Book: Заледеневший



Заледеневший

Джеймс Тейбор

Заледеневший

Посвящаю эту книгу Т. Алану Браутону, направившему меня по верному пути

Рост ради самого роста — в этом заключается идеология раковой клетки.

Эдвард Абби

Мы должны переориентировать наши усилия с лечения симптомов на хирургическое удаление рака.

Такие операции потребуют от врача принятия множества жестоких и бессердечных решений.

А боль при этом может быть невыносимой.

Доктор Пол Эрлих, профессор факультета демографических исследований Стэндфордского университета

Это художественное произведение. Любые сходства с реально существующими или ранее существовавшими людьми, событиями, местами, где разворачиваются действия (если нет соответствующего указания), — это всего лишь совпадения.

Часть первая

Континент боли

Великий Боже! Это ужасное место.

Сэр Роберт Фолкон Скотт, «На Южном полюсе»

1

Готовясь к заключительной стадии полета, «С-130» резко клюнул носом и, заложив тридцатиградусный вираж, предоставил Халли Лиленд возможность посмотреть на то, что находилось внизу. Был второй понедельник февраля; дело происходило на Южном полюсе сразу после полудня. Темноту прорезали две полоски света, тонкие и красные, будто свежие, только что сделанные скальпелем надрезы на коже. Расстояние в полмили до Южной полярной станции «Амундсен-Скотт» пришлось лететь по сияющему небосводу. Воздух был прозрачным, как полированное стекло; красные, белые и золотые лучи ярко сверкали, словно отражаясь от ограненных драгоценных камней, лежащих на земле в одной миле под крылом проплывающего над ними самолета.

— У пилота, похоже, денек не из приятных? — громко прокричала Халли, стараясь, чтобы ее услышал единственный, кроме нее, пассажир, старший по погрузо-разгрузочным работам. За время полета он ни разу не поднял головы от страниц старого номера журнала «Пипл».

О покое оставалось только мечтать. Халли находилась в пути уже четыре дня и четыре ночи, и желание поспать томило ее, словно неутолимая жажда. Но самолет был предназначен для перевозки грузов и не обеспечивал пассажирам никакого комфорта в полете. Ее посадочным местом стала бухта нейлонового троса, подвешенного, как гамак, в фюзеляже, а четыре ревущих двигателя делали попытки заснуть столь же бесплодными, как если бы вместо моторов тут был грохочущий водопад. Поэтому большую часть трехчасового перелета Халли то вспоминала неприятную сцену прощания с Уилом Бауманом в Далласе, то пыталась мысленно представить подледниковое озеро, вода в котором имела температуру двадцать два градуса. Именно озеро и послужило основной причиной ее визита сюда.

— Пилот просто развлекается! — В голосе старшего по погрузо-разгрузочным работам послышались веселые нотки. — Представляете, какая это скучища — лететь из «Мак-Мёрдо» до полюса и обратно? А когда самолет входит в облака, эти сидят в кабине, а мы — вдвоем в салоне. Понимаете, о чем я?

Халли была не уверена, что понимает. Посмотрев вниз на лед, она увидела, как пучок белого света вдруг рассыпался на многочисленные дрожащие лучики.

— Что это?

— У полярников есть поговорка: «Два лучших дня в вашей жизни — это когда вы прилетаете сюда и когда улетаете отсюда». Большое счастье — убраться из этих краев. — Мужчина внимательно посмотрел на Халли. — Обычно посетители не прилетают к нам в такое время года. Вы специально прибыли сюда зимой?

— А вам, похоже, очень хочется побыстрее вылететь обратно на «Мак-Мёрдо»?

— В этом нет ничего удивительного.

— Настроение у вас, я вижу, совсем не радостное.

— Ну сами посудите, большую часть времени до вылета обратно парни посвятят пьянке. А это значит похмелье, драки и прочие прелести.

— Пьянке, говорите? Так ведь сейчас только полдень.

Старший по погрузо-разгрузочным работам снова посмотрел на Халли:

— Вы что, здесь в первый раз?

Пилот за штурвалом все же умел летать, признала Халли. Она почти не почувствовала, как стальные лыжи самолета поцеловали лед, — а это нелегкий трюк с шестьюдесятью тоннами груза да еще в разреженном воздухе на высоте тысяча триста футов. Самолет, вырулив к месту стоянки, остановился, спустил наклонный грузовой трап. Халли задержалась внутри, надевая на лицо защитную маску и натягивая на голову отороченный мехом капюшон.

— Я не задержу вас, мэм. Скоро вас высадят. — Говоря это, старший по погрузо-разгрузочным работам подавал руками знаки стоявшей на льду толпе.

— Простите, что отрываю вас от дела. Такое зрелище здесь можно наблюдать не каждый день? — спросила Халли, глядя на полярное сияние, похожее на развернутый поперек черного неба висящий орнамент из зеленых и пурпурных сполохов.

Нахмурившись, мужчина ссутулился:

— Да, особенно в полуденное время.

Стена тел в черных парках встала на пути прибывших, не давая идти вперед по льду. Лица, скрытые под поднятыми меховыми воротниками, налобные светильники, смог от выдыхаемых алкогольных паров. Люди в толпе перемещались, перетасовывались и топали ногами, совсем как лошади на родительской ферме Халли в Шарлотсвилле.

— Пропустите, пожалуйста, — обратилась она к собравшимся.

— Пропустить через нас? — грубо сострил кто-то.

Несколько человек расхохотались, но никто не сдвинулся с места.

Халли обошла их сбоку.

— Посадка! — пронзительно закричал старший по погрузо-разгрузочным работам и отскочил в сторону, как пешеход, случайно вышедший на полосу движения.

Потом он наконец сгрузил на лед два оранжевых походных чемодана Халли.

— Добро пожаловать в насквозь промерзший ад, мэм. Желаю вам хорошо провести здесь время! — театральным тоном объявил он, и девушка впервые услышала, как его голос прозвучал бодро и жизнерадостно.

— А чему вы сейчас так радуетесь?

— Да тому, что уже улетаю отсюда, мэм.

Халли наблюдала за тем, как самолет выбрался на взлетную полосу, а потом снова взлетел и повернул обратно на «Мак-Мёрдо». Она осталась на льду в полном одиночестве. Никогда ей не доводилось бывать в столь мрачном и пугающем месте. Небо над головой напоминало сияющий купол из полированного оникса с выгравированными белыми крапинками звезд. Лед был похож на розово-красный мрамор, местами покрытый снежными сугробами, изъеденными ветровой эрозией. Ветер дул со скоростью двадцать миль в час. Для полюса это почти безветрие: здесь ураганные ветры со скоростью сотни миль в час — явление весьма частое.

Цифровой термометр, висящий на одном из замочков застежки-молнии, показывал шестьдесят восемь ниже нуля. А под пронзительным ветром температура опускалась почти до минус ста. Халли когда-то слышала, что, по мнению пожарников, огонь — голодное живое существо. Этот холод, похоже, тоже был живым. И голодным. Он проникал через семь слоев специальной одежды, сквозь швы, застежки-молнии и участки, в которых теплозащитная подкладка была тоньше. Неприкрытые участки кожи лица обжигало так, словно к ним прикасались горящей сигаретой.

Внезапно Халли подумала, что, наверное, умрет прямо здесь, на этом самом месте, где она вышла из самолета и откуда отчетливо видела станцию. «Все рассказы об аде — это сплошная чушь», — пронеслось в голове. В аду наверняка так, как здесь: холод, темнота и все мертвое. Девушка повернулась на триста шестьдесят градусов вокруг себя, но не увидела ничего, кроме станции. В этом прозрачном, первобытной чистоты воздухе казалось, что до нее менее полумили, но Халли видела расстояние от посадочной полосы до станции на карте в «Мак-Мёрдо». Она провела ногой по льду. Его поверхность была изрезана и усыпана мелкими осколками, словно хоккейная площадка после игры. В голове ощущались легкость и пустота. В глазах мелькали серебряные искры. В ушах стоял звон, Халли подташнивало; вздохнуть полной грудью она не могла, сердце тяжело и учащенно билось. Приличная высота над уровнем моря, антарктический холод, усталость — ведь Халли только что прилетела.

Она привезла с собой костюм для дайвинга и все, что нужно для работы под водой, поэтому каждый из ее чемоданов весил не менее сорока фунтов. При такой температуре лед скорее походил на промерзший песок. Тащить чемоданы волоком было и тяжело, и опасно для их содержимого. Халли собралась в поездку почти моментально, даже еще быстрее: ведь это привычное дело для тех, кто служит в Ведомстве биологической защиты США экспертом, ведущим работу непосредственно в местах биологически неясных или опасных происшествий. «Да уж, организация работы оставляет желать лучшего, — думала Халли, — если, прилетев сюда, человек попадает прямиком в лапы смерти».

— Ну ладно, надо идти, — сказала девушка самой себе.

Внутри четырехслойных рукавиц ладони уже окоченели. Она с трудом ухватилась за концы веревок, привязанных к чемоданам, и двинулась к станции, таща их за собой. Ощущение было такое, будто под ногами месилась глубокая непролазная грязь. Пройдя шагов тридцать, девушка остановилась. В легких чувствовалась тяжесть, мышцы жгло, тело буквально проклинало мозг за то, что ему приходится так ишачить. Пока Халли шла вперед, станция, казалось, пятилась назад, словно уплывала со своего места, подобно отколовшейся льдине, уносящей печальное чудовище Виктора Франкенштейна.

Подняв голову, девушка увидела вдалеке источник света, подпрыгивающий, как в танце, и приближающийся к ней. Через несколько минут снегоход, подняв облако ледяной пыли, остановился возле Халли. Водитель ростом и фигурой походил на бочку и с макушки до пят был одет во все черное. Халли опустила голову так, чтобы луч ее налобного фонаря упирался прибывшему в грудь, а не слепил глаза.

— А тут совсем не жарко. Я, конечно, не надеялась на встречу с духовым оркестром, но…

— Милая моя, да разве это холод! — Хриплый голос принадлежал, как оказалось, не «ему», а женщине, говорившей с австралийским акцентом. — Грейтер сказал, что вы должны прилететь завтра. На ваше счастье, пилот сообщил по радио, что вы прибыли.

— Грейтер?

— Начальник станции. Я вот думаю, неужели нельзя было уместить все свое барахло в одном чемодане?

В ее тоне Халли расслышала высокомерие и снисходительность или раздражение, а возможно, и то, и другое. Девушка забросила оба чемодана в оранжевые грузовые сани.

— Что вас сюда принесло? — спросила женщина. — Никто не приезжает на зимовку так рано.

Теперь в ее тоне слышалась злость, и Халли изо всех сил старалась понять, в чем дело. Беспричинный хронический гнев? Впрочем, необходимость покинуть теплую уютную станцию и по стоградусному морозу тащиться за каким-то бестолковым визитером вполне могла послужить причиной. После приступа кашля женщина с трудом отдышалась. Выпрямившись, она сделала осторожный вдох.

— Не очень хороший у вас кашель, — сочувственно произнесла Халли. — Бронхит?

— Полярная простуда. Не волнуйтесь, вам этого тоже не избежать. Так, значит, вы все-таки на зимовку?

Женщина уселась на снегоход и знаком велела прибывшей сесть позади нее. Ветер уже пробрал Халли до костей.

— Тут все время так дует? — спросила она.

— Нет.

— Это хорошо.

— Я хотела сказать, что обычно ветер намного сильнее.

Прежде чем запустить мотор, женщина посмотрела на Халли из-за плеча внимательным взглядом.

— Теперь до меня дошло. Вы приехали на замену той самой пробирке, которая умерла, верно? Как же ее звали?..

— Ее звали Эмили Дьюрант, — ответила Халли.



2

— Добро пожаловать в ЖОПУ, — объявила бочкообразная женщина. — А расшифровывается это как…

— Как это расшифровывается, я в курсе. ЖОПА — это «Исследовательская станция «Амундсен-Скотт» — прервала ее Халли, обретя наконец возможность дышать. — Выглядит как «Мотель номер шесть» на ходулях.

Они стояли возле парковки снегоходов рядом с желтыми ступеньками лестницы, ведущей к главному входу в станцию.

— Ветры дуют ниже, поэтому здесь не образуются снежные заносы. А иначе пять лет — и мы погребены. Как это произошло со «Старым полюсом».

— Так, значит, жизнь существует здесь во всех проявлениях? Люди живут, работают — в общем, все как обычно?

— Теперь да. Летом все разъезжаются. Пробирки завершают свои проекты. Остается только костяк команды обслуги.

— Пробирки? Обслуга?

— Полярный сленг. Научные работники — это пробирки. Те, кто обеспечивает им условия и оказывает помощь, например я, — обслуга. Нас еще называют амбалами.

Войдя внутрь, они пристроили чемоданы Халли у стены и сбросили верхнюю одежду. Женщина оказалась чуть тяжелее и приблизительно на пять с лишним дюймов ниже Халли, рост которой составлял пять футов десять дюймов, а вес — сто тридцать шесть фунтов. Каштановые волосы «аборигенки» были подстрижены «ежиком», а нечистую кожу щек покрывали пятна застарелой угревой сыпи; она взирала на мир взглядом собаки, часто получающей пинки. Пристально посмотрев на Халли, женщина сразу оценила ее внешность: светлые, почти белые волосы, высокие скулы; большие синие, как бирюза, глаза. Негромко присвистнув, она сказала:

— Ну, у тебя отбоя не будет от полярных парней. Да и от некоторых девиц. Так что не расслабляйся.

— Как тебя зовут? — спросила Халли.

— Рокки Бейкон.

— Рокки?

— Уменьшительное от Рашель. А тебя как звать?

— Халли Лиленд, — ответила девушка. Сощурившись, она пристально вгляделась в полутемный коридор. — У вас тут весьма светло и чисто.

— Экономия энергии. Света достаточно, чтобы не упасть и не разбиться. Датчики движения включают и выключают освещение в соответствии с твоим перемещением по коридору.

— На самом деле я пошутила, — сказала Халли.

— Я догадалась. Читала что-то подобное. Фолкнер, так?

Нос почуял неприятный запах, и это удержало Халли от лекции по современной американской литературе.

— Чем это так воняет?

— Запах полюса, — усмехнулась Рокки. — Аромат дизельного топлива, дезинфицирующего средства, подгоревшего жира и немытых тел. Ты же приехала сюда всего на пять дней?

— А почему пол вибрирует?

— Так ты одна из тех?

— Из каких тех?

— Из тех, кто отвечает вопросом на вопрос. Это раздражает.

— В самом деле? — Халли смогла прогнать улыбку с лица, но не из глаз.

— Фунджисы, — сердито взглянула на нее Рокки.

— Что еще за фунджисы?

— Да гребаные новички. Что парни, что девки.

Рокки закашлялась; кашель был нехороший. В помещении это особенно чувствовалось, поскольку на женщине не было маски, прикрывающей лицо от ветра. Она вся побагровела, глаза налились кровью, из носа потекло.

— Пикорнавирус, — сказала Халли. — Каждый закупоривается, подобно лабораторной мыши, втягивает микробы и вирусы в себя и выдает их наружу.

— А вы что, врач?

— Микробиолог. А где здесь кафетерий? Мне нужна вода и хочется кофе.

Первую полярную станцию на Южном полюсе ВМФ США выкопал в девственных льдах каменной прочности еще в 1957 году. Это первое в Антарктиде сооружение все еще существовало, переместившись сейчас на тридцатифутовую глубину и получив новое название «Старый полюс». Нечто похожее произошло и с другими объектами, возведенными ВМФ США, — такова традиция этого ведомства. Обитатели новой станции называли кафетерий камбузом. Но на деле, невзирая на название, это помещение походило на столовую средней школы или исправительно-воспитательного учреждения. Прямоугольный пол немалой площади, заставленный зелеными, видавшими виды столами и стульями. Плотная завеса из запаха свежей половой мастики и застаревшего смрада подгоревшего жира. Кухня и линия раздачи оформлены в черном цвете. В часы приема пищи в столовой стоял сплошной гул голосов. Кто-то, поддавшись желанию хоть как-то украсить обеденный зал, подвесил к потолку многоцветные световые рождественские гирлянды. Сейчас большая часть лампочек перегорела, и провода свисали с потолка подобно толстым нитям зеленой паутины.

— Ну а чем кормят на Южном полюсе? — спросила Халли у Рокки.

— Ты когда-нибудь сидела в тюрьме?

Халли открыла рот, чтобы ответить «пока нет», но не успела. Рыжеволосая женщина в лабораторном халате, сидящая за одним из столиков, неожиданно вскочила со стула, настолько поспешно, что тот опрокинулся спинкой на пол. Женщина прижимала к лицу несколько бумажных салфеток, пытаясь с их помощью остановить сильное носовое кровотечение. Кровь, быстро пропитав этот самодельный компресс, потекла по пальцам и бледным запястьям, и почти сразу на белом халате расплылись пятна, напоминающие цветом и формой редиску.

В течение нескольких секунд ничего не происходило, но затем глаза женщины широко раскрылись и грудная клетка затряслась в конвульсиях. Она закашлялась, и изо рта сразу хлынул густой кровавый поток. Женщина шагнула вперед, споткнулась, рот открылся еще шире — кровь била фонтаном. Она зашаталась, задела несколько стульев, потом ухватилась за стол. А кровь все хлестала и хлестала у нее изо рта, заливая передние полы халата, забрызгивая столешницы ближайших столов и пол. Люди спешно отходили в сторону.

Пострадавшая повалилась навзничь. Голова с громким треском стукнулась об пол. Затрубила система громкой связи: «Код блю» в обеденном зале. «Код блю» в обеденном зале. Фельдшеров «Скорой помощи» в обеденный зал. Повторяю, «Код блю» в обеденном зале».

— Кто-то вызвал медпомощь, — пробормотала Бейкон.

Крупный упитанный мужчина в черном халате встал на колени возле несчастной. Он наклонился, желая выяснить, дышит ли она, но, покачав головой, сразу же начал делать непрямой массаж сердца. Второй мужчина опустился на колени возле головы женщины с вентилятором легких в форме маски, но обильное кровотечение не позволило ему применить этот аппарат. Два фельдшера «Скорой помощи» в голубых комбинезонах влетели в обеденный зал. Очистив дыхательные пути пострадавшей, они надели ей на лицо маску с вентилятором и включили дефибриллятор. После десяти минут усилий и четырех серий шоковых толчков компьютеризированный голос прибора объявил простуженным басом: «Пациент не реагирует».

Фельдшеры поднялись на ноги.

— Мы ее потеряли, — произнес один из них.

Халли доводилось видеть людей и с более серьезными травмами, пострадавших в горах и в пещерах, она видела утопленников, а несколько раз — убитых и даже изуродованных падением с большой высоты. Но она никогда не видела, чтобы из человека вытекало столько крови. Несчастная словно лежала в центре темно-красного пруда овальной формы. Двое мужчин в черных халатах и фельдшеры выглядели как израненные бойцы.

Пока фельдшеры работали, в обеденном зале висела мертвая тишина. Теперь же стало даже более шумно, чем до этого мрачного происшествия. Когда Халли вошла сюда, она видела десятки лиц, и каждое выглядело по-своему особенным. Сейчас все, на кого она смотрела, казались на одно лицо, на котором отпечатался ужас. Кто-то, стоявший поблизости от нее, — она не могла точно сказать, мужчина или женщина, — негромко рыдал.

— Что, черт возьми, здесь происходит?

Повернувшись на голос, Халли увидела высокого мужчину, одетого в отутюженную форму цвета хаки. Ее поразили бледность его кожи и то, как одежда висит на костлявом теле. Голос вновь прибывшего дребезжал. «Завзятый курильщик или тяжелая простуда», — подумала она. А то и все сразу.

— Я сидела почти рядом с ней, — ответила одна из женщин, обступивших тело. Выражение ее багрового лица говорило, что она вот-вот расплачется. Одной рукой она держалась за край столешницы, другую приложила к основанию шеи. — Харриет вдруг встала. Я подумала, что это, вероятно, приступ кашля. Но ее стало рвать кровью. Я никогда не видела столько крови. Да сами посмотрите.

— Ее не рвало, — сказал один из фельдшеров. — Вокруг нее только кровь и никаких посторонних включений.

— Это какой-то вид кровоизлияния, — предположил второй фельдшер. Он, как и все, кто находился в обеденном зале, не сводил глаз с лежащей на полу. Ее кожа сейчас стала такой же белой, как и лабораторный халат.

Запах свежей крови подавил запах мастики, чад от пригоревшего жира и все остальное, действующее на обоняние в этом помещении. Желудок Халли сжимали спазмы. Первоначальный шок сменился потрясением; ей было жаль эту несчастную, а если говорить по-честному, ее обуял страх.

Мужчина в хаки включил радио и произнес:

— Внимание, это Грейтер. Доктору и группе по обеспечению биологической безопасности срочно прибыть в обеденный зал. — В правом ухе у него был наушник, так что он мог слышать ответ другой стороны. Он снова сообщил по радио: — Здесь кровь. Много крови. Скончалась женщина. Харриет Ланеэн. — Обратившись к фельдшерам, он добавил: — Поможете с эвакуацией тела, когда они прибудут. Врач должен его осмотреть и сделать необходимые фотографии. После этого отправьте тело в морг. Я постараюсь как можно скорее переправить его со станции на самолете.

Грейтер повернулся к толпе, обступившей место происшествия. Халли заметила злость в его резких движениях и ясно расслышала раздражение в голосе. «Возможно, здесь это обычное явление», — подумала она.

— Я хочу получить показания свидетелей произошедшего на свою электронную почту к тринадцати ноль-ноль.

— А как быть, если мы вообще ничего не видели? — прозвучал неизвестно кем заданный вопрос.

— Да бога ради, вот это и напишите в своем электронном письме. Позже я кое с кем из вас поговорю. Слушайте, в последнее время вы абсолютно перестали реагировать на вызовы! Если вы слышите свое имя по интеркому, это означает, что я хочу видеть этого человека у себя в офисе немедленно. И я должен увидеть его немедленно или получить достаточно веские объяснения того, почему он не явился. А сейчас очистите территорию. Биологическая группа скоро будет.

Халли направилась к выходу вслед за Рокки Бейкон и остальными, но чья-то рука легла на ее плечо. Обернувшись, она увидела мужчину в хаки.

— Вы — Лиленд? — спросил он.

— Я только что прибыла и хотела встретиться с вами после…

Он посмотрел на нее так, словно услышал нечто оскорбительное.

— Зак Грейтер. Следуйте за мной.

3

— Подождите своей очереди, — сказал Грейтер, обращаясь к людям, сидевшим перед его кабинетом.

Письменный стол представлял собой массивный реликт из 1950-х и занимал добрую половину кабинета. Отвернувшись от Халли, начальник станции в быстром темпе принялся тыкать в компьютерную клавиатуру тонкими негнущимися указательными пальцами.

Она решила найти приятный способ начать разговор:

— У моего дедушки был «бьюик» размером с половину вашего стола.

Уловка не подействовала. Второго стула в кабинете не оказалось, да и смотреть было не на что. Обшарпанные стены цвета зеленой лимской фасоли были практически голыми, если не считать серого металлического шкафа, подвешенного позади рабочего места хозяина кабинета, и цветной, формата восемь на десять, фотографии женщины, прикрепленной к стене напротив стола. Снимок и стена вокруг были утыканы дротиками для игры в дартс, причем сам портрет выглядел так, словно по нему выпустили заряд дроби № 8 для охоты на птиц. Грейтер закончил печатать и повернулся к Халли:

— Вы ведь должны были прибыть завтра.

Ему, очевидно, даже в голову не пришло обменяться рукопожатием. Лиленд предстояло самой решить, был ли Грейтер озабочен тем, чтобы защитить ее от микроорганизмов, или это просто грубость с его стороны.

Он и выглядел грубо, если так можно сказать. В его внешности не просматривалось ничего, кроме мускулов, прилегающих к костям скелета и обтянутых белой кожей. Стального цвета волосы, напоминающие шерсть, высокий лоб; скулы, похожие на шары для гольфа. Тонкие поджатые губы образовывали выпуклую дугу с направленными вниз концами. Брюки и рубашка цвета хаки жестко накрахмалены, черные ботинки и медная бляха ремня начищены до блеска.

«Готова съесть этот кожаный галстук, — подумала Халли, — если Грейтер не окажется бывшим служащим ВМФ».

— Из «Мак-Медро» отправлялся борт, в котором оказалось свободное место. Я решила, что еще один день здесь может оказаться полезным, поскольку зима совсем близко. Но…

Начальник станции отмахнулся от ее объяснений:

— Не люблю, когда люди прибывают не по расписанию. Сегодня я не смогу провести вам инструктаж по технике безопасности.

«Совсем недавно умерла женщина от кровотечения, а мы говорим о какой-то рутине?»

— А что здесь только что произошло?

— В обеденном зале? — уточнил Грейтер.

— Может быть, кто-то еще умер в другом месте, но это мне неизвестно.

Эта реплика привлекла к Халли чуть больше внимания собеседника.

— Сдается мне, доктор Харриет Ланеэн погибла от смертельной кровопотери. Она была специалистом по ледниковым образованиям. Из Соединенного Королевства. А пробирками руководит Мерритт.

Лиленд ждала, что он скажет дальше.

Хозяин кабинета тоже ждал. Он явно желал услышать следующий вопрос.

— И все-таки что это такое?

— Если вам известно что-то большее, пожалуйста, просветите.

— Меня как раз беспокоит именно то, что я не знаю, в чем дело. Первое — как это произошло? И второе — меня поразило ваше самооб… то, что вы практически не волновались.

— Мне известно, что такое самообладание, мисс Лиленд. Аннаполис — это не Гарвард, но и не чертов провинциальный колледж. Первое: мы не узнаем, как это могло произойти, пока медицинский эксперт в Крайстчёрч не произведет вскрытие и не представит свой доклад. Второе: этот случай не является для меня первым. — Он смерил Халли таким взглядом, которому больше всего подходило определение «начальственный». — Если вы еще не заметили, вы находитесь на Южном полюсе. И умереть здесь очень легко.

Сцепив пальцы, Лиленд огляделась вокруг, словно пытаясь найти объяснение странному поведению этого человека, но видела лишь грязные стены, продырявленную фотографию и подвесной шкаф для документов.

Грейтер вздохнул, разведя поврежденными руками:

— Или вы предпочли бы видеть меня плачущим, бьющим себя в грудь и вырывающим остатки волос?

Говорить с ним — все равно что колотить кремнем по железу. Но ведь место, где Халли сейчас находится, — это терра инкогнита. И станция, и ее начальник, и сам Южный полюс. Весь континент, если на то пошло. Пока Халли не разберется во всем досконально, она будет прилагать максимум усилий, чтобы держаться в рамках приличий, быть вежливой и учтивой.

— Скажите, а эта женщина болела? Были какие-либо симптомы того, что такое может произойти? Имелись ли предпосылки? Ведь здесь же есть врач, верно?

— К чему все эти вопросы? Вы ведь даже не знали ее.

— Во-первых, она человеческое существо. Во-вторых, я — следователь Центра контроля заболеваний, ведущий расследование на месте происшествия. И занимаюсь именно патогенами, то есть болезнетворными организмами. В-третьих, если слухи об этом просочатся, репортеры замучают нас расспросами. И моему боссу на этот случай было бы неплохо иметь наготове хоть какие-то ответы. Да и вы, держу пари, тоже хотели бы кое-что узнать.

В глазах собеседника Халли увидела новый блеск — удивление или раздражение, а может, и то, и другое.

— Будь она больна, Агнес Мерритт была бы в курсе. Ведь она ведущий научный сотрудник. Ланеэн была пробиркой и работала под ее руководством. Если были какие-либо симптомы, доктор должен был знать о них. — Брови Грейтера взметнулись, он поднял вверх костлявый указательный палец. — Теперь для протокола: я не собираюсь тратить ни одной секунды ради чьих-то боссов, и моя должностная инструкция не предписывает мне функции специалиста по психологии катастроф или психотерапевта. Не стану утомлять вас перечислением своих должностных обязанностей, но поскольку до начала зимовки остается четыре с половиной дня, я, скажу вам откровенно, простите мой французский, затрахан донельзя. А вы усугубляете это мое состояние, не позволяя мне хоть чуточку расслабиться.

— Очень жаль об этом слышать. Но если вспомните, именно вы просили меня зайти.

— А если вы вспомните, то я просил вас зайти не для того, чтобы поговорить о докторе Ланеэн.

— А что у вас с руками? — поинтересовалась Халли. Внешняя сторона ладоней начальника станции была сплошь в покраснениях, трещинах и опрелостях.

— Полярные руки. Ведь здесь нулевая влажность. Кожа постоянно на ветру.



«Полярное горло, полярная простуда, полярные руки, — подумала Халли. — Что еще? Полярные мозги? Возможно и такое».

— Наверное, они болят?

— Только поначалу. А потом нервы отмирают.

— Хорошо, что вы не играете на рояле.

— Вообще-то играю. Правда, темп аллегро уже не для меня.

Девушка попыталась представить начальника станции услаждающим музыкой слух гостей на вечеринке с коктейлями, но не смогла — воображение отказывало.

— Такое со всеми случается?

— Практически да. Вы и сами выглядите не очень хорошо, мисс Лиленд. Быть может, вам следует подумать о том, как выбраться отсюда следующим рейсом.

4

Раннее утро понедельника. Дональд Барнард никогда подолгу не залеживался в постели, вот и сейчас он уже сидел с чашкой кофе в кабинете своего дома в Силвер-Спринг. Это был мощный мужчина, набравший двадцать фунтов веса за тридцать пять лет, прошедших с тех пор, как он играл крайним нападающим в команде по американскому футболу за Вирджинский университет. Его волосы и усы поседели, а кожу на лице изрезали глубокие морщины, из-за того что он постоянно щурился, плавая по Чисапигскому заливу под ярким солнцем. Его жена Лусьена еще спала.

Барнард взглянул на часы, стоявшие на письменном столе: 5 часов 12 минут. 5 часов 12 минут утра понедельника было в это время и на Южном полюсе. В той точке, где сходились все меридианы, не существовало собственного исчисления времени: Южный полюс пребывал как бы вне времени. Но после того как Национальный научный фонд, расположенный рядом с Вашингтоном, взял под свое управление проводимые там работы, время ННФ стало временем полюса. Не только привычка вставать рано заставила Дональда покинуть постель в это утро. Он проснулся по меньшей мере за час до того, как встал, с мыслями о Халли. Уже на протяжении двух дней он время от времени терзался этими раздумьями.

Дональд Барнард, доктор медицины, был директором Ведомства по развитию и продвижению передовых биомедицинских исследований — БАРДА, — созданного президентом Джорджем У. Бушем в 2006 году в ответ на угрозу применения биологического оружия. Кроме того, БАРДА проводит секретные операции под кодовым названием «Проект «Биощит». Таким образом, работы, к которым имел отношение Барнард, требовали соблюдения секретности, причем практически постоянно. Однако он не принадлежал к категории людей, которые не в состоянии быть откровенными даже с самими собой. Единственный ребенок у родителей, отец которого умер, когда мальчику исполнилось семь, Барнард всегда завидовал своим приятелям из многодетных семей. Как ему хотелось иметь большую разновозрастную семью! Когда-то Барнарду доставляло удовольствие представлять себя дряхлым, впавшим в детство стариком, устроившимся в кресле-качалке перед камином; на его коленях сидит целый рой правнуков, а рядом стоят сыновья и дочери, потягивая вино и подшучивая друг над другом.

Но после получения степени, во время научной стажировки в Страсбурге, он встретил Лусьену, а потом в Соединенных Штатах они поженились. Это было в 1979 году. Все понимали, что Земля — это спасательная шлюпка, заполненная миллиардами бесконтрольно размножившихся людей и погрузившаяся из-за этого по самый планшир. Они с Лусьеной согласились, что иметь одного ребенка будет самым правильным шагом в жизни; результатом этого соглашения стал Николас. Барнард никогда не чувствовал себя неловко по отношению к сыну. Он знал сам, что в положении единственного ребенка есть и недостатки, и преимущества. Причем последних — как моральных, так и материальных — больше.

Было и еще одно тайное желание, в котором Барнард не стеснялся себе признаться. Он очень мечтал о дочери, особенно такой, как Халли Лиленд. Многое в ней приводило его в восторг, но, пожалуй, больше всего восхищало то, что она была исследователем без страха и упрека. Иногда Дональд в шутку говорил, что Халли, едва появившись на свет, наверняка засыпала вопросами принимающих роды акушерок, проверяя их профессиональную состоятельность. Она не принимала на веру ничего, рефлекторно подвергая сомнению любые авторитеты во всех формах и проявлениях. Барнард в свое время встречал немногих подобных ей личностей и мог буквально по пальцам перечесть тех, кто обладал подобным интеллектом и здоровым скептицизмом, — иными словами, тех редких и бесценных людей, которых можно назвать прирожденными учеными.

Для того чтобы понимать таких людей, надо самому быть таким. Только другой ученый мог понять, почему они, особенно в молодости, буквально вибрируют от нетерпеливого ожидания того, как остальные недоумки наконец постигнут то, что они давным-давно открыли. Ведь и сам Барнард был таким в начале своей карьеры. А Халли такая сейчас. Окружающим нелегко было с ним тогда, а она сейчас такая же.

Но все это было чуть раньше, а в этот понедельник Барнард имел дело с чем-то совсем новым. Халли улетела в четверг днем. Рано утром в пятницу она позвонила ему из международного аэропорта Лос-Анджелеса, а в субботу послала электронное письмо из Крайстчёрча. После этого от нее не было никаких вестей, и Дональд даже не знал, прибыла ли она на Южный полюс.

Но отсутствие связи с Халли было не главной причиной беспокойства. В основном Барнарда волновала сама командировка на Южный полюс, в которую он ее отправил. Ему было приказано направить ее, причем приказано его непосредственным начальником, директором Центра контроля заболеваний. Разумеется, он мог не подчиниться приказу. Он давно работал в этой структуре, и приобретенные авторитет и уважение позволяли ему пойти на такой шаг. Директора Центра контроля заболеваний были политическими назначенцами — их ставили, потом снимали, — начальство сменялось чаще, чем он желал помнить. Но тогда он не видел причины возражать против назначения Халли. Ведь ее буквально трясло от желания проявить себя, она была уверена, что ей это удастся, если представится удобный случай. Большинство микробиологов в течение всей своей карьеры так и не могли попасть на Южный полюс, одно из наиболее экстремальных и желанных для исследователя мест на Земле.

Но к середине пятницы Барнард вдруг почувствовал необъяснимое и непонятное волнение; его как будто беспокоила засевшая в мозгу заноза, которую он сразу не смог вытащить. Он последовательно просмотрел все возможные причины, способные вызвать такое состояние. Южный полюс и вправду был опасным местом, но не более опасным по сравнению с теми точками, куда прежде заносила Халли ее работа. В прошлом году, например, она чуть не погибла в одной из гигантских мексиканских пещер, где ее буквально на каждом шагу подстерегала какая-нибудь ловушка. Жидкая трясина из помета летучих мышей, кишащая болезнетворными микроорганизмами. Кислотные озера. Отвесная скала высотой пятьсот футов. Затопленные тоннели. Южный полюс, по крайней мере, расположен на поверхности земли, это обустроенное и цивилизованное место. Так что, скорее всего, проблема заключается не в том, куда он ее направил.

Сама работа — подледный промышленный дайвинг — также таила в себе немало опасностей, но опять-таки не более серьезных, чем прежние задания, выполняя которые, Халли приходилось совершать погружения и в пещерах, подобных обширному Мексиканскому лабиринту, и в глубоких проемах, где тоже существовала опасность биологического заражения. Достаточно вспомнить хотя бы эти два эпизода. Нет, дело не в задании.

Барнард ведь знал, куда направляет ее, и знал, что она там будет делать. То, что он поручает ей такую необычную работу, хотя и не делало его счастливым, но все-таки вселяло в душу уверенность, что и само задание, и место, где его придется выполнять, ей по плечу. И только спустя некоторое время директор БАРДА понял, что тревожное состояние не связано ни с местом, куда направилась Халли, ни с порученным ей заданием.

Он припомнил свой звонок директору Центра.

Лорейн Харрис получила ученую степень в университете Тулейна и все еще сохраняла сочный и певучий луизианский акцент. О чем бы она ни говорила, Барнард готов был слушать ее хоть целый день, получая удовольствие от звучания ее голоса.

— Я хотел спросить вас об Эмили Дьюрант, — сказал он.

— Она была научным работником и, к сожалению, умерла, — напомнила Харрис.

— Все правильно. Когда вы рассказывали мне об Эмили, я, насколько помнится, не спросил, как именно она умерла. Возможно, вам об этом известно из каких-либо источников?

Даже если Лорейн Харрис и нашла его вопрос странным, по ее тону это было незаметно.

— Я обратилась с этим вопросом в ННФ.

— И что они ответили?

— «Простите, эта информация недоступна». Буквально это я и услышала.

— И вам это не кажется… — Барнард сделал паузу, подыскивая нужное слово, — необычным?

— Разве что только отчасти. Но мой запрос исходил не от официального лица и не от ближайшего родственника. Да они и сами могли не знать этого.

В этом была доля правды. Связь с Вашингтоном была сложной и сопряженной с не меньшей, чем японская чайная церемония, уймой условностей. Лорейн тогда описала лишь одно из негласных правил. Если кто-то сказал, что информация недоступна, необходимо отступить и изменить тактику. Лобовой штурм этого ведомства редко приносит результаты. Куда лучше найти и использовать какую-либо брешь в обороне или прореху на фланге.

Они распрощались, и Барнард устремил пристальный взгляд в окно, перед которым сидел. Вид из окна кабинета нельзя было назвать красочным: обширная парковка, почти пустая на исходе дня пятницы. Ее окружали опустевшие здания и склады, за ними виднелись ласкающие взор зеленые леса. Но сейчас в Вашингтоне стояла обычная зимняя погода, и вместо леса директор БАРДА видел только завесу серого смога.

Он вдруг обратил внимание на большую скрепку для бумаги, которую вертел в пальцах и разгибал, пока говорил по телефону. Отложив ее в сторону, Барнард взял белую пеньковую трубку, которую не раскуривал целых шестнадцать лет, а затем отложил и ее. Сосредоточенно глядя на чистый листок бумаги в блокноте, лежащем на столе справа, взял авторучку, торчащую из блокнотной петли, и написал одно слово:

«Бауман».

Поставил в конце слова вопросительный знак:

«Бауман?»

«Пока еще нет, — подумал Барнард. — Подожду, вдруг Халли позвонит. Но не слишком долго».

5

— Спасибо за заботу. Я и правда чувствую себя неважно, — сказала Халли Грейтеру. — Да это и неудивительно, ведь мне придется провести здесь всего четыре дня и четыре ночи, а я не могу припомнить, когда по-настоящему спала в последний раз. Впрочем, не волнуйтесь. Мне приходилось бывать в горах на высоте двадцать четыре тысячи футов и спускаться в пещеры глубиной почти в две мили.

Начальник станции ухмыльнулся.

— Вы находите это забавным?

— Здесь нам приходится совершать бессчетное количество восхождений, и каждое имеет свои особенности. «Я одолел восхождение на Рамдудл» или еще на что-то, — передразнил Грейдер кого-то и покачал головой. — Ну сколько вы находитесь на покоренной вами вершине? Неделю-две? И что там, лютый мороз и скорость ветра — пятьдесят-шестьдесят узлов? А на полюсе люди находятся по году. А средняя температура зимой здесь сто пять градусов ниже нуля. Ураганные ветры со скоростью в сотню узлов дуют, не ослабевая, неделями. Расселины в ледниках такие, что в них легко может въехать локомотив. Так что, да, меня забавляет невежество типичного фунджиса.

Халли спокойно ждала продолжения, понимая, что Зак рисуется перед новичком и наслаждается ситуацией.

— Поверьте, вы почувствуете себя еще хуже, — продолжал он. — Здесь проявляется некий симптом, называемый синдромом Т-3. Ваша щитовидная железа сжимается, словно усыхает. Память отказывает. Случаются приступы буйства. Некоторые люди начинают галлюцинировать.

— Нечто похожее происходит в глубоких пещерах. Там подобное состояние называют «вознесением». Это…

— Помните фильм «Сияние»? Где Николсон начинает преследовать свое семейство, бегая за ними с топором.

— И что?

— Это и есть синдром Т-3. Вам, очевидно, не придется пробыть здесь достаточно долго, чтобы стать свидетелем тяжелого обострения. Но подобное наблюдали многие. Ну это для сведения.

Халли хотела еще что-то сказать. А может, и о чем-то спросить. Но о чем? Неразбериха, возникающая в голове на большой высоте, ведет к помутнению сознания. Надо выиграть время. Указав кивком головы на три стоящие в рамках на столе фотографии молодых людей в белой военно-морской форме, она спросила:

— Ваши сыновья?

— Нет.

Девушка снова стала ждать.

Зак тоже взял паузу. Да черт с ним, с этим разговором, в самом-то деле.

— Вам наверняка уже известно, — сказала Халли, — но как бы для протокола повторю: я временно откомандирована сюда Ведомством по развитию и продвижению передовых биомедицинских исследований, БАРДА, являющегося одной из структур Центра контроля заболеваний в Вашингтоне. По согласованию с Национальным научным фондом и для оказания помощи доктору… хм… — Как же, черт возьми, его фамилия? Язык сломаешь.

— Фидо Муктаподхай, — подсказал Грейтер. — Мук-та-пóд-хай. Но все называют его Фидо по вполне понятным причинам.

— Все верно. Для оказания помощи в завершении его исследовательского проекта. Центр контроля заболеваний срочно послал меня сюда. Мне сказали, что Фидо и Эмили Дьюрант вместе изучали образцы льда из глубоких слоев и обнаружили нечто необычное. Они были вынуждены спешно закончить работы до начала зимовки.

— И у них оставался какой-то нерешенный вопрос?

— А вам известны подробности об их исследованиях?

— Нет. Но более важно то, что вы не были проинструктированы относительно этого места.

— Я разговаривала с…

— Вы не прошли мой инструктаж.

— Может это дело подождать, пока я хоть чуточку посплю?

— Объясняю коротко и просто. Здесь командую я. Я как капитан на судне. Могу на вас жениться, а могу и продать вас. Единственным законом на полюсе являются ПВРС, а я привожу их в жизнь.

— ПВРС?

— А вы что, не читали об этом в инструкциях перед приездом сюда?

— Никто не давал мне никаких инструкций.

— Господи боже мой! ПВРС — это «Правила внутреннего распорядка станции». Им необходимо следовать неукоснительно. Их несоблюдение приводит людей к травмам и несчастьям. А то и к смерти. Ясно?

Халли молча кивнула. Она предпочитала на удар отвечать ударом — по возможности, более сильным, чем полученный. Это качество она унаследовала не только от своего отца-солдата, но и от матери, которая была инструктором верховой езды. Взросление в окружении двух старших братьев только отточило этот навык. И вот теперь, стоя в затхлом вонючем кабинете, полусонная и донельзя раздраженная, Халли считала невозможным не ответить на брошенный вызов… Да будь она проклята, эта неведомая земля!

Но тут Грейтер решил, очевидно, немного ее взбодрить. Открыв ящик письменного стола, он вынул черный кожаный чехол для удостоверения и пистолет, в котором она опознала полуавтоматический «ЗИГ-Зауэр». Не отрывая глаз от Халли, он открыл чехол и продемонстрировал латунную эмблему в форме звездочки, затем поместил его на стол, положив рядом пистолет дулом в сторону.

«Может, он собирается покрутить пистолет на манер «бутылочки»?» — подумала Лиленд, но тут же признала эту мысль безумной. «Будь же серьезной, — приказала она себе. — Он просто хочет посмотреть, как я реагирую на оружие».

— Вам необходимо усвоить кое-что еще, — сказал Зак. — Начальник станции по положению считается помощником федерального маршала США. Я принял присягу и прошел соответствующую подготовку. А значит, здесь я и есть закон. Понимайте это буквально.

Сильнейшая усталость похожа на опьянение — она снимает ограничения и провоцирует на шалости, Халли. Слова вырвались сами собой:

— Позвольте мне?

Прежде чем Грейтер успел что-либо возразить, Халли схватила пистолет. Выщелкнув обойму, поймала ее левой рукой на лету, затем передернула затвор, выбросив патрон из ствола, и поймала его, крутящегося в воздухе, той же ладонью, где уже лежала обойма. Ей было очень приятно наблюдать, что Грейтер едва сдерживается, пытаясь не показать свое удивление.

— Вы предпочитаете сороковой калибр триста пятьдесят седьмому?

— Итак, вы знакомы с оружием, — спокойно констатировал начальник станции. — Отлично. Теперь положите-ка мой пистолет на стол.

— Выросла на ферме в Вирджинии. Мне больше по душе дульная скорость «магнума». — Лиленд вставила на место магазин, защелкнула фиксатор ствола, сняла пистолет со взвода и положила его на стол, поставив рядом пузатый патрон. — Не люблю оставлять патрон в патроннике. На «ЗИГе» нет предохранителя, — пояснила она.

— Сороковой калибр — это то, чем мы располагаем. Предохранители — для «перфораторов». Хотя в деле несколько медленный. — Грейтер убрал со стола чехол для удостоверения и пистолет. — Итак, можно закончить разговор, поскольку все ясно. Мерритт продолжает исследования. Я слежу за тем, чтобы все остались живы. Ваша задача — продержаться положенное время и убраться отсюда.

Впервые в его голосе послышалось удовлетворение. И это переполнило чашу терпения Халли.

— Мистер Грейтер, что я такого сделала, чтобы за столь короткое время нашего знакомства так сильно вас взбесить?

Выражение его лица не изменилось. Да и был ли у этого человека на лице хоть один мускул?

— Меня взбесило само ваше появление здесь.

— Но почему? Я же здесь для того, чтобы помочь. Ведь до этого мы никогда не встречались.

— В моем отношении к вам нет ничего личного. Полюс — это такое место на земле, где проще простого умереть по причине неосторожности и неосведомленности.

Зак уставился на Халли долгим тяжелым и пристальным взглядом, а потом посмотрел на фотографии на столе.

— Но я-то человек опытный. И, по большей части, весьма осведомленный.

Если Грейтер и понял всю иронию ее высказывания, то не подал виду.

— Рад это слышать. Постоянно держите в памяти: наша станция — что-то вроде сторожевого поста на Марсе, только здесь холоднее и темнее.

— Я это понимаю. Поверьте, понимаю.

Сейчас Халли просто хотелось хоть немного поспать.

— И последнее: не подходите к подвалу и «Старому полюсу».

— А что это?

— Почитайте инструкцию по пребыванию на станции.

— У меня нет никакой инструкции по пребыванию на станции.

— Боже милостивый! — Закрыв глаза, Грейтер всплеснул руками. — Вас хотя бы снабдили всем необходимым в Центре?

— Центр контроля заболеваний в Вашингтоне? Вы его имеете в виду?

— Центр по снабжению одеждой. На «Мак-Мёрдо». Вы же там получали обмундирование для экстремально холодных погодных условий.

— Да.

— Постойте. — Зак открыл серый шкаф, висевший позади его письменного стола.

Десятки ключей покачивались на небольших пронумерованных крючках. Он взял один. Ключи на всех остальных крючках были с дубликатами. А на крючке, с которого Грейтер снял ключ, дубликата не было.

— А где же запасной ключ? — спросила Халли, указав на пустой крючок.

Впервые она увидела на лице начальника станции неловкость, чуть пригасившую озлобленность.

— Утерян. — Закрыв шкаф, Зак положил снятый ключ на стол и подтолкнул к собеседнице. — Спальный корпус, крыло «А», второй этаж, номер «237». — Он объяснил ей, как туда пройти. — Вы верите в призраков, мисс Лиленд?

— Верю.

Халли с удовлетворением отметила про себя, что услышанный ответ оказался совсем не таким, какого Грейтер ожидал.

— Отлично. Значит, у вас будет хорошая компания. Это комната Эмили Дьюрант. Вас это не беспокоит?

— Ничуть. Мы были близкими подругами. Надеюсь, она меня навестит.

«Ха-ха, — подумала Халли. — Снова ты попался».

— Вы знали Эмили Дьюрант?

— Она до перехода в БАРДА работала в Центре контроля заболеваний. Над многими проектами мы трудились вместе. Однажды она спасла мне жизнь, когда мы попали под лавину при восхождении на гору в Денали. Это было несколько лет назад. А вы сами верите в призраков, мистер Грейтер?

Его взгляд снова остановился на снимках в черных рамках.

— Нет, — ответил он, однако Халли ясно видела, что сидящий перед ней мужчина говорит неправду.

Возможно, ей предстоит выяснить почему, а сейчас она слишком устала, чтобы этим заниматься. Но одно обстоятельство она все-таки хотела выяснить.

— А почему именно эта комната?

— Зимовка вот-вот начнется. Полевые станции закрываются, и весь персонал — и пробирки, и обслуга — уже перебрался на станцию. Прочие комнаты заняты. Комната Дьюрант освободилась, когда она умерла. Жду вас завтра в полдень. На сегодня все.

— Вообще-то не все. Никто в Вашингтоне не располагает подробными данными о смерти Эм. Как это произошло?

Выражение лица Грейтера изменилось так стремительно, словно его заморозил ледяной порыв ветра.

— Поговорите с Мерритт. Я ведь упоминал, что Дьюрант работала под ее началом. Она и обнаружила тело.

— Возможно, но вы ведь начальник станции. Мне очень хочется услышать…

— Я же сказал — поговорите с Мерритт. На Военно-морском флоте не повторяют дважды, мисс Лиленд.

— Доктор Лиленд. И мы сейчас не на Военно-морском флоте.

Халли ожидала, что Грейтер вспылит, раскричится. Обычно по мере того, как собеседник вроде него впадал в раж, сама она становилась все более спокойной и уравновешенной: трудно сражаться, если ты ослеплен яростью.

Но Зак ответил ровным и спокойным голосом:

— Да, мы не на Военно-морском флоте. Но мы в моем кабинете, и у меня много работы. Так что идите поговорите с Мерритт. — Легкий наклон головы. — Прошу вас.

Повернувшись на стуле, Грейтер застучал по компьютерной клавиатуре.

Халли остановилась, держась за ручку двери и глядя на висевшую на стене фотографию. У женщины были каштановые волосы до плеч. Две верхние пуговицы красной блузки расстегнуты, и в вырезе видна пышная грудь. Чистая кожа, вздернутый нос. Ее скорее можно принять за привлекательную девушку из группы поддержки спортивной команды, чем за красавицу-фотомодель. Но обведенные подводкой глаза, толстый слой теней на веках и яркая помада на губах старили это лицо, сводя на нет первоначально возникающий в сознании образ девчонки из группы поддержки.

Халли знала подобный тип женщин. Они имелись во всех слоях и группах. Картинная красота, твердая хватка — такие девушки только смеялись, когда мужчины от них уходили. Она не знала, как подобных девиц называют на флоте. В армии их называли «резервистками».

— Бывшая жена, верно?

Вопрос буквально соскочил у нее с языка. Как и фокус с пистолетом.

Грейтер согласно кивнул.

— Интересно, что с вашей фотографией делает она.

Начальник станции отвернулся, морщинистая кожа на затылке побагровела. Он снова начал печатать, и удары его пальцев по клавишам зазвучали, как пулеметная очередь.

6

Чтобы перенести чемоданы в выделенную комнату, придется сделать две ходки. Наклонившись, Халли потянулась за чемоданом. Перед глазами запрыгали серебряные искры. Девушка быстро выпрямилась, опершись одной рукой о стену.

— Прошу вас, позвольте мне помочь вам с вещами.

Она обернулась, почувствовав легкое прикосновение. Улыбающийся парень с очень развитой мускулатурой отдернул руку от ее плеча. На нем были джинсы, рабочие ботинки и черная водолазка, рельефно обтягивающая грудную клетку и мышцы брюшного пресса. Зато ноги в плотно облегающих джинсах были костлявыми и короткими. Уил Бауман, мужчина ее жизни, однажды рассказал о «тюремной мускулатуре» мужчин, когда мощная и развитая верхняя часть тела опирается на «птичьи ножки». Но этот парень не был похож на бывшего зэка. Никаких татуировок на пальцах, крепкое, но осторожное рукопожатие, прямой взгляд, в котором читалась приветливость, а не неудовлетворенная похоть. Нос как у Жака Ива Кусто и черная шапка вахтенного, надетая набекрень, придавали ему самодовольный вид флотского повесы.

— Реми Жиётт, — представился парень, произнеся фамилию тщательно и по слогам: Жи-ётт. — Вы, насколько я понимаю, только что прибыли.

— Я и не слышала, как вы подошли. И да, самый настоящий фунджис.

Он рассмеялся.

— О, вы уже учитесь говорить как настоящий полярник! Отлично, доктор Лиленд. Я правильно произнес вашу фамилию? — Он делал ударение на последнем слоге, и в его устах ее фамилия звучала как «Лии-лéнд». — Я слышал, вы встречались с мистером Грейтером. Я — местный директор-распорядитель подводных работ, так что пока вы здесь, мы будем сотрудничать.

— Так вы работали по этой части и с Эмили? — непроизвольно вырвалось у Халли.

Выражение лица Реми изменилось.

— Бедная доктор Дьюрант. Нет, с ней сотрудничал другой человек. Он улетел отсюда несколько дней назад. А я зимовщик.

Надо будет посмотреть все его сертификаты и аттестаты, но не сейчас.

— Мы обсудим вопросы погружения позже. Сейчас мне необходимо немного поспать.

Парень взвалил оба чемодана на плечи. «По сорок фунтов в каждом», — подумала Халли.

— Ну что, пойдем поищем вашу комнату.

Собрав свое полярное обмундирование, девушка последовала за провожатым. Датчики включали осветительные лампы над головами идущих по мере их приближения и выключали освещение снова, когда они выходили из контролируемых ими зон. Это было похоже на плавание в светящемся пузыре по темному тоннелю, а также на подводное погружение в пещере. Халли и ее спутник встретили только трех человек. Один шел, опустив голову, и, похоже, говорил сам с собой. Двое других, двигавшихся им навстречу, обошли их справа, стиснув зубы и пристально глядя куда-то вдаль невидящим взором.

Когда они прошли, Жиётт сказал:

— Я слышал о том, что случилось в обеденном зале.

— А я это видела, — сообщила Халли.

— Это верно, что у доктора Ланеэн была кровавая рвота?

— Похоже, это была не рвота, а скорее сильное кровоизлияние.

— Ужас, — мрачно произнес Жиётт. — Ведь всего через несколько дней она должна была улететь отсюда домой.

— А вообще здесь как? Я имею в виду жизнь.

Реми задумался над ответом, подбирая слова для Халли.

— Хороший вопрос. На первый взгляд даже несколько странный. Это такое место, где все, что вам известно, оказывается неправдой.

— Как такое может быть?

— Для начала напомню: солнце здесь всходит и заходит один раз в году.

— Ого. — Об этом она даже не подумала.

— Пройдет какое-то время, и вы привыкнете. Или не привыкнете — как некоторые другие.

Комната «237» находилась в середине второго этажа одного из спальных корпусов левого крыла. Жиётт открыл дверь одной рукой; чемоданы балансировали на его плечах.

— Не заперто? — удивилась Халли.

— Выходит, так. Возможно, дверь забыли запереть уборщики, закончив наводить порядок.

Войдя следом за ней в комнату, Реми осторожно опустил чемоданы на пол и включил свет.

— Большое спасибо, — поблагодарила девушка. — Я и сама могла донести их, но…

— Ну конечно, вы смогли бы. Видно, что вы в отличной форме. Но, я думаю, все сложилось удачно. Вам нужно акклиматизироваться.

— Вы правы. Я вам очень признательна.

— А я был счастлив помочь вам. Возможно, я смогу показать вам станцию. Здесь, на полюсе, множество необычных вещей.

Оставшись одна, Халли прислонилась спиной к двери, чувствуя дикую усталость. У нее не осталось сил спросить у своего провожатого, как он узнал ее имя и номер комнаты.

Комнатушка была тесной даже по стандартам «Мотеля 6» — ну чисто одиночная камера в тюрьме особо строгого режима, обставленная, как комната в кампусе колледжа. Подвесной потолок облицован белой звукопоглощающей плиткой; высокая односпальная кровать с ящиками под матрасной рамой; узкое окно почти под потолком, в которое без ущерба для освещенности вместо стекол можно было вставить плиту черного мрамора. Перед окном стояли маленький монитор и клавиатура. Под письменным столом виднелся системный блок.

Халли сразу поняла, что должна сделать: написать письма Дону Барнарду, своему шефу, и Уилу Бауману. Последний раз она списывалась с Барнардом по электронной почте из Крайстчёрча, так что он еще не знает, прибыла ли она на место. А с Бауманом в последний раз довелось общаться в прошлый четверг. Причем разговор вышел довольно неприятным. Обычно подобные сцены быстро забываются, но их беседа на повышенных тонах то и дело возникала в памяти, несмотря на многократные попытки предать произошедшее забвению. Это было равносильно попытке не думать о верблюде, после того как кто-то скажет: «Не думай о верблюде».

Бауман привез ее в Даллас. Когда до зала отлета оставалось совсем немного, Халли совершенно неожиданно объявила:

— У меня всегда с этим было точно, как по часам. Через четыре недели минута в минуту. На этот раз задержка на восемь дней. Если считать с прошлого месяца. И я по-настоящему начала задумываться… — Заключительная часть фразы осталась недосказанной.

— Почему ты раньше ничего не сказала?

Смутить Уила Баумана было делом нелегким, но ее заявление, похоже, его смутило.

— Я хотела убедиться.

Что-то в ее тоне, похоже, резануло слух.

— И это была единственная причина?

— Нет, не единственная, — ответила Халли.

Она чувствовала, что Уил ждет от нее дальнейших объяснений, и понимала, что обязана объясниться до конца. А почему бы и нет? И почему она не сказала ему этого раньше? Ее совершенно не пугало то, что он разозлится. В течение года, который они провели вместе, она всего три раза видела его по-настоящему злым, и в двух случаях он злился на самого себя. Уил никоим образом не был ни мягкотелым, ни покладистым. Он самый уравновешенный и цельный мужчина из всех, кого она когда-либо встречала, и, несомненно, еще и самый опасный, хотя и не по отношению к ней. Халли понимала, что его работа на некие неназванные структуры, скрытые в таинственных лабиринтах спецслужб, временами включает в себя и убийства. «Но только тех, кто реально этого заслуживает», — однажды сказал он. Мысль о том, что однажды Уил вообще может уйти от нее ради того, чтобы заниматься своей работой, никогда не приходила Халли в голову.

Насколько она чувствовала ситуацию, между ними стояло кое-что еще, а самое плохое заключалось в том, что она не понимала, что именно, и поэтому не заводила разговор до тех пор, пока они не прибыли в аэропорт. Халли не хотела улетать, увозя свой секрет с собой, но у нее не было желания обсуждать этот вопрос, пока она не выберет время, чтобы разложить все по полочкам.

Уил уже припарковал машину во втором ряду перед терминалом отлета. Через сорок пять минут объявят посадку на ее рейс, и она с двумя громадными чемоданами — в одном гидрокостюм и все необходимое для погружения — наверняка привлечет к себе внимание сотрудника Управления транспортной безопасности. Мимо проезжали автомобили. Какой-то таксист сигналил, требуя освободить место для высадки пассажиров. Уил и Халли стояли на тротуаре у бордюра, и сильный ветер гнал им в лицо пыль и мелкий песок. Положив чемоданы на тележку носильщика, Уил отвел ее сторону.

— Нам надо поговорить более обстоятельно, Халли.

— Надо. Но я должна идти.

Он взглядом попросил ее остановиться.

— Есть кое-что, чего ты не знаешь… обо мне.

Его слова ее удивили. Он никогда не говорил с ней в подобном тоне. Ему как раз претило представлять себя эдаким «человеком-загадкой международного масштаба», что обожали делать некоторые люди его профессии. Халли вздрогнула, но у нее хватило самообладания ответить: «И ты обо мне, наверное, тоже».

И эти ее слова, кажется, стали для Уила неожиданностью.

Глядя внутрь терминала, Халли видела, как автоматические двери со щелчком захлопнулись на чемодане, который тащила за собой какая-то хромая женщина. Двери не должны срабатывать таким образом. Почему не действуют фотоэлементы или инфракрасные датчики? Она снова перевела взгляд на Баумана.

— Я должна идти, Уил. — Она поцеловала его.

Он взял ее за плечи и, слегка притянув к себе, поцеловал в ответ, затем коснулся пальцами лица. То, что мужчина его габаритов может так нежно прикасаться, никогда не переставало удивлять Халли.

— Я позвоню тебе, когда прилечу в Лос-Анджелес. — Девушка подошла к носильщику, который последовал за ней в терминал.

Ей требовалось время, чтобы разобраться в своем собственном поведении. В эти четыре дня и четыре ночи, проведенные в поездке, прощальная сцена постоянно возникала в сознании, словно бесконечно прокручиваемый кусок фильма. Электронное письмо Халли набрала на стационарном компьютере, стоявшем в комнате.

«Привет, Уил!

Шестьдесят восемь градусов ниже нуля и непроглядная угольно-черная темень встретили меня, когда я в полдень ступила на лед. Мой прежний температурный минимум превзойден почти на 25 градусов. Я чувствую себя ужасно усталой: четыре дня и четыре ночи в самолетах и терминалах, а собственно работа еще и не начата. Южный полюс — это очень странное место. Да и люди тоже — так мне пока что кажется. Главным образом поражает темнота, поскольку это первое, что ты замечаешь. Темнота покрывает тысячи квадратных миль. Темно даже внутри.

В Далласе ты спросил меня, почему я раньше не рассказала тебе. Тогда я и сама не знала почему. А теперь знаю. Я боялась, ты скажешь, что мне и думать нельзя о том, чтобы стать матерью. И в этом ты, должно быть, был бы прав.

Так что все дело во мне, но никак не в тебе.

Люблю тебя, Халли».

Она отправила это письмо, затем написала другое, более короткое, Дону Барнарду, в котором сообщила, что благополучно добралась до места, и описала станцию. Выключив свет, девушка запрыгнула на возвышающуюся по грудь над полом койку и сразу заснула, даже не раздеваясь.

Жиётт, дойдя до конца коридора, в который выходила дверь комнаты Халли, повернул в другой коридор. Осмотрелся по сторонам, а затем вынул сотовый телефон, набрал номер и сказал:

— Можете звонить.

7

Они с Эмили плавали в ледяной воде, густой, как сироп; вокруг них повсюду извивались зеленые и пурпурные завитки водоворотов. В черном небе кружили с громкими криками птицы с радужным оперением. Халли, отнырнув от Эмили, медленно опускалась вниз, разводя руками и пытаясь выдыхать вязкую и серебристую, как ртуть, воду.

Халли проснулась, но все еще лежала, приходя в себя после сна и с закрытыми глазами наблюдая за световыми вспышками и переливами, мелькающими перед лицом. В комнате стоял запах лизола и немытого тела — ведь за четверо суток путешествия она ни разу не воспользовалась душем. И пахло чем-то еще, но так слабо, что Халли поначалу и не почувствовала этого запаха. Солодка… солодка или лакричные конфеты. Повернувшись на бок, она принюхалась. Этот едва различимый запах исходил от лежавшего на койке матраса. Эмили была сладкоежкой, хотя, насколько помнила Халли, предпочитала лакричным конфетам темный шоколад. Что и говорить, год, проведенный здесь, мог изменить человека во многих отношениях, и кто знает, может, именно лакричные конфеты были единственной сладостью, которая оказалась доступна подруге.

Уже долгое время Халли не доводилось спать на таких высоких койках. Она села, свесила вниз ноги и, распрямив спину, случайно уткнулась головой в две потолочные звукопоглощающие плитки, которые, выскочив вверх из рамок, где были закреплены, затем снова легли на прежнее место. На несколько мгновений Халли замерла. Затем спустилась на пол и зажгла свет.

Снова забравшись на койку, она встала на колени. Взявшись обеими руками за плитку, в которую перед этим ткнулась головой, приподняла ее и, вынув из рамы, отложила в сторону. Просунув руку в образовавшееся отверстие, тщательно ощупала тыльную поверхность второй плитки. Пальцы нащупали какой-то металлический предмет, похожий по форме на карточную колоду, но с острыми гранями и углами. Девушка осторожно приподняла плитку и, освободив ее из металлической рамы, положила на матрас.

На предмет, который оказался у нее в руках, была наклеена этикетка:

«BrickHouse XtremeLife DVR Саmera

Sxplw3r

PIR Motion Detection»

Два провода отходили из гнезд в корпусе этого следящего устройства. Один был подсоединен к микрокамере, похожей на металлическую зубочистку длиной один дюйм с маленькой колбочкой на конце. Камера была вставлена в отверстие в плитке. Второй конец был присоединен к более короткой и толстой металлической трубочке. «Датчик движения», — предположила Халли. Другим концом этот провод входил в отверстие в корпусе. Разъединив обе половинки корпуса и вынув прибор, девушка обнаружила на одной из его граней USB-порт.

Халли присоединила устройство к своему ноутбуку, поставив его на койку так, что экран монитора оказался почти на уровне глаз. На экране появилась черная камера с этикеткой и той же самой информацией, что была нанесена на корпус. Она знала, что PIR — это «пассивный инфракрасный» датчик, применяемый в системах, реагирующих на движение, и срабатывающий при несанкционированном проникновении подачей тревожного сигнала и автоматическим включением освещения, как это сделано в зале. И — как ни странно думать об этом сейчас — такой датчик должен был предотвратить захлопывание в дверях чемодана хромой женщины в аэропорту, когда Халли прощалась с Бауманом.

Она дважды кликнула по иконке, и на экране появилось сообщение о девяти файлах MPEG-4. Халли просмотрела первый файл, датированный двадцать третьим января. Он содержал то, что запечатлела в комнате микрокамера с объективом «рыбий глаз». Звук при этом не записывался, а освещенность была такой, что позволяла камере лишь фиксировать изображение, да и то с крупным зерном. Освещение, по предположениям Халли, должно быть, создавалось светодиодами цифровых часов, установленных где-то в комнате, ночником или тем и другим. Она видела очертания тела, ворочающегося на койке, в котором смутно, но безошибочно угадывалась женщина. Эмили, заснятая своей собственной камерой. А может, это кто-то другой? Глаза Эмили закрылись; ее дыхание замедлилось. Она заснула почти мгновенно.

Халли продолжала смотреть на экран. Камера вела запись еще в течение трех минут. После чего остановилась. Девушка подумала, что устройство, возможно, выключилось автоматически, не обнаружив движущегося объекта в течение предварительно настроенного периода времени. Халли быстро просмотрела кадры ложной тревоги, когда сигналом для включения камеры служили неосознанные движения Эмили во время сна. Потом открыла самый свежий файл, записанный тридцать первого января. Та же самая комната. Так темно, что с трудом удалось рассмотреть лишь движения тени. Затем вспышка, а после нее мертвенный, мягкий колеблющейся свет.

Кто-то зажег свечу.

Все равно слабая освещенность не позволяет сделать четких снимков, но все-таки записи в этом файле более четкие, чем в остальных. Халли видит, как один человек, а следом за ним второй забираются на койку. Оба сидят, прислонясь спиной к стене. Она видит верхнюю часть их голов, плечи и бедра. Но их лиц она не видит.

Один из сидящих на койке — женщина: такое заключение Халли делает, заметив выпуклости грудей под плотно облегающей тело черной одеждой непонятного вида. Может, на ней легкий водолазный костюм? Но зачем он в помещении? Нет, это трико с белыми продольными полосами на бедрах… возможно, маскарадный костюм скелета. На Эмили… Фигура, сидящая рядом с ней, намного крупнее, с более широкими плечами и мощными руками. Густые черные волосы, из основания шеи торчит что-то, похожее на болты. Мешковатая рубашка с драными рукавами.

Скелет рядом с чудовищем Франкенштейна. В таком виде эти двое могли прийти с костюмированного бала. Или готовились пойти туда.

Мужчина достал металлическую фляжку, отвинтил пробку и стал пить. Затем передал фляжку Эмили, которая едва ее не уронила. Он подхватил фляжку и снова подал женщине, но уже более осторожно. Она стала пить, но закашлялась и принялась махать ладонью перед ртом.

Они разговаривали. Звука не было, но то, что эти двое беседовали, легко угадывалось по их кивкам, жестикуляции и движению тел. Время от времени они прикладывались к фляжке. Через несколько минут мужчина сдернул маску с застарелыми шрамами и удалил пластмассовые болты, которые удерживались на месте проволокой, согнутой полукругом, огибающим шею сзади. Стащил с головы парик, крепившийся ко лбу при помощи мягкой резинки. Швырнул весь свой наряд на стул, стоящий перед письменным столом. Он был уже без костюма, но угол наклона камеры над головой не давал возможности Халли рассмотреть его, а значит, и опознать, если она позднее столкнется с ним.

Эмили села вполоборота к мужчине, поцеловала его, обвила руками, прижала к себе. Они целовались по-серьезному.

Так у нее был любовник… Ну что ж, выходит, ей повезло. Ведь год — это долго, очень долго. «Но, — подумала Халли, — правильно ли я поступаю, смотря эти записи? Ведь это нехорошо, шпионить за подругой подобным образом».

Подумав, она решила, что эта камера предназначена для видеонаблюдения. Пожелай Эмили записать для себя на память свои сексуальные похождения, она воспользовалась бы другими средствами.

Эмили лежала на спине, и Халли впервые смогла увидеть ее лицо. Оно выглядело так, словно было окрашено из баллончика с белой краской, которым наносят предостерегающие знаки в виде черепа со скрещенными костями, и было ярче всех остальных предметов, попавших в кадр. Мужчина лежал рядом, уткнувшись ей в шею; он ласкал ее, целовал, но его лицо не попадало в камеру. Его бедра оказались поверх ее бедер. Одна рука торопливо блуждала по ее телу, поглаживая и тиская, то и дело останавливаясь, чтобы ласкать и страстно прижимать к себе женщину, распаляя страсть. Спина Эмили выгнулась, словно в экстазе. Халли увидела, как раскрылся ее рот в не слышном сейчас страстном стоне.

Она прошептала что-то на ухо мужчине… и заснула.

Это показалось Халли более чем странным. Эмили никогда не пользовалась наркотиками, нечасто пила пиво, довольствуясь одним бокалом, и чрезвычайно редко разрешала себе пропустить еще один. Так что же тогда произошло? Может, потеряла сознание?

Мужчина сидел на койке, прислонясь спиной к стене, и смотрел на нее. И снова — какая досада! — Халли видела только верхнюю часть его головы, плечи, бедра и ничего больше. Через несколько минут, спустившись с койки, он исчез из кадра. Когда незнакомец снова возник на экране, его руки были в плотно прилегающих латексных перчатках. Действуя аккуратно и неспешно, он расстегнул молнию на костюме Эмили и снял его, оставив ее в бюстгальтере и трусиках.

Да этот сукин сын накачал ее наркотиками. Из той самой фляжки? Но он и сам из нее пил. А может, всего лишь делал вид, что пьет? Или он дал ей что-то до того, как они вошли в комнату?

Дыхание Халли участилось. Ее охватили злость и страх за Эмили. Не сдержавшись, она громко сказала:

— Не смей дотрагиваться до нее!

Мужчина снова исчез из кадра и появился вновь с двумя шприцами для подкожных инъекций. Цилиндры шприцев были одного размера, но игла в одном оказалась намного длиннее иглы в другом. Используя меньший, он ввел Эмили что-то в вену правой руки, в то место, откуда обычно производят забор крови. Халли с нарастающим ужасом следила за тем, что он делает.

— Оставь ее! — не сдержавшись, почти выкрикнула она.

Ей показалось странным, что этот тип в одежде. Если он собирался изнасиловать Эмили, то к данному моменту должен был быть уже раздетым. А он стоял перед койкой и смотрел на спящую Эмили — ее грудь медленно поднималась и опускалась. Через несколько минут глаза женщины медленно раскрылись. Она не двигалась и не пыталась заговорить.

Халли напряженно всматривалась в экран, но лица мужчины так и не увидела.

Он залез на койку и встал на колени между раздвинутыми ногами Эмили. В одной руке, поднятой кверху, он держал шприц с длинной иголкой; держал так, чтобы женщина его видела. Она часто заморгала, лицо ее заблестело от пота. Незнакомец сделал глубокий вдох — плечи его сначала поднялись, затем опали, — после склонился над ней и пустил шприц в дело. Глаза Эмили расширились, тело напряглось, но она оставалась недвижной.

Он ей до этого ввел что-то, вызывающее кратковременный паралич.

О господи! Халли боялась, что ее стошнит. Трясясь от гнева, она поняла, что надо остановить воспроизведение. Ей потребовалось время, чтобы прийти в себя и снова возобновить просмотр. Теперь вопроса смотреть или не смотреть не существовало. Это дело она должна довести до конца.

Мужчина снова принялся за работу.

«Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы он прекратил», — взмолилась Халли.

Но он не прекратил. Ужас словно лишил Халли способности говорить. Челюсти сжались так сильно, что все лицо свело от боли. Желудок как будто наполнился глиной; она пододвинула ближе к себе мусорную корзину.

Крови на экране видно не было. Только агония. Мужчина наблюдал за происходящим до той минуты, пока тело Эмили не обмякло.

Слезы сострадания и злости катились по щекам Халли, застилая глаза. Стерев их и поморгав некоторое время, она снова обрела способность ясно видеть.

«Я найду тебя, — мысленно поклялась она. — Даже если на это уйдет вся моя жизнь, я все равно найду тебя. Уил Бауман поможет мне. И ты заплатишь за все».

Мужчина слез с койки. Халли все еще так и не смогла увидеть его лицо, но выпуклость под животом не оставляла никаких сомнений в том, что его пенис был в состоянии эрекции.

Эмили лежала в бессознательном состоянии. Но все еще дышала. Пальцем левой руки, на которую была надета перчатка, мужчина прижал ее правую руку в надлоктевой области, чтобы проявилась вена, и, орудуя шприцем с меньшей иглой, проколол ее в нескольких местах, ничего при этом не вводя. Затем, взяв правую руку жертвы, прижал кончики ее пальцев к шприцу, а подушечку большого пальца — к верхушке плунжера, после чего подвел руку с зажатым в ней шприцем к вене на левой руке. Он плавно ввел иглу и надавил на плунжер, выпустив все, что было в цилиндре. Опустошенный шприц оставил в вене.

Затем положил пустой флакончик на койку и поместил рядом с телом еще несколько флакончиков, но полных. Мужчина снова ненадолго исчез с экрана, а когда возник снова, у него в руках была та самая фляжка. Он смочил из нее бумажную салфетку и обтер губы Эмили, шею и другие места на теле, которых касался ртом.

Стирает ДНК… Он намерен заставить людей поверить в то, что причиной смерти стала передозировка. Но неужели найдется хоть кто-то, кто этому поверит?

Мужчина снова, теперь уже окончательно, исчез с экрана. Прошло несколько секунд, и мерцающий свет угас — незнакомец задул свечу.

Плеер еще примерно три минуты проработал в режиме воспроизведения, затем видео остановилось.

Халли не могла припомнить ничего более ужасного, чем то, что она сейчас видела. Девушка едва успела подтянуть к себе мусорную корзину, как ее стало рвать. Она пыталась посмотреть, что делается за окном, но снаружи стояла непроницаемая темень. Вытянув руки в стороны, она почти касалась пальцами противоположных стен. Халли казалось, что комната уменьшилась в размерах.

Было такое ощущение, будто что-то старается вырваться из нее наружу. Она чувствовала тошноту, отвращение, ярость. Будь сейчас этот мужчина здесь, перед ней, она, наверное, попыталась бы убить его, используя для этого все, что имелось в комнате и чем можно разорвать на куски его плоть и переломать кости. Халли могла бы расправиться с ним даже голыми руками.

Из горла вырвался странный необычный звук: полурыдание-полустон. Уткнувшись лицом в подушку и сев на пол, девушка рыдала до тех пор, пока не почувствовала боль в желудке. Превозмогая усталость, она встала и, опираясь одной рукой о койку, попыталась трезво обдумать ситуацию. Изображение этого мужчины и того, что он сделал с Эмили, были в ее распоряжении. «Надо попытаться во всем разобраться», — сказала себе Халли.

Сильный порыв ветра неожиданно накатил на станцию; здание затрясло, как самолет, попавший в зону турбулентности. Свет под потолком несколько раз мигнул, и откуда-то из комнаты послышался звук, похожий на жужжание мухи. Последний порыв, самый сильный из всех, обрушился на станцию, и в комнате воцарилась тьма. У Халли закружилась голова. Потеряв равновесие, она стала хвататься за воздух, ища опору, и в конце концов схватилась за койку.

Светильник под потолком снова включился, помигал и продолжил освещать комнату мертвенно-тусклым светом.

«А что, если этот мужчина все еще здесь?» — подумала Халли.

8

— Дакка, возможно, — единственное место на земле, где погода в феврале такая же, как погода в Вашингтоне в июле.

Дэвид Геррин весело посмотрел на собеседников. Ему было под шестьдесят; черноволосый, сухощавый, хорошо развитый физически, он долгое время принимал участие в марафонских забегах, пока десять лет назад не повредил колено. Геррин был эпидемиологом, не то чтобы великим, но одну из университетских лабораторий назвали в его честь. А несколько научных книг, вышедших из-под его пера, добавили ему известности.

— Не мешало бы слегка охладиться, — сказал Йэн Кендалл. — Лично я чувствую себя так, словно нахожусь в какой-то чертовой парилке, вы ничего такого не ощущаете?

Жан-Клод Бельво промолчал. На нем был белый льняной костюм, надетый им из уважения к конференции и превратившийся сейчас в орудие пытки. Достав мокрый носовой платок, он вытер лицо.

Была вторая половина дня. Трое мужчин, возвращаясь в отель после заключительного дня работы Всемирной конференции ООН по проблемам окружающей среды и устойчивого развития, попали в скопление тел, заполнивших тротуар, излучавших в окружающее пространство столько тепла, будто это была не людская толпа, а гигантская жаровня. Выйдя из здания Центра международных конгрессов, Кендалл рассчитывал взять такси, но Геррин напомнил ему, что в столице государства Бангладеш скорость движения транспорта по улицам намного ниже скорости пешехода. Днем и ночью массы тел, заполнявшие тротуары, аллеи, дороги, выплескивались на главные автомагистрали, благодаря чему плотный поток чадящих автобусов, грузовиков и легковых машин мог двигаться со скоростью, не превышающей одного ярда в час.

— Именно так, — подтвердил Геррин и добавил, что во время пешей прогулки принятые ими принципы «Триажа» получат дальнейшее осмысление и конкретизацию.

Не видя перед собой ничего, кроме спин, затылков и голов, Геррин все-таки сумел зацепиться взглядом за женщину, сидящую на краю тротуара под знаком, запрещающим справлять на публике большую нужду. Эта женщина выглядела ужасающе старой — у нее во рту было больше десен, чем зубов, а кожа не отличалась по цвету от пепла. Она накренилась и медленно повалилась на бок, откинув в сторону левую руку; правая рука оказалась прижатой телом к мостовой. В пальцах правой руки было зажато несколько монет. Голова, откинутая под каким-то немыслимым углом к линии плеч, покоилась на грязном тротуаре. Глаза моментально облепили мухи. Также мухи поползли в ноздри; женщина, едва шевеля языком, пыталась вытолкнуть их изо рта.

Перед ней на квадратном куске зеленой материи были разложены вещи, которые она продавала: желтые карандаши, голубые пачки английских сигарет с фильтром, открытки с изображением Иисуса Христа, Будды, Мухаммеда, блоки жевательной резинки. На женщине было рваное желтое платье, из-под которого торчали опухшие ноги, похожие на черные дыни. Один глаз стал матовым от катаракты. «Еще живая», — это Геррин понял, заметив, как мигает второй глаз в попытке отогнать осаждающих его мух.

Достав мобильный телефон, Геррин стал набирать номер службы экстренной медицинской помощи. В текущей мимо толпе это оказалось нелегко. Дэвид все-таки набрал номер и плотно прижал телефон к уху. Он отталкивал локтями людей, которые пихали локтями его. Дакка как город обладала целым рядом отличительных особенностей, и вежливость в этом списке не значилась. Геррин, ожидая ответа, слушал занудные длинные гудки. Тут он заметил Бельво, стоявшего прежде позади него, а сейчас пробиравшегося сквозь толпу по направлению к лежащей женщине.

— Жан-Клод! — закричал он. — Постойте!

Бельво был уже возле несчастной. Геррин и Кендалл имели докторскую степень, а Бельво был врачом, связавшим себя клятвой Гиппократа. Он опустился на колени перед женщиной и вынул из кейса маску с односторонним пропускным клапаном, надеваемую на лицо пациента при сердечно-легочной реанимации. Геррин знал, что Бельво никогда не появляется в таком месте, как это, без такого прибора, хотя, говоря по правде, использовать его предполагалось для оказания помощи спутникам или себе самому. За годы жизни и работы в Нью-Дели Дэвид понял, что вещи, невообразимые для людей с Запада, здесь воспринимаются как обычные события повседневной жизни. Точно так же воспринималось толпой то, что произошло с несчастной. Геррин наблюдал, как Бельво, перевернув тело женщины, прощупал пульс и дыхание, приподнял голову, облегчая доступ воздуха. Надев на нее маску, он повернулся к Кендаллу:

— Йэн… нажимайте, пожалуйста.

— Да, конечно.

Кендалл, уже немолодой человек, опустился рядом с ним на колени.

Геррин стоял, слушая гудки и сохраняя хоть какое-то свободное пространство вокруг них. Бельво и Кендалл сосредоточенно работали, а у Геррина было время посмотреть на лица идущих мимо людей. То, что он видел, позволяло сделать лишь одно, но безошибочное заключение: это скорее манекены, нежели люди. И он понял, в чем причина: смерть здесь не являлась чем-то из ряда вон выходящим. Она была настолько частой и зримой, что фактически стала просто банальностью.

Спустя некоторое время Бельво поднял голову и выпрямился.

— Кончено, — сказал он.

Бельво и Кендалл встали. Оба настолько вспотели, что их насквозь мокрая одежда прилипла к телу. Одна штанина у Бельво была разодрана, и через образовавшуюся прореху виднелась свежая ссадина на ноге. Он очистил рот и руки обеззараживающим гелем, а затем передал бутылку Кендаллу. Никто уже не смотрел ни на них, ни на женщину; большинство людей сосредоточились на более важных делах: на прохладительных напитках, на приближающемся времени обеда. И снова Геррин понял, в чем причина. Их вины в этом нет. Таков уклад здешней жизни. Он слышал, как его телефон, о котором он уже позабыл, все еще посылал безответные вызовы по линии. Геррин прервал соединение и сунул аппарат в карман.

— Но кто-то ведь должен что-то предпринять, — сказал Кендалл, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Я хочу сказать, кто-то ведь должен прийти к ней, а как же иначе?

Их гид, выросший в Дакке, рассказывал, что, будучи ребенком, выжил благодаря тому, что ел кошек, собак и крыс. А теперь даже эти животные встречались здесь редко.

— Кто-нибудь придет за ней, когда стемнеет. В этом городе живет пятнадцать миллионов человек. Половина из них голодает.

Спустя два часа мужчины стояли на балконе своего номера, расположенного на двенадцатом этаже.

Вечерний свет угасал, и Дакка сквозь висящую дымку казалась городом, погруженным в грязную мутную воду. Гнилостный запах поднимался даже на такую высоту. Насколько хватало глаз, можно было заметить хвосты красных автомобильных огней, запрудивших каждую улицу и каждую дорогу.

— Созерцайте будущее, — шутливо-напыщенным тоном произнес Геррин.

— Лондон через полстолетия плюс-минус несколько лет, — сказал Кендалл.

Это был мужчина могучего телосложения, с лицом боксера и аристократической манерой говорить. Своей внешностью, характерной деталью которой было ухо, напоминавшее смятый гамбургер, он был обязан не карьере призового боксера, а четырехлетним занятиям регби в Оксфорде. Кендалл был генетиком, настолько пожилым и талантливым, чтобы удостоиться чести работать под началом самого Френсиса Крика, но он был еще и истинным английским джентльменом, чтобы хвастать этим.

— Да и Париж тоже. Вся Франция в таком же положении, — подал голос Бельво.

Жан-Клод каким-то образом умудрился остаться сухощавым, несмотря на сверхсытое и обеспеченное во всех отношениях детство. У него была бледная кожа. После добрых, взирающих на все с любопытством глаз главным украшением его внешности являлись блестящие курчавые черные волосы. Выходец из богатой семьи, Жан-Клод получил ученую степень по медицине в Сорбонне, а вместе с ней и возможность практиковаться в акушерстве и гинекологии в первоклассно оборудованной клинике в 16-м округе Парижа. Однако вместо этого он предпочел работать в Нью-Дели, пытаясь помочь всем и каждому, принимая оплату, но не требуя ее. Он по большей части принимал роды, но нередко ему доводилось и прерывать беременности. Как и Кендалл, Бельво пришел на последнюю встречу с Геррином перед запуском «Триажа». После этого запуска процесс невозможно будет остановить, значит, не будет необходимости встречаться.

— За «Триаж». — Геррин поднял свой бокал «Лафройга», и все чокнулись.

Мужчины выпили, наблюдая, как тьма спускается на город. Временами они молчали, словно чего-то ожидая. Вдруг запиликал телефон Геррина. Он ответил, выслушал сообщение и отключился. Затем из сейфа, вделанного в стену номера, Геррин достал спутниковый телефон «Глобалстар». Выйдя на балкон, приладил к аппарату длинную антенну, ввел последовательность цифр номера и стал ждать. Снова что-то прослушал и, не сказав ни слова, положил трубку.

— Смена прибыла, — сообщил Дэвид, обращаясь к коллегам.

— Слава богу, — промолвил Кендалл голосом человека, только что вынырнувшего из воды после долгого пребывания на глубине. Он допил свой бокал, потряс головой и посмотрел куда-то в сторону, мимо Геррина и Бельво. — Мы всегда были честными по отношению друг к другу, верно? Поэтому я должен признаться вам, что боюсь, правда, не сильно, но боюсь того, что мы уже почти там.

— В этом нет ничего постыдного, Йэн, если принять во внимание то, что мы затеяли, — сказал Геррин. — Галилею повезло избежать сожжения на костре.

— Но тут уж стоит вспомнить, скольким другим пришлось сгореть, — покачал головой Кендалл.

— Вашего соотечественника Эдварда Дженнера, — со вздохом произнес Бельво, — обвинили в служении Сатане. В том, что он наносит порезы детям, включая собственного сына, и мажет их раны гноем, собранным из ран животных. По счастью, ему удалось отвертеться от виселицы.

— Была бы возможность, немало нашлось бы таких, кто с радостью вздернул бы или четвертовал несчастного старика Дарвина, — усмехнулся Кендалл.

— Ну все, успокоились, — скомандовал Геррин, и его коллеги улыбнулись.

— Я, например, рад, что высшая мера наказания уже не применяется, — заметил Бельво.

— Скажите об этом Саддаму Хусейну. И бен Ладену, — посоветовал Кендалл.

— Но ведь мы же — не они, — возразил Геррин.

В этом трио он был подстрекателем, Бельво — главной фигурой, Кендалл — дипломатом.

— Разумеется, нет. Такое сравнение даже звучит странно, — согласился Бельво. — Но ведь дело еще и в том, что их действия можно считать легкими шалостями по сравнению с «Триажем».

— Без «Триажа» эта планета превратится в сумасшедший дом. — Повернувшись, Геррин посмотрел в упор на коллег.

— Мы все согласны с этим, Дэвид, — заверил его Кендалл, положив ладонь на плечо Геррина. — Иначе нас бы здесь не было, верно?

— Разумеется, нас бы здесь не было. — Геррин допил виски, выражение его лица смягчилось. — Простите меня. Кажется, мы все как на иголках.

— Интересно, так ли чувствовали себя люди, летевшие на Хиросиму? Перед тем, как сбросить бомбу? — неожиданно спросил Бельво.

Наступила короткая пауза, которую нарушил Геррин:

— Ничего похожего, друзья мои. Ничего похожего.

— А мы можем быть уверены в том, что угрозы «Триажу» больше не существует? — поинтересовался Кендалл.

— Не уверены, а абсолютно уверены. — Геррин вообще-то был скуп на улыбки, однако сейчас широко улыбнулся, желая этим придать весомость своим словам.

«Триаж» прошел через долгие этапы планирования; занимаясь этим, они знали друг друга уже много лет. Услышь Геррин этот тревожный вопрос от кого-нибудь другого, он мог бы ответить сухо и даже резко, а вот сейчас понимал: в этом вопросе сконцентрировано все, что волнует душу коллеги.

— Но ведь угрозы могут быть самого разного толка?

— Это исключено. Тот, кто отвечает за нашу безопасность, следит за этим.

— А если он обнаружит что-то ранее неизвестное?

— Тогда он усилит свою активность, чтобы отработать те значительные суммы, что мы ему платим.

Все ненадолго замолчали. Бельво, смотревший в свой бокал, поднял глаза. Геррин, как врач, больше других сомневался в допустимости подобных вещей. Необходимость, неизбежность — все это он, безусловно, осознавал. И все-таки… данная им клятва.

— Так это будет несчастный случай или самоубийство? — уточнил Бельво.

— Слишком много несчастных случаев может привлечь к делу нежелательное внимание, — предположил Кендалл.

— Их будет всего несколько, — ответил Геррин. — Смерть там не является чем-то странным и необычным. Позвольте вам напомнить, что именно это было одной из причин, почему мы выбрали то место.

— Да, а также еще и потому, что из этой лаборатории ничего не просочится, — добавил Бельво.

— Вы правы, — поддержал его Геррин. — Южный полюс — именно то, что нужно.

Часть вторая

Лед в огне

Пахнуло духом свежей крови пролитой…

То запах жертв.

Эсхил, «Агамемнон» (Перевод Вяч. Иванова)

9

Сама мысль о том, чтобы спать на койке, где была замучена и убита Эмили, вызвала у Халли отвращение. Она сидела на полу в темноте; ее по-прежнему тошнило, внутри все кипело — ее переполняли какие-то незнакомые до этого момента чувства. Ощущения, которым нет названия. Какие-то животные чувства, перемешанные со жгучей злобой. Даже смерть отца не вызвала такой реакции. К тому же это было естественным событием.

А сейчас она стала непосредственным свидетелем убийства.

Убийства ее друга.

Убийства при помощи пытки.

Откуда ей знать, ведь, может, убийца живет в соседней комнате.

В Денали, во время восхождения на гору вместе с Эмили по маршруту Кассена, Халли попала под лавину. В одну секунду ее понесло по наклонному скату, а затем лавина смела ее и, потащив за собой, сковала тело, словно масса густого цементного раствора. Подвижными оставались только язык и одно веко. Халли не могла даже пошевелиться.

Примерно так же она чувствовала себя и сейчас, сидя в темноте на полу.

Огромное множество вопросов. Для чего в комнате была установлена обзорная камера? Возможно, ее установила сама Эмили. Ведь если бы ее установил кто-то другой, то наверняка убрал бы до приезда Халли. Какая причина побудила Эмили так поступить? Должно быть, она боялась, но чего? Или кого? Халли знала, что Эмили была заядлым видеоблогером. Может, она просто хотела вести постоянную запись своего пребывания в комнате, не включая камеру, всякий раз возвращаясь в свое жилище?

Так что же делать Халли? Сказать кому-нибудь? Кому? Не говорить никому? Ну а что тогда предпринять? Находится ли убийца Эмили и сейчас на станции? Убийца или убийцы? Кому еще угрожает опасность? Считается ли сокрытие свидетельства убийства преступным деянием?

Внезапно Халли ощутила острый приступ клаустрофобии. Будучи многоопытным исследователем пещер, она уже много лет не чувствовала ничего подобного. А сейчас она зажата в крошечной комнатушке, ячейке этой погруженной во тьму станции, вокруг которой на тысячи миль во всех направлениях тянутся пустые необитаемые земли. Смешно чувствовать подобное там, где тебя окружает намного более пустынное пространство, чем любого жителя на земле. Здесь ты будто в поселении, созданном на Марсе, как сказал Грейтер. Вот такие слова произнес он тогда. Тогда они казались верными. Но не сейчас.

Халли проснулась в том же положении, в каком заснула, и на том же месте: сидя на полу, прислонившись к стене, чувствуя не меньшие, чем до сна, смятение и усталость. Она встала, сделала несколько глубоких вдохов; запах солодки, едва уловимый прежде, сейчас стал более сильным и навязчивым. Почти таким же неприятным, как запах ее собственного тела после пяти дней жизни без душа. В серой пропотевшей одежде с полотенцем в руке девушка вышла в коридор и почти столкнулась с крупным, грузным мужчиной. У него были длинные сальные волосы и заросшее щетиной лицо. Его наряд составляли черные утепленные ботинки и рабочий комбинезон из огнезащитного материала, покрытый пятнами масла и гидравлической жидкости.

Глазами навыкате и в красных прожилках он осмотрел Халли сверху донизу так внимательно, словно она была абсолютно голой.

— Вот это да! Новая девочка-пробирка! Ну и ну!

Грубый голос, тяжелое дыхание с алкогольным выхлопом. Еще не было и восьми утра. У Халли мелькнула мысль, что, кроме них двоих, в коридоре никого нет. Насколько она могла судить, камеры видеонаблюдения на станции не установлены. Она отступила на шаг назад.

— Извините.

— «Извините, извините». — Мужчина рассмеялся так, словно это были самые смешные слова, услышанные им за многие месяцы жизни здесь. — Тут никто никого не прощает, фунджис.

Халли смотрела в его голодные глаза. Плоский кончик его языка торчал из-за зубов, словно третья губа. Она почувствовала спазмы в желудке и попыталась обойти мужчину. Он, сделав шаг в сторону, преградил ей путь.

Его язык, как толстый угорь в розовой коже, высунулся изо рта и вылезал до тех пор, пока не дотянулся до середины подбородка. Мужчина медленно облизнулся, глядя на что-то, чего Халли не видела, да и не старалась представить, что это могло быть. Непонятный тип втянул язык, подмигнул и, пошатываясь, пошел прочь.

Девушка смотрела ему вслед; сердце ее билось, руки дрожали от впрыснутого в кровь адреналина.

Может, это он?

Халли сейчас все отдала бы за то, чтобы та запись была со звуком, а внешность человека из комнаты Эмили выглядела более отчетливо, да просто за один-единственный взгляд на лицо убийцы! С этой минуты ее будут тревожить эти мысли при виде каждого мужчины, которого она встретит здесь.

В женском душевом отделении, подставив лицо под струю воды, от которой шел пар, Халли вымыла волосы, затем вышла из-под струи, чтобы как следует намылить тело. Намыленная, она снова шагнула под струю, но вода не текла.

— Что это, черт возьми?

— Тебе положено две минуты, — сказала Рокки Бейкон, входя в душевую.

— Как можно быть чистой, моясь под душем две минуты в день?

— Две минуты в неделю.

— Ты издеваешься над фунджис, верно?

— На то, чтобы растопить снег, требуется уйма энергии. Душ снова заработает через пять минут, но здесь действует «система доверия». — Рокки смерила Халли долгим взглядом. — Ты вся в мыле. Можешь воспользоваться частью моего времени, чтобы ополоснуться.

Халли не была уверена, что правильно поняла слова Рокки, но та торопливо подтолкнула ее под струю:

— Давай-давай!

И Халли встала под воду. Потом, когда они вытирались, девушка подумала: «Может, сказать ей?» Но решила: «Пока не надо». Вместо этого она рассказала о встрече в коридоре возле своей комнаты.

— Так это ж Бренк. Законченный тупица, паршивый кретин. И гнусный пьяница. Из-за него два амбала в прошлом месяце загремели в больницу. Один из них — женщина. Так что держись от него подальше.

— Так почему он все еще здесь?

— А ты попробуй найди нормальных людей, согласных провести год в этом «Алькатрасе» во льдах.

— Но ведь за это платят очень хорошие деньги.

— Да. Но год здесь… — Рокки покачала головой, не в силах подобрать правильные слова.

— А чем он занимается?

— Да практически ничем.

— У него такой язык, я в жизни такого ужаса не видела.

Рокки Бейкон хихикнула.

— Это его главное достояние. — Помолчав мгновение, она поправилась: — Нет, наверное, второе по важности.

«Отправил женщину в больницу, — думала Халли. — А что он делал возле моей двери?»

— Вы будете яичницу с блинами? — спросил официант в обеденном зале.

Он был ростом примерно пять футов пять дюймов, с лицом, как у хорька, и голосом, похожим на скрип несмазанных дверных петель.

— Конечно, — ответила Халли.

Официант поставил перед ней тарелку, на которой лежала рыхлая желтая кучка.

— А они свежие?

Он широко улыбнулся, демонстрируя нечищеные зубы.

— Милочка моя, единственная свежая вещь здесь — это сосиска.

— Что?

Ткнув ложкой, которую держал в руках, в выпуклость на своих брюках, официант ждал ее реакции; по принятым здесь правилам этикета надо было спросить: «У тебя что, мышь в кармане?»

Халли сидела за столом одна. Яйца, блины и кофе — все отдавало хлором. Ей казалось совершенно неестественным сидеть здесь и есть свой завтрак — или пытаться его есть, — прислушиваясь к обрывкам разговоров, приглядываясь к окружающим и к тому, что происходит вокруг, а среди этих обычных дел непрерывно размышлять над тайной этой насильственной смерти. Ей пришла в голову мысль, что именно так приходится работать шпионам, собирая секреты, распространяя ложь и опасаясь при этом собственной тени. Такая жизнь, должно быть, разъедает душу. Халли хранила свою тайну всего несколько часов и уже начала чувствовать себя так, словно какие-то живые существа всеми силами стремились выйти из нее.

Вдруг ее осенило: ведь то же самое может чувствовать и убийца, если, конечно, он не является одним из тех монстров-психопатов, которые вообще не чувствуют ничего, в том числе и угрызений совести. Несмотря на то что они теперь повязаны друг с другом смертью Эмили, об этом известно только ей.

Девушка смотрела вокруг, и ею овладевало странное чувство. Казалось, что люди в обеденном зале смотрят на нее. Конечно, это существовало только в воображении и являлось как бы оборотной стороной эффекта воздействия на ее сознание того факта, что ей известна тайна. А может, это некая странная форма паранойи, возникающей от пребывания на полюсе. Спустя некоторое время, преодолевая отвращение к ужасной пище и периодически осматриваясь вокруг, Халли поняла, что все это не живет лишь в ее воображении. Люди действительно бросали на нее странные взгляды: одни смотрели пристально, другие, стараясь не привлекать внимания, посматривали искоса. А одна пара даже показывала на нее пальцами. Особенно открыто действовала четверка мужчин, сидевших за столом посредине зала; они даже не пытались скрывать своего интереса. А под конец один из них встал и направился к Халли.

— Привет.

Он улыбался — улыбка его была глупой, но простодушной, — стоя перед ней, склонив голову набок. Незнакомец выглядел отнюдь не безобразно, но его глаза бегали по сторонам, сканируя обеденный зал в поисках чего-то или кого-то, достойного интереса. «Удивительный взгляд для такого места», — подумала Халли. Хотя в Вашингтоне это абсолютно обычное дело.

— Привет, — ответила она.

— Мейнард Блейн.

Девушка пожала протянутую руку и сразу же попыталась освободить свою, но не тут-то было.

— Возможно, однажды эта информация мне пригодится.

— Конечно, пригодится. Ха-ха. — Смех Блейна скорее походил на покашливание. — А вы, выходит, доктор Хоулли Лиленд? Приехали на замену Эмили Дьюрант? Иными словами, новейшее пополнение нашей достопочтенной компании пробирок.

— А как вы это узнали?

— Да ладно! Новое лицо здесь всегда бросается в глаза, как белая ворона.

Так вот почему люди смотрели на нее.

— Только я не Хоулли, а Халли. А вы знали Эмили?

Блейн поколебался, затем покачал головой:

— Да нет. Мы только здоровались.

— А я ее знала.

Халли удивилась тому, насколько его удивили ее слова.

— Вы ее знали?

— Да, и очень хорошо.

Выражение лица мужчины изменилось, как картинка в перевернутом калейдоскопе. Чтобы прийти в себя и придать лицу прежнее выражение, ему потребовалось несколько секунд.

— Вот невезуха, — вздохнул он.

— Вы обо мне или о ней?

— Об обеих. Но я, конечно же, имею в виду то, что она умерла подобным образом.

— А как именно?

Блейн помахал обеими руками около висков, будто отгоняя пчел.

— Ну хватит о ней. Я подошел к вам, чтобы сделать предложение, от которого вы не сможете отказаться.

— И что это за предложение?

Халли хотела выяснить, что известно Блейну о смерти Эмили, но он имел в виду совсем другое. Он решил, что она готова выслушать его предложение.

— Как вы отнесетесь к тому, чтобы стать моей ледовой женой?

10

В других обстоятельствах Халли, пожалуй, не упустила бы случая подшутить над Блейном — «А где же кольцо?» или «А почему не на коленях?» — но сейчас ответила:

— У меня есть парень.

Он пожал плечами и сделал равнодушное лицо, на котором было написано, что на подобные дела он смотрит сквозь пальцы.

— То, что происходит на полюсе, на полюсе и остается.

— А как насчет того, чтобы стать ледовыми друзьями?

Девушка надеялась, что ее слова и тон, каким они были сказаны, облегчат Блейну отступление.

— Вы имеете в виду стать друзьями с особыми привилегиями?

— Нет, я имею в виду дружбу иного рода.

Улыбка на лице Блейна поблекла, плечи обвисли.

— Друзьями? — Он вздохнул. — Настоящий друг — это тот, кто бросает друга в беде. — Мужчина все еще тряс протянутую для пожатия руку, а Халли старалась ее освободить. — Хоулли, — сказал он. — Ваше имя вонзилось в меня, как самый острый шип.

— Халли.

— А чем вы занимаетесь?

— Микробиологией. А вы?

— Генной вирусологией.

Лиленд решила, что показная резкость, которая ускорила бы его уход, возможно, совсем нежелательна, тем более утром ее первого рабочего дня здесь. К тому же вполне вероятно, что Эмили убил именно Блейн. Или ему известно, кто это сделал. Нет, надо быть ловкой, обходительной и попытаться хоть что-нибудь выяснить.

— И какого рода исследования вы здесь ведете?

— Мы должны начать научные дебаты здесь и сейчас?

— Я уверена, что ваши друзья ждут не дождутся, когда вы снова окажетесь среди них.

— Исследую пикорнавирусы.

— Наиболее распространенные патогены в холодных зонах.

— Точно.

— А вы проводите опыты на людях? — спросила она.

— Я что, похож на Йозефа Менгеле? Я использую мышей.

— Какой популяции?

Вопрос, казалось, его удивил.

— Хм… BALB/c. Почему вы об этом спрашиваете?

— Я тоже работаю с мышами, но там, на Большой земле. Мне нравится выявлять соответствия между конкретной популяцией и областью ее наилучшего использования.

Фактически у Халли уже давно вошло в обыкновение использовать эту оптимальную популяцию мышей для объединенных исследований, связанных с пикорнавирусами и бактериями, — именно они привлекали к себе сейчас внимание. Но мышиная популяция BALB/c не использовалась для этих исследований. Так какой смысл для кого-то в том, чтобы врать, утверждая подобное? Может, Блейн и не врал — может, он просто допускал ошибку в работе? А может, это единственная популяция мышей, имеющаяся здесь? Халли думала, как сформулировать вопрос, который мог бы прояснить ситуацию, но Блейн опередил ее:

— Выходит, вам выпало мотать срок с Фидо.

Любопытство оказалось сильнее ее нелюбви говорить об отсутствующих людях:

— Почему вы так о нем говорите?

— Да Фидо просто выгорел.

— Совсем выдохся?

— Он уже некоторое время ведет себя как ненормальный. А после смерти Эмили у него буквально снесло крышу.

«Ага, — подумала Халли, — я, похоже, упускаю отличную возможность».

— Раз мы уже друзья, — сказала она вслух, — могу я вас кое о чем спросить?

— Разумеется.

— Вы знаете, как умерла Эмили?

На лице Блейна появилось прежнее выражение. Понизив голос, он ответил:

— По слухам, от передоза.

Его голос стал еще тише, и он оглянулся назад, на свой стол.

«Так, значит, уловка убийцы сработала. И, видимо, этот парень — не убийца», — подумала она.

— А какие-либо расследования проводились?

— Вы обратились не к той пробирке.

Халли подметила, что Блейн общается в основном с помощью расхожих клише.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что тело обнаружила Мерритт.

Не дожидаясь ответа, Блейн, оглянувшись через плечо, произнес: «Ого!»

Халли повернулась в ту же сторону. Женщина, завтракавшая в одиночестве за одним из соседних столиков, вскочила на ноги. Глаза ее расширились, рот раскрылся, лицо искривилось. Пронзительно вскрикнув, она схватилась за живот и рухнула на пол.

Невдалеке от нее сидел высокий мужчина с белой, как у альбиноса, кожей. Даже здесь, в тускло освещенном обеденном зале, он был в темных солнцезащитных очках. Быстро вскочив из-за стола и подбежав к сотруднице, он опустился перед ней на колени; приступ, случившийся с женщиной, напомнил Халли предродовые схватки, которые ей доводилось наблюдать раньше.

— Кто это? — спросила она Блейна.

— Врач. Начальник медслужбы станции. Орсон Морбелл.

Женщине, похоже, полегчало. Тяжело дыша, она сказала:

— Не понимаю, что со мной произошло. Я просто сидела и вдруг… — Она смотрела не в лицо врача, а куда-то поверх его головы.

Халли посмотрела туда, куда был направлен ее взгляд. Ничего, кроме перегоревших рождественских огней.

— Лежите спокойно, Дайана. Я сейчас позову людей, чтобы перенести вас в лазарет. Возможно, у вас аппендицит. — Обернувшись, врач обратился к кому-то из стоящих рядом мужчин: — Вызовите бригаду фельдшеров. И бригаду неотложной помощи. Скажите, пусть захватят каталку.

Халли показалось, что женщине около сорока лет. Оливковая кожа, черные волосы, зачесанные назад в виде конского хвоста; в речи слышится явный испанский акцент. Руки Дайаны выглядели так же, как руки Грейтера; плоское золотое обручальное кольцо и кольцо, подаренное в честь помолвки, ярко блестели на покрасневшей коже.

— Это Дайана Монталбан, — негромко сказал Блейн. — Биохимик. Университет Мадрида.

— Смотрите, — донесся до Халли откуда-то сбоку громкий шепот.

На Монталбан были надеты черная тренировочная куртка, серые спортивные брюки и кроссовки. Что-то непонятное творилось с ее животом. Он вспух, словно его надули, и выкатился поверх резинки штанов, отчего они сползли вниз. Халли заметила зазубренную розовую черту — шрам, оставшийся от кесарева сечения.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — спросил прежний голос, но теперь уже не шепотом.

— Дайана? — обратился к женщине Морбелл. — Что произошло? Ну скажите же мне.

Та закричала, оттолкнув доктора. Люди, окружавшие ее, стали в испуге пятиться назад.

— Кто-нибудь доставьте наконец сюда эту чертову каталку! — закричал Морбелл. — Ее нужно немедленно отправить в лазарет.

Руки женщины обхватили живот и прикрыли шрам. Она корчилась от боли. Халли видела, как кровь стала просачиваться сквозь пальцы, а потом хлынула потоком. Врач обеими руками надавил на тело Монталбан, стараясь воспрепятствовать кровотечению. Кто-то подал ему сложенный лабораторный халат, Морбелл сразу же его схватил. Он развел руки пострадавшей и прижал к только что образовавшемуся разрыву этот самодельный компресс. Халли видела, как кровь, пульсируя, вытекает из заросшего надреза, который почему-то снова раскрылся, превратившись в обширную красную рану. Сладковатый запах крови заполнил все пространство кафетерия.

Появились три человека из службы неотложной помощи; один нес медицинские чемоданчики, двое других толкали каталку. Вокруг торса женщины разлилась лужа крови, руки и ноги врача также были сплошь перепачканы кровью.

— Всем отойти прочь отсюда, и НЕМЕДЛЕННО! — закричал Грейтер за спиной Халли.

Она не слышала, как он подошел. Прижимая пропитанный кровью халат к раскрывшемуся шву, врач объяснял прибывшим медикам, как приготовить внутривенный коагулянт. Халли и Блейн влились в поток людей, направляющихся к выходу из обеденного зала. Девушка слышала, как Грейтер, включив свое радиоустройство, приказал:

— Команде биологической защиты прибыть в обеденный зал. Да. Все правильно. Снова, черт возьми.

11

Халли пришла с небольшим опозданием на встречу с главным научным сотрудником станции, но Агнес Мерритт, казалось, даже не заметила ее задержки. Перед тем как усадить Халли, она торопливо спросила:

— Вы слышали о том, что произошло в обеденном зале?

— Я была там. И сегодня, и вчера.

Мерритт грустно покачала головой:

— Что за ужасная напасть, доктор Лиленд, поджидала вас на полюсе. Я и представить не могу, что чувствовала бы, окажись на вашем месте.

— Спасибо за сочувствие. Прошу вас, называйте меня Халли.

— Отлично. А я Агнес. Агги для друзей, а в друзьях у меня почти все, с кем я знакома.

Кабинет Мерритт был чуть больше кабинета Грейтера, и в нем имелась пара складных стульев для посетителей. В углу на маленьком столике стояла кофеварка. Мерритт, наполнив две чашки, протянула одну Халли, потом пододвинула к ней тарелку с мелким печеньем в шоколадной глазури.

Большую часть своего завтрака Халли оставила в обеденном зале недоеденной. Она откусывала понемногу от одной печенинки, потом взяла вторую.

— Какие вкусные.

— Это рецепт моей бабушки. Я обожаю печь. После работы пробираюсь потихоньку в пищеблок.

В отличие от кабинета Грейтера, кабинет Мерритт был украшен картинами в рамах. К одной стене были прикреплены антарктические фотографии: вот Мерритт поднимается на борт самолета «С-130» в «Мак-Мёрдо», а вот стоит в своей красной парке возле станционного столба с флагом Соединенных Штатов с бокалом шампанского в руке по случаю какого-то праздника или памятного события. Вторая стена была украшена картинами из оставленного на время мира. На большинстве из них запечатлены объятия и рукопожатия по случаю вручения Мерритт наград и сертификатов. «Стена, оформленная в типично бюрократическом стиле», — отметила про себя Халли. Однако ее озадачило то, что тут нет ни одной семейной фотографии.

На вид Мерритт было около пятидесяти. Удобные джинсы туго обтягивали широкие бедра, из-под красного свитера из тонкой овечьей шерсти виднелась черная водолазка с высоким стоячим воротником. У нее было круглое красное лицо, то ли обветренное, то ли от высокого давления; курносый нос с красными прожилками; маленький влажный рот во время разговора округлялся, отчего создавалось впечатление, что Агнес выдувает слова.

— Так расскажите мне, что там случилось.

Халли рассказала, а затем все словно расплылось у нее перед глазами. Снова придя в себя, она поняла, что Мерритт что-то говорила.

— Прошу прощения, что вы сказали?

— Дорогая, вы просто отключились, — сказала Мерритт, похлопав ее по колену.

— Агнес… Агги, две такие смерти, и почти в одно время. Ведь подобное должно считаться чрезвычайным событием даже для полюса.

— Совершенно с вами согласна. Но вы когда-нибудь слышали о дегисценции, иначе говоря, о расхождении краев раны?

— Нет.

— Я тоже, пока доктор не позвонил. Гарриет в прошлом году удалили часть пищевода. У нее проявлялись симптомы рака на начальной стадии. При операции некоторые важные сосуды были повреждены и сшиты заново.

— Вы хотите сказать, что их прорвало?

— Так думает врач. Когда раскрываются хирургические швы, это называется дегисценцией.

— Но почему это произошло сейчас?

— Боже мой, а что в этом удивительного? Высота. Немыслимые колебания температуры. Радиация. Стрессы. Скверная еда. Тяжелая работа. Ну и так далее.

— Никогда не слышала ни о чем подобном.

— А скольких людей, перенесших эзофагэктомию, вы знаете?

— Ну а что в отношении Дайаны Монталбан?

— Вы сказали, что видели у нее шрам, оставшийся от кесарева сечения. Возможно, как сказал доктор, и тут та же самая причина.

«Слишком много совпадений», — подумала Халли. Но в то же время нетрудно понять, почему Мерритт хочет дать рациональное объяснение этим смертям. Попытка минимизировать неподконтрольные угрозы. Неизвестное всегда пугает сильнее, чем известное. И как главный научный сотрудник, Мерритт наверняка испытывает сильную заинтересованность в том, чтобы показать, что все находится у нее под контролем. А что касается смертей, то причины, их вызвавшие, возникли не здесь — жертвы принесли их сюда с собой.

Или, возможно, эти смерти каким-то образом связаны с Эмили, и Мерритт об этом известно. Как только Халли переступила порог кабинета главного научного сотрудника, этот мучивший ее вопрос то и дело возникал в голове. «Должна ли я рассказать ей об этом?»

Но было и кое-что еще. С каждой новой встречей все труднее становилось молчать. Тайна настойчиво просилась наружу. Что-то в сознании Халли навязчиво требовало дать этой тайне выйти. Девушка воспринимала ее, словно опухоль, безобразную, чужеродную и опасную. Один из друзей, умиравший от рака, сказал ей: «Стоит узнать, что это находится внутри тебя, как ты сразу же хочешь от этого избавиться». Халли понимала, что рассказать лучше всего сейчас.

— Я так рада, что вы здесь, — вернула ее к действительности Мерритт. — Фидо несказанно обрадуется. Он как раз сейчас пребывает… ну как бы это сказать… в смятении после смерти Эмили.

— Надеюсь, что смогу ему помочь, — кивнула Халли. — Меня направили сюда в спешке. Они с Эмили при исследовании какого-то экстремофила нашли подледниковое озеро — так мне сказали. А я не знаю, где на полюсе расположены озера.

— Их, по идее, не должно здесь быть. Это был огромный сюрприз. Русские обнаружили ближайшее такое озеро, расположенное в нескольких сотнях миль отсюда, они назвали его Восток. Оно больше, чем озеро Онтарио. Наше озерцо в сравнении с ним просто крошечное — примерно тысяча футов в диаметре.

— И какова глубина?

— Две мили с небольшой погрешностью.

Халли подумала, что она ослышалась.

— Две мили?

— Да.

— И Эмили ныряла в это озеро, верно?

— Это называется криопэг. Да, ныряла. Бедная Эмили. — Агнес несколько мгновений смотрела в сторону, успокаивая себя. — Она обнаружила колонию экстремофилов на глубине сто футов и взяла биопробу культуры. Проба хранилась у них в лаборатории, но через три дня оказалась безжизненной.

— И по этой причине вам потребовался другой подледный дайвер.

— Не просто дайвер. Нам потребовался тот, кто знает экстремофилов и может работать в условиях полюса. И тот, кто может прибыть сюда быстро, до начала зимы. Если мы не сумеем взять другой биоматериал из этого криопэга в течение следующих нескольких дней, нам придется ждать девять месяцев до того, как будет возможность опустить кого-нибудь туда снова. Кто знает, что там останется после того, как мы пробили ледяной панцирь капсулы?

— А почему этому обстоятельству уделяется столь пристальное внимание?

— Я просто заурядный эпидемиолог, Халли. Фидо сможет объяснить вам все более подробно. Кстати, а когда вы намерены опуститься под лед?

— Это будет зависеть от многих обстоятельств. У вас есть декомпрессионная камера?

— Ну что вы, дорогая, разумеется, нет. До нынешнего времени о таком устройстве здесь вообще не вспоминали.

— Это плохо. Температура воды двадцать два градуса, да?

Мерритт утвердительно кивнула.

— Страшно даже представить. А Эмили намечала маршрут?

— Да.

— И какую глубину льда необходимо преодолеть, чтобы добраться до воды?

— Глубина ствола-проруби тридцать футов — от поверхности льда до поверхности воды.

— Это может быть очень опасно. Отсутствие декомпрессионной камеры не оставляет ни малейшей возможности для ошибки. А я устала, измождена, сильно ощущаю воздействие высоты. При всех этих факторах декомпрессионная камера крайне необходима.

— Защита от кессонной болезни?

— Да. Давайте подождем до середины сегодняшнего дня. А может, даже до завтрашнего утра.

— Конечно, оба варианта нас вполне устроят. Важнее всего то, чтобы вы были здоровы.

Мерритт, казалось, не испытывает ни малейшего разочарования по поводу предполагаемой задержки. Это удивило Халли, особенно если вспомнить ту поспешность, с которой ее командировали сюда. После недолгой паузы Агнес спросила:

— Вы уже виделись с врачом?

— Нет.

Мерритт снова села на свое место, и улыбка впервые за все время их встречи сошла с ее лица.

— Прошу вас, повидайтесь с ним как можно скорее, — сказала она, и также впервые за время их встречи ее голос изменился: из него напрочь исчезли преобладавшие ранее интонации заботливой тетушки.

— Да я же не больна. Может быть, небольшая простуда, но ничего серьезного, — ответила Халли.

— Вы должны побывать у него не из-за самочувствия. Вам надо открыть свою медкарту, в которой будет фиксироваться все, что связано с вашим здоровьем во время пребывания на полюсе.

— Мою медкарту скоро пришлют сюда.

— Возможно.

— Тогда зачем…

— Наблюдение за людьми на полюсе — это задача первостепенной важности. Ведь если смотреть в корень, то основной объект эксперимента, проводимого здесь, — это мы сами. Поэтому каждый прибывший должен пройти медицинское обследование. Иными словами, зафиксировать базовый уровень своего состояния.

— Но ведь я же уезжаю через четыре дня. Стоит ли так хлопотать?

Мерритт, сделав важное лицо, пожала плечами:

— Эти правила спущены сверху, и мы им следуем. Так что, пожалуйста, делайте и вы то же самое.

По выражению лица Агнес было видно, что она считает встречу законченной. Но Халли так не считала.

— Мы можем поговорить об Эмили? Грейтер сказал, вам известны подробности ее смерти.

— А что он вам рассказал?

— Ничего. Он велел мне повидаться с вами. Правда, тон его был не вполне вежливый.

Мерритт понимающе кивнула:

— Грейтеру пришлось пережить тяжелые времена. Когда он прибыл сюда, то был отнюдь не в лучшей форме. Он слишком долго пробыл на полюсе, бедняга. — Мерритт поднесла к губам чашку с кофе.

— А что с ним произошло?

— Он был старпомом на атомной подводной лодке «Джимми Картер». В результате аварии в реакторном отсеке погибли три матроса. Возможно, авария произошла и не по его вине, но у капитана были более тесные связи с командованием. Все списали на Грейтера, и его карьера закончилась. А потом жена ушла от него к другому — к тому самому капитану, который бессовестно подставил Грейтера и загубил всю его жизнь. Вы можете поверить в такое?

— Он сам вам это рассказывал?

— Господи, да конечно же нет. Вы же встречались с ним. Этот мужчина говорит так, будто каждое его слово стоит десять долларов. Нет, эта информация дошла до нас из других источников. — Агнес посмотрела на свои руки, а затем подняла глаза на Халли. — Хочу дружески предупредить вас как женщина женщину: будьте осторожной с Грейтером.

— В каком смысле осторожной?

— Этот человек, хотя и не совсем в себе, не опасен, но и не без проблем.

— Вы хотите сказать, что, кроме ненависти к женщинам, у него есть и другие проблемы?

— О, да. Он одержимый.

— В клиническом смысле?

— Его, конечно, нельзя признать невменяемым. И я не думаю, что он скверный человек по своей природе. Но когда дело касается правил, он может стать маленьким Гитлером. Так что лучше не пытайтесь обойти его решения.

— Спасибо за предостережение, — поблагодарила Халли. — Ну а что в отношении Эмили?

Мерритт поскребла ногтем корпус стоящего на столике компьютера, словно желая соскоблить что-то прилипшее и чужеродное.

— Это сложно, поскольку надо соблюдать условия конфиденциальности. Вы же не являетесь членом ее семьи, поэтому я не могу…

— Все, что я услышу, останется в этих стенах. Обещаю.

— А почему вас так это интересует?

— Несколько лет назад мы с Эмили вместе работали в БАРДА, в структуре, действующей в составе Центра контроля заболеваний, и были близкими подругами.

— Этого я не знала. — Мерритт, казалось, удивилась и по каким-то непонятным Халли причинам даже огорчилась, услышав эту новость. — Да и никто из нас не знал об этом. Но дело в другом. Все, что произошло, очень печально. Эта молодая женщина была настолько милой и любимой всеми, у нее были отличные перспективы. Такая глупая потеря.

— Что вы хотите этим сказать?

— Возможно, это поможет вам понять, почему я не расположена говорить об этом. Самое печальное заключается в том, что Эмили убила себя.

Халли знала, что это ложь. Одновременно с этим она понимала, как важно до поры до времени сохранить в тайне ото всех то, что ей известно. Она приложила все усилия, чтобы изобразить на лице ужас и испуганно воскликнуть:

— Что вы говорите! Какой кошмар.

— Да неужто это самая трагическая новость, которую вы когда-либо слышали?

— Самоубийство? Эмили Дьюрант? Я не могу в это поверить.

— Я ведь не сказала, что это было самоубийство.

— Вы сказали, что она убила себя.

— Случайная передозировка наркотика. Это не одно и то же.

— А кто определил передозировку?

— Начальник станции, врач и я. Обнаружив ее тело, я написала докладную записку, поскольку Эмили работала под моим руководством. А другие должны были просто подписаться.

— А как вы обнаружили тело?

— Ее коллега, Фидо, начал волноваться, когда она не явилась в лабораторию. Он пошел к ней, постучал в дверь комнаты. Никакого ответа. Фидо позвонил мне и попросил выяснить, что стряслось. — Агнес покачала головой. — Дорогая моя, это было так ужасно. Эмили лежала на койке, из одной руки торчал воткнутый в вену шприц. В других местах на теле были видны следы инъекций, рядом валялись шприцы, флакончики с наркотиком. Это… это было просто жутко. Я совершенно непривычна к подобным вещам.

— А как вы обнаружили следы инъекций?

— Да она была почти голой, так что не заметить их оказалось попросту нельзя. Я не сильно разбираюсь в том, что касается наркотиков, но врач сказал, что они обнаружили на теле следы инъекций во всех местах, куда колются наркоманы.

— У меня серьезные сомнения насчет того, что Эмили была наркоманкой, — сказала Халли.

— Полюс меняет людей. Эмили провела здесь почти год. А вы только что прибыли.

— Все то время, пока мы работали вместе, Эмили никогда не употребляла наркотики. Она почти не пила. Еще обучаясь в колледже, она входила в число лучших лыжниц страны. Она всегда была в отличной форме.

— Честно говоря, здоровье Эмили ухудшилось за те несколько недель, что предшествовали ее смерти. Я это видела. Да и другие тоже.

— И в чем это выражалось?

— Бедная девочка выглядела усталой. Подавленной. Она почти ничего не ела. Стала забывчивой.

«Чтобы заметить все эти признаки, необходимо было пристально и неусыпно наблюдать за ней, — подумала Халли. — Выходит, главный научный работник станции занимался этим по доброте душевной».

— Мы называем это «стать поляризованной», — пояснила Мерритт. — Это состояние приходит после долгого срока пребывания здесь.

— Так почему бы ей было просто не уехать отсюда?

— Знаете, я тоже задавала себе этот вопрос. Но ей предоставили солидный грант. И у нее был подписан контракт. Разорви она его по причинам, связанным с психическим здоровьем… Думаю, дальше вам не надо рассказывать. Бедная Эмили. Это означало бы конец ее карьеры.

— Но, возможно, сохранило бы ей жизнь.

Мерритт как-то странно посмотрела на Халли.

— У вас еще вопросы по этой теме? — Тоном, каким были произнесены эти слова, она постаралась дать понять Халли, что та должна ответить «нет».

— А что это был за наркотик?

— Этого мы пока не знаем. Но — мне больно говорить об этом — здесь прямо как в «Ресторане Элис». К вашим услугам все что угодно.

— А что сказано в медицинском заключении?

— Пока еще мы его не видели.

— И вам это не кажется необычным?

— Да нет. Судмедэксперт в Крайстчёрче производит вскрытие и посылает заключение в полицию Новой Зеландии. Они пересылают его в Штаты, уже оттуда оно по дипломатическим каналам поступает в Вашингтон. После всего этого оно может быть послано обратно в Национальный фонд санитарной защиты, и если его начальство сочтет нужным, то поделится информацией с нами. Мы для них — просто рабочие пчелы.

— А врач производил сканирование токсинов?

— Да у нас нет ничего для этого.

— Вы сказали, что обнаружили на теле следы инъекций — во множественном числе…

— На бедрах и на обеих руках.

— Вы фотографировали тело? На месте его обнаружения?

— Нет.

Это обстоятельство также показалось Халли странным.

— И все знают, что именно вы нашли тело Эмили?

— Нет, только Грейтер, врач и Фидо. Все подробности, в том числе и эта, являются конфиденциальными. — Секунду помолчав, Агнес продолжала: — Честно говоря, я должна была соблюдать конфиденциальность и при общении с вами, Халли. Но вы же были подругами… Если подробности выплывут наружу до того, как эти высокомерные и самодовольные чинуши закончат оформление бумаг, мне придется греметь туда, где вместо льдов течет кипяток.

— Даю вам слово — все, что я слышала, останется в этой комнате.

Мерритт улыбнулась.

— В ту самую минуту, когда мы встретились, я поняла, что могу доверять вам. Иногда чувствуешь подобное в отношении некоторых людей.

Это прозвучало для Халли как заключительное заявление в ходе их встречи. Она встала со стула, собираясь уйти:

— Спасибо, что уделили мне время, Агги. Я очень ценю…

Мерритт взмахом руки остановила ее:

— Стоп-стоп. Подождите. Вся наша беседа касалась рабочих моментов. Расскажите о себе. Вы замужем? У вас есть семья?

— Ни мужа, ни детей.

— Значит, должен быть некто… У такой-то красавицы, как вы.

— Кстати сказать, таковой существует. Мы вместе почти год.

— Строите, наверное, семейные планы, да?

— Простите?

— Ну… понимаете, планы семейной жизни. Женитьба, дети, ну и все прочее.

Мерритт задавала вопросы спокойным ласковым тоном, сопровождая их искренней, добросердечной улыбкой, но, несмотря на это, Халли испытывала какое-то странное чувство. Ведь они знакомы всего-то двадцать минут. И с чего Агнес вдруг проявлять интерес к семейным планам Халли, неужто других дел нет?

— До этого мы пока не дошли, — ответила она.

И это было правдой, если принять в расчет недавний неожиданный тупик в отношениях с Бауманом, возникший по дороге в Даллас. Мерритт не стоило об этом знать. Однако Халли чувствовала, уйти, не выказав никакого интереса к этой стороне жизни собеседницы, было бы невежливо.

— Ну а как обстоят дела у вас, Агги?

— Вы имеете в виду замужество? — Тяжелый вздох. — Однажды было. Но закончилось.

«А чем, смертью или разводом?» — подумала Халли. В любом случае дальнейшие расспросы могут причинить боль. Лиленд понимающе кивнула, пытаясь меж тем понять, хочет ли Мерритт развить эту тему. Она захотела.

— Он был выходцем из большой семьи. И также мечтал о большой семье. Мы же — вернее, я — вообще не могли иметь детей. Брать приемных он не соглашался. Поэтому нашел себе лучшую производительницу потомства.

— Простите…

— Да ну что вы, я давно пережила это. Сейчас все кажется лишь сном. Точнее, ночным кошмаром.

«И вы в самом деле пережили это?» — усомнилась Халли: что-то в тоне и в лице Мерритт свидетельствовало об обратном.

— А вы скоро собираетесь сочетаться законным браком? — спросила Мерритт.

Халли уже давно не слышала этого выражения, но голос Мерритт звучал обреченно, а не радостно. Она пожала плечами:

— Мы оба подолгу бываем в отъездах, да и работа у нас опасная.

— Не можете привыкнуть к такому ритму жизни, да? Из-за работы?

Халли и сама думала об этом, причем совсем недавно. И все-таки вопрос Мерритт удивил ее, поскольку исходил от практически незнакомого человека.

— Честно сказать, да. Я всегда рада оказаться дома. Но спустя некоторое время жду не дождусь, когда снова надо будет собираться на выход.

— Интересная формулировка.

— В смысле?

— Большинство людей сказали бы «покинуть дом», ну, может быть, «уехать». Вы сказали «собираться на выход». Словно из тюрьмы.

12

Каменный дом, где жил Уил Бауман на северо-западе штата Мериленд, был построен в 1850-х в качестве фермы семейства Монгеон; он отстоял на несколько сотен акров от оживленных мест и неоднократно перестраивался за время, прошедшее с момента возведения. К дому Баумана от трассы № 550 вела извилистая, со многими поворотами, грунтовая подсобная дорога длиной в милю. Окрестности были покрыты в основном смешанным лесом твердых пород, характерных для южных склонов Сосновых гор. Деревья, оставшиеся от прежнего фруктового сада, смешавшиеся с лесными деревьями, стояли по одну сторону дома. Бауман постепенно возвращал на прежние места яблони, росшие здесь при его предшественниках; и сейчас по другую сторону дома разросся сад, в котором плодоносили яблони сортов «северный шпион», «оранжевый пепин», «винный сок», «бостон рыжеватый».

В четверти мили позади дома возвышалась гладкая вертикальная гранитная скала высотой примерно сто пятьдесят футов и протянувшаяся примерно на полмили в обоих направлениях. Весной стекающие с гор потоки пресной воды скапливались под скалой и изливались через нее каскадами в нескольких местах. Зимой эти водопады замерзали. Перед домом Уил расчистил покатый участок земли площадью несколько акров в память о том, что когда-то в стародавние времена здесь был выгон для овец, окруженный по периметру кладкой высотой по колено, выложенной из круглых камней. Когда случались перерывы в делах, он занимался тем, что открывал для обозрения то, что находилось позади полей. Ему нравилось создавать открытые пространства для высокорослых кленов, берез, дубов, обеспечивая их светом. А кроме того, ему нравилось видеть перед собой чистые, открытые взгляду просторы.

Уил сидел за дубовым столом, стоящим перед глубоким, сложенным из булыжника камином. Сейчас в камин была вделана литая металлическая печь. Зимой, чтобы обогреть весь дом, хватало четырех вязанок сухих дров — эти дрова Уил сам заготавливал, сушил, пилил и складывал в поленницу.

Он уже некоторое время сочинял электронное письмо Халли, многократно останавливаясь и путаясь в хитросплетении одолевающих его мыслей. Ему очень не понравилось то, как они расстались в четверг. По дороге в Даллас она сказала ему, что, похоже, беременна. Это известие было, конечно, неожиданным для Уила, но еще бóльшим сюрпризом стало то, что она решилась сообщить ему эту новость только на пороге терминала..

— Почему ты раньше ничего не сказала? — спросил он, напряженно ожидая ее ответа и опасаясь, что ответит она в своей обычной манере.

— Я хотела убедиться, — сказала Халли.

Уил внимательно посмотрел на нее. Что-то в ее тоне его насторожило.

— И это была единственная причина?

— Нет, не единственная.

Возможно, поэтому Халли ждала минуты, когда они прибудут в аэропорт. Он припарковался во втором ряду машин до того, как она успела сказать что-либо еще. Он знал, что посадка на ее рейс начнется меньше чем через час, а ей надо проверить два огромных чемодана, не говоря о том, что необходимо пройти еще и личный досмотр. Он чувствовал ее нетерпеливое волнение. За ними застыла в неподвижности колонна машин. Таксист просигналил, потом еще раз. Налетел пыльный порыв ветра, от которого они оба заморгали, смахивая с лица колючие песчаные пылинки. Уил погрузил багаж в тележку носильщика, а потом отвел девушку в сторону.

— Нам надо поговорить более обстоятельно, Халли.

— Надо. Но я должна идти.

Он удержал ее взглядом своих глаз.

— Ты кое-чего не знаешь обо мне.

— Но и ты не знаешь обо мне всего.

Эти слова его удивили, вернее сказать, потрясли. Халли никогда не говорила о себе в подобном тоне. Язык мантр духовных гуру и книг из разряда «помоги себе сам» вызывал у нее аллергию.

Уил обнял ее, и они поцеловались. Она обещала позвонить из Лос-Анджелеса, в крайнем случае из Новой Зеландии. А потом махнула рукой носильщику, который последовал за ней в терминал.

Зеленый мини-вэн затормозил у бордюра прямо перед Бауманом, и из него вышли люди: мужчины в деловых костюмах, женщины в белых парках и джинсах, молоденькая девушка-блондинка в красной куртке и белой шапочке. Один из мужчин вытащил из багажника чемодан, повернулся к женщине, и они обнялись. Блондинка прильнула к нему.

Бауман отвернулся в сторону. Раздался еще один автомобильный гудок. Из окна машины высунулась женщина; жестикулируя, она что-то кричала. Что именно, Уил не расслышал.

Он вновь принялся за новое электронное письмо.

«Халли!

Мне не понравилось, как мы расстались в аэропорту. Твое известие застигло меня врасплох, поэтому я и не ответил тебе должным образом. А главное, мы ведь не говорили об…»

«Нет, не то, — подумал Уил. — Звучит, словно стенания подпившего первокурсника». Он удалил написанное, встал и прошелся по комнате. Выглянул из окна. День подходил к концу, солнце пряталось за восточной горной грядой, белый лес превращался в голубой, ветер крутился между деревьев, сооружая дьявольские фигурки из снега на прежнем выгоне для овец. Бауман, глядя на улицу, наблюдал, как удлиняются тени, и вдруг подумал о том, что неплохо было бы забраться на скалу по одному из замерзших водопадов. Но сразу же выбросил эту мысль из головы. Оставьте всякие глупости, мистер!

Он направился в ванную комнату, сходил в туалет; споласкивая руки, посмотрел на себя в зеркало. Бауману нравилось окружать себя старыми вещами. Несколько молодых людей, живших в Мериленде, должно быть, смотрелись в это зеркало, прежде чем отправиться в Антиетам. Бауман купил его из-за ореховой овальной рамы ручной работы, и никогда не менял стекло, хотя с годами оно треснуло и помутнело. Он видел себя в нем, словно сквозь туман, что, пожалуй, не так уж плохо. Тридцать девять, еще не старый, но и не так уж много молодости осталось в его лице. А выглядел ли он вообще когда-нибудь молодым? Возможно, когда-то и выглядел. Человека старит работа. Ты слышишь это от других людей, а потом и сам понимаешь, когда дело касается тебя. Это все равно, что быть солдатом. Или копом в большом городе. Люди думают, что бой кончается, когда плохие парни разбегаются, но в действительности тогда все только начинается. Просто тлеющий огонь перемещается под землю и ждет момента, чтобы вспыхнуть снова, — как корни деревьев дают приют лесному пожару.

Для Уила существовали правила, которые он никогда не нарушал. Некоторые из них касались убийства. Главное правило гласило: всегда доводить до конца то, что начал. В одной из его любимых книг — «Личные воспоминания У. С. Гранта» — описывался случай, произошедший с Грантом в молодости. Тогда он отбыл в короткий отпуск из армии, чтобы навестить семью и друзей перед тем, как военные заботы надолго оторвут его от них. Уил очень любил этот эпизод. Гранту пришлось на плохо обученной лошади переправляться через разлившуюся из-за дождей реку. Сочетание быстрого течения и молодости смертельно опасно, что Грант, бывший, возможно, лучшим кавалеристом из всех выпускников Уэст-Пойнта, прекрасно знал. Вспоминая об этом случае, Грант писал: «Одно из моих неизменных суеверий — никогда не возвращаться назад и не останавливаться, когда я направляюсь куда-то или начинаю что-то делать, до тех пор, пока путь или дело не закончены».

Бауман никогда не забывал этой фразы; она стоила того, чтобы добавить ее в перечень личных заповедей и следовать ей и в больших, и малых делах. Электронное письмо было одним из таких малых дел, которые могут иметь большие последствия, поэтому Уил не мог оставить его незаконченным. Теперь он чувствовал себя так, как, по его мнению, чувствовала себя лошадь Гранта, знавшая, что должна идти, но абсолютно не желавшая этого.

Возвращаясь к столу, Уил скорее почувствовал, чем услышал какой-то посторонний шум. Возможно, это был какой-то очень слабый звук, похожий на хлопок. Он на несколько секунд застыл на месте, затем прошел на кухню и выключил рубильник, обесточив все электроприборы в доме. После этого вышел на заднее крыльцо — шум, или что-то похожее, донеслись оттуда, — оставив дверь открытой. Он долго стоял за порогом, прислушиваясь и стараясь почувствовать темноту, и в конце концов вернулся обратно в дом.

Подойдя к письменному столу, Уил сел и, уставившись в монитор, стал прокручивать в голове минувшие события, пока не почувствовал, что заходит в тупик. Наконец, чтобы выйти из этого близкого к оцепенению состояния, он выпил уже остывший кофе, стоявший возле компьютера, сделал глубокий вдох и попытался придать себе творческий импульс — этому трюку обучил его когда-то друг-писатель.

«Дорогая Халли!

Вот что я хочу сказать тебе сейчас…»

На этом Уил остановился. Немного подождал. Подождал еще. Потер лоб. Откинулся назад, закрыл глаза, хмыкнул. Встал, походил по комнате и пошел готовить ужин.

На следующее утро он встал еще до восхода солнца, выпил кофе, приладил к ногам снегоступы. После легкого двадцатиминутного перехода через каменистую возвышенность Бауман вышел к подножию самого большого замерзшего водопада. Насколько он знал, никто до него не отважился по нему подняться, а значит, ему принадлежит право дать название этому водопаду. «Откровение».

Утес взмывал вертикально вверх почти на сто пятьдесят футов. Восхождение возможно было совершить, только двигаясь по спирали по выступающему карнизу, что требовало большой осторожности. Необычным было то, что начальная точка маршрута располагалась так близко к его концу, но скорость потока способствовала тому, что вода выплескивалась за поверхность утеса, формируя карниз, состоящий из лежащих друг на друге замороженных слоев. В некоторых местах карниз подломился под тяжестью собственного веса.

Было около десяти градусов, безветренно — прекрасная погода для подъема. Все вокруг — скала, лед, снег — казалось голубым в предрассветном свете, и солнце должно было взойти не раньше, чем через час. Лед над головой напоминал огромные потеки растопленного белого и голубого воска. Приход сюда человека заставил замолчать и исчезнуть дятлов и синиц, горностаев, зайцев и оленей. Единственные слышные здесь звуки — его дыхание и слабый треск смещающегося при расширении и сжатии льда. Хотя лед, куда ни посмотри, всюду представлял собой смерзшийся монолит, где-то глубоко внутри что-то все-таки происходило.

Уил утоптал круглую площадку. Стоя на ней, снял снегоступы, быстро надел и закрепил на ботинках шипованные подошвы фирмы «Гривел», вынул из чехлов, притороченных по бокам альпинистского пояса, два ледоруба Black Diamond Cobra. Привыкший к одиночным восхождениям, он прихватил с собой всего несколько карабинных зажимов и ледобуров. Помимо этого снаряжения Уил взял с собой вороненой нержавеющей стали Desert Eagle Mark XIX 44-го калибра со встроенным лазерным прицелом; кобура, в которой, кроме пистолета, помещались еще и две запасные восьмизарядные обоймы, фиксировалась с помощью наплечной портупеи под левым предплечьем. Бауман никогда не ходил без оружия.

Он ступил на лед, нашел над головой два надежных места для установки обеих опор, закрепил одну пару опорных костылей на передней поверхности скалы, затем закрепил два других костыля на той же высоте. Несколько секунд повисел на вытянутых руках, давая отдых согнутым в коленях ногам. После, встав на опоры, выпрямился и переместил повыше левый костыль, переступил правой ногой, перемещая тело так, чтобы равновесие приходилось на упор, установил левый костыль, закрепил правый и снова остановился.

Лед был прекрасный, достаточно крепкий, чтобы уверенно удерживать его тело, а кроме того, еще и с углублениями и пористыми пятнами, в которые легко входили поддерживающие костыли. Скоро Бауман начал настоящий непрерывный подъем, его руки и ноги находились в постоянном движении, и Уил легко поднимался по гладкой поверхности, словно его тело кто-то тянул вверх за невидимый трос.

Когда он поднялся на высоту в шестьдесят футов, солнце уже показалось из-за верхушек деревьев. Бауман увидел, как лучи отражаются от ледяной поверхности, над которой он поднялся уже на двадцать футов. У него возник соблазн повиснуть на высоте, где он находился, и дождаться, пока солнечные лучи доберутся до него. Уил предчувствовал, какое это будет наслаждение: с одной стороны — чувствовать жар солнечных лучей, а с другой — ощущать холод льда.

Он снова полез вверх, двигаясь в том же легком ритме. Остановился, оказавшись на высоте сто тридцать футов. Карниз нависал над ним. А под ним — глубокая трещина, обнажившая скалу из чистого камня высотой футов десять. Скала проходила через ледяную колонну насквозь. Уил удивился, почему не он заметил следов обвала внизу, но потом решил, что они разлетелись после столкновения с прочной основой ледяной колонны. К тому же подъем он начинал в полумраке. До него дошло, что причиной тех неясных звуков, которые он слышал накануне вечером, были треск и падение льда, наросшего по сторонам трещины.

Уил мог бы попытаться подняться и по той части отвесной стены, где на его пути был только голый гранит. Таких скал он не боялся, хотя ее отвесная часть выглядела угрожающе ровной и гладкой. Хуже было то, что ледяной нарост, образовавшийся над скалой, выглядел сейчас неустойчивым; похоже, на месте его удерживала только сила сцепления льда с гранитной поверхностью. Нарост мог бы и удержать десятерых альпинистов весом с Уила, и обрушиться от одного удара по костылю. Солнце тем временем всходило. Кисти рук чувствовали тепло лучей, и Бауману казалось, что они окунулись в теплую воду. Через десять минут, а может, даже раньше, он доберется до нависшего над ним ледяного карниза.

Бауман отклонился назад, рассматривая отвесную каменную стену и намечая линию восхождения. Увидел два выступа шириной не более гитарного грифа, которые могли бы удержать опоры для его рук, а над ними приметил трещину, в которую наверняка встанет один опорный костыль. Уил мог бы подняться на такую высоту, но ледяной карниз над ним оставался бы на расстоянии фута от самой дальней точки, куда бы он мог дотянуться рукой. Значит, ему придется прыгать, отрываясь от опорных костылей и в броске пытаясь установить все свободные костыли, чтобы достичь висящего над ним ледяного карниза. При этом рассчитывать на то, что тот удержит его достаточное время, необходимое для поиска места крепления опорного костыля, было невозможно.

Спустя два часа, когда альпинистское снаряжение было сложено, а в чашке дымился горячий кофе, Бауман подбросил кленовое полено в печь и сел за дубовый стол. Так же как и Халли, Уил быстро принимал решения, после чего никогда не оглядывался назад. Отставив чашку в сторону, он склонился над клавиатурой.

«Дорогая Халли!

Я долгое время провел в тщетных попытках придумать что-то, что можно было бы тебе написать. А сейчас решил сказать те слова, которые сами просятся наружу. Я говорил, что есть некоторые, касающиеся меня вещи, о которых ты не знаешь. Я не говорю сейчас о работе. По крайней мере, прямо.

Я раньше был женат, и у нас с женой был ребенок. Жену мою звали Арденн. А нашу дочь звали Сарой. Однажды некие люди пришли туда, где мы жили, и убили их обеих. Меня при них в это время не было, так что спасти их я не мог.

Я не собирался обманывать тебя. Только вина и стыд заставляли таить от тебя прошлое. Каждый день оно резало меня, как ножом. Вряд ли ты могла представить меня в качестве успешного отца и раньше. И этот рассказ вряд ли сможет повысить твою оценку сегодня.

Уил»

Он отправил электронное письмо, размышляя, что сильнее взволнует Халли: то, что у него была семья, или то, что жена и дочь были убиты, или то, что ему потребовался целый год на то, чтобы решиться рассказать ей об этом.

Звонок мобильного телефона застал его на кухне. Уил как раз завтракал сырыми лимонами и кроваво-красными суши-оторо.

— Что нового сегодня в БАРДА, Дон?

— Все нормально. А ты не планируешь в ближайшее время поездку в окрестности Вашингтона?

— С какой целью?

— Мне надо обсудить с тобой кое-что.

— Касающееся нашего общего друга?

Бауман опустил палочки. Он не мог придумать другой причины, по которой начальник Халли мог бы ему позвонить. И будь у Барнарда хорошие новости, он без промедления выложил бы их.

— Да, именно так.

— Буду у тебя через два часа.

13

Сидя за маленьким столиком, Халли наблюдала за мухой, гулявшей по одной из белых потолочных плиток. Она несказанно удивилась тому, как муха могла оказаться на Южном полюсе и, что самое поразительное, как она могла здесь выжить. Следующим, над чем она задумалась, был вопрос, не галлюцинация ли это? Потом — она начинала понимать, как полюс сводит с ума, — девушка вспомнила Чарльза Линдберга. Он превратился в легенду по той причине, что в одиночку пересек океан, но это оказалось неправдой. Строго говоря, не совсем правдой. Отец Халли был знаком с одним из детей Линдберга, и тот рассказал ему об этом полете то, что было известно лишь немногим.

После двадцати двух часов, проведенных без сна в самолете, летящем над окутанным темнотой океаном, Линдберг начал галлюцинировать. Он увидел — а может, ему это показалось, — в кабине муху. Несколько раз во время полета он приоткрывал щели в окнах, надеясь, что холодный воздух разгонит сон, но, очевидно, эту самую муху — или, по крайней мере, то, что ему почудилось, — проникавший в кабину сквозняк никуда так и не сдул. Чтобы поддерживать себя в состоянии бодрствования и отгонять мысли о смерти, Линдберг начал разговаривать с насекомым. Он подумал, что муха — тоже в своем роде летчик, и решил, что риски этого крохотного компаньона во много раз превышают риски, которым подвергается он сам. В нем проснулось нечто, похожее на трогательную заботу об этой мухе; он разговаривал с ней так, словно она была его вторым пилотом.

И вот теперь Халли пыталась возбудить в себе похожие чувства к мухе, сидящей над ней на потолке, хотя бы ради того, чтобы посмотреть, что из этого получится. У Линдберга из мухи получился второй пилот. Халли, возможно, сумеет превратить муху в наперсницу. Девушка всеми силами пыталась это сделать, но муха так и оставалась насекомым, которое блюет до того, как начинает есть, и считает дерьмо главнейшей драгоценностью на свете.

С Линдбергом летела муха, но, если на то пошло, у Халли была ферма в Вирджинии. В такие моменты, как этот, она находила полезным закрывать глаза и мысленно отправляться на ферму. Ферма называлась Марли по имени ее предка Константа Марли, купившего эту никогда не паханную целину в 1720-х и создавшего из нее ферму. Пятьдесят акров превратились в пастбище и покос. Остальные сто, оставшиеся под лесом, являлись домом для белохвостых оленей, медведей, енотов и койотов.

И змей-медянок, летом блестевших на серых теплых камнях. С точки зрения Халли, они обитали в том же мистическом мире, что и жеребые кобылы, и ручьи, прыгающие по камням. Устроившись на безопасном расстоянии, едва превышавшем дистанцию змеиного броска, девочка сидела и наблюдала, как солнце освещает и согревает их головки, словно выкованные из металла. Желтые глаза с черными зрачками и золотистые пятиугольные чешуйки пробуждали в ней мысли о сокровище. Однако, осознавая опасность, она всегда держалась от них на расстоянии.

Правда, был все-таки один случай. Халли исполнилось тринадцать, и она, словно притянутая чем-то, что виделось ей в этом, похожем на старинное украшение, змеином глазу, подошла ближе; подошла медленно, бесшумно и осторожно. Девочка могла бы дотронуться до змеиной головки, и она почти дотронулась до нее, просто желая узнать, какова та на ощупь. Свернувшись в кольцо и расслабившись, змея надувала и сжимала свое гибкое тело, и ее черный язычок то и дело лизал по-летнему густой вирджинский воздух. К щекам Халли прилила кровь, на лбу выступили бисеринки пота. Она чувствовала себя так, будто смотрела на огонь, мир словно застыл вокруг нее в каком-то непонятном экстазе.

И тут змея сделала бросок.

Возможно, она испугалась ястреба, промелькнувшего в небе, или уловила своим дергающимся язычком какой-то пугающий запах. В одно мгновение металлическая головка оказалась в футе от глаз Халли. Еще не успев испугаться, девочка почувствовала себя так, словно ее ударило электрическим током. Адреналин сжег весь кислород в кровеносной системе, дыхание перехватило, тело стало вялым и безвольным. Страх буквально парализовал. У нее хватило ума отойти назад и сделать это медленно, так медленно, как тень следует за солнцем.

Даже отойдя на безопасное расстояние, Халли не могла избавиться от ощущения, что схватилась руками за вольтову дугу, и долгое время переживала шок.

Примерно то же она чувствовала и сейчас. Вот только отступать было некуда.

Она очнулась от дремоты все такой же усталой; посмотрела на часы. Еще час до начала назначенного Грейтером обхода станции. Халли встала, потянулась, помассировала пальцами лицо. Посмотрела на дверь, пытаясь вникнуть в смысл того, что произошло в этой комнате. Встреча с Мерритт еще не изгладилась из памяти. В отношении главного научного специалиста Халли рассматривала два варианта. Если Мерритт верила, что Эмили действительно ввела себе смертельную дозу, то уловка убийцы сработала. Но если она знает, что это ложная версия, но тем не менее поддерживает ее, значит, она каким-то образом замешана в этом деле. Врет Мерритт или нет? Халли было трудно представить себе эту женщину с видом и манерами матроны, эту любительницу домашней выпечки, совершающей страшное убийство или помогающей убийце его совершить. Интерес, проявленный Мерритт по отношению к Халли, сделал такое предположение еще менее вероятным. Конечно, женщины убивают, но чтобы такая, как Мерритт?..

Нормальным выходом из создавшейся ситуации, рассуждала Халли, было бы рассказать все Грейтеру, учитывая его заявление о маршальских полномочиях. Он, конечно, солдафон, да еще из самых мерзких. Достаточно ли этого, чтобы посчитать его убийцей? Явно нет. Но Грейтер до глубины души уязвлен тем, как обошлась с ним жена, и, по всей вероятности, ненавидит женщин. Дает ли это повод считать, что он способен убить женщину? Вполне возможно.

Ну а что в отношении Мейнарда Блейна? Он, кажется, не меньше Мерритт способен совершить убийство. Но здесь есть одно «но». Слова Жиётта: «Это такое место, где все, что вам известно, оказывается неправдой», — похоже, не лишены смысла.

Пока суд да дело, она будет следовать нерушимому правилу: не принимать ничего на веру. Тайна должна оставаться там, где она и находится.

— Поговори со мной, Эмили, — со вздохом произнесла Халли.

Молчание.

А чего она реально могла ждать? Голосов духов, доносящихся из-под земли? Призраков, парящих по комнате? Она посмотрела в окно, за которым ничего не было видно и в котором ничего не отражалось, и только тут до нее дошло, что в комнате нет ни одного зеркала.

Ей необходимо написать Барнарду и Бауману. Но насколько безопасны здесь почтовые серверы? Некоторые люди обладают доступом к ним. Работающие здесь специалисты в области информационных технологий и такие руководящие сотрудники, как Грейтер и Мерритт, наверняка входят в их число. А кто еще?.. Это известно лишь Господу Богу. Да еще эти перебои со связью. Даже если она работает, с электронными письмами придется подождать.

Халли снова села на койку и осмотрелась вокруг, надеясь найти хоть что-то, оставшееся от Эмили. Ведь должно же хоть что-то остаться. «Думай, — приказала она себе. — Думай так, как будто ты коп». Как поступил бы коп? Начал бы с осмотра тела. Если тела уже нет, осмотрел бы место, где произошла смерть.

Она перевернула матрас, осмотрела койку под ним; прощупала все выпуклости и впадины матраса. Фанера, служившая частью каркаса, была голой и чистой. Заглянула под системный блок, осмотрела монитор и подставку, на которой он стоял; подняв клавиатуру и мышь, изучила и простукала их. Заглянула внутрь каждого ящика и, встав на стул, осмотрела верхнюю плоскость подвесного стеллажа. После этого обследовала все находившиеся в комнате вещи; перетаскивая с места на место стул, тщательно изучила все звукопоглощающие потолочные панели.

Ничего.

Закончив осмотр, девушка села перед компьютерным столиком. Ну что за чертовщина. Может, стоит попробовать поискать еще, но сначала надо немного поспать.

Халли встала, но пространство под столиком оказалось настолько узким, что нога застряла между системником и стенкой столика. Чертыхнувшись, девушка принялась высвобождать застрявшую ногу.

Но вдруг остановилась.

Она ведь еще не осмотрела всех устройств.

14

Халли включила компьютер, и дождалась, пока он загрузится.

— Поговори со мной, Эмили, — снова попросила она подругу и просмотрела содержимое винчестера.

Все как обычно: Word, Excel, Explorer, Outlook. Все библиотеки — документы, музыка, фото, видео — оказались пустыми. Кто-то, должно быть, вычистил их так же тщательно, как и саму комнату. В этом нет ничего удивительного — такова стандартная процедура, проводимая в любой организации после ухода сотрудника. Да, на винчестере она не найдет ничего.

Постой-ка…

Надо смотреть не на винчестере.

А что, если заглянуть в винчестер?

Девушка переписала со своего ноутбука на компьютер, находящийся в комнате, программу «Золотой сыщик», которую дал ей Бауман. Это была программа восстановления данных — такие программы вы можете без труда приобрести в Сети, — но программа, подаренная Бауманом, намного мощнее. Халли стала искать документы, указав имя создателя: «Дьюрант».

Через 0,976 секунды на экране появилось сообщение: «Ничего не найдено».

Халли попытается сузить и конкретизировать условия поиска. Для начала надо сделать более удобным рабочее место. Клавиатура опиралась на столик всей нижней плоскостью, а Халли предпочитала печатать на наклонной клавиатуре. Она повернула ее нижней плоскостью вверх, намереваясь выдвинуть пластиковые опоры, закрепленные в углублениях. Когда она выдвигала правую опору, что-то выскользнуло из углубления и, упав на системный блок, свалилось на пол. Свет в комнате был настолько тусклым, что девушке пришлось опуститься на колени и, согнувшись, обшаривать пол в поисках упавшего предмета. Им оказался голубой чип памяти microSD размером с ноготь мизинца.

Халли хотела было вставить чип в картридер стационарного компьютера, но, чуть поразмыслив, включила свой ноутбук и вставила чип в него. В карте памяти содержалось тринадцать папок, номерами которых служили даты их создания. Первая папка создана в январе прошлого года, а последняя датирована только что закончившимся январем нынешнего года. В папках содержалось разное количество файлов — все они были записаны в формате wmv.

Это оказался своего рода видеожурнал. Эмили была завзятым любителем видеосъемок, обожала смотреть выложенные в Интернете видеофайлы и новинки в YouTube, так что нет ничего необычного в том, что и при оформлении своего журнала она придерживалась подобных форм. Эм прибыла на полюс в январе прошлого года. Халли открыла первый файл, датированный тем месяцем, и вдруг на экране перед ней возникла Эмили. Она дважды кликнула по изображению, и подруга заговорила:

— Итак, сегодня шестое января. Мой первый рабочий день здесь, на полюсе, и моя первая запись в этом видеожурнале.

Халли кликнула на «паузу» и вытерла наполнившиеся слезами глаза. Эмили выглядела молодой женщиной, которую Халли знала по работе в БАРДА: каштановые волосы, веснушки, милые зеленые глаза, заразительная улыбка. И этот тягучий, как мед, акцент, свойственный жителям штата Джорджия. Эмили была полна энергии, которая словно изливалась на Халли с экрана монитора. Девушка невольно поймала себя на том, что, глядя на улыбающуюся подругу, сама улыбается сквозь слезы. Она припомнила все, что они делали вместе: как совершали то самое тяжелое восхождение на Денали; как попали под лавину; как Эмили откапывала ее, а потом они приняли решение подняться дальше до вершины. Вспомнила, как опытные альпинисты восторженно приветствовали их, когда подруги, усталые и помятые, вернулись в Талкитну, и наперебой приглашали их выпить.

— Эмили, — с тяжелым вздохом произнесла Халли.

Протянув руку к экрану, она провела пальцем по щеке подруги. Еще через несколько секунд она кликнула на «воспроизведение», и Эмили заговорила снова:

— Это поистине удивительное место. Здесь в течение двадцати четырех часов абсолютная темнота и холод, как в аду: сейчас, по данным приборов, средняя температура на станции семьдесят один градус ниже нуля. Аляска в сравнении с Южным полюсом — просто тропики. Здесь все — на грани экстрима. Мне обещали показать станцию, и я с нетерпением этого жду. А сейчас чувствую себя так, словно в полном одиночестве нахожусь в космическом пространстве. Здесь есть даже теплица, где выращивают овощи. Кто-то мне сказал, что тут выращивают марихуану. — Она нахмурилась и покачала головой. — Выращивать овощи тем не менее — хорошая идея. Такой эксперимент выпадает на долю человека раз в жизни, и я собираюсь вести записи о моем пребывании здесь. Я могу снимать на видео и другие события и дела на станции, а тут, в этой комнате, — в свободное время перед видеокамерой описывать личные впечатления.

Эмили остановилась, снова зевнула и потерла ладонями лицо.

— Но сейчас мне надо немного поспать. Ведь я практически все время на ногах. Почти засыпаю. Встретимся позже!

Экран монитора померк.

Халли перескочила на июль, на седьмой месяц пребывания Эмили на полюсе. У подруги под глазами появились темные круги. Веснушки, выглядевшие более заметными на побледневшем лице, казались мелкими оспенными струпьями. Губы потрескались. Когда Халли нажала на «воспроизведение», лицо Эмили оживилось, но улыбки на нем уже не было.

— Итак, сегодня двадцать девятое июля. Я пробыла здесь уже почти полсрока. Какие главные новости? Новостей немного. Если, конечно, не считать новостями вечеринки. Я никогда раньше не видела столько пьяных и обкуренных людей. Они, разумеется, в основном курят марихуану, но не только. Вы не поверите, какие здесь запасы алкоголя. Бессчетное количество галлонов, и все напитки высшего качества — «Чивас», «Джек Ди», «Столи», все что душе угодно. Так они еще гонят самогон! Некоторые пробирки построили перегонный куб с дистиллятором. Продукт получается чистый, как водка, но его крепость приближается к восьмидесяти градусам, а на вкус он, как мне кажется, ненамного лучше реактивного керосина. Здешние любители этого напитка называют его «Полярное сияние». Я устала. Нет, я уже выдохлась. Все говорят, что это трудное место для жизни, и это правда. Отвратная еда, постоянно грязное тело, надоедливые люди, вечная темнота. И беспрестанно тошнит. Если у вас нет типичных симптомов, совокупность которых здесь называют «поллярией», то наверняка есть простуда. И наоборот. Здесь собрались ученые из очень многих стран, но разве можно составить список всех вирусных заболеваний, что тут встречаются? В этом году из Северной Америки только одна я. Почему мне всегда так везет? Почему этот грант достался именно мне? Мы только и занимаемся тем, что обмениваемся друг с другом результатами работы с бактериями.

Несколько секунд Эмили смотрела в камеру, не говоря при этом ни слова.

— Надо хоть немного поспать, — сказала она, и экран монитора померк.

Халли снова перескочила вперед и открыла видеофайл, записанный в январе этого года. Последнее появление Эмили на экране привело Халли в неописуемое волнение. Скорее даже в состояние шока. Подруга сильно потеряла в весе и выглядела исхудавшей; черты лица заострились. Волосы были грязными и нечесаными. На зубах желтый налет, и между ними появились небольшие щели. На одной щеке виднелась царапина. Под глазами в красных прожилках — темные круги. Обветренные губы потрескались.

Эмили некоторое время смотрела во включенную камеру отсутствующим взглядом. Ее веки тяжело опускались и медленно поднимались. Подруга провела языком по губам, болезненно сморщилась, а затем сделала нечто такое, что показалось Халли более чем странным. Она отвернулась от камеры и оглянулась через плечо. Был ли в комнате вместе с ней кто-то еще, кто не попал в кадр? Может быть, в этот момент постучали в дверь? Через секунду Эмили снова повернулась.

— Новогодняя вечеринка. Это нечто незабываемое. — Она потерла ладонями лицо, провела растопыренными пальцами по грязным волосам. — Эмби снова был под балдой. — Веки опустились, и Эмили, качнув головой, погрузилась в дрему. Но быстро вышла из этого состояния. — Становится все труднее и труднее осмысливать происходящее. Поначалу, когда я слышала рассказы людей о том, как они напиваются, то думала, что они преувеличивают, чтобы покрасоваться перед фунджисами. Но все оказалось именно так, как они и рассказывали. Я не могу дождаться, когда наконец выберусь из этого долбаного места. Но это важно — записать все, что здесь происходит, пока я тут и все еще пребываю в здравом уме.

15

Эмили снова замолчала, и ее мутные глаза пристально на что-то посмотрели. На что именно, Халли не видела, а может, Эмили просто смотрела куда-то в пустое пространство. Глядя в камеру, подруга поднесла к губам грязную белую чашку и стала пить. Рука дрожала, и ей пришлось, оторвав чашку от губ, поставить ее на стол.

— Ну ладно. Перейдем к делу. Я хочу рассказать об Эмби. Близкие отношения между нами возникли после Дня благодарения. Как это получилось, я и сама не знаю. Есть такая поговорка: «Цена-то хорошая, да товар странный». Эмби — симпатичный парень и может быть веселым. Да и ум его способен удивить. Правда, он немного странноватый, но его даже и сравнивать нельзя с другими ленивыми тупицами, которых здесь великое множество. Итак, мы стали близки. Во многих отношениях он просто великолепен, однако все перечеркивает его пристрастие к горячительным напиткам. На новогодней вечеринке он упился как последняя свинья. Мало того, он наглотался экстази, запивая его «Столи» и пивом. Предлагал и мне попробовать. Но я — не помню, в который раз — сказала ему, что не употребляю наркотики. Мне пришлось буквально на себе тащить Эмби в его комнату. Обычно, когда он напьется, то несколько минут поболтает и после этого вырубается. Но в тот раз все было иначе. Он просто взбесился. И все из-за экстази.

Эмби все время бубнил про какой-то «триаж», что было странно и непонятно. Я думала, у него галлюцинации и ему мерещится какое-то бедствие или что-то вроде. Я пыталась убедить его, что никто не ранен и не пострадал. А он твердил, что этот самый «триаж» предназначен для спасения людей. Он говорил еще много о чем, но в основном нес какую-то бессмыслицу. В конце концов, Эмби отрубился. Мы даже не смогли заняться любовью. Похоже, химия заменяет в жизни все, как это ни прискорбно.

На следующий день мы сидели в моей комнате. Он мучился от жуткого похмелья. А я чувствовала себя прекрасно. «Что значат все эти разговоры о каком-то «триаже», которые ты вел прошлой ночью?» — спросила я. Произошло что-то невероятное. Эмби стал белым, как снег, только что выпавший на ледовый щит. В первое мгновение я испугалась, что он грохнется в обморок. Вид у него был ужасающий! «В чем дело?» — спросила я, и он тут же набросился на меня, как безумный: «Что за чертовщину ты несешь?!» Мне пришлось рассказать ему все, что я слышала накануне. Эмби пришел в крайнее возбуждение. «Что еще я говорил? Что еще?» Он схватил меня за плечи и начал трясти, словно желая выбить все, что я от него слышала. Я потребовала не прикасаться ко мне и вообще убираться вон из моей комнаты, но его поведение меня напугало. Таким я никогда прежде его не видела. Он вел себя как припадочный. «Пожалуйста, скажи, что еще я говорил». Мне по-настоящему стало жаль его, и я старалась припомнить и рассказать все, что слышала. «Ты сказал, «триаж» приближается. На что я ответила, что никто не ранен и не пострадал, а если так, то зачем здесь нужен «триаж»? А ты сказал: «Нет-нет, ты не понимаешь, никто не умрет, потому что никого не собираются убивать, никто ничего не почувствует, когда все начнет происходить». Мне потребовалось немало времени, чтобы убедить Эмби в том, что это все, что я запомнила. Я объяснила ему, что он напился до беспамятства и наглотался экстази, а чего ожидать от человека, находящегося в таком состоянии? Он сел на койку, сжал мою руку и заставил пообещать никому ничего не рассказывать. «Хорошо, — сказала я. — Я никому ничего не скажу. Хотя это вряд ли что-то значит. Ты напился до того, что потерял разум, да и наркоты наглотался. Думаешь, только у меня есть уши?»

Эмили закрыла лицо ладонями, а когда снова посмотрела в камеру, ее глаза были полны слез. Экран монитора померк.

Халли открыла следующий видеофайл, датированный двадцать шестым января.

— Я не понимаю, что происходит. После разговора с Эмби я никому ничего не говорила. И при нем об этом не упоминала. Да он и сам не вспоминал о случившемся. Прошла неделя. Но все казалось довольно странным. Я никак не могла выбросить из головы то, как он отреагировал на мой рассказ. Я подумала о том, что обещала не рассказывать никому о разговоре и держу слово, но почему бы мне самой не попытаться выяснить, в чем дело? Задумано — сделано. В течение следующих десяти дней я побеседовала с Агнес Мерритт, с врачом и двумя-тремя другими людьми. Не одновременно, конечно, а по очереди. Все сказали примерно одно и то же: «Триаж» — это своего рода служба экстренной медицинской помощи, к услугам которой прибегают в военное время и при стихийных катастрофах. Эмби переменился. До этого он готов был постоянно заниматься со мной сексом, по крайней мере, когда был трезв. Сейчас его влечение ко мне ослабло. Но даже без секса он старается не выпускать меня из поля зрения. Странно, не правда ли? Поэтому я снова попросила его оставить меня в покое. Моя просьба его не обрадовала, однако я получила некоторую свободу.

Эмили, сделав паузу, закрыла глаза. Через некоторое время она снова подняла веки и посмотрела в камеру.

— Я чувствую, что за мной постоянно наблюдают. Я понимаю, это звучит дико и смахивает на паранойю. Но я не могу отделаться от этого чувства. Это напоминает ситуацию, когда вы идете по темной стороне улицы и вам все время кажется, что кто-то идет следом, но когда вы оглядываетесь через плечо, то никого не видите. Я никому не рассказывала об этом, даже Фидо. Но, возможно, стоило с ним поделиться. Да, и еще одно. В пятницу я собираюсь на вечеринку. Одна. Без Эмби. Чтобы избежать по возможности его назойливого внимания. Мне просто хочется выпить пива, немного потанцевать. Повеселиться. Если я еще помню, как это делается.

Запись остановилась. Это был последний видеофайл.

Халли пристально смотрела на экран своего ноутбука. Что теперь делать? Первое — это понадежнее спрятать чип памяти. Она положила его туда, где он был раньше. Ведь если чип уцелел, находясь столько времени в клавиатуре, значит, это место надежное. После просмотра видеофайлов опустошенное лицо Эмили буквально врезалось в память. Халли казалось, что оно останется там навсегда.

Девушка снова вспомнила те времена, когда подруги только что совершили подъем на Денали и выглядели совсем иначе, нежели сейчас.

Восхождение на гребень Кассена, отходящий от южного склона Денали, словно спинной плавник акулы, является одним из самых трудных альпинистских маршрутов в мире. Еще до рассвета подруги вышли на маршрут в Японском ущелье, угол которого составлял шестьдесят градусов, глубина — тысячу футов, а вертикально расположенная и покрытая льдом стена походила на длинное сверкающее голубое зеркало. Закрепление опорных костылей и крюков для «кошки» было похоже на забивание гвоздей в стеклянные слябы. Пласты льда, которые альпинисты называли «обеденными тарелками», отламывались и крошились вдребезги, стоило ударить по ледяному массиву сверху. Это было одно из самых необычных восхождений в альпинистской биографии Халли. Они бы преодолели каменные склоны ущелья, но тогда перед ними открылось бы наихудшее, что вообще можно представить: гладкие отвесные скалы, покрытые полудюймовым слоем чистого хрупкого льда, который называли верглас.

Преодолев покатую поверхность, подруги остановились на гребне Кассена, на каменистом выступе, расположенном на высоте 13 400 футов. Тут хватало места для установки двух палаток. Они выпили чаю с питательным гелем. Воздух был чистым; слабый ветерок обдувал их лица. В южной стороне девушки видели ледник Кахилтна, извивающийся, подобно огромной белой змее. За ледником сверкали гигантские вершины гор Хантер и Хантингтон, выглядевших, однако, карликовыми в сравнении с Денали, самой высокой горой Северо-Американского континента, вокруг которой простирался один из самых больших горных массивов на Земле.

Подруги двинулись дальше. Через час обычного восхождения перед ними возникло кошмарное препятствие, называемое Ковбойским траверсом. Это была острая, как лезвие ножа, горная гряда, четко ограниченная с двух сторон склонами, уходящими вниз под углом шестьдесят градусов.

Они совершали подъем не в связке, а используя прием скоростного восхождения, при котором двое альпинистов одновременно поднимаются на противоположных концах одной веревки. Халли шла первой, двигаясь по гребню, подобно горной лошади, с хрустом шагая по некрепкому, похожему на сахар, снежному насту. Она знала, что под ним должен быть другой, прочный, слежавшийся слой снега, покрывающего землю. Лавина может возникнуть, когда масса недавно выпавшего снега или неверный шаг кого-либо из альпинистов обрушат, подобно песку, весь недавно выпавший снег со скользкого, как зеркало, склона. Но если ты хочешь добраться до гребня Кассена, то должен идти, постоянно помня об этой опасности.

Поднявшись еще на семьдесят пять футов, Халли сделала этот роковой шаг. Трещина длиной в сто футов расползлась поперек склона, и лавина, увлекая за собой ледяные слябы толщиной в два фута, пошла вниз. Сперва все происходило медленно и даже осторожно, будто во сне. Но уже через три секунды Халли почувствовала себя так, словно очутилась в гигантском сушильном барабане, наполненном кирпичами.

Подтаявший от трения снег замерзал и тут же становился крепким, как бетон. Перевернутая вниз головой, Халли могла лишь пошевелить языком и приподнять одно веко. Она сумела создать небольшое воздушное пространство вокруг лица, сложив перед собой руки в форме чаши. Впервые в жизни девушка абсолютно четко поняла, что ее ждет смерть. Она прикрыла глаза и несколько раз обратилась с молитвой к Господу. Вызвала в памяти образы матери, отца, братьев и Барнарда. Изо всех сил попыталась сдержать слезы. Каждое путешествие сопряжено с риском. Она заранее знала, на что идет. Нечего винить горы.

У Халли уже началась гипоксия и она впала в полубессознательное состояние, когда кто-то сильно ударил ее по подошве ботинка. Спустя короткое время заработала саперная лопата. Она почувствовала, что Эмили трясет ее за ногу, и закричала что было мочи, набрав воздух в легкие и восстанавливая дыхание.

Позже, спустившись с гребня и оглядываясь назад, Халли поняла, что подруга спустилась вниз по диагонали на 150 футов по нетронутому и непрочному насту, покрывавшему склон, чтобы добраться до нее. Вся масса снега, укутывающая склон, могла в любую секунду соскользнуть вниз. Вернее, должна была.

— Нас обеих тут ждала смерть, — сказала Халли, все еще дрожа от холода и страха. — И ты это знаешь.

— Ну а что бы ты сама сделала? — Эмили подала ей еще одну чашку горячего сладкого чая.

Халли представила, как жила бы следующие пятьдесят или шестьдесят лет с осознанием того, что ничего не предприняла.

— То же самое.

— Вот видишь. Выбора-то нет.

И они обе заплакали.

Халли не знала, сколько времени провела в задумчивости, но теперь она должна тщательно обдумать то, что увидела. Кто этот Эмби? Похоже, это ласковое прозвище. Но образованное от имени. От какого? Существует множество мужских имен, начинающихся с этих букв: Амброз, Эймес, Амаль, Амадеус… Ей нужен список личного состава сотрудников станции. У Мерритт, руководящей научными сотрудниками, он вряд ли есть. Но у Грейтера, капитана этого корабля, таковой наверняка имеется.

Если Халли найдет мужчину с этим именем, она, возможно, найдет и убийцу Эмили.

16

Идя на встречу с Грейтером, Халли надеялась, что тот хотя бы поздоровается. Вместо этого он молча показал на свое запястье:

— Вы опоздали, доктор Лиленд.

— Нет, я не опоздала. — Халли еще помнила подробности их вчерашней встречи и постаралась прийти в точно назначенное время. В доказательство своих слов она кивнула на свои наручные часы: — Ровно полдень.

Грейтер поднял вверх обе руки. На обоих запястьях были часы.

— Мое время — это полярное время, — сказал он. — Вы опоздали на две минуты. Вам следовало сверить свои часы с моими и поставить их по моим.

— Полярное время? — повторила Халли. — Это что-то из рекламного ролика пива.

Она даже не подумала притронуться к своим часам. Зак из той категории людей, которым невозможно угодить. От нее он не дождется ни учтивых поклонов, ни заискиваний. Может, такое поведение грозит ей неприятностями, но она скорее согласится на это, чем станет прогибаться каждый день.

— Хорошо спалось? — спросил Грейтер.

— Шутите, да?

— Это пройдет. А может, и нет. Некоторые так и не могут привыкнуть спать здесь.

— Я понимаю, мы на высоте, но у меня во рту постоянно такой вкус, будто я полоскала горло кислотой. Люди быстро начинают здесь болеть?

— Вряд ли вы уже заболели. Все дело в резкой смене температур. Когда вы вышли из самолета, то из температуры выше шестидесяти градусов попали в условия ниже семидесяти. Глотнули воздуха. Непроизвольно, как если бы вам вдруг пришлось прыгнуть в ледяную воду. Это обычно проходит через несколько дней.

— Вы меня успокоили.

— А вы…

— Вам удалось выяснить что-нибудь еще о той умершей женщине? — спросила Халли.

— Я думал, мы все выяснили вчера.

— Мы не выяснили важное обстоятельство: возможно ли, что их убил некий патогенный микроорганизм. Если это так, то же самое может произойти и с остальными людьми.

— Нет, ничего подобного не случилось, — ответил начальник станции, и его ответ прозвучал слишком легкомысленно на фоне тревожного настроения Халли.

— А откуда вам это известно? Ведь все люди, с которыми я говорила, уже чувствуют недомогание того или иного рода.

— Ко мне заходил врач. Он сказал, что Ланеэн перенесла операцию на горле. Монталбан также в свое время делали операцию — кесарево сечение.

То же самое сказала ей Мерритт.

«А может, стоит рассказать все ему?»

Мерритт не могла быть убийцей; из той надежной информации, которой располагала Халли, — сделанных Эмили видеозаписей, — предельно ясно, что убийцей был мужчина. Грейтер значительно лучше Мерритт подходит на эту роль. Нет, она ничего ему не скажет.

Он снова посмотрел на часы на левом запястье:

— Ну, пойдемте. Я ведь еще исполняю здесь обязанности управляющего.

Быстро обойдя Халли, начальник станции оказался у двери, прежде чем девушка успела возразить.

Через несколько минут, когда они шли по главному коридору, перед ними возникла Рокки Бейкон. На ней были кроличьи бутсы и плотный мужской комбинезон, надетый поверх рубашки из красной шотландки. В одной руке Рокки держала смартфон и, не замечая Халли и Грейтера, что-то на ходу печатала.

— Добрый день, Бейкон, — поприветствовал ее Грейтер.

— Добрый день, мистер Грейтер, — ответила она голосом, в котором не чувствовалось радости от этой встречи. Кивок Халли: — Похоже, мы постояно будем с вами сталкиваться?

— Ты идешь на утренние измерения? — поинтересовался Грейтер.

— Точно так.

— Очень холодно?

— Да вроде лед не трескается.

— Я мог бы послать Лендис или Ричардс.

— Спасибо, но мне в любом случае надо все проверить.

После того как Бейкон ушла, Халли сказала Грейтеру:

— Думаю, сегодня настолько холодно, что самолет не сможет совершить посадку.

— Так и есть.

— Так зачем посылать ее, да еще и больную, проверять посадочную полосу?

— Не посадочную полосу, а состояние льда, на который садятся самолеты.

— Хорошо, состояние льда.

— ПВРС требует замерять их дважды в день, поэтому мы делаем замеры дважды в день.

Они продолжали идти. Когда спустились на первый этаж, Халли спросила:

— Почему все лестницы выкрашены в желтый цвет?

— Специалисты по эргономике считают, что с таких ступенек люди реже падают.

— Отделкой занимались эти же специалисты? — спросила Халли, имея в виду стены и потолок коридора, покрытые пестрыми неправильными многогранниками — синими, ярко-оранжевыми, кроваво-красными, ослепительно пурпурными — в хаотическом порядке.

— Вроде того. Они утверждали, что ассиметричные узоры помогают бороться с депрессией. В таком месте, где темнота длится восемь месяцев, это серьезная проблема.

— Похоже на сумрачное здание начальной школы, разрисованное дефективными учениками. Ну и как, помогает?

— Не особенно.

Халли и Грейтер продолжали идти, минуя освещаемые при их приближении участки темного коридора; прошли мимо грязного гимнастического зала, мимо тренажерного зала, офисов, складских помещений. Спустились по лестнице на другой конец станции и в итоге достигли герметично закрытой двери с надписью:

ВНИМАНИЕ! ЛАБОРАТОРНАЯ ЗОНА

ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН

НЕ ВХОДИТЕ, ЕСЛИ НЕ ХОТИТЕ ЗАГОРЕТЬСЯ, ВЗОРВАТЬСЯ ИЛИ ПОДЦЕПИТЬ ИНФЕКЦИЮ

— Юмор пробирок. Мерритт как-нибудь сводит вас сюда, — сказал Грейтер.

Спустя минуту они стояли под станцией в тоннеле прямоугольного сечения шириной восемь и высотой двенадцать футов. Тоннель был проложен в массиве белого льда; его пол и стены были гладкими. С потолка свешивались сосульки и толстые хлопья инея. К одной из стен были прикреплены круглые металлические трубы диаметром два фута.

— Добро пожаловать в подземелье, — объявил Грейтер. — Этот лабиринт развивался до нынешнего состояния более десяти лет. Главный тоннель проходит под всей станцией, от него отходят другие тоннели, а от них также ответвляются ходы. Общая картина напоминает доску для «Скраббла» в разгаре игры.

— А чем это пахнет?

— Канализационными стоками и дизельным топливом.

Они пошли дальше. Грейтер повернул направо в другой коридор, затем почти сразу — в следующий. За пару минут он сделал еще несколько поворотов, попадая в новые коридоры.

— Вы представляете, где мы сейчас находимся?

— Вы хотите спросить, могу ли я найти обратную дорогу к лестнице? Возможно.

— «Возможно» — это не самый лучший ответ для полюса, — отчеканил Грейтер.

— Я знала, что вы ответите именно так, — пожала плечами Халли.

— Ну вот, я показал вам то, что необходимо знать о подземной части станции. Пойдемте назад.

— А что здесь еще есть? — спросила Халли, когда они двинулись в обратный путь.

— Склад нефасованных пищевых продуктов. Генераторы, основные и резервные. Резервуары с горючим. Хранилища ИHХ занимают значительное место.

— ИНХ?

— Имущество, нечувствительное к холоду. Это все — от старой мебели до папок.

Они прошли мимо камеры, вход в которую был затянут куском тяжелой черной парусины. Халли вспомнила, что двери других «комнат» были открыты.

— А что там? — спросила она, указав на задернутый вход.

— Морг. Ланеэн и Монталбан будут находиться там до тех пор, пока мы не подготовим их тела к отправке.

Халли остановилась.

— И Эмили тоже лежала здесь?

— Да.

Грейтер посмотрел на черную парусину, затем перевел взгляд на спутницу. Повернулся и двинулся дальше. Девушка на несколько мгновений задержалась, чувствуя, что к горлу подкатили слезы, но справилась с собой. Ее охватил гнев, горячий, как огонь. Затем — печаль, а под конец — ужас.

Что-то коснулась ее плеча. Она в страхе отшатнулась, чуть вскрикнув.

Грейтер. Он неслышными шагами вернулся назад.

— Я же говорил вам о духах, — напомнил он.

17

— Кофе, чай или, может быть, «Гленфиддих»? — спросил Дон Барнард Уила Баумана, устроившегося в красном кожаном кресле.

Они сидели во вторник в кабинете Барнарда в комплексе БАРДА в пригороде Вашингтона.

— Благодарю, ничего не нужно.

Мужчины расположились напротив друг друга по обе стороны кофейного столика. Барнард принес чашку кофе.

— Спасибо, что нашел возможность так быстро откликнуться на мое приглашение.

— Когда звонит директор БАРДА, я стараюсь реагировать быстро. Особенно когда дело касается Халли.

— Я хотел бы встретиться с тобой по более радостному поводу. Последняя наша встреча была… — Барнард покачал головой, затрудняясь подобрать подходящее слово.

— …чертовски пугающей, — подсказал Бауман.

— Да уж.

А ведь именно в БАРДА и благодаря Дону Барнарду Бауман впервые встретился с Халли Лиленд в начале прошлого года. Барнард тогда пригласил команду ученых для обследования одной из самых глубоких в мире пещер с целью поиска естественного антибиотика, способного предотвратить пандемию. Он не считал нужным скрывать тот факт, что для людей, задействованных в предстоящем обследовании, дело может кончиться смертью. Когда неудобное молчание слишком затянулось — на том совещании собрались ученые, а не спецназовцы ВМС США, — Халли твердой походкой вышла вперед и во всеуслышание заявила, что подобного случая ждала всю жизнь, ведь миллионы жизней могут быть спасены. Остальные присутствующие могут не спускаться в пещеру, но ее от этого шага не удержит никакая сила. Она, если потребуется, спустится туда и одна. Каждый волен сделать выбор. Дело кончилось тем, что все согласились спуститься в пещеру, а Бауман никогда не забывал, как сильно Халли воодушевила всю ученую братию.

Немногие из мужчин могли сравниться с Доном Барнардом по габаритам, но Бауман был одним из них — шесть футов, четыре дюйма роста и двести тридцать фунтов твердокаменных мышц. Прирожденный атлет, широкоплечий и со строго очерченной талией, чисто выбритый, с коротко стриженными волосами. Его нос свидетельствовал о том, что многие конфликты Уил разрешал отнюдь не разговорами. Тонкий розовый шрам рассекал правую бровь на две примерно равные части. Сухощавое лицо Уила с резкими скулами и заостренными чертами вряд ли можно было назвать симпатичным, но оно удивительным образом притягивало взгляды, которые подолгу на нем задерживались.

Бауман то ли работал, то ли был прикреплен — Барнард все еще не мог подобрать подходящее слово, определявшее принадлежность и обязанности Баумана… В общем, этот человек принимал участие в деятельности какой-то темной структуры, неразличимой в глубинах лабиринта государственных спецслужб. Бауман по собственной воле никогда не рассказывал о своих делах, а Барнард не вытягивал из него подробности. Он лишь подозревал, что Бауман участвует в каких-то тайных силовых спецоперациях. Халли говорила ему, что Уил имеет ученую степень в какой-то редкой и узкоспециализированной инженерной дисциплине.

— У тебя нет вестей от Халли? — спросил Барнард.

— Нет, — ответил Бауман. — А у тебя?

Уил редко улыбался и почти никогда не хмурился. Если бы от Барнарда потребовали охарактеризовать этого человека одним словом, он, наверное, сказал бы — сосредоточенный.

— Нет.

— Неужели? Я был уверен, что она выйдет с тобой на контакт.

— А я был уверен в том же относительно тебя, — развел руками Барнард.

— Это совсем не похоже на Халли. А ты не в курсе, она добралась до полюса?

— Даже этого я не знаю. Я получил от нее электронное письмо из «Мак-Мёрдо» в воскресенье, и с тех пор никаких вестей.

— А я послал ей электронное письмо сегодня рано утром, но ответа еще не получил. А позвонить ей ты не пробовал? — спросил Бауман.

— Пробовал, причем неоднократно. Похоже, легче дозвониться до Луны. Все средства связи с полюсом так или иначе завязаны на спутниковые системы. Как раз сейчас фаза так называемого двухчасового окна в двадцатичетырехчасовом периоде. И существует масса факторов, которые могут закрыть эти окна: штормы, события на солнце, обрывы в электросетях.

— Она говорила, что едет на замену женщине, которая неожиданно умерла. И что она знала эту женщину — работала с ней здесь раньше.

— Да, это так.

— А в какой структуре работала эта женщина? Насколько я помню, ее фамилия — Дьюрант.

— В Национальном научном фонде, — ответил Барнард.

— А как давно она умерла?

— Точно сказать не могу. По-моему, где-то на прошлой неделе.

— И причина смерти тебе неизвестна?

— Если верить имеющимся данным, ее смерть выглядит весьма странной.

Барнард подробно рассказал о своем разговоре с Лорейн Харрис.

— Должно было состояться вскрытие, а по его результатам — подготовлен отчет, — сказал Бауман.

— Я тоже так считаю. Поэтому позвонил своему коллеге, занимающему там примерно такую же должность, как я здесь. Директору Антарктических программ. Он также не знает причин ее смерти. Я объяснил ему, чем вызван мой интерес, и попросил выяснить этот вопрос. Он отличный парень и согласен помочь. Мы договорились завтра увидеться.

— А не мог бы он прислать нам копию того, что выяснит?

Барнард усмехнулся:

— Он же бюрократ. Нормальный ответ на такой запрос будет готовиться в течение недели, а то и двух, затем он передаст его кому-либо из своих подчиненных. У бюрократов существует незыблемое правило: никогда не делать ничего слишком быстро, потому что такой же скорости от них потребуют и в следующий раз.

— Ну так что происходит сейчас?

— Это похоже на фехтование… Весело, если знаешь, каким оружием пользуешься и по каким правилам. Я особо подчеркнул, что, поскольку никто из нас не знает, что произошло, лучше всего встречаться лично. Соблюдать конфиденциальность и все такое. Медленный ответ — это одно, но отсутствие ответа — это уже нечто совсем другое.

— Ты припер его к стенке.

— Я решил, что если этот человек, не имея никакой информации, попросту морочил мне голову, то вряд ли он согласился бы встретиться лично. А так у него появится хоть какой-то, пусть небольшой, но стимул что-либо выяснить.

— Придерживайся и дальше этой тактики, и я, возможно, приглашу тебя работать в своей команде.

— Расцениваю это как комплимент. Но мое время уже прошло.

— Не нравится мне все это, — мрачно констатировал Бауман.

— Мне тоже. И все сильнее.

— Халли намерена улететь оттуда до того, как станцию закроют на зимовку, верно? — спросил Бауман.

— Да. После последнего рейса станция будет изолирована от мира на целых восемь месяцев.

— Ну а если случится что-то неожиданное и она пропустит этот рейс?

— Это будет очень долгая зима. Для всех нас.

Бауман встал:

— Спасибо, что пригласил, Дон. Я постараюсь сам найти тот отчет.

— Именно на это я и рассчитывал.

— Дай знать, когда появятся новости. Я и сам буду стараться выяснить, что да как.

Барнард тревожился отсутствием новостей от Халли, но известие о том, что и Бауману ничего о ней не известно, просто повергло его в шок. Он знал, что за истекший год Уил и Халли сблизились еще больше, знал он и то, что сближение дается им трудно. Он наблюдал, как Халли смягчилась под воздействием этих отношений. Он не был уверен, заметила ли она в себе эти изменения. Барнард любил Халли, но он прекрасно знал, что она собой представляет. Великолепный ученый и прекрасная молодая женщина, Халли тем не менее выросла в семье военного вместе с двумя старшими братьями. Кто-то из коллег Барнарда как-то прозвал ее дикобразом.

Дональд пристально смотрел в окно. Теперь, после того как они с Бауманом поговорили, Барнард вдруг почувствовал прежний страх, который редко посещал его в последние дни, но дремал где-то в глубине сознания, готовый пробудиться в ту же секунду, как только возникнет явная тревога. Он привез его с собой из Вьетнама, где из ночи в ночь водил молодых солдат — а они были моложе его самого — в темные джунгли, зная при этом наверняка, что некоторые из них не вернутся из этого патруля или следующего, или следующего за ним живыми.

18

— Еще шесть градусов, — объявил Грейтер, — и мы уже не выйдем отсюда.

Они стояли перед станцией. Был почти час дня, но царила непроглядная темень.

— А в чем дело?

— Это называется «условием номер один». Восемьдесят градусов и ниже — никто не выходит наружу. — Он достал пластиковый мешок из своей парки. — Смотрите сюда. — Он достал из мешка куриную ножку. Сжал ее в руке, на которой была надета варежка. — Она сырая верно? Мягкая?

Халли утвердительно кивнула.

Начальник станции постоял секунд двадцать, затем ударил куриной ножкой по металлическим перилам лестницы. Куриная ножка разлетелась на мелкие осколки, как будто в руке у Грейтера вдруг оказалась электрическая лампочка.

— Видите?

— Да, я видела. Но что это? Опыт для четвертого класса начальной школы?

— Один раз увидеть лучше, чем сто раз услышать. Особенно таким, как вы.

— Таким, как я?

— Я замечаю у вас определенное презрение к представителям власти.

— «Наивысшая власть принадлежит мудрейшим», — процитировала она.

— Сократ, да? Если он был таким мудрым, то зачем пил «Кулэйд»?

— Это Платон. В Аннаполисе не преподают философию?

Зак, сощурившись, посмотрел на собеседницу:

— А как получилось, что микробиолог знает философию?

— Микробиология здесь ни при чем. Я знаю о власть имущих от своего отца. Он знал и о философах.

— Семья, обитавшая в башне из слоновой кости, — усмехнулся Грейтер. — Вывод напрашивается сам собой.

«А ведь он так и не заглянул в папку с моим личным делом», — подумала Халли. Как бы там ни было, Зак был не прав, говоря так о ее семье. Она начала разубеждать его, но потом отступилась, решив оставить его в неведении.

Они подошли к ряду желтых снегоходов. Прежде чем сесть на один из них, Грейтер заглянул в красный ящик, привинченный к задней части рамы позади пассажирского сиденья. Халли вспомнила, что такой же ящик был и на снегоходе Бейкон.

— Что это?

— Набор инструментов, необходимых при авариях и чрезвычайных происшествиях. Эти снегоходы постоянно ходят в полевые станции. За несколько миль отсюда. В этих ящиках запасные фонари, медикаменты, санпакеты, сигнальные ракеты ну и прочие подобные вещи. ПВРС требуют, чтобы операторы снегоходов перед каждой поездкой проверяли содержимое этих ящиков. Вы готовы?

Халли забралась на сиденье, и прежде, чем она успела ответить, снегоход, подпрыгнув, полетел вперед.

У девушки мелькнула мысль, что она, возможно, совершает поездку с убийцей Эмили. Может быть, она и в подземелье была с ее убийцей. Выходя из своей комнаты, Халли положила дайверский нож в карман парки с застежкой-молнией. Когда отъехали от станции, она стала ощупывать карман. На ее руках были многослойные варежки, но через несколько секунд она все-таки нащупала его. Длинный, острый нож был в кармане.

Когда снегоход удалился примерно на полмили от станции, Халли увидела перед собой на снегу какие-то продолговатые сооружения, похожие на гигантские сосиски, освещенные рядами ламп. Она потрясла Грейтера за плечо и, показав на них, спросила:

— Что это?

— Камеры с горючим. Две тысячи галлонов в каждой; притащили на санях от самого «Мак-Мёрдо». Восемьсот миль, шесть недель ходу каравана тракторов при скорости пять миль в час. Так что мужественные люди есть и здесь.

— А доставить горючее по воздуху можно?

— Расход топлива на доставку больше того, что будет доставлено. Тащить на санях, конечно, медленнее, но намного дешевле.

Повернув направо, Грейтер двинулся параллельно станции. На Халли было надето обычное нижнее белье, далее — легкие кальсоны, затем — специальные тяжелые рейтузы; поверх — шерстяная рубашка, флисовые штаны и куртка, а также изолирующий комбинезон и особая антарктическая парка, которую здесь называли «красной броней». На ногах — три пары носков, термостельки и унты из кроличьего меха; на руках — тонкие шелковые перчатки, флисовые перчатки, шерстяные варежки и наружные пуховые варежки. Шерстяная шейная манжета, маска для лица; глубокий, плотно затягивающийся вокруг головы, отороченный мехом капюшон, который был опоясан ремешком с закрепленным на нем налобным фонарем. И все-таки пальцы на руках и ногах уже начинали неметь.

Через несколько минут Грейтер остановился. Халли оглянулась через плечо. Станция осталась очень далеко.

— Добро пожаловать в мертвую зону, — объявил Зак. — Здесь установлены радиотелескопы и ловушки для нейтрино и космических лучей. Эта зона простирается на несколько миль от границы станции. В ней не должно быть света и электромагнитных помех.

— А это что?

Девушка указала на нечто, похожее на гигантский посадочный лунный модуль с высокими бункерами с каждой стороны. Бункеры возвышались не меньше, чем на сто футов над основной структурой, с которой соединялись металлическими трубами, отходящими почти от самого верха башен.

— Это действующий «Ледяной куб», — пояснил Грейтер. — Бурильщики проходили по кругу скважины глубиной в одну милю и опускали в них датчики частиц нейтрино. Слева — ангар с оборудованием для погружения, где вы будете работать. Они построили его над створом шахты, которая дошла до воды.

— Радостная новость. — Халли покачала головой. — Эй, тут действительно холодно.

— Мы называем это место «Белой смертью», — со скрытой усмешкой произнес Грейтер. — Она высасывает не кровь, а тепло. Ваш мозг станет первым органом, которому придется это испытать. Вы будете уже наполовину не в себе, когда поймете, что происходит.

Громадный трактор «Катерпиллер Д9» с бульдозерным ножом, мигая белыми, красными и желтыми огнями, с грохотом и скрежетом приблизился к ним справа, направляясь в сторону проложенной во льду дороги. В абсолютно чистом воздухе лучи его сигнальных огней казались копьями, выточенными из кристаллов.

— Бейкон считается здесь лучшим оператором, — сказал Грейтер. — Она не без придури, но эта громадина в ее руках может делать практически то же, что скальпель в руке хирурга.

Бульдозер, находившийся в сотне ярдов справа от них, выдвинулся вперед. Халли видела водителя, которого освещал красный свет, излучаемый приборной панелью. Она несколько раз махнула рукой, но потом поняла, что Рокки может видеть только то, что освещают фары ее бульдозера. Девушка молча смотрела на удалявшуюся машину. Краем сознания она отметила: что-то странное было в позе Бейкон, в том, как ее торс, опоясанный ремнем безопасности, подался вперед, а голова наклонилась вниз, будто женщина дремала, сидя в кабине.

— Мистер Грейтер, мне кажется, что-то случилось с…

— Я вижу.

Он выхватил радиотелефон, затем снова сунул его в карман. Бульдозер, изменив направление, шел прямо на линию красных флажков, ограничивающих опасную зону, — до нее оставалось уже не больше двадцати футов. Машина, подмяв под гусеницы шесты, на которых крепились флажки, продолжала идти вперед. Грейтер на мгновение замер, словно не мог поверить тому, что видели его глаза.

— Держитесь! — закричал он, обращаясь к Халли.

Рывком включив дроссель, он попытался завести мотор. Но, выкрутив рукоятку дросселя слишком сильно, залил карбюратор. Соскочив с сиденья, заработал стартером, снова и снова нажимая на него; однако, чтобы осушить карбюратор и подать искру зажигания в мотор, ему потребовалось не менее полудюжины рывков. Когда снегоход достиг линии, ограниченной красными флажками, бульдозер Бейкон находился уже в сотне футов за этой линией и продолжал двигаться вперед.

— А что там дальше? — выкрикнула Халли.

— Зона за «Старым полюсом». Совершенно неустойчивая поверхность. Не двигайтесь! — заорал Грейтер.

Он спрыгнул вниз и побежал в огороженную флажками зону. Он не пробежал и десяти футов, когда передняя часть бульдозера провалилась вниз. Треск ломающегося льда прозвучал, как ружейный залп.

— Прыгай! — завопила Халли.

Но Бейкон, все еще освещенная красным светом приборной панели, неподвижно сидела, наклонившись вперед и удерживаемая в этом положении ремнем безопасности. Халли, замирая от ужаса, смотрела, как трактор, сияя сигнальными огнями, продолжает проваливаться в расширяющуюся под ним дыру, напоминая терпящий бедствие корабль, нос которого уходит под воду. Вдруг раздался еще более громкий и ужасающий треск, и «Катерпиллер» полностью исчез в образовавшейся под ним дыре. Лед затрещал под ногами Халли. Из-под земли донесся грохот, а затем она услышала треск льда — это бульдозер уходил все глубже и глубже в огромную, расположенную под ним полость. «Настолько огромную, что состав пройдет», — говорил Грейтер.

Луч налобного фонаря начальника станции метался из стороны в сторону, когда он, спотыкаясь, повернул назад, а потом свалился на лед, оказавшись на четвереньках. Трещина открылась между Халли и Грейтером. Лед, на котором он лежал, начал клониться, и вдруг Зак заскользил к обрыву, где только что исчезла Бейкон вместе со своим бульдозером. За секунду до того, как мужчина должен был скрыться в провале, вдруг появилась другая трещина, помельче. Свет налобного фонаря подсказал Грейтеру, что он должен схватиться за нее обеими руками в толстых рукавицах. Огромный пласт льда, на котором лежало его тело, проехал вниз, словно гигантская опускная заслонка, но внезапно остановился, заняв устойчивое вертикальное положение. Все, что открывалось взору Халли, — это яркий свет налобного фонаря Грейтера, заметный из-за края трещины.

Она ринулась к нему и, не добежав пятнадцати футов до того места, где находился Грейтер, бросилась рыбкой на лед, как бейсболист к базе, вытянув голову в нужном направлении. Распластавшись, чтобы давление тела на лед было минимальным, девушка поползла вперед, цепляясь пальцами рук и отталкиваясь пальцами ног. Луч ее налобного фонаря освещал черные рукавицы Грейтера — единственное, что она могла видеть, будучи распластанной на льду.

— Грейтер! — закричала она. — Вы надежно держитесь?

— Вроде бы. — Дыхание у него перехватило, но, судя по звуку голоса, в остальном он не пострадал. — Я выдолбил упоры для ног, но они могут соскользнуть в любую секунду.

— А вы не знаете, какая там глубина?

— Нет. И даже не хочу смотреть вниз.

«Должно быть, футов сто, — подумала Халли. — А может, и тысяча».

— Я поползу вперед и постараюсь схватить вас за запястья.

— Вы что, рехнулись? Да я же утащу вас с собой вниз! Отползайте назад и ждите, когда подойдут люди с веревками.

— Да мы не можем ждать! Или у вас ослабнут руки, или лед обломится. А люди даже не подозревают о том, что здесь происходит. Радио ведь у вас.

Халли знала, что для спасения попавших в подземные полости необходимо иметь площадку или хотя бы место для страховки и веревки с системой блоков, облегчающих подъем, но сейчас всего этого нет, как и нет времени на то, чтобы доставить сюда все необходимое. А что оставалось делать? Оставить этого мужчину висеть до тех пор, пока он не свалится вниз? Действуя в основном правой рукой, Халли продвинулась еще на несколько дюймов вперед и осторожно сомкнула пальцы вокруг его левого запястья. Двое перчаток и варежки лишали возможности нормально ухватиться, но основание большого пальца Грейтера и основание кисти служили дополнительными точками опоры, помогая девушке удерживать его. Повторив совершенное ранее движение, она точно так же ухватила левой рукой его правое запястье.

— Порядок. Двигайтесь вперед и попытайтесь найти опору для ног чуть повыше.

Халли почувствовала, как ее левую руку потянуло вниз: он поднял правую ногу и начал пробивать носком башмака новую опору.

— Хорошо, вроде бы лед поддается. — Он ударил ногой еще раз. — Поддается!

Она почувствовала, что Грейтер встал на обе ноги, медленно и мягко; пусть и ненадежная, опора для носка его правого башмака все-таки дала ему возможность повторить это же движение левой ногой, в результате чего он выиграл почти фут. Халли могла отслеживать его перемещение: подошвы башмаков поднимались при каждом шаге на полдюйма, входя в пробиваемые им углубления. Его спасала только экстремальная температура. При таком холоде количество тепла, выделяемого при трении, не хватало для того, чтобы поверхность льда становилась скользкой. Сейчас она напоминала наждачную бумагу.

— Давайте дальше, — сказала Халли.

Она ждала, чувствуя, что руки начинают неметь. Грейтер снова и снова колотил носками башмаков по ледяной стенке, затем смертельно медленно переносил вес на носок ноги и поднимался еще чуть выше. Она уже могла видеть луч его налобного фонаря и большую часть лица. Позади ног Халли появилась новая трещина, и поверхность льда, на которой лежала девушка, закачалась и накренилась, а потом медленно склонилась вниз в направлении провала. Пока еще под небольшим углом, так что Халли не соскользнула вперед, но она понимала, что их совместные движения и весовые нагрузки могут вызвать обвал и последующее безвозвратное погружение в пустоту. У Грейтера уже не оставалось времени на то, чтобы выбраться прежним способом.

— Вы знаете, как делать пелерину? — спросила она.

— Нет.

— Это движение, которым нередко пользуются скалолазы. Поместите обе ладони на край трещины прямо перед грудью и постарайтесь подтянуться хотя бы по пояс. Потом перевалитесь вперед — и вы на воле.

— Вот черт возьми, — только и мог произнести Грейтер.

Халли ухватилась за его запястья, как только он наклонился вперед настолько, что смог упереться локтями в острые края трещины и протянуть ладони по льду настолько, что они оказались прямо перед его грудиной.

Мужчина глубоко вдохнул:

— Только бы удержаться.

Халли изо всех сил вцепилась в его предплечья, а он уперся ладонями в лед. Его тело медленно поднималось над краем провала, и вот он уже оказался по пояс над трещиной. Грейтер осторожно перевалился вперед и, с трудом справляясь с дыханием, опустился животом и грудью на поверхность льда. Над провалом свешивались только его ноги.

Упираясь локтями в лед, начальник станции медленно, дюйм за дюймом, тащил свое тело вперед. Когда он двигался, Халли двигалась вместе с ним, соблюдая дистанцию между их телами. Неспешно ползя, они удалялись от края провала. Пять футов, десять, тридцать, сто. Едва справляясь с дыханием, они остановились и в изнеможении распластались на льду. Халли понимала, что мозг Грейтера обрабатывает сейчас данные о том, что они оба остались в живых. Он казался ей человеком, только что вышедшим из состояния транса.

Направив луч своего налобного фонаря так, чтобы не ослепить Халли, мужчина вдруг сказал:

— Черт возьми! За девятнадцать лет на флоте никогда не был так близко к смерти. — Он глубоко вдохнул, затем выдохнул. — Думаю, сейчас уже не опасно вставать на ноги?

— Не опасно.

Они встали со льда и направились к снегоходу, стряхивая с себя снег и ледяную пыль. Халли никак не могла поверить, что им так повезло. Ее собственная реакция на произошедшее была инстинктивной, и она не успела испытать ни испуга, ни жалости. Но внутри себя, под всеми слоями одежды, она чувствовала, как дрожат ее руки, и причиной этой дрожи был отнюдь не холод. Прежде чем она или Грейтер смогли заговорить, двое огромных мужчин-амбалов в черных парках, подпоясанных широкими ремнями с закрепленными на них инструментами, подъехали к ним на ревущих снегоходах.

— Что, черт возьми, произошло? — спросил один из них у Грейтера.

— Машина Бейкон свалилась в провал, — ответил Грейтер. — Кто-нибудь еще подъедет?

— Не знаю. Мы ехали в ремонтную мастерскую, когда огни бульдозера пропали из виду. Мы поняли, что он провалился.

— Греньер, это ты? — спросил Грейтер.

— Я, а со мной Ленг. Так, значит, Бейкон ухнула в трещину?

— Да, — подтвердил Грейтер. Он вытащил из кармана радио. — Это Грейтер. Вызываю службу экстренной помощи. Бульдозер Бейкон упал в провал. Присылайте сюда немедленно поисково-спасательную службу. Скажите им, пусть ориентируются на огни снегохода.

— Понял вас. Будет исполнено.

— И когда они будут здесь? — поинтересовалась Халли.

— Пятнадцать минут на сборы. Тридцать минут на экипировку и подготовку инструментов. И еще пять минут на то, чтобы доехать сюда, если, конечно, снегоходы заведутся сразу. Ну, в общей сложности, примерно час.

— Слишком долго, — покачала головой Халли, глядя в сторону провала.

— Ничего не поделаешь. Все в соответствии с ПВРС в отношении оказания помощи тем, кто попал в трещины.

— Мистер Грейтер, она, возможно, истекает кровью там, внизу. У нее может быть болевой шок. Нельзя ждать столько времени.

— Да мы даже не знаем, жива ли она. И у нас нет возможности спустить кого-нибудь туда.

«Способ есть всегда». Посмотрев на пояса с инструментами, которыми были подпоясаны оба амбала, девушка заметила, что у обоих при себе молотки с длинными ручками, головками по двадцать четыре унции и длинными загнутыми гвоздодерами.

— Все же у нас есть способ спуститься вниз, — сказала она. — Дайте-ка мне эти молотки. Они вполне сойдут за ледорубы.

— Ответ отрицательный, — бросил Грейтер.

— Что? — спросила Халли. Ей показалось, она ослышалась.

— Я категорически запрещаю. Это дело поисково-спасательной службы. Мы подождем, но сделаем все так, как предусмотрено правилами.

— Можете ждать, если хотите, — сказала Халли.

Подойдя к амбалам, она вытащила молотки из петель на их поясах и направилась к провалу.

— Доктор Лиленд! — закричал Грейтер. — Я приказал вам оставаться на месте. Мы будем ждать. Вы слышите меня? Мы будем ждать.

— Лично вы можете ждать, — ответила Халли.

19

Халли, подойдя к провалу, остановилась в пятнадцати футах от его края. Она легла на живот, вытянув ноги в направлении пропасти, и в таком положении начала медленно ползти к зияющей пропасти. Оказавшись на краю, вонзила острые гвоздодеры обоих молотков в поверхность и, опираясь на них, как на ледорубы, опустила свое тело вниз.

Ледяная стена имела уклон в семьдесят градусов. Сюда бы нормальное альпинистское снаряжение и ботинки с двенадцатью шипами на каждой подошве… Но вместо этого у Халли были молотки и унты из кроличьего меха — оснащение, в общем-то, подходящее, но требующее большой осторожности.

— Рокки! — закричала она.

Никакого ответа.

Она продолжала спускаться, попеременно всаживая в лед один молоток ниже другого и пробивая в ледяной поверхности лунки, служившие опорой для носков сапог. После того как Халли спустилась на сорок футов, предплечья ломило и жгло, словно к ним прижали тлеющие угли; она задыхалась, но дело все-таки продвигалось.

Девушка почувствовала запах солярки и, повернув голову, посмотрела по сторонам; луч ее налобного фонаря осветил машину, лежащую на двадцать футов ниже той точки, в которой она находилась сейчас. Машина застряла между двумя сходящимися стенами провала. Услышав, как радио Бейкон издает треск и какие-то непонятные звуки, Халли буквально задрожала от радости — в спешке она не захватила радио с собой, хотя Грейтер вряд ли дал бы ей свое переговорное устройство.

Халли спустилась к «Катерпиллеру» и встала на гусеницу перед кабиной. Пройдя несколько шагов, она увидела Рокки, удерживаемую на своем месте ремнем безопасности, затянутым на талии; женщина сидела, наклонившись вперед, безжизненно свисающие руки лежали на коленях. Маска, закрывавшая лицо, была выпачкана замерзшей кровью; следы крови виднелись на полу кабины и на приборной доске.

— Рокки.

Тишина.

Через перчатки и варежки Халли не могла пощупать пульс, но видела, что Рокки все еще дышит.

Из радио снова послышался треск:

— Это Грейтер. Вы слышите меня там внизу?

Халли расстегнула молнию на одном из карманов Бейкон и достала из него радио.

— Это Лиленд. Я на бульдозере. Рокки жива, но у нее травма, и она без сознания. Насколько серьезная травма, я не знаю. Вы можете сбросить сюда носилки?

Наверху замолчали. Когда Грейтер заговорил, голос его звучал резко и злобно:

— Нет. Эта чертова штука сломалась.

— У вас что, при себе только одни носилки?

— Двое. Но вторые тоже сломались. Треснули, как оконное стекло. Слишком холодно для стекловолокна.

Халли на мгновение задумалась.

— Спустите мне один конец хорошей веревки. Двенадцатимиллиметрового сечения, можно и толще. Спускайте веревку до тех пор, пока я не скомандую «стоп».

Луч налобного фонаря Халли прорезал тьму, и она увидела отверстия в стене провала. Они напоминали зевы небольших пещер, но угол, под которым они уходили вниз, и линии, вдоль которых они располагались, ясно говорили о том, что скважины были рукотворными. Недаром говорится, что прямых линий в природе не бывает. Странно было обнаружить их здесь, внизу. На этой глубине, возможно, их пробили воды, как пробили, хотя и намного медленнее, подобные ходы в камне, создав наземные пещеры. Но… откуда здесь такие четкие прямые линии? И тут Халли вспомнила: «Старый полюс». Это, вероятно, часть вырытого под землей комплекса. У нее мелькнула мысль о том, чтобы попробовать вытащить Бейкон отсюда этим путем, но девушка сразу же отказалась от этой мысли — слишком много неизвестного может ждать на этом маршруте. Спасительная лебедка куда надежнее.

Через несколько минут Халли ухватилась за конец спускаемой веревки. Подождав, пока в ее руках окажется кусок длиной не менее двадцати футов, она подала по радио команду «стоп».

— Не делайте ничего до тех пор, пока я не подам вам новую команду, — добавила она.

Халли сложила конец пополам, получив десятифутовый отрезок двойной веревки. Затем сделала из нее узел в форме двойной восьмерки — скалолазы называют такой узел «заячьими ушами», поскольку на каждой стороне такого узла образуются по две петли. Зафиксировав узел так, что каждая петля оказалась достаточно большой для того, чтобы продеть через нее руки и пропустить веревку под мышками, Халли просунула через одну петлю плечи и руки Рокки, а потом, подняв петлю выше, затянула и закрепила веревку у нее под мышками. Расстегнула ремень безопасности, который фиксировал Рокки, и надела вторую петлю на себя, убедившись, что она прочно закреплена под мышками.

После вторичной и окончательной проверки веревки и узлов Халли включила радио.

— Мы обе связаны веревкой. Вы должны поднимать нас очень медленно и очень мягко, без малейших толчков.

— Вас понял, — сказал Грейтер.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом Халли почувствовала, что веревка натянулась, но благодаря многочисленным слоям одежды не врезалась в подмышечные области и не причинила женщинам боли. Она и Бейкон медленно приподнялись над бульдозером, и стены провала едва заметно поплыли назад.

Халли удерживала Бейкон лицом от себя, а сама развернулась спиной к стене, став, таким образом, чем-то вроде подушки между женщиной в бессознательном состоянии и ледяной облицовкой стены. Она понимала, что это не лучший способ транспортировки человека, у которого, возможно, травма спины, но другого выбора не было. Казалось, они поднимаются целую вечность, но вот наконец показался край провала. Халли сообщила по радио, где они находятся, и попросила поднимать их еще медленнее. Они проходили сейчас самый опасный участок маршрута. Она велела поднимать их с Бейкон короткими плавными перемещениями до того момента, пока ей не удалось перегнуться спиной через край провала. Затем, прижимая неподвижную женщину одной рукой к себе, Халли подала по радио команду тащить их от провала.

Они неспешно и плавно перемещались по льду: сама Халли лежала на спине, Бейкон лежала между ее ногами, а ее голова покоилась у Халли на груди. Когда женщины оказались вне опасной зоны, команды поисковиков и спасателей надели на Бейкон корсет для фиксации шейных позвонков и спинодержатель. Рядом стоял большой снегоход, какие обычно используют для подвозки горнолыжников. Медики положили Рокки в заднюю секцию машины и поехали на станцию.

Халли подошла к двум амбалам, Греньеру и Ленгу.

— Простите, мальчики, но ваши молотки остались там. Понимаете, рук не хватило, чтобы прихватить их с собой.

— Да черт с ними, с этими молотками. Это имущество НАСИ, — отмахнулся Греньер. — А вы пробирка, да?

— Точно, — подтвердила Халли. — Микробиолог.

— Пробирка, — сказал Ленг.

— Пробирка, — произнес Греньер.

Амбалы переглянулись.

— Черт возьми, — покачал головой Ленг.

— Ах ты, сукин сын, — откликнулся Греньер.

Высказавшись в подобном тоне, парни подошли к Халли, похлопали ее по плечу, сказали: «Хорошая работа» — и направились к своим снегоходам, то и дело оглядываясь назад, как будто все еще не могли поверить в то, что увидели.

А Халли чувствовала себя отлично; она устала после всего, что произошло в расселине, но ощущала прилив адреналина в крови и пребывала в приподнятом настроении — ведь только что ей удалось спасти еще одного человека.

Грейтер держался в стороне. Маска на его лице позволяла видеть только глаза. «Нет фурии в аду страшнее солдафона, приказу которого не подчинились», — подумала Халли. Все просьбы придется отложить.

Грейтер подошел к ней и встал рядом. Она собралась с духом, готовясь выслушать его тираду. Или что-то еще похуже. Девушка положила руку на правый карман парки.

— Вы не должны были идти по льду к трещине, чтобы спасать меня. И не должны были спускаться в провал ради Бейкон.

Приподнятое настроение как будто сразу сдуло; кроме усталости, голода, жажды и холода, Халли уже не чувствовала больше ничего. Она открыла рот, чтобы ответить, но Грейтер поднял палец вверх, а потом направил на нее.

— Но я рад, что вы сделали это. Я у вас в долгу. Мы у вас в долгу.

Над головой мелькали сполохи южного полярного сияния, зеленые и пурпурные. Начальник станции повернулся на каблуках и подал Лиленд знак следовать за ним.

20

Войдя в свою комнату, Халли тут же опустилась на стул в полном изнеможении. Слишком много событий случилось за последнее время. Убийство Эмили. Две мертвые женщины. Грейтер, попавший в опасную ситуацию и лишь чудом уцелевший. Бейкон, очутившаяся в еще более опасной ситуации. Но самым тяжелым из всего было то, что еще не произошло: Халли все еще никому не сказала об убийстве. Она просто не могла никому рассказать об этом.

Девушка проверила электронную почту. Там оказалось пусто. Позвонила по внутреннему телефону:

— Агнес, это Халли. Я все еще не получила ни одного электронного письма. Ваша почта работает?

— То да, то нет, — ответила Мерритт. — Похоже, это из-за вчерашней вспышки солнечной активности. Выброс коронарного вещества средней величины. Он-то наверняка и повлиял на качество связи. Я бы так сильно не переживала. Все придет в норму через пару дней.

«Через пару дней меня уже здесь не будет, — подумала Халли, но вслух сказала:

— Спасибо.

У нее возникла мысль о том, чтобы поделиться тайной с Грейтером. Халли вряд ли пришло бы это в голову, если бы там, на льду, она не заметила в его глазах проблеск чего-то по-настоящему человеческого, пробившегося сквозь воображаемое забрало, постоянно скрывающее его лицо. Но ведь жизнь тебе спасают отнюдь не каждый день, и, возможно, то, что она видела тогда, — всего лишь адреналин и эндорфиновая интоксикация. Пожалуй, она подождет.

Она должна была встретиться еще с одним человеком, которого все называли Фидо, и с этой встречей ей следовало поспешить, поскольку намеченное погружение в подледное озеро приближалось с каждым часом. Халли позвонила в службу связи и попросила послать Фидо на пейджер приглашение встретиться.

Взяв чашку пахнущего хлором кофе, Лиленд села за столик возле одного из окон и стала ждать. Внутри было светло, а снаружи темно, а потому она не могла видеть ничего, что происходило за окном. Откинувшись на спинку стула, девушка следила за вспыхивающими в небе тонкими полосками света. Сейчас их было больше и вспыхивали они чаще по сравнению с тем, что она видела во время своего первого прихода в обеденный зал. Халли стоило больших усилий сидеть за столом: ее неудержимо тянуло положить руки на столешницу и, опустив на них голову, задремать, как это часто случалось с ней в начальных классах.

Какой-то мужчина, пристроившийся за соседним столом, ел гамбургер и картофель-фри, запивая еду молоком. Халли искоса наблюдала за ним и слушала, как он жует. А он все жевал и жевал, издавая чавкающие звуки. На ум пришло сравнение с лошадью, хлюпающей копытами по размытой грязной дороге. Проглотив тщательно пережеванную пищу, мужчина откусывал новый кусок и снова начинал жевать; его челюсти и скулы двигались, как рычаги, глаза были пусты. Халли почувствовала, что сходит с ума, в глубине души понимая, что полюс практически перемолол ее, лишив способности проявлять терпимость к окружающим. Ее так и подмывало встать и, сжав руками толстые щеки этого мужчины, заставить его проглотить все, чем набит его рот.

Он, должно быть, почувствовал на себе ее взгляд, потому что неожиданно внимательно посмотрел на нее и прекратил жевать. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Мужчина первый отвел взгляд и отвернулся. Злость Халли прошла; она почувствовала себя виноватой и глупой.

Девушка стала размышлять о чувствах, которые испытывала к Бауману, самому крупному и самому нежному мужчине из всех, кого она знала. И самому свирепому, когда этого требовали обстоятельства. В прошлом году Халли видела, как он, вооруженный всего двумя ножами, убил трех мексиканских наркокурьеров с автоматами Калашникова. Они тащили Лиленд в свой лагерь в джунглях, где ее, вне всякого сомнения, ждали пытки, изнасилование и верная смерть.

А вот что они с Уилом станут делать, если она и вправду беременна? Каким отцом будет Бауман? Да и какой матерью будет она сама? По мнению Халли, по темпераменту он лучше ее подходит для того, чтобы быть родителем. Он терпеливый, добродушный, мягкий — по крайней мере, по отношению к ней. Уил вырос на ранчо, а потому страстно любил лошадей, и эта страсть была у них общей.

В первый год совместной жизни они часто навещали друзей, у которых были маленькие дети. Халли беспокоилась, как бы малыши не испугались огромного Баумана. Но когда он садился на пол, дети почти сразу начинали карабкаться на него, виснуть у него на шее, забираться вверх по его длинным рукам. «Как собаки или лошади, — думала она, — тянутся к тому, что, как подсказывают им чутье, было утрачено взрослыми людьми, живущими рядом с ними».

Какой-то мужчина, похожий на бродягу, вошел в обеденный зал. Он рассеянно смотрел по сторонам, шаркая ногами; его лицо заросло черной щетиной. На нем были грязная, вся в пятнах рубашка и зеленые рабочие брюки из толстой парусины. Шоколадного цвета лицо ясно свидетельствовало о том, что это уроженец Восточной Индии. Халли помахала вошедшему рукой и поднялась.

— Доктор Муктаподхай?

— Да.

— А я Халли Лиленд. Рада, что мы наконец-то встретились.

Они пожали друг другу руки, и Халли показалось, что у нее в ладони побывала горсть птичьих косточек.

— Вы послали мне сообщение на пейджер, — напомнил доктор.

— Двадцать минут назад, — подтвердила Халли. — До этого я пыталась дозвониться в вашу комнату, но вас не было. И лаборатория оказалась закрыта.

— Вам повезло, что я хоть эту штуку услышал.

— Простите? — не поняла она.

Доктор опустился на стул, положил руки на колени и пристально посмотрел на Халли.

— Хотите кофе? Может быть, что-то поесть? — спросила она.

Халли казалось, что она слышит скрежет зубчатых колесиков, крутящихся в его голове.

— Только не кофе. У меня от него болит желудок. — Голос у доктора был хриплый — полярное горло, — к тому же он делал слишком долгие паузы между словами.

— Очень сочувствую. Послушайте, может, мы не будем придерживаться формальностей? Я — Халли. Вы позволите мне называть вас Фидо?

— Нет! Пожалуйста, не употребляйте этот термин.

— Простите. Я думала, это ваше имя. Я слышала другое…

— Мое имя Фида. Фи-да. Фидо — моя полярная кличка, от которой меня воротит. А некоторые люди считают, что я похож на… Гуфи.

— Это пес из мультфильмов?

Фида сердито посмотрел на собеседницу.

Халли вынуждена была признать, что между ее новым знакомым и четвероногим персонажем Диснея действительно есть сходство. У этого мужчины были большие глаза яйцеобразной формы, слегка выпирающие передние зубы, и все линии его лица явно стремились сойтись на кончике длинного, похожего на морду животного, носа.

— Смотрите, — доктор поднял вверх ладонь, — у меня четыре пальца.

Халли поняла, что этим он подчеркивает свое отличие от трехпалых персонажей мультфильмов.

— Простите меня, Фида. Может, я не вовремя пригласила вас на беседу?

— Нет-нет. Все вовремя, не беспокойтесь.

— Тогда осмелюсь предположить, что вы знаете, зачем я здесь.

— Заменить Эмили.

— В действительности для того, чтобы достать биоматериал из криопэга.

— Угу.

— Я из Центра контроля заболеваний, а не из Национального научного фонда, но обладаю той же квалификацией, что и Эмили, и смогла прибыть сюда без долгих сборов. Совсем без сборов, если уж быть точной.

— Без долгих сборов, — задумчиво повторил доктор сонным голосом.

Внезапная вспышка, вызванная разговором о его имени, как-то встряхнула и оживила доктора, но сейчас он снова откочевал в какие-то другие места, существующие в его сознании, и устремил пристальный взгляд на что-то, что видели его глаза где-то за плечами Халли.

— Мне хотелось бы ознакомиться с вашей работой. Ведь мы должны выполнить это подледное погружение до того, как я улечу отсюда, то есть до начала зимовки.

— Мы можем поговорить об этом позже. Сейчас я очень устал.

— Я также хотела бы поговорить с вами об Эмили, — сказала девушка.

Это вернуло ее собеседника в реальность.

— Об Эмили я говорить не хочу.

— Я понимаю. Но позвольте мне объяснить вам кое-что. Мы с Эмили были близкими подругами в свое время, и ее смерть мне также причинила боль.

Фида посмотрел на Халли ожившим, ставшим внимательным взглядом и кивнул:

— Но не здесь.

— Вы хотите сказать, не в обеденном зале?

— Да.

— А почему нет?

— Давайте не будем об этом, а лучше перейдем куда-нибудь в другое место.

Он встал и зашаркал к выходу. Халли ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

В комнате Фиды стоял стойкий запах испортившейся еды и нестираного белья. Койку покрывал голый матрас, а подушкой служила туго скомканная парка. Повсюду на полу валялись обертки от «сникерсов» и банки из-под пепси.

— Я очень извиняюсь за такой вид моего жилища, — сказал Фида. — Просто никак не соберусь навести здесь порядок. К тому же я почти и не бываю в комнате. — Он сгреб с письменного стола книги и бумаги. — Вы можете сесть сюда.

Так Халли и сделала, а он приблизился к ней с таким видом, будто намеревался поцеловать, но в последний миг приблизил губы к ее уху и шепотом спросил:

— У вас есть сотовый телефон?

Затем, приложив указательный палец к губам, протянул ей ладонь второй руки.

Халли отдала ему телефон. Он выключил его, завернул в лист алюминиевой фольги и положил внутрь стального ящика для хранения инструментов.

— Зачем вы сделали это? — так же шепотом спросила Халли.

— Вот теперь мы можем говорить, — произнес он нормальным голосом и облокотился на раму своей койки.

Раньше Халли считала, что ее сотовый телефон окажется здесь бесполезным, но ей сказали, что Национальный научный фонд установил в нем особую операционную систему, удобную для использования на полюсе. После прибытия на полюс Лиленд выдали специальную сим-карту, которую она должна была вернуть перед отлетом.

— Вы думаете, что в моем телефоне «жучок»?

— Вы инсталлируете программу, когда производите звонок. Эта программа может делать все: аудиозаписи, фотоснимки, даже видеозаписи. И все это будет пересылаться куда положено. Вы ничего и не заметите.

— А мне ведь никто не звонил.

— Я дважды пытался вам позвонить. А кроме того, посылал письмо по электронной почте.

— Что вы говорите!

— Да, именно так.

— Я не слышала ни одного вашего звонка. Да и из дома тоже не звонили. И никаких электронных писем я до сих пор не получила.

— Возможно, ваш телефон неисправен.

— И мой ноутбук тоже?

— Я не хочу, чтобы вы подумали, что… Ладно, оставим это. — Взгляд доктора снова стал вялым и рассеянным, как прежде. — Так как, вы сказали, вас зовут?

— Халли Лиленд. Какое-то время я была лучшей подругой Эмили. Мы вместе работали в одной из лабораторий Центра контроля заболеваний.

— Эмили не называла меня Фидо. — Мужчина изучающим взглядом посмотрел на Халли. — Но вот сейчас я кое-что припоминаю. Она очень тепло отзывалась о вас. Она работала с вами, и вам вместе доводилось бывать в горах.

— Причем неоднократно. Во время одного восхождения Эмили спасла мне жизнь. Если бы не она, я бы сейчас здесь не сидела.

— Ее невозможно было не любить, — задумчиво произнес Фида, и его глаза наполнились слезами.

— Я не могла бы выразить свои чувства лучше, чем вы это сделали сейчас. — Халли с трудом сдержала собственные слезы. — Мне сказали, что Эмили умерла от передозировки наркотиков. В это трудно поверить.

Пристально глядя на дверь, Фида облизал губы, потом поймал взгляд собеседницы и долго смотрел ей в глаза. Халли понимала, что он ее изучает. Она уже давно пришла к убеждению, что внутреннее чутье никогда не подводило ее в оценке того или иного человека. Сейчас интуиция подсказывала, что доктор Фида утомлен работой, выжат как лимон, убит свалившимся на него горем, возможно, даже сожжен дотла, — но верить ему можно. В его глазах Халли заметила некую перемену: пусть слабое, но облегчение, расслабление. Вероятно, одной из причин этого было то, что он встретил ее.

— Я тоже не думаю, что Эмили умерла от передозировки наркотиков.

— Вы правда так не думаете?

— Не думаю.

— И что же, по-вашему, случилось?

— Я уверен, что кто-то ее убил.

21

У Халли перехватило дыхание.

Фида, глядя на ее реакцию, поднял вверх обе руки:

— Подождите. Я и сам знаю, как я выгляжу. И как я говорю. Я ведь страшно устал. Вы наверняка думаете, что я не совсем в себе. Но я…

— Все-все! Постойте! Я с вами согласна.

Доктор растерянно замигал.

— Согласны? Но почему?

— Вы первый сказали о том, что ее убили. Поэтому сначала вы расскажите мне все, а потом я расскажу вам то, что мне известно.

Он согласно кивнул.

— Начну с двух важных обстоятельств. Я не думаю, что Эмили употребляла наркотики. И причиной этого был «Вишну».

Услышав это, Халли буквально оторопела.

— Индуистский бог-творец?

— Тот, кого моя религия называет «великим избавителем».

— Я не понимаю, о чем вы.

Фида сделал глубокий вдох, затем глубокий выдох.

— Этот экстремофил, который Эмили обнаружила в криопэге, является супергалофилом.

— Способным существовать в среде с таким содержанием натрия, при котором гибнет все живое. А какая концентрация соли в этой среде?

— Тридцать шесть процентов.

Халли было трудно в это поверить.

— Ведь даже Salinibacter ruber не выдерживает концентрацию соли выше двадцати пяти процентов.

— Вы правы. И вам наверняка известно, что это единственная из всех известных на земле бактерий, способная выдержать такую концентрацию соли.

— Да, — ответила Халли, думая о последствиях погружения в такую воду. Сейчас это было для нее главным.

— А кем в действительности является «Вишну»?

— Он существует вечно в этой промерзшей абсолютной тьме.

— На чем же основан его обмен веществ?

— Он перерабатывает диоксид углерода.

Для нее это было чем-то неслыханным.

— Когда я училась в Стэнфорде, Джеймс Ляо пересадил гены четырех разных бактерий цианобактерии. И этот новый микроорганизм потреблял диоксид углерода.

— Ну это нечто совсем другое.

— Почему?

— Они потребляли его в микродозах.

— А «Вишну»?

— «Вишну» может потреблять CO2 в количестве, на порядки больше того, что известно науке.

Халли потребовалось всего несколько мгновений, чтобы оценить последствия того, о чем поведал Фида. Диоксид углерода растворяется в воде. Фактически океаны, являющиеся гигантскими «углеродными могильниками», поглощают до половины диоксида углерода, содержащегося в атмосфере. Она понимала, что в будущем — скорее раньше, чем позже, если дело пойдет в том же темпе, — вода океанов перенасытится углекислым газом. Когда это произойдет, на Земле начнется медленный процесс горения, который в конце концов превратит ее в безжизненную планету, подобную Марсу.

— А вы знаете, какая концентрация CO2 в океанской воде? — спросил Фида.

— Разные исследования дают разные цифры. Но можно принять ее равной девяноста частям на миллион с некоторой поправкой в ту или иную сторону.

— А вы хотите узнать, какая концентрация CO2 в этом криопэге?

— Если знаете, скажите.

— Примерно десять частей на миллион.

— Постойте. Так это же в ней океанская вода, верно? Ведь весь континент лежит под замерзшим слоем океанской воды толщиной в несколько миль.

— Да.

— Я не понимаю.

— А вы знаете, какой может быть возраст этого льда?

— Понятия не имею.

— Он сформировался в эоценовую эпоху. Палеонтологи определили это, проведя исследования пылевидных вкраплений в пробах льда.

— Это примерно пятьдесят миллионов лет назад, так?

— Около того. А вам известно, какая концентрация CO2 в атмосфере была в то время?

— Думаю, что высокая.

— Очень высокая. В Вайоминге росли пальмы. В Гудзоновом заливе плавали крокодилы. Для этого там должен был быть такой климат, как во Флориде. Полярных льдов не было. Льдов вообще нигде не было. Концентрация CO2 в атмосфере была где-то на уровне тысячи трехсот частиц на миллион.

— А сегодня она примерно на уровне трехсот восьмидесяти частей на миллион? — спросила Халли.

— Да, вы правы. И вы видите, что это значит.

Она как раз начинала видеть то, что это значит.

— А какая концентрация CO2 во льду над криопэгом?

Фида улыбнулся. Это была первая улыбка на его лице за все то время, что они провели вместе.

— Около тысячи трехсот частиц на миллион.

— И вы сказали, что в воде этот показатель равен десяти частям на миллион?

— Да. Проверяли и перепроверяли эти данные, поскольку сначала не могли поверить. Но это так.

— Я сдаюсь. Просветите меня.

— Это «Вишну».

— Галофилия?

— Да.

— Они усваивают диоксид углерода из воды? В таком объеме?

— Да.

— Боже мой. Это же невероятное количество.

— Эмили говорила, что это напоминает систему коралловых рифов. И уходит в глубину намного дальше, чем мог достичь свет ее фонаря. Возможно, на сотни футов.

Халли потребовалось меньше секунды, чтобы переориентировать мысли в иное направление.

— Вы представляете себе значимость того, что здесь происходит?

— Подождите, это еще не все.

— Есть что-то еще?

— Есть. Образец, который мы исследовали, усваивает не только диоксид углерода; он производит еще и некий горючий побочный продукт, который на молекулярном уровне отличается от дистиллятов нефти.

— И в чем его отличие?

— При его сгорании выделяется на семьдесят пять процентов меньше отходов, чем при сгорании топлива, получаемого из нефти.

— Это может остановить изменение климата. Если сжигать этот побочный продукт в промышленных объемах.

— Значит, вы поняли суть. Все правильно. Это сможет замедлить глобальное потепление, одновременно вытеснив нефтяное топливо. Конечно, пока нельзя говорить о каком-либо практическом применении этого продукта. Но возможность, хотя и весьма отдаленная, все-таки существует.

— «Вишну» — хорошее имя для него.

— Я тоже так думаю.

— Несколько минут назад вы выглядели счастливым. А теперь нет. Мне показалось, вы будете прыгать до потолка.

— Я думаю, это и могло послужить причиной убийства Эмили.

Его слова потрясли Халли.

— Вы имеете в виду контакт с экстремофилом?

— Нет. Мы работали в соответствии со строжайшими правилами биозащиты, и мы работали вместе. Если бы ее убил «Вишну», я бы сейчас здесь тоже не сидел.

— Тогда я вообще ничего не понимаю.

— Ее убил кто-то, кто боится «Вишну».

— Кому может прийтись не по нраву открытие, подобное этому?

Но еще до того, как Халли озвучила этот вопрос до конца, она уже знала ответ — ответ такой очевидный и ясный, что она поняла всю глупость заданного ею вопроса.

— Самые богатые люди на земле — это те, кто производит топливо из нефти. Следом за ними идут те, кто продает это топливо.

Первой мыслью Халли было: «Он, похоже, тронулся. Это явная паранойя».

— Позвольте мне убедиться, что я правильно поняла ваши слова. Вы полагаете, Эмили убил кто-то, кто связан с добычей и переработкой нефти?

— Что является фундаментальным средством научного подхода? Метод исключения. Пользуясь им, я не могу предложить другого приемлемого объяснения.

От его слов все в голове Халли смешалось, мысли путались.

— А кто-нибудь из ученых, работающих здесь, связан с нефтяными монополиями?

— Из ученых никто, насколько мне известно. Но кое-кто из персонала станции с ними связан.

— И кто же это?

— Начальник станции работает на НАСИ, которая входит в структуру ГЭНЕРГО. Вы это знаете?

— «Глобальная Энергетическая Корпорация»… — задумчиво, как бы про себя, произнесла Халли. — Это у них в прошлом году произошел огромный разлив нефти в Северном море.

— Нефть правит миром. А если здесь есть человек, который безоговорочно выполняет приказы, то это Грейтер.

— Не знаю, что и сказать на это, Фида. Не натяжка ли это?

— Да неужели? Начнем с того, что он неуравновешенный. И что для него значит лишить жизни одного человека ради сохранения миллиардов, а может быть, и триллионов прибыли? Я думаю, для них это то же самое, что раздавить таракана.

Халли не могла избавиться от мысли, что все сказанное им слишком невероятно, слишком отдает сумасшедшей теорией заговора. Но постепенно она начала припоминать… Какая-то корпорация несколько лет назад инициировала ее увольнение, причем с позором, из БАРДА по сфабрикованным обвинениям. Крот, работавший на эту корпорацию, убил трех человек и едва не убил и ее во время экспедиции в мексиканскую пещеру. Бауман потом рассказал ей кое-что.

Чем больше Халли думала о том, что только что сказал Фида, тем более реальным казались ей его предположения. Одна жизнь в сравнении с миллиардами прибыли. Может быть, триллионами. В этом нет ничего невероятного. Печально, но это правда. Именно так и делаются дела. Так было всегда. Бизнес есть бизнес. Подобная риторика служит лишь для того, чтобы приукрасить правду, сделать ее менее отвратительной. И для того, чтобы смириться с такой ситуацией было не так больно. Оставался только один, вполне очевидный вопрос.

— Вы предвидите какие-либо последующие действия?

— Конечно. Я, возможно, буду следующим.

— А кому еще известно про «Вишну»?

— Мы рассказали об этом только Агнес Мерритт, как это положено. Но она представляет Грейтеру регулярные отчеты о результатах, полученных в ходе работы в рамках исследовательских проектов, так что он тоже в курсе.

— Кто еще?

Доктор пожал плечами.

— Большинство исследовательских проектов доступны лишь для служебного пользования. И этот проект имеет тот же гриф. Отчеты, передаваемые Мерритт, тоже являются конфиденциальными. Но… кто может дать гарантию?

— Я боюсь, что и ей грозит опасность.

— Да и не только ей.

— А кому еще?

— Вам.

— Да, действительно.

Об этом Халли и не подумала.

— Надеюсь, теперь вы поняли, почему я не хотел говорить об этом в обеденном зале.

— Да.

В течение всей беседы ее чувства по отношению к Фиду становились более определенными и ясными. Глядя прямо ему в глаза, Халли сказала:

— Я не думаю, что Эмили убили.

— Что? Вы ведь только что сказали…

— Я знаю, что ее убили.

— И как вам это стало известно?

— Я видела. Как это произошло.

Когда Халли рассказала доктору о том, что было заснято видеокамерой, он бросился лицом на койку и зарыдал, снова и снова повторяя какие-то слова на урду. «Похоже, это молитва», — подумала Халли. Он отыскал на матрасе скомканное бумажное полотенце и высморкался, а затем вытер глаза тыльной стороной ладони.

— Простите, — сказал он. — Я не очень хорошо себя чувствую в эти дни.

— Нам надо было увидеться сразу после того, как я посмотрела это видео.

— И вы не можете сказать, кто был убийцей?

— Нет. Только то, что это был мужчина.

— Но почему? — дрожащим голосом произнес Фида. — Почему кому-то потребовалось так поступить с ней? Я хочу сказать, что даже если кто-то захотел ее убить… почему таким способом?

— Нормальный человек не сделает ничего подобного.

— Значит, это мог быть Грейтер.

Возможно ли это? Грейтер — неколебимый приверженец правил, но в то же время он вспыльчив и раздражителен. Но можно ли считать его психопатом? Из того, что Халли читала о психопатах, она помнила, что психопаты-убийцы часто были внешне очень привлекательными, и это отводило от них подозрение, причем в некоторых случаях на многие десятилетия. Грейтер вряд ли подходил под такую категорию. Но она снова мысленно приказала себе не делать никаких предположений.

— А что вам известно о «Триаже»? — спросила Халли.

— Насколько я знаю, эта структура действует во время войны и при катастрофах, и ее главной задачей является обеспечить жертв надлежащей медицинской помощью.

— А не считаете ли вы возможным, что «Триаж» каким-то образом может быть замешан в эту ситуацию?

— Нет, — без колебаний ответил доктор.

— Я нашла в комнате Эмили еще кое-что. Видеодневник.

Она пересказала то, что говорилось в этом дневнике: о человеке по имени Эмби и о «Триаже».

— Этот тип по имени Эмби сказал, что «Триаж» скоро прибудет? На эту станцию?

— Надо учесть, что информация исходила от Эмили, а вы знаете, в каком состоянии она тогда была. И все-таки я думаю, что она имела в виду именно это.

— Катастрофа возможна здесь в любую минуту, — задумчиво произнес Фида. — Но в ее устах это звучит так, словно она знает, что катастрофа приближается. Может, поэтому она и была так напугана?

— Это, конечно, более чем странно, но…

— Я думаю, мы уже столкнулись с очень многими странностями.

— Предположим, здесь проводятся секретные исследования. Что-то под кодовым названием «Триаж». Если этот человек по имени Эмби напился и проболтался, он не мог не бояться.

— Вполне возможно. У человека, даже если он занят здесь исследовательской работой, достаточно свободного времени. Я прочитал кое-что по истории ННФ. Создать его задумал еще Франклин Рузвельт, и в то время главной задачей фонда считалась национальная оборона. А кстати, вы рассказывали кому-нибудь об этом?

— Нет.

— Разумно. Убийца может быть еще здесь.

— Да.

— Им может быть любой мужчина на станции.

— С головой и двумя руками, — добавила Халли.

— Когда вы решили, что убийца — не я?

— Когда вы сказали, что Эмили была убита. Убийца не сказал бы этого, — ответила Халли.

— Я рад, что вы мне верите.

— Я тоже рада, Фида. Такие вещи очень тяжело переносить.

Они ненадолго замолчали, затем Халли спросила:

— А вы можете рассказать мне о той ночи, когда она умерла? Я понимаю, вам это причинит боль, но это может быть очень важно.

— Да. Мы закончили работу в лаборатории в пять часов и разошлись по своим комнатам. Эмили сказала, что пойдет на вечеринку.

— А что представляют собой здешние вечеринки?

— Вы знаете старый фильм ужасов «Нечто»? Ну тот, где нашли некое создание, прилетевшее из дальнего космоса и вмерзшее в лед?

— Конечно.

— Тут стало традицией смотреть этот фильм. Программа вечеринки такая: посмотреть этот фильм, напиться, ну и… забалдеть. И такие вечеринки стали традицией; их устраивали в конце каждого месяца.

— Цель этого кутежа — выпустить пар.

— Это нечто, похожее на Хэллоуин, Новый год и Марди-Гра в одном флаконе. Люди наряжаются в маскарадные костюмы. Играет оркестр. Пиво и алкоголь бесплатно.

— И наркотики тоже? — спросила Халли.

— И наркотики, разумеется. Они есть у каждого. Их даже растят в горшках в оранжерее. Кстати, там целая плантация. — Доктор заморгал и закашлялся. — По крайней мере, так мне сказали.

— А вы были на этой вечеринке?

— Очень недолго. Моя религия запрещает мне употреблять алкоголь. Оркестр был хороший, но они играли чересчур громко, чтобы слушать их слишком долго.

— Вы разговаривали там с Эмили?

— Нет. Но я видел, как она с кем-то танцевала.

— А вы знаете, с кем?

— С каким-то франкенштейновским монстром. В отличном маскарадном костюме.

— Это как раз он и был. У вас есть какие-либо мысли о том, кто это?

— На той вечеринке было как минимум двадцать человек в франкенштейновских костюмах. Они очень популярны на полюсе.

— А вы не видели, они ушли вместе?

— Нет.

— А Блейн был на той вечеринке?

— Я его не видел. Но… — Доктор пожал плечами. — Эти костюмы…

— Он тоже мог быть во франкенштейновском костюме.

— Думаете, это он ее убил? — спросил Фида.

— Нет. Она бы не привела его в свою комнату. — Халли ненадолго задумалась. — Надо позвонить в Вашингтон.

— Возможно. — Они посмотрели на расписание спутниковой связи на компьютере доктора. — Связь плохая. Может, позже. В принципе звонить можно всегда.

— А других средств связи здесь нет?

— Только электронная почта, спутниковый телефон и интернет-телефония. Все идет через спутник. — Глаза Фиды стали задумчивыми. — А вы хотите воспользоваться станционным спутниковым телефоном?

— Да. А что?

— Вам придется говорить через линию Грейтера. Разговоры, вероятнее всего, записываются. И отслеживаются.

Халли снова опустилась на стул, чувствуя душевную пустоту; стены комнаты, казалось, придвинулись к ней и давили царящей в помещении темнотой.

Вдруг она встала.

— В чем дело? — спросил Фида.

Глубоко вздохнув, девушка положила ладонь на койку:

— У меня появилось дурное предчувствие.

— Вам кажется, что вы тонете?

— Скорее, что меня хоронят заживо.

Ее ответ, казалось, его не удивил.

— Да, такое бывает.

— Для вас такое чувство привычно?

— Нет, — покачал головой Фида.

Часы Халли пикнули.

— Господи, мне же скоро погружаться. Где мне вас потом искать?

— Пошлите сообщение на пейджер.

— Мобильного телефона у вас нет?

— Я не ношу его с собой, — ответил доктор, доставая мобильник Халли из ящика для инструментов.

— Как насчет того, чтобы встретиться здесь?

— Я бы и сюда не ходил вообще, если бы не вы. Не думаю, что это надежное место.

— А куда вы ходите?

— Туда и сюда, стараюсь быть в зоне видимости. Иногда я хожу на «Старый полюс». Сейчас слишком холодно, чтобы оставаться там надолго, но это единственное место, где я сейчас чувствую себя в безопасности.

— Я думала, персоналу там запрещено находиться.

— Так и есть, — подтвердил Фида.

22

— Добро пожаловать в наш скромный ангар для погружений, — обратилась к Халли Агнес Мерритт.

Она вместе с Халли подъехала к ангару на одном снегоходе, на втором прибыл Жиётт.

— Официальное название этого сооружения — «Центр совершения подледных погружений научно-исследовательской полярной станции «Амундсен-Скотт», однако надо признаться, что для списанного армейского куонсетского ангара такое название звучит несколько напыщенно. — Она перевела взгляд с Халли на Жиётта. — Я слышала, бульдозер Бейкон провалился.

— Слухи быстро распространяются, — сказала Халли. — А здесь тепло. Ну, теплее.

— При температуре ниже семидесяти костюм и оснастка для погружения смерзаются, — пояснил Жиётт. — Поэтому мы поддерживаем здесь температуру в районе нуля. Хорошо, правда?

Несколько амбалов возились около компрессоров и других машин. Никто из них не прервал работу, лишь бегло взглянув на прибывших. Ряд аквалангов со сдвоенными и одиночными баллонами для дыхания свешивался с одной из стен. Вдоль другой, более короткой стены стояли цилиндры пятифутовой высоты, наполненные воздухом, чистым кислородом и гелием для приготовления «Тримикса» и «Нитрокса» — дыхательных газовых смесей из кислорода, азота и гелия, используемых при подводных погружениях. Два голубых цилиндра были заполнены аргоном, используемым в качестве изолирующего газа при работе в сухих гидрокостюмах.

Халли чувствовала большое облегчение, поделившись своим секретом с Фидой, но все равно ощущала постоянную тревогу от мысли, что убийца, возможно, бродит по станции. Ведь им мог быть любой из находящихся сейчас в ангаре людей, кроме, разве что, Мерритт.

Однажды — это случилось в глубокой пещере — основной налобный фонарь Халли вдруг погас. И почти сразу погасли два боковых фонаря. Это был первый и единственный случай, когда с ней произошло такое. Она никогда не забудет то чувство, которое испытала, когда внезапно погасли все фонари и всего двадцать шагов в любом направлении отделяли ее либо от края провала, либо от вязкой и топкой трясины. Воспоминание об этом действовало на Халли как паралич, и сейчас она находилась почти в таком же состоянии. Тогда, в пещере, она просто села на землю и стала ждать другого участника экспедиции, который пришел, принеся с собой свет. Сейчас рассчитывать на подобную спасительную помощь бессмысленно.

И тем не менее надо готовить погружение. Если бы Халли не поговорила перед этим с Фидой и не знала, что собой представляет «Вишну», то, возможно, отложила бы спуск. Но сейчас дело приняло совсем другой оборот.

— Давайте перейдем в мой, если можно так выразиться, офис и обсудим план погружения, — предложил Жиётт, указывая на лист фанеры четыре на восемь футов, лежащий на четырех козлах для распилки материалов.

Халли последовала за ним, но тут она увидела, как мощный дородный мужчина оступился и, чтобы не упасть, схватился за емкости с газами для дыхательных смесей.

— Эй! — громко закричала Халли. — Не дотрагивайтесь до них!

Газовые емкости сдвинулись с места и, казалось, вот-вот упадут. Халли, находившаяся к ним ближе всех, примерно в восьми футах, подбежала, прежде чем вся система емкостей и штативов для их крепления начала крениться. Она оттолкнула все сооружение назад, придав ему прежнее вертикальное положение, и несколько секунд, не отнимая рук от емкостей, стояла молча, приходя в себя. Если бы при падении заполненной газовой емкости с нее соскочил запорный клапан, то вырвавшийся из нее газ под давлением три тысячи двести фунтов на квадратный дюйм превратил бы эту штуку в неуправляемый смертоносный снаряд. Однажды Халли была свидетелем подобного происшествия, когда нерасторопный аквалангист уронил баллон в ангаре. Тогда отлетевший с баллона клапан прошел, как иголка сквозь ткань, через наружную стену и врезался в борт припаркованной возле ангара машины. Что было бы, если бы на его пути оказалось человеческое тело, да еще и в замкнутом пространстве, об этом она предпочитала не думать.

Когда Халли поняла, что никому из присутствующих в ангаре смерть не угрожает, она повернулась к тому самому неуклюжему амбалу. Он стоял в стороне, и на его лице не было заметно никаких признаков вины или сожаления по поводу спровоцированной им опасной ситуации.

— Вам следует соблюдать предельную осторожность в обращении с этими предметами, — строгим голосом обратилась к нему Халли. — Они могут…

Она не докончила фразу. Дородное, рыхлое тело, красное лицо, дыхание с сильным запахом алкоголя.

— Да ладно, чего случайно ни бывает, — скривившись, отмахнулся Бренк. — Не выпендривайся. — Он сделал шаг вперед, лицо его перекосилось от злобы, а у Халли мелькнула мысль: «Он. Должно быть, это он убил Эмили».

Внутри у нее все закипело, и она непроизвольно шагнула ему навстречу.

Внезапно Жиётт встал между ними и положил ладонь на грудь Бренка.

— Иди-ка проспись, — сказал он. — Тебе нечего делать здесь пьяному.

— Да пошел ты в жопу, лягушатник! — заорал Бренк, стряхивая со своей груди руку Жиётта. — Не тебе давать мне указания.

Двое мужчин злобно смотрели друг на друга и, казалось, вот-вот бросятся в драку. «Кто же ударит первым?» — подумала Халли? Не дожидаясь, пока это произойдет, Агнес Мерритт выступила вперед, встала на цыпочки и, приблизив свое лицо к лицу Бренка, строго произнесла:

— Я тоже не могу давать тебе указаний. Но если в течение пяти секунд ты не уберешься отсюда, то я приглашу сюда Грейтера. Он будет здесь буквально в ту же минуту, и ты тут же распрощаешься со своей солидной зарплатой, которую тебе платят на полюсе. Причем распрощаешься навсегда!

Внезапное преображение Мерритт удивило Халли. Удивило ее и то, какое воздействие оказала она на Бренка, который уже пятился к выходу.

— А с тобой, блондиночка, мы еще встретимся, — глядя на Халли, прошипел он и так хлопнул дверью, что весь ангар затрясся.

— Я даже не могу принести вам свои извинения за Бренка, — сказал Жиётт, обращаясь к Халли. — Он подчиняется по работе кому-то другому. Понятия не имею, как и зачем он здесь оказался. — Реми посмотрел на дверь, а потом снова перевел взгляд на Халли: — Но я вам обещаю, что подобное больше никогда не повторится.

— По крайней мере, никто не пострадал, — ответила Халли, стараясь держаться спокойно. — И это самое главное.

— Это точно, — согласился с ней Жиётт. — Итак, давайте сейчас займемся планированием вашего погружения.

— Прошу прощения за любопытство, — обратилась к нему Халли. — А почему вы сами не хотите выполнить это погружение?

— Да я бы с удовольствием, уверяю вас. Но за два года до того, как приехать работать на полюс, я получил декомпрессионную травму, опускаясь на немецкую подводную лодку, лежащую на глубине двухсот шестидесяти футов. В течение нескольких дней я был парализован ниже талии. Проведя много часов в декомпрессионной камере, я смог ходить. Но вам наверняка известно о том, что после такой травмы погружаться и нырять запрещено. Это было бы самоубийством. Поэтому… — Он, как ножом, провел указательным пальцем по горлу. — Я завязал с погружениями. Финиш.

— Очень вам сочувствую, — сказала Халли.

— Поначалу было просто невыносимо, — произнес Жиётт. — Сейчас нормально. Не хорошо, но нормально.

Он показал на круглое отверстие пять футов в диаметре, прорезанное в фанерном полу в центре ангара. Двумя футами ниже края отверстия плескалась черная вода.

— Все шахты на полюсе были пройдены большими фрезами, в которые подавалась горячая вода. Эта шахта проходит сквозь толщу льда глубиной примерно тридцать футов. Вам предстоит опуститься в эту шахту и на этой глубине войти в криопэг через отверстие в его потолке. Бедная доктор Дьюрант сделала четыре погружения, прежде чем обнаружила то, что ее интересовало, на глубине ста пяти футов.

Им потребовалось немногим больше двадцати минут на разработку плана погружения: маршрут, расстояние, максимальные глубина и удаление, время пребывания на максимальной глубине, возможные чрезвычайные ситуации и способы их устранения. Затем наступило время подготовки. Все самое важное, то, от чего зависят результаты и исход погружения, Халли привезла с собой — редуктор и легочный автомат, маску и ласты, «Сухой гидрокостюм», термобелье, компьютеры, фонари, набор инструментов.

Она сбросила с себя полярное обмундирование, оставшись лишь в длинном шелковом нижнем белье, поверх которого был надет черный полукомбинезон гидрокостюма для погружений в холодную воду. Амбалы как по команде уставились на нее, но Халли моментально надела «Арктический викинг» — герметичный гидрокостюм среднего размера с пришитыми бахилами, поверх него натянув точно такой же костюм большого размера. Последним она надела красный мягкий неопреновый «сухой гидрокостюм». Халли предпочитала более легкие и гибкие триламинатовые «сухие костюмы», но при погружении в опасные места, где может быть много острых металлических предметов, или в неизвестные зоны, где вероятны непредвиденные опасности, она обычно использовала костюмы из мягкого неопрена. Они хоть и сковывают движения, поскольку более тяжелые и толстые, но зато прочность их, а стало быть, и надежность, выше.

Халли нацепила герметичные башмаки для дайверов, перчатки и пятнадцатимиллиметровый неопреновый капюшон. После троекратного продувания ее костюма аргоном, изолирующие свойства которого намного выше по сравнению с воздухом, девушка пристегнула два декомпрессионных компьютера на левую руку; на правую руку она пристегнула обратный хронометр и компас. Компас на Южном полюсе был совершенно бесполезен, но Халли всегда брала с собой все приборы, предписанные протоколом подготовки. Два морозоустойчивых водонепроницаемых датчика давления были прикреплены при помощи D-образного кольца к ее левому бедру, а три мощных ручных фонаря для подводных работ крепились с помощью такого же D-образного кольца к ремням, перетягивающим грудную клетку. К правому бедру D-образным кольцом Халли приладила основную и резервную катушки с бечевой, предназначенной для фиксации маршрута и подачи сигналов в случае возникновения чрезвычайной ситуации; к нему же с помощью D-образного кольца она прикрепила цилиндр размером с ручной фонарь, изготовленный из нержавеющей стали и способный поддерживать постоянную температуру. Эту емкость, изготовленную компанией «Энвиротейнер», девушка намеревалась использовать для сбора и транспортировки образцов экстремофила.

Халли была поражена усердием, проявленным Жиёттом. Стоило ей надеть на себя одну часть комплекта приборной оснастки, как он уже стоял рядом со следующими приборами в руках. Реми оказался на редкость опытным, квалифицированным и внимательным. Там, где была необходима помощь еще одной пары рук, он появлялся сразу и начинал эффективно действовать без спешки и суматохи. В общем, он проявил себя менеджером, которому Халли могла доверять. Очень хорошо, когда рядом такой аквалангист-дайвер.

Халли приладила приспособление с закрепленными на нем двумя стальными баллонами, емкость каждого из которых равнялась ста кубическим футам, оснащенными специализированными регуляторами подачи воздуха, предназначенными для работы в холодной воде. Надела на лицо маску, защищающую от водной мути, а Жиётт застегнул шлем с налобным фонарем и двумя фонарями, закрепленными по обе стороны головы. В общей сложности все ее дайвинговое снаряжение весило сейчас около ста двадцати пяти фунтов. Жиётт, просунув руки под баллоны, поддерживал снизу большинство висящих на Халли приборов, когда она, с трудом перебирая ногами, ковыляла к спуску в шахту. Затем он помог ей сесть на край отверстия. Девушка натянула ласты и опустила ноги в воду. Несмотря на две пары носков, водонепроницаемые внешние башмаки и наружные неопреновые башмаки толщиной одиннадцать миллиметров, Халли сразу почувствовала холод.

Они пробежались по перечню мероприятий, предшествующих погружению. Жиётт поднял руку, сложив в кольцо большой и указательный пальцы:

— Порядок?

Его голос, проникший сквозь толстый капюшон, казалось, звучал издалека. Халли ответила ему таким же жестом, подтверждающим, что все в порядке, положила обе руки на край шахты и легко соскользнула в воду.

23

Повернув клапан, Халли выпустила газ из сухого костюма, обеспечив этим отрицательную плавучесть, что позволило ей погрузиться на пятнадцать футов; во время этого погружения Халли выполнила очередную серию проверок, протестировала работу редуктора и легочного автомата, всех фонарей, обоих компьютеров, клапанов систем подачи воздуха в костюм и откачки воздуха из костюма.

Халли стравила еще некоторый объем газа и опустилась ниже по стволу шахты. На гладких ледяных стенах в свете фонаря поблескивали круговые канавки, оставленные той самой фрезой с подачей горячей воды, о которой говорил Жиётт. Переходя из ствола шахты в криопэг, девушка остановилась, установила нейтральный уровень плавучести и посветила лучом фонаря в потолок. Он оказался совсем не таким, каким она рассчитывала его увидеть: он не был похож на зазубренную, утыканную острыми ледяными шипами крышу. Халли увидела над собой купол, слегка вогнутая чаша которого была усыпана множеством вмятин величиной с тарелку. Он показался ей увеличенным до невиданных размеров шариком для гольфа.

Она еще раньше предполагала, что такое высокое содержание соли наверняка сделает воду трудно проницаемой для света и видимость тут будет не больше двадцати футов. Фактор обратного рассеяния здесь был столь велик, что свет ее фонаря напоминал свет фар в густом ночном тумане. Температура воды, как показывали ее датчики, была в районе двадцати двух градусов по Фаренгейту. Такая солевая концентрация предохраняла воду от замерзания, но холод и столь высокое содержание соли образовывали субстанцию, похожую на сироп. При такой температуре толстый мягкий неопрен сухого костюма сделался более жестким и менее податливым: это Халли сразу почувствовала, так как для сгиба конечностей требовалось прилагать больше усилий, а следовательно, и расходовать больше дыхательной смеси. Надлежащее управление расходом газа было особенно важным фактором при этом погружении.

Эмили при спуске ввернула шуруп в лед потолка рядом с входом в него шахтенного ствола и протянула от этого шурупа бечевку, идущую по диагонали к колонии экстремофилов. Халли прикрепила к шурупу свою собственную бечевку, которая начала отматываться от закрепленной на бедре катушки, когда девушка начала спуск. Не сделай она этого и случись что-нибудь с бечевкой, которую закрепила Эмили, Халли не сможет найти обратную дорогу в шахту.

Держась за прилаженную Эмили бечеву большим и указательным пальцами, Халли стала спускаться вниз. Несмотря на многослойную одежду, она чувствовала холод, хотя все предшествующие погружению манипуляции были отработаны почти до автоматизма. Сейчас Халли ощущала себя так, словно стояла в мокрой одежде под порывами холодного ветра. Взглянув на компьютер, она увидела, что находится на глубине восемьдесят три фута. Ничего особенно нового относительно техники экстремальных погружений, совершенных ею ранее здесь вроде бы не было, но сейчас невозможно было не думать о том, что под тобой простирается бездна черной воды глубиной в тысячи футов.

Халли медленно опускалась, не теряя контакта с бечевой, с каждым вдохом регулируя давление по уровню шума в ушах. Ей потребовалось почти двадцать минут, чтобы добраться до вертикальной стены криопэга, к тому месту, где к ней прикрепились странные ледяные образования, сверкающие в свете фонаря. Они не были острыми, не выглядели, как пики сталагмитов или сосульки сталактитов, — они больше походили на причудливо разросшиеся коралловые заросли. Некоторые образования напоминали гигантские грибы, стоящие на ножках высотой в двадцать футов, на которых колыхались шляпки причудливой луковицеобразной формы, но большинство кораллоподобных образований имели форму снежинок. В отличие от пещерных образований, где раскраску им обеспечивает присутствие тех или иных минералов, здесь, в криопэге, все было голубым. Но не только голубым. Водя лучом фонаря по стене и наводя его на разные образования, Халли видела голубизну неба, бирюзу, густое вино, лепестки фиалок — все оттенки от голубого, настолько блеклого, что почти белого, до иссиня-черного цвета неба в безлунную ночь. Из воды, окружающей эти неясные образования, была отфильтрована значительная часть веществ, придающих ей окраску, однако сейчас, даже при сильном свете, краски, растворенные в ней, казались яркими и ясно различимыми.

Здесь не чувствовалось ощутимого течения, поэтому вода, в общем-то, была свободна от загрязнений и осадков, а единственным звуком здесь были шипение и потрескивание регулятора, действующего на второй стадии погружения, при вдыхании и выдыхании дыхательной смеси. И вдруг колония экстремофилов внезапно появилась в ярком световом пятне фонаря. Она покрывала стену криопэга слоем толщиной примерно в один фут, и этот слой своей структурой напоминал оранжевую цветную капусту с произвольно разбросанными желтыми пятнами разнообразных очертаний. Самая крупная колония экстремофилов, с которыми Халли приходилось сталкиваться в пещерах, была размером не больше холодильника. Но колония, которую она видела сейчас, тянулась по всей стене и опускалась вглубь намного дальше, чем проникал луч фонаря. Определить хотя бы приблизительные размеры этой колонии не было никакой возможности.

Установив нейтральный уровень плавучести, Халли отцепила контейнер «Энвиротейнер» от D-образного кольца, прикрепленного к ремням на груди, и открыла его крышку, крепящуюся на шарнире. Используя острый, как скальпель, скребок, она отделила от стены некоторое количество биомассы и поместила внутрь контейнера, заполненного водой из криопэга. Скопления экстремофилов хоть и напоминали структурой и формой цветную капусту, но были намного более жесткими и плотными. Проникновение в глубь скопления походило на разрезание ножом парусины. Халли убрала инструмент, закрепила крышку контейнера и прикрепила его к D-образному кольцу. Закрепляя контейнер, она по неосторожности нажала на выключатель налобного фонаря, установленный на закрепленной на поясе канистре, в которой размещались батареи, питающие фонари.

Халли знала, что такое случается, а потому ничуть не испугалась. Хотя, конечно, нет ничего хорошего в том, чтобы висеть здесь в полнейшей тьме, если не считать мерцающего света дисплеев компьютеров. Изменение давления на барабанные перепонки в ушах информировало ее о том, поднимается она в данный момент или опускается. Медленно вращаясь, Халли описала полный круг, наслаждаясь одиночеством в этом странном окружении, и протянула руку к талии, чтобы включить фонари.

Слабое красноватое свечение начало исходить из скопления биомассы, которую Фида называл «Вишну». Оно не исходило из какой-либо точки или из какого-то определенного участка — свечение испускала вся биомасса. Халли почувствовала, что ее дыхание и пульс участились. Она испытала не столько испуг, сколько удивление. Биолюминесценция в океане считалась весьма обычным явлением, но девушка никак не ожидала, что столкнется с ним здесь. Она не отрываясь смотрела на колонию экстремофилов. Свечение становилось все ярче, а потом вдруг потускнело и сошло на нет.

Что-то коснулось правого колена.

Халли отдернула ногу, потянулась к выключателю фонарей, но не нашарила его. Будь они прокляты, эти неуклюжие трехпалые рукавицы.

Она снова отпрянула, провела одной рукой по воде перед правым коленом, а второй нащупывала проклятый выключатель. Нащупала, нажала и увидела, как из шлема вырвался луч света. Направив фонарь на ногу, Халли описала световым лучом полный круг в 360 градусов, освещая воду.

Ничего.

Компьютер подал сигнал тревоги.

Халли невольно вздохнула, втянув в рот порцию ледяной соленой воды, и выплюнула ее через регулятор.

Успокойся.

Дыши.

Думай.

Действуй.

Компьютер подавал сигнал возвращения.

Одна треть запаса газа исчерпана.

Время начинать подъем.

Правую ногу вдруг кольнуло, как будто кто-то воткнул в нее острое ледяное копье.

Халли посмотрела вниз. Тоненькая цепочка пузырьков струилась из проколотого кончиком иглы отверстия в сухом костюме. А то, что показалось ей острым ледяным копьем, оказалось струей ледяной воды толщиной с иголку, которая под давлением, существующим на этой глубине, проникала через все внутренние слои прямо ей на кожу. Но как это могло случиться? Толстые предохраняющие заплаты закрывали оба колена, и попадание воды в костюм в последнюю очередь могло произойти через них. Нарушение гидроизоляции костюма сейчас совершенно некстати. Халли почувствовала, что холодная вода начала заполнять правый башмак сухого костюма. Вода была настолько холодной, что ей показалась, будто ее нога в огне.

Слава богу, что отверстие в костюме размером с острие иголки. То, что произошло с профессиональным, таким, как у нее, сухим костюмом стоимостью три тысячи долларов, нельзя считать нормальным, однако и неслыханным делом это тоже нельзя назвать. Этот костюм использовался для не слишком большого числа погружений — их было от силы пятьдесят. Хотя он побывал в серьезных переделках. Халли могла повредить материал над правым коленом во время предыдущего погружения, не проколоть его насквозь, но повредить достаточно сильно, чтобы разгерметизация произошла при следующем спуске. Такое повреждение — событие не из приятных, но и к числу чрезвычайных происшествий не относится. У Халли был большой запас воздуха, и она уже начала подъем.

Повернув голову назад, Халли посмотрела на только что пройденный путь, затем поплыла по-лягушачьи, стараясь не поднимать муть и не ухудшать видимость; при этом она все время держалась за спасительную путеводную бечевку. Проплыв половину пути до входа шахтного ствола в криопэг, девушка почувствовала, что течь в костюме усилилась. Башмак был полон воды, а нога в нем полностью онемела. Прежнее ощущение того, что ступня горит огнем, переместилось выше, но скоро и эта часть ноги тоже онемеет.

Халли понимала, что именно так и начинается беда: с одной поломки, которая ведет к двум другим, а каждая из них тащит за собой следующие, образуя цепную реакцию. Она заставляла себя дышать ровно и медленно, а плыть быстро. Наконец Халли увидела ввернутый в лед шуруп, отвязала от него свою бечеву и закрепила на бедре катушку.

Боль в ноге была мучительной, но подниматься быстро по шахтному стволу девушка не могла. В более теплой воде подъем со скоростью тридцать футов в минуту был бы возможен, но здесь вода настолько холодная, что тканям тела не хватит времени, чтобы избавиться от скопившегося в них азота, который вызывает высотные боли, сопутствующие декомпрессионной болезни. А скопление этого газа в суставах может серьезно травмировать ныряльщика и даже явиться причиной его смерти. Из-за отсутствия декомпрессионной камеры Халли не могла идти на такой риск. Еще до погружения она решила всплывать со скоростью десять футов в минуту — на всякий случай. При такой скорости ей потребовалось бы три минуты, чтобы подняться до края шахтного ствола.

Почти сразу же компьютеры запищали, подавая сигналы о том, что Халли нарушила установленную заранее скорость подъема. Это произошло помимо ее воли — волнуясь, она неосознанно увеличила скорость. Скорость Халли уменьшила, но буквально тут же обнаружилась новая опасность. Наполнившись водой, сухой костюм потерял плавучесть. Даже будучи полностью заполненным, он бы не погружался, поскольку вода в нем обладала такой же плотностью, что и вода, в которой она находилась. Но при отсутствии плавучести, которую обеспечивал неповрежденный сухой костюм, вес оснащения потянет ее вниз.

Помимо сухого костюма, на Халли был прибор, регулирующий плавучесть, который при заполнении его газом мог вытолкнуть дайвера на поверхность. Однако, несмотря на все перечисленное, плавучесть не была сейчас главной ее проблемой. Основной угрозой являлась гипотермия. Халли было известно, что окружающая тело вода отводит от него тепло в двадцать пять раз более интенсивно, чем воздух. В костюме, заполненном водой температурой двадцать два градуса, дайвер может умереть еще до того, как проблема с плавучестью даст о себе знать. Выбора у Халли практически не было: очень быстрое всплытие и риск серьезной травмы или очень медленное всплытие, во время которого сухой костюм заполнится водой. Двадцать пять футов. Две с половиной минуты. Расстояние небольшое, подъем болезненный, но она его осилит… возможно, осилит.

Но тут практически разом возникли еще две проблемы.

Отверстие размером с острие иголки образовалось и на втором колене.

А налобный фонарь погас.

24

Ночь в джунглях… Барнард видит золотистый блеск штыка в свете вспышек у дульного среза автомата «АК-47». Стробоскопические разрывы выше и ниже линии горизонта. Запах кордита и дерьма; соленый пот ест глаза. Пули шлепаются в грязь, щелкают по стволам деревьев; крики, проклятия. Пуля чиркает по носку его башмака; у Барнарда такое чувство, словно на его ноге захлопнулся капкан.

Он дергает туда-сюда рычаг затвора своей «М-16», чтобы устранить задержку в стрельбе. Но винтовку заклинило насмерть, затвор словно прилип к чему-то и не двигается ни на миллиметр ни взад, ни вперед, а солдат Армии Северного Вьетнама все ближе к дистанции смертельного удара, и Барнард не может оторвать взгляд от этого направленного на него сверкающего штыка. Солдат уже в десяти шагах… в пяти, и вот штык уже у его лица, и Барнард заходится в крике.

Что-то пробудило его от этого повторяющегося сна с заклинившей винтовкой. Сейчас этот сон снился ему редко — тогда, когда в реальном мире возникала реальная опасность. По крайней мере, Барнард сейчас не задыхался и не обливался потом, как это бывало порой раньше при пробуждении от этого сна. Лусьена, лежавшая рядом с ним, еще спала. Негромкое плавное гудение мобильного телефона, лежащего на прикроватном столике, разбудило Барнарда до того, как острие штыка воткнулось ему в глазную впадину.

Светящийся циферблат часов показывал: среда, 3 часа 54 минуты утра. Стараясь не потревожить Лусьену, Дон осторожно выбрался из кровати и перешел в зал, плотно закрыв за собой дверь.

Обычно дисплей мобильника извещал его о том, кто звонит, показывая имя и номер телефона. Бывали случаи, когда на дисплее появлялось сообщение: «Частное лицо». Но сейчас на нем вообще ничего не было. Дисплей светился, показывая этим, что телефон на связи.

— Надо встретиться, — сказал Бауман. — Хочу показать вам кое-что.

Барнард знал, что Уил не позвонил бы, не будь у него на то веской причины.

— Мне потребуется несколько минут, чтобы одеться. Вы где?

— Оставайтесь в пижаме. Лучше сварите кофе. Я у вашего порога.

Барнард внимательно рассмотрел наклейку на обложке папки: «Отчет судмедэксперта города Крайстчёрч». Они сидели за столом в гостиной на первом этаже в доме Барнарда. Перед каждым стояла чашка свежего черного кофе.

— Это именно то, что написано.

— Но как… — начал Барнард и сразу остановился. — Я знаю, что лучше не спрашивать.

— Ты лучше потрудись прочесть это, — сказал Бауман.

Спустя пять минут Барнард положил бумаги на стол перед ним.

— Передозировка кетамина.

— Случайная, при самостоятельном приеме препарата. Это то, что они выявили. Ты видишь какие-либо несоответствия в этом отчете?

— Нет. Выполненная ими работа выглядит «на три П».

— Что это значит?

— Прости. Это значит «По принятому протоколу». Они выполнили процедуры твердофазной экстракции, используя в качестве сорбента «Bond Elute C18» для выявления кетамина и норкет-амина в биологических жидкостях и тканях. Они проанализировали и подтвердили факт использования наркотика при помощи газовой хроматографии и масс-спектрометрии. По результатам этих исследований было установлено, что содержание кетамина было 8,1 и 2,9 миллиграмма на литр соответственно в крови, прошедшей через сердце, и в крови, взятой из бедренной артерии. Содержание кетамина выше шести в сердечной крови наверняка привело бы к смерти любого здорового взрослого человека.

— Они также обнаружили и алкоголь в ее крови.

— Всего 0,038. Такое содержание алкоголя даже не препятствует управлению автомобилем. — Барнард отодвинул от себя папку с бумагами. — Эмили Дьюрант принимала наркотики? Да это совершенно невообразимо.

— Но в ее кровеносной системе обнаружили кетамин.

— Ты много знаешь об этом препарате? — спросил Барнард.

— Ну это анестетик. Больше, наверное, ничего.

— Был анестетиком. Теперь стал одним из рекреационных наркотиков. «Витамином К». Несколько лет назад он применялся как релаксант для предварительной анестезии при небольших хирургических операциях. Например, при колоноскопии, а также при некоторых пластических и стоматологических операциях и несложных офтальмологических процедурах. Его использовали до тех пор, пока пациенты вдруг не начали вставать.

— Во время операции, ты хочешь сказать?

— Да.

— Нехорошо.

— Хуже не придумать. Одно дело — проснуться при выполнении колоноскопии. А если посреди операции по подтяжке лица…

— И что, такое случалось? — полюбопытствовал Бауман.

— Случалось. А бывало и еще кое-что похуже.

— Что может быть хуже пробуждения в тот момент, когда вам вырезают новое лицо?

— То, что ты не можешь ни пошевелиться, ни сказать, что ты чувствуешь. Кетамин — это парализующее средство кратковременного действия. Так что представь себе, ты полностью проснулся, но пребываешь в параличе и агонии.

— Но ведь ты же говорил, что он применялся и как рекреационный наркотик.

— В малых дозах он вызывает эйфорию и растормаживание.

— Но ведь они не обнаружили никаких улик, указывающих на насилие или совершение преступления иного рода, — напомнил Бауман.

— Отсутствие улик — это не отсутствие события преступления. Я не верю, что Эмили Дьюрант умерла от случайной передозировки.

Бауман поставил свою чашку на стол.

— Я тоже не верю.

— Не веришь? — тряхнув головой, переспросил Барнард.

— До этого я подозревал, что такого не может быть. Теперь я в этом уверен.

— Ну и что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что ее кто-то убил.

25

— И что заставляет тебя так думать? — оживился Барнард.

— Патолого-анатомическое исследование выявило на теле следы многочисленных инъекций. В комнате были найдены наркотики и вся необходимая атрибутика для их введения.

— Да.

— Следы от инъекций были обнаружены в области бедерных вен и артерий; в области промежуточной вены локтя и головной вены на обеих руках. Типичные места для инъекций, куда колются наркоманы. Но кроме этого были также обнаружены микроразрезы под каждой грудью. А это совершенно нетипично.

Барнард, утвердительно кивнув, ждал, что еще скажет Бауман.

— Смерть от передозировки кетамина, кажется, не вызывает сомнений.

— И?

— А вот эти микроразрезы не являются следами инъекций.

— А что же это?

— Это была пытка, замаскированная подо что-то другое. Это убийство. Вдобавок совершенное с особой жестокостью.

Барнард не сразу осознал суть только что услышанного. Мысль о том, что это может быть убийством, даже не приходила ему в голову. И… пытка? Он почувствовал, как внутри него закипает гнев; его лицо запылало, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Немного успокоившись, он решил выяснить у Баумана, каким образом ему это стало известно, но Уил, опередив его, заговорил сам:

— Все области инъекций расположены вблизи основных нервов или нервных узлов. Бедерная область — в верхней части бедра. Область солнечного сплетения. Локтевые области — внутри каждого локтя.

— Ты действительно веришь в то, что сказал? — спросил Барнард, все еще не в силах принять предположение Баумана о пытках.

— Конечно. Человек, это сотворивший, наверняка обладает хорошими навыками в том, как избежать сопутствующих травм, которые могут насторожить судмедэксперта. — Уил сделал паузу и внимательно посмотрел на собеседника. — Как это ни прискорбно, но я готов держать пари, что более подробная патолого-анатомическая экспертиза наверняка выявила бы повреждение зрительных нервов, а возможно, и других.

— Жуть, — проговорил Барнард. — Тот, кто это сделал, просто безумен.

Будучи ученым, Барнард обычно воспринимал новую информацию в системной и линейной манере: «Если это так, тогда за ним должно последовать вот это; а если вот так, значит, у нас есть все основания поверить…» Но только что услышанное начисто отметает этот упорядоченный подход. Вопросы в голове возникают быстрее, чем языку удается их сформулировать. Почему это произошло? Кто это сделал? Как они смогли осуществить это и остаться незамеченными в таком многолюдном и ограниченном по территории месте? После мучительных раздумий Дон произнес:

— Я не специалист по уголовным расследованиям. Пожалуй, обращусь в ФБР.

— Может быть, не так сразу, — возразил Бауман.

— А почему нет?

— Давай сначала поразмыслим как следует сами. Кто и зачем?

— Завистливый коллега-ученый? — задумчиво произнес Барнард.

— Возможно и такое. Может быть, она сделала открытие, которое кто-то пожелал приписать себе.

— А может, брошенный любовник, — высказал новое предположение Барнард.

— Вполне вероятно. Чувства вообще толкают на крайности. А такое место, как это, способно распалить злость до невероятных размеров. Если в мозгу у человека есть небольшие трещинки, то в таком аду, как полюс, они могут многократно увеличиться.

— И окончательно превратить его в неистового одержимого психопата, — добавил Бауман.

— Это точно. Кто-то, у кого либо прежде была неуравновешенная психика, либо стала таковой вскоре после приезда на полюс. Давай подумаем, зачем он это сделал.

— Коллега-ученый, возможно, хотел хапнуть чужие лавры, — предположил Барнард.

— Покинутый любовник решил отомстить.

— А может, ее убил просто психопат.

— Убийство — это одно, а вот пытка — совсем другое, — покачал головой Бауман.

— Кто еще, кроме психопата, будет пытать?

— На каждого психопата приходятся сотни санкционированных палачей. Им нужно одно — информация.

— Похоже, они могли подозревать Эмили в том, что она знает то, что ей знать не положено. — Барнард потер лицо обеими руками. — Господи, как это тяжело, Уил.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— Халли сейчас там, а послал ее туда я, — покачал головой Барнард.

— Но ты же ни о чем не подозревал. Ты так и не связался с ней?

— Посылал электронные письма и пытался дозвониться по спутниковому телефону. Все безуспешно, поэтому я послал несколько запросов. Недавний космический запуск НАСА отобрал большую часть спутникового времени, положенного станции. Да еще эта вспышка на солнце.

— Я тоже не мог с ней связаться, — сказал Бауман.

— Ну уж если и ты не мог, то это вообще полный тупик. Думаю, сейчас самое время звонить в ФБР.

— Мы можем попытаться. Но в Бюро все очень формализовано, да и дел у них выше крыши. Официальный отчет констатирует смерть от передозировки. Чтобы они отправили туда своего агента, им потребуется куда больше, чем наши подозрения.

— Даже если к ним обратишься ты?

Бауман негромко рассмеялся:

— Я играю за другую команду. Команду конкурентов. Мое обращение может принести вреда больше, чем пользы. Глупо, но сколько подобных глупостей в правительстве, не так ли?

— Так что же нам, черт возьми, делать? Если все обстоит так, как ты предполагаешь, убийца свободно разгуливает по станции. Если он уже не улетел оттуда, — сказал Барнард.

Сейчас он ощущал что-то близкое к панике, такое чувство не посещало его уже довольно давно.

— Мы должны исходить из того, что он все еще там. А может быть, и она.

— Выходит, Халли грозит опасность, — мрачно заключил Барнард. — Любому может грозить опасность. Мы должны хотя бы связаться с руководителем станции.

— А он может оказаться именно тем, кто убил Эмили.

Барнард вздрогнул:

— Как такое возможно?

— А вот этого мы и не знаем.

После этих слов Бауман на некоторое время замолчал.

— Ну так что, Уил? — спросил его Барнард.

— Я прикидывал, сколько времени может занять полет туда на заднем сиденье самолета «F-35».

— Я и не знал, что они двухместные.

— Опытные образцы для израильтян.

— И ты можешь это устроить?

— Могу. Но это займет большую часть сегодняшнего дня. Надо заручиться одобрением начальства. Полночи им потребуется на то, чтобы найти самолет и пилота; восемь часов — на полет, включая время на то, чтобы добраться до авиабазы. В Новой Зеландии приземлиться они не смогут. Значит, Австралия, оттуда гражданским бортом — до «Мак-Мёрдо»… — Бауман покачал головой, — недостаточно быстро.

— А что, если попробовать связаться с «Мак-Мёрдо»? — спросил Барнард.

— Я говорил с ними перед тем, как прийти сюда. Они тоже не могут связаться с полюсом. И не могут послать туда самолет из-за холода.

— Выходит, полюс полностью отрезан от всего.

— Да.

Бауман, сжав челюсти, сидел неподвижно, положив ладони на стол и глядя прямо перед собой. Барнард узнал этот взгляд — в свое время его глаза смотрели на мир точно так же.

Наконец Уил заговорил:

— А сколько там ученых?

— В такое время много их быть не может. А что?

— Будем продолжать пытаться связаться с Халли. А пока давай вплотную займемся учеными.

— Почему учеными?

— Ученый скорее будет знать анатомию, чем тот, кто управляет вилочным погрузчиком.

— Но у нас мало времени, — напомнил Барнард.

— На это много времени не потребуется.

Барнард проводил его до двери.

— Уил… если что-нибудь случится с Халли по моей вине… — Он замолчал и отвел взгляд в сторону.

— Понимаю, — прервал его Бауман. — Поверь, я все понимаю.

26

Халли чувствовала, что опускается вниз, в бездонную многомильную глубину, заполненную ледяной водой — давление на барабанные перепонки усиливалось. Если она опустится слишком глубоко или скорость ее погружения станет такой, что возможностей снаряжения не хватит, чтобы противодействовать погружению, Халли продолжит опускаться вниз, и скорость ее погружения в эту бездну будет возрастать.

Действуя клапаном, она подала новую порцию газа в сухой костюм и снова начала всплывать. Вода через новый прокол поступала более интенсивно, чем через первый. Сейчас одна нога была в воде почти по колено; во втором ботинке вода полностью покрывала ступню.

Двенадцать футов. Две минуты.

Плавучесть снова уменьшилась, и Халли пришлось подать еще аргона в костюм и начать сильнее работать ластами, чтобы не прерывать процесс всплытия. Она чувствовала, что гипотермия нарастает: тело колотила дрожь, зубы стучали.

Десять футов. Она уже видела сверху над головой яркий круг шахтного ствола. В одной штанине костюма вода поднялась выше колена, в другой была на уровне лодыжки. Халли опасалась, что невыносимая боль спутает мысли и лишит ее возможности действовать обдуманно. Единственное, что хоть как-то подбадривало, — по мере подъема плавучесть увеличивалась.

Вырвавшись наконец на поверхность, она увидела Мерритт и Жиётта, стоящих на краю шахтного створа. Как только она вошла в шахтный ствол, они неотрывно следили за ее подъемом, наблюдая за поднимающимися на поверхность пузырьками газа.

— У м-м-ме-ня течь в су-х-хом костюме, — стуча зубами, с трудом произнесла Халли. — Нижняя половина залита водой. Помогите с-с-снять его.

Жиётт громким криком подозвал еще нескольких мужчин. Двое из них развели руки Халли в стороны, сам он стал освобождать ее от баллонов, и они втроем извлекли ее из скафандра. Халли упала плашмя на живот. Ледяная вода, скопившаяся в штанинах, залила ее торс.

— П-п-помо-ги-те мне раз-з-здеться. Сама не могу. Очень холодно, — слабым голосом произнесла она, преодолевая озноб и дрожание челюстей.

Когда им, в конце концов, удалось стащить с нее сухой костюм, Халли сняла с себя промокшее нижнее белье. На стене, возле которой она раздевалась, висели костюмы, одежда и оснастка для погружений. Подойдя к стене и повернувшись спиной к мужчинам, Халли разделась догола и натянула сухое белье. Затем она надела всю остальную полярную одежду и выпила целый термос горячего шоколада, который протянул ей кто-то из амбалов.

Мерритт, дождавшись, когда дрожь Халли уймется, спросила:

— Что произошло там внизу?

— Нечто очень странное, — ответила Халли. — В костюме на обеих коленях образовались протечки. Я даже и не помню…

Мерритт мгновенно повернулась к Жиётту.

— Это вы отправили ее в воду в костюме с дефектами? Она же могла умереть. И кем бы, по-вашему, мы ее заменили?

Щеки Жиётта побагровели.

— Я досконально проверил все снаряжение. В том числе и костюм. Я не обнаружил никаких дефектов.

— Но дефекты были! — резко оборвала его Мерритт.

— Агги, постойте, — вмешалась в разговор Халли. — Я не думаю, что Реми что-то проглядел. Я сама тоже осматривала костюм. А течь появилась тогда, когда я уже наполовину опустилась.

Мерритт глубоко вдохнула и отступила назад.

— Ну ладно. Извините мою несдержанность. Ведь после того, что произошло с Эмили, мы не можем потерять еще и вас, Халли. Разве не так, Реми?

— Разумеется, не можем.

— Я должна возвратиться на станцию. Реми, доставьте туда Халли после того, как приведете в порядок ее снаряжение. — Мерритт повернулась и направилась к двери.

— Постойте, — сказала Халли.

— Да?

— Я достала экстремофилов. Биологический образец в энвиротайнерском контейнере.

— О! — воскликнула Мерритт. — Отлично. Прекрасная работа.

С этими словами она вышла за дверь.

27

Вернувшись вместе с Жиёттом на станцию, Халли сразу прошла в свою комнату, легла на койку и заснула. Через час ее разбудил телефонный звонок.

— Это Агги. Вы уже были у врача?

— Еще нет. Погружение…

— Пожалуйста, побывайте у него как можно скорее. Он ждет вашего звонка, чтобы договориться о времени приема.

Положив трубку, девушка снова легла и постаралась заснуть, но из этого ничего не вышло. Испуг от проколов сухого костюма все еще не забылся, хотя при погружениях у нее бывали ситуации и пострашнее. Хорошее погружение — это такое, из которого ты возвращаешься на своих ногах, а на этот раз именно так все и было.

Ей очень хотелось услышать сейчас голос Уила, и это желание было настолько сильным, что буквально причиняло физическую боль. Он, должно быть, здорово разозлился на нее, раз столько времени не дает о себе знать. Но в момент расставания в аэропорту он не выглядел сердитым. Скорее опечаленным. Неужели его опечалила ее новость? И как понимать его слова: «Ты не все обо мне знаешь». Да неужели? Это после целого года, прожитого вместе?

Эти размышления навели Халли на мысль: а существует ли что-нибудь такое, чего он не знает о ней? Не какие-нибудь пустяки типа кто ухаживал за ней в школе или почему ей не нравится французская еда, а более серьезные вещи и дела. Она ничего не смогла придумать. Ничего из ее жизни не было для него секретом. А это придавало его словам еще большую таинственность и заставляло волноваться.

На следующее утро, в среду, должен был начаться третий день ее пребывания на полюсе. Халли установила будильник в своем сотовом телефоне на семь часов. Система громкой связи, работающая на станции, разбудила ее в шесть тридцать.

— Внимание всех работников станции! Внимание всех работников станции! Всем работникам собраться в обеденном зале ровно в семь ноль-ноль. Повторяю, всем работникам собраться в обеденном зале ровно в семь ноль-ноль.

— Я пригласил вас на это собрание, чтобы поговорить о недавних печальных событиях со смертельным исходом, — обратился к присутствующим Грейтер, стоя возле стойки обслуживания.

Халли пришла в обеденный зал пораньше, рассчитывая снова встретиться с Фидой, но он еще не появился. Агнес Мерритт села рядом с ней, а после того, как Грейтер начал свою речь, к ним подсел Реми Жиётт.

— Я уверен, что все вы знаете, что доктор Харриет Ланеэн скончалась в понедельник. Доктор Дайана Монталбан скончалась во вторник. Если у кого-то возникли вопросы, связанные с этими печальными событиями, он может их задать.

— Как насчет того, почему это, черт возьми, произошло? — прозвучал откуда-то из слабо освещенной глубины зала хриплый мужской голос.

— Доктор, — обратился Грейтер к стоявшему рядом врачу.

Морбелл в белом халате и темных очках вышел вперед. Сейчас, когда на него были направлены все взгляды, он, казалось, сжался, став меньше ростом.

— Ну… Ах да. Я могу предложить вам следующее объяснение произошедшего. Расхождение ранее наложенных швов. Харриет Ланеэн перенесла в прошлом году эзофагэктомию, то есть частичную резекцию или удаление участка пищевода. Дайана Монталбан при родах два года назад подверглась кесареву сечению. Я уверен, что произошло прободение этих двух хирургических швов…

— Одну минуту, — перебила его одна из присутствующих женщин. Невысокая, рыжеволосая, решительно настроенная. — Вы говорите о хирургических разрезах, так? Но это кожа и подкожные ткани. И это не может вызвать кровотечения, подобного тому, что было у этих женщин.

— Как раз об этом я и собирался сказать, — продолжал врач. — В перенесенных ими операциях было затронуто множество крупных вен и артерий, некоторые из них, должно быть, и разошлись.

— Но почему сейчас и почему почти одновременно у обеих женщин?

— Многочисленные стрессы могут явиться причиной расхождения швов. Иногда причиной этого могут быть состояния, называемые синдромом Элерса-Данлоса. Условия на полюсе очень жестокие. Не мне рассказывать вам об этом. — Он пожал плечами и развел руками.

— Я некоторое время работала хирургической сестрой, — сказала рыжеволосая женщина. — Поэтому я имею представление о том, что такое расхождение швов. Если это происходит, то почти всегда вскоре после операции. Но через длительное время это случается крайне редко.

Халли заметила, как сжались челюсти врача. Грейтер, выступив вперед, объявил:

— При всем уважении к медсестрам, доктор на станции один, и он перед вами. У кого еще есть вопросы?

Некоторое время все молчали. Затем поднялась другая женщина. У нее были блестящие черные волосы, а кожа выглядела очень белой, даже для полюса. Под глазами залегли темно-фиолетовые тени.

— А вот… — она указала на Халли, — как насчет нее?

Все головы в зале повернулись туда, куда показывал ее палец.

— Что насчет нее? — спросил озадаченный врач.

— Она приезжает, и люди начинают умирать. — Женщина пристально посмотрела на врача. — Что вы скажете об этом?

— Я сказал вам, что, по моему мнению, является причиной этих смертей. Я не верю, что доктор Лиленд как-то с этим связана.

— А будь она амбалом, вы бы утверждали подобное? — спросила женщина, и гул одобрения прошел по толпе.

— Разумеется, — ответил врач.

— Что-то мне в это не верится, — язвительным тоном возразила женщина. — Мы не…

Вперед вышел Грейтер:

— Врач ответил на ваши вопросы. Вы хотите спросить еще о чем-либо по существу?

Женщина покраснела и села на место, так и не спросив больше ни о чем.

— Благодарю вас за то, что пришли, — обратился к собравшимся Грейтер. — Возвращаемся к работе.

Люди встали с мест и направились колоннами к нескольким выходам. Халли видела, что некоторые бросают подозрительные взгляды в ее сторону. Несколько человек, перешептываясь о чем-то, показывали на нее пальцами.

Выйдя из кафетерия, Халли направилась в кабинет врача. В отсеках коридора при ее приближении поочередно зажигался свет. Она часто оглядывалась через плечо, не в силах отделаться от чувства, что кто-то идет следом за ней, но, оборачиваясь, всякий раз видела позади себя только темноту.

28

Врач ожидал ее в своем кабинете. С его шеи свешивался стетоскоп. В кабинете едва хватало света для того, чтобы Халли обратила внимание на странные розовые глаза Морбелла.

— Вы без очков? — спросила она.

— В кабинете я могу регулировать освещение, — ответил он. — У меня синдром Харада. Слишком яркая освещенность не только причиняет боль — я вижу все размытым и нечетким. Словно на фотографии, снятой со слишком большой выдержкой.

Когда глаза Халли привыкли к сумраку, доктор включил какое-то белое призрачное освещение.

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — сказал он. — Тот, кто не видит, наверняка никудышный врач.

— Я и вправду думала о том, как вам, должно быть, пришлось потрудиться, чтобы в вашем положении стать врачом. И что это достойно восхищения.

Морбелл растерянно заморгал.

— О! — По нему было видно, что к такому ответу на этот обычно задаваемый им вопрос он не привык. — Так как вы себя чувствуете?

— Устала. Болит горло. Какое-то брожение в желудке. Ну вроде бы и все.

— Ну, это обычное дело.

Доктор измерил пульс, температуру, кровяное давление. Пока он занимался ею, Халли с некоторым изумлением осматривала кабинет. Даже при этом тусклом освещении она видела безукоризненно чистые светло-коричневые стены, слегка поблескивающие кюветы из нержавеющей стали. Что еще бросалось в глаза? Каталка, покрытая накрахмаленными до хруста простынями. Смотровая с больничной койкой, отгороженная от кабинета шторой. Прилавки вдоль стен, уставленные подносами с аккуратно разложенными инструментами, тампонами, салфетками. Одноразовые контейнеры для острых предметов и биологически опасного мусора. Пол кремового цвета чисто промыт и натерт до блеска воском. В комнате приятно пахло спиртом и дезинфицирующим средством с сосновым ароматом.

— Примите мои поздравления, — с улыбкой произнесла Халли. — Это одно из самых чистых мест, где мне доводилось бывать.

— Мы уделяем этому особое внимание, — подала голос Агнес Мерритт, сидевшая на стуле в полутемном углу кабинета.

— А я и не знала, что вы здесь, — удивилась Халли. — Вы что, больны?

— Нет. Я здесь по другой причине. Согласно «Правилам внутреннего распорядка» при осмотре женщины, производимым врачом-мужчиной, необходимо присутствие другой женщины. У нас нет штатных медсестер, поэтому мне иногда приходится бывать здесь по этой причине. Верно ведь, доктор?

— Да-да. Это правда. Агнес иногда помогает мне.

Морбелл знаком показал Халли на стол, стоящий в смотровой. Мерритт последовала за ними. Врач задернул штору.

— Доктор Лиленд, попрошу вас раздеться до пояса.

Она сняла с себя все вплоть до спортивного бюстгальтера. Задавая обычные при таком осмотре вопросы, Морбелл послушал ее сердце, легкие, простучал спину и грудную клетку. Затем попросил ее лечь и стал пальпировать область живота.

— Все у вас отлично, — сказал он. — Я возьму у вас кровь на анализ и мазок зева. А мочу для анализа вы оставите мне перед уходом.

— Насчет крови и мочи мне понятно, — сказала Халли. — Но зачем мазок?

На этот вопрос ей ответила Мерритт:

— Люди прибывают сюда отовсюду. Нам необходимо знать, что они приносят с собой. Этот анализ бывает очень кстати, если случится серьезная вспышка какого-то заболевания. Я правильно говорю, доктор?

— Совершенно верно, — подтвердил врач.

Указав Халли на стоящий у стены стул, предназначенный для забора крови, сам Морбелл сел напротив нее на вращающийся стул с колесиками. Он надлежащим образом подготовил к процедуре ее руку, распрямив от кисти до плеча, и перетянул резиновым жгутом, расположив его на четыре дюйма выше места забора крови, после чего несколько раз постучал кончиками пальцев по внутренней поверхности локтя.

— Отличные вены, — заключил врач.

— Держу пари, вы говорите это всем своим пациентам.

Халли понимала, что ее фраза звучит банально, но рассчитывала хотя бы таким образом сбить с доктора демонстративное усердие, с которым он действовал, общаясь с ней. Она заметила, что при ее появлении он занервничал, и это нервное возбуждение нарастало по мере проведения осмотра. Его неуверенная рука слегка дрожала, когда он протирал спиртовым тампоном место, куда войдет игла. Когда Морбелл поднес к локтю шприц, то не смог направить иглу в нужную точку, и та прошла мимо вены. Откинувшись назад, он сделал глубокий вдох.

— Вы в порядке? — спросила Халли.

— Простите. С утра выпил слишком много кофе, да еще на пустой желудок. Давайте попробуем еще раз.

Со второго раза у него получилось. Морбелл наполнил три пробирки для гематологии с вакуумными крышками, затем приложил к проколу смоченный спиртом ватный тампон и закрепил бинтом. Халли заметила, что Мерритт очень внимательно наблюдала за всеми манипуляциями врача.

— Еще одна несложная процедура, и мы закончим, — сказал доктор. Он осмотрел глаза, уши, а затем, попросив открыть рот, прижал лопаткой язык. — Скажите «а-а-а».

Халли сказала.

— Скажите снова «а-а-а» и смотрите вверх. Я возьму у вас мазок.

Она сделала то, что он просил, а Морбелл свободной рукой ввел ватный тампон для мазка глубоко в горло. Халли неоднократно брала мазки сама и знала, что кончиком тампона следует касаться тонзиллярных мускульных мембран с любой стороны небного язычка. Доктор просунул тампон глубже. Она резко дернулась. Он вытащил тампон изо рта и быстро поместил его в стерильный контейнер.

— У вас, оказывается, повышенный рвотный рефлекс, — покачал головой врач.

— Рвотный рефлекс у меня пониженный, — пристально посмотрев на него, сказала она.

— И как же вы об этом узнали?

— Я занимаюсь промышленным дайвингом. Все, что вы делаете здесь, мне известно. Снимая горловой мазок, вы слишком глубоко проникли мне в горло.

— Здесь, на полюсе, мы берем мазки с более глубоко расположенных областей горла, потому что некоторые патогенные организмы существуют глубже области тонзиллярных мембран и небного язычка. Мы же не можем допустить их распространения в нашей ограниченной зоне, вы согласны?

Халли поднялась со стула:

— Мы закончили, доктор?

Мерритт тоже встала.

— Я рада, что мы выполнили предписание. — Она похлопала Халли по плечу.

— Я могу оставить вам сейчас мочу на анализ, — обратилась Халли к Морбеллу.

Врач и Мерритт переглянулись.

— Да не стоит, пожалуй, — махнула рукой Агнес. — Для одного дня хватит. Лучше идите и выпейте кофе. Или отдохните.

Пройдя половину пути до обеденного зала, Халли остановилась. Что-то в этом медицинском осмотре ее беспокоило, но что именно, она не могла понять. То, что проделал врач, не выходило за рамки стандартных процедур, которые за все время ее работы бесчисленное количество раз производили над ней бесчисленное количество врачей. Руки Морбелла дрожали, когда он брал кровь, но волновало ее не это. Тогда что? Она двинулась дальше, все еще испытывая волнение и тревогу.

Какой-то мужчина из местных обитателей, шаркая ногами, приближался к Халли, переходя от одного освещавшегося участка коридора к другому. Он шел, согнувшись над смартфоном, одним пальцем набирая сообщение.

Вот тут-то ее и осенило. Врач не зафиксировал ни одного из показателей проведенного им обследования. Ни на бумаге, ни в компьютере. Мерритт тоже ничего не записала. Тогда за каким чертом им вообще понадобилось это обследование?

На этот вопрос есть только один ответ.

Их совершенно не интересовали результаты.

Тогда зачем был нужен этот затеянный ими осмотр, если не для получения данных о ее состоянии?

И на этот вопрос есть только один ответ: для того, чтобы что-то с ней сделать.

29

Изолятор на три койки размещался по непонятным Халли причинам в середине коридора, соединяющего кабинет доктора с обеденным залом. Возможно, тут задействован человеческий фактор: заставить врача больше двигаться. Ведь в течение рабочего дня приходится совершать походы из кабинета в изолятор и обратно.

— Грейтер заходил. Он рассказал, что ты сделала, — сказала Бейкон.

Она протянула Халли незагипсованную руку, которую та пожала.

— И ты бы поступила так же, окажись я на твоем месте.

— Не пожалела бы сил, будь уверена.

— У тебя такой видок, как будто ты попыталась, — усмехнулась Халли.

— Да я и чувствую себя примерно так же. — В результате падения в провал Рокки получила контузию, перелом левого запястья, перелом носа, трещину ребра и глубокую рану на лбу, на которую врачу пришлось накладывать пять швов. Оба ее глаза окружали пухлые синяки. — Мне еще повезло. Если бы «Катерпиллар» перевернулся и рухнул на меня, то на снегу осталось бы только грязное пятно. — Бейкон сделала несколько глотков воды и поставила стакан на прикроватный столик. — Так ты и вправду спустилась в эту расселину с помощью молотков?

— Да, но мне тоже повезло. Стена оказалась не строго вертикальной.

— Удивительно.

— Ну а как ты себя чувствуешь? Мы можем немного поговорить?

— Конечно. Правда, доктор сделал мне укол. Так что я могу заснуть на полуслове.

— Что с тобой тогда случилось?

— Я и сама не прочь узнать. Я ехала к ограничительной отметке. Вдруг у меня пошла носом кровь, и все начало кружиться.

— Это, наверное, было ужасно.

— Да у меня и времени-то не было подумать об этом. Следующее, что я помню, — это как я очнулась в этой палате.

— Я знаю, что ты до этого плохо себя чувствовала. Тебе и вправду было настолько плохо?

— Не думаю. Иначе бы меня не допустили до «Катерпиллара».

— А когда это началось?

— Полярная простуда — полгода назад. А эта новая напасть — на прошлой неделе.

— А что-нибудь еще?

— Поллярия в нетяжелой форме. Накатит и отступит. Если можно так сказать.

— А ты видела вчера утром доктора?

— Да я стала его постоянной пациенткой.

— В самом деле? А почему?

— Все началось на прошлой неделе.

— А что случилось?

— Со мной все было хорошо. А ему потребовалось обновить мою полюсную медкарту.

— А ты помнишь, что он делал?

— То, что обычно. Взвешивание, кровяное давление, образцы крови и мочи для анализа, мазок горла.

— И через какое время после приема тебе стало плохо? — спросила Халли.

— Да я как-то об этом не думала. Может, дня через два, а может, и на следующий день. — Она пожала плечами. — Ведь все люди ходят к нему на прием… в этом нет ничего удивительного.

— Возможно, мой вопрос покажется странным, но ты не думаешь, что кто-то, возможно, решил тебе навредить?

Халли ожидала, что этот вопрос вызовет у Рокки удивление, но та неожиданно согласно кивнула.

— Конечно. Парочка амбалов, которых я отшила на вечеринках. Ну и несколько тупиц-пробирок, которые думают, что могут работать на «Катерпилларе» лучше меня. Да, и еще одна лесбиянка, которую я послала подальше.

— Неужто они настолько не в себе, что могли испортить твою машину?

— Нет, бульдозер был в порядке. Дело во мне — я попросту отключилась.

— Ты говорила, что знала Эмили Дьюрант.

— Да, и она мне нравилась. Она не задирала нос, как некоторые пробирки. — Бейкон вдруг замолчала. — О мертвых не говорят. Но в последний месяц или чуть…

— Что-то случилось?

— Она вдруг сделалась неразговорчивой, перестала улыбаться, глаза у нее стали «полюсными» — все время пристально смотрели в никуда. А была не такой. Она всегда отвечала на мои приветствия, мы болтали, когда встречались. А тут стала смотреть как бы сквозь меня.

То же самое ей говорила и Мерритт.

— А как ты думаешь, что с ней произошло?

— Она слишком много времени провела во льдах. Послушай, а я знаю, к чему ты клонишь. Я ушам своим не поверила, когда услышала, что Эмили передознулась. Она никогда не была похожа на наркоманку. А здесь быстро учишься определять съехавших. Пьяниц, игроков, сексуально озабоченных, садомазохистов.

— А как их можно отличить от нормальных людей?

— Они шатаются при ходьбе. Вздрагивают, стоит им сесть за стол. А еще шлепают друг друга постоянно. Иногда даже кнутами.

— А, ну да. Я хорошо знала Эмили Дьюрант. И я не могу поверить, что она пристрастилась к наркотикам.

— А сколько времени вы с ней не виделись?

— Несколько лет.

— Прилично. А на полюсе она прожила год, — сказала Бейкон.

— Мерритт тоже говорила мне об этом. Но только…

Халли огляделась вокруг. Это была обычная больничная палата, подобная тем, которые существуют в обитаемом мире, но чуть меньших размеров, хуже освещенная и не слишком теплая. Регулируемая кровать, раскрывающийся поднос, один стул, ванная комната, стенные шкафы. Даже телевизионная панель прикреплена к рычагу, свешивающемуся с потолка.

— А ты не думаешь, что кто-то из здешних мог желать причинить Эмили зло?

— Нет. Но тут очень много людей, которых я не знаю. А что?

Насколько далеко можно заходить в разговорах с Рокки Бейкон? Легко перейти границу.

— Если для тебя история с передозировкой звучит неубедительно, так же как и для меня, то что остается предположить?

Пауза длилась чуть больше секунды, но Рокки все поняла.

— Господи. Я даже и не знаю, что сказать, Халли.

— Ты слышала что-нибудь о «Вишну»?

— Из радиопередач «Мировые религии». Это какой-то индуистский бог, верно?

— Верно. А в связи со станцией?

— Сдаюсь.

— Эмили и Фида обнаружили экстремофила. Они назвали его «Вишну».

— Что-что обнаружили?

— Прости. Организм, который выживает в экстремальных окружающих условиях. Таких, как сверххолодная суперсоленая вода.

— Ого! И что особенного в этом существе?

— Они думали, что оно, возможно, спасет Землю.

Бейкон расхохоталась и почти сразу поморщилась, схватившись за ребра.

— Ну и ну. — Она внимательно посмотрела на Халли. — Постой, ты меня не разыгрываешь?

Лиленд пришлось дать ей короткое объяснение.

— Так ты думаешь, что кто-то мог убить ее из-за этого дела?

Халли рассказала Бейкон о связях между НАСИ и ГЭНЕРГО.

— И ты думаешь, они и вправду могут делать такие дела? — спросила Рокки, глядя на Халли широко раскрытыми глазами.

— Я в этом уверена, — ответила девушка.

— Грейтер убивает Эмили… — задумчиво произнесла Рокки, качая головой и поглаживая гипс на запястье. — Он, конечно, грандиозный кретин, но чтобы убить… не знаю. Он же весь… как бы это сказать… израненный. У него же все сердце в рубцах.

— Возможно, ты и права. Ну а что насчет «Триажа»?

— А что насчет «Триажа»?

— Тебе известно что-либо о его деятельности здесь?

— Это, кажется, что-то вроде того, что будет задействовано в случае природной катастрофы. Или нет?

Халли рассказала ей то, что видела в видеозаписях.

— И ты думаешь, этот тип действительно ее убил?

Голос Рокки вдруг стал затихать. Халли услышала мягкое гудение в ушах, а комната стала медленно погружаться во мрак.

Смех Бейкон вернул ее в реальность:

— Что это с тобой? Ведь укол-то всадили мне, а засыпать начала ты.

— Да неужели?

— Типичный микросон. Здесь такое можно наблюдать постоянно.

Халли потерла лицо ладонями. Такое случалось с ней и раньше. В эту секунду она была в комнате, вела беседу, а затем исчезла отсюда. А потом какой-то неожиданный толчок пробудил ее и вернул обратно.

— Прости ради бога. Не обижайся. Я просто…

— Да не бери в голову. У всех здесь бывает такое.

Халли решила поскорее переменить тему разговора:

— Ты можешь представить, что кто-то на полюсе мог оказаться убийцей?

Рокки не нахмурилась, не вздрогнула и даже не удивилась. Она кивнула.

— Да запросто. Сколько угодно. Начнем хотя бы с этого кретина Бренка. А потом…

Рокки замолчала и пристально посмотрела на Халли. Одна рука потянулась к горлу. Бейкон нахмурилась, закашлялась, попыталась что-то сказать. Черты лица искривились; к голове прилила кровь. Лицо покрылось сыпью, а потом стало багровым, как будто кто-то отхлестал Рокки по щекам. Запястья раздулись и тоже покрылись сыпью. Лицо опухло еще сильнее. Голова откинулась назад, рот раскрылся; грудная клетка поднималась — женщина старалась сделать вдох.

Халли схватила трубку висевшего на стене телефона, нажала клавишу «0» и, когда оператор ответил, закричала во весь голос:

— Неотложную помощь в изолятор. Рокки Бейкон задыхается. Необходима помощь. НЕМЕДЛЕННО!

У Бейкон начались конвульсии — тело реагировало на недостаток кислорода и избыток двуокиси углерода; губы и кончики пальцев посинели, лицо распухло настолько, что Халли практически не видела глаз. В углах рта пузырилась пена. Женщина лежала спиной на подушке, ее грудь поднималась, стараясь втянуть хоть немного воздуха сквозь зажатые дыхательные пути.

Халли лихорадочно рыскала глазами по палате в поисках чего-либо, что можно использовать для немедленной трахеотомии, но ничего подходящего в комнате не было. Дверь с треском распахнулась, и в палату влетел врач.

— Что случилось?

— Она не может дышать. Вы сделаете трахеотомию?

Морбелл стоял, в упор глядя на нее, и молчал, словно окаменевший. Халли никогда не доводилось видеть покрасневшего альбиноса. Его лицо стало красным, на нем появилась страдальческая гримаса. Халли показалось, что он вот-вот расплачется.

— Доктор! — закричала она. — Необходимо…

Тело Рокки, бившееся в конвульсиях, вдруг затихло.

— Дайте мне ваш набор инструментов. Я сама вскрою трахею. — Халли затрясла врача за плечо.

Это вернуло его в реальность. Он выскочил и через полминуты вернулся с перчатками, скальпелем, кровоостанавливающим зажимом, эндотрахеальной трубкой и дыхательным аппаратом с маской. Подскочив к кровати, Морбелл посадил Рокки, откинул назад ее голову, сделал вертикальный разрез чуть ниже щитовидного хряща, повернул скальпель на 360 градусов, формируя круглое отверстие, установил кровоостанавливающий зажим вокруг трахеи и ввел в нее дыхательную трубку. Повернул ее, чтобы закрепить опорные фланцы трубки внутри трахеи, присоединил дыхательный аппарат и начал нажимать воздушный мешок, раздувая легкие Бейкон.

При обычных условиях достаточно приложить совсем небольшое усилие, чтобы сжать воздушный мешок дыхательного аппарата. Врач надавил на него, надавил сильнее, надавил изо всех сил, так что его лицо побагровело…

— Ничего не проходит! — сказал он.

Держа воздушный мешок в левой руке, он стал ударять по нему правой рукой, сжатой в кулак. Халли взяла его за руку.

— Распухание трахеи сузило проходное отверстие по всей длине.

— Черт побери, — выругался Морбелл. — Да будь все проклято. — Он отсоединил воздушный мешок, сбросил его с кровати и уткнулся лицом в ладони.

Халли поняла, что он плачет. Рокки было не спасти. Она вытащила из-под женщины простыню, накрыла распухшее до неузнаваемости лицо и помогла доктору сесть на единственный находившийся в палате стул. Халли никогда не доводилось видеть врача, дошедшего до такого состояния.

— Я не могу больше выносить ничего подобного, — рыдая, произнес Морбелл. — Я ведь давал клятву, черт возьми.

Как раз в этот момент в палату вошла Агнес Мерритт.

— Рокки умерла, — сказала Халли. — Какая-то аллергическая реакция, вызывающая удушье. Она задохнулась.

Но Мерритт не сводила глаз с врача, который все еще плакал, заливаясь слезами.

— Ну а с ним-то что? — спросила она Халли.

— Думаю, ему нужно прийти в себя и немного отдохнуть.

— Он что-нибудь говорил?

— В смысле?

Халли ожидала совсем другого вопроса: что именно делал доктор. Но почему Мерритт так заботит то, что он говорил?

— Он говорил вам что-нибудь?

— Только то, что он не может больше выносить подобное. Не ошибусь, предположив, что он имел в виду то, как умирают здесь люди.

Мерритт явно почувствовала облегчение.

— Ну все, доктор, давайте-ка возвращайтесь в свой кабинет.

Голос у Агнес был более строгим, нежели внешний вид. Она приподняла врача со стула и вывела в коридор, а потом обратилась к Халли:

— Грейтера уже известили. Он будет здесь с минуты на минуту.

После того как Мерритт ушла, до Халли вдруг дошло, что главный научный сотрудник даже не взглянула на тело Рокки.

30

Среда, вторая половина дня, ровно три часа дня. Шестой этаж главного здания Национального научного фонда, нового и сверкающего, уставленного огромными растениями в горшках, стоящими на фоне высоких протяженных сияющих окон. «Отсутствие необходимости хранить тайну — большое преимущество этого ведомства», — подумал Барнард.

— Доктор Дональд Барнард. У меня назначена встреча с директором.

Барнард был удивлен, увидев перед собой молодого человека с ост-индской внешностью, сидевшего за секретарским столом в директорской приемной. Когда его перевели на работу сюда, исполнительные помощники назывались секретарями и были женщинами. Как Кэрол, например, которая была одних лет с ним и сидела в его приемной. Но сейчас времена изменились не только здесь, но и в Вашингтоне — возможно, особенно в Вашингтоне, где недостаточная политкорректность могла стоить карьеры.

— Разумеется, доктор Барнард. Прошу вас, подождите немного, пожалуйста.

Мелодичный голос этого молодого человека напомнил Барнарду звучание колокольчиков. Секретарь вошел в дверь, расположенную за его спиной, и вышел из нее меньше чем через минуту.

— Простите, сэр, что заставил вас ждать. Прошу вас, проходите, пожалуйста.

Он распахнул дверь перед Барнардом и закрыл ее за его спиной.

Невысокий, опрятного вида человек со смуглой кожей и коротко подстриженными черными волосами («Еще один ост-индиец», — предположил Барнард), протягивая руку, вышел ему навстречу.

— Дэвид Геррин. Искренне рад вас видеть.

31

Вход в вестибюль здания Национального научного фонда осуществлялся через огромные вращающиеся двери, какие часто можно видеть в присутственных местах Нью-Йорка. Такие двери Барнард не любил. Как-то раз он видел, как в одно мгновение сломалась ножка ребенка, попавшая в такую дверь, у которой инфракрасный датчик блокировочного механизма был установлен на четыре дюйма выше макушки этого несчастного мальчика. А сейчас, после только что закончившейся встречи, ему казалось, что он попал в эту вращающуюся дверь и вертится в ней, как белка в быстро крутящемся колесе.

Снаружи висящая в сером воздухе изморось превращалась в колющую лицо ледяную крупу. Падая на землю, она устилала тротуары и проезжую часть опасным сверкающим покровом. Барнард повернул направо и пошел в западном направлении по бульвару Уилсона, затем снова повернул направо на Норт-Стюарт-стрит. Он не прошел по ней и двадцати шагов, когда серая «Тойота Камри» припарковалась во втором ряду как раз напротив него. Дон уже удивлялся этой машине, когда в первый раз ехал в ней вместе с Бауманом. Тогда, ожидая Уила на условленном месте, он был уверен, что тот приедет на бронированном «Астоне-Мартине» с установленным в нем пулеметом. Барнард, помнится, даже сказал что-то по этому поводу, чем сильно рассмешил Баумана.

— Невидимость — самая лучшая броня, — сказал Уил тогда.

Барнард забрался в машину.

— Поехали обратно в БАРДА.

Раньше, в районе десяти утра. Барнард, к своему удивлению, снова увидел Баумана в своем офисе почти сразу после их ночной встречи. Но еще больше удивило его то, что Бауман привез с собой.

— Сейчас на Южном полюсе работают тридцать два научных сотрудника, — отрапортовал Бауман.

— Больше, чем я мог подумать.

— Это не проблема. Мне подготовили поименный список этих людей с углубленным анализом их жизнедеятельности, произведенным по многочисленным базам данных — со дня рождения до сегодняшнего дня. А это тонны терабайтов. — Он улыбнулся — скорее оскалился, как волк, показалось Барнарду.

— И это сделали для тебя так быстро?

— Когда им нужна моя помощь, я не отказываю. У нас это взаимно. Каждая человеческая жизнь представляет собой совокупность данных. Девяносто девять процентов — ничем не примечательные сведения с точки зрения статистики остающиеся в рамках заданных параметров. Представь себе результаты работы сейсмографа в графической форме: это бесконечная линия, описывающая колебания, с амплитудой в один дюйм. И вдруг происходит что-то необычное — например, проснулся Кракатау, и пишущая игла подпрыгивает вверх. Графическая линия жизни может быть представлена таким же образом. Длинная непрерывная линия, образованная из мелких закорючек, и вдруг всплеск. Пишущую иглу приводят в движение аномалии. Студент-отличник проваливается на экзаменах. Выгодный кредит срывается. Визиты врача внезапно становятся более частыми. Семейная жизнь, продолжавшаяся тридцать один год, заканчивается разводом. «Кадиллаки» после «Хонд». Ну и так далее. Алгоритмы делят год на наносекунды. Это что-то похожее на намытое золото. Ты промываешь и промываешь песок и, может быть, наконец увидишь, как что-то блеснет.

— Ну и?

Бауман снова оскалил зубы в улыбке.

— И мы кое-что нашли. Либо «золото дурака», либо самородок.

— Ну что ж, послушаем, что ты принес.

— После начальной промывки на дне лотка в осадке оказались три научных работника. Доктор Олстон Синклер, астрофизик. В течение нескольких лет один человек, с которым этот ученый состоял в гомосексуальных отношениях, шантажировал его. Однако вдруг поступление платы шантажисту внезапно прекратилось.

— И известно по какой причине?

— Шантажист умер.

— Убийство?

Бауман пожал плечами:

— Смерть его настигла, когда Синклер находился на полюсе. Полиция считает, что это был несчастный случай.

— Навряд ли это связано с тем, что мы ищем.

— Следующий доктор — Элейн Грейдон. Биохимик и восходящая звезда в своей области. По крайней мере, считалась таковой, пока вдруг не ушла из Гарварда в середине семестра и не поехала на Южный полюс.

— Да… на этот пароход люди впопыхах не садятся, — задумчиво произнес Барнард. — Что-нибудь известно о причине?

— Застукали на интрижке с женой декана. Очень скверная история.

— Прямо скажем, безобразная. Но, если разобраться, ничего зловеще-кровавого в ней нет.

— Номер три — генетик-вирусолог по имени Мейнард Блейн. Работает в биотехническом стартапе под названием «Advanced Viral Sciences».

— Что необычного в нем?

— Несколько лет назад бросил преподавание в университете Ратджерса и перешел в AVS. Выиграв при этом вдвое по зарплате. Щелк! Затем род его путешествий изменился. Щелк! Он холостяк. До ухода из университета ежегодно брал один отпуск и всегда проводил его в каком-нибудь круизе для холостяков. После перемены работы — никаких «кораблей любви». Вместо этого он два раза ездил в Дакку, столицу Бангладеша, дважды — в Нью-Дели, в Лагос и Нигерию. Щелк! Щелк! Щелк!

— Да, для отдыха эти места явно не подходят.

— Грязь, перенаселение, криминал, опасность инфекционных заболеваний.

— Ты говоришь так, словно сам бывал в этих местах.

Бауман только улыбнулся и продолжил:

— Где он останавливался? С кем встречался? Какие кредитные карточки использовал? И еще много чего.

— И что же?

— В каждой из своих поездок он встречался с тремя мужчинами. Один из них — вышедший на пенсию генетик из Англии по имени Йэн Кендалл. Второй — французский врач Жан-Клод Бельво, практикующий, представь себе, не где-нибудь, а в Нью-Дели. А третий — эпидемиолог.

— По имени…

— Дэвид Геррин.

Барнард от удивления непроизвольно открыл рот.

— Директор Антарктических программ.

— Именно, — подтвердил Бауман. — Ты явно захочешь продолжить с ним знакомство.

32

После ухода Барнарда Дэвид Геррин, сидя за своим столом, внимательно смотрел на висевшую на стене вставленную в рамку фотографию Дакки. Барнард спрашивал его о ней. «Стоит им узнать, что я оттуда родом, — думал Геррин, — они начинают задавать одни и те же вопросы». Это фото сделано в часы пик? Сколько людей живет в этом городе? Когда на город налетают тайфуны? На что похожи тамошние трущобы?

Из телевизионных новостей им известно о штормах, наводнениях, голоде, эпидемиях, геноциде, сотнях и тысячах жертв. Некоторые вспоминали благотворительный концерт, в котором участвовали очень известные музыканты и эстрадные артисты. Однако спустя короткое время большинству из них название этого города практически ни о чем не говорило.

«Как же мы были бедны», — думал Геррин, глядя на снимок и мысленно возвращаясь к недавнему визиту Барнарда. Бедны совершенно не так, как понимают термин «бедность» в этой стране. Бедняки здесь живут, как члены королевской семьи по сравнению с тем, как живут бедняки в его стране. Они приходят в определенные офисы раз в месяц, и им вручают там деньги, чистые и ничем не обремененные. За это они не делают ничего. Ничего. Жители Бангладеш не могут себе этого представить.

Он вспомнил себя сидящим возле своей матери — это были его первые воспоминания — на громадной, покрытой клубящимся вонючим паром свалке, простирающейся настолько, насколько хватает глаз. Это был его мир. Рассказать здешним людям о том, какой смрад стоял там, было невозможно, не хватало ни словесных, ни описательных средств: гниющая пища, разлагающаяся плоть, горящий хлам. И жара. Одна бесконечная компостная куча. Матери постоянно приходилось следить за ним, чтобы Дэвид не сгорел. Когда она находила что-либо съедобное — сердцевинку яблока, рыбью кость, кусок заплесневелого хлеба, — половину находки она съедала сама, а его заставляла съедать вторую половину.

Они жили в Караиле, самом худшем районе трущоб в Дакке. Он писал и какал где придется, когда появлялось желание. Вода по большей части была опасна для жизни. Дэвид, двое его братьев, две сестры и мать спали на земле под брошенным прицепом грузовика. Сам грузовик был заполнен другими людьми. Отца своего он не помнил — тот умер от брюшного тифа, когда Дэвид был совсем маленьким. Они снимали одежду с мертвых или с умирающих. Ели собак и кошек, когда удавалось их поймать. Он видел, как люди ели трупы.

Дэвид помнил, как умирала его мать от недоедания и дизентерии, когда ему было одиннадцать лет. Она ослабла настолько, что не могла двигаться; лежала до самого своего конца на куче грязного тряпья, облепленная мухами. После ее смерти обеих сестер увели мужчины, которые, как Дэвид узнал позже, до смерти насиловали некрасивых женщин, а красивых девочек продавали сутенерам. Он наблюдал из укрытия, как шайка грабителей убила одного из его братьев ради того, чтобы завладеть его одеждой. Они не хотели продавать рубашку и штаны, залитые кровью, поэтому задушили мальчика мягкой веревкой. Второй брат исчез однажды ночью, когда Дэвид спал, и с тех пор он никогда его не видел.

Дэвид постоянно чувствовал голод. Тело его всегда болело. Были моменты, когда ему казалось, что его кости горят, как в огне. Он весь покрылся чирьями, которые никогда не заживали и были постоянно облеплены роями мух. У него шла кровь из всех естественных отверстий на теле. Несколько дней он передвигался почти как слепой, а его изголодавшийся мозг едва мог соображать хоть что-то. Он почти постоянно был настолько слаб, что не мог постоять за себя, и люди постоянно этим пользовались. А он и сам относился подобным образом к тем, кто был еще слабее его.

Для того чтобы выжить, он не останавливался ни перед чем. Даже сейчас ему снились кошмарные сны о том, чем он тогда занимался. Многие люди предпочли бы лучше умереть, чем делать то, что делал он в то время. Природа наделила Дэвида выдающимися умственными способностями. Ему, как говорили там, случайно достался счастливый билет. Благодаря мозгам, которые природа поместила в его голове, он и выживал.

Через год после смерти матери Дэвид взломал черный «Мерседес». Он никогда не забудет этот серебряный круг с трехконечной звездой, расположенный в нескольких дюймах над его головой, — это было последнее, что он видел перед тем, как подлезть под машину. Он уже знал, как, лежа под днищем, выключать сигнальную систему. Затем мальчик разбил окно, влез в салон и стал высматривать что-либо ценное, когда вдруг огромная рука, схватив за шею, выволокла его из машины. Какой-то мужчина держал Дэвида над землей, его ноги болтались в воздухе, не касаясь земли. Он был настолько же костлявым и худым, насколько державший его мужчина был сильным и могучим. У него были исключительно белая кожа и рыжеватая борода, подстриженная и расчесанная так тщательно, что удавалось разглядеть каждый ее волосок, словно это была вовсе не борода, а плетеная проволочная сетка.

Дэвид ожидал, что мужчина его изобьет, а возможно, и убьет. Такое постоянно случалось с ворами, выходившими на промысел из трущоб. Ими никто не интересовался, и никто их не искал.

— Скажи-ка мне, зачем ты влез в мою машину? — спросил мужчина.

Никто никогда не задавал Дэвиду подобных вопросов. Ложь не принесла бы ему ничего, кроме дополнительных побоев. И он рассказал правду, рассказал настолько ясно, как мог. Он умирал с голоду. Его родители умерли. Его сестры и братья тоже умерли. Он стал описывать мужчине свою жизнь. А тот, опустив его на землю, слушал. Первоначальный гнев сменился слабым интересом, который перерос в сосредоточенное внимание. Незнакомец наблюдал за тем, как говорил этот мальчишка, как сказанное отражалось в его глазах. Тогда Геррин еще не знал того — он понял это позже, — что ум сам говорит о себе.

Закончив свой рассказ, он просто стоял перед мужчиной, ожидая своей участи и глядя на его руки, понимая, что, когда они сожмутся в кулаки, ему не останется ничего, кроме как броситься на землю, свернуться калачиком и стараться увертываться от ударов. Но руки мужчины в кулаки так и не сжались.

— Я хочу, чтобы ты пошел со мной, — сказал он Геррину.

Они подъехали на его машине к зданию, похожему на сиротский приют. Именно это учреждение и размещалось там, как Дэвид узнал позже. Оно было битком набито детьми, которые, как и он сам, обладали хорошими умственными способностями. Так начался его исход из Караила, откуда мог выбраться лишь один человек из десятка тысяч живущих там людей.

Здесь Дэвид поначалу рассказывал людям о том времени своей жизни. Но видеть их скривившиеся от отвращения и жалости лица ему было столь же противно, как им — слушать подробности его жизни в Караиле. Поэтому у него вошло в привычку лишь иногда, да и то мимоходом, вспоминать об этом, и если уж не с удовольствием, то хотя бы без ужаса.

Поэтому он и не сказал доктору Дональду Барнарду ни о чем из своего прошлого, хотя во время беседы чувствовал, что Барнард, возможно, выслушал бы его с большим вниманием и меньшим отвращением, чем многие из прежних слушателей. Сам Геррин повидал немало мест, которые обычным людям могут привидеться только в кошмарном сне. Барнард и сам наверняка принимал участие в таких делах, которые могут являться эпизодами ночных кошмаров. По возрасту он вполне мог участвовать в войне во Вьетнаме. Ведь не только ум сам говорит о себе.

Причина, по которой Барнард пришел на встречу с Геррином, казалась предельно ясной: желание порядочного человека узнать причину смерти своего ценного сотрудника. Но жизнь в таком месте, как Караил, выработала у Дэвида обостренное чутье на опасность и угрозу. Что-то показалось ему странным в интересе, который Барнард проявлял к человеку, уже давно не работавшему с ним и выполнявшему задание, к которому Барнард не имел никакого отношения.

Геррин сделал вид, будто не знает, кого направили на замену Дьюрант, и почувствовал, что его ложь не вызвала у Барнарда никаких подозрений. Хитрость была еще одним ценным качеством, благодаря которому он выживал в Караиле. Она, как говорили здесь, подобна велосипедной езде: однажды научившись, потом будешь кататься всю жизнь, без опасения и подготовки садясь на велосипед после сколь угодно большого перерыва.

Но, разумеется, Геррин точно знал, кого послали на замену Дьюрант. Выбор этого человека производился с особой тщательностью. Эмили Дьюрант была единственным на этой станции научным сотрудником — женщиной, которая до начала зимнего периода должна была вернуться в Северную Америку. Она сама сделала свою смерть неизбежной после того, как проявила подозрительный интерес к «Триажу» и задала слишком много вопросов. Ее смерть не была проблемой, по крайней мере как факт. Но это означало, что один континент останется без покрытия, когда «Триаж» приступит к действию. А после всего того, что они сделали, после составления всех планов и проведения испытаний, после всех затрат, после всех рисков — такая ситуация была попросту неприемлемой.

33

Халли в состоянии полусна двигалась по коридору первого этажа по направлению к комнате Фиды. Ей навстречу шли две женщины. Обе были в рабочих комбинезонах, черных кроличьих унтах и плотных шерстяных рабочих рубашках. Халли видела, как одна из этих женщин-амбалов повернулась к своей спутнице и что-то ей прошептала. После этого обе уставились на приближающуюся Халли пристальными тяжелыми взглядами. Едва они разминулись, девушка услышала, как одна, обращаясь к другой, сказала почти в полный голос:

— Это она. Она самая.

Оглянувшись через плечо, Халли увидела, что обе женщины все еще стоят на месте и наблюдают за ней.

Халли все поняла. Ее приезд был единственным за многие недели появлением здесь постороннего человека. Она, как они считали, принесла с собой какие-то патогенные организмы, явившиеся причиной двух неожиданных смертей. А теперь уже трех, хотя о третьей смерти эти женщины еще не знали. Как называли таких на старых парусниках? Иона. Тот самый, кто навлек беду на корабль и его команду. Тот самый, кто исчез так же неожиданно, как и появился, одной безлунной ночью бросив всех на произвол судьбы посреди бурного моря.

Было понятно, как обитатели Южного полюса, подобно библейским матросам, попавшим во власть природных сил, так легко поддавались предрассудкам и суевериям. Но сейчас Халли попросту не могла ничего с этим поделать. Она постучала в дверь комнаты Фиды, сначала тихо и осторожно, но, не получив ответа, постучала громче и сильнее. Вдруг одна из дверей, расположенных дальше, раскрылась, и в коридор высунулась женская голова. Бледное лицо, черные волосы, изогнутые брови. Мешки под ее глазами были настолько большими, что скорее походили на припухшие черные круги. Это была та самая женщина, которая указывала на Халли во время утреннего всеобщего сбора в обеденном зале.

— Может, прекратишь наконец этот гребаный стук? — язвительным голосом проговорила она. — Люди заснуть стараются.

— Извините.

Голова двинулась назад, потом вдруг замерла; внимательно всмотревшись, женщина узнала Халли. Покачав головой, она, не сказав ни слова, исчезла в комнате.

Халли надо было поговорить с Фидой. Сейчас ее сознание буквально переполнено разного рода загадками. Учитывая обстоятельства, надобности в долгом разговоре нет, однако только Фида, по ее мнению, мог помочь во всем разобраться. Вдобавок ко всему Халли не знала, каким образом сложившаяся ситуация касается лично ее.

Она дошла до лаборатории, где работали Фида и Эмили и где она оставила образцы галофилий, но доктора не было и там. А ведь, кроме всего прочего, им надо решить, что делать с новым биоматериалом. Доктор говорил, что другие образцы жили лишь до тех пор, пока находились в воде из криопэга, но погибали вскоре после извлечения из нее. Повторять эту ошибку Халли не хотела.

Она позвонила телефонному оператору и продиктовала сообщение на пейджер Фиды. После этого снова пошла в кафетерий и, сев за столик с чашкой кофе, принялась ждать. Через пятнадцать минут ее терпение иссякло, а через тридцать Халли начала волноваться.

Постучав в дверь кабинета Грейтера и услышав рычание, отдаленно напоминающее «войдите», Халли вошла. Она сразу заметила, что начальник станции заменил фотографию женщины, висевшую на стене, на новую, на которой было всего несколько проколов. Шесть дротиков для игры в дартс выстроились ровным рядком на правой стороне письменного стола. Перед Заком лежала пачка каких-то документов, похожих на анкеты.

— Мистер Грейтер, нам надо поговорить.

— Отложить нельзя? Вы не представляете, сколько бумажной работы наваливается, когда кто-то здесь умирает. А если умерли трое? — Он в изнеможении покачал головой.

— Отложить нельзя. Послушайте, я микробиолог. Вам это известно. Вы, наверное, по образованию инженер. Вы выражаете мысли в цифрах и угловых градусах. А я думаю о патогенных и инфекционных субстанциях.

— И что? — спросил Зак. Халли как будто бы удалось привлечь его внимание.

— Вы знаете старую поговорку: «Один раз — случайность, два — совпадение, три — система»?

— Да, доводилось слышать.

— Ну так что?

— Вы, я вижу, полагаете, что смерти этих трех женщин каким-то образом связаны между собой.

— Я полагаю, что разумно было бы сделать такое предположение и посмотреть, куда оно ведет.

— Вы так воспринимаете случившееся, а я воспринимаю его иначе.

— И как же?

— Полюс убивает людей разными способами.

«Что, черт возьми, происходит с этими людьми?» — подумала Халли.

— Почти то же самое говорила Мерритт, — сказала она, глядя Грейтеру в глаза. — Для меня это звучит так, будто вы оба пытаетесь найти оправдание этим смертям, ища способ, попросту говоря, списать этих людей. Я понимаю причины, которые вас к этому подталкивают. Но разве не разумно было бы рассмотреть и другие вероятные причины?

— Я этим и занимаюсь. Я, как вам должно быть известно, приказал врачу разобраться с этим. От него нельзя ждать многого, но это все, что мы можем предпринять, пока условия не изменятся и самолеты не смогут садиться. Вы ведь слышали объяснения Морбелла по поводу Ланеэн и Монталбан. По его пока еще не подтвержденному мнению, причиной смерти Бейкон была аллергическая реакция.

— И вы всему этому верите?

Грейтер посмотрел на нее строгим взглядом:

— А вы разве оканчивали медицинский институт?

— Я просто этому не верю. Бейкон провела здесь почти год, верно?

— Я не врач-аллерголог. И вы не аллерголог, я недавно это проверял. Доктор проводит какие-то анализы крови.

— И он уже сказал, какие? Сколько времени требуют такие анализы?

— А какая, собственно разница?

— Он делал еще что-то, помимо этого? Выращивал культуры?

— Да откуда мне знать. Вы можете вырастить культуры из образцов крови?

— Все тела находятся в морге? — спросила Халли.

— Тела — не ваша забота.

— Я беспокоюсь о том, что они могли оставить после себя здесь.

— Я не вижу причин полагать, что существует угроза кому-то еще, — объявил Грейтер.

Это было похоже на разговор со стеной.

— Вы не можете быть уверены, что такой угрозы не существует. Три человека уже умерли.

Голова Грейтера дернулась.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы вы, мисс Лиленд, напоминали мне об этом.

Обращение «мисс» Халли оставила без внимания.

— Мистер Грейтер, я не пытаюсь ни вывести вас из себя, ни учить вас, как вам следует работать.

— Что вы говорите! А мне кажется, вы делаете и то, и другое.

— Ведь могут последовать новые смерти.

— Больше никто не умрет. Тела умерших изолированы и заморожены. Доктор привел вам обоснованные объяснения. Что у вас есть? Какой-то бред в духе «Штамма ‘Андромеды’»? Вы пробыли здесь всего-то три дня и уже порываетесь учить меня управлять станцией? — Тембр голоса Грейтера стал выше, лицо покраснело.

«Нет более слепого, чем тот, кто не желает видеть, — подумала Халли. — Возможно, сейчас не лучший момент, чтобы указывать ему на это, но что делать».

— Вы ведь можете поставить под угрозу безопасность всей станции. Подумайте об этом.

Халли кивком головы указала на три фотографии в рамках, стоявшие на столе.

Ладони Грейтера сжались в кулаки, кожа на пальцах натянулась, зажившие трещины разошлись и вмиг заполнились кровью. Халли была уверена, что Зак сейчас грохнет кулаками по столу. Но он неожиданно положил руки ладонями на стол. Сделал глубокий вдох, выдохнул.

— На этом давайте закончим. Если вы недовольны моими действиями здесь, вы можете подать жалобу в Национальный научный фонд.

34

— Этого я делать не хочу, и вы об этом знаете.

Грейтер взял со стола дротик и стал вертеть в пальцах. Через несколько секунд он снова заговорил, но уже более миролюбивым тоном:

— На станции, которой я управляю, полно полярников, которые пробыли здесь по году, а то и дольше. Многие из них чувствуют себя нормально, но есть довольно много таких, что находятся, если можно так сказать, на грани. Вы наверняка видели их, шатающихся по станции, как зомби. Объявление о смертоносных микроорганизмах может дестабилизировать эту часть коллектива.

«Следует ли мне сказать ему?» Халли хотела сказать. Очень хотела. Но не сейчас.

— Можно мне посмотреть списочный состав работников станции?

Грейтер озадаченно взглянул на нее.

— А зачем?

— Меня интересует одно имя.

— Личная информация является конфиденциальной.

Этого ответа Халли и ожидала.

— Тогда, может быть, вы сами посмотрите имя, которое я вам назову?

— А в чем, собственно, дело?

Этот вопрос тоже не был для нее неожиданным.

— Эмили встречалась с каким-то мужчиной, имя которого начиналось на «Эм» или «Ам».

— И что?

— Я хочу узнать, кто это.

— Зачем?

— Возможно, он что-то знает о том, как и отчего она умерла.

— Мы и так знаем, как и отчего она умерла.

— Это вы так думаете. А я в этом не уверена.

— Шерлок Холмс в юбке. Вы начинаете проявлять симптомы паранойи. Вам это понятно?

— Я не проявляю симптомов паранойи, мистер Грейтер. И я сейчас не в юбке.

— Вы знаете, что я имею в виду.

— Разве от заместителя маршала Соединенных Штатов не требуется организовать расследование того, что произошло?

Зак потер лоб и, сделав глубокий вдох, сказал:

— Этот маршальский чин — сплошное фуфло. Чистая формальность.

— Но вы же говорили, что прошли обучение и дали присягу.

— Два дня занятий в классе и два часа на ранчо. Они и называют это МОЧА, хотите верьте, хотите нет.

— То есть?

— Минимальная Оперативность/Частичная Активность. А если перевести это на общепонятный язык, то: достаточно для того, чтобы удовлетворить требования бюрократии.

— Но ведь если совершено преступление…

— Так. Сначала смертоносный микроорганизм распространился по станции. Теперь Эмили Дьюрант убита?

— Что вы потеряете, если потратите пять минут на мой каприз?

Халли подбирала слова очень тщательно и наблюдала за реакцией Грейтера так, как если бы на рабочем столе прямо напротив нее находилась медянка. Если начальник станции к этому причастен, что-то на его лице, в его голосе, в его глазах наверняка его выдаст.

— Лиленд… — Он потряс головой и отвернулся, глянув через плечо, дабы удостовериться, что закрывает ей своим телом вид на то, что он делает. — Так в чем дело, в конце концов?

— Его зовут Эмби. Возможно, это сокращенное от Эмброз, Эмберт, Эймс, Эймос. Вы можете просмотреть тех, чьи имена или фамилии начинаются с Эм или Эйм?

— И вы знаете, для чего мне этим заниматься?

— Нет.

— Очень плохо. Вот и я этого не знаю. Но думаю, что вы могли бы просветить меня в этом вопросе.

— Здорово.

Искреннее удивление, прозвучавшее в голосе Халли, насторожило начальника Грейтера.

— Что здорово?

— У вас, оказывается, есть чувство юмора.

— Оно обычно не работает. Разве что изредка.

— Я заметила.

— Послушайте. Должен вам пояснить: когда я не прав, я признаю, что был не прав. Простите, что орал на вас.

— Не стоит извиняться. Мужчины склонны к резким вспышкам, когда они не могут придумать ничего лучше.

Грейтер скептически взглянул на Халли и покачал головой.

— А когда это произошло? — спросил он. — Я хочу спросить, когда могло случиться то, что, по-вашему, случилось?

— Они сошлись сразу после Дня благодарения.

— К вашему сведению, я ненавижу это выражение. Оно, мне кажется, больше подходит для описания процесса сцепки железнодорожных вагонов.

— Знаете, я тоже не люблю это выражение. Давайте считать его исключенным из нашего лексикона.

— Поименный список работников будет выведен на экран, — сказал Грейтер. — Мне потребуется несколько минут, чтобы бегло пробежаться по всем именам.

— Постойте. Совсем не обязательно делать это.

— А как же без этого?

— Воспользуйтесь функцией «найти». Это займет полсекунды.

— А как задействовать эту функцию?

— Что за программа у вас сейчас?

— Эксель.

— В правом верхнем углу экрана есть слова «найти» и «выбрать», а под ними — маленький бинокль.

— Вижу.

— Просто поставьте туда курсор и напечатайте «Эйм» в поисковой рамке.

— Черт возьми, как все просто.

— Что вы нашли?

— Крэймер, Лэйм, Квэймбер, Рэймирез, ну и еще несколько фамилий подобного типа. Но ни одна из них не подходит для образования имени Эмби.

— Проклятье!

— Послушайте, Лиленд, не исключены и другие варианты. Возможно, Эмби — это производная от чего-то другого.

— Например, от чего?

— Не знаю. Эммо, Эмбер, Эмбиэнт.

— Похоже, вы правы.

Надо будет заняться этим позже.

Зак повернулся лицом к ней:

— Что-нибудь еще?

— Вообще-то да.

— Теперь моя очередь спрашивать: как я догадался, что вы ответите именно так?

— Я пришла к вам, чтобы узнать о Фиде.

— А что с ним?

— Я не могу его найти.

— Не можете найти? Как это понимать? — изумился Грейтер.

— Его нет ни в комнате, ни в лаборатории. Он не отвечает на сообщение, переданное на пейджер. На станции есть такие места, где он не может его услышать?

— Нет.

— А если он вышел из станции?

— Согласно «Правилам внутреннего распорядка» всякий, кто выходит из станции, должен иметь при себе радио, — сказал Грейтер. — И на него дублируется сообщение, передаваемое на пейджер. Может, он просто заснул.

— Я громко стучалась в его дверь.

— Постойте-ка. — Грейтер отправил сообщение на пейджер Фиде и приказал ему немедленно позвонить начальнику станции.

Ничего не последовало.

— Вот что я думаю, — задумчиво сказал Грейтер. — Он лежит где-нибудь, пьяный в дымину, и слушает в наушниках Рави Шанкара. — Вздохнув, он добавил: — Пойдемте посмотрим.

Грейтер стучал в дверь Фиды достаточно громко и долго, чтобы та самая женщина-соседка выглянула с разгневанным видом из своей комнаты.

— Вам чем-нибудь помочь? — обратился к ней Грейтер.

Она растерянно посмотрела на начальника станции, поджала губы и, не сказав ни слова, юркнула в свою комнату.

Грейтер вынул из кармана ключ, прикрепленный короткой цепочкой к футляру в форме винтовочной патронной обоймы.

— МК, — пояснил он.

— А что это значит?

— Мастер-ключ. Открывает любую дверь на станции. Таких ключей всего два. Один у меня, второй у Мерритт.

Войдя внутрь, Грейтер сморщил нос.

— Давно я здесь не был. Вот во что может превратиться комната. Люди просто перестают заботиться о себе.

— Мы разговаривали с ним вчера, — сказала Халли. — Он сказал, что стыдится того, во что превратил свое жилище.

— Стыдиться чего-то и что-то предпринимать, чтобы не жить в таких условиях, — это две разные вещи.

— Раз его здесь нет, то где же он может быть? — спросила Халли.

— Я даже предположить не могу, в каком месте надо оказаться, чтобы не услышать пейджер.

— В подземной части?

— Система громкой связи работает и там, — ответил Грейтер.

«В Старом полюсе?» — подумала девушка, но вслух ничего не сказала.

— А может, он вышел из станции и не взял с собой радио? Или не включил его?

Грейтер покачал головой:

— Во-первых, «Правила внутреннего распорядка» запрещают выходить из станции без радио. Во-вторых, сейчас у нас условие номер один. Температура минус восемьдесят четыре, ветер и метель. Никто не выходит наружу.

— Сегодня утром было минус семьдесят и безветрие.

— Мы окружены тысячами миль льда. Погода на полюсе такая же непостоянная, как хоккейная шайба на льду. Недаром здесь говорят: «Не нравится погода? Подожди минутку».

Халли слышала это выражение применительно к Аляске и к Колорадо. Но к местным природным условиям оно подходит больше всего.

— Почему бы нам снова не попытаться проверить лабораторию? — предложил Зак. — «Правила внутреннего распорядка» по той же причине запрещают пользоваться наушниками во время работы, но иногда… — Он пожал плечами.

На пути к двери Халли вдруг осенило.

— Задержитесь на секунду. — Она пошевелила мышкой компьютера Фиды. Монитор, находившийся в спящем режиме, засветился. — Взгляните-ка на это, — сказала она.

На экране появилась надпись, которая сообщала:

Я НА НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ВЫЙДУ НАРУЖУ

Зачем ему это понадобилось? И тут следующая мысль застучала у нее в голове: «Он не должен был этого делать». На какой-то момент Халли ощутила прострацию, ее охватили ужас и страх. К горлу подступила тошнота, голова кружилась. Девушка оперлась рукой о стену, чтобы не упасть.

— Ну что? — спросил Грейтер.

— Я знаю эту фразу.

— Тогда уж просветите и меня.

— Вы читали о полярной экспедиции Скотта?

— Я знаю, что они умерли, возвращаясь с Южного полюса, — ответил он.

— Четыре умирающих от голода, обмороженных и обессиленных человека были застигнуты в палатке штормом. Один из них, Оутс, был в агонии. Чувствуя безнадежность своего положения и желая оставить еду спутникам, он произнес именно эти слова и вышел из палатки в метель. Его тело так никогда и не нашли.

— Ну и сукин сын. Фида подхватил пингвина, — сказал Грейтер.

— Что?

— Это тоже такое выражение. Иногда кто-нибудь из пингвинов уходит из стаи, в никуда, прочь от своих сородичей, — объяснил Грейтер. — Уходит, чтобы умереть. Никто не знает, почему они так поступают, но это задокументированный феномен. Люди ведь тоже так поступают. Реже, но и среди нас такое бывает.

— С ним было не все в порядке, очевидно, — сказала Халли. — Но не настолько, чтобы совершить такое безумство. Что теперь делать?

— Мы должны принять к сведению, что он ушел, — сказал Грейтер.

— И что?

— Есть такой документ — инструкция по поискам пропавшего человека. Поиски внутри станции и снаружи проводятся одновременно двумя различными группами людей. Поиски внутри станции я начну немедленно.

Халли пошла по коридору. Грейтер запер дверь комнаты Фиды и поспешил за ней.

— Вы куда? — спросил он.

— За полярным обмундированием. Я хочу помочь в поиске.

Грейтер ухватил ее за локоть:

— Запрещаю. Никто не должен выходить из станции, пока действует условие номер один. Это предусмотрено «Правилами внутреннего распорядка».

Девушка освободила локоть из его пальцев:

— Надо начать искать немедленно.

— Не в этих условиях.

— Я не собираюсь стоять в бездействии, когда человек, возможно, замерзает где-то рядом.

— Не в вашей компетенции принимать подобные решения.

— Черта с два! — бросила Халли и пошла прочь.

Когда она отошла за пределы слышимости, Грейтер включил радио.

Одна дверь вдруг распахнулась, и та самая сердитая женщина вышла из комнаты.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответила Халли.

— Задержись на секунду. Слушай, прости меня, я вела себя грубо. Нам надо поговорить.

Халли остановилась, обернулась. Из-за плеча женщины она видела спину Грейтера. Он все еще говорил по радио.

— Извини, но у меня сейчас неотложное дело. Оно действительно очень важное.

Этой женщине необязательно знать, что один из ее соседей, должно быть, как раз в этот момент сводит счеты с жизнью.

— У меня тоже важное дело. — Лицо женщины побагровело. — Мне и нужна-то всего минута.

— Я живу в комнате «А-237». Зайди ко мне позже.

С этими словами Халли, прибавив шаг, поспешила вперед по коридору.

— Задница, — в сердцах прошипела женщина.

— Доктор Лиленд!

Халли почти уже дошла до двери своей комнаты, когда кто-то за спиной вдруг окликнул ее. Обернувшись, она увидела двух приближающихся к ней мужчин огромного роста. Один был одет так, как одеваются амбалы, — в грязный комбинезон и черные башмаки. Второй, высокий и хорошо сложенный мужчина, был в белом лабораторном халате, накинутом поверх джинсов, голубой рубашки и красного свитера.

«Амбал и пробирка, — подумала Халли. — Интересно, что между ними общего». Но у нее вдруг возникла весьма неплохая идея.

— Я Бен Лаури. Биохимик, — представился пробирка.

Он был чисто выбрит, с очень большими руками. Халли вполне могла бы представить его форвардом, играющим за Дюка или за университет Северной Каролины. Его голос звучал ровно и спокойно.

— Джейк Греньер. Механик по дизелям, — отрекомендовался амбал.

Халли его узнала:

— Вы ведь были на льду, когда провалился бульдозер Рокки.

— Точно. Вы там здорово показали себя, док.

— Спасибо. Что я могу сделать для вас, джентльмены?

— Не поднимать шума для начала, — сказал Лаури.

— Простите?

— Мы собираемся проводить вас в вашу комнату, — пояснил Греньер.

Халли отступила на шаг назад, ее лицо стало суровым, внутри закипала злость.

— Я так не думаю.

— Звонил Зак Грейтер, — пояснил Лаури, постукивая по карману, в котором лежало радио. — Мы ведь в дружине безопасности станции.

— Поймите, док, это же ради вашей собственной безопасности, — убеждал ее Греньер, и в его голосе ей послышалось реальное беспокойство за ее судьбу. — Вы и представить себе не можете, что творится сейчас за стенами станции. Живое тело за несколько секунд превращается в лед. Раскалывается, как стекло, если ударить его обо что-то. Вы обморозите легкие. Только представьте — глазные яблоки замерзают.

— Именно поэтому кто-то должен идти искать Фиду.

Греньер заговорил более проникновенным голосом:

— Послушайте, пусть немножко потеплеет, и я первым выйду на лед вместе с вами. Но сейчас из станции не выйдет никто.

По лицу Халли мужчины поняли, что не убедили ее.

— Мне сообщили, что вы работаете в экспедициях, — сказал Лаури. — В горах, в пещерах и других трудных местах. Я и сам успел немного поработать так, как вы. Альпы, Анды, ну и еще кое-какие горы. Основное правило: не создавай дополнительных жертв. Я прав?

Он был прав, и Халли это знала.

— Хорошо. Что будет, когда потеплеет?

— Поисковая и спасательная группы будут наготове и сразу начнут действовать, — ответил Греньер. — Мы просто созданы для подобных дел, док, и у нас есть практический опыт проведения таких операций. Не принимайте нас, пожалуйста, за орду бойскаутов, спотыкающихся друг об друга.

— Только после вас, — сопровождая слова галантным жестом, произнес Лаури. — Мы просто проводим вас до вашей комнаты, только и всего.

— И как долго вы намерены держать меня взаперти?

— До наступления времени ужина, так приказал нам Зак Грейтер. Этого времени, как мне кажется, вам вполне хватит, чтобы прийти в себя и успокоиться.

— А если я вдруг захочу выйти наружу, как вы об этом узнаете? После того, разумеется, как уйдете от моей двери?

— Дело в том, что я намерен попросить вас дать честное слово, что вы не покинете комнату. Естественно, если не возникнет какая-либо чрезвычайная ситуация. Если же вы откажетесь дать честное слово, мы будем вынуждены установить пост — поставить одного из наших мужчин наблюдать за вашей дверью. А это создаст о вас не совсем приятное мнение — приближается зима и у всех масса работы. — Лаури протянул ей руку. — Ну так как, даете честное слово?

Вздохнув, Халли пожала протянутую руку.

35

— Бренк! — заорал Жиётт, входя в грязный тренировочный зал станции.

Несмотря на веселый тон и дружеское выражение лица Жиётта, Бренк все же отступил на шаг назад. Они не разговаривали друг с другом после того, что произошло в ангаре для погружений. Жиётт подошел ближе.

— Прости меня за то, что тогда случилось, — сказал он. — Нам не следовало позволять этой пробирке встревать между нами. — Сказав это, Реми хитро подмигнул. — К тому же не грех малость принять внутрь, согласен?

Достав из спортивной сумки фляжку и отвинтив пробку, он выпил немного, а затем предложил фляжку Бренку.

— А что это?

— Кое-что особенное. Тебе понравится.

Бренк приложился к фляге, сперва осторожно, а потом отхлебнул по полной.

— А знаешь, неплохо, — похвалил он, облизывая губы. — Где ты это достал?

— Друзья из Франции готовят это зелье. У них и отовариваюсь.

Бренк протянул Жиётту фляжку. На нем были черные тренировочные брюки и красная майка на лямках. Здоровый мужчина ростом шесть футов два дюйма и весом двести двадцать фунтов. Но при взгляде на него казалось, что поверх его мускулистого тела надета толстая шуба из медвежьего жира.

— Ну, — сказал Жиётт, протягивая руку, — считаем недоразумение забытым?

Бренк окинул его подозрительным взглядом, но через секунду, пожимая протянутую руку, ответил:

— Да какие проблемы, парень? Все забыто.

— Не возражаешь, если я тоже немного разомнусь?

— Да о чем речь. Чем больше народу, тем веселее, — ответил Бренк.

Он взял пятидесятифунтовые гантели и начал попеременно отжимать их.

Жиётт стянул с себя серый свитер. Под ним оказалась майка без рукавов; ее лямки крест-накрест обхватывали торс. Бренк бросил на Реми беглый взгляд. Жиётт проверил одно тяговое устройство, другое, подготовил оба к работе. Надел старые перчатки без пальцев, для начала сделал по нескольку отжиманий и приседаний, затем установил 45-фунтовые диски на штангу для выполнения жима лежа, после чего общий вес снаряда составил 225 фунтов.

— Ты меня не подстрахуешь? Я решил увеличить прежнюю нагрузку на двадцать фунтов.

— Ну конечно, подстрахую.

Бренк не смог скрыть презрительную улыбку — этот вес показался ему комариным. Стоя у изголовья скамьи и раскинув руки, он держал их в нескольких дюймах под штангой, которую Жиётт, напрягая все силы, поднимал с рамы, балансируя над грудной клеткой и начиная упражнение. После десяти жимов его руки начали трястись, и подъем штанги замедлился.

— Давай-давай, — подбадривал его Бренк. — Ты же почти поднял ее, тащи ее, тащи!

Жиётт хрюкнул, тяжело вздохнул и положил штангу на стойку. Чтобы отдышаться, ему потребовалось несколько минут. Затем он встал и, массируя плечи и грудные мышцы, глотнул немного воды. Через две минуты он был готов продолжать.

— Следи за мной сейчас повнимательнее, — сказал он. — Что-то чувствую какую-то слабость.

— Я рядом, — успокоил его Бренк. — Ну давай.

Жиётт осилил девять жимов и половину десятого. Бренк вынужден был помочь ему положить штангу на стойку. Тяжело дыша, с красным потным лицом, Жиётт встал со скамейки. Поглаживая себя по груди, он улыбнулся:

— Горит, как в огне.

Бренк понимающе кивнул. Вес, с которым боролся Жиётт, не представлялся ему тяжелым.

— Какой вес ты хочешь поставить сейчас? — спросил Жиётт.

— Двести шестьдесят пять, — ответил Бренк.

— Ты меня разыгрываешь? Да этого не может быть. Двести шестьдесят пять?

— А то! Хочешь пари?

Жиётт растерянно посмотрел на него:

— На сколько?

— На… а в общем-то мне насрать. Давай на двадцать баксов.

— Договорились. Тогда начнем. Я добавлю вес.

Бренк с самодовольным видом добавил по двадцать фунтов на каждый конец штанги, застегнул фиксаторы.

— Смотри, как это делается. Страхуешь?

— Страхую. Давай, начали.

Жиётт встал возле головной части скамейки. Бренк начал поднимать штангу со стойки, потом остановился.

— Подожди секунду, — сказал он. — Сколько у меня жимов?

— Что?

— Сколько раз нужно поднять эту штангу?

— Шесть.

Бренк оскалился в улыбке.

— Никаких проблем.

Он взялся за штангу, поднял над грудью, опустил, снова поднял на вытянутых руках. Затем повторил все в той же последовательности. На четвертой попытке его лицо побагровело, и он, поднимая штангу, задерживал дыхание, а не выдыхал. Все его тело дрожало от напряжения, когда он поднимал штангу в последний, шестой, раз. Перед тем, как он должен был поставить штангу на раму, Жиётт сказал:

— Ставлю сотню, что еще один жим тебе не осилить.

Бренк попытался повернуться и взглянуть на Жиётта.

— Заметано, — прохрипел он.

Подвинув штангу к груди, он стал опускать ее. Его лицо приобрело цвет кирпича. Жиётт положил руки поверх рук Бренка.

— Все в норме, — успокоил его Бренк.

Жиётт подтянул штангу к себе так, что она оказалась над самым лицом Бренка, и надавил на нее.

— Прекрати! Ты что, сволочь… — Штанга уперлась Бренку в переносицу, и он замолчал.

— Лягушатник? — спросил Жиётт. — Ты понимаешь, что оскорбил меня и мою страну? Ты сделал большую ошибку, жирный скот.

Он снова надавил на штангу, на этот раз не очень сильно. Двести шестьдесят пять фунтов уже сделали свое дело. После его слабого нажатия послышались слабый хруст костей и едва слышный стон.

36

Кэрол принесла кофе, прохладительные напитки и сэндвичи с ростбифом в кабинет Барнарда. Мужчины выпили кофе, отставив все остальное в сторону. Барнард, отстегнув жемчужную булавку для галстука, протянул ее Бауману, который острым концом воткнул ее в цифровой анализатор напряженности голоса, по размерам не уступавший ноутбуку.

— А как он работает? — спросил Барнард.

— Ненапряженный человеческий голос генерирует звуки внутри известного диапазона, выраженного определенным числом герц. Обман непроизвольно генерирует звуковые аномалии, называемые «треморами Липполда». Более высокие голосовые частоты, выражаясь доступным языком.

— И это устройство работает со звукозаписями?

— Еще как.

Бауман открыл программу, и на экране компьютера появились два окна одного размера, разделенные черной вертикальной линией. Тонкая оранжевая линия пробежала прямо посредине белого поля окна, расположенного внизу.

— Эта линия будет показывать его голос таким, каким его воспринимает любое звукозаписывающее устройство.

На нижней части экрана виднелась зеленая линия на черном фоне. Сверху и снизу этой зеленой линии виднелись красные.

— Это показывает присутствие «треморов Липполда». Если зеленые линии ответов проходят выше красных, то это значит, что имеет место ложь.

Бауман промотал запись встречи Барнарда с молодым человеком, сидевшим в приемной и исполнявшим обязанности секретаря и включил воспроизведение.

«— Дэвид Геррин. Искренне рад вас видеть.

— Дональд Барнард. Спасибо, что нашли время встретиться со мной, доктор Геррин.

— Я был очень рад встретиться с вами».

— Взгляни-ка сюда. — Бауман показал на аудиографик: зеленая линия надулась, распухла и пересекла обе красные линии. — Он совсем не рад тебя видеть.

— Ну это еще ни о чем не говорит. Возможно, он думал об обеде или о своей даме сердца, или об одном из тысячи дел, от которого я его оторвал.

— Ладно, давай продолжим. — Бауман снова включил аудиозапись.

«— Поскольку я заметил, как вы смутились, позвольте кое-что вам объяснить. Это имя, Дэвид Геррин, не соответствует моей внешности. Это не то имя, которое мне дали при появлении на свет. В том имени такое множество слогов, что даже коллеги из Бангладеш находят его трудным.

— Вы правильно поступили.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить, доктор Барнард?

— Нет, благодарю вас.

— Итак. Вы директор БАРДА.

— Да. — Пауза в разговоре. — Какая интересная фотография у вас висит, — сказал Барнард.

— Вы говорите о той, что над сервантом?

— Она из Бангладеш?

— Это столица страны, город Дакка. Там я рос.

— Там всегда бывает именно так? Столько народу? Я не понимаю, как ходит транспорт, если на улицах такие скопления людей.

— Нет, не всегда.

— Значит, это час пик.

Геррин улыбнулся:

— Этот снимок был сделан в десять часов утра в воскресенье. Представьте себе час пик на Таймс-сквер, который никогда не кончается. В Дакке всегда так.

— А как было в то время, когда вы жили и росли в этом городе?

— Тогда было ужасно. Конечно, не так, как сейчас. Сейчас ситуация просто невообразимая. Но достаточно плохо, в этом я могу вас заверить.

— Вы там бывали? Я имею в виду в последнее время, — спросил Барнард.

— Я недавно присутствовал на конференции, которую там устроила ООН. Но, как я понимаю, ваше время бесценно. Поэтому мы должны поговорить о причине, которая привела вас сюда. К сожалению, у меня нет копии того отчета».

Бауман остановил запись.

— Какой ему был смысл врать в этом месте? — спросил Барнард.

— Либо он не пытался получить копию отчета, либо она у него есть, и он не хочет, чтобы ты об этом знал.

— Ну а какой для него в этом смысл?

— Он опасается, что ты поймешь, что в нем что-то не так.

— Чертовски верно. Эмили Дьюрант не принимала наркотики, — в сердцах выпалил Барнард.

— Ну, поехали дальше, — сказал Бауман, снова включая запись.

«— Так, значит, у вас нет никаких предположений насчет того, отчего она умерла? — спросил Барнард Геррина.

— Абсолютно никаких.

— Но ведь из Новой Зеландии вам должны были прислать отчет?

— Я сам не обращался к ним по поводу розыска. Мой ассистент…»

— Взгляни-ка на это, — сказал Барнард.

— Сплошная ложь.

«— …но я могу попросить ее заняться этим вплотную, — продолжал Геррин».

— И снова ложь, — с трудом сдерживая злость, сказал Барнард.

«— Могу ли я спросить, чем вызван ваш интерес к этому делу? — задал вопрос Геррин.

— Эмили Дьюрант некоторое время работала со мной. Известие о ее смерти буквально привело меня в состояние шока.

— Да, понимаю. Вы, помнится, упоминали об этом. — Голос Геррина звучал озадаченно. — Это было так неожиданно, что и говорить. Печально, что такие события вовсе не редкость на Южном полюсе. Совершенно негостеприимное место. Кстати, а вы там бывали?

— Да. Один раз. А вы?

— О, нет. Я теплолюбивый человек.

— Вы знали Эмили? — неожиданно сменил тему Барнард.

— Знал ли я ее? Вы имеете в виду лично? Боюсь, что нет. Она была… вам это известно, исследователем. Но вы-то ее, наверное, знали?

— Да, — подтвердил Барнард.

— А почему она перешла от вас к нам? — поинтересовался Геррин.

— В БАРДА мало перспектив. Можно отработать двадцать лет и оставаться сотрудником 13-го разряда по шкале ставок заработной платы.

— Понятно. Даже ученые оцениваются деньгами, — сочувственно произнес Геррин.

— Так вы знаете, от чего она умерла?

— Вы только что уже спрашивали меня об этом.

— Что вы говорите? Тогда простите, — ответил Барнард, а экран показал степень обмана, допущенного им при произнесении этой реплики.

— Не стоит извиняться. Но я действительно понятия не имею, отчего она умерла».

— Вот дерьмо, — злобно прошипел Барнард. — Это уже гигантская ложь.

«— Вы разве еще не получили протокол вскрытия? — спросил Барнард Геррина.

Ясно различимый вздох:

— Всем известно о том, что все, что исходит из Новозеландского центра медицинских исследований, идет чрезвычайно медленно. Сначала материалы поступают в местную полицию. Потом в ведение госаппарата. А уже после этого к нам. Возможно.

— Единственное, что действует медленнее, чем бюрократ, — это два бюрократа, — резюмировал Барнард.

— Лучше и не скажешь, — засмеялся Геррин. — А как поживает там ваш ученый? У вас есть какие-либо вести от него?»

Бауман остановил запись.

— А о чем он врал здесь?

— Не знаю, — ответил Барнард.

— Ложь не в первом вопросе, — заметил Барнард, — где-то во втором.

Оба вперили взгляд в экран. Первым заговорил Барнард:

— Он…

— Что?

— Он знает, что на замену послана женщина.

— А какой ему смысл врать по этому поводу? — спросил Барнард.

— Он не хочет, чтобы мы знали о том, что ему известно, что на замену послана женщина. Черт побери, Уил. Что вообще происходит?

Бауман нажал клавишу «воспроизведение».

«— От нее. От Халли Лиленд, — ответил Барнард Геррину. — Вам знакомо это имя?

— Нет. Никогда не слышал».

— Еще одна гигантская ложь, — прокомментировал его ответ Барнард.

«— Так у вас есть какие-нибудь вести от нее? — спросил Геррин.

— Нет. Может быть, у вас есть какие-либо новости оттуда?

— Нет, уже несколько дней. НАСА использует большую часть времени, когда возможна связь через спутник. К тому же эти волнения на Солнце».

— Ну хоть это-то правда, — сказал Бауман.

«— А вам известно, над чем работала Эмили Дьюрант? — спросил Барнард.

— В подробностях? Да нет, я как-то не брал это в голову.

— Что вы говорите! Просто удивительно, — изумился Барнард.

— Ха-ха. Мне нравится это выражение, — шутливым тоном произнес Геррин. — «Не брать в голову». Как вы думаете, откуда оно появилось?

— Я уверен, что «Гугл» может тут же указать вам первоисточник. — В голосе Барнарда слышалось явное раздражение.

— Я мог бы поручить кому-нибудь из моих сотрудников подробно ознакомиться с исследованиями, которые проводила доктор Дьюрант».

— Вот сукин сын, — сказал Барнард Бауману. — Он и не собирался делать это.

«— Могу я попросить вас еще об одном одолжении? — обратился Барнард к Геррину. — Когда вам станут известны подробности смерти Эмили, известите меня об этом.

— В тот самый момент, когда я узнаю что-либо, я сразу позвоню вам».

— Сомневаюсь, — прокомментировал его ответ Бауман.

Несколько минут ничего не значащего разговора. Звуки двигающихся тел.

«— Очень приятно было встретиться с вами, доктор Барнард».

— И даже тут он не удержался от лжи, — поморщился Дон. — Гнусная задница.

Бауман выключил аппарат. Некоторое время мужчины сидели молча, затем Барнард сказал:

— Почему он нагромоздил такое количество лжи?

— Почему он притворялся, будто не знает о том, что на замену Эмили направлена женщина? — спросил Бауман. — И отрицает, что ему известно ее имя.

— Он врал, когда я спросил его, знает ли он, отчего умерла Эмили, — припомнил Барнард. — Так что он наверняка в курсе, что с ней произошло.

— Что еще? — спросил Бауман.

— Он врал, когда я спросил, знал ли он ее. Значит, он ее все-таки знал.

— Да. И он знал, что на замену ей послана женщина.

— И он знал ее имя.

Какое-то время назад Барнард ощутил голод. Но теперь, глядя на тарелку с сэндвичами, он почувствовал, что аппетит улетучился.

— Но что, черт возьми, заставляет его врать об этом? — произнес Бауман, и было видно, что этот риторический вопрос не дает ему покоя.

Снова повисла пауза. Бауман взял с тарелки один из сэндвичей, принесенных Кэрол. Толстый ломоть белого хлеба, кудрявый салат, кружки помидоров и бермудского лука, дижонская горчица. Сверху сэндвичи были накрыты красной слабо прожаренной говядиной с кровью. С сэндвича, который Бауман держал в руке, на кофейный столик капала кровь. Он положил сэндвич обратно на тарелку и уставился на эти красные капли. Взяв одну из белых салфеток, принесенных Кэрол, стер со столешницы кровь. Выражение его лица изменилось. Подняв голову, он посмотрел на Барнарда:

— Дело здесь не в науке.

— Как тебя понимать? Они же сказали нашему директору, что это был исследовательский проект чрезвычайной важности.

— Дело не в исследованиях.

— А тогда в чем?

— Им наплевать на исследования. Их не интересует наука. Главное для них — это замена. Вся эта кутерьма связана с Халли Лиленд.

37

Когда Лаури и Греньер проводили Халли до ее комнаты, было два с небольшим часа дня. Значит, до похода на ужин в обеденный зал оставалось почти три часа. Она пролежала без сна пару часов, потом вдруг неожиданно заснула и после недолгого сна проснулась опять. Слезла с койки, загрузила компьютер, подключенный к станционной сети, и проверила свою электронную почту. Ничего.

В дверь постучали. Это была Агнес Мерритт.

— Как вы узнали, что я здесь? — спросила Халли.

— Мне положено все знать. К вашему сведению, я как следует взгрела Грейтера. Он божится, что делал все для вашего же блага. Солдафон, но ведь он еще и начальник. Расскажите мне о Фиде.

Халли описала ей встречу с Фидой, состоявшуюся накануне, а закончив, сказала:

— Он рассказал о «Вишну». А почему вы ничего не сказали мне об этом?

Она подумала, что Мерритт придет в смущение от этого вопроса. Ничего подобного не произошло, возможно, она лишь слегка смутилась.

— Я не пыталась ничего скрывать. Вспомните, ведь это я сказала, что вам надо обсудить с Фидой ход исследований? Я знала, что он все представит вам правильно.

«Что ж, звучит резонно», — подумала Халли.

— Ну а что с Грейтером?

Мерритт пожала плечами.

— Он ведь человек НАСИ. А это структура в составе ГЭНЕРГО. И занимаются они нефтью.

— Значит, что-то, подобное «Вишну», может вызвать у него испуг.

— Вполне вероятно.

— Фида думал, что Грейтер, возможно, убил Эмили.

Мерритт посмотрела на нее скептическим взглядом.

— Грейтер — жестокий и злобный. Ненавидит женщин и не пытается этого скрывать. Но убить Эмили? Ну не знаю… — Ее тон и выражение лица ясно говорили о том, что она не отбрасывает полностью возможность того, что предполагал Фида.

— Что-нибудь изменилось с тех пор, как вы рассказали ему о «Вишну»? — спросила Халли.

— Он стал более мягким и дружелюбным, раз уж вы об этом упомянули. Это показалось мне тогда странным. А сейчас я думаю, что он, вероятно, пытался отвлечь этим внимание. Ну что-то вроде дымовой завесы. — Агнес сморщилась и покачала головой. — Это безумство. Но убийца не будет заранее предупреждать о своих намерениях.

— Так вы все-таки считаете, что он мог убить Эмили? Из-за «Вишну»? — Халли почувствовала, как что-то задвигалось у нее в желудке. Не боль, скорее напряжение. Она подумала о Дайане Монталбан. — И, возможно, он приложил руку к исчезновению Фиды.

— Я даже не могу поверить, что мы сейчас обсуждаем такое.

— Я истолковываю эту вашу фразу как утвердительное «да».

— Лучше как «вполне возможно».

— Вы можете связаться с ННФ?

— Только после того, как появится связь.

— У вас есть линия, защищенная от прослушки?

— Вы имеете в виду линию, которой пользуются работники ЦРУ? На полюсе довольно трудно отведать гамбургер и найти бензин.

— Я не могу выйти наружу, поскольку сейчас действует условие номер один. Полеты отменены. Ни телефона, ни электронной почты. Разве люди не обсуждают между собой эти смерти?

— Разумеется, обсуждают. Этот цирк, который Грейтер устроил в обеденном зале, никого не убедил. А возможно, даже ухудшил ситуацию. Большинство людей склоняются к мысли о том, что он что-то скрывает.

— Находясь в обеденном зале, я поймала на себе несколько явно враждебных взглядов. Люди думают, что именно я занесла сюда патогенные микроорганизмы.

— Некоторые и вправду так думают. Сколько таких людей, я не знаю, но полагаю, что немало.

Внезапно Халли почувствовала острый спазм в области живота. Ощущение было такое, будто огромный кулак изо всех сил сжал ее желудок, затем боль отступила. Она вспомнила Дайану Монталбан, умирающую от потери крови на полу в обеденном зале… Еще один спазм, от которого она вздрогнула и застонала.

— Что с вами? — спросила Мерритт.

— Просто судорога, — ответила Халли, не желая прерывать разговор. — Так что в отношении Грейтера?..

— Ничего. По крайней мере, до восстановления связи.

— А вы не знаете, когда снова могут возобновиться полеты?

— Они прекращаются при температуре шестьдесят градусов. А у нас сейчас на двадцать градусов ниже установленного предела. Мне самой просто ненавистна мысль о том, что зимовка может начаться раньше в этом году.

— И будет продолжаться восемь месяцев, так?

— Да.

Халли представила себе заключение в этом самом труднодоступном на земле месте в компании с полярниками, падающими замертво, лишающимися рассудка, пьющими, сидящими на наркотиках, возможно, даже и убивающими друг друга, и все это в герметично закупоренной станции, атмосфера в которой, быть может, заражена смертельно опасными патогенными микроорганизмами.

Семь бед — один ответ, надо попробовать…

— Агнес, вам что-либо известно о «Триаже»?

Нахмуренные брови, секундное раздумье — и то, и другое можно объяснить старанием припомнить давно забытый факт. А может, тут нечто иное.

— Это методика оказания неотложной медицинской помощи. Отбор тех, кому она необходима. Или не необходима. А почему вы об этом спросили?

— Да просто из любопытства. Мейнард Блейн как-то упоминал об этом, когда мы с ним пили кофе. — Конечно, это была ложь, но ведь детективы часто используют ложь, чтобы добраться до правды, разве не так? — Он очень воодушевился, рассказывая мне об этом. Но, к сожалению, пока я собиралась расспросить его поподробнее, ему пришло сообщение на пейджер и он поспешно куда-то ушел.

— Так это Блейн рассказывал вам об этом? А когда?

— Вчера. Он думал, чем бы ему заняться, и вдруг подсел ко мне. Вы же его знаете. — Халли хитро подмигнула и вдруг почувствовала, что в ее желудке и кишечнике происходит нечто серьезное.

— Не представляю, о чем он мог говорить. — Мерритт выглядела озадаченной и весьма расстроенной.

— Может, это название какого-то исследовательского проекта?

— Нет. Я бы наверняка знала о его существовании.

Темы для разговора, казалось, исчерпались, и беседа непроизвольно подошла к концу.

— Очень мило с вашей стороны, Агги, было навестить меня.

— Мне надо заняться своими пробирками. — Взглянув на часы, Мерритт встала. — Уже пять. Вам скоро можно будет выходить из комнаты. Встретимся за ужином.

Мерритт ушла. Халли чуть подождала, дав ей пройти некоторое расстояние по коридору. Она хоть и дала Лаури и Греньеру честное слово, но если дело дойдет до объяснений, ее нынешнее состояние можно будет считать критическим. Она встала, сделала глубокий вдох и бегом бросилась в дамский туалет.

38

Единственным преимуществом, которое давал приступ поллярии, было достаточное количество времени на раздумья в ожидании, что приступ пройдет сам собой.

Секрет, которым владела Халли, вполне мог ее убить. Она понимала это все отчетливее. С исчезновением Фиды она снова оказалась в том же положении, в котором пребывала в самом начале, — не могла довериться никому, ни единому человеку.

И уж ни в коем случае не Блейну. Он соврал ей в отношении Эмили, и это было первым странным событием за время ее визита сюда. И с того момента все, что было связано с Блейном, становилось все более странным. Почему он так поступил? Халли приходила в голову лишь одна мысль: он был каким-то образом связан со смертью Эмили. Все это выглядело непонятно. Халли знала о похождениях Джона Уэйна Гейси, Теда Банди и прочих очаровательных психопатов, которые казались соседям идеальными людьми, а сами пытали, убивали и поедали своих жертв. Но кем же все-таки был Мейнард Блейн? В ее сознании он больше ассоциировался с неловким и нескладным повесой, нежели с убийцей-садистом.

Ну а что в отношении Грейтера? Ранее она поместила его в первые ряды подозреваемых. Но потом он согласился просмотреть поименный список персонала станции. Стало быть, ему известно, что на станции нет ни одного мужчины, имя которого начинается с «Эм». При этом Халли не видела экран монитора, так что, вполне вероятно, заверения Грейтера также являются ложными. Но в действительности она так не думает. Тогда, во время просмотра, Халли видела в его глазах признаки человеколюбия. Он старался что-то от нее скрыть, и это, как показалось Халли, было чувство вины за гибель тех матросов. И хотя Грейтер презирал свою гулящую бывшую, но, возможно, он чувствовал вину за то, что оставил свою жену в затруднительном положении и с нарастающим чувством отчаяния в душе.

Ну а Бренк? Вполне вероятный вариант.

И еще множество других мужчин, о которых Халли вообще ничего не знает. Под конец она поймала себя на том, что постоянно задает себе один и тот же вопрос: «Ну кому ты поверишь, если ты не можешь доверять вообще никому?» Ответ нашелся сразу: не «кому», а «чему». Она всегда может доверять только науке.

Халли уже почти подытожила свои размышления, как вдруг дверь распахнулась и в туалет вошли две женщины. Каждая уселась на унитаз.

— Ну, что думаешь? — спросила одна; ее голос был настолько грубым, что больше подходил бы мужчине, — полярное горло.

— Думаю, это она, — ответила ее спутница вполне нормальным голосом.

— Я тоже.

— Вопрос в том, что с этим делать.

— Это действительно вопрос. Но, знаешь, что? — спросил мужеподобный голос.

— Что?

— На этот вопрос, да еще в таком месте, есть тьма тьмущая ответов.

— Ты что, толкуешь об этой новой пробирке? — спросила Халли, стараясь придать своему голосу грубое звучание и преувеличенный южный акцент. В этом наверняка не было необходимости, поскольку с этими женщинами она до этого не общалась. Но на всякий случай.

— Кто это? Я и не знала, что здесь еще кто-то.

— Не волнуйся, это я, Брейден. Чертова поллярия. Я уверена, что она принесла с собой какую-то заразу.

— Против фактов не попрешь. Она приезжает — и женщины сразу начинают помирать. — В мужеподобном голосе звучали злоба и угроза.

— Она же отваливает отсюда в субботу, верно?

— Если самолеты будут летать. Послушай, что я скажу: ни одна зараза не заставит меня зимовать здесь, рядом с этим мешком, полным смертельных бацилл. Да и не только меня. Она должна слинять отсюда, а как — это не наша забота.

— А кто тут еще, ты говоришь? — спросила женщина с нормальным голосом.

Но Халли уже пробралась к выходу и выскользнула через приоткрытую дверь. Формально она все еще находилась под арестом, или как там еще можно назвать ее вынужденное пребывание взаперти. Она надеялась, что Грейтер не сделал какого-либо официального объявления об ограничении свободы ее передвижения по станции. Если он и вправду не заявил об этом во всеуслышание, то в курсе ситуации лишь сам Грейтер, Греньер, Лаури и Мерритт. Ей надо рискнуть и обратиться непосредственно к ним. Ну а что они смогут сделать, кроме водворения ее обратно в комнату? Халли чувствовала угрызения совести из-за того, что нарушила слово, но если посмотреть на происходящее с другой стороны, то сложившаяся ситуация требует ее повышенного внимания. Грейтер не хочет признавать очевидное, но что-то очень нехорошее происходит в этом расположенном отдельно от мира и вдруг внезапно разгерметизировавшемся автоклаве, который они называют станцией.

Вернувшись снова в комнату, Халли надела толстый шерстяной свитер и парку. Распихала по карманам шапку, перчатки, взяла запасной дайверский нож и налобный фонарь. Спустившись в лабораторию, чтобы взять еще кое-какое снаряжение, она пошла дальше, все еще никак не привыкнув к освещению коридора, срабатывающему согласно ее шагам. Она прошла мимо какой-то женщины, которая даже не подняла на нее глаз; мимо мужчины, набиравшего сообщение на телефоне. Он лишь мельком взглянул на нее. Халли не могла совладать с собой и оглянулась назад, после того как разминулась с этими двумя — никто за ней не шел, — и оборачивалась, пока шла по коридору.

Дойдя до ведущей в подземный этаж герметичной двери, девушка в последний раз оглянулась и не увидела ни одного светового пятна в только что пройденном коридоре. Она прошла через дверь, уверенная в том, что она здесь одна и что за ней никто не наблюдает.

39

Идя по главному подземному коридору, Халли старалась держаться вплотную к ледяной стене, рассчитывая на то, что это позволит не включать освещение в секциях коридора по мере ее продвижения вперед. Однако это не сработало, и освещение все равно включалось. C этим ничего нельзя было поделать, поэтому она решила идти как можно быстрее, чтобы оказаться как можно дальше от входа.

Все, что Халли наметила, надо было делать как можно быстрее, и не только для того, чтобы остаться незамеченной. Она не хотела рисковать и заходить за полярным обмундированием на склад, расположенный в другом конце станции. При переходе из жилой зоны, где температура поддерживалась на уровне пятидесяти четырех градусов, в подземный этаж, где было минус шестьдесят, у Халли перехватило дыхание. Но ее опыта хватало для того, чтобы не делать глубоких вдохов.

Зажав в руке дайверский нож, девушка бесшумной тенью шла по главному коридору, моля Бога о том, чтобы не забыть маршрут, по которому ее вел Грейтер, сопровождая во время экскурсии. Она хорошо помнила первый поворот направо, после которого был переход длиной в двадцать ярдов в боковой коридор. Теперь она уже не волновалась из-за освещения и, пройдя через этот коридор, повернула налево и перешла в другой. По этому коридору следовало пройти большое расстояние, затем свернуть в узкий проход, перекрытый тяжелым черным занавесом.

Зайдя за занавес, Халли включила налобный фонарь и расстегнула застежку-молнию на сумке. Харриет Ланеэн была в той же одежде, в которой умерла. Замерзшая кровь покрывала ее грудную клетку толстым красным панцирем. Лицо было бледно-восковым. На теле не наблюдалось никаких следов заиндевелости — влажность в этом помещении практически отсутствовала. Халли мысленно поблагодарила кого-то, кто закрыл ей глаза.

Она никогда не испытывала страха перед мертвыми телами, даже перед травмированными или изуродованными. Но эти тела были другими. Они в глубине ее души возбуждали нечто похожее на детский ужас, не выразимый словами и практически непреодолимый: страх того, что эти тела могут вдруг встать и взять ее с собой в свой нынешний мир. Халли с трудом удерживала себя от того, чтобы не отскочить от них и не броситься бежать.

Надев хирургическую маску и перчатки, взятые из лаборатории, девушка достала из карманов пластиковые пакетики и тампоны для взятия мазков из носовых ходов. Вставив один тампон глубоко в правую ноздрю Харриет Ланеэн, протолкнула его через носовые проходы в решетчатые пазухи до тех пор, пока не почувствовала, что тампон уперся в твердое препятствие. Она повернула в пальцах палочку с намотанным тампоном, затем осторожно извлекла его из носа и, положив в пластиковый пакет, спрятала в сумку. Повторила эту процедуру с левой ноздрей Харриет, а затем взяла аналогичные мазки у Дайаны Монталбан и Рокки Бейкон. Носовая кровь замерзла, но Халли рассчитывала на то, что эти тела пробыли в этом станционном морге не столь долго, чтобы холод уничтожил все следы патогенных микроорганизмов, присутствовавших в крови. Глядя на трех лежащих перед ней мертвых женщин, Халли сказала:

— Простите, но мне необходимо было это сделать. Думаю, вы бы одобрили мои действия. Спасибо вам за это.

Она застегнула молнию на сумке и вышла из морга, чувствуя, как прежний страх уходит. Но тут ее начало знобить так сильно, что пришлось сжать челюсти. «Насколько все-таки капризна и непредсказуема судьба, — подумала Халли. — Мне посчастливилось остаться живой в криопэге, для того, чтобы замерзнуть здесь».

Идя к моргу, она на каждом углу, где необходимо было повернуть, нацарапывала дайверским ножом маленькие стрелочки. И вот теперь, менее чем через пять минут, она уже стояла перед герметичной дверью, за которой находилась станция.

Лаборатория, в которой работали Эмили и Фида, располагалась на первом этаже, в отсеке «А», за герметичной дверью с предупреждающим знаком. Она постоянно была закрыта, но Мерритт еще при первой встрече дала Халли ключ. За свою жизнь доктор Лиленд видела множество микробиологических лабораторий, все они были практически одинаковыми, разве что большинство из них превосходили по размерам эту. Ряды белых настенных шкафов, две раковины из нержавеющей стали, верстак с установленным над ним колпаком вытяжной вентиляции. В центре на верстаке стояли автоклав, центрифуга, микроскопы, стойки для тестовых пробирок. Газовые горелки, эксикаторы, инкубационные шкафы.

За то время, которое потребовалось Халли на то, чтобы добраться до лаборатории, мелкие красные ледяные кусочки, прилипшие к тампонам, начали размягчаться под действием тепла ее тела. Девушка приготовила шесть чашек Петри с красным агаром в качестве питательной среды. С помощью стерильной проволочки, изогнутой в петлю и предназначенной для посева микроорганизмов, переместила то, что было на ватных тампонах, к краям и по несколько раз макнула каждый из тампонов в три отдельных секции на поверхности каждой чаши. Микробиологи называли эту процедуру «засеять газон».

Поскольку Халли не знала, что именно пытается вырастить, то не знала и оптимальной температуры инкубации. Многие патогенные микроорганизмы предпочитают температуру плюс восемьдесят шесть по Фаренгейту, поэтому Халли установила это значение на лабораторном инкубаторе и стала ждать, пока он разогреется до нужного уровня.

Ожидать чего-либо необычного прямо сейчас не имело смысла. Бактериям обычно требуется от двадцати четырех до семидесяти двух часов для колонизации питательной среды. Весьма возможно, патогенные микроорганизмы, присутствующие в крови, взятой с мазками, проявят большую интенсивность роста. Халли прошла в дальний конец лаборатории с намерением проверить образцы «Вишну», поднятые ею из криопэга. Биоматериал хранился в тридцатигаллоновом контейнере с водой из криопэга, которую добыл Жиётт в то время, пока она была под водой. Контейнер стоял в холодильнике — это был единственно возможный способ поддержать температуру, равную температуре воды в криопэге. Никаких изменений в добытом ею микроорганизме Халли не заметила и посчитала это хорошим знаком.

Подойдя к двери и протянув руку к электровыключателю, она вдруг решила еще раз проверить температуру в инкубаторе. Халли была настолько усталой и изможденной, что, устанавливая ее, вполне могла допустить ошибку.

Она посмотрела внутрь инкубатора через стеклянный глазок.

— Что это, черт возьми! — Она инстинктивно отпрыгнула назад.

Полосы, похожие на яркие, прочерченные желтым карандашом линии, появились на красном агаре во всех шести чашах.

К тому времени, когда Халли закончила все дела в лаборатории, время ее «домашнего ареста» истекло. Девушка дошла до того места, где коридор раздваивался. Одна его часть вела к кабинету Мерритт, вторая — к кабинету Грейтера. Мерритт или Грейтер? Она остановилась, прислонившись спиной к стене, пережидая приступ головокружения. Мерритт права: ей становится хуже. В дополнение ко всему у нее болело и саднило горло, и причина не в обморожении, полученном ею в первый день; источник боли находится глубже, да и сама боль была более сильной, похожей на приступ стрептококковой инфекции.

Так куда же идти? Халли потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться, кто где сидит. Она посмотрела в оба рукава пересекающегося коридора. Левый вел к Мерритт. Правый — к Грейтеру.

40

Грейтера в кабинете не оказалось.

Халли прошла в офис связистов и спросила, где он.

— Он вышел из станции на лед, — ответил дежурный оператор. — Часть посадочных огней перегорела.

— А я думала, условие номер один еще действует.

— Да, оно действует. Но самолеты не смогут приземлиться, если эти огни не будут работать должным образом. Надо быть готовыми к приему самолетов.

— Он взял кого-нибудь с собой?

— Нет, не взял.

— А когда он вернется?

— Думаю, часа через два.

— Как только он вернется, пожалуйста, попросите его позвонить мне. По важному делу.

— Будет сделано, док, не сомневайтесь.

Халли уже привыкла к тому, что все амбалы, разговаривая с пробирками, используют обращение «док».

— Заранее спасибо.

— Ну что вы, мэм. — Оператор посмотрел на дверь кабинета, а затем снова перевел взгляд на Халли.

Его лицо было частично прикрыто спадающей длинной прядью каштановых волос и типичной для полюса бородой. Но под всей этой растительностью Халли ясно видела, что перед ней еще очень молодой человек. У него были большие веерообразные уши, круглые щеки с множеством родинок, подбородок с ямочкой и плоский, сплющенный нос. В его глазах Халли увидела страх.

— Могу я спросить вас кое о чем? — вновь заговорил парень.

— Конечно.

— Эти женщины… те, что умерли…

— Да.

— Как вы думаете, что с ними случилось?

— Рокки Бейкон была больна и перед этим попала в аварию. А вот насчет Харриет Ланеэн и Дайаны Монталбан я не знаю.

Парень помолчал, глядя на Халли неуверенным взглядом, а потом спросил:

— А вы не думаете, что здесь, на станции, что-то есть? Ну, какой-то вирус?

Ободряющая ложь или пугающая правда? Халли решила вложить в ответ понемногу и того, и другого.

— Я этого не знаю. Но я знаю, что умерли только женщины.

Следующую фразу оператор произнес тихо, почти шепотом:

— Люди говорят, что это вы с собой что-то сюда привезли.

— И вы тоже так думаете?

— Мне это кажется бессмыслицей.

— Да? И почему?

— Вы-то ведь не умерли.

— Так оно и есть.

— Я хочу сказать одну вещь. Это моя первая поездка на полюс. И последняя.

— Вряд ли я буду вас переубеждать.

— Можно спросить вас еще кое о чем?

— Конечно.

— Док Фида словил пингвина?

— Так говорят.

— А вы считаете, что этого не может быть?

— Я его почти не знала.

— А вот я знал доктора Фиду.

— Вы не называете его по имени, под которым он известен на полюсе?

— Оно ему не нравилось. Я его понимаю, потому что у меня примерно та же ситуация. Знаете, как они меня называют? Ньюман. Вы же знаете Альфреда Е. Ньюмана?

Халли все поняла. Красивые люди тянутся к себе подобным. То же делают и те, кто находится на другом краю этого спектра.

— Он был немного странным. Да здесь у всех есть небольшие странности. Но он… словить пингвина… Это не укладывается в голове.

— А знаете, у меня это тоже в голове не укладывается.

Кажется, парень почувствовал облегчение от того, что не он один чувствует подобное.

— Приятно было с вами побеседовать, — сказала Халли.

— Мне с вами тоже.

Она пошла к двери. Голос оператора ее остановил:

— Послушайте, док!

— Да?

— Здесь много странных людей. Многие из них напуганы до смерти. Берегите себя и будьте осторожны.

41

Высота над уровнем моря, сухость и поллярия явились причинами обезвоживания организма. Халли не чувствовала аппетита к твердой пище; ее мучила жажда и очень хотелось сока, воды, кофе — хотя от кофе, как ей казалось, сейчас было бы лучше воздержаться. Идя в обеденный зал, она думала о том, что такой долгой и непрерывной полосы невезения, как та, в которую она попала сейчас, у нее, похоже, никогда до этого не было. Халли все еще думала об этом, когда, отойдя от раздачи с двумя большими бокалами яблочного сока, вдруг увидела то, что приняла за внезапную удачу. Мейнард Блейн сидел один за столиком в углу и накручивал спагетти на вилку. Она села напротив него за тот же столик.

— А разве вы еще не должны находиться в своей комнате под замком или под честным словом?

— Сейчас самое время ужина. А почему почти никого нет?

— Они боятся. Не хотят контактировать с другими людьми. — Мейнард поддел на вилку пучок спагетти, с которого капал соус «Маринара». — Особенно они не желают контактировать с вами. Я слышал, Грейтер распорядился поместить вас под домашний арест. Как же вы здесь оказались?

— А как вы сами здесь оказались, Мейнард?

Он пожал плечами:

— Я ненавижу сидеть в своей проклятой комнате.

— Нет, я говорю о другом: а как же вы еще сидите здесь со мной?

— Я думаю, что все эти разговоры — попросту чушь собачья.

— О том, что я занесла сюда какой-то экзотический микроб?

— Да. — Перестав накручивать на вилку спагетти, Мейнард более внимательно посмотрел на собеседницу. — Но, может быть, я и ошибся. Вы не очень хорошо выглядите.

— Что же, спасибо за комплимент, Эмби.

Он посмотрел на нее таким взглядом, как будто она только что дала ему пощечину.

В некоторых смыслах поллярия может быть очень полезной. Может, в таком промывании кишечника что-то есть, подумала Халли. «Эмби» не было производным от имени, начинающимся с «Эй-Эм». Акцент Эмили, выросшей в штате Джорджия, придавал слову такое звучание, которое и зафиксировала аудиозапись. На самом деле это «имя» обозначало начальные английские буквы имени и фамилии: M. В. Это были инициалы Мейнарда Блейна.

— Как вы меня назвали?

Подавшись вперед, Халли говорила с ним тихим голосом, хотя в этом не было необходимости. Вблизи них был занят только один столик, за которым сидел мужчина, но этот столик находился явно вне зоны слышимости. Но Халли хотелось произвести впечатление на собеседника. Поэтому она свистящим шепотом произнесла всего лишь одно слово:

— «Триаж».

Блейн вскочил со стула настолько резко, что залил рубашку соусом для спагетти. Он стоял и молча смотрел на расплывающиеся ярко-красные кляксы, словно вообще позабыв о присутствии Халли.

— Сядьте, — резким тоном приказала она. — Мы можем сделать все, что надо, прямо здесь и вдвоем. Или вы хотите, чтобы при этом присутствовал Грейтер?

Мейнард сел.

Халли заговорила, и ее голос дрожал от с трудом сдерживаемой злости.

— Вы сказали мне, что почти не знали Эмили. А я знаю, что вы спали с ней. Почему вы врали?

Оглядевшись вокруг, Блейн придвинулся ближе к ней.

— Пожалуйста, говорите потише.

— Я и так говорю тихо. Но могу заговорить и громко. Так ответьте мне.

— А вы бы хотели иметь репутацию бойфренда, которого бросила ученая дама, впоследствии умершая при подозрительных обстоятельствах?

Халли откинулась на спинку стула. В его ответе был резон. Почему же ей это раньше не пришло в голову? Влияние полюса на мозг. Нет, она еще слишком мало времени провела здесь.

— Но ведь другие люди должны были знать о ваших отношениях, верно?

— Мы вели себя осмотрительно. Редко ели за одним столом, никак не выказывали нашу симпатию на публике — все делали очень профессионально.

— Почему?

— Меня это мало беспокоило. Но она хотела, чтобы все было именно так.

— И вы знаете причину?

— Она опасалась, что пойдут сплетни, а это могло подорвать ее шансы на получение следующих грантов.

— А от кого это зависело?

— От Грейтера и Мерритт. Они оба ведут личные дела всех, кто здесь работает. Если вы этого еще не заметили, могу сказать, что женщины — отнюдь не самая любимая Грейтером половина человечества. А женщин, которые спят с кем попало, он ненавидит больше всего. Она боялась, что он ославит ее за это везде и всюду.

— Вы знаете что-нибудь о «Вишну»?

— Знаю. Это то, что Эмили обнаружила в криопэге.

— И что она рассказывала вам об этом?

— Немногое. Жрет двуокись углерода, как заведенный… что-то вроде этого. А какое это имеет отношение ко всему остальному?

— Расскажите мне о «Триаже», — попросила Халли.

Она помнила прочитанную однажды в книге фразу «кровь отхлынула от его лица», но до этого никогда не видела, как это бывает в действительности. Рот Блейна наполовину раскрылся, но из него не вырвалось ни звука. Наконец, не глядя на нее, Блейн спросил:

— Рассказать о чем?

— Придется пригласить Грейтера поучаствовать в нашей беседе, Эмби. — С этими словами Халли поднялась со стула.

— Пожалуйста, не называйте меня так. И сядьте. Пожалуйста, — шепотом взмолился он.

— Хорошо, но это в последний раз.

— Если разговор выйдет за пределы нашего столика, это может стоить мне карьеры.

— Это может стоить вам куда больше, если вы окажетесь причастным к смерти Эмили.

Чтобы расслышать следующие его слова, Халли пришлось пригнуться.

— Я создаю новый вирус, который способен выводить из строя солдат противника, не убивая их. «Гуманные боевые действия», так это у них называется.

— У кого это «у них»?

— У инициаторов этого проекта.

— Этого недостаточно, — покачала головой Халли.

— Вам известно, что у пикорнавирусов имеются те самые длинные, многофункциональные участки РНК, с которых не считываются белки. Моя задача состоит в том, чтобы найти начальную точку рибосомального считывания, что заставит заработать рибосомы, а те белки, которые будут синтезироваться на вирусной РНК в зараженной клетке, вызовут у нее иммунную реакцию.

— Скажите же бога ради, почему вы решили заниматься этим именно на Южном полюсе?

— Чтобы вирус не смог распространяться.

— Распространяться? Если он вырвется наружу?

— Да.

— Выходит, вы используете всю станцию в качестве одной большой лаборатории с четвертым уровнем биологической защиты.

— Господи, да нет же. Я ведь еще раньше говорил вам. Моя лаборатория биологически безопасна. А «Триаж» тем более не предназначен для того, чтобы убивать людей. Он просто должен обездвиживать их.

— Не предназначен! Вы сами не знаете этого наверняка, а иначе здесь бы не работали. Вы только что сами упомянули об этом.

Блейн не соглашался с тем, что сказала Халли, но и не отрицал этого. Халли снова почувствовала спазмы в желудке. Брожение и урчание были слышны и ей, и Блейну.

— Поллярия, — с улыбкой заметил Блейн. — Повезло вам.

— А существует ли какая-либо вероятность того, что ваши патогенные организмы пробили брешь в биозащите и убили этих женщин?

— Да что вы, этого не может быть.

— А какой опыт работы с патогенными организмами третьего и четвертого уровней у вас имеется?

— Достаточный. Иначе бы меня не выбрали для участия в этом проекте.

— Что надо сделать перед тем, как надевать костюм биозащиты четвертого уровня?

— Помочиться.

Ответ был верный.

— Кто руководит этим проектом?

— ННФ.

Халли едва не рассмеялась собеседнику в лицо, но внезапно вспомнила, что рассказывал ей Фида о роли и месте ННФ в системе национальной безопасности.

— Я понимаю, это звучит дико, — согласился Блейн, пытаясь хоть как-то овладеть собой и взять ситуацию под контроль. — Но хочу спросить вас… — Он замялся. — Как вы об этом узнали?

— Вы верите в духов?

— Что? Нет, не верю.

— А вам бы следовало в них верить. Я узнала обо всем от Эмили.

— Да это чушь собачья.

— Например, узнала о том, что вы мешали «Столи» с пивом и экстази на новогодней вечеринке. Напились до чертиков, а потом бормотали что-то невнятное о том, о чем должны были молчать. Она гнала вас прочь, но вы никак не хотели отстать и продолжали ее преследовать. Я могу рассказывать и дальше.

Блейн смотрел на нее ошеломленными глазами, не в силах хоть что-то сказать.

— Теперь я хочу спросить вас еще кое о чем. Но предупреждаю, ответ на этот вопрос мне, возможно, уже известен. Просто хочу проверить, до какого предела распространяется ваша ложь. В какой костюм вы нарядились на январский бал-маскарад?

— Ходячего мертвеца.

Халли ждала, глядя ему в глаза.

— Нет, правда. Я могу поклясться. Зомби.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Не знаю. Костюм был действительно хорош. Частью его была резиновая маска, закрывавшая большую часть моего лица.

— С вами работает кто-то из коллег?

— В лаборатории? Нет. В целях безопасности работаю один.

— Вы когда-нибудь спускались в «Старый полюс»?

Блейн посмотрел на Халли так, будто адский холод уже успел лишить ее некоторых знаний и способностей, которыми она располагала прежде. Но когда он заговорил, девушка почувствовала в его голосе облегчение, вызванное тем, что «Триаж» остался за пределами разговора.

— Да, — ответил Блейн.

— Расскажите мне о нем.

— А какое это имеет отношение к тому, о чем мы говорили?

— Да просто просветите меня.

— Самое отвратительное место из всех, какие только можно представить. Обстановка напоминает декорации фильма «Нечто». Стены и потолки обвалились. Все, что там есть, полувековое старье. Вонь. Света нет. Чувствуешь себя, как в лабиринте. Там ничего не стоит потеряться.

«По его описаниям похоже на пещеру», — подумала Халли. Пещеры она любила.

— Если там настолько плохо, зачем было туда ходить?

— Во-первых, там осталась выпивка, припрятанная в разных местах. Но главное — в том, что там все по-другому. Вы не представляете, что здесь чувствуешь после восьми или девяти месяцев. Ваш мозг останавливается, замерзает. Здесь день за днем ничего не меняется. А «Старый полюс» — постоянно новый, как ни странно это звучит. Другой. Ужасный. Вы приходите туда, чтобы убедиться, что вы еще живы.

— Несмотря на то, что там можно погибнуть?

— Думаю, что в этом как раз все дело.

— А как вы проникали туда? Через «Подземелье»?

— Нет, уже есть другой путь. Там был тоннель, но Грейтер прознал о нем и велел закрыть.

— Так какой же?

— В четверти мили от станции стоит ангар, где хранится оборудование. Он расположен примерно под углом сорок пять градусов, если считать от главного входа. Позади него проложена шахта, которая со станции не видна. Ее створ накрыт фанерой, поверх которой навален снег. А почему вас это интересует? Уж не собираетесь ли вы туда наведаться?

Халли отшатнулась от него:

— Боже упаси. В такое место меня пришлось бы тащить силой. Ни за какие коврижки. Я спросила просто из любопытства. Об этом все так говорят…

Ее желудок снова дал о себе знать. Ей казалось, что в нем перемешивалась и булькала какая-то клейкая масса.

Блейн тоже услышал эти звуки.

— Вам бы лучше поспешить. Такая ситуация взрывоопасна.

— Я знаю. — Девушка встала. — Мы не договорили. Побудьте здесь, я скоро вернусь. — Она показала на его рубашку: — Эти пятна выглядят, как кровь.

Халли ушла, а Блейн, зажав в ладони несколько бумажных салфеток, принялся яростно тереть пятна.

42

— Нам надо побеседовать с Геррином, — сказал Блейн. Сразу после долгого и тревожного разговора с Халли он явился в кабинет Мерритт. Та пригласила к себе доктора и Жиётта, оба должны были вот-вот появиться.

— Эта неправительственная линия связи, которой они пользуются, должна быть защищена от прослушивания. Но каждый звонок по ней — это все равно что для подводной лодки высовывать на поверхность перископ.

— А ведь она знает, черт бы ее побрал, — грустно объявил Блейн.

— Кое-что она действительно знает, но что именно ей известно, я не в курсе.

— Да она напрямую спросила меня о «Триаже». Вы ведь говорили, что она и вас спрашивала об этом.

— Но ты же преподнес ей ту самую легенду, которой снабдил нас Геррин и которую мы добросовестно отрепетировали. Это как раз то, что нужно. А я прикинулась несведущей. И она мне поверила. Ты думаешь, тебе она поверила?

— Вряд ли, — неуверенно ответил Блейн. — А в общем не знаю. Может, и поверила. Вы слышали о Бренке? Это наверняка дело рук этого психа Жиётта. Нам сейчас только еще одного трупа не хватает.

— У него свои привычки, ты должен с этим мириться.

— Жиётт всегда был мне противен. В нем есть что-то отталкивающее.

— Но он же француз, — напомнила ему Мерритт. — С ними всегда что-то не так.

— Да нет. Он психопат. Это с психопатами всегда что-то не так.

— Прекрати наконец, — не выдержала Мерритт. — Ты похож на старую бабу.

— А в чем дело?

— Хватит руками сучить.

Опустив голову, Блейн посмотрел на свои ладони:

— Это происходит как-то неосознанно.

В дверь постучали. Вошли Жиётт и Морбелл. Блейн пересказал им свой разговор с Халли Лиленд. Затем Мерритт пересказала свою беседу с ней.

— Мейнард считает, что мы должны позвонить Геррину. Я пока не приняла решение. Сначала хочу выслушать ваши мнения.

— Делайте так, как предложил Мейнард, — неуверенным голосом сказал врач. — Зачем нам рисковать? Ситуация выглядит так, что вот-вот начнется…

— Когда ты снимешь наконец свои чертовы очки? — перебил его Блейн. — Мы же обсуждаем серьезный вопрос.

— У меня ведь больные глаза, — ответил Морбелл. — И тебе это известно.

— Да прекратите вы оба, — прикрикнула на них Мерритт.

— Лиленд может не знать всего, — сказал Блейн. — Но она знает достаточно, чтобы предположить, что за известной ей информацией скрывается еще многое. И она не из тех, кто легко сдается.

— Да уж, — покачала головой Мерритт. — Она не из таких. Но пойми, Мейнард, Геррин захочет узнать, что именно идет не так. И это будет его первый вопрос.

— А ответ будет такой: все идет как надо. Я создаю пикорнавирус, который несет бактерии стрептококка. В этом нет ничего такого. Реальной проблемой была генетическая разработка штамма стрептококка, способного к подселению в овариальные клетки.

— Да на это ему наплевать, — сказал доктор. — Геррин захочет узнать, почему эти три женщины умерли после того, как я взял мазок у них из горла и кровь для анализа зараженными инструментами. Кстати, я и сам хотел бы это знать.

— Потише тут давайте, — попросила Мерритт.

— Ты знаешь, Мейнард, что он подумает? — спросил Жиётт. — Что ты облажался со своей генетикой.

— Хочу вам сказать, что этих женщин убило что-то другое, — возразил Блейн, и его голос снова стал громким, а речь торопливой.

— Для Геррина тебе придется найти объяснение поубедительней, — сказал Жиётт.

— Я тебе вот что скажу. Этот человек меня пугает. Меня. В нем что-то есть. Какая-то жуткая злость. Он как граната, которая сейчас взорвется.

— Ты думаешь, Реми, нам нужно ему позвонить? — спросила Мерритт.

Жиётт пожал плечами, не отводя взгляда от ногтя большого пальца, который, казалось, сейчас занимал все его мысли.

— Звонить, не звонить — по мне, так это не имеет никакого значения. Дело совсем в другом. Я следил за Лиленд, когда она совсем недавно ходила в морг.

— Что? — встрепенулась Мерритт. — Зачем? Что она там делала?

— Вот этого-то я и не знаю. Там очень плотная штора. Я не хотел, чтобы она заметила мое присутствие.

Мерритт пристальным взглядом оглядела каждого из присутствующих мужчин.

— Ну что ж. Надо звонить. Ну а что, собственно, надо этой женщине?

— Есть люди, которые не могут удержаться, — сказал Жиётт.

— От чего? — спросил Блейн.

— От дел праведных, — скривился Жиётт.

— Позвоню сегодня поздно вечером, — сказала Мерритт и, повернувшись к Жиётту, добавила: — Сколько времени ты сможешь глушить связь?

— Четыре часа. Самое большее — восемь. Даже здешние инженеры в конце концов найдут способ обойти мои помехи.

— О том, чтобы убивать женщин, и речи не было, — вдруг, словно очнувшись, произнес врач, безмолвно сидевший все это время, обхватив себя руками.

— Нам надо ее убить, — объявил Жиётт, вынимая изо рта большой палец и заканчивая возню с ногтем; из-под ногтя сочилась кровь, но он не обращал на это внимания.

— Это пусть решает Геррин, — сказала Мерритт.

После этой ее реплики никто больше не сказал ни слова.

Жиётт ушел первым. Следом за ним ушел врач. Прежде чем Блейн взялся за ручку двери, Мерритт проговорила:

— Мейнард, задержись на минутку. Я хочу попросить тебя кое о чем.

43

После очередной продолжительной медитации в женском туалете Халли поспешила назад в свою комнату. У нее было несколько неотложных дел: надо было поговорить с Грейтером, проверить культуры, посмотреть «Вишну» и попытаться отправить пару электронных писем. Она начала с писем, но на середине первого письма заснула. Сидя на стуле перед монитором, положила голову на руки, лежавшие на клавиатуре, но скоро почувствовала, как кто-то стучит ее по голове. Проснувшись и придя в себя, она поняла, что барабанят не по ее голове, а в дверь ее комнаты. Стук прекратился, и сразу раздался крик, который был громче стука.

— Это Грейтер. Можно войти?

— Входите.

— Погода смягчилась, — сказал он, когда она открыла дверь. — Мы собираемся ехать на поиски Фиды. Я подумал, что, может быть, вы захотите поехать с нами. — Собираясь уйти, Грейтер повернулся и бросил из-за плеча: — Встречаемся через двадцать минут перед главным входом в станцию.

— А какой сегодня день?

Халли ожидала, что Зак, сделав удивленное лицо, посмотрит на нее странным взглядом, однако ни того, ни другого не произошло: должно быть, он привык к такому вопросу на полюсе.

— Среда. Время — начало одиннадцатого.

Он снова повернулся, чтобы идти.

— Мистер Грейтер, постойте.

Перед тем как заснуть, Халли хотела кое-что сказать Грейтеру. Даже много кое-чего. Сейчас она с трудом вспоминала, о чем именно. Наконец вспомнила. Итак…

— Я хочу кое-что показать вам в…

— Не сейчас. Даже если вдруг сюда заявится сам чертов папа римский, ему придется ждать. Операции по поиску и спасению являются приоритетными по отношению к любым другим.

Спустя тридцать минут Халли стояла перед желтым снегоходом Грейтера. Она прихватила свой лэзермановский универсальный набор инструментов. Дайверский нож она на этот раз не взяла. Вокруг них стояло шесть рычащих снегоходов, на каждом из которых восседал водитель; их налобные фонари прорезали яркими лучами плотную темень, окутавшую все вокруг. Мерцающие зеленые и пурпурные огни разрисовали небо.

— Я могу водить снегоход. Еще одна машина, участвующая в поисках, повысит вероятность того, что мы его найдем.

Грейтер обдумал высказанное Халли предложение и ответил:

— Дельная мысль, но «Правила внутреннего распорядка» говорят «нет». Садитесь.

Он проверил содержимое своего ящика аварийных принадлежностей, после чего сел впереди нее. Дважды поднял сжатую в кулак руку, и двигатели снегоходов взревели, когда поисковые партии разошлись в разных направлениях. Перед тем как выйти из станции, Грейтер объяснил порядок поисков.

— Для проведения такой, как эта, поисково-спасательной операции станция разделена на сектора, закрепленные за отдельными членами спасательно-поисковой команды. Мы проводим регулярные поисково-спасательные тренировки, поэтому любой участник этой операции уже знает свой сектор вдоль и поперек, как хороший патрульный коп. По крайней мере, в теории.

Халли была во всей антарктической амуниции, включая лицевую маску. Хотя тело Грейтера, сидящего на снегоходе спереди, защищало ее от встречного ветра, к тому же термометр показывал «всего» семьдесят два градуса ниже нуля, холод все-таки донимал. Она страшилась мысли о том, какова может быть величина холодоветрового коэффициента на снегоходе, идущем со скоростью тридцать миль в час.

Как руководитель спасательно-разыскной операции, Грейтер не имел конкретного сектора поиска. Он остановился в конце ледовой дороги, откуда они могли видеть большую часть станции и прилегающей к ней зоны. В течение часа они наблюдали, как световые лучи налобных фонарей водителей снегоходов прорезают тьму, останавливаются или гаснут в те минуты, когда водители осматривают сооружения или открытые пространства. Один за другим операторы начали посылать радиосообщения: «Блок два осмотрен. Ничего не обнаружено». Когда закончилась передача последнего сообщения, Грейтер был вне себя.

— Черт побери, — в сердцах произнес он и пошел прочь, повернувшись спиной к Халли и к станции.

— Мистер Грейтер! — Она поспешила за ним, догнала его, схватила за плечо.

Он обернулся. Халли могла видеть только его глаза. Приобретенный опыт работы под водой укрепил ее во мнении, что глаза являются не только окнами души. Кроме этого, они могут считаться абсолютно надежными индикаторами умственного настроя человека. Глаза свидетельствуют о паническом состоянии еще до того, как сама жертва чувствует его наступление, а после того, как оно наступило, они напоминают тонкое стекло, форма которого изменилась под воздействием сильного ветра. Глаза Грейтера выглядели не так. Они выглядели безмерно печальными.

— Отгони эту машину назад. Мне нужно немного времени, — попросил он.

— Конечно.

Но сразу Халли не поехала, а, сев на снегоход, наблюдала за Грейтером; фраза «поймал пингвина» стучала у нее в голове. Грейтер стоял неподалеку, пристально вглядываясь в заснеженную равнину. Так он простоял довольно долго, а потом направился к спутнице. А она пыталась решить, о чем рассказать ему в первую очередь: об убийстве Эмили, о бактериальных культурах или об откровениях Мейнарда. На полпути обратно, Зак споткнулся о гребень заструги и чуть не упал, чем немало удивил Халли, поскольку до этого всегда был довольно ловким. Видя это, она решила, что ее дела могут и подождать. У Грейтера и здесь дел по горло. В конце концов ни Мейнард, ни бактерии никуда не денутся.

Он стоял рядом со снегоходом, глядя то в сторону, то вдаль.

— Поезжайте, отгоните его на место, — снова попросил он. — Я пройдусь до станции.

Халли стояла рядом с Грейтером, такая же высокая, как и он, и смотрела ему прямо в глаза.

— Ведь вы же не несете ответственности за смерть Фиды, если он умер. Ни за смерть Эмили, ни за смерти остальных трех женщин. Ведь если бы не вы и ваши «Правила внутреннего распорядка», здесь все могло бы быть намного хуже.

Когда он заговорил, в его голосе было меньше хрипоты и скрежета, чем раньше.

— Я несу ответственность за все, Лиленд. За каждую протечку в трубе, за проржавевшую балку, нехватку топлива, боль в горле, засорившийся туалет, перегоревший свет, лопнувшие покрышки, скачки напряжения. Когда я ложусь ночью спать, у меня в ушах звучат капель из старых смесителей и плач печальных людей.

Его речь звучала все быстрее, пока слова не иссякли, и Халли поняла, что такие дела и сотни им подобных дел, должно быть, грызут мозг Грейтера каждую минуту, когда он бодрствует, и бесцеремонно вторгаются в сознание, когда он спит. Сейчас она впервые видела, как они навалились на него и почти погребли под собой. Он едва не сорвался, но сумел восстановить контроль над собой.

Начальник станции поднял руку, возможно, намереваясь дотронуться до ее плеча. Девушка вздрогнула, а может, Зак получше обдумал свои намерения, но рука его опустилась.

— Поезжайте и оставьте снегоход на стоянке, — сказал он. — Со мной все будет в порядке.

44

— Дэвид, сейчас ведь в Вашингтоне, должно быть, рань несусветная, — сказал Йэн Кендалл.

— Немного за полночь, — ответил Геррин, сидевший за письменным столом в своем скромном доме, расположенном в Вене, одном из пригородов Вирджинии.

Он никогда не был женат и жил один — не потому, что избегал женщин, просто не хотел усложнять свою жизнь супружескими отношениями.

— Чуть больше половины десятого в Нью-Дели, — заметил Жан-Клод Бельво. — Значит, что-то важное.

— Есть кое-какие осложнения, — подтвердил Геррин.

Он рассказал о смерти Ланеэн, Монталбан и Бейкон. Мерритт сообщила ему и о сложностях, возникших в связи с прибытием Лиленд, но о них сейчас он предпочел не упоминать.

— Есть какая-либо причина предположить, что они были как-то связаны с «Триажем»? — спросил Кендалл.

— Исключить эту вероятность нельзя, — ответил Геррин.

— Это уже хуже, — мрачным голосом произнес Кендалл. — Когда последний полет перед перерывом на зимний период?

— Завтра, — сказал Геррин. — Если позволит температура.

— Безобразие, — покачал головой Бельво. — А что об этих смертях думает Орсон?

Геррин вздохнул и после недолгой паузы ответил:

— Он боится. А это заставляет и меня бояться. Морбелл с самого начала внушал мне беспокойство.

— Это было нелегко — найти врача, симпатизирующего нашему делу и готового провести год на Южном полюсе, — напомнил Бельво.

— У него есть веские причины, чтобы бояться, — сказал Кендалл. — Вся работа сделана его тампонами и иглами, не так ли?

Бельво что-то невнятно произнес по-французски. Потом снова перешел на английский.

— Как это все могло случиться?

— Скрещивать пикорнавирус и стрептококк — не детская игра, Жан-Клод, — назидательно заметил Геррин.

Кендалл пренебрежительно махнул рукой. Как и большинство англичан, его трудно было разозлить, но если это все-таки удавалось, то он просто свирепел от злости. Похоже, это начиналось.

— Дэвид, давайте не будем. В соединении бактерии с вирусом нет ничего принципиально нового. Фичетти и Шух открыли существование симбиотических связей между бактерией сибирской язвы и вирусом еще в две тысячи девятом году. А еще до этого Чисхольм и Зенг в Массачусетском технологическом институте обнаружили, что вирусы манипулировали генами в Synechococcus и Prochlorococcus в силу каких-то своих необходимостей. Соединение бактерии с вирусом не является здесь камнем преткновения. Целью было изменение стрептококковой генетической последовательности с целью обеспечить родовое сходство с яичниковой клеткой. Если Блейн напортачил и эти бактерии атакуют клетки других типов… — Он покачал головой, не в силах подобрать термин, адекватно описывающий сложившуюся ситуацию.

— Блейн знает свою работу, — попытался успокоить его Геррин.

— Виктор Франкенштейн думал о себе так же, — вставил реплику Бельво. — Банальная фраза, но сейчас она тем не менее кстати.

— Дэвид, речь идет о трех умерших женщинах, — напомнил Кендалл голосом, становившимся от фразы к фразе все более взволнованным.

— Если быть точными, то о четырех, — поправил его Бельво.

— Разумеется, вы правы, — согласился Кендалл. — Но первая умерла не от «Триажа». Что еще нам известно?

— Морбелл говорит, что две женщины умерли от обильного кровотечения. Третья стала жертвой какой-то аллергической реакции, перекрывшей дыхательные пути.

— Ну а что люди, живущие на станции? Что они говорят об этом?

— Морбелл рассказал им, что смерть одной из женщин явилась следствием перенесенной прежде операции на горле. У второй женщины были трудные роды, потребовавшие применения кесарева сечения. Третья, как он предполагает, должна была сдать анализ крови для выявления возможных аллергенов.

— Убийство никогда не входило в наши планы. Никогда.

Лицо Кендалла побагровело.

— Хочу напомнить вам, что ведь ни одна мышь не умерла, — сказал Геррин. — Ни одна собака, ни одна кошка или шимпанзе. — Сделав паузу, он развел руками и продолжил: — Друзья мои, мы заглянули в будущее. Ведь только в моей стране каждый год полмиллиона детей в возрасте до пяти лет умирают от голода. Остановитесь и вдумайтесь в это. Умирают… От… Голода. Мы своими глазами видели, как собаки поедают трупы в Лагосе, и нам известно, что и люди их там едят, и не только там. Через пятьдесят лет, а может, и раньше население Земли превысит пятнадцать миллиардов. Нам в соответствии с договоренностью, достигнутой правительствами, преподносят оценки, заверяющие, что численность населения достигнет лишь девяти миллиардов, но это делается лишь для того, чтобы предотвратить панику. Планете грозят голод, войны за обладание ресурсами, временные климатические изменения. Люди будут пожирать друг друга живьем. Человеческая раса превратилась в патогенный организм, который разрушит себя и в процессе этого разрушит саму планету. И вы знаете все это.

— Скольким женщинам на сегодняшний день Морбелл сделал прививку? — спросил Бельво.

Геррин на секунду задумался, прикрыв глаза.

— Тридцати шести. Нет, тридцати семи, считая Лиленд. Что вы надумали, Жан-Клод?

— Если из тридцати семи умерли три, то это примерно восемь процентов, правильно?

— Да, — подтвердил Геррин, понимая, к чему клонит Бельво. Не лучшая тема, на его взгляд, но разговор все же нужно было хоть как-нибудь увести в сторону.

— Послушайте, что мне пришло в голову, — обратился Бельво к собеседникам. — Примерно половина женщин на земле являются носителями гена Краусса — это примерно полтора миллиарда. Ведь по плану «Триажа» предстояло инфицировать только их.

— Да, — подтвердил Геррин, не в силах сдерживать раздражение.

— Восемь процентов от полутора миллиардов — это сто двадцать миллионов, — объявил Бельво таким тоном, как будто говорил о чем-то завершенном.

— Дэвид, — вступил в разговор Кендалл, — я не хочу даже попытаться представить, о чем идет речь.

В голосе этого стареющего человека явно слышалась нервическая дрожь. Но речь Геррина звучала по-прежнему уверенно и твердо.

— Должен напомнить, что мы не знаем, «Триаж» ли стал причиной их смерти.

— Но, черт возьми, теперь-то мы просто обязаны это предположить! — не помня себя закричал Кендалл. — Ведь это никогда не было частью того, что мы собирались делать. Бог свидетель.

— Я не думаю, он нас больше не слышит, — сказал Бельво и после недолгой паузы обратился к Геррину: — Нам надо обсудить альтернативные варианты. Что произойдет, если мы решим на этом остановиться?

— Тогда нам надо будет убрать этих женщин, — ответил Геррин.

— Убрать? Куда? — не понял Бельво.

— Я уверен, что он хотел сказать «ликвидировать», — сказал Кендалл. — Ведь именно это слово вы употребили, когда речь шла о первой женщине, или я не прав, Дэвид?

— Ну уж нет, это невозможно, — сказал Бельво, не дожидаясь ответа Геррина.

Если в голосе Кендалла слышался ужас, то в голосе Бельво сквозило отвращение.

— В действительности это возможно, — возразил Геррин. — План действий на случай непредвиденных обстоятельств был разработан с самого начала. Несчастный случай. Не связанный с нами.

— Вы никогда не говорили нам ничего подобного, — взглянул на него Кендалл.

— Не говорил. Но это условие было неотъемлемой частью плана.

— И как это должно произойти? — спросил Бельво.

— Есть несколько вариантов, зависящих от конкретных условий. Наиболее приемлемый из них — это случайный взрыв. Ранее в этом году он не сработал бы, потому что люди жили вне станции. Теперь все собрались в одном месте, поэтому…

Молчание затянулось. Нарушил его Кендалл:

— Но ведь кто-то же должен выжить, или нет? Я хочу сказать, что тот, кто сотворит это, вряд ли будет готов пожертвовать своей жизнью вместе с остальными.

— Это предусмотрено, — ответил Геррин. — Наш агент безопасности подготовит взрыв. Он будет ждать на взлетно-посадочной полосе, надеясь, что самолет возьмет его на борт.

— Надеясь?

— Да.

— А самолета, стало быть, не будет?

— Не будет.

— Но ведь ликвидация женщин означает также и ликвидацию мужчин, разве нет? — спросил Бельво. — Простите, но с этим я не могу согласиться. И участвовать в этом не намерен. — Он сел, скрестив на груди руки, лицо его помрачнело.

— Существуют всего два варианта, Жан-Клод, — пояснил Геррин. — Этот вариант или вариант, чреватый куда большим риском.

— Да нет, на самом деле все не так. — Сидевший на стуле Кендалл подался вперед; в его голосе появилась новая энергия. — Есть еще один вариант.

— Нет, — решительно произнес Геррин. — Других вариантов нет.

— Есть.

— Скажи же, Йэн, что видишь ты и чего не видим мы? — спросил Бельво.

— Мы говорим людям о том, что они инфицированы. И не только женщинам. Всем. Помещаем их в карантин на период, достаточно длительный для того, чтобы найти контрмеры.

На некоторое время в кабинете наступила тишина, затем заговорил Геррин:

— Мы можем с таким же успехом прийти в Международный уголовный суд и во всем признаться.

— Нет. Послушайте меня, — сказал Кендалл. — Морбелл может сделать заявление о том, что он идентифицировал патогенный организм, вызывающий заболевания людей. Он обнаружил его, ну, скажем, в образцах крови, которые только что взял. Ни слова о том, что этот патогенный организм был создан. Никто не должен знать, откуда он появился. Люди поверят этому, разве не так? На станции введут строгий карантин. Никто не войдет в нее и не выйдет из нее до тех пор, пока не будут разработаны эффективные контрмеры.

— Им всем предстоит зимовка. А у них достаточно возможностей и средств для проведения таких исследований? — спросил Бельво, адресуя вопрос Геррину.

— Да, — ответил тот. — Некоторые вещи поступают на полюс по урезанным лимитам, но на науку это не распространяется.

— Ну что ж, решено. Зимовка — лучший карантин, согласны? Они смогут привлечь к работе правительственные лаборатории. Даже частную индустрию, если посчитают нужным, разве не так? — обратился к присутствующим Кендалл.

— Возможно — хотя и маловероятно, — что эффективным лекарством окажется какой-то из существующих антибиотиков, — задумчиво произнес Бельво. — Правда, ему не справиться с вирусной составляющей.

— Вирусная составляющая в данном случае не важна, — сказал Кендалл. — Она является просто переносчиком. Разрушение овариальных клеток — это задача стрептококка, созданного Блейном. И мы не знаем, какой антибиотик может сработать против него.

— А нам известно, какие антибиотики в их распоряжении сейчас? — спросил Бельво.

— Солидные запасы амоксициллина, ампициллина и ципрофлоксацина. Их хватает на весь период зимовки для борьбы с инфекциями, — ответил Геррин. — Протокол по лечению любых серьезных заболеваний до наступления зимы предписывает эвакуацию в «Мак-Мёрдо» или Крайстчёрч.

— Как плохо, что у них нет клиндамицина или линкомицина, эффективных против стрептококковых штаммов.

— Против этого штамма? Мы не знаем, разве не так? Правда, нам может и повезти, — размышлял Кендалл. — Возможно, удастся сбрасывать кое-что с самолетов, если они не смогут приземлиться. Насколько я помню, так поступали и раньше при возникновении чрезвычайных ситуаций.

— Думаю, мы пришли-таки к единому мнению, — сказал Бельво. — Что скажете, Дэвид?

Оба посмотрели на Геррина. Несколько мгновений он молчал, затем глубоко вдохнул и утвердительно кивнул головой.

— Да, конечно, вы правы. Как вы сказали, Жан-Клод, мы никогда не помышляли о массовом истреблении. Только о стерилизации.

— Слава богу, — вздохнул Кендалл. — А ведь совсем недавно я думал… — Он оставил фразу незаконченной.

— Так какой наш следующий шаг? — спросил Бельво.

— Я передам наше решение Мерритт, — ответил Геррин. — Она проинформирует остальных. — Он сделал паузу. — Вы видите, Жан-Клод, Бог, в конце концов, прислушивается к нам.

45

Лаборатория, которой воспользовалась Халли, была заперта, но у Мейнарда Блейна имелся ключ. Ключ был и у Мерритт, один из двух мастер-ключей, который открывал все двери на станции. Грейтер сказал Мерритт, что возглавит поисково-спасательную группу по розыску Фиды и возьмет с собой Лиленд. Поиски продлятся как минимум два часа. Этого времени более чем достаточно.

Большинство лабораторий на станции были одного размера и формы — прямоугольное помещение шириной двадцать и длиной двадцать пять футов. Оборудование, которым была оснащена та или иная лаборатория, зависело от ее профиля. Блейн, пройдя через небольшой тамбур, вошел в лабораторию и без труда нашел то, что искал. Эмили рассказывала ему, что они держат контейнер с экстремофилом в холодильнике с целью поддержания температуры воды в нем на уровне температуры воды в криопэге. Холодильник со стоявшим в нем контейнером находился у дальней стены лаборатории.

Подняв крышку холодильника, Мейнард увидел тридцатигаллоновый стеклянный контейнер, где содержались добытые Лиленд образцы экстремофила. Он внимательно всмотрелся в воду, которая в отличие от обычной аквариумной воды не была прозрачной. Вода являлась сверхсоленой, и такая сильная концентрация соли делала воду мутной, создавая практически коллоидальный эффект.

На дне контейнера Мейнард рассмотрел культуру, собранную в криопэге. Нагнувшись над поверхностью воды, он принюхался и удивился запаху. Она пахла не так, как пахнет холодная соленая вода в океане на побережье штата Мэн; у нее был не такой мягкий нежный запах, как у воды, омывающей Карибские острова. Эта вода пахла совсем по-иному. Порывшись в памяти, Блейн с трудом подобрал отдаленный аналог — похожим образом пахла клеевая краска, которой красят салоны самолетов.

Вдруг запах стал другим. Как раз в то время, когда Блейн всматривался в глубь контейнера, в какую-то долю секунды запах разом изменился, став сильнее и острее: теперь это был уксусно-аммиачный, вызывавший жжение в глазах и в носу. Блейн невольно отпрянул назад.

Что за черт? Но тут он понял, в чем дело. Просто он впустил в контейнер теплый воздух. И это сильно изменило состав атмосферы в нем. Его ведь только вчера заполнили водой из криопэга. Культура, содержащаяся в емкости, не видела света и свежего воздуха не меньше пятидесяти миллионов лет. Так что нет ничего странного, что она таким образом реагирует и на свет, и на воздух. Возможно, это взаимодействие раствора с чуждой атмосферой было равносильно его порче, как бывает, когда разрезанные яблоки становятся коричневыми при контакте с кислородом.

В одном из карманов своего лабораторного халата Блейн принес десятимиллилитровый шприц с двухдюймовой иглой пятнадцатого типоразмера. Шприц был наполнен 10-процентным раствором гипохлорита натрия — самого заклятого врага микроорганизмов. При возникновении необходимости убить какой-то микроорганизм — бактерию, вирус, грибок — старый добрый NaOCl, также известный как хлорный отбеливатель, тут же выполнит эту работу. Он уничтожает худших из наихудших — возбудителей геморрагической лихорадки Эбола, оспы, чумы, — не делая никаких различий между своими жертвами. Блейн не сомневался, что этот раствор сработает и в отношении культуры, которую выловили в криопэге. Ведь за все время своего существования на Земле у него никогда не было контакта с таким современным химическим средством, как гипохлорит натрия, которому справиться с ним так же легко и просто, как убить новорожденного.

Блейн направил на контейнер луч налобного фонаря, чтобы яснее рассмотреть культуру. Ярко-оранжевая с желтыми пятнами структура, напоминающая цветную капусту, размером и формой похожая на жаренные во фритюре ломтики цуккини. Как Лиленд удалось вытащить из криопэга такое количество экстремофила? И для чего? Тот контейнер, что показывала ему Эмили, был не намного больше сигарного футляра. Совершая погружение в криопэг, Лиленд, должно быть, хотела доставить на станцию такое количество биоматериала, которого хватит на различные и многократно повторяемые эксперименты.

Он вынул шприц из кармана и снял с иглы защитный пластиковый колпачок, а потом снова нагнулся над контейнером. Резкий запах аммония чувствовался сильнее. Мейнард задержал дыхание, но глаза приходилось держать открытыми, чтобы видеть экстремофил; глаза жгло, и они слезились, как будто он крошил луковицу. Мейнард сунул правую руку в воду — и у него моментально перехватило дыхание. То, что он почувствовал, не было привычной, тупой болью, которая обычно возникает при контакте с холодной водой. Это был ожог. Он чуть не выронил шприц. Придется делать все очень быстро, иначе рука онемеет и станет неподвижной.

Блейн снова и снова выпускал из шприца хлорный раствор в контейнер с биоматериалом. Когда он закончил и вытащил руку из воды, то едва удерживал шприц в пальцах. Они едва двигались. Он тер ладони друг о друга до тех пор, пока в правую руку не начала возвращаться чувствительность. Закрыв холодильник, Блейн в течение нескольких секунд постоял возле двери, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи: ему необходимо было уйти из лаборатории так, чтобы не оставить ни одного свидетеля своего визита сюда.

Убедившись, что в коридоре пусто, Блейн выключил свет и вышел, заперев за собой дверь.

46

На полпути к станции Халли остановила снегоход и осмотрелась вокруг. Она смогла разглядеть фигуру Грейтера, чернеющую на темно-пурпурном фоне. Если он решил «поймать пингвина», она пойдет за ним, ну а что дальше? Заарканить его, связать по рукам и ногам бечевкой из ящика со спасательными средствами и тащить обратно? Ну уж нет. Если такое случится, ей лучше полагаться на собственную силу убеждения. Халли подозревала, что на Грейтера ее уговоры подействуют не сильно, но полагала, что дело до крайности не дойдет.

Через десять минут она увидела его идущим к станции. Халли подождала еще и, убедившись, что он возвращается, снова завела снегоход и поехала дальше.

Расстегнув парку и сбросив с головы капюшон, девушка пошла по коридору по направлению к лестнице, когда вдруг услышала шаги за спиной. Обернувшись, Халли увидела ту самую женщину с бледным как снег лицом и синими кругами под глазами, которая злилась на нее за громкий стук в дверь комнаты Фиды. С ней вместе шли еще две женщины. В любом другом месте Халли посчитала бы необычным, что три женщины разгуливают по коридору, когда время уже за полночь. Но на станции, где работа шла круглые сутки, она не придала этому значения.

— Привет, — поздоровалась черноволосая. — Остановитесь на минутку, я хочу с вами поговорить.

Более дружеский, по сравнению с прежним, голос; на лице что-то похожее на улыбку. «Может, она хочет помириться», — подумала Халли.

— Джан Толливер, — представилась женщина, протягивая руку.

— Рада познакомиться. Послушайте, я…

Женщина схватила руку Халли. Крепко сжала ее.

— Почему бы нам не поговорить там? — сказала она.

Три женщины, обступив Халли, оттеснили ее к двери прежде, чем она успела сообразить, что происходит. Толливер была маленькой и худой. Ее спутницы выглядели более внушительно. Одна — белая, другая — темнокожая. Белая женщина была в кудряшках, свисавших по обе стороны широкого выпуклого лба. Халли мысленно сравнила ее с племенным быком. Другая, чернокожая, также отличалась широкой костью, но ее волосы были тщательно прилизаны. Бык и буйвол.

Одна из женщин открыла дверь, и они втолкнули Халли в комнату. Толливер вошла последней, закрыв за собой дверь. Халли рванулась и высвободила руки.

— Тебе следовало поговорить со мной раньше, — сказала Толливер.

— Что вы, черт возьми, делаете? — сердито спросила Халли.

— Не кипятись, — ответила Толливер. — Мы просто хотим кое-что выяснить.

— Но только не таким образом. — Халли попыталась пройти к двери, но женщина-бык, рванувшись вперед с быстротой, удивительной для ее габаритов, встала между Халли и выходом. Девушка повернулась к Толливер: — Что тебе нужно?

— Когда ты прибыла сюда? — спросила Толливер.

— Не ваше собачье дело. Уйдите прочь с дороги.

— Отвечай на ее вопрос, — бесстрастно-строгим тоном обратилась ней женщина-буйвол.

— Да кто вы такие, черт возьми? — разозлившись, выкрикнула Халли.

Ее ноги подогнулись в коленях, а из глаз посыпались серебристые искры. Женщина-буйвол ударила ее ребром ладони по голове чуть ниже височной кости. Халли почувствовала сначала последствия этого удара, и только потом поняла, чем это вызвано. Как солдат сначала чувствует удар пули, и только потом слышит звук выстрела. Толливер и женщина-бык схватили Халли, помогли удержаться на ногах, подождали, пока в голове у нее прояснится.

«Ни пореза, ни видимого кровоподтека», — подумала девушка. Умело действует. Сразу видно, что бить людей им не в диковинку.

— Женщины умирают, — вступила в разговор чернокожая. — Отвечай, когда тебя спрашивают.

— Вы нашли приключения на свои задницы, — сказала Халли.

Голос собеседницы звучал странно: с одной стороны громче, с другой тише, то удаляясь, то приближаясь.

— Трое свидетелей против одной? Навряд ли, — сказала Толливер.

Халли всегда думала в терминах возможностей и вероятностей. Против одной женщины у нее наверняка были бы хорошие шансы, а вот три… без шансов.

— Я прибыла в понедельник.

— Это был последний рейс сюда и отсюда, — сказала Толливер.

— Да.

— Ну и как ты себя чувствовала, добираясь сюда?

— Как в аду. Дорога длилась четыре дня.

— Она имеет в виду, больна ты или нет? — пояснила вопрос Толливер чернокожая.

— Нет, я здорова.

— И через сколько аэропортов тебе пришлось добираться?

Халли на секунду задумалась.

— Через пять, включая «Мак-Мёрдо».

Женщина-бык повернулась к Толливер:

— Видишь? Она могла пронести сюда все, что угодно.

— Вы серьезно думаете, что я принесла сюда что-то, что убило этих женщин?

— Никто не умирал, пока ты здесь не объявилась, — сказала женщина-буйвол.

«Любая причина лучше, чем отсутствие хоть какой-то причины, — подумала Халли. — Я для них самый доступный и приемлемый Х-фактор».

— Докажи, что ты тут ни при чем, — потребовала Толливер.

— Все проще простого. Харриет Ланеэн умерла через несколько минут после моего прихода в кафетерий. Что-то произошло с ней еще до того, как я вообще появилась на станции. Так что я никак не могла быть причиной.

— Меня там не было, — обратилась к Толливер женщина-буйвол. — Это правда?

— Да.

— И все же… — Женщина-бык говорила со среднезападным акцентом. Здоровая фермерская девка — Халли вот повезло-то.

— Но это не все, — сказала Халли. — Ни один микроб на земле не убивает с такой быстротой. Чтобы заболеть оспой, нужна неделя. Вирус Эбола поражает организм через два дня, но на то, чтобы убить жертву, требуется неделя, а то и больше. Единственная умершая женщина, с которой у меня был контакт, — это Рокки, у нее случилась какая-то аллергическая реакция.

— Ну, что вы думаете? — обратилась женщина-буйвол к своим товаркам.

Женщина-бык пожала плечами, наблюдая за Толливер.

— Я думаю, эта пробирка забивает нам голову своей научной белибердой, — объявила Толливер.

— Ну что ж, все ясно. — Женщина-бык заломила руки Халли за спину.

— А я не знаю, — сказала женщина-буйвол и посмотрела на Халли так, словно собиралась задать ей вопрос.

Но тут раздался скрежет металла о металл, и дверь распахнулась. Женщина-бык отпустила руки Халли и отступила назад. В комнату вошел мужчина, в котором Халли сразу узнала Грейтера.

— Ну как ты, Джейк? — спросила она, обращаясь неизвестно к кому.

Возможно, что-то уловив в ее голосе или определив по языку тела, Грейтер по очереди внимательно оглядел каждую из присутствующих в комнате женщин.

— Здесь все в порядке?

Секунду все молчали. Потом заговорила Халли:

— Нам просто хотелось уединиться. Поговорить о своих женских делах. — Она заговорщицки подмигнула ему.

— А почему вы пришли сюда? — спросила Грейтера Толливер.

— Кто-то сказал, что видел следы снегохода, ведущие сюда.

Он осмотрелся, не до конца удовлетворенный.

— Приятно видеть вас снова, — сказала Халли, сделав прощальный жест рукой.

— Взаимно, док. — Грейтер снова внимательно оглядел комнату, затем, кивнув головой, сказал: — Я думаю, они ошиблись насчет следов.

Когда он ушел, Халли обратилась к женщинам:

— Я понимаю, что вы чувствуете. Мне следовало тогда задержаться и поговорить с тобой, Джан, но я думала, что у моего коллеги по работе серьезные проблемы. — Она ненадолго замолчала. — Это не я. Здесь что-то происходит. Я не знаю, что, но пытаюсь это выяснить.

Атмосфера в комнате разрядилась, чувство страха рассеялось.

Женщина-буйвол посмотрела на двух своих подруг:

— Я думаю, мы все выяснили.

— Да, — подтвердила женщина-бык, глядя на Халли овечьими глазами.

Халли, потирая ладонью голову, улыбнулась.

— Ловкие у тебя руки, — сказала она, обращаясь к женщине-буйволу.

— Я из Филли. Немного боксировала.

— Ну и как?

— Восемь побед и три поражения на момент ухода, — объявила она, и глаза ее гордо блеснули. — Хотя денег это не приносит. — Кинув взгляд на Толливер, она сказала: — Думаю, мы закончили, — и направилась к двери. Потом повернулась к Халли и добавила: — Мне и вправду жаль, что все так вышло.

Женщина-бык последовала за женщиной-буйволом.

— Ну, все в порядке, — сказала Халли, также двинувшись к выходу.

В дверях она оглянулась. Толливер все еще стояла, скрестив руки на груди. Халли кивнула ей. На этот прощальный жест Толливер не ответила.

47

— Вы в порядке? — спросил Грейтер.

— В порядке. А почему вы об этом спрашиваете?

— У вас такие глаза, будто вы немного не в себе.

— Стукнулась головой, — призналась Халли.

— Хорошо, что этим обошлось.

Начальник станции сидел за письменным столом, шесть дротиков лежали перед ним ровным строем. Халли пришла сюда после разговора с женщинами. Грейтер выглядел сейчас еще более исхудавшим, чем при их первой встрече, глаза ввалились глубже, круги под ними стали темнее. Когда он, склонившись вперед, облокотился на стол, Халли заметила, как дрожат его руки. Зак сцепил пальцы.

— Я думаю, его уже нет, — сказал он.

— Уму непостижимо, — покачала головой Халли. — Я ведь только вчера говорила с Фидой. А может, позавчера. Точно не уверена. Он был усталым, явно изможденным, выглядел ужасно, но не намного хуже, чем остальные люди, которых я успела повидать здесь.

— И о чем вы с ним говорили?

— Об Эмили. Ее смерть потрясла его.

— А о чем-либо еще?

— Конечно. Мы говорили об их совместной работе. Об этом экстремофиле, который они обнаружили в криопэге.

— А о чем еще? — Видя, что Халли заколебалась, Зак еще сильнее подался вперед. — Послушайте, я знаю, что вы считаете меня придурком. Здесь вы правы. Я почти постоянно именно таким и являюсь. Но вы можете мне доверять.

Она посмотрела на него так же внимательно, как смотрел на нее он.

— Ну продолжайте. Или я выгляжу в ваших глазах обманщиком и лжецом?

Сперва Грейтер показался Халли придирчивым начальником-самодуром. Возможно, лжецом. Но это было раньше.

— Нет. Во время нашего серьезного разговора при первой встрече вы произвели впечатление человека, которого постоянно что-то тревожит. Я подумала, что, возможно, это чувство вины, но это было всего лишь предположение.

— Вы слышали это от Мерритт, так? А она не сказала вам, почему она сама оказалась на полюсе?

— Она сказала, что была научным работником, которого переместили на административную работу.

— До известной степени верно, — подтвердил Грейтер.

— Я не совсем понимаю.

— Подумайте сами. Пробирки, занимающиеся исследовательской работой здесь, могут достичь многого — как минимум скандальной известности, а может, даже и заработать денег, если их работы будут замечены кем-то из гигантов фармацевтики или другой промышленной отрасли. Но это не для Мерритт.

— Мне показалось, ей нравится ее работа.

— У нее была хорошая работа в ВОЗ, — сказал Грейтер.

— Во Всемирной организации здравоохранения?

— Да.

— Вы сказали «была». А что произошло?

— По слухам, она, работая в сфере предупреждения беременности, совершила ряд необдуманных поступков. Например, подвергла открытой критике кое-кого из высокопоставленных лиц в администрации Буша. И в католической церкви. И даже в ООН. Ну ее и уволили.

— И по этой причине ей нельзя доверять?

— Дело не в этом. Ее увольнение было горячей новостью всего несколько дней. Ей бы подыскать себе непыльную работенку в профессуре, а вместо этого она оказалась здесь и работает в этом ледяном «Алькатрасе» за семьдесят пять тысяч в год. Что-то тут не складывается. — Сложив руки вместе, Грейтер посмотрел на собеседницу. — Баш на баш, доктор Лиленд.

Халли поняла, что Зак имел в виду, но все еще колебалась. Просила ли ее Мерритт сохранить ее комментарии о Грейтере строго между ними? Нет, не просила. Но даже если и так, Халли все никак не могла решиться. Но ведь Грейтер был с ней откровенным. И платить ему надо было откровенностью.

— Ну хорошо. Она сказала, что вы слишком засиделись здесь и что вы… ну… несколько не в себе.

В первый раз она увидела, как он смеется. Смех его был недолгим, скорее даже не смех, а булькающее фырканье, но лицо стало веселым.

— Не в себе. Ха-ха. Вы с этим согласны?

— Нет.

— Ну и дальше?

— Она упомянула об аварии на субмарине. И о том, что произошло потом.

Веселость сошла с лица мужчины, но, к удивлению Халли, не сменилась гневом. Его обтянутое кожей лицо стало печальным.

— Так это правда?

— Правда.

— И то, что произошло между капитаном и вашей женой?

— Правда. Все правда.

— А дети у вас были?

— Слава богу, нет. Морская служба не располагает к увеличению семьи. — Опустив голову, Зак посмотрел на свои кровоточащие красные руки.

Как он говорил? Все еще могу играть… Но уже не в темпе аллегро. Халли занимала мысль о том, что еще он больше не мог делать. Или чувствовать.

— Мистер Грейтер, я соболезную тем парням на вашей субмарине. И вам. Мой отец закончил Уэст-Пойнт в шестьдесят шестом. Во Вьетнаме он вел своих парней в бой и многих потерял. Сейчас он на Арлингтонском кладбище, но эти парни постоянно были с ним до самой его смерти. Эта боль никогда не проходит.

— Нет. Она никогда не проходит. — Зак глубоко вздохнул, потер глаза и посмотрел на нее так, словно видел впервые. — Черт возьми, значит, вы — армейский отпрыск. Мне следовало догадаться…

«Господи, — подумала Халли, — и что теперь?»

— «Лупи флот!»

Несколько секунд Грейтер пристально смотрел на нее, затем улыбнулся:

— «Лупи армию».

— А вам известно про «Вишну»? — спросила Халли.

— Буддистский бог чего-то, верно?

— Индуистский бог-творец.

— Да? А что конкретно мне должно быть известно?

— Агнес Мерритт говорила, что она вкратце рассказывала вам о том, чем занимались Эмили и Фида.

— Она говорила, что они нашли что-то, растущее подо льдом, и принесли образцы этой культуры в лабораторию.

— И больше ничего?

— Я спросил ее, является ли эта культура взрывоопасной, может ли обжечь или отравить кого-то. Она ответила, что нет. Больше меня ничего не интересовало.

— Она не рассказывала вам о предмете исследования? Не упоминала, почему они назвали эту культуру «Вишну»?

— А зачем мне это знать? Это не моя работа. Мерритт руководит пробирками и наукой. Я управляю станцией и отвечаю за жизнь людей. Абзац, точка, конец рассказа.

Халли засмеялась.

— А что здесь смешного?

— Точка, абзац, конец рассказа.

— Когда я последний раз читал, точка была в конце абзаца. Согласны?

— Согласна, но… — Девушка снова засмеялась.

— Ну а что смешного сейчас?

— То, что мы можем оказаться в центре всей случившейся неразберихи и будем спорить о порядке слов в этой банальной фразе.

— Что вы хотите этим сказать?

— Да то, что у нас, вероятно, больше общего, чем каждый из нас готов признать.

Зак пристально посмотрел на собеседницу:

— Возможно, вы правы.

— Вам известно, что НАСИ входит в нефтедобывающую корпорацию под названием ГЭНЕРГО?

— Возможно, известно. А в чем дело?

— А вы не думаете, что у ГЭНЕРГО могут возникнуть проблемы с «Вишну»?

Губы Грейтера начали растягиваться в улыбке, но почти сразу сжались.

— Вы хотите сказать, причиной этого является тот факт, что он съедает двуокись углерода, а писает горючим?

Рот Халли открылся от удивления.

— Так вы об этом знали? Все время знали?

— Господи, Лиленд, да любой капитан должен знать о подобной ерунде. И, к вашему сведению, у ГЭНЕРГО не будет с этим проблем. Там работают неглупые люди. Некоторое время назад они вложили деньги — причем без шума и звона — в разработки в области солнечной и водородной энергетики. Они, так же как и все остальные, видят, что за этим будущее.

— Зачет, — заметила Халли.

— Что?

Девушка быстро прикинула кое-что в уме. Грейтер должен был знать об убийстве Эмили. Но Эмили нет, и ничего уже не изменить. Сейчас важнее всего, чтобы он узнал, что происходит в лаборатории, поскольку это может подвергнуть риску множество людей.

— Ничего существенного… Я объясню позднее. А сейчас я хочу кое-что показать вам.

— Что это за желтое вещество? — спросил Зак. Микробные колонии разрослись еще сильнее, занимая большую площадь, чем та, на которой был красный агар.

— Я пока не знаю. Но это растет быстрее, чем что-либо, виденное мною прежде.

— Где вы это взяли?

Халли рассказала, как взяла пробы в морге и работала здесь с культурой. Она ожидала, что начальник упрекнет ее в несоблюдении какого-либо пункта «Правил внутреннего распорядка», но он лишь понимающе кивнул.

— Хорошая идея и хорошее исполнение — мне нравится. Вы способны постоянно удивлять, — сказал Грейтер, глядя на Халли, после чего перевел взгляд на чаши. — Так, значит, то, что эта культура растет столь быстро, вы считаете необычным.

— Нормальное время, необходимое культурам для того, чтобы стать различимыми невооруженным глазом, — минимум двадцать четыре часа. А я увидела их через несколько минут. А с того времени их колонии увеличились более чем вдвое.

— Но что это, вы пока не знаете.

— Нет. Но я считаю вполне резонным предположить, что эта культура каким-то образом связана со смертью трех женщин.

— Да. И это подразумевает, что мы должны посчитать ее опасной.

— Вы абсолютно правы. — Халли видела, как внимательно Зак смотрит на чаши. — Здесь соблюдены все меры безопасности. Культуры находятся в герметичной посуде, а инкубационный шкаф обеспечивает второй уровень защиты. Я поместила в герметичный контейнер тампоны, перчатки и прочие предметы, которыми пользовалась.

— Это хорошо. А вы можете произвести анализ этой культуры или хотя бы определить, с чем мы имеем дело?

— Мы, мистер Грейтер?

Его лицо стало удивленным, но только на мгновение.

— Да, мы. Вы ведь здесь специалист. Я — строгий служака, Лиленд, но я не глупец. Ну так как?

— Анализ сейчас в основном производится при помощи сканеров и компьютеров. Я сомневаюсь, чтобы и те, и другие имелись здесь, на станции. Поэтому нам придется положиться на биохимическое тестирование.

— И что для этого требуется?

— Продолженные серии исключающих и идентифицирующих тестов — оксидаза, изготовление индола, коагулотест, метилово-красный…

— Ну все, все. Хватит. Самый главный вопрос: сколько времени на это потребуется?

— Начав с нуля, с тем, что у меня имеется в распоряжении, мне понадобится двадцать четыре часа как минимум. Но разве вы не говорили, что врач работал с анализами крови?

— Он мне так сказал.

— Если бы он что-то обнаружил, то должен был поставить вас в известность, верно?

— А иначе он получил бы от меня ногой под зад, — стиснув зубы, произнес Грейтер. — Простите мой флотский жаргон.

— Не берите в голову. Мой отец не обходился без армейского жаргона. Тесты, которые буду проводить я, возможно, закончатся раньше. А может, и позже.

— Мы объявим об этом всем?

— Поймите, я прибыла сюда из ведомства, в котором вся информация считается закрытой. Знай только то, что тебе положено, — первая заповедь.

— Но это место, где командует БАРДА.

— Все правильно, там командует БАРДА. Поэтому я, наверное, смахиваю на параноика. Но если бы принимать решение предстояло мне, я бы об этом не объявляла.

— И какова причина?

— Я хорошо помню ваш комментарий в отношении дестабилизации уже встревоженного населения. Все эти наглотавшиеся лекарств люди, бродящие по коридорам и разговаривающие сами с собой. Одно дело — объявить им, что они находятся в запертом пространстве с неизвестным патогеном и что в результате этого контакта возможен летальный исход. Но будет намного лучше, если мы сможем добавить: «Но у нас есть контрмеры». Ведь всегда есть хотя бы один шанс на исцеление — стафилококк, стрептококк, что бы это ни было.

— А еще возможна и утечка информации. Вы только представьте себе, срочные новости Си-эн-эн: «Смертельно опасная, устойчивая к воздействию антибиотиков бактерия опустошает Южный полюс. Угрожает планете», — подражая голосу диктора, произнес Грейтер.

— Именно так они и объявят.

— В ту же секунду. Если льется кровь, новость пойдет первой. Предположим, некоторые люди не инфицированы. А если мы будем ждать, больные могут заразить здоровых, верно?

— Они смогут заразить их, даже если мы им об этом скажем. Сейчас мы даже не знаем, кого помещать на карантин.

— А что насчет Мерритт?

— Это, как мне кажется, вам решать. Но, я думаю, она начнет с определения категории патогена. Ведь она же, кроме всего прочего, главный научный сотрудник.

— Да, — казалось, через силу согласился Грейтер. Потом процитировал: — «В случае если одним из сотрудников сделано открытие, которое с достаточными на то основаниями может представлять опасность для всей станции или отдельной ее части/частей, а также для персонала, о таком открытии необходимо немедленно доложить старшему руководителю или лицу, исполняющему обязанности старшего руководителя…»

— «Правила внутреннего распорядка», верно? Вы их знаете наизусть?

— Большую часть. Так вы объясните Мерритт ситуацию, ладно? Вы же говорите с ней на одном языке.

— Конечно. Я только запущу тесты и пойду к ней.

— Договорились.

Грейтер встал, собираясь уйти. Халли, уже принявшая решение, остановила его жестом руки:

— Постойте. Есть еще некоторые обстоятельства, о которых вам необходимо знать. Я приберегла самое худшее под конец.

Она рассказала об убийстве Эмили, о признании Блейна и о «Триаже».

Грейтер оперся одной рукой о столешницу одного из верстаков. Вторая его рука сжалась в кулак, костяшки пальцев побелели, раскрылись новые трещины, потекла свежая кровь.

— Да что же это, черт возьми, делается, — задыхаясь, произнес он. — Да если я смогу найти того мерзавца, что это сделал, я сам застрелю его.

— А вы уверены, что, кроме вашего пистолета, на станции нет другого оружия?

— Резонный вопрос. — Грейтер потряс головой, словно приводя ее в порядок после пропущенного сильного удара. — Позвольте мне сказать это вслух, дабы убедиться, что я правильно вас понял. Мужчина, который замучил женщину до смерти, сейчас свободно разгуливает по моей станции.

— Он мог бы улететь отсюда после того, как ее убил. Но, я думаю, он этого не сделал.

— Почему?

— Возможно, он убил еще и Фиду, — ответила Халли.

— Значит, он еще здесь. А может, он действует не один.

— Да. Из того, что нам известно, резонно предположить, что действовала целая группа, — подтвердила она.

— Вы правы. Постойте-ка. Вы сказали, что смотрели это видео в понедельник?

— Да.

— А сейчас… — взглянув на часы, Зак покачал головой, — два часа ночи четверга. Какого же дьявола вы так долго решались рассказать мне обо всем?

— А вы сами подумайте. Ведь убийцей мог оказаться любой мужчина на станции.

— Вы думали, что и я могу быть им?

— Если вспомнить, как вы меня встретили, когда я прибыла сюда… — Халли замолчала и повела плечами.

— Да… ну ладно. — Грейтер понимающе кивнул и потер ладонью щеку. — Ну а что заставило вас передумать?

— Вы и заставили.

— Хм. Подумать только.

— А сколько мужчин сейчас здесь?

Грейтер прикрыл глаза, подсчитывая в уме.

— Тридцать два. Восемнадцать пробирок и четырнадцать амбалов.

— И нам надо опросить каждого из них, — сказала Халли, размышляя вслух.

— Даже если мы потратим на беседу с каждым из них по полчаса, нам потребуется около семнадцати часов. Даже больше, если учесть время перерывов, посещения туалета и приема пищи.

— Ваша маршальская практика включала обучение технике проведения допросов?

— Мы бегло прошли устройство наручников, их виды и технику надевания.

— Выходит, ни вы, ни я не имеем ни подготовки, ни опыта в области проведения дознания. Из того, что я видела на видеозаписи, можно заключить, что убийца выглядел обученным этому делу и отнюдь не новичком.

— А это значит, что и от нас ему будет ускользнуть нетрудно, — сказал Грейтер.

— Это точно.

— Нам нужно продумать процедуру опознания, — заявил он. — Пропустить через нее всех мужчин станции. Может, мы опознаем убийцу.

— Хорошо бы придумать какой-нибудь способ смотреть на них сверху вниз, — мелькнула мысль у Халли. — Видеокамера никогда не была направлена прямо на его лицо. А что, если подключить «Мак-Мёрдо» или полицию Новой Зеландии? — предложила она.

— В «Правилах внутреннего распорядка» сказано… — Грейтер перебил самого себя. — По некоторым причинам это было бы нелепо и даже смехотворно.

— Возможно. Но ведь дело может оказаться очень важным. Что сказано в правилах?

— Сообщение о совершенном преступлении идет через «Мак-Мёрдо» в национальную полицию Новой Зеландии и наш Государственный департамент.

— Да, это не то что звонок в «911», и немедленной помощи ждать не стоит.

— Я, конечно же, позвоню им сразу, как только появится связь. Но убийца тем временем может затеряться на станции. Да и сообщники тоже.

— Инфекция на всех уровнях, — задумчиво произнесла Халли.

— Что?

— Да нет, это я просто думаю вслух. Трех этих женщин почти наверняка убил микроб, один и тот же микроб неизвестного пока вида. Следовательно, инфицированность пока на микроскопическом уровне. А гораздо более сильная инфекция убивает людей на макроуровне.

— Только микробиолог может видеть то, что произошло, в таком свете, — слегка поморщился Грейтер.

— Пожалуй. Но один вопрос пока еще не получил ответа: что нам делать?

— Я мог бы сделать всеобщее объявление или устроить собрание, — предложил Грейтер. — Надо просто оповестить об этом, но так, чтобы все это слушали. Посмотрим, что получится.

— Не нравится мне это, — покачала головой Халли.

— Почему?

— Многие из обитателей станции уже думают, что по ней распространяется смертельный супервирус. А тут они услышат еще и о том, что на станции орудует убийца-психопат. Рассказывать о том, какой стадии может достичь дестабилизация?

— Ну а что бы вы сделали, — спросил Грейтер, — если бы выслушали подобное объявление?

— Я бы вооружилась тем, что окажется под рукой. Ожидать, что кто-то в подобной ситуации будет действовать рационально, сверхнаивно.

— Так, может, нам не предпринимать ничего прямо сейчас? — спросил Грейтер. — Но хотя бы поставить в известность Мерритт мы все-таки должны.

— Должны, здесь вы правы.

— Вы могли бы это сделать после того, как поговорите с ней о текущих делах?

— Да, смогу. А вы что будете делать?

— Пойду в свой кабинет, дабы убедиться, что мой пистолет в рабочем состоянии.

48

Спутниковый телефон загудел, сообщая о входящем звонке. Мерритт еще раз посмотрела на дверь своей комнаты. Удостоверившись, что та на замке, она ответила, назвала свое имя и стала ждать.

— Как слышите? — спросил Геррин. Связь с полюсом по спутниковому телефону всегда была плохой из-за множества сильных помех и постоянного звукового фона, похожего на завывание ветра, блуждающего в каньоне между каменных круч. Но Меррит поняла Геррина.

— Хорошо.

— Мы обсудили ситуацию.

— И что? — спросила Мерритт. Прежде чем Геррин ответил, в дверь постучали. — Кто там? — закричала Мерритт.

— Халли Лиленд. Мне надо поговорить с вами. Я только что была в вашем кабинете, но, не найдя вас там, поняла, что вы здесь.

Мерритт слышала, как Халли пытается повернуть ручку двери.

— Вы не можете подождать до утра? Я только что легла спать.

— Я думаю, мы должны поговорить сейчас.

Агнес чуть слышно выругалась, а затем зашептала в телефон:

— Давайте скорее. Кто-то под моей дверью.

Геррину не потребовалось много времени, чтобы сказать ей необходимое.

Женщина впустила Халли.

— Да вы никак тоже что-то подхватили? Вас уже не отличить по виду ото всех нас, — сказала Мерритт, натягивая халат поверх красных кальсон.

— Может, это ужасная полюсная простуда? Но я в полном порядке.

Халли подробно рассказала Мерритт о том, как добыла мазки у женщин, лежащих в морге, и о том, как высеяла полученную с мазков культуру в своей лаборатории.

Мерритт вспыхнула:

— Почему вы меня не предупредили об этом?

— Я не хотела ставить вас в затруднительное положение.

— Так, значит, вы проводите стандартное биохимическое исследование?

— Да. — Халли объяснила ей тест, который начала проводить. — Как, по-вашему, я ничего не упустила?

— Микробиология — это не моя область. А когда мы получим результаты?

— По моим самым оптимистическим прогнозам — завтра. Что слышно насчет предзимнего авиарейса?

— Он состоится, если температура поднимется градусов на двадцать.

— А это возможно?

— Сейчас здесь странное время года, атмосферные условия крайне нестабильные. Может, это и случится. Лично я оцениваю возможность полета, как пятьдесят на пятьдесят.

— Но есть еще кое-что. Даже не одно, а два события.

— И что же это?

— «Вишну» мертв.

Проведение биохимических тестов не вызывало у Халли никаких затруднений. Это были ее первые задания, которые она, будучи еще студенткой, выполняла в микробиологических лабораториях. Процедура была полностью стандартизованной, однако требовала повышенного внимания. Кроме этого требовались и средства биологической защиты — такие, какие были здесь, на Южном полюсе. Костюм из тайвека с капюшоном, ботинки, маска. И хотя ей предстояло работать в биозащищенном «перчаточном ящике», сделанном из высокопрочного акрилового пластика толщиной в четверть дюйма, она надела также и латексные хирургические перчатки.

На все это потребовалось почти два часа скрупулезной и нудной работы: необходимо было засеять культуру на стекла, обработанные оксидазой; для комплексного определения различных биохимических характеристик бактерий предполагалось использовать специальные, готовые к применению тест-системы, которые следовало поместить в инкубаторы. Халли сложила все средства защиты в специальные контейнеры, оснащенные системами биозащиты, затем проветрила и простерилизовала лабораторию.

Перед тем как уйти, она подошла к холодильнику, чтобы проверить культуру «Вишну». Она не разрослась и не увеличилась в объеме после последнего наблюдения. И что самое странное, стала какой-то темно-коричневой и кашеобразной, похожей на гнилое яблоко.

— Что за черт? — в недоумении воскликнула Халли. — Богам не дано умирать.

— Подобное произошло и прежде, — сказала Мерритт. — А вы уверены в том, что все именно так, как вы рассказали?

— Абсолютно.

— Ничего не поделаешь, — грустно сказала Мерритт, глядя куда-то в сторону. — Как жаль.

— Мы должны достать новые образцы этой культуры.

— Что? — вздрогнула Мерритт, поднимая на нее глаза.

— Мне надо будет совершить новое погружение.

— Вы понимаете, что предлагаете? Вы что, нездоровы? И вы говорите об этом после всего, что случилось?

Никаких погружений при плохом самочувствии — это самое первое правило, которое должен запомнить новичок. Но оно действовало в нормальных ситуациях. Сейчас Халли попросту отмахнулась от тревоги и озабоченности, проявляемых Мерритт.

— Мне случалось бывать и в худших передрягах. А это дело исключительной важности. Я воспользуюсь сухим костюмом из запаса, имеющегося на станции; но сначала мы проверим его на герметичность. Как думаете, Жиётт сможет к четырем часам быть в ангаре над шахтой?

— Да скажите, наконец, вы в своем уме?

— Это дело таит в себе небывалые возможности. Вам ведь известно, что выяснили Эмили и Фида. А сейчас эта бактериальная культура уже ни к чему не пригодна.

— Вы правы. Я согласна. Пока идите к себе: ешьте, пейте, отдыхайте, делайте все, что необходимо. Я разыщу Жиётта, и мы встречаемся с вами в ангаре в четыре часа.

— Буду там ровно в четыре. — По глазам Мерритт Халли поняла, что та считает разговор законченным. — Есть кое-что еще, о чем мне необходимо поговорить с вами.

Глаза Мерритт сузились. Халли показалось, что она прочитала в них злобно-раздраженную мысль: «Ну что еще?»

— Я хочу поговорить о Мейнарде Блейне.

— Этот слабоумный снова к вам приставал?

— Нет. Но я заставила его рассказать о «Триаже».

«Странно, — подумала Халли. — Выражение лица у нее сейчас точно такое, какое было у Блейна, когда я спросила его об этом».

В следующую секунду на лице Мерритт уже читалось непонимание.

— О чем? — спросила она.

Халли рассказала ей все, что узнала от Блейна.

— Вам известно что-либо об этих секретных исследованиях, которые, как он утверждает, проводятся?

— Ничего. — Мерритт терла ладони, как будто старалась стереть с них что-то липкое. — ННФ никогда бы не предпринял ничего, не поставив меня в известность. Да черт с ними. Черт с ним. Блейн и мне врал прямо в глаза.

— Похоже, он большой спец морочить голову. Он и мне тоже врал, — вздохнула Халли. — А возможно, и Эмили.

Мерритт состроила гримасу отвращения.

— Ну и мерзавец. Я попытаюсь вывести его на чистую воду. Может, скоро восстановится связь. Вы пока можете немного отдохнуть. Вы не против?

— Хорошо бы отдохнуть, — согласилась Халли. — Но есть и еще кое-что, о чем вам необходимо знать.

49

— Лиленд взяла биопробы с тел, лежащих в морге. И сейчас она выращивает эти культуры в лаборатории.

Мерритт собрала всю свою команду у себя в кабинете. Жиётт еще не подошел, но Блейн и доктор уже сидели напротив нее.

— О господи, — простонал доктор. — Похоже, все рухнуло.

— Это скорее вы трещите по швам, — оборвал его Блейн.

— Если она вырастит жизнеспособные колонии и определит, что это за микроорганизмы, нам конец. — Врач закрыл лицо руками.

— Это еще не самое худшее, — сказала Мерритт. — Она знает, что Дьюрант была убита.

— Что? — разом вскрикнули оба ее собеседника. — Как она могла узнать об этом?

Мерритт рассказала им о камере видеонаблюдения.

— Черт побери, — злобно произнес Блейн. — За каким бесом ей понадобилось ставить там камеру?

Мерритт поморщилась, услышав такой глупый вопрос.

— Неужто не ясно? Она боялась. А поэтому хотела знать, придет ли кто-нибудь в комнату, когда ее самой там не будет. — Мерритт посмотрела прямо в глаза Блейну. — Кстати, благодаря тебе.

— Ты долбаный идиот! — взорвался врач. — Ты понимаешь, что ты натворил?

— Прекратите, — вмешалась Мерритт. — Нам только всеобщего скандала не хватало.

— Вы же не инфицировали «Триажем» этих женщин. — Подбородок врача трясся.

— Я не собираюсь снова пробираться в эту лабораторию, — категоричным тоном заявил Блейн. — Они могут и там установить камеру. Может, Жиётт согласится, но я ни за что.

— Я сказала вам — прекратите. И расслабьтесь. Никому из вас не придется туда идти.

— Почему не придется?

— Потому что она решилась на новое погружение.

— И за каким чертом ее туда несет? — спросил Блейн. Ответ на вопрос возник в его голове еще до того, как Мерритт открыла рот, чтобы ответить. — Вот зачем вы приказали мне убить этот экстремофил.

— Страховка, — сказала Мерритт. — На всякий случай.

— А что вы сделали? — спросил врач.

Блейн рассказал о том, как поработал с хлором.

— Это сработало, — поддержала его Мерритт. — Она сама настояла на том, чтобы сделать еще одно погружение. Мне даже не пришлось наводить ее на эту мысль.

— Ее последнее погружение? — спросил Блейн.

— Если мы с Жиёттом все сделали правильно, — кивнула Мерритт.

Врач нахмурил брови:

— Лично мне не нравится вся эта затея с погружением. Они могут…

— Это отличная идея. Несчастные случаи при погружении происходят постоянно, — не дала ему закончить Мерритт. — А в таком месте, как это…

— Эта холодная гиперсоленая вода сохранит ее тело лучше, чем мумификация. Они найдут…

— Да ты знаешь, какая глубина в этом месте? Тысячи футов. Они ничего не найдут.

— Она работает в одном из агентств при правительстве Соединенных Штатов, — напомнил Морбелл. — Они займутся расследованием и…

— Расследования проводятся всегда, — оборвала доктора Мерритт. — Их никогда не интересует то, что произошло в действительности. Им только необходимо прикрыть свои задницы. И свалить вину на кого-то другого. Я как раз и говорю сейчас об агентствах, работающих при правительстве.

— Но это действительно наилучший выход из положения. Особенно если вспомнить о трех недавно…

— Лучшего выхода и не найти. Мы составим отчет о несчастном случае. Все были больны. Может, болезнь поразила ее, когда она находилась под водой. Она ослабла и потеряла способность ориентироваться. Я изначально была против погружения. Она настаивала. Все, что нам известно, — это то, что она так и не показалась на поверхности.

— А где Жиётт? — вдруг спохватился Блейн.

— Я велела ему быть здесь, — ответила Мерритт. — Но вы же знаете, что это за фрукт.

— Вы говорили с Геррином? — спросил врач.

— Да.

— Что он сказал? Я имею в виду о «Триаже»?

— Они не думают, что «Триаж» как-то связан со смертями. Мы должны и дальше действовать согласно плану. Ну все, на этом точка. Как только погода предоставит окно, женщины отправятся по домам.

— А все, что будет потом, — это уже другая история, — закончил за нее Блейн.

— Аминь, — подытожила Мерритт.

50

Вход в ствол шахты представлял собой круглое, прорубленное во льду отверстие диаметром четыре фута. Как и рассказывал Блейн, над ним установлен ангар, расстояние до которого от станции — не более четверти мили.

Под фанерной крышкой над отверстием был перекинут деревянный брус сечением шесть на шесть дюймов, концы которого крепились в прорезях, выдолбленных во льду. К брусу была прикреплена болтами канатная лестница с круглыми металлическими штырями-ступеньками, уходящая в темный зев шахты. Исследователи пещер и скалолазы пользовались подобными лестницами в прежние времена, пока специальные спусковые устройства для дюльфера и другие приспособления не изменили технику альпинизма в корне. Как и раньше, ширина штыря-ступеньки составляла всего лишь один фут. К тому же ступеньки были гладкими и скользкими.

Халли посмотрела на прикрепленный к парке термометр: семьдесят градусов ниже нуля. Сполохов полярного сияния сейчас не было, на черном небе мерцали только звезды. Холод уже начал донимать Халли, проникая керез мельчайшие щели в многослойной одежде. Тонкие полоски открытой кожи лица горели. «Огонь и лед, — подумала она. — А ведь в некоторых случаях они оказывают одинаковое воздействие».

Девушка стала спускаться вниз. Прошло не так мало времени с тех пор, как она в последний раз спускалась по подобной веревочной лестнице. Металлические ступеньки-штыри были обледенелые, к тому же она никогда не спускалась, будучи закутанной в семь слоев одежды. Наибольшее неудобство доставляли огромные кроличьи унты. Ступеньки-штыри были настолько узкими, что удавалось поставить только носок одного ботинка, а это вынуждало постоянно напрягать мышцы икр, чтобы не дать ступне соскользнуть. К тому моменту, когда Халли достигла дна, ноги тряслись — скалолазы называют такое состояние «швейной машинкой».

Сойдя с лестницы, девушка ступила на пол прямоугольного коридора, который, когда она провела по нему лучом фонаря, напомнил ей заброшенную шахтную выработку. Стены были закрыты листами толстой фанеры, вспухшими от деформирующего давления льда и снега. Потолок тоже закрыт листами фанеры, которые поддерживались массивными деревянными рамами из вертикальных подпорок и горизонтальных поперечин, установленными с шагом четыре фута. Даже такое, казалось бы, надежное крепление не выдерживало: многие поперечины потрескались, и языки льда висели на стыках между фанерными листами.

До 1957 года никто и никогда не жил на Южном полюсе, а потому погодные условия там не были известны. Первые обитатели построили самые первые подземные сооружения станции, углубившись для этого на пять футов в ледяную толщу. Стены и потолки были укреплены по типу шахтных забоев с помощью деревянных крепежных конструкций. Когда строительство первоначальных мест обитания завершилось, все помещения должны были иметь прямоугольные сечения с отвесными стенами. Сейчас ни о квадратных сечениях, ни об отвесно расположенных стенах не шло и речи. Все внутри покосилось и производило на Халли такое впечатление, словно она оказалась в помещении с кривыми зеркалами. Здесь пахло старым деревом, соляркой и тлением.

Обрушившиеся элементы кровли наполовину заблокировали проход, оставив свободной только правую его часть, через которую девушка и прошла в открытый коридор. Пройдя примерно сто футов, она вышла в комнату, которая, по всей вероятности, раньше служила обеденным залом: красные пикниковые столики, лавки, навесные шкафы, раковины. На столиках на тех же самых местах, где они были оставлены полвека назад, стояли тарелки с кашей, на поверхности которой не было плесени, пустые банки из-под пива, кружки с остатками кофе, превратившимся в закаменевший лед, переполненные пепельницы.

«Одно из двух, — размышляла Халли, — либо люди покинули это помещение в дикой спешке, либо они не стали утруждать себя уборкой в последний день пребывания здесь». Более вероятным ей казалось второе предположение. Она готова была продолжить обход и уже направилась к двери, расположенной на противоположной стене обеденного зала, когда внезапно раздавшийся треск буквально приковал ее ноги к полу. Некоторое время девушка оставалась абсолютно неподвижной и даже не дышала, а только прислушивалась. Больше шума не доносилось, но она понимала, насколько ненадежны все внутренние постройки. Поперечные балки и опорные столбы были громадными, не меньше двух футов в обхвате с каждой стороны, но серьезное движение льда над ними могло переломить их, словно тоненькие веточки. Нет, в этом месте задерживаться нельзя.

Отойдя на тридцать футов от обеденного зала, Халли оказалась на Т-образном перекрестке коридоров. Она повернула направо и, осторожно ступая, пошла по полу. Тут в беспорядке были разбросаны проржавевшие кабели, какой-то непонятный хлам, обрезки металла. Подойдя к месту, являвшемуся, по ее представлениям, входом в правый коридорный рукав, Халли приблизилась к перекосившейся дверной коробке. На одной петле болталась дверь, на которой виднелась сделанная черными буквами надпись:

Дж. Р. Лидер, капитан ВМФ США,

Руководитель станции

Южный полюс, Антарктика, США

«Он, подобно Колумбу, объявлял владениями королевы все, что мог видеть, и все, что не мог, — подумала Халли. — Южный полюс, Антарктика, США». Да, иные времена. Она подтолкнула дверь назад и направила в комнату луч фонаря. Два серых металлических шкафа, стул с вращающимся сиденьем и массивный старый металлический письменный стол, точно такой же, как тот, что стоит на станции в кабинете Грейтера.

Фида лежал на столешнице письменного стола обнаженный, в позе, напоминающей положение плода в чреве матери. В его открытых мертвых глазах все еще стояла серая предсмертная дымка. Одна рука оказалась под телом, вторая была вытянута в сторону, и пальцы на ней были растопырены, словно он хотел поймать что-то, летающее в воздухе. Некоторые участки его кожи блестели: свет фонаря отражала замерзшая влага тела. А может, это пот? От борьбы? Какой же он худой, подумала Халли, кожа да кости. Верхняя полярная одежда Фиды, нижнее белье и унты лежали кучей рядом со столом.

Халли повела лучом фонаря по потолку. Ни одна из поперечных балок не была расколота, но у всех были большие, внушающие опасение прогибы. Будь что будет — она должна подойти ближе. Приблизившись к столу, девушка встала рядом и начала осматривать тело, ища раны или травмы. Сперва она не заметила ничего бросающегося в глаза, но затем, всмотревшись в ямку под черепом, увидела небольшой черно-красный кружок. Кровь? Она нагнулась, чтобы разглядеть пятно получше.

И вдруг из черного прохода позади нее донесся оглушительный грохот. Затем послышался звук, похожий на хлопок гигантских ладоней, затрещали лед и раскалываемые в щепки деревянные опоры и поперечина. Наступила секунда тишины, после которой потолок в кабинете обвалился. У Халли мелькнула мысль, что эти звуки похожи на звуки лавины на Денали, прежде чем та накрыла ее.

51

Въехав в гараж, Геррин дождался, пока автоматическая дверь закроется за его машиной, и откинулся на спинку сиденья. Он включил свет в потолочном плафоне и развернул зеркало заднего вида так, чтобы видеть в нем свои глаза. Эти два дня были для него особенно тяжелыми. Во-первых, телефонный звонок Барнарда и последующая встреча с ним. Затем звонок Мерритт. Видеоконференция с Кендаллом и Бельво. И, наконец, этот разговор с Мерритт по спутниковому телефону. Ее он не рассматривал как проблему. Мерритт была фанатически привержена делу, ею двигало чувство обиды, которая мучила ее многие годы. Дэвид мог ее понять: по воле проклятого случая она стала совершенно бесплодной, и ее совершенно не смущало то, что других людей постигнет та же участь, особенно если ее собственная совесть успокоена мыслями о том, сколько добра может принести их общее дело.

Ведь женщины, работающие на полюсе, разлетятся, как искры, по всем уголкам земного шара, и «Триаж» произведет опустошение в рядах людских особей, способных к размножению, подобно лесному пожару разрушительной силы. А если выражаться более правильно, то подобно эпидемии оспы. И в этом случае произойдет такой же экспоненциальный рост. Разумеется, будет боль, но, по крайней мере, чаша страданий будет одинаковой для всех. Геррину нравилось, что «Триаж» лишен какой-либо избирательности; никаких предпочтений, никаких исключений. Тут действует только микроб, и он будет работать с одинаковой эффективностью и в Верхнем Ист-Сайде, и на Родео-Драйв, и в Лагосе, и в Дакке, и в Нью-Дели.

Но ведь «работать» означает стерилизовать или убивать? И сделай Дэвид неверный ход, миллионы, десятки миллионов — такое и представить себе невозможно — женщин, возможно, умрут. Дэвид привык держать все под железным контролем, но сейчас его мозг подернулся красной пеленой. Обескровленные. Истекшие кровью до смерти. Умерли уже две женщины — видеть это было ужасно, но, несомненно, еще ужаснее испытать это на себе. Ему виделись реки крови, улицы, залитые кровью, озера крови; толпы женщин, тонущих в крови; кровь, льющаяся, как дождь, насквозь пропитавшая землю.

Ну а… Какие были варианты? С самого начала его мозг, обученный научно обоснованному рациональному мышлению и расчетам, учитывающим все, свел результаты к показателям вероятностей, ясным и простым для понимания рядам и колонкам данных, к процентам и перспективным оценкам. Неминуемая глобальная катастрофа в будущем или героическая акция сейчас. Героическая в строго медицинском смысле: лечение, без сомнения, наносящее некоторый ущерб, но используемое в качестве последнего средства, когда бездействие может быть истолковано как причина, приведшая к смерти. Врачи занимаются этим миллионы раз каждый день и по всему миру. Ампутация пораженных гангреной конечностей. Удаление разъеденных раком глаз, носов, толстых кишок, легких. Замедленное убийство людей с помощью токсичных химикатов, лишь бы не дать опухолям убить их быстро.

В конечном счете, он не верил в то, что «Триаж» действительно убьет миллионы женщин. Он попросту не мог в это поверить. Они все спланировали досконально, подготовили более чем тщательно, скрупулезно протестировали. «Триаж» не создан для того, чтобы убивать. И вот теперь у них есть место — полюс; место, которое самой природой создано для того, чтобы убивать, — ведь другого подобного места на земле нет. Несомненно, в этом потустороннем аду есть нечто такое, что явилось причиной смерти этих женщин.

Да, он врал. Он врал Барнарду, причем неоднократно. Он врал Кендаллу и Бельво, когда заверял их, что согласен с планом Кендалла. И он врал, когда говорил Мерритт, что все три лидера «Триажа» решили продолжать действовать так, как ранее спланировали, следуя курсу, предложенному Кендаллом. Он чувствовал угрызения совести от этого вранья своим сподвижникам в руководстве «Триажем», но разве у него был выбор?

Войдя в вестибюль, Геррин снял туфли и аккуратно поставил их в один из углов; открыл входную дверь в дом и в носках вошел в прихожую, пол которой был покрыт толстым зеленым ковролином. Казалось, мелочь, но Дэвиду всегда доставляло удовольствие само предчувствие этого момента. На кухне он вскипятил чайник, заварил чашку сладчайшего чая и прошел в гостиную к обтянутому кожей креслу с регулируемой спинкой. Он четко произнес: «Свет». Произнес это слово снова, но более громко. Ничего. Пять тысяч долларов за систему управления с голосовым контролем — и что? А утром она еще работала. Ладно, он проверит охранную систему позже, а сейчас воспользуется настенным выключателем.

Дэвид еще не успел сесть в кресло, как во входную дверь постучали. Он открыл дверь. Двое мужчин. Один, которого он видел впервые, был очень большим с коротко стриженными волосами цвета соломы и привлекательным лицом.

— Добрый вечер, доктор Геррин, — поздоровался он.

Из-за его спины выступил второй мужчина. Это был Дональд Барнард.

— Приветствую вас, — сказал Барнард.

— Нам нужно поговорить. — Бауман, пройдя через дверной проем, направился прямо к Геррину. Тот отступал шаг за шагом, словно на него надвигалась стена. — Вы знаете, что доктор Барнард работает в БАРДА, — продолжил Бауман. — А я работаю в другом агентстве.

— У меня сегодня был очень тяжелый день. Боюсь, вы выбрали не совсем удачное время. — Дэвид посмотрел на часы. — Но если вы позвоните мне в офис завтра, то можете…

— Присядьте на диван, — сказал Бауман и прошел вперед, а Геррин попятился назад из прихожей в гостиную.

— Мы не займем у вас много времени, — успокоил его Барнард, входя за ним в гостиную.

Его поразило, как много уличного шума проникало в дом снаружи. Это был старый дом, построенный еще до проходящей рядом «Кольцевой».

Геррин, казалось, не замечал шума. Он смотрел то на одного гостя, то на другого; затем положил свой мобильный телефон на кофейный столик, стоявший перед ним.

— Какие удивительные устройства, — сказал он. — Особенно те, что с голосовым управленим. Кто-то ломится в ваш дом среди ночи? Одно слово — и вы слышите звук полицейских сирен. Очень удобно.

— Когда система работает, — добавил Бауман.

Геррин взял в руки телефон, снова положил его на столик.

— Почему-то нет сигнала. Очень странно.

— Все имеет свой предел надежности и рано или поздно выходит из строя, — заметил Бауман. По дороге сюда он объяснял Барнарду: — Некоторые сигналы глушатся, особенно — направленного действия. Их легко включить и легко выключить.

— Итак, джентльмены, — сказал Геррин, — чем я могу быть полезен? — Его раздражение улеглось, и он, казалось, успокоился.

«А что, если такой мужчина, как Бауман, проник бы в мой дом…» — подумал Барнард.

— Нас интересует Южный полюс, — произнес он вслух.

— Мы же обсуждали это в моем офисе.

— У меня остались еще кое-какие вопросы.

— Что вы говорите? А я думал, мы полностью разрешили все, что вызывало у вас тревогу.

— Нам известно, что вы солгали доктору Барнарду, — вступил в разговор Бауман. — Нам необходимо знать почему. И мы хотим получить от вас правдивые ответы. В данном случае ставками в игре являются жизни.

Геррин пристально посмотрел в глаза Бауману; Барнарда это буквально восхитило.

— А иначе что? Вы переправите меня в какие-то далекие земли для экстренного дознания? Мне грозит пытка водой?

— Нам не надо будет отправлять вас в далекие земли. Пытка водой — это жестоко и грязно. Сейчас, доктор, уже двадцать первый век. Мы прошли долгий путь.

Бауман вынул из кармана смартфон, включил режим видеопросмотра и передал устройство Геррину. Через двадцать секунд этот щеголеватый джентльмен стал бледным, как бумага. Когда он отдавал смартфон Бауману, рука его дрожала.

— Эмили Дьюрант, — сказал Бауман. — Почему вы просили, чтобы на замену ей была направлена Халли Лиленд?

— В действительности ее имя выдала компьютеризированная правительственная система учета и подбора кадров. Она обладает всем набором теоретических знаний и практического опыта, которые необходимы для завершения работы над таким важным проектом. — Геррин посмотрел сначала на одного мужчину, затем перевел взгляд на второго. — Вам это должно быть уже известно. Так зачем вы явились ко мне домой? Я серьезно спрашиваю. В чем дело?

— Смерть доктора Дьюрант не могла быть случайной, — ответил Бауман.

— А откуда вам это известно? Никто еще не видел медицинского заключения о смерти.

— Мы видели. Расскажите нам, что вы об этом знаете. Только говорите правду.

Геррин вздохнул, поставил чашку на стол, склонился вперед, оперев локти о колени. Он снова обрел самообладание, что показалось Барнарду очень странным.

— Хорошо. Я буду вам искренне благодарен за ту осмотрительность, с которой вы отнесетесь к тому, что я сейчас вам расскажу. Мне сообщили — мы с вами говорим сейчас приватно, — что в этом деле, должно быть, присутствуют наркотики.

— Почему вы лгали мне? — спросил Барнард. — Вы сказали тогда, что вам ничего не известно.

— Пожалуйста, войдите в мое положение. Незнакомый человек заявляется к вам в офис и расспрашивает о подробностях смерти ведущего ученого в проекте, за который вы отвечаете. Официального заключения о смерти еще нет, но вы располагаете неподтвержденной информацией, которая может нанести огромный вред репутации покойной, так же как и всей вашей организации. Не говоря уже о вашей собственной карьере.

Барнард собрался было задать очередной вопрос, но в этот момент кто-то постучал во входную дверь. Геррин посмотрел на гостей, его брови поднялись в немом вопросе.

— Пожалуйста, — сказал ему Бауман.

Геррин оставил их и почти сразу вернулся с молодым человеком, которого Барнард сразу узнал.

— Джентльмены, это мой помощник Мухаммед Кандохар Саид. Он любезно согласился посмотреть мой забарахливший компьютер. Мухаммед — необыкновенный молодой человек. Два года назад он с отличием закончил МТИ. Он родом из Караила — это город в стране, где я родился. Вы слышали об этом городе?

— Нет, — ответил Барнард.

— И неудивительно. О нем, похоже, известно всего нескольким американцам. Мухаммед, это доктор Барнард и… э… его коллега.

Молодой человек, придав лицу доброе и участливое выражение, пожал руку представленным ему гостям. Повернувшись к Геррину, он сказал:

— Мой друг Хасим подвез меня к вам. Я не был уверен, что вы уже дома. Могу я отпустить его? Он заедет за мной позже. — Повернувшись к Бауману и Барнарду, Мухаммед смущенно добавил: — У меня самого еще нет водительских прав.

— Ну конечно, иди и скажи ему, — ответил Геррин. — Потом посмотрим компьютер. Мои друзья уже уходят.

— Ну, что ты думаешь? — спросил Бауман, когда они проехали несколько кварталов.

— Я думал в основном о том, как удержаться и не схватить руками за шею этого мерзавца, чтобы вытрясти из него хоть немного правды, — ответил Барнард. Покачав головой, он добавил: — Такого желания, Уил, я не испытывал уже очень давно.

52

Услышав треск, Халли в мгновение ока нырнула под стол и, пригнув к коленям голову, накрытую руками, притаилась в пространстве между тумбами под столешницей. Инстинктивная реакция на неожиданно возникающую ситуацию всегда опережает обдуманные действия, принимаемые после осознания произошедшего.

Только что совершившееся обрушение произошло намного быстрее, чем скатилась та лавина: все длилось не более трех секунд и завершилось могучим грохочущим раскатом. Халли не двигалась, желая убедиться, что после обрушения и обвала каверна стабилизировалась. Она осталась целой и невредимой, дышала нормально, но запас воздуха для дыхания в созданной обвалом пещере под столом быстро иссякнет. Когда содержание углекислого газа в воздухе станет слишком большим, она упадет, потеряв сознание, и задохнется.

У нее при себе были налобный светильник, два ручных фонаря и бесполезный сейчас мобильный телефон. Питательный батончик с высоким содержанием протеина. Спички. Универсальный лезермановский набор инструментов. Со светом проблем не будет. С едой и водой тоже. Халли либо выживет, либо погибнет без воздуха.

По ее прикидкам, нора, в которой она находилась, имела два фута в высоту и по три фута в ширину и глубину. Халли доводилось пережидать штормы в горах в снежных пещерах, размеры которых не намного превышали размеры ее нынешнего укрытия; доводилось пробираться и через проходы в пещерах, намного более тесные. Но здесь она находилась в скрюченном положении на коленях, и ее тело было расположено в укрытии перпендикулярно направлению, в котором предстояло двигаться.

Халли стащила рукавицы, нащупала набор инструментов и вытащила из него плоскогубцы с заостренными губками.

«Не дыши глубоко, — приказала она себе. — Не перенапрягайся. На то, чтобы выбраться отсюда, тебе потребуется время».

Снова натянув рукавицы, девушка вонзила плоскогубцы острыми концами в стену из замороженного материала, преграждающую выход из норы. Сейчас она чувствовала себя более свободной, нежели в тот раз, в гуще похожего на застывающий бетон мусора, принесенного лавиной. Снег над «Старым полюсом» никогда не счищался и не таял. Он слежался, конечно, но все же это была не лавина. Когда Халли вонзила в него клещи и потянула их, от спрессованной снежной массы отделились куски величиной с кулак.

О том, чтобы попытаться проложить сквозь нее тоннель доверху, не было и речи. Единственным выходом было пробиваться по горизонтали к дверям. Потолочные балки в комнате были длиннее, чем те, что подпирали потолок в коридоре, а потому могли выдержать менее высокую нагрузку. Возможно, обвал в кабинете ограничивался разломом и падением этой одной балки.

Халли изо всех сил старалась не делать глубоких вдохов, но вскоре почувствовала первые признаки кислородного голодания: постоянное жжение в нижней части грудной клетки в сочетании с настойчивыми и повелительными приказаниями мозга дышать глубже и полной грудью. Это отвлекало, но она все еще могла контролировать себя. Девушка понимала, что, когда содержание углекислого газа в крови достигнет определенного уровня, она не сможет сдерживать себя, и ее дыхание станет неконтролируемым. Она почувствует облегчение, которое продлится несколько секунд, но затем желание дышать глубоко и часто станет непреодолимым. Этот цикл будет повторяться снова и снова до тех пор, пока кислорода в ее норе не останется вовсе, а это и убьет ее.

Халли продолжала копать, лежа на животе и периодически откидывая назад куски мусора и льда, скапливающиеся перед лицом. Выбравшись наполовину из-под столешницы, она остановилась и начала отгребать мусор, препятствующий выдвижению нижнего ящика письменного стола. Халли была игроком по натуре: эта работа требовала дополнительного времени, дополнительного воздуха, но игра могла стоить свеч. И вот она расчистила место, достаточное для того, чтобы выдвинуть ящик хотя бы наполовину, и выдвинула его. Внутри были четыре прочные металлические перегородки, обычные для тех дней, когда все записи и расчеты делались на бумаге. Перегородки, использовавшиеся для разделения документов в архивах, были сделаны из прочной стали, их размеры и форма соответствовали внутреннему сечению ящика. Маленькие рукоятки, расположенные по боковым сторонам, входили в горизонтальные пазы на боковых сторонах ящика. Как делители вынимались из ящика, Халли не помнила, а может, и не знала. Взявшись обеими руками за один из делителей, она покрутила его, и… он неожиданно оказался у нее в руках. Девушка стала действовать им, как лопатой. Теперь она при каждом броске могла отбрасывать назад, за спину, в десять раз больше льда и снега по сравнению с тем, что ей удавалось делать при работе плоскогубцами.

Ей не требовался широкий тоннель, ей нужно было лишь перемещать вперед свое тело и иметь свободное пространство над головой, чтобы отбрасывать назад мусор и откалываемые куски льда и снега. Постоянно существовала опасность того, что прокладываемый тоннель может обвалиться, но с этим Халли ничего не могла поделать. Через минуту «проходческих работ» новым инструментом она продвинулась на целый фут. Если ее не подводит память, расстояние от письменного стола до дверного проема примерно восемь футов. Значит, ей, грубо говоря, придется вести проходческие работы еще восемь минут. Ну пусть даже десять. Халли не была ни ранена, ни травмирована, имела инструмент и была настроена на победу. Только бы хватило воздуха.

Через пять минут она начала задыхаться и почувствовала сильную сердечную боль — признаки того, что содержание кислорода в воздухе стало опасно низким. Когда поле зрения заволокло серым туманом, девушка поняла, что вот-вот потеряет сознание. Мышцы рук, спины и шеи буквально горели, но Халли продолжала рубить и отбрасывать назад вырубленные куски, удлиняя тоннель и продвигаясь вперед дюйм за дюймом, ни на секунду не прерывая отработанных привычных движений.

Чтобы продвигаться вперед, ей надо было работать, но работать не слишком быстро, дабы не сжечь чересчур скоро остатки кислорода в тоннеле. Во время своей альпинистской практики Халли развила в себе способность заглушать страх и предотвращать возможное помутнение рассудка, сосредотачивая взгляд и внимание на тончайших зернах, хлопьях и игре красок — на всем, что видела прямо перед собой. Это же она делала и сейчас, концентрируясь на сверкании льда в круге света, излучаемого налобным фонарем.

Наконец инструмент вырубил то, что походило по твердости на смерзшийся снег. Внезапно рубить стало тяжелее: она пробивалась наружу. Пробив отверстие, расширила его, вдохнула свежего воздуха. Она едва избежала смерти. Содержание углекислого газа в крови стало опасно высоким. Некоторое время Халли лежала, задыхаясь, перед прорубленным проемом. Затем, собравшись с силами, выбралась из тоннеля в проход. Обвал расколол фанерную обшивку стен кабинета, и теперь куски фанеры висели по обе стороны дверного проема. Снег и лед, хлынувшие из-за фанерной обшивки, образовали высокую крутобокую кучу, перегородившую половину прохода.

Сверху послышался скрип, похожий на стон. Затем треск. Пол под ногами задергался. Халли посмотрела наверх, и в этот миг раздался новый треск. Девушка повернулась и бросилась бежать. «Старый полюс» был менее сложным и запутанным, чем подземный этаж, и здесь было много приметных мест, которые она зафиксировала в памяти, когда шла сюда. Через несколько минут Халли стояла возле подножия шахты, по которой спустилась.

Лестницы не было.

Кто-то втащил ее наверх. Зачем это кому-то понадобилось? На это могло быть всего две причины: они не хотели, чтобы кто-либо спускался в «Старый полюс». Или они не хотели, чтобы она вышла из него. Но сейчас ей было не до того, чтобы копаться в причинах. Ей необходимо найти выход отсюда. Может, где-то рядом есть еще одна подобная шахта. Придется обойти весь комплекс, осматривая коридор за коридором, помещение за помещением. Но ничего вокруг не указывало на то, что где-то есть выход или необходимая ей шахта. В любой момент все сооружение может рухнуть. В любой пещере таилась такая опасность, а лед и снег — она это прекрасно знала — гораздо менее надежны, чем скала. Даже если Халли найдет вторую шахту, нет никаких гарантий, что лестница окажется под рукой и она сможет ею воспользоваться. Но ничего другого не оставалось.

Халли проделала прежний путь в обратном направлении, пройдя через обеденный зал, остановившись на Т-образной коридорной пересечке. Попыталась найти наиболее рациональный выход из ситуации. Но такого выхода не было. Значит, ей придется, подобно крысе, попавшей в лабиринт, двигаться вслепую по кругу, полагаясь на самый неэффективный из всех известных методов поиска: метод проб и ошибок.

Раньше она уже ходила направо. Путь оказался недолгим, но все-таки это уже была проба. Поэтому она повернула налево, пошла по другому коридору, дошла до тупика, образовавшегося в результате обвала. Повернула назад и пошла обратно по коридору, осматривая при этом четыре ответвляющихся от него перехода. Два заканчивались завалами, два других упирались в облицованные фанерой стены. Халли вернулась в ту точку, откуда начала свой путь. Итак, она проверила все, что можно было, в левом коридоре. Теперь придется более тщательно осматривать все, что предложит правый.

Спустя полчаса она снова оказалась там, откуда начала движение. Свет из основного источника ослабел. Хотелось пить, ее знобило, ощущалась слабость. Когда Халли в последний раз ела? Этого она не могла припомнить. Голова кружилась. Она сделала два шага, споткнулась. Осторожно поднялась на ноги; одной рукой оперлась о ледяную стену, поддерживая себя, давая сознанию возможность проясниться и приводя мысли в порядок. Снова пошла вперед, остановилась. Халли стояла совершенно неподвижно, затем перешла на середину коридора. Постояв, сделала полный оборот.

Стащила неуклюжие толстые верхние рукавицы, стянула толстые вязаные рукавицы, надетые под ними, оставив на руках только пару мягких шерстяных перчаток. Они предохранят пальцы от полного онемения, возможно, в течение шестидесяти секунд. Этого должно хватить на то, чтобы расстегнуть застежку-молнию на одном из карманов и найти в нем необходимое. Чтобы нащупать тугую смерзшуюся молнию, потребовалось десять секунд, еще пять секунд ушло на то, чтобы открыть ее. Следующие десять секунд заняли поиски в глубоком пакете. Халли нащупала и оттолкнула энергетический батончик, универсальный набор инструментов, сотовый телефон, запасные батареи к фонарям. Наконец ее пальцы нащупали то, что нельзя спутать ни с чем, — ту самую вещь, которую она искала. Девушка достала небольшой металлический цилиндр, отвинтила его крышку, достала деревянную спичку, чиркнула по покрытому абразивной пылью нижнему основанию цилиндра и дождалась, пока пламя спички разгорится. Затем очень осторожно подняла спичку высоко над головой, как бы поднося этот слабый огонек какому-то древнему божеству.

53

— Она не производит впечатления человека, который привык опаздывать, — сказал Жиётт.

— Нет, она не такая. Подождем еще пятнадцать минут, а потом пойдем посмотрим, — ответила ему Мерритт.

Но ждать пришлось лишь десять минут.

— А мы уже начали волноваться за вас, — объявила Мерритт, когда в распахнувшуюся дверь ее кабинета вошла Халли. Внимательно посмотрев на нее, она спросила: — Что у вас с лицом? Где вы успели так оцарапаться?

— Я отменяю свое погружение.

— Как это? Почему? — всполошилась Мерритт.

Жиётт, поднявшись с места, встал между Халли и дверью.

— Я нашла Фиду внизу, в «Старом полюсе». Мертвого. А потом меня едва не погребло под обвалом. Окажись я на несколько футов правее или левее, я бы осталась там.

— И как же вы оттуда выбрались? — спросил Жиётт.

— Если вы работали в пещерах, то знаете, что сквозняк укажет путь к выходу. Это правило сработало и в «Старом полюсе». Когда провалился бульдозер Рокки Бейкон, он угодил в один из переходов. Я нашла машину, следуя за сквозняком, и выбралась наверх. Молотки, которыми я пользовалась, когда спускалась вниз, оставались там.

Жиётт неотрывно смотрел на Халли, и в его взгляде было что-то, похожее на восхищение. Качая головой, он произнес:

— Incroyable. Такую женщину, как вы, убить непросто.

— Что? — переспросила Халли. Ей показалось, что она ослышалась.

— У вас же погружение, — желая спасти положение, вмешалась в разговор Мерритт. — Вам пора одеваться.

— Я же только что сказала вам, что не хочу погружаться.

— А вашего желания никто и не спрашивает.

Внезапно Халли поняла, в чем дело.

— Так речь идет об экстремофиле? И о деньгах. Не думала, что вы одна из тех, Агнес.

— Нам надо ее убить, — произнес Жиётт таким тоном, словно просил официанта подать ему улиток.

Обернувшись, Халли посмотрела на него.

— А я-то думал, — продолжал он, — что обрушение одного из этих бревен тебя прикончит.

Халли заозиралась в поисках подходящего средства обороны. На верстаке был настоящий арсенал: молотки, отвертки, гаечные ключи, пара паяльных ламп.

— Даже не думай об этом. — Жиётт приблизился к Халли настолько, что мог легко дотянуться до нее. — Это только затянет дело и сделает процесс более болезненным. — Он обратился к Мерритт: — Давайте приступим.

Подойдя к Халли еще ближе, он обхватил одной рукой ее шею в районе затылка. Его хватка была подобна стальной ленте, стягивающей горло. От Реми исходил сильный запах алкоголя. Но не только алкоголя.

Лакрицы.

Абсента.

— Так это был ты, — сказала Халли. — Ты, долбаный психопат. Ты замучил Эмили до смерти.

Она почувствовала, как ее руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Жиётт еще сильнее сжал ее шею.

— Что она несет? — удивилась Мерритт.

Когда Халли рассказывала ей об убийстве Эмили, она опустила все живописные детали преступления.

— Оставьте меня на несколько минут с ней наедине. Мы быстро придем к сотрудничеству. Это я вам обещаю, — объявил Жиётт.

Мерритт знаком руки снова велела ему замолчать.

— О чем вы говорите? — спросила она Халли.

На этот раз Лиленд рассказала ей все во всех подробностях. Когда она закончила, побледневшая Мерритт выглядела так, словно ее вот-вот стошнит. Она пристально посмотрела на Жиётта.

— Это никогда не входило в твои обязанности. Отпусти ее.

Но Халли почувствовала, что хватка Жиётта стала еще крепче.

— А что вы сделали с видеозаписями? — спросила Мерритт.

— Я послала копию этого видеофайла кое-кому в Вашингтон.

— Да врет она, — хмыкнул Жиётт. — Вы же знаете, мы вырубили связь. Ни послать ничего, ни принять.

— И рассказала Заку Грейтеру, — сказала Халли.

— Ну это вы точно врете, — усмехнулась Мерритт.

— Нет, тут она не врет, — занервничал Жиётт. — У Грейтера наверняка есть копия.

— Тогда почему он еще не здесь? — спросила Мерритт.

— Он очень скоро заявится сюда, в этом я не сомневаюсь, — ответил ей Жиётт, слегка ослабив хватку. — Постой-ка, а зачем ты сама пришла сюда, если тебе все известно?

— О том, что это был ты, я узнала только сейчас.

— А-а, проклятие! — заорал Жиётт. Убрав руку с шеи Халли, он отступил назад. — И ведь только один раз, один раз, черт возьми, нужно было, чтобы мне просто повезло!

— Теперь ты понял, к чему это привело? — дрожащим голосом спросила Мерритт.

— Конечно, понял. «Триаж» дискредитирован. Проще говоря, мы в дерьме по самую макушку. Тебе, Агнес, необходимо сохранять спокойствие, — сказал Жиётт. — В такие моменты, как сейчас, важно оставаться совершенно спокойными.

Этот совет не подействовал на Мерритт. Страх и злоба обуяли ее.

— О чем ты вообще думал?

— Такие люди, как он, не думают, — ответила за него Халли. — Они действуют, подчиняясь инстинктам. Или кое-чему похуже. Вы знали об этом, Агнес?

Мерритт, отвернувшись от Жиётта, устремила взгляд прямо в лицо Халли.

— Только не о пытках. Об этом и мысли не было.

— Я не понимаю. Он явно ненормальный, но вы? Как вы могли оказаться втянутой в подобные дела?

Прямого ответа от Мерритт не последовало. Вместо этого она посмотрела на Жиётта. На лице женщины появилась маска страха, отвращения… и вины. Боль, которую видела Халли в ее глазах, напомнила картины, изображающие грешников в аду, описанном Данте.

Наконец-то она может использовать представившийся шанс.

— А что в действительности представляет собой «Триаж»? — спросила она у Мерритт.

Мерритт отвела взгляд, затем посмотрела на Жиётта и покачала головой. Повернувшись к Халли, она заговорила, и ее голос звучал почти жалобно:

— Некая группа людей решила спасти планету от загрязнения. Загрязнения людьми.

— Вы имеете в виду перенаселенность? — уточнила Халли. Она мысленно увидела перед собой женщин, умерших от потери крови, увидела задыхающуюся Рокки Бейкон. — Боже мой, вы собирались инициировать нечто вроде пандемии?

— Нет. В этом-то и состоит вся прелесть «Триажа». Никто не должен умереть.

— Ну а каким же образом вы хотите бороться с перенаселенностью?

— Нейтрализовать производителей потомства.

— Убивать женщин? Господи, Агнес, опомнитесь…

— Все останутся живы. Убивать мы никого не собираемся. Мы их стерилизуем.

— Но ведь на это потребуются многие годы, даже если вам удастся привлечь правительства к участию в этом деле.

— От правительств не потребуется ничего. Вот для этого мы и создали «Триаж».

— А тогда как…

— Женщины, работающие здесь, разлетятся по пяти континентам. И каждая унесет с собой то, что заложит в нее «Триаж». Распространение будет происходить по экспоненте.

— Как эпидемия оспы. В этом заключается суть «Триажа»? Что такое «Триаж»?

— Мерритт! — закричал Жиётт срывающимся голосом. — Ну сколько можно…

Мерритт жестом руки велела ему замолчать.

— Спокойно. Не все вокруг такие, как ты. Основную работу выполняет пикорнавирус: он несет специально созданный стрептококк, который способен отыскивать и разрушать овариальные клетки. — Теперь все внимание Мерритт было сосредоточено на Халли. Возможно, она думала, что эта исповедь или посвящение в тайну облегчат переживания Халли и смягчат боль от того, что сделал Жиётт. — А вирус поражает лишь тех, кто отмечен особым генетическим маркером, известным как ген Краусса. Им обладает примерно половина женщин, живущих на земле.

— И снова евгеника. Нацизм на современный лад. Но как вам удается инфицировать женщин здесь? Не представляю, чтобы они все согласились…

— В последние десять дней доктор с ног сбился, обследуя покидающих станцию.

Халли вспомнила: взятие крови и горловой мазок.

— Давай надевай амуницию для погружения, — потеряв терпение, злобно приказал Жиётт.

— Что?

— Ты что, не слышала? Я сказал, надевай костюм для погружения, и поскорее.

— Нет.

Жиётт двинулся к Халли, не сводя с нее угрожающего взгляда холодных черных глаз.

— Ты видела, что стало с Эмили. Проще простого сделать то же самое с тобой. А может, кое-что еще и похуже. Одевайся. Сейчас же. — Повернувшись к Мерритт, он сказал: — Для начала избавимся от нее, а потом я займусь Грейтером.

— Но если вы меня убьете, то за несчастный случай вам это выдать не удастся, — предупредила Халли.

— Об этом не переживай, ты будешь совсем как живая. Ведь, если ты помнишь, Эмили убила не игла. Она всего лишь помогла ей… проявить эмоции. Сейчас все будет иначе. Если ты не согласишься надеть костюм, то когда я закончу, ты будешь умолять нас дать тебе возможность поскорее его надеть. И умереть.

Они наверняка сотворили что-то опасное с костюмом и оснасткой для погружения. Но что именно, Халли узнать не могла. Поэтому ей оставалось сейчас или надеть без принуждения костюм для погружения, или попытаться сопротивляться — со всеми вытекающими. Результат будет один и тот же. Если она согласится делать то, что от нее требуют, то, по крайней мере, сохранит физические и моральные силы, чтобы справиться с приготовленными для нее сюрпризами.

— Хорошо, — сказала она.

Жиётт несколько секунд пристально смотрел на нее. От этого взгляда у Халли закололо внутри. «Взгляд зверя», — подумала она. Прав был тот, кто сказал, что дьявол на земле появляется в облике обычного человека.

Жиётт и Мерритт помогли ей облачиться в костюм для погружения. Халли предполагала, что они наденут на нее тот самый дефектный сухой костюм, но поняла, что они не настолько глупы, чтобы так поступить. Она ведь могла уже рассказать другим людям о протечках при первом погружении. Если ее найдут мертвой в заполненном водой костюме, это покажется подозрительным. И даже если, учитывая глубину криопэга, не найдут ее тело и дефектный костюм пропадет вместе с ней, это тоже вызовет немало вопросов. Поэтому эти двое надели на Халли один из костюмов, числившихся за станцией. Они даже включили налобный фонарь, после того как надели и закрепили шлем над капюшоном. Им хотелось лишний раз убедиться, что если ее тело и будет найдено, то все окажется в полном порядке. Кроме одного — того, что сообщники намеренно сделали с принадлежностями для погружения.

И вот наконец Халли, опустив маску, установила ее должным образом и шаркающей походкой пошла вперед. Жиётт, идя сзади, поддерживал баллоны. Мерритт шла впереди, чтобы первой подойти к краю ствола шахты, пробитой во льду. Халли поймала ее взгляд, делая последнюю попытку установить с ней контакт, но Мерритт поспешно отвернулась.

Почти у самого края Халли сделала обманное движение, словно зацепилась за что-то концом ласты. Поскользнувшись, она наклонилась вперед, схватившись за стойку с баллонами, и изо всех сил дернула ее на себя. Баллоны раскатились по полу, а Халли в это время скрылась под водой, заполнявшей ствол шахты.

Она боялась, что костюм придаст ей дополнительную плавучесть и не позволит достаточно быстро погрузиться, чтобы уйти от заговорщиков. Но получилось совсем наоборот: она пошла ко дну, как якорь. Халли сразу же ударила по установленной на груди сухого костюма кнопке включения нагнетательного насоса.

Никакого результата.

Значит, они вывели из строя систему раздувания костюма. Девушка продолжала погружаться в бездонную глубину, и чем глубже она уходила под воду, тем быстрее становилось погружение.

54

Если она не может обеспечить подачу воздуха в костюм, значит, необходимо облегчить его.

Халли расстегнула быстродействующую застежку пояса и сбросила висящие на нем в качестве груза двадцать пять фунтов свинца. Почти мгновенно ее погружение замедлилось. Она поискала глазами бечеву, но в луче налобного фонаря ничего не увидела. Значит, ее неуправляемое погружение не было строго вертикальным. Ей пришлось совершать произвольно направленное погружение, и теперь Халли рассчитывала, поднимаясь наверх, найти либо бечеву, либо устье шахтного ствола.

Компьютер яркими зелеными цифрами показывал глубину: Халли погрузилась на тридцать два фута. Опускаясь, она накрепко присосалась к мундштуку, но все ее внимание было сосредоточено в это время на неуправляемом погружении. И только сейчас она, наконец, заметила, что редуктор не подает воздуха. Такое было вполне возможно — холодная вода такой температуры могла заморозить самый технически совершенный редуктор. Халли нажала на клавишу принудительной подачи воздуха. Никакого результата. Работая изо всех сил ластами, чтобы замедлить погружение, она достала редуктор и стала бить им о ладонь. Бесполезно. Халли достала резервный редуктор, висящий на эластичном шнуре у нее на шее. Сунув его в рот, сжала его зубами, сделала вдох.

Ничего.

Сорок восемь футов.

Она все поняла. Дело не только в системе нагнетания воздуха в сухой костюм. После того как Халли, находясь еще на поверхности, проверила оба редуктора, эти двое попросту отключили ей подачу воздуха и аргона в легочный автомат, когда она шла по скользкому льду к шахтному стволу. Жиётту, идущему позади нее, не составило никакого труда сделать это так, чтобы она ничего не почувствовала.

Это был один из самых старых и наиболее распространенных несчастных случаев с летальным исходом для слишком нетерпеливых ныряльщиков, которые спешили надеть на себя костюмы, но забывали об одной необходимой вещи: открыть клапаны и подать воздух на редукторы и в систему управления плавучестью. Халли довелось читать о великом множестве погибших ныряльщиков, которые, как показал осмотр тел и снаряжения, расстались с жизнью из-за того, что их краны подачи воздуха были перекрыты. Число таких жертв не поддавалось счету. Поскольку ныряльщики использовали один и тот же газ и для дыхания, и для подачи в компенсаторы плавучести сухих костюмов, они опускались под воду и, не имея возможности остановить погружение, оказывались на такой глубине, с которой было невозможно достичь поверхности с тем количеством воздуха, что оказался у них в легких в начальный момент погружения. Самостоятельно включить подачу воздуха, дотянувшись за спину, было вполне возможно, но паника от удушья, сопутствующего неуправляемому погружению, и разрыв барабанных перепонок лишали многих ныряльщиков способности к осознанным действиям. Халли попыталась сама открыть кран, но несколько слоев надетой на нее одежды и сухой костюм не позволили ей дотянуться рукой до рукояток клапанов.

Лихорадочно заработав ластами, Халли остановила погружение и начала медленно подниматься, бросая вокруг себя полные отчаяния взгляды в поисках бечевы. На глубине тридцати футов она почувствовала такую боль в груди, словно там возник огонь. Руки и лицо невыносимо кололо, область периферийного зрения начала сокращаться. Халли почти дошла до точки, в которой спазмы начнут сотрясать в конвульсиях диафрагму, — свидетельство непроизвольных, управляемых вегетативной нервной системой, попыток дышать. Она, возможно, найдет в себе силы противостоять этому в течение нескольких секунд, но затем скопившаяся двуокись углерода начнет действовать на мозг. Ее рот широко раскроется, и беззвучный последний вдох наполнит легкие водой.

Зона периферийного зрения сузилась. Халли как будто смотрела в телескоп с противоположного конца и видела то, что казалось шарами жидкого расплавленного серебра, облепившими ледяной потолок. Это был воздух, который при погружениях выдыхали Эмили и она сама. Она знала, что в нем только на пять процентов меньше кислорода, чем в обычном воздухе для дыхания.

Халли нацелилась на самый большой серебристый пузырь, оказавшийся в поле зрения; он был размером с дыню и приткнулся в углубление, образовавшееся в ледяном потолке. Она выплюнула регулятор и прижала губы к этой серебристой массе. Углубление в потолке составляло примерно один фут, что позволило девушке погрузиться лицом в этот наполненный воздухом карман. Она открыла рот и стала дышать.

Халли на несколько секунд задержала воздух в легких, чтобы позволить дыхательной системе усвоить максимальный объем кислорода. Опустив лицо в воду, она выдохнула в воду подальше от кармана, чтобы воздух в нем оставался годным для дыхания, а затем сделала из него еще один вдох. Она делала это до тех пор, пока не почувствовала, что тело уже не испытывает потребности в дыхании, но продолжала дышать таким образом, чтобы стабилизировать уровень содержания кислорода в крови.

Вдохнув как можно глубже, она опустилась вниз от потолка и повернулась на 360 градусов, пытаясь в луче налобного фонаря увидеть белую бечеву. Но не видела ничего, кроме мутной воды. Халли выдохнула и снова вдохнула воздух из спасительного воздушного кармана, но на этот раз направила луч ручного фонаря туда, куда светил налобный. Дополнительное освещение сделало свое дело.

Халли сделала глубокий выдох, стараясь как можно лучше очистить легкие от остатков отработанного воздуха, затем сделала вдох, такой глубокий, какой смогла. Подплыла к горловине шахтенного створа и начала подъем. Она не пробыла под водой настолько долго, чтобы опасаться декомпрессионной болезни и давления воды, которое прежде препятствовало погружению, а теперь, наоборот, помогало всплытию, к тому же на поясе больше не висел пояс с балластом. Скопления газа в сухом костюме расширились, ускорив подъем, точно так же сработал и воздух, который был у Халли в легких, снабжая при этом кислородом дыхательную систему.

Посмотрев вверх на яркий круг устья шахтного ствола, Халли решила, что воздуха на подъем ей хватит.

55

Халли поднялась на поверхность, выдыхая по пути наверх струйку пузырьков таким образом, чтобы не дать своим легким разорваться от понизившегося давления, и некоторое время недвижно и бесшумно висела в воде, не всплывая на поверхность. Сначала она высунула из воды только губы и маску, поскольку не представляла, что ее может ожидать в ангаре. Жиётт и Мерритт, возможно, еще там, дабы удостовериться, что она не вернулась. Если эти двое там, то на этот раз они либо вырубят ее, либо сразу убьют, а потом прицепят более тяжелый балласт к талии и сбросят Халли обратно в створ шахты.

Она ждала и в течение нескольких минут прислушивалась, но не услышала ни звука. Стараясь действовать максимально бесшумно, Халли сняла с себя все опоясывавшие ее принадлежности для погружения, а затем освободилась от сдвоенных дыхательных баллонов. Все еще полностью заряженные, они, обладая отрицательной плавучестью, мгновенно скрылись под водой. Край ледяного, прикрытого фанерой пола вокруг зева шахтенного створа возвышался над поверхностью воды на два фута.

Халли сделала медленный поворот на 360 градусов, напряженно прислушиваясь и стараясь уловить любой звук, который мог бы выдать присутствие в ангаре Жиётта или Мерритт. Ничего, все тихо. Ни скрипа подошв, ни шума дыхания, ни шелеста одежды. Девушка почувствовала дрожь — первая стадия гипотермии. Надо поскорее выбираться из воды. Но, посмотрев на край круглого зева, Халли остановилась. В соленой воде она обладала хорошей плавучестью. Ее вес примерно сто тридцать пять фунтов. Сухой костюм, снаряжение под костюмом, ласты и рукавицы утяжеляют ее еще на двадцать пять фунтов. Каждый дюйм ее тела и снаряжения, показавшиеся над водой, обретали свой истинный вес. Глядя на край створа, Халли ясно представила, что сейчас ей придется приложить гораздо больше усилий, чтобы выполнить тот альпинистский трюк, которому она научила Грейтера, когда тот выбирался из расселины. Чтобы выйти из воды, ей потребуется поднять над краем зева три фута своего тела, а это голова, руки и плечи. Значит, ее торс, который еще будет ниже края шахты, окажется над водой. Следовательно, по крайней мере пятьдесят процентов ее тела и сухого костюма, а это что-то около семидесяти или восьмидесяти фунтов, тоже будут над поверхностью воды.

Весь вопрос заключался в том, сможет ли Халли, находясь в воде с легкими, полными воздуха, работая ластами, всплыть вертикально вверх, а потом выпрыгнуть из воды на такую высоту, чтобы ее плечи и локти оказались над кромкой края шахты. Ей несказанно повезло, что пол в ангаре покрыт фанерой. Если бы вокруг зева шахты лежал пласт скользкого льда, у нее бы не было никаких шансов выбраться из воды на твердую поверхность.

Это было бы венцом черной иронии — собственными силами спасти себя от гибели, которую продумали и подготовили Мерритт и Жиётт, для того чтобы насмерть замерзнуть в шахте в двух футах от земной поверхности. При этом Халли все же не исключала возможности, что кто-то из них — а может, оба — поджидает ее, притаившись где-то рядом. Если эта встреча произойдет, она, конечно же, будет отбиваться и, вполне вероятно, справится с Мерритт, несмотря на то что тяжелый сухой костюм сковывает ее движения, словно смирительная рубашка. Но справиться с Жиёттом у Халли нет никаких шансов.

Она старалась погрузиться в шахту насколько возможно глубже, преодолевая выталкивающую силу воды, но ее руки в толстых неуклюжих рукавицах не могли нащупать ни единой точки опоры в гладких ледяных стенах. Халли отстегнула оба предназначенных для погружения компьютера, закрепленных на левой руке, и, зажав по одному в каждую ладонь, закрепила ремешки вокруг костяшек. Каждый такой компьютер стоил две тысячи долларов, и после использования их в качестве импровизированных «кошек» они наверняка станут ни на что не пригодными, но сейчас не то время, чтобы думать о деньгах. У компьютеров были прямоугольные металлические корпусы с острыми углами и гранями. Халли надеялась, что эти углы и грани позволят ей достаточно надежно цепляться за ледяную стену и спуститься еще на пару футов. А потом еще на пару, до тех пор, пока выталкивающая сила не одержит верх.

Если это сработает, она вытолкнет себя наверх, работая ластами и руками. Энергичный рывок, к которому присовокупится еще и плавучесть, должен выбросить ее достаточно высоко из шахты. Ну а если нет, то кто-нибудь найдет ее тело, превратившееся в промерзший кусок льда, плавающий в устье шахтного ствола.

56

— Я никогда прежде не принимал участия в аресте, — сказал Барнард.

Он сидел на переднем пассажирском сиденье белого «Форда-экспедишн», стекла салона которого были сплошь зеркальными. Машину вел Бауман. Два заместителя маршала Соединенных Штатов — глядя на них, в голову невольно приходило выражение «соль и перец» — Долен и Тейлор — расположились на заднем диване. Голова Долена была белой, как соль; голова Тейлора — черно-серой, как перец. Сейчас, и Барнард был вынужден в этом себе признаться, он чувствовал в душе такое волнение, которого не ощущал уже очень и очень давно.

— Мне бы хотелось, чтобы мы ясно понимали друг друга. Вы бы и не принимали в нем участие, если бы не доктор Бауман. При всем уважении к вам, — объявил Тейлор.

— Разумеется. И я благодарен за то, что меня включили в дело.

Когда они подъезжали к пункту назначения, Долен сказал:

— Мы не предполагаем каких-либо проблем, но всегда действуем в соответствии с протоколом. Все, о чем вам обоим необходимо помнить, так это о том, чтобы постоянно находиться позади меня и Тейлора. Вы поняли?

И Бауман, и Барнард подтвердили, что все поняли.

— Не думаю, что судье понравился наш визит, — заметил Барнард.

Бауман при этих словах пожал плечами:

— Это же ее работа. Она была на дежурстве.

— Для судьи она слишком молодая, — покачал головой Долен.

— И слишком симпатичная. Не думал, что таких сейчас делают, — признался Тейлор.

— Да уж, — согласился Долен. — Даже в два часа ночи. Чего только не бывает.

— Но на своем месте в зале судебных заседаний судьи никогда так хорошо не выглядят, — заключил Тейлор.

57

С третьей попытки Халли удалось выбраться из устья шахтного ствола на твердую поверхность. Полминуты она неподвижно лежала на животе; сил у нее хватило лишь на то, чтобы снять маску и вдохнуть воздух. Захоти сейчас кто-нибудь разбить ей голову, он сделал бы это без каких-либо проблем. Как только Халли почувствовала, что к ней возвращаются силы, она села, стащила с ног ласты и огляделась вокруг. От трех одинарных баллонов отвалились клапаны; сами баллоны исчезли — воздух, вырвавшийся из них под высоким давлением, превратил баллоны в огромные летающие дубины. Внутри дайверский ангар выглядел так, словно в нем бушевал торнадо. Один баллон, пробив наружный и внутренний гофрированные стальные листы стеновой панели, застрял в ней, словно гигантская серебряная сосиска, торчащая из разинутого рта.

Жиётта в ангаре не было. Мерритт лежала на спине на том самом месте, где стояла, когда один из баллонов убил ее. Она выглядела так, словно кто-то разбил ей лицо кувалдой.

Халли осмотрела ангар в поисках оружия для обороны и сразу схватила большой молоток с круглым бойком. Ее одежды не было — похоже, ее забрал Жиётт. Значит, если его и задело, он оставался достаточно силен, чтобы унести все ее вещи с собой. Связаться со станцией невозможно. Это мертвая зона. Ни телефона, ни радио.

Добираться до станции придется самостоятельно. Халли мысленно представила себе все, что на ней надето: длинное нижнее белье, два непромокаемых дайверских костюма фирмы «Викинг», плотный неопреновый сухой костюм, капюшон, шерстяные перчатки, дайверские рукавицы. Это, конечно, не регулярное полярное обмундирование, но тут уж ничего не поделаешь. Девушка подпрыгнула несколько раз, помахала и повращала руками, чтобы хоть как-то согреться и заставить теплую кровь достичь наиболее удаленных от сердца частей тела.

Возле ангара стоял снегоход, на котором она приехала сюда. Но еще до того, как подойти к нему, чтобы посмотреть, на месте ли ключ, Халли уже наверняка знала, что ключ забрал Жиётт. Так оно и оказалось. Значит, ей придется идти до станции полмили пешком.

Халли не включила ни налобного, ни ручного фонарей из опасения встретить Жиётта, который наверняка слонялся где-то поблизости. Прошло всего несколько минут, а холод уже давал о себе знать, пощипывая и покалывая то тут, то там. Халли понимала, что холод проникает намного быстрее сквозь сухой костюм и дайверское нижнее белье, чем через многослойное полярное обмундирование. Времени на то, чтобы двигаться вперед прогулочным шагом и не торопясь, у нее нет. Халли побежала трусцой. И почти сразу же остановилась, задохнувшись. Ей перестало хватать кислорода. Хочешь, не хочешь, придется идти, а не бежать.

Тут же возникла новая причина для беспокойства: Халли ощутила, как плотный неопреновый костюм сжимается от холода, для которого он не предназначен. Сухой костюм был спроектирован для работы в воде с температурой не ниже двадцати градусов. Но отнюдь не для того, чтобы работать в нем при семидесяти двух ниже нуля. Фактически, с учетом ветра, температура приближалась к ста градусам ниже нуля. Бежать трусцой в таком костюме было невозможно. Даже простая ходьба становилась все более тяжелым делом. Преодолевая сопротивление материала, организм Халли вырабатывал дополнительное тепло, что было неплохо, но девушка уставала все больше и задыхалась все сильнее… Все это заставляло ее часто останавливаться. Всякий раз, когда она снова трогалась в путь, костюм оказывался более жестким и менее гибким. До станции оставалось еще четверть мили, когда он сделался абсолютно жестким. Халли почувствовала себя так, словно на нее надели доспехи без сочленений.

Секунды шли за секундами. Халли стояла неподвижно и чувствовала, как быстро из тела уходит тепло. Она понимала, что Белая Смерть уже идет за ней. Однако это состояние распространялось не на все тело одновременно. Оно прокладывало себе дорогу сквозь уязвимые места в слоях надетой на нее одежды, и Халли казалось, будто все увеличивающееся число холодных ладоней одна за другой ложатся на ее тело, постепенно покрывая его целиком. Совсем скоро она целиком окажется в цепких руках холода.

Халли посмотрела на ярко освещенную станцию. Люди, находившиеся там, ели, работали, ходили по коридорам, может быть, даже занимались любовью — те немногие, у кого еще хватало на это сил и энергии. Свет, струившийся из окон станции, не достигал того места, где она сейчас стояла, стояла в полной темноте. Из освещенных комнат никто не мог видеть за окнами ничего. В том числе и ее.

58

Жиётт оказался более быстрым и везучим, чем Мерритт. Увидев, что Лиленд схватилась за стойку с баллонами, он стремглав бросился к двери, распахнул ее, нырнул в снег и перекатился за припаркованные возле ангара снегоходы. Баллоны фонтанировали газом целую минуту; шум и грохот, сопровождавшие этот процесс, были такими, словно рядом шел промышленный снос крупного объекта.

Когда все стихло, Жиётт встал на ноги и пошел обратно в ангар. Мерритт, как он понял по ее стонам, была еще жива, но, посмотрев на ее лицо, он понял, что жить ей оставалось недолго, и это его вполне устраивало. Геррин назначил ее, а не его руководителем «Триажа» на полюсе, и это постоянно терзало Реми. Ее высокомерные начальственные замашки и даже ее внешность всегда вызывали у Реми отвращение и ненависть. При взгляде на ее жирное, красное, покрытое морщинами лицо у него постоянно возникали ассоциации с гнилым яблоком. Мертвая она доставит ему значительно меньше забот и хлопот.

Смотреть на нее сейчас было еще менее приятно, чем всегда, поэтому Жиётт вышел из ангара, сел на снегоход и стал обдумывать только что возникшую ситуацию. Было шесть часов вечера с минутами. Система спутниковой связи на станции включалась через каждые двенадцать часов, примерно в шесть утра и шесть вечера. Он предположил, что инженеры-электронщики уже устранили созданные им неисправности в системе связи. Он не мог себе позволить рассчитывать иначе.

Грейтер не знает, что он, Жиётт, убил Дьюрант. О «Триаже» у него тоже нет полной информации, поскольку сама Лиленд узнала обо всем только после того, как пришла в ангар. Ее, казалось, поразила лицемерная речь Мерритт. Но Лиленд, должно быть, рассказала Грейтеру о враче и Блейне, а они не из тех, кто способен выжить в тюрьме. Они расскажут все, лишь бы уберечь свои задницы.

Даже если они еще не сдали Жиётта, он понимал, что Грейтер уже мог видеть те самые видеофайлы. Ведь если Лиленд не опознала его до того момента, пока он не дыхнул на нее абсентом, то, значит, она не узнала его по видеозаписям. Угол, под которым была направлена камера, слабая освещенность или то и другое поспособствовали этому. Но Грейтер знал всех живущих на полюсе куда лучше, чем Лиленд, а следовательно, мог узнать в Жиётте убийцу Дьюрант. Если это действительно так — а у Жиётта не было в этом ни малейших сомнений, — начальник станции поднимет по тревоге службу безопасности и бросится на его поиски. Да еще и свяжется с «Мак-Мёрдо» сразу, как только будет восстановлена связь.

Жиётт знал, что в соответствии с законодательством Соединенных Штатов за умышленное убийство государственного служащего США на территории государственного учреждения США положена смертная казнь. Хотя уголовные преступления, совершенные на Южном полюсе, были в юрисдикции Новой Зеландии, американцы всегда настаивали на том, чтобы судить и наказывать убийц в соответствии с законодательством Штатов. Лучшее, на что он мог рассчитывать, — это провести оставшуюся часть жизни в заключении, но, вероятнее всего, ему светила смертоносная инъекция в предплечье. Нет, он лучше примет смерть из собственных рук, чем подчинится судьбе. Но о том, что все дело может кончиться так, Жиётт никогда не думал.

Он снова сдвинул варежку, чтобы посмотреть на часы. Шесть часов девятнадцать минут. Времени должно хватить. Но надо торопиться.

59

Призывы о помощи были бы пустой тратой сил. Халли с трудом сделала шаг левой ногой вперед, после чего костюм окончательно закаменел. Обе ее руки также застыли: левая немного подалась вперед, правая оставалась чуть позади корпуса. Она стояла, словно ледяная статуя пешехода в движении. Сама Халли была живой и подвижной, но, находясь внутри костюма, лишившего ее способности совершать какие-либо движения, она практически окаменела.

Девушка пыталась шевелить плечами, двигая ими во всех направлениях, имитируя круговые движения разминающихся штангистов; пыталась другими способами вернуть способность двигаться. Внутри костюма ей удавалось обрести некоторую подвижность: она могла перемещать тело и конечности примерно на полдюйма, но сил на то, чтобы разорвать толстый многослойный неопрен, у нее не хватало. Халли пыталась сгибать ноги, пыталась согнуть тело в талии, повернуться. Ничего не получалось.

Она подумала, насколько смешно и нелепо было бы замерзнуть здесь, в капкане, в который превратился костюм, являвшийся одним из основных элементов системы жизнеобеспечения дайвера. А мысль о том, что Жиётт пребывает на свободе и находится где-то рядом, была еще хуже. Куда он мог направиться, было совершенно неясно.

Внезапно Халли почувствовала, что внутри у нее закипает злость, мышцы напряглись, стараясь вырваться из проклятых неопреновых тисков. Она словно стремилась бежать, будучи вмороженной в глыбу льда, и, конечно же, из этого ничего не получилось, если не считать едва заметных шевелений тела из стороны в сторону. Она пыталась делать это снова и снова, но костюм не собирался ни ломаться, ни сгибаться.

Халли остановилась, стараясь восстановить дыхание, и задумалась. Из любой ситуации есть выход. Ей лишь надо его найти. Она не может двигаться ни вперед, ни назад, ни вверх, ни вниз. Не может ни согнуть костюм, ни вырваться из него. Крики о помощи не помогут. «А что, если помочиться? — подумала Халли. — Теплая жидкость, возможно, размягчит нижнюю половину костюма». Но она тут же отвергла эту мысль, поскольку мочевой пузырь ни одного из людей не может вместить необходимое для этого количество жидкости. Ее попытка приведет лишь к тому, что она расстанется с жизнью, стоя на ледяном пятне замерзшей мочи.

Она вспомнила некогда прочитанную историю, возможно, не совсем правдивую, об одном погребенном под лавиной альпинисте, который, справив большую нужду, дождался, пока его кал замерзнет и затвердеет, воспользовался им, как лопатой, и откопал себя. Но Халли, даже если бы она и последовала примеру находчивого альпиниста, не смогла бы достать полученный таким образом инструмент из костюма.

У нее начался озноб. Застучали зубы. Она почувствовала, как в грудной клетке образуется пустое холодное пространство.

Ее смерть не будет быстрой. Халли читала воспоминания, вполне правдивые, замерзавших альпинистов, которые от холода впали в кому и момент потери сознания считали смертью, но, очнувшись, обнаруживали себя спасенными. Она понимала, что ее ожидает медленное, длительное, постепенно нарастающее и всеохватывающее чувство боли; затем наступит онемение, все тело ослабнет, зрение станет расплывчатым и туманным, а потом начнется долгий, спокойный путь в темноту, который будет продолжаться до тех пор, пока не померкнет последняя светящаяся точка.

Рациональный ум Халли четко представлял ожидающий ее конец. Но вдруг мысли и образы, теснившиеся в мозгу, вспорхнули и начали улетать, как птицы с дерева… Обожаемый запах лошадей, похожий на запах пригоревшего меда. Сигнал «Отбой» на похоронах отца. Руки матери, маленькие, но сильные и крепкие. И люди, которых она любила: мать и отец, два брата; Мэри Сильвелл, лучшая подруга во время жизни во Флориде, Дон Барнард.

И Бауман. Всех этих людей она вспоминала лишь с чувством печали, но не сожаления; она жила рядом с ними, ничем не ограничивая свою жизнь, веря в то, что любить и быть любимой — это самые большие дары, которыми может наделить человека жизнь. Но о Баумане она вспоминала с сожалением. Сколько всего было упущено ими за то время, что они были вместе: момент, когда она могла бы сказать ему: «Я тебя люблю»; момент, когда они могли бы поклясться в любви друг к другу… и множество других упущенных возможностей, в том числе и рождение детей. Ей тридцать один год. Она все еще молода для ученого, и, уж конечно, не слишком стара, чтобы стать матерью.

А самым печальным было то, что им уже не проехаться верхом. Бауман появился на свет на ранчо в Колорадо и вырос на лошадиной спине. Она родилась на лошадиной ферме в Вирджинии и могла сказать о себе то же самое. Но они никогда так и не ездили на лошадях вдвоем, никогда не показали друг другу, на что способен каждый из них, сливаясь в одно целое с полутонной истинно прекрасной силы. Оба понимали, что каждому из них в этом должно открыться нечто особенное. Они так часто говорили об этом, что это превратилось в их личную поговорку с четко определенным смыслом: «Так когда мы поедем верхом?» Но верхом они так и не поехали. И не поехали верхом из-за нее.

Она вспомнила слова Мерритт о том, что все труднее и труднее становится держаться подальше от опасности. И Халли понимала, что дело обстоит именно так. Она работала в лаборатории с четвертым уровнем биологической защиты, где имела дело с наиболее опасными и смертоносными патогенными организмами, известными людям, и каждая минута, проведенная в лаборатории, казалась ей счастливой. Но в итоге все когда-нибудь кончается, и когда работа превратилась в рутину, она попросила Барнарда направить ее на конкретное дело, иначе говоря, в полевые условия, в которых многократно возросший риск обеспечил ей новую дозу адреналина.

И тут Халли закричала. Без слов, просто закричала во все горло. Дышать стало невмоготу, сил и энергии не было, и она замолчала. Посмотрела вверх: на черной чаше неба не было видно обычных чередующихся зеленых и пурпурных световых полос; не было белых линий, прочерченных метеоритами, не было мерцающих звезд — небо выглядело так, словно его постоянные обитатели погибли от холода.

Халли глубоко вздохнула, закрыла глаза и стала ждать, когда для нее наступит такой же конец.

60

Грейтер взял со стола дротик, зажал его между большим, указательным и средним пальцами правой руки, замахнулся. Покачал головой и снова положил дротик на стол. Куда, черт возьми, запропастилась Лиленд?

Через секунду дверь его кабинета с грохотом распахнулась, и внутрь ввалился кто-то из амбалов. То, что неожиданный гость был амбалом, можно предположить по его испачканной смазкой верхней одежде и черным унтам из кроличьего меха. Но вошедший оказался пробиркой в одежде амбала. И не просто пробиркой. Перед ним стояла Халли Лиленд.

— Что это вы вырядились в эту амуницию? — спросил Грейтер. — И что вы вообще здесь делаете? Я ведь пытался вас найти.

Халли рассказала ему, как порыв ветра, внезапно пронесшийся надо льдом, раскачал ее промерзший костюм. Как она перенесла вес тела на один бок, сумев сдвинуть костюм с места на долю дюйма. Как перенесла вес тела на другой бок, потом обратно, снова и снова, раскачиваясь, как на качелях, чтобы взлететь повыше. Как в конце концов она раскачалась настолько, что почувствовала, что падает, как ударилась о лед и разбила замерзший костюм.

Она рассказала ему и про Фиду.

— Думаю, Жиётт убил его и оставил там, внизу, чтобы это было похоже на самоубийство.

Потом она рассказала Грейтеру о том, что произошло в дайвинговом ангаре. Он встал.

— Я найду Жиётта. И надеюсь, что этот сукин сын попытается сопротивляться.

— Почему?

— Да потому, — ответил Грейтер, беря в руки чехол для удостоверения и пистолет, — что тогда я смогу всадить в него дюжину пуль.

61

Долен постучал во входную дверь дома Геррина. Ответа не было. Тейлор тем временем обошел дом, чтобы взять под контроль черный ход. Долен забарабанил в дверь кулаком. Этот стук должен был показаться находящимся в доме чем-то вроде раскатов грома, которые услышал бы даже глухой.

— Ладно, по-хорошему… или по-плохому, — пожал плечами Долен.

Специально для такого случая он захватил с собой монтировку. Сделав знак Бауману и Барнарду стоять позади, он приготовился просунуть заточенный конец монтировки в щель между дверью и стойкой коробки.

— Постойте, — остановил его Бауман.

Подойдя к двери, он достал из одного из своих карманов какое-то приспособление из нержавеющей стали. Долен, собравшийся было что-то сказать, закрыл рот и стал молча наблюдать, как Бауман, приложив свой аппаратик поверх дверного замка, коснулся пальцем датчика, установленного на одной из боковых сторон. В течение нескольких секунд ничего не происходило, затем раздались лязг металла о металл и ясно различимый щелчок. Бауман убрал свой аппаратик обратно в карман. Долен уставился на него.

— Устройство открывает и новые высокотехнологичные замки, и старые, — пояснил Бауман. — В их механизмах достаточно металла. Открывает чище.

— Но как, черт возьми, вам удалось… — начал было Долен.

— Не спрашивайте, — ответил Бауман.

Долен взглянул на него и кивнул.

— Вас понял, — сказал он, после чего включил радио и вызвал Тейлора. — Мы входим. Оставайся на месте.

Он достал служебное оружие, распахнул дверь и вошел внутрь дома.

— Служба маршалов Соединенных Штатов, — громко возвестил он. — У нас есть ордер на проведение обыска в данном помещении. Все, кто находится в нем, должны выйти и назвать себя, в противном случае будете арестованы за неподчинение представителям федеральной власти.

Никакого ответа.

Долен прошел к входной двери заднего фасада и впустил в дом Тейлора. Барнард и Бауман ждали, пока маршалы осмотрят первый этаж. Они последовали за ними наверх и остановились в длинном коридоре, а маршалы тем временем начали заглядывать в каждую комнату. Наконец осталась только одна, расположенная в дальнем конце коридора. Дверь в нее была закрыта. Долен подал им знак подойти.

Других комнат в доме не было; подвала тоже не было. Тейлор легко повернул дверную ручку и слабым толчком открыл дверь. Оба маршала вошли в комнату первыми и разошлись в стороны, держа оружие наготове.

Красные точки их лазерных прицелов сошлись на середине лба некрупного спящего темнокожего мужчины, уши которого были закрыты противошумовыми наушниками.

Долен включил висевшую под потолком люстру.

Тейлор, стоявший возле кровати, потрепал спящего по плечу.

— Доктор Геррин. Проснитесь. У нас есть ордер, — сказал он.

Глаза мужчины медленно раскрылись и сразу сделались большими, едва он увидел двух здоровых мужчин, наставивших на него пистолеты. Сев на кровати, он выпрямился. Начав говорить, он сразу почувствовал на своих ушах наушники и быстрым движением сорвал их.

— Доктор Дэвид Геррин, у нас есть оформленный по всем правилам ордер на проведение обыска в данном помещении… — начал Тейлор.

Рот мужчины раскрылся, потом закрылся и открылся снова, но ни одного слова из него не вырвалось.

— Вы можете не продолжать, — сказал Барнард.

— Почему? — Долен и Тейлор разом посмотрели на него.

— Это не Геррин.

62

Дайверский ангар все еще оставался освещенным — Халли, уходя, не выключила свет. Мерритт лежала на том же месте, где ее настиг удар баллона, ее лицо превратилось в замерзшее кровавое месиво.

— Такое с ее лицом могла бы сотворить, к примеру, пятнадцатифунтовая пуля, — сказал Грейтер.

— Нацеленная в Жиётта, но попавшая в нее, — уточнила Халли.

— Если этого мерзавца нет здесь, он должен быть на станции.

Они поспешно вышли из ангара, готовясь снова сесть на снегоход Грейтера, мотор которого работал на холостых оборотах. Но оба внезапно остановились.

— Что это? — спросила Халли.

— «Катерпиллер Д9», — ответил Грейтер. — Такой звук может издавать только эта машина.

Но это был не «Катерпиллер Д9». Они своими глазами увидели источник звука, появившийся из темноты в нескольких сотнях ярдов от них. Это было нечто, похожее на приближающуюся к ним черную волну, катящуюся по тусклой поверхности льда.

— Что это, черт возьми? — заволновался Грейтер. — И кто сидит в кабине «Катерпиллера»?

— Жиётт. Больше некому. Он вырубил свет.

— За каким черт… — Вопрос Грейтера остался незаконченным. После краткой паузы он закричал: — Он же толкает впереди машины цистерну с горючим! Он намерен взорвать станцию!

— Нам необходимо стащить его с машины, — объявила Халли.

— Он наверняка заперся в кабине. А ее остекление сделано так, что способно защитить водителя, если машина перевернется или ее накроет оползень. Про пули вообще надо забыть. Мы должны эвакуировать станцию прежде, чем он до нее доберется.

— Ни телефонной, ни радиосвязи, вы это помните? Это мертвая зона. Мы можем успеть добраться до станции, но времени на то, чтобы вывести наружу всех, у нас не хватит.

— Сукин сын.

— Я хочу предложить вам кое-что другое.

— И что именно?

Халли достала из аптечки снегохода пакет со средствами первой помощи и, действуя им, словно кирпичом, разбила переднюю фару и задние сигнальные фонари снегохода.

— Подберемся к нему незаметно, — сказала Халли. — Поехали.

63

— Встаньте с постели. Руки держите так, чтобы мы их видели.

Голос Долена звучал не грозно и не галантно — в его голосе была лишь сухая вежливость. Ни он, ни Тейлор уже не держали человека под прицелами своих пистолетов, но ни тот, ни другой не положили их снова в кобуру.

— Да-да. Конечно.

На мужчине, оказавшемся не Дэвидом Геррином, была надета голубая в белую полоску фланелевая пижама. Он вылезал из кровати, и его лицо при этом выражало такой испуг, который наводил на мысль о том, что этому человеку было привычно иметь дело с полицией, работающей совершенно иными методами.

— Простите, но я не могу припомнить вашего имени, — обратился к нему Барнард.

— Меня зовут Мухаммед Кандохар Саид.

— Кто он? — спросил Долен у Барнарда.

— Я личный помощник доктора Геррина, — представился Саид, к которому начало возвращаться самообладание.

— Где доктор Геррин? — спросил Барнард. — И почему вы здесь?

— Я присматриваю за его домом, — ответил Саид. — А что касается его местонахождения, я не уверен, что должен…

Долен, сунув руку за спину, вытащил наручники.

— Вы можете ответить на наши вопросы здесь или пройти с нами.

С лица Саида исчезла капля только что обретенной уверенности. «Там, откуда он приехал, — подумал Барнард, — фраза «пройти с нами» наверняка означает переход в некую средневековую адову бездну без всякой надежды на то, чтобы из нее выбраться».

— Он уехал в отпуск. — Глаза Саида не отрывались от наручников, которые все еще свешивались с руки Долена; нижнее кольцо качалось вправо-влево, подобно маятнику.

— Куда? — спросил Барнард.

— Этого я не знаю, — выдавил из себя Саид. Оторвав взгляд от наручников, он посмотрел на Барнарда. — Я и вправду не знаю. Пожалуйста, поверьте мне. Доктор Геррин не сказал куда, а мне в моем положении не положено задавать такие вопросы.

— И он не проинструктировал вас насчет того, как с ним связаться?

— Нет. Я спросил его об этом, а он ответил, что в отпуске хочет расслабиться. Не вспоминать о работе, так он сказал.

Барнард посмотрел на Баумана, и они оба переглянулись с маршалами.

— Обыск мы все-таки произведем, — объявил Долен. — Ордер на его проведение у нас имеется. А присутствия хозяина при этом не требуется.

Барнард снова повернулся к Саиду.

— Доктор Геррин не говорил, сколько времени он будет в отъезде?

— Нет.

— А что-нибудь вообще он говорил?

— Да.

— И что же?

— Он сказал: «К тебе должны будут зайти гости». Я подумал, он говорит о своих друзьях.

64

Жиётту нравилось управлять тяжелыми машинами. Во время службы во французской армии он хотел быть водителем танка, но его направили в спецназ, где он, казалось, нашел себя. Однако сейчас он испытывал почти сексуальное удовольствие, управляя этой ревущей всесокрушающей громадиной. В эти минуты казалось, что ему все под силу, даже несмотря на жгучую боль в правом бедре, которое по касательной задел один из баллонов. Ему почти ничего не приходилось делать, и он мог комфортно сидеть на высоком водительском сиденье с высокой спинкой и, едва касаясь левого джойстика, корректировать ход этой махины. Сани с установленной на них емкостью с горючим двигались перед трактором; по обе стороны саней, расположенных по центру громадного бульдозерного ножа, примерно на фут выступали его концы, поэтому двигаться вперед, катя перед собой сани, было совсем нетрудно.

Трудно будет позже: надо будет подать тревожный сигнал, а потом постараться не замерзнуть и остаться в живых, дожидаясь, когда прилетит «Твин Оттер». У пилота возникнут проблемы, связанные с посадкой самолета на невыровненной, покрытой льдом полосе, отмеченной всего несколькими световыми ориентирами. Если самолет разобьется, то и в этом случае можно считать, что пилоту повезло. Он умрет сразу, ничего не почувствовав. А вот Жиётту придется замерзать, если, конечно, он не найдет какого-либо менее мучительного и более быстрого способа лишить себя жизни.

Реми негромко мурлыкал «Марсельезу», смотрел на полярное сияние и ни о чем конкретном не думал. Он никогда не испытывал ни сожалений, ни угрызений совести; чувства вины и жалости были ему также незнакомы, а потому его совершенно не волновала судьба станции и всех, кто был на ней и вот-вот должен был превратиться в пепел. Как не трогало его и то, что «Триаж» потерпел фиаско. Он и раньше-то никогда не задумывался о том, воплотится эта затея в жизнь или нет. Жиётт видел, что Мерритт, Блейн и врач были преданными приверженцами «Триажа», твердо верили в эту идею. Он, Жиётт, тоже верил — в деньги, которые ему платили. Для него это была всего лишь нелегкая работенка и ничего больше.

Он с силой нажал на рукоятку дросселя, но она и так уже была выжата до отказа. Делать больше было нечего, оставалось только сидеть и ждать, когда это чудище доползет до конечной точки своего пути. Торопиться было некуда. Станция никуда не денется. Жиётт затолкнет цистерну с горючим под нее так, чтобы она оказалась между двумя рядами опорных свай. После этого откроет один из клапанов, и, когда ручеек бензина протечет на безопасное расстояние, достаточное для того, чтобы он не взлетел на воздух вместе со всеми, он подожжет его. Этого момента Реми ждал с огромным нетерпением. Немногим людям повезет лицезреть такой взрыв. А здесь, в черноте полярной ночи, это зрелище будет особенно эффектным. Он словно окажется стоящим рядом с солнцем.

Жиётт слегка коснулся левого джойстика, направляя бульдозер на несколько градусов вправо, после чего, откинувшись на мягкую спинку, с наслаждением продолжал оставшийся путь.

65

Жиётт не мог слышать шума мотора снегохода и обратил на него внимание только тогда, когда в поле его зрения возник какой-то предмет неопределенной формы, рыскающий впереди, а потом пристроившийся к переднему торцу емкости с горючим примерно в ста футах от кабины бульдозера. Он очень ясно увидел три красные вспышки фальшфейеров, зажегшихся почти одновременно и описавших в воздухе маленькие дуги перед тем, как оказаться на широкой гладкой верхней плоскости цистерны с горючим.

Его первой мыслью было перепрыгнуть через нож на цистерну, не останавливая бульдозер, но травмированная нога, из-за которой он легко мог поскользнуться и упасть под машину, заставила его отказаться от этой мысли. Вместо этого Жиётт остановил бульдозер, спустился на землю и заковылял вперед, намереваясь забраться на цистерну и скинуть с нее горящие предметы. Идти быстрым шагом в унтах всегда было делом нелегким, а раненая нога тормозила его еще сильнее.

Верхняя плоскость цистерны располагалась на высоте плеч, а ее черные боковые стороны имели закругленную форму и были скользкими, как лед. Жиётт подпрыгивал, тщетно стараясь вскарабкаться наверх. Будь он в порядке, ему, возможно, и удалось бы взобраться, но его ноги и так были костлявыми и слабыми, к тому же эта травма бедра. Он продолжал прыгать и соскальзывать вниз, пока силы не иссякли окончательно.

Реми было известно, что цистерна, произведенная компанией «АэроТек», на самом деле изготовлена не из резины. Ее внутренняя часть была сделана из многослойного кевлара, материала, который придает броне способность гасить силу удара. Эта кевларовая основа была покрыта несколькими слоями технического полиуретана. На демонстрационном показе Жиётт наблюдал, как технические эксперты пытались продырявить такую же емкость, наполненную водой, действуя топорами и ножами. Они только выбились из сил, не причинив емкости никакого вреда.

Он не знал, но с большой уверенностью полагал, что емкость не предназначена для того, чтобы противостоять пламени магния, температура которого достигает трех тысяч градусов по Фаренгейту.

Пытаться бежать бессмысленно. Раненый, в тяжелых унтах, он не сможет уйти достаточно далеко, чтобы уцелеть при взрыве двух тысяч галлонов бензина. Реми посмотрел на станцию, все еще далекую, недостижимую ни для него, ни для взрыва. Перевел взгляд на черный купол, утыканный мертвыми звездами. Сполохи полярного сияния пропали. Жиётт попытался припомнить, когда в последний раз видел солнце, но не смог.

А потом ему показалось, будто он провалился в это самое солнце.

Как только Халли бросила последний зажженный фальшфейер на емкость, Грейтер на полной скорости погнал снегоход к станции. Лед был отнюдь не таким гладким, как соленые поля озера Бонневилл, — он был весь покрыт ухабами и продольными ледяными гребешками. Машина шла на скорости пятьдесят миль в час, и Халли прикладывала все силы, чтобы удержаться. Выбирая между двумя смертельными стихиями — огнем и льдом, Грейтер явно решил попытать счастья с последней.

Грохот взрыва был таким, что они услышали его даже сквозь рев мотора снегохода. Ни Халли, ни Грейтер не обернулись, а поэтому не видели, как появившийся плотный белый шар расцвел пламенем; как пламя окрасилось черным, красным, оранжевым и желтым; как все цвета перемешались и потянулись кверху огромными завитками и фантастическими цветами, словно кто-то пытался поджечь темноту.

Халли чувствовала, как сзади ее опалило жаром, словно она вдруг повернулась спиной к огромному костру. Оглядевшись вокруг, девушка поняла, что они спаслись, и похлопала Грейтера по плечу. Он сбросил скорость, повернул машину, остановился. На то, чтобы взорвались две тысячи галлонов бензина, потребовалось некоторое время, поэтому им было еще на что посмотреть. В лицо и в грудь пахнуло таким жаром, словно кто-то ударил огненным кулаком; пламя все вздымалось, цвета его менялись и перемешивались, а Халли думала, как это странно — видеть огонь на льду.

66

Морбелл находился в обеденном зале, когда взорвалась емкость с горючим и во всех окнах полыхнуло желтое пламя, настолько яркое, что он сразу почувствовал невыносимую резь в глазах, хотя они и были, как обычно, закрыты черными очками. Через секунду взрывная волна докатилась до станции, и все строение содрогнулось и закачалось. Толстые опорные сваи, рассчитанные на то, чтобы выдерживать нагрузку снежного бурана, позволили взрывной волне обтечь себя, подобно тому, как крыло самолета обтекает встречный ветер.

Врач не знал точно, что происходит, но, вспомнив о том, что дошло до него совсем недавно, он почувствовал, как внутри все перевернулось. Отвернувшись от окна, он заторопился в свой кабинет.

67

Халли остановилась перед входом в лабораторный отсек первого этажа. Рядом с ней стоял Грейтер; Лаури и Греньер позади. Все четверо были одеты в белые комбинезоны с капюшонами; руки в перчатках, на ногах закрытые войлочные ботинки. Под подбородком у каждого висела хирургическая маска, которую можно было надеть на лицо при первой необходимости.

— Не думаю, что Блейн окажет сопротивление, — сказал Грейтер. — Но прежде мне не доводилось проводить операции такого рода, и не…

— А я прежде был копом. Хотите знать, как бы мы поступили в таком случае? — спросил Греньер.

— Черт возьми, конечно, — оживился Грейтер.

— Мы входим — я и Лаури с одной стороны, вы и доктор Лиленд — с другой. Если дверь открывается в комнату, тот, кто стоит ближе к ней, поворачивает ручку и толкает ее. Если дверь открывается в коридор, тот, кто стоит дальше от ручки, тянется к ней и распахивает дверь, дергая на себя. Ему придется обходить эту дверь, но тут уж ничего не поделать. Все время прижимаемся к стене. Это на случай, если тот, кто внутри, решит пробиться наружу и откроет стрельбу.

— Это здесь-то? — изумился Грейтер. — Блейн на это пойдет? Ты что, и вправду так думаешь?

— Мистер Грейтер, вы не поверите, но чего только не вылетает через эти двери. Уж лучше поберечься сейчас, чем сожалеть потом.

— Ладно, ну а что дальше?

— Так. Как только мы его увидим, его нужно повалить. Действуйте быстро, не колеблясь ни секунды, и не бойтесь причинить ему боль. Мы с вами уложим его мордой в пол, мистер Грейтер. Просто хватайте его за руку и выбивайте из-под него ногу. Я сделаю то же самое с другой рукой и другой ногой. Бен, ты прижмешь коленом его шею и будешь держать ее в таком положении, пока мы будем надевать ему на руки пластиковые наручники. Ну как, принимаете мой план?

— Ну прямо как в фильме «Закон и порядок», — похвалил товарища крепкотелый научный работник.

— Да нет, — покачал головой Греньер. — Этот фильм — сплошное фуфло. А здесь все настоящее. — Он обвел взглядом своих сотоварищей. — Готовы?

— Да, и вот еще что, — спохватился Грейтер. — Халли, Блейн — не ваша забота. Вы должны обезопасить в лаборатории все: компьютеры, приборы, инструменты. В общем, все, что возможно. Так?

— Так.

— Пошли, — объявил Грейтер.

Все натянули на лица хирургические маски. Начальник станции двинулся первым, за ним Греньер, Лаури и Халли. Они вошли в главный лабораторный коридор, прошли его почти до конца и остановились перед наружной дверью лаборатории Блейна. Грейтер попробовал открыть дверь. Она была заперта. Вставив в скважину замка мастер-ключ, он повернул его и отошел в сторону, после чего открыл дверь.

Перед входом в каждую лабораторию на станции был небольшой тамбур, в котором размещались два письменных стола, шкафы для хранения документов и книжные полки. Лаури и Греньер прижались к стене, расположенной слева от внутренней двери, открывавшейся в тамбур слева направо. Халли и Грейтер прижались к стене справа от двери. Грейтер взялся за ручку, и она поддалась. Он взглянул на Греньера и поднял брови. Греньер, кивнув головой, протянул руку через дверной проем, повернул ручку и широко распахнул дверь.

Грейтер рванулся вперед. Халли сразу бросилась за ним. И в ужасе попятилась назад. В отличие от него, она сразу увидела все.

— Стойте!

Схватив Грейтера за плечи, она выволокла его из лаборатории и захлопнула дверь.

Лаури и Греньер недоуменно переглянулись. Судя по выражению их лиц, ни тот, кто сделал карьеру в науке, ни другой, трудившийся в правоохранительной сфере, даже не предполагали увидеть то, что сейчас предстало перед их глазами.

— Вот это жуть, — задыхаясь, проговорил Греньер. — Что же, черт возьми, с ним случилось?

Блейн лежал на полу лицом вверх слева от лабораторного стола, протянувшегося почти через всю комнату, примерно в шести футах от дверного проема. Он был одет, неприкрытыми оставались лишь голова и руки. Кожа съежилась, а расположенные под ней мышцы сжались. Его лицо, уже успевшее потерять свой прежний вид, было похоже на громадную изюмину. То, что было скрыто под одеждой, наводило на мысль о том, что кости растворились внутри тела. Конечности и туловище уменьшились в размерах, словно подверглись усадке, и теперь надетая на нем одежда казалась слишком большой для него. Желтые потеки какой-то непонятной субстанции тянулись из ушей, ноздрей, рта и глазных впадин. Зловоние было просто удушающим.

Вместо ответа Халли рванулась в лабораторию и стала лихорадочно шарить повсюду до тех пор, пока в руках у нее не появился моток клейкой герметизирующей ленты. Она заклеила ею зазоры между дверью и коробкой по всему периметру.

— Пойдемте отсюда, — сказала она.

Она также герметизировала и наружную дверь. Мужчины молча стояли за ее спиной, ожидая объяснений.

— Вот что я думаю, — сказала Халли. — В своей лаборатории я обнаружила мертвый экстремофил. Я больше чем уверена, что Блейн делал что-то, что привело его к прямому контакту с ним. Эта культура усваивает двуокись углерода и может поглощать углерод в любом виде. Наши тела на двадцать процентов состоят из углерода. Эта культура, должно быть, проникла в его тело, распространилась в нем и стала потреблять углерод, находящийся в нем в связанном состоянии. Если мы сейчас его вскроем, то наверняка увидим, что он весь заполнен этой оранжевой биомассой.

— Чего я только не повидал, работая на улице, — покачал головой Греньер. — Но ничего похожего никогда не видел.

— Не стоит связываться с богом — это плохо кончается, — сказала Халли.

Часть третья

Возвращение домой

Нет места лучше, чем дом.

Волшебник страны Оз, «Песня Дороти»

68

— Ого, да вы преобразили кабинет, — улыбнулась Халли.

Перед письменным столом Грейтера стоял стул, а стены выглядели по-новому, чище. Начальник станции посмотрел на наручные часы — других часов в кабинете не было.

— Еще есть время до вашего вылета, — сказал он. — Пока вы здесь, мне необходимо убедиться, что я правильно понял то, что случилось. Во всем этом масса разных аспектов, некоторые из которых мне до сих пор непонятны. Отчет о событиях будет настоящей бомбой.

В субботу окна, благоприятного для полетов, так и не появилось. Но сегодня, в воскресенье, температура поднялась до минус пятидесяти шести и, по предположениям синоптиков, должна была продержаться на этом уровне не менее восьми часов. Халли выспалась, а Грейтер сделал перерыв в своей административной работе, чтобы они могли провести хоть какое-то время вместе. Он подал ей чашку черного кофе, которую наполнил из кофеварки, стоящей на столике, появившемся позади его письменного стола. Девушка, сделав глоток, поморщилась.

— Военно-морской кофе, — усмехнулся Грейтер. — Излечивает все хвори.

— И к тому же расплавляет ложки. Ну а как обстоят дела с врачом? — поинтересовалась Халли.

— Мысль о том, что оставшуюся часть жизни ему предстоит провести среди психопатов в тюрьме строгого режима, где яркий свет горит по двадцать четыре часа семь дней в неделю, повергла его в ужас. Он раскололся и выдал все, что знал, но суть в том, что он, Мерритт, Блейн и Жиётт работали на международную группу, называемую «Триаж». Из того, что мне известно, я могу предположить, что это не была партия каких-то свихнувшихся фанатиков. В ее состав входят настоящие ученые из разных стран мира. Мы, похоже, никогда не доберемся до всех, но нам известна руководящая троица. Один из них — Дэвид Геррин. Вам что-либо говорит это имя?

— Нет.

— Зато я его знаю. Он директор отдела Антарктических программ ННФ — ни больше, ни меньше. Вы говорили, Мерритт рассказывала вам о том, как они планировали вести свои дела.

— Они хотели «спасти планету» — это термин Мерритт, — используя какой-то патогенный микроорганизм, созданный методом генной инженерии, для стерилизации миллионов женщин, даже не информируя их об этом и не получая их согласия, — сказала Халли. — Последняя группа женщин, улетающих с полюса, должна была стать носителем разработанного ими болезнетворного переносчика. Врач заразил их во время заключительной недели их пребывания здесь. До наступления зимы они разлетятся по разным странам, разбросанным по всему миру, и начнут заражать других женщин. Это подобно пандемии простудного заболевания, число инфицированных возрастает лавинообразно. Но эта стрептококковая бактерия была создана для отыскания и модификации овариальных клеток.

— И они смогли это сделать?

— Наверняка. С точки зрения генной инженерии это задача непростая, но вполне выполнимая. Двадцать лет назад гены камбалы были присоединены к генам томатов, для того чтобы предотвратить их замерзание. С тех пор наука далеко продвинулась.

— А Эмили Дьюрант была убита из-за того, что узнала от Блейна о «Триаже»? — спросил Грейтер.

— Да. На видеозаписи она говорит, что спрашивала и Мерритт, и врача, знают ли они что-либо о «Триаже». Блейн понимал, что Эмили практически в курсе их дел. Этого оказалось более чем достаточно. Эта троица и решила ее судьбу.

— Скажите мне еще раз, зачем им понадобилось вытаскивать сюда именно вас?

— Они не могли просто «сгрузить» сюда кого-либо из старых ученых. Это выглядело бы подозрительно, особенно если учесть, что времени у них было немного. Им нужна была женщина из Северной Америки. Тот факт, что я обладаю такой же квалификацией, как Эмили, и быстро могу прибыть сюда, решил дело.

— Фида был убит потому, что они боялись, что Эмили рассказала ему о «Триаже», — задумчиво произнес Грейтер.

— Наверняка.

— Осталось только выяснить, почему умерли Ланеэн, Монталбан и Бейкон.

— Мерритт сказала, что никто не должен был умереть. Я могу поверить в это. Но в любом деле бывают неожиданные последствия. Врач назвал вам двух других из руководящей троицы?

— Йэн Кендалл, англичанин. Сейчас на пенсии, но работал с Криком, а тот занимается исследованиями ДНК. Жан-Клод Бельво, врач, работающий в Нью-Дели.

— Невероятно, — ужаснулась Халли. — Нет-нет, вам я верю. Но как такие люди могут заниматься подобными делами? Этого я понять не могу.

— Вы, как и я, наверняка видите, что все катится в преисподнюю. Я не имею в виду только полюс.

— Все на свете?

— Да. Чертовской уйме народа во всем мире уже до тошноты надоело, что их правительства или лажают все время или вообще ничего не делают.

— С этим не поспоришь.

— Поэтому некоторые способные люди берутся сами решать проблемы — честно говоря, меня это не сильно удивляет. Готов держать пари, тут крутятся серьезные деньги.

— А меня буквально трясет, когда я думаю, насколько близко они подошли к своей цели.

Грейтер взял свою кружку, собрался поднести ее к губам, но затем поставил на место и посмотрел на Халли.

— Послушайте, что я вам скажу. Если бы вы не занимались так настойчиво поисками причин смерти Дьюрант, эти инфицированные женщины наверняка уже сегодня отбыли бы отсюда на самолете.

— Вы бы и сами разобрались во всем и остановили их отбытие.

— Возможно. Мне бы тоже хотелось так думать, но, честно говоря, я не уверен, что мне это удалось бы.

Халли не стала ни возражать, ни убеждать — пройдет время, и он сам все увидит. Пусть разберется во всем сам — так будет лучше. Но упоминание об этих женщинах навело ее еще на одну мысль.

— Насколько я поняла, стандартные скоростные тесты обнаруживают этот штамм, так что теперь мы знаем, кто из женщин инфицирован. Но я была занята, пакуясь к отъезду, и не следила за информацией. Как обстоят дела на данную минуту?

— Эти женщины останутся на полюсе до тех пор, пока остаются заразными. Карантин занимает минимум месяц. А это значит, что они останутся здесь до конца зимовки. Дело, я вам скажу, нелегкое, но другого выхода нет.

— Выходит, все эти женщины станут стерильными?

— Нет. Плохая новость, что все они заболели, — сказал он. — А хорошая новость, что для теста на ген Краусса вам необходим только ротовой мазок. Семь женщин из тридцати шести являются носителями этого гена. И, как вам известно, вы в это число не входите.

— Мне просто повезло, — с грустной улыбкой ответила Халли. — Но я была на волосок.

— Кстати, раз уж вы упомянули о чуде. Вам удалось выяснить, как они повредили ваш сухой костюм?

— Это не они. Наколенники сухого костюма были усилены накладками из композита с угольно-волоконным наполнителем. Я думаю, экстремофил метаболизировал их. — После короткой паузы она добавила: — Если по