Book: В стране кораллового дерева



В стране кораллового дерева

Annotation

Когда Анна, Виктория и Юлиус сходили с палубы корабля в Буэнос-Айресе, ни один из них не предполагал, что их дороги могут пересечься вновь, — слишком разным было их происхождение. Однако ожидания, которые они возлагали на новую жизнь в Аргентине, не оправдались, и, оказавшись в затруднительном положении, Анна обратилась к Виктории с просьбой о помощи. С этого момента их судьбы соединяются. Но сумеют ли они вместе выстоять в жизненных невзгодах и обрести то, что искали?

Предисловие

Купить книгу "В стране кораллового дерева" Каспари София

Что отличает хорошего писателя от посредственного? Пожалуй, однозначного ответа, как и рецепта успешной книги, не существует. Каждый читатель сам решает, достойны ли книги того или иного автора занять место на его книжной полке. Если, прочитав одну главу романа, вы уже не можете отложить книгу, если вы верите героям, понимаете их, хотя и не всегда одобряете их поступки, — значит, вам повезло найти хорошего писателя, такого как София Каспари. «В стране кораллового дерева» — ее первый роман. И он уже стал любимым для тысяч европейских читателей! Автор создала историю, в которой есть все: и экзотика дальних стран, и настоящая дружба, и искренняя любовь. А самое главное, София Каспари умеет удивлять.

Ее герои живут не по шаблонам, они ошибаются и исправляют ошибки, страдают и радуются — они живут! Все персонажи (даже отрицательные) прописаны удивительно четко и с любовью. Чувствуется, что в книге нет случайных имен и событий. Каждому герою досталось не только свое место в романе, но и уголок в сердце автора.

Однако пришло время познакомиться с героями ближе. 1863 год… Анна вслед за своей семьей отправляется на корабле в Буэнос-Айрес. Их скромных сбережений не хватило на то, чтобы сразу переселиться туда всем вместе. И вот теперь мысль о том, что скоро она увидит мужа, мать, отца и сестру, поддерживает Анну в этом нелегком плавании. Конечно же, все будет хорошо. Говорят, земля там щедра и ждет рабочих рук…

Случай сводит ее с Юлиусом, состоятельным молодым человеком, который решил оставить спокойную жизнь под крылом родителей и отправиться в далекие края. Его подстегивает жажда приключений и желание доказать себе, что он чего-то стоит в этой жизни. Анна и Юлиус принадлежат к разным слоям общества: он путешествует в отдельной каюте, она ютится на койке средней палубы. Анна старательно гасит загоревшийся в сердце огонек интереса к этому мужчине, ведь она любит мужа, своего Калеба. Знакомится Анна и еще с одним представителем высшего общества — с Викторией, которая также едет в Аргентину к мужу. Виктория, Анна и Юлиус во время пути проводят много времени вместе. Но на берегу Юлиус потерял Анну, хотя и не хотел ее отпускать.

На новой земле каждого ждет своя жизнь и, к сожалению, рухнувшие мечты. Виктория осознает, что она лишь бесполезное украшение в доме родителей мужа, который предпочитает проводить ночи в борделе, а не в супружеской спальне. А Анна поймет, что обещанной сказки здесь нет и лишь она может вытащить семью из уныния и нищеты.

Новая встреча суждена героям только через несколько лет. Станут ли они друг для друга кем-то большим, чем случайные попутчики? И хватит ли им сил, чтобы своими руками построить ту жизнь, о которой мечтали?

Но это все впереди, а пока корабль «Космос» рассекает волны Атлантического океана и с его палубы герои с надеждой смотрят на далекие берега!





Посвящается Юлиану и Тобиасу, которые каждый день открывают для меня новые горизонты






Смириться тяжело с судьбой, пришлось покинуть город свой. Как справиться с такой бедой вдали от родины родной? Приехала сюда с надеждой, здесь будет новый мой очаг, и здесь останусь я навечно, пока не превращусь я в прах. Автор неизвестен, 1847 год



Управлять — значит заселять! Хуан Б. Альберди, аргентинский политик, 1852 год






В Америке приезжие не считаются чужаками.

У нас все иначе.

Они предпочитают оставаться чужими.

Часть первая


Далекие берега





Апрель 1863 — март 1864 года



Глава первая


Волны глухо бились о деревянный борт корабля. Судно то скатывалось в ложбину, то, кряхтя, как живой организм, взбиралось на гребень волны. Вчера поменялся ветер, к утру он стал сильнее. Анна Вайнбреннер стояла на бушприте, крепко держась за снасти. Брызги освежали ей лицо, когда она смотрела в голубую, увенчанную пенной короной бездну.

«Только бы не разжать рук, — пронеслось у нее в голове, — только бы не разжать».

У слюны появился горьковатый привкус. Уже не в первый раз за это путешествие Анне хотелось сплюнуть. На следующем же спуске ее бросило на ограждение. Деревянные планки врезались в грудь, дыхание перехватило. Анна не могла даже крикнуть.

«О нет, мне вообще не следовало выходить сюда, тем более в такую погоду».

Она знала инструкции: когда начинается шторм, пассажирам следует находиться под палубой.

Анна сжала зубы. Вонь в каютах средней палубы — резкий запах пота, немытых тел, смрад тухлых продуктов и нечистот — во время бури ощущалась еще сильнее. Это просто невозможно было выдержать! А тем временем наверху надвигающийся шторм, которому после долгих дней штиля скорее радовались, притягивал внимание Анны своей красотой: пляшущие, переливающиеся волны вздымались еще не слишком высоко и не были увенчаны шапками пены.

Анна вздрогнула. Она уже давно насквозь промокла, и ей снова пришлось бороться с рвотными позывами. Девушка и подумать не могла, что погода может так резко измениться! Анна только на минуту вышла на палубу, решив глотнуть свежего воздуха и хоть ненадолго сбежать из тесного брюха корабля. А теперь она уже не могла вернуться в каюту самостоятельно — упустила момент.

Корабль снова погрузился в пучину и тут же опять взмыл на гребень волны. Его швыряло с нарастающей силой. Если в ближайшее время кто-нибудь не придет Анне на помощь, ей останется только молиться.

Девушка взглянула на руки. Костяшки пальцев побелели — так сильно она сжимала поручни. Руки у нее были крепкие, натруженные, но недостаточно сильные, чтобы спасти ее. Набежавшая волна промочила юбку до нитки, но Анна, оцепенев от страха, даже не вскрикнула. Пот, струящийся со лба, смешался с солеными брызгами. От порывов ветра слезились глаза. Анна с трудом подняла голову, чтобы посмотреть на горизонт, но больше не увидела границы между небом и морем.

Неужели сверкнула молния? Тут же загрохотал гром. Еще раз ударила молния, и снова вверху загромыхало. Спустя мгновение дождь полил как из ведра.

«Я боюсь, — промелькнуло в голове у Анны, — я ужасно боюсь». С каждым вдохом ее ноги дрожали все сильнее. У нее перед глазами вдруг поплыли знакомые лица: ее работодательница, госпожа Бетге, лучшая подруга Гуштль… Все отговаривали ее от этого путешествия.

Новая волна бросила девушку вперед. На этот раз Анна закричала. «Если я упаду за борт, то непременно погибну, — пронеслось у нее в голове. — Я здесь одна, и никто не хватится меня на корабле. Надолго ли у меня хватит сил?»

— Помогите! — закричала она. — На помощь! Да помогите же кто-нибудь!

Но разбушевавшийся шторм поглощал ее слова. Где-то далеко Анна услышала колокол, а потом различила и голоса. Ее руки дрожали. «Меня выбросит за борт, — пришла к ней горькая уверенность, — я никогда больше не увижу свою семью. Я погибну. Но я не хочу умирать».

Анна открыла рот и снова закричала. И ее с новой силой швырнуло о борт. Через мгновение нос корабля задрался кверху и судно стало взбираться на гребень волны. «Космос», скрипя, переваливался с боку на бок.

— Помогите!

Слова тонули в шуме бури. Ее никто не слышал. Никто. Губы Анны дрожали. Слезы струились из глаз. «Господь милостивый, помоги мне, — молилась она про себя, — я не хочу умирать. Я не хочу умирать…»

Когда корабль вновь рухнул между волнами, Анна не смогла удержаться. Ее ударило о борт, потом пляшущая палуба ушла у нее из-под ног. Когда корабль накренился, Анна покатилась по палубе. Девушка хотела закрыть глаза, но не смогла. Под ней разверзлась бездна Атлантического океана. Сердце колотилось в груди.

Анна снова попыталась закричать, но из ее горла вырвался лишь хрип.

«Теперь я даже не могу привлечь к себе внимание, — подумала она. — Сейчас я погибну».

Но вдруг что-то выросло прямо перед ней. Нет, она не хотела умирать. Анна собралась с силами и закричала во все горло:

— Помогите! На помощь, помогите же кто-нибудь!


— Святые небеса, что это вы надумали?

Анна услышала незнакомый голос и в тот же миг заметила качающийся справа фонарь. Девушка прищурилась и с трудом сглотнула. Во рту был кисло-горький вкус, но тошнота прошла. Анна инстинктивно вытерла ладони.

«Я не мертва. Совершенно очевидно, что я не мертва. Но где я?»

Под пальцами Анна почувствовала тонкое льняное полотно. Значит, она лежала не на своей койке с грубым покрывалом, которое в первый же день напрасно пыталась выстирать в морской воде. С тех пор оно так и не высохло, покрылось солью и все же продолжало дурно пахнуть. Не так сильно, как вначале, но тем не менее… Нет, это покрывало пахло приятно. Одежда Анны прилипла к телу. Девушка была обессилена.

— Ну что? — снова раздался мужской голос.

Анна повернула голову в направлении звука. Ослепленная светом масляной лампы, она все же разглядела большой темный силуэт.

Как она здесь оказалась? Где она?

Анна чувствовала себя неловко и украдкой оглядывалась по сторонам. Очевидно, она лежала в каюте одного из богатых пассажиров.

«Что я тут делаю? Как я сюда попала и почему была так неосмотрительна?» — спрашивала она себя. Вскоре пришел ответ: потому что на средней палубе стояла чудовищная вонь, как в аду. Девушка попыталась получше рассмотреть мужчину, но свет лампы по-прежнему слепил ей глаза.

«Мне нужно встать, — внезапно осенило Анну, — нужно уйти отсюда, вежливо поблагодарить и спуститься вниз. Попробую приподняться и поставить ноги на пол, а потом встану». Но у девушки тут же закружилась голова.

— Не спешите, не спешите, — послышался голос незнакомца. — Вы потеряли сознание. Вам следует поберечь себя.

«Что за глупости, — звучал в голове у Анны голос, — мне никогда не приходилось себя беречь». Собравшись с силами, девушка приподнялась и ухватилась за край койки. Мужчина произносил слова обдуманно, прямо как госпожа Бетге и члены ее семьи.

— Я наверняка не отношусь к числу тех дам, с которыми вы привыкли общаться, — произнесла Анна.

— Вот как, вы не из их числа? — Мужчину все это явно забавляло.

Анна хотела что-то возразить, но сдержалась, потому что все вокруг внезапно завертелось. Корабль стало сильнее болтать из стороны в сторону. Девушка закусила нижнюю губу.

— Пожалуйста, присядьте. — Незнакомец наконец вышел на свет и протянул ей руку. Когда он приблизился к Анне, она заметила, что это молодой брюнет, худой и высокий. — Присядьте, — повторил он. — Прошу вас.

Он усадил Анну на мягкий стульчик. Мужчина взял со стола чайник и в следующий же миг протянул ей изящную фарфоровую чашку. Девушка уставилась на золотистую жидкость.

— Это чай, — заметив ее смущение, произнес незнакомец и сел на край кровати. Анна не отрываясь глядела на него. Мужчина улыбнулся. На нем была дорогая одежда, впрочем, носил он ее довольно небрежно, словно совершенно не ценил. Слегка вьющиеся волосы были разделены пробором, одна непослушная прядь спадала на лоб.

— Но… — Анна набрала в легкие побольше воздуха. — Я знаю вас, — выпалила она. — Я вас знаю!

Молодой человек на мгновение смутился.

— Правда? — переспросил он.



Бремерхафен, несколькими неделями ранее


Анна сразу же обратила внимание на темноволосого молодого человека. Он стоял спиной к берегу и смотрел в открытое море, в то время как прочие пассажиры глядели в сторону порта, на родной берег и любимых, которые, прощаясь, махали им руками. Плечом к плечу у борта стояли все: бедные и богатые, — а он застыл в стороне.

В тот момент Анна подумала: у этого парня нет никого, кому бы он мог махнуть рукой на прощанье. Этим он ей и запомнился.

За два дня до отплытия она приехала в Бремерхафен на поезде из Бремена. Здесь Анна впервые поднялась на борт корабля, на котором ей предстояло провести несколько недель. Она радовалась и боялась одновременно. Пришлось ждать отлива, и она использовала это время для того, чтобы еще раз проверить припасы и устроиться как можно лучше.

Прежде чем присоединиться к отъезжающим, девушка раздобыла матрац, набитый сухими морскими водорослями, и жестяную посуду. Одинокая арфистка прибилась к толпе и пыталась потанцевать с храбрыми путешественниками, в то время как многие путешественники пали духом и сидели в стороне на своих пожитках, тихие и бледные.

Взгляд Анны застыл. Она очень долго мечтала об отъезде, и теперь у нее в душе смешались грусть и надежда. Но что она оставляла на берегу? Никого и ничего. Она тоже могла бы смело отвернуться от него и больше не оглядываться. Ни подруг, ни родственников на причале — некому было махать ей рукой. Никто не взмахнул платком, прощаясь с ней.

Ее семья уехала еще несколько месяцев назад, в декабре 1862-го. Тогда хватило денег на шесть пассажирских мест и на провиант. Все это Генрих Бруннер, отец Анны, купил у агентов эмиграционной службы. Спустя несколько недель он с женой Элизабет, шестнадцатилетней дочерью Ленхен, старшими сыновьями Эдуардом и Густавом, а также с мужем Анны Калебом Вайнбреннером отправились к побережью — в Бремерхафен. Об этом портовом городе они слышали много хорошего.

Прежде чем отправиться в Бремерхафен, Анна со всеми попрощалась. В Бингене она оставила Гуштль, лучшую подругу. У Гуштль были толстые светлые косы и особенный смех, доносившийся откуда-то из глубины.

С тех пор как им исполнилось по шесть лет, они с Гуштль никогда не расставались. На глаза Анне навернулись слезы, как часто бывало при мысли о подруге. «Увижу ли я ее когда-нибудь? — думала она. — Услышу ли, прочитаю ли о ней?»

А что же он? Анна рассматривала мужчину в коричневом дорожном костюме. У него было узкое лицо и выступающий вперед подбородок — это говорило о решительном характере. Морской ветер трепал его кудри, одна прядь упрямо свесилась на лоб. Когда молодой человек снова повернулся к берегу, он улыбался. Неужели его кто-то провожал? Нет, он просто окинул взглядом толпу пассажиров у борта, шикарно одетых и оборванцев, которые плечом к плечу отправлялись на поиски удачи. «Покорять Америку», — так тогда говорили.

Анна взглянула на причал. «Космос» нельзя было назвать большим кораблем, были судна намного больше его, но именно он должен был отвезти их в Новый Свет. Некоторые богатые пассажиры жили в каютах на верхней палубе, большинству же ближайшие недели предстояло провести в тесноте на средней палубе. Ах, что за столпотворение началось, когда пассажиры впервые шагнули на борт судна! Вокруг смех, плач, крики, галдеж… Повсюду ящики, коробки, тюки поперек дороги, о которые с сочной руганью спотыкались матросы. Анна подумала о матери с двумя детьми, которые теперь смогли в этом водовороте немного перекусить: врач посоветовал им все время есть понемногу, чтобы не началась морская болезнь. Пассажиров отдельных кают, в том числе и темноволосого молодого человека, с трудом отделили от пассажиров второго класса. И вот тогда началась битва за койки.

У Анны внутри все сжалось, когда она впервые попала на среднюю палубу, помещение в одиннадцать шагов длиной и девять шириной и при этом всего шести футов высотой. С обеих сторон размещались койки — двойные нары. Кроме того, Анна с удивлением обнаружила, что на средней палубе людей больше, чем мест.

Было около четырех часов, когда «Космос» отчалил. Еще вчера порывистый ветер казался невыносимым — сейчас же это считалось хорошим знаком. Должно быть, родина уже скрылась из виду. Следующие несколько недель корабль послужит Анне домом, и, честно говоря, это ее чертовски пугало. Девушка судорожно сглотнула и вжалась в набитый водорослями матрац, прильнув к узелку с нехитрыми пожитками, чтобы подавить внезапную дрожь. Она почувствовала, как ей в живот уперлась жестяная миска.

Этот немудреный скарб — все, что у нее осталось. Остальные вещи она подарила или продала, чтобы выручить немного денег. Так же поступили ее родители в прошлом году, выставив все на аукцион. Чтобы купить место на корабле, Анна истерла пальцы в кровь, гнула спину, откладывая каждый крейцер. Недостающие деньги пожертвовала госпожа Бетге в благодарность за то, что Анна помогала ей с приготовлениями к свадьбе ее младшей дочери Сесилии.



— Покорять Америку, — вырвалось из полуоткрытых губ Анны.

Да, она тоже хотела немного счастья. Вместе со шпилем церкви в Лангвардене исчезли и последние метры родного побережья. Анна тоже повернулась спиной к берегу, как и молодой человек.

Там, впереди, ее ждала семья и Новый Свет. Анна смотрела на море, пока ее глаза не начали слезиться. Качка на корабле становилась все более ощутимой. Мелкая дрожь пробежала по телу девушки. В один миг ее обуял нестерпимый страх, с которым Анна не могла справиться. Она крепко прижала к себе узелок и быстро огляделась по сторонам. Но здесь не было ничего, что держало бы ее. Что же ждало ее в чужой стране? Если бы она была младше, то, возможно, воспринимала бы путешествие как приключение, но Анне уже исполнилось двадцать три года.

Правильное ли решение она приняла?


— Вы знаете меня? К сожалению, я не могу сказать, что помню вас.

Сияющие голубые глаза спасителя смотрели на Анну. Девушка потянулась и с легким стуком поставила чашку на маленький столик каюты, затем, собравшись с силами, попыталась встать во второй раз.

— Не важно, — ответила она, не понимая, почему задрожал ее голос.

— Но я бы охотно узнал, где мы познакомились, — настаивал молодой человек. — К тому же вы совсем ничего не выпили.

— Мы незнакомы, господин…

— Мейер. Юлиус Мейер из Гамбурга. Простите меня за бестактность, но с кем имею честь говорить?

— Анна Вайнбреннер из… из Бингена, господин Мейер. — Девушка замялась. — Просто… Я видела вас в день отплытия. Все пассажиры махали руками, повернувшись к причалу, а вы смотрели на море. И я спрашивала себя: неужели у вас нет никого, с кем бы…

Когда Анна произносила эти слова, ее щеки алели. Она осеклась. Что же теперь делать? Почему она щебечет, словно у нее вырос клюв? Да к тому же болтает с совершенно незнакомым человеком, ведь она вовсе не знала этого Юлиуса Мейера.

«А все потому, что в нем есть что-то располагающее, словно ты знаешь его уже целую вечность», — сказал Анне внутренний голос.

— Безобразие, — пробормотала девушка.

— Что, простите? — с удивлением взглянул на нее Юлиус Мейер. — Что вы сказали?

— Ничего. — Анна шагнула к двери. — Мне действительно нужно идти, — произнесла она. — Вы и так уже мне помогли, не смею вас больше беспокоить.

— Да полно вам, — запротестовал Юлиус и тоже встал. — Вы потеряли сознание. Я просто хотел убедиться, что вы пришли в себя.

— Мне уже совсем хорошо…

Корабль качнулся. Анна потеряла равновесие, и в последний момент Юлиус успел ее подхватить. Его тело оказалось крепким и теплым и пахло табаком и мылом. Анна быстро высвободилась из его объятий.

— Простите, — выпалила она и снова покраснела, как девочка.

Юлиус улыбнулся.

— Ничего ведь не произошло, — ответил он и указал на обитый стульчик у стола. — Присаживайтесь, отдохните еще немного. И выпейте наконец чашечку дарджилинского чаю. И вот тогда — и только тогда — я вас отпущу.

Анна поддалась на уговоры, села и замолчала на несколько секунд. Беспокойными пальцами она поправляла синюю юбку и украдкой осматривалась.

Это действительно была каюта. Анна прикрыла рукой пятно на рукаве жакета. Она выглядела невообразимо жалко в этой маленькой комнате. На девушке была ее лучшая одежда, но даже она на фоне безупречного жилища Юлиуса Мейера казалась слишком простой. А как от нее пахло! Об этом Анна вообще старалась не думать. Возможностей помыться на корабле у нее было немного. Анна быстро провела рукой по узлу, в который завязывала каштановые, слипшиеся от морской воды волосы.

— И что же?

Юлиус вновь наполнил ее чашку чаем. Очевидно, он не привык так быстро сдаваться. Анна сделала небольшой глоток. Чай оказался очень необычным, слегка сладковатым на вкус. До этого Анна обычно пила отвар из трав, который готовила ее мать.

— Куда вы держите путь? — спросил Юлиус.

Анна вздохнула.

— Я еду в Буэнос-Айрес. — Она взглянула Юлиусу Мейеру в глаза и, сама не понимая зачем, добавила: — К мужу.


При хорошей погоде с разрешения капитана пассажиры охотно проводили время на палубе, и обычно никто не упускал возможности подышать свежим воздухом. Впрочем, бывали и исключения: один пожилой мужчина, казалось, твердо решил провести оставшуюся часть путешествия во сне, на койке. В тот день на палубе собрался разношерстный народ, подыскивавший себе местечко между каютами и стойлами, в которых «путешествовало» более ста овец. На борту жили не только овцы, но и восемьдесят кур и три свиньи, которых капитан каждое утро выгонял на палубу. Вместе с двадцатипятилетним Юлиусом Мейером на «Космосе» плыли два молодых коммерсанта; «натуралист, художник и искатель приключений», как он всегда представлялся, по имени Теодор Хабих, надеявшийся открыть новые виды растений; воспринимавший белые пятна на карте как личное оскорбление географ Пауль Клауссен, чье оборудование удивляло всех детей на борту, и немногословный рыжий Йенс Йенсен с ослепительно белой кожей, оказавшийся настоящим бездельником.

И ко всему прочему — крестьяне-бедняки, например чета Пренцлей с шестью детьми, или богатые Виланды, у которых было лишь двое отпрысков. В первые две недели они не придерживались указаний врача, и каждый раз после трапезы их тошнило. Тут же жили батраки, служанки и слуги и еще какие-то люди, о которых Анна ничего не знала, — мужчины и женщины, молодые и в возрасте, дети и старики.

Впервые случайные попутчики встретились в Бремерхафене. Порт был построен ганзейским городом Бременом в 1827 году и быстро снискал славу среди переселенцев. Бременские корабли считались надежными.

К 1848 году в порту были построены дома для эмигрантов. Здесь перед отъездом за невысокую плату даже бедняки могли найти себе приличное жилье.

Как долго продлится морское путешествие, не знал никто.

— Шестнадцать недель, — с уверенностью произнес Теодор Хабих, и большинство пассажиров склонны были верить бывалому путешественнику.

— А когда судно извергнет людской груз на берег, капитан прикажет наполнить трюмы пшеницей, рисом, шерстью, табаком, серебром — всем, чем богат Новый Свет. Он повезет все это в Европу, а судовладелец набьет себе кошелек, — прорычал недовольно Йенс Йенсен и снова умолк.

Вскоре распространился слух, будто Йенс Йенсен бежит от властей, возможно, он демократ. Но сам Йенс Йенсен, как и следовало ожидать, ничего не говорил на эту тему. Анна вспомнила, что он одним из последних поднялся на борт. После этого корабль отчалил.

От устья Везера «Космос» взял курс в открытое море. Вскоре море стало неспокойным. Анна впервые в жизни узнала, что такое морская болезнь. И она была не единственной, кого тошнило в ночной горшок по ночам. Потом пассажиры стали равнодушно относиться к тошноте и уже не обращали внимания на устрашающие истории матросов. Большинство из этих морских волков — горлопаны, которые пытались нагнать страху на сухопутных крыс россказнями об опасностях Ла-Манша, об ураганах в Бискайском заливе и о крепких штормах.

К сожалению, не всегда удавалось найти подходящее место, поэтому рвота иногда начиналась прямо на глазах у равнодушных соседей.

С трудностями, но не без удачи, они прошли Ла-Манш.

Кто-то обратил внимание Анны на два дуврских маяка и на меловые утесы английского берега, которые издалека напоминали горы снега. Судно благополучно миновало острова Силли, печально известные грабежами; в Бискайском заливе «Космос» настиг первый сильный шторм, а потом, подгоняемый северными пассатами, корабль направился к югу.

Вот уже месяц продолжалось плавание, и даже те, кто раньше с удовольствием гулял по палубе, спал там или ел, теперь бóльшую часть времени поневоле вынуждены были проводить на тесных койках на средней палубе. Каждая койка была рассчитана на пятерых. Если членов семьи было больше, как, например, у Пренцлей, то лишний пассажир переходил на следующую койку. Между койками громоздились ящики и чемоданы. К тому же большинство пассажиров здесь же развешивали выстиранное белье, отчего в помещении становилось еще теснее.

Пассажиры поднимались около шести утра. Они одевались, опорожняли ночные горшки и собирали вещи, которые свалились со своих мест. Стюард следил за чистотой помещений. Иногда, чтобы избавиться от вони, по средней палубе проносили можжевеловые ветки или деготь.

На завтрак давали кофе или чай и хлеб. В рацион обычных пассажиров включали корабельные кексы и черный хлеб, такой твердый, что его приходилось вначале бить молотком, а уже после размачивать, чтобы не сломать себе зубы. Кроме того, давали бобы и сухофрукты, пшеничную кашу, иногда сало, солонину, соленную и жареную рыбу, селедку. Хотя, согласно предписаниям, на каждого пассажира полагалось два с половиной литра пресной воды, Йенс Йенсен уверял: столько не дадут никому.

— Но даже среди лицемеров не найдется ни одного, кто стал бы возражать против этого, — усмехнулся он и вновь замолчал.

Несмотря на трудности и тесноту, что, как назло, ощущалось больше всего во время непогоды, вскоре средняя палуба стала основным местом пребывания всех пассажиров. Здесь они сидели друг возле друга, рассказывали истории или музицировали, ели и пили. В такое время тут поднимался страшный шум: смех, ругань и детский плач. Именно в этом месте один из детей Пренцлей получил затрещину, и тут же перед обидчиком, неотесанным мужланом по имени Михель Ренц, возникла Фрида Пренцль, низенькая женщина с угловатой фигурой, и заявила, что только она имеет право бить своих детей. Но все знали, что Фрида никогда не била своих отпрысков.

Становилось немного легче, когда погода налаживалась. После трехдневного штиля и сильного шторма наконец подул попутный ветер. Пока одни пассажиры сидели на деревянных бортиках, греясь на солнце (немногочисленные скамейки и стулья предназначались для привилегированных путешественников), другие молча слонялись по палубе или болтали с соседями, распуская на корабле новые слухи. Дети носились друг за другом и прятались за свернутыми канатами. Кое-кто в это время смешивал алкоголь с натуральным кофе. Юлиус Мейер играл в шахматы с географом Паулем Клауссеном.

Рукавом блузки Анна вытирала со лба пот. В последние дни стояло настоящее пекло, так жарко девушке не было еще никогда. Но человек привыкает ко всему: к тошноте и скверной пище, к толпе людей и к тесной комнате, к ночному шуму, к качке, к скользкой, постоянно мокрой палубе и даже к жаре.

Сегодня стюарды выдали чернослив, немного масла и муки. Анна медленно жевала одну сладкую вяленую сливу за другой, запивая небольшими глотками воды.

Пассажиры часто жаловались на однообразное корабельное меню — Анну же это ничуть не смущало. Дома она ничего лучше и не ела.

От Юлиуса Мейера она узнала, что капитан основательно запасся чаем, какао и медом, а также у него было немного вина и пива, но все это, конечно, подавали только привилегированным пассажирам из кают. Им также подавали парное мясо. Анну и это оставило равнодушной. Такие пассажиры, как Виланды, взяли с собой колбасу, сало, сыр, даже мармелад, и за всеми этими припасами следила неусыпным оком госпожа Виланд.

Анна наблюдала за тем, как Фрида Пренцль высыпала сливы в железную миску, добавила масло, муку и одно яйцо и куда-то отнесла все это. Женщина энергично замесила тесто и свернула его в «колбаску» в локоть длиной, которую нужно было готовить в котелке с горячей водой.

— У нас сегодня сливовый штрудель! — радостно крикнула она наконец.

Анна рассмеялась. Фрида никогда не падала духом и всегда была в отличном настроении, но так вели себя далеко не все путешественники. Чем дольше они плыли, тем чаще между ними возникали ссоры. И сейчас снова все вокруг стали говорить на повышенных тонах.

Иногда, сидя в тесной клетушке, где было столько народа, Анна чувствовала что-то недоброе, но у нее не было возможности оттуда сбежать. Эта мысль заставила исчезнуть улыбку с ее лица. Девушка сунула в рот последнюю сливу. Это действительно безумная идея. От кого же ей сейчас бежать?



Глава вторая


— Это мое место.

Анна вздрогнула. Прошло несколько недель после шторма, который едва не стоил ей жизни. Поздним вечером она отыскала себе это местечко. Иногда девушка встречала Юлиуса Мейера. Порой они перекидывались несколькими фразами, подчас лишь кивали друг другу в знак приветствия. Часто после таких встреч Анна спешила на среднюю палубу, чувствуя нечто странное, необъяснимое.

Она обернулась. Всего в нескольких шагах от нее стояла высокая стройная женщина с узкой, затянутой в корсет талией и внушительным кринолином. На расчесанных на прямой пробор и собранных на затылке светлых волосах красовалась соломенная шляпка с голубыми лентами, завязанными под подбородком.

Анна молча взглянула на незнакомку.

Вызывающая улыбка сияла на алых губах. Женщина сделала шаг вперед. Анна еще не решила, как ей поступить, и неуверенно убрала руки с поручней.

— Это мое место! — уверенно повторила блондинка.

Анна закусила губу, чтобы не извиниться.

«Это ведь не госпожа Бетге, — уговаривала она себя, — это не моя хозяйка. Значит, у меня столько же прав, сколько и у нее, стоять здесь. Мы обе пассажирки, и обе оплатили проезд».

Несмотря на это, Анна отвернулась, лихорадочно вспоминая, где и при каких обстоятельствах могла видеть эту даму раньше. Девушка отошла на несколько шагов, опустив взгляд, но держа спину прямо и всячески стараясь показать, что у нее тоже есть право стоять на этом месте.

— Анна Вайнбреннер? — раздался знакомый мужской голос.

Юлиус… Анна ускорила шаг. Она не хотела видеться с ним в присутствии этой дамы. Эта блондинка и Юлиус совершенно не подходили друг другу. Они наверняка знакомы, встречались на корабле, виделись в высшем обществе. Анна поспешила свернуть за угол. Голоса позади нее вдруг стали громче. Мейер и незнакомка заговорили друг с другом.

Разгорелась перепалка. Анна остановилась и прислушалась, но из-за раздраженного тона не смогла разобрать слов. Она раздумывала, не вернуться ли ей, но в этот миг где-то впереди, на палубе, у бушприта, раздался крик, который привлек ее внимание.

Иногда рулевые матросы забавлялись, направляя судно против течения, и пассажиров на носу окатывало брызгами холодной океанской воды. Но сейчас была иная причина для суматохи.

— Воры, воры! Меня обокрали!

Анна вытянула шею. Некоторые из ее соседей уже собирались группками и возбужденно что-то обсуждали.

Кричал мужчина по имени Михель Ренц, который когда-то отвесил затрещину ребенку Пренцлей. Он упер руки в бока, его лицо покраснело от гнева. Госпожа Виланд, которая в последние дни скверно себя чувствовала, страдая от приступов морской болезни, обняла ревущих детей.

— Кто-то хоть что-нибудь видел?! — воскликнул жилистый мужчина с бледно-голубыми глазами и оспинами на щеках.

— Я не знаю, все произошло так быстро, — пискнул один из белокурых сыновей Фриды.

Вдруг внимание Анны привлекло какое-то движение за старыми сложенными канатами. Там прятался тощий темноволосый парень, которого она, казалось, до сих пор ни разу не видела. Только девушка хотела крикнуть, как вдруг мужчина с оспинами посмотрел прямо на нее. Анна похолодела.

Пит Штедефройнд, так его звали. Он был другом Михеля. Они были не разлей вода. Пит направился к Анне.

Анна онемела от неожиданности. Пит уставился на нее. Девушка еще никогда в жизни не видела таких пустых, бесчувственных глаз. От его взгляда она задрожала.

— Ты что-нибудь видела? — крикнул он ей.

Анна старалась не смотреть в сторону укрытия, где прятался парень.

Наверное, то, что он сделал, было нехорошо, но Анна не могла заставить себя выдать его. Михель, лицо которого все еще было багровым от злости, теперь тоже уставился на нее.

Он давно не нравился Анне. Когда выдавали еду, Михель всегда лез вперед, расталкивая слабых, и это ему нравилось. Когда ему и Питу становилось скучно, они искали ссоры и дрались с теми, кто попадался на их крючок.

Анна сглотнула.

— Нет. — Она покачала головой, радуясь, что ее голос звучал убедительно.

— Анна?

Девушка вздрогнула и медленно обернулась.

Юлиус Мейер стоял прямо позади нее.

— Господин Мейер. — Она кивнула в знак приветствия, на что Юлиус улыбнулся уголком рта. Она все еще не могла привыкнуть называть его просто по имени.

Юлиус отличался от нее: он был не простым пассажиром, и к тому же богатым человеком. Его мир не похож на мир Анны, и она старалась об этом не забывать.

— Почему вы убежали? — спросил он.

— С чего вы взяли…

— Я знаю, что Виктория на любого может нагнать страху, — невозмутимо продолжил он, — но я же не кусаюсь. — Юлиус улыбнулся. — Могу я попросить вас снова присоединиться к нам?



«Значит, незнакомку зовут Виктория, — пронеслось в голове у Анны, — и значит, я была права: он знает ее». Анна хотела покачать головой, но Юлиус Мейер уже подал ей руку. Ее щеки покрылись румянцем, когда она взяла его под руку, радуясь тому, что избавилась от общества рассерженного Михеля и его таинственного друга Пита.

Всю дорогу девушка шла, понурив голову. Только когда они подошли к Виктории, Анна решительно подняла глаза.

Виктория стояла возле поручней и смотрела в открытое море. Ветер играл голубыми лентами на ее соломенной шляпке. Несколько локонов — золотые нити — выбились из прически и теперь лезли в глаза. Анна бросила взгляд мимо молодой женщины на горизонт, где море и небо слились в одно целое.

— Дельфины! — воскликнула Виктория.

Юлиус Мейер тут же отпустил руку Анны и поспешил к Виктории.

— Я пошутила. — Виктория рассмеялась ему в лицо. Еще несколько шагов — и Анна оказалась рядом с ними.

На этот раз Виктория взглянула на нее приветливее.

— Виктория Сантос, — представилась она и протянула Анне руку. Ее рукопожатие оказалось крепче, чем можно было предполагать.

— Анна Вайнбреннер, — представилась Анна.

— Юлиус никогда не рассказывал о вас. — Виктория сжала ее руку сильнее, чем полагалось, а потом вдруг отпустила.

— Мне о вас, к сожалению, тоже, — парировала Анна.

Не говоря ни слова, Виктория на секунду задержала на ней взгляд, а потом рассмеялась.

— Рада с вами познакомиться, Анна Вайнбреннер. Я уверена, что мы поладим.


Вскоре Анна забыла, как это — путешествовать в одиночестве. Они со своенравной Викторией и Юлиусом болтали совершенно непринужденно, называя друг друга просто по именам. Анна открыла для себя столько нового, интересного, услышала совершенно невероятные истории — новые приятели вскоре стали проводить на палубе по нескольку часов почти каждый день. Теперь Анна могла забыть о своем платье, которое совершенно перестало гнуться после стирки в морской воде, о том, что ее собственностью были лишь жестяная миска, матрац с водорослями, одежда, которая была на ней, да зимняя накидка.

И вот Юлиус пригласил Анну и Викторию в свою каюту на чай. Анна хотела отказаться. Виктория же сразу подумала, что предстоит нечто не то чтобы запретное, но, возможно, сомнительное — в любом случае особенное. Она загорелась и безоговорочно согласилась. Юлиус обещал им кое-что рассказать.

— Первый европеец, — начал он, — испанец Хуан Диас де Солис, доплыл до Ла-Плата в начале XVI века. Спустя одиннадцать лет венецианский исследователь Себастьян Кабо, увлеченный удивительными историями о богатом серебром королевстве, при поддержке испанской короны решился на отчаянный шаг — отправиться вглубь континента, но так и не нашел драгоценный металл. Спустя несколько лет такое же задание получил Педро де Мендоса. Он должен был отыскать для испанской короны легендарную страну у серебряной реки. В дорогу отправился большой флот — шестнадцать кораблей и тысяча шестьсот моряков, — который до этого намеревались отправить в Северную Америку. Мендоса основал поселение, которое позже стали именовать Буэнос-Айрес. Он назвал его «Puerto de Nuestra Senora de Santa María de los Buenos Aires» — в честь Пресвятой Девы Марии и свежих морских ветров, дующих в устье реки Ла-Плата. Но и этот поход постигла печальная участь: в южном полушарии заканчивалось лето, ситуация с продовольствием становилась критической. Индейцы взяли в осаду опорный пункт. Распространились голод и болезни.

Виктория и Анна чуть слышно вздыхали.

— Последним выжившим пришлось питаться телами своих товарищей, — понизил голос Юлиус.

— Какой ужас! — воскликнула Виктория, а Анна вздрогнула.

Юлиус продолжил рассказ:

— В 1573 году из Асунсьона снарядили еще одну экспедицию под руководством опытного офицера Хуана де Гарая. Она прошла еще дальше вверх по реке Паране. Через восемь лет де Гарай заново построил поселение на том месте, где в 1541 году жили члены экспедиции Мендосы. После основания нового города Буэнос-Айреса на Ла-Плате окончательно установилось испанское господство, которое длится почти шестьдесят лет. — Юлиус поднял чайник. — Еще чая? — спросил он.

Виктория отрицательно покачала головой. Анна протянула руку. Рассматривая фарфоровую чашку, которую держала в руке, она не могла не вспомнить об отце, о том, как он злился из-за того, что на родине работа помогает умереть, а не выжить. Раньше у них было хозяйство, но из-за постоянного дележа наследства земли осталось всего ничего, так что и семью-то нельзя было прокормить. Да и подрабатывать в конце концов стало бессмысленно: это приносило очень мало денег. Мать и младшая сестра Анны, Ленхен, шили каждый вечер, но, несмотря на это, их дела шли все хуже и хуже. И тут им в голову пришла идея: некоторые семьи из Бингена уже отправились в «серебряную страну», чтобы в Санта-Фе, в низовьях реки Параны, обрести новую родину.

Анна смотрела в иллюминатор, наблюдая за расплывчатыми образами. Аргентина, «серебряная страна» — разве это не многообещающее название? Но что за ним скрывалось? Что на самом деле даст им эта земля?



Глава третья


Юлиус стоял у поручней и смотрел вдаль, на морскую гладь. Погода быстро менялась.

Солнечные дни сменялись дождливыми. Иной раз дул такой ветер, что рвались паруса, а на следующий день стоял штиль.

Несколько дней назад ветер стих, и сегодня поверхность океана напоминала зеркало. Практически каждый пассажир озабоченно морщил лоб. Стоял штиль, невыносимое безветрие, и матросы, как заметил Юлиус, стали раздражительными. Не происходило ровным счетом ничего — ни малейшего движения на палубе.

Корабль теперь плыл в районе экватора. Несколько дней назад праздновали его пересечение — с дегтем, мылом и традиционным купанием. Пресной воды не жалели. Теперь «Космос» достиг так называемых «конских широт». Солнце немилосердно жгло судно огненными лучами. На палубу опустилось свинцовое, удушающее пекло. Люди, которым не нужно было работать, подыскивали местечко в тени, чтобы укрыться от зноя.

Стояла такая тишина, что казалось, будто «Космос» превратился в корабль-призрак. К тому же несколько дней назад им встретился другой корабль — незабываемое зрелище в морской пустыне. Сначала судно было на расстоянии ружейного выстрела, чуть позже проплыло мимо всего в каких-то тридцати шагах. На мачте развевался американский флаг.

Пассажиры подмигивали друг другу, шепотом обсуждая эту встречу, пока корабль, превратившись в сияющую белую точку, не исчез за горизонтом.

Как бы там ни было, небо в тот день отличалось исключительной голубизной. Лишь небольшие облака, похожие на туман, висели высоко над горизонтом.

Юлиус нерешительно вертел в руках книгу, взятую в каюте. Еще из Гамбурга он прихватил путевые заметки, которые должны были познакомить его со страной, куда он так стремился.

Аргентина, «серебряная страна», Рио-де-ла-Плата, «серебряная река»…

Юлиус вздохнул. Отец пытался отговорить его от этой поездки. Деньги на путешествие тайно передала мать. Юлиус поклялся вернуть все до единого геллера и пфеннига.

На мгновение перед глазами у Юлиуса возникло лицо матери. Сможет ли он сдержать слово? Конечно, в последние годы он вел себя легкомысленно, часто нарушал волю отца. Но он обязательно изменится. Юлиус родился в семье коммерсанта, знал, как вести дела, набил немало шишек. Анна была права: «серебряная страна», «серебряная река» — разве эти названия не звучали обещанием счастья? Юлиус усмехнулся.

Пару дней назад несколько женщин потребовали пресной воды, потому что в морской воде мыло плохо мылилось. Тогда один из матросов ответил:

— Ах, не обращайте внимания на пятна. По прибытии просто положите вещи в реку. И через полчаса они станут чистыми, как серебро. Недаром же река получила такое название!

Юлиус сунул книгу в карман пиджака и с обеспокоенным видом вынул часы на цепочке, чтобы проверить время. Куда же подевались молодые дамы? Может, они просто захотели остаться в просторной каюте Виктории? Этого он даже представить себе не мог. Днем, до обеда, мимо корабля проплыла небольшая стая морских свиней. Анна и Виктория находились под впечатлением — они жадно ждали подобных событий. Все чаще у борта появлялись акулы. Некоторые члены команды и пассажиры испытывали свою удачу в рыбной ловле.

Молодой коммерсант отыскал в кармане сюртука сигару и тщательно раскурил ее, поднеся спичку. Вначале он сосредоточенно сделал несколько затяжек, потом еще раз окинул взглядом палубу, понаблюдал за господином Пренцлем, который о чем-то оживленно беседовал со своими сыновьями. Затем Юлиус заметил молодую беременную женщину, смотревшую на море.

С какой целью они здесь собрались? Кто пробудил в них мечты? Может, все дело в россказнях агентов эмиграционных служб или люди сами убедили себя в этом? Оправдаются ли их надежды?

— В этой жизни не нужно ничего, кроме крепких рук и головы, полной идей, — воскликнул, смеясь, один из молодых коммерсантов, — и тогда сбудутся самые смелые мечты!

Некоторые вторили ему. Остальные кивали с серьезным видом. Отсутствие ветра пагубно сказывалось на настроении, даже капитан наблюдал сейчас за горизонтом чаще, чем обычно.

Вздохнув, Юлиус вновь обратил взор на ровную, как зеркало, гладь океана. В первый день Анна Вайнбреннер ему не понравилась, но теперь он просто не мог выбросить ее из головы. Всю жизнь Юлиусу встречались такие девушки, как Виктория, и ни разу не попадалась такая, как Анна Вайнбреннер. Если быть честным, он такими даже не интересовался.

Может, в его жизни пока не было места для них? Юлиусу нужно было вникнуть в дела отца, удачно жениться, завести детей или реализовать сексуальные фантазии в соответствующих заведениях, о посещении которых хвастаются друг перед другом мужчины и о которых дамы говорят, краснея и прикрывая рот ладонью.

Юлиус сделал еще несколько затяжек и выпустил колечки дыма. Его родители даже подыскали ему невесту, дочь делового партнера его отца, чтобы позже можно было объединить предприятия. Юлиус лишь презрительно щелкнул языком: богатство, авторитет и общественное мнение — только это и было важно для Цезаря и Отилии Мейер.

Конечно, для отца это было важнее. Ведь мать поверила Юлиусу, иначе он не плыл бы сейчас на этом корабле. Она дала сыну денег, пошла против воли мужа. Впервые Юлиус подумал о том, что его мать — мужественная женщина.

Боялся ли он бросить свою невесту? Тайком, словно вор, он отправился в Бремен, чтобы сесть на корабль в Бремерхафене, а не в Гамбурге, где у отца были соглядатаи. Выплатил ли отец семье невесты определенную сумму, чтобы возместить моральный ущерб? Юлиус снова затянулся сигарой.

«Он никогда мне этого не простит». Хорошо, что хоть невеста его простила, когда Юлиус сообщил ей о своем намерении, ведь она все равно не хотела выходить за него замуж.

Нет, он не мог бы сказать, что заставило его пойти против воли отца. Случись еще одна ссора — и этого хватило бы, чтобы патриарх сорвался с цепи. Юлиус не хотел выслушивать новые угрозы.

У Цезаря Мейера были принципы: он ненавидел, когда отвергали его предложения. Но Юлиус Мейер стал мужчиной, и ему нельзя было приказывать все, что угодно. Поэтому сын покинул отцовский дом. Узнав о возможности уплыть в Южную Америку, он решил воспользоваться шансом и сел на корабль.

Юлиус скрестил руки на груди. Что сказал бы отец, если бы смог увидеть сына в этот момент? Предложил бы: «Это ничего не значит, возвращайся, я дам тебе все, что пожелаешь»? Юлиус прищурился. Он ничего не хотел от отца. Молодой человек стремился идти своей дорогой, и если у него все получится, то он станет успешным, вернет долг матери и сможет гордо предстать перед отцом.

Юлиус считал, что они с Анной оказались в сходном положении: оба не знали, что готовит им судьба.



Глава четвертая


Виктория сидела на кровати, скрестив руки на груди. Поставив ноги в чулках на стульчик, она шевелила кончиками пальцев. Только что девушка потеряла равновесие из-за качки: с утра снова подул крепкий ветер.

— Значит, твой муж тоже уехал? — Виктория наклонилась вперед и схватилась за ступни. — Почему?

Она немного подождала, давая Анне время обдумать ответ, потом отпустила ноги и села прямо.

— Мой Умберто не мог больше ждать. Ему нужно было отправляться домой. У его отца большая эстансия на севере от… О боги! — Виктория, одновременно веселясь и досадуя, помотала головой. — Я просто не могу запомнить все эти названия. Она где-то на северо-западе. Умберто пришлось вернуться к отцу, он ведь должен ему помогать. Отец уже немолод, а на такой большой эстансии, разумеется, всегда много работы. — Она еще больше выпрямила спину. — Мама сначала не хотела, чтобы я путешествовала одна, но я смогла уговорить папу. После того как я отправила им телеграмму и сообщила о том, что встретила Юлиуса, они наверняка совершенно спокойны.

Анне пришлось прикусить губу, чтобы не спросить, откуда же Виктория и Юлиус знают друг друга. У них были такие доверительные отношения, которые никак не могли сложиться за время пребывания на корабле.

Качка вновь вывела девушек из равновесия. Виктория со смехом ухватилась обеими руками за край кровати.

«Она так много смеется, — подумалось Анне, — словно на свете нет ничего, о чем стоило бы беспокоиться». Но, возможно, Виктории действительно еще никогда не приходилось волноваться. Кажется, она никогда не бывала в подавленном настроении, и запас историй о подводных городах, русалках и «Летучих голландцах» не заканчивался.

Анна сделала над собой усилие, чтобы не вздохнуть, и подумала о своем муже Калебе, который уехал раньше, и о дне, когда они в последний раз были вдвоем. Все случилось не так, как обычно. Они спали не в маленьком тесном крестьянском доме, где им пришлось бы постоянно думать о том, как бы никому не помешать, а в сарае. Это место присмотрел Калеб. Было очень холодно. Анне сначала тяжело было расслабиться из-за мысли о том, что в любой момент может прийти хозяин. Но низкий бархатный голос Калеба помог ей. Волновался ли он, оставляя жену одну? Анна задумчиво взглянула на огонек масляной лампы, качавшейся вместе с кораблем.

Но ведь у Калеба не было другого выхода. Он просто не мог противостоять судьбе. Отцу и мужу Анны пришлось уехать в Новый Свет, чтобы тем, кто прибудет вслед за ними, жилось не так тяжело. Мать и младшую сестру нельзя было оставить одних, братьев, которые не могли найти работу, тоже. Госпожа Бетге, на которую Анна работала, напротив, обещала о ней позаботиться.

Решение оказалось правильным. Анна чувствовала уверенность, несмотря на то что денег на ее отъезд не осталось. У них просто не было выбора.

И все же она не в первый раз с опаской спрашивала себя: что ожидает ее в Новом Свете? Об этом месте так много говорили! Так называемые «эстансии», о которых упоминала Виктория, должны быть больше любого крестьянского подворья, какие только видела Анна. В пампасах, обширных зеленых просторах близ Буэнос-Айреса, пасется столько коров и лошадей, что их нельзя сосчитать. Даже настоящие бедняки, говорят, там каждый день едят мясо. В горах рядом с чилийской границей добывают ценную селитру. В Боливии нашли залежи серебра, которые тянутся вдоль побережья. Для дерзких это был настоящий рай.

На мгновенье Анна взглянула на полусапожки Виктории, которые доходили до щиколоток. Они застегивались длинным рядом блестящих кнопок. Хозяйка небрежно оставила их лежать в углу каюты.

Болтовня Виктории почти не прекращалась, и Анна узнала много нового о других привилегированных пассажирах. Один из коммерсантов якобы был мошенником и пустился в бега, спасаясь от правосудия; две женщины направлялись к мужьям. Географ Пауль Клауссен надеялся изучить новые земли.

«Еще несколько недель, — думала Анна, — и наше совместное путешествие подойдет к концу». Корабль давно преодолел бóльшую часть пути. Они уже миновали Мадейру и Азорские острова, пережили множество штормов, попали недалеко от экватора в полный штиль. Издалека видели Ямайку. От жары из швов корабля капала смола. Однажды мимо пассажиров проплыли обломки кораблекрушения (ракушки облепили шпангоуты), напоминая всем о том, на какое опасное предприятие решились путники. Пассажиры проводили на палубе удивительные вечера, когда море постепенно становилось таким же темным, как усыпанное звездами небо. Порой Анне не хватало деревьев. Иной раз она хотела, чтобы над ней раскинулись ветки цветущей яблони.

— Ты слышишь это? — Виктория вскочила с койки с радостным криком.

Анна подняла на нее глаза и нахмурилась.

— Ну, — Виктория указала на часы в каюте, — Юлиус идет. — Она словно превратилась в девчонку. — Кете, позаботься, пожалуйста, о чае и выпечке.

Спустя некоторое время перед ними действительно предстал Юлиус. Виктория элегантным жестом предложила ему присесть на скамейку, в то время как Анна неуверенно попятилась в двери. Она родилась в семье простого крестьянина и не знала, как вести себя в подобных ситуациях. Девушка опустила глаза и тайком наблюдала за Викторией и Юлиусом. Он, очевидно, прогуливался по палубе: волосы были растрепаны ветром. На одежде виднелись соляные разводы, потому что волны стали выше, когда снова поднялся ветер. Улыбаясь, Юлиус глядел на ступни Виктории.

— Вы принимаете меня босиком? Что бы на это сказал Умберто Сантос из Сальты?

Виктория пристально взглянула на него из-под длинных загнутых ресниц. Ее губы расплылись в прекраснейшей улыбке.

— Мой муж любит меня такой, какая я есть, господин Мейер, — ответила она и подмигнула Юлиусу. — Ты не мог бы помочь мне подняться? — тут же попросила она и протянула руку.

«Она флиртует с ним, — пронеслось в голове у Анны. — Она, замужняя женщина, флиртует с посторонним мужчиной!»

— Немного чаю? — заливаясь соловьем, словно школьница, предложила Виктория. — Сальта… Как ты только запомнил это название?

— Сальта… — Юлиус принял чашку. — Просто это слово похоже на «соль» по-английски. Но ты наверняка учила французский, так ведь?

— Mais oui[1], — улыбнулась Виктория. — Сахару?

Когда она передала Юлиусу сахарницу, их руки соприкоснулись. Анна словно окаменела, внезапно испытав зависть. Что же это такое? Разве она недовольна тем, что у нее есть? Анна всегда гордилась тем, чего достигла собственным трудом, гордилась своим умелым Калебом. Что же теперь с ней случилось?

— Еще один бисквит, госпожа Вайнбреннер? — спросила служанка Кете и поднесла Анне блюдо.

Анна, ничего не видя перед собой, схватила пирожное и сунула его в рот. Она жевала, не чувствуя вкуса. Девушка старалась вспомнить Калеба: как он неуклюже поцеловал ее на прощанье в сарае в тот последний день. Ей не следовало думать об этом сейчас. Не следовало так смотреть на Юлиуса и думать об этом.

Виктория прервала ее размышления:

— Анна, у меня есть идея.


— Ну конечно, все получится! — Виктория стояла, уперев руки в бока, и оценивала работу Кете. — В этом платье ты совершенно не будешь бросаться в глаза. Великолепно. Это будет просто уморительно! У Юлиуса глаза на лоб полезут.

Анна с тоской смотрела на дверь. Виктория отправила молодого коммерсанта обратно в каюту. И как только ей в голову пришла идея переодеть Анну в одно из своих платьев?

У Виктории родилась идея взять Анну с собой на ужин для привилегированных гостей, который вечером устраивал капитан корабля. Эта мысль пришла ей в голову довольно поздно, но девушка не терпела отказов.

Анна взглянула на свое отражение. Конечно, порой ей хотелось примерить одно из платьев Виктории — возможно, светло-голубое с темно-синим цветочным орнаментом или то изящное коричневое платье с маленьким белым стоячим воротничком, — но она все время осознавала, что ее мечте не суждено сбыться. И это было к лучшему. Мечты не для того, чтобы сбываться. Анна сдержала тяжелый вздох.

Виктория склонилась над дорожным сундуком и достала один за другим пару ботинок. Она осмотрела их по очереди и небрежно швырнула в сторону.

«Кете придется прибраться здесь, когда мы закончим», — подумала Анна. Она с опаской прикоснулась к зеленому шелку платья, потом осторожно присела на край койки, что с туго зашнурованным корсетом можно было сделать, только если держать спину исключительно прямо и неглубоко дышать. Трудно было представить, что Виктория в таком платье ходит каждый день! Наверное, она вообще разучилась дышать.

Анна ощупала плотную ткань, которая сдавливала живот.

— С твоими волосами тоже нужно что-то сделать. — Виктория покачала головой. — У тебя мещанская прическа.

Анна покраснела. Знала ли Виктория, какими обидными были для ее попутчицы эти легкомысленные слова? Анна всегда гордилась своими волосами. В ее жизни было не так много красивого, но волосы всегда радовали ее. И Калебу они нравились. Он так любил запускать в них пальцы…

На одно мгновение для Анны вдруг снова наступило то воскресенье. На летнем лугу она лежала на спине и смотрела в голубое небо, а Калеб веером разложил пряди ее волос.

— Они не просто каштановые, — много раз повторил он, — они переливаются и коричневым, и красным, и золотым.

Анна сглотнула.

— А что ты скажешь им о моем происхождении? — Эти слова невольно вырвались из ее пересохшего рта.

«Как будут выглядеть мои огрубевшие руки?» — думала Анна.

Виктория словно прочитала мысли подруги и протянула ей пару изящных перчаток.

— Я еще кое о чем вспомнила. Фантазии мне не занимать.

— Но ведь каждому известно, что я живу на средней палубе. — И Анна тихо добавила: — А если кто-то и не знает об этом, то наверняка узнает.

Это называлось «смрад средней палубы». Ее бы безошибочно вычислили и осмеяли. Виктория расхохоталась, достала другую сумку, порылась в ней и положила что-то на стол.

«Всеобщая газета о моде», — прочла Анна. Даже госпожа Бетге охотно листала эту газету, а ее дочери постоянно воплощали в жизнь самые смелые идеи.

Виктория пролистала несколько страниц и указала на картинку.

— Вот эта прическа ей очень подойдет, правда, Кете? У Анны невероятно густые волосы.

Через полчаса Кете закончила работу, но Анна все не отваживалась прикоснуться к волосам и пошевелить головой, когда Виктория поднесла зеркало. Анна выглядела точь-в-точь как дама с картинки. Волосы были уложены так, как самой Анне никогда не удалось бы это сделать: ровный пробор, а сзади — узел. С одной стороны был прикреплен нежно-розовый цветок. Ко всему прочему Кете принесла румяна и помаду. Из зеркала на Анну смотрела совершенно незнакомая девушка.

Обе красотки постояли немного в темном коридоре. Анна слышала собственное учащенное дыхание. Она попыталась высвободить руку из крепкой хватки Виктории.

— Я лучше уйду. Не думаю, что это хорошая идея.

— О господи, не будь ты такой занудой! Будет весело, поверь мне. — Виктория и не думала сдаваться. — Ты выглядишь прекрасно, как одна из нас. Ты совершенно не будешь выделяться. Только осторожней, тебе сразу же сделают предложение!

— Я уже замужем.

— Мне это известно, не надо брюзжать. — Виктория на мгновение потупила взор, а потом с мольбой взглянула на Анну. — Ну пожалуйста, на корабле такая скукотища, а я уже так все себе представила! Анна, я же не хочу неприятностей для тебя, это просто невинная шутка. Это будет очень забавно, вот увидишь. Признайся, ты ведь всегда хотела носить такое платье?

— Однако… — Анна в последний раз нерешительно попыталась возразить, но тут же запнулась. Конечно, раньше она часто мечтала хоть раз в жизни посидеть в таком прекрасном платье за роскошно накрытым столом. Даже когда у семьи Бетге были гости, ей редко приходилось покидать кухню.

И вот сейчас это с ней произошло. Некоторых желаний просто нельзя испытывать. Все случилось так же, как в тот день, когда она примерила в гостиной ожерелье хозяйки, чтобы покрасоваться перед зеркалом. Анна услышала шаги госпожи Бетге и только в последний момент смогла расстегнуть застежку. Девушка не подумала о том, что могло произойти: она в гостиной с ожерельем госпожи Бетге на шее. Тогда она могла потерять все, и теперь Анна чувствовала нечто подобное. Ее можно вычислить с первого взгляда. Но было поздно, их уже заметили. Девушки приблизились к двери, и стюард открыл ее перед ними. Взоры гостей обратились на них. Анне хотелось лишь одного — провалиться сквозь землю.

— Я удивлен, что раньше вас не замечал. — Ее сосед не в первый раз наклонялся к ней так близко, что Анна чувствовала на обнаженной руке его пот. — Вы просто прелесть, если позволите сказать вам об этом.

«А вы слишком липнете ко мне, — раздраженно подумала Анна, — если позволите сказать вам об этом».

— Я плохо переношу морскую качку, — пробормотала она, не отрывая глаз от супа, который подали после первых закусок. Как часто она мечтала хоть раз в жизни наесться досыта, но теперь ей кусок в горло не лез.

Вкуса сырных закусок Анна вообще не чувствовала, от апельсиновой ее воротило, и было жаль, что цыпленку пришлось умереть ради этого бульона. Ей просто ничего не нравилось. Как и раньше, страх стоял комом у нее в горле, не пропуская пищу в желудок.

— О да, как я вас понимаю!

Тяжело вздохнув, сосед Анны откинулся на спинку стула. Нежная кожа на его бледных щеках подрагивала. Светлые бакенбарды были такими редкими, что почти не были видны. На Анну повеяло запахом пота, табака и духов — и девушку чуть не вывернуло наизнанку. Она промокнула губы салфеткой и сглотнула слюну. А потом Анна направила взор на Юлиуса, который сидел почти напротив и удивленно поглядывал на нее. Было видно, что шутка Виктории ему не по душе. Анне вдруг стало стыдно. Конечно, идея принадлежала не ей, но разве она не должна была противиться этому более решительно?

— Простите, не расслышала, откуда вы родом? — спросила одна из пожилых дам за столом, которая раньше видела Анну с книгой на палубе.

Юлиус говорил, что Анна уже прочла библиотеку капитана, почти полностью состоявшую из рассказов о пиратах.

— Кажется, я видела, как вы выходили со средней палубы.

Анна, нервничая, наклонила голову. Она догадывалась, что сейчас произойдет. Слова «средняя палуба» повисли в воздухе. Что же ей ответить на это? Что говорила Виктория? С самого начала Анна была слишком взволнована, чтобы запомнить. Она с трудом сосредоточилась на именах других гостей, но их так и не удалось удержать в памяти.

— Из Франкфурта-на-Майне. Анна хорошо знакома с семьей Бетге, — вмешалась Виктория. — Она служила там гувернанткой.

— Гувернанткой у Бетге? — Пожилая дама внимательно посмотрела на Анну. — И путешествует на средней палубе? Семья Бетге, насколько мне известно, всегда слыла щедрой.

— Госпожа Вайнбреннер очень экономна.

Виктория не позволяла вывести себя из равновесия. Очевидно, ей даже нравилась такая беседа. От волнения во рту у Анны пересохло. Подали следующее блюдо — рыбу, которую утром выловили для пассажиров кают. Нежная рыба. Анна так часто мечтала о ней, когда ее тошнило от солонины, которую из-за недостатка пресной воды размачивали в морской. Девушке тут же стало дурно.

Хрипло закашлявшись, она вскочила. За ней с грохотом опрокинулся стул. Одной рукой она подобрала платье, чтобы быстрее бежать, другой прикрыла рот.

Стюард, который стоял у двери, едва успел уступить девушке дорогу. Она слышала, как громко стучат ее ботинки по полу. Споткнувшись, Анна вылетела наружу. Поднявшийся днем довольно сильный ветер ударил ей в лицо. И тут по щекам девушки полились слезы. С досадой она провела тыльной стороной ладони по лицу. Почти ничего не видя перед собой, Анна заковыляла к поручням и крепко ухватилась за них. Почему она не отказалась, зачем послушала Викторию?

— Анна?

Юлиус… Девушка не хотела, чтобы он видел ее. Она решительно смотрела на морские просторы. Если он подойдет, она скажет, что слезы — от ветра, а потом уйдет. Но нет, это невозможно. В этом платье она не могла спуститься на среднюю палубу. Страх и разочарование смешались с гневом. По щекам Анны нескончаемыми потоками текли слезы.

— Анна. — Юлиус встал рядом и коснулся ее руки. — Не плачьте, для этого ведь нет причин.

— Я не плачу, — заикаясь, ответила она.

— Это была глупая затея, — продолжал Юлиус.

— Да, — согласилась Анна, но все равно не хотела смотреть на Юлиуса.

— Но ты очень красива, — произнес он.

Сама того не желая, девушка повернулась к нему. Их взгляды встретились. «Нравлюсь ли я ему? — подумала она и в тот же миг отбросила эту мысль. — Нет, этого быть не может. Чепуха, это совершенно невероятно».

Анна посмотрела Юлиусу в глаза. Потом их лица медленно приблизились друг к другу. «Я поцелую его, — подумала Анна, — я вот-вот поцелую его. Но я же замужем!»

Ей пришлось собрать волю в кулак, чтобы снова отвернуться. Некоторым событиям лучше не свершаться.


Следующие несколько дней Анна старалась избегать Виктории. Она выбирала другие маршруты для прогулки, сторонилась мест, где они могли столкнуться.

А на средней палубе говорили лишь о том, что плаванье скоро закончится. Все чаще вспыхивали ссоры: то багаж лежал в проходе, то он сваливался из-за качки. Однообразную жизнь, повторяющиеся изо дня в день события практически невозможно было выносить. Некоторые пытались вывести полчища вшей с помощью ртутной мази. Женщина родила ребенка, который теперь часто и громко кричал и еще больше раздражал путешественников. Группы, которые образовались раньше, теперь еще сильнее обособились. Когда выдавали пресную воду или еду получше (что случалось довольно редко), крепкие расталкивали слабых, чтобы заполучить лакомые куски. В этом преуспели Пит и Михель, которых когда-то обокрали. Анна держалась от них как можно дальше.

В тот день Анна еще раз поднялась на палубу, чтобы подышать свежим воздухом и немного побыть в одиночестве. На верхней койке над Анной спала Фрида Пренцль с четырьмя детьми, ее муж (с двумя детьми постарше) вынужден был перебраться на другие нары. Над головой у Анны весь день царила суматоха и беспокойство, к тому же самый младший ребенок заболел. Двое парней на соседних койках строили глазки девушкам — оттуда всегда слышались громкие разговоры. Одна девушка отказывалась вести беседы, а другая упрекала ее за это.

Анна полной грудью вдыхала свежий вечерний воздух. Вдруг ее внимание привлекли знакомые голоса. Вопреки своей манере держаться особняком девушка крадучись пошла на шум. Когда Анна заглянула за угол, ее сердце замерло. Пит и Михель стояли рядом с худым пареньком, которого она тогда не выдала. С момента кражи она больше не видела воришку и часто задавалась вопросом, где же он мог скрываться.

— Я знал, что когда-нибудь поймаю тебя! — крикнул Михель. Он схватил парнишку за шиворот и встряхнул его, как шкодливого кота.

— Хорошо, что тебя здесь никто не хватится, когда мы выбросим твое тело за борт, — добавил Пит. — Безбилетный пассажир никому не нужен, понял? — Он хрипло хихикнул. — И даже больше: они нам спасибо скажут, если мы разделаемся с таким грязным воришкой, как ты.

Паренька снова встряхнули. Он пронзительно вскрикнул, но Михель тут же дал ему такую затрещину, что голова вора запрокинулась и ударилась о поручни.

— А ну тихо!

Парнишка всхлипывал. Михель отпустил его, но тут же прижал массивным телом, не давая улизнуть, и придавил его подбородок мускулистым предплечьем.

Анна почувствовала, как и у нее перехватывает дыхание. На вид она не дала бы пареньку и тринадцати лет. Подросток пытался вырваться, но все было напрасно. Освободиться он не мог.

— Где мои деньги? — яростно шипел Михель.

Задыхаясь, мальчик пытался выдавить из себя хоть слово. Михель немного ослабил хватку. Паренек начал жадно хватать воздух ртом.

— Я не крал никаких денег, — закашлявшись, произнес он. — Только немного еды.

Теперь затрещину ему отвесил Пит.

— Ты в это веришь? Кто станет довольствоваться едой, если можно стащить больше?

Пит словно что-то услышал и вдруг повернулся в сторону Анны. Она оцепенела от страха, но Пит тут же отвернулся, не заметив ее.

— Дай-ка мне, — сказал он дружку.

И в тот же миг Пит схватил паренька и заставил его перегнуться через поручни. Тот завизжал от страха, забил ногами. У Анны рот раскрылся от ужаса. Она впилась ногтями в ладонь, чтобы не закричать.

Этого не может быть. Казалось, что ей это снится. Этого просто не должно быть! Какой ужас! Анна ждала, что вот-вот очнется от вони на средней палубе, на своей койке. Девушке казалось, что она сейчас услышит храп пассажиров, крик младенца или голос Фриды Пренцль, которая рассказывает маленьким детям сказки на ночь.

«Пожалуйста, Господи, — мысленно молилась Анна, — пожалуйста, Господи, пусть все это окажется не по-настоящему! Сделай так, чтобы я проснулась! Сейчас. Немедленно».

Михель хрипло рассмеялся, и Анна поняла, что не спит.

— Ну что, Михель? — Пит повернулся и вновь втащил паренька на борт. — Что мы с ним сделаем?

— Обыщи его, я хочу вернуть свои деньги. А потом выбросим его за борт. Ты верно сказал: безбилетного пассажира никто не хватится.

— Помогите!

Теперь мальчик еще отчаяннее пытался высвободиться из цепких лап парочки. Пит опять ударил его по лицу. Худой паренек взвыл и попытался вырваться из мертвой хватки. Тогда Пит ударил его снова, потом еще и еще, пока мальчик не захныкал.

«Мне нужно позвать кого-нибудь на помощь», — подумала Анна, но не могла пошевелиться от страха. «Что, если они меня обнаружат? — пронеслось у нее в голове. — Тогда они бросят меня за борт вслед за мальчиком. Они же не хотят, чтобы остались свидетели, и знают, что я путешествую одна. Меня выбросят в море, и никто не узнает, что со мной случилось».

Потом до нее долетели звуки, которые, казалось, вот-вот разорвут ей сердце. Мальчик плакал, визжал, просил, умолял оставить его в живых.

— Закрой рот, — прошипел Пит. — Как ты думаешь, что сделают с тобой, когда обнаружат, что ты здесь на птичьих правах? Тебя легче выбросить в море, чем кормить. А теперь еще и кража…

Пит поднял мальчика так, что ноги у него не доставали до палубы.

— Отпусти меня! — слабо сопротивлялся тот.

Пит передал паренька в руки Михелю. Тот так умело обыскал мальчика, что Анна не сомневалась: он делает это не в первый раз. Девушка содрогнулась. В тот же миг она заметила чей-то силуэт в тени, за Питом и Михелем. Еще один безбилетный пассажир?

— Отпусти меня, пожалуйста! — умолял мальчик. — Ты меня больше никогда не увидишь.

Ногти Анны еще сильнее впились в ладони. Может быть, все еще закончится хорошо? Пит и Михель отпустят паренька, и он незаметно проскользнет в свое укрытие…

— Ты обещаешь это? — Михель схватил мальчика за узкие плечи. — Жаль, что мы не можем поверить твоим словам.

Паренька снова подняли. Он опять закричал во все горло, но отсюда, с кормы, его никто не услышит, Анна в этом не сомневалась. Кроме того, на корабле было довольно шумно. Пассажиры смеялись, спорили; пьяные горланили; кто-то пел. Блеяли овцы, хрюкали свиньи, кудахтали куры… Скрипели снасти и бились на ветру паруса. Тихо здесь никогда не было. Никто не обращал внимания на шум, привычный и непривычный.

Все произошло молниеносно. Мужчина поднял мальчика над поручнями. Плеск, с которым паренек упал в воду, смешался с шумом волн и прочими ночными звуками.

Если мальчишка и закричал, то Анна ничего не услышала. Девушка сама старалась сдержать крик. Потом она увидела, как темная фигурка выбралась из укрытия за спинами Михеля и Пита: кто-то опрометью бросился бежать по палубе в сторону Анны. Парочка негодяев обернулась. Прежде чем что-то осознать, Анна вышла из своего укрытия, и тут маленький беглец налетел на нее. Свет восходящей луны осветил лицо Анны. Пит и Михель ненадолго замерли, а потом бросились следом.

— Пойдемте скорее отсюда! — пискнул кто-то из-под локтя Анны.

Маленькая липкая рука вцепилась в запястье девушки. Спотыкаясь, они вместе пошли по палубе. Только теперь Анна словно очнулась от кошмарного сна, но с каждым шагом ее рассудок прояснялся. И уже в следующую секунду она мчалась прочь вместе с незнакомым ребенком. Но куда им бежать? Анна лихорадочно размышляла. Она оценивала один вариант за другим. Стоит ли сейчас спрятаться где-нибудь наверху или лучше пойти на среднюю палубу в расчете на помощь остальных пассажиров? Может, лучше спуститься на самую нижнюю палубу, где хранились багаж и провизия? И Анна приняла решение.

— Быстрее, — запыхавшись, шепнула она ребенку и крепче сжала его руку.

Топот ног свидетельствовал о том, что преследователи бегут за ними по пятам. Слышались гневные крики.

— Пойдемте, пойдемте! Вон туда! — кричал ребенок, пытаясь затащить Анну к стойлам.

— Нет. — Она закашлялась. — Нам нужно в другую сторону.

Анна указала на коридор с каютами первого и второго класса. Маленький безбилетный пассажир — Анна даже не могла понять, мальчик это или девочка, — замотал головой.

— Давай, давай, — торопила Анна. — Пойдем, я знаю, что делаю.

Она схватила ребенка крепче за руку. Голоса у них за спиной стали громче, очевидно, их еще не обнаружили. В этот момент громко закудахтала курица, к ней присоединилась вторая.

«Пожалуйста, — молилась Анна, — пусть они пойдут осматривать курятник». И в тот же миг голоса стали удаляться. Анна и маленький безбилетный пассажир добрались по коридору до кают.

«Юлиус, — подумала Анна. — Он единственный теперь сможет нам помочь». Анна должна была как-то к нему пробраться, найти путь к его каюте. Девушка побежала еще быстрее. Когда Пит и Михель закончат осматривать курятник — это лишь вопрос времени, — они поймут, куда делись беглецы. Несмотря на панику, Анна сообразила, что голоса вновь стали громче.

— Нам нужно торопиться! — воскликнула она.

Преследователи неумолимо приближались.

Скоро они настигнут ее и ребенка. Девушка и маленький пассажир больше не бежали, а на цыпочках скользили дальше. Может, их преследователи откажутся от погони или даже продолжат поиски на нижних палубах, если больше ничего не услышат?

Дрожа от страха, Анна пробиралась вперед, не выпуская руку ребенка. Но что, если Пит и Михель направятся в их сторону?

От напряжения девушка передернула плечами, пытаясь успокоиться. Преследователи не могли знать, куда они направятся.

Наконец Анна подошла к каюте Юлиуса и решительно постучала. Мгновение, пока открылась дверь, показалось девушке вечностью. Юлиус вышел в расстегнутой рубашке и очень удивился, увидев Анну. Несколько секунд она просто не могла оторвать глаз от расстегнутого воротничка.

— Анна? — удивленно спросил он.

Потом его взгляд упал на стоявшего рядом с ней ребенка. Что-то позади них загромыхало. Анна сделала шаг вперед и почти втолкнула Юлиуса в каюту.

— Можно нам войти? Пожалуйста!

— Да, я… Конечно…

Анна в последний раз краем глаза окинула коридор. Ей показалось, что в просвете мелькнула фигура Пита.


— Дженни, — пискнул голосок.

Маленьким безбилетным пассажиром оказалась симпатичная девочка восьми лет (о возрасте она сказала сама). Теперь малышка сидела на кровати Юлиуса, жадно жуя кекс, с большой чашкой сладкого чая в руках. Из-под серого платка выбились кудрявые рыжие волосы. Свободное платье тоже оказалось серым, рубашка под ним, когда-то давно, видимо, белая, но сейчас изрешеченная дырами. На ногах Дженни были лишь дырявые носки: кожаные ботинки сносились. Глаза девочки блестели; они были ярко-зелеными и казались невероятно большими на исхудавшем от голода лице. Девочка рассказала, что с начала путешествия они с пареньком, которого двое мужчин выбросили за борт, прятались на орлоп-деке, среди припасов и тюков. Дети выходили оттуда только ночью, чтобы подышать свежим воздухом и облегчиться.

— Неужели вас никто не видел?

Дженни пожала плечами. Она казалась Анне не по годам серьезной.

— Иногда видели, но нас принимали за детей со средней палубы. На корабле ведь много детей. — В подтверждение своих слов девочка закивала. Она говорила тихо, словно все еще кого-то опасалась.

Теперь по ее щекам текли слезы, которые она размазывала ладонью.

— Мы ничего не крали, — выпалила она, — никаких денег, только хлеб и корабельные кексы.

Дженни всхлипывала. Анна села рядом с ней. После недолгого раздумья малышка взяла Анну за руку. Девочка печально смотрела на свою спасительницу. Анна вздрогнула. Было ясно, что Дженни старалась забыть самое ужасное, что когда-либо с ней случалось, но страх все равно читался у нее на лице, в глазах.

— Это действительно так? — неуверенно переспросил Юлиус во второй раз. — Эта парочка запросто выбросила кого-то за борт?

— Да.

Анна уставилась на кекс, который держала в руке. Хотя девушка в тот день почти ничего не ела, голода она не чувствовала. Случившееся просто затмило все остальное. Теперь, в тихой каюте, эта история казалась Анне еще более чудовищной. Снова и снова она слышала мольбы подростка, вспоминала, как его перебросили через борт, плеск воды за кормой при падении тела. Она уже не могла бы сказать, слышала ли плеск на самом деле. Анна еще раз припомнила, как Дженни врезалась в нее и как луна залила все вокруг ярким светом. Пит и Михель видели лицо ненавистной свидетельницы, к которой бросилась девочка. Они ее видели! Чем больше Анна думала о случившемся, тем меньше понимала, что произошло на самом деле. Все было просто ужасно, слишком ужасно!

Анне тоже хотелось бы заплакать, но ее глаза были сухими. Слишком много страха было у нее внутри. Может, позже она и поплачет, по крайней мере, девушка надеялась на это. Если дать волю слезам, станет легче.

Юлиус подсел к Дженни с другой стороны.

— А кем был этот паренек, Дженни? Ты его знала?

Девочка подняла глаза, вновь наполнившиеся слезами.

— Это Клаас, — раздался ее нежный голосок. — Я познакомилась с ним в порту. Он хорошо ко мне относился, всегда присматривал за мной. Он был мне как старший брат. — Дженни беспомощно посмотрела на Юлиуса и Анну. — Я же еще слишком маленькая, — серьезно добавила она.

Анна и Юлиус посмотрели на ребенка, а потом переглянулись.

— А как ты оказалась на корабле?

— Я хотела найти отца. Он оставил меня и маму, когда я была еще совсем маленькой. Потом мама умерла. Она всегда говорила, что мой папа отправился в Новый Свет. Он даже присылал нам письма. — Дженни подняла голову и взглянула на взрослых. — Вы позаботитесь обо мне? Теперь Клаас больше не сможет мне помочь.

Анна и Юлиус снова переглянулись. Чем мог помочь девочке несчастный парень? Просто невозможно было найти ее отца в громадном Новом Свете, который ждал их всех.

— Вы поможете мне? — повторила Дженни.

— Дженни, мы… — начала Анна.

Вдруг Юлиус вскочил и заходил по каюте. Потом он остановился посреди комнаты, сжав кулаки.

— Проклятые подонки! — проговорил он сквозь зубы. — Убийцы!

Дженни вздрогнула, а Юлиус обратился к Анне:

— Значит, ты говоришь, что они спят на вашей палубе?

Анна кивнула. Эту парочку она замечала там неоднократно, но сегодняшнее событие своей жестокостью затмило все. Девушке становилось дурно при одной мысли о том, с каким хладнокровием они убили мальчика. Анна невольно вздрогнула.

— Анна…

Юлиус встал перед ней, не зная, что сказать или сделать. Дженни опустила голову и принялась грызть второй кекс.

Анна облизнула губы и сглотнула слюну, прежде чем ответить.

— Ты поможешь Дженни? Можно она пока останется у тебя?

— Конечно.

Девушка с облегчением вздохнула.

— Тогда я отправлюсь спать на среднюю палубу.

Юлиус покачал головой.

— Мне не нравится эта мысль. Нельзя отпускать тебя туда одну.

— Они ничего мне не сделают, — сказала Анна более уверенно, чем сама от себя ожидала.

«Тебе нельзя здесь оставаться, — говорил ей внутренний голос, — это будет неправильно». Прежде чем Анна смогла перебороть страх, она оказалась возле двери и открыла ее. Она будет все время оставаться вместе с другими пассажирами, так что Михель и Пит ничего не смогут предпринять. Она знает, что делать. Она всегда так поступала. Поэтому она и решилась отправиться в путешествие одна, самостоятельно.

— Юлиус присмотрит за тобой, Дженни, — сказала Анна девочке, — не бойся. Спокойной ночи, Юлиус!


Дженни в каюте Юлиуса — единственное напоминание о насыщенной эмоциями ночи. Анна предоставила Юлиусу решать, как объяснить появление в его каюте девочки, но он так и не открыл всем, что произошло с Клаасом. Анна не ожидала этого, но теперь она и сын купца хранили тайну вместе. Все обошлось, но осадок остался. Анна думала, что никогда не избавится от страха, пережитого той ночью.

В первое время после ужасного события девушка вскакивала по ночам. Она была уверена, что убийцы наблюдают за ней. Наверное, Пит и Михель еще не решили, как поступить со случайной свидетельницей, но Анна была готова ко всему. Она понимала, что ее хорошо рассмотрели в лунном свете.

Пит и Михель показывались редко, но были начеку. Анна по возможности не оставалась одна — присоединялась к другим женщинам, если хотела облегчиться или постирать. Она часто сидела рядом с молодой матерью, помогая ей пеленать младенца и штопать пеленки. На следующий день после происшествия Юлиус хотел пожаловаться на убийц капитану, но Анна была против. Юлиус последовал ее желанию, но хотел знать, почему она так решила.

— Такие, как они, — ответила девушка, — одни никогда не бывают. У них есть дружки на борту. Я не смогу быть спокойна за свою жизнь, если мы донесем на них.

Некоторое время Юлиус думал над ее словами, глядя на море.

— Хорошо, — произнес он наконец. — Я ничего не скажу, но надеюсь, ты понимаешь, что наделяешь мерзавцев властью, которой они на самом деле не имеют.

Анна не ответила.

«Именно тут они и стояли», — пронеслось у нее в голове, когда девушка вдруг обнаружила, что оказалась на том самом месте, где началась история с Клаасом. Ветер трепал платок, который Анна накинула на плечи, защищаясь от непогоды. На горизонте, где-то совсем далеко, мелькали еле заметные зарницы. Анна хотела направиться обратно, как вдруг за спиной услышала шаги.

— Какая неожиданная встреча! Кто это у нас здесь? — прозвучал хорошо знакомый ей голос.

Анне стало дурно от страха. Она собралась с силами и обернулась. Прямо перед ней стояли Пит и Михель, загораживая ей путь к бегству. Пит прищурил бледные холодные глаза.

Анна прижалась к борту. Она видела проходимцев, похожих на этих, они слонялись в порту, ожидая отправления корабля, чтобы подыскать себе новую жертву — человека, над которым можно было бы поиздеваться. Эти два негодяя были способны на ужасные поступки, теперь Анна знала об этом по собственному опыту.

«Наверное, мне все же следовало на них донести, — сказала она себе. — Но тогда бы их дружки подстерегли меня и обязательно расквитались бы». Никто не мог защитить Анну.

— Какая миленькая голубка сюда залетела, — произнес Пит и хотел погладить девушку по щеке. Она тут же убрала его руку.

— Ого, — проворчал Михель, — голубка превратилась в котенка, у которого наверняка есть коготки.

— Такой она мне нравится больше, — прошипел Пит.

Он шагнул вперед, к Анне, и прижался к ней всем телом. Девушка попыталась оттолкнуть его.

Страх бушевал в ее груди. Вдруг ей стало нечем дышать. «Позвать бы на помощь», — подумала Анна. Неужели нет никого, кто мог бы ей помочь?

Да, она оказалась одна. Впервые с того дня Анна не убереглась, и вот что произошло. Девушка хотела закричать, но в тот же миг почувствовала на горле крепкие пальцы Пита.

— Я бы не советовал тебе этого делать, потому что иначе мы вынуждены будем тебя наказать. Ясно?

Анна могла лишь пристально смотреть на него.

Вдруг крупная капля упала ей на затылок. В следующий же миг начался ливень. Струи дождя за считанные секунды промочили их одежду насквозь.

— Черт побери! — прорычал Михель.

Вспыхнула молния, и почти сразу же ударил гром. Анна вздрогнула.

— Я не расслышал! — Пит приблизился к ней вплотную. — Говори, потаскуха, ты заслужила наказание или нет?

И только Анна хотела ответить, как за спинами парочки заметила какое-то движение. Кто-то оттолкнул Михеля (тот отлетел в сторону), а потом отшвырнул от Анны и Пита. Почти в тот же миг спаситель заслонил ее, и Анна оказалась у него за спиной. Девушка прижалась к нему.

— На твоем месте я бы этого не делал, — послышался голос Юлиуса.

Михель уже хотел было броситься на него, но остановился. Пит ползал у его ног на четвереньках и смотрел вверх глазами, полными злобы. Анна заметила в руке Юлиуса пистолет.

— Это благодаря ей вас до сих пор не взяли под арест. Но если я еще раз вас увижу, то ничего не могу гарантировать. И если с головы этой дамы упадет хоть один волос, мне не составит труда заявить на вас капитану. Убирайтесь отсюда. Я ясно выразился?

— Да, — буркнул в ответ Пит и кивнул.

Он все еще сидел на палубе, закипая от злобы. Анна с удивлением заметила, что Юлиус был совершенно спокоен. Она и вообразить такого не могла.

— Поклянитесь, — потребовал он.

— Клянемся! — прорычали Пит и Михель в один голос.

Юлиус кивнул.

— А теперь убирайтесь.

Когда убийцы скрылись из виду, он повернулся к Анне. В его глазах еще горели ненависть и страх. В тот же миг ноги девушки подкосились. Юлиус подхватил ее. Он прижимал ее к себе дольше, чем она могла бы ему позволить. На мгновение Анна почувствовала, как Юлиус поцеловал ее в голову, и следующую же секунду они отпрянули друг от друга, словно по команде.

— Я думал, ты не из тех женщин, которые все время падают в обморок, — пошутил Юлиус, хотя его глаза были совершенно серьезными.

— Я ведь говорила тебе, что они опасны, — пробормотала Анна.

— Я знал об этом. — Юлиус замялся на мгновение и нерешительно погладил Анну по мокрым от дождя волосам. — Поэтому я и здесь. Ты… — Его рука скользнула с ее головы на плечо. — С тобой все в порядке? Они не успели причинить тебе вреда?

— Все хорошо, — прошептала Анна. Она все еще была скована страхом.

— Я бы без колебаний прикончил их, если бы они с тобой что-нибудь сделали, — прошептал Юлиус в ответ.

Произнося эти слова, он не смотрел на девушку. Затем он снова заглянул ей в глаза. Анна сглотнула. Верно ли то, что она прочла на его лице? Анна была замужем, и Юлиус не имел права так на нее смотреть. Они никогда не смогут принадлежать друг другу.

— Надеюсь, ты догадываешься о том, как я рад, что встретил тебя, — произнес Юлиус.

— Но ты же меня почти не знаешь!

— Это не так, — Юлиус не отрываясь смотрел на девушку, — я знаю тебя.


— Ну конечно, я поговорю с Умберто. — Виктория присела на кровать. Корсет под светло-голубым платьем был затянут до предела, волосы свободно спадали на плечи.

Сидя у стола, Юлиус рассказывал о своих планах. Он рассчитывал основать в Новом Свете филиал фирмы отца и уже сейчас налаживал необходимые связи. Муж Виктории был его потенциальным клиентом. Через несколько месяцев после прибытия, самое позднее через год, Юлиус намеревался посетить Санта-Селию — эстансию семьи Сантос, расположенную на северо-западе Аргентины.

Анна отпила немного чаю. Он уже остыл. После напряженных событий последних дней она с радостью слушала рассказы о надеждах и мечтах. Калеб тоже мечтал обзавестись собственным крестьянским двором.

— У нас будут коровы, — говорил он Анне, — много-много коров. И поля пшеницы, такие большие, что им не будет видно ни конца ни краю. Мы станем выращивать табак, а по вечерам будем сидеть на веранде. Я буду дымить собственным куревом, а ты — прясть, потому что мы заведем и овец или, может быть, даже лам.

Анна тогда еще спросила его, как выглядят ламы. Калеб показал ей картинку. На ней было изображено животное с длинной шеей и густой шерстью.

— Умберто постоянно ищет новых клиентов со свежими идеями, — послышался голос Виктории.

Анне нравилось, когда ее подруга рассказывала о своем муже. Умберто был на девять лет старше Виктории и был просто чудо-человеком: и красивый, и обаятельный. Он хорошо танцевал, мог говорить не только на испанском, но и на английском, французском и, к сожалению лишь немного, на немецком. Виктории пришлось быстро выучить испанский, и теперь она обучала ему Анну. Хотя в Буэнос-Айресе многие говорили по-немецки, Юлиус заявил, что говорить хоть немного по-испански ей не помешает.

— Мне так не хватает Умберто, — сказала Виктория с присущей только ей театральностью. — Знаете, в Париже он велел принести мне в гостиничный номер тысячу роз. — Она смущенно улыбнулась.

Анна взглянула на Юлиуса и в тот же миг осознала, что не хотела этого делать. «Ты же замужняя женщина, — увещевал ее знакомый внутренний голос, — тебе нельзя думать о том, о чем ты думаешь сейчас».

И Анна сделала бы все, чтобы скрыть от Виктории то, что прочитала в глазах Юлиуса, и то, что та могла увидеть. Дважды они с Юлиусом чуть не поцеловали друг друга. Анна уставилась на чашку с чаем.

«Как только мы причалим в Буэнос-Айресе, — подумала девушка, — мы все равно больше никогда не увидимся. Никогда». Анна почувствовала, как защемило сердце. Она поднесла чашку к губам и решительно допила чай.

Может, все это ей только кажется. Когда Анна видела, с какой легкостью Юлиус и Виктория общаются друг с другом, она была почти уверена в том, что ее новая знакомая что-то затевает: у сына купца и дочери коммерсанта много общих интересов, особенно теперь, когда Юлиус надеялся сделать мужа Виктории своим деловым партнером.

Анна же, напротив, вернется в свой привычный мир, будет помогать мужу и, если на то будет воля Божья, родит ему детей. Она будет тяжело работать, чтобы воплотить в жизнь свои скромные мечты. Ей не стоит даже задумываться над тем, что она увидела в глазах Юлиуса.


В последующие дни Анна избегала встреч с Юлиусом и Викторией. Девушка не ходила туда, где они проводили время вместе. Анна сократила прогулки до необходимого минимума. Она стала проводить еще больше времени с молодой матерью и младенцем, сшила мальчику распашонку из старой шали. Иногда девушка встречала Дженни, которой под опекой Юлиуса жилось хорошо. Казалось, малышка просто расцвела. Кете по указанию Виктории сшила ей из нижней юбки платьице, и девочка была несказанно ей благодарна. С того времени как Юлиус зарегистрировал Дженни у капитана и оплатил ее проезд, малышка официально поселилась у него.

— Я могу стать горничной у господина Мейера, — сообщила Дженни Анне. — Он обещал помочь мне найти отца.

Иногда Анна видела неподалеку Михеля и Пита, но была уверена, что ей ничто не угрожает — впервые после того ужасного дня.

Они продолжали быстро приближаться к Новому Свету, который должен был изменить жизнь каждого пассажира. Анна старалась чаще думать о Калебе, об отце, о братьях, сестре и матери. Они так долго не виделись! Как они переживают разлуку с ней? Удалось ли им купить надел земли или организовать мастерскую? Все они здесь мечтали о работе, о лучшей жизни, не такой, как на родине. Было ли это разумно — отправиться не в благословенные Соединенные Штаты Америки, а в Аргентину?

В тот день — было воскресенье — Анна стояла у поручней и смотрела на гладкое, как зеркало, море. В пути им случилось пережить все возможные капризы погоды: шторма и штили, жару и холод, но главные испытания были впереди. Никогда еще Анна не чувствовала так остро влияние природы, хотя раньше она работала в поле и шла на работу и в хорошую погоду, и в плохую. Она не могла привыкнуть к безделью. Но сегодня, в такой прекрасный день, Анна не обращала на это внимания. Скоро у нее начнется новая жизнь.

Девушку вдруг охватило радостное чувство, возможно, оттого, что в последнее время стали чаще появляться птицы и ощущалось окончание плавания. На какое-то время Анна закрыла глаза, но птичий крик заставил ее поднять голову. Опытные люди говорили: это свидетельствует о том, что земля близко.

Иногда рядом с судном проплывали кусты, ветви и листва.

Анна так сильно вцепилась в поручни, что костяшки ее пальцев побелели. Громче стал гул голосов — приближалось время корабельной трапезы. После долгого путешествия ко времени обеда срабатывали внутренние часы. Анна бросила последний взгляд на свинцовую гладь океана, которая теперь, казалось, двигалась перед кораблем.


— Почему ты не приходишь к нам? Дженни о тебе спрашивает.

— Я вчера с ней играла, — уклончиво ответила Анна, не поднимая глаз на Юлиуса.

Дженни, сидя на стуле и завернувшись в одеяло, отдыхала на палубе, но как только заметила Анну, вскочила. Виктория велела сшить для нее еще одно платье. Девочка немного поправилась. Ее щеки порозовели.

— Почему ты больше к нам не приходишь? — спросила Дженни. — Ты заболела?

— Нет, у меня все хорошо, — ответила Анна. — Я наверняка скоро вас навещу.

Девушка спросила, часто ли Дженни вспоминает события той ужасной ночи. Малышка вела себя беспечно, с тех пор как Юлиус стал опекать ее. Он заботился о девочке так, словно всю жизнь только этим и занимался. Анна заметила, что Юлиус все так же пристально смотрит на нее, как будто хочет навсегда оставить в памяти ее лицо.

— Я спрашиваю себя… — начал он.

— О чем?

— Виктория поедет в Сальту, к мужу, — произнес Юлиус, — для нее в Аргентине начнется новая жизнь, и все же…

— И все же? — Анна вопросительно подняла брови.

— И все же я уверен, — продолжал Юлиус, — что и у тебя не возникнет никаких трудностей в Новом Свете.

Юлиус сделал паузу. Анна тоже молчала.

— Именно такие люди, как ты, и создают Новый Свет, — закончил он. В его голосе слышалась неуверенность.

Анна пожала плечами.

— Да, именно такие люди. Все понятно.

«Я люблю тебя за то, что ты принимаешь жизнь такой, какая она есть, — пронеслось в голове у Юлиуса. — За то, что ты не ищешь обходных путей и лазеек, а решительно идешь напрямик».

Он ласково улыбнулся Анне и подавил желание погладить ее по щеке или заправить под платок выбившийся и трепетавший на ветру локон. Юлиус немного приблизился к ней. Анна отпрянула. Юлиус поднял руки и снова отступил.

— Я знаю, что ты замужем. Знаю, что ты любишь своего мужа. — Он вздохнул. — Должно быть, он очень счастливый человек.

Анна не ответила.


Потом наступил день прибытия. В Монтевидео, на другом берегу реки Ла-Платы, куда они накануне ненадолго причаливали, на борт взошел местный штурман. Без знания реки дальнейшее путешествие было бы слишком опасным. Фарватер никогда не был виден достаточно отчетливо, а при сильном ветре все кардинально менялось. Повсюду звучали взволнованные голоса — совсем не так, как в начале путешествия, когда люди предвкушали приключения.

Богатые и бедные, мужчины и женщины, стар и млад столпились друг возле друга. Их взоры устремились в одну точку.

Все виднее и виднее становилась над темными волнами полоска земли.

— Буэнос-Айрес! — раздался крик с мачты.

— Буэнос-Айрес показался!

— Буэнос-Айрес… Буэнос-Айрес… — Долгожданные слова передавались из уст в уста. Все больше и больше пассажиров выходило на палубу из кают и со средней палубы.

— Господи, Мария и Иосиф! — воскликнула Фрида Пренцль.

Она упала на колени, крепко прижимая к груди двух младших детей. Госпожа Виланд поднесла платок к лицу. Ее дети стояли чуть впереди, держа за руки отца, на лбу которого проступили глубокие морщины. Вся семья плакала.

Земля становилась все ближе и ближе. Вскоре некоторые пассажиры с радостными криками начали выбрасывать свои пожитки — таков был обычай. В воду летели матрацы, кастрюли и ночные горшки — все, что больше не пригодится. Через некоторое время могло бы показаться, что вокруг корабля разбили блошиный рынок.

Юлиус вновь смотрел вперед, на свою цель, Дженни крепко держалась за его правую руку. Слева от него встал географ Пауль Клауссен, рядом что-то взволнованно обсуждали Йенс Йенсен и Теодор Хабих. Может, они говорили о том, что хорошо было бы отправиться на юг вместе?

Юлиус заметил, что Дженни пытается подвести его поближе к поручням, и подчинился.

Они встали на внешнем рейде, в четырех милях от аргентинского побережья — прибрежные воды были слишком мелкими для швартовки больших судов. Поэтому большинство пассажиров пересели на небольшой паровой катер еще в Монтевидео и вошли в Буэнос-Айрес по длинному деревянному молу.

Юлиус вновь взглянул на побережье. «Буэнос-Айрес», — его губы беззвучно произнесли название места назначения. Насколько он мог видеть, город полностью лежал на открытой местности, простираясь по равнине. Ни крепких стен, ни какой-либо другой защиты от нападений. Очевидно, горожанам не от кого было защищаться. Конечно, доступ со стороны реки был ограничен из-за низкого уровня воды, но Юлиус все равно ожидал увидеть какие-то укрепления. Однако с «Космоса» открывался совершенно необычный вид: на рейде стояли другие корабли, ждавшие разгрузки. Виднелись бесчисленные повозки с громадными колесами — на них перевозили прибывших пассажиров и грузы. Иногда из воды торчала лишь верхняя часть повозки да спины лошадей.

Дженни потянула Юлиуса за рукав сюртука.

— Мы уже приехали? Теперь мы сможем найти моего отца?

— Да, мы прибыли.

Юлиус прищурился. Этот город был столицей вице-королевства Рио-де-ла-Плата — вотчины контрабандистов и обители пиратов. Это место долгое время было забытым поселением на краю земли, основанным на южном берегу реки Ла-Платы — широкого потока, образованного слившимися воедино Параной и Уругваем, соединявшими город с Северной Аргентиной, Бразилией, Уругваем и Парагваем.

Юлиус отпустил руку Дженни, тоже наблюдавшей за берегом, облокотился на поручни и взглянул вниз, туда, где появились первые небольшие катера, чтобы подвезти пассажиров ближе к берегу. Там в зависимости от уровня воды их могли еще раз пересадить на шлюпки или на большие повозки, чтобы затем доставить к длинному причалу.

Маслянистая вода билась о борт корабля. Юлиус прочитал, что река Ла-Плата была очень мутной из-за большого количества ила. О серебре и речи быть не могло.

Он снова поднял голову. Голоса пассажиров слились в общий гул.

— Юлиус, — внезапно окликнул его кто-то сзади.

— Анна, — отозвался он, обернувшись.

Какое-то время они просто смотрели друг на друга.

— Мы взираем на эту землю, словно она сейчас предскажет нам судьбу, — усмехнувшись, произнесла Анна.

Юлиус сначала просто кивнул в ответ. В последние дни он редко видел девушку. Она постоянно ускользала от него. Он вздохнул.

— Наверное, настало время попрощаться, — наконец сказал Юлиус. — С Викторией мы уже простились.

Анна неожиданно протянула ему руку.

— Желаю тебе всего хорошего, Юлиус Мейер.

— И я тебе, — нерешительно ответил молодой человек.

Они вновь взглянули друг на друга. Юлиус посмотрел в глаза Анны, но в тот день она старательно скрывала свои мысли. Ее лицо выражало лишь дружелюбие. Юлиус замялся, подбирая слова. Он взглянул на Дженни, которая стояла рядом и вопросительно поглядывала на них.

— Спасибо, что согласился присмотреть за ней. — Анна сделала жест, словно хотела подойти ближе, но потом скрестила руки на груди.

— Анна уедет? — пискнула Дженни, но в тот момент они просто не могли обратить на нее внимание.

Юлиус погладил девочку по голове.

— Наверное, так будет лучше.

— Без сомнения.

Анна взглянула вниз, на палубу. Краем глаза Юлиус видел пассажиров: кто смело, кто нерешительно, они перебирались с большого судна на маленькое. Послышался глухой удар и скрежет, когда к борту причалил еще один небольшой катер. Юлиус снова взглянул на Анну. Теперь она выглядела напряженной. Подбородок немного подрагивал, словно ей трудно было сжать зубы.

«Ах, к черту все, — подумал Юлиус и шагнул к ней. — Кто знает, увидимся ли мы когда-нибудь? Может, это последняя возможность». Он положил руку Анне на плечо. Девушка подняла глаза, но не попыталась высвободиться. Юлиус торопливо поцеловал ее в левую щеку, боясь, что мужество вот-вот покинет его.

— До свидания, Анна. Береги себя, хорошо? Прошу тебя.

Она не отрываясь смотрела на него.

— Мне нужно идти, — наконец произнесла она дрожащим голосом. — Думаю, корабль почти разгрузили. Наверное, мы последние. — Анна заставила себя улыбнуться. — Наверняка моя семья меня ждет.

— Да…

Юлиус пристально смотрел на Анну. Он хотел сказать ей еще многое, но просто не мог подобрать слов. Все они казались ему неуместными. Он хотел, чтобы Анна осталась, но это было невозможно, и Юлиус беспомощно наблюдал за тем, как она поцеловала в лоб Дженни, развернулась и стремительно удалилась. Молодой человек увидел, как девушка скрылась в толпе пассажиров.

Юлиус потерял Анну из виду. Он стоял, словно зачарованный. Юноша чувствовал себя так, будто лишился части собственного тела. Он очнулся только тогда, когда Дженни потянула его за рукав.

— Теперь Анна ушла насовсем? — спросила девочка, и вдруг Юлиус заметил у нее на глазах слезы.

— Конечно нет, — вырвалось у него. Он погладил девочку по голове. — Мы побежим и догоним ее, да? Мы догоним ее.

Девочка вытерла нос и кивнула.

В тот же миг, схватив Дженни за руку и закинув на плечо непромокаемый мешок, Юлиус поспешил в ту сторону, где скрылась Анна. Он хотел еще многое ей сказать. Они не могли просто так расстаться после длительного плавания. Юлиус обрадовался своей прозорливости: еще вчера он отдал распоряжение, куда доставить багаж. По крайней мере, об этом ему сейчас беспокоиться не стоит. Он обязательно догонит Анну, пусть даже народ у сходней толпится все теснее.

Конечно, они не были последними. Юлиуса толкали локтями в бока. Мешок больно давил в спину. Молодой человек бережно прижимал к себе Дженни. «Космос» явно был перегружен пассажирами, и Юлиусу пришла в голову мысль пожаловаться в пароходство, но сначала предстояло отыскать Анну. Он разглядывал толпу, надеясь заметить девушку. У выходов ее не было, на корабле она остаться не могла. Юлиус вытянул шею и тут увидел Анну на одной из маленьких лодок, отчаливших от «Космоса». Несомненно, это была она. Девушка сидела рядом с Йенсом Йенсеном, гордо подняв голову.

Вскоре Юлиус и Дженни тоже сели в лодку, которая плясала на волнах, и девочка от страха прижалась к своему покровителю.

Они плыли на лодке, и Юлиус вновь упустил Анну из виду, но потом опять обнаружил ее на одной из лодок, когда уже почти смирился с тем, что потерял ее.

Юлиус взглянул на город. Над домами высились колокольни и купола. На берегу стояло полукруглое здание таможни. Его стены росли прямо из воды; очевидно, некогда это была крепость. Оттуда деревянные мостки вели далеко в воду. На берегу Юлиус заметил рабочих, разгружавших маленькие катера и повозки. Тут же работы ожидали мужчины, вероятно, поденщики, а на набережной праздные горожане с любопытством смотрели на корабли.

На берегу бурлила оживленная жизнь — далеко был слышен шум большого города. Несмотря на то что было раннее утро, казалось, весь порт заставлен большими и маленькими повозками, запряженными мулами, ослами и лошадьми. Юлиус заметил женщин и детей. Он услышал первые звуки Нового Света.

Он то терял Анну из виду, то вновь находил. На этот раз она как раз покидала лодку. Юлиус видел, как девушка пытается удержать равновесие. Она встала только тогда, когда после многонедельного плавания почувствовала твердь под ногами.

Юлиус не мог отвести от нее глаз. Первые шаги Анна сделала как-то неловко, ей пришлось сосредоточить на этом все свое внимание. Только этим можно было объяснить то, что она не заметила Пита и Михеля, которые вместе с ней сошли на берег. Юлиус хотел крикнуть, предупредить Анну, но она была слишком далеко и не услышала бы его. В тот же миг девушка исчезла в толпе и Юлиус понял, что потерял ее навсегда.


Пит откашлялся и смачно сплюнул. С того момента как девушка собралась сойти с корабля и отправиться на берег, он не спускал с нее глаз. Они встретились в толпе, возможно, случайно, а может, это был перст судьбы. Внутренний голос говорил Питу, что он видит эту барышню не в последний раз. Он еще раз сплюнул. Даже вид чертовой потаскухи просто бесил его. Она влезла в его дела, и теперь это не сойдет ей с рук. Пит почувствовал, как кто-то коснулся его руки.

— Терпение, — шепнул ему на ухо Михель, — нам еще представится шанс. Давай сперва отыщем место встречи.

Пит кивнул, хотя ему и тяжело было оторвать взгляд от проклятой Анны Вайнбреннер. Он согласился с Михелем: у них была цель, но никто из мещан, которые кудахтали вокруг, как безмозглые куры, и не догадывался об этом. Пит с отвращением смотрел на семьи, обремененные детьми, на одиноких мужчин и женщин, которые с трудом превозмогали усталость после долгого плавания. Они все еще не оставляли надежду на лучшую жизнь. Дрожащее стадо овец, глупая, ободранная отара. Большинство из них, вероятно, обманут, обсчитают и выпотрошат, как селедок. Да, у них есть цель, но вскоре алчные посредники одурачат их и оставят ни с чем. Тут ведь тоже нельзя верить священным клятвам! А сколько пассажиров в скором времени поймут, что не приспособлены к здешней жизни: к зною и дождям, к холодам и бурям! Тут ничего не делают для чужаков. Пит же, напротив, знал, что его ожидает, ведь он и не думал менять свою жизнь. Он хотел оставаться тем, кем он был, — мошенником, вором, продажной шкурой.


Во время переправы на берег парус закрывал Анне обзор. Как только его убрали, у девушки перехватило дыхание: перед ней простерлась пристань Буэнос-Айреса. Берег кишел незнакомыми людьми.

Из-под черных шляп смотрели мрачные лица, некоторые горожане взирали на нее с любопытством. Какой-то ребенок показал Анне язык. Два подростка напросились в носильщики к Йенсу Йенсену, который ступил на берег вместе с Анной. Впервые девушка обратила внимание на пончо — национальную одежду аргентинцев, о которой ей рассказывал Калеб, а потом на корабле — Юлиус…

«Но я не хочу думать о нем».

Анна снова окинула взглядом мужчину, яркое пончо которого складками свисало с плеч. На нем были белые, обшитые бахромой брюки, на поясе — большая цветастая шаль, свисающая в виде передника.

Анна стояла у каменной стены, которая защищала от волн набережную и растущие на ней диковинные деревья.

Несмотря на то что Анна обрела твердую почву под ногами, шагала она еще слегка покачиваясь, но все быстрее и быстрее удалялась от порта в сердце города.

Перед отъездом Калеб описал, где будет ждать ее перед тем, как они вместе отправятся дальше, к эстансии. Анна припомнила, что сразу же за зданием таможни начиналась Калле Ривадавиа, которая пересекала Плаца-де-ла-Викториа и стрелой устремлялась дальше, в пампасы, — так им рассказывал агент эмиграционной службы.

— Вдоль какой бы улицы ты ни шел, — рассказывал агент Калебу, — в конце концов все равно выйдешь в пампасы, которые и вам когда-нибудь станут домом. И вообще, там все улицы прямые и пересекаются под прямым углом.

Анна ускорила шаг. Случайно она заметила в толпе Пита и Михеля. Но девушка знала, что время не ждет. От мысли о том, что она простилась с Юлиусом навсегда и больше никогда его не увидит, у нее защемило сердце.

«Но я забуду его. Я смогу его забыть. Я должна это сделать».


Анна вздрогнула, когда в шаге от нее из кучи мусора выпрыгнула толстая крыса. В узкой нише между домами, судя по всему, была помойная яма — оттуда доносился кисловатый, гнилостный запах. Зверек быстро засеменил вдоль полуразрушенного сарая, встал на задние лапки и принюхался, оглядываясь по сторонам. В Анне он, вероятно, не видел никакой угрозы. Вскоре к первой крысе присоединилась вторая, чуть поменьше. Неожиданно выскочила маленькая лохматая дворняжка. Она щелкнула зубами, схватила крысу поменьше и перекусила ей шею.

Девушка вздрогнула, когда ее взгляд упал на окружающие дома. В спешке она даже не заметила, что красивые многоэтажные здания возле пристани остались позади и теперь вокруг — лишь лачуги. Место казалось малоприятным. Пахло тухлой водой, морем и какой-то гнилью. На большей части домов время оставило заметный след: краска на стенах шелушилась. В узких переулках между домами сохло белье. Был конец июля, и день оказался прохладнее, чем ожидала Анна. Впрочем, Калеб рассказывал ей, что в это время года в Аргентине зима.

Проходя мимо открытой двери, Анна услышала гул голосов. Говорили, кажется, на итальянском. Один раз ей показалось, что прозвучала немецкая речь. На улице играли дети — строили дамбы из глины, камней и щепок. На перекрестках без дела слонялись тощие парни. Анна также заметила женщин, одетых слишком вызывающе.

«Я представляла себе Новый Свет иначе, — подумала она. — Наверное, здесь не все так, как описывал господин Крамер».

Агент эмиграционной службы, советовавший им уехать, много рассказывал о громадных наделах земли, которые только и ждут храбрецов из Европы, о растущих городах, где нужны умелые руки ремесленников. Он поведал о бескрайних пампасах, о плодородных землях западнее Буэнос-Айреса. «Они плоские, как сковорода», — шутил агент. А потом он рассказал о бесконечных далях, которые нельзя описать словами.

«Увижу ли я все это вскоре: равнины и огромные стада коров?» — спрашивала себя Анна. Здесь должны быть ковбои, которых в Аргентине называют гаучо. «Дикие, неотесанные парни, которых можно заставить работать только с помощью плети», — так говорил им господин Крамер.

«Все иначе, чем я себе представляла», — снова подумала Анна. Над ее головой высилось все то же темно-голубое небо, как недавно на палубе корабля, и то же солнце светило с небосвода, но тут все было по-другому. Вдруг девушке стало не по себе. Анна решительно побежала дальше, все быстрее и быстрее, прогоняя неприятные мысли.

Июль — зимний месяц, разве это не странно?

Запахло едой, и желудок Анны призывно заурчал. Девушка еще немного прошла по улице, потом свернула направо. Порт остался далеко позади, вокруг были похожие друг на друга убогие дома. Улицы стали еще грязнее и ýже. Анна заметила, что ее провожают взглядами. Сейчас самое время спросить дорогу. Девушка подошла к пожилому мужчине, который стоял у зеленой входной двери, и, набравшись смелости, произнесла:

— Вы случайно не знаете, где живет семья Вайнбреннеров?

Старик тупо взглянул на нее.

— А семья Бруннеров? — продолжала допытываться Анна.

На лице старика не отразилось никаких эмоций, никакой искорки понимания не промелькнуло в бледно-голубых глазах.

«Может, он говорит только на испанском, — подумала Анна, — или еще бог знает на каком языке…»

— La familia Вайнбреннер? La familia Бруннер? — подобрала она несколько слов, которым научила ее Виктория. Больше Анна в тот момент вспомнить не могла.

Тут неожиданно позади старика распахнулась дверь. Молодая угрюмая женщина схватила его за руку и втащила в темноту дома. Через секунду она уже стояла перед Анной, скрестив руки на груди.

— Чего тебе надо?

«Она из Баварии», — догадалась Анна.

— Я ищу семьи Вайнбреннеров и Бруннеров, — громко ответила девушка.

Женщина смерила ее взглядом с головы до пят.

— Они живут там, в конце улицы, — сказала она, махнув рукой, и почти в тот же миг захлопнула дверь у Анны перед носом.

Анна постояла немного, а потом отправилась дальше по узкому переулку.

Дом, на который указала женщина, был несколько больше соседних и как-то опрятнее. И все же возле двери у Анны появилось дурное предчувствие. Она помедлила, прежде чем постучать. Прошло довольно много времени, и наконец послышались шаркающие шаги. Кто-то открывал дверь. Раздались ругательства — Анна узнала голос отца. И вдруг ее охватила тоска, с которой невозможно было совладать. Слезы облегчения навернулись ей на глаза.

— Отец! — крикнула она. — Отец, это я, Анна. Открывай скорей!

Что-то заскрежетало по полу. Снова послышалось негромкое ругательство. Наконец дверь отворилась. Перед Анной возникла фигура. Девушка услышала, как ее отец вздохнул. Улыбка сияла на ее губах.

«Наконец-то я приехала, — подумала она, — наконец-то я здесь».

Потом отец выступил из темноты. И улыбка исчезла с лица Анны так же быстро, как и появилась.



Глава пятая


— Ах, Анна, его дела совсем плохи.

Уже не в первый раз мать Анны, Элизабет, воздела руки к небу. Младшая сестра, Ленхен, сидела, сгорбившись, на единственном табурете в комнате, в которой, очевидно, ютилась вся семья, и, кроме приветствия, больше не вымолвила ни слова.

Анна краем глаза наблюдала за отцом. Лицо Генриха Бруннера было очень бледным. Под глазами залегли глубокие тени. Жалкие остатки волос прилипли к грязной голове. Он отощал с тех пор, как Анна видела его в последний раз. Изношенная одежда висела на нем, как на пугале. Несмотря на то что вечер еще не наступил, отец Анны был уже заметно пьян и еле держался на ногах. От него несло пóтом и алкоголем. Казалось, что отец задремал, но вдруг он высоко вскинул голову, оглядел всех и заплетающимся языком пробормотал:

— Анна, Анна, как замечательно, что ты наконец приехала. Теперь все будет хорошо. Все будет хорошо. Моя прелестница приехала…

Анна не могла на него больше смотреть и отвернулась. Она еще раз оглядела комнату. Снаружи дом выглядел намного лучше, чем внутри. Очевидно, тут было сыро, потому что одна стена и углы покрылись плесенью. У занавешенного окна стоял грубо отесанный деревянный стол, покрытый грязной скатертью. Второе окно просто заколотили досками. У стены — сбитая из досок лавка, возле двери — ведро с водой. На плите булькал суп, такой жидкий, что почти не издавал запаха.

Анна снова взглянула на отца. Что же произошло? Мать словно отгадала ее мысли и опять заговорила:

— Земля, которую нам хотели дать, совершенно нам не подошла, Анна… А потом стало очень жарко, появились вредители… И отец не выдержал. Он сказал, что мы должны попробовать поселиться в городе, и мы переехали сюда, к Калебу. Но отец так и не нашел работу. — Мать как-то странно, с мольбой, взглянула на Анну. — Он долго искал место, но так ничего и не нашел…

«Земля нам не подошла», — звучали слова матери в ушах у Анны. Что бы это значило? Конечно, здесь не так, как дома, но это было им известно с самого начала, не правда ли? Они ведь знали, что тут придется тяжело работать.

— Ты не можешь себе даже представить, как здесь на самом деле, — продолжала мать. — Зной, пыль, животные, столько вредителей на полях… И дикари… Анна, тут все еще есть дикари, которые перерезают горло крестьянам. Там, за городом, в пампасах, вовсе не мирная жизнь. — Элизабет понизила голос: — А когда мы приехали, стояла такая жара, просто ужас. Ты не можешь себе представить. Я…

Она собиралась сказать что-то еще, но осеклась. Анна отвернулась. Хотела ли Элизабет объяснить, что отец сдался не просто так, что он все же пытался обеспечить своей семье новую жизнь? Но ведь он сдался, не так ли? Анна почувствовала гнев и страх одновременно. Что же теперь делать, куда заведет ее новая жизнь в Аргентине, если у ее семьи ничего нет? И где же Калеб? Ну конечно, он работает за всех и придет домой поздно вечером. Он хороший человек. Хотя бы он не разочарует Анну. Девушка почувствовала, как в ее душе вновь растет уверенность.

— Что с Эдуардом и Густавом? — спросила она наконец о своих братьях. — У них есть работа?

Элизабет тотчас же разрыдалась.

Вместо матери ответила сестра Ленхен:

— Они ушли. Отец часто с ними ссорился, и однажды они просто ушли. Эдуард иногда приходит, но я уже давно его не видела. Они каждый раз ссорятся… Отец больше не хочет, чтобы они возвращались.

— Почему? — Анна подошла к столу, провела рукой по грубой столешнице. — Почему они ссорятся?

Девушка взглянула сначала на мать, потом на сестру. Элизабет и Ленхен уклонились от ответа и лишь пожали плечами. Тут отец словно услышал колокольный звон: он поднял голову и угрожающе рассмеялся.

— Потому что они воры! Мои сыновья — грязные воры и обманщики.

В следующую же секунду он снова осел и умолк. Элизабет вздохнула. Анна молчала. Внутренний голос, который так долго мучил ее во время плавания и который она заставляла замолчать, оказался прав. Здесь все было совершенно иначе, чем они ожидали. Анна почувствовала дрожь во всем теле. Сестра заметила, что ей стало нехорошо, и, улыбнувшись, протянула ей кружку. Вода оказалась теплой, затхлой, но лучшего питья все равно не было.

«Очевидно, только Калеб и работает», — подумалось Анне. Она собралась с духом.

— А когда Калеб вернется домой? — спросила девушка у всех сразу.

Анна заметила, как у матери сжались кулаки и помрачнело лицо. Ленхен положила руку сестре на плечо.

— Он здесь, Анна, — сказала она. — Нам нужно было сразу все тебе рассказать. Твой муж в соседней комнате. На этой неделе Калеб не вышел на работу.

— Как? Почему?

Анна поставила кружку на стол, словно боялась ее уронить. Девушка совсем не заметила, что в доме есть еще одна комната, но теперь ее взгляд упал на узкую дверь.

Мать вздохнула.

— Калеб болен, Анна, — прошептала Элизабет, — он не может работать. Это… Анна, будь мужественной. У него чахотка.


Эдуард Бруннер, которого в Новом Свете звали дон Эдуардо, присел на скамью во главе стола в комнате для собраний. Его окружали его лучшие люди. Дон Эдуардо обвел взглядом присутствующих. Мужчин, с которыми он не был знаком, он разглядывал чуть дольше, прежде чем очередь дошла до Джино — его правой руки. Эдуард обратился к нему и велел говорить. Неаполитанец получал сведения о каждом из присутствующих и прежде всего о прибывших сегодня днем.

Дон Эдуардо откинулся на спинку кресла, оперся правой рукой на подлокотник, а левой сжал пистолет, торчавший из-за обшитого серебром пояса. Старик Элиас, с которым Эдуард познакомился во время плавания и которому он всецело доверял, перекинул новый сюртук дона через руку и тоже не спускал глаз с присутствующих. Если бы молодой Джино что-то пропустил, это наверняка бы заметил Элиас.

В какой-то момент Эдуард наклонился вперед и одернул рукава шикарной белой рубашки, потом запустил растопыренную пятерню в густые темные волосы. Джульетта, делившая с ним ложе последние несколько месяцев, улыбнулась. Джульеттой девушку назвали в честь одной из шекспировских героинь. Эдуардо никогда не слышал, чтобы Элиас что-то говорил о Шекспире. Это осталось в прошлой жизни, это он хотел забыть, потому что вспоминать было слишком больно.

Эдуард снова откинулся на спинку кресла. Не хотят ли все они забыть прежнюю жизнь? Одни стараются забыть, потому что скучают по ней, другие — потому что и вспомнить нечего. Никчемные люди, о которых никто ничего не сохранит в памяти. Но Эдуард больше не был никчемным человеком. Он — король преступного мира, хозяин кварталов, повелитель воров, которых здесь называли lunfardos.

В тот день пришел и Густав, его младший брат, которого Эдуард не видел несколько недель. Некоторое время назад между ними разгорелась ссора из-за того, кто должен контролировать земли. Хоть они и были братьями, Эдуард не видел смысла делиться. Предводитель должен быть один, а люди должны следовать за ним. Все прочее — бессмыслица. Должен быть тот, кто скажет остальным, что делать дальше.

В глубине зала послышался беспокойный шум. Один из подручных Джино собирал все, что удалось стащить сегодня карманным воришкам. Сюда же пожаловала и парочка разбойников. Эдуард заметил, как Джино поклонился ему.

— Двое новеньких, — произнес он на арго, которое здесь было в ходу, и кивнул в сторону двери. — Пит и Михель. Прибыли сегодня с кораблем из Бремерхафена, — добавил Джино.

Эдуард смерил взглядом парочку: неуклюжего мужлана и его дружка с прыщавым, побитым оспинами лицом. Уже один их вид вызывал у него отвращение.

Но это и не важно. Любить эту парочку ему необязательно. Им предоставлялась защита и даже то, что в этих кругах называлось «работой». Одним движением Эдуард показал своим людям, что желает встать. Джино и Элиас тут же подхватили его под руки. Когда он подошел к новичкам, на него упал взгляд прыщавого, и в какой-то момент новичок не смог скрыть зависти. Эдуарду в одно мгновение открылись все желания и чаяния Михеля.

«С этих нельзя спускать глаз», — подумал дон Эдуардо.


Когда в комнату вошла Анна, Калеб спал, но его руки беспокойно дергались на свернутом в несколько раз покрывале. Сначала она боялась смотреть на лицо мужа, до того обезобразила его болезнь. Анна еще немного молча посидела рядом с матерью и сестрой. Пьяный отец вскоре захрапел. Наконец Анна медленно подошла к кровати мужа и оцепенела. Лицо Калеба стало очень узким, щеки — впалыми. Под глазами залегли темные круги. На щеках теплился румянец. На высоком лбу виднелись капли пота. При мысли о том, как редко она думала о муже во время плавания, Анна испытала угрызения совести. При этом девушка вспомнила, как они с Калебом мечтали о жизни в Новом Свете, без оглядки на прошлое. Они хотели смотреть только вперед, что бы ни случилось.

Анна вытянула руку, но не решилась дотронуться до мужа.

Некоторое время девушка так и стояла, не шевелясь.

— Калеб, — прошептала она наконец.

Он не двигался. В тот миг Анна с трудом сдерживала слезы. Она вспоминала, как они вместе мечтали о крестьянском подворье, о маленькой плотницкой мастерской, которую хотели открыть в Буэнос-Айресе или в другом городе. Ведь им говорили, что здесь нужны ремесленники. Они мечтали о маленькой семье: как обзаведутся детьми и будут неразлучны. Анна и Калеб верили, что в Аргентине им будет лучше, чем в Старом Свете. Калеб был молод и хотел сначала помочь построить дом ее отцу, а потом…

Анна опустилась на колени перед кроватью. И когда она наклонилась вперед, чтобы положить голову на покрывало и почувствовать знакомый запах, то не смогла сдержать слез. Этот запах был ей незнаком. Пахло кем-то совершенно чужим, а еще болезнью… и нищетой…

Лишь немногое было знакомо здесь Анне — запах водянистого супа и затхлый воздух. Девушка закрыла глаза и почувствовала, как катятся слезы, подрагивают веки, как капельки стекают по щекам, и в носу у нее стало мокро. Она осторожно дышала ртом. Может быть, в Калебе осталось хоть что-то знакомое, что ей удастся узнать. Может, если она постарается, то найдет в нем что-то близкое и родное, хоть и оплетенное теперь болезнью.

Анна глотала слезы и вздыхала, но испугалась, когда внезапно услышала голос Калеба:

— Анна?

Он звучал тихо, удивленно и одновременно радостно, и в этом голосе сохранились бархатные нотки и теплота. На какое-то время Анне показалось, что глаза ее обманывают, потому что голос был полон жизни и не мог принадлежать смертельно больному человеку.

Она почувствовала, как ее муж приподнялся, но так и не смогла взглянуть на него, у нее просто не было на это сил. Анна хотела слушать его голос, его ласковый, сильный голос.

— Ты наконец приехала, Анна? — Широкие ладони Калеба коснулись ее тела. — Я так по тебе скучал, Анна, так сильно скучал…

Девушка зарылась лицом в покрывало. Ее плечи дрожали от рыданий. Щеки давно стали мокрыми от слез, но она не хотела, чтобы муж видел, как она плачет. Он не заслужил этого. Она услышала, как он вздохнул.

— Ты плачешь, Анна?

— Нет, — выдавила она из себя, тут же раскаиваясь во лжи.

— Посмотри на меня, — попросил Калеб.

Анна отрицательно покачала головой, но он настаивал. И ей пришлось провести рукавом блузы по лицу, чтобы вытереть слезы, и лишь потом взглянуть на мужа.

«Как он отощал! — подумала Анна. — Он слишком худой. Он умрет».

Они не долго оставались серьезными. Калеб улыбнулся. Он все-таки смог улыбнуться — и Анна впервые почувствовала, что с ее души свалился пудовый камень. Эта усмешка, хорошо знакомая усмешка Калеба… Анна снова вытерла глаза и щеки рукавом блузы и улыбнулась в ответ. Она боялась, что Калеб больше не будет ей доверять, но все оказалось иначе. В тот момент ей казалось, что они никогда не расставались. Когда ее муж решил встать с постели, она хотела его поддержать, но он отказался от помощи.

— Мне уже лучше. На этой неделе я чувствую слабость, но на следующей снова выйду на работу. Вот увидишь.

Чуть позже Калеб встал с кровати, с трудом переводя дыхание. Куда подевались его мускулы, которыми он из озорства так часто раньше играл перед Анной, отчего она все время краснела? Где широкие плечи, к которым она припадала? Где задор, с которым он обнимал и кружил ее, словно перышко?

Этот задор был частью характера Калеба, но ничего подобного больше не было, будто его вытеснила болезнь. Анна вновь хотела уложить мужа в постель.

— Пожалуйста, Анна, — вымолвил он, — я не хочу чувствовать себя больным. Заставь меня поверить в то, что наши мечты еще могут осуществиться.

Анна молчала. Что она могла ответить на это? Ей на ум ничего не приходило.

Калеб снова ей улыбнулся.

— А сейчас пойдем, я хочу показать тебе окрестности, — сказал он. — Потом я познакомлю тебя с Лукой и Марией. Они будут рады тебе.


— Он так тебя ждал, — медленно произнесла Мария, словно подбирая слова. — Калеб очень часто говорил о тебе, Анна.

Анна взглянула на мужа, который сидел на лавке перед маленьким домом Марии и ее мужа Луки и грелся в лучах заходящего солнца. Она была знакома с Марией только час, но уже полностью доверяла молодой итальянке. Собственно говоря, это произошло в тот момент, когда Калеб познакомил ее с Марией и Лукой. С первого дня знакомства Анне нравилось навещать эту пару. Лука говорил почти исключительно на итальянском, немного на испанском и к тому же выучил пару фраз на немецком. Мария, изящная брюнетка, владела немецким так же хорошо, как и итальянским, но неплохо знала и испанский.

Анна отпила апельсинового напитка, который Мария приготовила из воды, долек апельсина и цедры.

— Откуда ты так хорошо знаешь немецкий? — спросила она у молодой итальянки, не сводя глаз с Калеба: тот что-то обсуждал с Лукой, и на его лице сияла улыбка.

— Моя мать — немка, — ответила Мария.

Анна с любопытством взглянула на нее, но по выражению лица Марии было видно, что та не желает отвечать на многочисленные вопросы.

Некоторое время обе девушки сидели молча на двух маленьких табуретах, которые Мария вынесла на улицу. Калеб помог их смастерить.

«Он всегда был на все руки мастер, если дело касалось мебели», — с гордостью подумала Анна.

— Как Калеб с вами познакомился? — спросила она позже.

— Он вместе с Лукой работал на сеньора Брейфогеля.

Штефан Брейфогель, немец, уже более двадцати лет жил в Буэнос-Айресе. Об этом Калеб рассказал Анне по дороге к Марии и Луке. Штефан занимался доставкой и арендой пролеток. Калеб как работник ему очень нравился, потому что умел хорошо управляться с лошадьми. Но когда он стал слабее и начал часто кашлять, потерял место.

— Что подумают клиенты, — говорил с важной миной Брейфогель, — если мой конюх постоянно будет кашлять?

Сначала работу потерял Калеб, а потом и Лука, потому что вступился за друга.

— Ему вдруг разонравился мой нос, — сказал Анне итальянец на ломаном немецком и рассмеялся.

Анна снова взглянула на мужа.

— У вас он отлично себя чувствует, — пробормотала она. — Здесь ему намного лучше, чем у нас.

Действительно, Калеб расслабился, когда заговорил с Лукой на смеси испанского, итальянского и немецкого. Слова сливались в единый, новый, непонятный язык.

— Он может прийти сюда в любую минуту, — сказала Мария. — Мы всегда ему рады.

— Приходите и вы к нам, — ответила Анна.

Лицо Марии помрачнело, и Анна вспомнила, как ее отец сочно сплюнул, когда Калеб сказал, куда они собираются. Генрих проворчал что-то невнятное, чего они сначала не поняли, и сплюнул во второй раз.

— Что тебе понадобилось от этого вонючего сброда, Калеб? — спросил потом отец.

У Анны по спине побежали мурашки. Было еще столько всего, чего она не знала… Мария задумчиво прикусила губу и отрицательно покачала головой.

— Ваш отец, — произнесла итальянка, — не очень нас любит.



Глава шестая


В Новом Свете наступило очередное утро. Анна проснулась рано. Пока девушка приходила в себя после сна, она услышала плеск воды. Плечи, спина, да и все тело болели после ночи, проведенной на полу. Анна уснула, забившись в угол и завернувшись в тонкое покрывало. Вчера у Калеба было несколько тяжелых приступов кашля, и сейчас она не хотела его тревожить. Было лучше, если в такие дни вся постель была в его распоряжении, — тогда он мог отдохнуть. Анна и сама не могла долго уснуть: обдумывала, что делать дальше, и невольно будила мужа.

В то утро мысли девушки вращались вокруг главной проблемы: где найти хорошую работу. Работу, которая гарантированно приносила бы деньги. От матери и Ленхен Анна узнала, что можно от случая к случаю подрабатывать стиркой в богатых домах, пока не найдется постоянная работа.

— Здесь нас очень много, — вмешался отец, как только об этом зашел разговор, — грязные итальяшки батрачат за гроши, а немец немцу не хочет платить за работу достойные деньги.

Анна хотела ответить крепким словцом, но ведь это все-таки был ее отец, и она лишь поджала губы.

Когда девушка подняла голову, то увидела, как сестра склонилась над тазом и тщательно моет лицо и руки. Волосы ее уже были собраны в аккуратный пучок.

Анна поднялась. Очевидно, Ленхен уже готова была выйти из дома. Но разве сестра не говорила прошлым утром, что в ближайшие дни работы не предвидится? Она еще жаловалась Анне, что матери ничего не остается, как заливаться слезами.

— Что случилось, куда ты идешь?

Ленхен вздрогнула, но не ответила ни слова. Сначала она тщательно, насухо вытерла руки, а потом обернулась.

— Возможно, я нашла себе еще одну подработку. Вчера я слышала, что ты была у Марии. Немцы, которые живут здесь много лет, подыскивают прислугу, которая помогала бы им по хозяйству. Я хочу быть первой, кого представят хозяйке. Может, меня сразу же и возьмут.

Анна нахмурилась.

— Но почему ты ничего мне об этом не говорила?

Ленхен посмотрела на сестру.

— Да потому что не хотела сообщать об этом раньше времени! — выпалила она. — Я же вижу, как ты смотришь на меня и на мать, ты всегда это умела. Я хочу прийти домой и сказать: «У меня есть работа»… А потом, потом, может, ты меня и похвалишь.

При этих словах ее голос стал чуть громче. Анне очень хотелось возразить, но она сдержалась. Она ненавидела споры и ругань. Стоило ли все это затевать?

Ну, хорошо, она не станет ни в чем упрекать Ленхен, зато похвалит ее за старание. Анне пришлось перевести дух, прежде чем заговорить снова:

— Но это ведь здорово, Ленхен. Я так тобой горжусь!

— Правда?

— Конечно.

Анна обратила внимание на то, что постель Генриха и Элизабет уже убрана. А потом со злостью вспомнила: сестра рассказывала, что не осмеливается искать работу в испаноязычных хозяйствах, поэтому оставались только немецкие. Но, возможно, Ленхен была права и Анна относилась к родным слишком строго?

— Я тебя совсем не понимаю, Анна, — сказала она. — Как мне постичь, что от меня требуют?

Анна нахмурилась, потом решительно подошла к тазу и тоже быстро вымыла лицо и руки. Она не могла позволить себе сидеть на шее у своих родных. Она тоже должна найти работу, об этом девушка думала каждый вечер. Как и сестра, Анна набрала кружку отстоявшейся воды и съела кусок черствого хлеба на завтрак.

— Можно мне пойти с тобой? — спросила она, все еще жуя корку. — Там могут понадобиться лишние рабочие руки.

Ленхен засомневалась, но потом кивнула.

Спустя несколько минут сестры отправились в путь. Они быстро шагали по улицам города, который только просыпался. С задних дворов от печек потянулись в небо первые столбы дыма. Гаучо, который прискакал в город верхом, оценивающе взглянул на девушек, прежде чем решительно направить лошадь мимо. Он сплюнул и что-то прошипел сквозь зубы.

— Что он сказал? — спросила Анна, когда они немного отошли в сторону.

— Не знаю, — ответила Ленхен, пожав плечами. — Здесь не любят приезжих.

— А откуда он знает, что мы приезжие?

Сестра вновь пожала плечами. Анна больше не задавала вопросов. Она думала о Калебе, который на прошлой неделе нашел работу в порту и каждый вечер возвращался домой изможденным. Она спрашивала мужа, не хочет ли он обратиться к врачу за советом, но он лишь мотал головой.

— А чем платить? — ответил Калеб вопросом на вопрос.

«Да, чем же платить?» — подумала Анна. Она так хотела, чтобы у нее было достаточно денег: она смогла бы заплатить врачу за лечение Калеба, купить хорошую еду, одежду, снять приличное жилье… Чтобы избавиться от мрачных мыслей, Анна, не поднимая глаз, смотрела под ноги, прислушиваясь к каждому шагу.

Ранчо, на которое Ленхен привела Анну, располагалось на севере, на окраине города. Когда они наконец добрались до цели, по их спинам струился пот. За дощатым забором виднелся чистый двор. Справа были разбиты цветочные клумбы, слева двор продолжался, оставляя место для хлева и стайки белых упитанных куриц.

Сестры остановились перед хозяйским домом и стали нерешительно оглядываться. Вдруг дверь резко распахнулась, заставив их вздрогнуть. На пороге появилась седая стройная женщина. По ее лицу было совершенно невозможно определить ее возраст. Она энергично прошла по веранде, держа наготове ружье. Анна и Ленхен окаменели.

— Ну? — резким голосом произнесла женщина на немецком, мрачно глядя на девушек.

Анна не могла оторвать глаз от оружия. Ей пришлось собрать мужество в кулак.

— Моя сестра и я…

Ее голос звучал так тихо, что ей самой показался шепотом. Седовласая женщина недоверчиво смотрела на них.

— Чего вам надо? — нетерпеливо проговорила она.

— Нам сказали, что здесь нужны рабочие руки, — выпалила Анна.

— Так-так. — Узкие губы женщины растянулись в ухмылке, ствол ружья немного опустился. — Но мне нужны крепкие бабы, которые готовы тяжело работать, а не мимозы из города. — Она внимательно посмотрела на Анну и ее сестру. — Моя дочь скоро родит, и мне нужны помощники на ранчо, пока мой муж в разъездах. Нужно каждый день следить за коровами и овцами, работать в поле и в саду… и… ну, и присматривать за беременной…

Анна кивнула. Ей было все равно, она была согласна на любую работу. Очевидно, их конкуренты тоже спрашивали о работе. Анна расправила плечи.

— Мы можем выполнять эту работу, госпожа…

— Вильмерс, Герти Вильмерс. — Ствол ружья еще немного опустился. — Заносчивости тебе не занимать, — добавила она с холодной улыбкой.

Анна глубоко вздохнула. Неужели она только что допустила ошибку? Девушка опустила голову, собираясь с силами, а потом снова взглянула на Герти Вильмерс.

— Мы будем делать все, что вы пожелаете, госпожа Вильмерс. Мой отец был крестьянином, он…

— У него была собственная ферма? Молочный скот? Овцы? Больше земли, чем можно охватить взглядом?

На лице госпожи Вильмерс снова появилась злобная ухмылка. Очевидно, ей нравилось вести беседу в подобном тоне.

— Нет, мы…

Герти Вильмерс махнула рукой, заставив Анну замолчать. Девушка сжала зубы. Долгое время госпожа Вильмерс ничего не говорила, лишь смотрела на Анну и ее сестру. Потом она приставила ружье к стене дома.

— Простите, это необходимые меры предосторожности. Здесь шатается всякий сброд. — Она протянула Анне руку: — Добро пожаловать в Лангеоог.

Анна пожала холодную руку Герти. Девушка хотела радоваться, но не могла. Что-то неприятное было во взгляде Герти Вильмерс.

Хозяйка говорила правду. Работа оказалась тяжелой, а ее беременная дочь Адель требовала много внимания и быстро привыкла к помощи Ленхен. Анна в это время работала на износ в загонах для овец, в саду или возле молочного скота, отвозила в город и продавала за хорошую цену овощи, фрукты и молоко. Сестра же должна была присматривать за Адель, угадывать и исполнять любые ее желания. К тому же ровно в двенадцать дня нужно было подать обед из трех блюд для Адель и Герти. Анне и Ленхен приходилось довольствоваться простым крестьянским хлебом и кукурузной похлебкой в комнате для прислуги.

Так проходили месяцы. Анна и Ленхен зарабатывали немного, и этого хватало только на самое необходимое.


В декабре, необычно знойном зимнем месяце, вернулся господин Вильмерс. В сочельник стояла невыносимая жара. В этой части света приближалась середина лета. Семья Вильмерсов собралась вместе с работниками для совместной молитвы. Батракам выдали новые жилетки, Анне и Ленхен — по полотняной шали с вышитым цветочным узором. Все вместе пели рождественские гимны и накрыли к празднику общий стол.

Разговор в основном шел о достигнутом и пережитом в Новом Свете. Говорили больше всего Адель, господин и госпожа Вильмерс. Анна запихивала в рот свежий хлеб, испеченный Ленхен, и куски утки с каштанами и капустой и согласна была в такой день выдержать даже болтовню Герти Вильмерс.

— Нам тоже вначале было непросто, — принялась за любимую тему госпожа Вильмерс. — Нет, нет, нам тоже пришлось очень туго, когда мы сюда приехали. Но сейчас вам кажется, что все это на нас с неба свалилось. — Она пристально посмотрела на Анну и Ленхен. — Так почему, скажите-ка мне, девушки, почему сегодня вам должно быть проще, чем нам тогда?

— Да, — вторила ей Адель с набитым ртом, пытаясь усесться на стуле поудобней. — Отчего вам должно быть легче? Мама, расскажи о погибшей колонии, расскажи, как все это случилось!

Господин Вильмерс что-то тихо буркнул себе под нос, но не стал протестовать, а отрезал себе еще кусок утки.

— Да, да, погибшая колония… — Герти поджала тонкие губы. — Нам пришлось ждать шесть месяцев, пока не распределят землю, и даже после этого ее оказалось слишком мало, на всех не хватало. — Пожилая женщина покачала головой, словно на нее нахлынули тяжелые воспоминания. — Прошло более тридцати лет. Тогда я была еще совсем юной девушкой. У нас ничего не было, вообще ничего. Буквально. — Ее глаза остановились, взгляд устремился в далекое прошлое. — Карл Гейне… — продолжала она. — Этого имени я не забуду никогда. Никогда! Чего нам только тогда ни обещали… В конце дня, я хорошо это помню, отец сидел за столом, заламывая руки, мать тихо плакала. От всего этого у меня просто сердце разрывалось! На родине у нас был участок земли, хоть и маленький, но он принадлежал нам. И мы знали, для чего и для кого мы работали. Но отец продал землю в надежде на лучшее — и мы горько разочаровались. Вместо того чтобы приобрести землю в собственность, нам пришлось разделиться и работать на других людей. Я была еще совсем молода, почти ребенок, и плакала часто и подолгу. — Герти подняла голову и взглянула на Анну. — Поэтому не думайте, что только вам жизнь подбросила не то, что вы ожидали.

Анна осторожно положила нож и вилку.

— Нет, госпожа Вильмерс.

— Да отстань ты от девочек, — проворчал господин Вильмерс с рождественским добродушием — его совершенно не интересовали бабьи россказни.

Герти покачала головой, но дальше говорить не стала.

В тот вечер с наилучшими пожеланиями от семьи Вильмерс Анне и Ленхен разрешили взять с собой узелки с остатками еды.

Поздно вечером Анна все еще стояла на грязном заднем дворе маленького дома, в котором жила ее семья, смотрела на мерцающее звездное небо и чувствовала, как по спине стекает пот.

— Счастливого Рождества! — вдруг услышала она голос Ленхен. — Я помню, что желала тебе этого у Вильмерсов, но там я чувствовала себя не в своей тарелке.

«Мы все здесь чувствуем себя не в своей тарелке, — подумалось Анне. — Слишком жарко. Без холода и немеющих на морозе пальцев все иначе».

Она обернулась к сестре.

— Счастливого Рождества, Ленхен!

Через несколько дней начнется новый год. Анна вдруг содрогнулась. Мысль о том, что новый год не принесет им ничего хорошего, засела у нее в голове.


— Мой муж вернется в ближайшее время и ненадолго здесь останется, — сказала Герти Вильмерс сгорбившейся над клумбой Анне.

Девушка продолжала выдергивать сорняки, выросшие среди маргариток госпожи Вильмерс. Краем глаза она видела Адель, которая сидела на веранде в кресле-качалке под еще не слишком жаркими лучами утреннего солнца. В январе, полтора месяца назад, та разрешилась от бремени. Она требовала к себе много внимания во время беременности и оказалась такой же привередливой роженицей. Адель прижимала к себе и целовала маленького мальчика, потом передавала его Ленхен, которая после родов не отходила от нее ни на шаг и даже иногда проводила ночи в хозяйском доме Вильмерсов.

— Вот!

Герти ткнула пальцем, указав на травинку, которую Анна пропустила. В последние дни она особенно придиралась к огрехам.

«Словно хочет показать, что я плохо работаю, — подумала Анна. — А теперь еще и намекает на то, что скоро возвращается господин Вильмерс». Анна поджала губы. Но ей нужна работа, потому что ее отец все пропил, а Калебу все чаще приходится оставаться в постели. Ей никак нельзя потерять это место!

Герти указала на еще один сорняк.

— Куда ты только смотришь, девочка? Очевидно, прошли те времена, когда всем немцам была свойственна добросовестность. Мои родители тоже были бедными людьми, но всегда держали дом в чистоте, а в огороде, разумеется, не было ни одного сорняка. И я знать не хочу, как обстоят дела у вас дома, Вайнбреннеры. — На какой-то момент Анне показалось, что Герти погрузилась в воспоминания. — Перед нашим домом была клумба, на которой мать высаживала цветы. Она любила цветы. Она любила их, как, собственно, и порядок в доме. Сегодня утром… — Герти погрозила пальцем перед носом Анны. — Сегодня утром мне пришлось вытереть стол еще раз. Вы стали небрежными, и ты, и твоя сестра.

Анна молчала в надежде, что госпожа Вильмерс успокоится, но оказалось, что пожилая дама вошла в раж.

— Мы — немцы, понимаешь ты это? Мы не такие, как другие люди. Другие живут в беспорядке, в окружении грязных детей и вонючих собак. А мы нет!

Герти поморщилась от отвращения. Анна по-прежнему молчала.

— Только не мы! Наши дома всегда в чистоте! Мы работаем! Мы первыми высадили на этой земле фруктовые деревья. Да, именно мы, немцы, сделали это — засадили пустынные земли садами. Мы первыми стали разводить молочный скот. Ни один коренной аргентинец не станет этим заниматься, и в этом наше счастье. Любой хочет купить у нас молоко, любой!

Она хрипло рассмеялась.

— Да, госпожа Вильмерс, — ответила Анна, все еще стоя на коленях.

С веранды доносился голос Адели и тихие ответы Ленхен. Герти Вильмерс на секунду нахмурилась.

— Итак, как я уже сказала, — продолжила она, — мой муж скоро вернется домой. И мне больше не нужна будет ваша помощь.

Вот она и произнесла самые страшные слова! Анна взглянула на испачканные землей руки.

— Ты меня поняла? — переспросила Герти. — Вы обе мне больше не нужны! Возвращается мой муж, а через пару недель из Гамбурга наконец приедет моя сестра. Как бы мне ни нравилась стряпня Ленхен, но я не намерена больше выбрасывать деньги на ветер.

Анна наконец кивнула.

— Конечно, госпожа Вильмерс.

Больше ей ничего не пришло в голову. Там беспрерывно вертелась одна и та же мысль: «Я потеряла работу».

Когда Калеб в тот день вернулся домой, Анна сидела в комнате, погруженная в мысли, смотрела в маленькое окно на двор. Она заметила, что муж устал, но в тот момент у нее не было сил поддержать его.

— Что случилось? — осторожно спросил Калеб, поглаживая грубыми ладонями ее спину.

Анна тихо всхлипнула.

— Это я у тебя должна была спросить, — сказала она несколько секунд спустя, — это ведь ты пришел с работы домой.

Анна разглядывала гардину, которую повесила в начале года, чтобы хоть как-то украсить комнату. Отец стал ворчать, когда она решила жить в ней вместе с Калебом, но ведь они были супружеской парой. Анна считала, что у них есть право на свой угол. К тому же вместе с Калебом они зарабатывали львиную долю средств для семьи.

Девушка решительно вытерла глаза рукой и взглянула на мужа. Ей пришлось приложить усилия, чтобы не расплакаться. По раскрасневшимся щекам Калеба можно было предположить, что он пышет здоровьем. Но его тело с каждым днем усыхало, он все чаще страдал от сильных приступов кашля.

Калеб протянул руки, и Анна бросилась в его объятия.

— Анна, — наконец хрипло прошептал он, — ты хоть иногда вспоминаешь наш сарай у реки?

Девушка кивнула, потому что уже не могла произнести ни слова, лишь ближе прильнула к нему в крепких объятиях. Как она могла забыть те вечера, сарай, журчание реки, ветви деревьев, колышущиеся в солнечном свете и отбрасывающие размытые тени?

— Да, — ответила она и еще раз кивнула. Анна почувствовала руку Калеба на затылке. Его пальцы перебирали пушок у нее на шее.

— Люби меня, — неожиданно попросил он, — люби меня так же, как тогда.

— Но…

— Не говори ничего, Анна. Позволь мне поверить, будто все так же, как раньше, и вся жизнь у нас впереди.

«Но она и так вся впереди», — хотела сказать Анна, но промолчала. Она больше ничего не говорила, просто начала расстегивать его рубашку, стараясь не обращать внимания на выпирающие сквозь прозрачную кожу ребра. Не устанет ли он? Сможет ли она это сделать? Неуверенность заставила ее заколебаться.

— Пожалуйста, Анна…

Она глубоко вздохнула и стащила рубашку с его костлявых плеч. Потом Калеб принялся развязывать шнурки на ее блузе. В следующий миг они опустились на кровать. Тут Анна почувствовала кожей грубое покрывало. Калеб склонился над ней и нежно убрал пряди со лба.

— Ты всегда будешь самой красивой девушкой для меня, Анна. Никогда не встречал подобной.

— Почему ты это говоришь? — вырвалось у нее.

Калеб удивленно взглянул на нее.

— Потому что это правда.

В его взгляде было столько любви! Анна вздрогнула: в ее памяти вдруг всплыло лицо, которое полюбилось ей за долгие недели путешествия. Она старалась прогнать это воспоминание.

— Я тоже тебя люблю, — быстро прошептала она.

Калеб рассмеялся.

— Да я же это знаю!

Анна прикусила губу и на секунду крепко прижалась к его теплому телу.

Все было неловко, как в первый раз, но они хорошо знали друг друга. Вскоре Анна услышала, как Калеб закашлялся от наслаждения и напряжения. Она не могла не обратить на это внимание, но старалась не подавать вида. И только когда он поднялся, застонав, а потом с радостным вздохом опустился на нее, Анне пришлось закусить губу, чтобы снова не расплакаться. Калеб хрипло дышал.

— Ты сделала меня таким счастливым! — наконец произнес он, а потом закрыл глаза.

Часть вторая


Город на краю света





Март — декабрь 1864 года



Глава первая


После того как Анна потеряла работу, она совершенно не могла спать по ночам. Одна мысль сменялась другой. Девушка не могла найти покоя. Снова ничего не помогало, даже злость на то, что все потеряно. Она должна найти выход — выжить в этом мире. Она должна больше зарабатывать для семьи, для Калеба, чтобы поберечь его.

Однажды утром Анна приняла решение: попросить Штефана Брейфогеля, бывшего работодателя мужа, принять ее вместо Калеба. Она могла бы убедить его в том, что сумеет выполнять такую же работу, пусть она и женщина. Ведь Анна хорошо управлялась с лошадьми. Кроме того, она умела писать без ошибок и быстро считать. Это могло стать плюсом.

Девушка вычистила платье и попыталась вывести самые заметные пятна. Она вынуждена была использовать для мытья запасное ведро воды. Анна причесала волосы, заплела их в тугую косу и критически взглянула на свое отражение в сильно потускневшем зеркале, которое протянула ей Ленхен.

— Ты действительно хочешь это сделать? — спросила младшая сестра. Ее глаза округлились. — Ты действительно хочешь узнать, можно ли тебе работать вместо Калеба? Но он же мужчина!

— Но он же мужчина, — передразнила ее Анна, чтобы скрыть неуверенность.

Она подняла голову и недовольно взглянула на Ленхен.

— А что еще мне остается делать? — резко переспросила Анна. — Может, мне подождать, пока госпожа Вильмерс изменит свое решение или на нас с неба вдруг посыплется манна небесная? Этого не случится, и ты это прекрасно знаешь.

Анна быстро огляделась в маленькой комнате и почувствовала, как в ее душе накапливается злость. Повсюду были видны признаки запущенности. Но разве так было не всегда? Разве не это заставляло их семью все время держаться вместе? Нет, ни ее мать Элизабет, ни сестра Ленхен не были достаточно сильными, чтобы преодолеть невзгоды. Когда Анна задумалась над этим, она поняла, что день ото дня они приближались к тому, чтобы сдаться. Если уже не сдались.

Но этого она не допустит. Она будет бороться — за семью и особенно за Калеба. Он-то уж точно не заслужил такой жизни.

Анна сжала губы и проглотила резкие слова, которые готовы были сорваться с языка.

— Ты пойдешь со мной? — коротко спросила она. — Тебе тоже нужно подыскать что-то, вместо того чтобы бездельничать.

Ленхен тут же вскочила. Наверное, тон сестры ее насторожил.

«Как она слаба, — подумала Анна с презрением, — она научилась реагировать на чужие приказы».

Они поспешили в направлении Сан-Тельмо, в квартал, где жили самые зажиточные горожане. Его основали как место отдыха для торговцев по пути с Плаца-де-ла-Викториа в порт Ла Бока. По дороге девушки не проронили ни слова. В такую рань на улицах было мало людей. Кто-то спешил на работу, несколько ночных гуляк брели на нетвердых ногах домой. К стене дома прислонился мужчина, да так в пьяном угаре и уснул.

Если бы сестры подняли головы, то они заметили бы, как над крышами домов разгорается утренняя заря. К этому времени жара немного спала. Наступил март — последний месяц лета. Анна скрестила руки и, погрузившись в собственные мысли, следовала за быстро шагающей Ленхен. Часто во время плавания она представляла себе, как начнет новую жизнь вместе со своей семьей. Анна представляла, как будет делиться впечатлениями и переживаниями с младшей сестрой. Мечтала о том, что их жизнь будет лучше, чем на родине. Лучше. Но ничего не изменилось к лучшему, ничего.

Анна стиснула зубы и едва удержалась на ногах, когда Ленхен вдруг остановилась. Она указала на чистое, отремонтированное здание с большими воротами и вывеской предприятия по аренде экипажей «Брейфогель и сын». Ворота немного приоткрылись, и можно было увидеть двор, где, несмотря на ранний час, царило оживление. В переулок въехал всадник. Он задел вывеску рукой, и та закачалась и тихо заскрипела. Анна впервые вздрогнула от страха и обернулась к сестре.

— Спасибо, малышка.

На мгновение девушка замешкалась, затем быстро обняла сестру и решительно направилась внутрь.

Ленхен с серьезным видом кивнула.

— А потом и я пойду. Может, мне тоже повезет, — сказала она и добавила: — Желаю тебе удачи.

Анна кивнула. Она чувствовала, что удача ей сейчас понадобится.

Бросив на сестру прощальный взгляд, Анна шагнула за ворота. Ее взору открылся большой чистый двор, обсаженный деревьями. Еще одна вывеска красовалась над конторой. На солнце перед главным входом стояла скамья. Сразу за ней были конюшни — Анна поняла это по звукам, которые доносились оттуда: фыркали лошади. Мужчины переговаривались друг с другом. Какой-то паренек вывел роскошного, но довольно нервного вороного жеребца, и подошел к хорошо одетому молодому человеку, который взглядом знатока оценил животное.

Анна не могла отвести взгляд от жеребца. Ей всегда нравились лошади, а этот конь был самым красивым из тех, кого она когда-либо видела. У жеребца была небольшая голова и изысканно подстриженная грива. Он был поджарым, изящным, с длинными ногами. Анна предположила, что у животного есть примесь арабских кровей, хотя и видела арабского скакуна лишь однажды. Сейчас она не отрываясь смотрела на коня.

Он гарцевал, когда конюх подвел его, держа под уздцы, к молодому человеку. Наездник еще раз окинул нервного жеребца взглядом, прежде чем элегантно вскочить ему на спину. Конь тут же прыгнул вперед и замер как вкопанный, беспокойно прядая ушами. Анна вспомнила, как Калеб разрешил ей прокатиться на одной из лошадей богатого крестьянина, за которой он ухаживал. Это был добродушный гнедой мерин. Может, в тот день и родилась ее любовь к этим животным? Анне нравилось чувствовать под собой живую теплую лошадь. Она не могла сказать, как узнала, чего хочет от нее мерин. Их словно связывала невидимая нить. Конечно, за час езды она не стала великой наездницей.

Анна вздохнула и невольно подошла ближе к жеребцу. Конь, прядая ушами, повернул голову в ее сторону. Его ноздри раздувались. На Анну смотрели большие темные глаза. Потом конь тихо фыркнул, и только теперь девушка отчетливо поняла, что животное как бы зовет ее подойти поближе… Анна так и сделала.

Конь, не делая ни шагу, по-прежнему смотрел на нее. Когда Анна подошла почти вплотную, жеребец настороженно навострил уши и едва слышно фыркнул.

— Дайте я попробую, — сказал молодому человеку конюх, который вывел жеребца во двор.

Он говорил достаточно медленно, и Анна его поняла. С испанским у нее уже было намного лучше. Потом конюх произнес еще что-то, но на этот раз слишком быстро. Анна лихорадочно пыталась понять, что же должно последовать за этим. Если ее догадка была верна, то жеребец был еще необъезженным. Девушка заметила, как животное закатило глаза. Жеребец боялся.

Конюх снова сказал что-то по-испански, чего Анна не поняла. Молодой человек кивнул и попытался направить жеребца к воротам. В тот же миг конь нервно замотал головой, прядая ушами.

«Нет, — подумала Анна, — нет… Не стоит этого делать, подождите, что-то не так…» Она встала прямо перед конем и всадником и протянула руку. Животное обнюхало ее пальцы. Мягкие ноздри коснулись ее ладоней. Что-то ему не нравилось. Что-то было не так, что-то… Вот только что?

Анна пристально смотрела на жеребца. Она почти не обращала внимания на взгляды обоих мужчин, таращившихся на странную девушку, которая преградила им путь. Анне нужно было понять, что здесь не так. И потом она увидела: легкое дрожание с левой стороны, беспокойные движения передней левой ноги.

У коня что-то болит.

— Permiso? — Анна взглянула на всадника. Тот вопросительно взглянул на нее. — Permiso? — повторила она. — Вы позволите?

Молодой человек кивнул, не зная, как на это реагировать. Очевидно, он не понимал, что все это значит. Анна задумалась, проводя рукой от шеи жеребца к седлу: «Что же здесь не так?»

Когда она добралась до подпруги, жеребец вновь попытался отпрыгнуть. И вскоре Анна ловкими пальцами нащупала что-то колючее. Оно давило в мягкий живот коня прямо под подпругой.

Девушка взглянула на всадника и попробовала знаками объяснить ему, что не так. Сначала он наморщил лоб, потом спрыгнул с коня и отошел в сторону. Наконец Анне удалось ослабить ремень и вытащить маленький острый предмет, который впился в кожу под подпругой. Это был бодяк. Девушка молча протянула его всаднику. Тот кивнул и, отвернувшись, дал указание затянуть ремни заново, а затем снова вскочил в седло.

Анна почувствовала, что на нее смотрят. Из конюшни на двор высыпали батраки и, не спуская с нее глаз, перешептывались. Анна в последний раз осторожно погладила животное по шее. Его кожа слегка подрагивала. Конь опустил голову. Его ноздри раздувались.

— Сеньорита? — услышала она голос.

— Хорошо, — тихо вымолвила Анна, — все хорошо.

В одну секунду жеребец расслабился, напряжение спало. Едва слышно фыркнув, конь поскакал с всадником на спине. Спустя какое-то время оба исчезли за воротами.

— Впечатляет, — сказал кто-то по-немецки, и эти слова вывели Анну из оцепенения.

Девушка вздрогнула, обернулась на голос и увидела стройного, крепко сложенного мужчину. Его волосы выгорели на солнце, кожа покрылась коричневым загаром. У глаз и у рта виднелись мимические морщины.

— Штефан Брейфогель, — произнес он. Анна заметила, как он окинул взглядом ее простую одежду. — Чем могу помочь?

— Меня зовут Анна Вайнбреннер, — ответила она и добавила, когда заметила, что он никак не отреагировал на ее слова: — Жена Калеба Вайнбреннера.

Штефан Брейфогель удивленно поднял брови.

«Он вроде бы не такой уж и злой, — подумала девушка, — каким я его себе представляла. Человек, выставивший больного за дверь». Она подождала.

— Жена Калеба Вайнбреннера? — повторил он. В какой-то момент казалось, что Брейфогель вспоминает, потом он сказал: — Ах, вы та самая Анна! Та, которая собиралась приехать позже. Как прошло плаванье?

— Спасибо, хорошо.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга молча, потом Брейфогель сделал приглашающий жест и предложил Анне пройти в контору.


Комната, в которую они попали, была обставлена тяжелой темной мебелью. Штефан Брейфогель обогнул письменный стол, сел на стул и снова уставился на Анну.

— Ну, чем могу быть вам полезен? Заранее скажу, я — не добрый самаритянин, который платит деньги за невыполненную работу.

Анна сглотнула. Он не предложил ей сесть, и она осталась стоять возле стула для посетителей. Девушка почувствовала, как ее руки слегка подрагивают.

— Мой муж болен, — сказала она.

— Это мне известно. Расскажите что-нибудь новое.

Штефан Брейфогель откинулся на спинку стула и сложил руки на внушительном животе. Анна взглянула на мимические морщины на лице Брейфогеля. «Возможно, он смеялся над своими шутками чаще, чем другие», — подумалось Анне.

Но прежде чем девушка успела ответить, Брейфогель наклонился и стал внимательно изучать бумаги на столе.

— Ваш муж не работает у нас с июня, — подсчитал он. — Что же, он хочет к нам вернуться? У него уже лучше со здоровьем? Мне как-то не очень в это верится.

Анна тяжело вздохнула, прежде чем ответить.

— Нет, ему не лучше. — Она старалась, чтобы ее голос не дрожал. — Учитывая то, что у моего мужа тяжелая болезнь, я хотела бы просить вас вместо него принять на работу меня.

— Вас? — Сначала на лице Брейфогеля не отразилось никаких эмоций. Потом его губы расплылись в ухмылке, и он неожиданно громко рассмеялся. — Вместо него, моя дорогая? Вместо Калеба Вайнбреннера? А ты знаешь, чем он занимался?

Он разговаривал с Анной на «ты», как будто это само собой разумелось. Девушка еще раз вздохнула.

— Он ухаживал за лошадьми.

— Точно. Он чистил лошадей скребницей, убирал в стойлах, кормил, поил животных, наблюдал за ними круглые сутки, когда они болели или когда кобылы жеребились.

— Я тоже могу ухаживать за лошадьми.

— Да, это так, — кивнул Штефан Брейфогель. — То, что я видел только что во дворе… — Он внимательно взглянул на Анну. Потом встал и неожиданно подошел к окну. — Диабло обычно не подпускает к себе чужаков. Нам потребовалось несколько недель, чтобы завоевать его доверие, и сегодня я впервые смог сдать его внаем. За то, что не произошло несчастья, я должен быть благодарен тебе… То, что я увидел во дворе, действительно впечатляет.

Анна скрестила пальцы и тут же поспешила их разнять, чтобы Брейфогель не заметил ее волнения. Он снова повернулся к ней.

— Хорошо, ты будешь работать вместо Калеба, — сказал он наконец, — но…


Анна пошла быстрее. Ей пришлось смириться с тем, что Штефан Брейфогель решил платить ей меньше, чем Калебу. Если она сможет приносить в дом хорошие деньги, если они смогут платить по счетам и вызвать к Калебу доктора, тогда все наладится. Девушка с решительным видом шла вдоль по улице. Анна все еще чувствовала себя неуверенно в этом городе. Незнакомые дома, деревья со слишком яркими и слишком сочными цветами, названия которых ей неизвестны. Чужой язык, незнакомые голоса.

Пульперии, так называли здесь ресторанчики, в это время дня были забиты пьяницами, игроками и безработными.

Анна нерешительно осмотрелась, чтобы сориентироваться. Несколько разодетых дамочек, явно проституток, гордо вышагивали по улице. Одна дама шла в сопровождении пожилого мужчины и маленького, роскошно одетого негритенка, который нес позади них зонт. Вот сквозь толпу промчался всадник. Ссорились двое мужчин, хватаясь за ножи. На узких улочках рядами стояли пролетки, простые повозки и небольшие крытые экипажи, запряженные двойками породистых лошадей. Анна подняла глаза к небу и заметила, что оно стало голубым, а воздух — теплым и тяжелым.

Из домов и подворий пахло едой, и Анна вспомнила, что еще ничего не ела. Ее желудок заурчал.

С моря подул легкий бриз. Мимо снова промчался всадник. Девушка едва успела отпрянуть.

Наконец она добралась домой. Анна на секунду остановилась, вздохнула и вошла внутрь.

Но в доме никого не было. Комната, в которой еще рано утром на полу храпел отец, оказалась пустой. Элизабет и Ленхен, вероятно, тоже еще не пришли. Какое-то время Анна нерешительно стояла посреди комнаты, потом набрала кружку воды из ведра и выпила ее жадными глотками. Желудок снова заурчал. Девушка осмотрелась в поисках чего-нибудь съестного. На столе в глиняном кувшине она обнаружила припрятанную краюшку хлеба. Анна жадно вгрызлась в сухой ломоть, с трудом разжевала его и запила водой. Она понемногу глотала это месиво, чтобы во рту дольше оставался сладковатый вкус тщательно пережеванной пищи. Наверное, хлеб испекла мать, Элизабет. Он был такой, как на родине, и вдруг у Анны из глаз полились слезы.

Девушка еще немного подождала и направилась к комнате, где лежал больной Калеб. Она осторожно приоткрыла дверь, а потом быстро вошла. Она не хотела его пугать, но он был так бледен, что у нее ком встал в горле. За ночь состояние ее мужа заметно ухудшилось.

— Анна, — произнес Калеб.

Его ласковый голос мгновенно успокоил ее.

Сегодня Калеб сидел на кровати и улыбался ей. Анна вспомнила, как он махал ей с повозки той зимой, когда их семья отправлялась в долгое плаванье. В три часа утра, в жуткий холод, они прощались друг с другом. Повозка должна была отвезти их в Санкт-Гоар, где семья пересела на баржу, плывшую по Рейну. Калеб рассказывал Анне, что на открытой барже практически невозможно было выдержать такой ужасный холод. К тому же поднялся ветер, вода хлестала через борт. Путешественники и их пожитки промокли. В ту ночь у многих замерзла часть провизии и потом оказалась несъедобной. Только на третьи сутки они прибыли в Кельн.

— Анна! — еще раз произнес Калеб очень нежно.

У Анны свело желудок. Она невольно прижала руки к животу и села рядом с мужем.

— Ты лежи. Тебе нельзя напрягаться. Ты должен выздороветь.

Тень легла на лицо Калеба.

— Я не так уж болен, чтобы не поздороваться с тобой, — сказал он в тот же миг.

Но сразу же пожалел о том, что сказал. Со стоном он вновь опустился на истертые подушки, прикусил губу, а потом улыбнулся.

— Мне очень жаль, я не хотел быть грубым.

Анна покачала головой.

— Ничего страшного.

— В том, что произошло, нет твоей вины. Но знаешь, Анна, иногда я просто прихожу в ярость и готов избить самого себя. Иногда я задаюсь вопросом: «Почему? Почему именно я?»

Анна слегка наклонила голову.

— В этом нет твоей вины, — прошептала она. — Никто не виноват.

Калеб бессильно усмехнулся.

— Я знаю. Иногда мне вообще хотелось бы… Ах, проклятье!

Он осекся. Анна заметила, с какой любовью он смотрит на нее, отвела руку от живота и беспомощно опустила ее вниз. Калеб вопросительно поднял брови.

— Что случилось? Тебе нехорошо? У Элизабет и Ленхен после приезда был страшный понос.

— Нет. По крайней мере, это мне больше не угрожает. — Анна слышала, как дрожит ее голос. — Я здесь уже слишком давно. Все, конечно, в полном порядке, но…

— Что?

«Все, конечно, в полном порядке», — повторила она про себя, но ее не покидало подозрение, которое в последнее время перерастало в уверенность, и тут она прошептала слова, которые ее страшили:

— А что, если у нас будет ребенок?

— Не слишком ли рано для таких ожиданий? — Улыбка озарила лицо Калеба, и Анне стало не по себе. — Или, если посмотреть с другой стороны, не слишком ли поздно?

Должно быть, Анна задрожала и побледнела, потому что Калеб с озабоченным видом погладил ее по руке.

— Ты думаешь, я вскоре могу стать отцом?

Он потянулся к ней, но Анна резким движением скрестила руки на груди.

Думать о ребенке было, конечно, чересчур рано, но она была уверена… Она чувствовала это и просто не могла ошибиться.

Калеб все еще улыбался.

— Ты уверена? — повторил он.

— Да… Нет… — Голос Анны звучал грубо. Девушка откашлялась. — Я не знаю. Просто действительно еще слишком рано. Может быть, я и ошибаюсь. Мне очень жаль.

— Но о чем же здесь жалеть?! — Калеб взял-таки ее правую руку. Он по-прежнему лучезарно улыбался. — Как бы там ни было, я счастлив.

Анна отдернула руку.

— Правда? — Она закрыла дверь в комнату, и все достойные сожаления вещи остались за дверью. — Я хочу, чтобы жизнь у наших детей была лучше, чем у нас, а сейчас…

Она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Она была сильной. Она не могла снова расплакаться.

— Но мы же всегда хотели иметь детей.

— Да. — Анна яростно потерла лицо руками. Она не заплачет, только не сейчас, только не здесь. — Но не в таких условиях! — выдавила она наконец из себя.

— Иди ко мне, любимая!

Калеб вновь протянул к ней руки, и Анна наконец поддалась. Она не спускала с него глаз. Ей были до боли знакомы его темно-русые волосы, узкие серые глаза. Его кожа горела, словно Калеба изнутри пожирал огонь.

— Садись. — Он похлопал по кровати рядом с собой.

Анна сдалась и молча опустилась на край кровати рядом с ним.

— Если так решил Бог, я буду рад нашему ребенку, — нежно сказал Калеб и снова погладил ее по руке. — Я рад, Анна.

— Я еще не знаю точно, беременна ли я, — пробормотала она, хотя и была уверена, что не ошибается. Скоро наверняка появятся приступы тошноты, отвращение к запахам, нальются груди. Так у ее матери начиналась каждая беременность. — Ну, если уж… Если уж мы знаем… — Анна сглотнула. — Не говори им, — произнесла она наконец и кивнула на дверь. — Я хочу, — Анна запнулась, — я хочу сказать сама, когда… если… если им действительно будет худо, как нам сейчас.

Калеб кивнул.

— Но в этом нет твоей вины, и наш ребенок ни в чем не виноват. Все происходит по Божьей воле.

Анна кивнула. Она вдруг почувствовала себя очень уставшей.

— Я скучаю по тебе каждую минуту, когда тебя нет рядом, — хрипло произнес Калеб. — Наша разлука была ужасной.

— Да. — Анна не могла сказать почему, но у нее на глазах выступили слезы, которые она с таким трудом сдерживала.

Калеб крепко взял ее за руку.

— Что случилось, малышка моя?

— Я… Ах, все иначе. Все так глупо, но я просто не могу к этому привыкнуть.

Анна взглянула на Калеба. Он тихо рассмеялся, и она услышала в его голосе что-то близкое, родное. Они были друзьями, до того как поженились, проводили вместе много времени, учились узнавать друг друга и ценить.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Калеб. — Я представлял себе нашу новую жизнь — и ничего не сбылось. Нет земли, которую мне хотелось иметь. Нет земли, которую нам обещали. С другой стороны, мне не хватило денег, а сейчас я, наверное, больше их и не заработаю. Для обычной работы я слишком слаб. Я надеялся что-нибудь построить до твоего приезда. И не хотел предстать перед тобой с пустыми руками, а теперь…

Он умолк. Впервые за этот день на его лице появилось отчаяние, а не злость. Неожиданно Анна увидела перед собой не Калеба, а темные непослушные вихры. Она вспомнила стройный силуэт на палубе возле поручней. Мужчина стоял и смотрел на море, в котором отражались тысячи бликов. Она вспомнила его улыбку, прикосновения, слова, которые он ей говорил. Они были особенными.

Юлиус…

Анна все еще не могла поднять глаза на Калеба. Она сказала:

— Это ведь неплохо. Я так рада, что снова рядом с тобой.

Калеб улыбнулся.

— Да, ты рада. Но что, если меня не станет?

— Не говори так.

Анна заставила себя поднять голову и посмотреть на него. На какой-то миг ей показалось, что Калеб может заглянуть в самые потаенные уголки ее души.

Он рассмеялся и попытался напомнить ей о радостных моментах, когда они вместе сидели воскресными днями на берегу реки или зимой оказывались в сарае. Тогда она верила, что любит Калеба.

«Но я никогда его не любила, — пронеслось в голове у Анны. — Я даже не знала, что такое… любовь».

Она вновь с трудом сдержала слезы. Анна хотела схватить Калеба за руки, но в ту же секунду он согнулся и начал кашлять. Он все кашлял, и ей казалось, что ее муж вот-вот лопнет. Потом он сидел еще несколько секунд, прижав платок к губам, взглянул на пятнышки крови, а затем — на Анну. Она вновь испугалась того, что он видит ее насквозь. Ей казалось, что нужно перед ним оправдываться.

Калеб опустил платок.

— Держи меня крепко, — прошептал он. — Держи меня крепко, Анна, пожалуйста, потому что я так боюсь умереть.

Девушка обняла мужа, и он прижался к ней. Анна вновь вспомнила Юлиуса и устыдилась своих мыслей. Девушка тихо заплакала. Она плакала не по тому, что потеряла, а по тому, чего никогда не имела. Она плакала по своим мечтам. По ребенку. По Калебу.



Глава вторая


Иногда, проснувшись утром, Анна понимала, что возненавидит этот день. После того как девушка стала работать в фирме «Брейфогель и сын» и получила первую зарплату, она решила, какие долги следует оплатить в первую очередь. Она вымыла маленький дом, где жила ее семья, постирала грязное белье и позаботилась о том, чтобы каждый день хоть что-то было на обеденном столе. По дороге с работы Анна нашла лимон, очистила его от кожуры и приготовила напиток для Калеба. В комнате до сих пор пахло плесенью, но теперь чувствовался и легкий лимонный аромат, что было несравнимо лучше, чем вонь от гнилья, стоявшая в тесных переулках. Источником смрада были скотобойни, превращавшие близлежащие кварталы как бы в отдельный город. С юга к ним можно было пройти по Калле-Лагра. Калеб тоже несколько недель работал на одной из скотобоен, но вскоре стал слишком слаб для столь тяжелого труда.

— Кроме того, — сказал он Анне как-то вечером, — там ужасно. Столько крови, столько смертей… Дома мы раз в год закалывали одну или две свиньи, иногда резали курицу. Но там их сотни, сотни животных… Их убивают каждый день. Их сотни…

Калеб покачал головой, шепотом рассказывая, как убегающую скотину ловят лассо, прежде чем перерезать ножом горло и четвертовать прямо на месте.

— Мы обрабатывали туши, — в ужасе произнес он, — а животные еще не околели до конца. Их глаза были открыты, а из них вместе с вытекающей из тела теплой, парной кровью уходила жизнь. Все нужно делать быстро, понимаешь? Быстро, быстро, быстро… Иногда я стоял по колено в крови. Она была повсюду: на нашей коже, в воздухе, на языке.

Все, что производили скотобойни, в большинстве своем направлялось в Европу, Америку или на Карибские острова. Жир использовали в лампах для освещения, из остатков кожи, костей и меха варили клей. В районе Ла Бока, известном домами на сваях и чем-то похожем на лигурийскую деревню, по словам Луки, шкуры складывали стопками, а мясо засаливали для дальних перевозок.

Порт Ла Бока располагался в устье Риачуэло, впадавшей в Ла-Плату. Здесь было столько пароходов, парусников, барок и лодок, что иногда не было видно воды. Всюду висел тяжелый едкий запах дубленой кожи. Большие продовольственные склады располагались возле пульперий. Рядом с опрятными гостиницами лежали горы шкур, бочек, камней и бревен.

Анна вздохнула. После того как она потеряла работу у Герти Вильмерс, ее мать и сестра подрабатывали уборщицами в зажиточных домах квартала Сан-Тельмо. Пришлось приложить много сил и упорства, но Анне удалось уговорить мать и сестру пойти работать на испанское подворье. Нельзя было допустить, чтобы ими овладели страх и равнодушие. Именно равнодушие чувствовала Анна с первых дней в Буэнос-Айресе, но она твердо решила не позволять себе этого. Поэтому она регулярно скоблила стол и пол — Анна не хотела допустить, чтобы их жилище вновь выглядело разоренным. Девушка достала новую мешковину для окон: стекол давно уже не было. Она почистила ведро и следила, чтобы в нем всегда была свежая вода, которую покупала у водовозов на улице, громко нахваливавших свой товар. Анна также прибралась в маленькой комнате, проветрила и вытряхнула одеяла.

Несмотря на идеальный порядок, тесное жилище оставалось тесным жилищем. У многих домов в нищих кварталах была лишь одна комната, самое большее — две, как у семьи Бруннеров и Вайнбреннеров. В большинстве комнат кровати стояли на простом утрамбованном земляном полу, и счастлив был тот, кому доводилось спать на кровати. Все пожитки сéмьи хранили в сундуках. Украшений в большинстве домов отродясь не видели. У соседей рядом с крестом и мисочкой со святой водой Анна заметила зеркало в раме. В соседнем окне Ленхен разглядела изящные фарфоровые статуэтки, которые жадно рассматривала детвора.

Анна не видела смысла в бесполезном хламе. Она боролась за будущее, чтобы жить без равнодушия и с высоко поднятой головой. Анна видела, что происходит с людьми, которые живут без цели изо дня в день. Они ничем не отличались от крыс, которые с наступлением сумерек выбирались из нор и искали падаль и объедки.

Девушка почти не видела отца. Рано утром, когда она шла на работу, он еще спал в своем углу или же его уже не было. Когда Анна возвращалась домой, отец все еще шатался по переулкам или возле трактиров и приходил домой, когда дочь спала. Однажды вечером, когда Анна как раз вернулась с работы, отец вдруг появился на пороге ее комнаты. Он взглянул на Анну налитыми кровью глазами.

Его редкие сбившиеся волосы стали совсем седыми. Веки отяжелели.

«Он исхудал, — подумала Анна, — и кожа у него обвисла и побледнела».

Отец покачнулся, не сводя с нее глаз. От него разило алкоголем. Анна знала, что каждый день он захаживает в трактир, где пропивает все до последнего грязного бумажного песо, которые зарабатывал, если была возможность, а то пропивал и деньги жены. Свои деньги Анна с самого начала тщательно прятала.

«Я не позволю, чтобы мои тяжело заработанные деньги отец тратил на дешевую сивуху, — пронеслось у нее в голове. — Я не допущу, чтобы он утащил нас всех на дно».

Эта неожиданная мысль очень испугала ее. Анна не спускала с отца глаз.

— Анна? — промямлил он заплетающимся языком. — Хорошо, что ты здесь, Анна.

— Добрый вечер, отец.

Девушка не знала, что делать дальше, и еще раз вытерла тряпкой чистый стол. Она купила хлеб, несколько помидоров и немного фенхеля — продукты, из которых собиралась приготовить блюдо, о котором ей рассказала Мария.

Генрих, качаясь, подошел к столу. Анна невольно отпрянула. Отец часто был в дурном настроении. Прежде он все видел в мрачном свете, но никогда не распускался. В Буэнос-Айресе это, очевидно, изменилось.

Отец взглянул на овощи, лежащие на столе. Анна заметила шлейф слюны, прилипший к обросшему щетиной подбородку. Кусочки кожи отшелушивались с пересохших губ. Над левым виском Анна увидела покрытое коростой пятно, которое отец с наслаждением почесывал. Неожиданно ее затошнило. Еще утром она вдруг почувствовала слабость и у нее началась рвота. Запах пищи, доносившийся с заднего двора, внезапно перестал вызывать у Анны аппетит.

— Что ты собираешься с этим делать? — пробормотал Генрих. — Ты не можешь купить нормальной немецкой еды? Я хочу мяса с картофельными клецками и краснокочанной капусты, а не этого чужого дерьма. Мы немцы, деточка!

Анна видела, как отец покачнулся, потом вытер тыльной стороной ладони рот и нос.

— Все едят мясо, даже самые нищие, только мы не можем себе этого позволить. Только мы настолько глупы, что лишаем себя лакомого куска. — С его губ полетели брызги слюны.

Анна уставилась на сочные красные помидоры. Овощи оказались очень вкусными. Она даже подумывала о том, не высадить ли помидоры на заднем дворе. Многие так делали. Она могла бы выращивать помидоры и тем самым сэкономить немного денег, пополнив их скудный рацион. Нужно спросить у Марии, которая наверняка в этом разбиралась. Анна решительно положила руку на хлеб.

— Я сейчас приготовлю еду, отец, — твердо сказала она.

Генрих покачал головой — осторожно, медленно, — видимо, она у него болела.

— Ты слишком часто бываешь у итальянского сброда. Немцу нужно мясо, картофель и капуста, разве я этого не говорил? Да и твоему Калебу хорошо бы съесть что-нибудь питательное, а не эту дрянь. — Генрих ткнул пальцем в помидор.

«Калеб почти ничего не ест последнее время, — подумала Анна. — Он говорит, что не голоден». Но она знала, что он не ест, потому что не работает и не приносит домой деньги. В этот вечер Анна хотела заставить его поесть, хотя и догадывалась, что ей это не удастся.

«У моего мужа есть своя голова на плечах. И мне это нравится», — неожиданно подумала Анна, и на ее лице появилась улыбка.

Отец со стоном повалился на лавку, которая жалобно скрипнула под его костлявым телом.

— Скажи-ка, девочка, а зачем ты вообще ходишь к этим грязным итальяшкам?

Анна не ответила. Это его не касалось. Его не касалось то, что она жаловалась Марии на свои проблемы, а подруга просто слушала ее. Его не касалось то, что, когда Анна сидела на солнце перед маленьким домиком Марии и Лукаса, напряжение тут же отпускало ее. Там никто не ждал, что она все сможет уладить. Там на нее не смотрели глазами, полными надежды, Элизабет и Ленхен и не требовали от нее принимать решения. Там она была настоящей: отчаявшейся, печальной и уставшей, такой уставшей…

— Ну и хороша же она, — вдруг добавил Генрих и провел в воздухе руками, вероятно, изображая ее фигуру. — Мария, — промямлил он.

Снова с его губ слетели капли слюны, и Анна впервые заметила в облике отца что-то страшное. Она решительно развернулась и ушла.


На следующее утро Генрих снова был трезв, но пребывал в еще худшем настроении. Он жаловался на тесноту, на табурет, который поставила Ленхен и о который он споткнулся, на скудную пищу, на влажность, на жару, на шумных детей.

— Сегодня я найду себе работу, — с надменным видом заявил он.

Женщины даже не переглянулись. Не в первый раз Генрих это говорил, и они уже перестали на это реагировать. Первая же дорожка приведет его в какую-нибудь пульперию, в которой он пропьет то немногое, что ему посчастливится заработать. Может быть, он даже выклянчит что-нибудь у одной из них.

«Дома у нас дела шли лучше, — подумала Анна. — Денег много не водилось, но мы и не нищенствовали. У нас был чистый маленький дом и работа. Мы знали, что в нашей жизни ничего не изменится ни к лучшему, ни к худшему. Здесь я ни в чем не уверена. Я не знаю, что мне делать, когда воздух так угнетающе жарок, что едва можно дышать. Я не знаю, кто мне будет помогать, если у меня родится ребенок. Я не знаю местного языка. Я даже не понимаю, что мне кричат на улице и почему смеются».

Она вспомнила тот день, когда отец пришел домой и предложил им уехать из страны. Это был теплый и многообещающий день, как нельзя лучше подходящий для того, чтобы строить грандиозные планы. Несколько недель спустя они встретились с одним из агентов эмиграционной службы. Через три месяца отец уже почти решился ехать и вскоре убедил Калеба. А это оказался карточный домик, разрисованный всеми цветами радуги. И как же быстро он разрушился!

— Пойми же, Анна, — сказал ей однажды Калеб, когда они лежали рядом после воскресной церковной службы. — Это шанс заполучить участок земли или построить собственную мастерскую. Им нужны столяры, плотники и подсобные рабочие. Йост рассказал мне, а ему написал об этом зять. Там нет несметных богатств, но есть хорошая земля, которую может купить любой честный человек, заработав деньги своими руками. Может быть, однажды у нас даже появится собственное подворье. Помнишь, люди уезжали еще десять лет назад… в Санта-Фе. Может, мы тоже найдем себе землю в Санта-Фе. Свою собственную землю, представляешь? Да, нам придется тяжело работать, но там, Анна, человек всего может достичь собственным трудом. Здесь я никто и останусь никем.

Его руки описали большую дугу. Анна знала, что Калеб думает о маленьком участке земли, который ему придется делить со своим братом после смерти родителей. Слишком много смерти, слишком мало жизни. Это было их последнее лето в Германии.

Но обещания не сбылись. Почти всю хорошую землю либо уже раздали, либо ее практически невозможно было получить. Что делать с участком где-нибудь в глуши, куда не ведет ни одна дорога, а выбраться оттуда вообще невозможно? С ними случилось нечто подобное. К тому же им нужны были деньги, а их после путешествия и первых неудачных месяцев в чужом мире осталось мало. Может, они были слишком неумелыми, ведь другим людям удалось построить свое счастье?

Анна нагнулась и еще энергичнее стала тереть стол — вымещала на нем злость, разочарование и отчаяние.

За день до этого, когда она чистила щеткой Диабло, в конюшне объявился двадцатилетний сын Брейфогеля, Йорис. О нем Анна до сих пор только слышала, но никогда не видела.

Молодой парень был вылитый Штефан Брейфогель, впрочем, черты его лица были мягче, чем у отца, а волосы были каштановые. Как говорили, этим он был похож на свою мать, Кандиду Брейфогель, наполовину испанку, которая, по слухам, видела в каждой женщине рядом с сыном опасность. Анна продолжала работать, не спуская глаз с Йориса. Парень, ухмыляясь, наблюдал за ней.

Когда она решила выйти из конюшни, Йорис преградил ей дорогу, и девушке пришлось протискиваться. Анна почувствовала его теплое дыхание на щеке. Сама того не желая, она взглянула на него. Йорис улыбнулся и поцеловал ее. Анна стала сопротивляться, и он ее отпустил.

— Ну, над этим нам еще нужно поработать, — произнес он, и Анна поняла по его глазам, что он не ожидал отпора.

«Мне нужно избегать его, — думала теперь Анна и терла стол, который просто не хотел становиться чище. — Но поможет ли это?»

Йорис сын Брейфогеля, и эта фирма — его дом. Он покидал его, только когда уезжал по коммерческим делам отца или же отправлялся к матери на маленькую эстансию, расположенную за пределами Буэнос-Айреса.

— Сегодня воскресенье, — вдруг услышала Анна за спиной голос матери и обернулась. Мать серьезно смотрела на нее, в ее глазах читались упрек и покорность. — Тебе следовало бы чтить день Господа, — продолжала Элизабет.

Внезапно Анна почувствовала, как в ней закипает гнев. И она тут же накричала бы на мать, если бы та не стояла прямо перед ней — хрупкая, со светлыми волосами и узкими зелеными глазами, немного похожая на кошку.

«Ты ведешь себя так, словно ничего не изменилось, но все теперь иначе, мама, — подумала Анна. — Наша жизнь стала другой. Нам нужно вертеться, чтобы выжить, тянуться и барахтаться, чтобы не утонуть в этом дерьме. Не важно, будний это день или воскресенье». Анна сдержалась.

— Где Ленхен? — спросила она, проигнорировав слова матери.

— На воскресной службе.

— Она хотела мне помочь.

Элизабет подняла брови.

— Она делает то, что нам следует делать в день нашего Господа.

— Тогда почему ты здесь, мама?

Элизабет не ответила, лишь внимательно взглянула на старшую дочь.

— Анна, ты ждешь ребенка?

Анна испугалась. Неужели она так изменилась за это короткое время, что беременность уже всем заметна?

— Как же так, Анна? — продолжала мать, не дождавшись ответа. — И когда ты наконец скажешь нам об этом? Ты же знаешь, как нам тяжело. Как мы будем заботиться об этом ребенке? В такое-то время! Давно это случилось? Скажи мне! И кто отец, кто его отец?

Упрек в словах Элизабет был словно нож в сердце, и на этот раз Анна не смогла сдержаться.

— Этот ребенок мой и моего мужа Калеба. Такое случается у женатых людей, мама. А ты как думала? Я сама недавно узнала о своей беременности. И что мне было делать? Я работаю, и буду работать, пока смогу.

«Я не буду висеть у вас на шее», — добавила она про себя. Анна надеялась только на то, что сможет работать долго, что ее живот не увеличится слишком быстро, что она сможет и дальше шнуровать корсаж, чтобы скрывать беременность. Каждый вечер она будет благодарить Бога за те дни, когда могла работать, и каждый вечер будет умолять о новом рабочем дне.

Мать пристально посмотрела на дочь.

«Ей никогда не нравились трудности и перемены, — подумала девушка. — У нее все было просто, и всегда виноват кто-то другой. Все время находился человек, который все брал в свои руки. У моей матери всегда были помощники. Всегда кто-то таскал каштаны из огня для этой хрупкой особы».

Тошнота подступила к горлу, но Анна сдерживалась. Дрожащими пальцами Элизабет убрала волосы со лба.

— Но ты же единственная… — с упреком начала она.

Анна вздохнула.

— Да, знаю, я единственная, кто приносит в семью хорошие деньги. И я буду их приносить и дальше, пока это будет возможно.

Анна постаралась взглянуть на мать без пронизывающей ярости.

«Она не может иначе», — подумала Анна. Когда-то ее старший брат рассказывал, что отец их матери был зажиточным крестьянином, который разорился в один день.

— Ты должна понять, Анна, — сказал он, — за один день ее жизнь изменилась, перестала быть прежней. Я даже не знаю, хотела ли она выйти замуж за нашего отца.

Да, наверное, Элизабет вообще не хотела выходить за Генриха Бруннера. Тогда она потеряла уверенность в себе, превратилась из ухоженной красотки в ту, кем является сейчас — в женщину, которая не идет к цели прямым путем, которая ошибается, проявляет слабость и не любит никаких перемен.

Анна заметила, как мать отошла и внимательно смотрит на нее.

— Еще ничего не видно.

— Я же говорю, что сама только недавно узнала об этом.

Элизабет покачала головой.

— Может, нам повезет. Может, ты его все-таки потеряешь.

Анна лишь сжала кулаки, хотя еще недавно сама подумывала об этом. Cейчас она впервые почувствовала связь с живым существом, которое росло в ней. Девушка не могла найти подходящих слов. Она не хотела возражать матери.

Анна с облегчением обернулась к двери, которая вдруг распахнулась. Вошла Ленхен, стараясь скрыть улыбку на лице. Что же она делала? На воскресной службе сестра явно не была.


Беременность шла своим чередом, но Анна хорошо скрывала растущий живот. Наступила середина июля. Она была уже на пятом месяце, но оставалась такой же стройной и чувствовала себя хорошо.

Начался очередной рабочий день на фирме Брейфогеля. Во двор въехал экипаж. Кучер бросил поводья поджидавшему конюху. Анна помогла распрячь коней, оттащила тяжелую сбрую на место, принесла воды и дала животным первую порцию овса.

Пот выступил у нее на лбу, когда она принялась вычесывать щеткой первую лошадь. У входа в контору появился Йорис и взглянул на девушку с самодовольной улыбкой.

«Мне нужно быть осторожнее, — подумала Анна, — нельзя оставаться с ним наедине». Сын Брейфогеля словно прочитал ее мысли. Он широко и недвусмысленно ухмыльнулся. Анна продолжала работать, подавляя растущую злость, и размышляла.

Бывали и другие, хорошие дни, когда она гуляла по городу. Бывали дни, когда после работы она бежала в порт, к зданию таможни, и смотрела на пенную или спокойную воду. По воскресеньям Анна могла бесцельно бродить по богатому кварталу Сан-Тельмо, разглядывая красивые дома. Иногда с улицы ей удавалось заглянуть в патио. От Ленхен Анна знала, что в богатых домах есть внутренние дворики, к которым примыкали разные строения. Комнаты прислуги, кухня и подсобные помещения находились в задней части дома. В Буэнос-Айресе был налог на фундамент под фасадом дома, поэтому большинство строений оказывались длинными.

Вечером в богатых кварталах становилось тише. Перед домами попроще сидели обычные ремесленники, хозяева лавчонок, мелкие торговцы и коммерсанты средней руки. Они выносили стулья, чтобы послушать гитариста, рассказчика или певца.

Иногда богачи жили рядом с простым людом. По другую сторону Калле-Дефенса переулки соседствовали с грязными трущобами на островках, недалеко от побережья, а респектабельные дома строились рядом с борделями. Чем дальше на север, тем проще одевались женщины, которые предлагали на улицах свои услуги; было множество борделей и казино.

Да и в центре города жили не только богачи. В магазинчиках розничной торговли, кофейнях, государственных учреждениях и церковных организациях работали необразованные люди наряду с владельцами и чиновниками высокого ранга.

Анне казалось, что в Буэнос-Айресе сделки купли-продажи товаров не прекращаются никогда. Узкие улочки с витринами лавочек, непрерывно толпящиеся продавцы и покупатели… Уже ранним утром бродячие торговцы раскладывали на лотках товар. И вскоре в воздухе распространялся запах жареной рыбы, которую выставляли на продажу в основном женщины. Другие торговали всякой мелочью — пряжей, иглами и пуговицами. Повсюду царили шум и оживление, кто-то смеялся, бранился, кому-то грозили кулаком. Движение на улицах было адское — из-за слишком узких тротуаров народ шел прямо по проезжей части, среди лошадей, повозок и экипажей.

Особенно тяжело было разъехаться на перекрестках: там дороги сужались и было не видно, что находится за углом. Многие торговцы открывали пульперии именно там. У входа в питейные заведения стояли крупные парни, гаучо из сельской местности в разноцветных пончо и светлых штанах длиной в три четверти — чирипах. Они пили, глядя перед собой, пока их товарищи внутри пропивали свое добро.

В Буэнос-Айресе каждый год приходилось бороться с наводнениями, поэтому в кварталах строили много домов на сваях. Лачуги и высокие тротуары виднелись вокруг Плаца-де-ла-Викториа, где, чтобы ступить на мостовую, нужно было спуститься по ступенькам, которые так истерлись, что ребятишки с веселым гиком скатывались по ним, как по перилам.

В последние годы город разрастался в основном в западном направлении. В кварталах появлялись новые площади — места, где можно раздобыть товары, получить услуги, узнать новости. Улицы в западных кварталах еще не были вымощены брусчаткой; тротуары и указатели улиц встречались редко. В зависимости от времени года улицы могли превратиться в болото. Иногда ветер поднимал тучи пыли, что усложняло жизнь пешеходам.

Дома на окраинах города строились дешевые. На немногих свободных участках между строениями жители выращивали овощи, так что можно было подумать, будто это какая-то деревня.

Но если идти на восток, к реке, то вид разительно менялся: рабочие, служащие и нарядные дамы фланировали по мощеным улицам. Здесь уже были тротуары, хотя об освещении улиц пока приходилось только мечтать.

Однажды вечером Анна в очередной раз остановилась перед витриной одного из самых дорогих ресторанов города. Она часто там стояла, наблюдая за тем, как нарядные мужчины и дамы входят в заведение, а потом смотрела через окно, как они беседуют за столиками. Если изловчиться, можно было оставаться незаметной, и тогда тебя не прогонят. Анна ловко проделывала этот трюк, ведь ей так хотелось принять участие в роскошном представлении, которое разворачивалось каждый вечер за большими стеклами.

Стало прохладно, но Анна ничего не чувствовала. Она устала сильнее, чем обычно, была измождена. День выдался напряженный. Утром отец разозлил ее колкими упреками, мать и сестра беспрестанно жаловались. Днем, во время работы, она не отдыхала. Анна вычесывала лошадей, кормила их, чистила стойла. Один из конюхов попросил ее взглянуть на очень пугливую лошадь.

После того как работа в конюшне закончилась, Штефан Брейфогель задержал Анну и попросил ее убрать в конторе. Ей предстояло навести порядок даже на письменном столе.

В какой-то момент, когда рядом никого не было, Анна, дрожа, потуже затянула шаль, положила руки на полированную поверхность стола и стала любоваться маленькой статуэткой какой-то греческой богини, которую Брейфогель использовал как пресс-папье. Девушка с облегчением подумала о том, что Йорис Брейфогель уже несколько дней разъезжал по окрестностям в поисках земельного участка — Брейфогель-старший мечтал разводить овец, — и поэтому Анна могла беспрепятственно насладиться покоем и теплом конторы, не опасаясь поползновений Брейфогеля-младшего.

«Как давно я не размышляла о своем будущем! — задумалась Анна. — С тех пор как жизнь превратилась в ежедневную борьбу — борьбу за семью, борьбу за Калеба, которому не становится лучше». Она уже привыкла к тому, что ее красивый муж превратился в развалину. Ей нужно было свыкнуться с мыслью, что он умрет.

В следующий же миг, когда Анна стояла у полированного стола и смотрела сквозь чистое окно на двор, в ней зародилось стремление — желание жить так же. Она обязательно будет сидеть за таким же письменным столом и читать деловые бумаги.

Позже, днем, Кандида Брейфогель отправила Анну за покупками, из-за чего господин Брейфогель с ней повздорил.

— Это моя рабочая сила, — кричал он, — посылай своих девчонок! У тебя их предостаточно.

Анна все еще стояла немного поодаль, понурив голову и держа в руках корзину с покупками. Кандида Брейфогель возразила мужу резко и громко. Анна ничего не поняла. Она все еще недостаточно хорошо понимала испанский, когда на нем говорили слишком быстро. Потом двери распахнулись, но, вопреки опасениям Анны, Штефан Брейфогель ничего ей не сказал.

Анна озябла, пока рассматривала посетителей ресторана — красивых женщин в широких юбках из блестящих разноцветных тканей, расшитых шалях из тонкого льна и видных мужчин в дорогой одежде. Она видела брюнеток и блондинок, каштановые локоны и даже рыжую шевелюру, принадлежавшую, наверное, англичанке, которых в многонациональном городе было не так уж много.

Анна, в общем-то, уже давно рассчитывала быть дома, но просто не могла отвести глаз от яркого зрелища за большими окнами. Газовые лампы превратили зал в море огней. Опрятно одетые официанты сновали между столиками. Гости наслаждались вкусными блюдами, разговаривали друг с другом и смеялись. Да еще как смеялись!

Вглядываясь в их лица, Анна разрывалась от желания то ли рассмеяться вместе с ними, то ли залиться слезами. Это был другой мир, роскошь которого разворачивалась у нее на глазах. Мир, к которому она никогда не будет принадлежать. Анна еще не чувствовала себя настолько чужой в этой стране, как в тот день. Она быстро провела рукой по глазам.

Деньги к деньгам, — так говорил Калеб в хорошие времена, и они вместе над этим смеялись.

«Но ведь он был прав, — подумала Анна, — все так и есть: что бы я ни делала, все напрасно, как бы ни старалась, я не двигаюсь вперед. Но я хочу идти вперед».

Анна подняла руки и взглянула на царапины, шрамы и синяки. В тот миг она не смогла сдержать слезы. Вдруг она заметила движение, которое показалось ей странно знакомым. Девушка снова потерла глаза, потом присмотрелась внимательнее. Нет, она не ошиблась. За одним из крайних столиков сидел Юлиус. Он как раз повернулся к собеседнику, сидевшему слева от него. Этот костюм она видела еще на корабле — Юлиус надевал его на званый ужин у капитана, куда были приглашены только богатые пассажиры.

Анна уставилась на Юлиуса и не могла пошевелиться. Она напряженно смотрела, как он сидит и разговаривает. Его волосы были тщательно зачесаны назад. Он дружелюбно улыбался, двигался раскованно и изящно. Девушка наблюдала за тем, как Юлиус поднял хрустальный бокал с вином и поднес его к губам. Анна подумала о Калебе, которому становилось все хуже. Никто не знал, не умрет ли он в ближайшее время. Он становился все слабее, часто кашлял кровью и не мог встать с постели. Ходить в гости к Луке и Марии они не могли уже давно.

— Долго это не продлится, — коротко сказала мать. — И что ты потом будешь делать?

Анна не ответила на упрек Элизабет. Ее мать видела лишь свое горе. Изо дня в день она упрекала дочь в том, что та беременна.

— Анна, ты ли это?

Она вздрогнула. Девушка не заметила, как Юлиус поднялся со своего места и оказался перед дверью. Она медленно отвела взор от счастливых людей за стеклом. Юлиус стоял всего в нескольких шагах от нее, склонив голову набок. Его глаза расширились от удивления.

«Только не подходи ближе, — подумала она, — только не подходи ближе. Этого не должно случиться. Наши миры никогда не должны пересекаться. Нам не стоило знакомиться».

— Анна, — повторил Юлиус.

Ничего не ответив, она развернулась и бросилась бежать.

— С кем вы там разговаривали, господин Мейер?

Вернувшись на место, Юлиус принялся задумчиво ковырять стейк. Аромат трав и пряностей, который только что вызывал в нем приятное чувство, в один миг потерял для него всякую прелесть. Теперь Юлиус и смотреть не хотел на сочный кусок мяса, лежащий на тарелке. Аппетит окончательно улетучился. Решив не привлекать к себе внимания, Юлиус поднял голову и вздохнул.

— С человеком, которого, как я думал, знаю. С моей прежней родины. — Он вновь взял в руки нож и вилку.

— Это женщина?

Старый коммерсант, в конторе которого Юлиус работал с начала года, взглянул на него, вопросительно подняв брови.

— Да, с корабля. — Юлиус пожал плечами. — Но, наверное, я ошибся.

— Да. — Собеседник отрезал большой кусок мяса и отправил его в рот. — Обычная попрошайка, не так ли? — произнес он, жуя. — Таких в городе хоть пруд пруди. Повсюду натыкаешься на тунеядцев. Она хотела денег?

Юлиус взял бокал. Очевидно, его собеседник не заметил, что девушка убежала от него.

Он сделал глоток, потом отрезал кусочек мяса и положил его в рот. Юлиус жевал и думал о происшедшем. Он не ошибся: Анна стояла снаружи и наблюдала за посетителями ресторана. Она выглядела бледной и немного печальной. Худое лицо, впалые щеки. Не было никаких сомнений: для нее год после прибытия в Буэнос-Айрес прошел не очень удачно. Но где же она живет? Без сомнения, в каком-нибудь бедном квартале. А что делает ее муж? Анна так любила его, так много рассказывала о том, какой он энергичный и ревнивый. Что же с ними, черт побери, могло произойти?

Юлиус вздохнул и постарался вернуться к разговору, который теперь казался ему пустым, бессмысленным. Он нашел женщину, которую любил, хотя и не должен был этого делать, и снова потерял. Юлиус решил не отступать.



Глава третья


Анна стала осторожней. Она избегала ходить по богатым районам города. Она редко гуляла, а вечером больше не стояла возле ресторана, подсматривая за блестящим миром. Девушка чаще сидела с матерью и сестрой, шила и штопала одежду, зарабатывая еще несколько песо. Она старалась не обращать внимания на жалобы матери. Анна разговаривала с отцом, когда тот был трезв. Напрасно она пыталась больше разузнать о Густаве и Эдуарде. Очевидно, братья ушли из дому, крепко разругавшись с родителями, но больше девушка не смогла узнать ни от Ленхен, ни от Элизабет.

Ленхен все чаще уходила из дому. Она говорила о работе, которую хотела найти. Анна тоже пообещала себе вечером проводить свободные часы в поисках нового места. Место у нее было хорошее, но никто не знал, как долго Штефан Брейфогель разрешит ей выполнять мужскую работу, если узнает о ее беременности.

Поэтому Анна решила следить за объявлениями, прислушиваться к разговорам. Одна из проституток, женщина с коричневой кожей и курчавыми волосами, рассмеялась Анне в лицо, когда та на улице обошла ее стороной.

— Я тоже когда-то так делала, думала, что я слишком изящна для этого. Но знаешь что, девочка, я зарабатываю хорошие деньги. Я могу позволить себе все, что захочу, и мне не приходится красться, как воровке.

Анна с трудом поняла смысл этих фраз, произнесенных на испанском. Она не ответила, лишь туже затянула на груди шаль.

За следующим поворотом находилась пульперия, в которой ее отец пропивал почти всю зарплату. Сегодня еще рано, возможно, ей удастся уговорить его пойти домой и предотвратить самое худшее. Анна повернула за угол и замедлила шаг, направляясь к цели. В тот же миг ее сердце словно сковали холодные тиски. Оно замерло, а потом вдруг вновь забарабанило. Девушка словно в один миг лишилась сил и остановилась. Колени подкашивались, ноги дрожали, она вся стала словно из теста. Эту рожу она никогда не забудет. Это злое лицо запомнилось ей навсегда. Чувство страха, которое свинцовым грузом лежало у нее на сердце во время путешествия на корабле, вернулось.

«Пит, — подумала она, — это же Пит. Но где Михель?» Где был один, там неподалеку вертелся и второй. Ей нужно было уходить, и чем скорее, тем лучше, пока Пит не заметил ее.

Анна развернулась, но тут кто-то положил тяжелую руку ей на плечо. Анна едва не вскрикнула от ужаса. Она хотела вырваться и убежать, но ее схватили еще крепче. «Нет, — подумала она, — нет, пожалуйста, нет!»


— Анна?

— Эдуард?

Анна широко раскрыла глаза от удивления. Она так долго не слышала этого голоса и все же сразу узнала его. Со вздохом облегчения она повернулась. Ее колени до сих пор дрожали и подкашивались. Перед ней стоял хорошо одетый высокий мужчина и улыбался ей.

Эдуард…

«Я не видела его полтора года», — подумала Анна, не веря своим глазам. Ласковый взгляд карих глаз, который так нравился девушкам на родине. Большие, немного пухлые губы, свидетельствовавшие о веселом нраве, о которых нельзя было вспоминать не краснея, как говорила подруга Анны, Гуштль. Волосы, густые, темно-каштановые, как у всех Бруннеров, с рыжеватым оттенком, были длиннее, чем она помнила, и спадали на широкие плечи. Возможно, они были слишком длинные и выглядели несколько вызывающе.

Эдуард поправился, но, несмотря на это, Анне казалось, что ее брат изменился меньше, чем остальные члены их семьи. Он не выглядел так, словно страдает от голода или по вечерам беспокоится о завтрашнем дне. Эдуард выглядел хорошо. Анна разглядывала брата. Ей всегда нравился Эдуард. Они были близки, хотя он и был на десять лет старше ее. В Германии считалось, что чем взрослее человек, тем он опытнее. Старший брат всегда оказывался рядом, когда Анне нужна была его помощь. Он утешал ее, обрабатывал ее раны, полученные во время безудержных детских игр. Внезапно Анна почувствовала, что они ближе друг другу, чем когда бы то ни было.

— Рад тебя видеть, малышка, — произнес Эдуард и прижал ее к себе.

Ощущение доверия и близости вернулось, когда они стояли вот так, обнявшись. Анна почувствовала запах табака и алкоголя. Вскоре она заметила, что Эдуард снова ее разглядывает.

— Как у тебя дела?

— А как у меня могут быть дела?

Анна была бледна, под глазами расплылись темные круги. Это было заметно.

— Тяжело дома?

Анна лишь кивнула — она не хотела, чтобы брат услышал, как дрожит ее голос, когда она говорит о доме. Она несколько раз глубоко вздохнула.

— Почему ты оставил их одних? — спросила она, не сводя глаз с Эдуарда.

На его лице отразилась досада. Брат сжал руки в кулаки, потом разжал пальцы и вздохнул.

— Я никого не оставлял. Отец выставил меня и Густава за дверь.

— Почему?

Эдуард взглянул на Анну.

— Ты не поймешь этого, малышка, — ответил он.

— Объясни мне.

— Ему не понравился наш образ жизни.

Она хотела расспросить брата еще о чем-нибудь, но сдержалась. Было очевидно, что Эдуард не хотел говорить ей правду. Анна почувствовала, как в ее душе зарождаются обида и горечь. Может быть, им все еще удастся изменить? «Откуда у него такая одежда, — спрашивала она себя, — и чем он занимается?»

Но, возможно, ей не стоит слышать то, что он может ей сказать. Наверное, тогда бы Анна поняла, почему отец выгнал сыновей из дому. Девушка скрестила руки на груди. Она радовалась неожиданной встрече с братом. Только сейчас она с испугом заметила шелковую рубашку с украшенным серебряными песо пояском и темную куртку из шикарной ткани. По спине девушки пробежала дрожь. Анна подняла голову, словно этим хотела придать себе решимости.

— А где Густав?

— В пути. Он выполняет мое коммерческое поручение.

Только теперь Анна обратила внимание на других людей, которые за время их разговора подошли ближе и обступили Эдуарда.

Девушка нахмурилась. Ей было просто необходимо спросить его, она должна это сделать. Она обязана узнать, чем ее брат зарабатывает себе на жизнь.

— Чем ты занимаешься, Эдуард?

Он помолчал, потом ухмыльнулся.

— Разве мать тебе об этом не рассказала?

Анна покачала головой.

— Этого и следовало ожидать. — Эдуард осклабился. — Она всегда считала, что неприятности просто исчезнут, если долго лгать.

— Лгать?

Брат вдруг показался Анне ужасно усталым, и теперь она заметила новые морщины на его лице. Да, он постарел.

— Густав и я занимаемся делами, малышка.

Анна невольно взглянула на знакомых брата. Один из них был блондином, другой — брюнетом. У блондина на поясе висел нож, предплечье брюнета украшала татуировка. Анна вновь посмотрела на брата.

— Что это за дела?

— Тебе совсем не обязательно знать об этом, малышка. Если тебе нужны деньги, — Эдуард почти с мольбой посмотрел на нее, — я всегда готов помочь.

«Дела, — повторила про себя Анна, — дела. Вряд ли это что-то законное». Она опустила голову, потому что не могла больше смотреть на любимого брата.

— Это какие-то нечестные сделки, да?

— Нет, — медленно ответил Эдуард. — Пойми, я не хочу утонуть в дерьме. Я хочу лучшей жизни. Мне ведь тоже полагается немного счастья.

Немного счастья… Анна старалась не смотреть брату в глаза. Да, она тоже считала, что достойна счастья, но только не таким путем, только не так.

— Скажи мне, когда тебе понадобятся деньги, — повторил Эдуард.

— Нет, — произнесла Анна несколько поспешно и резко. Вдруг ей стало дурно. Она сглотнула слюну. — Нет, я не могу.


— Это моя сестра, — сказал Эдуард через плечо блондину, а черноволосый Джино в это время отошел и встал на углу улицы.

Элиас подошел ближе и смотрел вместе с Эдуардом вслед девушке, которая быстро удалялась.

— Я рад был с ней снова встретиться. Я думал, что хоть она не будет меня ни в чем обвинять. — Эдуард взглянул на Элиаса. Зрелый мужчина поджал губы и почесал за правым ухом.

— Дай ей немного времени.

— Да, я, наверное, так и сделаю.

Эдуард задумался. Его мать продолжала отказываться от денег, потому что боялась отца. Анна была более прагматичной, и он это знал. Эдуард сплюнул.

— Где Густав? Он уже давно должен был вернуться.

Элиас пожал плечами.

— Он в городе уже со вчерашнего дня.

Эдуард поднял брови. «Со вчерашнего дня, — повторил он про себя, — и до сих пор не повидал меня? Стал ли он серьезнее? Может, Джино прав и Густав не может руководить бандой? Гадюку всегда вскармливаешь сам, так недавно сказал неаполитанец». Эдуард старался не выказывать мрачных мыслей. На его лице появилась покровительственная улыбка. Он похлопал по плечу своего самого верного соратника — Элиаса.

— Пойдем выпьем чего-нибудь. В моем горле сухо, как в пустыне.


Мария стояла у большого стола в комнате, которая служила им и столовой, и гостиной, и спальней. Темные волосы она собрала в пучок и надела чистый фартук на хрупкое тело. Она добавила в бульон еще больше воды. Если были деньги, бульон получался наваристым. Тогда в доме были свежие ньокки, тальятелли, полента или фирменное ризотто Марии. Если денег не было, как сегодня (а такое происходило намного чаще), на обед подавался разбавленный бульон и черствый хлеб. И все-таки Мария улыбалась. Она налила бульон в жестяные миски, которые сослужили им хорошую службу во время плавания, и положила рядом с каждой по тонкому кусочку хлеба.

Все-таки они ели. Все-таки у нее была семья, а не так, как у Пелегрини, который во время путешествия потерял жену и троих детей.

Троих детей! Мария замерла. Это, наверное, ужасно — приехать совершенно одиноким в Новый Свет, о котором так много рассказывают. «Тебе никогда не стоит об этом забывать, — подумала она, — ты не одинока. За это ты можешь поблагодарить Бога».

Мария решила в ближайшие дни снова навестить Пелегрини. Вдруг она услышала снаружи тихий свист. Лука сидел на скамейке, прислонившись спиной к теплой стене дома, наслаждался красным заревом заходящего солнца и ждал ужина. Он был в хорошем настроении.

Утром он получил работу в порту. Нужно было закончить с погрузкой корабля, и тогда он принесет домой хорошие деньги. Они пополнят припасы и отложат немного песо на черный день. Потом на эти деньги Мария сможет купить курицу или хороший кусок мяса.

Из кармана фартука Мария достала сушеный перец чили — последний, который у них остался, — и раскрошила немного на почти размокшие кусочки хлеба. Завтра она сможет купить новый чили. Все хорошо. Мария испытала облегчение, и у нее на лице появилась улыбка. Девушка вынесла тарелку Луке на улицу.

— Спасибо, — сказал он, принимая ее, и ослепительно улыбнулся Марии.

По нему было видно, что он тяжело работал. Лицо и руки по-прежнему были грязными, хотя он тщательно вымыл их, громко фыркая. Лука с аппетитом съел несколько ложек бульона, а Мария в это время смотрела на улицу. Пасквилиани, которые жили через два дома от них, еще не садились ужинать. Через открытое окно было видно, как сеньора Пасквилиани нарезает овощи. Сеньор Пелегрини еще не вернулся домой. Дети Винонуэво убежали куда-то играть. Не в первый раз Сюзанна Винонуэво стояла перед домом, уперев руки в бока, и громко звала их.

Мария заметила, что Лука наблюдает за ней. Потом он поставил миску рядом с собой на скамейку и осторожно погладил Марию по левой руке.

— Ты снова думаешь об этом? — тихо спросил он.

Мария не могла отвести взгляд от Джулио и его сестры Джованны, которые бежали по улице к матери.

Она кивнула, поджав губы. Ей не хотелось отвечать, иначе она снова могла бы заплакать. Лука тоже не мог вымолвить ни слова, лишь печально смотрел на жену.

— Это не твоя вина, — сказала наконец Мария.

Она хотела, чтобы ее голос звучал увереннее. Маленькая Чиара, умершая во время плавания, была не первой и не последней. «Пелегрини потерял троих детей, — вспомнила девушка еще раз. — И жену».

Мария обхватила себя руками. Она никак не могла забыть маленькую дочку. Она не могла этого сделать, пусть даже Луке из-за этого было больно.

«Это не его вина, — подумала Мария, — мы тогда вдвоем принимали решение, и я готова была отправиться в путешествие. Я тоже этого хотела. Я хотела, чтобы у Чиары была лучшая жизнь». И вот теперь ее маленькая девочка лежала на дне океана. Мария даже не помнила, как волны поглотили крошечное тело, так тяжело ей было.

— Ешь, — тихо произнесла Мария, — я сейчас возьму тарелку и приду.

Лука кивнул. Мария надеялась, что ее муж не будет беспокоиться из-за того, ела она что-нибудь или нет. Случались дни, когда она часто думала о Чиаре и совершенно не чувствовала голода. Восемь месяцев жизни отвел Господь их малышке. После этого несчастья Мария так и не смогла забеременеть. Она вернулась в полумрак комнаты и взглянула на свою миску. Ее кусок хлеба уже совершенно размок. Когда девушка села за стол, ей на ум пришла старая неаполитанская колыбельная. Она тихо напевала себе под нос и скребла ложкой по краю жестяной миски. Эту песню она часто пела Чиаре, даже на корабле, когда девочка лежала у нее на руках. У нее была горячка. Тогда Мария отказывалась есть, лишь иногда выпивала немного застоявшейся воды, если Лука заставлял ее…

Мария сжала зубы. У двери вдруг послышался шум. Девушка подняла голову и увидела Анну.

— Можно войти? — спросила она.

Ее голос дрожал. Она плакала.

Мария налила Анне немного воды в жестяную кружку, приправив несколькими каплями сиропа. Потом девушки сели за стол друг напротив друга и некоторое время молчали.

Казалось, Анна не знает, с чего начать разговор. Она хмурилась, нервно вертела в руках кружку, потом сделала еще несколько глотков. Анна то смотрела Марии в глаза, то отводила взгляд. На ее щеках виднелись следы слез. Молодая итальянка ждала.

Лука оставил девушек одних. Снаружи доносилось тихое бряцание металла. Наконец все стихло. Сквозь распахнутую дверь можно было видеть, как переулок окрасился в темно-красные тона. В отвратительно пахнущих стоячих водах играли последние лучи заходящего солнца.

Утыканные гвозди´ками лимоны слегка заглушали в комнате запах разложения, который, в зависимости от направления ветра, становился сильнее или слабее.

— Я встретила Эдуарда, — наконец произнесла Анна.

Мария вопросительно взглянула на нее.

— Моего брата, — пояснила Анна.

— Эдуарда? И… — Мария подыскивала подходящие слова. — И теперь ты плачешь?

Слова Марии напомнили Анне о неприятном. Она провела ладонью по щекам и опустила руки.

— Ты знаешь моего брата, знаешь, чем он занимается? — спросила она, стараясь успокоиться.

Мария пожала плечами.

— Каждый это знает. Каждый знает, кто такой дон Эдуардо.

Слова Марии прозвучали для Анны как гром среди ясного неба.

— Но я-то этого не знала, — тихо произнесла она. — Понимаешь? Я не знала этого.

На какое-то время девушка замолчала, уставившись на неструганые доски, из которых был сколочен стол. По ее щекам вновь потекли слезы. Несколько слезинок упало на руку, лежащую на столе, оставив после себя мокрый след.

Мария потянулась через стол и погладила Анну по руке.

— Дон Эдуардо неплохой человек.

Анна покачала головой.

— Мои братья — преступники, — прошептала она, — поэтому отец и не хочет их видеть. Мне неизвестно, чем они занимаются на самом деле, но это что-то незаконное.

Ее голос дрожал. Анна начала всхлипывать. Мария поднялась, обошла стол и положила руку ей на плечо.

— Твои братья — это твои братья, — просто сказала она. — Что бы они ни делали. Ты любишь их, ведь это твоя семья.

Анна прильнула к Марии. Как приятно было ощущать тепло другого человека! Она так давно чувствовала себя одинокой! Анна думала о Калебе, который становился все слабее и уже практически не вставал с постели. Она вспоминала Эдуарда. Когда у него было время, он играл с ней, Густавом и Калебом. Тогда они были еще детьми. Ничто не могло их разлучить…

Анна села прямо, шмыгнула носом и снова вытерла слезы ладонью.

— Эдуард всегда относился ко мне хорошо. Он ведь самый старший из нас, ты же знаешь. Он часто играл со мной, хотя я была тогда еще совсем маленькой. Со мной и с Калебом.

Мария кивнула.

— Он хороший старший брат. Он любит свою младшую сестру.

Анна уставилась на жестяную кружку и отодвинула ее одним пальцем, чтобы потом снова притянуть к себе. «Может, Мария и права, что так говорит об Эдуарде?»

— У меня тоже есть старший брат. Я по нему очень скучаю, Анна, очень, очень, очень. Как бы я хотела, чтобы он был здесь, рядом со мной.

Анна кивнула. Наверное, ей стоило иначе смотреть на вещи: Эдуард был здесь, был рядом с ней… Она вдруг встала. Неожиданно взгляд Марии упал на живот Анны. Итальянка сначала засомневалась, но все же спросила:

— Ты ждешь ребенка?

Щеки Анны порозовели.

— Уже заметно? Моя семья знает об этом, но…

— Теперь и я это вижу. — Мария внимательно посмотрела на подругу. — И когда это случилось?

— В декабре, я думаю.

— И что говорит Брейфогель?

Анна потупила взгляд.

— Он еще не знает. Может, он думает, что я слишком много ем…

Она хотела, чтобы ее слова прозвучали серьезно, но не смогла не рассмеяться.

Мария тоже улыбнулась.

— Я помогу тебе, — сказала она потом. — Я умею обращаться с… bambini…

— С детьми. Спасибо.

Голос Анны стал почти неслышным. Девушки переглянулись, дружно рассмеялись и обнялись.

Что бы ни случилось, они были подругами.


Крепко держа мясо, Пит Штедефройнд отрезал кусок и сунул в рот. Пряный сок жаркóго тек по подбородку на расстегнутый воротник, пока он жевал. Чуть позже тарелка опустела, и Пит провел по губам тыльной стороной ладони, блаженно вздыхая. Дома он не мог позволить себе такой роскоши. Здесь он ел мясо, когда хотел, не только по воскресеньям. Пит достал языком остатки мяса из зубов, потом выудил из кармана жилетки заостренную палочку и продолжил это занятие с ее помощью.

Михель сидел напротив дружка и уплетал уже второй кусок. Дон Эдуардо действительно хорошо заботился о них. Из-под полуопущенных век Пит внимательно следил за противоположным концом стола, где сидел главарь со своими приближенными. Блондина звали Элиас, брюнета — Джино. Мужчины разговаривали. Редко, очень редко они поворачивались и смотрели на простой народ.

Нахмурившись, Пит внимательно изучал ближайших соседей по столу. Здесь сидели пареньки, в основном невысокие, курчавые, они занимались карманными кражами и кражами со взломом. Рядом сидели крепкие мужчины, которые охотно пускали в ход кулаки, а если было нужно, то и ножи. Среди разношерстной публики затесалась парочка женщин, вызывающие платья которых красноречиво говорили об их профессии.

Пит беспокойно заерзал на лавке. У него уже давно не было женщины, и иногда между ногами невыносимо чесалось. Он снова бросил взгляд на дона Эдуардо.

«Когда-нибудь, — подумал Пит уже не в первый раз за этот день, — на этом месте буду сидеть я. Я буду носить красивый костюм, покуривать после еды хороший табак и пить бурбон. Женщины будут глаза выцарапывать друг другу за то, чтобы посидеть у меня на коленях. А я еще буду выбирать, кого отвести в свою комнату. Буду есть вилкой и ножом, это выглядит невероятно роскошно. Остальные, — Пит все еще разглядывал гостей, — предпочитают довольствоваться крошками со стола дона Эдуардо». Но он не такой, он хочет большего. Это точно. Пит сунул зубочистку обратно в карман жилетки. Снова мимо стола пробежала служанка с подносом только что пожаренного мяса. Дон Эдуардо не мелочился: для асадо, как здесь называли мясо, жаренного на вертеле, забили быка; также в честь праздника зажарили двух ягнят и молочного поросенка. Пит взял еще мяса. Когда он отправил в рот кусок, его мысли вновь завертелись вокруг того, как бы пролезть в круг приближенных. Простые люди, такие как он, едва ли могли перекинуться с доном Эдуардо или его братом парой слов. Пит обшарил глазами комнату в поисках дона Густаво, младшего брата дона Эдуардо, с помощью которого надеялся проторить себе путь наверх. В последнее время Пит заметил, что дон Эдуардо был часто недоволен братом.

Несколько часов назад Густаво вернулся из долгой поездки. Вскоре после его прибытия из комнаты донеслась короткая, но ожесточенная словесная перепалка между братьями. Речь шла о новых делах, и разговор закончился ссорой. Пит стал жевать медленнее, пока искал глазами каштановую шевелюру Густаво. И вот он наконец разглядел его на другой стороне стола. Хотя место Густаво было в тесном кругу рядом с Эдуардо, тот сидел сегодня отдельно. У дона Густаво тоже были доверенные люди, которые сидели рядом с ним. Пит с упоением впился в кусок молочного поросенка. Когда слуги вновь проходили мимо, Пит опять схватил что-то и ущипнул свободной рукой маленькую брюнетку за зад.

— Ну что, повеселимся вдвоем?

Девушка рассмеялась, обнажив коричневатые зубы.

— Только в твоих мечтах, дорогой, только в мечтах.

Пит рассмеялся. Он не выказал досады. Чертова баба еще пожалеет о своем отказе: следующую встречу Пит превратит в ее самый страшный кошмар.


Несмотря на то что Эдуард мало выпил, у него болела голова. Он радовался, что после долгого дня оказался в своей комнате, где мог немного расслабиться. Со вздохом он наконец стащил с плеч пиджак и бросил его на спинку стула. Потом расстегнул воротник и пояс. Эдуард съел больше, чем следовало, но его люди должны видеть, что он может пить и есть, как настоящий мужчина.

Эдуард осторожными движениями массировал живот. К сожалению, он плохо переносил такие празднества. Возможно, из-за того, что бóльшую часть жизни голодал. Эдуард подошел к шкафу, взял бокал и бутылку со спиртным и налил себе. Резким движением он опрокинул в рот алкоголь и тут же почувствовал себя лучше.

Взглянув в зеркало, Эдуард на секунду испугался. «Ты стареешь, — мысленно сказал он себе. — Ты выглядишь так, словно жил слишком бурно и чересчур долго». Потом он повернулся к брату. Густав не сводил с него глаз с того момента, когда они вошли в комнату. Впервые Эдуарду было неприятно осознавать, что он старше, чем Густав.

Густав, несмотря на длинный вечер, выглядел все еще свежо. Было незаметно, что совсем недавно он проделал долгое путешествие. Все же он был на восемь лет младше. До его рождения мать потеряла много детей. Когда Густаву исполнилось два года, на свет появилась Анна, а потом и Ленхен.

Эдуард налил себе еще один бокал и залпом осушил его. «Все нити по-прежнему в моих руках, — подумал он. — Все решаю я. И пока что мои решения оказывались верными. Это единственное, что имеет значение». Братья Бруннеры неплохо зарабатывали взломами, кражами, уличными грабежами, сутенерством и небольшой контрабандой, объемы которой хотели увеличить. Эдуард пристально посмотрел в глаза младшему брату.

— Мы не будем расширять наше дело, Густав, не сейчас. Все идет хорошо, и пусть себе идет. Лучше действовать более осмотрительно.

Густав лишь молча взглянул на брата, и все же Эдуард заметил, как при слове «осмотрительно» тот нахмурил брови. Эдуард осуждающе посмотрел на брата, положившего ноги в сапогах прямо на новую кушетку, но ничего не сказал.

«Он хорош собой», — пронеслось в голове у Эдуарда. Раньше это совершенно не приходило ему на ум. Вьющиеся волосы доходили Густаву до плеч, они были чуть темнее, чем у других членов их семьи. А глаза, наоборот, были светлее, янтарно-желтые с золотыми вкраплениями. Черты лица правильные, губы немного полноватые, нос греческий. Так про него сказал когда-то Элиас, а он обладал обширными познаниями, чем всегда удивлял Эдуарда.

Сейчас же красивые, немного вызывающие губы Густава расплылись в презрительной ухмылке. Этим он хотел сказать: «Ты не доверяешь сам себе, ты стареешь. На твоем месте можно быть каким угодно — безрассудно жестоким, непредсказуемым, даже кровожадным, — но не мнительным, как старая баба».

— Это слишком большой риск, — сказал Эдуард, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее.

Густав фыркнул.

— Ты думаешь, люди идут за тобой, потому что им нравится твоя нерешительность? Ты думаешь, достаточно сидеть дома, отнимая доход и территории у других банд?

— А ты считаешь, — Эдуард указал пальцем на пол, — что они пошли бы за мной, если бы у них были пустые животы и карманы?

Густав пожал плечами.

Эдуард молча обернулся и снова взглянул на себя в зеркало. Это был переломный момент в его жизни. Эдуард не хотел возвращаться к прежнему существованию, к тяжкому труду и борьбе за выживание, но и новая жизнь оказалась непростой. И потом… Он вспомнил разочарование на лице Анны. Эдуард хотел бы сказать, что ему все равно, о чем думает его младшая сестра, но это было не так. Черт побери, он совершенно иначе представлял себе их встречу!

Густав убрал ноги с кушетки, на которой остались грязные следы, и встал.

— Ну, как хочешь.

Он направился к двери.

— Увидимся завтра, — сказал Эдуард, стараясь, чтобы его слова не прозвучали как приказ.

— Да, — коротко ответил Густав.

Эдуард прислушался к шагам младшего брата на лестнице, потом подошел к окну и стал внимательно наблюдать из-за шторы за темным переулком. Он видел, как Густав вышел из дома, как он оглянулся и повернул направо. Эдуард удивленно следил за изящными движениями брата. Вдруг Густав остановился. Кто-то, стоявший сбоку от входа, заговорил с ним. Но как Эдуард ни вглядывался, он не смог рассмотреть, кто это был.



Глава четвертая


Через zaguán, вестибюль, в доме Гольдбергов можно было попасть в первый патио. В центре второго патио находился фонтан, рядом виднелся aljibe[2], похожий на обычный колодец. Аljibe с каменными мурованными стенками могли позволить себе лишь богатые горожане. Там собиралась дождевая вода, которая стекала в патио с террас.

Хорошего друга семьи, слугу Юлиуса, сразу же после прибытия повели в частную гостиницу Гольдбергов, со второго этажа которой открывался вид на первый патио.

Молодой торговец подошел к большим окнам и увидел соседние дома и море вдалеке, по которому он приплыл. За спиной мягко светили газовые лампы. Со второго патио доносились женские голоса.

Юлиус подавил зевок. Накануне он долго разбирал бумаги в конторе. Когда его коллеги уже давно отдыхали дома или же предавались ночным развлечениям, он писал письмо семье Сантос, которую собирался вскорости навестить.

Он быстро и успешно влился в выросшую за последние годы немецкую колонию. Спустя несколько дней после прибытия Юлиус устроился на работу к Ведекинду в фирму «Линд и Ко». В первые дни Юлиусу пришлось привыкать к особенностям службы. Так, например, почту забирали дважды в месяц в частном доме почтмейстера. Получатели часами стояли во внутреннем дворике, ожидая, пока не распахнется дверь, после чего бросались вперед, выкрикивая имена и названия фирм и пытаясь выхватить свои письма. Поблизости открылось много немецких контор, например Адольфа фон Борриса из Любека, который обеспечивал продовольствием суда, и скупщика шкур Эдмунда Наппа. Крупные торговцы находились в хороших отношениях с английскими и американскими колониями с момента их возникновения, ездили в гости к местным жителям и женились на их дочерях соответственно положению в обществе. Но и влияния простых людей нельзя было отрицать. В большинстве своем это были ремесленники, мелкие торговцы и колонисты, владевшие поместьями.

Обедал и ужинал Юлиус в обществе «Тевтония» или в отеле «De L’Europe» на Авенида-де-Майо, в который стремились попасть многие торговцы благодаря превосходной кухне госпожи Розенберг-Нибур. В среде молодых немецких коммерсантов царило радостное настроение. Они часто собирались вместе, чтобы помузицировать, заняться гимнастикой или поужинать, выпивая при этом огромное количество шампанского. Зачастую такие вечера заканчивались какой-то совершенно сумасбродной затеей. Однажды они устроили скачки на закорках прямо на Плаца-де-ла-Викториа. Нужно было обогнуть Recova Nueva, новый портик. Оттуда две пары, «конь» и «всадник», должны были наперегонки добежать до собора. Но, прежде чем скачки закончились, появилась полиция и прервала веселье. На посту возле городского совета с винтовками наизготовку стояли солдаты, решившие, что начался путч. Позже все смеялись над сумасшедшими иностранцами — gringos locos.

Приятные воспоминания… Со вздохом Юлиус подумал о своей первой деловой поездке и об удивительных погодных условиях в середине января, то есть в разгар лета. Он ездил в Кордову. Уже в самом начале путешествия его охватила сильная лихорадка, Юлиус страдал от головных болей, упадка сил, отсутствия аппетита и сильного озноба. Ему пришлось принять большую дозу хинина. После утомительного недельного путешествия верхом он наконец прибыл в город, который сразу же пленил его. Извивалась Рио-Примеро, на берегах которой раскинулись зеленые сады и поля на фоне гор.

Но от вида местных гостиниц у Юлиуса по спине побежали мурашки. Это были tambos — постоялые дворы, — в которых кухни и туалеты были невероятно грязны и полны паразитов, поэтому бóльшую часть ночей он провел в кресле-качалке, а не в постели.

«Мое первое январское лето», — подумал Юлиус и усмехнулся. Он просто представить себе не мог, что в январе бывает так жарко, но на юге все наоборот: лето длилось до марта. Южный Крест висел на ночном небе. Чем дальше на север, тем жарче, потому что приближаешься к экватору. Южные ветра несли спасительную прохладу.

Юлиус мимоходом подумал о Дженни и об их первых днях в гостинице «Дель Норте», вспомнил, как они с малышкой обследовали город: театр, немецкий клуб, гимнастический союз и даже хор. В первые дни они не переставали удивляться. Хаотичное движение и крики на улицах их тоже изумляли. Повсюду слышалась незнакомая речь и мелькали чужие лица.

— Те, кто не живет в городе, называют стук колес по брусчатке адским грохотом, — позже с улыбкой объяснила им госпожа Гольдберг.

Буэнос-Айрес был чужим городом, таким же, как и другие европейские города. Вблизи Плаца-де-ла-Викториа в салонах мод предлагали роскошную французскую одежду, а богатые горожане разъезжали в открытых четырехместных колясках, хвастаясь новыми нарядами. Европейские товары беспрепятственно попадали в развивающийся город прямо из порта, и лавки переполнялись новинками. Открывались кондитерские и чайные салоны для высшего общества. Дамы могли часами ходить по магазинчикам, в которых вовсе не обязательно делали покупки — там было место для встреч.

Юлиус задумчиво вздохнул. Он не оставил без внимания ни один уголок города. Иногда ему казалось, что все случилось только вчера. А потом Юлиус вдруг снова удивлялся многонациональной толчее на улицах города: европейцы, среди которых преобладали бледнокожие французы и немцы, как он сам, загорелые итальянцы и испанцы, веснушчатые жители британских островов, а кроме того, сирийцы и criollos, как здесь называли белых, родившихся в Аргентине, немного негров и еще меньше индейцев. Потом Юлиус прислушивался к многообразию языков и голосов, словно слышал их впервые.

Первый план Буэнос-Айреса представлял собой узор в виде квадратов, составленных из пересекающихся под прямым углом улиц. Только одно место осталось без изменения — центральная Плаца-Майор, сегодняшняя Плаца-де-ла-Викториа. Отсюда расходились главные дороги: дорога в порт Риачуэло и пути на север и на запад.

Буэнос-Айрес, как рассказывал Юлиусу господин Гольдберг, стал городом только в XVIII веке. В то время наконец был достроен Cabildo — городской совет, Teatro de la Ranchería и консульство.

В конце XVIII века построили рынок и большой собор, открытие которого постоянно откладывалось. Возвели монастыри в честь святого Доминика, святого Игнатия и святого Франциска. В одноименных районах и сегодня можно встретить иностранных коммерсантов и новоприбывших, желающих посетить клуб «Résidents Étrangers» и Аламеда, как называли место для прогулок над рекой Ла-Платой. Именно здесь прохаживались зажиточные горожане. Вскоре рост города значительно ускорился, цены на землю резко возросли. Городские кварталы заселялись все плотнее и плотнее. Строились новые дома, преимущественно вдоль старых дорог.

Стало сложно обойти весь город пешком, и в середине века проложили трамвайные линии, которые позволили горожанам передвигаться быстрее. Тот, кто не мог приобрести билет, просто запрыгивал на ходу на подножку.

Юлиус наклонился ближе к окну. «Бывают дни, — подумал он, — когда кажется, будто долгое путешествие было совершено в другой жизни и я живу здесь с рождения».

Тихие шаги, позвякивание и шорохи за спиной свидетельствовали о том, что горничная госпожи Гольдберг накрывала стол для послеобеденного чая. Юлиус обернулся и кивнул ей. Девушка, наполовину индианка, стала первой коренной жительницей Аргентины, которую увидел Юлиус. Он смотрел на нее с некоторым любопытством, чего все еще стыдился. В детстве он много читал о путешествиях. В какой-то степени Юлиус представлял себе первую встречу с индейцами иначе. Он улыбнулся, вспомнив о том, как рисовал в воображении низкорослых аборигенов, из лап которых он вырывает красивую девушку и возвращает ее родителям. К сожалению, в Буэнос-Айресе индейцев осталось мало, и ни один из них не отвечал тем представлениям, которые были у Юлиуса в юности.

Скрипнула столешница, а потом наступила тишина, которую нарушало лишь жужжание мухи. Она снова и снова билась о стекло. Юлиус услышал, как открылась дверь. Раздались радостные возгласы, и кто-то быстро прошел по паркету. Юлиус обернулся и протянул руки.

— Дженни!

— Юлиус!

Малышка бросилась к нему, и Юлиус подхватил ее на руки и завертел вокруг себя. Дженни рассмеялась. Молодой человек поставил ее на пол и внимательно осмотрел. Ничто в ней уже не напоминало о маленьком исхудавшем ребенке с корабля, кроме рыжей копны волос и зеленых глаз, которые смотрели на мир немного серьезнее, чем можно было ожидать от девочки такого возраста. На Дженни было изящное светло-голубое платье, из-под юбки выглядывали кружевные штанишки, а на ногах красовались блестящие ботинки с бантами. Волосы были заплетены в косы и красиво уложены вокруг головы. Взгляд Юлиуса упал на темноволосую худую женщину, которая вошла в комнату вслед за Дженни.

— Госпожа Гольдберг, простите меня, пожалуйста. — Он поклонился.

Изящная брюнетка улыбнулась.

— Я надеюсь, у вас все хорошо и Дженни больше не доставляет вам хлопот, — продолжал Юлиус.

Госпожа Гольдберг, все еще улыбаясь, покачала головой.

— Как может такой ангел доставить хлопоты?

— Да, как я могу доставить хлопоты тете Рахель? — тут же вмешалась Дженни. Она снова повернулась к Юлиусу и возбужденно схватила его за рукав. — Ты знаешь, я теперь и в школу хожу.

— В евангелическую школу, — уточнила Рахель Гольдберг. — Присаживайтесь, пожалуйста, — сказала она Юлиусу.

Юлиус не отказался от предложения, заметив, что госпожа Гольдберг жестом велела служанке принести чай. Рахель Гольдберг и ее муж были членами небольшой еврейской общины Буэнос-Айреса. Они попали в город вскоре после свержения диктатора Хуана Мануэля де Росаса[3] и, будучи деловыми партнерами фирмы «Коэн, Леви и Ко», быстро сделали состояние.

После того как Дженни пожила с Юлиусом несколько недель, как-то на прогулке по набережной Аламеда он познакомился с Рахель Гольдберг. Госпожа Гольдберг и Юлиус быстро нашли общий язык и проговорили около часа. Рахель сумела завоевать доверие Дженни, и ее манера общения сразу же понравилась Юлиусу.

Уже в первый день знакомства ему в голову пришла мысль о том, что госпожа Гольдберг сможет стать хорошей приемной матерью для девочки. Еще несколько дней он противился этой идее, но в конце концов согласился. Рахель Гольдберг была бездетной, и ее это очень сильно огорчало. Она с радостью приняла маленькую девочку.

Юлиус вновь взглянул на Дженни, которая уселась тем временем на стул и стала болтать ногами. Юлиус радовался тому, что она выглядит посвежевшей и здоровой. Рахель Гольдберг тоже была счастлива, насколько он мог судить по ее улыбке, с которой женщина смотрела на Дженни.

— Вчера я не видела вас у Крутишей, — неожиданно произнесла она тоном хозяйки дома.

— Мне очень жаль, — Юлиус отставил чашку с чаем, — обычно я не отказываю себе в удовольствии насладиться музыкой, но вчера у меня было очень много дел.

— Вы многое пропустили. У госпожи Крутиш, бесспорно, чудесный голос. — Госпожа Гольдберг откинулась на спинку стула и рассмеялась. — Мой муж стал свидетелем того, как наша соловушка обескуражила соперниц, выводя свои трели. Он все время твердит, что это феноменально. Кстати, вы знаете, что она — дочь Беренов из Гамбурга?

Юлиус кивнул. Он уже успел насладиться знаменитыми вторниками в доме Крутишей, у которых собиралось избранное немецкое общество и влиятельнейшие аргентинские семьи. В немецкой колонии с удовольствием музицировали, и Юлиус убедился в том, что талантливому пианисту были открыты все двери. Музыка объединяла людей, которые вдали от Германии обрели новую родину или только надеялись это сделать. В 1861 году возникло хоровое общество «Тевтония». В принадлежащем ему ресторане, расположенном по улице Кангальо, напротив Иглесиа-де-ла-Мерсед, можно было отменно пообедать или поужинать. В гимнастическом обществе Юлиус завязал первые знакомства.

Молодой человек заметил, что госпожа Гольдберг улыбается ему с противоположного конца стола.

— Надеюсь, вы понимаете, что я не могу отблагодарить вас в должной степени за это сокровище, — произнесла она не в первый раз. Юлиус тоже улыбнулся, взглянув в глаза Рахель Гольдберг. — Теперь я не могу представить жизни без Дженни, — тихо продолжала госпожа Гольдберг.

— Да, — сказал Юлиус, — я прекрасно понимаю, что вы чувствуете.

Ведь он тоже не мог представить себе жизнь без Дженни. Но был еще один человек, по которому он болезненно скучал, — Анна.


Корасон села за туалетный столик, который все еще выглядел как новый. Его прислал Карлос, мужчина, у которого она жила. Он защищал ее, и ради него она выходила на улицу.

— Это тебе за то, что ты зарабатываешь хорошие деньги, — произнес он с ухмылочкой, глядя на нее холодными глазами, отчего ей всегда становилось не по себе.

Корасон знала, что ей нельзя было влюбляться. Знала, что это не нравилось Карлосу, и до сих пор даже не думала об этом. Когда дела шли хорошо, она могла выбирать клиентов. Если после полудня у нее не было ни одного песо, приходилось принимать всех: грязных мужчин, грубых мужчин, мужчин, которые пришли прямо с работы на скотобойне и отвратительно воняли. Моряков…

Если бы она не влюбилась, то и опасности никакой не было бы, но все изменилось. Все изменилось, когда она увидела его. Ей говорили, что он опасен, но рядом с ним никакая опасность ей не угрожала. С ней он всегда был нежен. Он был самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела, — темно-каштановые волосы, отливающие золотом глаза и светлая кожа. Корасон любила, когда он играл мускулами, надевая сорочку через голову, любила его узкие бедра, пояс с серебряными песо и изукрашенный нож, который он клал возле кровати, расставаясь с ним только тогда, когда они любили друг друга.

Потому что именно это и случилось с ними: они полюбили друг друга. Это не было животным актом ради того, чтобы зазвенело серебро в кошельке. Корасон любила этого мужчину. Любила его тело, запах, вкус его кожи.

Другие девушки говорили, что этому никогда не бывать. Что нет на свете женщины, которую бы он полюбил. Что никто не придет и не вытащит ее из болота скверной жизни, потому что она всего лишь маленькая деревенская девчонка, у которой чересчур темная кожа и косые глаза. Какая-то грязная метиска. Но потом пришел он. Он все же пришел. Он стал ее мессией.

Корасон взяла щетку с посеребренной рукояткой, которую он ей подарил, и стала аккуратно расчесывать черные гладкие волосы. Потом она взглянула на свой нос — он всегда казался ей крошечным по сравнению с широким и плоским лицом с маленькими черными глазками. Но это больше не беспокоило ее с тех пор, как он обхватил ее лицо крепкими теплыми ладонями и тихо пробормотал ласковые слова. У нее были клиенты, теперь уже немного, но они были. Им не нравилась ее внешность, он же, казалось, ее любил. Снова и снова его руки скользили по ее коже, словно он радовался контрасту их тел. Сейчас, не говоря ни слова, он наблюдал за тем, как она сидит перед зеркалом обнаженная, лишь на шее повязана шелковая красная лента. Корасон повернулась к нему.

— Хочешь рома, Густаво?

Он покачал головой. Она уже заметила, что он не употреблял дурманящих веществ. Он сел на кровать и похлопал рукой рядом с собой.

— Иди сюда, Корасон.

Девушка встала, подошла ближе, виляя бедрами, как ему нравилось. Она любила, когда Густаво смотрел на нее так, словно она сокровище. Тогда она чувствовала, что ее ценят, чувствовала себя легкой, как птица, которая может улететь куда угодно.

Но она больше никуда не хотела лететь.

Корасон раздумывала, не сказать ли ему о том, что у нее уже давно не было месячных, но все-таки решила промолчать. Сегодня они должны принадлежать только друг другу. Густаво еще слишком рано знать о ребенке.



Глава пятая


Калеб умер. Анна все время повторяла про себя эти слова, но так и не смогла до конца их осознать. Она понимала, что рано или поздно это произойдет. Со времени ее приезда прошло почти полтора года. За последние недели состояние Калеба значительно ухудшилось, с каждым днем ее муж становился все слабее, хоть и старался казаться таким же веселым, каким был когда-то. Каждый раз, когда Анна садилась у постели больного, она вспоминала, с каким возбуждением он рассказывал ей о своих планах. Она думала о его энтузиазме.

— А пампасы, Анна? Они такие огромные, что ты не увидишь ни конца ни края, только небо, такое высокое, что можно почувствовать Бога. И ты не сможешь сказать, где кончается земля и начинается небо. Многие, я слышал, теряли рассудок, когда видели это, но только не ты, Анна. Только не ты! Представляешь, там столько земли, что даже нам что-нибудь дадут. — Калеб весело рассмеялся, а потом пнул сучок, лежавший на краю дороги. После короткой паузы он задумчиво добавил: — Или я буду работать резчиком. Я люблю работать с деревом.

Анна поджала губы. Они мечтали о многом — и ничего не воплотилось в жизнь. Накануне отец снова грубо напомнил ей о том, что для нее ничего не изменится к лучшему.

— Они обещали бесплатный переезд, бесплатный земельный пай, финансовую поддержку, а что теперь? — Он поднял мозолистые руки и громко рыгнул перегаром. — Ничего нет, совершенно ничего. Нам ничего не остается, кроме как пробиваться с трудом. Конечно, везде можно найти работу, но у нас нет клочка земли, который можно было бы назвать своим, потому что все заграбастали эстансиеро. И среди них есть немцы. Да-да, наши земляки. Они ловко разделили между собой хорошие земли, они ведь не хотят конкуренции, особенно с такими, как мы. Может быть, они позовут нас работать батраками, но этим можно было заниматься и в Германии, и там, по крайней мере, было не так жарко. В новой стране можно найти только дерьмо. Взгляни на этот Буэнос-Айрес, на эту клоаку без канализации. У нас на родине в любом коровнике пахнет лучше. — Он сплюнул.

Анна с тихим вздохом опустилась на единственный табурет. Ее тело вдруг отяжелело, движения стали медленными. Она подумала о Калебе, о том, как он мучился, но ее глаза так и остались сухими. Прошла уже неделя после его смерти, и Анна давно выплакала все слезы.

Она осторожно положила руку на округлившийся живот. Должно быть, это произошло ночью, но только вечером следующего дня они обнаружили Калеба на окровавленных простынях, потому что, когда они уходили утром на работу, ни у кого не нашлось времени заглянуть в его комнату, а пьяный Генрих спал беспробудным сном. Когда заметили, что Калеб мертв, его тело уже окоченело. Анна сидела у постели мужа и молча смотрела перед собой в одну точку. Спустя некоторое время из ее глаз потекли слезы — из-за того, что случилось; из-за того, что ей больше не выразить Калебу свою любовь; из-за того, что он никогда не увидит ребенка. И в то же время Анна расплакалась от страха, не зная, что будет с ней дальше. Сможет ли она работать на месте того, кто умер? К тому же последние недели Анна уже не могла трудиться в полную силу. Дрожа от страха, она попросила Брейфогеля отпустить ее на несколько часов, чтобы похоронить мужа.

— Прими мои искренние соболезнования, — произнес Штефан Брейфогель и задумчиво взглянул на девушку, сидевшую по другую сторону стола. — Ты не хочешь мне еще что-нибудь сказать? — неожиданно спросил он.

Анна неуверенно посмотрела на него. Брейфогель указал пальцем на ее живот.

— Ты… ты… Ну, я предполагаю, что у тебя скоро будет ребенок. Я тоже когда-то испытал такую радость. Давно это было, но я помню, какой неповоротливой и бесформенной тогда была Кандида.

Анне показалось, что ее ударили в солнечное сплетение. Она старалась подыскать слова.

— Я, — запинаясь, начала она, — я думала… То есть вы раньше ничего не говорили, и я подумала… Я ведь всегда хорошо выполняла работу.

Штефан Брейфогель покачал головой.

— Это исключено, я не позволю тебе и дальше работать у меня. Что подумают люди? Они и так смеются над тем, что я взял в конюхи женщину.

Анна почувствовала, что дрожит.

— Я же все время хорошо работала.

— Но теперь… все слишком далеко зашло.

Штефан Брейфогель откинулся на спинку кресла.

«Бог мой, — подумала Анна, — мне так нужна работа! Мне все равно, что подумают люди, если бы вы только позволили мне остаться. Я буду работать, сколько смогу». Она постаралась сдержать слезы, но ей это не удалось. Теплые капли катились по щекам.

— Пожалуйста! — умоляла она.

Брейфогель снова покачал головой.

— Я больше ничего не могу для тебя сделать, Вайнбреннер. Я не могу больше смотреть на твое положение сквозь пальцы. Ты не оставляешь мне выбора.

— Пожалуйста! — повторила Анна, ненавидя свой дрожащий, умоляющий голос.

Штефан Брейфогель еще раз покачал головой.


Выходя из конторы, Анна ничего не видела из-за слез.

— Мне очень жаль, — все еще звучал в ее ушах голос Йориса Брейфогеля, — я бы охотно помог тебе, но…

Не поворачивая головы, Анна чувствовала, как Йорис провожает ее взглядом. Она ничего не ответила. Она не станет на него смотреть и разговаривать с ним. Но вдруг он схватил ее за левую руку и в тот же миг толкнул девушку к стене и прижал.

— Не будь такой заносчивой, бабенка! — Он бросил презрительный взгляд на ее живот. — Может, я навещу тебя, когда ты будешь одна. Так что не думай, что ты в безопасности.

Анна с гневом взглянула на него. Хотя от страха она чувствовала себя плохо, но смогла вырваться и побежать дальше, домой. Ее уже давно не тошнило, но в тот вечер вырвало после ужина.

Спустя две недели родилась Марлена.


В первые дни после родов Анна чувствовала, что дочь забрала у нее последние силы. Когда спустя неделю она снова появилась в конторе Брейфогеля, твердо решив вернуться на свое место, там уже работал только что прибывший из Европы парень.

— Он хорошо выполняет работу, Анна, — сказал Брейфогель, — лучше, чем ты.

Анна избегала смотреть в глаза Йорису Брейфогелю, который всецело был на стороне отца. Во время разговора со Штефаном Брейфогелем ей удавалось держать себя в руках. Но дома Анна разрыдалась. Она плакала так, как плачет впервые маленькая девочка, но в этот раз она не чувствовала облегчения. Анна была обессилена.

«Я опустошена, — подумала она, — у меня больше не осталось сил».

Откуда-то издалека послышался голос бранящейся матери. Не разбирая ни слова, Анна знала, что та жалуется на судьбу и упрекает во всем старшую дочь. Ленхен же сидела на скамье возле сестры и нежно гладила ее по спине. Когда голос матери наконец стал тише, Анна обратилась к Ленхен.

— Ах, Ленхен, — всхлипнула она, — что же мы теперь будем делать?

Рушилось все, что Анна с таким трудом строила несколько месяцев после своего приезда; все утекало сквозь пальцы, как вода. Каждый день она чувствовала, что делает один шаг вперед и тут же отступает на два шага назад. И у нее складывалось впечатление, что двигаться дальше уже невозможно.

Анна снова всхлипнула. Все надежды, которые она лелеяла, внезапно оказались ничтожными, глупыми мечтами маленькой девочки. Она взглянула на Ленхен. Младшая сестра заплетала волосы, которые спадали ей на плечи, в косы и теперь сжала зубами конец одной из них. В семье у нее одной были голубые глаза.

— Все наладится, Анна, вот увидишь, все станет лучше, — сказала Ленхен.

Анна кивнула, но сама уже не верила в это. Она устала. Она больше не хотела ничего делать, только заснуть и все забыть. Даже мысли о смерти не казались ей теперь такими уж страшными. Впервые в жизни Анна целый день пролежала в постели. Ей хотелось просто лежать и не шевелиться.


— Ты нужна ребенку, — проговорила Мария, которую позвала Ленхен. Подруга сидела рядом с Анной.

Девушки поили роженицу бульоном с размоченными в нем сухарями. Не важно, спала Анна или бодрствовала, одна из них всегда оставалась у ее постели. Когда Марлена плакала, Мария или Ленхен подносили девочку к Анне.

Тишина поначалу очень давила на нее. Но через некоторое время Анне стало даже нравиться, когда губы малышки касались ее сосков и дочка начинала жадно сосать молоко. Анна завороженно наблюдала за Марленой. Иногда мать тонула в серых глазах дочки, гладила ее круглые щеки и крошечный нос. Ребенок казался ей совершенством, маленьким чудом — наследством Калеба.

И вскоре, когда Анна прикладывала ребенка к груди, ее душа уже не болела. Боль ушла, чувства притупились. Мария стала рассказывать Анне истории о Калебе, о его первых днях в Новом Свете, истории, которые он уже никогда не смог бы ей рассказать. Вечером молодая итальянка уходила прежде, чем Генрих Бруннер являлся домой.

— Я ведь не нравлюсь твоему отцу, — ответила она, когда Анна как-то попросила ее остаться.

Анна хотела возразить, но ей ничего не пришло на ум. Мария была права.

В конце недели Ленхен снова вышла на работу, и Анна сожалела о том, что больше не может проводить с ней много времени. Ей нравились их разговоры.

Анна все еще чувствовала себя уставшей, но теперь хотела бороться дальше. Еще не пришло время сдаваться.

Следующие несколько недель деньги в дом приносили Элизабет и Ленхен, и даже иногда Генрих, если женщинам удавалось отобрать у него заработок, прежде чем он его пропьет. Но безысходность преследовала их изо дня в день, денег ни на что не хватало. Чаще всего они ели дважды в сутки. Иногда Генрих, когда был трезв, даже придвигал свою тарелку старшей дочери.

— Тебе необходимо есть, — ворчал он. — Ты должна кормить младенца, тебе нужно нагулять жирок на ребрах.

Анна еще никогда в жизни не была такой худой. Ребра выпирали из-под кожи, торчали тазовые кости и ключицы. Волосы потеряли блеск, кожа стала бледной.

Вопреки ожиданиям, Генрих гордился своей первой внучкой, тогда как Элизабет видела в маленьком кричащем свертке лишь лишний рот. Именно Генрих качал малышку на руках, если у него было время. Он даже стал реже ходить в пульперию, где с помощью алкоголя пытался забыть тяготы жизни.

В один прекрасный день Анна приняла решение. Вопреки намерениям держаться подальше от Юлиуса, она отправилась на поиски своего попутчика. Но куда бы она ни ходила — в Сан-Тельмо, на набережную Аламеда, где гуляли богатые люди, на Плаца-де-ла-Викториа, перед городской ратушей или собором, — Юлиус как сквозь землю провалился. Она больше не встречала его ни в ресторане, где случайно его заметила, ни в порту, ни на богатых улицах, ни в парках. Анна вспомнила о Виктории, но и о ней она совершенно ничего не знала, кроме того что семья Сантос живет на севере страны.

Однажды, когда после завтрака стало понятно, что об ужине нечего и думать, Анна решила отправиться к братьям. Она поклялась ничего у них не брать, но что толку от такой клятвы, когда пухнешь с голоду?

Эдуард принял ее с улыбкой. Анна обрадовалась, когда он дал ей обещанные деньги, не задавая лишних вопросов. У нее не было выбора, и все же Анна боялась, что допустила большую ошибку.

Часть третья


Санта-Селия





Апрель — октябрь 1865 года



Глава первая


Первые гости стали прибывать на громадное подворье Сантосов в Сальте сразу после обеда. Сначала они, истекая пóтом, собирались во дворе эстансии Санта-Селия, потом их вели через патио в роскошный зал для приемов. Маленькие служанки-индианки, покорно склонив головы, под скромное музыкальное сопровождение нанятой капеллы разносили на подносах гостям прохладительные напитки и закуски. Потом прибывшие направлялись в небольшую столовую, которая была особенно роскошно украшена в честь празднества. Сюда приносили деликатесы за деликатесами, пока гости не насытятся.

Всего через два часа хозяйка вечера, Виктория, которая несколько недель ждала этого торжества, с трудом сдерживала зевоту. Чтобы избежать болтовни и сплетен, она удалилась на веранду. Стояла середина апреля. Лето уже кончилось, но Виктории все же было жарко в тяжелых парадных одеждах. Она уныло обмахивалась веером.

Из зала доносились голоса женщин и пожилых мужчин, задержавшихся там, чтобы рассказать истории из своей героической жизни. Дон Рикардо, свекор Виктории, вскоре после застолья ушел куда-то со своими деловыми партнерами. Среди них были сеньор Кастро, один из известнейших торговцев мулами в провинции, Франциско Центено и Мигель Алварадо Гомес — все без исключения являлись членами высшего общества Сальты.

Конечно, не могла не прийти и семья Урибуру, которая, как и все богатые жители Сальты, зарабатывала деньги горными разработками, с одной стороны, а с другой — торговала вьючными животными и занималась вывозом хинной коры с восточных склонов Анд, а также, с недавних пор, экспортом драгоценных металлов через океанские порты в обмен на европейские товары. Их не раз подозревали в контрабанде серебра. Конечно, говорили и о том, как бы получше наладить торговлю боливийскими товарами. В связи с этим было бы недурно проложить железную дорогу через Тукуман, Сальту, Жужуй и оттуда до Боливии.

Виктория широко зевнула. Со двора доносились громкие голоса друзей ее мужа, временами их заглушал раскатистый хохот или мычание быка. Девушка снова вздохнула. Она была сыта по горло тем, как семидесятилетние стариканы заглядывают ей в декольте, разговорами с их почтенными женами о том, как вяло течет у них жизнь между десертом и ничегонеделаньем. В Сальте дамы из высшего общества не занимались ничем, за исключением, возможно, пары учительниц. Но о женщинах, которые пытались коротать досуг за вышивкой, здесь говорить было не принято. Они не получили бы приглашения в Санта-Селию.

«Господи, — поджала губы Виктория, — как же я ненавижу эту ложь и глупость!»

— Глупость, — пробормотала она себе под нос еле слышно, — жалкую глупость и ложь. Это просто невозможно выдержать.

Виктория не могла припомнить, видела ли когда-нибудь столько наивных людей в одном месте. Эти женщины ничего не знали, ничем не интересовались и гордились этим. Каждый день поздним утром, после тщательных приготовлений, дамы выходили на улицу — это Виктория узнала, когда жила в городском доме семьи Сантос. Женщины постарше одевались в черные, молодые — в светлые платья. Они шли в сопровождении слуги, который нес подушку или скамеечку. Шли они в одну из главных церквей Сальты, собор на Плаца-Сан-Франциско на востоке или на Плаца-Мерсед на западе. За молитвой и исповедью следовала обеденная трапеза, а потом — сиеста. И только после этого, отойдя от утренних переживаний и долгого дневного сна (Виктория пренебрежительно хмыкнула), они шли на площадь поболтать или встречались в одном из галантерейных магазинов, чтобы купить новые кружева или ленты для платьев и чепчиков.

Виктория энергично обмахивалась веером. Болтовня с матронами не доставляла ей удовольствия. И, конечно, проклятый чужой язык часто становился камнем преткновения, потому что ей никак не удавалось его освоить. Виктория не могла разговаривать так же свободно и непринужденно, как дома. На корабле, в отличие от Анны, она чувствовала себя уверенно. Виктория знала, как трепетно относится к ней Умберто, как он ее бережет. Девушка сложила веер и вновь развернула его.

Сейчас она не могла бы сказать, что ей так уж весело с мужем. Вскоре после приезда Виктория заметила в нем первые перемены. Поначалу она списывала все это на необычную обстановку. В конце концов, новым здесь было все: жизнь на эстансии, расположенной посреди громадного земельного участка; толпы людей за работой; первая встреча с коренными жителями страны; жара; холод; насекомые-паразиты; непривычные звуки; распорядок дня; жизнь в роли невестки доньи Офелии — гордой испанки, как называла ее про себя Виктория.

У девушки похолодела спина, когда она впервые увидела Офелию Сантос у главного входа в дом, в сером с отливом, полностью закрытом платье с кринолином. На лице — словно нарисованная улыбка. Хозяйка поприветствовала невестку легким поцелуем в щеку. Виктории чудилось, что она держит за руки фарфоровую куклу, — такой изящной и хрупкой ей показалась донья Офелия. Но взгляд у доньи был словно стальной, неуступчивый и такой неуловимый, что Виктории сразу стало не по себе. Она уже начала думать, не мерещится ли ей все это. «Эта женщина не может меня ненавидеть, — пронеслось у нее в голове, а по спине вновь пробежал озноб. — Она ведь меня даже не знает».

Первые недели сразу после приезда принесли слишком много нового, чтобы замечать какие-либо изменения. Поэтому Виктория гораздо позже обратила внимание на то, как часто уходит Умберто. Вскоре он стал проводить ночи на южной окраине Сальты, в доме, о котором даме не подобает говорить в приличном обществе. Тогда они все же иногда обменивались парой дружеских фраз. После рождения дочери Эстеллы в сентябре 1864 года Умберто почти полностью потерял интерес к жене. Любовь — общение с ней, как он это называл, — превратилась в обязанность. Виктория быстро заметила, с какой радостью донья Офелия приняла эти изменения в отношении сына к нелюбимой невестке. Однако Умберто вдруг снова стал проводить время с женой.

— Надеюсь, она умеет производить на свет не только девочек, — коротко бросила донья Офелия после рождения Эстеллы.

Вскоре после этого у Виктории случился выкидыш.

— Она ни на что не способна. Это был неправильный выбор, — пробормотала вполголоса донья Офелия, когда Виктория, еще слабая и охваченная печалью, снова завтракала с семьей.

Но на этот раз дон Рикардо разразился руганью.

— Молчи! — Его голос прозвучал в столовой, как резкий удар плетью.

Умберто и донья Офелия тут же склонили головы, как побитые собаки. А Виктория тем временем смотрела на чепчик свекрови, под которым были спрятаны аккуратно расчесанные на пробор седые волосы. Офелия объявила ей войну, это Виктория понимала. Но девушка крепко сжала зубы. «Ты не выведешь меня из равновесия, — подумала она, — только не ты». В тот момент Виктория решила, что мать Умберто больше никогда не увидит, как она плачет. Только поздно ночью, когда все в доме уже спали, девушка в своей комнате позволила себе поплакать в подушку.

Когда слезы иссякли, она села, взяла бумагу и перо и принялась писать письмо родителям. Виктория чувствовала себя ужасно одинокой, потому что служанка Кете, сильно затосковав по родине, почти сразу же отправилась в обратный путь. Но Виктория не писала родителям об одиночестве, она и в будущем не намеревалась этого делать. Она сильная и не позволит себя победить.

«Можно привыкнуть ко всему, — думала Виктория, — люди отходчивы».

Во время подготовки к посту Виктория как новый член семьи впервые получила приглашение от одной из влиятельнейших семей Сальты и поехала в город.

В Сальте праздновали карнавал, и у девушки даже глаза округлились от удивления. Дон Рикардо рассказывал, что люди неделями ждут праздника, шьют костюмы для торжественных шествий и лично участвуют в comparsa — парадах, которые сопровождают карнавальные гуляния. На улицах смеялись и шутили, обливали друг друга водой и делали недвусмысленные намеки. Особое оживление царило в немногочисленных барах и кофейнях в западной и южной частях города, где не показывалась ни одна дама. Увеличивалось количество арестов из-за пьянок и поножовщины. На возвышенности, севернее города, появлялся настоящий палаточный лагерь, где можно было освежиться, насладиться играми, музыкой и танцами. В эти дни Умберто проводил здесь почти все время. В последние дни карнавала приехал Юлиус, но лучше бы Виктория с ним не встречалась. Он целыми днями сидел в кабинете у дона Рикардо, а долгими вечерами они с Викторией говорили о путешествии на корабле и о новой жизни. Так пролетели два месяца. В этом году Эстелла отпразднует первый день рожденья.

Виктория на минутку заглянула в дом, с трудом сдерживая зевоту. Из внутреннего дворика все еще доносились голоса мужчин. Умберто вывел племенных животных и нового жеребца. Мужчины разговаривали о делах. Виктория при всем желании не смогла бы понять, что в этих животных такого привлекательного. Но радостный голос мужа свидетельствовал об удивлении гостей. Вздохнув, девушка вновь взяла веер и стала им обмахиваться.

«И с этим человеком я ходила на выставку современной живописи в Париже, — подумала она. — С этим человеком я сидела на берегу Сены и пила красное вино прямо из бутылки. С этим человеком я сидела в грязных кофейнях и пила абсент. Мы смеялись, думая о том, как были бы шокированы наши родители, увидев нас. Этот человек видел меня раздетой».

Виктория сжала зубы и вытерла платочком пот со лба. «А сегодня ведь еще не так уж жарко», — вздохнула она.

Теперь, если доходило до соития, они даже не снимали ночных рубашек и гасили свет. С тех пор как Виктория приехала на Санта-Селию, у них не было никакого флирта: ни шуток, ни ласковых слов, ни удовольствия, ни смеха. Если Умберто хотел переспать с ней, то просто валил на спину, без лишних сантиментов входил в нее и изливался.

Она вспомнила, как когда-то предложила поехать с ним в Сальту. Тогда Виктория еще ничего не знала о публичном доме. В городе возле собора было здание, в котором семья Сантос проводила по нескольку недель и в котором дон Рикардо ночевал, когда встречался с деловыми партнерами. Это было красивое строение из обычных глиняных кирпичей, со светлой штукатуркой и деревянными балками, поддерживавшими крышу, красивыми коваными решетками на окнах и тяжелой резной дверью.

— Это не для тебя, — коротко возразил Умберто. — Нет.

У Виктории было определенное место в доме на эстансии. Для нее новая жизнь заключалась в том, чтобы держать рот на замке и следовать одному и тому же расписанию изо дня в день под неусыпным надзором доньи Офелии. Виктория словно стала дорогим фарфоровым сервизом, который доставали к приходу важных гостей, чтобы потом вновь отправить под замок. Иногда девушка чувствовала себя настоящей узницей. Виктория прислонилась к одной из резных колонн и закрыла глаза. В голове у нее бушевали мысли. Снаружи шумел ветер в кронах деревьев, раздавались крики птиц, мычал бык, слышались шорохи, которые неизвестно кто издавал. Девушка вспомнила о горах вдали, которые часто и с тоской разглядывала.

«Я хочу уехать отсюда», — подумала она. Но в письмах родителям Виктория рассказывала о девственных ландшафтах и о красоте ничем не обремененной жизни, о том, что ее беспрерывно носят на руках. Она не была трусихой и никогда не бежала от трудностей. Виктория вновь открыла глаза. Иногда она спрашивала себя, действительно ли в Сальте жил настоящий Умберто или на самом деле это был какой-то его злой брат-близнец. С тех пор как она попала на Санта-Селию, ей казалось, что у ее мужа две личины. И не только потому, что он вел себя с ней так, словно потерял к ней интерес. Умберто веселился с другими девушками. Считалось, что приходить по вечерам домой пьяным или развлекаться со шлюхами в Сальте — это в порядке вещей, репутация семьи Сантос от этого не пострадает.

Крики на заднем дворе стали громче. Виктория решила присоединиться к гостям.

Может быть, там было на что посмотреть?

Осторожно ступая по крутой лестнице, девушка спустилась в сад. Едва она очутилась под лучами заходящего солнца, как на ее спине выступил пот. Капли стекали под корсетом. Донья Офелия настаивала на том, чтобы Виктория была при полном параде: в корсете, нижней юбке и платье на подкладке.

— Господи, покрывало бабушки Августы не было таким толстым, — процедила Виктория сквозь зубы.

Совсем не дамской походкой она зашагала дальше.

Когда девушка свернула за следующий поворот, она остановилась, словно пораженная громом. В метре от нее кто-то стоял, прислонившись к стене дома. Этого человека Виктория никогда не встречала в поместье Сантосов. Мужчина был высоким и стройным, кожа у него была темнее, чем у любого на эстансии, если не считать индейцев. Волосы средней длины были собраны в хвост и подвязаны кожаной лентой. В профиль его нос казался острым, челюсть — угловатой. Мужчина был одет в светлую льняную рубашку и кожаные штаны. Он спокойно курил сигариллу, внимательно наблюдая за суматохой во дворе.

«Кто же это? Что он здесь делает, что ему нужно?»

Кончик сигариллы заалел, когда незнакомец сделал затяжку. Какое-то время он смотрел на Викторию, потом улыбнулся.

— Сеньора! — Он кивнул головой.

— Кто вы такой? — бросила Виктория в ответ.

— Педро Кабезас, сеньора Сантос. — Мужчина поклонился.

«Откуда ему известно, кто я такая?» — Виктория недоверчиво нахмурилась, но тут же почувствовала, что может доверять этому человеку. Девушке казалось, что они давно знают друг друга, что она встретила единственного близкого ей в этом краю человека. Какое-то время они смущенно смотрели друг на друга. Голубые глаза Виктории растворились в черных очах Педро Кабезаса. Она не могла отвести от него взгляд.

— И что вы здесь делаете?

Виктория попыталась произнести это вызывающе, но ей это не удалось. В ее словах слышалось любопытство.

— Я старший рабочий дона Рикардо. Я ездил ненадолго по делам на север, если вас это интересует.

— Нет, не интересует. — Виктория заметила, как на губах мужчины промелькнула улыбка. — И все же мило с вашей стороны, что вы мне об этом сообщили.

Девушка глубоко вздохнула. Впервые после прибытия она наконец почувствовала, что добралась до цели. И Виктория решила больше не отпускать Педро Кабезаса.



Глава вторая


Дон Рикардо прислонился плечом к одному из столбов на веранде и склонил набок поседевшую голову, глядя на красно-золотой закат. Голубятня, фазаний двор, много колодцев, искусственный грот, в котором он когда-то держал за руку Офелию де Гарай. На землях эстансии Санта-Селия имелась даже маленькая часовенка, где по большим праздникам приглашенный священник служил мессу для семьи Сантос и работников.

Санта-Селия была большой, роскошной и отлично организованной эстансией, которая мирно раскинулась перед ним в лучах заходящего солнца. За спиной дона Рикардо суетилась прислуга, занимаясь освещением, ведь вскоре наступит ночь, и тогда все войдут в дом, потому что май — один из самых холодных месяцев в году. Дон Рикадро погрузился в воспоминания. Странно видеть, как проходят годы, когда сам становишься стариком. Дон Рикардо пригладил роскошные усы. Если бы потребовалось, он бы описал хозяина Санта-Селии как жесткого, но справедливого человека, который женился на достойной женщине, родившей ему сына. Человека, который сделал все как надо.

Дон Рикардо прищурился. Возможно, были времена, когда он слишком легкомысленно обращался с деньгами. Бывало, он тратил деньги налево и направо, чего и ожидают, верно, в старой доброй Европе от богатого южноамериканца. И тем не менее состояние его не стало меньше. Так всегда было с мужчинами из семьи Сантос: у них были как деньги, так и любовь женщин. Мужчины в семье Сантос всегда были в соку.

Дон Рикардо улыбнулся, вспомнив год, когда он с красавицей женой отправился в Европу, чтобы купить в Париже наряды, сшитые по последней моде. Позже он как-то сам провел в Европе целое лето (в Аргентине была зима), посетил курорты в Нормандии, переплыл Средиземное море, чтобы взглянуть на египетские пирамиды и афинский Акрополь, а донья Офелия осталась с маленьким Умберто дома. В Англии дон Рикардо ради развлечения тогда купил лошадь, чтобы поучаствовать в скачках.

У Сантосов всегда водились деньги. Иногда ему казалось, что они появляются сами по себе. В общем-то, деньги не играли особой роли в его жизни. Нужно было знать, как их получить и как удержать. Не стоило быть щепетильным. Не нужно платить работникам слишком много, если с ними обходятся хорошо. И необходимо знать, что деньги можно заработать всегда: в неспокойные времена, во время войны и мира, честным путем и не очень. То, что контрабанда окажется делом доходным, Сантосы поняли сразу и никогда не оставляли это занятие. Не нужно быть чистоплюем, если хочешь чего-то достичь.

Дон Рикардо выудил сигариллу из нагрудного кармана пиджака и зажал ее между зубами. Потом он едва заметно повернул голову, чтобы взглянуть на сына Умберто, который спал в кресле-качалке. Что-то беспокоило дона Рикардо. Чего-то в нем не хватало, но дон Рикардо не мог бы сказать, чего именно. Иногда он спрашивал себя, куда подевался рослый мускулистый мужчина, которому женщины смотрели вслед? Где был тот парень, которого он, Рикардо, отправил на эстансию своего младшего брата, в пампасы, чтобы выбить дурь из его головы? К тому брату, который в конце концов стал жертвой эпидемии, свирепствовавшей в Буэнос-Айресе, где, по мнению дона Рикардо, жил слишком долго.

Хотя Аргентина еще в 1853 году получила свое официальное название, а люди в ней стали считаться единым народом, дон Рикардо всегда предпочитал говорить о Ла-Плате. С одной стороны, потому, что он родился в вице-королевстве, с другой — потому что для него это стало традицией. Сантосы всегда трепетно относились к устоям, возможно, из-за того, что у их семьи была резиденция на севере страны. Северную Аргентину исследовали в первую очередь, чтобы найти дороги, которые ведут с гор к портам и по которым можно будет доставлять золото и серебро в Буэнос-Айрес. Здесь основали первые города — остановки на торговых маршрутах.

С возникновением вице-королевства Рио-де-ла-Плата захудалый ранее городок стал развиваться, появились первые жители. В округе расцвели огромные поместья. Сантосы извлекли выгоду и из этого, хотя они по-прежнему были привязаны к северным территориям. С размахом занялись в пампасах земледелием и скотоводством. Вскоре зависимость от Испании стала обременительной, и даже когда Буэнос-Айрес объявили наконец зоной свободной торговли, было уже поздно. Porteños, жители портового города, как называли людей в Буэнос-Айресе, хотели обрести независимость от Испании. Но именно в Сальте генерал Мануэль Бельграно[4] в 1812 году одержал первую победу над испанцами. После войны воцарился политический хаос, который продолжался до сих пор.

А Буэнос-Айрес всегда был чертовой дырой. Он, дон Рикардо, рассчитывал только на провинции. Именно провинции делали страну богатой и сильной, а не город Буэнос-Айрес, который постоянно требовал денег. И поэтому дон Рикардо был абсолютно прав, выбрав самую удаленную к западу от города провинцию — Сальту. Здесь поддерживали связи с Чили, Боливией и Перу. Так было в старые времена, и так продолжалось в дни независимости, за исключением кратковременного кризиса. Страны в Андах всегда предлагали рынки сбыта и платили за товары серебром. Благодаря также импортным европейским товарам Сальта и северная провинция Жужуй смогли восстановить лидирующие позиции, оказавшись важнейшими посредниками в перевозке товаров к тихоокеанским портам. Жужуй граничил с высокогорной долиной Ла Кебрада де Умауака, здесь проходил важнейший путь, связавший Ла-Плату и высокогорное Перу, что позволяло контролировать торговлю в регионе.

Дон Рикардо вновь вынул сигариллу изо рта и передал ее личному слуге. Тот поджег спичку и поднес ее к кончику сигариллы, а хозяин с удовольствием сделал несколько затяжек, выпуская дым в вечернее небо.

Дон Рикардо снова взглянул на сына. Он не мог бы сказать, что ему нравились изменения в поведении Умберто. Возможно, он не стал бы беспокоиться об этом, если бы Умберто не был его единственным сыном. После рождения Умберто донья Офелия больше не смогла произвести на свет здорового ребенка. Дон Рикардо временами сомневался в том, что и Умберто здоров. Судя по письмам сына из Европы, ему не терпелось приступить к работе. Однако после возвращения Умберто и прибытия его молодой жены сын стал прежним, таким же, как был до отъезда — лентяем, который чаще всего перепоручал работу на эстансии старшим работникам, постоянно увлекаясь новыми игрушками. Чаще всего это были быки. Умберто пил, проигрывал деньги, развлекался с девочками. Он переспал со всеми шлюхами Сальты.

И все же без тени сомнения дон Рикардо будет и впредь поддерживать его. Умберто, возможно, был треклятым слабаком, но тем не менее он всегда должен стоять на первом месте. В конце концов, этот тунеядец — единственный наследник семьи Сантос. Иногда одна мысль об этом добавляла дону Рикардо седых волос.

Из сада до него долетел какой-то шум. Дон Рикардо прищурился. Сигарилла вот-вот должна была погаснуть. Он сделал несколько быстрых, коротких затяжек, чтобы ее раскурить. Вскоре по дорожке, посыпанной галькой, к нему подошла его невестка-немка. Дон Рикардо невольно улыбнулся. Виктория ему нравилась. Она была красивой женщиной со светлыми волосами и удивительно тонкой талией, такую едва ли можно увидеть еще у кого-то. Хотя дон Рикардо, как и донья Офелия, не был в восторге от этой свадьбы, он не мог не признать, что молодая немка пришлась ему по душе. Она чувствовала момент, когда нужно ретироваться, и была на месте, если того требовала ситуация. С тех пор как невестка появилась на эстансии, она ни разу не потеряла самообладания в трудных ситуациях. Что бы ни произошло, ее манеры оставались безупречными.

Довольный дон Рикардо вынул сигариллу изо рта и снова разгладил усы. Должно быть, Умберто еще в Европе объяснил будущей жене, какую важную роль его семья играет в обществе Сальты. Донья Офелия не скрывала, что не может находиться рядом с женой сына. Не проходило и дня, чтобы она не наговорила невестке колкостей, и этим, собственно, дон Рикардо был уже сыт по горло: у него не возникало сомнений, что в семье необходимо сохранять терпимость и лояльность. И Виктория, казалось, это понимала.

Дон Рикардо снова зажал сигариллу губами и ответил на приветствие невестки коротким кивком. Как и следовало ожидать, спустя несколько секунд он услышал за спиной шаги.

— Что она там делает? — спросила донья Офелия презрительно, как, впрочем, всегда говорила о жене сына.

Да, что она там делает? Дон Рикардо пожал плечами. Она прогуливалась, очевидно, — все немцы любят посвящать время этому странному занятию. Наконец сигарилла истлела. Дон Рикардо выбросил окурок. Слуга тотчас же его подобрал. После всенощных возлияний, карточных игр и напряженного трудового дня дону Рикардо вдруг захотелось покоя и отдыха. Он обернулся к жене, взглянул на ее лицо, казавшееся из-за худобы немного вытянутым, чего в период первой влюбленности он совершенно не замечал. Дон Рикардо с печалью заметил глубокие морщины, которые от крыльев носа спускались к постоянно опущенным уголкам губ. Когда их взгляды встретились, правый глаз жены нервно дернулся. Она глубоко вздохнула.

«Неужели я ее когда-то любил?» — задумался Рикардо. Как давно он искал забвения в объятиях других женщин? Хотя донья Офелия была в этом не виновата. Он никогда бы не смог быть ей верным, это недостойно мужчины.

— Бесстыдство, — продолжала ворчать донья Офелия.

Дон Рикардо взглянул на невестку, которая стояла в нескольких шагах от них, внизу, у сада. На девушке было светлое платье из легкой ткани, с расклешенной юбкой, разумеется, сшитое по последней моде. На прошлой неделе специально из Сальты приезжал портной.

Пожав плечами, дон Рикардо снова повернулся к донье Офелии, которая с тех пор, как умерли ее родители, братья и сестры, предпочитала одежду темных, приглушенных тонов. Он вздохнул. Донья Офелия безгранично уважала своего отца. И против него Рикардо никогда бы не пошел. Иногда он даже боялся, что такую ссору сочтут неприличной.

Дон Рикардо вновь взглянул на невестку. На самом деле он не заметил в поведении Виктории ничего бесстыдного.


Иногда после обеда, во время сиесты, Виктория отправлялась к дочери Эстелле. Так было и в тот день. Она тихо сидела в тени у кроватки ребенка, наблюдая за тем, как от ветра слегка колышутся занавески на окне. Сквозь искусно вырезанные ставни пробивались солнечные лучи, устраивая на полу игру золотого света и тени.

Эстелла спала. Видно было, что девочка спокойна и ничего страшного ей не снится. Малышка положила под голову ладонь, а другую руку согнула так, что кулачок оказался у ее рта. Полные ножки выглядывали из-под одеяла, на них были надеты маленькие носочки. Матерчатая кукла Эстеллы лежала возле ее головы. Виктория очень осторожно положила руку на черную кудрявую головку, потом погладила пухлые щечки.

Кожа Эстеллы казалась такой нежной! Несмотря на прикосновения, малышка не проснулась, даже веки ее не дрогнули. Очевидно, девочка устала после утренних игр с воспитательницей. Эстелла любила Розалию. Когда Виктория впервые увидела маленькую темнокожую индианку, она испугалась. Но любовь, с которой та относилась к малышке, быстро покорила немку. Розалия и к Виктории относилась дружелюбно, и благодаря ей девушке было уютнее на эстансии Санта-Селия. Виктории полюбилась Розалия.

Эстелла вытянула губки и сунула большой палец в рот.

«Эстелла, Эстелла, — повторяла про себя Виктория, — мое маленькое сокровище». Сначала она не хотела называть малышку таким именем, но Умберто и его мать настояли на этом. Если Виктория правильно поняла, так звали младшую сестру доньи Офелии, до того как та ушла в монастырь.

Виктория вздохнула. «Я всегда буду присматривать за тобой, моя маленькая. Я никогда не допущу, чтобы тебя отняли у меня». Виктория не знала, откуда у нее в голове возникла такая мысль. Она постаралась как можно быстрее ее прогнать. Господи, она ведь никогда не была пессимисткой! Кто же захочет отнять у нее Эстеллу?

— Мое сокровище, — бормотала она, — моя маленькая звездочка…

Виктории было легче примириться с этим именем после того, как она узнала, что оно означает.

И все же жить под одной крышей с доньей Офелией было очень тяжело. Иначе и быть не могло. Хоть Виктория и знала, что жизнь со свекровью может быть трудной, но то, что девушка пережила после приезда, превзошло ее наихудшие ожидания.

Виктория невольно подумала о молодой индианке Розите, которую приняли в помощницы, когда после отъезда Кете Виктория стала жаловаться на то, что не успевает готовиться к многочисленным светским мероприятиям. Казалось, служанка понимала все, чего хотела от нее Виктория, но хозяйка не могла разговаривать с ней, как с Кете. Виктория вздохнула. Она считала Кете подругой и сильно скучала по ней.

Снаружи, в коридоре, раздались громкие шаги. И в следующий же миг, как обычно, без стука, распахнулась дверь. В комнату вошла свекровь. Хотя Виктории и не хотелось вставать, она поднялась и поздоровалась с доньей Офелией, поцеловав ее по традиции в щеку. Пожилая женщина остановилась и внимательно осмотрела комнату.

— В нашей семье рождаются сыновья, — наконец произнесла она резко, с упреком в голосе, к чему Виктория уже давно привыкла.

Девушка взглянула на дочь и ничего не ответила. «Я люблю тебя, Эстелла, — подумала она, — моя золотая. Не слушай ее, моя маленькая звездочка».

— Я все же надеюсь, что ты подаришь моему сыну долгожданного наследника. — Донья Офелия подошла к невестке ближе.

Девушка глубоко вздохнула и досчитала до десяти, прежде чем ответить:

— Я подарила Умберто замечательную дочку.

В этот момент Эстелла открыла глаза, встала на колени и протянула руки к матери. Виктория взяла малышку на руки и погладила по сонному личику. Девочка прижалась к ней. Тут же ее большой палец снова исчез во рту. Роды проходили тяжело, Виктория громко проклинала Умберто, и, вспоминая об этом, она сразу же испытывала облегчение.

— Может быть, — ответила свекровь, обойдя детскую кроватку с другой стороны, — но Эстелла не мальчик. — Она внимательно взглянула на малышку. — Теперь одна надежда на то, что она когда-нибудь станет красивой и мы сможем удачно выдать ее замуж.

Произнеся последние слова, донья Офелия расправила плечи и, держа спину прямо, повернулась к двери. Спустя несколько секунд хлопнула дверь.

Единственное, что сейчас могло доставить радость Виктории, — это прогулка верхом на ее сивой кобыле Дульцинее.


Донья Офелия держала осанку, выходя из комнаты невестки. Пока за ней наблюдали, она никогда не позволяла себе опускать плечи, это недостойно представительницы рода де Гарай. Этому правилу ее научил отец, когда Офелия была еще девочкой, и она никогда не забывала этого урока. Она была старшей дочерью в семье, присматривала за младшим братом Фелипе и сестрой Эстеллой. Офелия следила за тем, чтобы Фелипе ходил в школу, когда их мать погружалась в меланхолию. Она выкупила для Эстеллы место в монастыре.

Офелия тут же согласилась, когда выскочка из низов Рикардо Сантос попросил ее руки, возможно потому, что она любила его, но это никого не касалось. Она знала, что еще никто из их семьи не выходил за таких выскочек, как Сантос. Были времена, когда она ни при каких обстоятельствах не опозорила бы отца. Любовь в их кругах никогда не считалась весомым аргументом. Но сегодня у таких семей, как Сантосы, имелись и деньги, и влияние, которых у де Гарай давно уже не было. Осталась лишь грамота, которая подтверждала родство отца с основателем Буэнос-Айреса Хуаном де Гараем.

Донья Офелия хорошо помнила выражение лица Эрнана де Гарая, который доставал старую грамоту.

— Это самое ценное наше достояние, — внушал он ей.

Она верила в эти слова до тех пор, пока однажды ее муж с высокомерной ухмылкой не сказал, что считает «этот клочок бумаги» грязной подделкой. Он уверял, что знает, как можно сделать такой «документ», да к тому же подделка еще и не очень качественная.

Но у Офелии все равно не было других вариантов, ей пришлось выйти за него замуж. Что оставалось делать женщине в ее положении? По крайней мере, дон Рикардо ей нравился, и ее сердце билось быстрее, когда он находился рядом. Это немного скрашивало отвратительную ситуацию. Когда дон Рикардо попросил руки Офелии и благословения ее отца, тот лишь печально взглянул на дочь, но все же сказал «да». Ведь он тоже понимал, что выхода у них нет. Вот так дону Рикардо разрешили сделать ей предложение.

Когда Офелия, уже будучи невестой Рикардо Сантоса, сидела в маленькой гостиной родителей, Эрнан де Гарай заметил, что в провинции Сальта с давних пор выращивали мулов, тысячи мулов, которые доставляли вожделенный металл от штолен в Андах до побережья. Предки Сантосов тоже стали держать мулов, как только поселились в этих краях. Все-таки Сантосы считались коренными жителями этих земель, поэтому Эрнан де Гарай и не мог препятствовать тому, чтобы его дочь стала женой заводчика мулов.

Офелия слушала его в тот день вполуха, потому что, вопреки всему, одна мысль о Рикардо Сантосе заставляла ее краснеть. Девушке нравилось представлять, что она станет его женой. Так и случилось. По крайней мере, вначале ей это нравилось. Она не представляла, что ее супружеская жизнь окажется хуже, чем у ее родителей.

Как она могла?

Донья Офелия вздрагивала, когда думала о жилище, в котором обитала ее семья. Неудивительно, что ее мать не желала вставать с постели. Она с трудом ходила прямо. Офелии приходилось строго следить за тем, чтобы ее одежда и одежда брата и сестры была чистой и без дырок.

В дни отчаяния донья Офелия вспоминала о маленьких домиках, крытых камышом, в которых жили прачки, поденщики или прислуга Сальты, — низкие прямоугольные строения с единственной комнатой, спальное место в которых было отгорожено от кухни куском материи, свисавшим с балки на потолке. Офелия поклялась себе, что никогда не опустится до этого. Семьи, обитавшие в таких домах, не просто жили, как животные, они и были животными. Здесь не существовало туалетов и колодцев. Люди спали на шкурах, расстеленных прямо на голом полу, и называли мебелью в лучшем случае пару сундуков и грубо отесанный стол. Такие люди пили воду из грязных каналов, tagaretes, которые каждый год распространяли в городе болезни. Такие люди не знали современных изобретений, они изо дня в день, круглый год, носили простую рубаху, штаны и сандалии или длинную юбку, блузу и шаль. «Никогда, никогда, никогда я не опущусь так низко, — поклялась себе Офелия. — Де Гарай никогда не станут нищими, что бы ни случилось». Бедняками были другие. Бедняками были те, кто купался в реке или канале и каждый день ел кукурузу в виде хлеба, каши или похлебки. Но семья доньи Офелии всегда входила в высшее общество Сальты, поэтому они оставались на лучшей части площади, избегая незамощенного участка, где собирались бедняки. Поэтому у Офелии даже в самые тяжелые времена было достаточно денег, чтобы заплатить служанке. Кому-то же надо, в конце концов, варить еду. Кто-то же должен провожать ее мать в церковь, нести для нее скамеечку или подушку, чтобы ей удобно было стоять на коленях во время молитвы. Кто-то же должен покупать дрова, которые индейцы привозили на маленьких ослах прямо к дому, а также свежее молоко, овощи и фрукты. В Сальте было много бедных жителей, но семья Офелии к ним не относилась. Они принадлежали к тому слою общества, в котором долгие годы строились определенные отношения, и всегда будут к нему принадлежать, о другом донья Офелия не могла и помыслить.


Итак, Офелия регулярно ходила в церковь и на вечерние прогулки по площади, где проводило время высшее общество. Там на retreta — так называлась дорожка вокруг площади — дон Рикардо представился Офелии и ее матери. Именно сюда приходили, чтобы на других посмотреть и себя показать, обменяться комплиментами, обсудить последние сплетни. Офелия знала, что он опасен, все мужчины такие, но он был ее билетом в новую, лучшую жизнь, на которую нужно было просто решиться. Опустив взгляд, она наконец согласилась на такую вожделенную свадьбу. «Он же должен испытывать ко мне какие-то чувства», — говорила она себе. По крайней мере, так было в романах, которые она читала. Герой и героиня вступали в брак, когда испытывали друг к другу чувства. Конечно, Офелия с трудом представляла себя в этой роли. Прошли месяцы, прежде чем она осознала, что ошиблась: можно вступать в брак и не по любви. Рикардо Сантосу нужно было скорее ее имя и добрая репутация ее семьи, нежели она сама, иначе он никогда бы не стал водиться с грязными бабами.

Горечь разочарования стала еще сильнее оттого, что внезапно умерли ее родители, брат и сестра. Их жизни унесла лихорадка, эпидемия которой повторялась из года в год. В том же году родился Умберто, и донья Офелия наконец получила объект для любви, которая внезапно показалась ей такой необъятной. Она любила Умберто и хотела оградить его от всех бед, чего бы ей это ни стоило.


Просторы страны отличались бедными ландшафтами. Небо голубым куполом простиралось в бесконечную высь. Коричневые, охряные, желтые и зеленые краски смешивались и тянулись до самого горизонта. То тут, то там добавлялись коричневато-бурые пятна, иногда встречалась свежая зелень. Надо всем этим лежала серо-желтая пелерина пыли, которую ветер время от времени поднимал в воздух. Самыми высокими растениями здесь считались вездесущие «канделябровые» кактусы, к которым Виктория никак не могла привыкнуть. Издалека они иногда казались людьми. Поговаривали, что во времена войны за независимость солдаты надевали униформу цвета кактусов, чтобы их казалось больше. Виктория запрокинула голову и поднесла руку к глазам, защищаясь от солнца. Над ней выписывала круги какая-то птица, наверное, кондор. Виктория не знала, как она называется, потому что до сих пор никто не хотел отвечать на ее бесчисленные вопросы. Дама ведь не должна интересоваться такими вещами. Иногда у нее складывалось впечатление, будто в аргентинском высшем обществе женщине вообще нужно появляться на свет без головы.

Прищелкнув языком, Виктория пустила лошадь вперед. Хотя день клонился к вечеру, солнце все еще припекало. Она ни в коем случае не хотела, чтобы ее лицо потемнело. Не в первый раз девушка останавливала Дульцинею и осматривалась вокруг. Ландшафт действительно завораживал благодаря — или вопреки — своей скудости. Здесь, в глуши, можно было представить, что ты — последний человек на земле. Дульцинея фыркнула, и всадница успокаивающе похлопала ее по шее.

Далеко впереди, на горизонте, возвышались отроги Анд, но Виктория понимала, что доскакать до них нельзя. Она вновь пустила лошадь вперед, спрашивая себя, отыщет ли Дульцинея дорогу обратно. Сегодня она отъехала дальше, чем обычно.

Индейская деревня выросла перед Викторией внезапно, словно из-под земли, как будто ее наколдовал какой-то волшебник. Девушка так удивилась, что придержала кобылу, очутившись уже посреди домов. Когда Дульцинея остановилась, Виктория совсем рядом с собой заметила двух женщин. Их темные глаза были устремлены на нее. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Черные волосы были аккуратно уложены под фетровыми шляпами. На каждой было надето по семь юбок, так, кажется, говорили Виктории. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не пялиться на местных жителей. Немного дальше, вдоль деревенской улицы, стояло несколько мужчин. Дети играли с куклой, сшитой из обрезков ткани. Лица у них были такие же бесстрастные, как и у женщин. Если раньше Виктории нравилась тишина, то теперь в один миг она показалась ей гнетущей.

Из-за маленького дома, похожего на куб, появились еще две женщины. Они перешептывались. У одной из них были седые волосы. Когда седовласая женщина посмотрела на Викторию, та содрогнулась и чуть не вскрикнула от ужаса. Глаза женщины оказались молочно-белыми. Она была слепая, но все же уставилась на Викторию, словно заглядывала ей глубоко в душу. Дульцинея фыркнула, видимо, почувствовав беспокойство наездницы, и загарцевала.

Из приземистых домов высыпало еще больше народу. Низкорослые, темнокожие, черноволосые люди собирались вокруг незнакомки. Виктории казалось, что с каждой секундой толпа становилась все плотнее и плотнее… Теперь девушка могла различить их голоса — вокруг слышалось непонятное бормотание на чужом языке. Она сидела на лошади, словно парализованная. Разве ей не советовали держаться подальше от таких деревень? Если не принимать во внимание домашнюю прислугу, Виктория никогда не сталкивалась с индейцами, даже с девушками из Санта-Селии она не обменялась и парой слов. Дульцинея беспокойно мотнула головой.

Виктория все же мужественно решилась заговорить с индейцами, но тут из толпы вышел человек и схватил Дульцинею под уздцы.

— Что вы здесь делаете, сеньора Сантос?

— Сеньор Кабезас!

Виктория уставилась на старшего рабочего семьи Сантос. Он не стал тратить время на приветствия. Мужчина строго взглянул на нее. «Никакого почтения в голосе», — пришло на ум Виктории. Он говорил как человек, в дом которого вошли без разрешения, и ждал объяснений. Неуверенно и немного обиженно Виктория пожала плечами.

— Я думала, мне позволено осматривать владения Сантосов.

— Эта деревня не принадлежит Сантосам.

Голос Педро звучал настойчиво, злобно. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда он испытующе посмотрел на нее. У Виктории по спине побежали мурашки. Неужели она чувствовала какую-то связь с этим человеком? Неужели она видела в нем возможного друга? Должно быть, у нее помутился рассудок! Виктория глубоко вздохнула и помолилась, чтобы ее голос не задрожал.

— Я об этом не знала, сеньор Кабезас.

Если он забыл о том, где его место, то она ему напомнит и объяснит, как следует себя вести. Виктория крепче сжала поводья и попыталась вырвать их у него из рук. Неожиданно Кабезас отпустил их, но Виктория ловко удержала лошадь, чтобы та не дернулась. Какое-то время девушка даже гордилась собой.

— А что вы здесь делаете, сеньор Кабезас?

Он снова взглянул на нее. Виктория уж было подумала, что он ей не ответит.

— Моя мать родом отсюда, — наконец произнес он и немного приветливее добавил: — Подождите! Я провожу вас. Уже поздно и может быть опасно, если вы поедете одна.

— Я не боюсь, сеньор Кабезас.

— Я знаю. — Его темные глаза казались непроницаемыми. — Но только тот, кто попадал в опасную ситуацию, знает, как правильно себя вести.

«Какую опасную ситуацию?» — подумала Виктория.

Она вновь почувствовала, как в ее душе закипает злость, но решила не переспрашивать. Если Педро Кабезас считает ее одной из тех кукол, которые появлялись на приемах у Сантосов, то она ему покажет, как умеет ездить верхом. И докажет, что ничего не боится.

Немного позже Педро вывел с маленького заднего двора своего коня, буланого жеребца с темным хвостом и гривой, и поставил его рядом с Дульцинеей.

— Это дом вашей матери? — спросила Виктория и тут же прокляла себя за излишнее любопытство.

Педро не сразу, но ответил:

— Да, она здесь жила. Моя мать умерла.

— Мне очень жаль.

В ее голосе прозвучало искреннее сочувствие. Сеньор Кабезас вновь внимательно взглянул на Викторию. Очевидно, ему понравилось то, что он увидел, и он кивнул, резко, но вполне дружелюбно.

— Спасибо, — сказал он. — Это случилось давно. Я был тогда еще мальчиком.

Некоторое время они ехали молча друг возле друга. Иногда Педро вырывался немного вперед, на полкорпуса лошади. «Он слишком большой для индейца, которые живут в этой местности», — впервые подумала Виктория. Но он не выглядел и одним из белых. Если его мать была индианкой, то отец точно был белым, в этом Виктория не сомневалась.

— А ваш отец? — Девушка не смогла сдержать любопытство.

— Белый, — коротко бросил Педро, направляя коня по узкому, почти высохшему руслу ручья. Большие скалы и мелкие камни явно обтесала вода, но сейчас их покрывала пыль.

Педро резко пришпорил коня, Виктория тоже натянула поводья.

— Спокойно, Дульцинея, — произнесла она вполголоса. — Нет причин для беспокойства.

Педро хмурился, отыскивая подходящую дорогу на противоположном берегу. И вдруг взглянул на Викторию.

— Дульцинея? — переспросил он. — Как в «Дон Кихоте»?

— Да, откуда вы знаете?

Педро пожал плечами.

— У меня ведь есть уши. — Он насмешливо взглянул на девушку. — Вы, верно, считаете, что я не знаю азбуки. Значит, мне кто-то об этом рассказал.

— Да, конечно.

Виктория опустила глаза. Несколько секунд она смотрела перед собой, потом обернулась. Они молча переглянулись.

— Вы ведь умеете читать? — спросила она и в тот же миг пожалела о вылетевших словах. Впрочем, Педро Кабезас, казалось, не обиделся. Девушка уже и не надеялась на это, но заметила, как он улыбнулся уголком рта.

— Да, умею, — ответил он и добавил: — Мне очень жаль, что я был резок, но Сантосы и так скупили всю землю в округе. Я… — Он неожиданно запнулся: в конце концов, она ведь тоже была одной из Сантосов. Они снова переглянулись.

— Вы правы, — серьезно ответила Виктория. — Мне не стоило ехать в эту деревню. Но все случилось так неожиданно…

Нечто вроде признания читалось в глазах Кабезаса. Он кивнул девушке.

— Вы неплохо ездите верхом.

Виктория взглянула ему в глаза решительно, без смущения.

— Вы не могли бы показать мне окрестности? — спросила она. — После работы, если вам не будет трудно. Возможно, дон Рикардо отпустит вас раньше. Мне нужен смышленый проводник. Дома я просто умираю от скуки.

Педро пожал плечами.

— Это можно устроить. Все равно я часто бываю в разъездах.

«Тогда не будем ничего говорить дону Рикардо», — промелькнуло в голове у Виктории. Мгновение спустя девушка заметила, что Педро смотрит на ее медальон, и ее сердце забилось чаще. Потом он снова отвернулся.

— Завтра воскресенье. Давайте встретимся здесь после обеда? — предложила она.

Педро Кабезас растерянно взглянул на нее, но все же кивнул в знак согласия.


На следующее утро Виктория проснулась очень рано. В щель между занавесками она наблюдала за тем, как восходит солнце. Постепенно ее спальню залило теплым, золотистым светом. Девушка сладко потянулась. Впервые за долгое время она радовалась наступлению нового дня.

Через некоторое время она встала и немного раздвинула занавески. Из окна ее комнаты открывался вид на сад. Вдалеке, насколько знала Виктория, простиралась равнина у предгорья Анд. По правую руку лежали табачные поля, по левую — луга, на которых паслись животные Умберто. Если немного высунуться наружу, можно было увидеть угол первого дома.

Бывшим хозяевам приходилось опасаться нападения индейцев, поэтому у дома было нечто вроде сторожевых башен. Да и старый дом Сантосов еще напоминал о тех временах: в этой части усадьбы были толстые кирпичные стены. На верхнем этаже находился балкон, с которого нападавших можно было увидеть издалека.

Виктория шевелила пальцами ног, стоя на теплом паркете. Она искренне веселилась. Впервые за долгое время она радовалась предстоящему дню. И даже завтрак, который она должна провести с семьей, ничего не сможет изменить. Она просто не будет обращать внимания на колкости доньи Офелии. Этот день должен стать особенным. Виктория вдруг почувствовала себя девочкой в канун Рождества, незадолго до того, как мать первый раз покажет ей только что наряженную елку. Сегодня вечером она напишет родителям, и ей не придется лгать о своем настроении. Девушка улыбнулась.

Когда служанка Розита через час вошла в комнату Виктории, та все еще сидела у окна. Молодая индианка молча приготовила вещи хозяйки, которые та собиралась надеть к завтраку. Девушка радовалась, что этой ночью Умберто пренебрег ею и не наведался к ней в спальню. Давно прошло то время, когда равнодушие мужа ранило ее.

Она медленно встала, подошла к одной из написанных маслом картин, которые украшали комнату. На ней была изображена эстансия Сантосов, тогда еще небольшая. Но, несомненно, это была та же эстансия, которая сегодня лежала в оправе роскошного сада в сердце громадного поместья. Хотя по картине этого не скажешь, но будущей Санта-Селии приходилось сдерживать наводящие ужас нападения индейцев. Такие эстансии назывались fortines, что, собственно, и означало «укрепления». Присмотревшись, Виктория отыскала на картине мельницу и мыловарню, которая работала по сей день. На заднем плане виднелась гора, которая заворожила девушку днем ранее; маленькое коралловое дерево по-прежнему росло во втором, маленьком патио. Только теперь дерево разрослось, и в жаркий день можно было наслаждаться его тенью. С годами толстый сучковатый ствол с глубокими бороздами в коре стал напоминать виноградную лозу. Виктория знала, что красивые красные цветки не пахнут, но в них много нектара, который привлекает колибри. Бутоны напоминают по форме клюв фламинго, которых она когда-то видела в книге. Летом, во время цветения, коралловое дерево превращалось в настоящее море огня. Несмотря на всю его красоту, следовало соблюдать осторожность, потому что семена были очень ядовитыми.

Виктория коснулась рамы кончиками пальцев. Художнику удалось передать дух того времени, и Виктории хотелось узнать, кто же он. К сожалению, она не смогла разобрать подпись. Девушка повернулась к Розите, послушно ожидавшей, когда хозяйка начнет одеваться.

Чуть позже Виктория отправилась в столовую. Издалека уже слышались обрывки фраз и звон посуды. «Самое время, — подумалось Виктории, — узнать больше о семье Сантосов». У нее сложилось впечатление, будто Педро Кабезас сможет ей в этом помочь.

Как обычно, за завтраком с Викторией никто не заговорил. Умберто, как всегда, беседовал с матерью и старался угадать любое желание доньи Офелии по ее глазам. Дон Рикардо, одетый в элегантный парижский костюм, был гладко выбрит. Он изучал деловые бумаги и, когда вошла Виктория, даже головы не поднял. Некоторое время невестка не отрываясь смотрела на его серебристую шевелюру. От дона Рикардо пахло табаком и лосьоном после бритья, запах которого смешивался с ароматом только что сваренного кофе.

В столовой висели картины того же художника, мастерством которого девушка уже восхищалась в своей комнате. Но, совершенно не зная человека, Виктория понимала, что тот любил эту землю. Она видела это в мельчайших деталях его работ. Девушка снова задалась вопросом, кто бы это мог быть. Дон Рикардо, наверное, не смог бы ответить на этот вопрос. Вероятно, когда-то в Санта-Селии останавливался художник.

Виктория машинально взяла вторую сдобную булочку, чтобы, отламывая кусочек за кусочком, съесть ее с какао. Иногда она замечала на себе взгляд свекрови, но пока что ей удавалось игнорировать его.

Завтрак уже подошел к концу, когда произошло кое-что, изменившее обычный порядок утренней трапезы. Одна из индейских девочек, едва ли старше двенадцати лет, зацепившись за ковер, опрокинула чайник с содержимым и залила какао стол и тарелку доньи Офелии. Реакция последовала незамедлительно.

— Умберто, — резко сказала свекровь.

И, словно пес, услышавший команду, Умберто ударил девочку по лицу. Сдержав крик, девочка от боли опустилась на пол. Она в ужасе смотрела на Умберто широко открытыми глазами.

— Грязная индейская шкура, — бросил он.

Виктория вскочила. Умберто как раз поднял девочку на ноги, чтобы ударить ее еще раз, но Виктория встала между ними.

— Хватит, — тихо произнесла она.

Умберто уставился на нее прищуренными глазами. Выражение его лица чем-то пугало Викторию, но муж все же опустил руку. Несколько секунд Виктория смотрела ему прямо в глаза, потом повернулась к девочке. Ребенок уставился на хозяйку большими испуганными глазами. Из носа по подбородку текла кровь, верхняя губа была разбита и тоже кровоточила.

Викторию трясло от отвращения и ярости. На миг она закрыла глаза и выпрямилась.

— Простите меня, — коротко сказала она мужу и его родителям, взяла девочку за руку и вышла из комнаты.

— Куда вы меня ведете? — испуганно спросила девочка.

Виктория ободряюще усмехнулась.

— В кухню. Нужно умыть лицо.

— Не нужно. Возвращаться к мужу. Иначе старая женщина злой.

Виктория не могла не улыбнуться.

— Старая женщина и так уже злая, с этим ничего не поделаешь.

Малышка покачала головой.

— Возвращаться, — настаивала она. — Я не забуду, что помогла.

Виктория задумчиво взглянула на девочку.

— Как тебя зовут?

— Хуанита.

— Хорошо, Хуанита, сейчас мы пойдем в кухню, там ты сможешь умыть лицо. Тогда я отпущу тебя.

— Старая женщина будет злой.

— Ну и что! — Виктория постаралась говорить решительно. — Я — молодая хозяйка.

Хуанита продолжала смотреть на нее широко открытыми глазами, и хотя Виктория все еще боялась, что совершила ошибку, ей стало легче. Она действительно была молодой хозяйкой. Настало время показать: в этом доме ей нравится не все.


Вопреки ожиданиям, никаких замечаний от свекрови и Умберто не последовало. Но Виктория опасалась, что это всего лишь затишье перед бурей.

После обеда девушка приказала оседлать Дульцинею и поехала на кобыле к условленному месту. Хотя еще вчера она хотела встретиться за пределами эстансии с Педро Кабезасом, сегодня у нее появилось плохое предчувствие. У нее всегда была голова на плечах, а теперь ее поведение выглядело в высшей степени неприличным. К тому же Виктория сама не знала, чего ожидала от этой встречи, или просто не решалась себе в этом признаться. Все-таки она была замужней женщиной, и, кроме того, у нее был ребенок.

Несмотря на все старания ехать помедленнее, Виктория прибыла на место встречи очень быстро. У реки она ненадолго остановила Дульцинею. На одном из камней грелась ящерица. Вдалеке взвивалась пыль.

Виктория неуверенно теребила ленточки, которыми была подвязана ее соломенная шляпка. Потом она расстегнула верхнюю пуговицу на амазонке, чтобы вдохнуть свежий воздух полной грудью. «Господи, что бы подумал обо мне отец, если бы увидел меня сейчас?»

— Вики, Вики, — пробормотала она, — что за мысли лезут тебе в голову?

— С кем это вы разговариваете?

Виктория, вскрикнув, обернулась. Как и вчера, Педро появился совершенно неожиданно, словно вырос из-под земли.

— Ни с кем, — покраснела она. — Я просто кое о чем подумала.

— Прошу!

Молодой индеец-полукровка сделал приглашающий жест.

Следующие два часа они объезжали владения вдоль и поперек. Педро показал Виктории стадо лам, которое, вероятно, и подняло пыль. Он указал ей на кондора, который выписывал круги у них над головами. Они увидели дырявое кактусовое дерево, которое используют для постройки домов, следы койотов и даже пумы, напились воды из родника и еще раз проехали рядом с деревней, где вчера случайно встретились. В этот раз Педро направил жеребца мимо, дав своей спутнице знак следовать за ним. Вскоре показались остатки каменных стен.

— Эта деревня стоит здесь еще со времен инков, — сказал он, нахмурившись. Его лицо омрачилось. — Белые совершенно ничего не знают, — неожиданно произнес он. — Они приходят сюда, словно им тут принадлежит все. Но они глупы, как маленькие дети.

Виктория молчала. Она почувствовала в его голосе затаенную злость. Это смутило девушку, и она решила промолчать. Действительно, в следующую секунду Педро уже улыбался.

— Не принимайте это на свой счет. Вы… Вы… — Он осекся.

Виктория спрашивала себя, что же он хотел сказать. Нравится ли она ему? Эта мысль пришла ей в голову неожиданно и смутила ее. Девушка решительно соскочила со спины Дульцинеи.

— Пожалуйста, я хочу здесь немного осмотреться. — Виктория склонила голову набок и улыбнулась Педро.

Он не задавал вопросов, просто тоже спрыгнул с жеребца и указал на узкую, едва заметную тропку. Неужели он хочет ей что-то показать?

— Идите прямо туда, сеньора Сантос.

Впервые Виктория пожалела о том, что плохо говорит по-испански. «Тогда бы я точно смогла у него спросить, что он хотел сказать и что пытался от меня скрыть». Она не была уверена, но у нее возникло такое чувство, будто он пытался что-то от нее утаить. Виктория прошла пару шагов вперед и обернулась к Педро Кабезасу.

— Вы хотите мне что-то показать, сеньор Кабезас?

Он вопросительно поднял брови. Кабезас не лгал: немного позже они остановились в хорошо сохранившемся прямоугольнике стен. В углу виднелся небольшой очаг. Напротив располагался почти новый лежак из соломы.

— Как хорошо, — проговорила Виктория, увидев это. — Могу я присесть?

Не говоря ни слова, Кабезас подвел ее к камню и осторожно помог сесть на него. Сам он остался стоять рядом с ней, опершись рукой на каменную кладку. Виктория поправила юбки. Дуги корсета больно врезались в тело, но она старалась этого не замечать. Кабезас внимательно смотрел на нее. От его близости Виктория вдруг задрожала.

— Кто такой Вики? — вдруг спросил он.

Викторию поразил его тон. Неужели она слышала в его голосе нотки ревности? Девушка взглянула на его мрачное лицо и рассмеялась.

Густые черные брови Педро превратились в одну линию.

— Что здесь смешного? — резко спросил он.

— Я, — ответила Виктория, — я и есть Вики. Мой отец называл меня так, когда я была еще девочкой.

Педро Кабезас на секунду замолчал.

— Вики, — тихо и нежно повторил он.

Виктория снова рассмеялась.

— Надеюсь, вы не подумаете, будто я склонна к монологам.

— Нет, — коротко ответил он. Казалось, он все понял.

— А у вас есть ласкательное имя? — спросила Виктория.

Педро пожал плечами. Он все еще стоял рядом с ней. Виктория заметила, как участилось его дыхание. Она и хотела, чтобы он дотронулся до нее, и одновременно не желала этого. Он не смел ее касаться: она ведь замужняя женщина. Замужние женщины так себя не ведут. Замужняя женщина не будет думать об этом

Но Виктория знала, что должна почувствовать его прикосновение. Ей нужен был кто-то, кто бы скрасил ее жизнь. Вдруг Педро положил руку на ее левое плечо. Виктория знала: вот момент, когда стоит указать место прислуге и отступить, но не смогла этого сделать. Просто не смогла и не захотела. Поднимаясь, она посмотрела Педро в глаза и почувствовала его губы. Ему пришлось подхватить девушку, чтобы она не упала. Потом они снова поцеловались, и еще раз. Когда они наконец оторвались друг от друга, их взгляды встретились. Доверие в глазах Педро породило в душе у Виктории теплоту и желание, которых она так давно не чувствовала. Она запрокинула голову и вновь потянулась к нему. Губы Педро решительно коснулись ее губ.

Виктория подумала: «Неужели я вкусила запретный плод? Но как он сладок!»


С этого момента Виктория не могла дождаться ежедневной прогулки верхом, которая чаще всего начиналась под вечер. Сначала Педро и она чувствовали себя неуверенно, но со временем это прошло. Они целовались в тайном месте, которое обнаружил Педро, целовались в узкой долине, которую знал только он, целовались, укрывшись на склонах отрогов Анд. Они целовались, наблюдая за ламами и омывая ноги в холодном ручье. Они оба стали частью ландшафта, который их окружал. Никто их не видел. Никто не знал, чем они занимаются. Никто не ходил за ними. Педро рассказывал Виктории истории об окрестностях и о местных жителях. Он рассказывал легенды древних жителей Анд, аймара и кечуа. Он рассказывал о временах, когда еще не пришли испанцы. Он рассказывал о серебре, которое доставляли из Потоси в порт Буэнос-Айреса. Он рассказывал о дорогах, которые были вымощены серебром, и о бедняках, которые ели из серебряных мисок. А потом они снова целовались.

Временами Виктории казалось, что слуги-индейцы знают обо всем, но никто не говорил ни слова.

Иногда Розита улыбалась Виктории, а Хуанита старалась подать ей за трапезой самые лакомые кусочки. Малышка не забыла, что сделала для нее молодая сеньора Сантос.

Прошло некоторое время, прежде чем Виктория и Педро решились увидеть друг друга обнаженными. Педро снял штаны и стащил рубашку через голову. Виктория молча наблюдала за тем, как играют мышцы под его темной кожей. То тут, то там виднелись шрамы от ран. Вдруг Виктория почувствовала, как в ней просыпается волнение — своего рода радостное предвкушение, от которого ее пробирал страх. Педро тоже был взволнован, она заметила это по смущенному взгляду, устремленному на нее.

Педро был самым красивым мужчиной, которого Виктория когда-либо видела. Она колебалась. Педро улыбнулся ей и помог расстегнуть пуговицы на платье и расшнуровать корсет. Девушке не удалось бы сделать это без посторонней помощи. Она неуверенно теребила рубашку, скрывавшую под оборками ноги и плечи. Педро осторожно вытащил шпильки из волос Виктории, и, освобожденные, локоны рассыпались по ее плечам.

— Muy guapa, — улыбаясь, произнес Педро. Девушка вопросительно взглянула на него. — Tu eres linda, Виктория. Ты очень красивая, не бойся.

Она опустила голову. Виктория еще никогда не чувствовала себя так неуверенно. Хотя это было с ней не впервые. Она — замужняя женщина и мать. Это не первая брачная ночь, и все же у нее было именно такое чувство. Она хотела этого. Очень хотела. Но одновременно понимала, что обратной дороги не будет. Она все еще была порядочной женщиной. Но если она совершит это, их с Умберто больше ничего не будет объединять.

Виктория знала: ничто больше не сможет удержать ее рядом с мужем. Те дни в Париже запечатлелись в ее памяти как дагерротип — воспоминания никогда не сотрутся. Но в Сальте их дороги разошлись. Виктория запрокинула голову и ошеломленно взглянула на Педро.

— Yo soy lindo, — сказала она и рассмеялась.

— Linda, — поправил он ее.

— Linda, — повторила Виктория и позволила соскользнуть платью с плеч.

Было тепло, но все равно девушка покрылась гусиной кожей. Она ответила на взгляд Педро. Ощутила тепло его рук и почувствовала себя в безопасности.

В тот день они все же не сблизились окончательно. Им было достаточно любоваться друг другом, наблюдать за игрой солнечного света и тени на коже, прикасаться, целовать и чувствовать близость.

На следующий день Педро и Виктория вновь встретились в укромном месте. Страх пропал. Они доверяли друг другу. В тот день они без колебания избавились от одежды. Потом Педро высоко поднял Викторию и уложил ее на охапку соломы. Поцелуи, которыми он покрыл все ее тело, вызвали сначала приятное тепло, потом трепетную дрожь вожделения. Педро не спешил входить в нее. Ей по душе были ласки, нравилось, что от его прикосновений кружится голова.

— Сейчас, — шепнула Виктория ему на ухо, когда больше не могла ждать, — сейчас.

И Педро исполнил ее просьбу: вошел в нее и довел до пика блаженства.

Утомленные, они лежали друг возле друга.

— Вы, женщины, очень храбрые, — пробормотал Педро некоторое время спустя, — я бы такого не выдержал. — Он указал на корсет, который, как панцирь, стоял у стены.

— А я бы и не хотела носить его, — ответила Виктория и перевернулась на спину. Со сладостным вздохом она подложила руки под затылок, и теперь ее грудь торчала вверх. — Моя бабушка рассказывала как-то, что во времена ее юности женщины не носили корсетов. Наверное, это было божественно.

— Точно.

Педро усмехнулся и склонился над Викторией, чтобы покрыть ее тело поцелуями.

Mi tesoro[5], — прошептала она, запустив пальцы в его густые черные волосы.

Виктория закрыла глаза. Она чувствовала прикосновение губ Педро на шее, потом над грудью.

— Mi precioso, — шептал он, — mi precioso, моя красавица, моя красавица.

«Я понимаю его», — уже не в первый раз за этот день подумала Виктория. Любовь оказалась лучшей учительницей испанского. С тех пор как они стали видеться с Педро, она стала заметно лучше говорить по-испански, хотя в кругу семьи девушка этого не показывала. Педро в последний раз поцеловал ее в плечо и сел. Виктория лукаво улыбнулась.

— Что скажет донья Офелия, если я вернусь без корсета?

Вопреки ее ожиданиям, Педро вдруг стал серьезным. Внезапно Виктория почувствовала озноб. Время их страсти было недолгим, она это знала. Сколько же им еще осталось?



Глава третья


— Это неприлично. Нет, так не подобает вести себя замужней женщине. Ты должен ей запретить. Она не может разъезжать по окрестностям. Она ведь теперь Сантос. Люди распустят сплетни. Кроме того, это слишком опасно.

Донья Офелия рассерженно взглянула на невестку, но та игнорировала ее. Как ни в чем не бывало, Виктория взяла ложечку dulce de leche. Ей нравился сладкий молочный крем. Но при одной мысли о том, что она не отправится сегодня на конную прогулку, у нее в горле встал ком и она почувствовала себя птицей в тесной клетке, которая в кровь разбила крылья о прутья. С трудом овладев собой, Виктория продолжила есть. Еще никогда она не чувствовала так остро свою зависимость. С тех пор как в ее жизни появился Педро, Виктория поняла, что такое свобода. Она хотела выезжать верхом и встречаться с Педро, хотела чувствовать его объятия и дыхание на своей коже, дышать полной грудью.

— Скажи ей, — потребовала донья Офелия еще более резким тоном.

Виктория заметила, что Умберто неохотно поднял голову. «Он стал таким ленивым, — подумала она. — Я никогда бы не подумала, что он может быть настолько безынициативным». Куда делся стройный, симпатичный мужчина, которого она когда-то любила — знойный латиноамериканец, который вскружил ей голову в Париже? Он растолстел, лицо его казалось обрюзгшим и постаревшим. Он действительно постарел. На самом деле Умберто рад был реже видеть жену. Но он не хотел перечить матери. Виктория прочла в глазах мужа, как сильно он хотел понравиться матери. И ее это испугало.

— Твоя жена пренебрегает своими обязанностями, — продолжала донья Офелия. — Она не может распоряжаться прислугой, как ей заблагорассудится. Нужно давать указания, иначе слуги станут ленивыми и заносчивыми.

— Конечно, мама.

Умберто бросил на жену быстрый взгляд.

«Сделай же это, — казалось, говорил он, — сделай то, что от тебя требуют, чтобы все наконец успокоились».

Виктория прикусила язык, чтобы не сболтнуть лишнего, чтобы не сказать, что она не имеет никакого влияния на ведение домашних дел и ни в коем случае не собиралась оспаривать это право у доньи Офелии.

Девушка не задумывалась о том, что война, которую донья Офелия с ней вела, наконец закончилась. До того как Виктория близко узнала Педро, она часто хотела высказать свое негодование прямо в лицо свекрови. Но не теперь.

Донья Офелия стала ей полностью безразлична.

Виктория собралась с духом и съела еще одну ложечку dulce de leche. Но нельзя становиться легкомысленной. Может, стоит отказаться на пару дней от выездов, пока все не успокоится? Ей придется провести два скучных вечера на Санта-Селии, которые она, вероятнее всего, проспит. Хотя если Сантосы вновь будут принимать гостей, то ей все же придется выйти из комнаты.

У Виктории во второй раз свело желудок. Одна мысль о том, что она не увидит Педро в ближайшие два дня, причиняла ей боль. Девушке словно не хватало воздуха, чтобы дышать полной грудью.

Виктории очень тяжело было пережить эти два дня. Она либо сидела в своей комнате, либо гуляла. Следующим вечером в гости приехал дон Санчес Эуфемио — дальний родственник доньи Офелии. Это был один из скучных вечеров, которые проходят по одному сценарию независимо от времени года. Дамы пили чай со сладостями, а мужчины обсуждали политические новости. Виктория уже несколько раз подавляла зевоту. Она умирала от скуки, а Эуфемио Санчес еще больше нагонял на нее тоску своими рассказами. К сожалению, уйти было нельзя. Она ведь дама, ей полагалось слушать. Можно было, конечно, сослаться на головную боль…

Не в первый раз Виктория измученно улыбалась сорокалетнему дону Эуфемио, прикрываясь маленькой чайной чашкой. Он распускал перед ней перья. Иногда девушка с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться в лицо этому напыщенному павлину. Что они знали о внешнем мире? Они никогда не покидали уютных домов, никогда не видели чужих стран. Ей же было о чем рассказать… Но ее никто никогда не слушал. Она ведь женщина, и ей не следует много болтать.

Виктория подавила очередной приступ зевоты, наблюдая за тем, как дон Эуфемио поглаживает отвратительные напомаженные усы, как он хвастается и надменно осматривает присутствующих, проверяя, оказывают ли ему должное внимание. Это был маленький, слишком полный мужчина. Что-то лукавое было в его глазах, и Виктория это заметила.

«Педро он бы не понравился», — вдруг пришло ей в голову.

— Расскажи нам что-нибудь еще, мой дорогой Эуфемио, — любезно сказала донья Офелия. — Я слышала, ты недавно вернулся из путешествия в Патагонию?

Виктория быстро помешивала чай ложечкой. «Ах, значит, этот маленький поросенок все же выбирается из своей эстансии, и даже довольно далеко. В Патагонию».

Она задумалась над тем, что ей известно об этой местности, но решительно ничего не могла припомнить, хотя об этом наверняка говорили на «Космосе». Она бы расспросила Юлиуса, если бы тот еще раз приехал к ним. Но его последний визит состоялся три месяца назад.

Дон Эуфемио потянулся за эмпанадой, пирогом с начинкой, откусил и, все еще жуя, заговорил:

— Ах, я совершенно не знаю, любезная донья Офелия, с чего мне начать и что вообще достойно ушей милых дам.

«О небеса, — подумала Виктория, — наконец-то представилась возможность скрасить хоть немного смертельную скуку, и теперь дон Эуфемио церемонится, как старая баба!» Девушка поставила чашку на стол, мило улыбнулась и наклонилась к дону Эуфемио.

— Ах, прошу вас, расскажите, расскажите же мне, — стала умолять она.

Виктория даже не взглянула на свекровь, которая, казалось, пребывала в ужасе от такой настойчивости. Столько правил, нельзя же их все выполнять! К тому же Виктория не давала обета молчания. Может, ей повезет и этот вечер все же станет немного интереснее.

Дон Эуфемио с довольным видом посмотрел на нее. Ему, очевидно, нравилось, что его наградила вниманием красивая молодая блондинка. Несколько секунд он раздумывал, с чего начать, и потом выпалил:

— Ну, я видел там настоящих дикарей.

— Дикарей? — Виктория вопросительно взглянула на него.

— Индейцев. — Эуфемио заважничал. — Но не таких безобидных, как здесь, у нас. Там, внизу, есть настоящие дикари. Нужно держать ухо востро, иначе можно получить нож под ребро и закончить жизнь в котелке над костром.

— Дон Эуфемио! — воскликнула донья Офелия, качая головой. — Стоит ли заводить такие разговоры в присутствии дам?

Эуфемио приободрился и продолжил:

— Мапуче — так называют себя некоторые из этих дикарей. Они почитают семерых богов.

— Семерых богов! — воскликнула донья Офелия, исполненная отвращения.

— Да, моя дорогая Офелия. — Дон Эуфемио серьезно взглянул на нее. — Я не знаю, подходит ли такой разговор дамам. Нам стоит побеседовать на темы, возвышающие душу.

«Нет!» — хотела крикнуть Виктория, но вместо этого опустила голову.

— Я в молодости провел несколько недель вместе с мапуче, — наконец вмешался в разговор дон Рикардо. — Дикий народ. Возникает естественный вопрос: приспособятся ли эти племена к современному миру или им суждено кануть в небытие?

— А у меня возникает вопрос, — вмешался дон Эуфемио, — могут ли они вообще считаться людьми или это какая-то промежуточная ступень?

— Я уверена, что тут вы ошибаетесь, дон Эуфемио, — выпалила Виктория.

Девушка в ужасе вскочила. Промежуточная ступень между человеком и животным? А кем же тогда были Розалия, Розита, Хуанита и другие? Животными? Донья Офелия укоризненно взглянула на нее, но Виктория решила не обращать на это внимания. Дон Эуфемио удивленно и даже с раздражением посмотрел на девушку, словно злился на то, что та высказала свои мысли.

— Простите меня, пожалуйста.

Виктории удалось без особого труда добраться до двери, несмотря на пышное платье. В коридоре она пустилась бежать. Она не хотела так волноваться, но ничего не смогла с собой поделать. Не в первый раз она злилась на мир, в который попала. Виктория распахнула дверь в свою комнату и ворвалась внутрь. Тут она резко остановилась.

Что же теперь делать? Не было никого, с кем бы она могла поговорить, а сейчас беседа помогла бы ей лучше всего. После недолгих раздумий Виктория села за письменный стол, взяла самопишущее перо и выдвинула ящик, в котором хранилась бумага. Она напишет своим родителям. Несколько секунд Виктория растерянно смотрела на небольшую стопку писем, которые получила. Обычно она складывала их в хронологическом порядке, но рождественского письма, которое лежало на самом верху, здесь больше не было.

Возможно, она ошибалась. Кому придет в голову рыться в ее безобидных письмах?



Глава четвертая


— Грязный метис!

Крик Умберто долетел из внутреннего дворика в комнату Виктории и заставил ее содрогнуться. Она тут же проснулась и вскочила с кровати. Что же там произошло? Стояло раннее утро, казалось, не было еще и восьми часов. Обычно Умберто не просыпался раньше обеда, особенно когда в доме гостили друзья и женщины, с которыми он праздновал и пил. Но в то утро он встал с постели раньше Виктории.

— Сукин сын!

Снова послышалась брань. На этот раз последовала тирада из слов, которых Виктория не поняла и которые, очевидно, не предназначались для дамских ушей. Нашарив ногами домашние туфли, она услышала слово «puta».

«Puta» — это нечто такое, чего дамам знать не полагалось. После долгих уговоров Розита объяснила его значение — «проститутка». Виктория решительно направилась к двери, которая вела прямо в сад, и распахнула ее. У нее не было времени на то, чтобы переодеться. Ей нужно было немедленно выяснить, что случилось. Девушку уже давно терзало нехорошее предчувствие.

— Hijo de puta, сукин сын! — снова раздался крик со двора.

Виктория не могла вспомнить, когда Умберто в последний раз так злился. Он был слишком ленив, и его едва ли можно было сподвигнуть на решительный поступок.

Виктория запахнула домашний халат, надетый поверх ночной рубашки, и застегнула его на ходу. Ее волосы были заплетены в тугую косу, спадающую до талии.

Повернув за угол, девушка вышла во двор. Тут ей пришлось сначала осмотреться, потому что она оказалась не единственной, кого привлекли крики. Там стояли батраки, а рядом — служанки и горничные. Посыльный, доставивший сообщение с соседней эстансии, забыв отдать письмо, с удивлением глазел на происходящее.

— Молодая сеньора! — воскликнул один из конюхов.

И тогда Виктория увидела это. Умберто направил пистолет на Педро. Должно быть, тот уже получил удар плетью, потому что на его левой щеке виднелся кровавый рубец.

Виктория почувствовала, как у нее подкашиваются колени. Она едва держалась на ногах. Неужели ее предали? Что знал Умберто о Педро? Девушка глубоко вздохнула и подбежала к мужчинам. Оба обернулись к ней. Умберто растерянно смотрел на нее. На лице Педро не дрогнул ни один мускул.

— Что ты здесь делаешь?! — набросился на нее муж.

— Я… — Виктория заметила, как дрожит ее голос. — Я услышала голоса.

— Как ты выглядишь?

Качая головой, Умберто смерил взглядом жену. Виктория старалась не смотреть больше на Педро. Кроме багрового рубца на щеке, казалось, он ничуть не пострадал.

— Пойди и надень что-нибудь! — бросил ей Умберто и взглянул так, словно Виктория стояла перед ним абсолютно голая.

Но девушка не решалась уходить, не выяснив, что произошло.

— Что случилось?

— Что случилось? Я наказал одного из своих работников, но, думаю, я не должен отчитываться в этом перед тобой, любимая женушка…

Умберто смотрел на Педро с невероятной ненавистью, отчего Викторию сковал страх. Это не был гнев на нерадивого работника — в глазах Умберто читалась необузданная ярость. У Виктории по спине побежали мурашки. Что же между ними произошло, о чем она еще не знала и чего не рассказал ей Педро? Беспокойство охватило ее, когда она поняла, о ком идет речь. Что-то важное ускользнуло от ее понимания. Что-то связывало Умберто и Педро.

— И что же натворил твой лучший работник, Умберто?

Никто не заметил, как из старого хозяйского дома вышел Рикардо Сантос. Седовласый патриарх смерил взглядом сначала невестку, а потом сына. Умберто пытался подыскать нужные слова, и тут отец ему помог:

— Ничего он не сделал, кроме того, что старался быть лучше, чем ты, не так ли?

В голосе дона Рикардо было столько презрения, что даже Виктория втянула голову в плечи. Она ошибалась, если думала, что будет рада увидеть Умберто в такой ситуации. Даже чужим людям было неприятно то, что отец с таким пренебрежением относится к собственному сыну. Ее отец всегда относился к ней с любовью, и эта любовь придавала Виктории уверенность в себе, окрыляла. Его любовь открыла ей дорогу в Новый Свет, и Виктория знала, что он принимает ее такой, какая она есть, что бы ни случилось. Девушка очень по нему скучала.

Умберто скрестил руки на груди. Он выглядел слабым, словно мышцам в его теле не хватало напряжения.

— Кабезас работает слишком медленно. Вчера к тому же он где-то пропадал несколько часов.

— На эстансии всегда хватает работы, и в ее окрестностях она тоже имеется. Тебе бы не мешало это знать. — Дон Рикардо презрительно взглянул на сына. — Но ты прожигаешь время с дружками и шлюхами. Когда ты последний раз вставал на заре? Когда, скажи?

Старый Сантос подошел к сыну и неожиданно с силой ударил его в грудь, так что тот попятился.

— Отец, я…

Виктория хотела подать Педро знак уходить, ведь если случится то, чего она опасалась, если дон Рикардо унизит Умберто на глазах у Педро, то его ненависть станет еще сильнее. Но было поздно.

— Ты неженка, выродок! — бранился дон Рикардо. — Ты можешь пускать пыль в глаза матери, но не мне. Ты меня слышишь? Не мне!

Второй крепкий удар поверг Умберто в пыль. Взгляд, которым он смотрел в тот миг на Педро, заставил Викторию содрогнуться.

Дон Рикардо ткнул пальцем в сына.

— Пока я живу и дышу, Педро Кабезас — мой старший работник, ты понял? Отцепись от него, иначе тебе же хуже будет.

Потом Рикардо повернулся к Виктории.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

Виктория лихорадочно размышляла, пока шла со свекром по длинному коридору в его кабинет. О чем он хотел с ней поговорить? Знал ли он о Педро? Неужели она себя чем-то выдала? Девушка несколько раз нервно сглотнула.

Когда дон Рикардо бесшумно закрыл за ней дверь кабинета на замок, в горле девушки пересохло. Виктория едва дышала. Если дон Рикардо сейчас внимательно посмотрит на нее, то обязательно догадается: что-то не так. Если он сейчас посмотрит…

Но он не взглянул на нее, а подошел к маленькому приставному столику, на котором стоял серебряный кофейник.

— Кофе? — предложил он, мельком взглянув на невестку.

Виктория, не уверенная в том, что голос ее не подведет, кивнула. Дон Рикардо наполнил чашку и поставил ее на столик.

— Пожалуйста, — произнес он и посмотрел на невестку.

Виктория нерешительно села за приставной столик. Она протянула руку и снова засомневалась. И только когда дон Рикардо обернулся, чтобы пройти к письменному столу, девушка взяла чашку. Ее руки слегка дрожали, она старалась глубоко дышать.

Когда дон Рикардо сел за стол и вновь посмотрел на Викторию, она сдержала дрожь и с деланым спокойствием отпила кофе. С гордо поднятой головой она ждала, что скажет ей дон Рикардо.

Тот разгладил усы и молча смотрел на Викторию, потом откашлялся и наконец произнес:

— Я видел, как ты смотрела на моего сына, и удивляюсь твоей выдержке. Он…

«Он знает, что Умберто мне безразличен, — пришла к выводу Виктория. — Дон Рикардо очень умный человек, с ним нужно быть осторожней».

— Видит Бог, — продолжил Рикардо, — не такого сына мне хотелось бы иметь. Он трус, лентяй и, могу сказать совершенно определенно, лжец.

Виктория нахмурилась.

— Он мой муж, дон Рикардо, и я знаю, как мне следует себя вести.

— Да, так и есть. — Рикардо достал из-за стопки книг бутылку и бокал, в котором плескался напиток, похожий на ром. — Ты очень тактичная, — добавил он и налил ром в бокал.

Девушка покраснела.

— Я не совсем понимаю…

Дон Рикардо поднес бокал к губам и отпил, потом медленно поставил его на стол.

— Ты неглупая девушка, Виктория, поэтому должна уважать и мои умственные способности. Налить тебе рому? — Прежде чем она успела отказаться, он достал второй бокал и протянул ей, не прерывая разговора: — Ты вышла замуж за Умберто, что, с моей точки зрения, было глупостью. Но, кроме этого, ты пока не совершила ни единой ошибки.

Он поболтал напиток в бокале. Виктория растерянно пригубила ром. Он обжег ей горло, и девушка закашлялась. Дон Рикардо снова разгладил усы.

— Я тоже когда-то был влюблен, — неожиданно произнес он и взглянул в окно, за которым начинался новый день. — Ее звали Карменсита. Стояло лето, и мне нельзя было даже подумать о том, чтобы покинуть Санта-Селию, чтобы ее увидеть. Я постоянно думал о ней, целыми днями и особенно по ночам.

На мгновение Виктории показалось, что она слышит дрожь в голосе свекра. Но что же он хотел ей сказать?

— Ее звали Карменсита, она была из племени аймара. — Глаза Рикардо расширились. — Лето, проведенное вместе с ней, стало для меня незабываемым. Это было там, на плоскогорье. Несравненное лето… Я был молод, ничем не обременен. Я жил вместе с женщиной, которую любил и которая любила меня. Мне казалось, впервые в жизни я счастлив. — Взгляд дона Рикардо вновь стал серьезным. Он посмотрел на Викторию. — Мне так и не повстречался более сердечный человек, чем она.

Теперь Виктория была уверена: голос дона Рикардо действительно дрожал. Когда свекор вновь заговорил, его слова были еле слышны. Он еще раз налил рома, залпом опустошил бокал и взглянул в глаза невестке.

— Она была матерью Педро.

«Тогда он… Педро сын дона Рикардо? — Виктория сглотнула. — А Умберто его сводный брат? Знают ли они об этом?»

Дон Рикардо словно прочитал ее мысли и покачал головой.

— Умберто ни о чем не подозревает. Я никогда не говорил ему об этом. А Офелия… — Он пожал плечами. — Вскоре после того лета мы с ней поженились. Оба моих сына родились в один и тот же год. О чем знает Педро… или догадывается… — Рикардо пожал плечами, поставил бокал на стол и покачал головой.

— Карменсита была самой красивой и в то же время самой необычной женщиной в моей жизни. Эти индейцы не только выглядят иначе, чем мы. Они живут иначе. Их вера отличается от нашей. Конечно, они молятся Богу, но также почитают Пачамаму — великую мать земли. Наверное, так должно быть, если живешь в таком мире, в Андах, где дуют сильные ветра, где ужасный холод и жара, где жизнь человека часто висит на волоске. Что тут сделаешь с одним богом? — Дон Рикардо неожиданно улыбнулся. — У нас не было ничего общего, у Карменситы и меня, и все же она открыла мне сердце, а я ей свое.

Дон Рикардо вновь посмотрел вдаль, водя пальцем по кромке бокала. Стекло поскрипывало. Виктория поставила свой бокал на приставной столик.

— Что с ней случилось? — наконец отважилась спросить она, нарушив тишину.

— Она умерла.

Дон Рикардо говорил о своей возлюбленной с огромной нежностью, последние же его слова звучали скупо. Виктория спрашивала себя, сколько той женщине было лет и что должно было случиться, из-за чего ее свекор так изменился.

— Я надеюсь, ты понимаешь меня, невестка, — произнес он после недолгого молчания. — Я видел, как ты смотришь на моего сына. Я также знаю, что до сих пор ты была осторожна, и хочу посоветовать тебе поступать так и впредь. Поэтому ты больше не будешь встречаться с Педро. Я, конечно, ничего ему не сделаю, но позабочусь о том, чтобы вы больше не виделись. У меня много земли. Не только здесь, но и на других эстансиях нужны старшие работники. Кроме того, я постоянно покупаю новые наделы. Здесь наверху земля дешевле. Я достаточно ясно выразился?

Виктория почувствовала приступ тошноты. Она молча кивнула и быстро вышла из кабинета тестя.

Умберто в тот вечер даже не пытался скрыть своих намерений. Он развлекался в Сальте и домой вернулся с какой-то девушкой. Он остановил во дворе эстансии пароконный экипаж, громко позвал слугу и вылез наружу. Пьяно хихикая, Умберто крепко обнимал девушку. Она была хрупкой, маленькой, со слишком темной кожей и кудрявыми волосами. Она готова была его удовлетворить. Умберто думал, что ей от силы двадцать. Даже в слабом свете фонарей ее платье выглядело вызывающе пестрым. Умберто выдернул из ее шляпки перо нанду.

— Осторожно! — тотчас возмутилась девушка. — Осторожно, шляпка ведь дорогая!

— Я могу купить тебе сотню таких шляпок и еще одну в придачу, — ответил Умберто.

Его взгляд скользнул по фасаду старого дома, где в кабинете отца все еще горел свет. Конечно, дон Рикардо ни о чем не догадывался. Но девушка в объятиях Умберто не знала об этом. Шлюха видела, как он расплачивался на баре, жадно наблюдала за тем, как Умберто заказал лучшее красное вино, и просто смотрела ему в рот, когда он рассказывал о путешествиях по Европе. Конечно, она знала, что этот человек живет на эстансии Сантосов, но даже не подозревала, с каким презрением относится к Умберто его отец. И она не узнает об этом, если Умберто сможет предотвратить ее встречу с его отцом. Для нее Умберто был богатым, красивым и желанным мужчиной. Он повернулся к старому дому спиной и поцеловал ее, не сводя глаз с окон отцовского кабинета.

«Я ненавижу его, — подумал Умберто, — я его ненавижу!» Еще никогда он не позволял себе так думать, но случай с Кабезасом все изменил. Отец опозорил его. И все это в присутствии какого-то простого старшего работника! Умберто сразу же хотел броситься к матери, но при мысли о ее сострадании разозлился еще больше. Он пойдет к ней на следующий день, чтобы зализать свои раны. Положит голову ей на колени и позволит гладить его по волосам, как в детстве. Он расскажет ей, как несправедливо с ним обошлись. Умберто решительно поцеловал маленькую проститутку в губы. От нее пахло луком, чили и дешевыми духами. Это была простая девушка из обычного борделя, расположенного на южной стороне Сальты. Она почти ничего не стоила. Умберто прихватил ее и потащил за собой, наслаждаясь ее беспомощностью, когда она споткнулась и, на какой-то момент потеряв равновесие, уцепилась за него.

— Пойдем, золотце, пойдем в мою комнату, выпьем еще немного вина и поговорим о Европе, — прошептал он ей на ухо. — Завтра мой слуга отвезет тебя обратно.

— С удовольствием, дон Умберто.

Он крепко обхватил ее, так крепко, что девушка попыталась вырваться. Когда она затрепыхалась, Умберто поцеловал ее.

— Ты же не боишься, малышка?

— Почему я должна бояться, дон Умберто?

Он видел, что она боится. Он понял это по ее глазам. Она была здесь одна. Они вдвоем были одни. Город остался далеко позади. Девушке стало немного не по себе.

— Да, тебе незачем бояться. — Умберто погладил ее по щекам. — Никого не нужно бояться.


Рано утром Умберто так крепко спал, что девушка решилась встать с постели. Хотя и было тепло, ее знобило. Тихо, стараясь не шуметь, она надела платье. Потом взглянула на спящего мужчину. Он был красив: чистый, статный. Он понравился ей, когда она заметила его в баре. Но как только девушка оказалась здесь, она поняла, что ошиблась. Ей не стоило сюда приезжать. Обычно она была осторожнее, но вчера Умберто оказался единственным приличным клиентом, а ей так нужны были деньги для ребенка. Теперь она сидела в доме много часов подряд, одна в маленькой комнате. И, конечно, боялась.

В любом случае девушка не ждала, пока Умберто проснется. Она решила вернуться в Сальту пешком. Сначала она увидит ребенка, потом встретится с подругами, с которыми договорилась в этот день — Señor de los Milagros[6], апогей осенних празднеств, — пройтись в торжественной процессии. Ей нравилось, когда потоки верующих стекались к собору и улицы заполнялись молящимися людьми. Когда из собора выносили образа святых, тоже произносились молитвы. И она станет молиться, чтобы в новом году ей повезло, чтобы она не страдала от голода.

Девушка огляделась. Постепенно ее глаза привыкли к полумраку. Комната дона Умберто была обставлена со вкусом. Девушка погладила дорогую ткань небрежно брошенного на стул пиджака и стала разглядывать два бокала с ромом. Свой он выпил до дна, в ее бокале еще блестели остатки рома. Девушка медленно провела пальцами по сукну, нащупала что-то плотное. Ловкие пальцы быстро выудили маленький кожаный мешочек. На ощупь чувствовались твердые серебряные монеты и бумажные купюры, pesos fuertes. Будет неплохо, если она немного возьмет себе. Не все, конечно, это было бы неосмотрительно. Но пара серебряных монет станет достойной оплатой.

Девушка бросила монетки в карман юбки. Она собиралась истратить целый песо на свечи в соборе.

Девушка проскользнула к двери на веранду. Это показалось ей надежнее, чем искать выход в запутанных коридорах дома. Но что сказать, если кто-нибудь встретится ей на пути? Девушка осторожно нажала на дверную ручку, та тихо скрипнула, но спящий мужчина не пошевелился.

Выйдя на веранду, девушка глубоко вздохнула. Было тепло, из сада веяло свежим цветочным ароматом. Девушка тихо сбежала вниз по ступенькам и свернула на первую же попавшуюся дорогу, которая вела прочь от дома. Она выросла в городе, но уж как-нибудь сможет отыскать обратный путь в Сальту.

Чем дальше девушка уходила от дома, тем свободнее себя чувствовала. Ее губы расплылись в улыбке. Босые ноги касались песка, земли и травы. Она вновь вспомнила о подругах, представила, как они удивятся, когда увидят деньги. Следовало придумать, что им рассказать. Девушка так погрузилась в размышления, что не заметила, как перед ней, словно из-под земли, выросла старая мельница. Ее давно не использовали, и видно было, что здание пришло в упадок. Девушка прижала руку к сердцу, стараясь успокоиться. Вдруг кто-то вышел из тени. Девушка едва не вскрикнула, но потом взяла себя в руки. Навстречу ей шагнула женщина — пожилая, хорошо одетая женщина с красивыми, точеными чертами лица.

— Кто это у нас здесь? — произнесла она заготовленную фразу.

Когда девушка поняла, что совершила ошибку, было уже поздно бежать.


Спустя несколько дней после разговора с доном Рикардо Виктория проснулась посреди ночи от беспокойного сна. Было жарко. Воздух в ее спальне был неподвижен — первый признак приближающегося лета. Было тихо. Виктория села на кровати, налила в стакан воды из графина, стоявшего на прикроватном столике. Хотя Розита только вчера вечером меняла воду в графине, та показалась Виктории застоявшейся. Уже которую ночь ей снились дурные сны, но подробностей девушка вспомнить не могла. Разговор с доном Рикардо не давал ей покоя. Ей пока что не удалось обсудить это с Педро. Через неделю он должен был отправиться с овечьими отарами в окрестности Санта-Селии, так сказала Виктории Хуанита и с понимающим видом улыбнулась.

«Тогда я не увижу его, наверное, несколько недель», — подумала Виктория. Она приподняла мокрые от пота волосы. Вдруг Виктория почувствовала кисловатый привкус во рту. Она едва успела вскочить с постели и добежать до умывальника. Спустя несколько секунд, дрожа, она стояла над умывальником. Ее рвало.

Что же случилось? Неужели она съела что-то не то за ужином? Нет, такого не может быть, это…

«О господи!» — Виктория закрыла глаза. Потом она выпрямилась и, шаркая, вернулась к постели. С ней происходило то же самое, когда она была беременна Эстеллой. Это может означать только одно. Мысль об этом пришла к Виктории внезапно, и у девушки перехватило дыхание.

«Ты беременна», — прозвучал голос у нее в голове. Сначала Виктория неподвижно сидела на кровати, затем повалилась на бок. «Ты беременна», — повторял голос снова и снова. Виктория закрыла лицо руками. «Ты беременна, — раздавалось у нее в голове. — Это не может быть ребенок Умберто». Он уже добрых полгода не спал с ней. Выход оставался один: нужно было идти к мужу.


Следующие дни стали для Виктории очень тяжелыми. Ей все время приходилось скрывать приступы тошноты от остальных членов семьи Сантос. Виктория с трудом переносила запахи и заставляла себя есть. А кроме того, она чувствовала себя ужасно одинокой. Педро пас овец далеко в прериях.

Умберто часто куда-то уезжал, домой возвращался по вечерам, часто пьяный и с провожатыми. В конце концов Виктория пошла на хитрость, чтобы попасть в спальню к мужу. Она напомнила ему о том, что у него нет наследника, и Умберто нечего было на это возразить.

Виктория молча лежала на спине, глядя в потолок, а Умберто, постанывая, ритмично двигался в ней. После он прижал ее к кровати. Девушка едва могла дышать.

— Нам нужно делать это почаще, любимая, — прошептал Умберто, лежа рядом с Викторией.

— Да, — дрожа, ответила она.

Он, очевидно, не заметил отсутствия энтузиазма в ее голосе. Вскоре он уснул.

Спустя некоторое время на эстансию вернулся Педро, но, памятуя о предостережении дона Рикардо, Виктория держалась от него подальше. Как-то она встретила Педро на прогулке в саду, где в последнее время находила утешение. Зелень вокруг действовала на девушку успокаивающе.

— Ты меня избегаешь. Почему?

Глядя на его серьезное лицо, Виктория оцепенела. Она много думала над тем, как все сложится дальше. Она думала над словами дона Рикардо и о том, как ей жить, если она больше не сможет видеться с Педро. Она все взвесила, и теперь нужно было действовать так, как она решила. Девушка обмахивалась веером. Прежде чем ответить, она сглотнула, надеясь, что голос ее не выдаст.

— Я беременна.

Виктории показалось, что Педро побледнел. Он шевелил губами и смотрел ей прямо в лицо, а в его глазах была радость и надежда.

— Это наш ребенок, Виктория?

Так нежно он еще никогда не произносил ее имя. Он словно ласкал ее, гладил, подобно теплому вечернему бризу. Педро серьезно взглянул на нее. Виктория ответила ему таким же решительным взглядом. В голове прокручивались тысячи отговорок: зачем она это сказала и что говорить теперь.

— Нет. Это ребенок Умберто.

Педро уставился в землю и втянул голову в плечи, словно ему вдруг стало холодно.

— Мои искренние поздравления, маленькая донья Виктория. Должно быть, ваш муж очень счастлив.

Нежность в его голосе вмиг куда-то исчезла. Теперь он звучал холодно. Виктория молча смотрела на него, говорить она больше не могла. Если бы она сейчас что-то сказала, то немедленно разрыдалась бы. Лицо Педро вдруг снова стало непроницаемым, как в день их знакомства. Потом он поклонился.

— До свиданья, сеньора Сантос. Желаю вам хорошего дня.

Виктория стояла, положив руку на живот, и глядела вслед Педро. А потом безудержно разрыдалась.

Часть четвертая


Свет и тень





Апрель — сентябрь 1866 года



Глава первая


Анна со стоном разогнулась и положила ладони на ноющую поясницу. С раннего утра она вместе с другими женщинами занималась большой стиркой в доме Альваресов. Ее руки уже давно покраснели и опухли. От щелочи щипало в носу. К тому же в ушах постоянно звенел пронзительный голос сеньоры Альварес.

— Недостаточно чисто. — Сеньора Альварес повертела в руках маленькую белую скатерть. — Это я вычту из твоего жалованья.

Анна поджала губы и удержалась от язвительного ответа. На скатерти остались пятна от воска. Она приложила максимум усилий, чтобы их вывести. Лучше быть не могло.

— Сеньора Альварес… — Анна подыскивала слова, досадуя на то, что ее познаний в испанском все еще недостаточно для таких ситуаций. — Мне нужны… — «Можно ли вообще в таком случае говорить “нужны” или стоит сказать “необходимы”?» — Мне нужны деньги.

— Я ничего не плачý за невыполненную работу.

Анна поняла слово nada[7], а остальное додумала. Жаль, что она до сих пор так плохо говорит по-испански. В немецкой общине, на церковной службе, везде, где встречались люди, они говорили на немецком. Конечно, дома тоже разговаривали на родном языке. Ее отец вообще отказывался учить какие-либо испанские слова.

— Когда-нибудь я все равно вернусь домой, — любил повторять он. — Как только заработаю достаточно денег, тотчас же уеду на родину.

Анна подняла голову и взглянула на сеньору Альварес. Та уперла руки в бока. Дорогие кружева украшали ее тонкую шею. Шелковое платье тихо шуршало от каждого движения. Анне снова пришлось подавить в себе гнев.

— Пожалуйста, сеньора, мне нужны деньги, — повторила она.

— Это не моя проблема.

Сеньора Альварес движением руки подозвала экономку и тихо обменялась с ней несколькими словами. Когда хозяйка отвернулась и ушла, Анна едва не закричала от отчаяния. Но вместо этого она склонила голову, превозмогая боль и разочарование.

Только через два часа она закончила работу. Уставшая, Анна потащилась домой. У ворот фирмы Брейфогеля она ненадолго остановилась. Она заметила, что они открыты.

Не успев хорошенько подумать, Анна проскользнула внутрь и направилась прямиком к конюшням. Тихо, почти бесшумно ей удалось открыть дверь. Во дворе никого не было. В этой части двора было тихо. Девушка заметила какое-то движение там, где стояли дрожки, которые сдавались внаем. Затаив дыхание, Анна прокралась по проходу до самых последних стойл.

— Пекеньо, — прошептала она.

Гнедая лошадь кивала Анне головой и всхрапывала. Сначала неуверенно, потом решительно Анна открыла калитку и вошла внутрь. Девушка ухаживала не только за Диабло, но и за невысоким мерином по кличке Пекеньо. Этот малыш ей особенно нравился. Вздохнув, Анна прижалась щекой к блестящей шее животного. Пекеньо слегка дрожал и фыркал. Несколько секунд Анна наслаждалась его теплом.

— Пекеньо, — произнесла она еще раз.

Последний год выдался непростым. После того как Анна потеряла работу в фирме Брейфогеля, благодаря сестре она получила место в доме Альваресов. Оплата была ниже, да и работа была тяжелее. Но это было лучше, чем ничего. Кроме того, Анна ничего так страстно не хотела, как двигаться вперед. Она больше не желала просить о помощи братьев. Она не хотела брать у них деньги, о происхождении которых совершенно ничего не знала. Это были ворованные деньги, кровавые деньги, из-за которых, возможно, какой-то бедолага испустил дух. Анна вздрагивала от одной мысли об этом. Она прибыла в эту страну в поисках красивой жизни, но, проведя три года в Буэнос-Айресе, о лучшей жизни ей оставалось только мечтать. Анна нежно гладила Пекеньо по шее и по спине. Да, она все еще надеялась на то, что все будет хорошо. Анна все еще не сдавалась.

«И не сдамся, — подумала девушка. — Я бы охотно организовала такую фирму, как у Брейфогеля. Я умею ухаживать за лошадьми. Но это, — снова вздохнула Анна, — несбыточная мечта». Где взять лошадей? Как заработать деньги на их содержание и конюшню? Нет, это невозможно.

Сзади послышался шорох, и Анна обернулась. Она не видела Штефана Брейфогеля уже несколько недель. Как обычно, бывший работодатель выглядел здоровым и бодрым. Яркое летнее солнце еще больше обесцветило его волосы, и они стали почти белыми. Кроме того, за последний год на его лице добавилась пара морщин, но плечи под льняной рубашкой остались такими же широкими и мускулистыми, как у молодого парня. Брейфогель стоял у открытой калитки и широко улыбался.

— Анна Вайнбреннер! Могу я поинтересоваться, что ты здесь делаешь?

Анна медлила, не зная, что ответить. Пекеньо отвернулся от нее и стал искать в яслях что-нибудь съедобное. «Я не знаю, — подумала Анна. — Не знаю. Ворота были открыты, и мне просто захотелось передохнуть здесь минутку, прежде чем отправиться домой».

Когда она взглянула в лицо Штефана Брейфогеля, у нее появилось неприятное предчувствие. Он подошел к ней.

— Как бы там ни было, я рад тебя видеть, Анна. Давно мы не встречались. Я скучал по тебе. Это ведь не значит, что ты мне не нравишься, если ты перестала здесь работать. Ты хорошо работала.

«И почему тогда мне нельзя было остаться?» — подумала Анна. Но она сдержалась и постаралась справиться с дрожью, когда заметила, что Брейфогель подошел к ней еще ближе.

— Я навещала Пекеньо, — нерешительно ответила она.

«Я говорю, как маленький ребенок», — подумала Анна и добавила:

— Я не хотела вам мешать.

— Но ты и не мешаешь.

Штефан Брейфогель подступил к ней вплотную. От него пахло табаком, пóтом и деревом.

— Ты красивая, Анна, ты знаешь об этом? В тебе есть жизнь, моя прелесть. Это мне всегда нравилось. Ты не такая, как другие женщины. Тебе хотелось навестить только коня, ты уверена в этом?

Брейфогель неожиданно схватил девушку за запястья. Одним рывком Анна высвободилась. Он рассмеялся.

— Хорошо, хорошо, мне нравятся такие девушки. Горячие, как арабские скакуны.

Он снова схватил ее крепкими руками и толкнул к стене. Анна вскрикнула от боли. Она почувствовала ладонями неотесанное дерево.

— Я же вижу, как ты на меня смотришь, малышка. — Штефан Брейфогель нагнулся ближе. — Ты на меня уже тогда так смотрела. Как сучка, у которой течка! Ты знаешь, что я это заметил.

Он хотел поцеловать ее, но Анна отвернулась.

— Я ношу траур.

Брейфогель рассмеялся.

— Калеб умер больше года назад, так что это ни к чему. Вы ведь плохо живете, не так ли? Я могу вам помочь. Ты же хочешь покупать малышке молоко, белый хлеб, сливочное масло и джем? Я могу тебе это дать. Я единственный, кто все может. — Брейфогель провел пальцем по ее левой щеке. — Тебе нужно просто сказать «да». Ты красивая женщина, Анна, а я настоящий мужчина, сильный мужчина.

Он снова схватил ее за запястья и притянул к себе. Анна попыталась высвободиться.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал он, целуя ее, — очень хорошо. Продолжай, мне нравится, когда женщины такие горячие.

Тяжело дыша, девушка прижалась к стене.

— Я в трауре, — повторила она.

Штефан Брейфогель снова рассмеялся и недвусмысленно посмотрел на ее платье.

— А на вид и не скажешь. А теперь не ломайся. Ты не пожалеешь…

Исполненными ужаса глазами Анна смотрела, как бывший работодатель пытается расстегнуть штаны. Она окаменела от страха, а в голове продолжали роиться мысли: «Мне нужно бежать отсюда. Нужно бежать».

Штаны Брейфогеля упали вниз. Он стоял в одних подштанниках. Анна поглядывала на дверь.

— Я бы советовал тебе остаться. Если мне все же не удалось тебя убедить, то подумай о том, что я все знаю о твоих братьях…

— О моих братьях? — Все внимание Анны снова было обращено на Брейфогеля.

— Ну, каждый знает, какие делишки проворачивают братья Бруннеры.

— Мне ничего об этом не известно.

— Правда? Я думаю, что ты знаешь об этом слишком много, моя дорогая. А сейчас давай приступим наконец к делу. Почему ты такая нерешительная? Я настоящий мужчина. Гораздо лучше, чем твой бывший.

Оскорбление и напоминание о Калебе придали Анне сил. В тот же миг она оттолкнула Брейфогеля. Он покачнулся. Она воспользовалась возможностью и выскочила из стойла. Ей в спину полетели проклятья.

Анна остановилась только тогда, когда добралась до дома. Она подождала у двери, чтобы восстановить дыхание. Из дома доносились голоса: сначала матери, потом сестры, затем плач маленькой Марлены. Анна глубоко вздохнула и толкнула дверь. Марлена первой заметила ее и, всхлипывая, протянула ручки. Анна прижала к себе дитя, пряча лицо в мягких волосах девочки. Неужели Штефан Брейфогель сказал ей правду? Неужели он знал о том, чем занимаются Эдуард и Густав? Анна не могла сказать этого наверняка, но Брейфогель стал ее врагом. Сейчас это было не самое плохое. Самым плохим оказалось то, что в конюшне Брейфогеля девушка потеряла то, что заработала за сегодняшний день.


Дни проходили в жалком однообразии, которым отличалась жизнь Анны и ее семьи в Новом Свете. Рано утром женщины отправлялись на работу в дом Альваресов, а днем или даже вечером возвращались. Работа была тяжелой, сеньоре Альварес оказалось нелегко угодить. Отец снова начал пить. Сегодня Анна вспомнила о том, как ее отец в первые месяцы после рождения Марлены обходился с ней, как гладил и целовал малышку, как радовался, глядя на нее. На глаза девушки навернулись слезы.

Вскоре братья впервые пришли навестить ее. Ходили чудовищные слухи, прежде всего о жестокости младшего брата Густава. Одному мужчине он отрезал нос, другому сломал челюсть, третьего ослепил, а четвертого вообще убил. Анна не знала, чему из этого верить. Но когда она увидела Густава впервые за долгое время, стало ясно, что все эти истории — правда. Анна и Густав никогда не были особенно дружны. Что-то пугало ее в глазах Густава. Она видела в них хладнокровие, кровожадность. Анна понимала: рядом с ним она никогда не будет чувствовать себя в безопасности.

Когда Анна заговорила с Эдуардом о Густаве, после того как тот ушел, старший брат вздохнул.

— Ты видишь, что с ним происходит? — спросил он.

Анна колебалась, прежде чем ответить.

— Я, конечно, сразу его узнала, но он изменился… Стал опаснее. Сейчас он не просто парень, с которым нужно вести себя осторожно, он… он… — Анна медлила, подбирая нужное слово. — Он кажется мне диким зверем, — наконец произнесла она.

Эдуард взглянул на сестру и кивнул.

— Пока что он слушается меня, — сказал он и снова вздохнул. — Но один Бог знает, как долго это продлится. Густав изменился, Анна. С тех пор как мы здесь поселились, я иногда вообще его не узнаю.

«Иногда я и тебя не узнаю, — хотела сказать Анна. — Что произошло с тобой? Ты превратился в вора, мошенника, даже убийцу? Что случилось с молодым человеком, который хотел построить собственную эстансию? Хотел засеять пшеницей поля, которым не видно конца и края, мечтал о громадных стадах коров, о которых и подумать нельзя было на родине».

Но Анна не отважилась это произнести. Некоторых вещей лучше вообще не знать. Она хотела помнить Эдуарда, который носил ее на плечах, с которым они строили плотины на реке. Они оба ненадолго замолчали.

— Если тебе понадобится помощь, скажи мне об этом, Анна, — произнес Эдуард.

Девушка покачала головой. От вора (и это еще мягко сказано) она ничего не хотела брать, даже самое необходимое. Анна все время с ужасом вспоминала о деньгах, которые ей пришлось у него занять.

Иногда, поздно ночью, когда в голове у Анны роились мысли, она начинала бояться, что когда-нибудь пожалеет об этом поступке.


В следующий день зарплаты Мария предложила приготовить ньокки — домашнюю картофельную лапшу. Анна была в восторге. Блюдо было простым в приготовлении, ингредиенты стоили недорого. Она попросила Марию рассказать о способе приготовления ньокки и через два дня приготовила их сама. Для этого сначала нужно отварить картофель, потом размять его, смешать с мукой и вымесить эластичное тесто. Из него формировались небольшие клецки, которые Анна варила в бульоне. Вот так просто готовилось это блюдо, поэтому девушка и решила готовить ньокки чаще, чтобы сделать меню более разнообразным.

Когда Анна позвала родню к ужину, перед ними впервые за долгое время стояли полные миски с едой. Замечательно пах томатный соус, картофельные клецки заманчиво блестели. Анна подала тарелку сначала отцу. Тот уставился на нее. Все ждали, пока он тихо произнесет молитву, но ничего подобного не произошло.

— Теперь и у нас появилась итальянская жратва, — съязвил Генрих.

Элизабет, Ленхен и Анна ждали, что после этой фразы все же последует молитва, ведь все были голодны. Но то, что случилось потом, заставило женщин содрогнуться. Резким движением руки Генрих швырнул тарелку на пол. Со звоном рассыпались бесчисленные фарфоровые осколки. В последний момент Анна успела выхватить большое фарфоровое блюдо с соусом и ньокки из рук отца.

— Дай сюда! — крикнул он дочери и требовательно протянул руку.

— Нет.

Генрих с угрожающим видом нахмурил брови. Он еще раз протянул руку.

— Ты моя дочь, ты обязана меня слушаться.

— Нет. — Анна покачала головой. — Так не пойдет, — ответила она, — так не пойдет, отец. Я не позволю, чтобы ты тянул меня в болото. Я здесь, чтобы жить. Я здесь, чтобы осуществить свои мечты.

Она тут же осеклась. Генрих разразился язвительным смехом, а потом бросился на нее. Даже когда он ударил Анну по лицу, она не выпустила миску из рук. Следующим ударом Генрих повалил ее на пол. Миска выскользнула из рук Анны и разбилась. Ньокки и томатный соус залили пол. Над всем этим возвышался Генрих. Только теперь из глаз Анны полились слезы. Девушка вскочила. Генрих схватил ее за плечи и встряхнул.

— Мы немцы, — закричал он, — заруби это себе на носу, девчонка! Немцы! Мы едим немецкую еду.

Он так резко отпустил ее, что Анна едва не потеряла равновесие. Спустя секунду за отцом громко захлопнулась дверь. Анна тут же наклонилась. Может быть, удастся что-нибудь спасти, хотя бы ньокки, о соусе нужно забыть. Девушка дрожала от боли, голода и гнева, от того, как с ней обошелся отец, от того, что он растоптал все, что она с таким трудом сделала. Опустив голову, Анна стала убирать осколки. Она собрала на тарелку ньокки, которые не растоптал отец, и поставила их на стол. Мать и сестра смотрели на Анну широко открытыми глазами. Анна вымыла пол, выполоскала тряпку и села за стол, словно ничего не произошло.

— Я все равно хочу есть, — решительно сказала она. — Не знаю, что вы собираетесь делать, но я что-нибудь съем.

Анна наколола на вилку ньокки и отправила его в рот. Мать испуганно покачала головой.

— О нет, я не могу. Я не могу. А если отец узнает? Он придет в ярость.

— Хочешь умереть с голоду? — Анна снова взглянула на мать и сестру. — Вы хотите вдвоем умереть с голоду? Как он узнает, что вы ели? Просто не говорите ему об этом.

Элизабет снова покачала головой, в этот раз решительнее.

— Я не могу, не могу ему лгать, — запинаясь, ответила она. — Я ему никогда не лгала.

Она бессильно осела на стуле, а Ленхен тем временем взяла вилку.

— Попробуй, — уговаривала ее Анна, — они вкуснее с томатным соусом, но и так сойдет.

Рука Ленхен дрожала, когда она отправила в рот первые ньокки. Анна напряженно смотрела на нее.

— Ну как?

— Вкусно, — ответила Ленхен и потянулась к лицу сестры. — У тебя кровь.

Анна провела ладонью по губам.

— Ничего страшного, — пробормотала она.

Она подумала об отце. Когда-нибудь жизнь его за это накажет. Анна положила несколько ньокки на тарелку, поставила ее перед матерью, но Элизабет опять помотала головой и лишь с упреком взглянула на дочь.

— Ты еще пожалеешь, что пошла против отцовской воли.


Элизабет показалось, что девочки вообще не заметили, как она направилась к двери — слишком увлеченно они болтали. Собственно говоря, Элизабет всегда хотела, чтобы ее дочери были единодушны. Она просто сказала им «нет». Хорошо, когда сестры поддерживают друг друга. Она же была привязана к Генриху, как только вышла за него замуж. Она поклялась повиноваться мужу, а он за это защищал ее от мира, который ее пугал.

Элизабет замерзла, но прошла еще немного вдоль улицы, до того места, где лунный свет превращал лужи и сточные воды в серебристую ртуть. Тут женщина снова остановилась и потуже завязала шаль. Она спрашивала себя, когда же Генрих вернется домой. Элизабет боялась мужа и одновременно скучала по нему. Она не могла без него существовать. Он стал ее жизнью.

Было ли так всегда? Казалось ли ей раньше, что она просто не может без него жить? Элизабет уже и забыла. Она помнила, как Генрих попросил ее руки, когда отец проиграл все деньги и имущество. У нее не было выхода, кроме как принять это предложение. В конце концов, Генрих был привлекательным мужчиной, и мать советовала ей не раздумывать ни минуты. Да, он был элегантным мужчиной. Многие женщины смотрели в его сторону, хотя у Генриха было небольшое подворье и маловато земли. Элизабет нравилось его внимание. Отец хвалил молодого человека за хватку и трудолюбие. Тогда Элизабет еще не знала, что такое тяжелая работа, голод и бедность, но вскоре познакомилась со всем этим. Время помолвки оказалось для нее самым счастливым в жизни: у родителей еще оставалось немного денег, они могли хоть как-то держаться на плаву.

Генрих почти каждый день приносил ей цветы, а Элизабет следила за тем, чтобы на ней всегда было свежее платье, а волосы были уложены в красивую прическу. В гардеробе у нее было не одно платье, и каждый раз, когда они с Генрихом встречались, Элизабет надевала новое.

Молодой муж был очень обходителен с ней, защищал от своей матери, когда Элизабет испугалась старой коровы.

— Не нужно доить ее, если ты боишься, — шепнул Генрих ей на ухо.

Позже он сам заставлял Элизабет доить корову, как только понял, что вместо приданого получит кучу долгов. Он заставил ее прочувствовать, что значит обманывать мужа. И Элизабет поняла, что ей никогда не стоит лгать Генриху. Он клюнул на обман ее отца и всю жизнь не мог простить этого.

В первые месяцы брака Элизабет научилась ходить за плугом, когда Генрих вел впереди упряжку с парой волов. Женщина падала и снова поднималась, а муж даже не подавал ей руки. Элизабет работала в саду, присматривала за курами и помогала во время ноябрьского забоя скота. Ее белые руки стали грубыми, кончики пальцев были исколоты иголкой. Даже когда она вынашивала ребенка, муж не давал ей покоя. Генрих говорил, что ребенок, который не выдержит тяжелой работы, не должен появиться на свет. Элизабет научилась любить мужа вопреки страху. Она поняла, что никогда не следует ему перечить. У нее больше не было собственной воли. Она больше не была красавицей Элизабет. Она стала женой Генриха. И больше никем. Элизабет знала об этом. Она понимала, что никогда не сможет избавиться от него. Да она этого и не хотела.

Элизабет медленно вернулась домой.



Глава вторая


Пит тщательно изучил ситуацию, прежде чем отправиться за стол к дону Густаво. Рядом с Густаво было лишь два огромных охранника, хотя Пит по личному опыту знал, что они бандиту ни к чему. Брат дона Эдуардо был достаточно ловок, чтобы постоять за себя. В обращении с ножом ему не было равных. Пит уже встречал людей, которые хотели сразиться с доном Густаво. Большинство из них пожалели об этом, многим это стоило жизни.

Но в тот день обычно вспыльчивый молодой человек был спокоен, погружен в себя. Он откинулся на спинку стула. В правой руке между пальцами он покручивал сгоревшую спичку. Несколько дней назад он опять вернулся из дальней поездки и вскоре после этого, как обычно, поссорился со старшим братом. Это значит, что братья не так дружны, как вначале. Раньше они были не разлей вода. Старший склонялся к осторожности, младший был готов на многое.

— Можно присесть? — спросил Пит.

Дон Густаво поднял голову и внимательно посмотрел на него. На лице бандита не дрогнул ни один мускул. Он продолжал вертеть спичку между пальцами. Потом дон Густаво слегка наклонился вперед.

— Я плыл сюда вместе с твоей сестрой, — произнес Пит.

Он никогда бы не подумал, что молчание может быть таким неприятным. Он ведь не был великим оратором.

Дон Густаво по-прежнему ничего не говорил, лишь пренебрежительно взглянул на собеседника. Пит раздумывал. Он все еще не был уверен в том, что сможет подобраться к младшему Бруннеру. Разговор о сестре, очевидно, ничего не даст. Но, наверное, это был единственный шанс, и Пит не мог его упустить. Он наклонился немного вперед, упер локти в столешницу и нервно облизнул губы.

— Она… как бы это сказать… немного высокомерна.

Пренебрежение на лице Густава постепенно сменилось одобрением. Пит воспользовался возможностью и махнул Михелю Ренцу.

— Может, он тоже к нам присоединится?

Дон Густаво с безразличным видом пожал плечами. Спичка вновь быстро завертелась в его пальцах. Глаза искали какую-то точку в пространстве. На какой-то момент показалось, что его мысли где-то далеко отсюда, но Пит был уверен, что ум Густаво работал четко и ничто не ускользало от внимания.

— Вы хороший человек, — произнес он, надеясь, что легкую дрожь в своем голосе слышит только он сам. — Наверняка вы здесь лучший. Я не понимаю… — Пит откинулся на спинку стула, чтобы не было заметно, как дрожит его тело, — почему ваш брат другой.

Дон Густаво выхватил нож так быстро, что Пит даже не успел этого заметить. Не поднимая головы, он начал вырезать канавки на столе. Пит подумал, прежде чем продолжить.

— Вы заслуживаете большего, вы должны быть главарем… Равным своему брату, если не… Он стал слишком осторожным. Так считают многие из нас. Мы…

Тут Пит захрипел. Дон Густаво, как зверь, одним прыжком бросился на него и приставил дрожащему человеку нож к горлу. Смертоносный металл неприятно царапал кожу. Пит ощутил во рту привкус крови, потому что от страха крепко прикусил язык. Густаво говорил еле слышно, но от этого его голос звучал еще более грозно:

— Одну вещь, только одну вещь я должен тебе сказать, Пит Штедефройнд.

«Он знает мою фамилию, — пронеслось в голове у Пита. — Откуда он знает мою фамилию?»

— Не смей говорить о доне Эдуардо. Мы братья, понял? Мы не разлей вода, и такая собака, как ты, не сможет нас рассорить.

Пит закашлялся. Его тело сковало смертельным страхом. Потом Густаво толкнул Пита назад и медленно побрел на прежнее место.


— Тебе жить надоело?

Михель закашлялся.

Пит покачал головой. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова смог говорить. Он постарался изобразить на лице непринужденную улыбку.

— Не переживай, все идет по плану.

— По какому плану?

Михель беспомощно покачал головой. Пит не ответил. Да, все шло по плану. Глубоко в душе у дона Густаво он посеял зерно, которое вскоре должно прорасти.



Глава третья


Работа в доме Альваресов была тяжелой, но выбора не было. Рано утром, еще до того, как Альваресы поднимались с постели, к ним в дом приходили Ленхен и Анна и вместе с другими слугами старались выполнять обязанности как можно тише. На праздники сестры задерживались до глубокой ночи. Они помогали готовить еду, наводить порядок в комнатах, убирать и мыть посуду. Иногда им приходилось прислуживать за столом, но это случалось редко. Порой сестрам удавалось понаблюдать за гостями в салоне и за танцами. Подчас они говорили о красивых платьях, туфельках, прическах, кружевах, перьях, украшениях и дорогих тканях. Глаза у Ленхен горели. Но Анна знала: то, о чем мечтает ее сестра, никогда не исполнится.

Анна тяжело вздохнула и принялась убирать посуду после завтрака. Сеньор и сеньора Альварес не доели белый хлеб, и им не нужны были куски, которые остались на столе. Ломтям все равно суждено было оказаться среди отходов. Анна на мгновенье задумалась, можно ли взять их с собой, но потом отказалась от этой мысли. Это было слишком рискованно, ее могли обозвать воровкой и выгнать. Другой возможности заработать немного денег у нее нет, кроме… Анна скривила губы при мысли о том, что предложил ей Брейфогель. Она начала собирать тарелки и сбрасывать объедки в бак. На одной из тарелок лежал кусочек булки с вареньем, почти объеденная куриная ножка. В обеих тарелках виднелись остатки кофе с молоком. У Анны заурчало в животе. Утром она съела лишь кусок черствого хлеба с водой. На завтрак сеньор Альварес велел принести добавку — тарелку с пирогами, которые он так и не осилил. Кувшинчик с молоком опустел лишь наполовину, его содержимое тоже следовало отправить в помои, которыми кормили свиней.

Желудок Анны снова сжался от голода. В один миг девушка так ослабела, что едва могла держаться на ногах. Она смотрела на белую сдобную булочку, от которой откусили всего один раз. Как бы обрадовалась маленькая Марлена, если бы Анна принесла ее домой! Но она не могла рисковать, это было слишком опасно.

Анна поставила посуду на поднос и принялась вытирать стол, прежде чем постелить новую скатерть. Ее взгляд снова упал на сдобную булочку, и девушка недолго думая бросила ее в карман фартука. Сердце у Анны заколотилось. Ей пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, прежде чем она снова смогла приняться за работу. Анна не могла думать о том, что будет, если ее поступок откроется. Вместо этого девушка представила, как обрадуется Марлена, как она засмеется, когда увидит булочку, как закричит звонким голоском: «О, спасибо, мама!»

На стуле сеньора Альвареса лежало какое-то письмо. Анна стряхнула крошки и начала складывать листы, сгибая их заново. Вдруг ее взгляд упал на фотографию, которая затерялась среди страниц. На ней был изображен видный темноволосый мужчина. Рядом с ним сидела женщина, высокомерно смотревшая на фотографа. Это была Виктория.

Анна не могла поверить своим глазам. Должно быть, ей показалось. Она уже хотела положить письмо и фотографию на место, но вдруг решила перевернуть дагерротип. На обратной стороне красовалась надпись, сделанная мелкими, почти неразборчивыми буквами: «Senior Humberto Santos de Salta e su esposa Victoria Santos» [8].

«Сантос, — повторила про себя Анна, — Сантос».

Она вспомнила озорное лицо и улыбку Виктории. Анна положила фотографию и письмо на приставной столик и начала расставлять стулья.

С внутреннего дворика доносились голоса сеньоры Альварес и ее подруг. В это время дня дамы встречались за чаем, потом вместе шли в церковь.

«Сантос, — снова повторил фамилию голос в голове у Анны. — Из Сальты».

Не было ли это слишком неправдоподобно? А что, если она ошибалась? Вдруг память обманывает ее и это на самом деле не Виктория?

Анна расстелила новую скатерть и поставила большой серебряный подсвечник в центр стола.

А если все же она?

Анна нервно вытерла руки о фартук. Всего пару шагов — и она вновь взяла в руки фотографию. Нет, это определенно Виктория. На обратной стороне кто-то написал: «Сеньор Умберто Сантос де Сальта и его супруга Виктория Сантос».

— Сальта, — прошептала Анна, — Сальта.

Вот название, которое она забыла, — Сальта. Оно напоминает «соль», так они шутили с Юлиусом на корабле.

Но где же эта Сальта находится? Может быть, Виктория уже давно позабыла об Анне? Девушка вновь взглянула на фотографию. «Значит, вот как выглядит Умберто, наследник Рикардо Сантоса, восхитительный муж Виктории». В ее голове медленно утверждалась новая мысль.

«Я поеду в Сальту, — подумала Анна, — и попрошу Викторию о помощи. Я хочу наконец наладить свою жизнь. Она мне поможет. Мы ведь подруги».


Когда поздно вечером Анна отправилась домой, в ее голове уже созрел план. Марлена останется у родителей. Анна попросит Марию приглядывать за малышкой. У старших братьев она сможет попросить денег на дальнюю дорогу. Будет трудно, но это необходимо сделать, если она хочет выбраться из нищеты.

— Ты хорошо все обдумала, малышка? — спросил ее Эдуард, когда на следующей неделе Анна решилась его разыскать.

Она кивнула.

— Да, и ты это знаешь.

Эдуард улыбнулся.

— Ты права. Ты всегда хорошенько думаешь, прежде чем что-то предпринять. — Он какое-то время помолчал. — Я рад, что могу тебе помочь.

Брат протянул ей деньги и крепко сжал ее руку.

— По какой дороге ты поедешь?

— Вверх по Паране до Санта-Фе, а потом…

— В окрестностях Санта-Фе живет много немцев.

— Да.

— Это опасное путешествие.

— Да.

— Ты храбрая женщина, Анна.

— Я все тебе верну. Все до единого пфеннига.

— Не стоит.

Анна поднялась.

— Но я так хочу.



Глава четвертая


Прошло еще несколько недель, прежде чем можно было отправляться в путь. У Анны разрывалось сердце, когда она оставляла Марлену, но иначе было нельзя.

Эдуард устроил Анну на одну из своих ломовых телег, чем очень помог ей.

— Эти деньги мне не нужно возвращать, слышишь? — строго сказал он. — Если бы я мог тебе что-нибудь подарить, ты бы поехала в экипаже. Так что бери их и молчи, дорога будет трудной. — Он серьезно взглянул на Анну. — Я надеюсь, ты знаешь, зачем это делаешь.

Анна так же серьезно кивнула в ответ, хотя и не догадывалась, что ее ждет. Она просто не хотела об этом думать и гнала от себя мысль о том, что ей придется возвращаться в прежнюю, печальную жизнь пешком. На повозке она планировала добраться до реки Тигре, а по ней уже доплыть до Росарио. Говорят, оттуда до Сальты нужно скакать на лошади от четырех до шести недель. Но, возможно, Анне потребуется еще больше времени, потому что она не была опытной наездницей. Девушка побледнела, когда Эдуард описал ей маршрут, хотя брат и обещал выделить Анне в провожатые одного из своих лучших людей. Этот человек должен встретить ее в Росарио. Анна призналась себе, что никогда прежде не представляла истинных размеров страны, в которой теперь жила.

Несмотря на то что Анну тяготили переживания и страхи, дорога от Тигре до Параны произвела на нее огромное впечатление. Река была такой узкой, что корабли иногда цеплялись за ветки деревьев, растущих на противоположных берегах, засаженных олеандрами и апельсиновыми деревьями. На обводных каналах находились поселения, построенные на сваях. Здесь на морские корабли загружали кости и шкуры. Повсюду стоял запах дубильных веществ и разложения, как в Ла Боке.

Могучая Парана, к которой они наконец подъехали, текла спокойно. Берега ее, часто крутые, но иногда и пологие, поросли лесом. К ним причаливали сотни судов. Здесь гнездились целые стаи больших цапель и других водоплавающих птиц.

Наконец впереди на отвесном берегу показался город Росарио. Анна стояла у борта и, прикрыв рукой глаза от солнца, смотрела, как приближается город. На пляже стояли деревянные конструкции, хижины, крытые тростником и обсаженные плакучими ивами, и несколько матросских пивнушек. Несколько мужчин стояли на пристани, готовые подхватить багаж пассажиров и отнести его до места ночлега.

Кто из них Паблито? Сойдя на берег, Анна нерешительно прижала дорожный узелок к груди, пытаясь защититься от шныряющих между пассажирами помощников. Она чувствовала себя, как в первый день после прибытия в Буэнос-Айрес. Все казалось чудовищно чужим, и девушка не знала, к кому обратиться.

— Сеньора Вайнбреннер?

К Анне подошел мужчина. Он был на голову выше ее и в два раза толще. Незнакомец внимательно взглянул на девушку.

— Я Паблито. Меня известили, что вы приедете.

«Паблито», — подумала Анна и внимательно взглянула на крепкого мужчину. «Маленький Пабло», если сказать иначе. Это звучало скорее как шутка. Эдуард рассказал сестре, что Паблито некоторое время жил в Сальте и как нельзя лучше подходит на роль провожатого. К тому же он говорит на ломаном немецком.

— Да, я Анна Вайнбреннер, — произнесла девушка и протянула Паблито руку, которую он с ухмылкой неожиданно осторожно пожал.

По дороге Паблито рассказывал Анне о том месте, куда она направлялась. Очевидно, он хотел развеять ее неуверенность. Наверное, Сальта была восхитительным местом. Вскоре Анна отважилась задать вопрос, но даже если Паблито и слышал о семье Сантосов, он ничего о них не рассказал, только то, что они были уважаемыми людьми.

Дойдя до небольшого постоялого двора, где она хотела переночевать, Анна уже чувствовала себя намного увереннее. И хотя девушка думала, что от волнения не заснет, в Росарио она спала всю ночь как убитая.

Рано утром они отправились в путь. Анна едва успела умыться и прожевать черствый кусок хлеба, как со двора ей уже свистнул Паблито. Он раздобыл лошадей: крупного гнедого для себя и небольшого пегого для Анны. Девушка нерешительно взглянула на коней, но иного выбора не было: нужно было ехать верхом, если она хотела оказаться в Сальте. Пешком она туда дойти не сможет. От Росарио дорога проходила по равнине, где виднелись отары овец и пожелтевшая трава, но не было ни кустов, ни деревьев.

Утром, когда они отправились в путь, было прохладно, однако солнце светило так ярко, что Анне приходилось щуриться. На горизонте степь скрывалась в утреннем тумане. Яркий, почти белый солнечный свет пробивался сквозь дымку, заставляя землю блестеть. Снова и снова то ближе, то дальше появлялись силуэты лошадей или коров. Иногда виднелись всадники.

Вскоре у Анны разболелись ягодицы, и она все время ерзала в седле. Вечером они завернули на эстансию.

Это был первый крестьянский двор, который увидела Анна в Аргентине. Здесь стоял большой дом, виднелось много загонов, в которых содержали коров. Тут не выращивали ни хлеба, ни овощей. Войдя во двор, Анна сразу почувствовала странный сладковато-гнилостный запах, стоявший над эстансией. Девушка ужаснулась, обнаружив повсюду следы убитых животных. Стопки шкур ожидали дальнего путешествия. Повсюду валялись черепа, внутренности, рога, копыта и кости. В небе кружили стервятники, чайки и другие птицы. К горлу Анны внезапно подступила тошнота, и девушка крепче схватилась за поводья. Паблито с усмешкой покосился на нее.

— Аргентинцы любят мясо, — заметил он. — Овощи, пшеница — корм для скота. Ни один креол не станет заводить стада коров для молочной фермы или разбивать огород, как это делают немцы.

Анна не ответила, лишь плотнее сжала губы: она боялась, что ее стошнит.

Спустя некоторое время девушка привыкла к запаху. Позже их с Паблито угостили матэ — типичным южноамериканским напитком. Хозяин эстансии оказался немцем, но он удивительно ловко приспособился вести хозяйство в Аргентине. Его сыновья, в чем Анна убедилась на следующее утро, ходили в чирипах и пончо, как настоящие гаучо.

На ужин, естественно, подали мясо, которое ели без соли. Хотя Анне приходилось бороться с усталостью, она прислушивалась к разговорам Паблито и хозяина о тех временах, когда еще дикий крупный рогатый скот бегал по прериям и на него можно было охотиться. Тогда каждый имел право убить любое животное, если нужно было мясо, только шкуру следовало вернуть хозяину животного.

Утром следующего дня они отправились дальше по долине. Анна все еще чувствовала боль, но не жаловалась. Иногда появлялись большие птицы — нанду, по словам Паблито; попадались и олени. И, конечно, коровы. То тут, то там виднелись длинные караваны груженых мулов, сопровождаемые странными всадниками.

— Это troperos, так их называют, — проворчал Паблито в ответ на вопрос Анны и, ухмыльнувшись, добавил: — Сброд.

Анна нахмурилась. Ей показалось, что Паблито дружелюбно приветствовал troperos, словно большинство из всадников были ему знакомы. Спустя некоторое время Анна решилась и спросила:

— Вы тоже когда-то были troperos?

Паблито оценивающе взглянул на девушку.

— Вы очень наблюдательны, сеньора Вайнбреннер. Да, когда-то я был одним из них. Я был частью отряда, который сопровождал товары с юга на север и с севера на юг. Это очень старый промысел в этих краях. Караваны мулов начали ходить с тех пор, как здесь появились первые испанцы. Они доставляют серебро на побережье, а назад везут все, что нужно для жизни горняков.

Паблито сплюнул и пришпорил лошадь, так что Анне не оставалось ничего иного, кроме как тоже ускориться, чтобы не отстать. С каждым днем она скакала верхом все увереннее. Боль постепенно проходила.

Несколько дней они ехали, прибившись к одному из караванов, который перевозил товары в Сан-Мигель-де-Тукуман.

Паблито договаривался с начальником каравана, рядом с которым ожидал сын-подросток, а также какой-то английский путешественник. Анну удивила толпа слуг, человек двадцать, а также старший рабочий, которого называли capataz, а кроме того, пятьдесят запасных мулов и двенадцать двухколесных повозок, крытых льняной материей, которые тянули мулы, запряженные по трое. Хотя Паблито еще ворчал по поводу платы, на его лице Анна заметила облегчение и уверенность в благоприятном исходе путешествия.

Каждое утро перед выездом путешественники, горничные и слуги пили матэ — напиток, который Анна впервые попробовала на эстансии. Девушка не сразу смогла привыкнуть к ритуалу, который сопровождал приготовление этого напитка. Чай заваривали из высушенных листьев и веточек кустарника или дерева, как объяснил ей Паблито. Все щедро сдабривали сахаром, в конце вливали кипящую воду. Полученный желтый экстракт пили через металлическую трубочку — бомбилью. После нескольких глотков калебасу[9]приходилось наполнять снова. Наготове над костром всегда висел котелок с кипятком. Так продолжалось некоторое время. Калебаса и бомбилья передавались изо рта в рот, от хозяина к служанке и батраку, от мужчины к женщине. Все пили через одну трубочку, которую, как заметила Анна, никто не вытирал. Когда этот ритуал заканчивался, все отправлялись в путь.

В обед спешились и расседлали коней, чтобы переждать жару.

Мужчины из отряда собрали в пампасах высохший навоз, разожгли костер и приготовили еду. Варили обычно caldo с ají, мясной бульон со стручками красного перца, потом asado — жаркое, и дополняли все это galletas — своего рода печеньем и вином. Вечером, если караван останавливался в эстансии, готовили то же самое еще раз. Начальник каравана с сыном и англичанином ели за маленьким столом, а Паблито, Анна и слуги располагались вокруг. Мужчины рассказывали истории, болтали о любовных приключениях, а их попутчики внимательно слушали и с наслаждением качали головами.

Обоз покинул равнину, на которой не росло ни кустов, ни деревьев, и углубился в густые леса, поросшие высокими вечнозелеными рожковыми деревьями с крепкими стволами и раскидистыми кронами. Они перемежались с чаньярами, кустами, сладковатые оболочки семян которых употребляли в пищу. Путешественники пересекли широкую, но мелкую реку Сегундо.

Через десять дней они добрались до раскинувшейся в долине Кордовы и увидели ее церкви, монастыри и старинные здания из белого известняка. Здесь тоже была традиционная центральная площадь, но задерживаться не было времени — первые troperos поскакали дальше.

На востоке показались предгорья Анд, словно гигантские волны, накатывающие на пляж.

Через две недели после того, как путешественники оставили позади Кордову, после изнурительной езды верхом по практически непроходимому лесу, в котором росли кебрачо — деревья с необычайно крепкой древесиной, — чаньяры и кактусы, они наконец добрались до Салинас, пользовавшихся дурной славой соляных степей с влажными ослепительно-белыми соляными почвами. Анна не могла поверить в то, что видела. Покуда хватало глаз, простиралась соль. Она отражала солнечный свет, и из-за этого болели глаза. Никогда еще Анна не видела такого неприветливого ландшафта. Повсюду виднелись ребра ослов и мулов, и часто девушке казалось, что перед ней человеческие скелеты. Мухи, от которых путники уже успели настрадаться, роились вокруг. Их укусы вызывали сильный зуд. Зато путешественники наконец-то смогли отдохнуть от пыли, которая стала невыносимой за последние дни поездки.

После трех дней поездки по пустошам караван снова достиг песчаного, но лесистого региона. Путешественники медленно продвигались по зыбкой почве. По вечерам у костров рассказывали истории о разбойниках. Анна не могла не бросить гневный взгляд на Паблито, но его лицо оставалось непроницаемым.

Одну из следующих ночей они впервые за долгое время провели в доме. Это была простая хибара из глиняных кирпичей, без окон, крытая соломой. Вместо дверей вход был прикрыт куском кожи. Внутри стоял стол, несколько кресел, обтянутых овчиной, и кожаный чемодан, в котором хранилась одежда и прочее имущество. В доме разместились англичанин и преводитель каравана с сыном. Паблито и Анна нашли местечко на веранде. Каркасы, перетянутые кожаными ремнями и застеленные шкурами и пончо, служили им постелью. На ужин в тот вечер подали большую миску козьего молока и кусок жареной козлятины, от которой каждый своим ножом отрезал ломти. Предводитель каравана угостил их вином. Кто-то из мужчин заиграл на гитаре, остальные запели, и вскоре путешественники уже танцевали со служанками.

Через месяц караван пересек границу провинции Тукуман и вскоре достиг одноименного города, расположенного на равнине. Тут выращивали сахарный тростник, рис, кукурузу и табак. Кроме того, местные жители занимались разведением скота. Большинство строений в городе были окружены садами, огороженными высокими глинобитными стенами. На площади, засаженной роскошными аллеями апельсиновых деревьев, располагались две главные церкви города, ратуша, множество кофеен и несколько красивых жилых домов. В Тукумане Анна и Паблито отделились от каравана. Анна была измучена, но цель еще не была достигнута.

После двух слишком коротких дней отдыха они вновь двинулись в сторону Сальты. Им предстояло ехать еще двенадцать дней.

Сальту основали на отрогах Анд в XVI веке и во времена испанской колонизации считали одним из самых значительных центров с индейским населением. Важнейшие дороги к плоскогорьям Анд вели из Сальты через высокогорную долину Кебрада-дель-Торо. Несмотря на скудный ландшафт, у этого пути были преимущества: можно было попасть в поселения высокогорного Перу без значительных перепадов высот. На востоке провинцию Сальта и расположенную немного севернее провинцию Жужуй от воинственных племен кочевников отделяла труднопроходимая и малоинтересная для сельского хозяйства возвышенность Чако.

Как и Тукуман, Сальта располагалась у входа в широкую долину. На востоке виднелась гора Сан-Бернардо. С севера и запада ландшафт постепенно возвышался, переходя в конце концов совершенно неожиданно в горы. Сальта стояла на реке Ареналес — одном из притоков Саландо. На ее берегах были табачные плантации и субтропические леса. На юге город ограничивался рекой Ариас. Местные жители называли ее la linda — красавица.

Красочным описаниям Паблито можно было верить. Сальта была не похожа на Буэнос-Айрес. Большинство ее улиц были узкими, словно зажатыми между старинными домами. Движение было оживленным. Город в основном населяли индейцы. При виде Сальты сразу становилось ясно, что империя инков простиралась далеко на восток вплоть до этой местности. Анна с удивлением заметила, что ее познания в испанском языке ей здесь совершенно не пригодились. Паблито объяснил ей, что она слышит древние индейские языки кечуа и аймара.

— Вы говорите на этих языках? — спросила Анна своего спутника.

— Почему я должен говорить на индейском языке? — коротко бросил тот.

Анна задумалась. Паблито был не первым, кто с пренебрежением отзывался о коренных жителях страны.

На ночь Паблито снял для Анны жилье у одной семьи. В Сальте не было гостиниц, и путешественникам приходилось рассчитывать лишь на гостеприимство местных жителей.

— Мне сопроводить вас до самого конца вашего путешествия? — спросил он.

Анна на мгновенье засомневалась. Может, просто сказать «да»? Что в этом такого? Паблито сопровождал ее всю дорогу. Но потом Анна представила, как объявится в роскошной эстансии Сантосов с таким провожатым. «Нет, — подумала она, — я не могу так поступить». Девушка набралась решимости и сказала с улыбкой:

— Большое спасибо, но последний отрезок пути я проеду одна.

Паблито дружелюбно улыбнулся в ответ.

— Тогда я попрощаюсь с вами еще сегодня. Эдуардо был прав, когда говорил, что его маленькая сестренка — очень мужественная женщина.

Анна покраснела, а когда Паблито немного позже проехал мимо нее, грациозно сняв шляпу, уже готова была просить его остаться.

— Наймите мула, — сказал Паблито (пегого жеребца они продали по прибытии в Сальту), — и завтра же утром отправляйтесь в путь.

Анна кивнула. Через несколько секунд Паблито скрылся в сутолоке переулка и девушка осталась одна. Ее охватила легкая дрожь. Хотя Анна намеревалась еще немного осмотреться в городе, теперь она с опаской возвратилась в арендованную комнату. Тут не было окон. К тому же девушка с ужасом обнаружила, что в помещении полно паразитов. На следующее утро она проснулась вся искусанная и отправилась в путь как можно быстрее.

Как успела заметить Анна, с самого утра на главных улицах и базарной площади толпился народ. На маленьких ослах с близлежащих долин приехали индейцы и привезли на продажу дерево, фрукты, овощи и пшеницу. На берегу реки царило такое же экзотическое оживление. Страх, который испытывала Анна, постепенно сменился любопытством. Она остановилась, чтобы немного осмотреться.

На берегу реки Ареналес не было видно ни одного белого, зато было много женщин всех прочих оттенков кожи. Маленькие индианки стояли рядом с рослыми черными женщинами, худыми и плотными. Под дружный смех они стирали, полоскали и выкручивали белье. Их бодрые голоса разрезали воздух.

Впервые Анна подумала о том, как давно не слышала немецкую речь. Когда она увидела, как какая-то мать гладит по голове ребенка, на нее в тот же миг нахлынули воспоминания о дочери. «Марлена…» — подумала она и едва сдержала слезы. Так надолго она еще никогда не покидала дочку.

Анна нерешительно огляделась по сторонам. Кого же спросить, где находится эстансия Сантосов? Прислушавшись, девушка поняла, что не понимает ни единого слова. Она вдруг почувствовала невероятную усталость: напряжение последних недель брало свое.

Вероятно, это был момент слабости, момент, когда утомление после долгой дороги одолело ее. Пока Анна любовалась большим собором и думала о Марлене, ее внимание привлекли крики. Что-то пошло не так, но было уже поздно. Вор схватил узелок со всем ее имуществом и бросился бежать. Мужчина, который пытался задержать его, вернулся ни с чем. Две женщины с лицами, исполненными сочувствия, спешили к Анне. От страха девушка не понимала ни слова из того, что они ей говорили.

«Я одна, — подумала она, — без денег, далеко от Буэнос-Айреса и семьи». Женщины и мужчина говорили слишком быстро.

— Я немка, — запинаясь, произнесла Анна. — Немка.

Мужчина вопросительно уставился на нее. Одна из женщин что-то быстро сказала ему, и он кивнул.

— Мне очень жаль, — медленно произнес он по-немецки. По его выговору Анна поняла, что его немецкий гораздо хуже, чем ее испанский.

Обе женщины уже отвернулись, но Анна, собравшись с силами, сказала:

— Эстансия Сантосов. Permiso, я ищу эстансию семьи Сантос.

Мужчина вдруг улыбнулся.

— Она находится там, на западе, далеко. Нельзя пешком.

Именно это Анна и хотела узнать. Она приветливо улыбнулась и кивнула своим незнакомым помощникам, хотя хотела кричать и молить о помощи. Но она просто не могла просить о помощи совершенно незнакомых людей. Ей придется отправиться в путь пешком, без мула, на которого у нее теперь не было денег.

Анна решительно зашагала. На равнине, в коричнево-серой пыли она вдруг почувствовала себя ничтожно маленькой. Сентябрьское солнце удивительно тепло пригревало.

Сначала Анне еще встречались люди, но потом она оказалась на дороге одна. Девушка шла мимо сочных зеленых плантаций табака, затем мир вновь превратился в пустыню из пыли и камней. Скоро ее стала одолевать жажда. Уже долгое время Анне на пути не встречались ни колодцы, ни ручьи, ни пруды. Горизонт расплывался у нее перед глазами. Девушка мерзла и потела одновременно. Сколько еще пройдет времени, прежде чем появится эстансия? Дойдет ли она за один день? Что скажет Виктория? А вдруг она уже позабыла их дружбу на корабле? Анна чувствовала, что потерялась на просторах этой страны. Что, если Виктория ее прогонит? Анне внезапно стало страшно, очень страшно.


Двое работников с эстансии Санта-Селия первыми заметили фигуру женщины, которая, покачиваясь, приближалась к главному дому. Именно они рассказали об этом молодой сеньоре, когда та пила чай в салоне. Растерянная, Виктория выскочила во двор — и как раз вовремя, чтобы подхватить валившуюся с ног Анну.

— Виктория, — вымолвила Анна, — пожалуйста, помоги мне.

После этих слов девушка потеряла сознание.



Глава пятая


— Война — такой же бизнес, Эдуард, как и все прочие. Она может принести нам прибыль.

Густав встал перед братом, водрузив правую ногу на стул и опершись руками на колено. В 1865 году Парагвай напал на аргентинский Корриентес. С этого момента началась кровопролитная война между Парагваем и тройственным союзом — Аргентиной, Бразилией и Уругваем.

— И на чем же мы будем делать бизнес? На поставках оружия, на контрабандных товарах для противников? Я не думаю, что мы перейдем на чью-либо сторону…

От сигары, которой пыхтел Эдуард, остался один окурок. Он оценивающе взглянул на брата.

— Например, — тон Густава свидетельствовал о том, что он зол и с трудом сдерживается, — все они должны снабжать свои армии. Все они будут платить, и очень неплохо. — Младший брат скрестил руки на груди и убрал ногу со стула. — Мы должны на что-то решиться. Мы должны пойти добиться большего, чем уже имеем. — Он пренебрежительно махнул рукой.

Эдуард откинулся на спинку стула.

— Но у нас хорошо идут дела, Густав. Мне кажется, лучше оставить все как есть.

— Нет. У нас больше нет прироста. Это шанс для нас. Все войска, флотилии, поставки продовольствия должны будут идти через порт Буэнос-Айреса вверх по Паране. Тот, кто сможет перевозить больше товаров, станет успешным. У нас есть связи, и мы должны ими воспользоваться, Эдуард. Эта война нас озолотит.

— Кто так говорит?

— Пит.

— Я знаю его?

Эдуард выпустил струйку дыма. Конечно, он знал Пита. С этого человека он не сводил глаз. С первого взгляда Эдуард счел его опасным. Змея, которая греется в его норе, готова укусить, как только придет время.

В какой-то миг на лице Густава отразилось юношеское разочарование.

— Пит умный человек, — настаивал он.

Эдуард опустил сигару и задумчиво взглянул на брата, потом собрал во рту слюну, прежде чем прицелиться в плевательницу.

Он попал точно в цель. Густав скрестил руки на груди. Что-то шевельнулось в душе Эдуарда: он был старшим братом и всегда следил за младшим, который был рядом. Когда-то они были неразлучны. Со вздохом Эдуард положил окурок в пепельницу.

— И что он говорит, твой Пит?

— Он говорит, что нам не следует упускать возможность, связанную с войной. Он говорит, что на войне всегда можно сделать хорошие деньги.

Война… Эдуард, не сводя глаз с брата, покачал головой.

— Война, Густав, прежде всего грязное дело, очень, очень грязное. На войне люди умирают.

— Они умирают всегда и везде. — Выражение лица Густава стало вызывающим. — Люди умирают каждый день, Эдуард. Ты и сам их убивал.

Эдуард скрестил руки на груди.

— Если без этого нельзя было обойтись.

— Приходилось? Правда? — Теперь юношеский задор мгновенно улетучился с лица Густава. — Это ведь ты приказывал убивать, дорогой мой брат. Если речь шла о деле, тебе было все равно. Разве не так, братишка? Тебя же не волновало то, что я замарал руки.

Эдуард едва заметно вздрогнул. Теперь он понимал, что это неправильно, но есть вещи, которых нельзя изменить. «Сегодня, — подумал он, — я бы повел дела совсем иначе». Он сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле.

— Я тебя ни к чему не принуждал, Густав.

— Разве? Но я делал то, что было необходимо, и это оказалось выгодным для тебя, правда? Должен же быть человек, принимающий непопулярные решения.

Эдуард снова сплюнул, затем взял окурок из пепельницы и заметил, что его снова нужно раскуривать.

Пока Эдуард этим занимался, он внимательно рассматривал из-под полуопущенных век младшего брата. Раньше Густав его удивлял. В Аргентине братья все больше отдалялись друг от друга. Иногда жестокость Густава пугала Эдуарда, но он знал, с чего все началось: Густав заботился о том, чтобы никто не занял место его брата. Он заботился об уважении, которого Эдуард сам никогда бы не добился. Старший брат вновь затянулся сигарой и выпустил вверх кольца дыма.

«Возможно, Густав и этот Пит правы. Может, деньги, вложенные в войну, действительно окупятся».

И если Эдуард спросит себя сейчас, на чьей он стороне, сможет ли он дать ответ? Он должен вкладывать деньги. Во время войны многие законы, которые мешали продвижению дел, просто не работали.


Юлиус уже некоторое время смотрел из окна в сторону порта. Его семья всегда любила путешествовать, и раньше решение отправиться в путь казалось ему смелым. Но теперь у него складывалось впечатление, что его родственники не такие уж храбрые и решительные, как Анна. Разве он не рассчитывал в любой момент встретить друга семьи или делового партнера отца, где бы ни находился? Разве он не был уверен в том, что всегда сможет взять деньги в долг, если это потребуется? Неужели мир бизнесменов и торговцев в Буэнос-Айресе отличается от немецкого? В большинстве случаев достаточно лишь назвать свое имя, чтобы уладить все вопросы. Может быть, сам Юлиус оказался авантюристом?

Вероятно, это настоящая авантюра — стать солдатом или отправиться в Патагонию.

Юлиус оперся рукой на оконную раму и вздохнул. Все же он переплыл океан, чтобы что-то себе доказать. Удалось ли ему это? В чем-то он все-таки добился успеха. Юлиус быстро нашел работу и друзей, с которыми проводил вечера. Он смог раньше намеченного срока вернуть матери деньги, которые она дала ему взаймы, и отец его простил: для него, что, впрочем, было известно и раньше, главным являлся успех.

А Юлиус стал успешным. В ближайшем будущем ему предстояло принять участие в прибыльных предприятиях, и он обзавелся полезными связями. Некоторое время назад он опять стал общаться с отцом. Они регулярно переписывались. Тогда Юлиус и сообщил об успехе, которого достиг. Отец поделился опытом, который накопил за долгие годы коммерческой деятельности. Все было так, словно Юлиус никогда не менял ход своей жизни.

Но это неправда. Юлиус положил руку на лоб. У него не было чувства, будто он достиг поставленной цели и все изменилось. Еще какое-то время Юлиус наблюдал за суматохой в порту, а потом с улыбкой на лице выудил из кармана жилетки серебряный песо. Орел или решка, солдат или Патагония? Что выпадет на этот раз?

Часть пятая


Старый север





Сентябрь 1866 — июнь 1867 года



Глава первая


Очнувшись, Анна не сразу поняла, где находится. Должно быть, она долго спала. Ей казалось, что она воскресла из мертвых. Девушка растерянно оперлась на руки, приподнялась и села в постели.

Она сидела на красивой, украшенной резьбой кровати со светло-голубым балдахином и занавесками. Девушку укрыли теплым шерстяным одеялом и простыней. Вокруг по кровати были разбросаны подушки. Анна задумчиво окинула взглядом роскошно обставленную комнату. На полу лежал тканый ковер. Обшитые деревом стены были украшены картинами. У окна, створки которого были распахнуты настежь, стояло изящное дамское бюро красного дерева. Невесомая занавеска колыхалась на легком ветру. Снаружи доносились голоса — на подворье кипела работа. Иногда мычали коровы, блеяли овцы, лаяли собаки.

Анна поставила ноги на пол, рядом с парой домашних туфель. Девушка не знала, можно ли их обуть. У изголовья лежал халат. Анна с удивлением обнаружила на себе мягкую ночную рубашку. Другую одежду она найти не смогла.

И тут вдруг она все вспомнила: поездку на север, долгое путешествие пешком из Сальты в эстансию Сантосов, встречу с Викторией.

«Неужели я все-таки дошла? Неужели мне это удалось?»

Анна взглянула вверх, на роскошный небесно-голубой балдахин. Одеяло и подушки были такими мягкими, будто были сделаны для принцессы. На ночном столике рядом с кроватью, который Анна вскоре обнаружила, стоял хрустальный графин с лимонадом. Девушка заметила шнур звонка. Анна раздумывала, стоит ли им воспользоваться, как вдруг распахнулась дверь. Кто-то заглянул в комнату.

— Анна, ты проснулась? — раздался знакомый голос.

— Виктория!

— Можно мне войти?

— Конечно!

Викторию не нужно было упрашивать. Она быстро подошла к Анне и села рядом с ней.

— Как ты себя чувствуешь? Удалось ли тебе немного отдохнуть? Мне сказали, что ты всю дорогу из Сальты прошла пешком. Это правда?

Анна кивнула и посмотрела на сгорающую от любопытства подругу.

— Да, я приехала сюда из самого Буэнос-Айреса.

Глаза Виктории округлились от изумления.

— Правда? — Она нахмурилась. — Хорошо, что ты решила меня навестить! Ты обязательно должна все мне рассказать. Но разве вы не хотели обзавестись землей и хозяйством? Ты же говорила… Я не думаю, что в Буэнос-Айресе можно обрабатывать землю…

— Нет, Буэнос-Айрес — это город. Ты же сама знаешь, — ответила Анна. — Мои отец и мать… — Девушка заколебалась. — Они работали там. Моя мать и сестра…

— А твой муж? — Виктория рассмеялась. — Как дела у Калеба? Калеб, так ведь его зовут, я не ошиблась?

— Он умер, — ответила Анна.

Виктория неожиданно растеряла весь свой запас бодрости. «Как же ей рассказать о том, зачем я приехала?» — задумалась Анна.

— О! — Виктория смущенно взглянула на подругу. — Мне очень жаль, — тихо добавила она.

— Он заболел. Чахотка, понимаешь… — Анна старалась не думать о Калебе. Она прикладывала максимум усилий, чтобы запомнить его крепким, здоровым человеком, от которого она позже родила дочь, но всегда видела перед собой лишь слабеющего, кашляющего кровью Калеба. — Смерть стала для него настоящим избавлением, — добавила она и потупила взор.

Прошло много времени, с тех пор как девушки расстались на корабле. Они не виделись три года, но Анне казалось, что прошли десятилетия. Нельзя было просто взять и высказать свою просьбу.

— А как у тебя дела, Виктория? — спросила она в ответ.

Виктория рассмеялась.

— Ах, да что там! Дела у меня хорошо. Все так, как я и хотела. Здесь у меня есть все, что я пожелаю. У нас часто собираются гости. Мы устраиваем приемы и все такое, иногда выбираемся в Сальту на карнавал, на большую процессию, например пятнадцатого сентября. Жаль, что ты немного опоздала, я бы с удовольствием тебе все показала. Это впечатляющее зрелище. — Она одарила Анну сияющей улыбкой. — Ты немного осмотрелась в Сальте? Это такой красивый город. Сальту так и называют — «Красавица». — Она тут же протянула руки: — Ты же видишь, тут все так, как я тебе описывала на «Космосе», вот только… — Виктория на мгновенье замолчала и нахмурилась. — Вот только тут больше нет молодых женщин моего возраста, и иногда я скучаю. Поэтому я очень рада, что ты внесешь в мою жизнь немного разнообразия.

— Как поживает Умберто?

— Хорошо. Много работает.

— Он, наверное, очень обрадовался, когда увидел тебя вновь?

— О да, очень. — Виктория энергичными движениями разгладила юбку, а потом улыбнулась Анне. — У нас уже двое детей: двухлетняя Эстелла и крошка Пако. Ему всего три месяца.

— Как здорово! А у меня тоже есть дочь — Марлена. В конце года ей исполнится два года. — Анна взглянула в окно. Со двора снова донеслись голоса. — Я так по ней скучаю, — печально произнесла она.

Спустя мгновение на нее нахлынули воспоминания о Марлене. Потом она опять посмотрела на Викторию. Та внимательно разглядывала Анну и, очевидно, не слушала, что она говорит. Но, наверное, это и к лучшему. Это были ее заботы, а не Виктории.

— Сейчас нам нужно что-нибудь подобрать тебе из одежды, — сказала Виктория, — а потом мы сочиним какую-нибудь историю. Помнишь, как тогда на корабле. Вот было весело!

«Ты сочинила историю, — подумала Анна, и по ее спине пробежал холодок, — а мне потом было совсем не весело». Но она решила промолчать. В один миг Анна осознала, что все будет непросто.


Эстансия семьи Сантос оказалась огромной. От Виктории Анна узнала, что тут они производят все необходимое, а излишки продают. Здесь жили овцы, крупный рогатый скот, дойные коровы, куры, несколько свиней. На большей части полей выращивали маис, на некоторых — табак. В огромном саду собирали фрукты и овощи. Здесь делали даже собственное вино, очень неплохое на вкус.

Анна не могла не заметить роскошной обстановки дома, той своеобразной смеси европейского, местного и даже индейского стилей, которые превращали Санта-Селию в уникальный ансамбль. Путь к первому патио лежал через холл, из внутреннего дворика можно было попасть в кабинеты и гостиные. На втором этаже находились комнаты с небольшими балкончиками. Виктория рассказала, что в этой части дома обычно живут замужние дочери и женатые сыновья, но сейчас комнаты пустовали. Иногда там ночевали гости. Во второй внутренний дворик, на нижнем этаже, выходили комнаты Умберто и Виктории.

Второй, гораздо больший патио соединялся коридором с первым. Здесь в основном и кипела жизнь семьи Сантос. Войдя сюда, Анна с удивлением обнаружила, что рядом с заросшей, дикой частью, напоминавшей маленькие джунгли, был разбит сад с колодцем. Лимонные, апельсиновые деревья, а также коралловое дерево затеняли двор. В дальнем конце располагалась кухня, а кроме того, кладовые и комнаты для прислуги. За ними находилось отхожее место. Перед входом туда росла катальпа, аромат цветов которой заглушал неприятные запахи.

В тот день Виктория показала Анне главный зал, где висели портреты членов их семьи. Гостью удивил статный патриарх дон Рикардо и его красавица жена — донья Офелия. Гордая и неприступная, она строго смотрела на гостей сверху вниз, как генерал, который инспектирует свои войска.

— Она же де Гарай, — неожиданно бросила Виктория.

— Что? — Анна озадаченно взглянула на подругу.

— Родственница основателя Буэнос-Айреса. По крайней мере, так она говорит. Позже их семья обнищала, не по своей вине, конечно. — Виктория скорчила гримасу, когда Анна внимательно посмотрела на нее. — Я как-то видела дом ее семьи в Сальте.

«Не показалось ли мне это? Лицо Виктории вновь стало напряженным. Наверное, я ошиблась», — подумала Анна. Она перевела взгляд на портрет мужа Виктории.

Умберто и впрямь оказался очень красивым, таким же, как о нем рассказывала Виктория. Впрочем, когда Анна сравнила изображение с оригиналом, она поняла, что, очевидно, за последние годы он располнел.

Дети Виктории были милыми и выглядели очень счастливыми. У маленькой Эстеллы были черные, как у отца, волосы, но в остальном она была копией матери. У нее были такие же сияющие голубые глаза. Уже сейчас в чертах и поведении девочки сквозило некоторое упрямство, из-за которого, как полагала Анна, девочка могла быть склонной к спорам. Малышка казалась избалованной, но можно ли ее в этом винить? Мать и дед исполняли любые ее желания.

У маленького Пако цвет кожи был чуть темнее, чем у сестры, черные волосы и любопытные глаза напоминали отцовские. Он, конечно, был еще слишком мал, чтобы принимать участие в семейной жизни, и в основном спал на руках своей воспитательницы Розалии — маленькой индианки. Нос с горбинкой и темная матовая кожа ребенка заворожили Анну. «Вот где настоящее семейное счастье», — подумала она в первый вечер, когда сидела с семьей Виктории на веранде и слушала, как суматоху дня сменяют ночные шорохи и стрекот цикад.

От одной мысли о том, что придется вторгнуться в этот мир со своими проблемами, у Анны начинались спазмы в желудке. Люди на Санта-Селии были так добры к ней. Дон Рикардо и его сын старательно пытались вовлечь гостью в разговор. Донья Офелия даже предложила съездить вместе с ней в Сальту на исповедь, которую сама регулярно посещала в монастыре монахов-кармелитов, построенном в честь святого Бернарда — покровителя Сальты.

Виктория по-хозяйски взяла Анну за правую руку.

— Дайте же ей прийти в себя. Она только что прибыла из Сальты. Может, Анне совершенно не хочется сразу же туда возвращаться после того, что с ней там случилось.

Конечно, Анна рассказала Сантосам о своих злоключениях, и дон Рикардо предложил задействовать свои связи, чтобы привлечь вора к ответственности. С неприятным чувством в желудке Анна отказалась. Она старательно подыскивала слова, но испанский ей давался с трудом.

— Вся Сальта — сплошное болото, — тихо смеясь, сказал Умберто. — Можно, конечно, подумать, что здесь рай: много солнца, сухой климат. Но снизу постоянно подступает влага. Остряки называют наш прекрасный город большим приютом для больных. Каждый год люди мрут от холеры, оспы, дифтерии, малярии…

Взмахом руки дон Рикардо заставил сына замолчать.

— Не слушайте его, сеньора…

— Вайнбреннер.

— Ах да, Вайнбреннер. — Фамилия Анны прозвучала из уст дона Рикардо как-то странно. Он приветливо улыбнулся девушке: — Могу я называть вас просто Анна?

Он произносил «Ана», не «Анна», коротко, так говорят немцы. Гостья кивнула и тут же почувствовала на себе пронизывающий взгляд доньи Офелии. Анна растерянно склонилась над тарелкой с эспанадос — конвертиками из теста с фруктовой начинкой, которые ей любезно протянула девочка-индианка. Кормили на эстансии хорошо, но у Анны просто язык не поворачивался заговорить о том, ради чего она проделала такой путь. В мыслях она уже сотни раз все сформулировала, но никак не решалась произнести это вслух. Сантосы встретили ее с распростертыми объятиями, как дорогую гостью. Виктория подарила ей свою одежду, ведь та, что была на Анне, после долгой дороги изорвалась и так испачкалась, что отстирать ее не было никакой возможности. Чего же еще Анне желать? Девушка взяла с тарелки пару виноградин. Это будет проявлением неблагодарности. Она знала, что ей даже думать об этом нельзя. Но Анна напомнила себе, что приехала сюда, чтобы ее семье, и прежде всего Марлене, жилось лучше.

— Как хорошо, что ты решила меня навестить! — неожиданно воскликнула Виктория уже не в первый раз и крепко взяла подругу за руку, когда они позже гуляли по саду.

Анна подавила вздох. Почему Виктория никак не может догадаться об истинной причине ее визита? Неужели она действительно верит в то, что Анна проделала долгий путь от Буэнос-Айреса на север только ради того, чтобы повидаться с девушкой, с которой случайно познакомилась на корабле? Почему Виктория не спрашивает, что привело ее в Сальту?

Анна вздохнула и решилась.

— Виктория, — тихо произнесла она. — Виктория, я…

— Чаю с молоком?

Они подошли к столику, на котором стоял графин с манящей карамельно-коричневой жидкостью. После обеда прошел дождь, и с веток падали крупные капли.

— Для этого времени года уже совсем тепло, — заметила Виктория.

И еще до того, как Анна успела что-либо ответить, она уже держала в руке стакан. Виктория налила напиток и себе и сразу же сделала большой глоток.

— Попробуй-ка, — предложила она подруге.

Анна сделала так, как ей велели, а затем поставила стакан на стол.

— Виктория, я… я хотела тебе сказать, почему я сюда приехала. Я хотела тебя кое о чем попросить.

Виктория подняла брови. Анна почувствовала себя маленькой и жалкой. Но подруга внимательно выслушала ее рассказ о том, что случилось с ней после приезда. Анна надеялась на лучшую жизнь.

— Конечно, я тебе помогу, — без колебаний отозвалась Виктория. — Это само собой разумеется.

Анна только раскрыла рот, чтобы поблагодарить, но Викторию уже тяжело было остановить:

— Однако сейчас не будем думать об этом, хорошо? Ты только что приехала. Нам нужно столько друг другу рассказать!

Анна сдержала удивление. Показалось ли ей, что голос Виктории дрожал? Она не могла понять, в чем дело. Собственно говоря, после прибытия на эстансию Анна многого не могла понять.


Виктория сидела за своим туалетным столиком, поставив локти на столешницу и почти вплотную приблизив лицо к зеркалу. Скоро наступит ее четвертое Рождество в Новом Свете. Четвертое Рождество, во время которого она будет потеть от жары, петь немецкие песни и чувствовать, что ведет себя фальшиво. Не в первый раз Виктория плохо спала. Мысль о том, что готовит ей будущее, нагоняла на нее страх, который усилился после известия о предстоящем отъезде Анны. Девушка не хотела, чтобы ее подруга уезжала. Она так не хотела вновь почувствовать себя одинокой, не хотела, чтобы Анна готовилась к отъезду.

Конечно, Виктория понимала, что для такого дальнего путешествия, которое проделала Анна, должна быть веская причина. Теперь она ее знала, но Виктории хотелось, чтобы Анна осталась еще ненадолго. Угрызения совести мучили ее при воспоминаниях о маленькой дочке Анны, но она гнала эти мысли прочь. Виктория еще никогда не чувствовала себя такой одинокой. Она не могла отпустить Анну. Она ненавидела эту жизнь — жизнь во лжи и обмане. Виктория хотела открыть Педро правду, но не знала, как это сделать. Если бы она могла рассказать Анне о молодом индейце-полукровке… Но и это было невозможно. Жизнь Виктории превратилась в паутину, в которой она запуталась.

«Я выгляжу уставшей, — подумала она и пощупала кончиками пальцев нежную кожу под глазами. — Я ненавижу здешнюю жизнь. Меня выставляют напоказ, словно зверя в клетке».

— Я не стану ничего рассказывать Анне о Педро, — прошептала она своему отражению в зеркале.

Подруга через несколько дней должна будет познакомиться с молодым старшим работником. Он будет сопровождать молодую сеньору и ее гостью во время конной прогулки. Сейчас, пока Анна на эстансии, они с Педро могли быть ближе друг к другу.

Впервые спустя долгое время они выехали вместе из ворот с гордо поднятыми головами. Конную прогулку Виктория у дона Рикардо отвоевала.

— Я хотела бы показать сеньоре Вайнбреннер красивые места, а Умберто нужен на эстансии. Вы разрешите Педро сопровождать нас, дон Рикардо? Пожалуйста!

Виктория подумала, что ее голос звучит, как у маленькой девочки. Она вспоминала взгляд темных глаз дона Рикардо. Тот смотрел на нее, словно нашел в кошельке среди обычных песо peso feble — боливийские песо с низким содержанием серебра. Поворчав, свекор залился хохотом. Виктория едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть.

— Хорошо, — сказал он потом, — я могу позволить тебе такую экскурсию.

«Мне двадцать шесть лет, я взрослая женщина, — подумала Виктория, — у меня двое детей. Мне не нужно просить ни у кого разрешения». Но она лишь улыбнулась, радуясь тому, что сможет хоть ненадолго оказаться рядом с Педро и ни от кого не прятаться. Она будет рядом с ним и сможет этим наслаждаться.

Виктория отвлеклась от мыслей и снова взглянула на свое отражение. В ее глазах тлел огонек недовольства, которое она всеми силами пыталась скрыть. Девушка всегда старалась быть честной. Она ненавидела ложь, но в ее жизни честность больше ничего не значила.


— У тебя в самом деле очень красивая жена, Умберто, и к тому же очень умная. Я не знаю, чем такой человек, как ты, мог привлечь внимание столь красивой и смышленой женщины. — Дон Рикардо долго и внимательно глядел на сына. — Ну хорошо, ты тоже красив. Но насколько ты сообразителен? — Дон Рикардо рассмеялся. — Может, мне стоит оставить свое наследство невестке? Она уж точно сумеет правильно им распорядиться.

— Ты не сможешь этого сделать.

В кабинете отца Умберто сидел в кресле для посетителей и болтал ногами, словно ему было не тридцать пять лет, а тринадцать, потом встал, чтобы налить себе рома из графина, стоящего на приставном столике.

— Что? Я не смогу? — Дон Рикардо усмехнулся. — Ты все еще не понял, мой дорогой: я могу все. — Он откинулся на спинку стула. — Ты ее любил?

— Нет.

Умберто взглянул на отца, словно сам удивился своим словам. Он вспомнил о том дне, когда впервые увидел Викторию в сопровождении ее родителей у собора Парижской Богоматери. Она показалась ему такой свободной и чудесной. У Виктории была танцующая походка, не такая, как у большинства европейских женщин. «Вот она», — подумал тогда Умберто. Он последовал за ней, ждал ее у отеля, как опьяненный любовью мальчишка, пока не увидел ее одну. Он с ней заговорил. Впервые в жизни. Впервые в жизни он сам принял решение и почувствовал, что оно правильное.

Дон Рикардо засмеялся, вернув сына к реальности.

— По крайней мере, ты хотя бы не любил ее. Собственно, нет смысла жениться на женщине, которую любишь, сын мой, вот что я тебе скажу. Хотя я и не могу этого понять. Виктория красивая женщина. Ну, хорошо, думаю, что я вряд ли смогу тебя понять.

Умберто избегал смотреть отцу в глаза. Он солгал. На самом деле он любил Викторию, но, хоть убейте, не мог вспомнить, когда все началось. Возможно, именно в тот первый миг у собора Парижской Богоматери: она придержала чепец рукой, чтобы его не унесло ветром. Светлые волосы, тонкая талия, широкий кринолин… Девушка, которой нечего скрывать. Да, это была ее сильная сторона, и этим она ему нравилась. Наверное, в Париже он выпил слишком много красного вина или слишком много зеленого пойла под названием абсент. Были дни, о которых Умберто ничего не мог вспомнить, дни, которые он провел в пьяном угаре.

Сейчас он еле сдержался, чтобы не улыбнуться. Умберто всегда хотел заслужить восхищение отца, но давно понял, что этого никогда не случится. В какой-то момент он подумал о маленькой проститутке из Сальты, которую ненадолго затащил к себе в постель. Может быть, когда-нибудь он привезет ее еще раз. Он хорошо ей заплатил, она наверняка ему не откажет, несмотря на синяки, которыми он «украсил» ее тело. Несмотря на то что он ее избил… Это случилось в первый раз. Когда Умберто услышал ее крик, он не смог остановиться. Страх в ее округлившихся глазах доставлял ему странное удовольствие — ощущение силы, которую Умберто больше не хотел сдерживать. Потом он потребовал, чтобы девушка взяла его за руку и утешила. Разве она не сказала, что поедет с ним куда угодно, стоит ему только позвать?

Умберто опустошил бокал. Он по-прежнему не смотрел на отца.

— Виктория очаровательна. Она знает, как вести себя в обществе, — произнес дон Рикардо после паузы.

«Она не такая, как твои шлюхи», — добавил за отца Умберто. Но что теперь делать? Он любил привязчивых темнокожих баб, особенно одну из них. «Я бы женился на ней, — подумал Умберто — если бы уже не был женат. Я бы женился на ней, отец, чтобы хоть раз в жизни увидеть, как с твоего лица исчезает маска равнодушия. А еще потому, что я люблю ее. Вот ее я точно люблю». Умберто решительно откашлялся.

— Но ты ведь наверняка позвал меня сюда не для того, чтобы поговорить о моей жене, отец?

Рикардо вздохнул.

— Нет. Конечно же нет. — Он принялся складывать на столе какие-то бумаги. — Речь пойдет об этой сделке.

Умберто наконец взглянул на отца. Сделка… Его глаза загорелись. Возможно, настал момент, когда отец посвятит своего сына в дела, о которых тот мог лишь догадываться. Например, как дону Рикардо удавалось за дешевые боливийские серебряные монеты покупать неизменно хороший товар.


Анна уже несколько недель гостила на Санта-Селии, а к цели так и не приблизилась. Как только она заговаривала о причине, по которой совершила столь долгое путешествие, Виктория уверяла ее, что в обратный путь летом, да еще во время сильных ливней, лучше не отправляться. При этом Виктория оставалась такой же дружелюбной и была переполнена счастьем оттого, что подруга гостила у нее. Иногда Анне казалось, что Виктория просто не хочет ее отпускать.

«Может, Виктория чувствует себя одинокой? — думала она. — Умберто часто в разъездах, и нет никого, с кем молодая женщина могла бы поделиться мыслями». На прогулках их теперь сопровождал некий Педро Кабезас — старший работник эстансии. Он вежливо разговаривал с обеими девушками, но был очень замкнут. Педро оказался первым индейцем — хоть и полукровкой, — который заговорил с Анной, но когда она захотела больше узнать о нем, не произнес ни слова.

— Они все такие, — сказала Виктория, когда Анна в очередной раз о чем-то спросила Педро и получила вежливый, но односложный ответ, — молчат как рыбы.

Анна покраснела. Собственно, с ее стороны это было невежливо. Она не имела права расспрашивать этого человека. Она повернула лошадь немного в сторону, чуть подождала, а потом поехала вслед за Педро и Викторией.

Как обычно, Анна думала о Марлене. Она скучала по дочке. Анне было очень больно оттого, что ее малышки не было рядом, и эта боль усиливалась, когда девушка наблюдала за тем, как играет Эстелла. Конечно, Виктория была права, говоря о том, что разгар лета — не самое лучшее время для поездки. Но Анна не хотела оставлять дочку одну надолго без особой надобности. Ей, без сомнения, нужно было решиться и еще раз серьезно поговорить с подругой.

Однажды вечером — Анна сидела в кресле-качалке во втором патио, ела фиги, которые подала служанка, и думала о том, что сказать Виктории, — вдруг послышался стук копыт. Потом из первого патио донеслись мужские голоса. Вскоре после этого хлопнула входная дверь. Очевидно, к дону Рикардо приехал деловой партнер. Это означало, что вечером не будет обычной праздной болтовни. Анна сможет спокойно поговорить с подругой. Возможно, этот вечер и станет тем, которого она так долго ждала.

Но Виктории в комнате не оказалось. Анна не обнаружила ее ни на веранде, ни в конюшне рядом с любимой лошадью, ни в маленьких диких джунглях второго патио. Куда же она подевалась? Анна решила попытать счастья в гостиной. Она с надеждой распахнула дверь и оцепенела.

Нет, это было невозможно, решительно невозможно.

Перед ней в свете масляной лампы у темного окна стоял молодой человек, стройный, прилично одетый. Темные волосы были аккуратно зачесаны, лишь одна непослушная прядь выбилась и спадала на лоб. Анна сразу же узнала его. Они делили горести и радости морского путешествия. Они расставались и вновь встречались.

Она старалась его забыть, потом напрасно пыталась разыскать, и все же она все время думала о нем.

— Юлиус, — вздохнула Анна.

Какое-то время он смотрел на нее, видимо, тоже озадаченный, и подыскивал слова.

— Анна, — вымолвил он наконец.

Девушка разгладила платье. Она была очень рада, что Виктория подарила ей свои наряды, иначе как жалко она бы сейчас выглядела.

— Что ты здесь делаешь?

Анна заметила удивление на лице Юлиуса, то, как он сглотнул. Его голос звучал хрипло.

— Я стал коммерческим партнером Сантосов. Ты же помнишь мои планы?

— Да.

Анна кивнула. Она помнила многое, что казалось ей более важным, более существенным: его взгляд, его мимолетное прикосновение, его голос. Особенно голос, который она узнала бы из множества других. Девушка глубоко вздохнула.

— А Дженни? Как она? У нее все хорошо?

Юлиус кивнул.

— Я нашел для нее семью и регулярно ее навещаю. Малышка все еще спрашивает о тебе. — Он ненадолго запнулся. — Я слышал о том, что случилось с твоим мужем.

Анна покачала головой. Она не хотела говорить об этом.

На какое-то время в комнате повисло тяжелое, как свинец, молчание. Потом Юлиус вздохнул.

— Я скучал по тебе, Анна. Мне показалось, однажды я видел тебя в Буэнос-Айресе, но ты тут же исчезла… — Он сделал шаг к ней и заговорил тише: — Это ты убежала от меня?

Анна не могла смотреть на Юлиуса. «Да, — подумала она, — это я. Я не хотела, чтобы ты меня видел. Ты не должен так на меня смотреть, потому что на то, что я вижу сейчас в твоих глазах, я и сейчас не могу ответить».

— Давай не будем говорить об этом. Теперь ты здесь. Теперь у нас есть время, чтобы наверстать упущенное.


Несколько следующих недель оказались самыми счастливыми в жизни Анны с тех пор, как она приехала в Аргентину. Она и Юлиус, на корабле еще чужие, теперь сблизились, стали испытывать друг к другу теплые, дружеские чувства. Утром они вместе завтракали за столиком в саду. Дни тянулись с медлительным однообразием.

Снова и снова Анна задавала себе вопрос: не спросить ли ей у Юлиуса о странном поведении Виктории? Тем временем она уверилась в том, что с ее подругой что-то не так. Или же она попросту притворялась? Зачем такому человеку, как Виктория, ведущему беззаботный образ жизни, что-то скрывать от других? Но Анна отказалась от мысли расспросить об этом Юлиуса.

Анна очень скучала по дочери, но больше ее ничто не беспокоило. По вечерам она много думала о Марлене. Иногда Анна представляла себе, как ее маленькая дочь играет с Эстеллой, вспоминала, какая она не по годам умная и серьезная. Но мысли о дочери — единственное, что тревожило Анну.

С тех пор как Юлиус приехал на эстансию Сантосов, девушка спокойно спала в мягкой постели, защищенная от шума и забот большого города. Анна убедилась в том, что все можно решить, и также была уверена в том, что Виктория обязательно ей поможет, если только ее об этом попросить. Анна наслаждалась тем, что больше не испытывает голода. Не нужно было бороться за жизнь, не нужно было ни о чем заботиться, — все шло своим чередом. Соблазнительно было также забыть, что за этим стояло, забыть то, что она планировала. Здесь Анна чувствовала уверенность в завтрашнем дне. Иногда ей хотелось разделить все это со своей семьей, но это было невозможно.

С момента их встречи в гостиной Юлиус не отходил от нее ни на шаг. Он рассказывал о конторе, в которой работает, о первых сделках и первых успехах. Он рассказывал о коллегах, о дальних и ближних поездках по стране. Он говорил о Дженни, которая теперь жила в семье Гольдбергов. Он описывал Анне Буэнос-Айрес, которого она до сих пор совершенно не знала. В его Буэнос-Айресе не было страданий и голода. В этом Буэнос-Айресе были рестораны, кофейни и счастливые люди, которые выезжали на луга, чтобы отдохнуть от города и поесть асадо.

Иногда Анне хотелось, чтобы они никогда не расставались. Но потом она вновь вспоминала о семье, и прежде всего о дочери. В рождественскую ночь Анна плакала, уткнувшись в белоснежную подушку, несмотря на то что не испытывала голода и ей не нужно было думать о завтрашнем дне. Девушке казалось, что у нее из груди вырывают сердце. Разлука с дочерью тяготила ее. Внутри болело так, словно резали по живому.

Поздним вечером в начале нового года Анна оказалась с Юлиусом наедине в гостиной. После теплого дня мягкий, как бархат, ветер развевал шелковые занавески на окнах и ласкал их разгоряченные лица. В гости приехала небольшая компания — мужчины с окрестных эстансий, коммерсанты из Сальты. Все плотно поужинали и выпили вина. Потом разговор зашел о Фелипе Варела, командире из Катамарки, который отстаивал право провинций на то, чтобы организовывать собственные таможни. Он же в последние годы нагнал страху на жителей окрестных земель. Вскоре гости отправились в путь на своих экипажах или верхом в сопровождении людей дона Рикардо. В такое время всегда нужно опасаться разбойников с большой дороги или солдат из отрядов Варелы.

Анна и Юлиус стояли перед распахнутыми дверями на веранду, слушая, как затихает шуршание колес по гравию и цокот копыт.

— Сеньора Санча Родригес выглядит как пеликан, — неожиданно произнес Юлиус.

Анна была все еще погружена в мысли и не могла не рассмеяться. Как-то во время плавания, когда их судно уже подходило к Америке, Юлиус показал ей странную птицу. Необычным клювом она набирала воду в поисках рыбы. Птица выглядела не особенно красивой, и Юлиус был прав: сеньора Родригес очень ее напоминала.

Анна повернулась и стала разглядывать Юлиуса в профиль. У него был прямой, немного длинноватый нос. Нижняя губа была чуть полнее верхней, что указывало на вспыльчивый характер, как любила говорить ее мать. Анна вздохнула. Теперь Юлиус повернулся к ней лицом. В какой-то момент девушке показалось, что он хочет коснуться ее. Она невольно затаила дыхание.

— Анна?

Его голос показался ей таким же нежным, как вечерний ветер.

«Я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне, — пронеслось в голове у Анны, — хочу почувствовать его кожу. Но мне нельзя об этом думать. Я не должна. У меня есть дочь. Моя семья в Буэнос-Айресе ждет меня».

— Да?

Она взглянула на его напряженное лицо. О чем он думал? Юлиус протянул к ней руки.

— Дай мне руку, пожалуйста.

Хотя Анна и намеревалась держать дистанцию, но не раздумывая выполнила его просьбу.

Ладони Юлиуса оказались крепкими и теплыми. Какое-то время он молча смотрел на нее. Казалось, он что-то искал в ее глазах.

— Когда ты сошла с корабля, там, в Буэнос-Айресе, — нерешительно заговорил Юлиус, — я испугался, что больше никогда тебя не увижу.

Анна отвела взгляд. «А я больше не хотела тебя видеть, — пронеслось у нее в голове. — Я считала, что теперь каждый из нас вернется в свой мир, и так будет лучше».

— А потом я тебя искал, — продолжал Юлиус. — Я не мог просто так расстаться с надеждой. Когда я тебя случайно увидел, тогда, возле ресторана, я был поражен, что ты… Скажи мне, почему ты тогда убежала от меня?

Анна снова пожала плечами, как и в первый раз, когда он ее об этом спрашивал. Она и сама этого не знала. Ей тогда показалось совершенно невозможным оставаться на месте. Юлиус не должен был видеть ее грязной, дурно пахнущей, уставшей и голодной. Отчаявшейся. Неожиданно Анна отстранилась.

Юлиус вздохнул.

— Я долго размышлял о том, о чем тебя сейчас спрошу, Анна, — решительно произнес он. — Не думай, что это решение пришло ко мне в один момент.

Юлиус попытался ей улыбнуться, но улыбка вышла какой-то неуверенной, Анна еще не видела, чтобы он так улыбался. Что-то в голосе Юлиуса заставило ее поднять голову. Его лицо было очень серьезным.

— Анна Вайнбреннер, — торжественно произнес он, — ты хочешь стать моей женой?



Глава вторая


Неужели Юлиус действительно держал ее за руку? Анна всю ночь не могла найти покоя, и только утром ее сморил беспокойный сон.

Когда девушка проснулась, солнце было уже высоко в небе. Она тут же устыдилась.

«Господи, который же сейчас час?» Когда она в последний раз слышала бой напольных часов, было пять и она еще не спала.

Снаружи раздались голоса, потом послышались быстрые шаги. В дверь постучали.

— Войдите.

Анна посмотрела на дверь. В проеме показалась голова с тщательно причесанными черными, как смоль, волосами. На Анну глядели темные глаза.

«Розита, — подумала девушка, — личная служанка Виктории». Розита улыбнулась ей.

— Молодая сеньора велела, чтобы я помогла вам одеться.

— Мне? Одеться? Я ведь могу и сама.

Анна хотела рассмеяться, но тут ее взгляд упал на платье, развешенное на стуле. Неужели это для нее? Анна ойкнула от неожиданности и удивления. Она подбежала к платью и дотронулась до него. Еще никогда в жизни она не видела такой роскошной одежды! Даже на свадьбе у нее не было такого красивого платья. Анна вспоминала, что на них с Калебом была простая, но все же праздничная одежда — воскресная. Цвета вылиняли, рубашка Калеба была заштопана, а на пиджаке не хватало пуговицы. Анна еще никогда не забывала о муже так надолго. У нее тут же защемило в груди. Эта часть жизни осталась далеко позади — ее нельзя вернуть. Тяжелая жизнь, в которой у нее были надежды, в которой они с Калебом мечтали, хотели вместе повзрослеть…

Анна разглядывала золотисто-голубую ткань, украшенный кружевом воротник и спрашивала себя, с чего бы вдруг Виктория решила одеть ее в такой роскошный наряд. Неужели она знала?.. Но нет, Анна прогнала эту мысль. Девушка нежно погладила кружевную кайму на рукавах, такую тонкую, что страшно было повредить ее неосторожным движением. Анна взяла себя в руки и постаралась не вспоминать праздник на корабле, когда ей уже приходилось примерять нарядное платье. Сегодня ей предстояло нечто более важное.

Неужели Юлиус говорил вчера вечером серьезно или все же он сыграл с Анной злую шутку? Девушка запрокинула голову. Темные локоны заплясали на спине, коснулись ее рук. Она мельком глянула в большое зеркало напротив стула. Анна знала: Юлиус говорил серьезно. Она видела это на своем лице, читала в сияющих, как никогда ранее, глазах.

— Я могу приступать, сеньора?

Анна взглянула на служанку.

— Конечно, Розита.

Она внимательно посмотрела на маленькую индианку. Как все служанки, Розита носила серое платье и черный фартук. Длинные волосы были собраны в узел. Во время поездок по окрестностям Анна видела других представителей ее народа в разноцветных нарядах: женщины в коротких юбках, едва доходящих до колен, со шляпами на черных, как вороново крыло, волосах; мужчины в разноцветных пончо. Педро объяснил, что это кечуа и аймара, которые с древности живут в этих горах.

— Вот, пожалуйста, сеньора.

Розита осторожно положила на кровать платье и указала на стул для причесывания. Анна присела. Лицо, которое смотрело на девушку из зеркала, показалось Анне бледным и уставшим, несмотря на радость. Снова и снова у нее в голове звучал голос Юлиуса. Она спрашивала себя, не причудилось ли все это, чтобы в очередной раз убедиться в том, что это не сон.

Анна внимательно наблюдала за тем, как Розита расчесывает ее упрямые растрепанные локоны и укладывает их в прическу, как наносит на лицо крем и пудру, румянит щеки и красит помадой губы.

Еще никогда у Анны не было столько времени, чтобы внимательно рассмотреть собственное лицо. Ей было просто некогда заниматься глупостями. Кроме того, внешность для нее не имела никакого значения. До сих пор. Указательным пальцем правой руки Анна провела по бровям. Они показались ей слишком густыми, нос — слишком узким и маленьким, а губы слишком полными. Глаза, правда, были большими и карими.

Девушка снова подумала о Юлиусе. Неужели он все это сказал серьезно?

Розита тихо попросила ее встать. Анна поднялась. Хотя она была невысокого роста, но, несмотря на это, оказалась выше индианки почти на голову. Нижняя юбка, которую надела на нее Розита, была невероятно мягкой по сравнению с обычной одеждой, которую привыкла носить Анна.

Когда Розита помогла ей с платьем, Анна вновь взглянула в зеркало и охнула от счастья и удивления. Цвет платья заставлял ее кожу светиться. Глаза сияли.

«Я выгляжу как принцесса, — восхищенно подумала Анна, — я самая настоящая принцесса».

Шнурование корсета оказалось менее приятной процедурой. Несмотря на все мольбы и просьбы, Розита в точности выполнила свою задачу. Когда Анна вздохнула, ей показалось, что она тут же лишится сознания. Чуть позже девушка все же привыкла к этому ощущению. Тонкие матерчатые туфли, подобранные под цвет платья, таили в себе новую пытку, ведь они были на высоких каблуках. Но когда Анна дошла до коридора, она двигалась уже более грациозно.

Девушка нерешительно остановилась и посмотрела вперед, в сторону столовой.

— Молодая сеньора велела накрыть в саду, — сказала Розита.

— Спасибо, — улыбнулась Анна. — Теперь ты можешь идти. Благодарю тебя.

Розита поклонилась и вскоре исчезла в конце коридора. Анна осторожно прошла дальше. В это время веранда была все еще в тени. Кресла-качалки опустели. Один из ручных попугаев Виктории взобрался на свою клетку. Он лишь с любопытством посмотрел на Анну, когда та засеменила мимо, а не последовал за ней, по своему обыкновению.

Когда Анна спускалась в сад по лестнице, ей пришлось держаться за перила. Девушка часто завтракала в саду или просто бесцельно проводила там время, с тех пор как приехала на Санта-Селию.

Как только Анна вышла из тени и сделала несколько шагов, ее лоб тут же покрылся испариной. Солнце стояло высоко в небе. Время близилось к полудню. Анна покачала головой: еще никогда она не спала так долго.

Она прошла по дорожке, посыпанной щебнем, мимо лимонных и апельсиновых деревьев, кактусов, розовых кустов и пальм юкка. Ей в который раз повстречались маленькие ручные мартышки, шнырявшие в саду. Хрупкие мотыльки порхали в горячем воздухе. Колибри наслаждались нектаром бесчисленных цветов.

Вскоре Анна услышала голоса Виктории и Юлиуса. К ним примешивался еще один голос, которого она не смогла узнать. Когда девушка наконец оказалась на поляне, где стоял накрытый белой скатертью стол и плетеные стулья, она увидела Педро Кабезаса. Между ним и Юлиусом сидела Виктория. Очевидно, кто-то из них рассказывал что-то забавное, потому что все трое весело смеялись.

Анна остановилась. Солнце подчеркивало золотой цвет волос Виктории. На ней было ярко-синее платье. На шее на белой ленте поблескивал золотой медальон. «Этот наряд ей идет, — подумала Анна, взглянув на подругу. — Виктория будто создана для того, чтобы сидеть между двумя мужчинами и болтать с ними». Педро Кабезас словно услышал мысли Анны и поднял голову. Прядь не слишком длинных черных волос упала ему на лоб. Он поправил ее, сказал что-то Виктории и Юлиусу, которые тоже смотрели на Анну.

— Анна! — улыбнулась Виктория. — Ты наконец-то выспалась, наш сурок? Как тебе платье? Вчера я обнаружила его глубоко в шкафу и сразу же решила, что тебе оно подойдет. Ну, а сейчас, Анна, садись с нами и съешь что-нибудь.

«Но я вообще не спала, — подумала Анна, — разве по мне не видно?» Юлиус поднялся, поставил ее стул рядом со своим и кивнул. Анна села и тотчас почувствовала, как ее охватило беспокойство. Она бросила взгляд на стол. Разнообразная выпечка, жареное мясо, овощи… Девушка нерешительно взяла сладкую булочку.

Юлиус снова сел и высоко поднял кувшин:

— Шоколаду?

Анна кивнула.

Педро Кабезас молча наблюдал за остальными. Его высокие скулы, темные глаза и волосы, нос с горбинкой и коричневый цвет кожи явно указывали на индейских предков, но ростом он был выше любого индейца.

— Я надеюсь, что не слишком обеспокоил тебя вчера, — произнес Юлиус, понизив голос.

— Нет.

Анна почувствовала, как краснеет. Она была рада, что Юлиус произнес эти слова так, чтобы ни Виктория, ни Педро их не услышали. Разговор касался только их двоих. В кустах что-то зашелестело — и одна из ручных мартышек прыгнула на стол и стащила кусок банана.

— Я не хотел тебя слишком волновать, — прошептал Юлиус.

— Ты меня не взволновал.

На этот раз Анна ответила громче, чем хотела. Виктория подняла голову. Анна, не взглянув в ее сторону, отпила глоток шоколада. Юлиус налил себе кофе.

— Что-то случилось? — Виктория вопросительно взглянула на обоих.

— Нет. — Юлиус бросил салфетку на тарелку. — Просто я говорил Анне, что она ест, как воробей.

Виктория ненадолго задержала взгляд на подруге и встала.

— Он прав, — сказала она. — Попробуй всего понемногу. Мне сейчас нужно взглянуть на детей. Как вы смотрите на то, чтобы прокатиться верхом после обеда? Сеньор Кабезас может показать нам еще что-нибудь, правда?

Педро Кабезас кивнул. Его лицо не выражало никаких эмоций.

— Хорошая идея. — Юлиус улыбнулся Виктории.

— Я тоже буду рада, — поддержала Анна.

— Тогда до скорого, — произнесла Виктория, собираясь уйти.

Анна вскочила. В один миг ее охватил панический страх от мысли о том, что ей придется остаться с Юлиусом наедине.

— Я тоже вернусь в дом! — воскликнула она. — Сейчас… — она подыскивала слова, — сейчас… слишком жарко.


Педро проводил Викторию еще немного, а потом принялся за повседневную работу. Он объезжал плантации и следил за растениями. Еще он присматривал за бычками молодого дона Умберто и за отарами, наведывался к альпака, которых также держали Сантосы. Дон Рикардо велел ему сегодня сопровождать молодую сеньору и ее гостей, но это не означало, что ему можно пренебречь повседневными обязанностями.

Уже не в первый раз Педро подумал о молодой сеньоре с тех пор, как снова стал проводить с ней время. Может, ему удастся перемолвиться с ней парой слов, когда они будут в пути? Ему было тяжело оттого, что Виктория родила второго ребенка от мужа. Педро ревновал, но теперь он снова готов был смотреть вперед. Он готов был оставить прошлое за спиной. Педро понимал, что Виктория не могла отказать супругу.

Когда Кабезас вернулся на эстансию, по его телу ручьями стекал пот. Он быстро помылся. Дон Рикардо поручил ему еще одно задание, которое Педро хотел добросовестно выполнить ради старого хозяина. Он всегда остерегался Умберто. Не только потому, что боялся этого человека, но и из-за бесконечных оскорблений и издевок. На какой-то миг Педро надел на лицо маску безразличия и пренебрежения. Он издал резкий звук. Разве стоит ему бояться человека, который постоянно ревел за сараем? Казалось, что с тех пор прошла не одна жизнь. Они вместе выросли на Санта-Селии: Педро — в той части, где жила прислуга, Умберто — в хозяйском доме. Сразу же выяснилось, что мальчишек-ровесников не связывает между собой ничего, кроме взаимного стойкого отвращения. Они подрались, едва им исполнилось шесть. Педро помнил, как благородная и гордая донья Офелия бросилась, как фурия, защищать сына и избила Педро кочергой. И он, как побитый пес, забрался в старую мельницу, чтобы зализать раны. Позже у Педро сложилось впечатление, будто донья Офелия так и не простила того, что из-за него ей пришлось потерять самообладание. Подобного больше не случалось. У доньи Офелии были люди, которые наказывали Педро, и зачастую не проходило и трех дней, чтобы его не били.

Когда была жива его мать, маленькая стройная индианка, она дарила своему сыну любовь. После ее смерти Педро тосковал и забывал о ней лишь тогда, когда его били. Старый сеньор хорошо к нему относился. То, что дон Рикардо — его отец, Педро узнал еще в двенадцать лет, да еще от самой доньи Офелии, которая наказывала незаконнорожденного чуть ли не каждый день. Это случилось спустя несколько дней после смерти его матери, скончавшейся от одной из беспощадных болезней, завезенных проклятыми белыми. От чужеземных хворей коренные жители умирали, как мухи. Педро знал достаточно историй о зараженных одеялах, которые дарили надоевшим индейцам, чтобы те заболели и погибли.

Лошадь всхрапнула и вернула его к реальности. Педро следовало поторопиться. Нужно было оседлать и взнуздать еще двух лошадей.

— Что ты там делаешь?

Когда Педро увидел в дверном проеме Умберто, ему с трудом удалось подавить яростный стон.

— Готовлю лошадей для прогулки молодой сеньоры и ее гостей.

— Правда? Тебе больше нечем заняться?

— Дон Рикардо поручил мне во всем помогать молодой сеньоре и ее гостям.

Умберто сделал два шага вперед. Педро повернулся так, чтобы краем глаза наблюдать за сводным братом. «Я видел, как ты ревел, — подумал Педро, — ревел в три ручья, когда тебя ругал домашний учитель. Я видел, как ты ревел, когда дон Рикардо отпускал тебе небольшие затрещины, которых я бы даже не заметил». Педро не мог ничего с собой поделать — его губы расплылись в злорадной усмешке.

— Что здесь смешного, ублюдок!

Педро счел это слово таким же ругательством, как те, которыми его постоянно награждал Умберто… Грязный индеец, метис, hijo de puta.

— Подойди, если ты чего-то хочешь! — сплюнул он.

Он был уверен, что Умберто не решится к нему приблизиться. Скорее всего, он не позовет на помощь и свою мать. Педро знал, что те времена прошли, — сын доньи Офелии не хотел выставлять себя на посмешище. Они стали мужчинами и будут решать проблемы по-мужски.

Донья Офелия стояла у окна на первом этаже, когда Умберто вышел из конюшни. Она стояла там уже некоторое время и видела, как сын туда заходил. Она знала, что сын хочет поговорить с Педро, с этим чертовым ублюдком, которого она бы убила, если бы могла.

Hijo de puta, — прошептала она. — Сын потаскухи.

В обществе донья Офелия никогда не позволяла себе таких выражений, держала рот на замке, но сейчас она была одна. А когда она была одна, то позволяла себе ненадолго терять самообладание и ругаться грязными словами, которые просто жгли ей горло. Тогда она не скрывала гнева, который прятала под маской спокойной гордости. Донья Офелия никогда не позволяла портить гримасой гнева благородные черты своего лица. Когда она видела себя в такие моменты, то пугалась. Нет, этого не может быть. Это отражение обычной бабы, но не доньи Офелии. Она не была такой. Офелия — прекрасная дочь Эрнана де Гарая. До того как их семья обнищала, они владели роскошным домом, жили на большой площади в Сальте. Тогда они входили в высшее общество.

Донья Офелия отступила от окна и сцепила пальцы. Они были ледяными. Она дрожала от ярости. «Ох уж эти мужчины, — думала она. — Они могут ездить куда угодно, убивать и вести войну. А мне приходится жить с этой яростью, которая едва не разрывает меня. Я должна совладать с ней, чтобы никто не узнал, как она выглядит на самом деле».

Да, ей было больно, когда она узнала, что Рикардо обрюхатил одну из индейских служанок в то же самое время, когда и сама Офелия носила под сердцем ребенка. Иногда она представляла, что муж приходил к ней сразу после проклятой индианки. Индейские женщины были грязными. От них воняло. Они были ничем не лучше животных. Офелия не знала, что было хуже. Может, прекрасная жена не удовлетворяла его и поэтому ее муж ходил к индианке?

Спустя несколько недель их брак превратился в иллюзию. Может, это было и не самым страшным. Хуже всего было то, что ее муж и впрямь любил эту женщину. Большой Рикардо Сантос любил маленькую индианку, топтавшую землю кряжистыми ногами. На ней болталось разноцветное пончо и семь юбок, да к тому же была надета круглая фетровая шляпа, провонявшая дымом и запахом еды. Ту самую индианку, которая не могла вести долгих бесед, была невежественна, как и все индейцы — эти грязные собаки. Ни разу Рикардо не выполнил просьбу жены — выбросить эту бабу с эстансии.

— Чтобы я задохнулся рядом с тобой? — насмехался он и холодно добавлял: — Я ведь женился на тебе не потому, что люблю.

В тот вечер донья Офелия долго сидела перед зеркалом, спрашивая себя: что может не устраивать его в одном из самых красивых лиц Сальты? Почему ее нельзя любить? Она разглядывала свои губы, которые всегда подкрашивала красной помадой, свежие розовые щеки, черные волосы и брови над большими темно-карими глазами, густые ресницы. Она не могла найти ни одного изъяна.

Раздался стук копыт, и женщина вновь подняла голову. Педро Кабезас вывел лошадь во двор и привязал ее. Донья Офелия прижалась лбом к стеклу.

Hijo de puta, — вновь прошипела она. — Сын потаскухи.

Он разрушил ее жизнь и за это однажды должен поплатиться.


Анна радовалась, что за время долгой дороги в Сальту она привыкла ездить верхом. И все же она была благодарна Педро Кабезасу за то, что тот выделил ей послушную гнедую кобылу. Анну все еще трудно было назвать хорошей наездницей. Виктория дала ей пару кожаных сапог для верховой езды, которые ей самой были чуть велики, и старый коричневатый костюм. На Виктории же был костюм темно-зеленого цвета и дерзкая шляпка с перьями поверх подколотых волос. Юлиус был в сером костюме. Широкополая соломенная шляпа защищала его от солнца.

Спокойной рысью они выехали за ворота поместья, на широкую проезжую дорогу. Потом Педро свернул влево на узкую тропинку. К седлам крепились guardamontes — приспособления, защищавшие ноги всадника от колючих веток.

Вскоре Виктория и ее спутники проехали густой древостой, окружавший эстансию. Они пересекли русло реки, в которой после последних летних дождей воды было больше, чем обычно, взобрались немного вверх по склону и выехали на равнину.

Анна неожиданно остановила лошадь и осмотрелась. Это плато оказалось невероятно широким. Оно называлось Пуна. На горизонте вершины Анд поднимались до самого неба. Перед плоскогорьем простиралась Препуна — сильно пересеченная местность с множеством горных долин. Юлиус рассказывал Анне, что восточнее она переходит в пояс лесов, которые в свою очередь простираются до горячих субтропических областей, и теряется в периодически затопляемой низменности Чако.

Хотя местность и не была густо заселена, здесь не было пастбищ: по плоскогорью проходило много торговых маршрутов, некоторые появились еще в доиспанские времена.

— Ламы! — вдруг воскликнул Юлиус.

Он придержал лошадь и указал на животных. Остальные тоже остановились.

— Где?

Анна вытянула шею, а Педро, видя волнение гостей, довольно улыбнулся. Две ламы подняли головы и с интересом наблюдали за всадниками. Остальные не спеша продолжали щипать траву. Анна любовалась длинными худыми ногами, изящной шеей и маленькой треугольной головой ближайшей ламы. В отличие от остальных животных в стаде, у которых мех был всевозможных оттенков, от коричневого до серого, у этой ламы он казался почти белоснежным.

— Альпака, — произнес Педро, — стадо одной из окрестных деревень.

— Ламы, которых выращивают ради шерсти, — пояснил Анне Юлиус.

И действительно, из кустов показался и замахал рукой маленький пастух — мальчик-индеец в разноцветной тканой одежде. Педро направил лошадь к нему, перекинулся парой фраз и вернулся к остальным. Маленький отряд снова был в сборе.

— Как я и говорил, это стадо альпака из деревни, расположенной там, позади, — подтвердил Педро.

Анна взглянула на мальчика, который тем временем подошел к стаду ближе.

— Давайте проверим, кто первый доскачет до того дерева! — воскликнула Виктория и тут же пришпорила сивую кобылу с неподобающим даме криком.

Педро поскакал следом за ней. Юлиус и Анна ехали чуть медленнее. Когда они достигли дерева, Виктория и Педро уже ждали их. Кобыла Виктории нервно гарцевала, а буланый жеребец Педро спокойно посапывал.

Их целью был старый разрушенный город, раскинувшийся на одном из отрогов горы в лучах заходящего солнца. Педро остался с лошадьми, а Юлиус, Виктория и Анна отправились на прогулку. Бóльшая часть старых стен была достаточно высокой, чтобы отбрасывать тень, но были и такие, от которых не осталось ничего, кроме пыли.

С каждым шагом у них из-под ног разбегались ящерицы. Иногда ветер поднимал вверх песок и мелкую пыль. На горизонте величественно возвышались вершины Анд. Анна обнаружила черепок и подняла его.

— Взгляните только! — воскликнула она и показала свою находку Юлиусу и Виктории.

— Покажи! — Юлиус протянул руку.

Виктория мельком глянула на черепок.

— У Умберто целая комната такого добра, — сообщила она своим спутникам, — но золотое украшение принцессы инков он пока не нашел. Оно бы наверняка мне понравилось.

— Анна, только представь себе, — взволнованно произнес Юлиус, — этот кусочек может быть осколком вазы, которую изготовили тысячи лет назад.

Виктория хмыкнула.

— Нет, думаю, столько времени еще не прошло. — Она развернулась и начала спускаться по дороге, по которой они пришли.

— Вы идете?

— Одну минуту! — дружно воскликнули Юлиус и Анна и рассмеялись.

Внимательно изучая землю, они продолжали взбираться на холм. Когда Анна спустя какое-то время подняла голову, она заметила, что Юлиус нагнулся, поднимая что-то с земли. Девушка наблюдала за ним, и ее наполняло теплое чувство. Сможет ли она на это решиться? Он коммерсант. У него богатая семья. Что они скажут, когда узнают о ней? Примут ли они Анну, вдову нищего крестьянина из Бингена? Нет. Это невозможно. Его родители отвергнут ее и будут правы.

Почему она сразу не ответила ему, что не сможет быть рядом с ним? Она ведь никогда не витала в облаках. Она должна была сказать Юлиусу это сразу же после того, как он ее спросил, сможет ли она выйти за него замуж. Анна еще немного полюбовалась стройной фигурой Юлиуса, потом перевела взгляд на равнину, простиравшуюся перед ней. Здесь преобладали желтый, коричневый и серый цвета, иногда попадались вкрапления зеленого или даже красного. То тут, то там двигались какие-то фигуры — издалека нельзя было различить, люди это или животные. А дальше в голубой закатной дымке высились горы. Анна сделала еще пару шагов, и у нее под ногами зашуршали камешки. Краем глаза девушка заметила убегающую ящерицу. Высоко в небе прямо над ней кружила какая-то птица.

Анна решила пройти еще немного вперед. Юлиуса по-прежнему не было видно. Может быть, там, впереди, найдется еще что-нибудь интересное. Показалось маленькое скальное плато, с которого наверняка открывался превосходный вид на горную цепь. Виктория уже как-то совершала прогулку к одной из гор, которые так грандиозно возвышались над ними. Она рассказывала, что там, наверху, белым людям нужно двигаться медленно, потому что на высоте им может стать плохо. «Как-то здесь странно пахнет», — промелькнуло в голове у Анны. Но, несмотря на это, она шла дальше.

По мере приближения к цели с каждым шагом затхлый, гнилостный запах все усиливался. Однако теперь Анна уже передумала возвращаться. Ей хотелось оглядеться по сторонам.

Она тяжело дышала, огибая последний утес, и вдруг отпрянула: в круге из камней лежала дохлая лама, возможно, альпака. Тело ее было вскрыто. Наружу торчали ребра, ошметки мяса и жил. Анна остановилась. Теперь, когда она поняла, откуда исходит запах, ей стало немного спокойнее. Она внимательнее осмотрела мертвое животное. Его рот был приоткрыт. Пустые глазницы устремлены в небо. В разодранном животе копошилось множество насекомых. Девушку неожиданно охватила дрожь. В тот же миг она почувствовала приступ тошноты. Анна с трудом сглотнула слюну. Спустя мгновение обнаружилось, что вид с этой площадки не такой уж восхитительный, как ей думалось, а значит, подъем она совершила напрасно.

Девушка уже хотела отправиться в обратный путь, как вдруг какой-то звук заставил ее вздрогнуть. Птица, которую она видела высоко в небе, внезапно оказалась прямо перед ней. Приземляясь, она задела крылом голову Анны. Девушка, вскрикнув, повалилась на землю. Песок попал Анне в рот и нос, она закашлялась. Девушка слышала, как громадная птица приземлилась на площадку недалеко от нее.

Анна с опаской подняла голову. Сначала она увидела лишь что-то большое и черное, потом — громадный изогнутый клюв.

Анна снова вскрикнула.

Эта птица была самой большой из тех, что она видела до сих пор.

Птица уселась в метре от девушки. Глядя на ее не до конца расправленные крылья, Анна затаила дыхание. Раскрыв клюв, птица вприпрыжку двинулась к ней. Анна еще раз вскрикнула.

«Сейчас она меня схватит, — подумала девушка. — Она сорвет мясо с моих костей и растерзает, как это животное!» Анна окаменела от страха.

«Что же мне теперь делать?» — тут же пронеслось у нее в голове. Но Анна не могла пошевелиться. Закрыв глаза, она надеялась на то, что потеряет сознание. Девушке уже казалось, что она чувствует удары клюва, она представляла, как птица отрывает куски мяса от ее тела и жадно заглатывает их.

— Нет! — закричала Анна. — Нет, нет, нет!

— Успокойся, Анна. Это я, — раздался голос Юлиуса.

Анна открыла глаза и тут же расплакалась. В этот раз она не противилась объятиям, в которые он ее заключил. Она не противилась губам, которые касались ее щек, сначала нерешительно, а потом страстно. Так может целовать только любящий человек.

— Анна, я хочу все время быть рядом с тобой. Теперь ты веришь моим словам? Позволь мне быть рядом с тобой, пожалуйста! Ты не пожалеешь.

Она запрокинула голову. «Я не пожалею об этом, — подумала она, — нет, не пожалею».

Юлиус склонился над ней, и их губы соприкоснулись. Он снова поцеловал ее, и девушка вздрогнула.

— Ты красивая, Анна, — прошептал он. — Очень красивая! Будь со мной. Всегда.

— Давай вернемся, — шепнула Анна в ответ.

Юлиус помог ей встать. Девушка почувствовала, что ее ноги все еще дрожат. Она с благодарностью опиралась на руку Юлиуса, когда они шли обратно.

— Что произошло? — спросил Педро, когда они присоединились к остальным.

— Кондор напал на Анну.

— Кондор? — Педро поднял брови.

Виктория подошла ближе, ведя за собой кобылу. Молодая сеньора выглядела, как всегда, безупречно. Анна потупила взор и покраснела. Их с Юлиусом костюмы были в желто-серой пыли. Анна и Юлиус принялись отряхиваться.

«Святые небеса, — подумала Анна, — мы выглядим так, словно валялись на земле. Что подумают остальные?»

— Кондор — падальщик, — продолжил Педро. — Он не нападает на людей. Может, там было что-то привлекательное для него?

— Мертвая лама. — Анна почувствовала, как снова покраснела.

— Альпака, — серьезно добавил Юлиус.

Педро кивнул.

— Давайте возвращаться назад, — наконец произнес он и помог Виктории сесть в седло. — Вечереет, и я не хочу, чтобы на наши поиски отправили отряд. На эстансии могут подумать, что на нас напали, что нас похитили люди Варела или разбойники.

Юлиус помог Анне взобраться на лошадь. Какое-то время он постоял перед ней, а потом улыбнулся. Он вытащил из нагрудного кармана платок и смочил его водой из фляги.

— Вот, возьми.

Анна молча взяла платок и вытерла свое лицо. Она тут же хотела вернуть его Юлиусу, но тот уже прыгнул в седло и пустил лошадь рысью. Девушка так и застыла, в нерешительности держа платок в руке.

Когда Анна развернула лошадь, чтобы последовать за Юлиусом, она заметила, как задумчиво смотрит на нее Виктория. Почему же ее знобит от этого взгляда?


Он любит ее.

Виктория взглянула на свое отражение в зеркале и прислушалась к боли, которую вызвали в ее душе эти слова. И она свободна для него. Они могут пожениться. Они могут стать счастливыми. Анна и Юлиус могут пожениться.

Гребень медленно проходил сквозь ее волосы. В зеркале Виктория видела Розиту, которая деловито боролась с беспорядком, оставленным хозяйкой. Индианка с тихим звоном убрала посуду, смела крошки со стола, собрала одежду, которую Виктория небрежно разбросала по полу.

«Я несчастна, — подумала Виктория, — и больше никогда не буду счастливой. Жизнь проходит мимо. Я связана с человеком, которого не люблю. Я живу в глуши, и моя жизнь давит на меня своим однообразием».

Со вздохом она перевела взгляд на свое лицо. Виктория надеялась, что будет чудесно выглядеть вечером на празднике. Он не имел для нее никакого значения, но она хотела быть самой красивой. Принцессой. Девушка снова замерла.

Принцессой без принца, потому что она любит человека, за которого никогда не выйдет замуж. Это было невозможно. Виктория отложила гребень на столик, взглянула на декольте, потом снова на свое лицо с большими голубыми глазами и тонко очерченными губами. Вся эта красота ни к чему. Мысль о том, что все это принадлежит только Умберто, заставила ее нахмурить лоб.

— Розита!

Индианка тут же подошла.

— Да, сеньора?

— Он ходит к ней?

Розита, очевидно, сразу сообразила, о ком идет речь.

— Приходит ли молодой коммерсант к женщине из города? Нет.

— И что он находит в ней, Розита?

Виктория хотела скрыть печальные нотки в голосе, но ей это так до конца и не удалось. Она в ярости поджала губы.

— Она нравится ему, сеньора Виктория.

Виктория снова взглянула на себя в зеркало, поджала губы еще сильнее, потом ущипнула себя за щеки, чтобы те порозовели. «Я плохо выгляжу, когда злюсь, — подумала она. — Мне нужно лучше себя контролировать. Когда я хмурю лоб, я выгляжу как старуха».

Она внимательно изучила маленькую вертикальную морщинку, образовавшуюся между бровей, разгладила ее пальцем, но та все равно не исчезла. Тяжело было видеть счастье подруги. Слишком тяжело было осознавать, что ей самой такое счастье никогда не обрести.

«Я просто не дам Анне платья для сегодняшнего вечера, — тут же родилась мысль в ее голове, но за ней возникла другая: — Нет, предательница не должна заметить, что я о чем-то догадалась. Потому что Анна и есть предательница». Виктория отодвинула стул и встала. «Предательница, — подумала Виктория, — а я считала, что она моя подруга».

— Ну, может, я просто ошиблась, — сказала она вполголоса.

— Что вы говорите, сеньора?

— Ничего. — Виктория обернулась к зеркалу. — Я приму ванну, а потом, потом… — она огляделась, — потом надену голубое платье.

Умберто, который даже не смотрел в ее сторону, привез его из Сальты после очередной вылазки к шлюхам, но это совершенно ничего не значит. По крайней мере, потом он оставит ее в покое. Платье подчеркивало цвет ее глаз и заставляло сиять ее золотые волосы. В теплой ванне удобнее всего обдумать то, как она поступит с Анной. Уголки рта Виктории поднялись в едва заметной улыбке.



Глава третья


В тот вечер поместье Санта-Селия превратилось в море огней. Лампионы, свечи и керосиновые лампы стояли и висели повсюду: на деревьях в саду, в столовой, в большом танцевальном зале и в коридорах. На вечер наняли дополнительный персонал, и теперь слуги по глазам угадывали любые желания гостей. День выдался жарким, но после полудня прошел дождь и немного посвежело. Прибыли влиятельные семьи из Сальты и окрестных эстансий, а также деловые партнеры с сахарных эстансий, расположенных на возвышенности Чако, которые собирались провести у Сантосов всю ночь, ведь обратный путь был слишком длинный.

После знакомства и аперитива гостей провели в обеденный зал. Вдоль стен стояли столы, которые, казалось, приглашали отведать яства. За столом с морепродуктами и рыбой стоял стол с жареным мясом. Тарелки с фаршированными помидорами и сладким перцем казались яркими пятнами. Здесь можно было найти кукурузное рагу, локро, эмпанады, тамаль, пряные лепешки из кукурузной муки с начинкой, обернутые кукурузными листьями. На десерт подали сладкие блюда: карамельный крем, dulce de leche, фруктовый салат и queso con membrillo, сыр с айвовой пастилой, чтобы угодить самым привередливым гостям. И гости были довольны, что выражалось в оживленной беседе в танцевальном зале, в который теперь все переместились. Оркестр создавал фон для приятного разговора, но скоро начались танцы. Ни один вечер не обходился без них.

Виктория пригубила шампанское. Ее взгляд скользнул по тучному мужчине средних лет и остановился на доне Рикардо. Отец Умберто поднял бокал и кивнул ей.

«Хорошо придумано, невестка», — беззвучно прошептали его губы. Виктория сделала большой глоток. То, что дон Рикардо остался ею доволен, девушка понимала, он неоднократно это говорил. Была ли она счастлива, это никого не интересовало.

«Но у меня все же есть право быть счастливой», — подумала Виктория.

В этот раз ей пришлось бороться с собой, чтобы сдержать наворачивающиеся на глаза слезы. Бокал зазвенел, когда она слишком резко поставила его на каминную полку. Нужно было немедленно взять себя в руки. Она снова наденет привычную улыбку, за которой никто ничего не разглядит. Никто не должен знать, что она чувствует, никто.

Когда Виктория пошла по залу, чтобы поприветствовать некоторых гостей лично и обменяться с ними парой фраз, она непрестанно искала глазами Анну. Она видела ее во время ужина с Юлиусом, которому каким-то образом удалось отвоевать себе местечко рядом с ней. Анна чудесно выглядела в кремовом вечернем платье с каймой из шелковых роз, которые она вплела в темные распущенные волосы. После долгих раздумий Виктория решила все же дать подруге платье.

А была ли Анна ее подругой?

Кто-то потянул Викторию за рукав. Во всеобщем шуме ее внимание несколько притупилось. Девушка остановилась. Санча Родригес, жена владельца соседней эстансии, смотрела на нее округлившимися глазами, в то время как Виктория не могла отвести глаз от ее неправильного прикуса.

«Юлиус говорил, что она выглядит как пеликан», — внезапно пришло ей в голову, и Виктория едва удержалась, чтобы не рассмеяться. О, проклятая непосредственность, иногда у нее не было желания сдерживаться!

— О вашей гостье говорят, — взволнованно прошепелявила Санча, — что она приехала из какого-то ужасного района в Буэнос-Айресе. Это правда?

— Сеньора Вайнбреннер? — Виктория слегка растягивала слова, чтобы выиграть время и подумать. — Понимаете, мы познакомились с ней на корабле, когда плыли в Аргентину. Я, по правде говоря, не знаю, где она живет в Буэнос-Айресе. Мне известно, что она жена обнищавшего ремесленника. Может, она и бедна, но наверняка не сделала ничего дурного.

Виктория с удовольствием заметила, как глаза Санчи Родригес еще больше округлились. О дурном донья Санча вообще ничего не говорила. Виктория ясно видела по ее лицу, как мечутся мысли в ее голове. Если все пойдет, как задумала Виктория, она быстро расскажет всем о том, что узнала.

— Вам нравится ее платье? Я надевала его только один раз, но я в нем слишком бледная, а вот Анна… Ну, у нее просто нет ничего подходящего для такого вечера.

— Оно удивительно ей идет, — пробормотала донья Санча. — Наверное, она прекрасная подруга, раз вы делитесь с ней собственным гардеробом. Надеюсь, она ответит вам добром.

Виктория лучезарно улыбнулась.

— Вы всем довольны, донья Санча?

— Да, большое спасибо! Отпускаю вас, донья Виктория, вас ждут другие гости.

Санча Родригес долго оглядывалась по сторонам. Потом подошла к Кончите Трухильо, супруге коммерсанта из Сальты, — без сомнения, чтобы поведать об услышанном.

Виктория с удовольствием взяла еще один бокал шампанского и залпом осушила его. На какое-то время ей стало весело и легко.

Позже она ненадолго заглянула в комнату, где дамы могли немного освежиться. Там была вода для мытья рук, пудра для лица, туалетная вода и мятные конфеты.

Виктория встала в проеме двустворчатых дверей, ведущих в сад, и стала смотреть на луну, которая в первые дни после приезда в Новый Свет так привлекала ее. Девушка наслаждалась свежим ночным воздухом.

«Под такой же луной я поцеловала Педро, — подумала она, — и я помню все до мелочей: каждый миг, теплое дыхание, прикосновения к моей коже. Я помню, как пыль щекотала у меня в носу, как я чувствовала камни под спиной. Я вдыхала запах сухой травы и смотрела в высокое голубое небо».

Во дворе послышался стук копыт и голоса нескольких мужчин. Они доносились со стороны хлева, в котором стояли лучшие племенные бычки Умберто. Он мог часами описывать своих быков в мельчайших подробностях. Виктория редко видела такую нежность на лице мужа, как в те минуты, когда он рассказывал о своей новой игрушке — молодом бычке.

Дверь в комнату распахнулась. Послышались женские голоса. Виктория осталась на месте. Потом она различила голос Санчи Родригес, Кончиты Трухильо, а затем и Розы Верас, вдовы скотопромышленника, и ее дочери. До того как прошлым летом мужа Розы Верас хватил удар, они оба были частыми гостями в поместье Сантосов.

— Хотела бы я узнать, чем эта Анна Вайнбреннер зарабатывает себе на жизнь, — сказала донья Санча, пудря раскрасневшееся лицо.

Кончита, которая мыла руки, внезапно остановилась.

— Она красивая женщина, — обернувшись, произнесла донья Роза, которая после смерти мужа во всем видела порочность. Она всегда сильно шепелявила, когда волновалась. — Красивые отчаянные женщины очень часто… — Она осеклась. — Но нет, такого я произнести не могу.

— Что? — Кончита, туго соображая, подняла голову.

Донья Санча стояла неподвижно.

— Вот уж нет. Вы же не хотите сказать?..

Донья Роза покачала головой, и ее строгое лицо помрачнело. Она перекрестилась.

— Я не могу сказать это вслух, но мысль сама напрашивается, не так ли?

Санча Родригес еще раз припудрилась. Донья Кончита наконец вымыла руки. Пару минут спустя женщины вновь направились в зал, очевидно, чтобы рассказать свежие новости остальным.

Виктория подождала еще некоторое время и потом снова проскользнула в комнату. Разве она не планировала хорошенько проучить Анну? Разве она не хотела, чтобы ее гостью обсуждали на все лады? Виктория знала, что теперь сплетню не остановить.

Она ненадолго задержалась у зеркала и взглянула на свое отражение. Ее лицо оставалось безупречным. Нос слегка блестел, но это можно исправить с помощью пудры. Виктория нанесла новый слой румян, хотя этого и не требовалось. Ненадолго она испытала угрызения совести, но, когда вновь представила Анну и Юлиуса вместе, у нее ком встал в горле.

«Я просто не могу видеть их вместе, — подумала Виктория, — они так счастливы, а у меня ничего не осталось».

Ей становилось легче от одной мысли о том, что Анне не лучше, чем ей, и у нее никого нет. И теперь Виктория просто не могла смириться с тем, что ее подруга счастлива с Юлиусом.

Виктория поправила платье и вышла из комнаты. В коридоре она встретила Розиту.

— Где сеньора Вайнбреннер? — спросила она молодую индианку.

— Сеньора Анна? Она стоит в бальном зале и смотрит на танцоров. Думаю, она волнуется, потому что не умеет танцевать.

— Спасибо, Розита.

Виктория направилась в зал. Через открытые двустворчатые двери она уже видела первые танцующие пары. Анна прижалась к противоположной стене, почти напротив двери. Юлиуса нигде не было видно. Догадывалась ли Анна, какие сплетни о ней ходили? По крайней мере, Виктория была уверена в том, что потанцевать ей сегодня не удастся. Ни одна из присутствующих замужних дам не позволит своему мужу или сыну пригласить на танец красивую немку.

В предрассветный час разошлись последние гости, и хотя Виктория смертельно устала, она знала, что больше не сможет заснуть. Весело болтая, Розита вынимала из волос хозяйки шпильки и украшения. Виктория, погруженная в собственные мысли, слушала ее вполуха. Снова и снова она вспоминала Санчу, Кончиту и Розу, их разговор и то, что сама не захотела вмешаться и все исправить. Теперь же она сидела одна перед зеркалом и небрежно расчесывала гребнем волосы. Пусть все идет своим чередом? Из сада доносился стрекот первых кузнечиков. Виктория прислушалась, но больше никаких звуков не уловила. В комнатах для прислуги скоро поднимутся с подушек невыспавшиеся горничные. Может быть, некоторые слуги уже работали в кухне, убирая после праздника и готовя завтрак для хозяев.

Стоило ли промолчать, когда об Анне говорили такие вещи?

«Проклятье!» — подумала Виктория, бросив гребень на туалетный столик, и вскочила. Она никогда в себе не сомневалась. Она же была Викторией Гофмайстер из Гамбурга, которая кружила головы мужчинам, чтобы подчинить их своей воле! Ведь она сама выбрала Умберто Сантоса из Сальты, этого опытного, красивого и богатого мужчину. Такого богатого, что даже ее отец признал: дочь сделала правильный выбор. В наследство Умберто достанется эстансия. Чтобы осмотреть ее, нужно ехать верхом два дня подряд.

«Дон Умберто — ошибка моей жизни», — подумала Виктория. Она вздохнула и запахнула капот потуже. Шум за дверью, ведущей в сад, заставил ее вздрогнуть. Что-то зашуршало. Зашевелились большие красные цветы гибискуса. Потом раздался тихий стук.

Педро! Это мог быть только он. Никто другой в это время не мог ее искать.

Виктория вскочила и открыла дверь. Педро приблизился к ней, ловкий, как хищник. В блеклом утреннем свете Виктория увидела выразительные черты его лица. Белая рубашка была расстегнута у него на груди. В коридоре слышались звуки нового дня, и опасность быть обнаруженной только раззадорила Викторию. Она никогда не боялась. Часто ей нравилось это волнующее чувство: оно означало, что она еще жива. Девушка решительно втащила Педро к себе в комнату.

— Я по тебе скучала, — произнесла она, прежде чем Педро успел открыть рот.

Виктория прильнула к нему, готовая наконец освободиться от напряжения слишком долгого дня. Она не хотела спрашивать, зачем он пришел. Он пришел ради нее, и этого было достаточно. Педро молча обхватил ее руками и крепко прижал к своему телу. Виктория прильнула щекой к его теплой и влажной коже.

«Он тоже по мне скучал, — подумала она. — Мы принадлежим друг другу». Для Педро она всегда много значила, даже если он мог любить ее лишь тайно, потому что она — Виктория Сантос, уважаемая жена сеньора Умберто Сантоса из Сальты. Она знала, как следует себя вести.

Виктория еще раз прижалась к Педро, наслаждаясь каждым дюймом его тела. От него пахло сеном и кожей, лошадьми и табаком. Пахло свободой.

«Я не хочу больше отпускать его», — подумала она, отвечая на его поцелуи. Шатаясь, словно пьяные, они подошли к ее кровати.

Когда они остановились перед ложем, Виктория высвободилась из объятий Педро и повернулась к нему спиной. Он медлил, но потом его руки скользнули к ее груди. Виктория опустила глаза и увидела коричневую кожу его пальцев, которая контрастировала с белизной ее ночной рубашки.

— Виктория, — прошептал Педро. Он снова развернул ее лицом к себе и смотрел, словно видел впервые после долгой разлуки.

«Теперь ты наконец понимаешь, — пронеслось у нее в голове, — что мы принадлежим друг другу».

Когда Педро вновь поцеловал ее, Виктория закрыла глаза. Тут же она почувствовала его губы на своей ключице. Ее охватил озноб. Виктория быстро поцеловала три раза его грудь, потом ее руки опустились к его бедрам и в тот же миг нащупали пояс. Девушка на секунду прислушалась, но снаружи не доносилось никаких подозрительных звуков, лишь стрекотание кузнечиков и первые утренние песни птиц, да вдалеке стук копыт и лай собаки. Виктория со вздохом сжала ягодицы Педро, почувствовала упругую плоть между его ног, потом улыбнулась и отступила на полшага. Она медленно погладила руки Педро, и вдруг его мускулы напряглись. Девушка заметила, как его лоб изрезали глубокие морщины.

— Что-то случилось?

— Нет.

Он и не пытался противиться ее прикосновениям. Виктория нерешительно присела на край кровати. Педро смотрел, как ночная рубашка соскользнула с ее плеч. Потом Виктория наклонила голову. Наконец он сел рядом и провел пальцами по ее волосам.

«Мы никогда еще не были здесь вместе», — подумала она. Тогда, в те слишком короткие месяцы, когда Виктория кормила грудью Пако, они избегали встречаться дома. Они любили друг друга на воле, ощущая кожей песок и траву, укрывались в старых сараях, даже в древнем индейском поселении и на мельнице.

Виктория запрокинула голову и опустила ресницы, подставляя губы для поцелуев. Но их не последовало. Девушка открыла глаза.

— Что случилось?

Казалось, Педро не хотел отвечать на ее вопрос. Он отпустил ее и резко встал. Педро внимательно посмотрел на нее, потом сделал еще один шаг в сторону.

— Люди болтают… — произнес он.

— О нас? — Внутри у Виктории похолодело.

— Нет. Конечно нет, с чего бы вдруг? О сеньоре Вайнбреннер. — Педро скрестил руки на груди. — Поговаривают, что она… — Он подыскивал слова. — Поговаривают, что она шлюха из Буэнос-Айреса. Можешь себе представить? Как они до такого додумались?

Виктория потупилась.

Так вот, значит, как далеко зашли слухи, а она ничего не сделала, чтобы их остановить. Девушка гордо подняла голову и тоже встала. Наверное, все это разболтала дочка Розы Верас, а остальные уже разнесли дальше. У слухов здесь быстро вырастают крылья. Именно поэтому всегда нужно быть осторожным. Виктория протянула руку и погладила Педро.

— Поцелуй меня, — потребовала она.

Он взглянул на девушку, и лицо его в тот же миг помрачнело.

— Что ты наделала, Виктория?

— Ничего.

Ее ладонь теперь покоилась на его руке. Нет, она действительно ничего не делала. Ей и не нужно было ничего делать, просто молчать. Благодаря сеньоре Санче и другим все шло своим чередом.

Педро откашлялся.

— Я видел тебя с доньей Санчей. Я видел тебя на веранде, когда донья Санча, донья Кончита и донья Роза разговаривали в комнате. — Педро решительно взглянул на нее. — Ты ничего не хочешь мне сказать?

Должно быть, он что-то прочитал по выражению ее лица. Виктория набрала побольше воздуха, чтобы собраться с силами.

— Нет, — сказала она. — Я как хозяйка должна была поговорить с каждым гостем, и донья Санча… — Виктория пожала плечами. — Будем откровенны: донья Санча ужасная сплетница, не так ли?

Педро задумчиво посмотрел на нее. Его темные глаза казались просто бездонными, но Виктории удалось выдержать этот взгляд.

— Я ничего не сделала, — повторила она и погладила его по руке.

— Именно так, — медленно произнес Педро. — Ты ничего не сделала, в этом-то и проблема, Виктория. — Его тело снова напряглось. Потом он глубоко вздохнул и притянул ее к себе. — Дочка доньи Розы рассказала всем, что сеньора Вайнбреннер — шлюха.

— Ну, не я же.

— Хорошо, Виктория, но кто-то ведь должен был натолкнуть ее на эту мысль. И почему ты не побеспокоилась о том, чтобы пресечь эти слухи?

Виктория не ответила. Нет, она не могла и совершенно не хотела отвечать.


Оцепенев, Анна стояла в саду перед дверью в комнату Виктории. Она дрожала так сильно, что ей пришлось опереться на стену дома. Сердце бешено колотилось в груди. Анна глотала воздух ртом и одновременно старалась не шуметь. Виктория не должна была ее заметить, ни в коем случае. Если она и увидит ее, то не здесь и не в таком состоянии. Анне казалось, что у нее украли одежду и теперь она стоит голая у всех на виду.

Виктория и Анна не обмолвились ни словом за вчерашний день, не поговорили о празднике. И Анне это было неприятно. Поэтому она решила отыскать подругу как можно скорее. Когда Анна в предрассветных сумерках увидела свет в окне ее комнаты, то не раздумывая направилась туда. Она подумала, что, очевидно, и Виктория не может заснуть после праздника. Анна уже занесла руку, чтобы постучать в дверь, как вдруг ее внимание привлекли тихие голоса. Дверь была приоткрыта. Анна и подумать не могла, что Виктория и Педро…

Неужели их отношения с Педро оставались для всех тайной? Все ли верно расслышала Анна? Ее сочли проституткой из Буэнос-Айреса, а Виктория ничего не предприняла, чтобы пресечь эти слухи? Анна припомнила, как на нее смотрели незадолго до того, как она ушла с праздника. Девушка думала о презрении в глазах женщин, о язвительном смехе мужчин. Она не могла понять, отчего это происходит. Как глупо было убеждать себя в том, что она ошибается!

Вихрь мыслей охватил Анну. «Но зачем, Виктория? Что плохого я тебе сделала?» Ее глаза горели, но оставались сухими. Анна чувствовала в душе пустоту и холод. Как Виктория могла так с ней поступить? Неужели было ошибкой ей довериться?

Анна печально улыбнулась. Да, совершенно очевидно, что это так. Вчера вечером она вновь поняла: она не принадлежит этому миру. Наверняка каждый думал, что такая женщина, как она, может заработать себе на жизнь лишь постыдным способом.


Позже Анна даже не могла вспомнить, как вернулась на тропинку, а потом во второй внутренний двор. Она сильно замерзла в легкой накидке, которую набросила прямо на ночную сорочку.

«Может, Юлиус тоже считает меня проституткой? Да, конечно. Совершенно точно. Как же я могла быть такой глупой и думать иначе!»

Анна услышала чей-то смех, потом голоса девушки и мужчины. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони.

«Только бы не заплакать, только бы не заплакать! — Анна осторожно сделала еще несколько шагов. — Значит, вот как. Виктория изменяет мужу со старшим работником». В свое время Анне показалось, что ее подруга несчастна. Но Виктория не захотела об этом говорить.

Анна подняла голову и взглянула на маленькие джунгли, которые ее окружали. Дон Рикардо приказал заложить сад в память о дикой местности, которую пришлось обрабатывать его предкам при постройке эстансии. Сегодня здесь жили попугаи и другие птицы, ручные мартышки, геконы… На золотой клетке сидел ара, держа в когтях миндаль, и, склонив голову набок, смотрел на девушку круглыми темными глазами.

Анна снова услышала голоса, на этот раз из кухни. Краем глаза она заметила служанку индианку. Немного позже появился Умберто Сантос. Рубашка на нем была распахнута. Он застегивал штаны. Щеки Анны залила краска. Она посмотрела на свою одежду. Умберто заметил ее и подошел, ухмыляясь.

— Сеньора Анна! Вы уже встали?

Анна сглотнула.

— Я не привыкла долго спать, сеньор Сантос, — твердо ответила она.

— Неужели?

Анна ничего не ответила. Умберто откашлялся и достал из кармана часы — проверил время.

— Поскольку вы не спите, я думаю, что моя жена тоже не спит. Нужно ее навестить! Должен же я следить за порядком.

Умберто рассмеялся и ушел. Анна с ужасом посмотрела ему вслед. «Умберто не должен входить к Виктории. Но как этому помешать? Или…»

Анна глубоко вздохнула. Может быть, после всего услышанного ей тоже оставить все как есть? Пусть все идет своим чередом…

Умберто уже почти дошел до коридора, который вел в комнату Виктории. В голове Анны бешено вертелись мысли. Сейчас или никогда. Ей нужно вмешаться, иначе Умберто застанет Педро в комнате Виктории. Анна даже не представляла, что тогда случится. В мгновение ока она приняла решение. Если Умберто сейчас войдет к Виктории, то та больше не сможет помочь Анне. Тогда обо всем, на что Анна надеялась, можно будет забыть. Можно будет забыть о лучшей жизни для Марлены. Мысль о дочери укрепила Анну в принятом решении.

— Сеньор Сантос! — воскликнула девушка.

Умберто обернулся и вопросительно взглянул на нее. Анна решительно подбежала к нему и взяла за руку.

— Сеньор, — шепнула она, — сеньор, вы не могли бы…

Умберто удивленно смотрел на руку Анны. Девушка, покраснев, увлекла его за собой.

— Э-э-э… — она медлила, — не могли бы вы… Не могли бы вы проводить меня до моей комнаты? Я боюсь… попугаев. — Слова невольно слетели с ее языка.

— Боитесь попугаев? — Умберто растерянно взглянул на Анну. — Вы боитесь птиц?

— После случая с кондором, — тихо произнесла девушка и решительно кивнула, стараясь выглядеть испуганной.

Виктория не раз заставляла Анну во всех подробностях рассказывать о встрече с падальщиком, чтобы развлечь гостей. Анна потупила взгляд. Умберто должен был ей поверить. Но он раздумывал. Анна вздохнула. Тут же она заметила улыбку на его лице. Наверняка Умберто помнил о ее приключении с кондором, об этой неприятности много дней говорили на Санта-Селии. Он проворчал:

— Ну хорошо, я провожу вас. Моя жена может и подождать.

Анна глубоко вздохнула. Ее пальцы вновь коснулись руки Умберто.

— Вы позволите? Я чувствую себя так неуверенно…

Она опустила ресницы и взяла его под руку, как и полагалось даме. Анна надеялась, что это выглядит именно так. Казалось, Умберто не очень обрадовала ее просьба, но он согласился проводить ее до спальни.

Они почти пересекли внутренний дворик, как вдруг из смежной комнаты неожиданно вышел дон Рикардо.

— Умберто? — Казалось, он был удивлен, увидев сына. — Сеньора! — Дон Рикардо смерил взглядом Анну, а потом и Умберто. — Мне нужно с тобой поговорить. Из Боливии есть новости от наших партнеров.

Анна отпустила руку Умберто.

— Тогда я не буду вам мешать.

— Но… — Умберто удивленно взглянул на нее.

— Тут уже недалеко, — ответила Анна, — у вас есть дела поважнее, чем сопровождать глупую пугливую женщину. Доброй ночи, сеньоры.

Она плотнее запахнула шаль и удалилась размеренным шагом. Позади нее не раздалось ни звука. Очевидно, мужчины молча смотрели ей вслед.


Донья Офелия облегченно вздохнула. Никто ее не увидел, ни дон Рикардо, ни ее сын Умберто, ни сеньора Вайнбреннер. На цыпочках она проскользнула по брусчатке из второго патио, в котором под коралловым деревом пила каждый день матэ. Бывали дни, когда донья Офелия вообще не покидала патио, дни, которые она проводила, наблюдая за медленным передвижением теней от рожковых деревьев. Сейчас же она сидела в кресле-качалке, как раньше, когда держала маленького Умберто на коленях. Она часто вспоминала о нежном черноволосом ребенке, который поначалу казался ей куклой.

Когда Умберто был еще маленьким, они существовали лишь друг для друга. Донья Офелия дарила ему свою любовь, и он тоже любил ее. Она одевала его в красивую одежду: темные штаны и белая рубашка, маленькая шляпа, обшитый серебром пояс… Позже мальчик хотел понравиться отцу, и тот тоже проявлял интерес к сыну. Но в первые годы дон Рикардо едва ли заботился об Умберто. Как и многие его друзья и деловые партнеры, он считал, что дети — это пустые сосуды, которые нужно наполнить. Именно матери предстояло внушить сыну уважение к отцу, и она сделала это. Донья Офелия научила Умберто чтить отца, а также внушила ему, что нет лучше женщины, чем родная мать.

Умберто не обращал внимания на других женщин, и донья Офелия чувствовала себя уверенно. И вдруг сын написал ей из Парижа, что влюбился. Офелии показалось, будто ей в сердце вонзили нож. Боль много дней горела в ее душе и оказалась такой сильной, что Офелия слегла. У нее начались мигрени, и ей пришлось об этом рассказать. Офелия заставила себя писать сыну радостное письмо. Она понимала, что женитьбы не избежать, но также знала, что любовь сына не продлится долго, потому что мать будет бороться за него.

Всю жизнь Умберто мог любить только свою мать. И Офелия позаботилась о том, чтобы он отдалился от Виктории, после того как они поселились на эстансии. Она проделала это искусно и без особого давления. При этом Офелия терпела, когда сын приводил домой женщин легкого поведения из Сальты.

«Но что, если он теперь влюбится в Анну Вайнбреннер? Умберто такой непостоянный! Он хороший мальчик!» Она должна была его защитить. Донья Офелия всегда наказывала шлюх, которые хотели только денег. Она всегда защищала сына, как львица. Умберто был единственным, кого она любила.

Донья Офелия сцепила пальцы и впилась ногтями в кожу, чтобы преодолеть боль, которая бушевала у нее внутри. Она еще никогда не чувствовала такой боли. Офелии до смерти надоело вести одни и те же сражения.



Глава четвертая


— Нет? Ты говоришь «нет»? Ты подумала, Анна? Ты хорошо подумала над тем, что я тебе сказал?

— Я подумала об этом.

Анна отвернулась. Она не могла сейчас смотреть на Юлиуса. Боль на его лице разрывала ее сердце на части. Глубоко вздохнув, Анна отошла еще на несколько шагов, чтобы увеличить расстояние между ними. Она постаралась собраться с силами. Она постаралась не прислушиваться к своему сердцу — оно бешено билось в груди, — потому что знала, что так будет лучше.

Они с Юлиусом подружились, и это уже казалось чудом. Но между ними лежала пропасть. Он жил в своем мире, она — в своем. Девушка представляла его детство в окружении слуг и домашних учителей, таких, как она видела у Бетге. В дом приходили персональные портные, чтобы подогнать одежду. Если Юлиус женится на ней, то когда-нибудь все равно станет несчастным, это Анна знала. Когда-нибудь он осознáет, что совершил ошибку. Вокруг столько девушек, которые могут дать ему намного больше. Может быть, Юлиусу потребуется на это время, но он все равно ее забудет. Анна знала, что должна принять это решение ради него. У нее не было выбора.

Анна подавила стон. Она обязательно уедет в ближайшие дни, вернется назад, к Марлене. Ей давно следовало так поступить, еще до того, как все это произошло, еще до того, как ее бдительность усыпило безмятежное существование на Санта-Селии. Она вернется с пустыми руками, если не произойдет чудо. Думая об этом, Анна испытывала угрызения совести.

Эта мысль возникла у нее внезапно и отозвалась болью. Она отправилась в путь, чтобы отвоевать для своей семьи лучшую жизнь. Но этого ей сделать не удалось, а теперь было поздно. Виктория не станет оказывать ей помощь, на которую она так надеялась. Анна не видела смысла просить ее о чем-то. Все кончено. С трудом сдерживая слезы, девушка вздохнула.

— Что ты теперь будешь делать?

Она подняла голову и взглянула на Юлиуса — она ведь не могла вечно избегать его взгляда. Лицо молодого человека в тот же миг помрачнело. «Какая тебе разница?» — Она почти услышала эти слова, хотя Юлиус ничего не ответил. Он оперся одной рукой на стол.

— Я уеду. Дела не ждут, ты же сама понимаешь.

Показалось ей это или его голос внезапно стал холодным? «Я приняла правильное решение, — подумала Анна. — Если бы я была его женой и услышала этот тон, то непременно поняла бы, что он жалеет, что женился на мне. Понял ли он, что сейчас это лучший выход для нас обоих?» Другое решение привело бы их к несчастью. Обо всем остальном не имело смысла думать.

Анна хотела увидеть на лице Юлиуса подтверждение того, что он все понимает, что он одобряет ее решение. В столовой повисло молчание, которое нарушало лишь жужжание мух, да иногда со двора долетали привычные звуки.

— Ты тоже наверняка скоро уедешь в Буэнос-Айрес? — наконец произнес Юлиус.

Его голос звучал бесстрастно, ни одной теплой нотки, которые так нравились Анне.

Она кивнула. Девушка не могла говорить. Если бы она произнесла хоть слово, то непременно расплакалась бы.


Рано утром, еще до завтрака, Юлиус уехал, чтобы, как он выразился, преодолеть путь до наступления полуденной жары. Но Анна понимала, что это она прогнала его.

Общий завтрак с семьей Сантос, как и в предыдущие дни, проходил в молчании. Потом Виктория отправилась к детям, а Анна пошла в свою комнату. Когда она проходила мимо бывшей комнаты Юлиуса, то заметила, что дверь распахнута. Не осознавая до конца, что делает, Анна проскользнула внутрь и огляделась.

Судя по всему, Юлиус торопился. После его отъезда еще никто не успел убраться в его комнате. Постель была в беспорядке, так ее, очевидно, Юлиус оставил утром. Он провел неспокойную ночь. На прикроватном столике стояли стакан с водой и графин. Дверцы шкафа были распахнуты. На двери все еще висел халат, который дали гостю Сантосы. Анна зарылась носом в ткань. Запах Юлиуса напомнил ей о прекрасных днях, о смехе и об играх. Прошло некоторое время, прежде чем она смогла оторваться от него. Анна прислушивалась, стараясь уловить шаги служанки, которая вскоре должна была прийти и прибрать в комнате, но пока что было тихо.

Недолго думая, Анна подошла к письменному столу, за которым сидел Юлиус, когда ему приходилось работать. Девушка опустилась на стул. На столе лежала стопка бумаг. На первом листе Юлиус, очевидно, набрасывал предполагаемые маршруты. Анна пробежала глазами географические названия, иногда знакомые, иногда нет. В углу была картинка — хорошо нарисованная обезьянка. Когда Анна взяла стопку бумаги в руки, она почувствовала что-то твердое. Девушка достала фотокарточку, которую Юлиус, собираясь впопыхах, очевидно, забыл. На ней был изображен он сам на фоне здания таможни в Буэнос-Айресе.

Анна поджала губы. Она вспомнила, как Юлиус говорил, что интересуется дагерротипией. На снимке он скрестил руки на груди и слегка наклонил голову. Юлиус улыбался. Недолго думая, Анна сунула фотографию в карман. Пусть у нее будет хоть какое-то воспоминание о нем.



Глава пятая


Последние дни на эстансии Анна провела в вялом безразличии. Они с Викторией завтракали теперь не в саду, а вместе со всей семьей. Время от времени Виктория обращалась к ней. Другой человек, который не знал Викторию, наверняка не заметил бы в ее поведении ничего странного, но Анна видела, что их разговоры стали натянутыми и уже редко доставляли им прежнее удовольствие. Казалось, что за столом собрались совершенно незнакомые люди с абсолютно разными интересами, а не две девушки, которые когда-то называли себя подругами.

В жару Анна и Виктория вновь шли в свои комнаты, а после полудня Педро вновь готов был сопровождать их во время прогулок, но конных выездов больше не планировалось. Виктория часто жаловалась на головные боли, Анна делала вид, что готовится к отъезду.

Вечер они чаще всего проводили вместе с другими на веранде, мирно болтая друг с другом. Иногда Педро и Виктории удавалось уединиться. Анна замечала это, но не подавала виду. Ее больше не волновало то, что Виктория играет с огнем. Анна спрашивала себя, как может использовать это знание. У нее в голове все еще всплывали воспоминания об их дружбе на корабле, о многих радостных моментах, пережитых на Санта-Селии.

Было воскресенье. Анна как раз хотела совершить небольшую прогулку, когда увидела на веранде Пако и Эстеллу вместе с няней Розитой. Дети мирно играли. Маленькая девочка с голубыми глазами, редкими для этой местности, была бы как две капли воды похожа на мать, если бы не темные волосы. У мальчика же была необычная внешность, хотя Анна и угадывала в нем некоторые черты Виктории. Пока восьмимесячный Пако радостно взвизгивал, радуясь гримасам няни, Эстелла вынесла всех своих кукол и уселась за стол, на котором стояла игрушечная посуда для чаепития. Две куклы-подруги вели между собой серьезный разговор. Эта сцена неожиданно причинила Анне боль.

«Что сейчас делает Марлена?» — подумала она. Ее дочери уже исполнилось два года. При мысли о тонких ручках и ножках Марлены, о ее бледной коже Анна невольно сжала губы. Видела ли она когда-нибудь, как беззаботно играет Марлена? Нет. А ведь Анна так хотела лучшей жизни для своего ребенка! Она хотела покупать ей игрушки, красивую одежду, dulce de leche, белые сдобные булочки и шоколад. Хотела гулять вместе с ней. Анна хотела, чтобы Марлена играла так же беззаботно, как и Эстелла, и чтобы в каждом ее движении угадывалась уверенность в том, что ее любят.

Эстелла, очевидно, понимала, что мать ее обожает, чувствовала любовь деда, который исполнял все ее желания.

Анна молча наблюдала за тем, как Эстелла предлагает одной из кукол выпить чаю из крошечной чашки. Ее брат в это время попытался схватить бабочку, потянулся за ней и упал головой вперед. Тут же рядом оказалась Розалия. Она приласкала и поцеловала малыша.

«У Марлены нет ни одной куклы, — подумала Анна, — у нее вообще нет игрушек». Девушка закусила губу, чтобы не расплакаться. Правильно ли она поступает, боясь сделать все, чтобы обеспечить Марлене лучшую жизнь? Разумно ли не воспользоваться возможностью, которая ей представилась? Анна прижала руку к животу, который внезапно разболелся от страха.

Следующая кукла тоже получила чашку чая. Эстелла невнятно повторяла фразу, которую, очевидно, переняла у взрослых.

Анна уже и позабыла, какими круглыми и розовыми могут быть детские щечки. Щеки Марлены никогда не были розовыми. Нет, она не имела права отказывать дочери в лучшей жизни только из-за угрызений совести.

— Марлена, — неожиданно прошептала Анна и зажала ладонью рот.

Она так хотела, чтобы у ее маленькой дочери все сложилось хорошо. Теперь Анна понимала, что должна решиться, хоть ей и будет нелегко.


— Как ты себе это представляешь?

Виктория отступила от Анны, словно больше не могла переносить ее близость. Она нахмурилась.

— Все так, как я сказала, Виктория. — Анна сглотнула слюну. — Я видела вас обоих.

Взглянув ей в лицо, Виктория отступила еще на шаг назад и натолкнулась на туалетный столик. Зеркало с грохотом ударилось о стену, дребезжа, опрокинулись флакончики духов. Виктория лихорадочно размышляла. «Правда ли то, что говорит Анна? Видела ли она на самом деле, как они с Педро?..» У нее по спине пробежал озноб. Виктория развернулась, не глядя, взяла серебряный гребень и провела большим пальцем по зубцам. Она заметила в зеркале отражение своего бледного лица. Лишь на щеках были розовые пятна. Виктория глянула на отражение Анны, нерешительно повертела гребень в руках, потом снова обернулась к собеседнице.

Неужели они с Педро оказались такими беспечными? Виктории вдруг стало холодно. Она почувствовала, как по ее спине побежали мурашки, а волоски на руках встали дыбом. Анна неожиданно подошла к ней. Виктория отпрянула.

— Я ничего никому не сказала, — запинаясь, произнесла Анна. — Правда, я…

Виктория удивленно подняла брови.

— Но ты хочешь рассказать об этом, если я не выполню то, чего ты от меня требуешь. Я правильно тебя поняла?

Она говорила негромко, но каждое слово было для Анны словно удар кнутом, от которого девушка вздрагивала. Виктория была в ярости, однако все же боялась, что ей не удастся сохранить свою тайну. Но что, если Анна не единственная, кто это заметил? При мысли о доне Рикардо Виктория попыталась подавить новый приступ озноба. Его угроза была еще свежа в ее памяти.

«Я ведь тоже заслуживаю счастья, — подумала она. — Почему лишь другие могут быть счастливыми? Юлиус любит Анну. Донья Офелия любит Умберто». О да, Виктория была не глупа, она это заметила. Ее свекровь была до безумия влюблена в своего сына. Девушка покачала головой и крепче сжала гребень. Зубья врезались в руку, но боли Виктория не чувствовала, потому что ее нельзя было сравнить с тем, что творилось у нее в душе.

— Кстати, ты же не думаешь, будто он действительно хочет на тебе жениться, не так ли? Наш Юлиус происходит из богатой гамбургской семьи, разве ты этого не знала? Он протестант. Такие обычно не берут в жены католичек с улицы, — насмешливо произнесла Виктория.

Ей хорошо было видно, что Анна снова вздрогнула.

— А кроме того, Юлиус работает в немецком торговом доме. Если он хорошо себя проявит, все дороги будут для него открыты. Может быть, у него даже будет доля в общей прибыли, так он мне говорил. Его отец гордится им, и это в действительности все, что нужно Юлиусу. Он хочет, чтобы отец им гордился, поэтому найдет себе невесту в Германии и женится на ней.

Виктория отложила гребень в сторону, взяла с туалетного столика жемчужное ожерелье и начала перебирать жемчужины пальцами.

— В эту схему, как ты сама это понимаешь, не вписывается простая девушка из трущоб. Я надеюсь, что ты ему еще… Ну, в общем, не отдалась.

— Я не живу в трущобах.

Виктория с сожалением взглянула на бывшую подругу, которая решительно мотала головой. Благодаря четкому пробору и овальному лицу Анна часто напоминала ей Мадонну. Виктория задавалась вопросом: как много известно Анне? «Может быть, я с самого начала дала ей повод, и теперь она хочет меня шантажировать. Но с тех пор столько всего произошло…»

— Я подарила мужу двоих детей, — тихо произнесла Виктория, борясь с чудовищной усталостью. — Как ты считаешь, я исполнила свой долг? Может быть, он тоже так думает…

— Да, возможно. — Анна, нервничая, осмотрела комнату. — Но ты ведь не хочешь, чтобы я довела дело до конца?

Виктория не ответила. В голове у нее бушевал вихрь мыслей. Очевидно, Анна знала о Педро, но не знала, что Пако — его сын. Никто этого не знал. Почему-то Виктории нравилось, что ей известно нечто такое, о чем никто, кроме нее, не догадывается. По какой-то причине ей даже казалось, что это может ей пригодиться, но теперь для правды было слишком поздно.

— Я хочу лучшей жизни для Марлены, — произнесла Анна, рассчитывая на понимание.

— И собираешься добиться этого с помощью моих денег, которые ты сейчас вымогаешь. — Голос Виктории звучал язвительно. — Я называю это хорошим началом.

Она заметила, что Анна испугалась. Но она не пойдет на уступки. Если Анна решилась на вымогательство, то ей придется прожить с этим всю оставшуюся жизнь.


В ту ночь Анне так и не удалось уснуть. Она долго прислушивалась к звукам, которые раздавались на эстансии. В доме слышались чьи-то шаги, чьи-то голоса, и из-за этого девушка не могла сомкнуть глаз. А потом тишина стала действовать ей на нервы.

Когда утром вновь раздались голоса, Анне казалось, что она вот-вот уснет. Беспокойство, охватившее ее после разговора с Викторией, усилилось. Сейчас девушка смогла разобрать голоса дона Эуфемио и его младшей дочери, доносившиеся с внутреннего двора. Очевидно, они вновь приехали навестить Сантосов. Значит, за завтраком будут гости.

Анна встала и подошла к одному из окон. Прошло несколько минут, прежде чем она поняла: Розита еще не приходила. Анна подождала еще немного и решила, что этим утром Розита, скорее всего, не появится. Никто не подготовил для нее какое-нибудь платье Виктории.

Девушка нерешительно огляделась и открыла платяной шкаф. В нем не было ничего, кроме платья, в котором она сюда приехала. Оно было выстирано и заштопано, но, несмотря на усилия служанки, осталось таким же, каким и было, — серым бесформенным балахоном, знававшим лучшие времена.

Донья Офелия раскрыла рот от удивления, когда Анна предстала перед ней в таком виде. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сдержаться. Если до этого момента никто не догадывался, что Анна и Виктория поссорились, то теперь это стало очевидным. Анна вежливо поздоровалась со всеми членами семьи Сантос, кивнула дону Эуфемио и сеньоре Теофиле.

Взгляды присутствующих, а также язвительная ухмылка Виктории, ранили Анну до глубины души, но она высоко держала голову, вспоминая о Марлене. То, что она сделала, было дурно, но она совершила этот поступок ради дочери. Теперь Анна знала, что может шантажировать ради нее, может лгать и, если потребуется, пойдет на все.

Сейчас это была совершенно иная Анна. Вечером она легла в постель одним человеком, а за столом сидела уже совсем другая. Утром она решила, как поступит с украшениями, которые дала ей Виктория за молчание. Анне не нравилось быть вымогательницей, но был ли у нее выход? В Буэнос-Айресе она сможет открыть фирму по сдаче внаем лошадей, о которой мечтала последние годы. Анна замялась, когда служанка поднесла ей корзинку со сдобными булочками, затем взяла одну, отбросив мысли о Штефане Брейфогеле. Ей нельзя было бояться того, что ожидало ее впереди. Нужно было действовать решительно.

Виктория долго и внимательно смотрела на Анну, когда та пила шоколад, который ей подала служанка.

— Сейчас так одеваются в Буэнос-Айресе? — спросила она, обратившись к Анне.

Молодая сеньорита Санчес едва сдерживала смешок. Донья Офелия подняла брови, но ничего не сказала. Мужчины же были заняты разговором, словно женщин вовсе не было в комнате.

Анна ничего не ответила. Что бы ни сказала Виктория, ее это не могло задеть. Она добилась своего и знала, что поступила правильно.


— Виктория, постой!

— Чего тебе надо?

Может быть, это угрызения совести заставили Викторию так резко ответить, но она не хотела этого признавать. Она сжала губы и едва не вскрикнула от боли, когда Педро схватил ее за плечи. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. Не в первый раз голубые глаза утонули в черных. Виктория гордо вскинула голову. Она ни в коем случае не потерпит порицания. Она уже не маленькая девочка, за которую решают другие.

— Чего тебе надо? — повторила она.

Педро все так же крепко держал ее и смотрел ей в лицо, словно искал что-то в ее взгляде. Потом он вздохнул.

— Что произошло между тобой и Анной?

— Ничего. — Голос Виктории звучал резко, глаза сердито блестели. — Отпусти меня, или я позову на помощь.

Казалось, он пропустил эти слова мимо ушей.

— Но я ведь слышал, что ты ей сказала. Ты позаботилась о том, чтобы Теофила над ней посмеялась.

Виктория поджала губы, вспомнив о том, что молодая Теофила недавно говорила, будто индейцы — это вонючие, грязные воры, пьяницы и лжецы, которым нельзя доверять. И вообще это еще вопрос, являются ли они людьми. Виктория знала, что Педро ненавидел сеньориту Санчес, но сейчас не могла пойти на уступки. Анна использовала ее, и за это ее нужно было наказать.

— Отпусти! — прошипела Виктория.

Педро еще немного посмотрел на нее и отступил.

— Что такого сделала Анна, из-за чего тебе пришлось встать на сторону молодой сеньоры Санчес?

Виктория гордо подняла голову.

— Анна узнала о нас.

— Но как?

Она пожала плечами.

— Почему ты решила ее унизить?

— Это тебя не касается.

— Нет, если речь идет о нас двоих, это касается и меня.

— Ты не мой муж. Ты лишь тот, с кем я иногда развлекаюсь.

Виктория не знала, почему произнесла эти слова. Наверное, от злости. Но когда она снова взглянула на Педро, то захотела взять их обратно. В один миг его лицо стало таким замкнутым, как при встречах с Умберто. Он хотел отвернуться. На этот раз Виктория схватила его за руку.

— Педро, я…

— Я думаю, сказано уже достаточно, сеньора Сантос. — Его голос звучал холодно.

Виктория опустила руку.

— Давай позже поговорим об этом, хорошо? Когда мы оба успокоимся, — попросила она срывающимся голосом.

Педро ничего не ответил.


Рано утром Виктория проснулась от топота копыт. Она торопливо набросила капот и босиком побежала во двор. Анна как раз садилась на мула, которого дон Рикардо дал ей для путешествия в Сальту. Педро уже выехал за ворота на лошади. Розита, горничная Виктории, вышла из темного коридора и встала рядом с хозяйкой.

— Педро проводит сеньору Вайнбреннер до Сальты, — сказала она Виктории, словно та задала ей вопрос.

Виктория ничего не ответила. Она знала, что Педро не вернется. Он покинул ее. «Но Пако ведь твой сын!» — пронеслось у нее в голове.

Виктория открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Педро все равно не захотел бы ее слушать.



Глава шестая


Стоял июнь, когда Анна вернулась в Буэнос-Айрес. Скоро в Новом Свете начнется пятая зима. Когда девушка добралась до маленького дома, в котором жила ее семья, она глубоко вздохнула. Анне удалось сохранить сокровище. Жемчуг, бриллианты, серебряные и золотые украшения — все осталось при ней. За многие дни, которые она провела в седле, у нее было время обдумать план. Педро Кабезас проводил ее по долгому пути в Кордову, где она присоединилась к troperos. Опять Анна несколько недель ехала по стране, но теперь уже держалась в седле намного лучше. В ближайшие дни она подыщет место для своей фирмы.

— Тебе хоть что-то дала эта поездка? — язвительно встретил ее отец с порога.

Как обычно, он был пьян. Марлена внимательно смотрела на маму, сидя на руках у бабушки. Но девочка двух с половиной лет не хотела обнимать женщину, ставшую ей незнакомой. Она прижималась к бабушке и прятала лицо. Элизабет ничего не говорила. Лишь позже, когда домой вернулась Ленхен, женщины собрались вместе.

— Как все прошло? — спросила Элизабет.

Анна начала рассказ, сначала запинаясь, потом все быстрее. Она описывала эстансию, рассказывала о севере и индейцах, о кактусах и ламах, о встрече с кондором. В этом месте Ленхен испуганно вскрикнула.

— Тебя долго не было, — произнесла Элизабет, когда Анна наконец закончила.

Девушка почувствовала угрызения совести.

— Путь неблизкий, — тихо ответила она.

— Тебе удалось раздобыть денег?

Анна кивнула и тут же почувствовала, как сердце в груди бешено забилось. И тогда она рассказала сестре и матери о том, как все произошло.


— Ты мне поможешь?

Нитка жемчуга блеснула в руках Эдуарда. Он осмотрел мешочек с драгоценностями.

— Откуда они у тебя, малышка? Ты последовала примеру своих братьев? Это не для тебя, ты слишком хороша для этого. Не пачкай руки, потом от этой грязи не отмоешься. Поверь мне, я знаю, что говорю.

Анна покачала головой.

— Нет, я не такая, как вы, и все же мне пришлось замарать руки. Я… — Она вздохнула. — Ах, все равно! Как бы там ни было, сейчас мне нужна поддержка. Ты мне поможешь?

— Конечно. Я когда-нибудь бросал тебя одну?

Они долго смотрели друг на друга. Анна погладила Эдуарда по щеке. Воспоминания нахлынули на нее: детство на родине, на берегах Рейна и Наэ, рядом с виноградниками.

— Нет, Эдуард, ты никогда так не поступал. И если я чем-либо смогу тебе помочь, обращайся, прошу тебя.

Анна опустила руку и внимательно посмотрела на брата. В этот момент собственные слова показались ей глупыми. На Эдуарде был новый костюм, сшитый по последней моде, борода подстрижена, волосы топорщились во все стороны, как обычно. «Это никогда не изменится», — подумала Анна. Перед ней сидел взрослый мужчина, а она видела мальчика, с которым когда-то играла.

— Тут еще кое-что, Эдуард…

— Да?

Анна откашлялась и рассказала ему о своих планах.

Когда она закончила, брат задумчиво взглянул на нее.

— И ты чувствуешь в себе силы? Ты сможешь выступить против Штефана Брейфогеля и других?

— Да, — просто ответила Анна. — Я чувствую в себе силы.

Часть шестая


Женщина-коммерсант





Август 1870 — апрель 1871 года



Глава первая


— Где она, черт побери?

Даже сквозь закрытые двери Анна услышала громкий голос Штефана Брейфогеля. Он уже не в первый раз появлялся у нее и разговаривал с ней так, словно Анна все еще работала у него на конюшне.

Поначалу, когда фирма Бруннер-Вайнбреннер только появилась, Брейфогель высмеивал Анну, а позже, когда дела у нее пошли в гору, предложил сотрудничество. За последние недели количество ее деловых партнеров выросло. Очевидно, они поняли, что Анна может своевременно и быстро оказывать услуги, и лошади у нее надежные. Сначала к ее фирме относились с подозрением, теперь же ей доверяли. Спокойная женщина, темные волосы которой посеребрили печаль и тяжелая работа, впрочем, лицо было довольно молодым. В свои тридцать лет Анна носила платья из добротного материала неброских цветов. И не только когда приходила на церковную службу вместе с матерью, сестрой и маленькой дочкой.

Анна много работала. Она платила хорошо, поэтому на поставщиков всегда могла положиться. Лучших лошадей сначала всегда предлагали сеньоре Вайнбреннер. И с этим Штефан Брейфогель ничего не мог поделать. Анна глубоко вздохнула и приветливо улыбнулась собеседнику. Только она знала, как тяжело ей пришлось работать последние годы, чтобы добиться такого доверия. Крик на улице на какое-то время стих.

— Извините, господин Гольдберг, но сегодня о формальностях позаботится моя сестра. К сожалению, я не смогу приехать к вам лично. Вы же слышите, меня снова зовут.

Анна выдавила из себя улыбку. Гольдберг ободряюще ей подмигнул. Когда он впервые пришел к ней, чтобы нанять лошадь, Анна задумалась о том, не в этой ли семье Дженни нашла себе новый дом. Анна не сразу решилась спросить об этом. Позже господин Гольдберг сам завел разговор на эту тему.

— Она для нас просто как лучик солнца, — сказал он. — Дженни — наше счастье. — Гольдберг задумчиво взглянул вдаль и добавил: — С тех пор как она появилась у нас, я не узнаю свою Рахель.

Анна обещала в скором времени их навестить, но пока ей это все никак не удавалось. Они жили в разных районах Буэнос-Айреса, и работы у нее было очень много. Даже через три года Анна не чувствовала, что может немного расслабиться. Она все еще боялась потерять свою фирму. Иногда страх пересиливал, и тогда она садилась перед сундуком, в котором хранились ее шляпки и прочие аксессуары, вытаскивала двойное дно и рассматривала изумрудное кольцо с маленькими вкраплениями рубина. Анна оставила его на всякий случай. Там же хранилась фотография Юлиуса. После этого Анна вновь могла вздохнуть спокойно.

Перед тяжелой входной дверью женщина еще раз остановилась и поправила новое платье. Ленхен отвела ее к портному.

— Ты теперь женщина-коммерсант, — произнесла она. — Ты не можешь носить платья, которые вышли из моды… И что за цвета! Я прошу тебя, Анна! Калеб ведь давно умер, не так ли? Носить черное или серое больше не нужно.

«Нет, нужно», — подумала Анна. Она считала себя вдовой, хотя никогда не скорбела слишком сильно по Калебу. Не прошло и двух лет после его смерти, как она уже целовалась с Юлиусом. А разве она не флиртовала в ним еще во время их морского путешествия? Первые годы тяжелая работа не позволяла Анне думать о Юлиусе. Теперь же, когда у нее оставалось немного времени на раздумья, мысли о нем с новой силой стали терзать ее душу. Ей было больно: она никогда не сможет его забыть и никому больше не сможет подарить свою любовь.

Анна нажала на ручку и открыла дверь. Штефан Брейфогель стоял, широко расставив ноги, и смотрел на чистый двор небольшой извозчичьей фирмы Бруннер-Вайнбреннер. Из конюшен на безопасном расстоянии таращили глаза двое конюхов. Отец Анны, Генрих, как обычно, сидел на скамейке под окном бюро, держа в правой руке бутылку водки и покуривая сигариллу. Вначале Анна пыталась отучить его от этого, но ей это не удалось. Да и клиентам он особо не мешал. Старый Генрих Бруннер тоже принимал участие в ее бизнесе. С ним здоровались, обменивались парой фраз, если старик был в настроении. Он выглядел не по годам дряхлым. Когда женщины стали зарабатывать достаточно денег, он вообще перестал работать.

— Ты подумала о моем предложении? — сходу набросился на Анну Брейфогель, даже не поздоровавшись. — Брейфогель-Вайнбреннер, звучит, а? Ты могла бы выйти за моего Йориса. Все равно придет время, когда ему нужно будет создать крепкую семью. Парню нужна женщина, которая будет держать его в узде. Как считаешь? Выглядит он недурно, да и ты женщина что надо.

Анна скрестила руки на груди. Прошло почти полгода, с тех пор как она в последний раз видела Йориса Брейфогеля. Тогда он как раз вернулся из поездки в Нью-Йорк, которую совершил по поручению отца. Анна спрашивала себя: чем он мог там заниматься?

— Хочешь выйти замуж за моего сына? Я все устрою, тебе не нужно будет ни о чем беспокоиться. Мне ведь тоже нужны наследники. — Штефан Брейфогель осклабился. Анна уже привыкла к его ухмылке, но сейчас мина у него была несколько кислая. — У меня нет внука, а у тебя ведь только дочь. Что будет с нашими фирмами, когда нас не станет?

Анна на секунду задумалась, не пьян ли Брейфогель, но этот человек часто произносил такие вещи, которые другие могли сказать только «под мухой». Она взглянула на него.

— Я отказываюсь, — решительно ответила она.

Брейфогель, открывший было рот, чтобы что-то сказать, тут же его закрыл. Генрих Бруннер неожиданно прервал их молчание. Он поднялся с удобной лавки, подошел к ним и положил тяжелую руку на плечо Брейфогеля.

— Это хорошее предложение, дочка, почему ты отказываешься? Калеб умер, он под землей, а жизнь идет дальше. Ребенку нужен отец. Или ты хочешь и дальше работать день и ночь, не разгибая спины? Это ведь не женское дело. Ты сама понимаешь, тебе нужно сидеть дома и пить чай с другими женщинами, как это заведено.

Правая рука Анны исчезла в складках юбки и сжалась в кулак.

— Извини, отец, но тебя это не касается, — спокойно произнесла она. Потом Анна вновь обратилась к Брейфогелю: — Теперь соизвольте покинуть мой двор. Я отказываюсь от вашего предложения. Я отказалась один раз и откажусь снова. Меня не интересует сотрудничество с вами.

Брейфогель беспомощно взглянул на нее.

— Заносчивая баба, — бросил он. — В жизни многое может произойти, и я рискну предположить, что ты еще вспомнишь мои слова, Анна Вайнбреннер.


— Анна?

Анна заметила Ленхен только тогда, когда та заговорила. Еще один напряженный день подходил к концу. Работа давала видимые результаты и приносила доход. Появилась постоянная клиентура. Несмотря на это, фирма требовала участия Анны каждый день. Кроме того, ей все время приходилось быть начеку. Ей не следовало недооценивать Штефана и Йориса Брейфогелей.

Анна взглянула на сестру, которая вдруг замолчала. Уже давно никто из них не работал на семью Альваресов. Ленхен и Элизабет теперь занимались собственным разросшимся хозяйством. Ленхен помогала в бюро фирмы. Лука, муж Марии, работал в конюшне: он умел хорошо управляться с лошадьми, а сама Мария заправляла кухней и следила за Марленой, когда мать девочки, как обычно, занималась делами. На секунду Анне вспомнилось, как отец брызгал слюной, когда обнаружил в доме «грязную итальянку».

— Это мой дом, — спокойно возразила ему Анна, — и здесь я устанавливаю правила. Ты можешь тут оставаться, и я буду покупать тебе еду и спиртное. Ты можешь погреться у моего очага, но ты не скажешь ни единого дурного слова о Марии, ты меня понял? Больше никогда.

Анна вздохнула, глядя на растущее во дворе дерево с черной корой — джакаранду. Здесь, в Буэнос-Айресе, именем этого дерева называли короткую весну. В начале ноября джакаранды покрывались фиолетовыми цветками, тем самым знаменуя окончание холодов. Когда лепестки покрывали землю лиловым ковром, это служило сигналом: приближается лето, горячее и влажное.

— Что случилось? — коротко бросила Анна и взглянула на сестру. У нее оставалось мало времени для болтовни.

Ленхен нерешительно улыбнулась.

— Отец так не думает, Анна, — прошептала она.

Анна бегло просмотрела бумаги, которыми до этого занималась, и развернулась. Они обе знали, что отец обдумывал каждое сказанное слово. С тех пор как Генрих постарел, он считал своей привилегией говорить о том, как, по его мнению, должно быть. Анна рассортировала документы, положила их в ящик письменного стола и задвинула его намного резче, чем намеревалась. Собственно, она не хотела, чтобы Ленхен заметила, как сильно ранили ее слова Генриха, словно она была еще ребенком, который не может возразить родителям. Вчера, когда они с Марией и Лукой в конце дня сидели в кухне, произошел инцидент.

— Подумай об этом, — продолжала Ленхен. — Наш отец так хотел работать в Новом Свете на крестьянском подворье. В собственном дворе присматривать за животными, и чтобы у него были батраки и служанки.

Анна скрестила руки на груди. Да, она знала, чего хотел ее отец. Она знала, о чем он мечтал. Но Анна также помнила о том, что ужасам первых лет пребывания в Аргентине она обязана ему и его легковерности. Именно отца она обвиняла в смерти Калеба, хотя это и было несправедливо.

Но разве Анна виновата в том, что мечтам отца не суждено было сбыться? Он растратил с таким трудом заработанные деньги, а потом, когда им всем грозила нищета, начал пить. Им всем приходилось тяжело работать, кроме отца, который ничего не делал и лишь требовал к себе внимания. Теперь же он взял на себя роль мудрого старца, который изрекал мудрые мысли и никогда ни перед кем не отчитывался.

Анна сжала руки в кулаки и так резко обернулась, что Ленхен вздрогнула.

— Тогда нашему отцу не следовало так быстро сдаваться, — выпалила она, не сводя глаз с сестры.

«К тому же он ни разу не сказал мне ни единого доброго слова, — промелькнуло у нее в голове. — И он бы лежал сейчас где-нибудь в канаве, если бы я не основала эту фирму. У него есть крыша над головой, чистая одежда и горячая еда. Я даже водку ему покупаю, но до сих пор так и не услышала слов благодарности».

Однако Анна больше не была ребенком и уже не зависела от похвалы.

Она заметила, что Ленхен все еще смотрит на нее.

— Мне очень жаль, что вы ссоритесь, — вздохнула младшая сестра. — Может, отец и прав, все это слишком тяжело для нас, женщин. Ты выглядишь усталой, Анна, и печальной. Думаю, я еще никогда в жизни не видела тебя такой печальной, ни разу с тех пор…

Старшая сестра покачала головой.

— Не продолжай, Ленхен, прошу тебя. Я устала, потому что много работаю, а не потому, что я женщина.

«Почему это я печальная? — задумалась она. — Вот и сестра это заметила. Вчера и Эдвард говорил о том же. Он огорошил меня вопросом, не скучаю ли я по кому-нибудь».

Юлиус!

Анна поджала губы. Ей не удалось забыть его, как она ни старалась. Даже успех фирмы был каким-то безвкусным без него. С какой радостью Анна рассказала бы кому-нибудь о том, что ей удалось сделать: о первых месяцах, которые она провела в работе, о первых батраках, которых она смогла нанять, о первых деньгах, которые она, естественно, потратила на новых лошадей и повозки. О первом клиенте, который пришел во второй раз, потому что ему понравилось обслуживание. Вскоре Анна смогла вернуть долги Эдуарду — это давно стало для нее делом чести. Анна решила, что за несколько лет выплатит и Виктории все до единого геллера и пфеннига. Иногда она представляла себе, как войдет в большую гостиную Санта-Селии и положит на стол перед постаревшей Викторией толстый кожаный мешочек с монетами. Тогда она больше никому ничего не будет должна. Никому.

Ленхен по-прежнему стояла перед ней.

— Что еще? — нетерпеливо спросила Анна.

Ей хотелось наконец-то остаться одной. Она больше не желала притворяться, вести себя как подобает, даже перед родственниками.

— Ничего, Анна, просто подумай о том, что я тебе сказала.

— Обязательно подумаю, — неохотно ответила Анна и расправила плечи. — Мне еще нужно проверить книги, — коротко произнесла она.

Анна уже давно сделала это, но она понимала, что сегодня еще долго не сможет обрести покоя.

Вечернее солнце заливало красными лучами окрестности, когда Анна отложила перо, вышла из бюро и заперла за собой дверь. Сначала она хотела отправиться в дом напрямую, через двор, в котором слышались голоса Ленхен, Элизабет и Марлены. Но потом повернула и вышла за ворота. Путь ее лежал в тот район, где они когда-то жили.

Вскоре народу стало больше, слышались слова чужой речи. Иммигранты приезжали не только из Германии. Они стекались сюда со всех концов света и, прежде всего, из обедневших итальянских провинций. На улицах слышался генуэзский и неаполитанский говор, который смешивался с испанским — родным для коренных жителей. Итальянцы привезли в Новый Свет и свою кухню. «Тальятелли» называли «тальярини» — смесь итальянского с испанским.

Анна направилась к Марии. Она долго не могла выкроить время для визита. Несмотря на то что Мария и Лука каждый день приходили к ней на работу, у Анны складывалось впечатление, что теперь у них остается все меньше времени на разговоры. Совместные вечера стали редкостью.

Еще издалека она увидела Луку, сидящего на лавке. На нем был толстый шерстяной свитер, длинные штаны и шапка. Только ноги были босыми. Анна кивнула ему. Лука улыбнулся, но ничего не сказал.

— Мы не попрошайки, — сказала Мария, когда Анна хотела дать ей денег. — Мы работаем.

Поэтому ей пришлось взять их к себе на фирму.

Анна помахала Луке.

— Мария дома? — спросила женщина.

Лука кивнул.

— Она обрадуется, когда увидит, что ты к нам снова пришла, — произнес он приятным бархатным голосом.

Анна кивнула.

Прошло немного времени, прежде чем она привыкла к полумраку, царившему в помещении. Мария стояла у стола, держа в руке нож, которым только что чистила картофель. Когда она заметила Анну, то тут же положила его.

— Анна! Присаживайся, прошу. — Итальянка пододвинула подруге стул, и Анна села. — Ты хочешь есть?

Анна хотела отказаться, но передумала. Мария казалась худой, как подпорка для фасоли, и хрупкой, как бокал, но кухаркой была отменной. Она могла наколдовать обед из ничего и гордилась этим.

— Да, охотно.

В тот же миг перед Анной появилась тарелка бульона, в котором Мария размочила сухарь.

Анна молча похлебала суп. Он, как всегда, пришелся ей по вкусу.

— Я хочу извиниться за отца, — сказала она позже. — Он не хотел тебя обидеть.

Анна опустила глаза, потому что ей пришлось солгать. Вчера Генрих снова оскорбил Марию и Луку, и хотел сделать это, тщательно подбирая слова.

Мария ничего не ответила. Тем временем она закончила чистить картофель и теперь грела воду в кастрюле. Анна заметила, как она вдруг покачнулась и ухватилась за стол. Уже несколько дней у Марии бывали приступы слабости, но они быстро проходили. Анна подумала, что ей это показалось. Теперь она знала, что приступы действительно случаются. Она серьезно взглянула на подругу.

— Что случилось, Мария? Скажи мне, пожалуйста, немедленно, что с тобой?

Мария придвинула табурет и села. На ее лице появилась улыбка: смесь боли, радости и страха.

— Я беременна.

— Что? Но я думала… — Анна уставилась на подругу.

— Нет, я все же могу иметь детей. Только это… — Мария осторожно погладила рукой по животу. — Только это нелегко для меня.

— На каком ты месяце? — Анна не могла отвести глаз от подруги.

— Уже на пятом, — усмехнулась Мария.

Анна не могла больше сдерживаться и бросилась ее обнимать. Она почувствовала, как маленькая итальянка дрожит в ее объятиях, прикоснулась к ее уже слегка выпуклому животу. Мысли роились у Анны в голове.

— Я сейчас же найду няню для Марлены, — произнесла она. — Или Ленхен возьмет твои обязанности на себя. Ты сможешь и дальше готовить?

Мария смотрела на нее. Анна затаила дыхание.

— Я не могла бы мечтать о большем, — ответила Мария. — Но Марлена… она расстроится.

Анна разжала объятия.

— Она привыкнет. Ты должна поберечься… ради ребенка. Пожалуйста, Мария!


— Как такое возможно, черт побери? — Штефан Брейфогель ударил кулаками по столу. — У нас никогда не было отбоя от клиентов. А сейчас в конюшне простаивают две лошади. Не говори ничего! — Налившимися кровью глазами он смотрел на сына. — Все эта баба, разве не так? Это она отбирает наших клиентов. Сначала она переманила нескольких из них, но теперь набирает обороты. Ах, я мог бы… — Брейфогель снова сжал правую руку в кулак.

Йорис Брейфогель, в новом костюме, сшитом по последней моде Буэнос-Айреса и стоившем, конечно же, целое состояние, положил ногу на ногу. Он не мог скрыть улыбку. Отец налетел на него, красный от злости, но, слава богу, не смог причинить ему вреда. Йорис поднял рюмку водки, сделал глоток и, отставив ее в сторону, кивнул.

— Да, фирма Бруннер-Вайнбреннер урвала себе кусок, как я слышал. У них, должно быть, отличные кони, чистые экипажи и клиентов обслуживают быстро.

Проклиная все на свете, Брейфогель-старший в ярости заходил взад и вперед, но потом вдруг остановился. Какое-то время он смотрел на сына. Его рука неуверенно потянулась к рюмке с водкой, но потом опустилась. Неожиданно отец подмигнул.

— Есть ли еще что-то, что мне следует знать, Йорис?

Сын разгладил двумя пальцами усы, завернув кончики вверх. Он был уверен, что стоит немного подождать, и результат превзойдет все ожидания. Йорис задумался.

И тут ему в голову пришла мысль.

— Поговаривают, что есть целые фирмы, которые пользуются исключительно услугами предприятия Бруннер-Вайнбреннер.

— Что?

От крика Брейфогеля, казалось, задрожали стены. Вены на его висках опасно налились. Йорис уже подумал, что отца вот-вот хватит удар (что было бы не так уж и плохо). Он был сыт по горло тем, что был у отца в подчиненных. Но он терпел его настроение и причуды, потому что не хотел потерять наследство. Отец уже много раз намекал на то, что произойдет, если Йорис не будет вести себя так, как от него ожидают.

Йорис сдержал тяжелый вздох, поднялся, прошелся к шкафу со спиртным, налил рюмку водки и протянул ее отцу.

— А теперь успокойся. Она всего лишь женщина. Это не продлится долго. Все женщины слабые. Им нужен человек, который будет о них заботиться, и тогда…

— Господи, как же я могу успокоиться? Кто знает, как долго еще мы сможем продержаться? В этом месяце заказов меньше, чем в предыдущем, я уж молчу о том, что было в прошлом году. Твои чертовы костюмы обходятся нам в круглую сумму, а твоя мать…

Штефан взял у сына рюмку, выпил водку залпом и замер. Йорис отчетливо видел, что отец о чем-то думает, и втянул голову в плечи. Спустя мгновение отец вновь взглянул на него.

— Но ты прав, дорогой мой. Я и не ожидал, что в твоей голове может родиться дельная мысль. — Он рассмеялся. — Женщине не хватает мужчины, это правда, и я уже знаю, кто поставит ее на место. Этим человеком будешь ты, Йорис. Ты нравишься женщинам. Дай Анне все, чего она лишена.

— Но, отец, я…

— Никаких отговорок, черт тебя побери! У меня сейчас не то настроение.

Штефан Брейфогель, очевидно, удовлетворенный идеей, опустился на стул и усмехнулся сыну.


— Входите же, господин Мейер.

— Я действительно вам не помешаю? — Юлиус, улыбаясь, подошел ближе.

— Вот уж нет, с чего вы взяли! — Рахель Гольдберг лучезарно улыбнулась и протянула ему руку, а затем сделала приглашающий жест. — Выпьете матэ?

Только теперь Юлиус заметил серебряную бомбилью, которую приемная мать Дженни держала в другой руке.

— Охотно.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Рахель Гольдберг указала на второе кресло, на котором лежало индейское покрывало. Юлиус с улыбкой взял чашку из веджвудского фарфора, которую принес слуга.

— Я надеюсь, вы простите меня, если мы будем пить не из одного сосуда, как того требует традиция?

Госпожа Гольдберг ласково взглянула на Юлиуса. Свет, лившийся сквозь стекла в зимний сад, заставлял ее каштановые волосы светиться. Юлиус не встречал еще ни одного человека, лицо которого излучало бы столько доброты, и он снова обрадовался, что нашел для Дженни новую семью в этом доме. Он покачал головой.

— Ничего страшного, если мы немного отойдем от традиций, — произнес Юлиус с серьезным видом.

Рахель Гольдберг подмигнула ему.

— Думаю, иногда традиции переоценивают.

Юлиус выпил первую чашку матэ. Даже спустя годы он так и не смог привыкнуть к своеобразному вкусу этого напитка.

— Вы довольны фирмой Бруннер-Вайнбреннер? — спросил он потом.

— Ну конечно. — Госпожа Гольдберг улыбнулась Юлиусу, потягивая матэ через бомбилью. — Рекомендую. Сеньора Вайнбреннер все отлично организовала. Я часто говорю мужу: женщина может работать под стать мужчине.

Красивое лицо Рахель Гольдберг вдруг стало строгим.

Юлиус испытал облегчение. Конечно, сначала он хотел забыть Анну, но это ему не удалось. Однажды он нашел в газете рекламное объявление фирмы Бруннер-Вайнбреннер. Молодой человек сразу же понял, что это она. В тот же миг ему в голову пришла мысль отыскать Анну, но он этого не сделал. Молча и последовательно он заботился о том, чтобы количество клиентов у фирмы Бруннер-Вайнбреннер постоянно росло. Может ли он теперь ее навестить? И чего ему ждать от этой встречи? Благодарности за то, что он сделал? Извинений за то, что Анна ему отказала? Чем больше Юлиус думал об этом, тем яснее понимал, что их отношения не станут проще. Вопреки или благодаря этому он много думал об Анне: в бюро, на стуле цирюльника, склонив голову набок и ощущая холодную сталь бритвы на коже. Темная щетина быстро отрастала. Юлиус не хотел отращивать ни усов, ни бороды, поэтому ему постоянно приходилось бриться. Но если быть честным, Юлиусу нравилось сидеть у цирюльника и ничего не делать. У него появлялось время для того, чтобы подумать, которого всегда не хватало в суете конторской жизни и повседневных забот. Здесь он находил ответы на вопросы, которые не давали ему покоя.

Не прогонит ли его Анна, если он снова появится у нее? Разве она не дала ему понять, что у них не может быть общего будущего? Погрузившись в раздумья, Юлиус снова пригубил напиток и неожиданно вздрогнул.

— Но почему же, почему же?.. — рассмеялась госпожа Гольдберг. — Просто скажите, если наш матэ не пришелся вам по вкусу.

Юлиус виновато взглянул на нее.

— Я все еще надеюсь, что когда-нибудь привыкну к его вкусу.

Рахель Гольдберг опять рассмеялась.

— Поверьте мне, не привыкнете. Мой Гершель до сих пор терпеть его не может.

Юлиус поставил чашку на стол с левой стороны.

— Вы о чем-то задумались, господин Мейер, — словно видя его насквозь, продолжала госпожа Гольдберг. — Я сразу это заметила, как только вы вошли.

— Наверное, я немного переутомился, — ответил Юлиус и улыбнулся. — А Дженни дома?

Он все еще не решил, как быть с Анной.



Глава вторая


«Если бы ее похоронили, — Моника де ла Фрессанж улыбнулась своему отражению в зеркале, — тогда можно было бы рассчитывать на богатую жизнь». Она бы оставила себе серьги, кольца, серебряные наперстки, хотя и никогда не вышивала, а также иглы и ножницы, серебряные и бронзовые шпильки для волос, гребни с перламутром, цепочки, маленькие шкатулки, четки и элегантные платья из европейской материи, а еще парижские духи, туалетную воду из Кельна, баночки для рисовой пудры, которой осветляли кожу. Можно было найти и статуэтки из слоновой кости, хрустальные бокалы и серебряные тарелки, европейский фарфор и дорогие вина.

Легким кивком головы Моника приказала молодой служанке вновь наполнить ее бокал и бокал гостя. Дон Эдуардо приходил сюда не в первый раз. Иногда они спали вместе, иногда просто говорили. Она брала деньги и за то, и за другое, даже если просто проводила с ним время. Бизнес есть бизнес, а Моника была деловой женщиной. Она никогда не станет сеньорой, никогда не выйдет замуж за белого человека, у которого есть дом и слуги. Она никогда не станет матерью, не будет ходить в церковь или водить знакомство с другими семьями. К ней не придут на званый ужин. Моника следила за своей внешностью, как подобает сеньоре, но никогда и близко не подходила к церкви и не выполняла тяжелой домашней работы. Но женщину не называют сеньорой только потому, что изо дня в день она отдыхает и пьет матэ, который приносит ее negrita.

Мать Моники была такой же «негритой», которая попала в неприятности, поверив в любовь мужчины. Ее выставили за дверь беременной. Многие годы она зарабатывала себе на пропитание на улице, здесь же выросла и Моника. Мать девочки продавала еду, ткани, спиртное, которым иногда и сама баловалась, свечи, игральные карты и спички. Сначала она делала это одна, потом ей помогала дочь. Моника быстро поняла, что не хочет так жить.

Иногда по воскресеньям, во время мессы, она сидела перед своим маленьким домом. Моника хорошо помнила мать, красивую чернокожую женщину с правильными чертами лица, которая в такие дни преспокойно пыхтела трубкой. Иногда Моника сидела рядом и смотрела на людей. Ей казалось, что, если долго смотреть перед собой, можно в конце концов оказаться в другом мире, где нет голода и побоев. Настроение матери часто менялось, и было неизвестно, чего от нее ожидать.

Потом ее мать вновь нашла работу в хозяйском доме, а Монику выдала за свою младшую сестру. Вскоре красивая девочка очень полюбилась хозяйке. Моника была ее личной служанкой и часто ночевала в господском доме в маленькой комнате, за что семья ждала от нее большой благодарности. Если девочка плохо себя вела, ее отправляли на patio del fondo — задний двор, чтобы она подумала над своим поведением. Когда Моника повзрослела, ей пришлось выполнять кое-какую работу по дому. Ее отправляли с поручениями. Иногда она сопровождала мать, когда та покупала на рынке кур для хозяев. Иногда подавала матэ, стоя на коленях. Когда хозяйка в один прекрасный день потребовала, чтобы Моника исполняла роль negrita del coscorryn, служанки, которую можно потаскать за волосы, девочка убежала.

Дон Эдуардо взглянул на нее.

— Выходи за меня. — Он говорил ей это не в первый раз. — Выходи за меня, Моника де ла Фрессанж.

Моника покачала головой. Она никогда этого не сделает, никогда, никогда, никогда. Рабов больше нет, и девушка не видела смысла добровольно отправляться в неволю. Она любила свободу. И для нее было чрезвычайно важно ее сохранить.


Густав знал, когда Эдуард возвращается от Моники. Он догадывался об этом по сияющему лицу брата и понимал, что в такие дни между ними лежит непреодолимая пропасть.

Младший брат также понимал, что злоба, которую он испытывал в такие моменты, была недостойна настоящего мужчины.

Может, Эдуард даже вел общие дела с черной проституткой? Густав никогда не обсуждал дел с любовницами, но в Эдуарде он был не уверен, и это его бесило. Почему он вообще должен подчиняться старшему брату? Почему Эдуард распоряжается его судьбой?

Густав взял рюмку водки и выпил ее залпом. Алкоголь обжег ему горло. Густав сразу же налил еще. Он всегда следил за тем, чтобы его голова оставалась ясной, но сегодня…

— Ах, черт побери…

Кто-то сел рядом на табурет. Густав повернул голову и нахмурился.

— Штедефройнд, — произнес он.

Человек с ледяным взглядом кивнул в ответ.

— Это я, дон Густаво.

«Терпеть тебя не могу», — подумал Густаво, но ничего не сказал. Некоторое время они молчали, потом Штедефройнд вновь нерешительно заговорил:

— Женщина, которую я недавно видел у вашего брата, это ваша сестра?

— Сестра… — Ярость вновь закипела в душе у Густава. «Еще одно решение, которое Эдуард принял без меня. Анна слишком хорошо о нем думает. Если бы только Эдуард не ходил к этой чертовой бабе…» Густав сплюнул на пол.

— Поговаривают, что она заключила с доном Эдуардо деловое соглашение.

— Да кто это говорит?! — взорвался Густав. — Сплетники, которых хлебом не корми, дай только языками почесать?

Он опрокинул в себя еще одну рюмку и опять наполнил ее. Алкоголь уже давно возымел над ним свое действие, но Густав больше не хотел сдерживаться.

— Я слышал, она долго просидела в комнате у вашего брата.


— Исчезните, сеньор Брейфогель.

Йорис Брейфогель широко улыбнулся Анне:

— Но мой отец красноречиво просил, чтобы я позаботился о тебе, и, полагаю, он прав. Одинокие женщины, которые не знают своего места, отвратительны. Но все же отец считает, что мы с тобой были бы хорошей парой. И я готов с ним согласиться. — Его улыбка стала еще шире.

Анне пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не вспылить. Она мужественно терпела слащавую ухмылку Йориса Брейфогеля. Она знала, что многие женщины считали его привлекательным, и многие из них почли бы за честь получить от него такое предложение. Но Анна покачала головой. В ее памяти всплывало слишком много плохих воспоминаний, связанных с Йорисом.

— Ваш отец ошибается, — резко проговорила она. — Я вдова и не собираюсь второй раз выходить замуж. Прошу вас уяснить себе это раз и навсегда.

— А кто говорит о браке? — Йорис отвратительно ухмыльнулся. — Тебе никогда не было одиноко? Я уверен, иной раз ты вспоминала обо мне.

— Что вы себе позволяете!

Анна почувствовала, как ее щеки наливаются краской. Йорис встал вполоборота и через окно окинул взглядом двор и хозяйский дом на противоположной стороне.

«Он ждал этого момента, — подумала Анна, — он знает, что мы одни».

Йорис Брейфогель снова повернулся к ней.

— Ну, скажи-ка, было ли тебе тоскливо? Вот как сейчас, когда рядом нет никого, ни единой живой души? Тогда чувствуешь себя очень одинокой, не так ли? — Молодой Брейфогель подошел еще ближе к окну. — Можешь не говорить, что ты никогда не страдаешь от одиночества. Разве ты не мечтала о человеке, с которым можно говорить ночи напролет, Анна?

Теперь его голос стал бархатистым и заставил ее содрогнуться. И откуда ему это известно?.. Но он же не может этого знать. Он просто предположил. Не нужно рассказывать ему о том, как страстно она хочет поделиться с кем-нибудь своими переживаниями. Не с матерью, сестрой или отцом…

Вдруг Йорис резко обернулся. На его привлекательном лице сияла дружеская улыбка. Все же он по-прежнему был опасен. Анна напряглась всем телом. Когда Йорис решил подойти ближе к ней, она поспешила стать так, чтобы стол преграждал путь незваному гостю.

— Я часто спрашивал себя, что ты делаешь там, наверху, одна, по вечерам, когда я вижу свет в твоем окне. — Йорис произнес эти слова с таким выражением лица, что Анне сразу стало ясно: даже стол ее не спасет.

На этот раз ей не удалось сдержать дрожь. Йорис Брейфогель заметил это и едва заметно улыбнулся. Лучи вечернего солнца, которые падали в бюро сквозь маленькое окно, золотили его каштановые волосы. Двумя пальцами Йорис разгладил модные усы. Вся его натура говорила о том, что он знает, какое впечатление производит на женщин его поведение. Анна вновь постаралась сдержать дрожь и попыталась презрительно ухмыльнуться.

В тот вечер Йорис Брейфогель появился в ее бюро совершенно неожиданно. Она еще сидела за документами. В этой части дома, кроме нее, никого не было.

«Что ему нужно от меня?» — подумала Анна. Ее охватили недобрые предчувствия. Она скрестила руки на груди, но, вместо того чтобы подойти к ней, Йорис осмотрелся.

— Унылая обстановка, — произнес он, — ни картин, ни украшений, даже цветов нет. Что скажете, сеньора Вайнбреннер? Куда подевалось чувство прекрасного, присущее каждой даме? Как же вы сможете обустроить уютный дом для своего мужа?

Анна захлопнула книгу и сложила в стопку бумаги, которые изучала. Йорис Брейфогель не должен увидеть ни одного письма, даже если он и хотел всем своим видом показать, что его внимание сосредоточено исключительно на ней. Все-таки его послал его отец. Никогда ничего нельзя знать наверняка.

— Люди здесь работают, сеньор Брейфогель, — резко произнесла Анна, — и я бы сейчас охотно продолжила это занятие.

Йорис виновато пожал плечами.

— Я тут не по своей воле, сеньора. — Он снова улыбнулся. — Как я уже говорил, мой отец дал поручение заботиться о вас. — Брейфогель воздел руки к небу. — И кто я такой, чтобы ослушаться отца?

— А я уже говорила, что не нуждаюсь в вашей помощи. Я еще раз прошу вас уйти, иначе…

— Иначе что? — Молодой Брейфогель подошел к столу и оперся на него. — Мы здесь одни. Ты знаешь это, маленькая Анна, и я тоже это знаю.

Он еще немного наклонился вперед, так что Анна непроизвольно отпрянула.

— Будешь кричать? Кто тебя услышит, кто тебе поверит? Я — красивый мужчина. Ты — одинокая женщина. Любой знает, чего хочет одинокая женщина. Мы одни…

— Ну, что касается последнего пункта, вы в корне ошибаетесь, сеньор Брейфогель.

Анна и Брейфогель не услышали, как открылась входная дверь. На пороге стоял темноволосый мужчина. В левой руке он сжимал трость с серебряным набалдашником, а правой держался за ручку двери.

Анна раскрыла рот, но не смогла произнести ни звука. Юлиус взглянул на нее и улыбнулся.

— Надеюсь, я пришел вовремя и вы помните о нашей встрече, сеньора Вайнбреннер.

Анна кивнула. Она откашлялась и обратилась к Йорису Брейфогелю:

— Вот видите, сегодня мне и думать некогда о вас, сеньор Брейфогель. — Ее голос звучал сдавленно.

На лице Йориса отразилось детское негодование, словно у него отняли игрушку. Некоторое время казалось, что он борется с собой, но потом он направился к двери.

— Хорошо, сеньора Вайнбреннер, но все же подумайте над моим предложением. Мне кажется, до этого момента я был вполне обходителен в вами.

Казалось, Юлиус и Анна стояли друг напротив друга целую вечность.

«Я думала, что больше никогда его не увижу, — пронеслось в голове у Анны, — думала, что мы уже никогда не поговорим друг с другом». Почти в тот же миг ей стало тепло. Тут же она вспомнила широту неба над Андами, кондора, свой страх и Юлиуса, который обнял ее. Тогда он ее поцеловал. Анна и сейчас помнила его губы, его теплые и нежные прикосновения, помнила о чувствах, которые проснулись в ней, — чувства, о которых она до этого момента даже не подозревала.

«Этого не может быть, — говорил голос у нее в голове, — это невозможно». Но она не могла ничего произнести. Анна лишь смотрела на Юлиуса и больше всего хотела, чтобы он вновь взял ее за руку, чтобы счастливые дни вернулись. Она хотела забыть все, что наговорила ей Виктория, и все, что с тех пор произошло между ними.

«Она лгала, — вдруг подумала Анна. — Виктория лгала, Юлиус никогда бы…»

Она заметила, как задрожали ее руки, и спрятала их в складках юбки.

— Доверься мне наконец, — спокойно произнес Юлиус, — доверься мне, Анна.

С какой нежностью он произнес ее имя! Анна почувствовала, как ее волнение проходит. Их взгляды встретились. Юлиус открыл объятия, и Анна, переполненная чувствами, бросилась к нему.

— Юлиус, — прошептала она, — Юлиус, я так рада, что ты здесь…


— Что значит, тебе помешали?

Штефан Брейфогель бегал по комнате, красный от гнева. Казалось, он вот-вот схватит сына за грудки и встряхнет, как он обычно и делал, когда Йорис был моложе и слабее. Сын неохотно вскочил и по привычке отпрянул назад, хотя отец и не давал больше воли рукам. Сейчас Йорис уже не был так уверен в этом. Он почувствовал, как вспотели его лоб и ладони, которые он поспешил вытереть о штаны. Отец это заметил.

— Ты боишься меня, сынок? Я всегда знал, что в штанах у тебя пусто. Без cojones, как здесь говорят. — Он хотел плюнуть, но в последний момент вспомнил о дорогом ковре, лежавшем на полу.

Йорис молчал. Отцовские приступы ярости всегда наводили на него ужас. Иногда он спрашивал себя, чем его отец занимался, прежде чем приехать в Аргентину. Йорис просто представить себе не мог, что тот кому-то когда-то подчинялся. Злые языки утверждали, что в прошлом Штефан Брейфогель был человеком Хуана Мануэля де Росаса. Йорис родился уже в Буэнос-Айресе.

Он тихо вздохнул. Нет, мать ему не поможет. Сейчас она жила у сестры в Санта-Фе. Йорис помнил, как на прощанье она поцеловала его в лоб. Так она делала, когда он был еще маленьким мальчиком.

— Мне нужно хоть на пару недель забыть об этом грубом чудовище, — шепнула она сыну на ухо, и Йорис в тот миг очень хотел уехать с ней.

— Значит, ты говоришь, что тебе помешали?! — кричал на него отец.

Йорис гордо поднял голову, скрестил руки на груди, но так и не обрел уверенности в себе.

— Она все равно не в моем вкусе.

— Ты думаешь, меня это интересует? — хмыкнул Штефан Брейфогель и язвительно рассмеялся. — Речь идет не о том, как или с кем ты хочешь проводить время, ты, тупая скотина! Речь идет о том, что хорошо для нашей фирмы. Мы терпим убытки с тех пор, как эта ведьма встала нам поперек дороги. И поэтому у тебя есть выбор: либо ты указываешь ей ее место, либо мы теряем все, что у нас есть.

— И как ты себе это представляешь? — Йорис, нервничая, пригладил волосы. — Анна ненавидит меня. Она скорее отправится в монастырь, чем…

— Это твое дело! Заставь ее, расположи к себе, я знаю, ты это можешь. Подумай о том, что мы теряем, это поможет тебе справиться с задачей.

Йорис почувствовал, как неожиданно протрезвел.

— Нет, — решительно ответил он.

— Я твой отец.

— Я еще раз повторяю: нет.

Штефан Брейфогель широко улыбнулся.

— Значит, ты хочешь отказаться от всего, что у нас есть?

Йорис со вздохом осмотрел дорогую обстановку комнаты.

Нет, конечно, он не хотел отказываться. Он не хотел отказываться ни от чего, что делало его жизнь приятной и легкой.

Прежде чем снова заговорить, отец с угрожающим видом шагнул навстречу сыну.

— Если нет, советую тебе убедить Анну Вайнбреннер в своих достоинствах. Надеюсь, мы поняли друг друга?


— Проклятье, — не в первый раз пробормотал Йорис.

Брейфогель-младший уставился на рюмку водки и сделал большой глоток. Он уже давно не заходил в пульперии, но в тот вечер ему ничего другого не оставалось: он хотел напиться до такого состояния, чтобы стереть воспоминания о своей никчемной жизни, забыть все напрочь.

Правильно ли он понял? Неужели отец хотел, чтобы ради благополучия фирмы сын унижался перед какой-то женщиной? Был ли он человеком, с которым можно так поступать? Конечно, были люди, которые сказали бы, что Йорис должен наконец уйти от отца. Но Брейфогель-младший еще никогда не зарабатывал на жизнь собственным трудом, он был просто не приспособлен к этому. Йорис с отвращением влил в себя жгучие остатки алкоголя и со звоном поставил рюмку на стойку.

Una más?[10] — спросил хозяин.

Йорис хотел отказаться — наверняка утром у него начнутся ужасные головные боли, если он продолжит пить… В этот момент кто-то сел на табурет рядом с ним.

— Еще две, — произнес незнакомый голос.

— Я не пью с незнакомцами.

Йорис хотел встать, но ноги, вопреки ожиданиям, его не слушались.

— Я бы советовал тебе остаться. У меня есть к тебе предложение.

Йорис почувствовал на плече руку незнакомца. В раздражении он хотел сбросить ее, но, взглянув в лицо чужака, невольно замер. У неизвестного были жуткие светлые глаза — таких ледяных глаз Йорис никогда еще не видел. Волосы соломенного цвета… Йорис невольно сглотнул, взял рюмку и опустошил ее одним глотком.

— Кто ты?

— Меня зовут Пит.

— И что тебе от меня нужно?

Незнакомец улыбнулся, нет, скорее, обнажил зубы.

— Я уже сказал: у меня есть предложение.

Йорис задумался. Незнакомец положил руку ему на плечо — с одной стороны, приветливо и дружелюбно, с другой — панибратски. Молодой Брейфогель постарался сдержать отвращение.

Сначала мужчина, представившийся Питом, ничего не говорил, а лишь сделал большой глоток водки.

— Ну, так что? — Йорис постепенно терял терпение.

— У тебя проблемы с Анной Вайнбреннер?

Йорис выпятил грудь.

— У меня нет проблем с женщинами.

Уголки губ Пита приподнялись, но он не засмеялся.

— Я слышал, фирма Бруннер-Вайнбреннер уводит у вас клиентов.

Йорис не ответил. Пит сделал еще один глоток.

— Ты когда-нибудь задумывался над тем, откуда у нищей Анны появились деньги?

Йорис обиженно взглянул на собеседника: конечно же, он думал об этом.

— Тогда я тебе скажу. Капитал эта женщина получила нечестным путем, — продолжал Пит. — Понял? Она шантажистка, и мы сможем доказать это с твоей помощью.



Глава третья


Юлиус всегда думал, что станет успешным человеком и тогда, вернувшись на родину, найдет себе жену. Какую-нибудь девушку из высшего общества, которая сможет терпеть его родителей и будет сопровождать его мать на светских мероприятиях.

Даже когда Юлиус сбежал из дома, он четко представлял, какой будет его жизнь, пока не встретил ее. Анну.

Он разглядывал женщину, стоящую у письменного стола, и не мог скрыть улыбку. Прошло три месяца с тех пор, как они снова встретились.

— Что-то случилось?

«Какая она внимательная», — пронеслось в голове у Юлиуса.

— Ничего, просто я хотел на тебя взглянуть. Ты такая красивая.

— Не здесь!

Щеки Анны слегка покраснели. Она зашуршала бумагами, которые наспех начала складывать заново.

— Если ты пришел ко мне, чтобы пошутить, я буду вынуждена выставить тебя за дверь. — Лукавая, еле заметная улыбка появилась на ее губах.

Юлиус в знак протеста поднял руки вверх.

— О нет, с чего это ты взяла? — Он задумался. — Тогда я всем расскажу, что ты украла мою фотографию.

Анна испуганно взглянула на него.

— Ты этого не сделаешь.

Юлиус рассмеялся. Анна уже призналась ему, что нашла его фотографию, прихватила ее с собой и теперь берегла как зеницу ока.

— Я бы на твоем месте не был так уверен.

Женщина не ответила. Она вновь углубилась в изучение документов и стала делать какие-то пометки.

— Все, кому я рекомендовал твою фирму, пока что отзывались о ней положительно… — произнес Юлиус после недолгого молчания.

— Не хочешь сегодня вечером с нами поужинать? — перебила его Анна. Она произнесла это так, словно долго обдумывала эту фразу.

— Охотно.

Они смотрели друг на друга, испытывая доверие и ощущая тесную связь. Стук в дверь заставил их вздрогнуть. Один из конюхов привел тощего мужчину, явившегося с просьбой.

— Сеньора Вайнбреннер, Утц ищет работу.

Конюх-испанец произнес немецкое имя, словно выплюнул что-то. Анна взглянула на худое, чрезвычайно бледное лицо просителя. У нее засосало под ложечкой. Анна хотела было отмахнуться от него, но в последний момент сдержалась. О чем она думала? Нужно мыслить рационально, а не реагировать подобно слабой и глупой женщине. Ленхен наверняка не приняла бы бедного мужчину только потому, что его вид вызывал колики в желудке, но здравомыслящая Анна Вайнбреннер не могла так поступить.

— Спасибо, Хосе, можешь идти.

Она продолжала стоять за письменным столом, только крепче оперлась на него руками, чтобы не дрожать.

— Какую работу ты ищешь, Утц?

Незнакомец покорно опустил голову.

— Я могу делать все… на самом деле все, что мне велят. Мне пришлось оставить жену и ребенка в Германии. Я бы перевез их сюда, но мне не хватает денег.

Он слегка поднял голову, но продолжал смотреть на Анну исподлобья. Женщина сжала губы. Ей показалось или у него по щекам текли слезы? После услышанного отказать ему было еще труднее. Анна тоже когда-то оказывалась в подобной ситуации, пыталась заработать деньги, чтобы присоединиться к своим близким.

Она почувствовала, что Юлиус смотрит на нее. Анна обернулась и любезно улыбнулась ему.

— Вы не могли бы подождать меня в гостиной, господин Мейер?

Он понял, что Анна хочет поговорить с работником наедине, и выполнил ее пожелание, слегка приподняв правую бровь.

Анна осталась с Утцем. Она с каждой минутой чувствовала нарастающую неловкость, но ей было жаль этого человека. Она сама часто оказывалась в подобной ситуации, когда искала работу. Она даст ему шанс.

Когда позже Юлиус и Анна встретились в доме, повсюду пахло едой. В этот день готовила Ленхен — Марии нужно было немного отдохнуть. На первое были эмпанады с начинкой, на второе — густой бобовый суп и кусок мяса для каждого.

Наступал вечер. Один из конюхов играл на гитаре, другой подпевал. Юлиус сидел рядом с Анной, и она позволила себе немного расслабиться. Она это заслужила. В последние месяцы все шло хорошо, бухгалтерские книги быстро заполнялись заказами. Впервые за долгое время Анна с уверенностью смотрела в будущее.



Глава четвертая


Юлиус повез Анну в сторону деревушки Белграно, откуда открывался прекрасный вид на залитый теплым вечерним солнцем Буэнос-Айрес.

«Прекрасно, — подумала Анна, — как здесь удивительно красиво».

Она повернулась к морю, блестевшему вдалеке. Оно было таким спокойным, что, глядя на него, нельзя было предположить, что здесь случались бури. Никто бы и подумать не мог, сколько жизней каждый раз они уносили.

С давних пор portenos долго наблюдали за океаном, потому что оттуда может прийти все, что угодно: хорошее и плохое, жизнь и смерть. И сегодня самые нужные товары все еще доставлялись по морю. На другом конце света находилась Европа, с которой каждый аргентинец ощущал связь. Многие зажиточные горожане строили дома в Европе и уезжали, потому что чувствовали себя европейцами и стремились обустроить жилища по последней парижской или лондонской моде. На некоторых кораблях, возвращавшихся в Аргентину, везли из Европы дорожный камень, кирпич и мрамор. Контора Юлиуса поставляла в Европу сельскохозяйственные продукты и минеральное сырье, а назад, в Аргентину, везла промышленные товары.

Внезапный порыв ветра растрепал волосы Анны. Она снова собрала их и завязала в узел на затылке, заколов несколькими шпильками. Она уже много месяцев не знала ни сна, ни отдыха, работала с утра до позднего вечера, по-прежнему боясь все потерять. В то время Анна и представить себе не могла, что когда-нибудь пойдет гулять с мужчиной. Она хотела отказаться от приглашения Юлиуса, но Ленхен и Мария настояли, и Анна сдалась.

— Ты должна пойти, — сказала ей Ленхен, — ты это заслужила.

Позже, когда сестра помогала ей одеваться, потому что у Анны, как считала Ленхен, совершенно не было вкуса, она сказала:

— Мы стольким тебе обязаны, Анна. Пусть теперь и у тебя все будет хорошо.

Анна быстро обняла сестру и задумалась, была ли она когда-нибудь так близка с родителями. Ее отношения с матерью и отцом не улучшились с тех пор, как она стала в семье главной, добытчицей.

Женщина снова взглянула на море, спрятав руки в складках великолепно сшитой юбки. Юлиус не мог скрыть улыбку, когда увидел Анну в непривычной обстановке. А она все боролась с желанием вернуться и спрятаться за работой в бюро. О чем думала Ленхен, когда заставила старшую сестру надеть такое платье? Оно выглядело слишком роскошным. Анна походила в нем на торт в сахарной глазури. Поверх нижней юбки из голубой органзы на ней была украшенная кружевами белая юбка с большими складками. На голове красовалась маленькая соломенная шляпка с голубой лентой.

— Что скажут люди? — спросила она у Юлиуса, нервно дергая бахрому шали, наброшенной на плечи и украшенной красно-синими цветами.

— Мне все равно, что говорят другие. — Юлиус поцеловал ей руку. — Я сегодня самый счастливый человек, который гуляет с красивейшей женщиной Буэнос-Айреса.

Анна перевела взгляд с моря на город. Юлиус рассказывал ей, что в Буэнос-Айресе более пятисот кварталов. Изначально город строился вокруг Плаца-Майор, сегодняшней Плаца-де-ла-Викториа, в северной части которой возвышался большой собор, а в западной — ратуша. В 1811 году, в первую годовщину независимости, на площади возвели обелиск «Пирамида-де-Майо». В 1865-ом памятник обновили. Вокруг обелиска разбили сад и построили два фонтана. На верхушке пирамиды появился узор в виде солнца и добавились пять аллегорических фигур, олицетворявших собой сельское хозяйство, жизнь на побережье, науку и свободу. В качестве последнего образа была выбрана женщина во фригийском колпаке. В руках она держала национальный герб и копье.

Анна обернулась на юг. В расположенном там районе Сан-Тельмо селились самые зажиточные горожане. Потом Анна запрокинула голову и стала наслаждаться золотым послеполуденным солнцем.

Она взглянула на Парану, которая расщеплялась на множество рукавов. Сюда же впадали Ла-Плата и Уругвай. Дополняли картину острова разных размеров, на которых росли субтропические растения. Как-то во время прогулки Юлиус встретил Теодора Хабиха, который приплыл с ними на корабле. За это время он вместе с Йенсом Йенсеном объездил Патагонию, Огненную Землю и бóльшую часть пампасов и планировал отправиться на северо-восток, к водопадам Игуасу.

Анна вздохнула.

— Что случилось? — спросил Юлиус, из вежливости держа дистанцию, хотя они сблизились еще в Сальте.

— Ничего. — Анна покачала головой. — Я счастлива.

Юлиус рассмеялся и притянул ее к себе. Он нежно указательным пальцем погладил морщинку между ее бровей.

— Ты всегда так угрюма, когда счастлива?

— Да.

Анна боролась с желанием прижаться к нему, но это казалось ей неприличным, поэтому она изо всех сил старалась держаться на расстоянии, хотя все ее естество рвалось к Юлиусу.

Они долгое время смотрели друг на друга, потом Юлиус произнес:

— В «Театро Аргентино» сегодня вечер Бетховена. Не хочешь составить мне компанию, Анна?

— Но это не для… Я ведь совершенно не знаю…

Юлиус поднял руку.

— Пожалуйста, — просто произнес он, — пойдем со мной. Тебе понравится.


Ленхен с радостью проявила свой вкус еще раз. Вместо плаща Анне в тот вечер пришлось надеть дорогую мантилью. Изящный шиньон на голове был заколот декоративным гребнем.

Юлиус встретил ее у дома. До театра они доехали на экипаже. Когда они добрались до цели, Анна снова стала сомневаться, но Юлиус успокаивающе погладил ее по руке.

Вечер прошел чудесно. Анна никогда еще не слышала такой музыки. В тот вечер пела Берта Крутиш. Она исполняла «Торжественную мессу», увертюру «Эгмонт», «Фортепианный квартет», кантату «Спокойное море и счастливое плавание» и сольную партию из оперы «О, изменник». Анна внимательно слушала. Музыка тронула ее сердце, и если бы вокруг не было столько народу, она наверняка положила бы голову на плечо Юлиусу и закрыла бы глаза.

Когда после концерта они вышли на улицу, Анна обратилась к Юлиусу.

— Ты был прав, это просто волшебно, — произнесла она. — Я бы слушала и слушала. Как жаль, что все так быстро закончилось.

Анна держала его под руку, и он погладил ее.

— Ничего не закончилось. Мы можем ходить и на другие концерты, Анна.

Она улыбнулась.

— С радостью.

Позже, когда они возвращались, Анна попросила Юлиуса остановить экипаж в нескольких сотнях метров от дома, чтобы еще немного прогуляться, вместе насладиться теплым летним воздухом.

— Я была бы очень рада, если бы мы повторили нашу прогулку в следующее воскресенье, — сказала Анна.

Она вопросительно взглянула на Юлиуса, одновременно удивленная и смущенная своей смелостью. Впервые за долгое время она выразила желание, не задумываясь о последствиях.

Юлиус улыбнулся.

— Я бы тоже этого хотел. Очень.

До дома Анны они дошли слишком быстро. Юлиус на прощанье поцеловал ей руку, а Анна пыталась подыскать слова благодарности за чудесный вечер, но так и не смогла.

Ленхен выбежала во двор, и уже издалека Анна увидела, что та очень взволнована.

— Анна! — закричала она. — Анна, Марлена заболела. Иди скорей. Жар все сильнее и сильнее. Он не спадает. Мы уже не знаем, что и делать!



Глава пятая


Наутро температура все же спала, но на следующий день вновь поднялась. Марлена металась в горячке. Генриху и Ленхен ночью тоже внезапно стало плохо. Чтобы сбить жар, Анна всем троим непрерывно оборачивала голени, вытирала пот со лба и смачивала водой пересохшие губы. Отец раздражался, Марлена и Ленхен, казалось, вот-вот потеряют сознание. Элизабет стояла в дверях и расширенными глазами наблюдала за старшей дочерью, не в силах что-либо сделать. Анна устала просить ее о помощи. Она отправила по домам всех работников, у которых не было неотложных дел, чтобы те не заразились. Тем временем болезнь распространялась. Желтая лихорадка заключила в безжалостные объятия не только дом Бруннеров-Вайнбреннеров — весь Буэнос-Айрес страдал от опасной болезни. И улучшения пока не предвиделось.

Такое уже случалось, с тех пор как Анна оказалась в Буэнос-Айресе. Город страдал от эпидемий. Здесь было слишком влажно. Никто не задумывался об уборке мусора и человеческих отходов в постоянно растущем городе. В 1867 году восемь тысяч жителей стали жертвами холеры. Теперь из Бразилии в Монтевидео пришла желтая лихорадка и оттуда быстро перекинулась на противоположный берег Ла-Платы. В первый год болезнь унесла две сотни жизней. Сейчас сообщали о новых случаях заболевания, и наверняка умрет еще больше людей.

«Почему я не уследила за этим? — не в первый раз спрашивала себя Анна. — Нам нужно было уйти отсюда, как только представилась такая возможность. Мне нужно было защитить своего ребенка». «Но как? — вопрошал голос в ее голове. — Все, что у нас есть, находится здесь. Здесь наша жизнь, здесь наш дом. Куда нам идти? У нас нет поместья, и мы не можем уехать на время эпидемии из города, как поступают богачи».

Как и многим другим, семье Анны не оставалось ничего иного, кроме как сидеть дома.

Анна не могла отвести взгляд от Марлены. Уже несколько дней та лежала в постели. Анне казалось, что это она сама лежит, обливаясь пóтом и глотая воздух ртом. Иногда малышка переставала лихорадочно бредить.

— Мне так плохо, — плакала она. — Мама, мне так плохо!

— Кому будет лучше, если я тоже заражусь? — в очередной раз шептала Элизабет через дверь. — Я буду стоять тут, принесу вам воды, если понадобится. Я приготовлю еду. Но разве вам будет легче оттого, что я сама заражусь? Кто тогда будет выполнять работу по дому? Нет, я не могу заразиться. — Она покачала головой. — Во всем виновата эта проклятая страна. Мы здесь болеем, так я вам скажу. Почему мы не остались дома? Зачем нам было ехать сюда?

Анна больше не отвечала ей. Сначала она подыскивала слова для ответов, но потом махнула рукой. Было время, когда она кричала на мать, чтобы та прекратила наконец жаловаться, но голову Анны уже давно занимали другие мысли. Что случится, если пойдет молва о том, что до фирмы Бруннер-Вайнбреннер докатилась эпидемия? Отложила ли она достаточно денег, чтобы пережить лишения? Что случится, если она не сможет работать в бюро и лично заботиться о фирме? Уже несколько дней Анна не бралась за дела. Клиенты тоже не приходили. Об этом сообщила Мария, до того как Анна отправила ее домой с пакетом продуктов.

Анна подняла голову. Она хотела спросить у Элизабет, есть ли новости от Юлиуса, но та лишь молилась.

— Что это значит?! — со злобой воскликнула Анна.

Все напряжение последних дней в один миг вырвалось наружу. Она сама испугалась силы этого порыва. Никогда еще Анна не разговаривала таким тоном с матерью. Элизабет ошеломленно взглянула на нее.

— Я молюсь, — ответила она. — Я молюсь за больных.

— Принеси лучше свежей воды, наведайся в бюро и потом расскажешь, как там дела.

Не говоря ни слова, Элизабет исчезла. Спустя некоторое время она вернулась. Ее лицо было серьезным.

— Все еще никто не приходил, — сказала она и налила воду из ведра в миску.

Анна поджала губы. Она догадывалась об этом. Неужели все ее усилия пропали даром?


— Мама! Мама!

Крик дочери заставил Анну вздрогнуть на стуле и очнуться от неспокойного сна.

Медленно и осторожно она поднялась. Вначале ей пришлось размяться, чтобы затекшие руки и ноги вновь могли двигаться. Наконец Анна подошла к кровати Марлены и погладила дочку по мокрым от пота волосам. За время болезни малышка исхудала. Глаза на истощенном лице казались огромными. Щеки все еще горели, но на губах впервые появилась легкая улыбка. В последние дни Марлена почти не приходила в сознание, ее взгляд блуждал, словно она уже глядела в другой мир. Анне не раз хотелось закричать от боли и страха. Мысль о том, что она может потерять ребенка, казалась ей самой страшной, страшнее, чем все, что она пережила за последние годы. Малышке недавно исполнилось шесть лет.

— Мама, я хочу есть, — сказала Марлена и улыбнулась.

Анне пришлось прикусить губу, чтобы не расплакаться. Все говорили ей о том, как опасна желтая лихорадка. Может ли она надеяться на благополучный исход? Пошла ли ее маленькая дочь на поправку? Анна не осмеливалась произнести этого вслух, не решалась даже думать об этом.

— Я дам тебе немного куриного бульона, — сказала она. — Его принесла Мария.

— Мама, ты грустная? — Марлена серьезно взглянула на нее.

— Нет, малышка.

Анна старалась, чтобы ее голос звучал уверенно, и гладила ребенка по голове. Она быстро взглянула на остальных заболевших, которым было намного хуже. Генрих хрипел, широко раскрыв рот. Ленхен, постанывая, мотала головой из стороны в сторону. Анна решила после обеда перевести Марлену в другую комнату.

Она осторожно помогла дочери съесть немного супа, и, когда та, поев немного, утомленно отложила ложку в сторону, Анна впервые почувствовала облегчение. Она перевела Марлену в другую комнату и сняла с ее постели белье. Простыни и покрывала она решила позже сжечь во дворе. Но и в следующие часы Анна не знала покоя. Больные члены семьи непрерывно требовали ее внимания.

Анна шла к Марлене, когда в маленьком дворике фирмы раздался пронзительный крик.

«Мама», — пронеслось в голове у Анны. Это был вопль боли и ужаса. Она содрогнулась, не раздумывая бросилась к зданию бюро и распахнула дверь.

Анна обнаружила Элизабет лежащей на отполированном до блеска дощатом полу возле письменного стола. Она прижала руку ко лбу. Ее глаза покраснели. Под глазами виднелись темные круги, словно Элизабет несколько ночей не спала. На лице поблескивали капли пота. Должно быть, ее рвало: в комнате стоял кисловатый запах.

— Меня тошнит, Анна, — простонала Элизабет, увидев дочь. — У меня жар. — Она протянула к ней руки. — Только взгляни! — Элизабет провела ногтем по тыльной стороне ладони. Появилась отчетливая красная полоса, окаймленная двумя характерными желтыми линиями. — Я заболела. У меня жар. Помоги мне, Анна, пожалуйста, помоги! Я не хочу умирать!



Глава шестая


— Мария? Мария! — Лука, спотыкаясь, подбежал к двери своего дома, споткнулся и упал в нескольких шагах от порога, едва не ударившись головой о скамейку. Эта метка, что бы она значила? Он смутно припомнил, как мужчины нарисовали какой-то знак на двери. «Это зараженный дом, — пронеслось у него в голове. — Это зараженный дом, держитесь от него подальше». Вот что означал этот знак. Из носа снова текла кровь. Она часто текла с тех пор, как Лука заболел. К тому же ему было очень плохо. Его рвало уже несколько раз за сегодняшний день, и рвота оказалась угольно-черной, что напугало его до смерти.

— Мария! — еще раз закричал он.

Голос Луки ослабел, он напоминал жалобный, предсмертный писк мыши перед тем, как кошка перекусит ей шею. Лука приподнялся. Ему пришлось собраться с силами, чтобы встать на ноги. Голова гудела, словно череп вот-вот взорвется. В горле пересохло, глаза нестерпимо горели. Как бы широко он ни раскрывал их, все равно видел лишь размытые очертания.

«Что, если Мария упала и ей самой нужна помощь?» Беременность очень ограничивала ее возможности. Или ребенок уже родился? Лука даже этого не мог вспомнить. Зачем он выходил из дома? Куда собирался идти? Может, он хотел позвать на помощь? Наконец он, шатаясь, поднялся, но ем