тут, в Бостоне. Со времени Гарварда я чувствую себя в этом городе как дома.

– Так вы не вернётесь в Чикаго?

– Нет, ничто не заставит меня вернуться туда. Оба мои родителя умерли, а я – единственный ребёнок, так что могу начать всё заново в любом месте. Где ваш поворот?

– Первый направо, – сказала Анна.

– Вы живёте на Бикон-Хилл?

– Да, примерно через сто пятьдесят метров по правой стороне будет Красный дом на Луисбург-сквер.

Генри Осборн припарковал машину и проводил Анну до двери дома. Он пожелал ей доброй ночи и исчез после того, как Анна едва успела поблагодарить его. Она смотрела, как его автомобиль скользил вниз по Бикон-Хилл, уже зная, что хочет видеть его снова. Она была рада – хотя и не очень удивлена, – когда он позвонил ей по телефону на следующее утро.

– Бостонский симфонический оркестр, Моцарт и этот зажигательный новомодный Малер, в следующий понедельник, – могу я рассчитывать на вашу компанию?

Анна даже немного растерялась от того, как сильно она ждала понедельника. Генри Осборн заехал за ней без опоздания, они довольно неуклюже обменялись рукопожатиями, и он согласился на виски с содовой.

– А, должно быть, приятно жить на Луисбург-сквер? Вы – счастливая.

– Да, наверно, да, хотя я никогда не задумывалась об этом. Я родилась и выросла на Коммонвелт-авеню, так что здесь мне кажется слишком тесно.

– Я думаю, что тоже куплю здесь дом, если вздумаю поселиться в Бостоне.

– Но они нечасто появляются на рынке, – сказала Анна. – Хотя, возможно, вам повезёт. Не пора ли нам? Я ненавижу опаздывать на концерты и наступать людям на ноги, пробираясь на своё место.

Генри посмотрел на часы.

– Да, согласен, нехорошо входить в зал после дирижёра, но вам не придётся беспокоиться по поводу ничьих ног, кроме моих: наши места у прохода.

Каскады торжественной музыки сделали естественным движение Генри, когда он взял Анну под руку, входя в зал. Единственным человеком, кто держал её так после смерти Ричарда, был Уильям, да и то только после долгих уговоров матери: он считал это девчачьей манерой. И опять часы полетели незаметно для Анны: было ли это вызвано превосходной кухней «Ритца» после концерта или присутствием Генри? В этот раз он заставил её смеяться над рассказами о Гарварде и вскрикивать над его воспоминаниями о войне. Она прекрасно понимала, что выглядит моложе своих лет, но он прошёл в своей жизни такое, что она в его компании с удовольствием чувствовала себя молодой и неискушённой. Она рассказала ему о смерти мужа и немного всплакнула. Он взял её за руку, и она с заметной гордостью и любовью рассказала ему о сыне. Он сказал, что всегда хотел иметь сына. Генри редко упоминал о Чикаго и о жизни в собственном доме, но Анна была уверена, что он скучает по своей семье. Когда в тот вечер он отвёз её домой, то ненадолго остался, чтобы выпить глоток спиртного, потом нежно поцеловал её в щёку и ушёл. Анна минуту за минутой перебирала ощущения от этого вечера, пока не уснула.

Во вторник они побывали в театре, в среду – в домике Анны на Кэйп Код, в четверг – кружились в танце под модные рэгтаймы «Медведь Гризли» и «Искушение». В пятницу они занимались шоппингом, а в субботу – любовью. После воскресенья они редко расставались. Милли и Джон Престоны были «необычайно рады», что их подбор пары для Анны оказался, наконец, удачным. Милли по всему Бостону рассказывала, что это она свела их вместе.

Когда тем же летом было объявлено о помолвке, то этому никто не удивился – кроме Уильяма. Он решительно невзлюбил Генри с того самого дня, когда Анна – со вполне обоснованными опасениями – представила их друг другу. Их первый диалог проходил в форме длинных тирад Генри, пытавшегося доказать, что хочет быть другом, и односложных ответов Уильяма, свидетельствующих, что он не хочет этого. Он так никогда и не изменил своего решения. Анна приписывала негодование своего сына понятному чувству ревности, ведь Уильям был центром её внимания с момента смерти мужа. Более того, вполне обоснованной была бы мысль Уильяма о том, что никто и никогда не может занять место его отца. Анна убедила Генри, что со временем Уильям пересилит своё недовольство.

Анна Каин стала миссис Генри Осборн в октябре того же года, когда с деревьев слетали жёлтые и красные листья, спустя десять с небольшим месяцев после того, как они встретились. Уильям притворился больным, чтобы не присутствовать на церемонии, и, не поддавшись на уговоры, остался в школе. Бабушки же пришли, но не смогли скрыть своего недовольства вторым браком Анны, особенно с человеком, выглядевшим так молодо. «Это не может не кончиться катастрофой», – сказала бабушка Каин.

Молодожёны на следующий день уплыли в Грецию и вернулись в Красный дом на Бикон-Хилл только во вторую неделю декабря, как раз к приезду Уильяма на рождественские каникулы. Уильям был шокирован тем, как внутреннее убранство дома было полностью изменено, теперь в нём не осталось и следа от его отца. После Рождества отношение Уильяма к приёмному отцу не смягчилось, несмотря на подаренный Генри новый велосипед; это Генри считал его подарком, Уильям же видел в нём взятку. Генри отнёсся к такому отпору с угрюмой покорностью, а Анну опечалили слишком скромные усилия её нового блестящего мужа по завоеванию любви её сына.

Уильям чувствовал себя неудобно в одном доме с незваным гостем и часто надолго исчезал среди дня. Когда мать спрашивала его, куда он идёт, то получала невнятный ответ или вообще никакого: ясно было только, что не к бабушкам. Когда закончились рождественские каникулы, Уильям был явно счастлив вернуться в школу, а Генри не выражал печали по поводу его отъезда. Только Анна переживала за обоих мужчин её жизни.

9

Один из солдат тыкал прикладом ружья в рёбра Владека. Он резко сел, посмотрел на могилы своей сестры, Леона и барона, но не пролил ни одной слезы, когда поворачивался к солдату.

– Я буду жить, ты не убьёшь меня, – сказал он по-польски. – Это мой дом, и ты – на моей земле.

Солдат плюнул Владеку в лицо и толкнул его назад к газону, на котором уже ждали слуги, одетые во что-то похожее на серые пижамы с номерами на спине. Владек при виде их пришёл в ужас, поняв, что теперь случится с ним. Солдат отвёл его к северному крылу замка и заставил встать на колени. Владек почувствовал, как лезвие царапает ему голову, и увидел, как на траву упал клок волос. Царапая его до крови, солдат десятью взмахами, будто он стриг овцу, закончил работу. Его голову обрили наголо и приказали надеть новую одежду – серую рубашку и брюки. Владеку удалось спрятать серебряный браслет, и он присоединился к слугам, построенным перед замком.

Они стояли на траве – без имён, одни номера, – и Владек услышал в отдалении странный звук, которого раньше никогда не слышал. Он повернул голову по направлению возможной угрозы. Сквозь огромные ворота проехала повозка на четырёх колёсах, но в неё не были запряжены лошади или волы. Пленники недоверчиво наблюдали за передвижением предмета. Когда безлошадная повозка остановилась, солдаты подогнали сопротивляющихся пленников к ней и заставили забраться в кузов. Затем повозка развернулась и поехала по дорожке к железным воротам. Никто не решился заговорить. Владек сидел у заднего борта и смотрел на свой замок до тех пор, пока мог видеть его готические башенки.

Безлошадная повозка направлялась в сторону Слонима. Владеку, конечно, хотелось узнать, как работает эта машина, но ещё больше ему хотелось узнать, куда она направляется. Он стал узнавать дорогу, по которой ходил в школу, но его память ослабела после трёх лет в подземелье, и он не мог вспомнить, где кончается дорога. Проехав несколько километров, грузовик остановился, и им приказали выходить. Это был местный железнодорожный вокзал. Владек только однажды бывал здесь, когда с Леоном встречал барона после его поездки в Варшаву. Он вспомнил, как начальник станции приветствовал его, когда он шёл по платформе, теперь им никто не салютовал. Пленников напоили козьим молоком, накормили пустыми щами и чёрным хлебом. Владеку опять пришлось взять на себя делёжку провизии на четырнадцать ртов. Он сидел на деревянной скамье, предполагая, что они ждут поезда. Но ту ночь они проспали на станции, что показалось им раем после подвала.

Наступило утро, а они всё ещё ждали. Владек попытался заставить слуг заняться физическими упражнениями, но большинство из них свалились после нескольких минут. Он начал в уме перебирать имена тех, кто до сих пор оставался в живых. Одиннадцать мужчин и две женщины выжили из первоначальных двадцати семи. «Выжили – для чего?» – подумалось ему. Весь день они провели на платформе в ожидании поезда, который всё не шёл. Наконец поезд пришёл, но из него высыпали солдаты, говорившие на ненавистном языке, и он пошёл дальше, никого не взяв с собой. Они ещё одну ночь провели на платформе.

Владек лежал под звёздами с открытыми глазами и думал о возможности побега, однако ночью один из его тринадцати попытался убежать через железнодорожное полотно и был застрелен ещё до того, как добежал до забора. Владек смотрел туда, где упал его соотечественник, боясь прийти к нему на помощь из страха разделить его судьбу. Охранники оставили тело лежать на дороге как предупреждение тем, кто думает о побеге.

На следующий день никто не говорил о случившемся, но Владек не сводил глаз с тела убитого человека. Это был дворецкий барона Людвиг, один из свидетелей последней воли барона; теперь он был мёртв.

Вечером третьего дня на станции запыхтел огромный паровоз, и к перрону подошёл ещё один поезд, состоявший из открытых грузовых вагонов с застланным соломой полом и надписью «скот» на бортах. Несколько вагонов были уже заполнены людьми, но определить по их ужасному внешнему виду, напоминавшему его собственный, откуда они были, Владек не мог. Его вместе с товарищами бросили в один из вагонов, и путешествие началось. Простояв ещё несколько часов на станции, поезд отправился в путь, – как догадался Владек по заходящему солнцу, он шёл на восток.

На каждые три вагона приходился охранник, сидевший на крыше крытого вагона, скрестив ноги. На всём протяжении бесконечного путешествия выстрелы, раздававшиеся сверху, каждый раз демонстрировали Владеку тщетность любых мыслей о побеге.

Когда состав остановился в Минске, их впервые покормили как следует: выдали чёрный хлеб, воду, орехи и пшено, а затем путешествие продолжилось. Иногда они в течение трёх дней не проезжали ни одной станции. Многие умирали, и их тела на ходу выбрасывали из вагонов. Поезда, которые они пропускали, были неизменно полны солдат, и Владек догадался, что военные поезда имеют приоритет над всеми остальными. Больше всего Владека занимала мысль о побеге, но три обстоятельства не давали ему осуществить своё намерение. Во-первых, ни один побег до сих пор не удался. Во-вторых, с обеих сторон дороги на десятки километров не было никакого жилья. В-третьих, те, кто выжил в подземелье, абсолютно во всём зависели от него, больше их никто бы не защитил. Ведь именно Владек обеспечивал им еду и питьё и пытался вдохнуть в них желание жить. Он был самым молодым из всех и единственным, кто не терял веру в жизнь.

По ночам стало ужасно холодно, и они прижимались друг к другу, лёжа на полу вагона, чтобы согреться от тепла соседа. Чтобы заснуть хотя бы ненадолго, Владек читал про себя «Энеиду». Было невозможно повернуться на другой бок иначе, как всем одновременно, и каждый час или около того – мальчик судил о времени по смене караула, – Владек, лежавший на краю, стучал ладонью по стене вагона, и все дружно переворачивались лицом в другую сторону. Иногда одно из тел оставалось недвижным, потому что уже не могло перевернуться, и об этом нужно было говорить Владеку. Он, в свою очередь, сообщал об этом охранникам, и четверо из них сбрасывали тело с движущегося поезда, перед этим всадив в голову пулю, чтобы быть уверенными, что это не попытка к бегству.

Проехав триста километров от Минска, они прибыли в город Смоленск, где получили тарелку тёплых щей и чёрный хлеб. В вагон к Владеку подсадили новых арестантов, которые говорили на том же языке, что и охрана. Их предводитель, похоже, был ровесником Владека.

Владек и десять оставшихся его товарищей: девять мужчин и одна женщина, сразу же с подозрением отнеслись к новоприбывшим и разделили вагон пополам, оставаясь несколько дней в разных частях.

Однажды ночью, когда бодрствовавший Владек смотрел на звёзды, он увидел, как глава смоленских ползёт с небольшой верёвкой в руке к крайнему человеку в их ряду. Он заметил, как он обхватил верёвкой шею спящего Альфонса, старшего лакея барона. Владек понимал, что если он будет двигаться слишком быстро, то мальчик услышит его и сбежит на свою половину под защиту товарищей. Поэтому он тихонько пополз по телам польских спутников. Он встречался глазами со своими сокамерниками, но никто не сказал ни слова. Когда он добрался до конца, то набросился на агрессора, разбудив всех в вагоне. Обе группы вскочили на ноги в своих половинах, кроме Альфонса, который остался лежать.

Вождь смоленских был выше ростом и сильнее, чем Владек, но это не давало ему преимущества в драке на полу вагона. Бой продолжался несколько минут, а охрана смеялась и делала ставки на двух гладиаторов. Один охранник, которому наскучило отсутствие крови, бросил в вагон нож. Оба мальчика рванулись к сверкающему клинку, но первым успел русский. Смоленские стали приветствовать его как героя, а он воткнул нож в ногу Владека, вынул окровавленное лезвие и сделал новый выпад. Во время второго удара вагон тряхнуло, и лезвие прочно вошло в деревянный пол рядом с ухом Владека. Пока предводитель смоленских пытался высвободить застрявшее лезвие, Владек изо всех оставшихся сил пнул противника в промежность и, отбросив его в сторону, завладел ножом. Одним прыжком Владек добрался до рукояти, прыгнул на грудь русского и вогнал лезвие ему в рот. Владек, вытаскивая нож, повернул его в ране, как делал русский, и снова стал вонзать его в противника, не останавливаясь даже тогда, когда тот перестал шевелиться. Владек опустился перед ним на колени, тяжело дыша, затем поднял тело и выбросил его из вагона. Он услышал глухой стук тела о землю и крики часовых, стреляющих в пустоту.

Владек, хромая, подошёл к Альфонсу, который неподвижно лежал на досках, нагнулся к нему и пошевелил безжизненное тело: его второй свидетель был мёртв. Кто теперь поверит, что именно он, Владек, был избран бароном в качестве наследника его состояния? Осталась ли теперь цель в его жизни? Он опустился на колени, взялся за нож двумя руками и нацелил его себе в грудь. Но к нему тут же подбежал охранник и отнял у него оружие.

– Э-э, нет, так не пойдёт, – проворчал он. – Такие, как ты, нужны нам в лагерях живыми. Что, думаешь, мы будем делать всю работу?

Владек закрыл голову руками, только теперь почувствовав боль от раны в ноге. Он потерял своё наследство и променял его на роль главаря нищих смоленских пленников.

Теперь весь вагон опять стал его поместьем, и ему надо было заботиться о двадцати узниках. Он немедленно поделил их так, чтобы поляк всегда спал рядом со смоленским и между ними больше не было войны.

Владек потратил немало времени, чтобы выучить странный язык, несколько дней не понимая, что это и есть настоящий русский, – так сильно он отличался от классического русского языка, который ему преподавал барон.

В течение дня Владек призывал себе двоих из смоленской группы и учился у них, пока они не уставали, тогда он брал двоих других и так далее, пока не уставали все.

Постепенно он смог с лёгкостью общаться со своими новыми подданными. Часть из них была русскими солдатами, сосланными после репатриации за то, что попали в немецкий плен. Остальные были белогвардейцами, крестьянами, шахтёрами, рабочими, и все были ожесточённо враждебны революции.

Поезд шёл по земле более пустынной, чем Владек когда-либо видел, и через города, названий которых он не слышал никогда, – Омск, Новосибирск, Красноярск – эти названия зловеще звучали в его голове. Наконец, преодолев шесть тысяч километров пути, они прибыли в Иркутск, где железнодорожный путь внезапно закончился.

Их выгрузили из поезда, накормили и выдали валенки, бушлаты и тяжёлые шинели, и хотя то тут, то там вспыхивали драки за одежду потеплее, она всё равно не защищала от усиливающегося холода.

Прибыли безлошадные повозки, похожие на ту, что увезла Владека от его замка, и на землю были сброшены длинные цепи. Затем, к огромному удивлению Владека, каждый пленник был за руку прикован к цепи – двадцать пять пар к каждой. Грузовики потащили колонны заключённых, а охрана поехала в кузовах. Они шли таким строем двенадцать часов, потом два часа отдыхали и снова шли. Через три дня Владек подумал, что умрёт от холода и истощения, но теперь, когда они вышли из населённых районов, они шли только днём, а ночью отдыхали. С ними ехала полевая кухня, которая обеспечивала их овощным супом и хлебом – в начале дня и с наступлением темноты. Её обслуживали заключённые из лагеря, от них Владек узнал, что условия в лагере ещё хуже.

Первую неделю пути их не отстёгивали от цепей, но позднее, когда о побеге не могло возникнуть и мысли, их освобождали от цепей на ночь, чтобы они могли спать, зарывшись в снегу для сохранения тепла. Иногда в удачный день им удавалось заночевать в лесу: роскошь начинала принимать странные формы. Они шли и шли по глубоким снегам мимо огромных озёр, вдоль замёрзших рек, всё время на север против жестокого холодного ветра. Раненая нога Владека причиняла ему постоянную тупую боль, которая вскоре превзошла по силе агонию отмороженных пальцев и ушей. В этой белой пустыне, насколько хватало глаз, нельзя было заметить ни единого признака жилья или еды, и Владек понимал, что любая ночная попытка к побегу будет означать только медленную смерть от голода. Старые и больные арестанты начали умирать, если им везло, ночью во время сна. Тех же, кому везло не так сильно, отстёгивали от цепи и бросали умирать в бесконечном снегу. А остальные продолжали идти и идти на север, пока Владек не потерял ощущения времени, а чувствовал только неотвратимую силу тянущей его цепи, и, засыпая ночью в снегу, не был уверен, что проснётся на следующее утро, – для многих норы в снегу становились могилами.

Пройдя полторы тысячи километров, выжившие наткнулись на остяков, кочевников русской тундры, которые ехали в санях, запряжённых оленями. Грузовики освободились от своей свиты и уехали, а заключённые теперь были прикованы к саням. Сильнейший буран заставил их стоять на месте большую часть следующих двух дней, и Владек воспользовался случаем, чтобы переговорить с молодым остяком, к саням которого он был прикован. Его русский язык, да ещё с польским акцентом, был не очень понятен собеседнику, но Владек обнаружил, что остяки ненавидят русских с юга, которые относятся к ним почти так же плохо, как к своим пленникам. Зато остяки не испытывали отвращения к бедным узникам, «несчастным», как они их называли.


А спустя девять дней – ещё длилась арктическая зимняя ночь, – они прибыли в лагерь номер 201. Владек раньше никогда бы не поверил, что может обрадоваться при виде такого места: несколько рядов бараков на совершенно голом месте. Бараки, как и заключённые, были нумерованы. Барак Владека был под номером 33. Посреди помещения стояла небольшая чёрная печка, а поперёк стен размещались многоярусные нары, на которых лежали соломенные матрасы, покрытые тонкими одеялами. Немногим из них удалось заснуть хотя бы ненадолго в ту первую ночь, стоны и крики в бараке №33 были чуть ли не громче, чем вой волков снаружи.

На следующее утро их разбудили удары кувалды по железному рельсу. Стекло в барачном окне было покрыто толстой наледью, и Владек подумал, что он, наверное, погибнет здесь от холода. Завтрак в выстуженной общей столовой продолжался десять минут и состоял из тёплой кашицы с кусочками гнилой рыбы и листом капусты. Новенькие выплёвывали рыбные кости, а бывалые заключённые ели всё подряд, даже рыбьи глаза.

После завтрака им раздали наряды на работу. Владека назначили на лесоповал. По безжизненной степи его отвели за полтора десятка километров в лес, где приказали рубить определённое количество деревьев в день. Затем охранник ушёл, предоставив Владека и его группу из шести человек самим себе с сухим пайком из кукурузной каши и хлеба. Охранник не боялся попыток к бегству: до ближайшего жилья было не менее полутора тысяч километров, да и то только в том случае, если знаешь, в какую сторону идти.

В конце каждого дня охранник возвращался и пересчитывал количество поваленных брёвен, – он сказал заключённым, что они лишатся еды на следующий день, если не спилят сколько положено. Однако когда в семь часов он вернулся, чтобы забрать горе-дровосеков, было слишком темно, и он не мог точно подсчитать, сколько брёвен было заготовлено. Владек научил остальных в своей группе очищать от снега брёвна, заготовленные в предыдущие дни, и подкладывать их к тем, что были повалены в этот день. Этот план сработал, и группа Владека никогда не оставалась без еды. Иногда им удавалось пронести в лагерь дополнительное топливо – поленья, привязывая их под одеждой к ноге. Такая операция требовала осторожности, так как по крайней мере одного из них обыскивали перед выходом из лагеря и входом в него, причём иногда заставляли снимать обувь и стоять в обжигающем снегу босиком. Если бы их поймали, то это означало бы три дня без еды.

Однажды вечером, когда Владек тащил брёвна по снежной пустыне, его нога разболелась сильнее обычного. Он взглянул на шрам, оставленный смоленским бандитом, и заметил, что он воспалился. В тот же вечер он показал рану охраннику, и тот приказал ему перед рассветом обратиться к лагерному фельдшеру. Всю ночь Владек просидел, вытянув ногу к печи, но она давала так мало тепла, что боль не проходила.

На следующее утро Владек проснулся на час раньше. Если не зайти к врачу до начала работы, то шанс увидеть его снова появится только на следующий день. А Владек не смог бы прожить ещё день с такой сильной болью. Он зашёл к доктору и доложил своё имя и номер. Пётр Дубов оказался добродушным стариком с лысой головой и очень заметной сутулостью. Владеку показалось, что он выглядит ещё старше, чем барон. Дубов осмотрел ногу и, не сказав ни слова, положил на рану мазь.

– Всё в порядке, доктор? – спросил его Владек.

– Ты говоришь по-русски?

– Да.

– Тебе придётся всю жизнь хромать, молодой человек, но нога скоро придёт в норму. Только для чего? Чтобы всю жизнь таскать лес?

– Нет, доктор, я намереваюсь бежать и вернуться в Польшу.

Пётр Дубов посмотрел ему в глаза.

– Тише, тише, глупец. Ты должен понять, что побег невозможен. Назад отсюда пути нет, ещё ни один не выжил, убежав. Даже разговор о побеге означает десять суток карцера. Там еду дают раз в три дня, а печку топить разрешают только для того, чтобы растопить лёд на стенах. Если вернёшься оттуда живым, можешь считать, что тебе повезло.

– Я убегу, убегу, убегу, – сказал Владек, глядя на старика.

Доктор поглядел в глаза Владеку и улыбнулся.

– Друг мой, никогда больше не упоминай о побеге, а то они убьют тебя. Отправляйся на работу, упражняй ногу и каждое утро начинай с визита ко мне.

Владек вернулся на лесоповал, но обнаружил, что не может таскать брёвна дальше, чем на пару метров, а боль в ноге стала такой сильной, что ему показалось, что она отваливается. Когда на следующее утро он зашёл к доктору, тот осмотрел ногу более внимательно.

– Чёрт, стало хуже! – воскликнул он. – Сколько тебе лет, мальчик?

– Я думаю, что мне тринадцать, – сказал Владек. – А какой сейчас год?

– Тысяча девятьсот девятнадцатый, – ответил доктор.

– Да, тринадцать. А вам сколько лет? – спросил Владек.

Старик взглянул в голубые глаза юноши, удивлённый вопросом.

– Тридцать восемь, – тихо ответил он.

– О боже! – воскликнул Владек.

– Ты тоже будешь так выглядеть, когда, как я, при трёх режимах проведёшь на каторге пятнадцать лет, мой мальчик, – сказал фельдшер Дубов безучастным голосом.

– Нельзя отчаиваться и терять надежду, доктор.

– Надежду? Я уже давно потерял всякую надежду для себя, может быть, я сохраню надежду для тебя, только навсегда запомни: никому не заикайся об этой надежде, здесь много заключённых, зарабатывающих длинными языками, хотя в качестве награды они не могут рассчитывать на что-то большее, чем дополнительный кусок хлеба или одеяло. А теперь, Владек, я на месяц отправлю тебя дежурить на кухню, и ты будешь появляться у меня каждое утро. Это – единственный шанс сохранить твою ногу; мне не доставит никакого удовольствия отрезать её. У нас здесь нет современных хирургических инструментов, – сказал он, показывая на огромный разделочный нож и страшную пилу.

Владек вздрогнул.

На следующее утро он отправился на кухню, где мыл тарелки и помогал в приготовлении пищи. После многих дней таскания брёвен это была приятная перемена, дающая лишнюю тарелку рыбного супа, толстый ломоть хлеба с крошеной крапивой и возможность оставаться в тёплом помещении. Бывали случаи, когда ему доставалась от повара половина варёного яйца, хотя оба они не были уверены в том, какая птица его снесла. Нога Владека заживала медленно, он заметно охромел. В отсутствии медикаментов доктор не мог сделать многого, мог только наблюдать за его состоянием. Но дни шли, и Пётр Дубов подружился с Владеком и даже поверил его юным надеждам на светлое будущее.

– Владек, в следующий понедельник тебе придётся вернуться в лес, охранники осмотрят твою ногу, и я не смогу больше держать тебя на кухне. Поэтому слушай внимательно, я придумал план твоего побега.

– Вместе с вами, доктор, – сказал Владек, – вместе с вами.

– Нет, только ты один. Я уже слишком стар и слаб для такого долгого путешествия, но тебе я помогу. Для меня будет достаточно – просто знать, что у кого-то ещё получилось, а ты – единственный человек, который убедил меня, что добьётся успеха.

Владек сидел на полу и в молчании слушал план фельдшера Дубова.

– За последние пятнадцать лет я скопил двести рублей, нам же, как иностранным военнопленным, не платят сверхурочных. – Владек попытался улыбнуться старой лагерной шутке. – Я держу деньги в бутылочке из-под таблеток: четыре бумажки по пятьдесят рублей, их надо зашить в одежду, в которой ты поедешь. Я сделаю это для тебя.

– Какую одежду? – спросил Владек.

– Я купил костюм и рубашку у охранника двенадцать лет назад, когда ещё верил в побег. Не самая последняя мода, но тебе подойдёт.

Пятнадцать лет этот человек собирал по крохам двести рублей, рубашку и костюм и в один момент пожертвовал их Владеку. За всю свою жизнь Владек никогда не встречался с таким великодушием.

– Следующий четверг станет твоим днём, – говорил Дубов. – В Иркутск прибывает очередной поезд с новыми заключёнными, и охранники всегда берут с собой четырёх человек с кухни, чтобы на грузовике отправиться туда и готовить еду для новоприбывших. Я уже договорился с шеф-поваром, – он посмеялся над этим словом, – и в обмен на кое-какое зелье из моих запасов ты окажешься в этом грузовике. Это было не слишком сложно. Никто не хочет ехать туда и снова возвращаться, но только ты поедешь в одну сторону.

Владек внимательно слушал.

– Когда прибудешь на станцию, дождись поезда с заключёнными. Как только они все выйдут на платформу, переходи пути и садись в поезд, идущий на Москву, он не может уйти со станции, пока не придёт поезд с заключёнными, поскольку в этом месте только одна колея. Молись о том, чтобы охранники, которым будет достаточно много хлопот с сотнями новых заключённых, не заметили твоего исчезновения. С того момента всё будет зависеть только от тебя. Помни: если они тебя заметят, то пристрелят без колебаний и сомнений.


Когда прозвонили подъём, он был уже готов и без опозданий явился на кухню. Дежурный по кухне вытолкнул Владека вперёд, когда охрана стала комплектовать команду для грузовика. Всего было отобрано четыре человека, и Владек оказался самым молодым, намного моложе остальных.

– А почему этого? – спросил охранник. – Он же не прожил у нас и года.

Сердце Владека остановилось, и он покрылся холодным потом. Весь план доктора рушился, а следующего транспорта с заключёнными не будет, как минимум, три месяца. И к тому времени его уже не будет на кухне.

– А он прекрасно готовит, – сказал дежурный. – Он раньше жил в замке барона. Охрана будет довольна.

– Ах вот оно что, – сказал охранник. – Тогда поторопись.

Четыре человека заскочили в кузов, и грузовик тронулся. Путешествие опять было долгим и трудным, но теперь он, по крайней мере, ехал, а не шёл, к тому же пора стояла летняя и не было так невыносимо холодно. Владек старательно готовил еду, но, поскольку не хотел бросаться в глаза, он ни с кем не разговаривал, кроме шеф-повара Станислава.

И вот они в Иркутске. Поезд на Москву уже стоял на станции несколько часов и не мог отправиться, пока не прибыл поезд с заключёнными. Владек сидел на перроне с остальными заключёнными из кухонной команды. Трое из них не проявляли никакого интереса к окружающему миру, отупевшие от лагерной жизни, и только он один думал над каждым своим движением и внимательно изучал поезд на той стороне путей. Двери нескольких тамбуров были открыты, и Владек уже наметил для себя тот, которым он воспользуется, когда настанет момент.

– Ты собираешься бежать? – спросил его Станислав.

Владек покрылся по́том, но ничего не ответил.

Станислав уставился на него.

– Собираешься?

Владек опять ничего не ответил.

Старый повар пристально поглядел на тринадцатилетнего мальчика, и тот кивнул головой, подтверждая его слова. Если бы у Владека был хвост, он бы завилял.

– Желаю удачи. Я прослежу, чтобы они не заметили твоего отсутствия по меньшей мере два дня.

Станислав коснулся его руки, и Владек увидел в отдалении поезд с заключёнными, который двигался к ним. Он напрягся в ожидании, его сердце бешено забилось, а глаза пристально следили за солдатами. Он дождался, пока прибывший поезд остановится, и смотрел, как на перроне строятся заключённые – люди без имён и без будущего. Когда на станции воцарился хаос и охранники полностью занялись заключёнными, Владек пролез под вагонами и прыгнул в соседний поезд. Никто не обратил на него внимания, и он спрятался в туалете в дальнем конце вагона. Он заперся там и молился, чтобы никто не постучал к нему. Время, прошедшее до момента отправления поезда, показалось Владеку вечностью, хотя на самом деле прошло всего семнадцать минут.

Наконец он увидел, как вдали исчезает станция, но просидел в туалете ещё несколько минут, боясь пошевелиться от ужаса, не зная, что делать дальше. Собравшись с духом, он выскользнул из своего укрытия, стремительно двинулся по коридору и через минуту уже переводил дух в вагоне третьего класса. Там было больше всего пассажиров, и он спрятался в углу.

Какие-то люди играли в пристенок в середине вагона, чтобы скоротать время. Владек всегда побеждал Леона, когда они играли в замке, и он хотел уже присоединиться к игрокам, но боялся победить и тем привлечь к себе излишнее внимание. Игра шла уже долго, и Владек стал вспоминать правила. Искушение рискнуть вытащенной из подкладки полусотней становилось невыносимым.

Один из игроков, просадивший приличную сумму, с раздражением вышел из игры и сел, чертыхаясь, рядом с Владеком. Этот человек, один из немногих хорошо одетых пассажиров, был в добротном пальто. Владек предложил игроку продать это пальто, и после долгих препирательств они сошлись на пятидесяти рублях.

Пальто было слишком велико Владеку, оно почти касалось пола, но это было то, что нужно, чтобы прикрыть его привлекающий внимание, сильно устаревший костюм.

Чувствуя себя несколько безопаснее в пальто, Владек прошёлся по вагонам. Оказалось, что вагоны в поезде были двух классов: общие, где пассажиры ехали, сидя на деревянных лавках, и купейные, где они сидели на мягких диванах. Все купе были полны людей, но одно было исключением – там в одиночестве сидела женщина. Эта дама средних лет была одета несколько более элегантно и не была так измождена, как остальные пассажиры. На ней было тёмно-голубое платье, а голова была покрыта платком. Она улыбнулась Владеку, когда он уставился на неё, и жестом пригласила его пройти в купе.

– Можно мне сесть?

– Сделайте одолжение, – сказала женщина и пристально посмотрела на него.

В купе Владек не произнёс ни слова, а только изучал попутчицу. На лице женщины была заметна желтизна, прорезанная усталыми морщинами, она была несколько полноватой, как это свойственно всем, кто знаком с русской кухней. Её короткие чёрные волосы и карие глаза говорили о том, что когда-то она могла быть привлекательной. Рядом с ней на полке стояли два больших матерчатых мешка и небольшая сумка. Несмотря на грозившую ему опасность, Владек внезапно почувствовал глубокую усталость. Он боялся заснуть. И тут женщина заговорила с ним.

– Куда ты направляешься?

Вопрос застал Владека врасплох, и он попытался думать быстро:

– В Москву.

– Я тоже, – сказала она в ответ.

К его радости, женщина больше не задавала вопросов. К нему уже стала возвращаться потерянная уверенность в успехе, как вдруг в вагон вошёл кондуктор. Владек покрылся потом, хотя было прохладно. Кондуктор взял билет у женщины, надорвал его и вернул, а затем обратился к Владеку.

– Ваш билет, товарищ, – произнёс он медленно и бесстрастно.

Владек сидел, не говоря ни слова, шаря рукой в карманах.

– Это мой сын, – решительно сказала женщина.

Кондуктор посмотрел на неё, потом – на Владека, поклонился и без единого слова вышел из вагона.

Владек уставился на женщину.

– Спасибо вам, – выдохнул он, не зная, что тут ещё можно сказать.

– Я видела, как ты убегал с платформы с заключёнными, – сказала она тихо. Владеку стало плохо. – Но я тебя не выдам. У меня самой двоюродный брат сидит в одном из этих ужасных лагерей, и любой из нас может закончить там свои дни. А что у тебя под пальто?

Он показал.

– Понятно, – сказала она. – Но это ничего. У меня есть кое-какая одежда, которая тебе подойдёт.

Она достала с полки один из мешков, и он быстро переоделся.

– А у тебя есть, где остановиться в Москве?

Он опять подумал о совете доктора Дубова никому не доверять, но ей-то он доверять был должен.

– Мне некуда идти.

– Тогда можешь пожить у меня, пока не найдёшь другое жильё. Мой муж, – объяснила она, – железнодорожный начальник в Москве, и это купе – ведомственное. Тебя уже видел кондуктор, и какое-то время тебе будет безопаснее рядом со мной. У тебя есть паспорт?

– Нет. А что это?

– После революции каждый гражданин России должен иметь при себе паспорт, в котором указаны его имя, место работы и жительства, иначе он попадёт в тюрьму и будет сидеть там, пока не предъявит паспорт, а если не сможет, то не выйдет оттуда. – Голос её был абсолютно спокоен. – Не отходи от меня, когда мы приедем в Москву, и держи рот на замке.

– Вы очень добры ко мне, – сказал недоумевающий Владек.

– Теперь, когда царя убили, никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Мне повезло, я вышла замуж за нужного человека, – добавила она. – Но в России нет ни одного человека, включая и большевистских правителей, кто не живёт в постоянном страхе перед арестом и лагерями. Как тебя зовут?

– Владек.

– Хорошо, а теперь засыпай, Владек, ты выглядишь измученным, а путешествие будет долгим, да и твоя безопасность пока не обеспечена.

Владек заснул.

Когда он проснулся, прошло несколько часов, и за окном было уже темно. Он посмотрел на свою фею-спасительницу, и она улыбнулась. Владек ответил ей улыбкой, в душе молясь, чтобы ей можно было доверять и чтобы она не сказала поездному начальству, кто он такой. Или она уже сказала? Женщина достала из своих узлов какую-то еду, и Владек, не говоря ни слова, приступил к трапезе. Когда они добрались до следующей станции, почти все пассажиры вышли наружу – кто в поисках небогатой закуски в местном буфете, а кто просто, чтобы размять затёкшие конечности.

Женщина поднялась и сказала: «Идём со мной».

Он встал и последовал за ней на платформу. Неужели она собирается сдать его властям? Она протянула ему руку, и он взялся за неё: обычный тринадцатилетний мальчик сопровождает свою маму. Они погуляли по платформе и вернулись в её «ведомственное» купе.

– Вчера, когда ты переодевался, я заметила у тебя серебряный браслет на руке. Покажи мне его.

Она прочитала надпись на браслете и пристально посмотрела на Владека.

– Это твоё? – удивлённо сказала она. – У кого ты украл его?

Владек почувствовал себя оскорблённым.

– Я не крал браслет. Мой отец дал мне его перед смертью.

Она посмотрела на него ещё раз, и теперь в её взгляде было другое выражение. Было ли оно страхом или уважением? Она склонила голову.

– Будь осторожен, Владек, теперь за такую ценную вещь легко могут убить.

Он кивнул в знак согласия.

Часовая стоянка была теперь обычным делом, но Владек уже начал волноваться, и когда поезд тронулся, он был ужасно рад снова слышать перестук колёс под ногами.

До Москвы поезд шёл двенадцать с половиной дней. Когда в вагоне появился новый кондуктор, они повторили старый приём. Владек пытался выглядеть ещё моложе и наивнее, но не очень убедительно. Зато женщина играла достоверно. Кондукторы низко кланялись ей, и Владек подумал, что железнодорожные начальники, должно быть, важные персоны в России.

К тому времени, когда их путешествие в Москву, длиной в пять тысяч километров, закончилось, Владек полностью доверял своей спутнице и спасительнице и горел желанием оказаться в её доме.

Поезд прибыл на Ярославский вокзал Москвы, и Владек, который, несмотря на свою богатую впечатлениями жизнь, никогда не был в таком большом городе, пришёл в ужас, вновь почувствовав страх перед неизвестностью. Женщина уловила его настороженность.

– Следуй за мной, ничего не говори и не снимай кепку с головы.

Владек поднял её багаж с полки, нахлобучил кепку до ушей – ведь голова его теперь была покрыта тёмной щетиной, – и двинулся за женщиной на платформу. Огромная толпа людей ждала у барьера перед узкими дверьми, где каждый должен был предъявить милиционеру свои документы. На подходе к нему сердце Владека билось как солдатский барабан, но, когда они подошли, его страхи вмиг улетучились. Милиционер едва взглянул на документы женщины.

– Проходите, товарищ, – сказал он и отдал честь. Затем посмотрел на Владека.

– Мой сын, – пояснила женщина.

– Да, конечно, товарищ. – Он опять отдал честь.

И вот Владек в Москве.

Несмотря на всё доверие, которое он питал к своей покровительнице, его первым побуждением было убежать, но, поскольку денег для новой жизни было недостаточно, он решил оставаться на месте. Сбежать он сможет всегда.

На вокзальной площади стояла лошадь, запряжённая в экипаж. На нём женщина и её новоявленный сын добрались до дома. Мужа не было, когда они приехали, и женщина стала немедленно готовить постель для Владека. Затем она нагрела в печи воду, наполнила ванну и приказала ему забираться в неё. Это была его первая ванна за четыре года, если не считать купаний в реке. Она нагрела ещё воды и стала намыливать его, растирая спину – единственное неизраненное место на его теле. Через двадцать минут вода сделалась чёрной. Когда Владек вытерся, женщина обработала раны на руках и ногах, перебинтовав особенно тяжёлые, и уставилась на его единственный сосок. Он оделся и вышел в кухню. Она уже приготовила тарелку горячего супа и немного фасоли. Владек с жадностью набросился на эту великолепную еду. Они оба молчали. Когда он закончил, она предложила ему отправиться в постель и отдохнуть с дороги.

– Я не хочу, чтобы мой муж увидел тебя раньше, чем я сама скажу ему, почему ты здесь, – объяснила она. – Ты хочешь остаться с нами, Владек, если мой муж разрешит?

Владек благодарно кивнул.

– Тогда отправляйся в постель, – сказала она.

Владек подчинился и молился, чтобы её муж разрешил ему остаться с ними. Он медленно разделся и забрался в постель. Всё было слишком: он был слишком чистый, простыни – слишком чистые, матрас – слишком мягкий, а подушку он вообще сбросил на пол. Однако Владек так устал, что уснул несмотря на мягкую постель. Несколько часов спустя его разбудили доносившиеся с кухни голоса: там шёл разговор на повышенных тонах. Мальчик подошёл к двери, приоткрыл её и стал прислушиваться.

– Глупая женщина, – услышал он визгливый голос, – ты что, не понимаешь, что случилось бы с тобой, если б тебя поймали? В этом случае тебя бы отправили в лагеря.

– Но если бы ты только видел его, Пётр, он был похож на загнанного зверька.

– Поэтому ты решила превратить в загнанных зверей всех нас, – произнёс мужской голос. – Кто-нибудь видел его?

– Нет, – ответила женщина, – кажется, никто.

– Слава Богу хоть на этом. Он должен немедленно покинуть нас, пока об этом никто не знает, в этом наше единственное спасение.

– Куда же ему идти, Пётр? Он потеряется, у него же никого нет, – умоляла спасительница Владека. – А я всегда хотела сына.

– Мне плевать на то, чего ты хотела и куда ему идти. Мы за него не отвечаем и должны быстро избавиться от него.

– Но, Пётр, похоже, он – дворянин, его отец был бароном. Он носит браслет с гравировкой на запястье.

– Тем хуже. Ты знаешь распоряжения наших новых правителей. Отменяются цари, дворяне, привилегии. Они даже не пошлют нас в лагерь, они нас просто расстреляют.

– Но мы всегда хотели сына, Пётр. Разве мы не можем позволить себе рискнуть хотя бы раз в жизни?

– Своей жизнью можешь рисковать, но не моей. Я сказал, что он должен уйти, и немедленно.

Владеку не нужно было слушать их разговор дальше. Он решил, что единственное, чем он может помочь своей благодетельнице, – это бесследно исчезнуть в ночи. Он быстро оделся и посмотрел на кровать, в которой только что спал; мальчик надеялся, что ему не понадобятся ещё четыре года, чтобы вновь увидеть подобное. Он уже открывал окно, когда распахнулась дверь и в комнату вошёл железнодорожный начальник, небольшого роста, не выше Владека, с огромным животом и почти лысый, – на голове у него было только несколько седых прядей. На нём были очки без оправы, стёкла которых полукружиями висели под глазами. В руках он держал керосиновую лампу. Мужчина остановился и уставился на Владека. Владек ответил ему дерзким взглядом.

– Слезай, – приказал мужчина.

Владек с неохотой пошёл за ним на кухню. Женщина в слезах сидела за столом.

– А теперь послушай, мальчик, – сказал он.

– Его зовут Владек, – вмешалась женщина.

– А теперь послушай, мальчик, – повторил он. – Ты несёшь с собой неприятности, и я хочу, чтобы ты убирался отсюда, и как можно дальше. Я скажу тебе, как я могу тебе помочь.

Помочь? Владек с недоумением посмотрел на него.

– Я дам тебе билет на поезд. Куда бы ты хотел отправиться?

– В Одессу, – сказал Владек, понятия не имевший, где это находится и сколько будет стоить такое путешествие, но помнивший, что говорил ему фельдшер Дубов: путь на свободу, в Турцию, лежит через Одессу.

– Одесса-мама, бандитская столица, это как раз то, что тебе нужно. Тебе и следует быть среди своих, там тебе самое место.

– Ну разреши ему остаться с нами, Пётр. Я позабочусь о нём. Я…

– Нет, никогда. Я лучше заплачу этому зверёнышу.

– Но как он пройдёт через заставы?

– Мне придётся выписать ему рабочий паспорт до Одессы. – Он повернулся к Владеку. – Я посажу тебя на поезд, и если увижу или услышу тебя в Москве ещё раз, то устрою тебе немедленный арест и место в ближайшей тюрьме. А затем тебя отправят в твой лагерь со скоростью, которую только может развить поезд, если тебя вообще прежде не расстреляют.

Мужчина уставился на часы, висевшие на кухонной стене. Пять минут двенадцатого. Он обернулся к жене.

– Поезд на Одессу отходит в полночь. Я сам отвезу его на вокзал. Хочу убедиться, что он уехал из Москвы. У тебя есть багаж, мальчик?

Владек собирался сказать, что нет, но женщина ответила за него:

– Есть, я пойду и соберу.

Владек и мужчина с отвращением смотрели друг на друга. Женщина отсутствовала долго. Когда она вернулась, то несла большой пакет, перевязанный бечёвкой. Владек посмотрел на свёрток и хотел было запротестовать, но, встретившись с ней взглядом, он увидел в её глазах такой страх, что смог выдавить только:

– Благодарю вас.

– Тварь, – сказал мужчина.

Владек посмотрел на него с ненавистью. Ему стало жалко женщину, связавшую свою жизнь с таким человеком.

– Поживее, мальчик, пора отправляться, – торопил железнодорожный начальник. – Мы ведь не хотим, чтобы ты опоздал на поезд.

Владек вышел из кухни вслед за мужчиной. Он замешкался, проходя мимо женщины, и прикоснулся к её руке. Она ответила ему тем же.

Они быстро добрались до вокзала, там начальник молниеносно получил билет до Одессы и дал Владеку красный клочок бумаги.

– А мой паспорт? – дерзко спросил Владек.

Мужчина достал из внутреннего кармана официальный бланк, торопливо заполнил его, подписал и украдкой протянул Владеку. Глаза мужчины метались по сторонам. Владек много раз видел этот бегающий взгляд в глазах трусов.

– И чтоб я больше никогда не видел и не слышал тебя, – сказал мужчина грозным тоном.

Владек хотел что-то ответить, но тот уже исчез в темноте.

Владек взял под мышку свой пакет, проверил, на голове ли кепка, и направился к пропускному пункту. На этот раз он чувствовал себя увереннее и был пропущен без задержки. Он сел в поезд. Его визит в Москву оказался коротким, он больше никогда в жизни не увидит этот город, но всегда будет помнить доброту этой женщины, жены железнодорожного начальника, товарища… Он даже не узнал, как её зовут.


Владек ехал в обычном общем вагоне. Одесса казалась не такой удалённой от Москвы, как Иркутск, – дорога до неё на карте доктора была не длиннее пальца, а на деле – тысяча четыреста километров. Вскоре внимание Владека привлекла очередная игра в пристенок, которая шла в вагоне, и он стал присматриваться. Он обратил внимание, что один из игроков постоянно выигрывает, даже в тех случаях, когда у него нет, казалось бы, никаких шансов. Владек присмотрелся ещё внимательнее и вскоре понял, что тот жульничает.

Перебравшись от греха подальше в другой вагон, в котором ехали в основном женщины и дети, он крепко заснул.

Проснувшись, он развернул свой небольшой пакет и стал исследовать его содержимое. Яблоки, хлеб, орехи, две рубашки, пара брюк и даже пара ботинок были завёрнуты в коричневую бумагу. Что за женщина и что за муж у неё!

Он ел, спал и мечтал. Наконец, спустя шесть ночей и пять дней поезд, попыхивая дымом и паром, добрался до вокзала в Одессе. При выходе с перрона опять стоял пропускной пункт, но охранник лишь мельком глянул на Владека, да и документы его были в полном порядке.

Владек провёл остаток дня, гуляя по городу и пытаясь освоиться с его географией, но его внимание постоянно отвлекалось вещами, которые он никогда раньше не видел: большие городские здания, магазины с огромными витринами, лоточники, торгующие на улицах разными товарами, газовые фонари и даже обезьяну на поводке. Владек гулял до тех пор, пока не добрался до порта, и остановился там, чтобы взглянуть на море, простиравшееся перед ним. Да, вот оно какое, то, что барон называл Океаном. Он с тоской вглядывался в голубой простор, который отделял его от свободы, не давал бежать из России.

Город получил свою – и немалую – порцию боёв: повсюду были видны сгоревшие дома, следы разрухи, которые были ещё более нелепы на фоне тёплого, пахнущего цветами морского воздуха. Владек подумал: а не воюет ли город до сих пор? Но вокруг не было ни души, и спросить было не у кого. Солнце пряталось за высокими домами, и он стал искать место для ночёвки. Владек свернул в боковую улицу и пошёл дальше. Должно быть, он странно выглядел на городских улицах в длинном пальто, которое стелилось по земле, и с пакетом под мышкой. Везде ему мерещилась опасность, но тут он набрёл на запасные пути, где стоял одинокий старый вагон. Он бросил свой бумажный пакет в вагон, заставил своё уставшее тело забраться внутрь, заполз в угол и лёг спать.

Когда его голова коснулась деревянного пола, на него кинулась незнакомая фигура, и на его горле сомкнулись две руки. Ему стало трудно дышать.

– Кто ты такой? – прошипел в темноте голос, явно принадлежащий ребёнку примерно его же возраста.

– Владек Коскевич.

– Откуда?

– Из Москвы, – хотя с его губ уже было готово сорваться слово «Слоним».

– Нельзя тебе спать в моём вагоне, москвич, – сказал голос.

– Извини, я не знал.

– Деньги есть? – И руки ещё сильнее сдавили горло.

– Немного.

– Сколько?

– Семь рублей.

– Давай сюда.

Владек порылся в кармане пальто, и туда же сунул руку его соперник, ослабив хватку на горле Владека.

Одним движением Владек ударил его коленом в промежность, вкладывая в удар последние оставшиеся силы. Нападавший зашёлся от боли и упал на спину, держась за ушибленное место. Владек набросился на него и стал бить, остановившись только тогда, когда его противник беспомощно распластался на полу и умолял пощадить его.

– Отправляйся в дальний конец вагона и оставайся там, – приказал Владек. – Если пошевелишь хоть пальцем – убью.

Мальчик пополз в сторону.

Владек слышал, как он устраивается в другом конце вагона. Вскоре стало тихо. Тогда Владек снова опустил голову на деревянный пол и через несколько секунд заснул.

Когда он проснулся, солнце уже светило сквозь щели в обшивке вагона. Он медленно перевернулся и впервые внимательно посмотрел на своего вчерашнего противника. Тот лежал в другом конце вагона на полу, свернувшись клубочком, и всё ещё спал.

– Подойди ко мне, – сказал Владек.

Мальчик не спеша проснулся.

– Подойди ко мне, – повторил Владек уже громче.

Мальчик тут же подчинился. Теперь Владек мог разглядеть его во всех подробностях. Они были примерно одногодки, но мальчик был выше на пару вершков, у него было более юное лицо и лохматые светлые волосы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы догадаться, что предложение воды и мыла он воспримет как оскорбление.

– Начнём с самого главного, – сказал Владек. – Как здесь добывают еду?

– Пойдём за мной! – Мальчик спрыгнул на землю.

Владек поковылял за ним, и тот привёл его на городской холм, где уже начал работу утренний рынок. Он не видел такого изобилия прекрасной пищи с тех восхитительных обедов, которые устраивал барон. Здесь стояли целые ряды с лотками, на которых лежали фрукты, овощи, зелень и даже его любимые орехи. Мальчик заметил, что Владек ошеломлён этим зрелищем.

– А теперь я скажу тебе, что делать! – Голос мальчика впервые звучал уверенно. – Я подойду вон к тому лотку на углу, стащу апельсин и побегу. А ты во всю мочь кричи: «Держи вора!» Лоточник погонится за мной, и, когда он удалится на достаточное расстояние, подходи к лотку и набивай карманы. Не жадничай, хватай столько, чтобы хватило поесть один раз. Когда всё сделаешь, возвращайся сюда. Понял?

– Думаю, да.

– Давай поглядим, годятся ли москвичи для этой работы, – проворчал мальчик, посмотрел на него и ушёл. Владек с замиранием сердца смотрел, как он пробирается к лотку, хватает апельсин из пирамиды, что-то говорит лоточнику и начинает убегать. На бегу он посмотрел на Владека, который совершенно забыл, что надо кричать «Держи вора!», но лоточник увидел всё сам и погнался за мальчиком. Глаза всех были устремлены на бегущих, а Владек тем временем приблизился к лотку и засунул в огромные карманы своего пальто три апельсина, яблоко и картофелину. Казалось, что лоточник вот-вот схватит мальчика, но тот бросил ему апельсин. Мужчина остановился, чтобы подобрать его, и, громко ругаясь и жалуясь другим лоточникам, вернулся на своё место.

Владек трясся от смеха, покидая место действия. Вдруг на его плечо легла твёрдая рука. В ужасе от того, что его поймали, Владек обернулся.

– Ну что, достал чего-нибудь, москвич, или так и простоял тут как зритель?

Владек рассмеялся от облегчения и показал напарнику три апельсина, яблоко и картофелину. Теперь мальчики засмеялись уже вместе.

– Как тебя зовут? – спросил Владек.

– Степан.

– Давай ещё раз так сделаем, Степан.

– Остановись, москвич, не слишком умничай. Если мы захотим провернуть мой план ещё раз, нам придётся перейти в другую часть рынка и выждать, по крайней мере, час. Теперь ты работаешь на пару с профессионалом, но не воображай, что тебя нельзя поймать, если не повезёт.

Мальчики, не привлекая к себе внимания, перешли в другую часть рынка, но Степан теперь шёл с таким важным видом, что Владек был готов отдать за его право так ходить и три апельсина, и яблоко, и картофелину, и пятьдесят рублей в придачу.

Ребята смешались с толпой покупателей, и когда Степан посчитал, что время пришло, они повторили свой трюк ещё раз. Довольные результатом, они вернулись в железнодорожный вагон, чтобы воспользоваться добычей в виде шести апельсинов, пяти яблок, трёх картофелин, разных видов орехов и дыней в качестве специального приза. У Степана никогда не было достаточно больших карманов, чтобы спрятать дыню. Пальто Владека давало ему такую возможность.

– Неплохо, – сказал Владек, вгрызаясь зубами в картошку.

– Ты и кожуру ешь? – спросил Степан в ужасе.

– Там, где мне приходилось бывать, кожура считалась деликатесом, – ответил Владек.

Степан посмотрел на него с восхищением.

– Теперь надо раздобыть денег, – сказал Владек.

– Ты всё хочешь получить за один день, – заметил Степан. – В порту работают бригады грузчиков, это может оказаться неплохим вариантом, если тебе нужна настоящая работа, москвич.

– Покажешь? – спросил Владек.

Они съели половину украденного и спрятали остальное под соломой в углу вагона. Потом спустились по лестнице в порт, и Степан показал корабли, стоявшие у причала. Владек не мог поверить своим глазам. Барон рассказывал ему о больших кораблях, которые плавают в открытом море и возят грузы в далёкие страны, но эти оказались гораздо больше, чем он когда-либо мог себе представить, и они были всюду, куда ни взглянешь.

Степан прервал его размышления.

– Смотри туда, видишь вон тот зелёный? Так вот, надо взять корзину внизу у трапа, наполнить её зерном, подняться по сходне и высыпать содержимое корзины в трюм. За каждые четыре прохода платят рубль. Только внимательно считай, москвич, учётчик смухлюет, как только увидит тебя, а деньги прикарманит.

Всю вторую половину дня Степан и Владек таскали по сходням корзины и заработали двадцать шесть рублей на двоих. Пообедав хлебом и луком, которые они купили на честно заработанные деньги, они счастливо заснули в вагоне.

Утром первым проснулся Владек, и Степан застал его за картой, которую ему дал фельдшер Дубов.

– Что это? – спросил Степан.

– Это маршрут, по которому я уеду из России.

– Ты что, хочешь уехать из России? Зачем? Ты же можешь остаться и работать со мной, – сказал Степан. – Мы могли бы стать партнёрами.

– Нет, я должен добраться до Турции, там я впервые стану свободным человеком. Хочешь поехать со мной, Степан?

– Нет, я никогда не смогу уехать из Одессы. Здесь мой дом, вагон, в котором я живу, люди, которых я знаю всю свою жизнь. Здесь, может, и не так уж хорошо, но весьма вероятно, что в месте, которое ты называешь Турцией, ещё хуже. Но, если ты этого хочешь, я знаю, как выяснить, откуда пришёл любой корабль.

– Как же я могу выяснить, какой корабль идёт в Турцию?

– Очень просто. Мы получим эти сведения от Беззубого Ивана, живущего в конце пристани. Тебе надо будет дать ему десять рублей.

– Спорим, что ты с ним в доле.

– Пятьдесят на пятьдесят, – сказал Степан. – А ты быстро учишься, москвич.

С этими словами он выпрыгнул из вагона.

Владек последовал за ним, а тот уже бежал между вагонами. Владек в очередной раз осознал, как легко двигались другие мальчики и как трудно было ковылять ему. Когда они добрались до конца пристани, Степан провёл его в небольшую комнату, полную покрытых пылью книг и старых расписаний. Владек никого в ней не увидел, но затем услышал голос, доносившийся из-за огромного стеллажа с книгами:

– Чего тебе надо, бродяга? У меня нет для тебя времени.

– Тут одному приятелю нужна информация, Иван. Когда следующий корабль на Турцию?

– Деньги вперёд, – сказал старый мужчина, чья голова показалась из-за книг. Его обветренное лицо было изрезано морщинами, он носил флотскую фуражку. Чёрные глаза его уставились на Владека.

– Старый морской волк на покое, – сказал Степан шёпотом, но так, чтобы Иван мог слышать.

– Без твоих дурацких шуток, мой мальчик! Где деньги?

– Кошелёк у моего приятеля, – сказал Степан. – Владек, дай ему деньги.

Владек достал десятку. Иван засунул её в карман, проковылял к стеллажу и снял с полки расписание в зелёном переплёте. По комнате полетела пыль. Он начал, кашляя, перелистывать страницы, ведя коротким мозолистым пальцем по строчкам с названиями кораблей.

– В следующий четверг придёт «Ренаска», встанет под погрузку угля. Уйдёт, возможно, в субботу, но если судно загрузят достаточно быстро, то оно может уйти и в пятницу вечером, чтобы сэкономить на аренде причала. Оно пришвартуется к семнадцатому причалу.

– Спасибо, Беззубый, – сказал Степан. – Я постараюсь и впредь находить для тебя новых богатых друзей.

Беззубый Иван погрозил ему кулаком, и мальчики выскочили наружу.

Следующие три дня они воровали еду, грузили пшеницу и спали. К следующему четвергу, когда прибыло турецкое судно, Степан почти убедил Владека в том, что ему лучше остаться в Одессе. Но страх Владека перед русскими пересилил соблазны новой жизни со Степаном.

Они стояли на набережной и смотрели, как судно швартуется к причалу номер семнадцать.

– Как же я попаду на судно? – спросил Владек.

– Очень просто. Утром мы поступим в бригаду грузчиков. Я буду всегда позади тебя, и, когда трюм будет почти полон, ты прыгнешь внутрь и спрячешься, а я подхвачу твою корзину и спущусь по сходне.

– И, конечно же, заберёшь мою долю заработанных денег.

– Естественно, – сказал Степан. – Должно же существовать материальное вознаграждение за мой прекрасный интеллект, а иначе, как же можно продолжать верить в свободную инициативу?

Следующее утро они начали с того, что поступили в бригаду грузчиков и бегали по трапу с корзинами угля, и уже были готовы упасть от усталости, но приходилось продолжать: к полуночи трюм не был загружен и наполовину. Два почерневших от угля мальчика в ту ночь спали беспокойно. На следующее утро они продолжили, и к полудню Степан пнул Владека по щиколотке.

– Следующий раз – твой, москвич.

Когда они вновь поднялись по сходне, Владек разгрузил уголь, бросил корзину на палубу и прыгнул в трюм, приземлившись на уголь. А Степан поднял его корзину и сошёл на берег, посвистывая.

– Прощай, мой друг, – сказал он, – желаю тебе удачи с этими нехристями-турками.

Владек забился в угол трюма и наблюдал за тем, как вокруг него продолжает сыпаться уголь. Угольная пыль забивалась повсюду: она была в носу, во рту, в лёгких и в глазах. С мучительным усилием он сдерживал кашель, в страхе от того, что его услышит кто-то из экипажа. И вот, в тот момент, когда ему показалось, что он больше не может терпеть и должен будет вернуться к Степану, чтобы подумать об ином варианте побега, он увидел, как трюм закрывается. Тут уж он смог позволить себе роскошь откашляться.

Через какое-то время он вдруг почувствовал, что кто-то укусил его за ногу. У него похолодела кровь, когда он понял, кто это. Он посмотрел вниз, пытаясь увидеть, откуда пришла чёрная крыса. Он швырнул в зверя кусок угля, и это обратило его в бегство, но ему на смену тут же появилась ещё одна, а потом – ещё и ещё. Те, что посмелее, пытались укусить его за ноги. Казалось, они появляются из ниоткуда. Чёрные, огромные и голодные. Впервые в жизни Владек заметил, что у крыс – красные глаза. Он поднялся на кучу угля и открыл люк. Солнце залило трюм, и крысы исчезли в своих норах в угле. Владек попытался вылезти из трюма, ведь судно уже довольно далеко отошло от причальной стенки. Но тут же в ужасе спустился назад в трюм. Ведь если судно заставят вернуться, то, как он прекрасно знал, это будет означать для него обратную поездку в один конец до лагеря №201. Владек предпочёл остаться с чёрными крысами, и пока закрывал люк, они снова напали на него. Как только он швырял очередной кусок угля в одно гадкое существо, с другой стороны появлялось другое. Владеку приходилось часто открывать люк, чтобы впустить немного света, ведь свет был его единственным союзником, который пугал чёрных грызунов.

Два дня и три ночи Владек вёл постоянную битву с крысами, не имея возможности уснуть хотя бы ненадолго. Когда судно, наконец, пришло в порт Константинополь и матросы открыли трюм, Владек был покрыт грязью с головы до колен, а ниже колен его брюки пропитала кровь. Матрос вытащил его из трюма.

Владек попытался встать на ноги, но упал на палубу бесформенной грудой.


Он не помнил, сколько прошло времени и куда его доставили, но обнаружил, что лежит на кровати в небольшой комнате, а три человека в длинных белых халатах внимательно осматривают его, разговаривая на языке, которого он не понимал. Интересно, а сколько в мире языков? Он оглядел себя – он всё ещё был в чёрных и красных пятнах; когда он попытался сесть, один из мужчин в белых халатах, самый старший, с тонкими чертами лица и козлиной бородкой, толкнул его назад и обратился к нему на непонятном языке. Владек помотал головой. Тогда мужчина попытался заговорить по-русски. Владек опять помотал головой: знание этого языка могло стать самым быстрым способом оказаться там, откуда он приехал. Следующим языком, которым воспользовался доктор, был немецкий, и Владек обнаружил, что знает этот язык лучше, чем тот, кто его допрашивает.

– Немецкий говоришь?

– Да.

– А, так ты не русский.

– Нет.

– А что ты делал в России?

– Пытался убежать.

– Вот как. – Он повернулся к своим спутникам и, видимо, пересказал им диалог на своём языке. Они вышли из комнаты.

Вошла медсестра и обмыла его, не обращая внимания на его вскрики от боли. Она покрыла раны на ногах какой-то коричневой мазью и позволила ему снова уснуть. Когда Владек проснулся, он был совершенно один. Он лежал, уставившись в белый потолок, и размышлял о том, что же ему делать дальше.

Владек всё ещё не понимал, где находится. Он вскарабкался на подоконник, выглянул на улицу и увидел рыночную площадь, очень похожую на одесскую, только люди были одеты в длинные белые балахоны, и кожа на их лицах была гораздо смуглее. Ещё они носили цветастые головные уборы, похожие на перевёрнутые корзины с цветами, а на ногах – сандалии. Все женщины были закутаны в чёрное, а на их лицах виднелись только чёрные глаза. Владек смотрел на обычную рыночную суету, где каждый заботился о хлебе насущном, и думал, что рынок уж точно – явление повсеместное.

Он несколько минут наблюдал за происходящим и тут заметил, что вдоль стены здания идёт красная железная лестница, опускающаяся до земли, примерно такой пожарный выход был и в замке в Слониме. Его замке. Только кто теперь ему поверит? Он слез с подоконника, осторожно прошёл к двери, открыл её и выглянул в коридор. Взад и вперёд сновали мужчины и женщины, но никто не проявил к нему ни малейшего интереса. Он тихонько прикрыл дверь, вытащил свои пожитки из шкафа в углу комнаты и быстро оделся. Его одежда всё ещё была чёрной от угольной пыли и царапала чистую кожу. Он вернулся на подоконник. Окно открылось легко. Он схватился за лестницу, вылез в окно и начал спускаться к свободе. Первое, что поразило его, была жара. Ему тут же расхотелось носить пальто.

Коснувшись ступнями земли, Владек попытался бежать, но его ноги настолько ослабели, что он едва-едва мог ходить. Как бы он хотел избавиться от этой хромоты! Он не оглядывался на больницу, пока не затерялся в плотной толпе на рыночной площади.

Владек жадно пожирал глазами деликатесы на лотках и решил купить апельсин и немного орехов. Он сунул руку за подкладку своего костюма; деньги должны были лежать под его правым рукавом. Но что это? Их там больше не было, более того, исчез и серебряный браслет. Люди в белых халатах украли его вещи! Он собрался было вернуться за своим наследством, но потом передумал, решив сначала купить еды. Он пошарил в карманах пальто и тут же нашёл три банкноты и монеты. И лежали они в кармане вместе с картой доктора и серебряным браслетом. Владек чрезвычайно обрадовался своей находке. Он надел браслет на руку и поднял его выше локтя.

Владек выбрал самый большой апельсин и горсть орехов. Лоточник что-то сказал ему, но мальчик его не понял. Владек подумал, что самый простой способ преодолеть языковой барьер – это отдать торговцу пятидесятирублёвую бумажку. Лоточник посмотрел на неё, засмеялся и всплеснул руками.

– О Аллах! – закричал он, отнимая у Владека апельсин и орехи и грозя ему пальцем.

Владек в отчаянии пошёл прочь: он понял, что чужой язык означает и чужие деньги. В России он был беден, здесь – просто нищ. Ему придётся украсть апельсин; если его поймают, он швырнёт апельсин лоточнику. Владек ушёл на противоположный конец рыночной площади точно так же, как делал Степан, но ему не хватало задора и уверенности бывшего напарника. Владек выбрал последний лоток в ряду, и, когда убедился, что его никто не видит, схватил апельсин и побежал. Внезапно сзади раздался рёв толпы. Казалось, весь город гонится за ним.

Какой-то мужчина обрушился на Владека и сбил его на землю. Шесть или семь человек держали его за руки и за ноги и в присутствии собравшейся толпы волокли назад к лотку. Там их уже ждал полицейский. Был составлен протокол, а между полицейским и лоточником возникла оживлённая перепалка, причём её тон всё время повышался. Затем полицейский повернулся к Владеку и стал кричать на него, но Владек не мог понять ни слова. Полицейский пожал плечами и, схватив Владека за ухо, повёл его с рынка. Толпа орала на Владека. Кто-то плевал в него. В полицейском участке его посадили в подземелье в небольшую камеру, где уже сидело двадцать или тридцать преступников: бандиты, воры и прочие. Владек не стал говорить с ними, и они также не изъявили желания вступать в беседу. Владек сел, вжавшись спиной в стену, напуганный и тихий. Ему придётся провести здесь по крайней мере день и ночь без света и еды. От запаха испражнений его едва не стошнило, – этого не случилось, поскольку желудок его был совершенно пуст. Он и не думал, что настанет день, когда подвал в Слониме покажется ему малонаселённым и спокойным.

На следующий день Владека вытащили из подземелья, и два охранника привели его в комнату, где поставили в ряд с несколькими другими заключёнными. Их всех связали одной верёвкой, которая обхватывала их за талии, и вывели на улицу. Здесь собралась очередная толпа зевак, и по их громким радостным крикам Владек понял, что они ждали появления заключённых. Толпа сопровождала их до рыночной площади – крича, испуская вопли и хлопая в ладоши, – а повод для этой радости Владек боялся даже представить себе. На рыночной площади колонна остановилась. Первого заключённого освободили от верёвки и вывели в центр площади, которая уже была запружена народом.

Владек не верил своим глазам. Когда первый заключённый вышел на середину, охранник сбил его с ног и поставил на колени, а затем огромного роста мужчина с мечом зажал его правую руку в деревянную колодку. Палач поднял меч и с огромной силой обрушил его на запястье заключённого. Ему удалось отхватить только кончики пальцев. Заключённый закричал от боли, а меч поднялся снова. На этот раз меч попал по запястью, но работа была выполнена не полностью, кисть заключённого болталась в воздухе, а песок окрасился кровью. Меч был поднят в третий раз и в третий раз опустился. Наконец кисть отлетела от руки и упала на землю. Толпа радостно заревела. Теперь заключённого освободили, и он свалился без сознания. Безразличный ко всему охранник оттащил его в сторону и бросил на землю. Рыдающая женщина – видимо, жена, подумал Владек, – быстро перетянула обрубок руки жгутом из грязной тряпки. Второй заключённый умер от боли перед тем, как меч опустился в четвёртый раз. Но смерть не интересовала палача, деньги ему платили за отрубленные руки, поэтому он продолжил свою работу.

Владек в ужасе посмотрел по сторонам, его стошнило бы, если бы не пустой желудок. Он оглядывался вокруг, высматривая возможность побега, – никто не сказал ему, что, по исламским законам, побег карается отсечением ступни. Владек рыскал глазами по лицам вокруг, пока не увидел в толпе мужчину, одетого по-европейски – в тёмный костюм. Мужчина стоял примерно в двадцати метрах от Владека и наблюдал за сценой с явным отвращением. Но он ни разу не посмотрел в сторону Владека, а слышать его призывы о помощи не мог из-за рёва толпы. Кто он – француз, немец, англичанин? А может быть, поляк? Владек не мог определить, кто он и по каким причинам наблюдает за этим кровавым ритуалом. Владек уставился на мужчину, страстно желая, чтобы тот посмотрел в его сторону, но мужчина не поворачивал головы. Владек помахал свободной рукой, но и это не привлекло внимания европейца. Тем временем меч поднялся в очередной раз, толпа радостно закричала, а человек в тёмном костюме с отвращением отвёл взгляд; в этот момент Владек снова начал отчаянно махать ему рукой.

Мужчина внимательно посмотрел на Владека и повернул голову к приятелю, которого Владек поначалу не заметил. Охранник уже тащил заключённого, стоявшего перед Владеком. Он защемил руку заключённого, меч поднялся, и рука была отсечена одним ударом. Владек опять посмотрел на европейцев. Теперь они оба не сводили с него глаз. Мальчик хотел, чтобы они действовали, но они просто смотрели.

Подошёл охранник, сбросил на землю его пальто, расстегнул рубашку и закатал рукав. Владек сделал слабую попытку сопротивляться, когда его тащили по площади, но справиться с охранником было ему не по силам. Его подвели к колодке, пнули сзади под колени, и он рухнул на землю. Ему защемили правое запястье, он в агонии ждал ужасного удара, и ему ничего не оставалось, как закрыть глаза, а палач уже занёс меч. Вдруг по толпе пронёсся странный шум: люди увидели, как браслет барона съехал с локтя Владека и стукнулся о колодку. Толпа от удивления затихла, увидев блестящую драгоценность. Палач опустил меч и нагнулся над браслетом, изучая его. Владек открыл глаза. Палач попытался снять браслет с руки, но колодка не давала ему это сделать. К нему быстрым шагом подошёл человек в мундире. Он тоже внимательно рассмотрел браслет и надписи на нём, а затем подбежал к другому офицеру, видимо, более важному, поскольку тот подошёл к Владеку неторопливой походкой. Меч остался лежать на земле, а толпа начала свистеть и гудеть. Второй офицер также попытался снять браслет, но и ему помешала колодка, а открывать её он не хотел. Он прокричал Владеку какие-то слова, которых Владек не понял и на которые ответил по-польски:

– Я не понимаю вашего языка.

Офицер удивился и всплеснул руками, закричав:

– О Аллах!

Владек подумал, что это, должно быть, что-то вроде христианского «Боже правый!».


Офицер медленно подошёл к двум мужчинам в европейском платье, жестикулируя и размахивая руками, как ветряная мельница крыльями. Владек начал молиться, – в такой ситуации любой стал бы молиться первому попавшемуся богу, будь то Аллах или Пресвятая Дева Мария. Европейцы всё ещё смотрели на Владека. Один из них вместе с офицером подошёл к колодке, опустился на колени перед Владеком и пристально осмотрел браслет, а затем – и его владельца. Владек ждал. Он мог говорить на пяти языках и молился сейчас, чтобы незнакомец говорил хотя бы на одном из них. У него душа ушла в пятки, когда европеец повернулся к офицеру и обратился к нему на местном языке. Толпа выражала недовольство и кидала в колодку гнилые фрукты. Офицер кивнул в знак согласия, а джентльмен обратился к Владеку:

– Ты говоришь по-английски?

– Да, сэр! – Владек вздохнул с облегчением. – Я – польский гражданин.

– А откуда у тебя этот серебряный браслет?

– Он принадлежал моему отцу, сэр, который умер в тюрьме, когда в Польше были немцы, а меня схватили и отправили в лагерь в России. Я бежал и добрался сюда на корабле. Я не ел несколько дней. Когда лоточник отказался принять у меня мои рубли в оплату за апельсин, я украл его, поскольку был очень-очень голоден.

Англичанин медленно поднялся с колен, обернулся к офицеру и что-то сказал ему тоном, не терпящим возражений. Тот, в свою очередь, обратился к палачу, который не торопился выполнять приказание, но вынужден был послушаться, когда офицер повторил свой приказ уже громче. Палач нагнулся к колодке и с неохотой развязал её ремень. На этот раз Владека стошнило.

– Пойдём со мной, – сказал англичанин, – и побыстрее, пока они не передумали.

Всё ещё как в тумане, Владек схватил пальто и пошёл за своим спасителем. Толпа загудела и засвистела ему вслед, а палач быстро сунул в колодку руку очередного заключённого, но с первого раза отсёк только большой палец. Это, впрочем, успокоило собравшихся.

Англичанин быстро двигался сквозь бурлящую толпу, и вскоре они покинули рыночную площадь; теперь к ним присоединился второй европеец.

– Что случилось, Эдвард?

– Этот мальчик говорит, что он поляк и бежал из России. Я сказал офицеру, что он – англичанин, поэтому теперь за него отвечаем мы. Давай доставим его в посольство и выясним, есть ли хоть крупица правды в его рассказе.

Владек почти бежал рядом с двумя спешащими джентльменами. Они вышли на улицу Семи Королей. Мальчик всё ещё слышал доносившиеся и сюда крики толпы, радовавшейся каждому удару меча.

Два англичанина прошли по мощёному двору к серому зданию и жестом пригласили Владека войти вслед за ними. На двери красовались слова: «Британское посольство». Войдя в здание, Владек в первый раз почувствовал себя в безопасности. Он пытался не отставать от двух своих заступников, когда они быстрым шагом шли по длинному коридору, стены которого были увешаны портретами военных в незнакомых мундирах. А в самом конце висел портрет немолодого мужчины в синем флотском кителе, богато осыпанном медалями. Его красивая борода напомнила Владеку о бароне. Откуда-то появился солдат и откозырял им.

– Возьмите этого мальчика, капрал Смизерс, и проследите, чтобы ему приготовили ванну. А когда он перестанет пахнуть, как двуногий поросёнок, накормите его и приведите в мой кабинет.

– Да, сэр, – сказал капрал и отдал честь. – Пойдём со мной, мальчик.

Владек послушно последовал за ним, стараясь не отставать. Его провели в небольшую комнату в полуподвальном помещении посольства, на этот раз в ней было окно. Капрал приказал мальчику раздеваться и оставил одного. Когда через несколько минут он вернулся, то обнаружил, что Владек, всё ещё одетый, сидит на краю кровати и задумчиво поигрывает браслетом на своём запястье.

– Поторопись, юноша, тут тебе не санаторий.

– Извините, сэр.

– Не называй меня «сэр», я капрал Смизерс. Называй меня «капрал».

– А я Владек Коскевич. Вы можете называть меня Владеком.

– Не смеши меня, парень. У нас в британской армии и так достаточно придурков и шутов, и тебе нет нужды вступать в их ряды.

Владек не понял, что имел в виду капрал. Он торопливо разделся.

– Следуй за мной, и быстро.

Ещё одна ванна с горячей водой и мылом. Владек вспомнил свою русскую спасительницу, сыном которой он мог бы стать, если бы не её муж. Ему выдали новую одежду, непривычного покроя, но чистую и приятно пахнущую. Чьему сыну она принадлежала? Вернулся капрал.

Смизерс отвёл его на кухню и оставил на попечение толстой розовощёкой поварихи с таким приветливым лицом, какого он не встречал с того дня, как покинул Польшу. Она напомнила ему няню. Владек не смог удержаться от мысли: что бы случилось с её талией в лагере №201?

– Привет, – сказала она с весёлой улыбкой. – Как тебя зовут?

Владек представился.

– Ну что ж, паренёк, похоже, тебе станет лучше, когда в тебе окажется добрая порция английской еды, несравнимой с турецкими гадостями. Начнём с горячего супа и говядины. Тебе нужно основательно подкрепиться, чтобы предстать перед мистером Прендергастом. – Она засмеялась. – Только запомни, он больше лает, чем кусается. Он хоть и англичанин, но сердце у него есть.

– А вы не англичанка? – удивлённо спросил Владек.

– О боже, нет, мальчик, я шотландка. А это огромная разница. Англичан мы ненавидим ещё больше, чем немцев, – смеясь, ответила повариха.

Она поставила на стол перед Владеком тарелку с дымящимся супом, густым от мяса и овощей. Он уже и забыл, что еда может быть такой ароматной и вкусной, и медленно поглощал суп, боясь, что теперь его покормят очень не скоро.

Вновь появился капрал.

– Ты поел, мальчик?

– Да, спасибо, мистер капрал.

Капрал подозрительно посмотрел на Владека, но было очевидно, что ребёнок и не собирается дерзить ему.

– Хорошо, тогда идём. Нельзя опаздывать к мистеру Прендергасту.

Капрал исчез за дверью, а Владек пристально посмотрел на повариху. Ему не нравилось оставлять людей, которых он только что встретил, особенно когда они так добры к нему.

– В путь, юноша, если ты знаешь, что для тебя хорошо.

– Благодарю вас. Ваша еда – лучшая из всего, что я пробовал в жизни.

Повариха улыбнулась ему. Ему опять пришлось быстро ковылять, чтобы не отстать от капрала, размашистый шаг которого заставил Владека перейти на рысь. Вдруг капрал резко остановился, так, что Владек чуть не врезался в него, и громко постучал в дверь.

– Войдите, – раздался голос.

Эдвард Прендергаст, сидевший за столом, поднял голову. Он жестом пригласил Владека сесть и, не говоря ни слова, продолжил работу над бумагами. Владек посмотрел на него, потом перевёл взгляд на портреты на стене. Ещё генералы и адмиралы и всё тот же пожилой бородатый мужчина, только теперь в армейском мундире. Через несколько минут другой англичанин, которого он помнил по рыночной площади, зашёл в комнату.

– Спасибо, что присоединился к нам, Гарри. Садись, старина.

Мистер Прендергаст повернулся к Владеку.

– Ну а теперь давай послушаем твой рассказ. Говори только правду, ничего не придумывай. Понял?

– Да, сэр.

Владек начал свой рассказ с Польши. Ему пришлось затратить немало времени, чтобы вспомнить подходящие английские слова. По взглядам, которыми обменивались два джентльмена, было видно, что поначалу они не поверили ему. Они останавливали его, задавали вопросы, кивали друг другу, когда он отвечал. Через час история жизни Владека была досконально известна британскому вице-консулу в Константинополе.

– Гарри, я думаю, – сказал вице-консул, – что мы обязаны немедленно уведомить польскую миссию, а затем передать им молодого Коскевича, поскольку в сложившихся обстоятельствах его судьба – в их компетенции.

– Согласен, – сказал человек, которого назвали Гарри. – А знаешь, мой мальчик, как тебе сегодня повезло на площади? Шариат – традиционные исламские религиозные законы – предписывает отсечение руки за воровство. Эти законы официально отменены много лет назад. По Уголовному кодексу Оттоманской империи, такое наказание само по себе является преступлением. Тем не менее, на практике оно ещё применяется.

Владек пожал плечами.

– А почему они не отрубили мою?

– Я им сказал, – вмешался Прендергаст, – что они могут рубить руки своим мусульманам, но пусть оставят в покое англичан.

– Слава Богу, – сказал Владек слабым голосом.

– Скорее Эдварду Прендергасту, – сказал вице-консул, впервые улыбнувшись, а затем продолжил: – Ты можешь ночь провести здесь, а утром мы доставим тебя в миссию. У поляков нет в Константинополе полноправного посольства, – сказал он с некоторым неодобрением, – но мой польский коллега – прекрасный человек, хоть и иностранец.

Он нажал на кнопку, и в кабинете тут же появился капрал.

– Сэр?

– Капрал, отведите юного Коскевича в его комнату и проследите, чтобы утром его покормили завтраком, а ко мне доставили ровно в девять.

– Есть, сэр. Сюда, мальчик, и поторопись.

Капрал увёл Владека. Ему даже не дали времени поблагодарить двух англичан, которые спасли его руку, а может быть, и жизнь. Вернувшись в свою комнатку с чистой постелью, Владек разделся, сбросил подушку на пол, лёг в постель и крепко спал до тех пор, пока солнечные лучи не показались в окне.

– Подъём, парень, и быстро!

Это был капрал, его красивый мундир был тщательно отутюжен, – казалось, что он и не ложился. Владек проснулся в одно мгновение, представив себя в лагере №201: постукивание капральского стека по спинке кровати напоминало звук, к которому он так привык. Он выскочил из постели и потянулся за одеждой.

– Сначала умываться. Мы же не хотим, чтобы твой ужасный запах беспокоил мистера Прендергаста с самого утра.

Владек не был уверен в том, с какой части тела начать умывание, настолько чистым он себя ощущал. Капрал уставился на него.

– Что с твоей ногой, парень?

– Ничего, ничего, – сказал Владек, отворачиваясь от тяжёлого взгляда.

– Хорошо. Я вернусь через три минуты. Ты слышишь, через три минуты, парень, так что будь готов.

Владек быстро умыл лицо и руки, затем оделся. Он присел на краю постели в своём длинном пальто, когда капрал вернулся, чтобы отвести его к вице-консулу. Мистер Прендергаст поздоровался с ним и теперь разговаривал значительно мягче, чем во время их первой беседы.

– Доброе утро, Коскевич.

– Доброе утро, сэр.

– Как тебе понравился завтрак?

– Я не завтракал.

– Почему? – спросил вице-консул и вопросительно посмотрел на капрала.

– Проспал, сэр. Он бы опоздал к вам, сэр.

– Ладно, посмотрим, что можно сделать. Капрал, вам нетрудно попросить миссис Гендерсон сообразить для нас яблоко и какую-нибудь снедь в дорогу?

– Есть, сэр.

Владек и вице-консул медленно прошли по коридору ко входной двери посольства, затем пересекли мощёный двор и подошли к ждавшему их автомобилю марки «Остин» – одному из немногочисленных автомобилей в Турции, а Владек вообще ехал в нём впервые. Ему было жаль покидать британское посольство. Это было первое место за много лет, где он чувствовал себя в безопасности, и он подумал: неужели всю оставшуюся жизнь ему придётся каждую ночь проводить на новом месте? Капрал спустился по лестнице и занял место водителя. Он протянул Владеку яблоко и кусок свежеиспечённого хлеба.

– Смотри, не накроши в машине, парень. Повариха передаёт тебе привет.

Поездка по раскалённой людной улице происходила со скоростью пешехода, – ведь турки не верили, что что-то может двигаться быстрее верблюда, и даже не пытались уступить дорогу маленькому «Остину». Несмотря на полностью открытые окна, Владек покрылся потом от удушающей жары, тогда как мистер Прендергаст оставался совершенно невозмутим и спокоен. Владек забился в угол салона из страха, что кто-то, кто был свидетелем вчерашней сцены, может узнать его и натравить на него толпу. Когда чёрный «Остин» остановился перед полуразрушенным зданием с вывеской «Польское консульство», Владек почувствовал приступ волнения, смешанного с разочарованием.

Все трое вышли из машины.

– А где огрызок яблока? – спросил капрал.

– Я их съедаю.

Капрал засмеялся и постучал в дверь. Им открыл невысокий человек приятной наружности, с тёмными волосами и мощной челюстью. Он носил рубашку с коротким рукавом, а кожа его была покрыта загаром, явно – турецким. Он обратился к ним по-польски. Его слова были первыми словами на родном языке, которые Владек слышал с того дня, когда бежал из лагеря. Владек быстро объяснил причины своего присутствия здесь. Его соотечественник повернулся к британскому вице-консулу.

– Сюда, пожалуйста, мистер Прендергаст, – сказал он на безукоризненном английском. – Как любезно, что вы лично доставили мальчика.

Они обменялись ещё несколькими дипломатическими любезностями, и Прендергаст с капралом стали прощаться. Владек смотрел на них, подыскивая слова, которые были бы более уместными, чем просто «благодарю вас».

Прендергаст погладил Владека по голове, как какого-то спаниеля. Капрал открыл дверь, обернулся и подмигнул Владеку.

– Удачи тебе, парень.

Польский консул представился Владеку как Павел Залесский. Владека опять попросили рассказать свою историю, по-польски ему это было сделать проще, чем по-английски. Залесский выслушал его, не сказав ни слова, лишь печально качая головой.

– Бедное дитя, – мрачно произнёс он. – Сколько страданий! А ведь ты так молод.

– Я должен вернуться в Польшу и восстановить свои права на замок!

– Польша… – сказал Павел Залесский. – Где это? Земля, где ты жил, остаётся предметом спора, там идут тяжёлые бои между поляками и русскими. Генерал Пилсудский делает всё, что в его силах, чтобы сохранить территориальную целостность нашего отечества. Но было бы глупо нам обоим предаваться пустому оптимизму. Теперь у тебя в Польше осталось немного. Самым лучшим выходом для тебя было бы начать новую жизнь в Англии или Америке.

– Но я поляк.

– Ты всегда будешь поляком, Владек, никто у тебя не может этого отнять, где бы ты ни решил поселиться, но нужно реально относиться к своей жизни, которая ещё даже не началась.

Владек в отчаянии опустил голову. Неужели он прошёл через всё это только для того, чтобы ему сказали, что он не вернётся на родную землю? Он едва сдерживал слёзы.

Павел Залесский положил руку на плечо мальчика.

– Оставь мысли о прошлом и думай только о будущем.

10

Анну теперь очень беспокоило её будущее. Первые несколько месяцев замужества были вполне счастливыми, их омрачали только нервозность, которую у неё вызывала растущая неприязнь Уильяма к Генри, и явное нежелание её мужа приступать к работе. Генри очень болезненно относился к этой проблеме, объясняя Анне, что он ничего не может понять из-за войны, что ему не хотелось бы влипнуть в какое-нибудь дело, которое он будет вынужден делать до конца жизни. Ей трудно было с этим смириться, и в конце концов проблема вышла на первый план.

– Я не понимаю, почему ты не открыл этот бизнес с недвижимостью, к которому проявлял такую склонность, Генри?

– Я не могу. Это не совсем то, что надо. В настоящий момент рынок недвижимости не кажется мне перспективным.

– Ты говоришь это скоро уже год! Интересно, станет ли он для тебя достаточно перспективным хотя бы когда-нибудь?

– Конечно, станет. Дело в том, что мне нужно чуть больше капитала, чтобы встать на ноги. Вот если бы ты одолжила мне немного денег из своих, я смог бы начать хоть завтра.

– Но это же невозможно, Генри. Ты знаешь условия завещания Ричарда: выплаты мне прекращены в день, когда мы поженились. У меня осталось только то, что было.

– Но мне надо немного, и потом, не забывай, что твой бесценный мальчик имеет более двадцати миллионов в семейном фонде.

– Что-то ты слишком много знаешь о его семейном фонде, – с подозрением сказала Анна.

– Перестань, Анна, дай мне шанс быть твоим мужем. Не заставляй меня чувствовать себя гостем в собственном доме.

– А куда подевались твои деньги, Генри? Ты всегда убеждал меня, что у тебя их достаточно, чтобы начать собственное дело.

– Ты всегда знала, что по финансовой части я не нахожусь на уровне Ричарда. И были времена, Анна, когда ты говорила, что это для тебя ничего не значит. «Я выйду за тебя, Генри, даже если у тебя не будет ни цента», – передразнил он её.

Анна расплакалась, и Генри попытался успокоить её. Остаток вечера они провели вместе, обсуждая проблему со всех сторон. Наконец Анне удалось убедить себя в том, что она поступает не так, как подобает жене, что она проявляет прижимистость. У неё ведь больше денег, чем ей когда-нибудь понадобится, почему же не доверить некоторую их часть в управление человеку, с которым она проведёт остаток своей жизни?

Поступая в соответствии со своими мыслями, она согласилась предоставить Генри сто тысяч долларов на то, чтобы создать в Бостоне компанию по торговле недвижимостью. Через месяц Генри арендовал прекрасный офис в престижном квартале, нанял персонал и начал работать. Вскоре он перезнакомился с каждым местным политиком и агентом по работе с недвижимостью. Они говорили о буме на рынке фермерской земли и хвалили таланты Генри. Анне было не очень интересно их общество, но Генри оно нравилось, и, казалось, он успешен в своей работе.

Уильяму было теперь четырнадцать, он уже третий год учился в школе Святого Павла и был шестым в классе по общей успеваемости и первым по математике. Он завоёвывал все больший авторитет в Дискуссионном клубе. Раз в неделю он писал матери, сообщая о своих успехах, и всегда адресовал свои письма миссис Каин, отказываясь признавать само существование Генри Осборна. Анна не была уверена в том, что ей следует говорить мужу об этом, и каждый понедельник вытаскивала из ящика письмо Уильяма, внимательно следя за тем, чтобы Генри не увидел конверт. Она продолжала надеяться, что с течением времени Уильяму понравится Генри, но эта её надежда стала очевидно недосягаемой, когда в одном из писем сын попросил у неё разрешения остаться на летние каникулы со своим другом Мэттью Лестером. Эта просьба оказалась болезненным ударом для Анны, но она не стала осложнять ситуацию и разрушать планы Уильяма, тем более что Генри, казалось, тоже выступал в их поддержку.

Уильям ненавидел Генри Осборна и страстно лелеял эту свою ненависть, хотя и не задумывался, зачем это ему нужно и что с этим делать. Он чувствовал облегчение от того, что Генри ни разу не приехал к нему в школу, и ему была невыносима мысль, что другие ученики увидели бы его мать с этим человеком. Ему было достаточно неприятно даже то, что в Бостоне ему приходилось жить с ним в одном доме.


В первый раз после второго замужества его матери Уильяму не терпелось дождаться начала каникул.

«Паккард» Лестеров с шофёром мягко доставил Уильяма и Мэттью в летний лагерь в Вермонте. По дороге Мэттью мимоходом спросил Уильяма, что он собирается делать, когда придёт пора расставаться со школой.

– Я окончу школу первым учеником в классе и завоюю стипендию имени Гамильтона по математике, чтобы учиться в Гарварде, – ответил Уильям без колебания.

– А почему это так важно для тебя?

– Так сделал мой отец.

– Когда ты закончишь догонять своего отца, я познакомлю тебя с моим.

Уильям улыбнулся.

Оба мальчика весело и не щадя сил провели четыре недели в Вермонте, играя в самые разные игры – от шахмат до американского футбола. Когда месяц подошёл к концу, они отправились в Нью-Йорк, чтобы провести оставшуюся часть каникул в семье Лестеров. В дверях их встретил дворецкий, который сказал Мэттью «сэр», и двенадцатилетняя веснушчатая девочка, которая назвала его «толстяком». Уильям засмеялся этому слову, поскольку его приятель был очень худ, толстой была как раз она сама. Девочка засмеялась в ответ и показала зубы, почти целиком закрытые брекетами.

– Правда, ты бы никогда не догадался, что Сьюзен моя сестра? – спросил Мэттью свысока.

– Думаю, нет, – сказал Уильям, улыбаясь Сьюзен. – Она настолько симпатичнее тебя…

С того момента Сьюзен стала обожать Уильяма.

Уильям влюбился в отца Мэттью, как только встретился с ним, ведь тот многими чертами своего характера напомнил мальчику его собственного отца. Уильям упросил Чарльза Лестера разрешить ему посетить гигантский банк, где тот был председателем. Чарльз Лестер долго размышлял над просьбой. До того дня ни один ребёнок – даже его собственный сын – не получал разрешения переступить порог дома номер 17 по Броуд-стрит. Он пошёл на компромисс, что свойственно всем банкирам, и провёл мальчика по зданию на Уолл-стрит в субботу утром.

Уильям был поражён видом различных офисов, хранилищ, операционных залов, кабинетов обмена валюты, зала заседаний совета директоров и кабинета председателя. По сравнению с банком «Каин и Кэббот» банк Лестера был значительно крупнее, а когда он получил свою ежегодную выписку по счёту, к которой прилагался сводный годовой отчёт банка, то узнал, что банк имеет существенно более широкую ресурсную базу, чем «Каин и Кэббот». По дороге домой в автомобиле Уильям хранил молчание и был задумчив.

– Ну, Уильям, тебе понравилось в моём банке? – радушно спросил Чарльз Лестер.

– О да, сэр, – ответил Уильям, – мне, конечно же, очень понравилось. – Он помолчал минуту и добавил: – Я хочу однажды стать председателем совета директоров вашего банка, мистер Лестер.

Чарльз Лестер рассмеялся и за обедом в компании друзей рассказал о том, как среагировал молодой Уильям Каин на посещение «Лестер и К°». Это развеселило и позабавило присутствующих.

И только Уильям не счёл свои слова за шутку.

Анна была шокирована, когда Генри пришёл к ней просить ещё денег.

– Это столь же надёжно, как вложить их в покупку дома, – убеждал он её. – Спроси Алана Ллойда. Как председатель совета директоров банка он будет блюсти исключительно твои интересы.

– Но двести пятьдесят тысяч… – засомневалась Анна.

– Прекрасная возможность, моя дорогая. Рассматривай это как вложение, которое принесёт тебе ещё столько же через два года.

После продолжительных уговоров Анна опять сдалась, и жизнь вернулась в привычную колею. Однако когда она решила проверить свой инвестиционный портфель в банке, то неожиданно выяснила, что понесла убытки в сто сорок тысяч долларов, хотя Генри, казалось, продолжал встречаться с нужными людьми и заключать выгодные сделки. Она подумала о том, чтобы проконсультироваться с Аланом Ллойдом из «Каин и Кэббот», но, в конце концов, отказалась от этой мысли: это означало бы проявить недоверие к мужу, а она хотела, чтобы весь мир его уважал. И конечно же, ей не хотелось думать, что кредиты были предоставлены без одобрения Алана.

Анна вновь стала ходить к доктору Макензи, чтобы выяснить, сможет ли она родить второго ребёнка, но доктор всё ещё не советовал ей этого. С учётом высокого кровяного давления, ставшего причиной предыдущих выкидышей, Андрю Макензи считал, что в тридцатипятилетнем возрасте Анне поздно вновь становиться матерью. Анна обсудила своё намерение с бабушками, но они были полностью согласны с мнением заботливого доктора. Ни одной из них не нравился Генри, а мысль о том, что потомок Осборна может после их смерти претендовать на состояние семьи Каинов, нравилась им ещё меньше. Анна начала смиряться с фактом, что Уильям останется её единственным ребёнком. Генри сердился на это и называл её предательницей, говоря, что если бы Ричард был жив, то она попыталась бы ещё раз. Она думала о том, насколько различны два её мужа, но не могла понять, по каким причинам она любила их обоих. Она попыталась успокоить Генри, молясь о том, чтобы его бизнес успешно развивался и он был занят им постоянно. А он, конечно, допоздна задерживался в офисе.

Это случилось в один из октябрьских понедельников после выходных, во время которых они отметили вторую годовщину своей свадьбы. Анна стала получать анонимные письма от «друга», в которых говорилось, что Генри можно видеть гуляющим по Бостону в компании другой женщины, причём имя этой женщины автор письма не удосужился упомянуть. Анна тут же сжигала письма и, хотя они обеспокоили её, никогда не обсуждала их с Генри, надеясь, что очередное письмо окажется последним. Она не смогла собраться с силами и спросить Генри об этом, даже когда он попросил её о новых ста пятидесяти тысячах долларов.

– Я потеряю контракт, если у меня немедленно не будет этой суммы, Анна.

– Но ведь это всё, что у меня есть, Генри. Если я отдам тебе эту сумму, у меня не останется ничего.

– Один только этот дом, должно быть, стоит больше двухсот тысяч. Ты завтра же можешь заложить его.

– Дом принадлежит Уильяму.

– Уильям, Уильям, Уильям! Уильям постоянно стоит на моём пути к успеху! – закричал Генри, хлопая дверью.

Он вернулся домой после полуночи с виноватым видом и сказал ей, что предпочитает, чтобы она не трогала свои деньги, а он справится и без них, лишь бы только они всё время были вместе. Анну его слова успокоили, и они занялись любовью. На следующее утро она подписала чек на сто пятьдесят тысяч долларов, стараясь не думать о том, что остаётся без цента до тех пор, пока Генри не провернёт все свои сделки. Ей даже пришла в голову мысль о том, что Генри запросил именно ту сумму, которая у неё оставалась, и это неслучайно.

В следующем месяце у Анны не начались месячные.

Доктор Макензи был взволнован, но попытался это скрыть, бабушки пришли в ужас и скрывать этого не стали. А Генри был счастлив и заверил Анну, что это самое чудесное событие во всей его жизни. Он даже согласился построить новое детское отделение больницы, как намеревался сделать Ричард перед смертью.

Когда Уильям из письма матери узнал о том, что случилось, он погрузился в глубокие размышления и даже своему другу Мэттью не мог сказать, какая проблема его беспокоит. В следующую субботу Уильям – с особого разрешения директора Реглана – сел в поезд и поехал в Бостон. По прибытии в город он снял со своего счёта сто долларов и направился на Джефферсон-стрит в юридическую контору «Коэн, Коэн и Яблонз». Там его принял старший партнёр Томас Коэн – худой высокий мужчина с крупной челюстью. Он не скрывал своего удивления от того, что Уильям обращается к нему за помощью.

– Меня ещё никогда не нанимал шестнадцатилетний юноша, – начал мистер Коэн. – Для меня это внове… – Он поколебался и добавил: -…мистер Каин. – Было видно, что имя мистера Каина ему непросто произнести. – Тем более, что ваш отец – как бы это сказать, – не славился симпатией к моим единоверцам.

– Мой отец, – возразил Уильям, – высоко ценил достижения еврейского народа и, в частности, испытывал особое уважение к вашей фирме, даже тогда, когда вы выступали от имени его конкурентов. Я несколько раз слышал, как он весьма уважительно отзывался о вас лично. Поэтому не вы выбрали меня, а я – вас, мистер Коэн. По-моему, этого аргумента вполне достаточно.

Мистер Коэн тут же оставил сомнения по поводу юного возраста Уильяма.

– Хорошо-хорошо. Я полагаю, что могу сделать исключение для сына Ричарда Каина. Итак, чем я могу вам помочь?

– Мне нужны ответы на три вопроса, мистер Коэн. Во-первых, я хочу знать следующее. Если моя мать, миссис Осборн, родит ребёнка – сына или дочь, – то будет ли этот ребёнок иметь законные права на фонд семьи Каинов? Во-вторых, есть ли у меня обязательства по закону перед мистером Генри Осборном вследствие того, что он является мужем моей матери? И в-третьих, в каком возрасте я смогу настаивать на том, чтобы мистер Генри Осборн покинул мой дом на Луисбург-сквер в Бостоне?

Перо Томаса Коэна яростно рвало бумагу, оставляя мелкие синие пятнышки на уже забрызганном чернилами столе.

Уильям положил на стол сто долларов. Юрист растерянно посмотрел на них, но потом взял банкноты и пересчитал их.

– Используйте мои деньги благоразумно, мистер Коэн. Мне понадобится хороший юрист, когда я закончу Гарвард.

– А вас уже зачислили в Гарвард, мистер Каин? Мои поздравления! Надеюсь, что и мой сын поступит туда же.

– Нет. Пока ещё нет, но это случится через два года. Через неделю я приеду в Бостон и встречусь с вами, мистер Коэн. Если я услышу о нашем деле от кого-то, кроме вас, можете считать наши отношения разорванными. До свидания, сэр.

Томас Коэн тоже хотел бы попрощаться с ним, если бы успел произнести слова до того, как Уильям закрыл за собой дверь.


Семь дней спустя Уильям вновь посетил офис юридической фирмы «Коэн, Коэн и Яблонз».

– А, это вы, мистер Каин, – приветствовал его Томас Коэн. – Как мило с вашей стороны. Хотите кофе?

– Нет, спасибо.

– Не послать ли мне за кока-колой?

Лицо Уильяма осталось бесстрастным.

– К делу, к делу, – сказал мистер Коэн, слегка обескураженный. – Мы от вашего имени с помощью одной достойной фирмы частных расследований немного покопали, мистер Каин, чтобы разобраться с вопросами, которые вы нам задали. Думаю, что у меня есть надёжные ответы на них. Вы спрашивали, может ли отпрыск мистера Осборна, рождённый вашей матерью – если такое случится, – предъявить претензии на состояние Каинов и, в частности, на фонд, который создал ваш отец. Самый простой ответ – «нет», но при этом миссис Осборн может предоставить любую часть из пятисот тысяч долларов, оставленных ей вашим отцом, всякому, кому пожелает. – Мистер Коэн поднял глаза. – Однако, мистер Каин, возможно, вас заинтересует тот факт, что ваша мать уже сняла со своего счёта в «Каин и Кэббот» все пятьсот тысяч долларов в течение последних восемнадцати месяцев, и мы не смогли уточнить, как эти деньги были потрачены. Возможно, она решила открыть депозит в другом банке.

Уильям был в явном шоке, и Томас Коэн отметил, что это – первое свидетельство того, что юноша потерял контроль над собой.

– У неё не было никаких причин менять банк, – сказал Уильям. – Деньги могли попасть в руки только одного человека.

Юрист несколько мгновений молчал, ожидая услышать что-то ещё, но Уильям взял себя в руки и больше ничего не сказал, поэтому мистер Коэн продолжил:

– Ответ на ваш второй вопрос заключается в том, что у вас нет никаких личных или юридических обязательств перед мистером Осборном. По условиям завещания вашего отца, до достижения вами возраста в двадцать один год опекунами состояния являются ваша мать, а также ваши крёстные родители – мистер Алан Ллойд и миссис Престон.

Томас Коэн опять поднял глаза. Лицо Уильяма ничего не выражало. Коэн уже понял, что это означало: он может продолжать.

– И третье, мистер Каин. Вы не можете убрать мистера Осборна из дома на Бикон-Хилл, пока он женат на вашей матери и продолжает жить с ней под одной крышей. Собственность перейдёт в ваше распоряжение по естественному праву после её смерти. Если он на тот момент будет ещё жив, вы можете попросить его покинуть дом. Думаю, что я дал ответы на все ваши вопросы, мистер Каин.

– Благодарю вас, мистер Коэн, – сказал Уильям. – Я весьма признателен вам за хорошую работу и за умение хранить секреты. А теперь позвольте мне узнать, сколько я вам должен за труды?

– Сто долларов не покрывают всех расходов, мистер Каин, но мы уверены в вашем блестящем будущем и…

– Я не хотел бы оставаться должным кому-либо, мистер Коэн. Я хотел бы, чтобы вы относились ко мне как к человеку, которого можете никогда больше не встретить. Итак, исходя из этого, сколько я вам должен?

Мистер Коэн ненадолго задумался.

– В таком случае мы запросили бы за работу двести двадцать долларов, мистер Каин.

Уильям достал шесть двадцатидолларовых банкнот и передал их Коэну. На этот раз юрист не стал их пересчитывать.

– Благодарю вас за содействие, мистер Коэн. Я уверен, что мы ещё встретимся. До свидания, сэр.

– До свидания, мистер Каин. Я хочу сказать вам, что мне не доводилось встречаться с вашим отцом, но, поработав с вами, я жалею об этом.

Уильям улыбнулся, и черты его лица стали мягче.

– Благодарю вас, сэр.


Готовясь к появлению ребёнка, Анна была постоянно занята. Она легко уставала и много отдыхала. Каждый раз, когда она спрашивала Генри, как идут дела, у него были наготове приятные новости, и этого было достаточно, чтобы успокоить её, не посвящая в то, как именно развиваются события.

Но вот анонимные письма стали поступать снова. На этот раз они были более подробными, в них сообщались имена женщин и назывались места, где Генри видели вместе с ними. Анна сжигала их прежде, чем названия и имена могли остаться в её памяти. Она не могла поверить, что муж изменяет ей в то время, как она носит его ребёнка. Это кто-то ревнует Генри и пытается оболгать его.

Письма продолжали приходить, иногда в них содержались новые имена. Анна продолжала уничтожать их, но теперь они заставили её задуматься. Она хотела бы обсудить эту проблему с кем-нибудь, но не знала, кому довериться. Бабушки были бы возмущены, да и потом, они и так уже были настроены против Генри. Алан Ллойд из банка не смог бы её понять, ведь он никогда не был женат, а Уильям был ещё слишком молод. Обратиться было не к кому. Прочитав недавно новую книгу Зигмунда Фрейда, Анна подумала было о психоаналитике, но никто из Лоуэллов не стал бы обсуждать семейную проблему с посторонним человеком.

Проблема неожиданно получила такой поворот, к которому даже Анна была не готова. Однажды утром в понедельник она получила три письма. Одно, как обычно, от Уильяма, который просил её разрешить ему опять провести летние каникулы со своим приятелем Мэттью Лестером в Нью-Йорке. Другое было анонимным, в нём утверждалось, что у Генри роман – и с кем бы вы думали? – с Милли Престон! А третье было от Алана Ллойда, который как председатель совета директоров её банка просил позвонить ему и назначить встречу. Анна тяжело опустилась в кресло, ей не хватало воздуха, она чувствовала себя отвратительно, но всё же заставила себя перечитать все три письма. Письмо Уильяма поразило её своим равнодушием. Ей очень не понравилась мысль о том, что Уильям предпочитает проводить каникулы не с нею, а с Мэттью Лестером. С тех пор, как она вышла замуж за Генри, они с сыном расходились всё дальше. Анонимное письмо, сообщавшее, что Генри завёл роман с её лучшей подругой, игнорировать было нельзя. Анна не могла забыть, что именно Милли познакомила её с Генри и что она же – крёстная мать Уильяма. А третье письмо, от Алана Ллойда, почему-то встревожило её ещё больше. Последним письмом от него были соболезнования по поводу гибели Ричарда. А нынешнее не могло не означать плохих новостей.

Она позвонила в банк. Телефонистка соединила немедленно.

– Алан, ты хотел видеть меня?

– Да, моя дорогая, надо найти время и переговорить. Когда тебе удобно?

– Плохие новости?

– Не совсем, но я не хотел бы говорить об этом по телефону, хотя беспокоиться тебе не о чем. Как насчёт ланча, ты сегодня свободна?

– Да, Алан.

– Хорошо, тогда давай встретимся в «Ритце» в час дня. Жду встречи, Анна.

В час. Через три часа. Её мысли были заняты то Аланом, то Уильямом, то Генри, но более всего – Милли Престон. Правда ли это? Анна решила посидеть в тёплой ванне, потом надела новое платье. Но ничего не помогало. Она чувствовала, как распухает её тело. Её лодыжки и икры, когда-то стройные и элегантные, стали рыхлыми и толстыми. Ей стало страшно при мысли о том, какими они могут стать до рождения ребёнка. Она посмотрела на себя в зеркало и вздохнула, а затем, как смогла, попыталась привести себя в порядок.


– Ты прекрасно выглядишь, Анна. Если бы я не был старым холостяком, пережившим свою лучшую пору, я бы бесстыдно закрутил с тобой роман, – сказал седовласый банкир, целуя её в обе щеки как опытный ухажёр.

Он провёл её к столику. По негласной традиции столик в углу всегда предназначался для председателя совета директоров «Каин и Кэббот», если он не обедал в банке. Так делал ещё Ричард. Сегодня Анна впервые сидела за этим столиком с посторонним мужчиной. Официанты порхали вокруг них, как бабочки, они точно знали, когда исчезнуть и когда появиться вновь, чтобы не мешать беседе.

– Когда появится ребёнок, Анна?

– Не раньше чем через три месяца.

– Я надеюсь, нет никаких осложнений. Насколько я помню…

– Ну, раз в неделю я бываю у врача, и он делает удивлённое лицо, когда меряет мне давление, но я не слишком беспокоюсь.

– Я так рад, моя дорогая, – сказал Алан и нежно, как любящий дядюшка, коснулся её руки. – Но ты выглядишь довольно усталой. Надеюсь, ты не сильно напрягаешься. – Он приподнял руку. Рядом с ним возник официант, и они сделали заказ. – Анна, мне нужен твой совет.

Анна вдруг с болью вспомнила о том, что у Алана Ллойда талант к дипломатии. Он решил пообедать с ней вовсе не потому, что ему нужен был её совет. Она ни на секунду не усомнилась, что он здесь для того, чтобы дать свой – и осторожно.

– Ты знаешь, насколько успешны сделки Генри с недвижимостью?

– Нет, – сказала Анна. – Я никогда не вмешиваюсь в дела Генри. Как ты помнишь, я и в дела Ричарда не лезла. А почему ты спрашиваешь? Есть повод для беспокойства?

– Нет, во всяком случае, в банке мы ничего такого не знаем. Наоборот, мы знаем, что Генри участвует в тендере на большой муниципальный контракт на строительство нового больничного комплекса. Я интересуюсь этим лишь потому, что он пришёл в банк и попросил кредит на сумму в пятьсот тысяч долларов.

Анна была ошеломлена.

– Я вижу, тебя это удивляет, – сказал Ллойд. – Ведь мы знаем, что у тебя на счету двадцать тысяч долларов при небольшой задолженности в семнадцать тысяч.

Анна в ужасе опустила ложку. Она и не знала, что у неё такая задолженность. Алан заметил её волнение.

– Но мы встретились вовсе не поэтому, Анна, – добавил он быстро. – Банк будет вполне счастлив терять свои деньги на твоих сделках до конца твоей жизни. Уильям зарабатывает по миллиону в год на одних только процентах по вложениям из своего фонда, так что твоя задолженность вряд ли может иметь какое-то значение, равно как и пятьсот тысяч, которые просит Генри, если ты поручишься за кредит как законный опекун Уильяма.

– Я и не знала, что у меня есть какие-то права на деньги фонда Уильяма, – сказала Анна.

– Нет прав на основную сумму, но по закону, проценты, получаемые фондом, могут быть использованы на инвестиции в любой проект, который принесёт прибыль Уильяму, а распоряжается ими до того, как Уильяму исполнится двадцать один, совет опекунов, в который входим ты и я с Милли Престон как крёстные родители. И сегодня я, как председатель совета опекунов фонда Уильяма, могу предоставить эти пятьсот тысяч долларов под твои гарантии. Милли уже проинформировала меня, что будет счастлива дать добро на сделку, так что у вас есть большинство, и моё мнение ничего не решает.

– Милли Престон уже дала своё согласие, Алан?

– Да, а разве она тебе этого не говорила?

Анна ответила не сразу.

– А каково твоё мнение? – спросила она после паузы.

– Ну, я не видел счетов Генри, поскольку он ведёт дела только восемнадцать месяцев и обслуживается в другом банке, поэтому я не знаю, насколько его доходы в текущем году превысили расходы и какие поступления он предполагает иметь в 1923 году.

– А ты знаешь, что я за последние восемнадцать месяцев отдала Генри пятьсот тысяч долларов моих собственных денег?

– Главный кассир уведомляет меня о каждом случае снятия больших наличных сумм, но я не знал, на что ты тратишь деньги, это же не моё дело, Анна. Ричард оставил деньги тебе, и ты можешь тратить их, как сочтёшь нужным. Но сейчас-то речь идёт о процентах, который получает семейный фонд, а это – другое дело. Если ты решишь изъять пятьсот тысяч долларов для инвестиций в фирму Генри, то банк должен будет проверить финансовую отчётность Генри, поскольку эти деньги будут считаться ещё одной инвестицией в портфеле Уильяма. Ричард не дал опекунам права выдавать кредиты, а только делать инвестиции от имени Уильяма. Я уже разъяснил ситуацию Генри, и если мы придём к согласию и вложимся в его дело, то опекунам надо будет решить, какая часть компании Генри в процентах будет достой ной компенсацией за пятьсот тысяч долларов. Уильям, конечно, прекрасно знает, как мы поступаем с доходами его фонда. У нас нет причин возражать на его просьбу, и каждый квартал банк направляет ему отчёт об инвестиционных программах, равно как и каждому опекуну. Нисколько не сомневаюсь, что у Уильяма будет собственное мнение по данному вопросу, когда он получит отчёт за текущий квартал.

Возможно, тебя это позабавит, но с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, он отсылает мне свои соображения по каждому виду инвестиций, которые мы делаем. Поначалу я читал их с любопытством, как благосклонный опекун. Но в последнее время я изучаю их с огромным уважением. Боюсь, когда Уильям займёт своё место в совете директоров «Каин и Кэббот», этот банк окажется для него слишком мал.

– У меня никогда раньше не спрашивали совета по поводу фонда Уильяма, – растерянно сказала Анна.

– Но, дорогая моя, ты же читаешь отчёты, которые банк направляет тебе по первым числам каждого квартала, а тебе как опекуну принадлежит право поинтересоваться любым инвестиционным проектом, которые мы осуществляем от имени Уильяма.

Алан Ллойд достал из кармана лист бумаги, но хранил молчание, пока сомелье не закончил наливать им превосходное бургундское. Как только сомелье удалился на достаточное расстояние, чтобы не слышать их, Ллойд продолжил:

– До своего двадцать первого дня рождения Уильям держит на счету в банке более двадцати одного миллиона под четыре с половиной процента. Мы реинвестируем проценты в акции предприятий и доли в них каждый квартал. В прошлом мы никогда не вкладывались в частные компании. Возможно, ты удивишься, Анна, но теперь мы реинвестируем, исходя из принципа пятьдесят на пятьдесят: пятьдесят процентов мы вкладываем по решению банка, а пятьдесят – после того, как получим рекомендации от Уильяма. В данный момент наши инвестиции чуть успешнее, к вящей радости Тони Симмонса – нашего директора инвестиционного отдела, которому Уильям обещал «Роллс-Ройс» за каждый год, когда он опередит его в доходах на десять процентов.

– Но откуда же он возьмёт десять тысяч долларов на «Роллс-Ройс», если проиграет пари, ведь он же не может брать деньги из своего фонда, пока ему не исполнится двадцать один?

– У меня нет ответа на этот вопрос, Анна. Хотя, с другой стороны, я знаю, что он слишком горд, чтобы прийти непосредственно к нам, и что он никогда не стал бы заключать пари, если б не мог его выиграть. Ты случайно не видела в последнее время его книгу доходов и расходов?

– Ту, что ему подарили бабушки?

Алан Ллойд кивнул.

– Нет, я не видела её с того дня, когда он пошёл в школу. Я и не знала, что она существует до сих пор.

– Она всё ещё существует, – сказал банкир, – и я отдал бы месячное жалованье за то, чтобы узнать, какая цифра там стоит в колонке кредита. Полагаю, ты знаешь, что он держит свои деньги в банке Лестера в Нью-Йорке, а не у нас. А они не открывают счетов частным лицам на сумму менее десяти тысяч долларов. И я совершенно уверен в том, что исключений они не делают ни для кого, даже для сына Ричарда Каина.

– Сын Ричарда Каина… – повторила Анна. – Да, он, без сомнения, сын Ричарда Каина. Поверишь, он ни разу не попросил у меня ни цента с тех пор, как ему исполнилось двенадцать! – Она помолчала. – И знаешь, Алан, хочу предупредить тебя: он неласково отнесётся к тому, кто сообщит ему, что нужно вложить пятьсот тысяч долларов из его собственного фонда в компанию Генри.

– Они не ладят? – спросил Алан, и бровь его поднялась.

– Боюсь, что нет, – сказала Анна.

– Мне жаль слышать это. Если Уильям реально выступит против такой сделки, это, конечно же, серьёзно осложнит положение. Он не имеет прав на фонд до двадцати одного года, но, как нам сообщают наши источники, он не прочь воспользоваться помощью независимых юристов, чтобы определиться с тем, какие права у него есть по закону.

– О боже, – сказала Анна, – ты это серьёзно?

– О да, вполне серьёзно, но тебе не о чем беспокоиться. Честно говоря, все мы в банке были удивлены, но когда узнали, от кого исходит запрос, то поделились и той информацией, которую обычно оставляем для себя. По собственным соображениям, он не захотел выходить на нас непосредственно.

– Боже правый, – сказала Анна, – что же из него получится к тридцати?

– Всё будет зависеть от того, – сказал Алан, – повезёт ли ему настолько, что он влюбится в девушку столь же милую, как ты. Это всегда составляло сильную сторону Ричарда.

– Ты – старый льстец, Алан. Давай отложим вопрос о пятистах тысячах до того, как я переговорю с Генри.

– Конечно, моя дорогая. Я же сказал, что мне нужен твой совет.

Алан заказал кофе и нежно пожал руку Анны.

– Помни, что тебе надо поберечь себя. Ты – гораздо важнее, чем судьба каких-то долларов.


Вернувшись домой после обеда, Анна тут же начала думать о двух других письмах, пришедших сегодня утром. В одном она была теперь уверена: после всего, что она узнала от Алана Ллойда о своём сыне, будет правильно тихо уступить ему и разрешить провести летние каникулы с его другом Мэттью Лестером.

Взаимоотношения Генри и Милли представляли собой проблему, решение которой она не могла найти столь же легко. Анна села в кресло малиновой кожи, любимое кресло Ричарда, и посмотрела в окно эркера на клумбу с белыми и красными розами, но она ничего не видела, погрузившись в размышления. Анне всегда требовалось много времени, чтобы принять решение, но как только она это делала, уже никогда не отступала…

В тот вечер Генри приехал домой раньше обычного, и она задумалась, почему. Вскоре всё выяснилось.

– Я слышал, сегодня ты была на ланче с Аланом Ллойдом, – сказал он, входя в комнату.

– Кто сообщил тебе об этом, Генри?

– У меня повсюду шпионы, – засмеялся он.

– Да, Алан пригласил меня. Он хотел знать, как я отношусь к тому, что его банк сделает полумиллионную инвестицию из фонда Уильяма в твою компанию.

– И что ты ответила? – спросил Генри, пытаясь скрыть своё волнение.

– Я ответила, что хочу сначала обсудить эту проблему с тобой; но, ради Бога, почему ты не сказал мне, а сразу обратился в банк, Генри? Я чувствовала себя полной дурой, впервые услышав обо всём от Алана.

– Я не думал, что мой бизнес интересен тебе, дорогая. Я совершенно случайно узнал, что ты, Алан Ллойд и Милли Престон являетесь опекунами и каждый из вас имеет голос в решении вопросов инвестиций дохода Уильяма.

– Как же ты узнал, – спросила Анна, – если даже я не знала порядка вещей?

– Ты не читаешь то, что напечатано мелким шрифтом, дорогая. Я и сам так поступал до недавнего времени. Совершенно случайно Милли Престон рассказала мне о подробностях работы фонда, а как крёстная мать Уильяма она тоже опекун. Это было для меня сюрпризом. А теперь давай посмотрим, как мы можем обернуть это дело к нашей выгоде. Милли говорит, что поддержит меня, если ты будешь согласна.

Уже само упоминание имени Милли заставило Анну почувствовать себя не в своей тарелке.

– Я не думаю, что нам следует трогать деньги Уильяма, – сказала она. – Я никогда не считала фонд чем-то имеющим ко мне отношение. Я была бы гораздо более счастлива, если бы меня оставили в покое, а реинвестициями доходов фонда пусть, как и раньше, занимается банк.

– Но можно ли быть удовлетворёнными инвестиционной программой банка, когда мне предстоит такой выгодный контракт на строительство городской больницы? Уильям заработает на моей компании кучу денег. Алан ведь говорил тебе это, не так ли?

– Я не очень поняла его отношение к этому. Он был, как всегда, очень осторожен, хотя и сказал, что контракт, если он будет выигран, очень выгодный и что у тебя хорошие шансы на победу.

– Именно так.

– Но в то же время он хотел бы видеть твою бухгалтерскую отчётность, он также спрашивал, что случилось с моими пятьюстами тысячами долларов.

– Нашими пятьюстами тысячами, дорогая. С ними всё хорошо, и ты сама скоро это узнаешь. Я отправлю Алану всю отчётность завтра утром, чтобы он мог всё проверить сам. Уверяю тебя, он будет очень удивлён.

– Надеюсь на это, Генри, ведь это нужно нам обоим, – сказала Анна. – А теперь давай подождём и посмотрим, какое у него будет мнение относительно всего этого. Ты же знаешь, как сильно я всегда доверяла Алану.

– Но не мне, – сказал Генри.

– Нет, Генри, я не хотела…

– Я просто пошутил. Я не сомневаюсь, что ты доверяешь собственному мужу.

Анна почувствовала, как у неё на глаза наворачиваются слёзы, которые она всегда сдерживала перед Ричардом. А ради Генри она даже не захотела их сдерживать.

– Надеюсь, что могу доверять. Раньше я никогда не думала о деньгах, поэтому сейчас для меня это – такая большая проблема, что я не могу с ней справиться. Ребёнок заставляет меня чувствовать себя утомлённой и подавленной.

Генри моментально стал внимательным и предупредительным.

– Я знаю, моя дорогая. Не хочу, чтобы ты и дальше забивала себе голову вопросами бизнеса, я всегда могу справиться с этими делами. Послушай, почему бы тебе не отправиться спать пораньше? Я принёс бы тебе ужин в постель. И тогда у меня будет возможность вернуться в офис и собрать бумаги, которые я утром отправлю Алану.

Анна подчинилась, но, когда Генри ушёл, она не могла заснуть, несмотря на то, что очень устала. Она сидела в постели и читала Синклера Льюиса. Анна знала, что Генри потребуется пятнадцать минут, чтобы добраться до работы, поэтому, выждав полновесных двадцать, она набрала его номер. Гудки продолжались целую минуту.

Спустя двадцать минут Анна позвонила опять, и опять никто не взял трубку. Слова Генри о доверии похоронным звоном звучали в её голове.

Когда Генри вернулся после полуночи домой, он был встревожен, увидев, что Анна сидит в постели, всё ещё читая Синклера Льюиса.

– Зачем же ты дожидалась меня?

Он нежно поцеловал её, и Анне показалось, что от него пахнет духами, – или она стала чересчур подозрительной?

– Мне пришлось задержаться чуть дольше, чем я предполагал, поскольку я не смог сразу найти все документы, которые потребуются Алану. Глупая секретарша подшила их в папки с другими названиями.

– Как же, наверное, тебе было одиноко в офисе среди ночи… – сказала Анна.

– Ну, не так уж и плохо, когда есть достойная работа, – сказал Генри, забираясь в постель и пристраиваясь под бок к Анне. – По крайней мере, хорошо уже то, что можно сделать значительно больше, когда тебе не мешают постоянными телефонными звонками.

Через минуту он заснул. А Анна продолжала лежать с открытыми глазами. Она решила осуществить план, задуманный ею сегодня.


Когда на следующее утро после завтрака Генри отправился на работу – хотя Анна и не была уверена, где теперь работает её муж, – она просмотрела раздел объявлений «Бостон Глоб», нашла небольшую рекламку, позвонила по указанному телефону и назначила встречу, на которую и отправилась в южную часть Бостона вскоре после полудня. Анна была поражена неопрятностью здешних строений. Она никогда раньше не была в южном районе города и в обычных обстоятельствах могла прожить всю жизнь, так и не узнав, что такие места вообще существуют.

Небольшая деревянная лестница, усыпанная окурками, спичками и другим мусором, вела к двери, застеклённой матовым стеклом, на котором большими чёрными буквами было написано: «Глен Рикардо», а ниже – «Частный детектив (зарегистрирован в штате Массачусетс)». Анна осторожно постучала.

– Входите, дверь открыта, – услышала она громкий хриплый голос.

Анна вошла. Перед нею, положив ноги на стол, сидел мужчина, рассматривавший какой-то мужской журнал. Когда он увидел Анну, сигара чуть не выпала у него изо рта. Впервые в его контору входило норковое манто.

– Доброе утро, – сказал он, быстро вставая. – Меня зовут Глен Рикардо.

Он наклонился над столом и протянул ей прокуренные пальцы. Она пожала его руку, радуясь, что не забыла надеть перчатки.

– Вам назначено? – спросил Рикардо, не особенно волнуясь по этому поводу. С норковым манто он был готов работать всегда.

– Да.

– Так, значит, вы – миссис Осборн? Вы позволите мне принять ваше манто?

– Я предпочту остаться в нём, – сказала Анна, не представляя, куда бы он мог его повесить, разве что бросить на пол.

– Да, конечно-конечно.

Анна исподлобья разглядывала Рикардо, пока тот усаживался на своё место и закуривал новую сигару. Ей были безразличны его зелёный пиджак, пёстрый галстук и густо набриолиненные волосы. Она просто не знала, можно ли обратиться ещё к кому-нибудь.

– Ну, и в чём проблема? – спросил Рикардо и начал тупым ножом затачивать и без того короткий карандаш. Стружки летали по всей комнате, но только не в корзину для мусора. – Вы потеряли собаку, бриллианты, мужа?

– Во-первых, мистер Рикардо, я бы хотела быть уверенной в вашем умении хранить секреты, – начала Анна.

– Ну, конечно-конечно, об ином не может быть и речи, – ответил Рикардо, не сводя глаз с карандаша.

– И тем не менее, я хотела бы это подчеркнуть, – сказала Анна.

– Конечно-конечно.

Анна вдруг подумала, что, если он ещё раз скажет «конечно», она закричит. Она глубоко вздохнула.

– Я получила несколько анонимных писем, в которых сообщалось, что у моего мужа роман с моей близкой подругой. Я хочу знать, кто отправил мне эти письма и есть ли в этих обвинениях хотя бы доля правды.

Анна почувствовала огромное облегчение от того, что впервые озвучила свои страхи. Рикардо посмотрел на неё совершенно спокойно, как будто он далеко не в первый раз слышит такие слова. Он взъерошил свои длинные чёрные волосы, и Анна заметила грязь у него под ногтями.

– Так, – начал он. – С мужем будет просто. А вот выяснить автора писем гораздо сложнее. Письма у вас, конечно же, сохранились?

– Только последнее, – сказала Анна.

Глен Рикардо вздохнул и устало вытянул руку перед собой. Анна открыла сумочку, с неохотой вытащила письмо и, поколебавшись, подала ему.

– Я понимаю ваши чувства, миссис Осборн, но я не могу работать, когда одна рука у меня связана.

– Конечно, мистер Рикардо, извините.

Анна не поверила своим ушам, когда сказала «конечно».

Не сказав ни слова, Рикардо прочитал письмо несколько раз.

– Они все были написаны на одинаковой бумаге и запечатаны в такие же конверты?

– Да, кажется, так, – сказала Анна. – Насколько я помню.

– Хорошо, но, когда придёт следующее, то будьте добры…

– А вы так уверены, что будет и следующее? – перебила его Анна.

– Да, конечно, и его надо будет сохранить. А теперь расскажите мне о вашем муже поподробнее. У вас есть его фотография?

– Да. – И она опять засомневалась.

– Мне нужно только поглядеть на его лицо. Вы же не хотите, чтобы я напрасно тратил время в погоне за другим человеком.

Анна опять открыла сумочку и подала ему старую фотографию Генри в мундире лейтенанта.

– А мистер Осборн – красивый мужчина, – сказал детектив. – Когда сделана фотография?

– По-моему, около пяти лет назад, – сказала Анна. – Я не знаю, когда он служил в армии.

Рикардо ещё несколько минут расспрашивал Анну о ежедневных перемещениях Генри по городу, и она сама была удивлена тем, как мало знает о его привычках и его прошлом.

– Да, немного, миссис Осборн, но я сделаю всё, что в моих силах. Теперь вот что: я беру десять долларов в день плюс издержки. Раз в неделю я буду направлять вам письменный отчёт. Прошу вас внести предоплату за две недели.

Он опять вытянул перед собой руку, на этот раз уже энергично.

Анна открыла сумочку, вытащила две новенькие хрустящие купюры по сто долларов и протянула их Рикардо. Он внимательно рассмотрел банкноты, как будто не знал, что за выдающийся американец на них изображён. Бенджамин Франклин бесстрастно глядел на Рикардо, который нечасто видел его портрет. Рикардо дал Анне шестьдесят долларов сдачи грязными пятёрками.

– Я вижу, вы работаете и по воскресеньям, мистер Рикардо, – сказала Анна, восхищаясь своими способностями к устному счёту.

– Конечно, – сказал он. – Вас устроит это же время через неделю, миссис Осборн?

– Конечно, – сказала Анна и быстро вышла из комнаты, чтобы не пожимать руку человеку за столом.


Когда Уильям в ежеквартальном отчёте от «Каин и Кэббот» прочитал, что Генри Осборн – он громко произнёс имя вслух: «Генри Осборн», – чтобы убедиться, что это так, – просит пятьсот тысяч долларов в качестве инвестиций в его частный бизнес, ему стало не по себе. Настолько, что впервые за четыре года в школе Святого Павла он показал только второй результат на контрольной по математике. Мэттью Лестер, оказавшийся первым, спросил его, нормально ли он себя чувствует.

В тот же вечер Уильям позвонил Алану Ллойду домой. Председатель совета директоров «Каин и Кэббот» не слишком удивился, услышав его голос, после того как Анна рассказала ему о натянутых отношениях между её сыном и Генри.

– Уильям, мальчик мой, как дела у Святого Павла и как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, сэр, здесь всё хорошо, но я звоню не поэтому.

«Тактичность парового катка», – подумал Алан.

– Я так и думал, – ответил он сухо. – Чем могу помочь?

– Я хотел бы встретиться с вами завтра утром.

– В воскресенье?

– Да, это – единственный день, когда я могу покинуть школу. Я приеду в любое удобное для вас время и место. – Уильям произнёс эти слова таким тоном, как будто делал одолжение. – И, пожалуйста, моей матери – ни слова о встрече.

– Но, Уильям… – начал Алан Ллойд.

– Наверное, мне не надо напоминать вам, – голос Уильяма стал твёрже, – что инвестиции моего фонда в частный бизнес моего отчима пусть и не противоречат закону, но не могут рассматриваться иначе как неэтичные.

Алан Ллойд некоторое время хранил молчание, размышляя над тем, не следует ли ему попытаться успокоить мальчика по телефону.

– Хорошо, Уильям. Как ты смотришь на то, чтобы составить мне компанию за ланчем в Охотничьем клубе, скажем, в час дня?

– С нетерпением буду ждать нашей встречи. – Телефон замолчал.

«По крайней мере, дискуссия состоится на моём поле», – подумал Алан Ллойд и повесил трубку, проклиная мистера Белла за его чёртово изобретение.

Алан выбрал Охотничий клуб, поскольку не хотел, чтобы их встреча носила слишком личный характер. По прибытии Уильям сразу же попросил сыграть с ним партию в гольф после обеда.

– С удовольствием, мой мальчик, – сказал Алан и заказал начало первого маршрута на три часа.

К его удивлению, во время обеда Уильям не обсуждал с ним предложение Генри Осборна. Более того, подросток со знанием дела рассуждал о взглядах президента Гардинга на реформу тарифов и о некомпетентности мистера Чарльза Дауэса в качестве финансового советника президента. Алан даже подумал, что Уильям, проспав ночь, изменил своё мнение относительно вложений в фирму Генри Осборна, но не захотел отменять встречу, чтобы не показаться слабовольным. «Что ж, если мальчику хочется сыграть партию таким образом, то я не против», – подумал Алан. Он уже предвкушал спокойную игру в гольф. После приятного обеда, в котором особое место заняла бутылка вина, – Уильям ограничился одним бокалом, – они переоделись и вышли на первый старт.

– Вы всё ещё даёте фору?

– Вообще-то да.

– По десять долларов за лунку, идёт?

Алан Ллойд некоторое время колебался, вспомнив, что Уильям – опытный игрок в гольф.

– Идёт.

Они прошли первую лунку, не сказав ни слова, причём Алану понадобились четыре удара, а Уильяму – пять. Алан выиграл также вторую, потом – третью и, расслабившись немного, уже начал получать удовольствие от игры. К тому времени, когда они вышли на старт четвёртой, они отошли от клуба на километр. Уильям подождал, пока Алан замахнётся.

– Не существует никаких оснований, по которым вы могли бы вложить пятьсот тысяч долларов из моего фонда в фирму, связанную с Генри Осборном.

Алан промахнулся, и мяч улетел далеко в раф [3]. В этом был свой плюс – хотя и единственный: Уильям ударил удачно, и у Алана теперь было несколько минут, чтобы обдумать, как сыграть мяч и что ответить Уильяму. После трёх ударов Алана они наконец встретились на грине [4]. Алан проиграл эту лунку.

– Понимаешь, Уильям, у меня в совете опекунов только один голос из трёх, и тебе следует знать, что ты не имеешь права влиять на решения фонда и распоряжаться его деньгами до своего двадцать первого дня рождения. Ты должен понять, что у тебя даже нет права обсуждать эти вопросы.

– Я прекрасно знаю, что предусмотрено законом, сэр, но, поскольку оба остальных опекуна спят с Генри Осборном…

Алан Ллойд был поражён.

– И не говорите мне, что вы – единственный человек в Бостоне, который не знает, что у Милли Престон роман с моим отчимом.

Алан Ллойд ничего не сказал.

– Я хочу быть уверенным, – продолжил Уильям, – что ваш голос будет отдан за меня и что вы сделаете всё от вас зависящее, чтобы повлиять на мою мать и отговорить её от предоставления кредита, даже если для этого понадобится дойти до крайности и рассказать ей правду о Милли Престон.

Алан ударил ещё хуже и отправил мяч точно в кусты, о существовании которых он даже не догадывался. В первый раз за сорок три года он громко выругался. Этот маршрут он также проиграл вчистую.

– Ты требуешь слишком многого, – сказал Алан, начиная с Уильямом пятую лунку.

– Но это ничто по сравнению с тем, что я сделал бы, не будь я уверен в вашей поддержке, сэр.

– Не думаю, что твой отец одобрил бы политику угроз, – сказал Алан, наблюдая за тем, как взлетает мяч Уильяма.

– Единственное, чего не одобрил бы мой отец, это Осборн, – возразил Уильям.

Алан опять промахнулся в полутора метрах от лунки.

– И в любом случае, вы прекрасно знаете, что мой отец внёс в завещание условие, по которому деньги, инвестируемые фондом, считаются частным делом фонда, и получающая их сторона не должна знать, что в сделке участвует семья Каинов. Это было правило, которому он никогда не изменял. Именно таким образом он обеспечивал отсутствие конфликта интересов между банковскими инвестициями и семейным фондом.

– Но твоя мать явно считает, что это правило можно нарушить, когда речь идёт о члене семьи.

– Генри Осборн не является членом моей семьи, и когда я получу в управление фонд, я, как и мой отец, никогда не буду нарушать это правило.

– Возможно, наступит момент, когда ты пожалеешь о том, что занял такую жёсткую позицию.

– Не думаю, сэр.

– Хорошо, но задумайся на мгновение, какое действие эти шаги могут оказать на твою мать, – добавил Алан.

– Моя мать уже потеряла пятьсот тысяч долларов своих собственных денег, сэр. Разве этого недостаточно для одного мужа? Почему пятьсот тысяч долларов должен потерять ещё и я?

– Мы пока не знаем, в чём там дело, Уильям. Вложения ещё могут дать прекрасную отдачу. У меня пока не было времени достаточно внимательно разобраться с отчётностью Генри.

Уильям поморщился, когда Алан Ллойд назвал его отчима Генри.

– Уверяю вас, он пустил по ветру практически все деньги моей матери. Чтобы быть точным, у него осталось тридцать три тысячи четыреста двенадцать долларов от первоначальной суммы. Рекомендую вам взглянуть на отчётность Осборна и внимательнее познакомиться с его прошлым, его прежним бизнесом, его партнёрами. Я уж не говорю, что он – заядлый игрок.

Со старта восьмой лунки Алан запустил мяч прямо в пруд, который обычно без труда проходят даже новички. Эту лунку он тоже проиграл.

– Откуда у тебя эта информация о Генри? – спросил Алан, совершенно уверенный в том, что она поступила от Томаса Коэна.

– Предпочитаю не говорить об этом, сэр.

У Алана были свои соображения на сей счёт, но он подумал, что ему ещё понадобится этот туз в рукаве для того, чтобы разыграть его немного позднее.

– Если все твои утверждения окажутся верными, Уильям, я, естественно, попытаюсь отговорить твою мать от каких-либо инвестиций в фирму Генри, при этом я сочту своим долгом в открытую обсудить проблему и с самим Генри.

– Так и надо поступить.

Алан теперь ударил лучше, но уже понимал, что ему не выиграть.

– Вам, может быть, будет интересно узнать, – продолжил Уильям, – что Осборну нужны пятьсот тысяч долларов из моего фонда не для того, чтобы выиграть контракт на строительство больницы, а для того, чтобы погасить давнюю задолженность в Чикаго. Предполагаю, вам об этом было неизвестно, сэр?

Алан ничего не ответил. Конечно же, он ничего об этом не знал. Уильям выиграл и эту лунку.

Когда они добрались до восемнадцатой, Алан проигрывал восемь лунок и был близок к самому разгромному счёту в своих матчах. Теперь он находился в метре с небольшим от лунки и надеялся хотя бы свести вничью последнюю партию с Уильямом.

– У тебя есть ещё бомбы для меня? – спросил Алан.

– Сказать сейчас или после удара, сэр?

Алан рассмеялся и решил не пасовать перед блефом.

– Сейчас, Уильям, – сказал он, опершись на клюшку.

– Осборн не выиграет контракта на строительство больницы. Те, от кого зависит решение, полагают, что он раздаёт взятки мелким чиновникам в муниципалитете. Дело не будет предано огласке, но, чтобы не вызвать дальнейших кривотолков, компания будет исключена из окончательного списка претендентов. Контракт в итоге достанется «Киркбрайду и Картеру». Последнее сообщение носит конфиденциальный характер, сэр. Даже сами «Киркбрайд и Картер» не будут уведомлены об этом ещё в течение недели, поэтому я попрошу вас оставить полученную информацию при себе.

Алан ударил и промазал. Уильям выиграл лунку, подошёл к председателю банка и пожал ему руку.

– Благодарю вас за игру, сэр. Полагаю, вы должны мне девяносто долларов.

Алан достал бумажник и вручил ему сотенную купюру.

– Уильям, тебе пора перестать называть меня «сэр». Как ты хорошо знаешь, меня зовут Алан.

– Благодарю вас, Алан. – И Уильям протянул ему десятку.


В понедельник утром Алан прибыл в банк несколько более обременённый делами, чем предполагал до воскресенья. Он немедленно засадил за работу начальников пяти отделов, которым было поручено проверить точность сведений Уильяма. Алан опасался, что сведения подтвердятся, поэтому, принимая во внимание положение Анны в банке, принял все меры для того, чтобы ни один начальник не знал, чем занят другой. Его указания им были предельно ясными: все отчёты должны быть конфиденциальными и предназначаться только председателю совета директоров. К среде той же недели у него на столе лежали пять предварительных отчётов. Все они подтверждали слова Уильяма, хотя каждый отдел просил дополнительное время на выяснение подробностей. Алан решил не беспокоить Анну, пока у него не накопится больше конкретной информации. Но на данном этапе он счёл за благо воспользоваться приёмом, который давали Осборны в тот вечер, чтобы посоветовать Анне не принимать никаких поспешных решений по поводу вложений.

Когда Алан прибыл на вечеринку, то был поражён усталым видом Анны. Это заставило его ещё сильнее смягчить тон. Когда он, наконец, застал её одну, у них было всего несколько секунд. Он подумал, что было бы гораздо лучше, если бы она не ждала ребёнка.

Анна повернулась к нему и улыбнулась.

– Как мило, что ты пришёл, Алан, ты же так сильно занят в банке.

– Не могу позволить себе пропустить ни одной твоей вечеринки, моя дорогая, ты по-прежнему блистаешь в Бостоне.

– Всё время удивляюсь твоему умению говорить комплименты, – улыбнулась она.

– Мне часто приходится их делать. Анна, ты нашла время, чтобы обдумать вопрос об инвестициях? – Он пытался произносить слова безразличным тоном.

– Нет, мне кажется, нет. У меня достаточно других дел, Алан. А как дела с отчётностью Генри?

– Прекрасно, но у нас пока есть цифры только за один год, поэтому мне кажется необходимым подключить к делу наших ревизоров, чтобы проверить всё ещё раз. В нормальной банковской практике принято делать это со всеми фирмами, которые работают на рынке менее трёх лет. Полагаю, Генри с пониманием отнесётся к нашей позиции и даст своё согласие.

– Анна, дорогая, какой чудесный вечер! – раздался громкий голос из-за спины Алана. Ллойд не узнал человека, возможно, это был один из политических друзей Генри.

Алан отошёл в сторону, надеясь, что отыграл немного времени для банка. На приёме было много политических фигур из муниципалитета и даже два конгрессмена, так что Алан усомнился в истинности слов Уильяма относительно того контракта. Ему нужно было расследовать этот вопрос в банке, – официальное объявление итогов должно было состояться на следующей неделе. Он попрощался с хозяином и хозяйкой, оделся и ушёл.

– В это же время на следующей неделе, – громко сказал он, словно желая убедить себя в чём-то, и повернул на Честнат-стрит к своему дому.

Весь вечер Анна находила время понаблюдать за Генри каждый раз, когда он оказывался рядом с Милли Престон. Естественно, внешне никак не было заметно, что между ними что-то есть. Более того, Генри больше времени проводил с Джоном Престоном, чем с его женой. Анна подумала о том, что ошибалась, подозревая мужа, и решила отменить свой визит к Глену Рикардо, назначенный на следующий день.

Вечеринка закончилась на два часа позже, чем предполагала Анна, и она сочла этот факт доказательством того, что всем понравилось.

– Отличный вечер, Анна, спасибо за приглашение! – Это был всё тот же громкий голос, он принадлежал последнему уходящему. Анна не могла вспомнить его, – кто-то из муниципалитета.

Анна с трудом поднялась в спальню и пообещала себе, что не будет больше устраивать никаких вечеринок, пока через десять недель не родится ребёнок.

Генри уже раздевался.

– У тебя была возможность переговорить с Аланом, дорогая?

– Да, была, – ответила Анна. – Он сказал, что отчётность в порядке, но, поскольку цифры приводятся только за один год, он должен подключить своих ревизоров и сделать двойную проверку. Видимо, это – обычная банковская практика.

– К чёрту обычную банковскую практику! Ты что, не чувствуешь присутствие Уильяма за всем этим?

– Как ты можешь говорить такое? Алан ничего не сказал про Уильяма.

– Разве? – воскликнул Генри. – Он не стал говорить тебе, что обедал с Уильямом в воскресенье в гольф-клубе, пока мы с тобой сидели дома в одиночестве?

– Что? Я не верю этому. Уильям никогда не приехал бы в Бостон, не повидав меня. Ты, наверное, ошибся, Генри.

– Дорогая, там была половина города, и я не могу представить, что Уильям проехал чуть ли не сто километров только для того, чтобы сыграть партию в гольф с Аланом Ллойдом. Послушай, Анна, мне нужны эти деньги, или меня отстранят от участия в конкурсе. Однажды – и очень скоро – тебе придётся решать, кому ты доверяешь больше: Уильяму или мне. Я должен получить эти деньги в течение недели, начиная с завтрашнего дня, или восьми дней – с сегодняшнего. Если я не смогу доказать муниципалитету, что обладаю этой суммой, меня снимут. Снимут, потому что Уильям не одобрил твоё желание выйти за меня. Пожалуйста, Анна, позвони завтра Алану и попроси его перевести деньги.

Его сердитый голос эхом раздавался в мозгу Анны, она слабела, у неё кружилась голова.

– Нет, не завтра, Генри. Может это подождать до пятницы? Завтра у меня тяжёлый день.

Генри с видимым усилием сдержал себя и подошёл к ней, стоявшей обнажённой перед зеркалом. Он погладил её по животу.

– Я хочу, чтобы этот малыш получил такой же хороший шанс, как и Уильям.


На следующий день Анна сто раз сказала себе, что не пойдёт на встречу с Гленом Рикардо, но вскоре после полудня оказалась в такси. Она поднялась по скрипучим деревянным ступенькам, со страхом думая о том, что она услышит. Анна ещё могла повернуть назад, но, поколебавшись, тихо постучала в дверь.

– Войдите.

Она открыла дверь.

– А-а, миссис Осборн, как я рад видеть вас снова. Садитесь.

Анна села, и они уставились друг на друга.

– Боюсь, у меня не очень хорошие новости, – сообщил Глен Рикардо, запуская пальцы в шевелюру.

У Анны упало сердце. Ей стало плохо.

– Мистер Осборн не виделся с миссис Престон и ни с какой другой женщиной в течение последних семи дней.

– Но вы сказали, что новости не очень хорошие…

– Конечно, миссис Осборн, я предполагал, что вы ищете повод для развода. Обычно ко мне приходят сердитые женщины, чтобы я доказал вину их мужей.

– Нет-нет, – вздохнула Анна с облегчением. – Это – лучшая новость, которую я слышала за многие недели.

– Что ж, хорошо, – сказал мистер Рикардо, слегка обескураженный. – Будем надеяться, что и вторая неделя ничего не даст.

– О, вы можете прекратить ваше расследование прямо сейчас, мистер Рикардо. Я уверена, что и следующая неделя не даст результатов.

– Не думаю, что это мудрое решение, миссис Осборн. Делать окончательные выводы по результатам только одной недели было бы слишком рано. В любом случае, – продолжил Глен Рикардо, попыхивая сигарой, которая теперь казалась Анне пахнущей более приятно, чем на прошлой неделе, – вы же заплатили за две недели.

– А что с письмами? – спросила Анна, внезапно вспомнив про них. – Я полагаю, их написал кто-то, завидующий успехам моего мужа.

– Я же говорил вам, миссис Осборн, на прошлой неделе, что выследить автора анонимных писем всегда очень непросто. Между тем, мы нашли магазин, где покупались бумага и конверты, поскольку это была довольно необычная фирма-изготовитель, но на данный момент мне нечего сообщить по этому поводу. И ещё раз: может быть, мне удастся что-то на следующей неделе. А вы получали новые анонимные письма?

– Нет, не получала.

– Хорошо, давайте считать, что всё к лучшему. Будем надеяться, во имя вашего же блага, что следующая неделя окажется последней.

– Да, – сказала Анна, – давайте надеяться на это. Могу я возместить ваши расходы в следующий четверг?

– Конечно-конечно.

Анна почти забыла эти слова, но теперь они рассмешили её. Она ехала домой и по дороге приняла решение, что Генри должен получить пятьсот тысяч долларов и шанс доказать, что Алан и Уильям ошибаются. Она ещё не отошла от удара, который ей нанесла новость о том, что Уильям приезжал в Бостон и не дал ей знать об этом. Возможно, Генри прав в своих предположениях, что Уильям пытается действовать у них за спиной.


Генри был счастлив, когда Анна вечером сообщила ему о своём решении. На следующее утро он подал требуемые документы ей на подпись. Анна не могла не подумать, что он подготовил их заранее, даже подпись Милли Престон уже стояла на своём месте. Или она опять чересчур подозрительна? Она отогнала эти Мысли и быстро поставила свою подпись.


Анна была полностью подготовлена к разговору, когда утром следующего понедельника ей позвонил Алан Ллойд.

– Анна, позволь мне по крайней мере попридержать дело до четверга. Тогда мы будем знать, кто выиграл контракт на строительство больницы.

– Нет, Алан. Время не ждёт. Генри эти деньги нужны сейчас. Он должен доказать муниципалитету, что у него достаточно средств, чтобы осуществить контракт, а у тебя уже есть подписи двух опекунов. Так что от тебя больше ничего не зависит.

– Банк всегда может дать гарантии состоятельности Генри, для этого не обязательно переводить деньги. Уверен, что муниципалитет согласится на это. В любом случае, у меня ещё не было времени перепроверить банковскую отчётность компании.

– Зато ты нашёл время, чтобы пообедать с Уильямом в прошлое воскресенье, и не сказал мне об этом!

На том конце провода воцарилось секундное молчание.

– Анна, я…

– И не говори, что у тебя не было возможности. Ты в среду был у нас на приёме и мог сказать мне об этом. Но ты предпочёл промолчать, хотя нашёл момент предложить тянуть время с кредитом для Генри.

– Анна, я прошу прощения. Я понимаю, как это может выглядеть со стороны и почему ты так расстроена, но, поверь мне, тому есть веские причины. Могу я зайти и объясниться?

– Нет, Алан, не можешь. Вы все плетёте заговоры против моего мужа. Никто из вас не хочет дать ему шанса показать себя. Ну а я дам ему такой шанс.

Анна положила трубку, довольная собой. Она чувствовала, что сохранила верность Генри и, таким образом, полностью искупила первоначальные сомнения в нём.

Алан Ллойд перезвонил, но она приказала горничной передать ему, что её не будет весь день. Когда Генри вечером вернулся домой, то с радостью выслушал рассказ Анны о её разговоре с Аланом.

– Всё это – только к лучшему, вот увидишь. В четверг я выиграю контракт, ты поцелуешь Алана и помиришься с ним, но всё-таки – до того времени держись от него подальше. Если хочешь, мы устроим праздничный банкет в «Ритце» и помашем ему рукой от нашего столика.

Анна улыбнулась и согласилась. Она не могла не помнить, что в тот день в двенадцать часов должна была в последний раз увидеться с Рикардо. Впрочем, встреча состоится достаточно рано, чтобы успеть к часу в «Ритц», и она сможет отпраздновать две победы одновременно.

Алан звонил ещё несколько раз, но у горничной было наготове подходящее объяснение. Документ подписали два опекуна, и он не мог задержать платёж более чем на двадцать четыре часа. Формулировки устава фонда были типичны для документов, составленных Ричардом Каином: они не оставляли никакого пространства для манёвра. Когда во вторник после полудня специальный курьер повёз чек, Алан сел и написал Уильяму длинное письмо, в котором изложил развитие событий, кульминацией которых стал перевод денег, умолчав только о неподтверждённых находках, обнаруженных отделами банка. Он отправил копии письма каждому из директоров банка, понимая, что в противном случае он может быть обвинён в сокрытии фактов, несмотря на то, что действовал он предельно благоразумно.


Уильям получил письмо Алана Ллойда в школе Святого Павла утром в четверг, когда завтракал с Мэттью Лестером.


За завтраком в четверг в Бикон-Хилле подали обычные яйца с беконом, горячие тосты, холодную овсянку и дымящийся кофе. Генри был одновременно и напряжён, и весел. Он рычал на горничную, шутил с мелким клерком, который позвонил, чтобы сказать, что название компании, которая выиграла конкурс на строительство больницы, будет объявлено в муниципалитете в десять часов. Анне не терпелось в последний раз увидеться с Гленом Рикардо. Она листала «Вог», делая вид, что не замечает, как руки Генри, держащие «Бостон Глоб», дрожат.

– Что ты делаешь этим утром? – спросил Генри, пытаясь поддержать диалог.

– О, ничего особенного, ведь у нас сегодня праздничный обед. А ты сможешь построить детское отделение в память о Ричарде?

– Нет, не в память Ричарда, дорогая. Это теперь будет моя работа, поэтому давай назовём отделение в твою честь – Отделение миссис Осборн.

– Хорошая идея, – сказала Анна и, положив журнал, улыбнулась ему. – Но не давай мне пить слишком много шампанского, поскольку у меня сегодня визит к доктору Макензи, и боюсь, он не одобрит того, что я пью всего за девять недель до рождения ребёнка. Когда ты будешь точно знать, что контракт – твой?

– Я уже знаю, – сказал Генри. – Клерк, с которым я только что разговаривал, был уверен на сто процентов, но официально об этом объявят в десять.

– В первую очередь тебе надо будет позвонить Алану и сообщить ему хорошие новости. Я начинаю чувствовать себя виноватой перед ним из-за моего поведения на прошлой неделе.

– В чувстве вины нет никакой необходимости, он ведь не подумал о том, чтобы рассказать тебе о действиях Уильяма.

– Нет, но он же попытался объясниться, Генри. А я не дала ему шанса рассказать свою версию событий.

– Хорошо-хорошо, как скажешь. Если тебе это доставит удовольствие, я позвоню ему в пять минут одиннадцатого, и тогда ты сможешь сказать Уильяму, что я заработал ему ещё один миллион.

Он посмотрел на часы.

– Мне пора. Пожелай мне удачи.

– Я думаю, тебе не нужна удача.

– Нет, конечно, это просто так говорят. Увидимся в «Ритце» в час дня. – Он поцеловал её в лоб. – К вечеру ты сможешь посмеяться над Аланом и Уильямом, поверь мне. Прощай, дорогая.

– Я надеюсь на тебя, Генри.


Нетронутый завтрак стоял на столе перед Аланом Ллойдом. Он читал финансовый раздел «Бостон Глоб», заметив в правой части страницы колонку, сообщавшую, что в десять часов утра муниципалитет объявит победителя, выигравшего пятимиллионный контракт на строительство больницы.

Алан Ллойд уже наметил шаги, которые он предпримет, если Генри не сможет обеспечить получение контракта и всё то, о чём говорил Уильям, окажется правдой. Он поступит именно так, как поступил бы Ричард, если бы ему сообщили такие новости, – он будет действовать исключительно в интересах банка. Последние отчёты отделов относительно финансового положения мужа Анны весьма обеспокоили Алана Ллойда. Осборн и в самом деле оказался отъявленным игроком, а в его фирме не нашлось и следа от пятисот тысяч долларов, поступивших на счёт.

– Уильям, не хочешь сыграть партию в теннис после обеда?

Мэттью стоял рядом с сидевшим Уильямом, который перечитывал письмо от Алана Ллойда во второй раз.

– Что ты сказал?

– Ты что, оглох или впал в старческий маразм? Ты хочешь, чтобы я разбил тебя в пух и прах на теннисном корте после обеда?

– Нет, меня не будет после обеда, Мэттью. У меня есть дела поважнее.

– Ну конечно, старина, я и забыл, что тебе предстоит тайный визит в Белый дом. Я знаю, президент Гардинг ищет человека на должность своего финансового советника, а ты – именно тот, кто может занять место этого глупого позёра, Чарльза Дауэса. Скажи ему, что ты согласен с тем условием, что Генеральным прокурором в следующей администрации будет назначен Мэттью Лестер.

Ответа от Уильяма не последовало.

– Я понимаю, что шутка довольно неуклюжая, но мне кажется, она заслуживает определённой реакции, – сказал Мэттью, сел рядом с приятелем и внимательно посмотрел на него. – Это – из-за яиц? По-моему, у них был такой вкус, как будто они поступили из русского лагеря для военнопленных.

– Мэттью, мне нужна твоя помощь, – сказал Уильям, засовывая письмо Алана обратно в конверт.

– А-а, получил письмо от моей сестры, которая сообщает тебе, что ты второй Рудольф Валентино?

Уильям поднялся.

– Хватит дурачиться, Мэттью. Если бы банку твоего отца угрожали ограблением, ты что, сидел бы и шутил по этому поводу?

Выражение лица Уильяма было совершенно серьёзным, и Мэттью сменил тон.

– Нет, не сидел бы.

– Вот именно, тогда давай отправимся в дорогу, и я всё объясню.

Анна покинула Бикон-Хилл вскоре после десяти часов и перед тем, как отправиться на последнюю встречу с Гленом Рикардо, прошлась по магазинам. Когда она исчезла из виду, в доме зазвонил телефон. Горничная ответила на звонок, выглянула из окна и поняла, что хозяйка ушла достаточно далеко и её не догнать. Если бы Анна вернулась и взяла трубку, она бы узнала о том, какое решение принял муниципалитет относительно контракта, но вместо этого она предпочла подобрать себе новые шёлковые чулки и попробовать новые духи. В офис Глена Рикардо она прибыла вскоре после двенадцати, надеясь, что запах новых духов перебьёт запах сигарного дыма.

– Надеюсь, я не очень опоздала? – начала она.

– Садитесь, миссис Осборн. – Рикардо был не особенно приветлив, но Анна подумала, что он никогда этим и не отличался. Только теперь она заметила, что он не курит свою традиционную сигару.

Глен Рикардо открыл богатую коричневую папку, единственный новый предмет в его офисе, и вытащил оттуда несколько листов бумаги.

– Давайте начнём с анонимных писем, миссис Осборн.

Анне с самого начала решительно не понравился его тон.

– Хорошо, – только и смогла она выдавить из себя.

– Вам их посылает миссис Руби Флауэрс.

– Кто это? И почему? – сказала Анна, с нетерпением ожидая ответа, слышать который не хотела.

– Полагаю, что одна из причин заключается в том, что миссис Флауэрс преследует вашего мужа по суду.

– Ну, так это всё и объясняет, – сказала Анна. – Она хочет отомстить. Чего она требует, сколько должен ей Генри?

– Она не требует возврата долга, миссис Осборн.

– Чего же она хочет?

Глен Рикардо с усилием поднялся с кресла, как будто это движение требовало напряжения всех его сил. Он подошёл к окну и посмотрел на заполненный людьми Бостонский порт.

– Она преследует его за нарушение данного слова, миссис Осборн. Они, видимо, были помолвлены в то время, когда мистер Осборн встретился с вами. Помолвка была внезапно расторгнута без видимых причин.

– Искательница приключений! Она, должно быть, хочет получить деньги Генри.

– Не думаю. Видите ли, миссис Флауэрс весьма зажиточна. Конечно, не ваш уровень, но она довольно состоятельна. Её покойный муж владел компанией по производству прохладительных напитков, и финансами она обеспечена.

– Её покойный муж… А сколько ей лет?

Детектив вернулся к столу и пролистал несколько страниц в своей папке, затем его траурный ноготь заскользил по строчкам и остановился на одной.

– В этом году ей будет пятьдесят три.

– О боже, – сказала Анна. – Несчастная женщина. Одна, должно быть, ненавидит меня.

– Полагаю, да, миссис Осборн, но нам это не поможет. А теперь я должен сообщить вам некоторые подробности из жизни вашего мужа.

Жёлтый от никотина палец перевернул ещё несколько страниц.

Анне стало плохо. Зачем она пришла сюда, зачем не осталась дома? Ей не хотелось ничего знать. Почему она не встанет и не уйдёт? Как бы она хотела сейчас, чтобы Ричард был рядом. Он бы точно знал, как справиться с подобной ситуацией. Она вдруг обессилела, поражённая словами Глена Рикардо и содержимым его богатой новой папки.

– За прошлую неделю мистер Осборн два раза встречался с миссис Престон и каждый раз проводил в её компании по три часа.

– Но это ничего не доказывает, – начала Анна в отчаянии. – Я знаю, что они обсуждали очень важный финансовый документ.

– В небольшой гостинице на Ласаль-стрит?

Анна не перебивала детектива.

– Оба раза их видели входящими в гостиницу, они держались за руки, перешёптывались и смеялись. Это, конечно, не решающие улики, но у нас есть фотографии, как они входят в гостиницу и выходят из неё.

– Уничтожьте их, – тихо сказала Анна.

Глен Рикардо моргнул.

– Как прикажете, миссис Осборн. Но, боюсь, это ещё не всё. Дальнейшие расследования показали, что мистер Осборн никогда не учился в Гарварде и не был офицером в армии США. Существовал некий Генри Осборн, студент Гарварда, блондин ста шестидесяти сантиметров роста, родом из Алабамы. Он был убит в Мэне в 1917 году. Мы также узнали, что ваш муж значительно моложе тех лет, которые себе приписывает, а его настоящее имя Витторио Тонья, и он служил…

– Я больше не хочу вас слушать, – сказала Анна, и по щекам её потекли слёзы. – Я больше не хочу вас слушать.

– Конечно, миссис Осборн, я понимаю. Мне жаль, что мои новости оказались такими неприятными. В моей работе иногда…

Анна попыталась взять себя в руки.

– Благодарю вас, мистер Рикардо. Я благодарю вас за всё, что вы сделали. Сколько я вам должна?

– Ну, за две недели вы уже заплатили, а расходы мои составили семьдесят три доллара.

Анна достала стодолларовую бумажку и встала.

– Не забудьте сдачу, миссис Осборн.

Анна помотала головой и махнула рукой.

– С вами всё в порядке, миссис Осборн? Вы побледнели. Хотите стакан воды или чего-нибудь ещё?

– Я в порядке, – соврала Анна.

– Может быть, вы позволите отвезти вас домой?

– Нет, спасибо, мистер Рикардо. Я смогу добраться до дома самостоятельно. – Она повернулась и улыбнулась ему. – Как мило с вашей стороны предложить мне это.

Глен Рикардо осторожно закрыл дверь за своей клиенткой, медленно подошёл к окну, откусил кончик новой сигары, выплюнул его и проклял свою работу.

Анна помедлила на лестничной площадке, опираясь на перила и почти теряя сознание. Ребёнок изо всех сил пинался у неё в животе, и от этого её тошнило. Она поймала такси на углу квартала и забралась на заднее сиденье. Теперь она была не в силах сдерживать рыдания. Дома она быстро прошла в свою спальню, чтобы прислуга не увидела, что она плачет. Когда она вошла в комнату, зазвонил телефон, и Анна подняла трубку – скорее по привычке, чем из желания узнать, кто звонит.

– Могу я переговорить с миссис Каин, пожалуйста?

Она сразу же узнала голос Алана, звучавший устало и печально. Ллойд слегка заикался.

– Привет, Алан. Это Анна.

– Анна, дорогая, мне было так неприятно узнать об утренних новостях.

– Как ты узнал об этом, Алан, как же ты мог узнать? Кто тебе сказал?

– Вскоре после десяти часов утра позвонили из муниципалитета и сообщили подробности о контракте. Я попытался отзвонить тебе, но горничная сказала, что ты отправилась по магазинам.

– О боже! – воскликнула Анна. – Я же забыла про контракт.

Она тяжело опустилась в кресло, ей было трудно дышать.

– С тобой всё хорошо, Анна?

– Да, всё хорошо, – сказала Анна, пытаясь скрыть рыдания, прорывавшиеся наружу. – Что сообщили из муниципалитета?

– Контракт на строительство больницы выиграла фирма под названием «Киркбрайд и Картер». Генри не попал даже в число трёх главных претендентов. После десяти я всё утро пытался дозвониться ему на работу, но он так туда и не вернулся. Не думаю, что ты знаешь, где он, Анна.

– Нет, не имею представления.

– Хочешь, я заеду, дорогая? – спросил он. – Я могу быть у тебя через несколько минут.

– Нет, спасибо, Алан. – Анна сделала паузу, чтобы восстановить дыхание. – Пожалуйста, прости меня за то, как я вела себя с тобой последнее время. Если бы Ричард был жив, он никогда бы не простил меня.

– Не говори глупостей, Анна, нашей дружбе так много лет, что мелкое недоразумение вроде того, что было, не может иметь никакого значения.

Мягкость его голоса вызвала в ней новый взрыв слёз. Анна с трудом встала.

– Алан, мне надо идти. Кто-то заходит в дом. Может быть, это Генри…

– Береги себя, Анна, и не переживай по поводу сегодняшнего. Пока я председатель, банк всегда поможет тебе. Без колебаний звони, если я тебе понадоблюсь.

Анна опустила трубку на рычаг, в ушах её стоял шум. Ей было чрезвычайно трудно дышать. Она опустилась на пол и почувствовала давно забытое ощущение мощных схваток внутри своего тела.

Несколько секунд спустя в дверь осторожно постучала горничная. Она заглянула в комнату, из-за её плеча показалось лицо Уильяма. Он не входил в комнату матери со дня её свадьбы с Генри Осборном. Оба они бросились к Анне. Её всю трясло, она не замечала их. На губах появилась пена. Через несколько секунд схватка кончилась, и она легла с тихим стоном.

– Мама, – встревоженно спросил Уильям, – что случилось?

Анна открыла глаза и невидящим взглядом посмотрела на сына.

– Ричард, слава Богу, ты пришёл. Ты мне нужен.

– Я Уильям, мама.

Её глаза отказали ей.

– У меня больше не осталось сил, Ричард. Я должна заплатить за свои ошибки. Прости…

Её голос превратился в стон, начиналась очередная схватка.

– Что происходит? – спросил Уильям беспомощно.

– Я думаю, ребёнок выходит, – сказала горничная. – Странно, это должно было случиться только через несколько недель.

– Немедленно позвоните доктору Макензи, – велел Уильям горничной, подбегая к двери спальни.

– Мэттью, – крикнул он, – поднимайся сюда быстро!

Мэттью прыжками поднялся по лестнице и влетел в спальню.

– Помоги мне посадить мать в машину.

Мэттью опустился на колени. Двое подростков подняли Анну, спустили её вниз и посадили в машину. Она стонала и тяжело дышала, было видно, как ей больно. Мэттью остался в машине, а Уильям вбежал в дом и взял у горничной трубку телефона.

– Доктор Макензи?

– Да, а кто это?

– Меня зовут Уильям Каин, вы меня не знаете.

– Как это – не знаю вас, молодой человек?! Да я же тебя принимал. Чем могу помочь?

– По-моему, моя мать рожает. Я сейчас доставлю её в больницу. Буду у вас через несколько минут.

Тон доктора Макензи изменился.

– Хорошо, Уильям, не волнуйся. Я жду тебя, и к твоему приезду всё будет готово.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Уильям и с сомнением продолжил: – У неё что-то вроде приступа. Это нормально?

От слов Уильяма доктора Макензи бросило в холод. Он тоже с сомнением задумался.

– Ну, это не совсем нормально. Но она придёт в себя, как только родится ребёнок. Приезжай как можно быстрее.

Уильям положил трубку, выскочил из дому и сел в «Роллс-Ройс».

Он вёл машину рывками, ни разу не переключившись с первой скорости и нигде не останавливаясь, пока не добрался до больницы. Они вынесли Анну из машины, а сестра подала им носилки и показала путь в родильное отделение. Доктор Макензи стоял у входа в операционную и ждал их. Далее за дело принялся он, попросив обоих остаться в коридоре.

Они сидели в молчании на небольшой скамье и ждали. Из родильной палаты доносились ужасные крики и стоны, не похожие ни на что из слышанного ими, затем им на смену пришла ещё более пугающая тишина. Впервые в своей жизни Уильям почувствовал, что он совершенно беспомощен. Они просидели уже более часа, не обменявшись ни словом. Наконец в коридор вышел усталый доктор Макензи. Мальчики поднялись, и доктор посмотрел на Мэттью Лестера.

– Уильям? – спросил он.

– Нет, сэр, я – Мэттью Лестер, вот Уильям.

Доктор повернулся к Уильяму и положил руку ему на плечо.

– Мне очень жаль, Уильям, но твоя мать несколько минут назад умерла, а ребёнок – девочка – ещё до этого родился мёртвым.

У Уильяма отказали ноги, и он опустился на скамью.

– Мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы спасти её, но положение было безнадёжным. – Доктор Макензи устало помотал головой. – Она не слушала меня, она упрямо хотела этого ребёнка…

Уильям сидел молча, слова доктора обжигали его как удары кнута.

– Как она могла умереть? – прошептал он. – Как вы позволили ей умереть?

Доктор сел на скамью между двумя подростками.

– Она не хотела меня слушать, – повторил он медленно. – Я не раз предупреждал её, что после выкидыша ей нельзя иметь детей, но, когда она снова вышла замуж, то не отнеслась к моим предупреждениям серьёзно. У неё во время беременности было высокое кровяное давление. Меня это беспокоило, но давление никогда не достигало опасных величин. Сегодня же оно поднялось до такого уровня, что последовала эклампсия.

– Эклампсия?

– Судороги. Иногда больные могут перенести несколько приступов, а иногда – просто перестают дышать.

Уильям прерывисто вздохнул и обхватил голову руками. Мэттью Лестер повёл друга по коридору. Доктор шёл рядом. Возле выхода он посмотрел на Уильяма.

– Её кровяное давление поднялось так неожиданно. Это очень необычно. К тому же она не пыталась сопротивляться, как будто ей было всё равно. Странно. Не беспокоило ли её что-нибудь в последнее время?

Уильям поднял на него заплаканные глаза.

– Не что-нибудь, а кое-кто.


Алан Ллойд сидел в углу гостиной, когда они вернулись домой. Он поднялся им навстречу.

– Уильям, – сказал он сразу, – я виноват в предоставлении займа.

Уильям посмотрел на него, не понимая, что он говорит. Мэттью Лестер прервал молчание.

– Я не думаю, что это теперь имеет какое-либо значение, сэр, – сказал он тихо. – Мать Уильяма только что умерла от родов.

Алан Ллойд побелел, схватился за каминную полку, чтобы не упасть, и отвернулся. Впервые в жизни они видели, как плачет взрослый человек.

– Это моя вина, – сказал банкир. – Никогда не прощу себе этого. Я не рассказал ей всего, что знал. Я так сильно её любил, что не хотел расстраивать.

Его волнение дало Уильяму возможность успокоиться.

– Вы ни в чём не виноваты, Алан, – сказал он твёрдо. – Я знаю, что вы сделали всё, что было в ваших силах. Теперь ваша помощь понадобится мне.

Алан собрался с силами.

– Осборну сказали о смерти твоей матери?

– Не знаю и не хочу знать.

– Я пытался дозвониться ему весь день, чтобы переговорить о займе. Он вскоре после десяти уехал из офиса, и с той поры его никто не видел.

– Рано или поздно он здесь появится, – хмуро сказал Уильям.

Алан Ллойд ушёл, а они остались ждать в гостиной, то засыпая, то просыпаясь. Дедушкины часы пробили четыре раза – Уильям сосчитал удары, – и тут ему показалось, что с улицы доносится какой-то шум. Мэттью выглянул в окно. Уильям быстро присоединился к нему. Они оба смотрели, как Генри Осборн, пошатываясь, идёт по Луисбург-сквер, держа в руке полупустую бутылку. Он повозился какое-то время с ключами и, наконец, появился в двери, в недоумении уставившись на подростков.

– Мне нужна Анна, а не ты. Почему ты не в школе? Ты мне не нужен, – сказал он заплетающимся языком, пытаясь отодвинуть Уильяма в сторону. – Где Анна?

– Моя мать умерла, – тихо произнёс Уильям.

Генри Осборн несколько секунд смотрел на него, ничего не соображая. Его непонимающий взгляд заставил Уильяма потерять контроль над собой.

– Где вы были, когда она нуждалась в помощи мужа? – закричал он.

Осборн стоял, слегка покачиваясь.

– А что с ребёнком?

– Родился мёртвым, девочка.

Генри Осборн свалился в кресло, и по его лицу потекли пьяные слёзы.

– Она потеряла мою малышку?

Уильям вышел из себя от ярости и горя.

– Вашу малышку? Прекратите думать только о себе хотя бы раз в жизни! – закричал он снова. – Разве доктор Макензи не предупреждал, что ей нельзя иметь детей?

– И в этом мы тоже разбираемся, как и во всём остальном, не так ли? Если бы ты занимался своими делами и не мешал мне, я бы присмотрел за своей женой.

– И за её деньгами?

– Деньги… Ты – жадный говнюк, могу поспорить, что больше всего на свете ты не любишь расставаться с ними.

– Встать! – сказал Уильям сквозь зубы.

Генри Осборн поднялся и разбил бутылку об угол стула. Виски пролилось на ковёр. С отбитым горлышком в руке он, качаясь, пошёл на Уильяма. Уильям остался на месте, а Мэттью встал между ними и с лёгкостью отнял остатки бутылки у пьяного мужчины.

Уильям подвинул друга в сторону и, приблизив своё лицо к лицу Генри Осборна, сказал:

– А теперь слушай меня, и слушай внимательно. Я хочу, чтобы через час и духу твоего здесь не было. Если я ещё раз услышу о тебе, то инициирую судебное разбирательство по поводу того, что случилось с пятьюстами тысячами долларов, которые моя мать вложила в твою фирму, и возобновлю расследование твоей прежней жизни в Чикаго. С другой стороны, если я больше никогда не услышу о тебе, то буду считать наши балансы сведёнными и вопрос закрытым. А теперь убирайся, пока я тебя не прибил!


На следующее утро Уильям пришёл в банк. Его тут же проводили в кабинет председателя совета директоров. Алан Ллойд складывал документы в портфель. Он поднял голову и протянул Уильяму лист бумаги. Это было короткое письмо всем членам совета директоров, в котором содержалось прошение об отставке.

– Вы можете попросить вашего секретаря зайти в кабинет? – тихо спросил Уильям.

– Как прикажешь.

Алан Ллойд нажал кнопку, и в боковую дверь зашла женщина средних лет, одетая в строгий костюм.

– Доброе утро, мистер Каин, – сказала она, увидев Уильяма. – Примите мои соболезнования по поводу смерти вашей матери.

– Благодарю вас, – сказал Уильям. – Кто-нибудь ещё видел это письмо?

– Нет, сэр, – сказала секретарша. – Я как раз собиралась отпечатать двенадцать экземпляров и подать мистеру Ллойду на подпись.

– Хорошо, не надо ничего перепечатывать, и, пожалуйста, забудьте о том, что этот документ вообще существовал. Никогда и никому не рассказывайте о его существовании, вы поняли?

Секретарша посмотрела в голубые глаза шестнадцатилетнего юноши. «Как похож на отца», – подумала она.

– Да, мистер Каин.

Она вышла, осторожно закрыв за собой дверь.

– «Каину и Кэбботу» в данный момент не нужен новый председатель совета директоров, Алан. Вы ведь сделали то же, что сделал бы и мой отец в подобных обстоятельствах.

– Всё не так просто, – сказал Алан.

– Всё именно просто, – возразил Уильям. – Мы обсудим это снова, когда мне будет двадцать один, но не раньше. А до того момента я был бы признателен вам, если б вы продолжили управление моим банком в своей прежней консервативной манере. Я не хочу, чтобы случившееся обсуждалось где-то за стенами этого кабинета. Уничтожьте всю информацию о Генри Осборне, и будем считать вопрос закрытым.

Уильям разорвал прошение об отставке и бросил клочки бумаги в огонь. Он обнял Алана за плечи.

– У меня ведь теперь нет семьи, Алан, только вы. Ради Бога, не бросайте меня.


Уильяма отвезли домой. По прибытии дворецкий сообщил ему, что в гостиной его ждут миссис Каин и миссис Кэббот. Когда он вошёл в комнату, обе дамы поднялись ему навстречу. В первый раз Уильям понял, что теперь он – глава семьи Каинов.


Два дня спустя в старой Северной церкви Бикон-Хилла состоялись тихие похороны. Приглашены были только члены семьи и близкие друзья. Было заметно отсутствие Генри Осборна. Расходясь, гости свидетельствовали своё уважение Уильяму. Бабушки стояли за его спиной как часовые, с одобрением наблюдая за его спокойными, полными достоинства манерами. Когда все разошлись, Уильям проводил Алана Ллойда к машине.

Председатель с радостью выслушал единственную просьбу Уильяма.

– Как вы знаете, Алан, моя мать всегда собиралась построить крыло для детского отделения больницы в память о моём отце. Я бы хотел, чтобы её желание было выполнено.

11

Владек на восемнадцать месяцев остался при польской делегации в Константинополе, день и ночь работая на Павла Залесского, которому стал незаменимым помощником и близким другом. Теперь в работе не было никаких трудностей, и Залесский скоро стал удивляться, как он мог раньше обходиться без Владека. Раз в неделю юноша приходил в английское посольство, чтобы пообедать на кухне у шотландской поварихи миссис Гендерсон, а время от времени – и с самим вице-консулом его величества.

В то время старые исламские традиции уходили в прошлое, а Оттоманская империя начала распадаться. На устах у всех было имя Мустафы Кемаля. Предвкушение неизбежных перемен волновало Владека, а мысли постоянно возвращались к барону и тем, кого он любил в замке. В России ежедневная необходимость выживать не давала ему случая подумать о них, но в Турции они вновь вставали перед его глазами печальной траурной чередой. Иногда он видел их сильными и счастливыми: Леона, купающегося в реке, Флорентину, играющую в своей спальне, лицо барона в свете свечей – сильное и гордое. Но, как Владек ни старался их удержать, они таяли в воздухе, а им на смену приходили ужасные картины их последних минут: труп Леона, Флорентина, истекающая кровью в агонии, и барон, полуслепой и сломленный.

Владек укрепился в мысли, что не может вернуться в места, где жили все эти призраки, пока не добьётся чего-нибудь значительного в своей жизни. Теперь он настроился на то, чтобы отправиться в Америку, – по примеру своего соотечественника Тадеуша Костюшко, о котором барон рассказывал столько захватывающих историй и который побывал там намного раньше. Павел Залесский называл Соединённые Штаты «Новым миром». Уже одно это название давало Владеку надежду на лучшее будущее и затем триумфальное возвращение в Польшу. Именно Павел Залесский нашёл для него деньги на документы для въезда в США. Это было непросто, поскольку их надо было начать оформлять не менее чем за год до отъезда. Владеку казалось, что вся Восточная Европа покидает насиженные места и пытается начать новую жизнь в Новом мире.

Наконец, весной 1921 года, Владек Коскевич покинул Константинополь и сел на пароход «Чёрная стрела», отправлявшийся на Эллис-Айленд в Нью-Йорке. В небольшом чемоданчике были все его пожитки и бумаги, которые ему оформил Павел Залесский.

Консул Польши проводил юношу на причал и крепко обнял. «С Богом, в добрый час, мой мальчик!»

Традиционный польский ответ вполне естественно выскочил откуда-то из глубин детства Владека: «С Богом оставайся!»

Поднявшись по трапу, Владек вспомнил своё ужасное путешествие из Одессы в Константинополь. На этот раз перед его глазами не стоял уголь, его окружали люди, только люди – поляки, литовцы, румыны, украинцы и другие народности, которых Владек даже не знал. Юноша крепко ухватился за свой чемодан и встал в очередь, первую из многих очередей, которые ему придётся выстоять для въезда в Соединённые Штаты.

На палубе его бумаги придирчиво изучил чиновник, который явно предполагал, что Владек пытается избежать воинской службы в Турции, но документы, полученные при помощи Павла Залесского, были безупречны, и Владек благословил своего соотечественника, когда увидел, как других отправляют назад.

Далее последовали прививки и первичный медосмотр. Если бы не восемнадцать месяцев хорошего питания в Константинополе, Владек ни за что бы не прошёл его. Наконец все проверки были закончены, и ему разрешили спуститься на нижнюю палубу третьего класса. Там находились отдельные каюты для мужчин, женщин и семейных пар. Владек быстро прошёл в каюту для мужчин, где нашёл группу поляков, занявших большой блок железных двухэтажных коек. На каждой постели лежали тонкий соломенный матрас и лёгкое одеяло, но не было подушки. Впрочем, отсутствие подушки не волновало Владека, который не спал на ней уже семь лет, с начала войны.

Владек облюбовал себе место под постелью юноши примерно его же возраста и представился ему:

– Меня зовут Владек Коскевич.

– А я Ежи Новак из Варшавы, – ответил юноша на его родном польском языке, – и собираюсь сделать в Америке состояние. – Он протянул Владеку руку.

До отхода корабля приятели всё время проводили вместе, рассказывая друг другу истории из своей жизни, радуясь возможности разделить одиночество и не желая признавать, что Америке нет до них никакого дела. Как оказалось, Ежи потерял своих родителей и в его жизни не было ничего интересного. Он зачарованно слушал рассказы Владека: как сын барона вырос в семье охотника, сидел в тюрьме сначала при немцах, потом – при русских, бежал из Сибири, а затем – благодаря серебряному браслету – спасся и от турецкого палача. При этом Ежи не мог оторвать глаз от браслета на руке Владека. К своим пятнадцати годам Владек пережил столько, сколько Ежи не пережить и за всю жизнь.

На следующий день «Чёрная стрела» вышла в море. Владек и Ежи поднялись на палубу и смотрели на то, как Константинополь тает в синей дымке Босфора. После спокойного Мраморного моря бурное Эгейское заставило их и других пассажиров ужасно страдать. Две туалетные комнаты для пассажиров третьего класса, в каждой из которых стояло по десять раковин с холодной солёной водой и по шесть унитазов, не справлялись с наплывом посетителей. Через пару дней после начала путешествия тошнотворный запах распространился по кораблю.

Пассажиров кормили в огромной грязной кают-компании, рассадив за длинные столы, давали тёплый суп, рыбу, варёную говядину, капусту и серый или чёрный хлеб. Владек пробовал пищу и похуже, в России, поэтому воздал себе должное за то, что предусмотрительно прихватил с собой кое-какие припасы: колбасу, орехи и немного коньяку. Он делил трапезу с Ежи, забившись в угол своей кровати. Им не нужно было слов, чтобы понять друг друга. Они вместе ели, вместе обследовали корабль, а по ночам спали один над другим.

На третий день плавания Ежи за ужином посадил за стол рядом с ними девушку-польку. Он мимоходом сказал Владеку, что её зовут Софья. В первый раз в жизни Владек не мог отвести глаз от девушки, – она пробудила в нём воспоминания о Флорентине. У неё были тёплые серые глаза, длинные волосы, опускавшиеся на плечи, и нежный голос. Владек вдруг почувствовал, что хочет прикоснуться к ней. Время от времени девушка улыбалась Владеку, который с тоской понял, насколько лучше него выглядит Ежи. Когда Ежи пошёл провожать Софью в каюту для женщин, Владек увязался за ними.

Позднее Ежи слегка раздражённым тоном сказал ему:

– Ты что, не можешь сам найти девушку для себя? А это – моя.

Владек был не в силах признаться, что не имеет представления о том, как можно найти девушку для себя.

– Когда доберёмся до Америки, тогда и найдём время на девушек.

– Зачем же дожидаться Америки? Я намерен завоевать их столько, сколько смогу, уже на этом корабле.

– А как ты это сделаешь? – спросил Владек в надежде получить требуемые знания, но не признаваясь в том, что у него их нет.

– Мы проведём ещё двенадцать дней на этом корыте, и я собираюсь поиметь двенадцать женщин, – расхвастался Ежи.

– А что ты будешь делать с двенадцатью женщинами? – спросил Владек.

– Трахать, а что же ещё?

Владек выглядел озадаченным.

– О боже! – воскликнул Ежи. – Только не говори мне, что человек, выживший под немцами, сбежавший от русских, убивший человека в двенадцать лет и чуть не лишившийся руки из-за банды озверелых турок, никогда не имел женщины!

Он засмеялся, и многоязыкий хор голосов с соседних коек приказал ему заткнуться.

– Что же, – продолжил Ежи шёпотом, – вот и настало время расширить твои познания, поскольку наконец-то я нашёл то, чему могу тебя научить. – Он перевесил голову через край кровати и посмотрел вниз. – Софья – девушка с понятием. Думаю, что смогу убедить её кое-чему тебя научить. Я всё устрою.

Владек не ответил.

Больше на эту тему не было сказано ни слова, но на следующий день Софья стала уделять Владеку больше внимания. Она садилась рядом с ним в столовой, и они часами говорили о своей жизни и новых надеждах. Она была сиротой из Познани и ехала к своим сёстрам в Чикаго. Владек рассказал ей, что направляется в Нью-Йорк, где, возможно, поселится у Ежи.

– Надеюсь, Нью-Йорк находится не очень далеко от Чикаго.

– И ты сможешь навестить меня, когда я стану мэром, – сказал Ежи.

– В тебе слишком много польского, Ежи. Ты даже не можешь прилично говорить по-английски, как Владек, – презрительно фыркнула Софья.

– Я выучу, – решительно произнёс Ежи, – и начну с того, что возьму себе американское имя. С сегодняшнего дня я стану Джорджем Новаком. И тогда у меня не будет никаких проблем. Все в Соединённых Штатах будут думать, что я – американец. А ты, Владек Коскевич? С таким именем много себе не позволишь, не так ли?

Владек посмотрел на самоокрещённого Джорджа и втайне вознегодовал на своё собственное имя. Он не смог принять титул, который, как он считал, достался ему по наследству, и ненавидел своё имя, напоминавшее ему о незаконном рождении.

– Что-нибудь придумаю, – сказал он. – А пока, если хочешь, могу помочь тебе с английским языком.

– А я могу помочь тебе найти девушку.

– Не стоит беспокоиться, он уже нашёл, – засмеялась Софья.

Ежи, или Джордж, как он теперь требовал себя называть, каждый вечер после ужина прятался с новой девушкой под брезентом спасательной шлюпки. Владек всё хотел узнать, что же он там с ними делает, ведь некоторые из избранниц Джорджа были не просто грязны – все они были грязны, – но были ещё и ужасно некрасивы, даже если отмыть их добела.

Однажды вечером после ужина, когда Джордж вновь исчез, Владек и Софья сидели на палубе, и она, обняв его, попросила поцеловать её. Он крепко прижал свой рот к её губам, и их зубы столкнулись. Он был в ужасе, так как не понимал, что ему делать. К его удивлению и смущению, её язык раздвинул его губы. Поначалу слегка встревоженный, Владек вдруг обнаружил, что её открытый рот приятно волнует его, хотя он и был напуган тем, что его пенис постепенно твердеет. Ему стало стыдно, и он хотел отстраниться от неё, но она, похоже, совершенно не возражала. Наоборот, она начала нежно прижиматься к нему всем телом и положила его руки себе на ягодицы. Его распухший пенис пульсировал на её теле, доставляя ему почти невыносимое удовольствие. Она оторвала губы и прошептала ему в ухо:

– Хочешь, я разденусь, Владек?

Он не смог заставить себя ответить.

Она, смеясь, отстранилась.

– Хорошо, тогда, может быть, завтра, – сказала она, поднялась и оставила его одного.

Он едва доковылял до своей кровати, чувствуя себя как в тумане, но исполненный убеждённости закончить на следующий день дело, которое начала Софья. Только он устроился в постели, размышляя о том, как он справится с задачей, как огромная рука схватила его за волосы и стянула с кровати на пол. Сексуальное возбуждение тут же пропало. Над ним склонились двое мужчин, которых он раньше никогда не видел. Они оттащили его в дальний угол и прижали к стене. Огромная рука зажала рот Владеку, а на горле он почувствовал лезвие ножа.

– Не дыши, – прошептал мужчина, прижимая нож к коже. – Нам нужен только твой браслет.

Мысль о том, что его сокровище может быть украдено, была для него так же ужасна, как и мысль о потере руки. Он не успел даже подумать, что ему следует делать, как один из мужчин сорвал браслет с его руки. Он не видел в темноте их лиц и уже подумал, что навсегда лишился своего браслета, но тут кто-то бросился на мужчину, который держал нож. Это движение дало Владеку шанс ударить мужчину, прижавшего его к полу. Сонные иммигранты начали просыпаться и интересоваться, в чём дело. Нападавшие поспешно убежали, но Джордж успел воткнуть нож в бок одному из них.

– Холера вас побери! – крикнул Владек убегающим теням.

– Похоже, я успел вовремя, – заметил Джордж. – Не думаю, что они появятся ещё. – Он посмотрел на грязный пол, где лежал серебряный браслет. – Какая красота! – сказал он восхищённо. – Неудивительно, что находятся люди, которые хотят отнять у тебя такое сокровище.

Владек поднял браслет и вернул его на запястье.

– Да, на этот раз ты чуть не потерял эту штучку навсегда, – сказал Джордж. – Тебе повезло, что я вернулся сегодня позже обычного.

– А почему ты вернулся позже обычного сегодня? – спросил Владек.

– Слава обо мне теперь бежит впереди меня, – хвастливо заявил Джордж. – Какой-то идиот со своей девкой залез сегодня вечером в мою шлюпку, и я его застукал уже со спущенными штанами. Впрочем, я довольно быстро избавился от него, сказав, что мог бы переспать с его избранницей ещё на прошлой неделе, если бы был уверен, что у неё нет оспы. Никогда не видел, чтобы человек так быстро одевался.

– А что ты делаешь в шлюпке?

– Да трахаюсь, придурок, а ты что подумал? – С этими словами Джордж повернулся на бок и заснул.

Владек уставился в потолок, гладя браслет, и задумался над словами Джорджа. А интересно, как это будет – «трахать» Софью?

На следующее утро они попали в шторм, и все пассажиры ушли с палубы в каюты. Отвратительный запах, который паровое отопление корабля только усиливало, казалось, пробирал Владека до самых костей.

– Но хуже всего, – ворчал Джордж, – то, что я теперь не смогу довести их число до дюжины.

Когда шторм затих, почти все пассажиры высыпали на палубу. Владек и Джордж проложили себе путь по запруженным людьми трапам и с радостью вышли на свежий воздух. Многие девушки улыбались Джорджу, и Владеку казалось, что они совершенно не обращают внимания на него. Мимо них прошла и улыбнулась Джорджу темноволосая девушка, чьи щеки раскраснелись от ветра. Джордж обернулся к Владеку.

– Сегодня вечером я её поимею.

Владек уставился на девушку, приглядываясь к тому, как она смотрит на его друга.

– Сегодня вечером, – сказал Джордж, когда девушка проходила достаточно близко, чтобы услышать его слова. Она притворилась, что не расслышала, но прошла мимо чересчур быстро.

– Обернись, Владек, и посмотри, глядит ли она на меня.

Владек обернулся.

– Да, глядит, – удивился он.

– Она будет моей вечером, – заявил Джордж. – А как у тебя с Софьей?

– Пока никак, – сказал Владек. – Сегодня вечером.

– Самое время, не так ли? Когда мы прибудем в Нью-Йорк, ты больше её никогда не увидишь.

И действительно, на ужин Джордж пришёл с темноволосой девушкой. Не сказав ни слова, Владек и Софья встали из-за стола, и, обняв друг друга за талию, вышли на палубу и несколько раз прогулялись по ней. Владек искоса поглядывал на красивый профиль Софьи и решил, что это произойдёт теперь или никогда. Он завёл девушку в тёмный угол и начал целовать, а она открыла рот навстречу ему. Софья подалась чуть назад, пока её спина не нашла опору, и Владек следовал за ней. Она медленно положила его руки себе на грудь. Он осторожно сжал её грудь и удивился её мягкости. Она расстегнула несколько пуговиц на блузке и сунула его руку внутрь. Первое ощущение живой плоти было восхитительным.

– Боже, какая у тебя рука холодная! – заметила Софья.

Владек обрушился на неё, тяжело дыша. Во рту у него пересохло. Она слегка раздвинула ноги, и Владек неуклюже попытался проникнуть через несколько слоёв одежды. Из желания сделать ему приятное она несколько минут постояла неподвижно, но потом оттолкнула его.

– Не здесь, не на палубе, – сказала она. – Давай найдём лодку.

Первые три, что попались им, были заняты, но вот они нашли пустую и забрались под брезент. В тесной темноте Софья что-то сделала со своим платьем, – Владек не видел, что именно, – и нежно потянула его на себя. В один момент к Владеку вернулось прежнее радостное волнение, несмотря на то, что их ещё разделяла одежда. Софья оторвала свой рот от его губ и прошептала:

– Расстегни брюки.

Он почувствовал себя дураком, но торопливо расстегнул ширинку и воткнул пенис, тут же кончив, как только ощутил её липкую влажную промежность. Владек лежал, озадаченный внезапностью, с которой закончился акт.

– Ты что, первый раз занимался любовью с девушкой? – спросила Софья.

– Нет, конечно, нет, – соврал Владек.

– Ты любишь меня, Владек?

– Да, люблю. Как только устроюсь в Нью-Йорке, приеду в Чикаго и найду тебя.

– Это здорово, Владек, – сказала она, застёгивая платье. – Я тебя тоже люблю.

– Ты трахнул её? – был первый вопрос Джорджа, когда Владек вернулся.

– Да.

– Понравилось?

– Да, – неуверенно сказал Владек и заснул.

Утром их разбудил шум взволнованных пассажиров, – это был последний день их путешествия на борту «Чёрной стрелы». Многие поднялись на палубу ещё до рассвета в надежде первыми увидеть землю. Владек упаковал свои незатейливые пожитки в чемодан, надел единственный костюм и кепку и присоединился к Софье и Джорджу на палубе. Втроём они всматривались в туман, висевший над морем, и в молчании ждали, когда на горизонте появится Америка.

– Вон она! – закричал пассажир с палубы над ними, и все радостно зашумели, разглядев серую полоску Лонг-Айленда, надвигавшегося на них под первыми лучами весеннего солнца.

К «Чёрной стреле» подошли буксиры и провели корабль между Бруклином и Стэйтен-Айлендом в нью-йоркский порт. Они с трепетом смотрели на возвышающуюся над ними Статую Свободы, показывали пальцами на манхэттенские здания, высоко взметнувшиеся в небо.

Наконец они встали у причала на Эллис-Айленде неподалёку от кирпичных домов с башенками и шпилями. Первыми с корабля сошли пассажиры, занимавшие отдельные каюты. До того дня Владек и не знал об их существовании. У них, должно быть, были свои палубы и своя кают-компания. Их чемоданы несли носильщики, а на пирсе виднелись радостные лица встречающих их людей. Владек знал, что ему не приходится ждать чего-то подобного.

Когда привилегированные пассажиры сошли, капитан объявил остальным по громкой связи, что они останутся на корабле ещё на несколько часов. Раздался стон недовольства, а Софья села на палубу и расплакалась. Владек попытался успокоить её. Наконец появился чиновник, который принёс им кофе, и ещё один – с номерными бирками, которые они повесили себе на шею. Владеку досталась В-127, она напомнила ему о том периоде, когда у него в последний раз был номер. Зачем он приехал сюда? Не похожа ли Америка на русские лагеря?

Около полудня их, не имевших никакой надёжной информации, на баржах переправили с пирса на Эллис-Айленд. Здесь мужчин отделили от женщин и отправили по разным баракам. Владек поцеловал Софью и не хотел отпускать её. Чиновник развёл их в стороны.

– Двигайтесь, двигайтесь, – сказал он. – А то мы поженим вас обоих тут же.

Владек потерял Софью из виду, и теперь его с Джорджем подталкивали вперёд. Они провели ночь в старом сыром бараке, но не могли уснуть, а среди кроватей, где лежали растерянные иммигранты, бродили переводчики и дружелюбно предлагали свою помощь.

Утром их отправили на медосмотр. Первое испытание было самым трудным: Владеку приказали подняться на крутой лестничный марш. Доктор в синем халате велел, чтобы он сделал это дважды, и внимательно смотрел на его походку. Владек приложил все силы, чтобы хромота была как можно менее заметна, и доктор в итоге остался доволен. Владеку приказали снять кепку и расстегнуть воротник, чтобы можно было как следует осмотреть его лицо, глаза, руки и шею. У человека, который стоял сразу за Владеком, была заячья губа, и доктор тут же остановил его, поставил мелом крест на его плече и услал в дальний конец барака. После того как медосмотр был окончен, Владек снова присоединился к Джорджу, стоявшему в длинной очереди на вход в экзаменационную комнату, где каждому человеку уделялось не более пяти минут. Через три часа, когда в комнату вызвали Джорджа, Владек задумался над тем, на какие вопросы предложат ответить ему.

Когда Джордж вышел, то улыбнулся Владеку и сказал:

– Пустяки, ты легко справишься.

Владек почувствовал, что у него вспотели ладони.

Он прошёл за чиновником в небольшую, скупо обставленную комнату. В ней сидели два экзаменатора и что-то быстро писали на официальных бланках.

– Вы говорите по-английски? – спросил первый.

– Да, сэр, и вполне прилично, – ответил Владек, пожалев, что не тренировался в английском во время путешествия.

– Как вас зовут?


– Владек Коскевич, сэр.

– Вы знаете, что это такое? – спросил человек и протянул ему большую чёрную книгу.

– Да, сэр, это Библия.

– Вы верите в Бога?

– Да, сэр.

– Положите руку на Библию и клянитесь, что будете правдиво отвечать на вопросы.

– Я обещаю говорить правду, – сказал Владек, взяв Библию в левую руку и положив на неё правую.

– Какова ваша национальность?

– Я – поляк.

– Кто заплатил за ваш проезд сюда?

– Я заплатил из своих денег, которые заработал в польском консульстве в Константинополе.

Один из чиновников посмотрел в бумаги Владека, кивнул и спросил:

– У вас есть, где остановиться?

– Да, сэр. Я остановлюсь у мистера Питера Новака. Это дядя моего друга. Он живёт в Нью-Йорке.

– Хорошо. А где вы будете работать?

– Я буду работать в пекарне мистера Новака, сэр.

– Вы подвергались когда-нибудь аресту?

Владек сразу вспомнил Россию. Но это – не в счёт. А про Турцию он говорить не хотел.

– Нет, сэр, никогда.

– Вы – анархист?

– Нет, сэр, я ненавижу коммунистов, они убили мою сестру.

– Согласны ли вы подчиняться законам Соединённых Штатов Америки?

– Да, сэр.

– У вас есть деньги?

– Да, сэр.

– Я могу взглянуть на них?

– Да, сэр. – И Владек выложил на стол пачку банкнот и несколько монет.

– Благодарю вас, – сказал экзаменатор. – Можете взять деньги.

– Сколько будет двадцать один плюс двадцать четыре?

– Сорок пять, – ответил Владек без колебаний.

– Сколько ног у коровы?

– Четыре, – ответил он, задумавшись, не прячется ли тут какой-нибудь подвох.

– А у лошади?

– Четыре, – ответил Владек, не веря своим ушам.

– Что бы вы выбросили за борт, если бы оказались в океане на маленькой лодке, которую нужно облегчить: хлеб или деньги?

– Деньги, сэр, – сказал Владек.

– Хорошо. – Экзаменатор взял карточку с надписью «Допущен» и вручил её Владеку. – После того как вы поменяете свои деньги, покажите её иммиграционному чиновнику. Скажите ему ваше полное имя, и он вручит вам регистрационную карточку. Затем вам дадут сертификат на въезд. Если в течение пяти лет вы не совершите преступления, а в конце этого срока сдадите несложный устный и письменный экзамен, вам будет разрешено подавать заявление на полноправное гражданство США. Удачи, Владек.

– Благодарю вас, сэр.

У стойки обмена валюты Владек выложил деньги, накопленные им за восемнадцать месяцев в Турции, и пятидесятирублёвую банкноту. Ему выдали сорок семь долларов и двадцать центов, но вернули банкноту, сказав, что рубли не имеют никакой ценности.

Последняя остановка была у стойки иммиграционного чиновника, который сидел прямо под портретом президента Гардинга. Владек и Джордж подошли к нему.

– Полное имя? – спросил он Джорджа.

– Джордж Новак, – уверенно ответил Ежи.

Чиновник вписал его имя в карточку.

– А ваш адрес? – спросил он.

– Брум-стрит, 286, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк.

Чиновник вручил карточку Джорджу.

– Это ваш иммиграционный сертификат за номером 21871 на имя Джорджа Новака. Добро пожаловать в Соединённые Штаты, Джордж Новак! Я – тоже поляк. Вам понравится здесь. Примите мои поздравления и пожелания удачи.

Джордж улыбнулся, обменялся с чиновником рукопожатием и встал по другую сторону стойки в ожидании приятеля. Чиновник уставился на Владека, и тот подал ему карточку с надписью «Допущен».

– Ваше полное имя? – спросил чиновник.

Владек задумался.

– Как вас зовут? – повторил чиновник уже немного громче, засомневавшись в том, что Владек знает английский язык.

Владек не мог выдавить из себя ни слова. Как он ненавидел сейчас своё крестьянское имя!

– В последний раз спрашиваю: как ваше имя?

Джордж с удивлением уставился на Владека. Равно как и другие, стоявшие в очереди к иммиграционному чиновнику. Владек не говорил ни слова. Тогда чиновник схватил его за руку, посмотрел внимательно на буквы, выгравированные на браслете, вписал их в карточку и протянул её Владеку.

– 21872, барон Авель Росновский. Добро пожаловать в Соединённые Штаты! Примите мои поздравления и пожелания удачи.

12

Уильям вернулся в школу Святого Павла в сентябре 1923 года, чтобы начать свой последний учебный год, и был избран президентом старшего класса ровно через тридцать пять лет после того, как эту же должность занял его отец. Его победа на выборах была не совсем обычной, ведь победил он не потому, что был лучшим спортсменом или самым известным учеником школы. Если бы выборы проводились на основании подобных критериев, верх, несомненно, одержал бы его лучший друг Мэттью Лестер. Но Уильям производил на других гораздо более сильное впечатление, и по этой причине Мэттью Лестер не мог его победить. А ещё ректор школы выдвинул Уильяма в качестве кандидата на получение стипендии имени Гамильтона по математике в Гарварде, и весь осенний семестр Уильям посвятил исключительно тому, чтобы завоевать её.

Когда в Рождество Уильям вернулся на Бикон-Хилл, то предполагал, что у него будет свободное время, чтобы поближе познакомиться с «Principia Mathematica». Однако этого не случилось, поскольку по прибытии он обнаружил, что его дожидаются многочисленные приглашения на вечеринки и балы. На большинство из них он ответил вежливым отказом, но одно отклонить никак не мог. Бабушки решили дать бал в Красном доме на Луисбург-сквер. Уильям задумался было над тем, в каком возрасте ему будет позволено защитить свой дом от вторжения этих двух женщин, но понял, что это время ещё не пришло. Близких друзей в Бостоне у него было немного, но это не помешало бабушкам составить огромный список приглашённых.

По сему торжественному случаю они подарили Уильяму его первый смокинг, сшитый по последней моде – двубортным. Юноша достаточно равнодушно принял подарок, но позднее расхаживал по спальне в новом наряде, часто останавливаясь для того, чтобы посмотреть на себя в зеркало. На следующий день он сделал междугородний звонок в Нью-Йорк и попросил Мэттью Лестера составить ему компанию на выходные. Сестра Мэттью тоже хотела приехать, но её мать не сочла это уместным.

Уильям встречал друга на вокзале.

– А не пора ли тебе задуматься над тем, чтобы трахнуть кого-нибудь? – спросил Мэттью, когда шофёр вёз их с вокзала на Бикон-Хилл. – Неужели в Бостоне не найдётся достаточно непритязательных девушек?

– Почему ты спрашиваешь? Ты что, уже переспал с девушкой, Мэттью?

– Да, ещё прошлой зимой в Нью-Йорке.

– А где был я?

– Наверное, штудировал Бертрана Рассела.

– Но ты никогда не говорил мне об этом.

– А и говорить было особенно не о чем. Да и потом, мне показалось, что ты больше увлечён делами банка моего отца, чем началом моей сексуальной жизни. Это случилось на корпоративной вечеринке, которую устроил отец по случаю дня рождения Вашингтона, – традиционное мероприятие для старых пердунов. И вообще, если рассматривать произошедшее в истинной перспективе, меня просто изнасиловала одна из секретарш директора, огромная дама по имени Синтия, с огромными трясущимися грудями…

– А тебе понравилось…

– Да, но я и на секунду не мог себе представить, что сделает Синтия. Она была так пьяна, что, кажется, так и не догадалась, кто был рядом с ней. Но надо же когда-то начинать, а она явно не возражала, и таким образом сын её шефа получил очередной жизненный урок.

Уильям представил себе строгую немолодую секретаршу Алана Ллойда.

– Не думаю, что у меня есть шансы на подобную инициативу секретарши председателя совета директоров моего банка, – усмехнулся он.

– Ты будешь удивлён, когда узнаешь, – голосом знатока сказал Мэттью, – что дамочки, плотно сжимающие ноги, оказываются именно теми, кому не терпится их раздвинуть. Я теперь принимаю почти все приглашения – официальные и неофициальные, – ведь в таких ситуациях дресс-код неважен.

Шофёр загнал машину в гараж, а мальчики по ступенькам вбежали в дом Уильяма.

– Я смотрю, с тех пор как я был здесь в последний раз, ты сменил обстановку, – отметил Мэттью, обводя взглядом модерновую мебель и нарядные обои на стенах. На своём месте осталось лишь кресло малиновой кожи.

– Надо было сделать комнаты немного наряднее, – объяснил Уильям. – А то жили как в каменном веке. Кроме того, слишком многое напоминало мне… Впрочем, идём, нет времени, чтобы обсуждать перемены в интерьере.

– Когда ожидается приезд гостей на вечеринку?

– На бал, Мэттью, бабушки настаивают, что это бал.

– А по-моему, настоящий бал – это нечто совсем другое.

– Мэттью, одна секретарша директора не даёт тебе права считаться мировым авторитетом в области секса.

– О, какая ревность… И это – мой лучший друг. – Мэттью притворно вздохнул.

Уильям засмеялся и посмотрел на часы.

– Первые гости прибудут через два часа. Есть время, чтобы принять душ и переодеться. Ты не забыл смокинг?

– Нет, но если что, я бы всегда мог надеть пижаму. Обычно я забываю что-то из этих двух, но никогда не забываю положить в чемодан либо одно, либо другое. Я даже мог бы положить начало новой моде, если бы прибыл на бал в пижаме.

– Не думаю, что такой шутке обрадовались бы мои бабушки.

Нанятая на этот день прислуга прибыла в шесть часов – общим числом двадцать три человека. Бабушки появились в семь – в длинных чёрных, отделанных кружевом платьях, шлейфы которых стелились по полу. Уильям и Мэттью присоединились к ним за несколько минут до восьми.

Уильям собрался было утащить соблазнительную красную вишенку с восхитительного торта, но услышал сзади голос бабушки Каин:

– Не трогай угощение, Уильям, это не для тебя.

– А для кого? – обернулся Уильям. Он подошёл к бабушке и поцеловал её в щёку.

– Не притворяйся, Уильям. Пусть в тебе и метр восемьдесят, но это не значит, что я не могу тебя отшлёпать.

Мэттью Лестер засмеялся.

– Бабушка, позволь представить тебе моего лучшего друга Мэттью Лестера.

Бабушка Каин придирчиво оглядела его в пенсне и только потом сказала:

– Здравствуйте, молодой человек.

– Знакомство с вами – большая честь для меня, миссис Каин. Мне кажется, вы были знакомы с моим дедушкой…

– Вашим дедушкой? Калебом Лонгвортом Лестером? Он однажды делал мне предложение, это было лет пятьдесят назад. Я отказала ему. Сказала, что он слишком много пьёт и это очень скоро сведёт его в могилу. Я оказалась права. Так что и вы не пейте – вы оба, – помните, что алкоголь отупляет мозги.

– Да у нас и возможности такой не будет из-за сухого закона, – невинно заметил Мэттью.

– Боюсь, что его скоро отменят, – сказала бабушка Каин и недовольно фыркнула.

Появились первые гости, многие из которых были совершенно неизвестны виновнику торжества, но он обрадовался, увидев Алана Ллойда.

– Хорошо выглядишь, мой мальчик, – сказал Ллойд.

– Вы тоже, Алан. Я рад вашему приходу, хотя и не ожидал вас увидеть.

– Чему же тут удивляться? Ведь приглашение поступило от твоих бабушек. Возможно, я набрался бы храбрости и отказал одной из них, но обеим…

– И вы, Алан! – засмеялся Уильям. – Могу я с вами переговорить наедине? – Он отвёл гостя в сторону. – Я намерен несколько изменить мои инвестиционные планы и начать покупать акции банка Лестера, как только они будут появляться на рынке. Хочу обеспечить себе пять процентов к тому времени, когда мне исполнится двадцать один.

– Это не так просто, – сказал Алан. – Акции Лестера не слишком часто всплывают на рынке, поскольку все они находятся в руках частных владельцев. Однако я посмотрю, что можно сделать. А для чего тебе всё это, Уильям? Что ты задумал?

– Ну, моя истинная цель в том, чтобы…

– Уильям, – к ним быстро приближалась бабушка Кэббот, – вот ты где, секретничаешь по углам с мистером Ллойдом, а я так и не видела, чтобы ты танцевал с какой-нибудь юной леди. Как ты думаешь, для чего мы организовали этот бал?

– Конечно-конечно, – сказал Алан Ллойд и поднялся со стула. – Посидите со мной, я вытолкну мальчика в свет, а мы отдохнём, глядя на то, как он танцует, и послушаем музыку.

– Музыку? Это не музыка, Алан. Это не что иное, как громкая какофония без малейшего намёка на мелодию.

– Дорогая бабушка, – сказал Уильям. – Песня называется «Да, у нас нет бананов», это самый последний хит.

– Стало быть, для меня настало время покинуть этот мир, – поморщилась бабушка Кэббот.

– Ни в коем случае, – галантно возразил ей Алан Ллойд.

Уильям пару раз потанцевал с девушками, лица которых показались ему слегка знакомыми, хотя их имён он не помнил. Поэтому он обрадовался, заметив Мэттью, сидевшего в углу, и воспользовался случаем, чтобы покинуть танцпол. Он не заметил девушку, сидевшую рядом с Мэттью, пока не подошёл к ним вплотную. Когда она подняла на него глаза, он почувствовал слабость в коленях.

– Ты знаком с Эбби Блаунт? – спросил Мэттью.

– Нет, – ответил Уильям, с трудом удерживаясь от желания затянуть галстук потуже.

– Это виновник торжества, мистер Уильям Лоуэлл Каин.

Юная леди скромно опустила глаза в пол, и он сел по другую сторону от неё. Мэттью заметил взгляд, брошенный Уильямом на Эбби, и оставил их вдвоём.

– Как же так – я прожил в Бостоне всю жизнь и ни разу не встречал вас? – удивился Уильям.

– Нет, однажды мы встречались. Вы тогда столкнули меня в пруд в нашем городском парке, нам обоим было по три года, а мне потом понадобилось четырнадцать лет, чтобы прийти в себя.

– Извините, – сказал Уильям после долгой паузы, во время которой он лихорадочно пытался найти более уместные слова.

– Какой у вас замечательный дом, Уильям.

Наступила новая натужная пауза.

– Спасибо, – слабым голосом пробормотал Уильям. Он искоса смотрел на Эбби, стараясь не показать, что изучает её. У неё была стройная – о, какая стройная! – фигура, большие карие глаза, длинные ресницы и красивое лицо, от которого Уильям не мог отвести глаз.

– Мэттью сказал мне, что вы собираетесь в Гарвард в следующем году, – начала она снова.

– Да, это так. Я хотел сказать, не хотите ли потанцевать?

– Да, благодарю вас, – ответила она.

Ноги, так легко носившие его несколько минут назад, теперь, кажется, перестали слушаться. Он едва держался и постоянно толкал её на других танцующих. Он извинялся, она улыбалась. Он прижимал её к себе чуть плотнее, чем было можно, и они продолжали танцевать.

– А мы знаем ту юную леди, которая последний час монопольно владеет Уильямом? – с подозрением спросила бабушка Кэббот.

Бабушка Каин надела пенсне и вгляделась в девушку, которая вместе с Уильямом вышла из гостиной в сад.

– Это Эбби Блаунт, – объявила бабушка Каин.

– Дочь адмирала Блаунта? – осведомилась бабушка Кэббот.

– Да.

Бабушка Кэббот одобрительно кивнула.

Уильям проводил Эбби Блаунт в дальний конец сада и остановился под огромным каштаном, который раньше служил ему только для лазанья.

– А вы всегда пытаетесь целовать девушку при первой встрече? – спросила Эбби.

– Честно говоря, я ещё ни разу не целовал девушку, – признался Уильям.

– Я очень польщена, – засмеялась Эбби.

Она подставила ему сначала свою розовую щёчку, потом алые пухлые губки, а потом настояла на том, чтобы они вернулись к гостям. Бабушки с облегчением отметили, что их отсутствие было недолгим.

Позднее юноши обсуждали, как прошёл вечер.

– Неплохая вечеринка, – сказал Мэттью. – Можно сказать, что я почти не жалею о том, что мне пришлось из-за неё приехать из Нью-Йорка в провинцию, хотя ты и украл у меня девушку.

– Как ты думаешь, она поможет мне расстаться с девственностью? – спросил Уильям, не обращая внимания на притворные обвинения Мэттью.

– Ну, у тебя есть три недели, чтобы выяснить это, но, боюсь, ты обнаружишь, что она ещё не рассталась со своей, – сказал Мэттью. – Опыт в этих делах позволяет мне поставить пять долларов на то, что она не поддастся чарам даже Уильяма Лоуэлла Каина.

Уильям тщательно распланировал свою стратегию. Одно дело – девственность, но совершенно другое – проиграть пять долларов Мэттью. После этого разговора он встречался с Эбби Блаунт почти каждый день, пользуясь возможностями, которые ему давало владение собственным домом и автомобилем. Он начал чувствовать вежливое, но настойчивое внимание родителей Эбби, которые всегда оказывались на некотором удалении от них, и не мог осуществить свой план до рассвета самого последнего дня каникул.

Исполненный решимости отыграть свои пять долларов, Уильям утром того дня послал Эбби дюжину роз, а вечером пригласил на обед в дорогой ресторан «У Джозефа». В конце концов ему удалось заманить её в гостиную своего дома.

– Где ты достал бутылку виски, ведь в стране сухой закон? – спросила Эбби.

– О, это не так уж сложно, – похвастался Уильям.

Правда состояла в том, что он спрятал в своей спальне одну из бутылок бурбона, которые остались после Генри Осборна, и теперь был счастлив, что не спустил её содержимое в канализацию, как собирался поначалу.

Уильям разлил напиток, который заставил его поперхнуться, а у Эбби в глазах появились слёзы.

Он сел рядом с ней и уверенно положил руку ей на плечо. Она придвинулась ближе.

– Эбби, мне кажется, ты ужасно красива, – прошептал он ей в ухо, прикрытое рыжими кудряшками.

Она серьёзно уставилась на него широко раскрытыми карими глазами.

– О, Уильям, мне кажется, что ты очень милый, – выдохнула она.

Её кукольное личико было неотразимым. Она позволила поцеловать себя. Ободрённый таким образом, Уильям осторожно опустил руку ей на грудь и оставил её там, как уличный регулировщик, останавливающий поток автомобилей. Она покраснела от негодования и толкнула его руку вниз, открывая путь уличному движению.

– Уильям, тебе не следует этого делать.

– А почему нет? – поинтересовался Уильям, безуспешно пытаясь обнять её снова.

– Потому что ты не знаешь, чем это кончается.

– Нет, я имею некоторое представление.

Но Эбби не дала ему возобновить наступление. Она оттолкнула его, резко встала и оправила платье.

– Полагаю, мне пора домой, Уильям.

– Но мы же только что приехали.

– Мама захочет узнать, чем я занималась.

– Ты всегда можешь сказать ей: ничем.

– А я думаю, что лучше оставить всё как есть.

– Но завтра я уезжаю.

– Что ж, ты можешь писать мне, Уильям.

В отличие от Рудольфа Валентино, Уильям знал, когда проигрывает. Он поднялся, поправил галстук, взял Эбби за руку и отвёз домой.

На следующий день – уже в школе – Мэттью Лестер принял предложенную ему купюру в пять долларов, притворно подняв брови.

– Одно только слово, – предупредил Уильям, – и я буду гонять тебя по всей школе Святого Павла бейсбольной битой!

– Мне в голову не приходят те слова, которые могли бы по-настоящему выразить моё глубокое сочувствие.

– Мэттью, я сказал: по всей школе.


Последние два семестра в школе Уильям стал обращать внимание на жену директора. Это была привлекательная женщина с несколько дряблым животом и бёдрами, но очень красивой грудью, а её волосы, собранные в пучок на макушке, хотя и были тронуты сединой, но весьма благородной. В одну из суббот, когда Уильям растянул запястье, играя в хоккей, миссис Реглан наложила на руку холодный компресс и перебинтовала её. Во время процедуры она стояла гораздо ближе к нему, чем требовалось, позволив Уильяму несколько раз задеть её грудь. Ему понравилось. Позднее по другому поводу, когда у него была температура, он несколько дней провёл в изоляторе, а она приносила ему еду, приготовленную собственными руками, и пока он ел, сидела на его кровати, своим телом касаясь его ног через тонкое одеяло. И это ему тоже понравилось.

Говорили, что она – вторая жена Ворчуна Реглана. Никто в школе не мог представить себе, как Ворчуну удалось заполучить хотя бы одну супругу. Время от времени миссис Реглан лёгкими вздохами и многозначительными умолчаниями давала понять, что скептически относится к собственной судьбе.

В обязанности Уильяма как старшего по школе входил ежедневный доклад Реглану в десять тридцать вечера, после того как он совершал обход общежития и убеждался в том, что во всех спальнях выключен свет. Затем он отправлялся в постель сам. Однажды в понедельник вечером Уильям постучал и с удивлением услышал, как голос миссис Реглан просит его войти. Она лежала на диване, одетая в просторный шёлковый халат, слегка напоминавший японский.

Уильям крепко ухватился за дверную ручку.

– Свет везде погашен, а входную дверь я запер, миссис Реглан. Доброй ночи.

Она спустила ноги на пол, на мгновение показав из-под расшитого шёлка белое бедро.

– Ты всегда так спешишь, Уильям? – Она подошла к столику. – Почему бы тебе не задержаться, чтобы выпить немного горячего шоколада? Я по глупости приготовила на двоих, совсем забыв, что мистера Реглана не будет до субботы.

Миссис Реглан явно подчеркнула слово «суббота». Она принесла дымящиеся чашки и внимательно посмотрела на Уильяма, пытаясь выяснить, понял ли он всю важность её замечания. Удовлетворившись, она подала Уильяму чашку, коснувшись своей рукой его руки. Он начал церемонно размешивать шоколад.

– Джеральд уехал на конференцию, – продолжала объяснять миссис Реглан. Он впервые услышал первое имя Ворчуна Реглана. – Запри-ка дверь, Уильям, и садись поудобнее.

Уильям запер дверь, но ему боязно было садиться рядом с миссис Реглан. Он решил, что кресло Реглана было бы меньшим злом, и пошёл к нему.

– Нет-нет, – сказала она и похлопала по сиденью стула рядом с собой.

Уильям проковылял к столу и сел рядом с ней, озадаченно уставившись на чашку, словно пытаясь найти в ней выход из положения. Не найдя его, он залпом выпил содержимое и обжёг себе язык. Ему немного полегчало, когда он увидел, как миссис Реглан встаёт. Она вновь наполнила его чашку, несмотря на его слабые протесты, а затем прошла в другой конец комнаты, завела патефон и опустила иглу на пластинку.

«Красота и простота решают всё», – услышал Уильям первые слова. Он всё ещё смотрел в пол, когда она вернулась.

– Ты же не позволишь даме танцевать одной, правда, Уильям?

Он поднял глаза. Миссис Реглан покачивалась в такт музыке. «Между нами возникнет любовь, несомненно», – пел Руди Уолли. Уильям встал и нехотя положил руку на талию миссис Реглан. Он держался от неё настолько далеко, что между ними с лёгкостью мог бы влезть Ворчун. После нескольких тактов она придвинулась к Уильяму, а он смотрел куда-то в сторону поверх её правого плеча, чтобы не показать, что он заметил, как её рука спустилась с его плеча к нему на талию. Когда пластинка кончилась, Уильяму показалось, что у него появился шанс спрятаться у чашки с горячим шоколадом, но она завела пластинку снова и вернулась в его объятия раньше, чем он смог шевельнуться.

– Миссис Реглан, мне кажется, я…

– Расслабься, Уильям.

Наконец он нашёл в себе силы посмотреть ей в глаза. Он попытался что-то сказать, но не смог вымолвить ни слова. Её рука теперь скользила по его спине, а её бедро нежно прикоснулось к его промежности. Он крепче обнял её за талию.

– Так лучше, – сказала она.

Они медленно кружили по комнате, крепко обнявшись, всё замедляя темп в такт музыке, и вот пластинка закончилась. Миссис Реглан выскользнула из его рук и погасила свет. Уильяму захотелось, чтобы она поскорее вернулась. Он стоял в темноте, не двигаясь, слыша только шуршание шёлка. Он мог видеть лишь её силуэт, с которого спадали одежды.

Потом она помогла Уильяму снять одежду и проводила к дивану. Он на ощупь потянулся к ней в темноте, и его робкие пальцы новичка обнаружили, что некоторые части её тела не такие, как ему представлялось. Он поспешно переместился на относительно знакомую территорию её груди. Тут его пальцы проявили решительность, а сам он испытал прилив ощущений, о существовании которых даже не подозревал. Ему захотелось громко застонать, но он остановил себя, испугавшись, что это будет звучать глупо. Её руки нежно шарили по его спине.

Уильям подвигался, размышляя о том, как бы ему войти в неё, не выказав полного отсутствия опыта. Это было не так просто, как ему казалось поначалу, и через секунду его охватило отчаяние. Тогда её пальцы опустились вниз, и она опытным движением направила его куда надо. С её помощью он без труда вошёл в неё и испытал немедленный оргазм.

– Извините, – смутился Уильям, не зная, что делать дальше. Он молча лежал на ней какое-то время, а потом она сказала:

– Завтра получится лучше.

Он услышал щёлканье иглы на пластинке.

Вторник, казалось, никогда не кончится, а миссис Реглан весь день стояла перед глазами Уильяма. В тот вечер она вздыхала. В среду она задыхалась. В четверг – стонала. В пятницу – кричала.

В субботу Ворчун Реглан вернулся с конференции, но к этому времени образование Уильяма было полным.


Во время пасхальных каникул, а точнее – в Светлое Христово Воскресение, Эбби Блаунт наконец поддалась чарам Уильяма. Это стоило Мэттью пяти долларов, а ей – девственности. После миссис Реглан она казалась несколько фригидной. Но это событие стало единственным достойным упоминания за все каникулы, поскольку Эбби вскоре уехала с родителями в Палм-Бич, и Уильям основную часть времени проводил, читая книги в доме, где его навещали только бабушки и Алан Ллойд.

До выпускных экзаменов было ещё несколько недель, Ворчун Реглан больше не ездил ни на какие конференции, так что Уильяму оставалось только готовиться.

Во время последнего семестра Уильям и Мэттью часами сидели в классе, не говоря друг другу ни слова до тех пор, пока Мэттью не сталкивался с математической задачей, которую никак не мог решить самостоятельно.

Начались, наконец, долгожданные экзамены; они продолжались всего одну неделю, правда, очень тяжёлую. По их завершении юноши были уверены в своих результатах, но по мере того, как шли дни, а результатов всё не объявляли, их уверенность стала слабеть. Почётная стипендия имени Гамильтона по математике в Гарварде присуждалась исключительно на основании победы в конкурсе и могла быть предоставлена любому школьнику Америки. Уильям не имел никакой возможности узнать, насколько сильны его соперники. Время шло, и, не получая никаких новостей, он стал предполагать худшее.

Когда пришла телеграмма, Уильям играл в бейсбол с другими учениками выпускного класса.

Уильям громким голосом возвестил всем, кто его слушал, что собирается впервые в жизни сделать «хоумран» [5], но, когда ему вручили телеграмму, он и думать забыл о бейсболе. Юноша уронил биту не землю и разорвал небольшой жёлтый конверт. Питчер нетерпеливо ёрзал на своём месте с мячом в руке, равно как и игроки в поле, поскольку читал Уильям медленно.

Мэттью подошёл к другу, пытаясь по выражению его лица узнать, хороша или плоха новость. Не меняясь в лице, Уильям передал телеграмму ему. Прочитав её, Мэттью высоко подпрыгнул от радости, уронил её на траву и побежал следом за Уильямом, который делал круг от базы к базе, совершая-таки свой «хоумран», не ударив по мячу. Увидев это, питчер поднял телеграмму, сам прочитал сообщение и с видимым удовольствием зашвырнул мяч на трибуны. Затем игроки стали передавать друг другу небольшой клочок бумаги.

Телеграмма была адресована мистеру Уильяму Лоуэллу Каину и гласила: «Поздравляем вас с победой в конкурсе на стипендию имени Гамильтона по математике в Гарварде. Подробности последуют позднее. Эббот Лоуренс Лоуэлл, президент».

Уильяму не удалось добежать до дома, поскольку на него навалились несколько игроков и подмяли под себя.

Мэттью с удовольствием наблюдал за радостью своего лучшего друга, но с печалью думал, что она могла означать скорое расставание. Уильям думал так же, но ничего не сказал. Им пришлось прождать ещё девять дней, чтобы узнать, что Мэттью тоже принят в Гарвард.

Пришла и ещё одна телеграмма, от Чарльза Лестера. В ней он поздравлял сына и приглашал юношей на чай в отеле «Плаза» в Нью-Йорке. Обе бабушки поздравили Уильяма, хотя бабушка Каин с некоторым раздражением говорила Алану Ллойду, что «мальчик сделал не меньше, чем от него ожидалось, но и не больше, чем его отец до него».


В назначенный день друзья гордо вышагивали по Пятой авеню. Многие девушки вскидывали глаза на красивую пару, но они от волнения этого не замечали. Юноши сняли свои соломенные канотье, когда вошли в главную дверь «Плазы» в три часа пятьдесят девять минут, и невозмутимо прошли по холлу в зал «Палм Корт», где их ждали члены семей: обе бабушки – Каин и Кэббот, рядом с ними ещё одна дама, которая, как догадался Уильям, была в семье Лестеров тем же, что и бабушка Каин – в его. За тем же столом сидели мистер Чарльз Лестер с супругой, их дочь Сьюзан (не сводившая глаз с Уильяма), а круг завершал Алан Ллойд, рядом с которым стояли два свободных стула – для Уильяма и Мэттью.

Повелительным движением брови бабушка Каин подозвала ближайшего официанта.

– Принесите свежезаваренного чая и ещё пирожных, пожалуйста.

Официант поспешил на кухню.

– Свежий чай и ещё пирожных на двадцать третий столик, – прокричал он.

– Несу, – ответил ему голос.

– Вот чай и пирожные, мадам, – сообщил официант, когда вернулся.

– Твой отец гордился бы тобой сегодня, Уильям! – сказал пожилой мужчина тому из юношей, что был повыше ростом.

Официант подумал: что же сделал молодой человек приятной наружности, чтобы заслужить такой комплимент?

Уильям и не заметил бы официанта, если бы не серебряный браслет у него на запястье, который запросто мог бы украсить витрину «Тиффани». Рука официанта была явно неуместна для подобного украшения, и это удивило Уильяма.

– Уильям, – сказала бабушка Каин, – двух пирожных вполне достаточно, ты не в последний раз ешь перед Гарвардом.

Он с любовью посмотрел на немолодую леди и совершенно забыл о браслете.

13

В тот вечер Авель долго лежал без сна в своей комнатушке в «Плазе» и думал об Уильяме, чей отец мог бы им гордиться. Впервые в жизни Авель понял, чего именно ему хотелось бы добиться: чтобы его в этом мире воспринимали на равных с такими Уильямами.

По прибытии в Нью-Йорк Авелю пришлось нелегко. Он занимал комнату, в которой стояли только две кровати, которые ему приходилось делить с Джорджем и двумя его братьями. В итоге Авель спал лишь тогда, когда одна из кроватей была не занята. Дядя Джорджа не смог обеспечить его работой, и за несколько недель поисков, во время которых почти все его сбережения были истрачены, Авель обошёл весь город – от Бруклина до Бронкса – и нашёл работу в мясной лавке, где ему платили девять долларов за рабочую неделю из шести с половиной дней. Кроме того, ему разрешили спать на чердаке. Лавка находилась в сердце польского квартала в Нижнем Ист-Сайде, и Авеля очень скоро стала злить изолированность его соотечественников, многие из которых даже не пытались выучить английский, от остального населения.

Авель ещё встречался по выходным с Джорджем и его девушками, которых тот постоянно менял, но большую часть своего свободного времени в течение недели он проводил в вечерней школе, где учился читать и писать по-английски. Он не стыдился своих скромных успехов, поскольку у него не было никакой возможности писать по-английски с того времени, когда ему было восемь лет, но за два года он научился бегло говорить на новом языке, причём практически без акцента. Теперь он был готов оставить лавку, но как это сделать и куда пойти? И вот однажды утром, разделывая баранью ногу, он услышал голос их самого крупного покупателя, менеджера по продуктам отеля «Плаза», который говорил хозяину лавки, что ему пришлось уволить младшего официанта за мелкое воровство.

– Ну и как я теперь найду ему замену за такой короткий срок? – жаловался менеджер.

Мясник не мог предложить ему никаких вариантов решения. А Авель мог. Он надел свой единственный костюм, прошёл сорок семь кварталов и получил работу.

Поселившись в «Плазе», он записался на вечерние курсы английского языка в Колумбийском университете и упорно работал каждый вечер, держа в одной руке раскрытый словарь, в другой – перо. По утрам, в перерыве между подачей завтраков и сервировкой обедов, он переписывал статьи из «Нью-Йорк Таймс», проверяя каждое незнакомое слово по словарю Вебстера, купленному в букинистическом магазине.

В течение следующих трёх лет Авель поднимался по служебной лестнице в «Плазе», пока не был назначен официантом в «Дубовом зале», где зарабатывал двадцать пять долларов в неделю, считая вместе с чаевыми. По его собственным словам, он ни в чём не нуждался.

Преподаватель Авеля в Колумбийском университете был так поражён его усердием и успехами, что посоветовал ему записаться на другие вечерние курсы, которые могли бы стать первой ступенькой для получения степени бакалавра. Теперь в свободное время Авель читал не учебники английского, а книги по экономике, и вместо «Нью-Йорк Таймс» – «Уолл-стрит Джорнел». Новый мир увлёк его целиком, и он потерял контакты со своими первыми польскими друзьями в Америке, за исключением Джорджа.

Обслуживая столики в «Дубовом зале», он всегда присматривался к знатным гостям – Бэйкерам, Уитни, Морганам и Фелпсам – и пытался понять, почему все богачи – такие разные. Томимый желанием обрести новое знание, он читал Менкена, Скотта Фитцджеральда, Синклера Льюиса и Теодора Драйзера. Он изучал «Нью-Йорк Таймс», пока другие официанты читали «Миррор», и «Уолл-стрит Джорнел», пока остальные дремали. Он не знал, куда приведут его эти новые знания, но никогда не ставил под сомнение слова барона о том, что ничто не может заменить хорошего образования.


В один из четвергов августа 1926 года – он хорошо помнил этот день, так как именно тогда умер Рудольф Валентине и многие дамы, посещавшие магазины на Пятой авеню, надели траур, – Авель, как обычно, обслуживал один из столиков в углу. Столики в углу всегда резервировались для магнатов бизнеса, которые принимали пищу в приватной обстановке, чтобы оградить себя от любопытных ушей. Авелю нравилось их обслуживать, поскольку было время роста деловой активности и он часто получал инсайдерскую информацию, подслушивая обрывки разговора. После трапезы – если устраивавший её был владельцем банка или крупной холдинговой компании, – Авель просматривал финансовую отчётность фирмы, хозяевами которой были приглашённые, и, если ему казалось, что обед прошёл исключительно хорошо, он вкладывал сто долларов в компанию, которой они владели, надеясь, что мероприятие было посвящено поглощению или слиянию компании поменьше с компанией побольше. Если устраивавший банкет бизнесмен заказывал сигары в конце обеда, Авель увеличивал свои инвестиции до двухсот долларов. Семь раз из десяти цена на акции, которые он выбрал с помощью этих наблюдений, увеличилась вдвое за шесть месяцев, а именно на такой срок Авель обычно покупал акции.

А в тот день обслуживание столика в углу началось необычно, потому что клиенты попросили сигары ещё до подачи блюд. Потом к ним присоединились новые гости, которые тоже заказали сигары. Авель посмотрел имя устроителя в книге заказов метрдотеля. Вулворт. Он совсем недавно видел это имя на финансовых страницах газет, но никак не мог вспомнить, в связи с чем. Среди других гостей был Чарльз Лестер, традиционный партнёр «Плазы» и, как Авель знал, крупный нью-йоркский банкир. Авель – насколько было возможно – прислушивался к разговору за столом, подавая заказанные блюда. Гости не выказывали абсолютно никакого интереса к внимательному официанту.

Авель не услышал никаких особенных подробностей, но понял, что этим утром заключена какая-то сделка, о которой будет объявлено ни о чём не догадывающейся публике позднее в тот же день. И тут он вспомнил. Он видел это имя в «Уолл-стрит Джорнел». Вулворт собирался открыть первые в Америке магазины, где все товары будут стоить пять и десять центов. Авель решил действовать. Пока гости наслаждались десертом, а большинство из них – по совету Авеля – выбрали клубничный чизкейк, он нашёл возможность выйти из зала на несколько секунд, чтобы позвонить своему брокеру на Уолл-стрит.

– Почём идут сегодня бумаги Вулворта?

На том конце провода возникла пауза.

– По два и одной восьмой. Они стали расти в последнее время, не знаю, почему, – ответил собеседник.

– Покупай на всю сумму, которая есть у меня на счёте, пока не услышишь заявление, которое компания сделает сегодня позднее.

– А что будет в этом заявлении? – спросил озадаченный брокер.

– Не могу сообщать такую информацию по телефону, – сказал Авель.

Брокер был крайне взволнован. Репутация Авеля убедила его не слишком сильно вникать в источники информации своего клиента.

Авель поспешил в «Дубовый зал» и успел как раз вовремя, чтобы подать гостям кофе. Они ещё немного посидели и, когда Авель вернулся, уже собирались уходить. Человек, принявший счёт, поблагодарил Авеля за прекрасное обслуживание и, обернувшись так, чтобы его могли слышать остальные, спросил:

– Хотите совет, кроме чаевых, молодой человек?

– Спасибо, хочу, – ответил Авель.

– Покупайте акции Вулворта.

Гости засмеялись. Авель тоже засмеялся, взял протянутые ему пять долларов и поблагодарил ещё раз. За следующие шесть месяцев он заработал на акциях Вулворта две тысячи четыреста двенадцать долларов прибыли.


Когда – через несколько дней после того, как ему исполнился двадцать один год, – Авелю предоставили полные права гражданина Соединённых Штатов, он решил, что это событие надо отпраздновать. Он пригласил Джорджа, его последнюю любовь Монику и девушку по имени Клара в кино на «Дон Жуана», где играл Джон Берримор, а затем в ресторан на обед. Джордж всё ещё работал на подхвате в пекарне своего дяди за восемь долларов в неделю, и хотя Авель по-прежнему считал его своим лучшим другом, он понимал, как ширится пропасть между нищим Джорджем и им самим: ведь на его счету в банке уже лежало более восьми тысяч долларов, и он заканчивал последний курс в Колумбийском университете, готовясь получить степень бакалавра по экономике. Авель знал, кем он будет, а Джордж давно перестал говорить всем, что станет мэром Нью-Йорка.

Все четверо прекрасно провели вечер, главным образом потому, что Авель точно знал, что представляет собой хороший ресторан. Его гость и гостьи весьма плотно отужинали, а когда принесли счёт, Джордж раскрыл рот от удивления: сумма превышала его месячный заработок. Авель заплатил, не проверяя счёт. Если тебе приходится платить по счёту, – научило его поведение богатых клиентов, – сделай вид, что тебе безразлична сумма. Если это не так, – не ходи больше в рестораны, но, что бы ни случилось, не говори ничего и не делай удивлённые глаза.

Когда около двух часов ночи компания рассталась, Джордж и Моника вернулись в Ист-Сайд, а Авель вдруг понял, что завоевал Клару. Он тайком провёл её через служебный вход в «Плазу» и поднял в свою комнату на грузовом лифте. Ей не понадобилось долгих ухаживаний, чтобы закончить вечер в постели, и Авель всё сделал быстро, помня о том, что ему надо как следует выспаться перед тем, как появиться в зале к завтраку. В половине третьего он погрузился в беспробудный сон, пока будильник не прозвонил ему в шесть часов утра. У него было достаточно времени, чтобы быстро трахнуть Клару и так же быстро одеться.

Клара сидела в кровати и угрюмо смотрела, как Авель завязывает галстук-бабочку. Он небрежно поцеловал её.

– Пожалуйста, выходи тем же путём, что и заходила, а то у меня будет куча неприятностей, – сказал Авель. – Когда мы увидимся снова?

– Никогда, – ответила Клара холодно.

– Почему? – спросил удивлённый Авель. – Что я сделал?

– Дело не в том, что ты сделал, а в том, чего не сделал. – Она встала и начала одеваться.

– И чего же я не сделал? – спросил удивлённый Авель. – Ты же хотела переспать со мной, не так ли?

Она обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Мне так казалось, но теперь я понимаю, что в одном ты и Валентино одинаковы, – вы оба мертвы. Возможно, ты и главное приобретение «Плазы» в неудачный для неё год, но, поверь, в постели ты – ничтожество.

Она теперь полностью оделась и, взявшись за дверную ручку, спросила на прощание:

– Скажи мне, тебе удавалось затащить в постель больше одной девушки в год?

Ошарашенный Авель уставился на хлопнувшую дверь и остаток дня провёл в размышлении над словами Клары. Он не представлял себе, с кем бы мог обсудить данную проблему. Джордж только посмеялся бы над ним, а все работавшие в «Плазе» считали, что он сам всё знает. Он решил, что эта проблема – как и все те, что он встречал на жизненном пути, – должна быть решена приобретением новых знаний и опыта.

После обеда, когда его смена закончилась, он отправился в книжный магазин Скрибнера на Пятой авеню. Книги были прекрасными помощниками в экономике и лингвистике, но среди них не было такой, что могла бы хоть косвенно помочь ему в сексуальных проблемах. Книги по этикету были бесполезны, а «Природа морали» Колберта оказалась совершенно неуместной.

Авель вышел из магазина, ничего не купив, и провёл остаток дня в дешёвом бродвейском кинотеатре, не следя за фильмом, а только размышляя над тем, что сказала Клара.

Когда Авель вышел из кино, уже темнело, и по Бродвею дул прохладный ветер. Авеля до сих пор удивляло, что город вечером может быть таким же шумным и освещённым, как и днём. Он пошёл вверх по направлению к Пятьдесят девятой улице, надеясь, что свежий воздух прояснит ему мозги. На углу Пятьдесят второй улицы он остановился, чтобы купить вечернюю газету.

– Ищешь женщину? – раздался голос рядом с газетным прилавком.

Авель посмотрел на источник звука. Ей было около тридцати пяти. Плотного телосложения, на губах помада, пуговка на блузке расстёгнута. На ней была длинная чёрная юбка, чёрные чулки и чёрные туфли.

– Всего пять долларов, но вы не пожалеете ни об одном центе, – сказала она и двинула бедром так, что в разрезе юбки стал виден верх её чулок.

– Где? – спросил Авель.

– А у меня тут есть место через квартал.

Она махнула головой, показывая Авелю направление, и он впервые смог разглядеть её лицо в свете уличных фонарей. Её нельзя было назвать дурнушкой. Авель кивнул головой в знак согласия, она взяла его под руку, и они пошли.

– Если полиция нас остановит, – сказала она, – вы мой старый друг, а меня зовут Джойс.

Они прошли квартал и зашли в обшарпанный жилой дом. Авель пришёл в ужас от того, в какой замызганной комнате она жила: с единственной лампочкой без абажура под потолком, единственным стулом, раковиной для умывания и измятыми простынями на кровати, которой в этот день явно пользовались уже не раз.

– Ты здесь живёшь? – спросил он с сомнением.

– Боже мой, нет, конечно! Я пользуюсь этой комнатой только для работы.

– Почему ты этим занимаешься? – спросил Авель, уже засомневавшийся в желании осуществить свой план.

– Мне нужно кормить двоих детей, а мужа нет. Может, придумаешь причину поинтереснее, а? Ты хочешь меня или нет? Решай.

– Хочу, но не так, как ты думаешь, – сказал Авель.

– Только без этих дурацких штучек. – Она с опаской посмотрела на него. – Ты случаем не любитель романов маркиза де Сада?

– Конечно нет, – сказал Авель.

– Ты не будешь тушить сигареты об моё тело, нет?

– Нет-нет, ничего подобного, – с удивлением сказал Авель. – Я хочу, чтобы ты меня научила всему. Мне нужны уроки.

– Уроки? Ты шутишь… Ты что, считаешь, что у меня тут вечерняя школа траханья?

– Ну, что-то типа того. – Авель сел на угол кровати и рассказал ей о том, как Клара отреагировала на его поведение вчерашним вечером. – Мне кажется, что ты можешь помочь мне в этом.

Ночная бабочка внимательно оглядела Авеля, пытаясь не принимать его слова за первоапрельскую шутку.

– Конечно, – сказала она наконец, – но это будет стоить тебе пять долларов за тридцатиминутный урок.

– Я за занятие на степень бакалавра плачу меньше, – заметил Авель. – А сколько уроков понадобится?

– Зависит от того, насколько ты способен к учёбе. Согласен? – поинтересовалась она.

– Ну, тогда давай начнём прямо сейчас, – принял решение Авель, достав из кармана пять долларов.

Она сунула банкноту за резинку чулок – верный знак того, что она не собиралась их снимать.

– Раздевайся, дорогой, – сказала она. – В одежде многому не научишься.

Когда он разделся, она критически осмотрела его.

– Не совсем Дуглас Фербенкс, согласен? Но беспокоиться тут не о чем, ведь главное не в том, как ты выглядишь, – в темноте этого всё равно не видно, – главное в том, что ты умеешь.

Авель опустился на край кровати, а Джойс начала рассказывать ему о секретах обхождения с дамой. Она удивилась тому, что Авель и в самом деле не захотел её трахнуть на прощание, но ещё больше она удивилась тому, что в течение следующих двух недель он появлялся каждый день.

– А как я узнаю, что добился результата? – спросил Авель.

– Узнаешь, детка, – ответила Джойс. – Если ты заставишь кончить меня, у тебя получится и с египетской мумией.

Сначала она показала ему чувствительные места женского тела. Затем она научила его терпению в занятиях любовью, а также признакам, которые показывают, что всё делается правильно и приятно. И как использовать язык и губы для того, чтобы ласкать не только рот женщины.

Авель внимательно слушал всё, что она ему говорила, и тщательно следовал её наставлениям, хотя сначала – довольно бездушно. Несмотря на все уверения Джойс в том, что у него получается всё лучше, он никак не мог понять, говорит ли она правду. Лишь спустя три недели, истратив сто десять долларов, он вдруг с радостью ощутил, как она впервые ожила в его руках. Он лизал её соски, а она прижала его голову к себе. Он нежно погладил её между ног и обнаружил, что она промокла, – в первый раз. Он вошёл в неё, и она застонала. Авель никогда раньше не слышал такого, ему очень понравилось. Она вцепилась ногтями в его спину, приказывая не останавливаться. Стоны продолжались – то громкие, то нежные. Наконец она закричала, и руки, прижимавшие его так сильно, разжались.

– Ну вот, детка, ты и получил свой диплом, – сказала она, когда к ней вернулось дыхание.

При том, что сам Авель даже не кончил.

Он отметил получение своих дипломов тем, что заплатил бешеную цену за билеты в первом ряду на матч между Джином Танни и Джеком Демси в финале чемпионата мира по боксу среди тяжеловесов, куда он пригласил Джорджа, Монику и равнодушную Клару. Вечером после боя Кларе показалось, что она обязана лечь с Авелем в постель, поскольку он потратил на неё такие деньги. Утром она просила не оставлять её.

Авель больше никуда её не водил.


С получением диплома Колумбийского университета Авелю перестала нравиться работа в «Плазе», но он не мог представить себе, как обеспечить дальнейшее своё продвижение. Он работал среди самых богатых и успешных людей Америки, но не мог обратиться к кому-то из своих клиентов напрямую. Ведь такое могло стоить ему места, да и никто из клиентов не принял бы обращение официанта всерьёз.

Однажды в «Плазу» пришёл мистер Элсворт Стэтлер с супругой, чтобы пообедать в Эдвардианском зале, куда в качестве поощрения на неделю был переведён Авель. Ему показалось, что пробил его час. Он сделал всё, что только мог придумать, чтобы произвести впечатление на знаменитого владельца отелей, и обед прошёл блестяще. Уходя, Стэтлер тепло поблагодарил Авеля и дал ему десять долларов, но на этом их общение закончилось. Авель смотрел вслед Стэтлеру, пока тот выходил через вращающуюся дверь, и думал, что другого шанса у него не будет.


Сэмми, главный официант, похлопал его по плечу.

– И что дал тебе мистер Стэтлер?

– Ничего, – сказал Авель.

– И даже чаевых? – спросил Сэмми с сомнением в голосе.

– Ах да, конечно, – сказал Авель, – десять долларов. – Он протянул деньги Сэмми.

– Так-то лучше, – сказал Сэмми. – А то я уже начал подозревать тебя в двойной игре. Десять долларов – это много даже для Стэтлера. Ты, должно быть, произвёл на него впечатление.

– Боюсь, что нет.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Сэмми.

– Это неважно, – сказал Авель и хотел уйти.

– Минутку, Авель, у меня тут записка для тебя. Джентльмен за столиком номер семнадцать, некий мистер Лерой, хочет поговорить с тобой.

– О чём?

– Откуда мне знать? Может, ему понравились твои голубые глаза.

Авель посмотрел на столик номер семнадцать, предназначенный исключительно для особо кротких или неизвестных посетителей, поскольку был расположен очень плохо: рядом с дверью на кухню. Обычно Авель избегал подходить к столикам в том конце зала.

– Кто это? – спросил Авель. – Чего он хочет?

– Не знаю, – сказал Сэмми и даже не повернул головы. – Не могу же я знакомиться с биографией каждого нашего клиента, как ты. Порекомендуй им блюда повкуснее, обеспечь себе хорошие чаевые и надейся, что они придут опять. Можешь считать такую философию примитивной, но меня она устраивает. Видимо, тебя не научили хорошему тону в Колумбийском университете. А теперь тащи свою задницу туда, Авель, и, если речь пойдёт о чаевых, не забудь сразу же отдать деньги мне.

Авель с улыбкой посмотрел на лысину Сэмми и пошёл в конец зала. За столиком сидели двое: мужчина в цветном клетчатом пиджаке, – Авелю такие не нравились, – и красивая молодая девушка с копной вьющихся светлых волос, которые сразу же привлекли внимание Авеля. Авель нацепил смиренную улыбку и поспорил сам с собой на доллар, что этот мужчина поднимет шум по поводу постоянно хлопающей двери в кухню и попытается сменить столик, чтобы произвести впечатление на свою обворожительную подружку. Никто не любил запахи кухни и постоянные проходы официантов туда-сюда, но столик нельзя было сменить, поскольку отель был полон постояльцами, а, кроме того, в ресторан на обед заглядывали многие ньюйоркцы, которые относились к приезжим как к захватчикам. Почему это Сэмми всегда отправляет к капризным клиентам именно его?

Авель осторожно приблизился к клетчатому пиджаку.

– Вы спрашивали меня, сэр?

– Конечно, спрашивал, – сказал тот с сильным южным акцентом. – Меня зовут Дэвис Лерой, а это моя дочь Мелани.

Глаза Авеля тут же перестали смотреть на Лероя и встретились с парой самых зелёных глаз, которые он когда-либо видел.

– Я наблюдаю за тобой последние пять дней, Авель, поскольку в тебе есть класс, настоящий класс, а я всегда ищу только таких. Элсворт Стэтлер оказался полным дураком, что не перехватил тебя сразу, как увидел.

Авель внимательнее присмотрелся к Лерою. Его лиловые щёки и двойной подбородок не оставили у Авеля сомнений в том, что этому мужчине явно ничего не сказали про сухой закон, а пустые тарелки объясняли, как у него появился такой надутый живот; однако ни имя, ни лицо ничего не говорили Авелю, – а ведь обычно он знал всё о клиентах, которые сидели во время обеда в Эдвардианском зале за его тридцатью семью столиками. В тот день в зале сидели двое неизвестных, и мистер Лерой был одним из них.

– Я не из тех мультимиллионеров, – продолжал южанин, – которые обязательно должны сидеть за угловыми столиками, когда они приходят в «Плазу».

Авель был задет. Клиент не должен разбираться в относительной привлекательности разных столиков.

– Но дела мои обстоят неплохо. В самом деле, Авель, мой лучший отель вполне может однажды достичь такого же уровня, как и этот.

– Уверен, что так оно и будет, сэр.

Лерой, Лерой, Лерой. Это имя ничего ему не говорило.

– А теперь позволь мне пояснить кое-что, сынок. Главному отелю моей сети нужен новый помощник управляющего, который отвечал бы за рестораны. Если тебе это интересно, заходи ко мне в номер после смены.

Он вручил Авелю дорогую визитную карточку с тиснением.

– Благодарю вас, сэр, – Авель посмотрел на карточку: Дэвис Лерой, Ричмондская сеть отелей, Даллас. Ниже был напечатан девиз: «Каждый день – новый отель в новом штате». Имя всё равно было неизвестно Авелю.

– С нетерпением буду ждать тебя, – улыбнулся общительный техасец в клетчатом пиджаке.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Авель. Он улыбнулся Мелани, чьи глаза так и остались невозмутимо зелёными, и вернулся к Сэмми.

– Ты что-нибудь слышал о Ричмондской сети отелей, Сэмми?

– Да, конечно, мой брат когда-то работал младшим официантом в одном из них. В ней то ли восемь, то ли девять отелей по всему югу, а владеет ею какой-то придурочный техасец, но я не помню его имени. А тебе зачем?

– Да просто так, – сказал Авель.

– У тебя ничего не бывает просто так. А чего хотел этот, за столиком номер семнадцать? – поинтересовался Сэмми.

– Ворчал по поводу шума с кухни. Не могу сказать, что виню его.

– А что прикажете мне делать – посадить его на веранде? Что этот тип о себе думает? Что он, Джон Рокфеллер?

Авель предоставил Сэмми считать деньги и ворчать, а сам как можно быстрее убрал со своих столиков. Затем отправился к себе в комнату и стал проверять Ричмондскую сеть. Несколько звонков по телефону, и его любопытство было удовлетворено. Сеть оказалась частной компанией и включала одиннадцать отелей, самым впечатляющим из которых был один, класса «люкс», на триста сорок два номера. Находился он в Чикаго и назывался «Ричмонд Континентал». Авель решил, что ничего не потеряет, если зайдёт в гости к мистеру Лерою и Мелани. Он посмотрел, в каком номере остановился мистер Лерой. Номер 85 – лучший из тех, что не «люксы». Авель прибыл незадолго до четырёх и с огорчением обнаружил, что Мелани в номере отца не было.

– Рад, что ты заглянул ко мне, Авель. Садись.

Авель сел как гость – впервые за всё время его работы в «Плазе».

– Сколько тебе платят? – поинтересовался мистер Лерой.

Неожиданный вопрос застал Авеля врасплох.

– Я получаю двадцать пять долларов в неделю вместе с чаевыми.

– У меня начнёшь с тридцати пяти в неделю.

– А какой отель вы имели в виду? – спросил Авель.

– Если я разбираюсь в людях, Авель, ты сбежал со своего поста в три тридцать и тридцать минут потратил на то, чтобы выяснить, какой. Я прав?

Этот человек начинал нравиться Авелю.

– «Ричмонд Континентал» в Чикаго? – предположил он.

– Я был прав относительно тебя, – рассмеялся Лерой.

– А сколько человек занимают должности выше, чем помощник управляющего? – Мысль Авеля работала быстро.

– Только менеджер и я. Менеджер медлителен, мягок и скоро уйдёт на пенсию, а поскольку мне надо следить ещё за десятью отелями, то над тобой не будет много опеки, хотя должен признаться, этот отель в Чикаго – мой любимый: он первый на севере, и Мелани там учится.

Авель внимательно слушал.

– Показатели работы отеля съехали вниз в последнее время, – продолжил Лерой, – а последний помощник управляющего неожиданно уволился без объяснения причин. Поэтому мне нужен человек на его место, чтобы реализовать возможности этого отеля полностью. А теперь послушай, Авель: я внимательно наблюдал за тобой и знаю, что ты – тот самый человек. Тебе не кажется, что переезд в Чикаго будет тебе интересен?

– Сорок долларов в неделю и десять процентов от дополнительной прибыли, которую я обеспечу, – и я возьмусь за эту работу.

– Что? – переспросил ошарашенный Дэвис Лерой. – Никто из моих сотрудников не получает долю в прибыли. Другие потребуют повышения зарплаты, когда узнают.

– А я не собираюсь им говорить, если вы не скажете.

– Да, теперь я понимаю, что нашёл нужного человека, раз он торгуется лучше, чем янки, которому надо обеспечить приданым шесть дочерей. – Он хлопнул по ручке кресла. – Я согласен на твои условия, Авель.

– Должен ли я представить рекомендации?

– Рекомендации? Я знаю твою подноготную и всю твою жизнь с того дня, как ты приехал из Европы, и до получения степени по экономике в Колумбийском университете. Как ты думаешь, чем я был занят последние несколько дней? Я не могу рисковать, назначая человека на второй по значимости пост в моём лучшем отеле. Когда ты сможешь начать?

– Через месяц, считая с сегодняшнего дня.

– Хорошо. Буду ждать тебя с нетерпением, Авель.


Отъезд из Нью-Йорка и прощание с «Плазой» – его первым настоящим домом после замка под Слонимом – оказались эмоционально гораздо тяжелее, чем предполагал Авель. Расставание с Джорджем, Моникой, немногочисленными друзьями по университету было неожиданно трудным. Сэмми и официанты устроили ему прощальную вечеринку.

– Мы ещё услышим о тебе, Авель Росновский, – сказал Сэмми, и все с ним согласились.


«Ричмонд Континентал» разместился в прекрасном месте на Мичиган-авеню в сердце самого быстрорастущего города Америки. Это порадовало Авеля, слишком хорошо знавшего выражение Элсворта Стэтлера о том, что в гостиничном бизнесе есть три главных фактора успеха – местоположение, местоположение и местоположение. Авель вскоре обнаружил, что местоположение – это единственный благополучный элемент в работе отеля. Дэвис Лерой слишком мягко оценил его деятельность, когда сказал, что производственные показатели несколько снизились. Управляющий Дезмонд Пэйси был не медлителен и мягок, как сказал о нём Лерой, а просто ленив. Он не понравился Авелю ещё и тем, что выделил ему небольшую комнату в пристройке для персонала, а не в самом отеле. Даже поверхностное знакомство с бухгалтерией «Ричмонда» показало, что гостиница в среднем заселена менее чем на сорок процентов, а рестораны никогда не заполняются больше чем наполовину, не в последнюю очередь ещё и потому, что готовили там отвратительно. Персонал говорил на трёх или четырёх языках, среди которых не было хорошего английского. Не было также и намёка на приветливое отношение. Ясно, почему последний помощник управляющего сбежал отсюда в такой спешке. Поскольку чикагский «Ричмонд» был любимым отелем Дэвиса Лероя, Авель испугался за остальные. Их судьба будет незавидной, даже если его новый работодатель нашёл бездонный мешок с золотом в углу своего техасского ранчо.

Самую лучшую новость Авель получил в первые дни пребывания в Чикаго: он узнал, что Мелани Лерой была единственной дочерью в семье.

14

Уильям и Мэттью начали занятия на первом курсе Гарварда осенью 1924 года. Несмотря на возражения бабушек, Уильям не отказался от стипендии имени Гамильтона и за двести девяносто долларов побаловал себя «Астрой», последней моделью «Форда-Т» – своей первой настоящей любовью в жизни. Он выкрасил «Астру» в жёлтый цвет, что наполовину снизило её цену, но вдвое увеличило число его подружек. Калвин Кулидж наголову разбил своих соперников на выборах и вернулся в Белый дом, а объём торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже достиг рекордного за пять лет уровня.

Оба молодых человека (бабушка Кэббот заявила, что их больше нельзя называть мальчиками) не могли дождаться начала занятий. После энергичных летних занятий теннисом и гольфом они были готовы приступить к более серьёзным делам. Уильям начал заниматься в тот же день, когда прибыл в их новую комнату в «Золотом береге» – существенно более удобную и просторную, чем та, что была у них в школе, – а Мэттью отправился в местный гребной клуб – разузнать, как там и что. Мэттью избрали капитаном команды первокурсников, и Уильям каждое воскресенье отправлялся во второй половине дня на берег реки Чарльз, чтобы поболеть за своего друга. Он внутренне завидовал успехам Мэттью, но внешне вёл себя высокомерно.

– Смысл жизни не может состоять в том, чтобы восемь людей-гигантов ворочали огромными палками в бурной реке, а один коротышка покрикивал на них.

– Скажи это в Йельском университете, – парировал Мэттью.

А Уильям тем временем быстро показал своим профессорам, что в математике он умеет не меньше, чем Мэттью в спорте, – всегда быть на километр-другой впереди всех. Он стал также президентом дискуссионного клуба первокурсников и убедил своего внучатого дядю – президента Лоуэлла – претворить в жизнь план, по которому выпускающиеся из Гарварда студенты пожизненно страховались на сумму в тысячу долларов, а бенефициаром становился университет. Уильям подсчитал, что это обойдётся каждому участнику в доллар в неделю, а участвовать в схеме будут сорок процентов выпускников, что даст Гарварду около трёх миллионов долларов ежегодного дохода, начиная с 1950 года. На президента предложение произвело огромное впечатление, и он полностью поддержал его, а спустя год предложил Уильяму войти в состав комитета по сбору пожертвований для университета. Уильям с гордостью согласился, не подозревая, что это назначение окажется пожизненным. Президент Лоуэлл уведомил бабушку Каин, что совершенно бесплатно получил в своё распоряжение мозги величайшего финансового гения нового поколения. Бабушка Каин раздражённо ответила двоюродному брату, что «у всего есть свои причины и что это научит Уильяма не пропускать то, что напечатано мелким шрифтом».


Почти сразу же с началом второго курса появилась необходимость выбрать – точнее, быть приглашённым в один из клубов выпускников, которые доминировали на общественном ландшафте богатых студентов Гарварда. Уильяма приняли в члены клуба «Порсельянцев» – самого старого, самого богатого, самого престижного и самого благородного студенческого сообщества. Он любил проводить время в помещении клуба на Массачусетс-авеню (расположившегося, как ни странно, прямо над дешёвым кафетерием «Хэйес и Бикфорд»), сидя в удобном кресле и решая задачу четырёх красок, или обсуждая возможные последствия процесса Лоеба-Леопольда [6], или лениво наблюдая за происходящим на улице через специально повешенное под углом зеркало. При этом ему нравилось слушать огромный новомодный радиоприёмник.

Во время рождественских каникул Мэттью уговорил Уильяма покататься на лыжах в Вермонте; юный Каин провёл там неделю, и ему постоянно не хватало дыхания, чтобы угнаться за своим тренированным другом, резво поднимавшимся в гору.

– Скажи, Мэттью, какой смысл в том, чтобы целый час подниматься в гору, чтобы за несколько секунд спуститься с неё с огромным риском для жизни и конечностей?

– А мне это нравится гораздо больше, чем теория графов, Уильям, – проворчал Мэттью. – Почему ты не хочешь признаться, что у тебя просто не получается ни подъём в гору, ни спуск?

Они очень много работали на втором курсе, чтобы держать марку, хотя каждый понимал это по-своему. В первые два месяца летних каникул они работали младшими помощниками управляющего банка Чарльза Лестера в Нью-Йорке, ведь отец Мэттью уже давно оставил любые попытки держать Уильяма подальше от своего детища. Когда наступили жаркие августовские деньки, они проводили время в основном в путешествиях по Новой Англии – либо на «Астре», либо под парусом на реке Чарльз, – стараясь как можно чаще менять своих спутниц. Они посещали любые домашние мероприятия, приглашения на которые могли раздобыть. Очень скоро они оказались в числе заметных фигур в университете, близко их знавшие называли одного Учёным, а другого – Спортсменом. Бостонское общество понимало, что девушке, которая выйдет замуж за Уильяма Каина или Мэттью Лестера, не придётся беспокоиться за своё будущее, но, как только на глаза бабушке Каин и бабушке Кэббот попадались движимые надеждой матери со своими миловидными дочерьми, – их тут же отправляли прочь.


18 апреля 1927 года Уильям отметил свой двадцать первый день рождения тем, что посетил последнее заседание совета опекунов его имущества. Алан Ллойд и Тони Симмонс подготовили все документы к подписанию.

– Итак, дорогой Уильям, – сказала Милли Престон таким тоном, будто с её плеч упала огромная тяжесть, – я уверена, что ты справишься с этими делами ничуть не хуже, чем мы.

– Надеюсь, миссис Престон. А когда мне понадобится потерять полмиллиона за пару недель, я буду знать, к кому обратиться.

Лицо Милли Престон стало ярко-красным, но она даже не пыталась возразить.

В фонде теперь было двадцать восемь миллионов долларов, и у Уильяма имелись определённые планы, как увеличить эту сумму, – он поставил перед собой задачу заработать свой первый самостоятельный миллион как раз к окончанию Гарварда. Это была небольшая сумма по сравнению с размерами фонда, но унаследованные капиталы значили для него гораздо меньше, чем баланс его собственного счёта у Лестера.

В то лето, дабы избежать новых атак хищниц в юбках, бабушки отправили Уильяма и Мэттью в путешествие по Европе, которое оказалось успешным для них обоих. Мэттью преодолевал все языковые барьеры и находил симпатичную девушку в каждой из европейских столиц. Он сказал Уильяму, что любовь – товар международный. Уильям нашёл повод представиться директорам большинства главных европейских банков. Как он потом сказал Мэттью, деньги – тоже товар международный. Молодые люди выехали из Лондона в Берлин, а оттуда в Рим, оставив за собой череду разбитых сердец и произведя должное впечатление на европейских банкиров. Когда к сентябрю они вернулись в Гарвард, оба были готовы засесть за учебники, чтобы окончить последний курс.


В холодную зиму 1927 года бабушка Каин умерла (ей было восемьдесят пять), и Уильям – впервые после смерти матери – заплакал.

– Не грусти, – сказал Мэттью после того, как его друг несколько дней пробыл в депрессии. – Она прожила долгую жизнь и дождалась возможности узнать, какую фамилию носит бог – Кэббот или Лоуэлл.

Уильяму не хватало мудрых советов, которые бабушка Каин давала ему в жизни. Он устроил ей такие похороны, которыми она могла бы гордиться. Хотя великая женщина приехала на кладбище в чёрном катафалке от «Паккарда», этот неподходящий транспорт был бы единственным объектом её критики той церемонии, которую устроил Уильям. Её смерть придала новый смысл его занятиям во время последнего курса. Он решил завоевать главную премию по математике и посвятить это достижение ей. Бабушка Кэббот умерла через шесть месяцев, – как сказал Уильям, просто потому, что ей больше не с кем было разговаривать.


В феврале 1928 года Уильяма посетил капитан Дискуссионного клуба. На следующий месяц были намечены большие дебаты на тему «Каково будущее Америки: капитализм или социализм». Естественно, Уильяма попросили представлять капитализм.

– А если я скажу вам, что склонен говорить только от имени обездоленных масс? – осведомился Уильям у удивлённого капитана, несколько ошарашенного мыслью о том, что наследник известной фамилии и процветающего банка может иметь подобные воззрения.

– Но, Уильям, мы исходили из предположения, что ваши предпочтения будут, э…

– Так оно и есть, и я принимаю ваше приглашение. Полагаю, что я свободен в выборе партнёра?

– Естественно.

– Хорошо. Тогда я выбираю Мэттью Лестера. Могу я узнать, кто будет нашим оппонентом?

– Вы узнаете об этом только за день до диспута, когда будут развешаны афиши.

Весь следующий месяц Мэттью и Уильям превращали свои завтраки в критические разборы правых и левых газет, а по вечерам рассуждали о смысле жизни и о стратегической линии, которой были намерены придерживаться в ходе мероприятия, уже названного в кампусе «Великим диспутом». Уильям решил, что первым начнёт Мэттью.

По мере того как приближался роковой день, стало известно, что в зале будут присутствовать и студенты, интересующиеся политикой, и профессора, и даже некоторые видные деятели Кембриджа [7] и Бостона. За день до начала диспута они увидели на афишах имена своих оппонентов.

– Лиланд Кросби и Тэдьюс Коэн. Оба имени звучат для тебя колоколом, не так ли, Уильям? Кросби – это, должно быть, один из филадельфийских Кросби.

– Конечно, это он. Его собственная тётка однажды назвала его «красным маньяком с Риттенхаус-сквер». Он – революционер, который может убедить кого угодно в кампусе. Я уже слышу, как он начнёт. – Уильям попытался спародировать скрипучий голос Кросби. – «Я из первых рук знаю о жадности и отсутствии социальной ответственности у богатого класса Америки». Каждый присутствующий слышал это раз пятьдесят, но всё равно он остаётся серьёзным противником.

– А Тэдьюс Коэн?

– Ничего о нём не слышал.

Вечером следующего дня, не признаваясь в страхе перед публикой даже себе, они шли, обдуваемые холодным ветром со снегом, мимо сверкающей колоннады недавно построенной библиотеки Виденера, а полы их пальто хлопали на ветру. Сын основателя библиотеки, как и отец Уильяма, утонул на «Титанике», а сама она расположилась в Бойлстон-холле.

– В такую погоду у нас, по крайней мере, одно преимущество: если проиграем, свидетелей будет немного.

Но, завернув за угол здания, они увидели плотный поток идущих фигур, поднимающихся по ступеням и входящих в здание. Когда они попали внутрь, их проводили на сцену и посадили на стулья. Уильям сидел неподвижно, но глаза его искали среди присутствующих знакомых людей. Вот в среднем ряду сидят президент университета Лоуэлл, профессор ботаники Ньюбери Сент-Джон, девушка – синий чулок, – он видел её в клубе социалистов на Брэттли-стрит. А справа от него сидела группа богемных молодых людей и девушек, – некоторые из мужчин даже не повязали галстуки, – они повернули головы и зааплодировали своим представителям, Кросби и Коэну, которые поднимались на сцену.

По внешнему виду Кросби выглядел более внушительно: высокий и худой до карикатурности, одетый так, что можно было подумать, что он одевался рассеянно, а можно – что очень внимательно. На нём был твидовый костюм и строгая рубашка, а свисающая изо рта трубка, казалось, никак не соприкасается с иными частями его тела, кроме нижней губы. Тэдьюс Коэн был ниже его ростом, носил очки без оправы и строгий костюм из чёрной шерсти, пожалуй, чересчур безупречный.

Пока на сцене делались последние приготовления, четверо диспутантов обменялись рукопожатиями. Колокол Мемориальной церкви, стоявшей в двух десятках метров от библиотеки, торжественно прозвонил семь раз.

– Господин Лиланд Кросби-младший, прошу вас, – объявил капитан.

Кросби начал своё выступление, и Уильям поздравил себя. Именно этого он и ждал: и этого визгливого тона, и этого избыточного, близкого к истерике подчёркивания тех или иных моментов. Кросби напоминал о примерах американских радикалов, о событиях на Хэймаркет-сквер, о финансовых фондах, о доходах «Стэндерд Ойл» и даже о золотом стандарте [8]. Уильяму показалось, что единственным результатом выступления соперника была его реклама самому себе, хотя он и сорвал ожидаемые аплодисменты собственной клаки, сидевшей справа от Уильяма. Когда Кросби сел, стало ясно, что новых сторонников он себе не завоевал, и, может быть, даже потерял нескольких старых. Равным образом сокрушительно он выглядел в сравнении с Уильямом и Мэттью – одинаково богатыми, обладающими одинаковым положением в обществе, но одинаково эгоистично отказывающимися принять на себя роль мучеников на пути развития социальной справедливости.

Мэттью – воплощение либеральной терпимости – выступал по делу и успокоил свою аудиторию. Уильям тепло похлопал своего друга по руке, когда тот под громкие аплодисменты вернулся на своё место, и произнёс:

– Я думаю, тут всё уже ясно!

Но Тэдьюс Коэн удивил практически всех. Его манеры были приятными и скромными, и говорил он с сочувствием. Его ссылки и цитаты – яркие и уместные – взывали к милосердию. Он не старался произвести избыточное впечатление на публику, но говорил так искренне, что любой здравомыслящий человек не мог с ним не согласиться. Он был готов признать некоторые излишества, допущенные людьми, от имени которых говорил, несовершенство их руководителей, но при этом создавалось впечатление, что социализм – несмотря на все недостатки – не имеет себе альтернативы, если ставить перед собой целью светлое будущее человечества.

Уильям немного растерялся. Острое логическое наступление на политические воззрения его оппонентов оказалось бы бесполезным после мягких и убедительных слов Коэна. Помимо этого, было бы невозможно превзойти его в роли защитника надежды и веры человека. Поэтому сначала Уильям сосредоточился на опровержении некоторых утверждений Кросби, а затем противопоставил аргументам Коэна свою собственную декларацию, в которой высказал мысль, что существующая в Америке система способна дать гораздо лучшие результаты на пути конкуренции – как интеллектуальной, так и экономической. Он подумал, что неплохо защитил свою позицию, но не более того, – и сел, уверенный в том, что Коэн серьёзно опередил его.

С опровержением от имени его соперников выступил Кросби. Он начал так свирепо, будто хотел разгромить не только Мэттью и Уильяма, но и Коэна. Кросби спросил у аудитории, могут ли присутствующие назвать по имени «врага народа», который сидит в этом зале. Он несколько долгих мгновений обшаривал глазами зал, а зрители ёрзали на местах в смущённом молчании. Даже его собственные сторонники прятали глаза, разглядывая кончики своих ботинок. Тогда Кросби подался вперёд и загремел:

– Он только что выступал перед вами. Его зовут Уильям Лоуэлл Каин. – Кросби показал пальцем на стул, на котором сидел Уильям, и, не поворачивая головы, продолжил грохочущим голосом: – Его банку принадлежат шахты, на которых рабочие умирают ради того, чтобы его владельцы заработали лишний миллион долларов в год в качестве дивидендов. Его банк поддерживает кровавые коррумпированные диктаторские режимы в Латинской Америке. Именно через его банк выплачиваются взятки американским конгрессменам, чтобы они принимали законы, разоряющие мелких фермеров. Его банк…

Он говорил так ещё несколько минут. Уильям сидел неподвижно как камень, лишь время от времени записывая что-то в свой жёлтый блокнот. Среди присутствующих раздавались крики «нет». Сторонники Кросби выкрикивали что-то в его поддержку. Находящиеся в зале преподаватели начинали нервничать.

Время, отведённое Кросби, заканчивалось. Он поднял руку и сказал:

– Джентльмены, полагаю, что ответ на призыв американского народа находится не далее чем в нескольких десятках метров отсюда. Я имею в виду Библиотеку Виденера, величайшую частную библиотеку мира. Туда – вместе в представителями самых образованных американцев – приходят студенты из бедных и иммигрантских семей, они умножают там знания и процветание всего мира. А почему она существует? А потому, что один богатый пижон отправился шестнадцать лет назад в плавание на шикарном пароходе под названием «Титаник». Дамы и господа, осмелюсь утверждать, что только тогда, когда народ Америки вручит каждому представителю правящего класса билет в собственную отдельную каюту на «Титанике» капитализма, огромные ресурсы нашего великого континента смогут стать свободными и послужить на благо свободы, равенства и прогресса.

Мэттью вслушивался в выступление Кросби, и его чувства перерастали в ликование от того, что явный промах соперника отдавал победу в их руки, хотя сначала он был растерян поведением противника, а затем пришёл в ярость при упоминании «Титаника». Ему и в голову не могло прийти, как Уильям ответит на такую провокацию.

Когда некоторое спокойствие было восстановлено, капитан вышел вперёд и произнёс:

– Мистер Уильям Лоуэлл Каин.

Уильям встал, подошёл к трибуне и оглядел собравшихся. По залу прокатился шумок нетерпения.

– С моей точки зрения, взгляды, изложенные мистером Кросби, не заслуживают ответа.

Он сел. Удивлённая аудитория несколько секунд молчала, а затем громко зааплодировала.

Ведущий вернулся к трибуне, и было видно, что он не знает, что делать. Из-за его спины раздался голос, который разрядил напряжённость.

– Позвольте мне попросить мистера Каина предоставить мне то время, что было отведено ему. – Эти слова произнёс Тэдьюс Коэн.

Уильям в знак согласия кивнул.

Коэн вышел к трибуне и обезоруживающе моргнул залу.

– Довольно долго дело обстояло так, – начал он, – что самым большим препятствием на пути развития демократического социализма в Соединённых Штатах был экстремизм некоторых его последователей. Самым сильным доказательством этого является сегодняшнее выступление моего коллеги. Готовность во имя прогресса физически уничтожить тех, кто не согласен с ним, была бы простительна, если бы высказывалась иммигрантом, чужестранцем, прошедшим через войны, более жестокие, чем пережили мы. Но в устах американца эти слова звучат отвратительно. Они не могут быть прощены. Говоря от своего имени, я приношу мистеру Каину искренние извинения.

На этот раз аплодисменты гремели, не смолкая. Почти вся аудитория поднялась на ноги и устроила овацию.

Уильям встал и подошёл к Коэну, чтобы пожать ему руку. Никто теперь не удивился, когда Уильям и Мэттью одержали победу с перевесом в сто пятьдесят голосов. Вечер закончился, и зрители вышли на тихие, засыпанные снегом дорожки, продолжая оживлённо беседовать.

Уильям настоял на том, чтобы Тэдьюс Коэн присоединился к ним с Мэттью в тот вечер. Вместе они отправились выпить чего-нибудь, прошли по Массачусетс-авеню, ничего не видя вокруг из-за крупных хлопьев снега, и подошли к большой чёрной двери прямо напротив Бойлстон-холла. Уильям открыл её своим ключом, и все трое вошли в вестибюль.

Тэдьюс Коэн сказал:

– Боюсь, мне тут не обрадуются.

Уильям окинул его взглядом.

– Чепуха, ты же со мной.

Мэттью внимательно посмотрел на друга, но понял, что Уильям уже принял решение.

Они поднялись по лестнице и вошли в большую комнату, обставленную удобно, но без лишнего шика, где уже находилось около полутора десятков молодых людей, расположившихся в креслах или стоявших группами по два-три человека. Как только Уильям появился в дверном проёме, отовсюду раздались поздравления.

– Ты был великолепен, Уильям. Именно так и надо обращаться с подобными людьми.

– Поздравляем победителя над красными.

Тэдьюс Коэн не спешил войти в комнату, спрятавшись за портьерой, но Уильям не забыл про него.

– Да, джентльмены, разрешите мне представить своего достойного соперника мистера Тэдьюса Коэна.

Коэн неуверенно вышел вперёд.

Все голоса смолкли. Кто-то отвернулся, словно желая посмотреть на ветви вязов за окном, поникшие под тяжестью падающего снега.

Вдруг раздался скрип половиц, – это один молодой человек вышел из комнаты через другую дверь. Затем ушёл ещё один. Постепенно вышли все. Они явно не сговаривались, а последний, перед тем как повернуться на каблуках, внимательно оглядел Уильяма.

Мэттью неодобрительно уставился на своего друга. Тэдьюс Коэн покраснел до кончиков волос и стоял, опустив голову. Уильям плотно сжал губы в точно такой же сдержанной холодной ярости, с которой он выслушивал высказывания Кросби про «Титаник».

Мэттью тронул друга за руку.

– Нам лучше уйти.

Они отправились в комнату Уильяма, где в тишине выпили по рюмке коньяку.

Когда Уильям утром проснулся, то нашёл под своей дверью конверт. Внутри было короткое письмо от председателя клуба «Порсельянцев», в котором высказывалась надежда, «что инцидент, случившийся вчера вечером, больше не повторится».

К обеду председатель получил два письма о выходе из членов клуба.


После многих месяцев упорного труда и Уильям, и Мэттью были почти готовы – ведь никто не может считать, что он готов полностью, – к своим выпускным экзаменам. В течение шести дней они отвечали на вопросы и заполняли бесчисленные бланки с ответами, а затем ждали результат. Они окончили Гарвард в июне 1928 года.

Неделей позднее было объявлено, что Уильям завоевал президентскую премию по математике. Как же он жалел, что его отец не дожил до церемонии её вручения! Мэттью заработал твёрдую «четвёрку», которая для него была огромным облегчением и ни у кого не вызвала удивления. Ни тот, ни другой не имели никакого желания продолжать образование, решив по возможности скорее окунуться в реальную жизнь.

За восемь дней до окончания Гарварда на личном счету Уильяма в Нью-Йорке лежало более миллиона долларов. Тогда-то он и обсудил с Мэттью детальнейший план установления контроля над банком Лестера через слияние его с банком «Каин и Кэббот».

Мэттью воспринял эту мысль с большим энтузиазмом и признался:

– Похоже, это для меня единственный способ не растерять то, что заработал мой старик, когда он передаст мне банк по наследству.

К выпускному вечеру в Гарвард приехал Алан Ллойд, которому шёл уже шестидесятый год. После вручения дипломов Уильям пригласил его на чашку чая.

– И чем же ты займёшься после Гарварда?

– Я собираюсь поступить на работу в банк Чарльза Лестера в Нью-Йорке, чтобы набраться побольше опыта, перед тем как приехать в «Каин и Кэббот».

– Но ты и так только что не жил в этом банке с тех пор, как тебе исполнилось двенадцать, Уильям! Почему бы тебе не присоединиться к нам прямо сейчас? Мы бы назначили тебя членом совета директоров.

Уильям ничего не сказал. Предложение Алана Ллойда застало его врасплох. При всех его устремлениях ему и в голову не приходило, что его могут пригласить на должность директора банка до того, как ему исполнится двадцать пять лет, – ведь именно в этом возрасте подобного назначения добился его отец.

Алан Ллойд терпеливо ждал ответа. Но его всё не было.

– Уильям, должен сказать, что раньше тебя ничто не могло повергнуть в немоту.

– Но я и вообразить себе не мог, что меня пригласят в члены совета до того, как мне исполнится двадцать пять – как моему отцу.

– Да, твой отец был избран в возрасте двадцати пяти лет. Но ведь нет причин запретить тебе войти в состав совета директоров, если другие директора не возражают, а я знаю, что они не возражают. В любом случае, есть и личные причины, которые заставляют меня желать видеть тебя в директорском кресле как можно быстрее. Когда я оставлю свою должность через пять лет, я хотел бы обеспечить избрание достойного председателя. Ты получишь более сильные позиции, чтобы повлиять на это решение, если отработаешь эти пять лет в «Каин и Кэббот», а не в качестве менеджера – пусть и высокопоставленного – в банке Лестера. Ну так как, мой мальчик, войдёшь в состав совета?

И вновь Уильям пожалел, что отец не дожил до этого дня.

– С радостью принимаю ваше приглашение, сэр! – сказал он.

Алан укоризненно посмотрел на Уильяма.

– Ты назвал меня «сэром» впервые с тех пор, как мы играли в гольф. Впредь прошу следить за собой внимательно.

Уильям улыбнулся.

– Хорошо, – сказал Алан Ллойд, – забудем об этом. Ты станешь вице-директором, отвечающим за инвестиции под непосредственным руководством Тони Симмонса.

– Могу я назначить себе помощника? – спросил Уильям.

Алан Ллойд вопросительно посмотрел на него.

– Это, конечно же, Мэттью Лестер, не так ли?

– Так.

– Нет. Я не хочу, чтобы он занимался в нашем банке тем, чем ты собирался заняться в его банке.

Уильям не сказал ни слова, но впредь всегда относился к словам Алана Ллойда очень внимательно.


Чарльз Лестер смеялся, когда Уильям слово в слово повторил ему этот диалог.

– Мне очень жаль, что ты не приедешь к нам, пусть даже и как шпион, – сказал он сочувственно. – Но я уверен, что однажды ты ещё окажешься здесь – в том или ином качестве.

КНИГА ТРЕТЬЯ


15

Когда в сентябре 1928 года Уильям начал работать в качестве вице-директора «Каин и Кэббот», он впервые в жизни ощутил, что занимается чем-то действительно стоящим. Он начал свою карьеру в небольшом кабинете, обшитом дубовыми панелями, который располагался рядом с кабинетом Тони Симмонса, финансового директора банка. Уильяму никто не сказал ни слова, но уже через неделю после приезда он знал, что Тони Симмонс надеется сменить Алана Ллойда на посту председателя.

Симмонс отвечал за все инвестиционные программы банка. Он сразу же делегировал Уильяму некоторые участки своей работы, в частности инвестиции в малый бизнес, фермерские хозяйства и другие сторонние виды предпринимательской деятельности, в которых банк принимал участие. В числе обязанностей Уильяма был и ежемесячный доклад о планируемых инвестициях перед пленарным заседанием совета директоров. Все четырнадцать членов совета собирались раз в месяц в просторной комнате с дубовыми панелями, на которых с обеих сторон висели портреты: один – отца Уильяма, второй – его деда. Уильям не знал своего деда, но всегда считал его гигантом, раз он сумел взять замуж бабушку Каин. На стенах оставалось ещё достаточно места и для его портрета.

В первые месяцы работы Уильям вёл себя в банке очень осмотрительно, и его коллеги в совете директоров скоро стали уважительно относиться к его рекомендациям и, за редкими исключениями, соглашаться с ними. Но советы, которые они не принимали, оказывались самыми лучшими из предлагавшихся Уильямом. В первом случае некий мистер Майер просил у банка заём на инвестиции в «говорящие картины», но совет директоров отказался увидеть будущее в этой затее. В другой раз к Уильяму пришёл некий мистер Пэйли и изложил весьма амбициозный план создать вещательную радиосеть «Юнайтед». Алан Ллойд, питавший к передаче электрических сигналов по радио примерно такие же чувства, как и к телепатической связи, отказался иметь с ними дело. Совет директоров поддержал Алана. Однако Уильям был уверен в своих оценках и поддержал и того и другого за счёт денег из своего фонда, хотя – как и его отец – никогда не сообщал им об этом. Со временем Луи Майер возглавил киностудию MGM, а Уильям Пэйли – CBS…

Более неприятной обязанностью была ежедневная работа Уильяма по рассмотрению неплатёжеспособности и банкротств клиентов, которые, заняв в банке крупные суммы денег, впоследствии не смогли расплатиться по долгам. Уильям был не слабым человеком (Генри Осборн знал это по собственному опыту), но необходимость настаивать на том, чтобы старые и уважаемые клиенты продавали свои бумаги и даже дома, заставляла Уильяма часто ворочаться по ночам в кровати. Он вскоре заметил, что такие клиенты могут быть отнесены к одной из двух категорий: к тем, кто считает банкротство частью повседневной деловой практики, и к тем, для кого неприятно само слово «банкротство», кто готов положить жизнь на то, чтобы попытаться выплатить одолженные суммы до последнего цента. Уильям считал вполне естественным жёсткий разговор с первыми, но был гораздо более податлив со вторыми. Тони Симмонс ворчал, но одобрял его.

Как-то, во время рассмотрения подобного случая, Уильям нарушил одно из золотых правил банка и оказался лично замешан в деле клиента. Звали её Кэтрин Брукс, а её муж взял в банке «Каин и Кэббот» более миллиона долларов, чтобы вложить их в недвижимость во Флориде, где в 1925 году бизнес на земельных участках переживал сильный подъём. Уильям никогда не поддержал бы этот заём, но он тогда ещё не работал в банке. Речь шла о Максе Бруксе, который слыл в Массачусетсе героем: ведь он был представителем нового неустрашимого племени воздухоплавателей и лётчиков, близким другом Чарльза Линдберга. Трагическая смерть Брукса, когда небольшой самолёт, который он пилотировал, врезался в дерево, не успев набрать высоту, всего в сотне метров от взлётной полосы, широко и подробно освещалась в прессе, а вся Америка восприняла её как национальную утрату.

От имени банка Уильям тут же вступил во владение поместьем Бруксов. Оно было заложено, и все сроки выплат по закладной уже прошли. Уильям погасил задолженность и попытался минимизировать потери банка продажей земли, за исключением двух акров, на которых стоял сам дом. И всё-таки потери банка всё ещё превышали триста тысяч долларов. Некоторые директора высказывали лёгкий скептицизм в связи с поспешной продажей земли, а Тони Симмонс не дал согласия на эту операцию. Уильям потребовал занести неодобрение Симмонсом сделки в протокол, а несколько месяцев спустя получил возможность указать на то, что, если бы они продолжали цепляться за землю, банк потерял бы практически весь миллион целиком. Эта демонстрация проницательности не сблизила его с Тони Симмонсом, хотя все остальные члены совета директоров отметили про себя неординарную прозорливость Уильяма.

Когда Уильям распродал всё, что банк держал в закладе от имени Макса Брукса, он обратил своё внимание на миссис Брукс, выступавшую законным поручителем по долгам покойного мужа. Уильям всегда старался обеспечить подобные гарантии по всем кредитам, которые выдавал банк, хотя предложение стать поручителем по чужим долгам не относилось к разряду тех, что он мог бы рекомендовать своим друзьям, каким бы надёжным ни казалось предприятие, – ведь его провал неизбежно причинил бы большие неприятности поручителю.

Уильям написал миссис Брукс официальное письмо, предлагая встретиться и переговорить о сложившемся положении. Он добросовестно изучил материалы дела и знал, что ей только двадцать два года, что она дочь Эндрю Хиггинсона, главы старой и знатной бостонской семьи, и что у неё есть собственные деньги, и немалые. Его не радовала необходимость потребовать у неё передачи этих денег банку, но и он, и Тони Симмонс с самого начала придерживались единой согласованной линии в таких ситуациях, поэтому он готовился к неприятной встрече.

Но один аспект Уильям не учёл, – это была сама Кэтрин Брукс. Позднее он всегда мог в деталях вспомнить события того утра. Он обменялся резкими словами с Тони Симмонсом, выступавшим против значительных инвестиций в медь и олово, и намеревался внести этот вопрос на рассмотрение в совет директоров. Потребность промышленности в этих двух металлах неуклонно росла, и Уильям был уверен, что вскоре во всём мире начнёт ощущаться их дефицит. Тони Симмонс не соглашался с ним, он настаивал, что им следует больше наличности вкладывать в акции. Поэтому, когда секретарь попросил миссис Брукс войти в комнату, голова Уильяма была забита темой последнего разговора.

Простой и непринуждённой улыбкой она изгнала из его головы дефицит и меди, и олова, и прочих промышленных ресурсов. Она не успела подойти к столу, а он уже стоял рядом с ней, усаживая её в кресло и пытаясь удостовериться в том, что видение не исчезнет как сон от более пристального взгляда. Уильям никогда не встречал женщины даже вполовину настолько очаровательной, как Кэтрин Брукс. Её длинные светлые волосы волнами ниспадали на плечи, а небольшие локоны завораживающе выбивались из-под шляпки и опускались на виски. Платье, убранное трауром, никак не мешало видеть красоту её фигуры. Её тонкая конституция позволяла предположить, что она относится к тому типу женщин, которые будут выглядеть прекрасно в любом возрасте. Её карие глаза были просто огромны. Он безошибочно разглядел в них интерес к нему и к тому, что он собирался сказать.

Уильям попытался начать беседу в своём обычном деловом тоне.

– Должен признаться вам, миссис Брукс, что я очень сожалею о смерти вашего мужа, и мне было очень неприятно просить вас прийти сегодня сюда.

В одном предложении он соврал два раза, хотя ещё пять минут назад эти слова могли бы быть правдой. Он ждал, пока она заговорит.

– Благодарю вас, мистер Каин. – Её голос был мягок, в нём слышалась нежность и глубина. – Я знаю о своих обязательствах перед вашим банком и заверяю вас, что сделаю всё возможное, чтобы они были выполнены.

Уильям ничего не ответил, надеясь, что она продолжит говорить. Однако она молчала, и он в общих чертах проинформировал её о том, как он распродал имущество Макса Брукса. Она слушала его, опустив глаза.

– Теперь же, миссис Брукс, вы – поручитель займа вашего мужа, и это вынуждает нас поднять вопрос о ваших собственных активах. – Он посмотрел в документы. – Как я вижу, у вас около восьмидесяти тысяч долларов в виде инвестиций, это ваши общие с мужем деньги, и семнадцать тысяч четыреста пятьдесят шесть долларов на вашем личном счету.

– Ваша информированность о моём финансовом положении достойна похвалы, мистер Каин. – Она подняла глаза. – Однако вам следует также включить сюда имение Бакхерст-парк, дом во Флориде, записанный на имя Макса, и мои собственные, довольно дорогие, ювелирные украшения. Если сложить всё это, то, по моим подсчётам, я стою ту самую требуемую сумму в триста тысяч долларов. Я уже приняла меры для того, чтобы возможно быстрее собрать её полностью.

В её голосе не звучало и лёгкой нотки тревоги. Восхищённый Уильям не отрывал от неё глаз.

– Миссис Брукс, у банка нет намерения отнять у вас последнее имущество. С вашего разрешения мы ограничились бы только продажей ваших акций и ценных бумаг. Всё остальное из перечисленного вами, включая и дом, могло бы, на наш взгляд, остаться в вашей собственности.

– Я ценю ваше великодушие, мистер Каин, – начала она неуверенно. – Но я не желаю оставаться в числе должников вашего банка, не желаю, чтобы на имени моего мужа лежало хотя бы пятнышко. – Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. – В любом случае, я намерена продать дом во Флориде и как можно быстрее вернуться в дом моих родителей.

От слов о том, что она возвращается в Бостон, пульс Уильяма участился.

– В таком случае мы можем достичь соглашения относительно механизма продажи, – заметил он.

– Мы можем сделать это прямо сейчас, – заявила она решительно. – Вы должны получить всю сумму полностью.

Но Уильям уже настроился на ещё одну встречу.

– Давайте не будем принимать чересчур поспешных решений. Полагаю, будет разумным проконсультироваться с моими коллегами и обсудить этот вопрос ещё раз чуть позднее.

– Как хотите, – пожала она плечами. – В любом случае деньги меня не интересуют, но мне не хотелось бы причинять вам неудобства.

– Миссис Брукс, – мигнул Уильям, – должен признаться, что я приятно удивлён вашим великодушным отношением. Позвольте же, по крайней мере, пригласить вас на ланч.

Она улыбнулась впервые за всё время разговора, и на её правой щеке образовалась неожиданная ямочка. Уильям с восхищением уставился на эту ямочку и во время долгого застолья в «Ритце» из кожи лез вон, чтобы она появилась опять. Когда он вернулся, был уже четвёртый час.

– Долго же вы обедаете, Уильям, – съязвил Тони Симмонс.

– Да, дело Брукса оказалось более сложным, чем я ожидал.

– А мне оно – после знакомства с документами – показалось довольно очевидным, – сказал Симмонс. – Она ведь не возражала против наших предложений, нет? Я считаю, что мы в этом случае были довольно щедры.

– Да, она тоже так считает. Мне пришлось убеждать её не лишать себя последних денег во имя накопления наших резервов.

Тони Симмонс уставился на него.

– Вот как? Что-то непохоже на того Уильяма Каина, которого мы все так хорошо знаем и любим. Впрочем, у банка ещё не было более подходящего повода проявить великодушие.

Уильям поморщился. С самого первого дня он и Тони Симмонс всё сильнее расходились во мнениях относительно перспектив развития фондового рынка. С момента избрания Герберта Гувера в ноябре 1928 года индекс Доу-Джонса стабильно шёл вверх. Всего десять дней спустя на Нью-Йоркской фондовой бирже был зафиксирован рекордный объём сделок, когда через биржу за один день прошли шесть миллионов акций. Однако Уильям был убеждён, что тенденция к повышению, подогреваемая притоком больших денег из автомобильной промышленности, приведёт к инфляционному росту цен и они достигнут точки нестабильности. А Тони Симмонс был уверен в том, что бум на бирже будет продолжаться, поэтому, когда Уильям защищал на совете директоров осторожную политику, он неизменно выступал против. Зато деньгами своего фонда Уильям мог распоряжаться так, как ему подсказывала интуиция, и он начал вкладываться в землю, золото, движимое имущество и даже покупать тщательно подобранные картины импрессионистов, оставляя в ценных бумагах не более половины наличности.


Федеральный резервный банк Нью-Йорка выпустил постановление, по которому отказывался переучитывать процентные ставки банкам, выдававшим кредиты клиентам, занимавшимся исключительно биржевыми спекуляциями, и Уильям подумал, что в крышку спекулятивного гроба вогнан первый гвоздь. Он тут же проанализировал кредитную программу «Каин и Кэббот» и подсчитал, что банк отпустил на такие кредиты двадцать шесть миллионов долларов. Уильям решительно потребовал, чтобы Тони Симмонс отозвал эти суммы, поскольку был уверен, что с введением в действие постановления правительства цены на акции неизбежно упадут – рано или поздно. Они чуть было не подрались на заседании совета, и предложением Уильяма было отклонено двенадцатью голосами «против» при двух – «за».

21 марта 1929 года «Блэр и компания» объявила о своём вхождении в «Бэнк оф Америка», это было уже третье подряд банковское слияние, которое, казалось, открывает ещё более светлые перспективы, а 25 марта Тони Симмонс направил Уильяму письмо, где отмечал, что рынок поставил ещё один рекорд и что он продолжит наращивание инвестиций в акции. К тому времени Уильям реструктурировал свой капитал таким образом, чтобы в акциях осталось только двадцать пять процентов капитала, хотя этот шаг стоил ему двух миллионов долларов и удостоился неприятного замечания Алана Ллойда:

– Я очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Уильям.

– Алан, я вращаюсь на фондовом рынке с четырнадцати лет и давно научился ловить тренд.

Но рынок продолжал расти всё лето 1929 года, и даже Уильям прекратил продавать акции, хотя по-прежнему сомневался в точности оценок Тони Симмонса.

По мере приближения отставки Алана Ллойда Тони настолько явно выказывал своё желание заменить его на посту председателя, что к такому назначению стали относиться как к свершившемуся факту. Подобная перспектива беспокоила Уильяма: он считал, что Симмонс слишком ординарен по стилю своего мышления и оценок. Он был хорош во время бума, когда всё идёт хорошо, но эта же манера может стать опасной для банка, когда наступят более трудные времена, с более сильной конкуренцией. По мнению Уильяма, мудрый инвестор не обязательно должен идти рядом со стадом, пощёлкивая бичом и покрикивая, он должен идти вперёд – к тому месту, где стаду предстоит поворот. Уильям уже пришёл к заключению, что новые вложения в фондовый рынок стали очень рисковыми, а Тони Симмонс был убеждён в том, что Америка вступает в золотой век.

Другая проблема Уильяма заключалась в том, что Тони Симмонсу было только тридцать девять лет, а это значило, что Уильяму пришлось бы оставить надежду стать председателем совета директоров в «Каин и Кэббот» по крайней мере ещё на двадцать шесть лет. А это никак не укладывалось в рамки явления, именуемого в Гарварде «успешная карьера».


Тем временем образ Кэтрин Брукс не стёрся из памяти Уильяма. При каждом удобном случае он писал ей, рассказывая о продажах её акций и ценных бумаг. Это были официальные, отпечатанные на машинке письма, на которые он получал столь же официальные, написанные от руки. Она, должно быть, решила, что он самый добросовестный банкир в мире. Если бы она знала, что, когда за дело берётся Уильям, в его руках растёт любое досье, – то отнеслась бы к своим проблемам осторожнее, особенно в том, что касалось самого Уильяма. Ранней осенью она написала ему, что нашла фирму, готовую купить дом во Флориде. В ответном письме Уильям попросил разрешить ему обсудить от имени банка условия сделки, и она согласилась.

В начале сентября 1929 года он отправился во Флориду. Миссис Брукс встретила его на вокзале, и он был поражён, обнаружив, насколько наяву она прекраснее, чем в его воспоминаниях. Она стояла на платформе, а лёгкий ветерок заставлял её чёрное платье обтягивать фигуру. Такое зрелище заставило бы любого мужчину взглянуть на неё ещё раз. Любого, но не Уильяма, – он вообще не отводил от неё глаз.

Она всё ещё носила траур, а её обращение с ним было настолько сдержанным и учтивым, что поначалу Уильям даже отчаялся произвести на неё впечатление. Он как мог затягивал переговоры с фермером, который покупал Бакхерст-парк, и убедил Кэтрин Брукс взять треть вырученных денег, переведя в банк остальные две трети. Наконец все требуемые бумаги были подписаны, и он больше не мог подыскать причину, чтобы отложить возвращение в Бостон. Уильям пригласил её на обед в ресторан при гостинице, в которой он остановился, и решил, что откроет ей свои чувства. Но уже не в первый раз Кэтрин застала его врасплох. Он ещё не успел и слова сказать о своём деле, а она уже спрашивала его, крутя в руке бокал и пряча от него глаза, не хотел бы он остаться на несколько дней в Бакхерст-парке.

– Это будет небольшой отпуск для нас обоих. – Она покраснела, а Уильям молчал.

Наконец она собралась с силами и продолжила:

– Я знаю, это, возможно, звучит безумно, но вы должны понять, что я очень одинока. А необычность состоит в том, что неделя, проведённая здесь с вами, понравилась мне больше всех дней моей жизни. – Она опять покраснела. – О боже, вы теперь будете плохо обо мне думать.

Сердце Уильяма забилось.

– А знаете, Кэтрин, я хотел вам сказать, что последние девять месяцев были для меня самыми тяжёлыми.

– Так вы останетесь?

– Да, Кэтрин, останусь.

В тот вечер она поселила его в главной гостевой спальне в Бакхерст-парке. Позднее Уильям часто вспоминал эти несколько дней, они показались ему золотой порой в его жизни. Он катался с Кэтрин верхом, и она обгоняла его. Он плавал с ней, и она заплывала дальше. Он гулял с ней и всегда первым поворачивал назад. Поэтому в итоге он воспользовался покером и выиграл у неё три с половиной миллиона долларов.

– Примете чек? – спросила Кэтрин с достоинством.

– Вы забыли, миссис Брукс, я ведь знаю, сколько вы стоите, но могу предложить вам сделку. Мы будем играть до тех пор, пока вы не отыграетесь.

– Но на это может уйти несколько лет, – возразила Кэтрин.

– А я подожду!

Он неожиданно начал рассказывать ей о, казалось бы, давно забытом прошлом, о вещах, которые ни с кем не обсуждал, даже с Мэттью, – о том, как он уважал своего отца, как любил мать, как слепо ненавидел Генри Осборна, о своих амбициях в «Каин и Кэббот». А она в свою очередь рассказывала ему о детстве в Бостоне, о том, как училась в школе в Виргинии, о том, как рано выскочила замуж за Макса Брукса.

Когда пять дней спустя она прощалась с ним на вокзале, он впервые поцеловал её.

– Кэтрин, я хочу сказать тебе нечто очень дерзкое. Я надеюсь, что когда-нибудь твои чувства ко мне станут сильнее твоих чувств к Максу.

– Я начинаю думать, что так оно и есть, – сказала она тихо.

Уильям внимательно посмотрел на неё.

– И больше не исчезай из моей жизни на девять месяцев.

– А я и не могу, – ведь ты же продал мой дом.


Возвращаясь в Бостон, он чувствовал себя спокойным и счастливым. Подобное случалось с ним, только пока был жив отец. Уильям набросал проект отчёта о продаже Бакхерст-парка, но сердцем он постоянно возвращался к Кэтрин и воспоминаниям об ушедших пяти днях. Поезд въезжал на платформу Южного вокзала, а он писал короткое письмо своим чётким почерком:


Кэтрин, я уже скучаю по тебе. А ведь прошло всего несколько часов. Пожалуйста, напиши мне и дай знать, когда ты приедешь в Бостон. А я вернусь к банковским делам и проверю, могу ли я забыть тебя на достаточно длительные периоды (скажем, минут на десять).

Люблю!

Уильям.


Он опустил конверт в почтовый ящик на Чарльз-стрит, и тут от крика уличного мальчишки-газетчика все мысли о Кэтрин вылетели у него из головы.

– Крах на Уолл-стрит!

Уильям схватил газету и пробежал глазами первую полосу. Рынок рухнул за одну ночь. Некоторые финансисты высказывали мнение, что это только очередная коррекция, но Уильям увидел в этом событии начало лавины, сход которой он предсказывал последние несколько месяцев. Он поспешил в банк и прошёл прямо в кабинет председателя.

– Я уверен, что в конце концов рынок стабилизируется, – пытался успокоить его Алан Ллойд.

– Никогда, – сказал Уильям. – Рынок перегрет. Перегрет мелкими инвесторами, которые думают, что пришли за быстрыми деньгами, но теперь придётся спасать собственные жизни. Разве вы не видите, что пузырь сейчас лопнет? Я буду продавать всё. К концу года у рынка отвалится дно, а ведь я вас предупреждал ещё в феврале, Алан.

– Я всё ещё не согласен с тобой, Уильям, но созову пленарное заседание на завтра, и там мы сможем обсудить твоё предложение более детально.

– Благодарю вас, – сказал Уильям.

Он вернулся в свой кабинет и снял трубку внутреннего телефона.

– Алан, забыл сказать. Я встретил девушку, которая будет моей женой.

– Она уже знает? – спросил Алан.

– Нет, – ответил Уильям.

– Понимаю. Стало быть, твой брак ничем не будет отличаться от твоей банковской политики, Уильям. Все причастные узнают всё только тогда, когда ты принимаешь окончательное решение.

Уильям засмеялся, снял трубку другого телефона и немедленно выставил на торги все свои основные пакеты акций, переводя поступления в наличность. В кабинет вошёл Тони Симмонс, остановился в дверном проёме и задумался: не сошёл ли Уильям с ума окончательно.

– Если вы и дальше будете сбрасывать акции при нынешнем состоянии рынка, то завтра останетесь без последней рубашки.

– Я потеряю гораздо больше, если продолжу держаться за них, – ответил Уильям.

В течение следующей недели ему предстояло потерять более миллиона долларов, и такая ошибка могла бы поколебать менее уверенного человека.

На заседании совета директоров на следующий день его предложение ликвидировать вложения банка в акции не прошло: восемью голосами «против» при шести «за». Тони Симмонс убедил совет в том, что нужно ещё какое-то время удерживать акции, – иная линия будет безответственной. Единственный небольшой успех Уильяма выразился в том, что ему удалось убедить остальных директоров по крайней мере прекратить покупку новых акций.

В тот день рынок несколько подрос, и это дало Уильяму возможность распродать дополнительное количество своих акций. К концу недели индекс постоянно рос уже четыре дня подряд, и Уильям задумался: а не погорячился ли он? Но весь его прошлый опыт и инстинкты подсказывали ему, что он принял правильное решение. Алан Ллойд ничего не говорил, – Уильям терял собственные деньги, а ему хотелось по-тихому уйти в отставку.

22 октября рынок опять понёс тяжёлые потери, и Уильям вновь умолял Алана Ллойда уйти с него, пока оставались хоть какие-то шансы. На этот раз Алан Ллойд прислушался и позволил Уильяму выставить на торги некоторые из основных пакетов банка. На следующий день рынок снова рухнул под тяжестью объёмов продаж, и уже не имело значения, от каких именно акций хотел избавиться банк, – на рынке всё равно не было покупателей. Сброс акций приобрёл массовый характер, теперь каждый мелкий инвестор в Америке выставлял их на продажу в попытке выбраться из-под завала. Паника была так велика, что тиккер-ленты [9] не поспевали за совершаемыми сделками. И только когда на следующий день биржа открылась после ночи работы её сотрудников, трейдеры узнали, как много они потеряли за вчерашний день на самом деле.

Алан Ллойд имел телефонный разговор с Дж. П. Морганом, и они пришли к соглашению, что «Каин и Кэббот» войдёт в группу банков, которые попытаются компенсировать общенациональный обвал основных акционерных компаний. Уильям не выступил ни за, ни против такой политики, считая, что если и действовать коллективно, то «Каин и Кэббот» должен стать её ответственным участником. А уж если бы такая система заработала, то всем банкирам стало бы легче. На следующий день вице-президент Нью-Йоркской фондовой биржи и представитель группы Моргана Ричард Уитни вышел на биржевую площадку и закупил «голубых фишек» на тридцать миллионов долларов. Рынок начал приходить в себя. В тот день были осуществлены сделки с двенадцатью миллионами восемьюстами девяносто четырьмя тысячами шестьюстами пятьюдесятью акциями, и в следующие два дня положение оставалось стабильным. Все, начиная от президента Гувера и кончая мальчиками на побегушках в брокерских конторах, считали, что худшее уже позади.

Уильям распродал почти все акции, которые были в его личном владении, и, соответственно, понёс значительно меньшие потери, чем банк, который за четыре дня потерял более трёх миллионов долларов. Теперь даже Тони Симмонс научился прислушиваться к предложениям Уильяма. А 29 октября – этот день позднее назовут чёрным вторником, – рынок упал снова. Было продано шестнадцать миллионов шестьсот десять тысяч тридцать акций. Банки по всей стране знали, что они разорены и что от этого никуда не деться. Если все их клиенты потребуют выдать им наличность, а они, в свою очередь, отзовут выданные кредиты, – банковская система рухнет прямо у них на глазах.

9 ноября совет директоров открылся минутой молчания в память о Джоне Риордане, президенте местного благотворительного фонда и члене совета директоров «Каин и Кэббот», – он застрелился у себя дома. Это было уже одиннадцатое самоубийство в бостонских банковских кругах за последние две недели, покойный был близким другом Алана Ллойда. Председатель объявил далее, что собственные потери банка составили около четырёх миллионов долларов, группа Моргана не смогла объединить банки, и теперь предполагалось, что каждый банк должен действовать так, как диктуют его собственные интересы. Почти все мелкие вкладчики банка разорились, а у большинства крупных – неразрешимые проблемы с наличностью. Вокруг банков Нью-Йорка собираются разъярённые толпы, и в помощь старикам-охранникам приходится направлять агентов Пинкертона. По словам Алана, ещё одна такая неделя – и от всех останется мокрое место. Он подал прошение об отставке, но присутствующие и слушать его не захотели. Его положение ничем не отличалось от положения управляющего любым крупным банком в Америке. Тони Симмонс тоже подал в отставку, но и его отставку коллеги рассматривать отказались. Тони уже не светило место Алана Ллойда, и Уильям великодушно промолчал. В качестве компромиссного было принято предложение отправить Тони Симмонса в Лондон и передать ему в управление заморские инвестиции. «Там он не сможет мне навредить», – подумал Уильям, который вдруг обнаружил, что оказался в должности финансового директора, отвечающего за инвестиции банка. Он тут же пригласил себе в заместители Мэттью Лестера. На этот раз Алан Ллойд и бровью не повёл.

Мэттью согласился присоединиться к Уильяму в начале нового года, как только отец сможет отпустить его: у них – как и у всех – были свои проблемы. Поэтому Уильям до прибытия Мэттью управлял департаментом в одиночку. Зима 1929 года оказалась тяжёлой для Уильяма, ему пришлось быть свидетелем того, как разорялись компании – большие и маленькие, – возглавляемые людьми, которых он знал всю жизнь.

На Рождество Уильям провёл с Кэтрин замечательную неделю во Флориде, где помог ей собрать её пожитки для переезда в Бостон.

– Здесь всё то, что «Каин и Кэббот» позволил мне оставить у себя, – дразнила она его.

Подарки Уильяма на Рождество заполнили целую коробку, и ей стало неловко от его щедрости.

– Что же может предложить взамен бедная вдова? – смеялась она.

Он вернулся в Бостон в приподнятом настроении, весь в надеждах на то, что Рождество с Кэтрин возвестит начало хорошего года. Он сел за стол в старом кабинете Тони Симмонса, чтобы прочитать утреннюю почту, уже зная, что ему придётся вести два-три совещания по вопросам банкротства, которые намечены на эту неделю. Он спросил секретаря, кто записан на приём первым.

– Боюсь, что это ещё одно банкротство.

– Да, я помню дело, – сказал Уильям, хотя имя ему ничего не говорило. – Я познакомился с досье вчера вечером. На какое время назначена встреча?

– На десять, но джентльмен уже ждёт в коридоре.

– Хорошо. Будьте добры, пригласите его сюда. Давайте будем заканчивать с этим делом.

Уильям открыл досье, чтобы напомнить себе основные моменты. Имя первоначального клиента, Дэвиса Лероя, было вычеркнуто, а поверх него было вписано имя сегодняшнего посетителя – мистер Авель Росновский.

Уильям хорошо запомнил последние переговоры с мистером Росновским и уже сожалел о том, что ввязался в них.

16

Авелю понадобилось три месяца, чтобы оценить истинный масштаб проблем, стоявших перед «Ричмонд Континентал», и выяснить, почему отель обходится так дорого. Он делал вид, что смотрит за всем вполглаза, чтобы остальные не догадывались, а на самом деле двенадцать недель внимательнейшим образом наблюдал за происходящим и пришёл к простому заключению: все доходы отеля разворовывались. Прислуга «Ричмонда» состояла между собой в сговоре, причём в таких масштабах, которых даже Авель не встречал в своей жизни. Впрочем, эта система не приняла во внимание нового заместителя управляющего, которому в прошлом приходилось воровать у русских хлеб, чтобы остаться в живых. Главной проблемой Авеля была необходимость действовать втайне от всех: никто ни о чём не должен был догадываться, пока он не заглянул в каждый уголок.

Ему не понадобилось много времени, чтобы понять: в каждом подразделении была своя система воровства. Обман начинался уже на входе, где администраторы регистрировали только восемь из десяти приезжающих, прикарманивая деньги, которые им платили оставшиеся двое. Процедура, которой они пользовались, была довольно простой, и если бы кто-то попробовал применить её в нью-йоркской «Плазе», то был бы раскрыт через несколько минут и тут же уволен. Главный дежурный администратор выбирал из числа гостей пару постарше, которая приехала из другого штата и только на одну ночь, аккуратно убеждался, что в городе у них нет деловых контактов, и просто «забывал» внести их имена в книгу регистраций. Если на следующее утро посетители расплачивались наличными, то деньги прикарманивались, а им «забывали» дать расписаться в книге, и получалось так, что никакого упоминания об их пребывании в гостинице не оставалось.

В ресторане система была тоньше. Конечно, любые посетители, желавшие пообедать или поужинать, расплачивались наличными. Авель и не предполагал иного, но ему понадобилось чуть больше времени, чтобы проверить счета ресторана и увидеть, что администраторы на входе работают вместе с ресторанной прислугой, а ресторанные счета гостям, которых не зарегистрировали при поселении, не выписываются. А на всё это накладывались ещё фиктивные счета за ремонт, фиктивные акты на списание продуктов, испорченное постельное бельё и даже пропажу матраса. Внимательно проверив каждую службу, Авель пришёл к выводу, что более половины всего персонала «Ричмонда» замешаны в этом заговоре и ни одно подразделение полностью не свободно от воров.

Когда Авель только появился в «Ричмонде», то сразу задался вопросом: почему же управляющий Дезмонд Пэйси так долго не замечает того, что творится у него под самым носом? Поначалу Авель ошибочно предполагал, что причина в том, что этот человек был ленив и неповоротлив и не успевал реагировать на жалобы. Он не сразу догадался, что ленивый управляющий и был изобретателем и вдохновителем этой системы, – вот почему она так хорошо функционировала.

Пэйси работал в Ричмондской сети более тридцати лет. В то или иное время он занимал руководящие посты в каждом из отелей, и Авелю стало страшно за финансовое состояние других гостиниц. Более того, Дезмонд Пэйси был близким другом владельца всех отелей Дэвиса Лероя. Чикагский «Ричмонд» терял более тридцати тысяч долларов в год, и Авель прекрасно знал, что это положение могло быть исправлено за пару дней увольнением половины персонала, начиная с Дезмонда Пэйси. Но в этом и состояла проблема, поскольку Дэвис Лерой за тридцать лет мало кого уволил. Он просто смирялся с проблемой в надежде на то, что со временем она исчезнет сама собой.

Авель знал, что единственный способ поправить положение дел – это откровенный разговор с Дэвисом Лероем, и с этой целью он в самом начале 1928 года сел на Центральном вокзале в вагон экспресса «Сент-Луис и Миссури Пасифик» и отправился в Даллас. С собой он вёз двухсотстраничный отчёт, на составление которого в маленькой комнатке в пристройке для персонала ему понадобились три месяца.

Дэвис Лерой смотрел на него с неудовольствием.

– Все эти люди – мои друзья, – были его первые слова после того, как он закрыл досье. – Некоторые из них работают со мной тридцать лет. Чёрт побери, в таком бизнесе всегда что-то прилипает к рукам, но ведь, как вы говорите, за моей спиной они грабят меня вчистую, так?

– Причём некоторые из них – в течение этих тридцати лет, – заметил Авель.

– Чёрт побери, и что же мне делать? – воскликнул Лерой.

– Я могу остановить грабёж хоть завтра, если вы уберёте Дезмонда Пэйси и дадите мне возможность уволить каждого, кто замешан в воровстве.

– Эх, Авель, если бы проблема решалась так просто, как вы говорите…

– Проблема решается именно так просто, – сказал Авель. – И, если вы не позволите мне разобраться с виновными, можете отправить меня в отставку немедленно, поскольку я не хочу оставаться служащим отеля, которым управляют воры.

– А нельзя ли просто понизить Дезмонда Пэйси до помощника управляющего? Я бы назначил управляющим вас, и решение проблемы оказалось бы в ваших руках.

– Ни в коем случае, – возразил Авель. – По контракту, Пэйси должен проработать ещё два года, и он крепко держит в руках весь персонал «Ричмонда», так что к тому времени, когда я призову его к порядку, вы уже обанкротитесь, поскольку, как я подозреваю, остальные ваши отели управляются таким же плутовским образом. Если вы хотите переломить тенденцию в Чикаго, то вам надо принять твёрдое решение по поводу Пэйси прямо сейчас или разориться. Решайте.

– Говорят, что мы, техасцы, всегда высказываемся откровенно, но даже нам далеко до вас, Авель. Хорошо, вы получите необходимые полномочия. Поздравляю вас, вы назначены новым управляющим отеля «Ричмонд» в Чикаго. Дождитесь, когда о вашем прибытии услышит Аль Капоне, тогда он сбежит ко мне, и мы будем вместе наслаждаться миром и покоем великого Южного Запада. – Лерой встал и потрепал своего нового управляющего по плечу. – Авель, мальчик мой, не считайте меня неблагодарным. Вы проделали в Чикаго огромную работу, и с нынешнего дня я буду считать вас своей правой рукой. Буду честен, Авель, с вами мои операции на бирже идут так успешно, что я даже не замечаю своих потерь. Слава Богу, у меня есть один честный друг! Останьтесь на ночь, мы поужинаем.

– Был бы рад разделить ваш кров, мистер Лерой, но по соображениям личного порядка хочу провести эту ночь в далласском «Ричмонде».

– Вы хотите, чтобы никто не смог соскочить с вашего крючка, не так ли, Авель?

– Да, если можно.

В тот вечер Дэвис Лерой угостил Авеля богатым ужином, они выпили виски – чуть больше, чем следует, но Дэвис говорил, что это всего лишь южное гостеприимство. Он также сказал Авелю, что скоро начнёт искать кандидата на пост управляющего всей сетью «Ричмонд», чтобы самому немного отойти от дел.

– А вы уверены, что вам нужен глупый поляк? – заплетающимся языком спросил сильно выпивший Авель.

– Авель, это я был глупцом. Если бы вы не открыли мне глаза на этих воришек, я мог бы разориться. Но теперь, когда я знаю правду, мы вычистим их вместе, и у вас будет шанс вернуть группу «Ричмонд» на карту Америки.

– За это я выпью. – Авель дрожащей рукой поднял бокал. – А также за долгое и успешное партнёрство.

– Давай, мальчик, задай им жару…

В далласском «Ричмонде» Авель представился вымышленным именем и подчёркнутым тоном сказал администратору, что проведёт в отеле только одну ночь. Когда утром он увидел квитанцию о приёме наличных брошенной в мусорную корзину, то понял, что его подозрения подтверждаются. Проблема была не только в Чикаго. Он позвонил Дэвису Лерою и предупредил его, что болезнь поразила всю сеть.


Авель вернулся назад тем же поездом, на котором уезжал. Долина Миссисипи простиралась по обе стороны железной дороги, разорённая прошлогодним наводнением, а он думал о том, какое опустошение он принесёт, когда вернётся в чикагский «Ричмонд».

Когда ранним утром Авель приехал в отель, на месте не оказалось ни одного носильщика, а за стойкой стоял только дежурный администратор. Авель решил: пусть выспятся перед тем, как он попрощается с ними. Мальчик-коридорный открыл ему дверь, и он прошёл к себе в пристройку.

– Удачно съездили, мистер Росновский? – спросил коридорный.

– Да, спасибо. А как дела здесь?

– Всё тихо.

«Завтра в это же время здесь будет ещё тише, – подумал Авель, – ведь, кроме тебя, никого не останется».

Он распаковал вещи и попросил подать ему в комнату лёгкую закуску, на что понадобился час. Наконец он допил свой кофе, разделся и встал под холодный душ, размышляя о своих планах на следующий день. Авель выбрал прекрасное время для своих боевых действий – начало февраля, отель был заполнен только на двадцать пять процентов, и он был уверен, что сможет справиться с «Ричмондом» при вдвое меньшем штате прислуги. Авель лёг в постель, сбросил подушку на пол и крепко заснул, как и остальной персонал, который ни о чём не догадывался.


Дезмонду Пэйси, которого все в «Ричмонде» называли «Ленивый Пэйси», было шестьдесят два года. Он страдал от огромного избыточного веса, что заставляло его двигаться очень медленно на своих коротких ножках. При Дезмонде Пэйси в «Ричмонде» сменилось семь – а может быть, восемь – помощников управляющего. Кто-то жадничал и требовал увеличения своей доли, кто-то даже не понимал, как работает система. И Пэйси решил, что поляк ничуть не лучше других. Он мурлыкал что-то себе под нос, медленно направляясь к кабинету Авеля на ежедневное совещание в десять утра. Было уже семнадцать минут одиннадцатого.

– Извините, что заставил вас ждать, – сказал управляющий тоном, в котором извинениями и не пахло.

Авель ничего не ответил.

– Меня задержали администраторы на регистрации. Знаете, как это бывает…

Авель теперь точно знал, как это бывает.

Он медленно выдвинул ящик стола и вытащил на свет сорок смятых счетов, некоторые из которых были склеены из четырёх или восьми кусков. Он нашёл их в мусорной корзине после того, как уезжали гости, платившие наличными, но не зарегистрированные в книге постояльцев. Авель следил за лицом управляющего, который пытался догадаться, что это, – ведь счета лежали перед ним вверх ногами.

Дезмонд Пэйси не догадывался, в чём дело. Да ему и не хотелось ни во что вникать. Если даже глупый поляк уяснил систему, он может либо стать её частью, либо уйти. Пэйси подумал о том, какой процент он мог бы предложить. Может быть, приличный номер в гостинице заставит поляка замолчать на какое-то время?

– Вы уволены, Пэйси, и я хочу, чтобы вы покинули здание через час.

Дезмонд Пэйси даже не прислушался к словам, поскольку просто не поверил им.

– Что, что вы сказали? Кажется, я не расслышал вас.

– Вы всё прекрасно слышали, – возразил Авель. – Вы уволены.

– Вы не можете меня уволить. Я управляющий и работаю в группе «Ричмонд» более тридцати лет. Если и есть необходимость кого-то уволить, то этим занимаюсь я. Боже правый, да кто вы такой?

– Я – новый управляющий.

– Кто-о?

– Новый управляющий, – повторил Авель. – Мистер Лерой назначил меня вчера, а я уволил вас, мистер Пэйси.

– За что?

– За воровство в особо крупных размерах.

Авель перевернул счета, чтобы человек в очках мог их разглядеть.

– Каждый из этих гостей заплатил за номер, но на счёт «Ричмонда» не поступило ни цента. И все документы объединяет одно обстоятельство – они подписаны вами.

– Вы ничего не докажете и за сотню лет.

– Я знаю, – согласился Авель. – Вы создали хорошую систему. Что ж, теперь вы можете пойти и создать такую же где-то ещё, потому здесь удача вам изменила. У поляков есть старая поговорка, мистер Пэйси: «Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить». Вот ваша голова и покатилась, а вы – уволены.

– У вас нет полномочий увольнять меня! – воскликнул Пэйси, и на его лбу – несмотря на прохладу февральского дня – появились капельки пота. – Дэвис Лерой – мой близкий друг. Только он может уволить меня. Вы всего несколько месяцев назад приехали из Нью-Йорка. Он даже не станет вас слушать, после того как я поговорю с ним. Я могу вышвырнуть вас из отеля одним телефонным звонком.

– Валяйте, – сказал Авель.

Он поднял трубку и попросил телефонистку соединить его с Дэвисом Лероем в Далласе. Два человека в молчании ждали ответа, не сводя друг с друга глаз. Теперь пот выступил на кончике носа Пэйси. На секунду у Авеля возникло сомнение, что его новый работодатель сможет не поддаться.

– Доброе утро, мистер Лерой. Это – Авель Росновский, я звоню из Чикаго. Я только что уволил Дезмонда Пэйси, и он хочет поговорить с вами.

Пэйси дрожащей рукой взял трубку. Он вслушивался в голос на том конце провода.

– Но, Дэвис, я… Что же мне делать? Клянусь, всё не так… Это какая-то ошибка.

Авель услышал, как на том конце повесили трубку.

– Мистер Пэйси, у вас есть час, или я передам эти счета в полицию Чикаго.

– Нет, подождите, не спешите так, – сказал Пэйси, и его тон внезапно резко изменился. – Мы могли бы ввести вас в курс всех дел, у вас появился бы постоянный источник дохода. Давайте продолжим управлять отелем вместе, это был бы самый разумный выход. Вы бы получали гораздо больше денег, чем помощник управляющего, а мы ведь оба знаем, что Дэвис может себе это позволить.

– Я больше не помощник управляющего, мистер Пэйси. Я – управляющий, поэтому убирайтесь, пока я не вышвырнул вас!

– Ах ты, чёртов поляк! – взорвался бывший управляющий, поняв, что у него на руках больше не осталось карт и он проиграл. – Ты не по чину хватил, и скоро тебя поставят на место.

Пэйси ушёл. К обеду к нему присоединились старший официант, шеф-повар, старший кастелян, старший администратор, старший коридорный и ещё семнадцать сотрудников «Ричмонда», в отношении которых у Авеля не было никакой надежды на их исправление. Во второй половине дня он собрал оставшийся персонал и подробно объяснил, почему принятые им меры были необходимы, и заверил их, что они могут не беспокоиться за свои рабочие места.

– Но, если я обнаружу хотя бы доллар, – сказал Авель, – повторяю, всего один доллар, который уйдёт не по назначению, виновный в этом будет уволен немедленно и без пособий и рекомендаций. Я понятно выразился?

Никто не произнёс ни слова.

За следующие две недели уволилось ещё несколько человек из персонала «Ричмонда», ибо стало окончательно ясно, что Авель не собирается продолжать действовать по системе Дезмонда Пэйси, только теперь в свою пользу.

К концу марта Авель пригласил четырёх сотрудников «Плазы» присоединиться к нему в «Ричмонде». Всех их объединяли три основные черты: они были молоды, амбициозны и честны. В течение шести месяцев из ста десяти человек первоначального персонала «Ричмонда» осталось только тридцать семь. В конце первого года Авель распил с Дэвисом Лероем бутылку шампанского, чтобы отметить годовые результаты чикагского «Ричмонда». Отчётность показывала прибыль в три тысячи четыреста восемьдесят шесть долларов. Немного, но это была первая прибыль, которую отель показал за тридцать лет своего существования. В 1929 году Авель рассчитывал получить более двадцати пяти тысяч долларов прибыли.

На Дэвиса Лероя это произвело огромное впечатление. Он раз в месяц приезжал в Чикаго и постоянно полагался на рекомендации Авеля, даже согласился с ним в том, что происходившее в чикагском «Ричмонде» вполне могло иметь место и в других отелях сети. Авель хотел сначала добиться того, чтобы отель в Чикаго начал результативно работать по новым правилам, и только потом подумать о внедрении их в других отелях; Лерой соглашался, но всё время говорил, что возьмёт Авеля в партнёры, как только тот наведёт везде такой же порядок, как в Чикаго.

Теперь, когда Дэвис приезжал в Чикаго, они вместе ходили на бейсбол и скачки. Однажды, когда Лерой потерял семьсот долларов, не угадав ни одной лошади в шести заездах подряд, он в сердцах всплеснул руками и сказал:

– Сдались мне эти лошади! Авель, ты лучшая ставка, которую я делал в жизни.

Во время таких визитов Мелани Лерой всегда обедала вместе с отцом. Спокойная, красивая, со стройной фигурой и длинными ногами, притягивавшими к себе взгляды многих постояльцев отеля, она относилась к Авелю несколько свысока, что не позволяло ему надеяться на осуществление надежд, которые он на неё возлагал. К тому же она так и не предложила ему обращаться к ней «Мелани», а не «мисс Лерой». Она немного изменила своё отношение, только когда узнала, что у него есть диплом Колумбийского университета по экономике и что он разбирается в будущих поступлениях наличности лучше, чем они с отцом. Теперь время от времени она обедала наедине с Авелем в отеле и просила его помочь в работе над дипломом на тему свободных искусств, который она писала в университете Чикаго. Осмелев, он сопровождал её на концерты и в театр и уже начинал чувствовать ревность собственника, когда она приводила в ресторан отеля других молодых людей, хотя она никогда не появлялась дважды с одним и тем же юношей.

Под железной рукой Авеля уровень ресторана поднялся так высоко, что даже те, кто жил в Чикаго тридцать лет и не догадывался, что такое место в городе существует, стали специально заходить сюда по субботам, чтобы насладиться изысканной кухней. Авель переодел весь персонал гостиницы в красивую зелёно-золотую униформу. Однажды один из гостей, который ежегодно останавливался в «Ричмонде» на неделю, войдя в привычную дверь, тут же вышел: он посчитал, что попал не туда. А когда Аль Капоне заказал в отдельном кабинете обед на шестнадцать персон, чтобы отметить свой тридцатый день рождения, Авель понял, что добился успеха.

В это время росло и личное состояние Авеля, ведь фондовый рынок был на подъёме. Когда он уходил из «Плазы», у него было восемь тысяч долларов, через восемнадцать месяцев на его брокерском счету лежало более тридцати тысяч. Авель был уверен, что рост рынка продолжится, и всё время реинвестировал прибыль. Его личные потребности по-прежнему оставались весьма скромными. Он купил два новых костюма и свою первую пару лакированных ботинок. Жильё и питание обеспечивал отель, а на карманные расходы ему требовалось немного. Казалось, впереди его ждёт самое блестящее будущее. Более тридцати лет все счета «Ричмонда» велись банком «Континентал Траст», поэтому Авель перевёл туда свои деньги, как только приехал в Чикаго, и каждый день бывал в этом банке, внося на счёт отеля выручку предыдущего дня. Однажды пятничным утром он был удивлён, получив уведомление от управляющего банком: тот просил его зайти. Авель знал, что никогда не позволял себе отрицательного остатка по счёту, и потому предположил, что разговор пойдёт о делах «Ричмонда». Вряд ли у банка могли быть какие-либо претензии, ведь текущий счёт отеля впервые за тридцать лет был положительным. Младший клерк провёл Авеля по лабиринту коридоров, и они подошли к красивой деревянной двери. Негромкий стук – и его пригласили пройти к управляющему.

– Меня зовут Кертис Фентон, – представился человек, сидящий за столом, протягивая ему руку и приглашая сесть в кресло зелёной кожи. Это был опрятный полный человек в полукруглых очках, безупречно белый воротничок и чёрный галстук прекрасно гармонировали с его костюмом тройкой.

– Благодарю вас, – сказал Авель нервно.

Вся обстановка встречи заставила его вспомнить прошлое, и воспоминания эти были ему неприятны, поскольку были связаны со страхом, вызванным неуверенностью в том, как будут развиваться события дальше.

– Я сначала хотел пригласить вас на ланч, мистер Росновский…

Авель немного успокоился. Он слишком хорошо знал, что банковские управляющие не раздают бесплатных обедов, если им надо сообщить что-нибудь неприятное.

– …но возникли некоторые обстоятельства, которые потребовали немедленных мер, и я надеюсь, вы не будете возражать, если я приступлю к обсуждению проблемы безотлагательно. Перейду прямо к делу, мистер Росновский. В числе весьма уважаемых мною клиентов есть некая пожилая дама, мисс Эми Лерой, – это имя заставило Авеля сесть прямо, – которая владеет двадцатью пятью процентами акций группы «Ричмонд». Она уже не раз предлагала этот актив своему брату мистеру Дэвису Лерою, но тот не выказал никакого интереса к выкупу доли мисс Эми. Я могу понять резоны мистера Лероя. У него и так семьдесят пять процентов, и осмелюсь предположить, что ему и в голову не приходит задуматься об остальных двадцати пяти процентах, – именно так разделил наследство их покойный отец. Тем не менее, мисс Лерой всё ещё намерена избавиться от своей доли, поскольку она ни разу не принесла ей дивидендов.

Авель был очень удивлён, услышав всё это.

– Мистер Лерой сообщил нам, что не имеет возражений против продажи ею акций, а сама она считает, что в её возрасте лучше иметь на руках некоторую наличность, чем ждать у моря погоды. Исходя из сказанного, мистер Росновский, я посчитал нужным сообщить вам об этой ситуации, вдруг вы тем или иным образом знаете человека, интересующегося гостиничным бизнесом и, как следствие, заинтересованного в покупке акций моей клиентки.

– А сколько мисс Лерой хочет получить за свои акции? – спросил Авель.

– Я думаю, она удовлетворится суммой в шестьдесят пять тысяч долларов.

– Шестьдесят пять тысяч – это довольно много за акции, которые ни разу не принесли дохода, – заметил Авель. – Мало того, надежд на то, что положение улучшится через несколько лет, нет.

– Ну, – сказал Кертис Фентон, – следует принять во внимание и стоимость одиннадцати отелей.

– Но контроль над компанией всё равно останется в руках мистера Лероя, а это превращает двадцать пять процентов мисс Лерой в простые бумажки.

– Ну же, ну же, мистер Росновский, двадцать пять процентов от одиннадцати отелей – это вполне выгодная инвестиция, и всего за шестьдесят пять тысяч долларов.

– Но только не в том случае, когда полный контроль в руках Дэвиса Лероя. Предложите мисс Лерой сорок тысяч, и я, возможно, смогу найти человека, который заинтересуется этой сделкой.

– А вам не кажется, что может найтись человек, который предложит более высокую цену? – И брови Фентона поднялись кверху.

– Ни центом больше, мистер Фентон.

Управляющий медленно соединил кончики пальцев обеих рук. Он понял намерения Авеля, и этот факт был ему приятен.

– В таком случае, мне только остаётся выяснить отношение мисс Эми к такому предложению. Как только она даст мне указания, я свяжусь с вами.

Авель вышел из кабинета Кертиса Фентона, и его сердце билось так же часто, как в тот момент, когда он входил туда. Он поспешил в отель, чтобы ещё раз проверить состояние своих личных активов. На его брокерском счету лежало тридцать три тысячи сто двенадцать долларов, а на текущем – три тысячи восемь. Авель попытался заняться своей обычной работой. Но оказалось, он не может ни на чём сосредоточиться, он всё время думал о том, что ответит мисс Эми Лерой на предложение, и уже грезил наяву о том, что он сделает, когда станет владельцем двадцати пяти процентов группы «Ричмонд».

Некоторое время он колебался, стоит ли сообщать о своём предложении Дэвису Лерою, ведь жизнерадостный техасец мог принять его амбиции за угрозу. Но спустя пару дней, во время которых он с разных сторон обдумывал проблему, он решил, что наиболее правильным будет звонок Дэвису Лерою и ознакомление его со своими намерениями.

– Хочу, чтобы вы знали, почему я это делаю, мистер Лерой. Я верю в то, что у группы «Ричмонд» впереди великое будущее, и будьте уверены, я буду работать ещё лучше, когда буду знать, что и мои собственные деньги работают на меня. – Он помолчал. – Но, если вы захотите выкупить эти двадцать пять процентов сами, я, конечно же, отнесусь к этому с пониманием.

К его удивлению, собеседник предложенной лазейкой не воспользовался.

– Авель, послушай меня, если ты так уверен в группе, действуй, мой мальчик, выкупай у Эми её долю. Буду горд получить тебя в качестве партнёра. Ты заработал это место. Кстати, на следующей неделе я приеду на игру «Ред Кабз». Так что увидимся.

Авель был на седьмом небе от счастья.

– Благодарю вас, Дэвис, у вас никогда не будет причин жалеть о вашем решении.

– Уверен в этом, старина.


Неделю спустя Авель снова появился в банке. Теперь уже он попросил проводить его к управляющему. Он ещё раз опустился в кресло из зелёной кожи и стал ждать, когда мистер Фентон заговорит.

– К моему удивлению, – начал Кертис Фентон, который вовсе не выглядел удивлённым, – мисс Лерой приняла предложение продать свои двадцать пять процентов акций группы «Ричмонд» за сорок тысяч долларов. – Он сделал паузу и поднял глаза на Авеля. – Теперь, когда у меня есть её согласие, я должен спросить вас, можете ли вы раскрыть имя покупателя.

– Да, – ответил Авель уверенно. – Акции покупаю я.

– Так, мистер Росновский. – Фентон опять никак не выразил своего удивления. – Могу я попросить вас рассказать, как вы собираетесь обеспечить сорок тысяч долларов?

– Я обращу в наличность все мои акции и сниму деньги с личного счёта, после чего мне останется собрать чуть меньше четырёх тысяч. Но я надеюсь, что вы прокредитуете меня на эту сумму, раз вы так уверены в том, что акции группы «Ричмонд» недооценены. Да к тому же, четыре тысячи долларов – это примерно столько, сколько составят комиссионные банка по этой сделке.

Кертис Фентон заморгал и застыл неподвижно. Джентльмены не должны позволять себе таких замечаний в его кабинете, которые были тем болезненнее, что Авель совершенно точно расставил все акценты.

– Вы позволите мне взять небольшой перерыв, чтобы обдумать ваше предложение, мистер Росновский?

– Если придётся ждать слишком долго, я обойдусь вообще без вашего кредита, – сказал Авель. – С сегодняшней скоростью роста рынка мои активы очень быстро достигнут сорока тысяч.

Авелю пришлось прождать неделю, пока «Континентал Траст» сообщил ему, что намерен оказать ему поддержку. Он тут же снял деньги со всех своих счетов, взял кредит на четыре тысячи долларов, и теперь у него на руках были искомые сорок тысяч.

В течение шести месяцев Авель смог выплатить кредит в четыре тысячи долларов, продавая и покупая акции в период с марта по август 1929 года; то были лучшие дни на фондовом рынке за всю его историю.

К сентябрю его счета опять немного пополнились, он даже смог позволить себе новый «Бьюик» – ведь он теперь был владельцем двадцати пяти процентов акций гостиничной сети «Ричмонд». Авель радовался тому, что занял такую прочную позицию в империи Дэвиса Лероя. Это давало ему основания начать охоту за его дочерью и остальными семьюдесятью пятью процентами акций.

В начале октября Авель пригласил Мелани на концерт из произведений Моцарта в чикагский Симфони-холл. Он надел свой самый красивый костюм, который только лишний раз подчеркнул, что он несколько растолстел, и свою первую шёлковую бабочку, посмотрел на себя в зеркало и обрёл уверенность в том, что вечер завершится успехом. После окончания концерта Авель решил обойти «Ричмонд» стороной – хотя кухня там стала превосходной, и повёл Мелани в другой ресторан. Он тщательно следил за тем, чтобы разговор вращался только вокруг политики и экономики, в этих темах он разбирался значительно лучше её, и она с этим была согласна. Под конец беседы он пригласил её выпить у него в номере. Она впервые увидела убранство его комнат, и красота интерьера задела и удивила её.

Она попросила кока-колы, и Авель налил, бросил в пенящуюся жидкость два кубика льда. Ответная улыбка, которой она наградила его, когда он подавал ей стакан, вселила в него уверенность. Он опять посмотрел на её стройные ноги и налил себе бурбона.

– Благодарю за прекрасный вечер, Авель.

Он сел рядом с ней и машинально крутил в руке свой стакан.

– Я не слушал музыку много лет. Но, когда мне доводилось, Моцарт отзывался в моём сердце как никакой другой композитор.

– Ты иногда выражаешься как настоящий европеец, Авель. – Она потянула на себя кончик платья, на который сел Авель. – Кто бы мог подумать, что управляющий отелем будет интересоваться Моцартом?

– Один из моих предков, первый барон Росновский, – сказал Авель, – однажды встречался с маэстро и стал его близким другом, поэтому я всегда воспринимаю Моцарта как часть моей жизни.

Улыбка Мелани была невообразимо хороша. Авель наклонился и поцеловал её в щёку рядом с ухом, там, куда она убрала волосы с лица. Она продолжила беседу, ни малейшим движением не показав, что заметила его поступок.

– Фредерик Сток довёл настроение третьей части до совершенства, правда?

Авель попытался поцеловать её ещё раз. Теперь она повернула к нему лицо и позволила поцеловать себя в губы. Затем отстранилась.

– Похоже, мне пора возвращаться в университет.

– Но ты только что пришла, – сказал Авель недовольно.

– Да, я знаю, но мне завтра утром рано вставать. У меня будет тяжёлый день.

Авель снова поцеловал её. Она откинулась на диван, и Авель попытался опустить свою руку ей на грудь. Она оторвала губы и оттолкнула его.

– Мне надо идти, Авель!

– Ну перестань, ещё не время.

И он опять попытался поцеловать её. На сей раз она остановила его и оттолкнула более решительно.

– Авель, ты отдаёшь себе отчёт в том, что себе позволяешь? Ты время от времени угощаешь меня в ресторане, сводил на концерт, но это не значит, что ты имеешь право лапать меня.

– Но мы вместе уже несколько месяцев, – сказал Авель. – Я не думал, что ты будешь возражать.

– Нельзя сказать, что мы вместе несколько месяцев, Авель. Я обедаю с тобой время от времени в ресторане моего отца, но ты не должен воспринимать это как совместное существование в течение месяцев.

– Извини, – сказал Авель, – меньше всего я хотел бы, чтобы ты считала, что я лапаю тебя. Я просто хотел прикоснуться, к тебе.

– Я никогда не позволю мужчине прикоснуться ко мне, – заявила она, – если только не соберусь выйти за него замуж.

– Но я хочу, чтобы ты стала моей женой, – тихо сказал Авель.

Мелани громко захохотала.

– Что же тут смешного? – спросил Авель, краснея.

– Не будь глупцом, Авель, я никогда не смогу выйти за тебя.

– А почему нет? – потребовал ответа Авель, потрясённый уверенностью в её голосе.

– Разве к лицу южанке выходить замуж за польского иммигранта в первом поколении? – Она выпрямилась на диване и оправила своё шёлковое платье.

– Но я барон, – сказал Авель слегка заносчиво.

Мелани опять расхохоталась.

– Ты что, думаешь, что кто-то верит в это, Авель? Ты разве не знаешь, что персонал смеётся за твоей спиной, когда ты упоминаешь о своём титуле?

Он был оглушён, у него закружилась голова, а лицо залила краска стыда.

– Они смеются надо мной за моей спиной? – Его лёгкий акцент стал заметнее.

– Да, – сказала она. – Разве ты не знаешь, какое прозвище тебе дали в отеле? Чикагский Барон.

Авель лишился дара речи.

– А теперь не будь глупцом и примирись с этой мыслью. Я знаю, ты отлично выполняешь работу для папы, и он восхищается тобой, но я никогда не смогу выйти за тебя.

Авель молча сел.

– «Я никогда не выйду за тебя», – повторил он вслух.

– Конечно нет. Ты нравишься папе, но он никогда не согласится на то, чтобы ты стал его зятем.

– Извини, что оскорбил тебя.

– Вовсе нет, Авель. Я польщена. А теперь давай забудем обо всём, что тут говорилось. Не будешь ли ты так добр отвезти меня домой?

Она встала и пошла к двери, а Авель продолжал сидеть, всё ещё не прийдя в себя. Ему всё же удалось медленно встать и помочь Мелани надеть пальто. Он начал чувствовать своё тело только тогда, когда они прошли по коридору, спустились на лифте и он отвёз её домой на такси, – по дороге они не обменялись ни словом. Пока такси ждало, он проводил её к парадной двери общежития и поцеловал ей руку.

– Я надеюсь, это не означает, что мы перестали быть друзьями, – сказала Мелани.

– Конечно нет.

– Спасибо за то, что вытащил меня на концерт, Авель. Я уверена, что ты легко найдёшь милую польскую девушку, которая выйдет за тебя. Спокойной ночи.

– До свидания!


Авель и не предполагал, что на нью-йоркском фондовом рынке могут случиться какие-то неприятности, пока один из его постояльцев не попросил разрешения рассчитаться по счетам отеля акциями, а не деньгами. У самого Авеля в акции было вложено немного, поскольку почти все свои деньги он вложил в группу «Ричмонд», однако по совету своего брокера он продал с небольшими потерями все остававшиеся у него бумаги и успокоился, когда убедился, что все его деньги надёжно вложены в кирпич и цемент. Теперь он не обращал большого внимания на ежедневные движения индекса Доу-Джонса, как делал раньше, когда все его капиталы вращались на фондовом рынке.

Отель прекрасно работал в первой половине года, и Авель уже считал, что добьётся выполнения поставленной задачи и годовая прибыль от его деятельности превысит двадцать пять тысяч долларов в 1929 году. Он находился в постоянном контакте с Дэвисом Лероем, информируя его о том, как идут дела. Однако, когда в октябре наступила катастрофа, отель был наполовину пуст.

В «чёрный вторник» Авель позвонил Лерою. Голос техасца звучал подавленно и отстранённо, Авель никак не мог заставить Дэвиса принять решение об увольнении персонала отеля, которое Авель считал крайне необходимым.

– Да плюнь ты на это! – сказал Лерой. – Я появлюсь у тебя на следующей неделе, и мы вместе разберёмся с этим вопросом. Или, по крайней мере, попытаемся разобраться.

Авелю не понравился тон последней фразы.

– Что случилось, Дэвис? Я могу чем-то помочь?

– Пока нет.

Авель всё ещё ничего не понимал.

– А почему вы не хотите дать мне полномочия, чтобы я решил вопрос самостоятельно, а когда вы приедете на следующей неделе, я бы просто отчитался перед вами?

– Всё не так просто, Авель. Я не хочу обсуждать свои проблемы по телефону, но из банка приходят неприятные известия по поводу моих потерь на фондовом рынке, они угрожают, что заставят меня продать мои отели, если я не смогу собрать сумму, достаточную для того, чтобы покрыть мои долги.

Авель похолодел.

– Но тебе не о чем беспокоиться, мой мальчик, – продолжил Дэвис, хотя и не очень убедительно. – Я введу тебя в курс всех дел, как только появлюсь в Чикаго на будущей неделе. Уверен, что к тому времени я что-нибудь придумаю.

Авель услышал, как на том конце повесили трубку, и вдруг почувствовал, что покрыт испариной с ног до головы. Первым его движением были поиски путей спасения Дэвиса. Он позвонил Кертису Фентону и выжал из него имя банкира, который контролировал группу «Ричмонд», полагая, что при личной встрече он сумеет облегчить участь своего старшего друга.

В течение нескольких следующих дней Авель неоднократно звонил Дэвису, чтобы сообщить ему, что дела идут всё хуже и хуже, тот, однако, отвечал невпопад и всё время уклонялся от принятия каких-либо решений. Но когда ситуация стала выходить из-под контроля, Авель принял решение сам. Он попросил своего секретаря соединить его с банкиром, который контролировал группу «Ричмонд».

– С кем именно вы хотели бы поговорить, мистер Росновский? – уточнил строгий женский голос.

Авель прочитал имя, написанное на листе бумаги, который лежал перед ним, и твёрдо произнёс его.

– Соединяю.

– Доброе утро, – произнёс властный голос. – Могу я вам помочь?

– Надеюсь, что да. Меня зовут Авель Росновский, – начал Авель, нервничая. – Я управляющий отелем «Ричмонд» в Чикаго и хотел бы встретиться с вами, чтобы обсудить будущее группы «Ричмонд».

– У меня нет полномочий иметь дела с кем-нибудь, кроме мистера Дэвиса Лероя, – ответил равнодушный голос.

– Но я владею двадцатью пятью процентами группы «Ричмонд», – возразил Авель.

– Ну, так кто угодно может объяснить вам, что только когда у вас будет пятьдесят один процент акций, вы получите возможность иметь с банком дело без разрешения мистера Дэвиса Лероя.

– Но я его близкий друг…

– Не сомневаюсь в этом, мистер Росновский.

– …и я пытаюсь помочь.

– А мистер Лерой дал вам полномочия выступать от его имени?

– Нет, но…

– Тогда прошу прощения. Я вышел бы за рамки профессионального кодекса, если бы стал продолжать этот разговор.

– Вот уж помогли, так помогли, – сказал Авель и тут же пожалел о своих словах.

– Не сомневаюсь, что именно так вам и кажется. Желаю удачи, сэр.

«Ну и чёрт с тобой», – подумал Авель, швыряя трубку на рычаг. Теперь он снова задумался, чем же ещё может помочь другу. Долго искать не пришлось.

На следующий вечер Авель увидел в ресторане Мелани. Она не была весёлой и спокойной, как обычно, на её лице отразились усталость и тревога; он даже чуть было не спросил, всё ли в порядке. Однако решил не подходить к ней и направился в свой кабинет, в приёмной которого нашёл Дэвиса Лероя. На нём был всё тот же клетчатый пиджак, что и в самый первый день, когда они встретились в «Плазе».

– Мелани в ресторане?

– Да, – ответил Авель. – Я и не знал, что вы приедете сегодня. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили президентские апартаменты.

– Только на одну ночь. Авель, чуть позднее я хочу переговорить с тобой с глазу на глаз.

– Конечно.

Авелю не понравились слова «с глазу на глаз». Неужели Мелани наябедничала отцу? Неужели из-за этого он не смог добиться от Дэвиса нужных решений в последние дни?

Дэвис Лерой поспешил мимо него в ресторан, а Авель прошёл в администрацию, чтобы убедиться в том, что номер на двенадцатом этаже свободен. Половина номеров в гостинице пустовала, и неудивительно, что президентские апартаменты были свободны. Авель зарегистрировал своего работодателя, и ему пришлось целый час прождать за стойкой администратора. Он видел, как вышла Мелани с лицом, покрытым красными пятнами, как будто она плакала. Через несколько минут из ресторана вышел её отец.

– Возьми бутылку бурбона, Авель, – и не говори мне, что у тебя её нет, – и приходи ко мне в номер.

Авель взял из сейфа две бутылки бурбона и поднялся к Лерою в президентские апартаменты на двенадцатом этаже, всё ещё размышляя о том, сказала ли Мелани что-нибудь отцу.

– Открой бутылку и налей себе побольше, Авель, – приказал Дэвис Лерой.

Авель ещё раз испытал страх перед неизвестностью. Ладони его начали потеть. Он не хотел верить, что будет уволен за желание взять в жёны дочь своего босса. Они с Лероем были друзьями уже более года, причём друзьями близкими.

Ему не пришлось ждать долго, чтобы узнать, в чём заключалась неизвестность.

– Выпьем. – И Лерой одним глотком осушил свой стакан. – Авель, я уничтожен. – Он помолчал, потом налил новую порцию виски. – И в таком же положении половина Америки, ты только подумай!

Авель молчал главным образом оттого, что не знал, что сказать. Они несколько минут сидели молча, глядя друг на друга, затем Авель произнёс:

– Но ведь вы владеете ещё одиннадцатью отелями.

– Владел, Авель, – поправил его Дэвис Лерой. – Должен теперь говорить в прошедшем времени. Мне больше не принадлежит ни один из них. В прошлый четверг банк вступил во владение моей недвижимостью.

– Но они принадлежат вам, они находились в собственности вашей семьи на протяжении двух поколений!

– Так было. Но теперь всё изменилось. Теперь они принадлежат банку. Не вижу причин, чтобы скрывать от тебя, Авель, истинное положение дел, – ведь сегодня такое происходит почти с каждым в Америке – вне зависимости от размера бизнеса. Около десяти лет назад я взял кредит в два миллиона долларов под залог отелей, а деньги вложил во всё подряд: в акции и ценные бумаги. Это были довольно консервативные вложения, а акции – только тех компаний, которые прочно стояли на ногах. Я увеличил свой капитал до пяти миллионов, – вот почему убытки отелей никогда меня особенно не волновали: они всегда проходили у меня наравне с налоговыми вычетами из прибыли, которую я получал на рынке. А сегодня я не могу избавиться от этих акций. Они годны только на туалетную бумагу в моих одиннадцати отелях. Последние три недели я продавал так быстро, как только мог, но на рынке не осталось покупателей. В прошлый четверг банк сообщил мне, что в связи с просрочкой платежа залог переходит во владение к нему.

Авель не мог не вспомнить, что именно в четверг он говорил с банкиром.

– У большинства тех, кого коснулась эта катастрофа, для покрытия взятых кредитов остались лишь клочки бумаги, но в моём случае банк, оказавший мне поддержку, имел на руках закладные на одиннадцать отелей в случае невозврата кредита. Поэтому, когда рынок упал, они тут же вступили во владение отелями. Эти гады уведомили меня, что собираются как можно быстрее продать их.

– Это – безумие. Сейчас они ничего не получат за отели, а если бы они помогли нам, то мы вместе обеспечили бы хорошую отдачу на их вложения.

– Я знаю, что у тебя получилось бы, но они швырнули мне в лицо мою же отчётность. Я был в их главной конторе, чтобы предложить именно такой выход, рассказал им о тебе и пообещал, что всё своё время посвящу развитию группы, если они окажут нам содействие. Но они не проявили интереса. Они подсунули мне какого-то щенка-молокососа, который в ответ на все мои слова чеканил азбучные истины о потоках наличности, отсутствии базы в виде капитала и кредитных ограничениях. Боже правый, если я ещё встану на ноги, то удавлю его лично, а затем и его банк! А теперь нам не остаётся ничего другого, как напиться в стельку, потому что я уничтожен, разорён и нищ.

– Значит, и я тоже, – тихо произнёс Авель.

– Нет, у тебе впереди великое будущее, мой мальчик. Кто бы ни купил группу, он и шагу не сможет сделать без тебя.

– Вы забыли, что у меня – двадцать пять процентов акций группы.

Дэвис Лерой уставился на него. Было видно, что это обстоятельство ускользнуло от его внимания.

– О боже, Авель! Я и не думал, что ты вложил в меня все свои деньги.

– До цента. Но я не жалею об этом. Лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

Авель налил себе ещё виски.

В глазах Дэвиса Лероя стояли слёзы.

– Знаешь, Авель, ты – самый лучший друг, которого только можно пожелать. Ты навёл порядок в этом отеле, вложил собственные деньги, а я сделал тебя нищим, – и ты ни разу не пожаловался. К тому же моя дочь отказалась выйти за тебя замуж.

– А вы бы не возражали? – спросил Авель, смелость которого подогревалась бурбоном.

– Глупая сучка, она не может понять истинной ценности вещей, с которыми сталкивается. Она хочет стать женой коннозаводчика с Юга с тремя генералами Конфедерации в роду, а уж если и выйдет за северянина, то такого, чтобы его прапрадедушка приплыл на «Мэйфлауэр». Если бы все предки тех, кто претендует на родство с первопоселенцами, плыли бы на этой посудине, она затонула бы тысячу раз, не доплыв до Америки. Как плохо, что у меня нет ещё одной дочери для тебя, Авель. Никто не служил мне так честно, как ты. Если бы ты стал членом моей семьи, я бы гордился этим. Ты и я составили бы великую команду, но я по-прежнему уверен, что ты и в одиночку разобьёшь их. Ты молод, у тебя всё впереди.

В двадцать три года Авель вдруг почувствовал себя стариком.

– Благодарю вас за доверие, Дэвис, – сказал он. – Да чёрт с ним, с этим фондовым рынком! Знаете, вы самый лучший мой друг! – Это говорил уже алкоголь, а не Авель.

Авель налил себе ещё порцию бурбона и опрокинул стакан в рот. К утру они прикончили обе бутылки виски. Когда Дэвис заснул в кресле, Авель с трудом доковылял к себе на десятый этаж, разделся и свалился в постель.

Он был разбужен от тяжёлого сна громким стуком в дверь номера. У него кружилась голова, но стук не прекращался, а только становился всё громче. Ему удалось выбраться из постели и подойти к двери. На пороге стоял коридорный.

– Скорее, мистер Авель, скорее! – позвал он и побежал по коридору.

Авель накинул халат, сунул ноги в тапочки и заковылял вслед за посыльным, который уже вызвал для него лифт.

– Скорее, мистер Авель!

– Что за спешка? – строго спросил Авель, голова которого всё ещё кружилась. Лифт медленно шёл вниз, и тут он вспомнил вчерашний разговор. Может быть, банк прислал уполномоченных, чтобы вступить в права собственника?

– Кто-то выбросился из окна.

– Постоялец? – немедленно протрезвел Авель.

– Да, похоже, что так, – ответил коридорный, – но я не знаю точно.

Лифт остановился на первом этаже, и Авель выскочил на улицу. Полиция уже была на месте. Он никогда бы не опознал тело, если бы не клетчатый пиджак. Полицейский составлял протокол. К Авелю подошёл человек в штатском.

– Вы управляющий?

– Да, я.

– Вы знаете, кто этот человек?

– Да, – ответил Авель, растягивая слова, – его зовут Дэвис Лерой.

– Вы знаете, откуда он и как можно соединиться с его родственниками?

Авель отвёл глаза от искалеченного тела.

– Он из Далласа, а мисс Мелани Лерой – его дочь и ближайшая родственница. Она – студентка и живёт в кампусе университета Чикаго.

– Хорошо, мы сейчас кого-нибудь к ней отправим.

– Нет, не надо, я сам увижусь с ней, – сказал Авель.

– Благодарю вас. Такие новости всегда лучше выслушивать от знакомого человека.

– Какой ужасный и неоправданный поступок! – воскликнул Авель, вновь поглядев на тело своего друга.

– Это уже седьмой за сегодня в Чикаго, – равнодушно сказал полицейский, закрывая свой чёрный блокнот и направляясь к машине «скорой помощи».

Авель смотрел, как санитары уносят на носилках тело Дэвиса Лероя. Ему вдруг стало холодно, он опустился на колени, и его стошнило. Он вновь потерял своего лучшего друга. «Если бы я выпил меньше, а думал получше, то, возможно, сумел бы спасти его», – мелькнуло у него в голове. Он поднялся на ноги, вернулся в свой номер, принял холодный душ и с трудом оделся. Затем заказал себе чёрный кофе. Преодолевая нежелание, поднялся в президентские апартаменты и отпер дверь. Кроме двух пустых бутылок, здесь, казалось, не было никаких признаков драмы, разыгравшейся несколько минут назад. И тут Авель увидел письма на столике у кровати, на которой никто так и не уснул. Первое было адресовано Мелани, второе – адвокату, а третье – ему. Он вскрыл последнее и прочёл прощальные слова Дэвиса Лероя.


Дорогой Авель!

После решения банка мне остаётся только один выход. Жить больше незачем, и я слишком стар, чтобы начинать всё сначала. Хочу, чтобы ты знал: я верю, что ты – единственный человек, который может выйти из этого ужаса с хорошим результатом.

Я составил новое завещание, по которому оставляю тебе остальные семьдесят пять процентов акций группы «Ричмонд». Я понимаю, что они теперь ничего не стоят, но акции позволят тебе занять положение законного собственника группы. Тебе однажды достало ума купить на собственные деньги двадцать пять процентов, поэтому ты заслужил право попробовать достичь соглашения с банком. Всё своё остальное имущество, включая дом, я оставляю Мелани. Пожалуйста, сообщи ей обо всём сам. Не нужно, чтобы она узнала об этом от полицейского. Я был бы счастлив видеть тебя своим зятем!

Твой партнёр и друг

Дэвис Лерой.


Авель перечитал письмо ещё раз, потом аккуратно сложил и убрал в бумажник.

Позднее тем же утром он отправился в университетский кампус и сообщил Мелани новость со всей возможной деликатностью. Он сидел в нервном напряжении на диване, не понимая, что ещё может добавить к формальному сообщению о смерти. Мелани отнеслась ко всему на удивление спокойно, как будто заранее знала, что это случится. Авель не увидел её слёз, – может быть, они появились потом, когда он уже ушёл. Ему впервые в жизни стало жаль Мелани.

Авель вернулся в отель и решил не обедать вообще, лишь попросил официанта принести ему стакан томатного сока, а сам начал разбирать почту. В ней он нашёл письмо от Кертиса Фентона из банка «Континентал Траст». Сегодняшний день явно был днём писем. Фентон получил уведомление от бостонского банка «Каин и Кэббот» о принятии им финансовой ответственности над группой «Ричмонд». До поры до времени бизнес должен идти как обычно, пока не состоится встреча с мистером Дэвисом Лероем, на которой будет рассмотрен вопрос о распродаже всех отелей группы.

Авель сидел, уставившись на послание, а после второго стакана томатного сока набросал письмо председателю совета директоров «Каин и Кэббот», некоему мистеру Алану Ллойду.

Через несколько дней он получил ответное письмо, которым его 4 января приглашали в Бостон, чтобы обсудить с директором по банкротствам вопрос о продаже группы. Банк хотел бы взять эту паузу для того, чтобы разобраться с возможными последствиями внезапной и трагической кончины мистера Лероя.

Внезапной и трагической кончины?!

– А кто был её причиной? – вслух выкрикнул разъярённый Авель, внезапно вспомнивший слова Лероя: «Они подсунули мне какого-то щенка-молокососа… Боже правый, если я ещё встану на ноги, то удавлю его лично, а затем и его банк!» – Не волнуйся, Дэвис, я закончу эту работу за тебя, – громко произнёс Авель.


Все оставшиеся до Нового года недели Авель управлял отелем, строго контролируя персонал и цены, но всё, чего они сумели достичь, – это не утонуть. Он не мог не задумываться над тем, что же происходит с остальными десятью гостиницами группы, но у него не было времени, чтобы выяснить это, к тому же это теперь было за рамками его ответственности.

17

4 января 1930 года Авель Росновский прибыл в Бостон. Он сел на вокзале в такси, которое доставило его в «Каин и Кэббот», и оказался на месте на несколько минут раньше. Он сидел в приёмной, которая была больше и наряднее любого номера в чикагском «Ричмонде». Он начал читать «Уолл-стрит Джорнел». Газета пыталась убедить его в том, что 1930 год будет лучше. Он в этом сомневался.

В комнату вошла немолодая, строго одетая женщина.

– Мистер Каин готов принять вас, мистер Росновский.

Авель поднялся и пошёл вслед за ней по длинному коридору в небольшой, отделанный дубовыми панелями кабинет, посреди которого стоял огромный, обитый кожей стол, а за ним сидел человек приятной наружности и, как показалось Авелю, примерно того же возраста, что и он сам. У него были такие же голубые глаза, как у Авеля. На стене за спиной у молодого человека висел портрет мужчины, на которого он был очень похож. «Готов поспорить, что это его папаша, – подумал Авель с горечью. – Можете быть уверены, он-то переживёт катастрофу: банки выигрывают в любом случае».


– Меня зовут Уильям Каин, – представился молодой человек, поднимаясь и протягивая руку. – Садитесь, пожалуйста, мистер Росновский.

– Спасибо.

Уильям неотрывно смотрел на невысокого человека в не очень ловко сидящем костюме и не мог не отметить решительность его взгляда.

– Вы позволите мне проинформировать вас о последних переменах ситуации так, как я их вижу? – продолжил голубоглазый молодой человек.

– Конечно.

– Трагическая и безвременная смерть… – начал Уильям, который сам ненавидел неуместную помпезность подобных слов.

«Вызванная вашим бессердечием», – подумал Авель.

– …похоже, возлагает на вас ответственность за управление группой до тех пор, пока банк не найдёт покупателя на отели. При том, что сто процентов акций группы записаны теперь на ваше имя, недвижимость в виде одиннадцати отелей, которые служили залогом полученного покойным мистером Лероем кредита в размере двух миллионов долларов, является нашей собственностью по закону. Это обстоятельство освобождает вас от какой бы то ни было ответственности, и, если вы захотите отстраниться от этой операции, мы с пониманием отнесёмся к такому шагу.

«Оскорбительное предложение, – подумал Уильям, – но я должен его высказать».

«Таковы все банкиры, другого они и не ждут: они считают, что человек тут же выйдет из дела, как только в нём появятся проблемы», – подумал Авель.

– Боюсь, что до возвращения долга банку в размере двух миллионов долларов, – говорил далее Уильям, – нам придётся наложить запрет на владение и пользование недвижимостью мистера Лероя. Мы в банке высоко ценим ваш вклад в дела группы и не предприняли никаких шагов по продаже отелей до тех пор, пока не получили возможность переговорить с вами лично. Мы подумали, что вы, возможно, знаете заинтересованных в покупке этой собственности, поскольку здания, земельные участки под ними и весь бизнес представляют очевидную ценность.

– Однако они не кажутся достаточно ценными вам, раз вы не хотите поддержать меня, – сказал Авель. Он устало провёл рукой по густым чёрным волосам. – Сколько времени вы дадите мне на поиски покупателя?

Уильям на минуту задумался, увидев серебряный браслет на запястье Авеля Росновского. Он где-то видел этот браслет, но не мог вспомнить – где.

– Тридцать дней. Вы должны понимать, что банк несёт ежедневные издержки по десяти из одиннадцати отелей. Только чикагский «Ричмонд» приносит небольшую прибыль.

– Если вы дадите мне время и обеспечите поддержку, мистер Каин, я сумею превратить все отели в прибыльные предприятия. Я знаю, что могу сделать это, – заявил Авель. – Дайте мне шанс доказать, что я могу сделать это, сэр.

Авель вдруг почувствовал, что последние слова застревают у него в горле.

– Мистер Лерой давал такие же заверения банку, когда приезжал к нам осенью прошлого года, – сказал Уильям. – Но мы переживаем тяжёлые времена. Нет никаких признаков того, что этот бизнес пойдёт в рост, а мы не специалисты по гостиницам, мы банкиры.

Авеля начинал выводить из себя разговор с этим элегантно одетым банкиром, «щенком». Дэвис был прав.

– Но тогда тяжёлые времена настанут и для персонала отелей, – заметил он. – Что они будут делать, когда вы всё распродадите? Вы представляете себе, что случится с ними?

– Боюсь, это область не нашей ответственности, мистер Росновский. Я должен действовать в соответствии с интересами банка.

– Вы хотите сказать – в соответствии с вашими личными интересами, не так ли, мистер Каин?

Молодой человек покраснел.

– Это несправедливое замечание, мистер Росновский, и я бы сильно оскорбился, если б не понимал, через какие испытания вам пришлось пройти.

– Жаль, что вы не проявили это своё понимание во время разговора с Дэвисом Лероем! – воскликнул Авель. – Он бы оценил. Вы убили его, мистер Каин! Ровно так же, как если бы сами вытолкнули его из окна. Вы и ваши чопорные коллеги просиживаете здесь задницы, а мы вкалываем не покладая рук, чтобы вы могли получать проценты, когда дела идут хорошо, и давить людей, когда дела идут плохо.

Уильям тоже стал раздражаться. В отличие от Авеля Росновского, он не выказывал этого.

– Такое направление дискуссии никуда нас не приведёт, мистер Росновский. Должен вас предупредить, что, если вы не найдёте покупателя на отели в течение тридцати дней, у меня не останется иного выбора, как выставить их на публичные торги.

– Теперь вы советуете мне обратиться в другой банк за кредитом, – саркастически произнёс Авель. – Вы знаете, кто я такой, но не хотите поддержать меня, так куда же мне прикажете идти отсюда?

– Боюсь, не имею ни малейшего представления, – ответил Уильям. – Решение этого вопроса находится целиком в ваших руках. Правление банка приказало мне ликвидировать счёт как можно быстрее, и именно так я и намерен поступить. Я бы попросил вас соблаговолить войти со мной в контакт до 4 февраля и дать мне знать, удалось ли вам найти покупателя. Желаю удачи, мистер Росновский.

Уильям встал из-за стола и опять протянул руку. Авель проигнорировал жест и пошёл к двери.

– После нашего телефонного разговора я думал, что у вас хватит стыда, чтобы предложить мне руку помощи. Я ошибался. Вы не кто иной, как обычная сволочь до мозга костей. Поэтому, когда вы вечером отправитесь спать, подумайте обо мне. И когда проснётесь утром, опять думайте обо мне, потому что я никогда не перестану думать о своих планах в отношении вас!

Уильям, нахмурившись, смотрел на закрытую дверь. Его всё ещё занимал серебряный браслет. Где же он его видел?

В кабинет вошла секретарша.

– Что за ужасный тип! – воскликнула она.

– Нет, не совсем, – возразил Уильям. – Он считает, что мы убили его партнёра по бизнесу, а теперь распродаём его компанию, не думая о персонале, не говоря уже о нём самом. И это как раз тогда, когда он доказал свои способности. В подобных обстоятельствах мистер Росновский проявил недюжинную вежливость. Должен признаться, я уже почти жалею, что совет не смог найти оснований для того, чтобы поддержать его.

Он посмотрел на секретаршу.

– Соедините меня с мистером Коэном.

18

Авель вернулся в Чикаго утром следующего дня, всё ещё разъярённый воспоминаниями о разговоре с Уильямом Каином. Он не слишком прислушивался к тому, что кричал мальчишка-газетчик на углу, подозвал такси и сел на заднее сиденье.

– Отель «Ричмонд», пожалуйста.

– А, вы из газеты? – спросил водитель, выезжая на Стэйт-стрит.

– Нет, а с чего вы так решили?

– Да потому что вы попросили отвезти вас в «Ричмонд». Сегодня все репортёры едут туда.

Авель не сумел вспомнить, какое мероприятие, запланированное на тот день в «Ричмонде», могло бы привлечь внимание прессы.

– Но если вы не газетчик, – продолжал водитель, – то, может, отвезти вас в другой отель?

– Но почему? – спросил Авель, ещё более озадаченный.

– Да, у вас была бы весёлая ночка, если бы вы заночевали в «Ричмонде». Он сгорел дотла.

Автомобиль повернул за угол, и Авель сразу увидел дымящиеся руины отеля «Ричмонд», полицейские и пожарные машины, обугленное дерево и воду, заливавшую улицу. Он вышел из машины и уставился на обгоревшие останки флагмана группы Дэвиса Лероя.

«Поляки сильны задним умом», – подумал Авель и, стиснув кулаки, пошёл к пожарищу, припадая на хромую ногу. Он не чувствовал боли, у него не осталось никаких чувств.

– Суки! – кричал он. – Мне случалось падать и ниже, и я справлюсь с вами со всеми! Немцами, русскими, турками, этой сукой Каином, а теперь ещё и с этим. Со всеми справлюсь. Никто не сломает Авеля Росновского.

Помощник управляющего увидел, как Авель размахивает руками возле такси, и поспешил к нему.

Авель заставил себя успокоиться.

– Персонал и постояльцы не пострадали?

– Нет, слава Богу. Отель был почти пуст, поэтому эвакуация не составила большой проблемы. Есть несколько легкораненых и обожжённых, им оказывают помощь в больнице, но ничего страшного.

– Хорошо, что хоть в этом повезло. Слава Богу, отель застрахован, кажется, на сумму более миллиона. Мы сможем обратить эту катастрофу в наше достояние.

– Нет, если то, что пишут в газетах, – правда.

– Что вы имеете в виду? – спросил Авель.

– Я бы предложил вам прочитать самостоятельно, босс.

Авель подошёл к газетному лотку и протянул два цента мальчишке, а тот вручил ему экземпляр «Чикаго Трибьюн». Поперёк первой полосы шли слова, которые объяснили ему всё:


«ОТЕЛЬ «РИЧМОНД» В ОГНЕ.

ЕСТЬ УКАЗАНИЯ НА ПОДЖОГ».


Авель потряс головой, желая сбросить видение, и вновь прочёл заголовок.

– Чего же ждать ещё? – прошептал он.

– У вас проблемы? – спросил мальчишка-газетчик.

– Да, есть немножко, – ответил Авель и вернулся к своему помощнику. – Кто ведёт полицейское расследование?

– Вон тот офицер, облокотившийся на полицейскую машину, – показал помощник на высокого худощавого человека, не по годам облысевшего. – Это лейтенант О'Молли.

– Ладно, – сказал Авель. – А теперь проследите, чтобы персонал разместился в пристройке, – я встречусь со всеми завтра в десять утра. На случай, если понадоблюсь кому-то до этого времени: я остановлюсь в отеле «Стивенс» до тех пор, пока не разберусь с этим делом.

– Есть, босс.

Авель подошёл к лейтенанту О'Молли и представился.

Высокому худому полицейскому пришлось слегка согнуться, чтобы обменяться рукопожатием с Авелем.

– А, долгожданный потерявшийся управляющий вернулся к обугленным останкам своего дома!

– Не вижу тут ничего весёлого, офицер, – сказал Авель.

– Извините. Здесь действительно нет ничего смешного. Просто ночь была длинной. Пойдёмте, выпьем чего-нибудь.

Полицейский взял Авеля за локоть и перевёл через Мичиган-авеню в кафе на углу. Там он заказал два молочных коктейля.

Авель засмеялся, когда перед ним поставили белую пенящуюся жидкость. Он никогда не пробовал такого в молодости, это был его первый коктейль.

– Я всё понимаю. В этом городе каждый нарушает закон и пьёт виски и пиво, – заметил детектив. – Поэтому должен хоть кто-то играть честно. Впрочем, так или иначе, сухой закон не будет существовать вечно, и тогда-то и начнутся мои проблемы, ведь гангстеры узнают, что я и в самом деле люблю молочные коктейли.

Авель вновь рассмеялся.

– А теперь – к вашим проблемам, мистер Росновский. Во-первых, должен сказать вам, что ваши шансы получить страховку по этому отелю не выше, чем у снежка – выжить в аду. Эксперты-пожарные перебрали то, что осталось от отеля, чуть ли не зубными щётками, – всё было пропитано керосином. Не было сделано даже попытки скрыть это. Следы керосина нашли повсюду на первом этаже. Достаточно было одной спички, чтобы превратить отель в фейерверк.

– Есть у вас предположения о том, кто мог сделать это?

– Позвольте вопрос. А у вас есть соображения о том, кто мог затаить неприязнь к отелю или к вам лично?

Авель фыркнул.

– Не менее пятидесяти человек, лейтенант. Я вышвырнул из отеля целый клубок змей, как только пришёл на работу. Могу составить для вас список, если это поможет.

– Думаю, поможет, но, судя по тому, что говорят люди на улице, он может мне и не понадобиться, – сказал лейтенант. – Впрочем, если к вам попадёт конкретная информация, дайте мне знать, мистер Росновский. Дайте мне знать, поскольку, предупреждаю вас, у вас там много врагов. – И он показал на запруженную людьми улицу.

– Что вы имеете в виду? – спросил Авель.

– Ходят разговоры, что это сделали вы, чтобы получить страховку, которая стала бы подспорьем в вашем положении, когда вы потеряли всё.

Авель подскочил на стуле.

– Успокойтесь, успокойтесь. Я знаю, что вы весь день были в Бостоне и – что более важно – в Чикаго у вас репутация человека, ставящего отели на ноги, а не поджигающего их. Но кто-то же спалил «Ричмонд» дотла, и, клянусь, я найду того, кто это сделал. – Он крутанулся на своём стуле. – За вами – коктейль, мистер Росновский. Когда-нибудь в будущем мне понадобятся ваши услуги.

Он улыбнулся девушке за кассой, отметив её стройные лодыжки и чертыхнувшись по адресу новой моды на длинные юбки, и протянул ей пятьдесят центов.

– Сдачи не надо, дорогая.

– Вот уж спасибо, так спасибо, – ответила девушка.

– Никто меня не ценит.

Авель засмеялся в третий раз, что ещё час назад было бы невозможно.

– Кстати, – продолжил лейтенант, пока они шли к двери, – вас ищет представитель страховой компании. Я не помню имени этого типа, но, полагаю, он вас скоро найдёт. Не бейте его. Разве можно его винить за то, что у него есть ощущение, будто вы тут замешаны? Держите меня в курсе, мистер Росновский. Мне понадобится поговорить с вами ещё раз.

Авель посмотрел вслед лейтенанту, исчезнувшему в толпе зевак, и медленно пошёл к отелю «Стивенс», где зарезервировал для себя номер. Администратор, разместивший большую часть постояльцев «Ричмонда», не мог сдержать улыбки от того, что ему довелось предоставить место и управляющему. Оказавшись в номере, Авель написал официальное письмо мистеру Уильяму Каину, где изложил все известные ему на тот момент подробности о пожаре. Он также сообщил ему, что собирается воспользоваться неожиданной свободой от собственных обязательств для того, чтобы осмотреть остальные отели группы. Авель не видел большого смысла в том, чтобы болтаться по Чикаго вокруг тлеющих углей «Ричмонда» в пустой надежде на то, что кто-то сможет подать ему руку помощи.

На следующее утро, получив в «Стивенсе» великолепный завтрак, – а Авель всегда приходил в хорошее настроение от завтраков, – он отправился на встречу с Кертисом Фентоном в банк «Континентал Траст», чтобы проинформировать того о позиции «Каин и Кэббот», или – точнее – о позиции Уильяма Каина. Авель также добавил, что ищет покупателя на группу «Ричмонд» за два миллиона долларов, хотя и понимал полную бессмысленность своего предложения.

– Этот пожар не играет нам на руку, но я посмотрю, что можно сделать, – сказал Фентон, и голос его звучал гораздо увереннее, чем того ожидал Авель. – Когда вы покупали у мисс Лерой двадцать пять процентов акций, я говорил вам, что эти отели – ценный актив и вы заключаете хорошую сделку. Именно так я думал тогда и, несмотря на катастрофу, не вижу причин менять своё мнение по этому поводу, мистер Росновский. Я уже в течение двух лет наблюдаю за тем, как вы управляете этим отелем, и, если бы решение зависело от меня лично, я бы оказал вам поддержку, но, боюсь, мой банк никогда не согласится на оказание помощи группе «Ричмонд». Мы слишком долго следили за результатами её финансовой деятельности и потому не верим в её будущее, а этот пожар стал последней соломинкой, которая сломала спину верблюду. Уж простите мне такую метафору. Однако у меня есть и иные связи, поэтому я попробую поискать среди них, возможно, они окажутся полезными. Возможно, у вас в городе больше поклонников, чем вам кажется, мистер Росновский.

После слов, сказанных лейтенантом О'Молли, Авель задумался о том, остались ли вообще у него в Чикаго друзья. Он поблагодарил Кертиса Фентона, вернулся в операционный зал банка и попросил кассира выдать ему со счёта отеля пять тысяч долларов наличными. Остальные утренние часы он провёл в пристройке для персонала «Ричмонда». Он выдал каждому сотруднику двухнедельное жалованье и сказал, что каждый, по крайней мере на месяц – или пока не найдёт другую работу, может остаться в пристройке. Затем Авель вернулся в «Стивенс», упаковал вещи, только что купленные взамен погибших в пожаре, и сделал последние приготовления для инспекции гостиничной сети «Ричмонд».

Он поехал на «Бьюике», купленном накануне катастрофы на фондовом рынке, на юг и начал с «Ричмонда» в Сент-Луисе.

Знакомство со всей сетью заняло почти месяц. Все отели без исключения управлялись из рук вон плохо и приносили одни убытки, но ни один, по мнению Авеля, не был безнадёжным. Все они были прекрасно расположены, некоторые – в лучших местах городов. Авель подумал, что старик Лерой, видимо, был прозорливее, чем его сын. Авель проверил страховой полис каждого отеля, – здесь всё было нормально. Когда он наконец доехал до «Ричмонда» в Далласе, то был уверен только в одном: тот, кому удастся купить эту сеть за два миллиона долларов, заключит прекрасную сделку. Как жаль, что у него не было этого шанса, ведь он точно знал, как добиться того, чтобы отели приносили прибыль.

По возвращении в Чикаго, спустя почти четыре недели, он опять поселился в «Стивенсе», где его дожидались несколько писем. Лейтенант О'Молли просил связаться с ним, равно как и Уильям Каин, Кертис Фентон и некий мистер Генри Осборн.

Авель начал с представителя закона и после короткого разговора с О'Молли по телефону согласился встретиться с ним в кафе на Мичиган-авеню. В ожидании лейтенанта Авель сидел на барном стуле спиной к стойке и смотрел на обугленный каркас отеля «Ричмонд». О'Молли опоздал на несколько минут, но извиняться не стал, а взгромоздился на стул рядом с Авелем.

– А почему мы опять встречаемся здесь? – спросил Авель.

– А за вами должок! – ответил лейтенант. – Ещё никому в Чикаго не удавалось зажать О'Молли молочный коктейль.

Авель заказал два коктейля: один гигантский и один обычный.

– И что вам удалось выяснить? – спросил Авель, подавая детективу две полосатые красно-белые соломинки.

– Ребята, эксперты из пожарной команды, были правы: это, несомненно, поджог. Мы арестовали одного типа, по имени Дезмонд Пэйси, который, оказывается, раньше был управляющим. Это было уже при вас, не так ли?

– Боюсь, что да.

– А почему вы так говорите?

– Я потребовал увольнения Пэйси за присвоение выручки. Он сказал, что поквитается со мной, даже если ему на это понадобится вся жизнь. Я не обратил внимания на его слова. Мне в жизни приходилось встречаться с достаточным количеством угроз, лейтенант, чтобы относиться к ним серьёзно, а уж тем более к угрозам такого существа, как Пэйси.

– Ну а я должен сказать, что мы отнеслись к нему серьёзно, так же, как и страховая компания, которая заявила мне, что не выплатит ни цента, пока не будет доказано, что между вами, Пэйси и пожаром нет никакой связи.

– Так и мне самому в данный момент больше всего нужно именно это, – сказал Авель. – А почему вы так уверены, что это Пэйси?

– Мы обнаружили его в травмпункте местной больницы в день пожара. Была рутинная проверка, мы опрашивали персонал больницы о тех, кто поступил в тот день с сильными ожогами. Нам повезло – а везение часто бывает нужно в нашей работе, ведь не все мы рождаемся Шерлоками Холмсами, – жена нашего сержанта, раньше работавшая официанткой в «Ричмонде», узнала бывшего управляющего. Ну, здесь даже я смог сложить два и два. Этот тип признался довольно быстро. Не то чтобы он хотел, чтоб его поймали, просто хотел, чтоб все знали, что это его личная бойня в день святого Валентина [10]. Ещё несколько минут назад я не понимал, кто был объектом его мести, а теперь знаю. Так что дело может быть закрыто, мистер Росновский.

Лейтенант присосался к соломинке и цедил коктейль до тех пор, пока булькающий звук из стакана не подсказал ему, что он всё выпил.

– Хотите ещё один?

– Нет, я, пожалуй, пропущу. У меня тяжёлый день впереди. – Он слез со стула. – Желаю удачи, мистер Росновский. Если вам удастся доказать ребятам из страховой компании, что вы не связаны с Пэйси, вы получите свои деньги. Когда дело будет передано в суд, я сделаю всё, что в моих силах. Не пропадайте.

Он пошёл к двери. Авель протянул официанту доллар, вышел на улицу и долго смотрел на пустырь, где ещё месяц назад стоял «Ричмонд». Затем повернулся и в глубокой задумчивости направился в «Стивенс».

В гостинице его ждало ещё одно послание от Генри Осборна, из которого по-прежнему не было ясно, кто он такой. Был только один способ выяснить это. Авель позвонил Осборну, и тот оказался инспектором по оценке ущерба страховой компании «Грейт Вестерн», где был застрахован чикагский «Ричмонд». Авель назначил ему встречу в полдень. Затем он позвонил Уильяму Каину в Бостон и рассказал о своей поездке по отелям группы.

– И я опять хочу сказать, мистер Каин, что мог бы превратить убытки этих отелей в прибыли, если бы банк дал мне время и оказал помощь. То, что я сделал в Чикаго, я мог бы сделать и в остальных городах – знаю это твёрдо.

– Вероятно, вы и в самом деле сможете, мистер Росновский, только, боюсь, не на деньги банка «Каин и Кэббот». Я хотел бы напомнить вам, что на поиски кредитора у вас осталось всего пять дней. Удачного дня, сэр.

– Сноб-белоручка! – сказал Авель в умолкнувшую телефонную трубку. – Я недостаточно утончён для твоих денег. Когда-нибудь, сука, ты…

Следующим пунктом в повестке дня Авеля был клерк из страховой компании Генри Осборн. Он оказался высоким человеком приятной наружности, с тёмными глазами и копной тёмных, уже начавших седеть волос. Его простые манеры пришлись по вкусу Авелю. Осборну нечего было добавить к рассказу лейтенанта О'Молли. Страховая компания «Грейт Вестерн» не собиралась выплачивать страховку, пока полиция не предъявит Дезмонду Пэйси обвинение в поджоге и пока не будет доказано, что Авель в нём никак не замешан. Генри Осборн проявил полное понимание проблемы.

– А у группы «Ричмонд» есть собственные средства, чтобы восстановить отель?

– Ни цента, – сказал Авель. – Остальные отели сети заложены по самую крышу, и банк настаивает на их продаже.

– А почему этим занимаетесь вы?

Авель рассказал, как ему достались акции группы, но не отели, в неё входящие. Генри Осборн был явно удивлён.

– Неужели банк сам не видит, как хорошо вы управляли этим отелем? Любой бизнесмен в Чикаго знает, что вы были первым управляющим, который принёс прибыль Дэвису Лерою. Я знаю, что банки переживают не лучшие времена, но даже им следует понимать, когда надо сделать исключение во имя их же собственного блага.

– Но не этот банк.

– «Континентал Траст»? – удивился Осборн. – Странно, я, конечно, всегда считал старину Кертиса Фентона несколько прижимистым, но ведь с ним вполне можно договориться.

– «Континентал» тут ни при чём. Отели принадлежат бостонскому банку «Каин и Кэббот».

Генри Осборн побелел.

– С вами всё в порядке? – спросил Авель.

– Да, всё нормально.

– А вы что, знаете «Каин и Кэббот»?

– Между нами?

– Естественно.

– Да, моей компании приходилось однажды иметь с ними дело. – Было видно, что Осборн колеблется. – А закончилось тем, что пришлось подавать на них в суд.

– Почему?

– Я не могу раскрывать подробности. Грязное дело. Можно просто сказать, что один из директоров оказался не совсем чист на руку и не обо всём рассказывал нам.

– Кто именно? – спросил Авель.

– А с кем пришлось иметь дело вам? – осведомился Осборн.

– С человеком по имени Уильям Каин.

Осборн снова заколебался.

– Будьте осторожны! – предупредил он. – Это самый злобный сукин сын в мире. Если хотите, я могу такое о нём порассказать, – но только пусть это останется строго между нами.

– Я, видимо, ещё раз переговорю с вами, мистер Осборн. У меня есть неоплаченный счёт к юному мистеру Каину за его отношение к Дэвису Лерою.

– Во всех делах, где замешан Уильям Каин, вы можете рассчитывать на мою помощь, – сказал Осборн, прощаясь. – Но пусть это останется строго между нами. А если суд постановит, что «Ричмонд» сжёг Дезмонд Пэйси и никто больше ему не помогал, компания выплатит вам компенсацию в тот же день.

– Возможно.

Авель вернулся в «Стивенс», решив закусить. На стойке администратора его ждало очередное письмо. Некий мистер Дэвид Макстон спрашивал, не может ли Авель встретиться с ним за ланчем в час дня.

– Дэвид Макстон, – вслух произнёс Авель, и дежурный администратор подняла на него глаза. – Откуда я знаю это имя? – спросил он удивлённую девушку.

– Он владелец этого отеля.

– А, вот как. Пожалуйста, передайте мистеру Макстону, что я с удовольствием встречусь с ним. – Авель посмотрел на часы. – И скажите, что я немного опоздаю.

Авель быстро прошёл в свой номер и сменил рубашку, размышляя о том, чего же Дэвид Макстон может хотеть от него.

Когда Авель зашёл, ресторан был полон. Старший официант проводил его к отдельному столику, спрятанному в нише, где в одиночестве сидел хозяин «Стивенса». Он поднялся навстречу Авелю.

– Я Авель Росновский, сэр.

– Да, я вас знаю, – сказал Макстон. – Хотя точнее будет сказать, что я знаю вас по вашей репутации. Садитесь же и давайте закажем еду.

Авель не мог не восхищаться Макстоном. Кухня и обслуживание были здесь ничуть не хуже, чем в нью-йоркской «Плазе». Если ему ещё доведётся управлять отелем в Чикаго, он сделает его даже лучше этого.

Появился старший официант с меню. Авель внимательно изучил свой экземпляр, вежливо отказался от первого и выбрал говядину, ведь это – самый быстрый способ узнать, не ошибся ли шеф-повар в выборе мясника. Макстон в меню не посмотрел вообще и выбрал лосося. Официант поспешил прочь.

– Вы, наверное, задаётесь вопросом, зачем я вас пригласил на обед, мистер Росновский.

– Полагаю, – сказал Авель, смеясь, – что вы собираетесь предложить мне возглавить ваш «Стивенс».

– Вы совершенно правы, мистер Росновский.

Теперь настала очередь смеяться Макстону.

Авель потерял дар речи. Даже прибытие официанта с тарелкой, на которой лежала нежнейшая говядина, не помогло. Макстон выжал на лосося несколько капель лимонного сока и продолжил:

– Мой управляющий через пять месяцев уходит на покой, отслужив верой и правдой двадцать два года, а вскоре после него уходит и помощник управляющего, так что мне нужна новая метла.

– Но здесь ведь и без того очень чисто, как мне кажется, – заметил Авель.

– Я всегда хочу, чтобы было ещё лучше, мистер Росновский. Мне не нравится стоять на месте. Я внимательно наблюдал за вами. Пока вы не вступили в управление «Ричмондом», его и гостиницей нельзя было назвать, – так, обычная ночлежка. А будь у вас ещё два-три года, вы могли бы составить конкуренцию «Стивенсу», если бы какой-то придурок не спалил отель до того, как вы смогли проявить себя.

– Картофель, сэр?

Авель поднял глаза на очень привлекательную молодую официантку. Она улыбалась ему.

– Нет, спасибо, – сказал он ей. – Что же, я весьма польщён, мистер Макстон, как вашими оценками, так и предложением.

– Я думаю, вам здесь понравится, мистер Росновский. «Стивенс» – прекрасный отель, а я намерен предложить вам для начала пятьдесят долларов в неделю и два процента от прибыли. Вы можете начинать, когда захотите.

– Мне понадобится несколько дней, чтобы обдумать ваше предложение, хотя, признаюсь, оно кажется мне заманчивым, – сказал Авель. – Но у меня ещё остались нерешённые проблемы по «Ричмонду».

– Зелёная фасоль, сэр? – Та же официантка и та же улыбка.

Лицо показалось ему знакомым. Быть может, она работала когда-то в «Ричмонде».

– Да, пожалуйста.

Она пошла дальше, а он смотрел ей вслед. Было в ней что-то необычное.

– А почему бы вам не остаться в отеле на несколько дней в качестве моего гостя? – спросил Макстон. – Вы сами увидите, как здесь всё работает. Вам будет легче принять решение.

– В этом нет необходимости, мистер Макстон. Всего один день в качестве гостя – и я уже знаю, как обстоят дела в отеле. Проблема в другом. В том, что я – владелец группы «Ричмонд».

На лице Макстона отразилось крайнее удивление.

– Не знал об этом, – сказал он. – Я думал, что теперь отелями владеет дочь Лероя.

– Это долгая история! – И Авель рассказал, как он стал хозяином группы. – Так что моя проблема очень проста, мистер Макстон. Мне надо найти два миллиона долларов и превратить сеть во что-то приличное.

– Понятно, – сказал Макстон и вопросительно посмотрел на пустую тарелку перед собой. Официант тут же убрал её.

– Хотите кофе? – Та же официантка. То же знакомое лицо. Авель начал нервничать.

– И вы говорите, что Фентон из «Континентал Траст» ищет покупателя от вашего имени, так?

– Да, уже почти месяц. Впрочем, сегодня во второй половине дня я узнаю, были ли его поиски успешными, хотя и не очень на это надеюсь.

– Но всё это чрезвычайно интересно. У меня и в мыслях не было, что группа «Ричмонд» ищет покупателя. Прошу вас проинформировать меня в любом случае.

– Конечно, – пообещал Авель.

– Сколько ещё времени даёт вам бостонский банк на то, чтобы найти два миллиона?

– Всего несколько дней, так что я не задержу вас с ответом на ваше предложение.

– Благодарю вас, – сказал Макстон. – Приятно было познакомиться, мистер Росновский. Я верю, вам понравится у нас. – Он тепло пожал руку Авелю.

– Спасибо, сэр!

По пути к выходу из ресторана Авель прошёл мимо той официантки, и она опять улыбнулась ему. Он подошёл к старшему официанту и спросил, как её имя.

– Извините, сэр, нам не разрешается раскрывать имена наших сотрудников клиентам, это противоречит политике компании. Если у вас есть жалобы, прошу вас рассказать об этом мне, сэр.

– Никаких жалоб! Наоборот, обед был превосходен.

Имея в кармане предложение работы, Авель более спокойно чувствовал себя перед встречей с Кертисом Фентоном. Он почти не сомневался, что банкир не нашёл покупателя, и тем не менее, в банк «Континентал Траст» он заходил уверенной поступью. Ему по душе пришлась идея стать управляющим лучшего отеля в Чикаго. Возможно, ему удастся сделать его лучшим отелем Америки. Когда он вошёл в здание банка, его тут же проводили в кабинет Кертиса Фентона. Высокий худощавый банкир – интересно, он каждый день носит один и тот же костюм или у него три одинаковых? – предложил Авелю сесть, и на его строгом лице появилась широкая улыбка.

– Мистер Росновский, рад видеть вас снова! Если бы вы зашли утром, у меня не было бы для вас никаких новостей, но буквально минуту назад я получил сообщение от заинтересованной стороны.

Сердце Авеля подпрыгнуло от удивления и радости. Он какое-то время молчал, а затем спросил:

– Вы можете сказать мне, кто это?

– Боюсь, что нет. Заинтересованная сторона строго-настрого приказала мне хранить её анонимность, поскольку сделка будет представлять собой частную инвестицию, которая могла бы привести к конфликту интересов с бизнесом его компании.

– Дэвид Макстон, – прошептал Авель еле слышно. – Благослови его Бог…

Кертис Фентон никак не отреагировал и продолжил:

– Я же сказал, мистер Росновский, я не могу…

– Всё нормально, всё нормально, – сказал Авель. – Как вы думаете, сколько времени понадобится, чтобы узнать, каковы предложения этого джентльмена и что он решил?

– Ну, сейчас я ничего не могу сказать, но, может быть, к понедельнику у меня будут известия для вас, так что, если вы случайно будете проходить мимо…

– Случайно проходить мимо? – удивился Авель. – Вы же решаете вопрос всей моей жизни.

– Ну, тогда давайте назначим точное время встречи утром в понедельник.

Авель пошёл назад в «Стивенс» по Мичиган-авеню. Начинало моросить, и он вдруг понял, что мурлычет модную песенку «Поющий под дождём». Он поднялся на лифте в свой номер, позвонил Уильяму Каину и попросил его об отсрочке до следующего понедельника, сказав, что нашёл покупателя. Каин с неохотой согласился.

– Вот сволочь! – повторил Авель несколько раз, повесив трубку. – Ну погоди немного, Каин! Ты ещё пожалеешь, что убил Дэвиса Лероя!

Авель сел на кровать, барабаня пальцами по дереву изголовья и размышляя о том, как ему провести время, оставшееся до понедельника. Он спустился в холл отеля. И опять эта девушка была там, теперь подавая чай в Тропическом саду. Любопытство Авеля взяло верх, он зашёл в зал и сел в дальнем углу. Она подошла к нему.

– Добрый день, сэр. Не хотите ли чаю?

– А ведь мы знакомы, не так ли? – спросил Авель.

– Да, Владек, знакомы.

Авель вздрогнул при упоминании этого имени и слегка покраснел. Он вспомнил, что её короткие светлые волосы когда-то были длинными и мягкими, а прикрытые глаза манили к себе.

– Ты Софья. Мы приплыли в Америку на одном корабле. Конечно же, ты ведь поехала в Чикаго. Что ты тут делаешь?

– Как видишь, я тут работаю. Хочешь чаю?

– Поужинаем вечером вместе?

– Не могу, Владек. Нам не разрешают встречаться с клиентами. Иначе нас тут же уволят.

– Но я не клиент, – возразил Авель. – Я старый друг…

– …который собирался приехать ко мне в Чикаго, как только устроится на новом месте, а когда приехал сюда, то и не вспомнил, что я здесь, – прибавила Софья.

– Всё так, всё так. Прости меня, Софья. Давай поужинаем вместе сегодня вечером. Ну хотя бы раз, – попросил Авель.

– Ну если только раз… – повторила она за ним.

– Встретимся в «Брангэйде» в семь. Тебе удобно?

Софья покраснела, услышав название. Это был один из самых богатых ресторанов в Чикаго, и она испытывала дрожь при мысли о том, чтобы работать там, не говоря уже о том, чтобы пойти туда в качестве гостя.

– Нет, давай найдём место поскромнее, Владек.

– Хорошо, где?

– Ты знаешь сосисочную на углу Сорок третьей улицы?

– Нет, не знаю, – признался он, – но я найду. В семь часов.

– В семь часов, Владек. Я буду рада. Кстати, а чаю не хочешь?

– Нет, спасибо, эту чашку я пропущу.

Софья улыбнулась и пошла дальше. Он несколько минут наблюдал за тем, как она подаёт чай. Она была гораздо красивее, чем образ в его памяти. Что ж, убивание времени до понедельника может оказаться не таким уж плохим занятием.

Сосисочная пробудила в нём самые тяжёлые воспоминания о его первых днях в Америке. В ожидании Софьи он потягивал лимонад и с профессиональным неодобрением наблюдал за тем, как официанты небрежно швыряли тарелки на столы. Он так и не смог определить, что именно ему не нравилось больше – обслуживание или кухня. Софья опоздала почти на двадцать минут, но вот она появилась в дверях, нарядная, в жёлтом платье с иголочки, коротком – по последней моде, и сразу было видно, насколько привлекательнее стала её фигура по сравнению с прежней худобой. Её серые глаза обшарили зал в поисках Владека, и розовые щёчки покраснели, когда она заметила, сколько мужских глаз на неё уставилось.

– Добрый вечер, Владек, – сказала она по-польски.

Авель поднялся и предложил ей стул у камина.

– Я так рад, что ты смогла прийти, – ответил он по-английски.

Она на секунду замешкалась и затем по-английски произнесла:

– Извини, я опоздала.

– Да я и не заметил. Выпьешь чего-нибудь?

– Нет, спасибо.

Они немного помолчали, а затем попытались заговорить одновременно.

– Я и забыл, какая ты красивая…

– А как дела…

Софья стыдливо улыбнулась, и Авелю захотелось прикоснуться к ней. Он сразу же вспомнил то желание, которое возникло в нём, когда он впервые увидел её более восьми лет назад.

– А как Джордж? – спросила она.

– Я не видел его уже более двух лет, – ответил Авель, которому вдруг стало стыдно. – Я был по горло занят в отеле здесь, в Чикаго, а потом…

– Я знаю, – сказала Софья, – кто-то поджёг его.

– Что же ты не заглянула, чтобы сказать «привет»?

– Я думала, что ты всё забыл, Владек, и, как видишь, оказалась права.

– А как ты меня узнала? – спросил Авель. – Я же так растолстел.

– Ну, не настолько… К тому же, твой серебряный браслет… – сказала она.

Авель посмотрел на запястье и рассмеялся.

– Я должен быть благодарен своему браслету за очень многое, а теперь он ещё и свёл нас вместе.

Она отвела глаза.

– А чем ты теперь занимаешься, оставшись без дел?

– Ищу работу, – ответил Авель, не желая открывать ей тот факт, что ему предложено место в «Стивенсе».

– Скоро в «Стивенсе» откроются хорошие вакансии. Мне сказал об этом мой приятель.

– Тебе сказал об этом твой приятель? – с болью повторил Авель каждое слово.

– Да. Отелю скоро потребуется новый помощник управляющего. Почему бы тебе не подать заявление? Уверена, у тебя хорошие шансы получить место, Владек. Я всегда знала, что ты добьёшься успеха в Америке.

– Да, можно и подать, – согласился Авель. – Как мило, что ты подумала про меня. А почему заявление не подаёт твой приятель?

– О, нет, он слишком молод, чтобы его приняли во внимание. Он всего-навсего официант в ресторане, как и я.

Авелю захотелось поменяться с ним местами.

– Ну что, закажем ужин? – предложил он.

– Я не привыкла ужинать не дома, – сказала Софья. Она уставилась в меню и замолчала в нерешительности. Внезапно Авель понял, что Софья так и не научилась читать по-английски, и заказал и себе, и ей.

Она ела с удовольствием, нахваливая непритязательную пищу. Её безоглядное счастье понравилось ему куда больше, чем утончённая изысканность Мелани. Они поведали друг другу, как прожили это время в Америке. Софья последние шесть лет проработала в «Стивенсе»: начав горничной, она была повышена до официантки. Авель рассказывал ей о своих приключениях, пока она не взглянула на его часы.

– Посмотри на время, Владек! – воскликнула она. – Уже четверть двенадцатого, а мне завтра в шесть утра надо подавать первые завтраки.

Авель и не заметил, как пролетели четыре часа. Он мог бы проговорить с ней всю оставшуюся ночь, радуясь её бесхитростному счастью.

– Могу я видеть тебя ещё, Софья? – спросил он, когда они возвращались в «Стивенс», идя под руку.

– Если хочешь, Владек.

Они остановились у служебного входа в отель.

– Здесь я захожу в отель, – сказала она. – А если ты станешь помощником управляющего, тебе будет разрешено заходить через парадную дверь.

– Тебе не трудно будет называть меня Авелем? – спросил он.

– Авель? – повторила она, будто пробуя это имя на вкус. – Но ведь тебя зовут Владек.

– Раньше звали так, теперь зовут по-другому. Меня зовут Авель Росновский.

– Авель… Странное имя, но тебе идёт, – сказала она. – Спасибо за ужин, Авель. Было здорово увидеть тебя снова. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Софья.

Она прошла через служебный вход. Он посмотрел ей вслед и медленно двинулся за угол, чтобы войти через главный подъезд. Внезапно – и уже не в первый раз в своей жизни – он почувствовал себя очень одиноким.


Все выходные Авель думал о Софье, и перед его глазами вставали картины, с нею связанные: вонючая каюта третьего класса, очереди растерянных иммигрантов на Эллис-Айленд и – самое главное – их короткая, но страстная близость в спасательной шлюпке. Он завтракал, обедал и ужинал только в ресторане гостиницы, чтобы быть ближе к ней и чтобы поглядеть на её приятеля. Авель заранее составил мнение, что тот окажется молодым и прыщавым. Авель считал, что соперник будет прыщавым, он надеялся на это, и соперник действительно оказался прыщавым. Но, к сожалению, он оказался самым красивым мальчиком среди официантов, и прыщики не могли испортить впечатление.

Авель хотел пригласить Софью куда-нибудь в субботу, но она весь день работала. Однако ему удалось сопроводить её в церковь в воскресенье утром, где он со смешанным чувством ностальгии и досады слушал польского священника, распевавшего незабываемые слова мессы. Авель впервые за долгое время, отделяющее его от жизни в замке барона, оказался в церкви. С тех пор ему пришлось пережить жестокие испытания, которые делали невозможной его веру в любой Божий промысел. Однако он дождался и награды: когда они вместе возвращались из церкви, Софья опять позволила ему взять её под руку.

– И что ты надумал насчёт «Стивенса»? – осведомилась она.

– Завтра утром я узнаю, каково их окончательное решение.

– О, я так рада, Авель! Я уверена, что из тебя выйдет отличный помощник управляющего.

– Спасибо, – сказал Авель, вдруг осознавший, что они говорят о разных вещах.

– Не поужинаешь вечером со мной и моими кузинами? – спросила Софья. – Я все воскресные вечера провожу с ними.

– Конечно, буду только рад.

Кузины Софьи жили рядом с той самой сосисочной в центре города и были крайне удивлены, когда она приехала к ним с польским другом, который управлял собственным «Бьюиком». Семья – так называла их Софья – состояла из двух сестёр – Кати и Янины и Катиного мужа Янека. Авель подарил сёстрам по охапке роз, а затем на отличном польском языке ответил на все их вопросы относительно своего будущего. Софья была явно сконфужена, но Авель понимал, что подобные вопросы были бы заданы любому новичку в американско-польской семье. Он постарался не выпячивать свои успехи, достигнутые с тех пор, когда он перестал работать в мясной лавке, и видел, что Янек не сводит с него ревнивого взгляда. Катя подала на стол блюда польской кухни: пироги и бигос, которые Авель с таким удовольствием ел пятнадцать лет назад. Он перестал обращать внимание на Янека – это было бесполезно – и постарался понравиться сёстрам. Похоже, ему это удалось. Но им, наверное, и тот прыщавый юнец понравился. Нет, не мог он им понравиться, ведь он даже не поляк. А может быть, поляк: ведь Авель не знал его имени и не слышал, как он говорит.

На пути назад в «Стивенс» Софья, слегка кокетничая, спросила его, считается ли безопасным вождение автомобиля одной рукой, держа во второй руку девушки. Авель засмеялся и весь путь до гостиницы держал обе руки на руле.

– У тебя будет время увидеться со мной завтра? – спросил он.

– Надеюсь, что да, Авель, – сказала она. – Возможно, к тому времени ты уже будешь моим начальником. В любом случае, желаю удачи.

Он улыбнулся своим мыслям, наблюдая, как она исчезает в служебном входе. Он задумался над тем, как она отреагирует, когда узнает, какие последствия будут иметь завтрашние решения.

– Помощник управляющего, – сказал он вслух, ложась в кровать, и рассмеялся. Он сбросил, как всегда, подушку на пол и попытался забыть о Софье, размышляя о том, какие новости сообщит ему завтра Кертис Фентон.


На следующее утро он проснулся за несколько минут до пяти. В комнате было ещё темно, он попросил принести утренний выпуск «Трибьюн» и отправился на прогулку по газетным заголовкам финансового отдела. К открытию ресторана в семь часов утра он был одет и готов к завтраку. Софьи не было видно в ресторане в то утро, зато прыщавый юнец был на месте, и Авель счёл это плохой приметой. После завтрака он вернулся в номер, так и не узнав, что Софья появилась в зале спустя всего пять минут после его ухода. Глядя в зеркало, он в двадцатый раз поправил галстук и вновь посмотрел на часы. Он подсчитал, что если пойдёт не спеша, то доберётся до банка как раз к тому моменту, когда его двери откроются. На самом же деле он явился за пять минут до открытия и ещё раз обошёл квартал, бесцельно рассматривая в витринах магазинов ювелирные украшения, новые радиоприёмники и нарядную одежду. Сможет ли он когда-нибудь позволить себе такую?! Он снова подошёл ко входу в банк в четыре минуты десятого.

– Мистер Фентон сейчас занят. Вы зайдёте через полчаса или предпочитаете подождать? – спросил секретарь.

– Я зайду попозже, – сказал Авель, не желавший выказывать своё волнение.

Это были самые долгие тридцать минут за всё его пребывание в Чикаго. Он изучил витрины каждого магазина на Ла-Саль-стрит, даже магазинов женской одежды, которые напомнили ему о Софье.

Наконец он вернулся в «Континентал Траст», и секретарь сообщил ему:

– Мистер Фентон готов принять вас.

Авель вошёл в кабинет управляющего банком, чувствуя, как у него вспотели ладони.

– Доброе утро, мистер Росновский. Садитесь, пожалуйста.

Кертис Фентон достал из стола папку с документами, на обложке которой Авель увидел гриф «Конфиденциально».

– Итак, – начал Фентон, – надеюсь, вам понравятся новости, которые я сообщу. Мой заинтересованный доверитель намерен пойти вам навстречу и купить отели на условиях, которые я не могу назвать иначе как выгодными…

– О боже!

Кертис Фентон притворился, что не расслышал, и продолжил дальше:

– …более того, весьма выгодными. Он берёт на себя ответственность за полное погашение двухмиллионного долга мистера Лероя и одновременно учреждает новую акционерную компанию на паях с вами, где доли будут поделены как сорок на шестьдесят, причём сорок процентов будут принадлежать вам, а шестьдесят – ему. Ваши сорок процентов, равные восьмистам тысячам долларов, будут рассматриваться как заём, предоставленный вам новой компанией на срок не более десяти лет под четыре процента годовых. Он может быть возвращаем из прибылей новой компании, на тех же условиях. Иными словами, если компания за год даст прибыль в размере сто тысяч долларов, сорок тысяч долларов из этой суммы пойдёт на погашение вашего долга плюс четыре процента годовых. Если вы погасите долг в восемьсот тысяч долларов за срок не выше десяти лет, вам будет предоставлен однократный опцион, позволяющий выкупить остальные шестьдесят процентов компании ещё за три миллиона долларов. Такая сделка даст моему доверителю отличный возврат его инвестиций, а вам – возможность безраздельно владеть группой «Ричмонд».

Помимо этого, вам назначается жалованье в три тысячи долларов в год и должность президента группы на правах повседневного управления отелями. Вас просят обращаться ко мне только по финансовым вопросам. Мой доверитель поручает мне докладывать обо всём ему лично, он же вводит мою кандидатуру в совет директоров новой группы «Ричмонд», чтобы представлять там его интересы. Сам я буду только счастлив выполнить это условие. Мой клиент не хочет участвовать в деле персонально. Как я уже говорил, в этой сделке может возникнуть конфликт профессиональных интересов, и, я уверен, вы прекрасно понимаете, о чём речь. Он также настаивает на том, чтобы вы никогда не предпринимали попыток узнать, кто он. Он даёт вам четырнадцать дней на обдумывание своих условий, об обсуждении которых не может быть и речи. И в этом я тоже должен согласиться с ним, поскольку условия и в самом деле более чем прекрасные.

Авель лишился дара речи.

– Умоляю вас, скажите же хоть что-нибудь, мистер Росновский.

– Мне не нужно четырнадцати дней, чтобы принять решение, – произнёс наконец Авель. – Я согласен на все условия вашего клиента. Пожалуйста, поблагодарите его и скажите, что я безусловно выполню его просьбу об анонимности.

– Вот и прекрасно! – Фентон позволил себе слабую улыбку. – Теперь ещё несколько уточнений. Счета всех отелей будут переведены в филиалы банка «Континентал Траст», а главный счёт группы будет находиться здесь, под моим прямым контролем. Я, в свою очередь, буду получать тысячу долларов в год в качестве одного из директоров новой компании.

– Я очень рад, что и вы получите что-то от этой сделки, – сказал Авель.

– Простите, что?

– Буду рад работать с вами, мистер Фентон.

– Ваш кредитор разместил на счету нашего банка двести пятьдесят тысяч долларов, которые вы можете использовать на цели повседневного финансирования работы отелей в ближайшие несколько месяцев. Эта сумма тоже рассматривается как заём под четыре процента. Вам следует уведомить меня, если её будет недостаточно для вашей деятельности. Но я считаю, что вам следует удовлетвориться названной суммой, поскольку это существенно укрепит вашу репутацию в глазах моего доверителя.

– Я непременно учту это обстоятельство, – произнёс Авель строгим голосом, подражая интонации банкира.

Кертис Фентон открыл ящик стола и достал огромную кубинскую сигару.

– Вы курите?

– Да, – ответил Авель, ни разу в жизни не куривший сигар.

Он прокашлял всю дорогу до «Стивенса». В холле гостиницы в позе собственника стоял Дэвид Макстон. Авель с облегчением потушил сигару и подошёл к нему.

– Мистер Росновский, вы выглядите чрезвычайно довольным.

– Так оно и есть, мне только жаль, что я не смогу работать у вас в качестве управляющего.

– Тогда я рад за вас. Но, если честно, эта новость не удивляет меня.

– Спасибо вам за всё! – Авель постарался вложить максимум чувства в небольшую фразу и взгляд, которым он её сопроводил.

Он оставил Дэвида Макстона и прошёл в ресторан в поисках Софьи, но она уже сменилась. Авель поднялся в свой номер и позвонил в «Каин и Кэббот». Секретарь соединила его с Уильямом Каином.

– Мистер Каин, я нашёл возможность собрать деньги, необходимые для того, чтобы стать владельцем группы «Ричмонд». Мистер Кертис Фентон из «Континентал Траст» позвонит вам сегодня во второй половине дня и расскажет подробности. Так что необходимость продавать отели на открытых торгах отпадает.

Наступило короткое молчание. Авель с удовольствием подумал о том, насколько убийственной стала эта новость для Каина.

– Спасибо, что сообщили мне об этом, мистер Росновский. Известие о том, что вы нашли источник финансирования, доставило мне огромную радость – вот всё, что я могу сказать по этому поводу. Желаю вам всяческих успехов в будущем.

– А вот я не могу пожелать вам того же, мистер Каин.

Авель повесил трубку, лёг на кровать и задумался о своём будущем.

– Когда-нибудь, – обратился он к потолку, – я куплю твой сраный банк и заставлю тебя выброситься из номера на двенадцатом этаже.

Он опять поднял трубку и попросил телефонистку соединить его с Генри Осборном из страховой компании «Грейт Вестерн».

19

Уильям положил трубку на рычаг. Разговор с задиристым Авелем Росновским его скорее позабавил, чем рассердил. Он сожалел о том, что не смог убедить банк оказать поддержку этому коротышке-поляку, так сильно верящему в собственные силы и способность вытащить группу «Ричмонд». Уильям выполнил оставшуюся часть своих обязанностей и проинформировал финансовый комитет банка о том, что Авель Росновский нашёл источник финансирования, затем подготовил необходимые по закону документы о передаче отелей и, наконец, закрыл банковское досье на группу «Ричмонд».

Уильям был рад, когда Мэттью спустя несколько дней приехал в Бостон, чтобы занять место управляющего департаментом инвестиций банка. Чарльз Лестер не делал секрета из того, что любой профессиональный опыт, полученный в конкурирующей корпорации, не пойдёт во вред юноше в его долгосрочной подготовке к месту председателя совета директоров банка Лестера. Нагрузка Уильяма в банке сразу же уменьшилась наполовину, но увеличилась в других областях. Несмотря на притворные протесты Уильяма, Мэттью таскал его на теннисный корт или в бассейн при каждом удобном случае, и только предложение совершить лыжную прогулку в Вермонт наткнулось на решительное «нет» Уильяма. Впрочем, эта внезапно возросшая активность, по крайней мере, скрашивала одиночество Уильяма и нетерпеливое ожидание приезда Кэтрин.

Мэттью выражал откровенное недоверие.

– Хотел бы я посмотреть на женщину, которая может заставить Уильяма Каина грезить наяву на совете директоров, когда там идёт обсуждение вопросов об инвестициях в золото.

– Подожди, пока ты не увидишь её. Я думаю, тогда ты согласишься, что она – более достойный объект для инвестиций, чем золото.

– Верю! Только не хотел бы я быть на месте того, кто сообщит об этом Сьюзен. Она до сих пор думает, что ты единственный мужчина в мире.

Уильям засмеялся. Ему это и в голову не приходило. Небольшая пачка писем от Кэтрин, увеличивающаяся с каждой неделей, хранилась в запертом ящике рабочего стола Уильяма в Красном доме. Он перечитывал письма снова и снова и скоро выучил почти наизусть. Наконец пришло и то, которого он так ждал:


Бакхерст-парк 14 февраля 1930 года

Дражайший Уильям!

Я наконец всё упаковала, а также распродала, раздала или иным образом избавилась от всего, что здесь оставалось, и девятнадцатого числа отправляюсь в Бостон как лягушонка в коробчонке. Мне немного страшно от мысли, что я снова увижу тебя. Что, если волшебные чары рассеются как мираж на зимнем холоде Восточного побережья? О боже, надеюсь, что нет. Не знаю, как бы я пережила эти месяцы одиночества, если бы не ты.

Люблю,

Кэтрин.


Вечером за день до прибытия Кэтрин Уильям пообещал себе, что не будет предпринимать никаких поспешных шагов, о которых кто-нибудь из них впоследствии мог бы пожалеть. Он сказал Мэттью, что не в состоянии оценить, до какой глубины дошли её чувства к нему, ведь она всё ещё находилась под впечатлением от смерти мужа.

– Не говори глупостей! – воскликнул Мэттью. – Ты влюбился, так признай, что это факт.

Но увидев Кэтрин на вокзальной платформе, Уильям – от радости видеть её лицо – забыл все свои страхи. Он продрался к ней через толпу пассажиров на перроне и обнял её так крепко, что она не могла вздохнуть.

– Добро пожаловать домой, Кэтрин!

Уильям хотел поцеловать её, но она отстранилась. Он удивился.

– Уильям, по-моему, ты ещё не знаком с моими родителями.

В тот вечер он отобедал с её семьёй и в дальнейшем встречался с Кэтрин каждый раз, когда ему удавалось сбежать от банковской рутины или теннисной ракетки Мэттью. После того как Мэттью познакомился с Кэтрин, он предложил Уильяму все свои золотые акции в обмен на неё.

– Я никогда не продаю ниже настоящей цены.

– Тогда, прошу, скажи, – потребовал Мэттью, – где можно найти такую же драгоценность, как Кэтрин?

– В отделе по ликвидациям, где же ещё! – ответил Уильям.

– Быстро обращай её в свой актив, Уильям, поскольку, если ты будешь тянуть, это сделаю я, обещаю.


Общие потери банка «Каин и Кэббот» составили в 1929 году более семи миллионов долларов, что представляло собой среднюю цифру по стране для банков подобного уровня. Многие вообще разорились, и Уильям вынужден был в течение всего 1930 года проводить ограниченные операции с акциями, что сильно затрудняло его деятельность.


Когда президентом США был избран Франклин Рузвельт, он пришёл к власти под лозунгами спасения, восстановления и реформ, и Уильям поначалу боялся, что «Новый курс» не сулит больших выгод банку «Каин и Кэббот». Бизнес восстанавливался медленно, и Уильям, расширяя свою деятельность, должен был с исключительным тщанием планировать каждый свой шаг.

Тем временем Тони Симмонс, который всё ещё возглавлял лондонский филиал, расширил сферу деятельности и принёс «Каин и Кэббот» значительную прибыль за два первых года своего пребывания в должности. Его результаты выглядели особенно разительно на фоне результатов Уильяма, который за тот же период едва смог выйти без убытков.

Во второй половине 1932 года Алан Ллойд вызвал Тони Симмонса в Бостон, чтобы тот выступил на совете директоров с подробным отчётом о работе лондонского филиала банка. По приезде Тони сразу же объявил о своём намерении баллотироваться в председатели совета директоров, когда Алан Ллойд уйдёт на пенсию через пятнадцать месяцев. Уильяма такое заявление застало врасплох, он ведь сбросил со счетов шансы Симмонса, когда тот, несколько подпортив себе репутацию, скрылся в туманном Лондоне. Теперь Уильяму казалось несправедливым, что это пятнышко на репутации было смыто не стараниями Симмонса, а просто тем фактом, что экономика Англии сохранила больше факторов роста и оказалась менее парализованной, чем американская за тот же период.

Тони вернулся в Лондон, чтобы проработать ещё один успешный год, а по возвращении в лучах славы обратился к совету с объявлением о том, что отчётность за год показала прибыль в размере более миллиона долларов – новый рекорд. Уильям вынужден был докладывать о существенно меньших успехах в течение того же периода. Внезапный возврат Тони Симмонса на место фаворита оставил Уильяму всего несколько месяцев, за которые он должен был убедить совет в том, что следует поддержать его кандидатуру. Позднее наступательный порыв его оппонента было уже не остановить.

Кэтрин часами выслушивала жалобы Уильяма, время от времени вставляя слова понимания и сочувствия или порицая его за излишний драматизм. Мэттью, действуя в качестве глаз и ушей Уильяма, сообщал, что голоса, скорее всего, разделятся пятьдесят на пятьдесят, и водораздел пройдёт по линии между теми, кто считают, что Уильям слишком молод, чтобы занимать такой ответственный пост, и теми, кто всё ещё считают Тони Симмонса виновным в том, что банк в 1929 году понёс столь серьёзные потери. Большинство членов совета директоров, из числа не занимающих никаких постов в банке и в силу этого не работающих с Уильямом непосредственно, считали разницу в возрасте между двумя претендентами решающим фактором. Мэттью снова и снова слышал слова о том, что «время Уильяма ещё придёт».

Однажды он сыграл перед Уильямом роль змия-искусителя:

– С твоей долей в капитале банка, Уильям, ты можешь уволить весь совет директоров, набрать новый по своему усмотрению и избраться председателем.

Уильям слишком хорошо знал о таком способе достичь вершин, но уже отказался от подобной тактики, не желая даже рассматривать её всерьёз: он хотел стать директором исключительно на основании личных заслуг. В конце концов, именно так добился своего поста его отец, да и Кэтрин не ожидала от него иного.

2 января 1934 года Алан Ллойд направил каждому члену совета директоров циркулярное письмо с извещением о собрании по случаю его шестьдесят пятого дня рождения. Единственным пунктом повестки дня будет избрание его преемника. По мере приближения решающего дня голосования Мэттью приходилось всё чаще работать в отделе по инвестициям в одиночку, а Кэтрин кормила их обоих, пока они вновь и вновь обсуждали последние перемены в ходе кампании. Мэттью не жаловался на дополнительную нагрузку, которая легла на его плечи, пока Уильям часами просиживал за составлением планов по завоеванию заветной должности. А Уильям понимал, что Мэттью ничего не выиграет от его успеха, поскольку однажды возглавит банк своего отца в Нью-Йорке, и это – гораздо интереснее, чем предложение «Каин и Кэббот». Но Уильям надеялся, что придёт время и он сможет отплатить Мэттью тем же за его беззаветную поддержку.


На шестьдесят пятый день рождения Алана Ллойда собрались все семнадцать членов совета директоров. Вначале председатель произнёс прощальную речь, длившуюся всего четырнадцать минут, но Уильяму показалось, что она никогда не кончится. Тони Симмонс нервно барабанил авторучкой по жёлтому блокноту, лежавшему перед ним, время от времени поглядывая на Уильяма. Никто из них двоих не слышал Алана Ллойда. Наконец Алан сел под громкие аплодисменты, то есть настолько громкие, насколько это могут позволить себе бостонские банкиры. Когда они стихли, Алан Ллойд в последний раз встал со стула в качестве председателя.

– Итак, джентльмены, мы должны избрать моего преемника. Совету представлены два выдающихся кандидата: начальник нашего заокеанского отделения мистер Энтони Симмонс и начальник американского отделения по инвестициям мистер Уильям Каин. Они оба прекрасно вам известны, джентльмены, и я не хочу пускаться в подробности, рассказывая об их заслугах. Вместо этого я прошу каждого кандидата обратиться к совету с изложением своего ви́дения перспектив банка «Каин и Кэббот» в случае его избрания председателем совета директоров.

Первым поднялся Уильям, – так решил жребий, брошенный претендентами прошлым вечером. Уильям Каин обратился к присутствующим с двадцатиминутной речью, заявив, что направит свою энергию в новые области приложения капитала, где банк ещё не пытался работать. Он, в частности, хотел расширить базу деятельности, выбраться из депрессивной Новой Англии и перенести внимание на центр банковской активности, который, по его мнению, находился теперь в Нью-Йорке. Уильям также упомянул о возможности учреждения акционерной компании, которая должна будет специализироваться на коммерческих кредитах, на что более умудрённые годами члены совета только недоверчиво покачали головами. Он хотел, чтобы банк проводил экспансионистскую политику, конкурировал с новым поколением финансистов, которые ведут сегодня Америку за собой, с тем чтобы «Каин и Кэббот» вошёл во вторую половину двадцатого века в качестве крупнейшего финансового института Соединённых Штатов. Когда Уильям сел, то с удовлетворением услышал одобрительные шепотки; в целом его речь произвела благоприятное впечатление.

Тони Симмонс выступил за более консервативную политику: в течение следующих нескольких лет банку следует укрепить свои позиции, работать только в тщательно выбранных областях и придерживаться традиций банковского дела, которые и завоевали «Каин и Кэббот» его нынешнюю репутацию. Симмонс сказал, что сделал выводы из катастрофы и свою главную задачу видит в обеспечении банку «Каин и Кэббот» возможности вообще войти во вторую половину двадцатого века. Реплика вызвала смех в зале. В конце Тони тактично, но уверенно заявил, что Уильям и сам знает, что он слишком молод, чтобы соответствовать этой должности. Когда Тони сел, Уильям не мог сказать, куда склоняется совет директоров.

Алан Ллойд проинформировал собрание, что ни он, ни оба претендента голосовать не будут. Четырнадцать голосующих членов совета получили бюллетени, которые они заполнили и передали Алану, и тот, выступая в качестве председателя счётной комиссии, начал медленно их пересчитывать. Уильям вдруг обнаружил, что не может поднять глаз от исчерченного им вдоль и поперёк блокнота, на странице которого ясно отпечаталась его вспотевшая ладонь. Когда Алан закончил подсчёт и огласил результаты – шесть за Каина и шесть за Симмонса при двух воздержавшихся, – по залу пробежал шумок. Между членами совета начались разговоры вполголоса, и Алан призвал к спокойствию, а Уильям глубоко вздохнул, и его вздох был отчётливо слышен в наступившей тишине.

Алан выдержал паузу и сказал:

– Я полагаю, что в сложившихся обстоятельствах будет уместным провести повторное голосование. Если кто-то из воздержавшихся членов совета найдёт основания поддержать того или иного кандидата, то это может дать возможность одному из претендентов одержать победу.

Опять были розданы бюллетени. На этот раз Уильям не мог даже взглянуть на голосующих, он только слушал скрип стальных перьев по бумаге. Алан снова собрал бюллетени. Медленно открывая каждый из них, теперь он громко называл имена по мере прочтения.

– Уильям Каин.

– Энтони Симмонс, Энтони Симмонс, Энтони Симмонс.

Три – один в пользу Тони Симмонса.

– Уильям Каин. Уильям Каин.

– Энтони Симмонс.

– Уильям Каин. Уильям Каин. Уильям Каин.

Шесть – четыре в пользу Уильяма.

– Энтони Симмонс. Энтони Симмонс.

– Уильям Каин.

Семь – шесть в пользу Уильяма.

Уильяму показалось, что он не может вдохнуть, а Алану Ллойду понадобилась вечность, чтобы вскрыть последний бюллетень.

– Энтони Симмонс, – объявил он. – Голоса разделились семь на семь.

Уильям знал, что теперь Алан Ллойд вынужден будет принять участие в голосовании, и хотя тот никому не говорил о своих предпочтениях, Уильям всегда исходил из того, что, если голосование зайдёт в тупик, Алан поддержит его против Тони Симмонса.

– Поскольку голосование дважды не дало результатов и поскольку, как я понимаю, никто из членов совета не намерен изменить своё решение, я должен отдать свой голос за того кандидата, который, по моему мнению, достоин стать моим преемником в качестве председателя совета директоров «Каин и Кэббот». Я знаю, что нахожусь в незавидном положении, но не вижу другой альтернативы, кроме как назвать имя нового председателя. Этот человек – Тони Симмонс.

Уильям не мог поверить своим ушам, Симмонс был шокирован не меньше. Он под аплодисменты поднялся, поменялся с Аланом Ллойдом местами и впервые обратился к собравшимся в качестве нового председателя совета директоров банка «Каин и Кэббот». Он поблагодарил совет за поддержку и дал высокую оценку тому факту, что Уильям не воспользовался своими сильными финансовыми и семейными возможностями, чтобы оказать давление на членов совета при голосовании. Он пригласил Уильяма занять пост вице-председателя совета директоров, а Мэттью Лестера – заменить Алана Ллойда на посту директора отдела. Оба предложения были единогласно одобрены.

Уильям сидел, уставившись на портрет отца. Он чувствовал, что подвёл его.

20

Авель потушил сигару второй раз и поклялся, что не закурит больше ни одной, пока полностью не рассчитается за два миллиона долларов, нужные ему для установления полного контроля над группой «Ричмонд». Нельзя было расслабляться за сигарой, когда индекс Доу-Джонса опустился до низшего предела, а во всех крупных городах Америки выстроились очереди за бесплатным супом. Авель уставился в потолок и стал размышлять над тем, что и в какой последовательности ему следует сделать. В первую очередь надо сохранить лучшие кадры персонала «Ричмонда» в Чикаго.

Он поднялся с кровати, надел пиджак и отправился в пристройку для персонала, где жило большинство сотрудников, не сумевших найти работу. Авель нанял всех, кому доверял, а тем из них, кто был готов уехать из Чикаго, предоставил работу в одном из десяти других отелей. Он каждому разъяснил свою позицию: в период нынешней рекордной безработицы их рабочие места гарантированы только в том случае, когда отели дают прибыль и пока они её дают. Он считал, что остальные отели группы управляются такими же мошенниками, которые хозяйничали в старом «Ричмонде» в Чикаго, хотел изменить это положение, и изменить быстро. Авель направил трёх своих помощников в отели «Ричмонд» в Далласе, Цинциннати и Сент-Луисе и назначил новых помощников управляющих в остальные семь отелей – в Хьюстоне, Мобиле, Чарльстоне, Атланте, Мемфисе, Новом Орлеане и Луисвилле. Первоначально все отели Лероя располагались на Юге и Среднем Западе, включая и чикагский «Ричмонд» – единственный, который Лерой построил сам. Понадобились три недели, чтобы сотрудники чикагского «Ричмонда» освоились на новых местах.

Авель решил устроить свой кабинет в пристройке «Ричмонда», а на её первом этаже открыл ресторанчик.

Имело смысл остаться рядом со своим заимодавцем и его банкиром, а не уезжать в один из отелей на Юге. Более того, в Чикаго была Софья, и Авель чувствовал, что рано или поздно она бросит своего прыщавого юнца и влюбится в него, – Софья была единственной из известных ему женщин, с кем он чувствовал себя уверенно и спокойно. Уезжая в Нью-Йорк в поисках новых профессиональных кадров, он добился от неё обещания, что она больше не будет встречаться со своим прыщавым приятелем.

«Пусть остаётся прыщавым, – подумал Авель про себя, – но уже не её приятелем».

В ту ночь они впервые занимались любовью и спали вместе. Она оказалась мягкой, весёлой и восхитительной.

Внимательная забота и нежные, опытные руки Авеля удивили Софью.

– Сколько же у тебя было девушек после «Чёрной стрелы»? – спросила она, смеясь.

– Ни одной, которая была бы мне интересна, – ответил он.

– Однако достаточно, чтобы ты забыл меня.

– Я никогда не забывал тебя, – соврал он и наклонился, чтобы поцеловать её, ведь другого способа прекратить подобный разговор он не знал.


Приехав в Нью-Йорк, Авель в первую очередь попытался отыскать Джорджа и нашёл его, безработного, живущего на чердаке дома на восточном конце Третьей улицы. Авель уже и забыл, что на свете существуют такие дома, где живут по двадцать семей, где в каждой комнате стоит запах испорченной пищи, в туалетах не работают сливные бачки, а каждая кровать занята двадцать четыре часа в сутки: на ней посменно спят трое. Пекарня, где работал Джордж, закрылась, и дяде Джорджа пришлось искать работу на большом мукомольном комбинате в пригороде Нью-Йорка, но Джорджа с собой он взять не смог. Джордж обеими руками ухватился за шанс получить работу – любую! – у Авеля в группе «Ричмонд».

Авель нанял трёх новых сотрудников: пекаря, бухгалтера и старшего официанта и вместе с Джорджем вернулся в пристройку «Ричмонда» в Чикаго, чтобы обустроить там свой штаб. Авель был доволен результатами поездки. Большинство отелей на Восточном побережье сократили свой персонал, что сильно облегчило ему решение задачи найма опытных профессионалов, он даже нанял одного из самой «Плазы».

В начале марта Авель и Джордж отправились в поездку по остальным отелям группы. Авель пригласил Софью присоединиться к ним и даже предложил ей на выбор работу в любой из его гостиниц, но она не захотела покидать Чикаго – единственный кусочек территории Америки, который был ей знаком. В качестве альтернативы она согласилась на время его отсутствия переехать в его номер в пристройке. Джордж с его католическим воспитанием, впитавший в себя мораль среднего класса вместе с получением американского гражданства, постоянно доказывал Авелю преимущества жизни в браке, а Авель, испытывавший чувство одиночества в сменявших друг друга безликих гостиничных номерах, был готов слушать его до бесконечности.

Авель не удивился, когда обнаружил, что управление отелями по-прежнему плохое, а в ряде случаев ещё и мошенническое. Тем не менее, высокий уровень безработицы в стране привёл к тому, что большинство сотрудников отелей обрадовались его приезду, считая, что он сможет спасти группу. Авель не счёл нужным производить массовые увольнения, как он сделал в Чикаго. Большинство тех, кто знал его репутацию, испугались его жёстких методов и уже уволились сами. Однако кое-какие головы всё же должны были слететь, в основном те, что оказались не готовы изменить своё отношение к работе после смерти Лероя.

К концу первого года работы Авеля в качестве главы группы «Ричмонд» численность персонала отелей сократилась почти вдвое, а финансовые потери за год уменьшились до ста тысяч долларов. Текучесть кадров среди старшего персонала была невысокой, – настолько заразила всех уверенность Авеля в будущем.

Авель поставил себе цель закончить 1932 год без убытков. Он посчитал, что единственный способ обеспечить такой быстрый прогресс – это позволить каждому управляющему отеля принять личное участие в прибылях – именно так, как предложил ему Лерой, когда он впервые появился в «Ричмонде» в Чикаго.

Авель переезжал из отеля в отель, нигде надолго не задерживаясь, – он никогда не останавливался в отеле более чем на три недели за один визит, и скрывал ото всех, кроме Джорджа – его глаз и ушей в Чикаго, – в какой отель он отправится в следующий раз. Многие месяцы он провёл в этих изматывающих поездках, прерываясь только для того, чтобы увидеться с Софьей или Кертисом Фентоном.

Детально ознакомившись и оценив финансовое положение группы, Авель принял несколько малоприятных дополнительных решений. Самым резким из них было временное прекращение работы двух отелей – в Мобиле и Чарльстоне – которые тратили огромные деньги и безнадёжной обузой висели на финансах группы. Персонал других отелей видел, как упал топор, и заработал ещё усерднее. Всякий раз, когда Авель возвращался в свой небольшой кабинет в пристройке чикагского «Ричмонда», он находил на своём столе кипу докладных записок, требовавших немедленного внимания, – прорванные трубы в ванной, тараканы на кухне, стычки в ресторане и неизбывные жалобы клиентов, грозящих подать в суд.

В жизни Авеля опять возник Генри Осборн с приятным предложением от страховой компании «Грейт Вестерн» урегулировать вопрос со страховкой в сумме 750 тысяч долларов. Они не смогли найти доказательств, указывавших на взаимосвязь между Авелем и Дезмондом Пэйси в деле о пожаре в чикагском «Ричмонде». Показания лейтенанта О'Молли оказались очень кстати. Авель понял, что должен лейтенанту гораздо больше, чем один молочный коктейль.

Авель был бы счастлив удовлетвориться суммой, которую считал справедливым возмещением, но Осборн предложил ему обратиться в суд за её увеличением, обещая помочь выиграть дело за процент от разницы. Авель, в числе недостатков которого никогда не была склонность к мошенничеству, стал после этого относиться к Осборну прохладнее: если тот с такой лёгкостью мог подставить свою компанию, то нет сомнения: при необходимости он подставит и самого Авеля.


Весной 1932 года Авель с некоторым удивлением получил от Мелани Лерой письмо, написанное в более дружеском тоне, чем тот, которого она придерживалась в личном общении. Он был польщён, даже взволнован, и позвонил ей, чтобы пригласить на обед в «Стивенс», хотя и пожалел о своём решении, когда вошёл в зал, поскольку там работала бесхитростная, уставшая и легкоранимая Софья. В контрасте с ней Мелани выглядела восхитительно – в новом длинном зелёном платье, ясно показывавшем, какое тело будет открыто, если обновку снять. Её глаза, возможно, вдохновлённые платьем, казались ещё зеленее и притягивали взгляд ещё сильней.

– Как приятно видеть, что ты в порядке, Авель, – сказала Мелани, садясь за столик в центре ресторана. – Все наслышаны о твоих успехах в группе «Ричмонд».

– Группе «Барон», – поправил Авель.

– А я и не знала, что ты сменил название. – Она слегка покраснела.

– Да, в прошлом году, – соврал Авель. На самом деле именно в этот момент он принял решение назвать каждый отель «Бароном» и сам удивился, почему это так долго не приходило ему в голову.

– Подходящее название, – сказала Мелани, улыбаясь.

Софья поставила перед Мелани грибной суп с лёгким стуком, который много значил для Авеля. Суп едва не пролился на новое зелёное платье.

– Ты не работаешь? – спросил Авель.

– Нет, сейчас нет, хотя дела вроде налаживаются. Но девушка с дипломом по свободным искусствам в этом городе должна сидеть и ждать, пока не будет трудоустроен последний мужчина.

– Если ты хочешь работать в группе «Барон», – Авель слегка выделил новое название, – то тебе надо только сказать мне.

– Нет-нет. У меня всё хорошо.

Мелани быстро перевела разговор на музыку и театр. Беседа с ней была Авелю непривычна, но приятна. Она подшучивала над ним, проявляя немалый интеллект, но теперь он чувствовал себя в её компании гораздо увереннее, чем раньше. Обед продолжался примерно до одиннадцати часов, когда все уже ушли из ресторана, включая и Софью, глаза которой зловеще сверкали. Он отвёз Мелани домой, и на этот раз она пригласила его выпить чего-нибудь. Он сидел на диване, а она наливала ему виски и ставила пластинку на граммофон.

– Не могу остаться надолго, – сказал Авель, – завтра у меня тяжёлый день.

– Эти слова положено произносить мне, Авель. Не спеши, вечер был таким милым. Как в старые времена.

Она села рядом с ним, и её платье задралось выше колен. Фантастические ноги. Он подумал, что вечер не очень похож на старые времена. Он не стал отодвигаться, когда она прижалась к нему. Через секунду он обнаружил, что целует её, – или это она целовала его? Его руки гуляли по её ногам, потом – поднялись к груди, и на этот раз она с готовностью подалась ему навстречу. Она сама отвела его за руку в спальню, аккуратно откинула одеяло и попросила его раздеть её. Авель подчинился, не веря своим глазам, и выключил свет перед тем, как раздеться самому. После этого ему было нетрудно осуществить на практике то, чему учила его когда-то Джойс. Мелани и сама не страдала отсутствием опыта, и Авель ещё никогда не испытывал такого удовольствия от занятий любовью. Потому заснул крепко и спокойно.

Утром Мелани приготовила ему завтрак, выполняя все его пожелания вплоть до того момента, когда ему надо было уходить.

– Я с новым интересом буду следить за успехами группы «Барон», – сказала она. – Хотя вряд ли кто сомневается, что группа добьётся огромных успехов.

– Спасибо за завтрак и незабываемую ночь.

– Надеюсь, мы ещё встретимся когда-нибудь, и скоро, – добавила Мелани.

– Я не против.

Она поцеловала его в щёку, как могла бы поцеловать жена, провожающая мужа на работу.

– Интересно, на ком же ты остановишься, когда задумаешь жениться? – спросила она бесхитростно, помогая ему надеть пальто.

Он посмотрел на неё и нежно улыбнулся.

– Когда я буду принимать это решение, Мелани, то буду руководствоваться только твоим мнением.

– Что ты имеешь в виду? – игриво спросила Мелани.

– Только то, что мне понадобится твой совет, – ответил Авель, направляясь к двери. – И, пожалуйста, найди мне милую польскую девушку, которая выйдет за меня.


Через месяц Авель и Софья поженились. Родственник Софьи Янек был посажёным отцом, а шафером – Джордж. Празднование устроили в «Стивенсе», и танцы и гулянье продолжались далеко за полночь. По традиции каждый мужчина платил символическую сумму за право потанцевать с Софьей, а Джордж довёл себя до седьмого пота, бегая по залу и фотографируя гостей во всевозможных комбинациях и позах. После полуночи подали ужин, состоявший из борща, пирогов и бигоса в сопровождении вина, коньяка и данцигской водки, а Авелю и Софье позволили удалиться в номер для новобрачных под многозначительные подмигивания мужчин и слёзы женщин.

Авель был приятно удивлён, когда на следующее утро Кертис Фентон сообщил ему, что счёт за приём в «Стивенсе» погашен мистером Макстоном, который просит считать праздник его подарком на свадьбу. Авель использовал сэкономленные деньги на выплату первого взноса за небольшой дом на Ригг-стрит.

Впервые в жизни у него был собственный дом.

21

В феврале 1934 года – перед тем, как принять определённое решение относительно своего будущего, – Уильям решил на месяц уехать в Англию отдохнуть. Одно время он даже подумывал о выходе из состава совета директоров, но Мэттью убедил его, что отец Каина не повёл бы себя так в данных обстоятельствах. Мэттью воспринял поражение друга ещё тяжелее, чем сам Уильям. В течение недели он дважды появлялся в банке с очевидными признаками похмелья и не закончил важную работу. Уильям решил оставить эти инциденты без последствий и пригласил Мэттью пообедать с ним и Кэтрин в тот вечер. Мэттью отказался, утверждая, что у него накопилось много незавершённых дел. Уильям не придал бы его отказу большого значения, если бы Мэттью не отобедал в «Ритце» с привлекательной женщиной, которая была замужем за одним из начальников отдела банка «Каин и Кэббот». Кэтрин ничего не сказала, только отметила неважный вид Мэттью.

Занятый сборами в приближающуюся поездку, Уильям не обратил внимания на странности в поведении своего друга, хотя в других обстоятельствах он не преминул бы это сделать. В последний момент Уильям понял, что не выдержит месяца в Англии в одиночестве, и попросил Кэтрин сопровождать его. К его удивлению и радости, она согласилась.

Уильям и Кэтрин отправились в Европу на «Мавритании» в разных каютах. Они поселились в «Ритце» в разных номерах и даже на разных этажах. Уильям посетил лондонский филиал «Каин и Кэббот» и выполнил обязанность, которую сам себе придумал в оправдание поездки в Европу, – проверил результаты европейской деятельности банка. Настрой служащих был прекрасен, а Тони Симмонс явно пользовался их симпатией. Уильяму ничего не оставалось, как пробормотать слова одобрения.

Уильям провёл с Кэтрин две прекрасные недели в Лондоне, Хэмпшире и Линкольншире, осматривая земли, которые он купил несколько месяцев назад, – всего более двенадцати тысяч акров. Финансовая отдача земледелия никогда не бывает высокой, но, как объяснил Уильям Кэтрин, он всегда сможет отсидеться здесь, если дела в Америке опять пойдут под откос.

За несколько дней до возвращения в Соединённые Штаты Кэтрин решила, что хочет посмотреть Оксфорд, и Уильям согласился отвезти её туда рано утром. Он взял в прокат «Моррис», эту марку он ещё не водил. В университете они гуляли по территориям колледжей: Св. Магдалины, живописно стоящего над рекой, Крайстчёрч – с грандиозным зданием, хотя и не монастырским, и Мертон, где они сидели на траве и мечтали.

– Нельзя сидеть на траве, сэр, – сказал им смотритель.

Они засмеялись и пошли, взявшись за руки, как студенты, вдоль берега реки Черуэлл. Уильям уже не представлял себе жизни без постоянного присутствия Кэтрин.

Во второй половине дня они отправились назад в Лондон и, когда доехали до местечка Хенли-он-Темз, решили выпить чаю в трактире «Белл Инн», стоявшем на холме над рекой. После кексов и огромного чайника с крепким английским чаем Кэтрин предложила выезжать, чтобы осмотреть окрестности, пока ещё не совсем стемнело. Однако когда Уильям попытался завести двигатель, никакие усилия не могли заставить его ожить. Наконец Уильям сдался и, поскольку уже темнело, решил, что они останутся на ночь в Хенли. Он вернулся в трактир и попросил выделить ему две комнаты на ночь.

– Простите, сэр, у нас осталась только одна, и она – на двоих.

Уильям поколебался и наконец произнёс:

– Хорошо, мы возьмём её.

Кэтрин казалась удивлённой, но ничего не сказала. Человек за стойкой оценивающе поглядел на неё.

– Мистер и миссис… э-э…

– Мистер и миссис Уильям Каин, – твёрдо сказал Уильям. – Мы отойдём ненадолго.

– Не занести ли пока ваши чемоданы?

– У нас их нет, – ответил Уильям, улыбаясь.

– Понимаю, сэр.

Теряясь в догадках, Кэтрин следовала за Уильямом по Хенли-Хай-стрит, пока они не остановились перед приходской церковью.

– Могу я просить, что ты хочешь сделать, Уильям?

– Кое-что из того, что следовало сделать давным-давно, дорогая.

Больше вопросов Кэтрин не задавала. Когда они вошли в ризницу, Уильям нашёл там служку, прибиравшего книги с церковными песнопениями.

– Где я могу найти священника? – спросил Уильям.

Служка выпрямился в полный рост и с жалостью посмотрел на него.

– Осмелюсь сказать: в доме, где он живёт.

– А где расположен этот дом?

– Джентльмен – из Америки, не так ли?

– Да, – Уильям уже выказывал нетерпение.

– Дом священника находится рядом с церковью, ведь это логично, не правда ли?

– Да, наверное, – ответил Уильям. – Не можете ли вы подождать здесь минут десять?

– А зачем?

Уильям достал из кармана купюру достоинством в пять фунтов и развернул её.

– Для верности пусть будет пятнадцать минут.

Служка внимательно изучил банкноту и сказал:

– Ох уж эти американцы! Хорошо, сэр.

Уильям оставил человека с пятифунтовой купюрой и поспешил к Кэтрин, которая ждала снаружи. Они прошли мимо доски объявлений, в одном из которых он прочёл: «Священником данного прихода является преподобный Саймон Тьюксбери, магистр богословия», – а рядом с этим объявлением находился призыв жертвовать на новую крышу для церкви. «Каждый пенни приближает нас к нужной сумме в пятьсот фунтов», – уверяло объявление, впрочем, не слишком убедительно. Уильям поспешил к дому священника, а Кэтрин шла следом. Но вот на его стук в дверь вышла улыбающаяся розовощёкая полная женщина.

– Миссис Тьюксбери? – осведомился Уильям.

– Да, – улыбнулась она.

– Могу я поговорить с вашим мужем?

– Он сейчас пьёт чай. Не могли бы вы зайти чуть попозже?

– Боюсь, что это довольно срочно.

– В таком случае прошу вас зайти в дом.

Дом был построен в начале шестнадцатого века, и сложенная из камня гостиная согревалась приятным теплом камина. Священник, высокий худой мужчина, который ел тончайшие сэндвичи с огурцами, поднялся им навстречу.

– Добрый день, мистер…

– Каин, сэр, Уильям Каин.

– Чем могу помочь, мистер Каин?

– Кэтрин и я хотим пожениться, – сказал Уильям.

– О, как мило! – произнесла миссис Тьюксбери.

– В самом деле мило, – согласился священник. – А вы принадлежите к нашему приходу? Мне кажется, я вас не помню…

– Нет, сэр, я американец. Я прихожанин церкви Святого Павла в Бостоне.

– Полагаю, в Массачусетсе, а не в Линкольншире, – заметил преподобный Тьюксбери.

– Да, – согласился Уильям, забывший на секунду, что в Англии тоже есть свой Бостон.

– Прекрасно! – Священник воздел руки к небу, как будто собираясь благословить их. – И на какой день вы хотели бы назначить соединение душ?

– Нам нужно немедленно, сэр.

– Немедленно? – переспросил ошеломлённый священник. – Я не очень осведомлён о традициях, с которыми в Соединённых Штатах связан высокий, святой и ко многому обязывающий институт брака, мистер Каин, хотя и читал о довольно странных инцидентах, случавшихся с вашими соотечественниками в Калифорнии. Однако считаю своим непременным долгом сообщить вам, что подобные обычаи ещё не стали приемлемыми в Хенли. В Англии, сэр, нужно прожить в приходе полный календарный месяц, чтобы получить право вступить в брак. Помимо этого, о событии должно быть три раза по разным случаям объявлено в церкви. Исключение делается в очень редких случаях в крайних обстоятельствах. Но даже при их наличии я должен буду испросить разрешения епископа, а я не могу получить его быстрее, чем за три дня, – добавил мистер Тьюксбери, выпрямившись и вытянув руки по бокам.

И тут впервые заговорила Кэтрин:

– А сколько вам ещё нужно на новую крышу для церкви?

– Ах, крыша… Это – печальная история. Но я не буду вдаваться в неё, она началась ещё в одиннадцатом веке…

– Сколько вам ещё нужно? – спросил Уильям и украдкой пожал Кэтрин руку.

– Мы надеемся собрать пятьсот фунтов. Мы добились похвальных успехов, у нас уже есть двадцать семь фунтов, четыре шиллинга и четыре пенса, и это – за семь недель.

– Нет, дорогой, – сказала миссис Тьюксбери, – ты не посчитал один фунт, одиннадцать шиллингов и два пенса, которые я заработала, когда устраивала распродажу подержанных вещей на прошлой неделе.

– Действительно, не посчитал, дорогая. Как невежливо с моей стороны забыть о твоём личном участии. Всё вместе в сумме это составит… – начал преподобный Тьюксбери, пытаясь сложить цифры и возведя очи горе́ в поисках вдохновения.

Уильям достал из кармана бумажник, выписал чек на пятьсот фунтов и, не говоря ни слова, протянул его преподобному Тьюксбери.

– Вижу-вижу, у вас – особые обстоятельства, мистер Каин, – сказал удивлённый священник. Его тон изменился. – Состоял ли кто-нибудь из вас в браке ранее?

– Да, – ответила Кэтрин. – Мой муж погиб в авиакатастрофе четыре года назад.

– О, как ужасно! – воскликнула миссис Тьюксбери. – Извините, я не…

– Тише, моя дорогая! – прервал её божий предстоятель, которому в этот момент церковная крыша была куда важнее, чем чувства собственной жены. – А вы, сэр?

– Я никогда ранее не состоял в браке, – сказал Уильям.

– Я должен позвонить епископу, – сжав в кулаке чек Уильяма, священник исчез в соседней комнате.

Миссис Тьюксбери пригласила их сесть и подвинула к ним тарелку, на которой лежали сэндвичи с огурцами.

Они съели уже три сэндвича, когда священник наконец-то вернулся.

– Всё так необычно, весьма необычно, но епископ согласился при одном условии: завтра же, мистер Каин, вы сообщите обо всём в американское посольство, а сразу же по прибытии в Америку – епископу собора Святого Павла в Бостоне.

Преподобный Тьюксбери всё ещё сжимал в кулаке пятисотфунтовый чек.

– Но теперь нам нужны два свидетеля, – продолжил он. – В роли одного из них может выступить моя жена. Остаётся только надеяться, что служка ещё не ушёл и станет вторым.

– Он никуда не ушёл, уверяю вас, – сказал Уильям.

– Почему вы так в этом уверены?

– Он стоил мне один процент.

– Один процент? – повторил преподобный Тьюксбери недоумённым тоном.

– Один процент от стоимости вашей крыши, – пояснил Уильям.

Священник через небольшой сад провёл Уильяма, Кэтрин и жену в церковь, кивнув по дороге служке.

– И в самом деле, мистер Спроггет никуда не ушёл… Он никогда не остаётся, когда его прошу я. Вы, несомненно, нашли с ним общий язык, мистер Каин.

Саймон Тьюксбери облачился в ризы и стихарь, а служка удивлённо наблюдал за происходящим.

Уильям повернулся к Кэтрин и нежно её поцеловал.

– Я понимаю, что вопрос в подобных обстоятельствах звучит чертовски глупо, но ты выйдешь за меня?

– Боже мой! – воскликнул преподобный Тьюксбери, который никогда не святотатствовал за все свои пятьдесят семь лет земного пути. – Вы хотите сказать, что до сих пор не задавали ей этого вопроса?

Через пятнадцать минут мистер и миссис Каин покинули приходскую церковь в местечке Хенли в Оксфордшире. Кольца в последнюю минуту нашла миссис Тьюксбери: она срезала их с гардин в ризнице, и они отлично подошли. Мистер Тьюксбери получил новую крышу, а мистер Спроггет – прекрасный сюжет, чтобы вновь и вновь пересказывать его в пабе, где он истратил большую часть своих пяти фунтов.

По выходе из церкви священник протянул Уильяму лист бумаги.

– Два шиллинга и шесть пенсов, пожалуйста.

– За что? – спросил Уильям.

– За ваше свидетельство о браке.

– Вам следует заняться банковским делом, – сказал Уильям, протягивая ему полкроны.

Он прошёл со своей новобрачной по главной улице к трактиру «Белл Инн». Они поужинали в отделанной деревом столовой пятнадцатого века и отправились в постель в самом начале десятого. Когда они поднимались по старой деревянной лестнице в свою комнату, человек за стойкой в холле пробурчал себе под нос:

– Если они женаты, то я – король английский.


На следующее утро мистер и миссис Каин не торопясь позавтракали, пока чинили их машину. Молодой официант подал им кофе.

– Тебе как: чёрный или добавить молока? – невинно спросил Уильям.

Пожилая пара с улыбкой смотрела на них.

– С молоком, пожалуйста, – сказала Кэтрин и нежно погладила Уильяма по руке.

Он улыбнулся ей в ответ и вдруг заметил, что все на них смотрят.

Они вернулись в Лондон прохладным весенним утром, проехав от Хенли через Темзу, Беркшир и Миддлсекс.

– Ты обратила внимание на взгляд того типа в гостинице, которым он одарил нас утром? – спросил Уильям.

– Да, надо было показать ему наше свидетельство о браке.

– Нет-нет, ты бы испортил представление о разгульной американке. Меньше всего ему хотелось бы сказать вечером жене, что мы и в самом деле женаты.

Когда они вернулись в «Ритц» – как раз к обеду, – дежурный администратор с удивлением услышал, что Уильям отказывается от второго номера. Позднее он говорил:

– Молодой мистер Каин оказался настоящим джентльменом. Его знаменитый покойный отец никогда бы не повёл себя так.

Уильям и Кэтрин заказали билеты на «Аквитанию», отплывавшую в Нью-Йорк, но сначала позвонили в американское посольство на Гросвенор-авеню, чтобы сообщить консулу о своём новом, семейном, статусе. Консул выдал им длинные официальные анкеты для заполнения, взял с них фунт и продержал их у себя больше часа. Похоже, американскому посольству новая крыша была не нужна. Уильям хотел было пойти к Картье на Бонд-стрит, чтобы купить золотые обручальные кольца, но Кэтрин и слышать об этом не хотела, – ничто не могло заставить её расстаться с драгоценными гардинными кольцами.


Уильяму было трудно найти общий язык с новым председателем совета директоров. Принципы «Нового курса» превращались в закон с невероятной скоростью, а Уильям и Тони Симмонс не могли прийти к единому мнению о том, каковы перспективы инвестиций – благоприятные или нет. Но по крайней мере на одном фронте наблюдался неудержимый рост, когда Кэтрин – вскоре после их возвращения из Англии – заявила, что беременна. Эта новость доставила огромную радость и её родителям, и мужу. Уильям попытался перестроить свой рабочий график, чтобы он больше соответствовал его новому положению женатого мужчины, но всё чаще жаркими летними вечерами оказывался за своим рабочим столом. Кэтрин, весёлая и счастливая, в цветастом платье для беременных, внимательно следила за обустройством детской комнаты в Красном доме. Уильям впервые в жизни почувствовал, что ему хочется сбежать из кабинета домой. Если он не успевал закончить работу, то брал документы с собой и работал в Красном доме, и в дальнейшем никогда не изменял такому порядку.

Кэтрин и будущий ребёнок, ожидавшийся к Рождеству, были источником огромного счастья для Уильяма, а вот Мэттью стал давать всё больше поводов для беспокойства. Он начал пить и опаздывать на работу без объяснения причин. Шли месяцы, и Уильям вдруг понял, что больше не может полагаться на суждения своего друга. Поначалу он ничего не говорил Мэттью, считая, что у того – слишком бурная реакция на отмену «Сухого закона», которая скоро пройдёт. Но всё продолжалось по-прежнему и становилось даже хуже. Последней каплей стало ноябрьское утро, когда Мэттью, опоздав на два часа, пришёл с явными признаками похмелья и сделал глупую ошибку, без всякой надобности продав важный пакет акций, что принесло небольшой убыток клиенту, который вполне мог рассчитывать на приличную прибыль. Уильям понял, что настало время для неприятного, но необходимого разговора по существу. Мэттью признал свою ошибку и с сожалением раскаялся. Уильям был рад тому, что ему удалось устранить ненужные помехи на пути, и уже собирался предложить Мэттью вместе пойти на ланч, когда в кабинет без спроса ворвалась его секретарша.

– Вашу жену отвезли в больницу, сэр!

– Почему? – спросил Уильям.

– Ребёнок, – ответила секретарша.

– Но ведь он должен появиться ещё только через шесть недель, не меньше, – сказал Уильям недоверчиво.

– Я знаю, сэр, но доктор Макензи сильно волновался, он хочет, чтобы вы как можно быстрее отправились в больницу.


Мэттью, который минуту назад казался потерянным человеком, собрался с силами и отвёз Уильяма в больницу. Воспоминания о смерти матери Уильяма и её мертворождённой дочери нахлынули на них обоих.

– Молись Богу, чтобы этого не случилось с Кэтрин! – сказал Мэттью, въезжая на парковку при больнице.

Уильяму не надо было показывать дорогу в отделение акушерства и гинекологии имени Анны Каин, которое Кэтрин официально открыла всего шесть месяцев назад. На пороге приёмного покоя его встретила медсестра и сообщила, что доктор Макензи находится с его женой, потерявшей много крови. Уильям начал мерить шагами коридор в беспомощном ожидании – ровно так же, как он делал это много лет назад. Картина была слишком знакомой. Как бессмысленны его стремления стать председателем совета директоров по сравнению с жизнью Кэтрин! Когда он последний раз говорил ей: «Я тебя люблю»?

Мэттью сидел вместе с Уильямом, шагал вместе с ним, стоял с ним вместе, но ничего не говорил. Сказать было нечего. Уильям смотрел на часы каждый раз, когда медсестра входила или выходила из родильной палаты. Секунды складывались в минуты, а минуты – в часы. Наконец появился доктор Макензи с бисеринками пота на лбу и хирургической маской на лице. Уильям не мог разглядеть выражение лица доктора, пока тот не снял маску, под которой обнаружилась широкая улыбка.

– Поздравляю, Уильям, у тебя мальчик, а с Кэтрин всё хорошо.

– Слава Богу! – выдохнул Уильям, опираясь на Мэттью.

– Всевышнему, конечно, слава, – сказал доктор Макензи, – но и я тоже имею к этому рождению некоторое отношение.

Уильям засмеялся.

– Могу я видеть Кэтрин?

– Нет, не сейчас. Я дал ей успокоительное, и она заснула. Она потеряла немного больше крови, чем положено, так что к утру будет ещё довольно слаба, но вполне в состоянии увидеться с тобой. Но ничто не мешает тебе посмотреть на сына. Только не удивляйся тому, какой он маленький: всё-таки он довольно сильно недоношен.

Доктор провёл Уильяма и Мэттью по коридору, и они остановились перед огромной стеклянной стеной, за которой лежали в ряд шесть маленьких головок в кроватках.

– Вот этот. – Доктор Макензи показал пальцем на ребёнка, которого только что привезли.

Уильям с сомнением посмотрел на уродливое личико, и его представление о красивом сыне стало таять.

– Скажу только одно об этом чертёнке, Уильям, – весело произнёс доктор Макензи. – Он выглядит лучше, чем в его возрасте выглядел ты, но, в конце концов, ты же не вырос уродом.

Уильям с облегчением засмеялся.

– Как вы его назовёте?

– Ричард Хиггинсон Каин.

– Надеюсь, я доживу до дня, когда приму первенца Ричарда. – Доктор по-приятельски похлопал новоиспечённого отца по плечу.

Уильям немедленно дал телеграмму ректору школы Святого Павла, чтобы тот зарезервировал мальчику место на 1943 год. А затем молодой отец и Мэттью основательно напились и оба на следующее утро опоздали в больницу к Кэтрин, где ещё раз зашли посмотреть на Ричарда.

– Уродливый тип, – сказал Мэттью, – совсем непохож на свою мать.

– Вот и я так думаю.

– Хотя и твоя копия.

Уильям вернулся в палату к жене.

– Как тебе понравился твой сын? – спросила Кэтрин. – Он так похож на тебя.

– Я ударю следующего, кто произнесёт подобные слова, – сказал Уильям. – Это самое уродливое существо, которое я когда-либо видел.

– О нет, – возразила Кэтрин с притворным негодованием, – он прекрасен.

– Только мать может любить такого, – сказал Уильям и обнял жену.

Она прижалась к нему, счастливая от того, что счастлив он.

– Что сказала бы бабушка Каин о нашем первенце, который появился на свет менее чем через восемь месяцев после брака? Что-нибудь вроде: «Не хочу показаться

жестокой, но любой ребёнок, родившийся ранее пятнадцати месяцев после брака, заставляет сомневаться в том, кто его отец, а ребёнок, родившийся ранее девяти месяцев, вообще недопустим». Кстати, Кэтрин, я забыл сказать тебе кое-что, перед тем как тебя увезли в больницу.

– Что же?

– Я люблю тебя.


Кэтрин и маленькому Ричарду пришлось остаться в больнице почти на три недели. Только к Рождеству к Кэтрин вернулась прежняя энергия. С другой стороны, Ричард рос быстро, как оставленный без присмотра сорняк. Уильям первым из мужчин семейства Каинов менял пелёнки и катал по улице коляску. Кэтрин очень гордилась им, хотя и была немного удивлена. Уильям сказал Мэттью, что пора и ему найти себе хорошую женщину и остепениться.

Мэттью в ответ только засмеялся.

– Ты положительно вошёл в средний возраст, Уильям. Теперь буду ждать, когда у тебя появятся седые волосы.

Пара седых волос уже появились во время борьбы за кресло председателя. Мэттью просто не заметил.


Отношения с Тони Симмонсом стали резко ухудшаться, что заставило Уильяма ещё раз задуматься об отставке. Мэттью был ему не помощник, поскольку опять взялся за старое. Период воздержания – если он вообще был, – продолжался всего несколько месяцев, и теперь Мэттью пил ещё больше, чем раньше, и каждое утро приходил в банк на несколько минут позже, чем в предыдущее. Уильям не очень ясно представлял, как справиться с ситуацией, при которой ему всё чаще приходилось выполнять работу за Мэттью. В конце каждого дня Уильям перепроверял почту Мэттью и отвечал на пропущенные им звонки.

К весне 1936 года, по мере того как инвесторы становились всё более уверенными, а вкладчики стали возвращаться в банки, Уильям решил, что пришло время вернуться на фондовый рынок, однако Тони наложил на его предложение вето, распространив в финансовом комитете довольно бесцеремонный меморандум. Уильям ворвался в кабинет Тони и спросил, не следует ли ему подать в отставку.

– Конечно нет, Уильям. Я просто хочу, чтобы вы признали мою неизменно консервативную политику управления банком. Я не намерен очертя голову кидаться в рынок, рискуя деньгами наших инвесторов.

– Но мы постоянно упускаем возможности, уступая их другим банкам. А сами сидим в стороне и наблюдаем, как они выжимают всё из сложившейся ситуации. Нас скоро обгонят банки, которые десять лет назад мы даже не сочли бы за соперников.

– Обгонят в чём, Уильям? Уж во всяком случае, не в репутации. В быстрых прибылях, может быть, но не в репутации.

– Но меня интересует прибыль, – сказал Уильям. – Я считаю, что обязанность банка – обеспечивать хорошие проценты своим инвесторам, а не топтаться на месте, пусть и с выправкой джентльмена.

– Я лучше останусь на месте, чем позволю этому банку потерять репутацию, которую он завоевал при вашем деде и отце за более чем полвека своего существования.

– Да, но они оба всегда искали новые возможности для расширения банковской деятельности.

– Тогда были времена получше, – заметил Тони.

– Но и во времена похуже они поступали так же, – возразил Уильям.

– Чего вы так разволновались, Уильям? Ведь в вашем отделе у вас руки развязаны.

– Чёрта с два! Вы блокируете всё, что предполагает хоть каплю предприимчивости.

– Давайте будем откровенны друг с другом. Одна из причин, по которой я должен быть особенно осторожен в последнее время, заключается в том, что я больше не могу доверять оценкам и предложениям Мэттью.

– Оставьте Мэттью в покое. Вы же блокируете мои предложения, это я возглавляю отдел.

– Оставить Мэттью в покое? Хотел бы, но не могу. В конечном итоге вся ответственность перед советом директоров за действия любого сотрудника лежит на мне, а он – человек номер два в самом важном отделе банка.

– Да, и потому отвечаю за него я – как человек номер один в том же отделе.

– Нет, Уильям, это дело не может оставаться исключительно под вашей ответственностью, когда Мэттью приходит на работу пьяный, да к тому же в одиннадцать часов, какой бы долгой и тесной ни была ваша дружба.

– Не преувеличивайте.

– Я не преувеличиваю, Уильям. Вот уже более года у банка есть проблема в виде Мэттью Лестера, и если я не говорил вам о моём беспокойстве в этой связи, то только потому, что у вас установились тесные отношения как с ним лично, так и с его семьёй. Я не буду колебаться, если он подаст прошение об отставке. Человек большего калибра сделал бы это давным-давно, а его друзья поддержали бы такое его решение.

– Никогда! – заявил Уильям. – Если уйдёт он, уйду и я.

– Значит, так и будет, Уильям. Я в первую очередь отвечаю перед нашими инвесторами, а не перед вашими школьными друзьями.

– Вы ещё пожалеете о том, что произнесли эти слова, Тони! – воскликнул Уильям, хлопнул дверью и вернулся в свой кабинет в ярости.

– Где мистер Лестер? – спросил он у секретарши.

– Он ещё не прихо