Book: Ренегаты



Ренегаты

Сергей Волков

Ренегаты

Купить книгу "Ренегаты" Волков Сергей

Автор идеи С. Лукьяненко


© С. Лукьяненко, 2014

© С. Волков, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Пролог

На флагштоке у дозорной башни 42-й заставы колыхался черно-белый карантинный флаг. Это означало, что среди кочевников, пасущих стада байвалов у границ Сухих пустошей, снова были отмечены случаи холеры.

Боб и Кречет покинули заставу на рассвете, и дежурный, сержант Жора Гриценко, закрыл за ними громыхающую воротину из профнастила.

– Ох, ох, что ж я маленьким не сдох, – проворчал Кречет, закидывая АКМ за спину.

Боб улыбнулся – напарник всегда начинал патрулирование с этого присловья, это был своеобразный ритуал, как и камень, который надлежало положить на могилу Спенсера.

Солнце мутным оранжевым пятном висело над горбатыми холмами. На размазанных по небу «кошачьих хвостах» еще были заметны розовые отблески зари.

– Ветер будет, – сказал Боб.

– Это на Земле цирусы радианусы к смене погоды, – удивил его познаниями в аэрологии Кречет. – А здесь это просто облака. Камень нашел?

Боб заозирался в поисках какого-нибудь булыжника. На 42-й заставе уже несколько лет бытовал обычай – перед патрулированием погранцы делали небольшой крюк к Одинокому холму и клали на могилу контра по имени Спенсер камень. Как говаривал заместитель начальника заставы капитан Мамай: «Чтобы не вылез».

Спенсер умер нехорошо. До своей кончины он считался одним из самых фартовых контрабандистов во всем Южном Сургане, носил неофициальное звание Короля Пустошей и не раз оставлял пограничников с носом. Поговаривали, что это именно он изобрел схему с гонцами, когда вышедшие из Портала контрабандисты делились на две группы. Одна, та, что с товаром, пряталась в схроне или каком-то укромном месте, а вторая выполняла отвлекающий маневр, уводя преследователей в сторону, и в последний момент уходила обратно на Землю. Тем временем к первой группе высылался гонец – мобильные телефоны в Центруме жили не долго, начиная «течь» через пару-тройку часов, вышек не было, да и с радиосвязью имелись большие затруднения. Передать сообщение на расстояние свыше трех десятков километров было весьма проблемно, и в дело вступали гонцы. Они сообщали коллегам с товаром, что путь свободен, и те делали свое черное дело.

Но сколь веревочке ни виться – все равно конец придет. Спенсер попался по-глупому – вышел из Портала прямо на усиленный патруль. Куда он ходил, в какой из миров, так и осталось загадкой; говорить Король Пустошей уже не мог и только шипел и плевался. Тело его крутили судороги, кожа посинела, кулаки были сжаты с такой силой, что ногти прободили кожу на ладонях, и пальцы покрывала запекшаяся кровь.

Патруль дотащил Спенсера до заставы, получил нагоняй все от того же Мамая, который быстренько организовал изолятор и велел всем молиться, чтобы зараза, убивавшая Спенсера, не перекинулась на остальных.

Начальник заставы майор Филимонов в тот момент был в командировке и вернулся через несколько дней. Он застал на 42-й всеобщие разброд и шатание: личный состав был бледен, немного пьян и дико напуган.

Мамай, человек бывалый, циничный – и в общем-то большая сволочь, – заикаясь, доложил командиру, что известный контрабандист Король Пустошей Спенсер умер два дня назад от неизвестной болезни в переоборудованном под изолятор хозблоке, а когда его закопали у Одинокого холма, вылез из могилы и пришел ночью на заставу.

– На ч-четвереньках, как с-собака, – пояснил Мамай.

Филимонов, понятное дело, решил, что в его отсутствие пограничники перепились настоянной на дурь-траве самогонки, страшно разорался, пообещал законопатить всех на губу на месяц, сорвал с Мамая нашивки и тряс у его носа пистолетом.

Тогда Мамай дрожащими руками открыл дверь хозблока, и начальник заставы увидел то, что раньше было Спенсером, – покрытое пылью и грязью существо, скребущее пальцами землю. Сквозь спутанные волосы на Филимонова взглянули синие глаза без зрачков. Пистолет у командира 42-й заставы был хороший, «козырный», как говорили пограничники, – наградной двенадцатизарядный «зиг-зауэр». Поскольку он уже находился в руке, Филимонов не задумываясь высадил в Спенсера, вернее, в то, что было когда-то Спенсером, всю обойму.

Дергающееся тело замотали в брезент и снова зарыли у Одинокого холма, углубив могилу на два метра. На всякий случай на земляной холмик навалили валун величиной с двухкамерный холодильник и поставили рядом стационарный пост.

Спенсер вылезал еще дважды. Он успокоился только после того, как Мамай отрубил пожарным топором ему все конечности и голову. Филимонов под страхом смерти запретил своим погранцам рассказывать об этой истории, справедливо полагая, что первая же комиссия из Главного Штаба Пограничной Стражи отправит всех в долговременный карантин или вообще сожжет личный состав вместе с постройками – от греха.

Боб попал на заставу уже после этих веселых событий и первые две недели до посвящения никак не мог понять, зачем патрульные перед выходом в степь заходят к Одинокому холму и добавляют к высокой, выше человеческого роста, куче камней все новые и новые булыганы.

– О, нашел! – обрадовался Боб, углядев за кустиками бесцветника плоский окатыш.

– И мне там пошукай чего-нибудь, – буркнул Кречет. – Нога болит по кустам скакать.

Если у Кречета было плохое настроение, то у него обязательно болела нога, рука, спина или еще что-нибудь. А поскольку плохое настроение случалось с напарником Боба чаще, чем холера у кочевников, Кречет все время жаловался на здоровье. Здоровым он становился только в экстремальных ситуациях и тут уж давал стране угля, мелкого в силу худощавого телосложения, но много по причине взрывного темперамента.

К могиле подошли спустя полчаса.

– Спи спокойно, Спенсер, хоть ты и сука! – торжественно сказал Кречет и бросил свой камень. – Чтоб ты больше никогда не вылез.

Боб последовал его примеру и покосился на ряд глинистых холмиков справа. Там были похоронены безвестные по большей части контрабандисты, оказавшие сопротивление патрулю. Возможно, не все эти люди на самом деле были преступниками, но законы Пограничья не делали различий между теми, кто тащил товар через пустоши, и теми, кто просто не выполнил требования патруля и вовремя не поднял руки.

Своих мертвецов 42-я застава хоронила за забором, у Трех камней. Там тоже набралось с десяток крестов и самодельных обелисков, украшенных корявыми эпитафиями, высеченными в ноздреватом песчанике: «Спи спокойно, брат, мы отомстили за тебя».

– Ну, пошли, что ли, – сказал Кречет и первым зашагал вверх по склону. Под подошвами его коротких пыльных сапог скрипел щебень. Боб поправил карабин и двинулся следом. В такт шагам во фляге побулькивала вода.

– Достал ты уже с этим бульканьем, – беззлобно сообщил Бобу Кречет минут пять спустя.

Боб не ответил. Для него отхлебнуть перед выходом глоток из наполненной фляги было личным, секретным ритуалом, о котором он никому не рассказывал.

Когда Одинокий холм скрылся из виду, Кречет остановился и достал бинокль. Патруль подошел к первой «контрольке» – месту, где была высока вероятность открытия Порталов с Земли. Всего таких «контролек» на маршруте было пять: здесь, у Мертвого ручья, потом в Длинной балке, далее – у Оградок, на Глине и у Козьего брода.

Приложив старенький «Фотон» производства Казанского оптико-механического завода к глазам, Кречет несколько минут обозревал окрестности, потом сплюнул в сторону и бросил:

– Чисто. Айда полосы глянем – и дальше.

Контрольно-следовыми полосами пограничники ограждали зоны, в которых открывались Порталы. Програбленная земля в безводных пустошах хорошо сохраняла следы, и опытный глаз мог без труда определить, кто здесь прошел, когда и каким составом.

Рутинная работа патрульного всегда настраивала Боба на философский лад. Шагая в пяти шагах справа сзади от Кречета, он из-под козырька выцветшего уже кепи оглядывал чуть подрагивающие в мареве разгорающегося дня пологие спины холмов, похожие на горбы ушедших в землю верблюдов, гонял во рту вязкую слюну и думал, что жизнь любого человека, где бы он ни жил и чем бы ни занимался, похожа на патрульный рейд от «контрольки» до «контрольки». Роддом – детсад – школа – институт – это если в башке сало есть, а дальше: работа – пенсия – и холмик с обелиском и эпитафией: «Спи спокойно, брат…»

Длинная балка тоже не преподнесла никаких сюрпризов. Солнце поднялось к зениту. Стало жарко, со стороны далеких Ржавых болот потянул душный, противный ветерок. Кусты бесцветника и ломаки затрепетали, сухая трава прилегла к земле.

– Я же говорил – ветер будет, – сказал Боб.

– Обед, – невпопад отозвался Кречет и скинул рюкзак на камни у выхода из балки. – Десять минут.

Боб усмехнулся про себя. Кречет попал в пограничники прямо из армии, где возглавлял отдельный взвод охраны, и вытравить из него привычку командовать было так же невозможно, как сточить вручную заводской номер с АКМ.

Разложив немудреную снедь на относительно чистой тряпице, Боб вскрыл штык-ножом две банки тушеной свинины, протянул одну Кречету.

– Ну, дай Бог, чтоб без ботулизма, – вздохнул напарник и застучал ложкой.

Ботулизм был проклятием 42-й заставы. Обычные земные консервы в жарком климате Южного Сургана портились быстро, свежак подвозили редко, а чтобы хорошенько прогреть тушенку, нужно было тащить на себе приличный запас дров – в пустошах костер развести было не из чего. Филимонов ругался, стращал патрульных суровыми наказаниями, но в итоге смирился с тем, что раз в месяц кто-нибудь из его бойцов валялся в изоляторе, мучаясь животом.

Слово «мучаясь» вообще очень точно характеризовало все, что было связано с 42-й заставой.

– Добро пожаловать в ад, – с мрачной гордостью приветствовали новичков старожилы, а во время обязательного посвящения, когда неофит жрал песок с пустошей и запивал его спиртом, орали хором:

– Пей до дна, чтоб не кровь!

При этом 42-я застава, расположенная на самой границе Сургана, между Ржавыми болотами и Сухой пустошью, имела в Штабе Пограничной Стражи репутацию «заставы, на которой никогда ничего не случается». В самом деле, за исключением истории со Спенсером тут не происходило ничего примечательного – ни прорывов кочевников, ни нападений бандитов, ни попыток проноса крупных партий нелегального товара.

И тем не менее на 42-й была самая высокая смертность и одни из самых тяжелых условий службы во всем Пограничном корпусе. Неудивительно, что большинство людей попадали сюда не по своей воле. Это было место для «залетчиков», штрафников и новичков, только начинающих тянуть пограничную лямку. Считалось, что стажер, прошедший 42-ю, мог претендовать на лычки сержанта и нормальную, спокойную службу где-нибудь в Цаде или Клондале.

– Ну все, пошли. – Кречет сунул опустевшую банку под клапан рюкзака, дожевал галету и поднялся. – После Глины еще перекусим.

Боб отхлебнул из фляги и тоже убрал свою банку в рюкзак. На заставе из них мастерили пепельницы, дымокурки против москитов, налетавших по осени, масляные лампы и прочие необходимые в хозяйстве штуки, и поэтому патрульные всегда приносили опустевшие жестянки из рейда обратно.

Повернув у Оградок, местного Стоунхенджа, где неведомые предки нынешних обитателей Центрума вертикально взгромоздили на вершине расползшегося холма два десятка каменных глыб, патрульные двинулись через ровную как стол пустошь к Глине. Так называлась долина высохшей черт-те знает когда безымянной реки. Глинистое дно ее растрескалось – Боб припомнил, что в Средней Азии подобные места именуются «такыр», – вот и получилась Глина. Ходить по кофейного цвета многогранникам с завернувшимися краями было удобно, если бы не одно «но» – под подошвами сапог они крошились, превращаясь даже не в пыль, а в какой-то коричневый порошок. В ветреный, вот как сегодня, день этот порошок лез всюду, мешая дышать и раздражая слизистую глаз.

Не доходя до Глины метров двести, Кречет достал из кармана серый платок и замотал лицо. Боб воспользовался одноразовой медицинской маской, когда-то бывшей нежно-зеленого цвета, а ныне грязной, как портянка. Маска плохо защищала от пыли, но выбирать не приходилось – свой шикарный платок-арафатку Боб вчера проиграл в блэкджек каптеру Вьюну, хитрому малому с маслеными глазками профессионального барыги.

– Хоть бы мужики сегодня байвала подстрелили, – мечтательно прошамкал из-под платка Кречет. – Мяска свеженького охота. Убоинки…

– То-н-н-н-н! – раскатилось над долиной мертвой реки. Звук был сильным, мощным и лился, казалось, отовсюду, словно звучало само небо.

– Это чё такое? – растерянно спросил Боб, испуганно озираясь по сторонам.

– Ложись! – зашипел Кречет, сдергивая с себя автомат. – Быстрее!

Рухнув в пыль рядом с напарником, Боб стянул с лица маску – все одно толку от нее никакого – и прохрипел:

– Да чё происходит-то?

– Ангелы небесные идут, – непонятно и очень зло ответил Кречет и почему-то посмотрел вверх. Автомат он даже не снял с предохранителя.

– Ангелы?

– Молчи и не шевелись.

Боб послушно замер, он уже давно понял, что в пустошах вот такое автоматическое послушание в большинстве случаев может спасти тебе жизнь.

Какое-то время ничего не происходило. Тихо подвывал ветерок среди камней. Потом из-за бугра, когда-то бывшего берегом реки, выбежала шестиногая ящерица. Она наткнулась на людей, в панике вздыбила на спине желтые чешуйки и бросилась на тощих лапах прочь через такыр, оставляя за собой пыльный шлейф, быстро размываемый ветром.

– Вот он, гад… – прошептал Кречет. Он добавил еще что-то, но слова утонули в новых звуках, раскатившихся окрест.

Это была, без сомнения, музыка, но музыка дьявольская, жуткая. Боб подумал, что так должен звучать орган, по клавишам которого скачут черти.

В полуденном небе над их головами вспыхнула звезда – и начала медленно опускаться. Боб почувствовал, как у него вспотели ладони. Он не был бесстрашным героем и вообще подозревал, что таких людей не бывает. Во время службы в армии, во время кратких скитаний по Центруму, куда его занесло случайно, во время учебы в Пограничной школе, и тут, на 42-й заставе во время стажировки, ему не раз приходилось сталкиваться с опасностью, однако страх, возникающий в человеке, лежащем под пулями контрабандистов, – это обычный, простой страх, который легко объяснить и с которым можно справиться.

Сейчас же Боба охватил настоящий ужас. Он перестал контролировать себя, понимать, где находится. Хотелось только одного – стать крохотным, незаметным, забиться в какую-нибудь щель…

Сияющая звезда опускалась все ниже и ниже. Сатанинский хорал гремел над мертвой рекой. Собрав остатки воли, Боб сжал исцарапанное цевье карабина, пальцы ухватились за теплую шишечку затвора.

– Не дури! – зарычал Кречет, пригибая ствол к земле. – Он, падла, молниями хреначит на километр! Лежи! Не смотри туда! Не смотри, сука, убью!!!

Боб уткнулся носом в кофейную пыль, вдохнул, закашлялся, открыл рот, как рыба, выброшенная на берег. В горле сразу же запершило, он попытался сплюнуть, задохнулся и, повернув голову, все же бросил взгляд на русло реки.

Там, примерно в трехстах метрах от того места, где лежали они с Кречетом, в воздухе висело нестерпимое сияние, словно зажглось второе солнце. Орган звучал непрерывно; казалось, что трубный глас взметает пыль, пригибает к земле кусты.

А еще Боб заметил странный призрачный ореол метров десяти в диаметре, вдруг возникший прямо под сиянием, и человеческую фигурку, пытающуюся подняться на ноги. Человек был гол, его шатало.

– Опусти глаза, баран! – взвыл сквозь зубы Кречет.

Боб отвернулся.

Так они пролежали не меньше десяти минут, после чего звуки небесного органа начали удаляться, однако Кречет зашевелился и встал на ноги только после того, как все окончательно стихло.

– Что это… было? – прошептал Боб, попытался подняться, но не смог с первого раза – ногу свело судорогой. Наконец кое-как он выпрямился и встал рядом с напарником.

– Да хрен его знает, – мрачно буркнул Кречет. – Пацаны с заставы прозвали эту дрянь «Поющим Призраком». Она редко бывает, я второй раз всего вижу.

Кречет помолчал, посмотрел исподлобья на Боба и вдруг резко выбросил сжатую в кулак руку. Боб получил удар в челюсть, попятился и сел.

– Сам знаешь, за что, – буркнул Кречет, предвосхищая вопрос. – Еще раз не выполнишь приказ, скажу Мамаю, чтобы снял тебя с патруля. Будешь вечным дежурным.

– Я там человека видел… – как бы оправдываясь, сказал Боб. – Голого.

– Забудь, – отрезал Кречет. – Это пустоши. Это Центрум. Делай то, что должен, и… и все. Понял?

Боб кивнул, закинул карабин на плечо и пошел за напарником, спускавшимся в речную долину.



Часть первая

Гонец

Глава первая

Вообще-то путей в Центрум много. Наверное, миллионы, а может быть, и миллиарды. Слыхал я от одного контра, что, в сущности, каждый человек, каждый землянин – потенциальный проводник и способен открыть Портал. Вранье, наверное, хотя я вот до тридцати лет жил себе спокойно, поживал, ни о каком Центруме понятия не имел и о том, что я проводник, – тоже.

Про «жил спокойно» – это для красного словца, помотало меня на самом деле, как «КамАЗ» по ухабам. Как там у Трофима? «Друзья мои в начальниках, а мне не повезло. Который год скитаюсь с автоматом», но это не суть. Главное – однажды я открыл Портал и оказался здесь. Чуть с ума не сошел вначале, еле выбрался, а потом уже пошло-поехало…

Говорят, раньше, лет двадцать назад, погранцы лютовали по-взрослому. Чуть чего – хлоп в лоб, и тапки в угол. Теперь некогда грозное и неприступное Пограничье стало похоже на сито-решето – «заходи, кто хочешь, бери, что хочешь». Правда, желающих в последнее время сильно поубавилось, и дело тут вовсе не в мифических минных полях, замаскированных системах слежения, датчиках движения и безжалостных патрулях, палящих во все живое. Как любит говорить Жора Полторыпятки, «дурнив нема». Нема – в том смысле, что «не осталось».

Полторыпятки – мой первый и единственный напарник. Пока ему не отстрелили полстопы, мы ходили в Центрум вдвоем, таская товар и переправляя людей. Теперь Жорка – мой агент. Он находит клиента, получает заказ, подписывает контракт и берет деньги, которые мы делим пятьдесят на пятьдесят. Я выполняю всю остальную работу. Это честно. На самом деле в бизнесе я ни хрена не понимаю, зато умею ходить туда, куда другие не пойдут никогда.

На моей памяти Центрум навечно успокоил столько любителей поживиться на дармовщинку, столько романтиков с учеными степенями, столько лихих парней, не боявшихся ни бога, ни черта, что хватило бы, чтобы укомплектовать целую пехотную дивизию. Он принял их, закружил, заморочил – и схарчил, не оставив даже костей.

И, похоже, удовлетворенный этой жертвенной гекатомбой, успокоился. Канули в Лету грандиозные битвы с аборигенами, жестокие войны контры за сферы влияния, остались в прошлом, стали легендами походы в чужие миры, бешеные заработки, дерзкие рейды к городам под носом у погранцов, прорывы орд кочевников и масштабные военные операции.

Как сказал один из наших недавних заказчиков, профессор в погонах по фамилии Кнопп: «Похоже, тут наступил “статус кво”».

Центрум действительно притих, но зуб даю – это затишье перед бурей. Сидят в мрачных оннельских лесах люди Старца, ведут свою неприметную войну с Клондалом джавальские бандиты, гоняют по ржавым рельсам поезда железнодорожники, звенит сталью Сурган, поют на заре гимны давно забытым богам в Цаде, поднимаются на высокие башни и читают будущее по звездам в Лорее, пашут землю и пасут скот аламейцы, а в далеком Краймаре вечерами в трактирах финансовые воротилы подсчитывают барыши. Погранцы – и те увеличились числом.

Впрочем, это как раз странно – одиночек, уперто пытающихся выцедить из Центрума безбедную старость, сильно поубавилось, гонять, крышевать и обирать некого, а на профи вроде нас с Полторыпятки где сядешь, там и слезешь.

…Я открываю Портал еще до рассвета. Проводник я так себе, банальный мануальщик. «Третий сорт – не брак», как говорили во времена моего детства в стране, которой больше нет. Портал у меня нестабильный, маленький, проходить через него приходится на карачках. Пару раз было, что он схлопывался, и меня выкидывало обратно. Неприятное это, скажу вам откровенно, ощущение – лететь вверх ногами на асфальт. Но в этот раз все проходит гладко. В нос бьет сухой, горячий воздух пустошей. Ну «вот я и в Хопре…».

Теперь нужно двигаться максимально быстро. Я могу открыть Портал только в одно место Центрума, на краю Сухих пустошей. Когда-то тут был поселок или город, но теперь все засыпано песком, и ветер свистит среди мертвых руин.

Избегая улиц, на которых можно нарваться на патрули, задами выбираюсь к барханам, пересекаю низинку и меняю направление. Вот и граница поселка. Каменные столбы, опутанные отполированной песком проволокой, покосились, от дозорных башен остались похожие на гнилые зубы остовы, с которых свисают обрывки проводов. Все вокруг заросло пустынником, бесцветником и местной разновидностью саксаула. Как эти растения существуют в здешнем безводном климате, мне непонятно, но год от года заросли все гуще и гуще.

У края заброшенной дороги торчит гранитный валун, покрытый буро-зеленым лишайником. Это – мой ориентир, «путеводный камень». Определяюсь с направлением, встаю спиной к валуну лицом на север и иду строго по азимуту к холмам. Продравшись через густой саксаульник, выхожу прямо к ложбинке между холмами. Тут можно уже не прятаться – погранцы сюда не заходят, больно глухое место. Сажусь на сухую землю, проверяю, хорошо ли затянуты шнурки на кроссовках, надежно ли закрыты клапаны рюкзака. Вроде все в порядке. Теперь обязательный ритуал – десяток слов, которые нужно сказать, а иначе мазы не будет:

– Здравствуй, Центрум-батюшка. Не сердись, я ненадолго. Только до Ржавых болот – и обратно.

Привычка разговаривать вслух, когда я на маршруте, – от нее уже никуда не денешься. Конечно, я не столько говорю, сколько шепчу, бормочу под нос – шуметь на пустошах вредно для здоровья. Но идти молчком тоже невыносимо. Одиночество угнетает, одиночество порождает страх, а страх – это прямой путь к панике, к суетливости и в конечном итоге – к смерти.

Прохожу мимо вросшего в землю остова паровой машины. Эту железяку я знаю хорошо, она стоит тут столько, сколько я хожу в Центрум, и наверняка стояла до этого еще лет сто. Собственно, от некогда огромного механизма остался только пробитый во многих местах котел, кривая труба и похожие на лапы чугунного кузнечика шатуны. Все остальное кто-то зачем-то растащил – то ли на металлолом, то ли для неких неизвестных мне нужд.

Выхожу на заросший травой-ломакой холмик. Тусклое солнце поднимается на востоке, разбросав повсюду сиреневые тени. Впереди лежит широкая долина, далеко слева горбятся лысые холмы. У их подножия вьется незаметная отсюда тропа – там проходит патрульный маршрут пограничников. Туда мне не нужно ни под каким видом.

Справа тоже видны холмы, утонувшие в сизой дымке. Травы и кустов там мало, зато в избытке камней, торчащих из песка и сухой глины, словно взошедшие зубы дракона из старого мультика. Мой путь – как раз мимо этих зубов, на север.

Пустоши давно заброшены, и природа постепенно берет свое, отвоевывая у людей то, что когда-то принадлежало им безраздельно. Пахотные земли, дороги, поселения – все заносит равнодушный песок, а корни вездесущего пустынника дробят даже самый крепкий камень. Среди этой неприхотливой травы копошатся какие-то мелкие грызуны, в глинистых низинах я видел змей, ящериц и даже ежей, удивительно похожих на своих земных собратьев. Забавно – а вдруг звери тоже умеют открывать Порталы и путешествуют между мирами?

Улыбаюсь на ходу, но бдительности не теряю. Расслабляться нельзя. Вон высоко в небе кружат две птицы, стервятники. Они всегда сопровождают людей, зная, что где двуногие – там смерть, а где смерть, там есть чем поживиться.

Скорее всего за холмами идут погранцы, патруль. Надо поспешать, ни к чему им знать о моей секретной тропе. Неожиданно вижу над колючими головками пустынника пеструю бабочку из детства, кажется, такая зовется павлиний глаз. Бабочка – в Центруме! Ну не чудо ли?

Размышляя таким образом, наискосок пересекаю долину, обходя кусты и песчаные гривки. Чувствую – размяк, расслабился. Не жарко, дышится легко. Пустоши сегодня добрые. Вроде бы…

Или я добрый? Это, похоже, бабочка меня доконала. Нельзя в таком расположении духа на маршруте быть. Нельзя, но очень хочется, потому что наш постоянный контровский напряг – он реально давит. И каждый раз, возвращаясь с маршрута, приходится растворять напряг в нем. Ну, в этом, который ОН. Ну, С2Н5ОН. Спирт этиловый, ректифицированный, питьевой «Экстра». Полторыпятки такой ликер «Шасси» из него и вишневого варенья делает – амброзия просто. Потом, правда, два дня отходишь, но зато напряга как не бывало.

Задумавшись, пропускаю момент, когда настроение пустошей меняется. На солнце наползает длинное серое облако, стрекот кузнечиков в зарослях саксаулов стихает. В лицо бьет ветер, острый, как бритва, даль заплывает мерзковатой кисельной пеленой. Останавливаюсь. Сердце сжимается от неожиданно нахлынувшего предчувствия беды.

– Все, Гонец, курорт закончился…

И тут до меня доносится жуткий протяжный вой…

Руки сами собой выполняют привычные действия – «сучок» на грудь, флажок предохранителя вниз. Передергиваю затвор и, пригнувшись, боком, по-крабьи, добираюсь до растрескавшихся камней на склоне холма. Какое-никакое, а укрытие.

В трех десятках метров впереди внизу – что-то вроде оазиса. Там протекает говорливый ручеек, берущий начало в холмах. Вода чистая, можно чайку попить, если время есть. Но мне сейчас, понятное дело, не до чаепитий.

Штук двадцать низкорослых сосен с искуроченными стволами похожи на кости огромных животных, воткнутых в землю и обросших ветками. Ветки покрыты пылью и кажутся седыми. Считается, что сосна – романтический символ. Не знаю, не знаю… По мне, так весьма неприятное, кладбищенское дерево.

Вой больше не повторяется. Что за твари шарятся в оазисе? На окраинах Сухих пустошей давно не видели крупных хищников, но, похоже, спокойные времена закончились.

Выждав минут пять, двигаюсь вниз по склону, держа автомат наготове. АКС-74У, то бишь «автомат Калашникова складной укороченный образца 1974 года», оружие простое и надежное, не раз выручал меня в подобных случаях. Конечно, он не сравнится по точности и дальности стрельбы не то что с каким-нибудь навороченным FN-2000, но даже и со своим прародителем АКС-74, но семьсот выстрелов в минуту плюс высокая кучность на малых дистанциях спасали меня в трудных ситуациях, а большего и не требуется. «Сучок», как называют АКС-74У наши военные, – оружие непритязательное, надежное, легкое и компактное. Как раз то, что нужно гонцу на пустошах.

В рощице слышится треск веток. Бормочу:

– Мама дорогая, куда ж я лезу-то? – и продолжаю движение.

Беда в том, что просто свалить по-тихому я не могу. Чтобы обойти рощу, мне придется выйти на открытое место, и там я буду как на ладони. Если в роще стая саблезубых псов или парочка местных гепардов, больше, правда, похожих на гигантских кошек-сфинксов, мы зовем их пардусами, они догонят меня и порвут на ленточки. А среди деревьев шансов гораздо больше – хищникам будет трудно маневрировать. Кроме того, я крепко надеюсь, что зверь в роще один и это не гепард, не, упаси господи, пустошный лев или бешеный байвал, а банальный старый и больной саблезубый пес, забредший сюда умирать.

Интуиция для контра – второй разум. Без хорошей «чуйки» в Центруме не выжить. Так вот, моя «чуйка» подсказывает – надо идти вперед, в рощу, все будет нормально. Не хорошо, хорошо на пустошах не бывает, но – нормально. Этого вполне достаточно.

Стараясь не поскользнуться на песчаном склоне, мелкими шажками спускаюсь к ручью. Снова слышится треск веток, недовольное ворчание, переходящее в рык. Порыв ветра качает верхушки сосен, свистит средь пыльной хвои. И вдруг впереди между серыми стволами проносится какая-то горбатая тень.

Палец елозит по спусковому крючку, но я не стреляю – слишком далеко. Так и не опознанная мною тварь проламывается сквозь подлесок и удаляется вверх по склону. Вскоре шум стихает, и наступает тишина.

Уф-ф, пронесло.

– Это она мой запах учуяла, – сообщаю я пустошам, спускаясь к ручью. – Ветер, собака, направление переменил – вот и…

Осекаюсь на полуслове. Чуть выше по течению между ветками темнеет какое-то пятно. Секунду спустя понимаю какое.

Труп. Тело. Покойник. Мертвец. И сразу становится ясно, как тут очутился зверь. Его привлек запах гниющей, разлагающейся плоти. Говорят, те же саблезубые псы чуют мертвечину за многие километры. Пованивает и в самом деле сильно; похоже, труп обосновался тут уже давно. На всякий случай озираюсь, прислушиваюсь – вроде тихо.

Раздвигая коротким столом ветки, подхожу ближе. Покойник лежит лицом вниз, практически в воде. Правая рука вытянута вперед. Посиневшие пальцы сжали мокрый корень. Воняет просто невыносимо – я натягиваю на лицо шейный платок, подхожу ближе.

От сладковатого запаха смерти начинает подташнивать. Не смертельно, но неприятно. Прежде чем осмотреть труп, прохожу вверх по ручью, вглядываясь в поросшие повядшей осокой берега. В одном месте на небольшом глинистом плесике вижу оплывший отпечаток рубчатой подошвы. Я никудышный следопыт, куда мне до Полторыпятки или, скажем, Шептуна, но тут все яснее ясного – погибший пришел с северо-востока, со стороны холмов. Он спустился в ложбину, возможно, попил воды, отдохнул вот тут, у упавшей сосны, переобулся, подлечился – в траве валяются грязная портянка и использованная бумажная упаковка от стерильного бинта, – потом встал, сделал пять-шесть шагов…

И умер.

От чего, почему? Это в общем-то не мое дело. Совсем не мое. Но из уважения к чужой смерти – и своей жизни – я возвращаюсь к покойнику, чтобы осмотреть его. На парне очень грязный и поношенный городской камуфляж и армейская разгрузка. Но рюкзак гражданский, дешевое китайское барахло, такими пользуются многие новички. И ботинки тоже обычные, кожаные туристические башмаки, жесткие и неудобные.

Почему этот парень так странно экипирован? Боюсь, этот вопрос останется без ответа, как и множество других.

По грязному рукаву мертвеца ползет улитка. На всякий случай оглядевшись, опускаюсь рядом с трупом на корточки и начинаю расстегивать клапан рюкзака. Я не мародер, но бросить добро рука не поднимается. Так, что тут у нас? Сверху лежит серый свитер крупной вязки, под ним пушистые шерстяные носки, брезентовый мешочек…

Вязкая, пузырящаяся масса ползет наружу, в нос бьет резкий химический запах, перебивающий трупную вонь. Я отскакиваю от мертвеца, вытираю руку о траву, ворчу:

– Вот дурень-то!

Теперь кое-что проясняется. Новичок-контра, чей хладный труп лежит сейчас передо мной, припер с Земли на собственном горбу какую-то запрещенную в Центруме дрянь. Припер прямо так, без защитного контейнера. Она, эта дрянь, его и убила. Любая пластмасса в местном воздухе разлагается быстро, и некоторые ее виды выделяют при этом ядовитые вещества. Парень нес свою смерть за плечами, и вот печальный итог – мементо мори. Не в смысле «помни о смерти», а в смысле – «моментально в морг».

Само собой, лезть второй раз в рюкзак к этому недотепе я не собираюсь. Хоронить его времени нет, у меня график. На всякий случай запоминаю место, чтобы на обратном пути постараться обойти стороной, и решительно перешагиваю ручей. Мне пора двигаться дальше, до точки назначения еще топать и топать. Хватит загадок, время не ждет. Спи спокойно, брат контра, хоть ты и дурак. Мне пора.

Почему-то считается, что быть контрабандистом – это увлекательно и романтично.

В океане пути не находят суда.

Затянулись дождем Пиренеи и Анды.

Нам такая собачья погода

Подходит как никогда.

Мы везем контрабанду.

Мы везем контрабанду…

А на деле вся эта романтика – вон она, лежит в крохотном оазисе посередь Сухих пустошей мордой в ручей и воняет.

Наверху стягиваю платок, с наслаждением вдыхаю свежий воздух. Трупный смрад еще долго будет преследовать меня, но это мелочи, на которые в Центруме не обращаешь внимания.

Снова вижу бабочку – павлиний глаз беззаботно порхает в паре шагов от меня, садится на ветку сосны, складывает крылья. И я неожиданно ловлю себя на том, что очень хочу прихлопнуть бабочку, смять, раздавить ее радужные крылья…

* * *

Холмы высятся справа, словно спины исполинских животных, вросших в землю. Шло куда-то стадо бурых верблюдов да завязло в грунте – одни горбы наружу торчат, трава-шерсть колышется на ветру.

Солнце поднялось выше, припекает. Становится жарковато. Сейчас бы стянуть комбез, позагорать, раскинувшись на песочке, но… пустоши есть пустоши. Они хитры, коварны и непредсказуемы. И наносят удар именно тогда, когда человек этого не ждет. Поэтому здесь всегда нужно вести себя от противного. Делать не то, что хочется, а то, чего не хочется ни в коем случае. Ну или если коротко – расслабляться на пустошах категорически нельзя. Вредно для здоровья. Впрочем, я напоминаю себе об этом уже в десятый, кажется, раз.

Это все, конечно, в теории. А на практике человек не может все время быть сжатым, как пружина. Не получается. Мы все верим в лучшее, всегда и везде. Даже пробираясь через Ржавые болота, даже угодив на опушку Поющего леса. И поэтому гибнем. Безымянные могилы контры, разбросанные по всему Центруму, – это не просто памятники тем, кто упокоился в здешней земле, это еще и напоминание живым: «И мы были как вы, и вы будете как мы. Не расслабляйтесь, ребята».



Однако выбил меня из колеи этот труп в ручье. Философия всякая в голову лезет. Да еще запах… Я вроде далеко отошел от мрачноватой рощицы, а все равно ощущаю сладковато-приторный запашок. Говорят, что человек способен распознавать около тысячи различных ароматов на расстоянии до полутора километров, а вот волк чует до ста тысяч оттенков запахов и может почувствовать их за пятнадцать километров. Еще говорят, что саблезубые псы – потомки земных волков, у которых все изначальные волчьи способности стали еще более развитыми. Трупная вонь для них – это запах добычи.

Есть такая народная мудрость – не звать беду по имени. Я в своих походных размышлениях вслух ею пренебрегаю и спохватываюсь слишком поздно.

В седловине между холмами колышутся высокие соцветия бесцветника, мотаются туда-сюда под усилившимся ветром, и вдруг из зарослей наперерез мне на пустошь выносится поджарое серо-бурое тело. Прижатые уши, оскаленная пасть с длинными клыками, маленькие сверкающие глазки, полные яростной злобы, – саблезубый пес, коротко взрыкивая, проносится в нескольких шагах от меня и разворачивается для атаки.

Автомат уже в руках. Откидываю приклад, веду ствол следом за мечущимся зверем. Бить эту тварь надо издали, не менее чем с десяти шагов. Если пес успевает прыгнуть, человеку редко удается увернуться, а клыки у зверя – как кинжалы, и атакует он всегда, как пишут в протоколах осмотра места убийства, «в область лица и шеи». Я видел нескольких людей, лица которых исполосованы жуткими шрамами, с ними не под силу справиться ни одному пластическому хирургу. Острые клыки псов срезают кожу, мясо и мышцы не хуже скальпеля, оставляя голую кость, а токсины и трупный яд, содержащиеся в слюне, отравляют весь организм и очень долго не дают ране зажить.

Стараясь не упустить зверя из виду, быстро оглядываюсь. Саблезубые псы обычно охотятся стаями, на худой конец – парами, это всем известно. Раньше они нападали по очереди – сперва самка, потом самец, который как бы уступал подруге право первой крови. Но двуногие прямоходящие на пустошах быстро дали зверью понять, что поодиночке их бить легче, и в последнее время псы начали применять новую тактику – теперь они атакуют жертву одновременно с двух сторон. Полторыпятки утверждает, что эти твари прогрессируют, учатся, и недалек тот день, когда они поднимутся на задние лапы. Впрочем, после трех стаканов ликера «Шасси» можно задвинуть и не такое.

Второй пес появляется на выжженном склоне и по прямой несется ко мне, не тратя времени на закладывание ритуальных виражей. Быстро поворачиваюсь, приседаю на одно колено и жму на спуск. «Сучок» гавкает, летят, поблескивая на солнце, гильзы. Псина совершает прыжок в сторону, уходя с линии огня. Краем глаза замечаю, что первый зверь тоже бросается в атаку. Теперь уже мне нужно уйти из зоны возможного поражения. Отбегаю в сторону, даю короткую очередь. Первый пес взвизгивает – я попал, попал! Сквозь серую шерсть на боку проступает темное пятно. Но торжествовать рано – у этих существ пониженный болевой порог.

Закинув автомат за спину, изо всех сил бегу по длинной дуге к холмам. В голове возникает запоздалая мысль – надо было идти верхом. Там я, конечно, был бы на виду, но и опасность заметил бы издали.

Твари рычат за спиной, дробный топот лап приближается. Моя главная задача сейчас – свести их вместе, не дать им нападать с двух сторон.

Поворачиваюсь. Псы бегут бок о бок. Нас разделяет метров двадцать. Стреляю навскидку, автомат бьется в руках, ствол уводит вверх влево, и я ожидаемо промахиваюсь. Попадать из «калаша» без прицеливания – настоящее искусство, которым владеют немногие стрелки с реальным опытом боевых действий. Увы, я не вхожу в их число. То есть с опытом все нормально, а вот с попаданием… У меня неплохо получается поражать цели в спокойной обстановке, когда есть возможность задержать дыхание, выцелить, прочувствовать момент выстрела. А когда пульс зашкаливает за сто двадцать, «сучок» ходуном ходит в руках и глаза заливает пот, толку от меня немного. Пули уходят в молоко. Псы прыгают практически одновременно. Бросаюсь в сторону, слышу разочарованный вой и карабкаюсь по склону, свободной рукой хватаясь за жесткие стебли травы, но быстро понимаю, что так мне от зверья не уйти – они сильнее и проворнее.

Начинается смертельно опасная игра – я зигзагами бегу вдоль холмов, оборачиваюсь, стреляю и снова бегу. Псы преследуют меня, сокращая расстояние. Если описать положение фразой из какого-нибудь боевика, то я нахожусь «на волосок от гибели». Или даже ближе.

Еще одна остановка, очередь, бросок в сторону. Звери рычат совсем рядом, их мускулистые лапы взрывают песок. Отстегиваю рожок, переворачиваю – у меня, как и у многих контров, запасной примотан изолентой к основному, – вставляю, но передернуть затвор не успеваю. Раненная мною собака прыгает, я уклоняюсь, цепляюсь ногой за какую-то кочку и кубарем качусь вниз, вцепившись в автомат и крича не столько от боли, сколько от ужаса.

Темный зев пещеры открывается неожиданно. При ближайшем рассмотрении она оказывается искусственного происхождения. Эту чуть наклонную бетонную трубу проложили под холмами много десятилетий назад для того, чтобы талые и дождевые воды не скапливались с противоположной стороны холмистой гряды и на пахотных землях не возникло болото. Говорят, что когда-то, еще до катастрофы, отбросившей Центрум назад, на месте пустошей был благодатный край, густонаселенный и обеспечивавший зерном всю Аламею.

Саблезубые псы не любят подземелий, это всем известно. Все же батюшка Центрум благоволит ко мне. На четвереньках устремляюсь к трубе. Она почти наполовину занесена песком и глиной, но оставшегося пространства достаточно, чтобы туда мог протиснуться человек.

Как был на четвереньках, лезу в трубу. Свод покрыт липкой слизью. Руки и ноги вязнут во влажном грунте. Псы рычат совсем рядом. Поворачиваюсь на бок, вытягиваю из-под себя покрытый грязью автомат, направляю ствол на светлый полукруг входа. Будь у меня MP-5 или даже М-16, я бы трижды подумал, прежде чем пускать их в ход в таком состоянии. Но «калаш» тем и хорош, что с ним можно нырять хоть в грязевой вулкан – он будет стрелять.

Звери застыли напротив входа, злобно рыча. Ну, тут уж я не должен промахнуться. Ловлю в прорезь прицела тупую оскаленную морду…

Все же зверье, родившееся и выросшее на пустошах, намного сообразительнее своих земных собратьев. Как будто понимая, что являются сейчас прекрасными мишенями, и прежде чем я успеваю нажать на спусковой крючок, твари бросаются в разные стороны и исчезают.

Откидываюсь на осклизлую бетонную стенку, бормочу:

– Боец, пять минут отдыха, можно курить…

Глава вторая

На Венальд легли сырые осенние сумерки. Часы на башне городской ратуши пробили девять раз. В окнах домов загорелись огни, на перекрестках улиц фонарщики в серых мантиях позвякивали бидончиками с маслом, проверяя, заправлены ли фонари.

Небольшой локомобиль, устало отдуваясь и пыхтя, прокатил по Краймар-саттен и, заскрипев тормозами, осел на передние колеса у кованой ограды, отделяющей улицу от старинного парка.

В глубине, за деревьями, угадывался трехэтажный особняк с двумя башенками, выстроенный в неоимперском стиле. Ветер шелестел листвой и поворачивал на шпилях ажурные флюгера, изображавшие кузнеца с молотом и летящего филина.

Из локомобиля вышли несколько человек. Один, высокий, в плаще-крылатке, прихрамывая, двинулся к воротам, за которыми вытянулись в струнку привратники, показал бронзовый клубный жетон, отдал необходимые распоряжения и двинулся к особняку, а остальные выгрузили из багажного отделения локомобиля два длинных ящика и понесли следом.

На высоком крыльце особняка у прибывших еще раз проверили жетоны, после чего тяжелые двери из горного дуба распахнулись. В темном и гулком вестибюле, украшенном чугунными статуями Первого Кузнеца и древней богини Деллы, символа плодородия, гости остановились.

– Ждите! – бросил человек в крылатке своим спутникам, сбросил верхнюю одежду на руки лакею и двинулся по коридору в глубь здания.

* * *

Интерьер небольшого зала был выдержан в классическом стиле Старой эпохи – темное дерево, полированный камень, золотая драпировка на стенах и витражные стекла в окнах. Светильники были тоже традиционными – вместо свечей, масляных ламп и искровых люстр зал освещался стеклянными шарами, внутри которых кружились светящиеся бабочки.

За овальными столами, накрытыми достаточно скромно – легкие закуски, фрукты, лирморское сухое красное, – сидело не более двух десятков человек, в основном мужчины, облаченные в строгие костюмы; у многих головы покрывали традиционные краймарские парики с буклями.

Негромко переговариваясь, собравшиеся, казалось, чего-то ждали. Время от времени то один, то другой бросал короткие взгляды на двери и поглядывал на напольные часы, старинный хронометр в литом корпусе темной бронзы, показывающий не только часы и минуты, но и дни недели, времена года, фазы луны и периоды схода «Старой девы» – горного ветра ужасающий силы, трижды в холодные сезоны обрушивающегося на Краймар с вершин Северного хребта.

– Однако, почтенные, уже двенадцать минут десятого, – раздался чей-то хрипловатый голос. – Этот Ланг заставляет нас ждать. Кем он себя возомнил?

– Спокойнее, эрре Пирр, спокойнее, – несколько раздраженно откликнулся другой голос. – Давайте пока воздержимся от оценочных суждений…

Разговор прервался – послышались шаги, высокие двери бесшумно отворились, на пороге появился мажордом в шитой золотом ливрее. Высоко подняв двойной церемониальный спиртовой факел в форме бычьих рогов, он скрипучим голосом объявил:

– Почтенные эррен! Прошу приветствовать: эрре Тоттен нав Ланг!

Отступив в сторону, мажордом пропустил в зал невысокого мужчину в темном френче без знаков различия. На лацкане френча алела нашивка за ранение, левое плечо было украшено розеткой ордена Серебряной Звезды.

Тоттен нав Ланг, чуть прихрамывая, прошел в зал и, остановившись у крайнего стола, быстро, но внимательно окинул взглядом всех присутствующих. По-военному сдержанно кивнув, он пригладил короткие волосы, оперся о спинку стула и сказал:

– Прошу меня извинить за опоздание. Государственные дела, почтенные эррен.

– Да, да, эрре нав Ланг, мы в курсе, что вы не щадите себя, служа нашему любимому Краймару. – Один из мужчин, благообразный старик в парике и камзоле с позументом, поднялся и жестом пригласил вошедшего присесть. – Однако наше время, как известно, стоит дороже жизни, поэтому прошу вас: воздайте должное вину – и приступайте. Нам всем не терпится узнать, по какому поводу вы попросили наш клуб собраться на внеурочное заседание.

– Благодарю, эрре Солл, я не употребляю алкоголь, – сдержанно кивнул нав Ланг. – Если почтенных эррен это не оскорбит, я буду говорить стоя – мне после ранения тяжело сидеть. Хочу также напомнить о конфиденциальности нашей встречи – это необходимое условие. Теперь к делу, эррен: у меня плохие новости…

В зале закрытого клуба «Железная корона» собрался весь цвет финансовой и торговой элиты Краймара, а значит, и всего Центрума. Нав Ланг скользил взглядом по седым, лысым, украшенным париками головам мужчин и женщин, сидевших перед ним, а видел дымящие трубы заводов, лесные вырубки, пыльные зевы рудников, засеянные поля, товарные вагоны с углем и металлопрокатом, караваны контрабандистов, бредущие через пустыни и степи, лавки ростовщиков, офисы банков, тяжелые сейфовые двери – и золото, золото, золото…

В фамильные особняки и замки, принадлежащие этим людям, сходились нити управления гигантскими, но незримыми империями. На них работали сотни тысяч, а то и миллионы жителей Аламеи, Оннели, Джаваля, Хеленгара, Сургана и Клондала, причем многие – даже не подозревая об этом.

Рыбаки, вытягивающие сети в заливе Мазу, торговцы в Хартме, перепродающие пойманную рыбу купцам из Лореи, железнодорожники, замораживающие ее в передвижных холодильниках, продавцы в магазине в Гранце и покупатели, варящие рыбный суп с тепелем к празднику святого Расма, не знали, что все они – участники торговой схемы, созданной в далеком Краймаре эрре Тонгвилем, сухоньким старичком с запавшими глазами, меланхолично потягивающим сейчас лирморское из хрустального бокала.

Пограничники с какой-нибудь забытой всеми богами 42-й заставы, гниющие между Сухой пустошью и Ржавыми болотами, даже не подозревали, что полученный ими приказ не трогать контрабандистов, вышедших из Долины костей, в конечном итоге исходил не от их командира и даже не из Штаба Пограничной Стражи в Марине, а от сидящего неподалеку от эрре Тонгвиля толстяка с волосатыми пальцами, унизанными перстнями, эрре Горра, подмявшего под себя едва ли не половину всей нелегальной торговли Центрума.

Его сосед по столу эрре Пирр был главой империи ростовщиков; у него в должниках ходили члены королевских домов и премьер-министры. Краснолицый эрре Солл напрямую или через акционерные дома владел двумя третями всех железоделательных и сталелитейных заводов Центрума, а благообразная пожилая дама, сидящая рядом с ним, эррес Геллен, успешно приумножала капиталы доставшегося ей от предков банка «Стоффен зан Барр», о богатствах которого ходили легенды даже среди фермеров Белого кряжа.

Со всеми этими людьми нав Лангу было непросто говорить, но он очень хотел сделать так, чтобы они его услышали. Отставной офицер Центра специальных операций армии Краймара Тоттен нав Ланг, ныне возглавляющий политическую партию «Сияющие Вершины» в парламенте страны, ставил перед собой амбициозную задачу: ему нужно было, чтобы члены клуба «Железная корона» стали его единомышленниками.

Одернув френч, нав Ланг продолжил:

– Эррен, все вы знаете, что мы находимся на пороге глобального экономического кризиса…

– Мы уже добрых пятнадцать лет на этом пороге находимся, – фыркнул эрре Горра и кинул в рот виноградину.

– Попрошу не перебивать меня, – спокойно попросил нав Ланг. – Вы все получите возможность высказаться, когда я закончу. Так вот, ситуация складывается следующая: на фоне падения уровня жизни и даже обнищания населения в южных провинциях Центрума происходит рост недовольства населения политикой нынешних властей в этих регионах. Данные, полученные нами из Департамента Внешней Разведки, свидетельствуют, что в Джавале и Аламее социальное напряжение достигло того уровня, когда возможен бунт как отдельных областей, так и всех провинций.

– Ближе к делу, эрре нав Ланг! – попросил выступающего эрре Солл. – Пока вы озвучиваете всем известные факты.

– Да, безусловно, – кивнул нав Ланг. – И я позволю себе озвучить еще несколько из них: беспорядками на юге неминуемо воспользуются Сурган и Клондал, которые уже давно спорят друг с другом за право выступить в роли нового центра силы и восстановить единое государство на континенте.

– Пусть спорят, – засмеялся еще достаточно молодой эрре Морран, глава оружейного концерна «Морран, Штаф и Ги». – Чем скорее они вцепятся друг другу в глотки, тем лучше будет для нас, а значит, и для Краймара.

– Это все так, если бы не один нюанс. – Нав Ланг позволил себе изобразить намек на улыбку. – И здесь я перехожу к основной части своего выступления. Итак, почтенные эррен, в Генеральном Штабе Сургана разработан документ, получивший название «Доктрина Шаффора» – по имени Главнокомандующего вооруженными силами этого государства. Благодаря старым связям и отличной работе нашей разведки мне удалось ознакомиться с содержанием этого в высшей степени примечательного документа. В нем помимо прочего говорится о том, что захват ослабленных восстанием южных земель ни в коем случае нельзя рассматривать как основную цель вооруженных сил Сургана. Это будет лишь отвлекающий маневр, призванный ослабить внимание других развитых государств Центрума. Основной же удар будет нанесен по Клондалу, Цаду, Лорее и Хеленгару. Первоочередными задачами становится не массированное вторжение, а специальные диверсионные операции по захвату и уничтожению правительств и военного руководства указанных государств, а затем через границы поползут новейшие сурганские танки…

В зале стало шумно. Собравшиеся взволнованно переговаривались, кто-то наливал вина, чтобы «запить» новость. Над столами разнесся тенорок эррес Геллен:

– Какая, однако, ненасытная утроба у Сургана!

Эрре Солл постучал серебряной ложечкой по бокалу.

– Почтенные эррен, попрошу тишины. Мне кажется, что эрре нав Ланг сообщил нам далеко не все.

– Вы, как всегда, проницательны, почтенный эрре. – Нав Ланг изобразил полупоклон в сторону Солла. – Действительно, это не все. Специальные операции на территориях вышеупомянутых мною государств Сурган начнет только после того, как его вооруженные силы… вторгнутся в Краймар и произведут его захват.

Вскинув голову, нав Ланг посмотрел на кружащихся внутри одного из шаров светящихся бабочек. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как трепещут их хрупкие крылья.

– Но зачем? – наконец подал голос эрре Пирр. – Краймар не представляет опасности для Сургана! У нас маленькая армия…

– Золото, – просто ответил нав Ланг. – Векселя, акции. А главное – вы. Сургану нужны рычаги для экономического ослабления других государств. При этом официальные лица в Танголе не могут остановить поставки пшеницы из Оннели в Клондал, не могут оставить рабочих на заводах в Цаде без заработной платы, не могут потребовать у фермеров Аламеи срочных выплат займов. А вы – можете. Пока Сурган готовится к войне, пока маслобойни Габаха готовят из рапса топливо для их будущих танковых армад, строящихся, кстати, на ваших же заводах, вы будете душить экономики всех прочих стран Центрума.

– Ерунда! – громче, чем следовало, выкрикнул эрре Морран. Он вскочил, резким движением подраспустил узел традиционного горского бело-синего галстука. – Интересно, как они собираются нас заставить? Добрая половина оружейных фабрик Сургана производит стрелковое оружие по нашей лицензии и с нашими комплектующими! Да я просто…

– Боюсь, почтенный эрре Морран, вы не до конца осознали, – мягко произнес нав Ланг. – В день, когда «Доктрина Шаффора» будет принята к исполнению, все предприятия Сургана пройдут процедуру национализации. Это первое. Второе: у «доктрины» имеется несколько дополнений и секретных приложений, в которых максимально подробно изложено, как ее надлежит претворять в жизнь. Так вот: у захвата Краймара имеется идеологическое обоснование и четкий поэтапный план действий. В отношении вас, почтенные эррен, там сказано: «…в случае отказа сотрудничать использовать практику задержания близких родственников и применение методик воздействия через членов семей». Это, к слову, прием, которым часто пользуется «Вайбер», служба разведки Сургана. Я думаю, все здесь поняли, о чем идет речь?

И вновь в зале повисла тишина, на этот раз тяжелая и вязкая.

– Вы упомянули об идеологическом обосновании захвата Краймара, – чуть подрагивающим голосом сказал эрре Солл. – Думаю, не случайно. Давайте, почтенный эрре нав Ланг, добейте нас – что они там придумали?

Нав Ланг развел руками:

– Эррен, все просто: архивариусы и историки Сургана обнаружили в развалинах Линаума манускрипты тысячелетней давности, в которых указано, что в доимперский период Краймар и Сурган являлись одним государством, а их население – одним народом. Сурганцы всего лишь восстанавливают историческую справедливость.

– Скажите, почтенный эрре нав Ланг, а это правда? – тихо спросила эррес Геллен.

– Нет, – отрезал нав Ланг. – Это ложь. Наши историки уверены, что истина такова: исторически обитатели Сургана близки с оннельцами. Мы, краймарцы, пришли в эти места откуда-то с востока. Лингвисты утверждают, что в древнекраймарском и староаламейском есть немало похожих слов.

– То есть вы хотите сказать, что у нас и грязных аламейцев были общие предки?

– Именно так, почтенный эрре Пирр. Но это уже не относится к теме нашей сегодняшней встречи.

– Почтенный эрре нав Ланг. – Эрре Солл тяжело поднялся и вышел из-за стола. – Я так понимаю, вы пришли сюда не только для того, чтобы поведать нам эти воистину чрезвычайно важные и тревожные сведения, но и чтобы предложить что-то, что позволит избежать всех тех ужасов, о которых вы говорили, ведь так?

– Да, почтенный эрре Солл, я пришел не с пустыми руками. – Нав Ланг сделал несколько шагов к дверям, остановился и добавил: – Я хочу предложить уважаемым членам клуба свой проект отражения сурганской агрессии, но прежде чем я его озвучу, почтенные эррен, позвольте показать вам кое-что…

Отворив дверную створку, нав Ланг коротко бросил в полумрак коридора:

– Заносите!

Четверо крепких молодых людей в темной одежде полувоенного образца внесли в зал и поставили на пол два ящика, выкрашенных в неброский коричневый цвет. По приказу нав Ланга из одного была извлечена странная конструкция, чем-то напоминающая музыкальный инструмент, известный в Краймаре как горская флейта, только изготовленная из металла и на ножках.

– Вы хотите сыграть нам? – насмешливо спросил эрре Морран. – Надеюсь, это будет гимн Краймара? «Вперед, о горцы, зеленых долин сыны…»

– Я бы попросил вас, почтенный эрре, воздержаться от веселья, – процедил сквозь зубы нав Ланг, устанавливая «флейту» на крышку ящика.

– Да какое там веселье, – махнул рукой эрре Морран и залпом осушил свой бокал. – Это я так… скорее от страха.

Слово было произнесено – все в зале заговорили разом, переглядываясь и жестикулируя. Бонзы Центрума не стеснялись в выражениях и не особо обращали внимание на нав Ланга. Привыкшие считать себя властелинами мира, они восприняли сообщение об угрозе, направленной лично против них, весьма болезненно.

– Быть может, стоит проверить?! Откуда у этого Ланга такие сведения?

– Провокация? Вы считаете, это провокация?

– Почтенные, что мы вообще тут делаем? Этот человек хочет нас использовать!

– Эррен, эррен, успокойтесь! Давайте дослушаем нашего гостя до конца!

– Дайте ему сказать!

– Пусть убирается! Это политика, а мы вне политики!

Эрре Солл поднялся и зазвонил в традиционный краймарский колокольчик-вертушку.

– Почтенные эррен! – громко сказал он, когда в зале установилось нечто, похожее на тишину. – Я понимаю, что сведения эрре нав Ланга никого не могут оставить равнодушным, и именно поэтому призываю вас: проявите выдержку и терпение. Тишина!

Под испуганными, возмущенными, а то и откровенно враждебными взглядами собравшихся помощники нав Ланга установили у стены напротив «флейты» лист кровельного железа, вставив между ним и стеной деревянный щит.

Нав Ланг наконец закончил приготовления и выпрямился.

– Итак, почтенные эррен, я также попрошу тишины и внимания! Как я уже сказал, мы находимся на пороге большой войны, которая затронет весь Центрум. Правительство Сургана уверено, что никто на континенте не сможет противостоять их военному потенциалу. Самоходные артиллерийские орудия и танки, приводимые в движение двигателями нового образца – они используют в качестве топлива растительное масло, сжимаемое в цилиндрах с чудовищной силой, такие системы называются «двигателями внутреннего сгорания», – смогут проходить в сутки до двухсот лан, а толстая броня сделает их неуязвимыми для большинства типов пушек, находящихся на вооружении в Аламее, Джавале, Клондале и Хеленгаре. Малочисленная армия Краймара вообще не сможет противопоставить что-то этим самодвижущимся монстрам. Однако у нас есть возможность и время, чтобы подготовить агрессору асимметричный ответ. Прошу вас обратить внимание на эту установку. Это модель нового оружия, которое еще не использовалось в Центруме. Итак…

Ланг достал из кармана френча коробку спичек, зажег короткий фитиль и поднес его к «флейте». Послышалось шипение, в воздух поднялся дымок, и в ту же секунду из трубки с пронзительным свистом вырвалась огненная стрела. Она с оглушительным визгом пересекла зал и вонзилась в железный лист. Грохнул взрыв, в воздух поднялись клубы дыма. Вспыхнула портьера, упала чугунная стойка, стеклянный шар разбился, и несколько десятков светящихся бабочек взвились к потолку, закружившись в тревожном сверкающем хороводе.

– Пожар! – пронзительно завопил кто-то.

К горящей портьере уже бежали лакеи с ведрами, полными воды. Они споро сдернули полыхающий занавес и залили его, после чего невозмутимо принялись убирать образовавшийся мусор.

– Хм… – Эрре Солл потер подбородок. – Надо сказать, у вас странные методы убеждения, эрре нав Ланг. Что это было?

– То, что вы видели, почтенные эррен, – как ни в чем не бывало продолжил Ланг, – называется «переносная ракетная установка с кумулятивным зарядом». Подобное оружие существует и широко применяется в одном из сопряженных с Центрумом миров. Оно чрезвычайно эффективно против бронетехники, причем заметьте – один боец способен уничтожить несколько танков или самоходных установок. Содержащийся в боевой части переносной ракеты заряд прожигает броню, создавая внутри чрезвычайно высокую температуру и избыточное давление, уничтожающее экипаж. Лист!

Последние слова были обращены к помощникам. Молодые люди вынесли на середину зала закопченный кусок кровельного железа. В центре его было ясно видно небольшое отверстие.

– Я только что смоделировал с помощью опытного образца малой мощности кумулятивный эффект, и вы, почтенные эррен, можете видеть, что даже малый заряд прожег лист насквозь. Точно так же прожигается и броня практически любой толщины, все зависит от силы заряда.

– Почтенный эрри нав Ланг… – Эрри Морран потер подбородок, подбирая слова. – Вы… так скажем, убедили меня в том, что это оружие отлично справляется с бронированными машинами Сургана. Но перед нами, как вы сами сказали, модель, опытный экземпляр. Чтобы наладить массовый выпуск, нужно затратить большие ресурсы, задействовать промышленные мощности и массу рабочих рук. На все это нужны деньги и время. Как вы собираетесь решать эти проблемы, при том что Сурган, как мы все поняли, ждать не будет? Быть может, агенты «Вайбера» уже подбираются к нашим близким? Быть может, всех нас уже поджидают, и не сегодня, так завтра мы окажемся в застенках? Что вы на это скажете?

Нав Ланг выслушал эрри Моррана с непроницаемым лицом, но с ответом медлить не стал.

– Как вы понимаете, почтенные эррен, Центр специальных операций и все истинные патриоты Краймара не могли не предпринять упреждающих действий, дабы перехватить инициативу у сурганской разведки. Вы можете быть абсолютно спокойны – все ваши близкие, друзья и родственники в данный момент взяты под надежную охрану бойцами ЦСО и активистами партии «Сияющие Вершины». Кроме того, имею честь уведомить вас, что в связи со сложной геополитической обстановкой наша партия берет на себя управление Краймарской республикой. Правительство уже отправлено в отставку, государственный канцлер эрре Доххаур объявил об этом в парламенте чуть менее часа назад и сложил с себя полномочия. В настоящий момент идет процесс выборов нового канцлера. Среди прочих в списке претендентов внесена и кандидатура вашего покорного слуги.

– И что-то мне подсказывает, – хмуро сказал эрре Пирр, – что именно у этой кандидатуры более всего шансов.

– Ваши слова, – нав Ланг дернул уголком рта, – да Первому Кузнецу в уши.

– И тем не менее вы здесь, почтенный эрре, а не в парламенте. Почему? – спросил эрре Солл.

– Это говорит лишь о том, – тут нав Ланг позволил себе полноценную улыбку, – какое значение я придаю нашему… совещанию.

– Все ясно, – буркнул эрре Тонгвиль и раздраженно сбил на пол пустой бокал. – В Краймаре произошел государственный переворот. Поздравлю, почтенные эррен, мы докатились до…

– Я бы попросил вас, почтенный эрре, воздержаться от подобных эпитетов, – жестко прервал его нав Ланг. – Мир изменился, и изменился кардинально. Нам – нам всем! – брошен вызов. Патриоты Краймара действуют в соответствии с обстановкой, и я сейчас обращаюсь к вам, самым богатым и уважаемым гражданам нашего Отечества: готовы ли вы поддержать наши действия?

– Можно подумать, – глядя прямо перед собой, горько бросила эррес Гелен, – у нас есть выбор…

– Да, – возвысил голос нав Ланг. – Еще вчера выбор был таким: ужасный конец или ужас без конца. Но сегодня ветер переменился. Он сорвался с «Сияющих Вершин» и очистительным ураганом несется про Краймару! Мы готовимся к упреждающему удару, мы сорвем планы коварного агрессора и возродим былую мощь и славу империи!

– Ах вот вы на что замахнулись. – Эрре Солл откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. – Что ж, тогда уж будьте добры ознакомить нас с вашими дальнейшими действиями.

– С нашими, почтенный эрре, с нашими, – поправил его нав Ланг. – А действия будут следующими: прежде всего все вы, эррен, перечисляете десятую часть своего состояния на нужды Комитета обороны. Далее – мы начинаем отбор добровольцев и частично мобилизуем тех краймарцев, которые, по нашему мнению, достойны принять на себя высокое звание защитников Отечества. Из них в специальных центрах будут сформированы истребительно-штурмовые отряды, способные остановить сурганское вторжение. Мы заставим врага захлебнуться его же черной кровью!

– Почтенный эрре, – поморщился эрре Морран, – вы не в парламенте, оставьте эту… трескучую риторику. Мы все тут люди практического склада ума. К делу! За людьми, это понятно, дело не станет. Но где вы возьмете столько этих ваших… ракет, да? Мне как профессионалу это крайне интересно.

– Именно ракет. Ваша проницательность делает вам честь, почтенный эрре, – кивнул нав Ланг. – Действительно, мы не успеем наладить выпуск такого количества ракет, но это и не нужно. Достаточно одного образца, который превратится затем в тысячи и даже десятки тысяч выстрелов по врагу.

– Но как? Каким образом? – зазвучали удивленные голоса.

– Прошу прощения у почтенных эррен – это государственная тайна, – спокойно произнес нав Ланг.

– Нам предлагают принять все на веру, – проворчал эрре Тингол. – Что ж, вся наша жизнь – выбор между тем, верить или не верить. Верить партнерам, верить жене, хе-хе… Деловая жизнь – всегда риск. Все зависит от ставки. Тут ставка высока и весьма заманчива. Возрождение империи… Да, весьма заманчива. У меня все.

– Итак, почтенные эррен, наступил решающий момент… – Нав Ланг оглядел всех присутствующих. – Сейчас каждый должен ответить – не мне, не себе и даже не Краймару, а всем народам Центрума, готов ли он войти в Совет Национального Возрождения…

– Эрре нав Ланг, простите, что я вас перебиваю. – Эрре Солл встал и поднял руку. – Позвольте мне на правах председателя нашего клуба сказать коллегам два слова?

– Хм… – Нав Ланг нахмурился, но спорить не стал: – Прошу.

– Почтенные эррен, минуточку внимания! – Эрре Солл вышел на середину зала и встал рядом с ящиком, на котором еще дымилась пусковая труба модели ракетной установки. – То, что произошло сегодня, назревало достаточно давно. Не секрет, что все мы с тревогой наблюдали за военными приготовлениями Сургана. Конечно, с одной стороны, многим из нас многочисленные заказы от правительства этого государства были на руку, но с другой – мы понимали: рано или поздно Сурган перестанет быть удобным партнером. Рано или поздно любое оружие начинает стрелять, в этом его предназначение, подтвержденное ходом всей нашей истории. Рано или поздно тот, для кого ты ковал меч, обратит его против тебя – так говорил Первый Кузнец, и я думаю, ни у кого в этом зале нет оснований сомневаться в его словах. Так вот: лично я предпочитаю поддержать эрре нав Ланга. Пора вспомнить, что мы – сыны Краймара, и понять, что история дает нам шанс. Почтенные эррен, прошу простым поднятием рук высказать свое отношение к происходящему. Кто за то, чтобы войти в Совет Национального Возрождения?

Пауза была не особенно долгой – первым поднял руку эрре Пирр, через мгновение за ним последовали остальные.

– Благодарю вас, почтенные эррен, – сказал нав Ланг. – Я рад, что не ошибся в вас.

– Да, но что теперь будет? – с испугом в голосе спросила эррес Геллен. – Что нам… что мне делать?

– Вас обо всем известят. Почтенные эррен, я не смею больше никого задерживать. – Нав Ланг коротко, по-военному, кивнул. Охрана за его спиной синхронно щелкнула каблуками.

Члены клуба начали подниматься со своих мест, кто-то уронил стул, и лакеи бросились туда, чтобы навести порядок.

В дверях образовался небольшой затор – каждому хотелось поскорее попасть домой, чтобы убедиться, что с его родными все в порядке, и поразмыслить на досуге над всем случившимся. Они еще не знали, что люди из «Сияющих Вершин» не только взяли под охрану их дома, но и конторы, офисы и штаб-квартиры, и отныне ни одна сделка не могла быть осуществлена без ведома канцлера нав Ланга и визы комиссаров Совета Национального Возрождения.

Сам Ланг, прихрамывая сильнее обычного, прохаживался вдоль стены. Увидев эрре Солла, он сделал короткий жест.

– Почтенный эрре, попрошу вас задержаться. Эрре Пирр, вас тоже. И вас, эрре Морран.

Вскоре зал опустел. Охрана нав Ланга вынесла ящики, лакеи убрали со столов, накрыв один в углу, у окна. По стеклам барабанил дождь. Бабочки в светильниках устало опускались на стеклянные стенки шаров.

– Третий день эта мокрядь, – проворчал эрре Солл, расстегивая церемониальный золотой пояс, украшенный крупными синими камнями. – Суставы ноют.

– По-моему, все прошло как нельзя лучше. – Эрре Морран, не дожидаясь лакея, сам разлил вино по бокалам, поднял свой. – Ну, за успех?

– За успешное начало, – поправил его эрре Пирр. По залу поплыл тонкий хрустальный перезвон.

– Вы чертовски убедительный оратор, нав Ланг, – улыбнулся эрре Морран, опустошив бокал. – И хороший организатор.

– Политика – искусство возможного, – пожал плечами нав Ланг. – Но у нас возникли некоторые затруднения. Во-первых, опытный образец до сих пор не доставлен в Краймар. У наших друзей возникла заминка, сроки прошли, и нам придется задействовать резервный канал. Поэтому сегодня же вам, эррен, придется связаться с железнодорожниками и нанять литерный поезд до Соляной впадины. Второе: наша контрразведка зафиксировала активность Пограничного корпуса, а они, как вы знаете, работают в тесном контакте с «Вайбером»…

Глава третья

Когда-то в этих местах текла река, довольно полноводная, по ней даже ходили паровые катера и баржи с аламейским зерном. Местные рассказывали, что называлась она Марана и брала исток где-то на Белом кряже. В то время никаких Сухих пустошей не было, наоборот, весь юго-запад Аламеи был цветущим краем, как у нас говорят, житницей.

Потом, после молекулярной чумы и изменения климата, Марана высохла, превратившись в широкую канаву посреди каменистых пустошей. Кое-где на ней до сих пор встречаются ржавые остовы судов, а на берегах можно увидеть полузанесенные песком развалины деревень и складов. Унылое в общем-то местечко, но спокойное – ни бандитов, ни кочевников, да и погранцы патрулируют эту местность больше для блезиру. Если знать правильные тропы, пройти можно без проблем.

А вот за Мараной, в ее бывших низовьях, начинается тухляк, и чем ближе к Ржавым болотам, тем тухлее. Местность тут понижается, отовсюду прет «зеленка». Соответственно, и живности становится поболе, чем на пустошах, и добро бы это были грызуны или копытные, так нет. В Замаранье полно ядовитых ящериц, водятся стаи саблезубых псов, встречаются пардусы, а в озерах можно запросто напороться на гигатею, огромную пятнистую змею вроде земной анаконды. Гигатеи бывают до двадцати метров длиной и убивают человека как-то особенно мерзко – обвивают кольцами, но не душат, а заглатывают живьем.

Поэтому идти по Замаранью нужно осторожно и только в светлое время суток. Ночью, когда твари выходят на охоту, погибнуть можно с высокой долей вероятности. Гарантированно, короче.

Я останавливаюсь на ночлег на краю обрыва. Когда-то внизу шумел водный поток, один из притоков Мараны. Теперь там сухо, только песок и глина. В случае чего можно будет сигануть вниз и оторваться от тех, кто потревожит мой сон, кто бы они ни были.

На закате разогреваю на спиртовке банку тушенки, потом кипячу чай в кружке. Расстелив кошму, закапываю пустую банку и рассыпаю вокруг стоянки сухую ромашку. Наша обычная аптечная ромашка отлично отпугивает всяких местных членистоногих гадов, среди которых полно ядовитых. Спать теперь можно спокойно.

Подложив под голову рюкзак, запахиваюсь второй половиной кошмы и смотрю на догорающее в желто-сизых сумерках светило. Красота невероятная – как на картине Моне «Закат солнца», только вместо реки у меня тут высохшее русло.

Ночь проходит спокойно, но, проснувшись и откинув отсыревшую за ночь кошму, понимаю – дело табак, погода ночью сменилась, и теперь ветер дует с болот, неся тяжелый запах гнили и сырость.

Небо затянуло облаками, того и гляди пойдет дождь. Нужно спешить. В здешних местах, а особенно ближе к болотам, дожди могут идти неделю кряду. Там какая-то метеорологическая аномалия – циклон повисает над впадиной болот и выжимает из себя влагу, тут же напитываясь ею вновь.

Иду весь день, делая всего две остановки, чтобы перекусить. Вроде тихо. Здесь, возле болот, погранцов почти не бывает, нечего им тут делать, но я опасаюсь не столько людей, сколько зверья. Стая саблезубых псов, если они выследят меня на открытой местности, – это верная смерть, и «сучок» не поможет.

В голове вертится одна и та же песня, я знаю ее с юности:

Мой путь неизведан, он в бездне туманной.

Он сам себе предан, покрыв себя тайной…

К вечеру становится видно, как меняется рельеф вокруг. Холмы, бугры, обрывы – все осталось за спиной. Вдоль длинных ложбин и бывших стариц Мараны появляются заросли узколиста. Это кустарник вроде нашей вербы или тальника, растущий только там, где есть влага. Правда, листья у узколиста не зеленые, а красно-бурые.

Многие, особенно новички, считают, что Ржавые болота получили свое название из-за того, что там везде растет узколист, но это не так. Ржавые болота – они в самом деле ржавые, но чтобы понять это, нужно углубиться в них, пройти Саманку, Камыши и добраться до Вмятины или Азума.

Почва под ногами начинает пружинить, за ботинки цепляется плетегон, местная травка типа нашего вьюнка. Вскоре замечаю первое озерцо – подернутая пленкой вода тускло поблескивает, словно там лежит большое запотевшее зеркало.

Достаю карту, сверяюсь с местностью. Вроде иду правильно, примерно через полчаса слева должно показаться Первое кладбище. Там сухо, можно заночевать. Ночью в болото идти – врагу не пожелаешь, даже со светом. Многие контры используют старые железнодорожные фонари, плоские такие, и ходят по ночам, но только не здесь.

Вот и кладбище – покосившаяся железная арка ворот, поваленная ограда, заросли бурьяна и темные силуэты надгробий. Ветер заунывно подвывает в ржавых прутьях, тревожно шелестят кусты, где-то далеко, на болотах, трижды кричит ночная птица.

Когда я был маленьким, лет восьми или девяти, то однажды оказался на кладбище поздним вечером. Дело было в деревне у бабушки, мы с пацанами бегали на речку и на обратном пути рассорились то ли из-за крючков, то ли из-за катушки японской лески, не помню уже, да и не важно теперь. Главное – я сказал, что пойду домой один через лес, потому что по дороге с вами, козлами, мне идти западло. И пошел. А когда до деревни оставалось уже совсем чуть-чуть, вспомнил, что впереди меня ожидает кладбище. Тут как раз и стемнело.

Никогда не забуду – сумрачно, шумят высоченные кусты сирени, на одном конце небо еще светлое, а на другом уже все затопила густая темень и зажглись звезды. Я сжимаю в руках удочку, стараясь не зацепиться за ветки, поворачиваюсь и вздрагиваю: тропинка уходит в дыру в заборе, а за ней – могилы. Дальше помню только, что было жутко страшно, и боялся я даже не чертей или оживших покойников, а того, что ты находишься в таком месте, где никого нет, где только мертвые лежат под землей. И еще помню, что, пока я шел между оградками, обелисками и крестами, все время ждал, что сейчас навстречу из зарослей шагнет человек в кепке (почему-то именно в кепке!) и скажет таким добрым-добрым голосом: «Здра-а-авствуй, мальчик! А я тебя жду».

В Центруме на кладбищах нет крестов и оградок. Ну, по крайней мере вот на этом кладбище, на болотах, нет. Могилы здесь круглые или овальные, замощены каменными плитами, а надгробия больше всего напоминают усеченные пирамидки. На плоских вершинах написаны имена покойных – чтобы небо видело, и когда Всеобщая Мать спустится за своими детьми-праведниками, ей не пришлось долго искать их.

Так ли это, или имена пишут сверху по иной причине, проверить сложно. Про Всеобщую Мать мне рассказывал рыбак с побережья по имени Торен, но верить Торену – себя не уважать, он тот еще прощелыга и всегда говорит то, что ты от него хочешь услышать, особенно если ты иномирянин.

Одно я знаю точно: когда-то, до «молекулярки», никаких Ржавых болот не было, а был большой густонаселенный и промышленно развитый район с городами, поселками, дорогами и нефтепромыслами, где открытым способом добывали высоковязкую нефть и битум. Вот этот битум всех и сгубил. Когда начался Катаклизм, находящиеся буквально на поверхности углеводороды разложились быстрее, чем в других местах, сперва окутав все вокруг плотными ядовитыми испарениями, а потом образовав неглубокие, но весьма многочисленные провалы и понижения рельефа.

В новую низину со всех сторон устремилась вода – рек и ручьев тут всегда было в избытке. Люди в панике пытались покинуть свои жилища; снимались с места и уходили целыми городами, брели по колено в воде, потом по пояс, а в итоге…

Одни называют цифру в двести тысяч погибших, другие – в пятьсот, третьи – в семьсот. Проверить невозможно, но я лично несколько раз натыкался в глубине болот на человеческие кости, уже выбеленные временем. Как правило, их можно найти на берегу какого-нибудь озерка, там, где вода вымывает ил у корней узколиста.

Где-то на севере болот из воды торчат стены городских домов и ржавые остовы машин и механизмов, но туда никто не ходит, это проклятое место. Здесь, на юго-востоке, городов, видимо, не было, но полузатопленных деревень и поселков хватает. В одном из таких поселков, Азуме, меня и ждут те, кому я несу послание. От кладбища до Азума день пути. Завтра вечером все закончится, и можно будет отправляться обратно. Как пелось в одной хорошей песне: «Хорошо, что есть на свете это счастье – путь домой».

Пробравшись между пирамидками надгробий, нахожу «свое место». Это небольшой полуобвалившийся купол, сложенный в незапамятные времена из звонких керамических плиток, в изобилии усеивающих теперь все вокруг. Наверное, под куполом был похоронен местный правитель или жрец, человек влиятельный и знатный. Наверное, сюда приходили люди, поклонялись усопшему, приносили цветы – или что там у них было принято нести на могилы?

Теперь мавзолей, как и все вокруг, пребывает в запустении. Внутри нет ни надгробия, ни его следов, только каменный мозаичный пол с кругами и квадратами. Стены заплетены болотной разновидностью плетегона, очень похожей на земной плющ, а на уцелевшей части купола свили гнезда какие-то местные пестрые птички типа зябликов. После захода солнца они, как правило, спят, но в случае приближения хищника поднимают страшный тарарам. Это мне на руку, как и то, что плитка, усеявшая землю вокруг мавзолея, не дает никому возможности подойти к куполу бесшумно.

Пролезаю сквозь пролом в стене, зажигаю в нише восковую свечку. Далее все как всегда: быстрый ужин, приготовления ко сну – и я укладываюсь. Автомат стоит у изголовья. Я снимаю его с предохранителя. По магазину ползет, смешно переставляя суставчатые ноги, местный сверчок. Его тень, гипертрофированно грозная, движется по стене. На болотах перекликаются ночные птицы.

Задув свечу, укрываюсь кошмой. Через огромную дыру в куполе на меня смотрят звезды. Они такие же, как на Земле. Среди контры до сих пор обсуждается гипотеза о том, что на самом деле Центрум – это не другая планета, а Земля, только очень древняя, времен Гондваны или Пангеи, и через Порталы мы попадаем не в параллельный мир, а в прошлое. Впрочем, это все разговоры. Гипотез о том, что такое Центрум, сотни, если не тысячи, но ни у одной из них нет того, что научники называют «доказательная база».

С этими мыслями я засыпаю…

* * *

Обычно в Центруме я снов не вижу – после дневного перехода спишь как убитый, вымотавшийся за день организм сам себя ограждает от ненужных раздражителей, мешающих отдыху.

Но сегодня ночью почему-то все иначе. Мне снится, что я опять стал маленьким мальчиком и пошел в школу. Школа огромная – сотни этажей, лестниц, классов, множество незнакомых людей, шум, гул голосов. Меня охватывает чувство невероятного одиночества. Я стою на лестничной площадке у перил. На железных прутьях – натеки краски. Мимо с гомоном валит толпа старшеклассников. Холодно, тревожно, страшно. Я перегибаюсь через перила и смотрю вниз. Там пропасть, лестничные марши уходят вниз; на самом дне я вижу человека в черном. Он смотрит на меня. Кружится голова, тяжело дышать. Неодолимая сила заставляет меня свеситься, опустить руки. Еще немного – и я полечу туда, где стоит этот страшный незнакомец.

Просыпаюсь рывком, дыхание сбилось, руки затекли, вокруг мрак. Постепенно глаза привыкают к темноте. Я вижу звезды, очертания дыры в куполе – и силуэт человека в проломе, через который я попал в мавзолей.

Человек стоит и смотрит. Страх, охвативший меня во сне, усиливается резко, скачком. Адреналин заставляет сердце сорваться в галоп. Хватаю автомат – и не чувствую его, в затекшие пальцы впиваются тысячи крохотных иголочек. Нужно восстановить кровоснабжение, растереть руки, но на это нет времени. В Центруме, и особенно здесь, на болотах, нужно сперва стрелять, а потом уже разбираться, это непреложное правило, написанное кровью.

Человек в проломе переминается с ноги на ногу, словно зомби. Глаза его поблескивают, как у хищника. Стиснув зубы, направляю ствол АКМСУ на темный силуэт. Затвор взведен, осталось только нажать на спусковой крючок. Пальцы по-прежнему ничего не чувствуют. Ругаюсь сквозь зубы.

– Г-гонец, эт-то ты, что ли? – доносится до меня заикающийся голос.

Накатывает горячая волна злости, в голове словно вспыхивает маленькое солнце. Я вскакиваю, бросаюсь к незваному гостю, задушенно матерясь.

– Бека, тварь, убью!

– Чего т-ты, чего! – испуганно кричит визитер, отшатываясь в сторону. – Мы думали, т-тут нет никого…

Луч света откуда-то сбоку выхватывает его испуганное лицо, взблескивают очки на вздернутом носу. Я замахиваюсь автоматом. Бека закрывается руками:

– Н-не надо!

– А я тебе говорил, – слышится скрипучий голос Пономаря. – Не лезь дуром, камень кинь сперва. Хорошо еще, что на Гонца напоролись, другие бы палить начали сразу.

Луч фонаря скачет по плитке, по стене мавзолея. Слышатся шаги, и из темноты появляется человек, одетый в брезентовый плащ. Тусклый железнодорожный фонарик в его руке светит мне в глаза.

– Убери! – рычу я со злобой. – Уррроды, вашу мать!

– Прощения просим. – Пономарь изображает полупоклон. – Не со зла мы, по неведению. Бека, зажги коптилку.

– Здорово, Гонец, – раздается еще один голос.

Я не поворачиваю головы, но обретшие чувствительность пальцы сами собой крепко стискивают автомат.

Костыль. Жив, падла. Давно не виделись.

– И тебе не хворать, – отвечаю спокойно, тщательно подавив дрожь в голосе. С этим человеком нужно быть очень осторожным во всем.

…Бека и Пономарь – контры, «слетанная пара», старожилы. На юге, от Хартмы до Белого кряжа, личности известные. Гешефт у них небольшой, таскают в Центрум разную мелочевку, имеют своих людей на заставах, через них в основном и сбывают товар. Очкастый дохляк Бека и пожилой уже, тертый калач Пономарь никогда не берутся за крупные и, соответственно, опасные дела.

У Беки есть удивительная особенность – он умеет ходить, не производя шума. Это не навык, просто повезло парню от природы. А еще Бека фартовый, это все знают.

Пономарь тоже не лыком шит, он – «мультик», мультипроводник, хотя и тщательно это скрывает, чтобы контровская мафия не подписала его на «гибляк», контрабанду предметов первой категории – оружие и запрещенные в Центруме технологии.

Ума не приложу, чего эту парочку занесло на болота, тут нет поселений, а значит, нет ни пограничников, ни торговцев. А вот как к ним прибился Костыль – вообще не моего ума дело.

Это опасный человек. Мутный. Есть у нас с ним «крестик» один, про который никто не знает. После него я для Костыля – нежелательная персона в Центруме. Да и вообще по жизни. Нежелательная потому, что знаю то, о чем никто знать не должен, а сам Костыль, наверное, с радостью забыл бы.

– Чай. И пожрать, – распоряжается Костыль, сразу давая понять, кто тут главный, и уверенно идет внутрь мавзолея. Плитка трещит у него под сапогами. За спиной Костыля, рядом с тощим армейским рюкзачком, я замечаю короткую винтовку с зачехленной оптикой.

Судя по всему, Костыль пришел в Центрум не просто так. «Не по мою ли душу?» – обжигает нехорошая мыслишка. Впрочем, я сразу гоню ее – на кой ляд ему тогда Бека с Пономарем? Судя по тому, что мне известно о Костыле, расправиться со мной он запросто мог бы в одиночку, тем более с такой пушкой.

– Вы, мужики, отдыхайте, а я посплю, мне вставать рано. – Я ставлю гостей в известность о своих планах таким тоном, чтобы поняли – мы порознь.

– А т-ты куда ид-дешь? – отрывается от разжигания походной спиртовки Бека.

– Не приставай к человеку, – скрипит Пономарь.

– Д-да я же п-просто… Вдруг он т-тоже в Азум, – оправдывается Бека.

– Хавальник завали, – цедит Костыль, усевшись у спиртовки. – Дольше проживешь.

Сухое горючее разгорается, и я вижу, как Бека виновато моргает за стеклами очков. Бека, несмотря на всю свою нелепость и даже глупость, – везунчик. Сколько лет уже в контре, а не имеет ни единой царапины, и даже круг у него на запястье не заштрихован. Впрочем, везение везением, а если бы не Пономарь, давным-давно уже лежал бы Бека на глубине двух метров, а то и вовсе катал бы ветер по пустошам его пустой и звонкий череп.

Ложусь – автомат на грудь, запахиваю кошму. Понятное дело, толком поспать не получится уже, но хотя бы подремать нужно, иначе завтра к обеду я буду никакой.

Закрываю глаза и думаю: «А ведь теперь придется идти к Азуму вкругаля. С Костылем мне явно не по пути».

* * *

Просыпаюсь до рассвета. Небо уже посерело, тоскливые сумерки заползают в мавзолей, в проломе колышется туман. Туман – это хорошо, проще будет уйти.

В голове само собой возникает: «Туман, туман, сплошная пелена. И где-то за туманом затуманилась война…» Это у меня давно, еще после контузии началось – чуть что, сразу какая-нибудь песня или стишок в башке начинает вертеться, подходящий к ситуации. Я их помню прорву – и еще немножко. Прямо наваждение.

У противоположной стены спят ночные гости. Слышно, как похрапывает Пономарь и тоненько посвистывает во сне простуженным носом Бека. Костыль спит тихо, его спальник в самом углу. Я вижу оружие, лежащее рядом со спящими, – ружье Пономаря и короткий пистолет-пулемет Беки неизвестной мне марки. Из такого только крыс в подвале стрелять.

Стараясь не шуметь, сворачиваю кошму, вешаю на грудь автомат. На цыпочках иду к пролому. Кроссовки у меня на натуральном каучуке, когда ступаешь, не слышно.

Покинув мавзолей, делаю шаг по плитке, наступая уже на полную подошву – так плитка меньше трещит.

– Слышь, Гонец, – раздается за спиной тихий голос Костыля. – Иди обратно. На Азум вместе пойдем.

Поворачиваюсь – Костыль сидит на корточках у стены с внешней стороны, на коленях – винтовка, теперь я вижу, что это «хеклер-кох». Серьезная штука. Чехол с прицела снят.

Похоже, я крепко влип, и очень может быть, что виной тому послание, которое я несу группе контры, ожидающей меня возле Азума. Дурное предчувствие, посетившее меня в самом начале этой вылазки в Центрум, превращается из предположения в четкую уверенность: «Не нужно было брать этот контракт».

Послание, которое я должен передать, находится на подкладке куртки. Не «за», а именно «на». Куртка у меня легкомысленная, обычная хэбэшная штормовка, китайская дешевка типа «сафари». Подкладка тоже хлопчатобумажная, пестренькая, изображает оттиски газетных страниц разных стран мира. Вот где-то там, в мешанине латинских букв, арабской вязи и иероглифов, и спрятано послание. Но какие буквы, какие слова и предложение нужно прочесть, знает только старший группы, которая меня ждет, дядя Вова. Вообще-то он никакой не дядя, конечно, – обычный парень под тридцатник, худой и жилистый, как большинство контры, но у него свыше трех сотен ходок в Центрум и ни одной засветки. Профи. Это про него:

По рыбам, по звездам

Проносит шаланду:

Три грека в Одессу

Везут контрабанду.

Что несут люди дяди Вовы, я понятия не имею. Почему? Потому что меньше знаешь – дольше живешь. Это главный и основной закон контрабандистов, контры, как мы себя называем. Вообще в Центруме жуткая каша: пограничники, железнодорожники, контра, местные, бандиты, кочевники, разведки Клондала и Сургана, боевики Старца из Оннели, а в последнее время появились еще какие-то то ли террористы, то ли фанатики, убивающие всех иномирян. Учитывая, что Центрум сопряжен как минимум с десятком других миров, называемых здесь лепестками, работы у этих ребят всегда будет много.

Фактически Центрум – проходной двор, перекресток, перепутье миров, центр цветка, на который приходят с лепестков и уходят на лепестки. Я понимаю, почему среди местных есть те, кто ратует за изоляцию – жить на семи ветрах, несущих отнюдь не запахи роз и ванили, малоприятно, а иногда и смертельно опасно.

Ту же «молекулярку», уничтожившую в Центруме запасы углеводородного сырья – нефть, газ, битумы, а заодно и всю пластмассу, – принесло сюда из мира, который в обиходе именуется Очагом. Впрочем, «принесло» – неправильное слово. Молекулярную чуму в Центрум внедрили, забросили, привнесли, привили – короче говоря, мой постоянный заказчик на Земле, хитрый человечек по прозвищу Кенарь, считает, что это была диверсия. Дело в том, что Центрум еще сто с лишним лет назад существенно опережал все миры-лепестки в плане технологического развития. Это именно отсюда на Землю попали паровые машины, искровые радиоприемники, электрогенераторы и даже теория расщепления атомного ядра.

Центрум был лидером – а потом его помножили на ноль. Катаклизм исковеркал тут все – рельеф местности, климат, уровень жизни, политическое устройство, демографию, даже религию. На континенте воцарился хаос, а где хаос, там всегда есть любители и профессионалы ловли рыбы в мутной воде. Я, собственно, один из таких профессионалов. Точнее, я считал себя таковым до сегодняшнего утра.

Пока я размышляю подобным образом, сидя на обломке камня, вывалившегося из стены мавзолея, Бека и Пономарь собирают вещи. Наконец они появляются в проломе. Костыль легко встает, указывает стволом винтаря на тропу, уводящую между могил-пирамидок в туман.

– Пошли. Бека первым, потом Гонец, потом Пономарь. Я замыкающим.

Глава четвертая

Не люблю я Ржавые болота. Дышать тут тяжело. И не в сырости дело. Мне запах не нравится. Тростниковая гниль, вода, ржавчина – все смешивается в осязательный коктейль, и лично мне он не по вкусу.

Впереди качается спина Беки. Под ногами хлюпает, грязная вода брызжет на комбез, в стороне каркает местная ворона. А может, и не местная – эти птицы в Центруме точно такие же, как и у нас, на Земле.

Как обычно, ни с того ни с сего вспоминается стишок, на этот раз Киплинг: «День-ночь, день-ночь, мы идем по Африке». Пытаюсь переделать певца британского колониализма под наши нынешние реалии: «День-ночь, день-ночь, мы идем по Центруму. День-ночь, день-ночь – все по тому же Центруму. Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп – от шагающих сапог. И отдыха нет никогда…»

Бека движется головным, вертит головой на триста шестьдесят градусов, как сова. Вторая причина, по которой я не люблю болота, – плохая видимость. Тростник, узколист и камыши стоят стеной, и никогда не знаешь, что или кто подстерегает тебя в этих зарослях. Ломиться очертя голову тут смерти подобно, двигаться приходится очень медленно, постоянно осматриваясь и прислушиваясь, хотя толку от этого не много.

Третья причина моей нелюбви к болотам – шум. Здесь никогда не бывает тишины. Болота вздыхают, булькают, шуршат тростником, плещут водой – а мне в этих звуках слышится злорадный шепот: «Иди с-с-сюда, ч-человек… Глубж-же… Дальш-ше… Иди… И не надейс-с-ся вернутьс-ся…»

Я понимаю – паранойя и все такое прочее. Но болота все равно не люблю.

По-хорошему, по-правильному – нам надо выйти на тропу. У Беки карта болот с нанесенными тропами – от кладбища к Дассо, от Канадки на север, к заброшенной железке, и на запад, к Азуму. Полдня все было хорошо, но туман не рассеялся, и мы сбились с пути.

Теперь, судя по всему, мы блуждаем где-то на подходе к Дассо, и чтобы избежать попадания в самую трясину, должны пройти по краю топей к насыпи. По карте получается, что попутная тропа для нашего маршрута есть – она ведет почти строго на север. Но это на карте. А на местности тут одни лужи и камыши.

– М-может, покушаем? – предлагает Бека.

– Рано еще, – отрицательно качает головой Костыль. – До железки дойдем – тогда…

Бека недовольно ворчит, украдкой достает не то сухарь, не то печенье и начинает грызть, зыркая на всех из-под капюшона. Не прав он, конечно – на маршруте жрать нельзя, это даже зеленые новички знают. Но я не суюсь, эти ребята не первый год вместе и до сих пор живы – значит, всех все устраивает.

Пономарь, идущий позади, тихо говорит мне в спину:

– Диабет у него. Частое дробное питание нужно. И углеводы.

* * *

Выходим на небольшую сухую гривку. Здесь можно передохнуть и осмотреться. Бека, набив полный рот печеньем, шуршит картой.

– Ну и где она, тропа эта? – раздраженно спрашивает Костыль.

Бека отвечает что-то невнятное, тычет грязным ногтем в помятый лист.

Я оглядываюсь. Над болотами висит дымка испарений, сквозь которую кое-где торчат черные изломанные стволы засохших деревьев. Видимость сильно ограничена из-за дымки, и кажется, что мы находимся на дне гигантской кастрюли с водой и камышами.

– Строение, – негромко говорит вдруг Бека. – Старый ангар. Рядом навес. И забор. На северо-западе.

Мы дружно поворачиваем головы – и так же дружно чертыхнувшись, лезем за биноклями. Глаза у Беки – как армейские дальномеры. Он утверждает, что приобрел необычайную остроту зрения после того, как впервые попал в Центрум, но острота эта у него, только когда на носу очки. Без очков Бека видит как крот, то есть – никак.

Пономарь, отобрав у напарника карту и внимательно изучив обнаруженные строения, пытается найти их на бумаге – и находит. Мало того, наша неуловимая тропа тоже обнаруживается, причем совсем рядом с ангаром.

– Надо идти, – не то сообщает, не то приказывает Костыль. – Время дорого.

Снова: «Хлюп-хлюп-хлюп-хлюп – от шагающих сапог». Едва не теряем направление, выбравшись на полуостровок, выдающийся в небольшое озеро. В камышах кто-то ворочается, шумит сухими стеблями. Стараясь ступать как можно тише, пятимся, выставив оружие. Зверья на болотах много, и тут раньше частенько пропадали люди. Раньше – это не потому, что теперь на болотах стало спокойнее. Просто людей стало меньше.

Наконец, вымазавшись в грязи и промокнув, выходим к ангару. Видимо, когда-то это был гараж или ремонтная мастерская для какой-то крупной техники. Одна из старинных машин ржавым мастодонтом застыла сбоку. Колеса выше человеческого роста напоминают о карьерных самосвалах типа «БелАЗа» или «Катерпилара». Получается, что наша тропа когда-то была полноценной дорогой.

Вообще очень сложно представить, как все тут было до Катаклизма. Кенарь однажды показывал мне старинные гравюры, вынесенные из Центрума на Землю, – наши коллекционеры платят за них бешеные деньги. Была там и картинка Дассо, города на берегу одноименной реки, и поныне протекающей через болота. Мне запомнились низенькие дома, широкие улицы с паровыми экипажами – и множество конусообразных выработок нефтепромыслов, где добывали битуминозную нефть, а точнее, пропитанный битумом песок. Когда «молекулярка» сожрала углеводород, почва просела, и жизнь в здешних местах закончилась.

Останавливаемся в трех десятках шагов от кирпичных столбиков, когда-то державших створки ворот. Наша тропа ведет на север – прямо через ворота. Переть наобум нельзя. Ангар и вся территория вокруг выглядят основательно заброшенными – остов локомобиля рядом с нами, какие-то ржавые баки, чугунные трубы, покореженные опоры. Всюду ржавчина. Следов присутствия человека не видно, но это ничего не значит. Начинает накрапывать мелкий дождик.

– Мы с Бекой идем через ворота, вы с Пономарем прикрываете. И чтобы тихо тут! – обращаясь исключительно ко мне, говорит Костыль и мягким, текучим шагом профессионального убийцы идет вперед.

Понимаю – у них в группе все уже давно устаканилось, все роли распределены. Бека всегда впереди, он фартовый. Киваю, опускаю флажок предохранителя автомата. Пономарь вынимает из ствола своего ружья восковой шарик – чтобы мусор не попадал, – показывает мне жестом: «я слева».

Пригибаясь, добираюсь до лежащего на боку скелета вагонетки, осторожно выглядываю – все тихо. Костыль и Бека проходят через несуществующие ворота. Истошный крик вороны заставляет всех вздрогнуть. Оно и понятно – нет ничего хуже, чем лезть в незнакомое место без надлежащей подготовки. По-умному надо было бы залечь вокруг этого ангара и понаблюдать часиков пять-шесть. Но у нас нет времени, поэтому нервы у всех на пределе.

И тут срабатывает «чуйка» – я ясно понимаю, что соваться в ангар нельзя. Палец ложится на спусковой крючок. И вдруг шум камышей режет автоматная очередь. Бека по-фашистски, от пуза, поливает ангар из своего коротыша, отступая к воротам. Костыль хватает его за руку и тащит за собой. В то же мгновение и со стороны ангара, и от бетонных труб начинают грохотать выстрелы.

Костыль дает пару экономных, по три патрона, очередей из «хеклер-коха» и меняет позицию. Я вожу стволом автомата, пытаясь выцелить противника, но мы, судя по всему, нарвались на тертых ребят – никто из них не подставляется, огневые позиции выбраны очень удачно. Если это чужая контра, нам конец. «Вот пуля пролетела – и товарищ мой упал».

Бека и Костыль заваливаются возле левого кирпичного столбика в оплывшую канавку. Слышу, как кто-то из них ругается, ворочаясь в жидкой грязи. Сидеть за вагонеткой бессмысленно, и я по-пластунски ползу к воротам, проклиная про себя болота, Центрум и весь сегодняшний день.

Добираюсь до правого столбика. Мокрый красный кирпич, мох, ржавые петли, на которых висели ворота. Ребята лежат в десятке шагов от меня. Пономарь прячется где-то с другой стороны. Неизвестные противники больше не стреляют. Воцаряется звонкая, тревожная тишина. Костыль показывает мне растопыренную пятерню и еще один палец. Это значит, что врагов шестеро. Собственно, по их первому залпу я тоже так подумал.

Пономарь появляется бесшумно, как призрак. Переворачивается на бок, достает флягу, делает глоток, протягивает мне. Качаю головой – солнце припекает, довольно жарко, и выпитая вода тут же выйдет потом.

– Бьют из «калашей», – говорит Пономарь. – Надо уходить.

Я и сам понимаю, что ввязываться в бой с превосходящим численностью и вооружением противником – верх глупости. Но самое главное даже не это. Мы не знаем, кто засел в ангаре и за трубами. Вполне может быть, что произошло банальное недоразумение из числа тех, что частенько случаются в Центруме между разными группами контры. Но может случиться так, что это именно нас тут ждали.

Перекатываюсь левее и шепотом спрашиваю у Беки:

– Ты зачем стрелять начал?

– Он в м-меня ц-целился, – сипло отвечает он.

– Кто?

– Н-не знаю… Ч-человек. Прямо из д-дверей. Темно т-там. П-присел на колено и… С-сука!

Перебираюсь обратно, под защиту столбика. Беку, конечно, понять можно. Он тоже знает, что в Центруме выживает тот, кто стреляет первым. Особенно если противник появляется внезапно и целится в тебя. И особенно если он, этот самый противник, прячется в засаде.

– Отползаем! – задушенно хрипит Костыль. – Вы первые!

Переглядываемся с Пономарем, начинаем разворачиваться. И тут же следует выстрел. Пуля звучно целует кирпич, осыпав меня мелкой бурой крошкой. Похоже, нас не хотят отпускать. Дело – табак.

Бека, извернувшись, как уж, ползет к камышам, и тут с крыши ангара раздается пулеметная очередь…

Звуки выстрелов ПКМ не узнать невозможно. Когда пулемет бьет очередями, раздается гулко-звонкий цокот, слышный далеко окрест. Как будто мамонт, подкованный победитовыми подковами, галопирует по стальной палубе авианосца. Это сравнение не я придумал, а все тот же Жора Полторыпятки.

Лбы уже все в шишках, задница в шипах,

Шкуры изодрали на проклятых пнях.

Но они безумные, их не взять живьем!

Мамонты, мамонты рвутся напролом!

Черт, когда начинается «тяжеляк», стихи и песни лезут в башку чаще, чем обычно. Ладно, проехали. Пулеметы ПКМ тут могут быть только у погранцов. Но, по идее, им на болотах делать нечего, они в последнее время вообще никуда с застав не выбираются. Хотя вроде ходили месяц назад слухи о каких-то рейдах и «зачистках». Если так, пограничники могут быть где угодно, в том числе в этом забытом всеми богами ангаре. Это плохо, очень плохо. В погранцы идут, как правило, бывшие военные, народ серьезный. Любое вооруженное сопротивление для них – вопиющее нарушение закона, за которое есть только одна кара. Наше положение осложняется тем, что Бека начал стрелять первым. Впрочем, у меня с погранцами терок никогда не было, я же не контра. Можно попытаться договориться.

Новая очередь заставляет вжаться в землю. Пули с сочным чавканьем вонзаются в глину в нескольких сантиметрах от левой руки. Все, промедление смерти подобно, причем в буквальном смысле. Переворачиваюсь на бок, складываю ладони ковшом. Краем глаза вижу Костыля, отчаянно машущего руками – мол, не надо, «не делай этого, Дадли!».

Но у меня своя голова на плечах. И эта голова в любой момент может быть пробита навылет пулей калибра 7,62. Подношу ладони к губам и как можно четче ору:

– Прекратите огонь! Здесь Гонец! Здесь Гонец! Прекратите огонь!

Пулемет гавкает еще пару раз – и затыкается. Секунды ползут, как дождевые черви. Наконец из гулкой пустоты ангара раздается рассерженный голос:

– Твою мать! Гонец, кто с тобой?

– Пономарь, Бека, Костыль.

– Стволы на землю, – приказывает невидимый собеседник. – Выходите на центр с поднятыми руками! Быстро!

Ору в ответ:

– Поняли! Не стреляйте!

Оставляю автомат у столбика и медленно, без резких движений, поднимаюсь. Бешено колотится сердце – если я ошибся, жизнь моя закончится вот прямо сейчас. Но стволы тех, кто засел в ангаре, молчат.

– Дурак, ой, дурак! – шипит мне в спину Пономарь. – Место глухое. Положат всех – свидетелей-то нет.

На подгибающихся ногах иду к трубам, высоко подняв руки. В голову лезет всякая ерунда, уже даже не стихи, а просто обрывки фраз. Откуда-то из глубин памяти всплывают кадры из старой советской комедии «Джентльмены удачи» – Василий Алибабаевич кричит подбегающим милиционерам: «Сдаемсу, сдаемсу-у».

И смех, и грех.

В дверном проеме ангара появляется человеческий силуэт с автоматом.

– Гонец, ты?

– Он самый.

– Где остальные?

– А ты кто?

Человек выходит из сумрака, царящего в ангаре. Он в выгоревшей «афганке», на голове каска.

– Капитан Шубин, корпус Пограничной Охраны. Где остальные?

– З-здесь, з-здесь мы, – слышится у меня за спиной дрожащий голос Беки.

Из-за труб поднимаются люди в камуфляже с эмблемами погранохраны и нашивками тридцать пятой заставы. Ого, далеко же их занесло!

Опускаю руки, шарю по карманам в поисках сигарет. Пальцы не слушаются. Капитана Шубина я знаю. Он – один из «нормальных», вменяемых погранцов, тех, что живут сами и дают жить другим. В то же время это он и его ребята уничтожили группу Тестя. Судя по всему, нам дико повезло. Повезло, что нас не пришили в первые же секунды.

Шубин подходит ближе, вглядывается в наши лица.

– Пономарь, Костыль… Бека, это ты стрелял?

– Я п-подумал…

– А-а-а, так ты у нас мыслитель?! – Видно, что Шубин здорово на взводе из-за этой нашей маленькой войнушки. – Философ Демосфен?

Бека виновато втягивает голову в плечи. Шубин с искаженным лицом шагает к нему, заносит руку, но вовремя останавливается – уж больно жалко выглядит Бека, грязный, худой, очкастый…

– Козлы вы, – сообщает нам капитан сквозь зубы. – Всю операцию нам сорвали.

– Кого ждали-то? – спрашиваю максимально миролюбивым тоном.

Шубин смотрит на меня, но с ответом не торопится. К нему подходит высокий погранец – в руках автомат, за спиной «плетка».

– Командир, Томас пришел. Их нашли. Началось.

– Валите отсюда, быстро! – поворачиваясь, бросает нам Шубин. – И на запад не суйтесь.

Я наконец-то нахожу сигареты, прикуриваю, с наслаждением затягиваюсь.

– Спасибо, капитан.

– Сочтемся, Гонец.

* * *

Идти по тропе намного приятнее, чем через камыши и топи. Пономарь что-то зло выговаривает Беке. Тот молчит, грызет свое печенье. Я иду третьим и время от времени смотрю на карту. Если погранслужба проводит здесь какую-то операцию, есть риск нарваться на неприятности в любой момент.

Костыль, замыкающий в нашем маленьком отряде, время от времени оборачивается, словно ожидая погони. Но я верю капитану Шубину. Он отпустил нас и преследовать не станет. Люди, подобные ему, никогда не меняют своих решений – тем и живы.

– Стоп! – командует Костыль.

Мы застываем на месте, озираемся, приготовив оружие. Вроде все тихо.

– Что там? – интересуется Пономарь.

– Ловушка. Растяжка, – сообщает Костыль. – На два часа слева, шагах в семи.

Семь шагов – это плохо. Наш фартовый головной проспал, не заметил тонкий блестящий тросик издали, и мы влопались, попав в зону действия растяжки. Я уже встречался с такой хренью. Тросик тут так, для блезиру. Ты его перешагиваешь, думая, что все уже позади, наступаешь на замаскированную пластину, под которой мина нажимного действия, – и все, капец котенку. Основной заряд сработает, изломает кости и разорвет в клочья.

Медленно делаю шаг в сторону. Бека и Пономарь пятятся, стараясь не делать лишних движений. Со стороны мы, наверное, похожи на идиотов – четверо взрослых мужиков, растопырив руки, бочком-бочком уходят с натоптанной тропы в камыши и лужи. Но нам глубоко плевать на то, как мы сейчас выглядим, – жизнь дороже. «Есть только миг между прошлым и будущим». По колено в грязи.

Выбравшись на тропу, переглядываемся.

– Хреново все, – выражает общее мнение Пономарь. – Не фартит.

Мы молчим. Где-то далеко на западе щелкает одиночный выстрел.

Я вспоминаю утро сегодняшнего дня и думаю: «Надо было все же уходить одному…»

* * *

Ткань давно промокших кроссовок задубела и трет кожу на ногах, точно рашпиль. Надо сделать привал, просушить обувь, перекусить, да и вообще отдохнуть – денек выдался еще тот, но солнце уже клонится к горизонту, а до Азума, судя по карте, никак не меньше трех часов пути.

Идем молча – все устали, проголодались, и разговаривать никого не тянет. Украдкой посматриваю на Костыля и гадаю: на кой ляд я ему сдался? Если бы он хотел отомстить за то старое дельце, то мог бы пришить меня еще на кладбище. Вряд ли Пономарь и Бека сумели бы сделать что-то, они, как я понимаю, вообще находятся в зависимости от Костыля – то ли подрядились к нему, то ли долг отрабатывают.

У контры не принято задавать лишних вопросов, каждый знает ровно столько, сколько ему нужно знать. Старик Екклесиаст писал свои откровения про многие знания и печаль словно специально для контрабандистов в Центруме. Любопытные тут долго не живут.

Но это все лирика, «мысли на маршруте», как я это называю, а на повестке данного конкретного момента стоит следующее: мне необходимо отрываться от этих гавриков, причем прямо сейчас. Навести троицу контры на группу, которая дожидается меня, нельзя ни в коем случае, это равносильно провалу контракта. Добром Костыль меня не отпустит – зачем-то я ему нужен. Значит, нужно идти в отрыв. Выбрать подходящее местечко – и…

«Подходяще местечко» подворачивается через полчаса – тропа уходит в густые заросли на краю заросшего тростником озерца. Кусты узколиста, чернотала и прочая зелено-бурая дурнина стоит стеной, тропа узкая, идти по ней можно только гуськом, причем каждый будет видеть только спину впереди идущего. Жарко, в воздухе вьются черные мухи, лезут в нос, в глаза, в уши. Но мухи – это терпимо.

Полторыпятки прав, когда традиционно поднимает пятый тост за то, что в Центруме нет комаров, только москиты по осени, недолго. Раньше, когда он ходил – и в Центрум, и вообще ходил нормально, – болота были его локацией, у него тут два или три Портала открывалось. Я вот на болоте ничего не могу, да и мало кто может, а Полторыпятки мог. Поговаривают, что он до сих пор открывает проходы сюда, за отдельную и немалую плату, понятное дело.

Черт, я опять отвлекся. Заросли уже совсем близко. Никакого внятного плана действий у меня нет – придется действовать по обстановке. «Я бегу, бегу, бегу по гаревой дорожке. Мне есть нельзя, мне пить нельзя, мне спать нельзя ни крошки».

– Бека, Гонец, я, Пономарь, – определяет походный порядок Костыль. Он хитрый и опытный, но ничего, я тоже не пальцем делан. Поиграем в «камазовский ручник».

Едва наша маленькая группа втягивается в заросли и Бека уходит вперед, как я останавливаюсь и опускаюсь на одно колено. Костыль недовольно сопит за спиной.

– Что?

– Шнурок.

– Бека! – негромко кричит Пономарь. – Стой на месте. Мы сейчас.

– Ага.

Ковыряюсь со шнурком – развязал, завязал. По сторонам – плотная стена кустов. Местами ветки смыкаются над тропой. Костыль не видит, что я делаю, цедит сквозь зубы:

– Быстрее давай!

– Сейчас, сейчас…

Завязываю двойной узел, резко выпрямляюсь, срываюсь с места.

– Бека, я к тебе!

Все выглядит вполне естественно – замешкался человек и теперь хочет догнать впереди идущего. Костыль за мной не побежит, уверенный, что возле Беки я остановлюсь, но у меня другие намерения. Пробежав несколько метров, наклоняю голову, резко сворачиваю и бросаюсь в заросли, прижав руки к груди. Ветки хлещут по лицу, цепляются за одежду, но это ерунда, сейчас главное – оторваться. Под ногами с треском лопается трухлявый стволик узколиста, чавкает грязь. Я ломлюсь, как лось через осинник, далеко выбрасывая ноги. Позади слышны встревоженные голоса, но шум веток заглушает слова.

Продравшись сквозь заросли на два десятка шагов, меняю направление и снова бегу. Пару раз приходится останавливаться, чтобы бросить взгляд на солнце – не хватало еще заплутать в этих джунглях.

Появляются лужицы, потом вода поднимается, кусты торчат из нее, как мангровые деревья.

– Бека, Пономарь! – слышу я злой голос Костыля. – Разошлись! Ищите его! Он мне нужен, желательно живой. Давайте, ну!

Трещат ветки, чавкает под подошвами кроссовок грязь. Кусты кончаются, я уже на берегу. Пячусь, спиной уходя в тростники. Они шумят так, что услышит даже глухой. На мое счастье, налетает ветер. Вода поднимается до колен, потом – до пояса. Если в озере живет гигатея, мне конец – эти твари очень чутко реагируют на колебания воды.

Стараясь не думать о гигантской змее, поворачиваю и иду в противоположную от заката сторону. Вроде оторвался. Мне нужно обойти заросли, выйти на более-менее твердую землю и брать руки в ноги, чтобы до темноты успеть в Азум.

Над болотами, в той стороне, где остались мои несостоявшиеся попутчики, раздается отрывистый крик грифа. Не знаю, похожа ли эта птица на свой земной аналог, здешний гриф величиной с индейку, имеет длинный мощный клюв и серое оперение. Прозвище свое он оправдывает из-за привычки жрать падаль. Голос у грифа мерзкий, громкий, и он всегда орет, когда рядом появляется человек. Это мне на руку – гриф теперь не успокоится, так и будет кружить над Костылем и остальными, сигнализируя об их перемещениях.

Останавливаюсь, прислушиваюсь – погони вроде не слышно. Монотонный шум тростника, привычный уже на болотах гул – вот и все, что я слышу. Ну и слава сурганской Великой Матери.

Спустя пару часов выматывающего марша по грязи выбираюсь на тропу, ведущую на северо-восток. Судя по Бекиной карте, оставшейся у меня, Азум совсем рядом. Я и без карты нормально ориентируюсь на болотах, но когда твои умозаключения подкрепляются материальным носителем, это действует ободряюще. То, что мне пришлось совершить изрядный крюк, в общем-то не расстраивает – я успеваю к сроку, а все остальное не важно.

Хотите ли, не хотите ли,

Но дело, товарищи, в том,

Что прежде всего мы родители,

А все остальное потом.

Группа должна ждать меня в Библиотеке – так мы называем развалины двухэтажного здания на окраине поселка. В результате подвижек почвы одно крыло его рухнуло, крыша просела, полопались и осыпались стекла, но часть постройки уцелела. В Библиотеке сухо, есть возможность наблюдать за местностью, а расположение здания позволяет в случае чего незаметно уйти в тростники.

Азум предстает передо мной – мертвый, молчаливый, даже загадочный. Строения с темными провалами окон похожи на многоглазые черепа гигантских доисторических животных с других планет, неизвестно зачем собранных вместе. Кое-где на уцелевших крышах зеленеют кустики узколиста и болотная трава. Западную часть поселка заливает туман, красноватый в лучах закатного солнца. Из него поднимаются покосившиеся остовы конструкций старого нефтеперерабатывающего завода. Тишина. Это хорошо.

Костыль мог не тратить времени на мои поиски и привести Пономаря и Беку прямо сюда, чтобы устроить засаду, но Азум большой, и угадать с местом сложно. Конечно, всегда можно надеяться на случай, друг изобретателей, или на русский авось, но за годы работы в Центруме я привык к тому, что авось тут не работает. Только четкий и строгий расчет, только голая математика. Пришел, увидел, выполнил контракт.

Понаблюдав за развалинами около часа, начинаю движение в сторону Библиотеки. Это название постройка получила за огромное количество стеллажей внутри, ими там заставлены все помещения. Стеллажи, насколько я знаю, всегда были пустыми, и черт его знает, что лежало раньше на их полках, но кто-то первым ляпнул: «Библиотека» – и прижилось.

Когда до цели моего похода остается метров сорок, приходится свернуть, чтобы обойти небольшую впадину, заполненную водой. На ее краю растет парочка местных тополей, больших деревьев с гладкой зеленой корой. Выхожу на полянку, обрамленную бурьяном, останавливаюсь, хватаюсь за автомат. Непроизвольно с языка слетает:

– Твою мать!

Бека лежит лицом в луже, рядом на мокрой траве поблескивают очки. Вся спина его разворочена, как будто наш «везунчик» попал под лодочный винт во время купания.

Пономарь дергается шагах в пяти от него, возле тополя. Он хрипит и выгибается дугой, грязные сапоги месят грязь. Я падаю рядом с ним на колени, хватаю Пономаря за плечи, поднимаю, кричу в залитое кровью лицо:

– Кто? Костыль? Костыль, да?

– Не-ет… – вместе с кровавыми брызгами выдыхает Пономарь. – Спецу-у… У-уходи, Го…

Его скручивает судорога, глаза стекленеют. Это агония, Пономарь умер. Я поднимаюсь на ноги, оглядываюсь. «Спецу-у…» – это, видимо, «спецуха», спецподразделение погранцов из Особого отдела, других в здешних краях не бывает. В принципе почерк похож, все знают, что «спецуха» действует жестко и даже жестоко. Но в том-то и дело, что все знают – и подстроиться под погранцов может любой отморозок.

Но даже не это главное. Зачем «спецухе» убивать безобидных контров? Что за операция тут у погранцов? Куда делся Костыль? Может, он заодно со «спецухой», вел нас к ним в лапы? Да нет, исключено. Во-первых, на Костыле такое висит – его при случае вальнут на месте не спросясь, а во-вторых, с какого перепугу Особому отделу сдались безобидный диабетик Бека и Пономарь с его ревматизмом? И главное: если предположить, что «спецухе» нужен был я – зачем они вмешались тогда, когда я ушел?

Вопросы, одни вопросы. Что вообще происходит на этих гребаных болотах?

Так, все, хорош истерить. Нужно закончить маршрут, выполнить контракт – и сваливать на Землю. А потом в отпуск. Причем желательно месяца на два. «А коньячок под шашлычок вкусно очень, и я готов расцеловать город Сочи».

Оставив Пономаря, срываюсь с места и бегу к Библиотеке. Звуков боя я не слышал, стало быть, Беку и Пономаря уработали или холодным оружием, или из стволов с глушаками. Значит, те, кто меня ждет, тоже не в курсе, что тут произошло. И им нужно поскорее убираться отсюда. Всем нужно убираться. Не зря я все же не люблю болота…

* * *

– Не ходи туда! – Голос Костыля звучит негромко, сдавленно, но мне он кажется громоподобным. Останавливаюсь, выставив автомат. Так и есть – Костыль. Сидит на траве возле второго тополя, весь мокрый и грязный. «Хеклер-кох» прислонен к стволу. Лицо бледное, но губы сжаты, взгляд внимательный и оценивающий.

Я щелкаю флажком предохранителя.

– Не дури, – говорит Костыль. – Я их не убивал.

– Тогда почему ты жив?

– Так карта легла. Я пришел, когда все закончилось.

– Почему не помог Пономарю?

– Как? Он же не загнанная лошадь. Ты вот тоже не помог.

Вздыхаю – он прав, Пономаря не спас бы даже взвод военных хирургов с реанимационным автомобилем в придачу.

– Костыль, давай начистоту – что за херня тут творится? Кто их убил?

Костыль кривит губы в усмешке, потирает живот, потом говорит:

– Люди Фирцевальда Карма.

Я невольно вздрагиваю. Вот, значит, оно как…

Фирцевальд Карм – начальник «Вайбера», военной разведки Сургана. Он – человек с репутацией, которой позавидовал бы полковник Иссер Харель, урожденный Гальперин, легендарный директор МОССАД, автор фразы: «Из всех людей моих голубых глаз не боятся только дети и собаки».

Думаю, глаз Карма боятся даже голуби.

Тем не менее продолжаю спрашивать:

– А ты?

– Я опоздал. На гигатею нарвался. Там. – Он кивает в сторону зарослей.

– И?..

– Она подавилась, – усмехается Костыль. – Ребра, правда, помяла. Помоги встать.

Что-то внутри меня отчаянно протестует, но я все же делаю шаг, протягиваю руку. Костыль поднимается на ноги, морщится. Я смотрю ему в глаза, спрашиваю:

– А куда делись эти… из «Вайбера»?

– Ушли. Сделали свое дело – и ушли.

Я неожиданно начинаю психовать:

– Так, короче: или ты рассказываешь, что тут случилось, или…

– Что «или»?

– Или я тебя убью.

– Ты не убийца, – качает головой Костыль, натыкается на мой взбешенный взгляд и кивает. – Хорошо. Будет большая война. Сурган…

– Так про это уже лет пять слухи ходят, – разочарованно перебиваю я. – Тоже мне тайна мадридского двора!

– Дослушай, – терпеливо говорит Костыль. – Так вот: будет большая война. Сурган уже практически готов к ней. Но на всякую силу всегда найдется равноценная сила, это закон…

– Ньютона?

– Жизни. Чтобы остановить Сурган, нужно, чтобы то, что несла группа, к которой ты шел, дошло до получателя.

– Несла?

– Да, группа тоже уничтожена бойцами «Вайбера».

– А при чем тут Бека, Пономарь, ты, я, наконец?

– Я – твоя страховка, Гонец, – тихо произносит Костыль. – Я должен был обеспечить твое прикрытие. А Бека с Пономарем отводили глаза – типа мы обычные контрабандисты.

Мне ничего не остается, как спросить:

– На кого ты работаешь?

– Пей пиво, Вася. – Костыль отворачивается. Было понятно, что не скажет, но я не мог не попробовать.

– И что мы делаем дальше? – спрашиваю больше для того, чтобы хоть что-то сказать. В башке все перемешалось, и на фоне этой мешанины неоново светится одна короткая мысль: «На фига я в это влез?!»

– Я уже сказал: мне нужно, чтобы посылка дошла до адресата.

– Так сурганцы…

– Посылка у меня.

Я замираю, смотрю, как Костыль с кряхтением закидывает винтовку за спину. Вечер, и без того фееричный до безобразия, окончательно перестает быть томным.

– И?..

– Гонец, ты меня разочаровываешь. – Костыль смотрит на меня в упор. – Их контракт провален, твой – «на грани нервного срыва». Но если ты выполнишь за покойников их работу…

Я всегда неплохо считал в уме, и сейчас цифирьки в голове быстренько складываются в красивое число с пятью нулями в валюте государства, которое российские военные называют «вероятным противником». Ч-черт, заманчиво!

– Где посылка? – будничным тоном спрашиваю я.

Костыль расстегивает камуфляжку и демонстрирует висящий на цепочке довольно толстый пакет формата А5, наглухо залитый воском.

– Это все?

– Нет. Вон, в кустах.

В зарослях узколиста обнаруживаю узкий кофр или, скорее, контейнер полутораметровой длины из выкрашенного в защитный цвет металла.

– Что там?

– Открой.

Любопытство сгубило кошку – открываю. Вижу какую-то трубу, обернутую промасленной бумагой.

– И?..

– Это РПГ-2. Снаряженный.

Опа! Непроизвольно отдергиваю руки, прячу их за спиной.

– Что это за зверь?

– Ты правильно все понял. Это ручной противотанковый гранатомет образца 1949 года. Или, говоря шершавым языком военных справочников: «динамореактивная многоразовая система с выстрелом активного типа». А по-простому – гениальный отпрыск сумрачного арийского чудовища по имени «панцерфауст». Оружие словно специально придумано для Центрума: стальная цельнокатаная труба с деревянными накладками, чтобы не обжечься, курковый механизм на пистолетной рукоятке, а в стволе – граната ПГ-2: кумулятивная боевая часть, бумажная гильза с дымным порохом, донный взрыватель и стабилизатор с шестью металлическими гибкими перьями, которые разворачиваются после выхода гранаты из пусковой трубы. Лупит на сто пятьдесят метров. Пробивает двухсотмиллиметровую броню. И ни одной пластмассовой детали! Эта штуковина очень успешно применялась вьетнамцами против американской техники. РПГ-2 до сих пор стоит на вооружении целого ряда стран.

Выдав такую длинную и нехарактерную для него тираду, Костыль умолкает и смотрит на меня с большим интересом. Понятно, значит, мяч на моей стороне.

В голове начинает складываться пазл: Сурган готовится к войне, изготавливая танки, – это всем известно. Некто организовывает переброску в Центрум гипотетическим противникам Сургана образца оружия, способного жечь эти танки, как копны сена на лугу. Наладить выпуск такого простого и эффективного оружия несложно, недаром абсолютно все подобные виды вооружения внесены погранохраной в «Список номер один» и запрещены к перемещению в Центрум под страхом расстрела на месте.

– Сурганцев ждет сюрприз, – бормочу я под нос, лихорадочно соображая, как выпутаться из этой ситуации.

– Итак? – Костыль сует руки в карманы. Что-то подсказывает мне, что там у него отнюдь не семечки.

– Костыль, но это же пуля – если поймают…

– Еще раз: если ты выполнишь контракт за погибшую группу…

Он смотрит на меня, и теперь в его взгляде отчетливо читается презрение.

– Стоп! – Я облегченно улыбаюсь, несмотря на напряженную ситуацию. – О том, как прочитать послание и куда двигаться дальше, знал только старший группы. А он, ты говоришь, убит. Мы не знаем…

– Не бздень, Гонец. – Костыль тоже выдавливает улыбку, снимает с шеи пакет с документами, кладет в контейнер, защелкивает замки. – Я знаю, куда и кому доставить посылку. Хватай контейнер – и вперед.

Глава пятая

Над столицей Великого Сургана, славным городом Танголом, стояла глубокая ночь, нарушаемая лишь гудками маневровых паровозов на станции и тяжелыми вздохами доменных печей, доносящихся из-за Старого Королевского леса. Никакого леса в обширной впадине, полукольцом огибающей город, на самом деле давно уже не было. Его вырубили на дрова еще в первые годы после Катаклизма, но плотно застроенная рабочими общежитиями и заводскими конторами местность носила историческое название, о котором напоминала одинокая каменная башня, когда-то служившая убежищем для высокородных охотников и их свиты.

Высотой в пять десятков локтей, квадратная, приземистая башня стояла в самой чащобе, и ее изъеденные временем, обросшие лишайниками стены не раз давали приют продрогшим и усталым королям Сургана. Когда от Старого Королевского леса не осталось и следа, а башня стала мешать прокладке подъездных путей к металлургическому заводу, ее решили взорвать, но несколько мешков пороха не смогли разрушить древнюю постройку. Тогда в башне устроили склад угля, а на верхней площадке, когда-то возвышавшейся над верхушками деревьев, теперь днем находился наблюдатель пожарной стражи Сил Внутренней Обороны.

Башня потерялась на фоне дымящих труб, массивных конструкций домн и ректификационных крекинговых колонн нового химического завода, производившего топливный спирт. Потемневшие от времени барельефы с ликами монархов из давно сгинувших династий ныне уныло смотрели на толпы одинаково одетых простолюдинов, что каждые двенадцать часов выходили из заводских ворот, над которыми красовались отлитые в металле цитаты из «Книги Отчего Края»: «Работа есть высшая доблесть», «В труде обретешь ты счастье свое» и «Наше оружие – молот!».

Если бы барельефы умели говорить, они скорее всего осудили бы превращение некогда аграрной страны, тихого Сурганского королевства, где пейзане обрабатывали свои наделы и пасли скот на выгонах у подножия замков аристократов, в дымящую сотнями, а то и тысячами труб промышленную область, пожирающую гигантские объемы руды, угля, древесины и других ресурсов. В недрах доменных печей, в мартенах, в кузнечных цехах и на сборочных конвейерах все это превращалось в броневые листы и дизельные двигатели, в пушки, танки, снаряды, винтовки, паровые машины, локомобили и строительную технику.

Но барельефы молчали. Часы на здании заводоуправления пробили полночь. Гудки истошным воем возвестили о начале очередной смены. Поток рабочих выплеснулся на улицы, заполнил их от края до края и так же быстро схлынул. Окрестности старой башни погрузились в тишину. Ночной мрак рассеивали два масляных фонаря, но их трепещущий желтоватый свет, казалось, лишь подчеркивал темноту.

Тишину нарушил мерный рокот работающей паровой машины. Вскоре в боковом проезде появился небольшой локомобиль с зашторенными окнами пассажирской кабины. Облаченный в кожаный комбинезон и шлем водитель, сидящий впереди, дернул ручку тормоза, открыл клапан и стравил пар из ходового цилиндра. Локомобиль остановился, осев на подрессоренные колеса. Распахнулась дверца, двое высоких мужчин в темной одежде, сжимающие в руках автоматические винтовки, встали по краям экипажа, огляделись, и один из них негромко сказал:

– Все чисто!

Из локомобиля вышел еще один человек, одетый в простой офицерский мундир, черный плащ-крылатку и маску, закрывающую лицо так, что было видно только глаза. Едва заметно кивнув, он проследовал к дверям башни и трижды ударил в них массивным стальным перстнем, надетым на указательный палец поверх перчатки. Одна створка приоткрылась, на брусчатку упал луч света.

– Прошу, – коротко сказал человек в одежде рабочего, поправил проволочные очки на коротком носу и посторонился, пропуская гостя внутрь башни.

Когда-то это помещение на первом этаже служило конюшней и местом для просушки попон, сбруи и охотничьих плащей. Теперь вдоль стены высились железные короба угольных бункеров, а в центре разместился покрытый черной пылью стол приемщика-учетчика.

Приехавшего на локомобиле человека звали Фирцевальд Карм, и он возглавлял Военную разведку Великого Сургана, более известную под названием «Вайбер». Помимо этого Карм совмещал еще несколько должностей в правительстве Великого Сургана, и хотя среди них не было ни должности премьер-министра, ни даже просто министра, злые языки поговаривали, что Карм, по сути, держит в своих руках рычаги управления огромной и сложной машиной, которой, без сомнения, является Сурган.

Тем не менее гость остался стоять, а человек в очках и выпачканной углем робе уселся на единственный стул, отодвинул в сторону засаленную канцелярскую тетрадь и спросил:

– Вы перехватили Гонца?

– Да, – коротко ответил Карм, глядя на трехрожковый спиртовой светильник. Пламя отражалось в его глазах, и казалось, что главу «Вайбера» лихорадит.

– Что с группой, доставившей в Центрум образец?

– Она уничтожена.

– Гонец?

– Тоже. И он, и его спутник.

– Хорошо, – кивнул человек в очках и удовлетворенно потер широкие ладони. – Вы уже осмотрели образец?

Карм ничего не ответил, молча глядя на светильник.

– Я так понимаю… образца нет? – тихо и угрожающе поинтересовался человек в очках.

– Они спрятали его где-то на болотах. – Карм раздраженно начал стягивать перчатки. Стальное кольцо слетело с пальца и зазвенело по каменным плитам пола, помнившим еще копыта коня короля Абедурга Второго Беспалого. – Мои люди проявили излишнее рвение, и в результате оказалось, что после огневого контакта некого допрашивать.

Наступила тишина. Человек за столом снял очки, протер их куском фланели, но не стал надевать на нос, а положил поверх тетради.

– Вы очень меня расстроили, – сказал он, глядя на Карма. – Действия ваших людей поставили под угрозу все то, что мы создавали на протяжении долгих лет. И отчего-то мне кажется… Мне кажется, что работа выполнена не до конца. Вы понимаете меня? Мое начальство там, – последовал короткий кивок куда-то в сторону, – будет очень недовольно.

– Я понял, – хрипло произнес Карм. – Мы приложим все усилия, чтобы отыскать образец.

– И людей, которые обвели вас вокруг пальца, – добавил человек в очках. – Это очень важно, и в первую очередь для вас.

* * *

Костыль с меня ростом будет, в плечах, правда, чуть пошире. Лицо такое… обычное, что называется, «один из нас», только губы тонкие, ниточкой, а глаза маленькие и все время злые. Ну и резкий он. Сказал – сделал.

Перед тем как мы покидаем окраину Азума, я задаю Костылю еще один вопрос:

– Слушай, а как же наши… ну, дела?

– Никак, – пожимает одним плечом Костыль. – Забудь. Считай, ничего не было.

…Наш с Костылем «крестик» случился почти два года назад. Дело было в Хеленгаре, на окраине Поющего леса, там, где голову морочит. Я выполнял контракт… обычный в общем-то, без второго дна: пришел, передал – и обратно. У меня в Центруме два окна – на Сухих пустошах и возле Ривы, в других местах континента я не проводник, а так, одно название.

Все шло нормально – я открыл Портал, перешел в Центрум и отправился на точку. Тут случился форс-мажор: клондальские вояки вместе с погранцами взялись за подавление мятежа кочевников. Что у них там было, я особо не в курсе, дело не мое, но кипеж заварился знатный, на всю округу – «война в Крыму, все в дыму, ни черта не видно».

Как-то с этим оказались завязаны контры из группы Расула, и «спецуха» проводила какую-то операцию на моем маршруте. Ну а я чапал себе потихоньку, чапал – и наткнулся на Костыля, который прятался в лесочке. Там овраги, все заросло каменной сосной, подлесок густой, без тропы хрен пройдешь. Я тропу знал, а Костыль нет. В общем, попросил он меня вывести его к пустошам, что лежат к югу от Поющего леса, посулил золото. Мне по пути было, я и согласился.

День мы шли, ночь пересидели в долинке, а утром только встали на маршрут, тут нас и встретили. Костыль сразу чухнул и ушел назад, в долинку, а я сдался погранцам. А чего – с меня взятки гладки, я не контра, товар не ношу, запястья у меня чистые и справка есть с подписью начальника Штаба Корпуса Пограничной Охраны и печатью, чин чинарем.

Но пограничников все это мало интересовало, они, похоже, именно за Костылем охотились. Там такие волкодавы, что колют любого на раз. Оперативники по тропе прошли, следы посмотрели и говорят: «Вас двое было. Кто второй и где он?»

Я сперва, понятное дело, под дурачка закосил: «Иду, никого не трогаю, на ходу починяю примус». Ну, тогда один из командиров ихней группы, капитан Свяченко, Коля Свеча, мне и говорит: «Сейчас шомпол на костре раскалю и выжгу тебе на лбу самое известное русское слово».

В общем, сдал я Костыля. Без потрохов, просто сказал, что был со мной человечек, кто такой – не знаю, но отзывается на погоняло Костыль. И ушел он в долину и сидит там, потому что здешних мест не знает и попал сюда случайно.

В общем-то вот и все, но через два дня, когда я уже послание передал и с точки возвращался, опять пересеклись наши пути-дорожки с погранцами и Костылем. Понятия не имею, что у них там было, только когда меня к Свече привели, сидели они у костра рядом. Ну, Свеча меня Костылю и вложил. «Знаешь, – говорит, – кто на тебя указал? Вот он». А Костыль зыркнул на меня и большим пальцем по горлу чиркнул – мол, не жить больше тебе, Гонец.

Так-то, если вдуматься, все верно: награда нашла героя. Я заложил Костыля Свече, Свеча меня – Костылю. Но в итоге Костыль жив-здоров и невредим, как мальчик Вася Бородин, а на мне косяк. Что-то в этой истории не так закручено, но что – непонятно. И хотя Костыль и сказал, что ничего не было, но я чую – «крестик» мне он еще припомнит.

* * *

Обойдя развалины Азума с севера, ночуем в каком-то одноэтажном пустом здании, а с рассветом выходим к реке. Погони нет, все тихо. Над бывшим поселком кружатся птицы. Обрушившийся железнодорожный мост тонет в тумане. Средняя ферма одним концом лежит в воде, но между нею и уцелевшей опорой натянуты два ржавых троса.

– Контейнер не урони, – говорит Костыль, первым ступая на покачивающийся трос.

– Не бздень, – мстительно отвечаю, берясь за верхний трос. «Паучья переправа» требует навыка, но мне не впервой, я уже ходил тут, и не один раз.

Внизу тихо журчит вода, противоположный берег скрыт туманом. Судя по всему, день будет жарким – небо чистое, солнце выныривает из болот у нас за спиной и сразу начинает припекать.

Мы отходим от моста едва на полкилометра, как идущий первым Костыль поднимает руку – внимание!

Перекинув автомат на грудь, я останавливаюсь, спрашиваю одними губами:

– Что?

«Хеклер-кох» уже в руках Костыля. Он откидывает крышечку на прицеле, внимательно осматривает местность, кусты, тростник, потом, не оборачиваясь, тихо произносит всего одно слово:

– Комод.

У меня сразу подскакивает пульс, на спине выступает холодный пот. За таким обыденным, простым словом скрывается одна из самых опасных тварей здешних мест, могучий зверь, что-то вроде плотоядного буйвола или бегемота.

Комоды обычно сидят в грязи, выставив наружу только плоскую голову с выпученными глазами. Когда к месту лежки хищника приближается добыча – болотные лани, собаки, крупные грызуны или люди, – сильные задние ноги выталкивают тушу животного, и комод мчится вперед, разинув огромную пасть, усеянную острыми зубами. Челюсти у него открываются не так, как у обычных зверей, – нижняя остается неподвижной, а верхняя выдвигается вперед и поднимается, словно ящик комода, отсюда и такое неподходящее для хищника прозвище. По-сургански, кстати, комод называется «зегбаун», что значит «тот, кто стережет».

Убить эту тварь из автомата или винтовки нереально, толстая шкура и подкожный жир работают как бронежилет.

– Назад! – шепчет Костыль.

Я начинаю пятиться, водя перед собой стволом АКМСУ. Оглушительный рев рвет утреннюю тишину.

– Он нас учуял! – орет Костыль и срывается с места. – За мной!

Мы бежим назад, к мосту. Обернувшись, я вижу темную тушу зверя, нагоняющего нас огромными прыжками. Комод ломится напрямик через заросли, как бульдозер через подлесок.

Бежать тяжело – контейнер бьет меня по ногам, оттягивает плечо.

– Быстрее!!! – Костыль хватает меня за рукав. – Он не полезет на мост!

Хочу ответить ему что-то ехидное про капитана Очевидность, но дыхания не хватает. До моста – метров сто. Снова оборачиваюсь и понимаю – не успеем. Тварь совсем рядом, отчетливо видно блестящую на солнце морду, выпученные, налитые кровью глаза, узкие ноздри и клыки, белые, словно выточенные из мрамора.

– Надо… разбежаться… – хриплю из последних сил. – Так хоть… хоть один…

Комод ревет, кажется, над самым ухом. Все, он нас догнал!

– Падай! – Костыль толкает меня в бок, я запинаюсь о ржавую железяку, торчащую из земли, и лечу кувырком. Автомат больно бьет ствольной коробкой по челюсти, контейнер – по затылку. Повернув голову, вижу, как разинувший пасть комод набегает на Костыля, тот резко выбрасывает руку, в воздухе мелькает что-то круглое, а затем мой напарник падает, прикрыв голову руками, и тут башка комода буквально разлетается на куски. Зверь по инерции делает еще несколько шагов, потом валится в лужу, заливая все вокруг темно-бордовой густой кровью.

С трудом поднимаюсь, трясу головой – в ушах звенит.

– Чем это ты его?

– Не ори. – Костыль, как всегда, спокоен. – Граната Ф-1. Лучшее средство против комодов.

Бормочу:

– Хрусть – и пополам…

Прихрамывая, подхожу к еще подергивающейся туше. Омерзительно пахнет свежей убоиной. Откуда-то появляются вездесущие мухи, начинают с жужжанием кружиться над зверем. Верхнюю челюсть комода практически оторвало взрывом, она вывернута зубами наружу, висит на лоскутах мышц.

Костыль поднимает с земли кривую ржавую трубу, одним сильным ударом выбивает клык, бросает мне:

– На, на память.

Клык длиной сантиметров двадцать пять, не меньше. Сую его под клапан рюкзака. Костыль, конечно, крут, ничего не скажешь. Убить комода в одиночку, да еще гранатой – это нужно уметь. Он сильно рисковал – разлет осколков у «феньки» под двести метров, его могло уложить на месте.

Достаю фляжку с водой, делаю пару глотков. Жарко.

– А ты зачем контейнер волок, дурень? – спрашивает Костыль беззлобно, но с подковыркой. – Бросил бы в сторону. Комод не ест ручные противотанковые гранатометы.

– А ты чего не подсказал, раз такой умный?

Костыль не знает, что ответить, и сопит, глядя в сторону. Один – один.

– Ладно, надо идти, – наконец бросает он и, не дожидаясь меня, начинает движение.

* * *

Оставшийся день проходит буднично – переход, привал, снова переход. Западная часть Ржавых болот полностью оправдывает свое название – здесь повсюду из зарослей торчат остовы машин и механизмов, то и дело попадаются какие-то постройки промышленного назначения, то ли заводские цеха, то ли объекты нефтеперерабатывающей инфраструктуры.

Все гнилое, ржавое, озера и лужи наполнены коричневой жижей. Пару раз видим обширные пустыри, на которых ничего не растет – земля тут отравлена неизвестно чем. На всякий случай обходим эти мертвые зоны стороной.

Ночуем в огромной цистерне, лежащей на боку посреди мелкого озерца. Горловина цистерны повернута набок, дождь сюда не попадает, и внутри сухо. Завтра к обеду мы должны оставить болота позади и выйти к железке.

После скудного завтрака, затянув рюкзак, киваю на контейнер.

– Мы что, так и попремся с этим дальше, на железку?

Костыль щурится, ковыряет ногтем стенку цистерны. Чешуйки ржавчины с тихим шорохом падают ему под ноги.

– Так и попремся… – говорит он наконец. – Время не ждет.

Глава шестая

На главной площади Тангола было шумно. Люди стояли так плотно, что яблоку негде было упасть в буквальном смысле; брось его в толпу какой-нибудь малолетний или великовозрастный шалун-экспериментатор, оно так и осталось бы лежать на плече сталевара, масложима или токаря с темными подглазьями и въевшейся в поры кожи металлической пылью.

Толпа окружала выступающий эшафот, отлитый из чугуна более пятидесяти лет назад. Черный, украшенный узорами, аллегорическими фигурами, изображающими торжество правосудия, главный городской эшафот Тангола заслуженно входил в десятку самых знаменитых произведений искусства Великого Сургана. Его не портила даже большая гильотина с блестящим косым ножом, установленная прямо посредине металлического помоста. В конце концов, это же не садовый павильон и не беседка в парке, а крайне важное сооружение, способное ни много ни мало оказать влияние на ход мировой истории.

То, что люди, несмотря на единственный выходной день, пришли сюда, объяснялось просто: на площади Шести Столпов сегодня должно было свершиться правосудие. Безжалостный меч народного гнева неотвратимо обрушится на каждого, преступившего закон Великого Сургана, а тем более на подлых предателей и изменников, продавших Край Отцов за клондальское золото и аламейские земли.

Сегодня как раз такой случай, сегодня момент истины для когда-то верного сына Великого Сургана полковника Вустага Ллюра, командира отдельной разведывательно-истребительной «команды А». Впрочем, уже бывшего полковника и бывшего командира.

– Сколько лет таился! – переговаривались в толпе. – Вот ведь какая гадина! А прикидывался верным сыном Края Отцов!

– Бешеный пес!

– Гнида на теле Великого Сургана!

– Это все клондальцы, думают, им все можно!

– Слыхали, говорят, ему в Аламее посулили поместье на сто тарков и двести душ тилонов на веки вечные.

– Не, ну надо же, тварь какая! Тут работаешь с ночи до ночи, сил не жалеешь, пластаешься, детей месяцами не видишь, а эта скотина за нашими спинами… Да я ему глотку порву! Зубами!

– А в чем вина-то его, в чем вина? – вклинился в общий гомон одинокий старушечий голосок. – За что его, болезного?

– Болезного?! – взвился масложим, жаловавшийся, что месяцами не видит детей. – Да он, тварь, секретное оружие в руки врага отдал. Что смотришь, мать? Не веришь? В «Вестях Тангола» писали, да. Представь – твой сын сидит в танке, воюет за свободу и независимость Великого Сургана, а тут его р-раз! – и подпалили издали невидимыми лучами. И все, каюк ему, да.

– Великая Мать с тобой! – Старушка замахала на масложима руками. – Избави и помилуй, владычица небесная. Такие ты страсти говоришь, дорогой камрад, – не приведи Первый Кузнец.

– А все потому, что эта вот гнида, – масложим зло кивнул на эшафот, – продала секрет этого оружия нашим врагам, да. Вот такие дела, мать.

Старушка еще что-то хотела спросить, но ее слова заглушил слитный вой тысяч глоток. Толпа подалась вперед, напирая на частый строй полицейских. Те скрестили винтовки, блеснули на солнце начищенные штыки.

– Не напирать! Не напирать! – зычно покрикивал высокий жандармский офицер в каскетке.

– Веду-у-ут!! – прокатилось над толпой. Стая белых голубей заполошно метнулась прочь от площади и растаяла в высоком голубом небе.

Дверь в стене здания Министерства безопасности Великого Сургана, к которому примыкал эшафот, отворилась, и оттуда под конвоем трех жандармов в черных мундирах вышел бывший полковник Вустаг Ллюр, обряженный в серую арестантскую робу. На руках его поблескивали никелированные наручники, голову украшал черный Колпак Позора.

Следом за обвиняемым на эшафот ступили палач в глухом железном шлеме с прорезями для глаз и Главный Государственный Обвинитель Великого Сургана, он же Верховный Судья Великого Сургана, он же начальник Военной разведки Великого Сургана, полный кавалер ордена Первого Кузнеца, «надежный камрад» и «верный сын Края Отцов» Фирцевальд Карм.

Карм выглядел усталым, на нем был простой повседневный мундир с орденскими планками и серебряными погонами государственного чиновника первого ранга. Он подошел к краю эшафота, остановился у литых фигурных перил, взялся за амбушюр громкоговорителя, вскинул голову…

Толпа замерла. Стало невероятно тихо, и в этой тишине было слышно, как звякают наручники на руках Ллюра и скрипит взводимая палачом пружина гильотины.

Чуть вытянув шею – жесткий воротничок мундира давил под кадык, – Карм поднес амбушюр к губам и резко произнес:

– Камрады! Верные сыны Края Отцов! Сегодня у нас трагический день. Сегодня солнце над Великим Сурганом омрачило свой лик, и всем нам стыдно смотреть друг другу в глаза… Вот тут стоит некий Вустаг Ллюр. Он запятнал себя не просто сотрудничеством с врагом. Он запятнал себя самым гнусным, самым отвратительным деянием, которое только можно представить, – предательством своего народа, предательством своей великой родины!

Толпа с радостным облегчением завыла от негодования в адрес Ллюра. Он стоял между жандармами с безучастным лицом, бледный, с взъерошенными волосами.

– Продав Великий Сурган, продав нас с вами за жалкие гроши, за стоимость одного танка, за цену вагона со снарядами, этот… эта личность, которую язык не поворачивается назвать человеком, передала нашим заклятым врагам секрет оружия, способного уничтожать верных сынов Великого Сургана, – чеканил Карм.

Он практически не противоречил истине. Именно из-за Ллюра и его людей из «группы А» образец пресловутого «уничтожителя танков» не достался военной разведке Сургана. Уничтожив на Ржавых болотах шайку контрабандистов, переправлявших «уничтожитель» заказчику, Ллюр допустил то, что в официальных документах называется «преступная халатность». Он действовал слишком прямолинейно, слишком «в лоб», упустив из виду, что в жилище земляной крысы всегда есть второй выход. В итоге неизвестные личности, оставшиеся в живых, сумели унести образец и уйти. В настоящий момент по их следам шли сразу три разведывательно-истребительные группы, но даже Великая Мать не ведала, удастся ли им перехватить врага до встречи с «заказчиком», который все еще оставался неизвестным. «Вайбер» подключил к операции всех своих агентов в Джавале, Клондале и прочих западных территориях вплоть до Хеленгара, задействовал «кротов» в Штабе Пограничной Стражи и в руководстве железнодорожников, но результат пока был нулевым. Разумеется, все это граждане Великого Сургана не знали и не должны были знать.

– И теперь, нанеся огромный урон обороноспособности нашего Края Отцов, он все же стоит здесь, перед вами, наглядно демонстрируя, что тяжелая длань возмездия дотянется до любого, покусившегося на свободу и независимость Великого Сургана. Ни один враг не уйдет, не спрячется в своем гнилом логове, не укроется в чужих пределах, и его не спасут ни золото, ни штыки наймитов клондальских поджигателей войны!

Слова Карма, усиленные голосовыми трубами, отчетливо разносились надо всей огромной площадью Шести Столпов. Здесь действительно было настоящее сердце Великого Сургана, средоточие его научной, финансовой и технической мощи.

Шесть сторон площади занимали величественные здания шести главных министерств государства: Военного министерства, Министерства тяжелой металлургии, Министерства промышленности и машиностроения, Министерства народонаселения, Министерства сельского хозяйства и Министерства государственной безопасности.

С вознесенных на много этажей вверх зданий на Карма равнодушно смотрели каменные глаза людей и животных, украшающих фасады, а снизу на него взирали тысячи глаз живых сурганцев, и в этих глазах было все – злоба и ненависть к врагу, гордость за верных сынов Великого Сургана, сумевших изобличить коварного предателя, вера в лучшее будущее и обожание, адресованное лично ему, Фирцевальду Карму.

– Да, теперь наше положение серьезно осложнилось, – вновь загрохотал над площадью голос «надежного камрада». – Но мы нашли в себе силы, нашли в себе мужество признать ошибки и жестоко, но справедливо покарать подлого предателя! Только так, только через очищение от скверны, мы сумеем пробиться к горним высотам и выстроить Великий Сурган от моря на западе до пустынь на востоке. Центрум, наша общая родина, наша огромная колыбель, стонет ныне под гнетом злобной клики стяжателей и кровавых убийц. Они захватили власть в Клондале и Аламее, они посадили своих ставленников на трон в Цаде и внедрили своих клевретов в правительство дружественного Джаваля. Это с их подачи власть в Оннели перешла в руки террористов и боевиков так называемого Старца. Даже в Краймар, исконную территорию Великого Сургана, протянулись их грязные щупальца! И именно на мельницу этих поджигателей войны лил воду этот низкий, подлый и беспринципный подонок, что стоит сейчас на эшафоте. И я…

Голос Карма пресекся, он закашлялся, тонко изображая нервный спазм. Толпа напряженно молчала, ожидая развязки, и она наступила:

– …и я как Верховный Судья властью, данной мне народом Великого Сургана, хочу спросить: признаешь ли ты, Вустаг Ллюр, себя виновным в преступлении против государственности, против народа и будущего Великого Сургана?

Если раньше на площади царила полная тишина, то теперь она стала воистину мертвой – люди затаили дыхание, ожидая, что скажет обвиняемый.

Жандармский офицер вытянул из гнезда на стойке громкоговорителя кожаную трубу с медным амбушюром, поднес раструб к лицу Ллюра.

– Да… – тихо сказал тот.

– Громче! – рявкнул Карм.

– Да. Я признаю себя виновным, – чуть громче заговорил обвиняемый. – Я прошу прощения у народа Великого… Великого Сургана, что не оправдал оказанного мне высокого доверия, не удержал врученного мне оружия и переметнулся на сторону врага. Великая Мать и Первый Кузнец, к вам взываю и молю: увидьте мое раскаяние. Не прошу для себя снисхождения – я его не заслуживаю…

Удовлетворенно улыбнувшись самыми уголками губ, Карм бросил взгляд на толпу – люди внимали признанию Ллюра, ловя каждое слово. По-иному и быть не могло – в Отделе дознаний «Вайбера» работали мастера своего дела, способные за несколько дней заставить практически любого оговорить себя, своих родителей и даже самого Первого Кузнеца. Методики были просты и эффективны – физическое воздействие перемежалось психологическим давлением, когда допрашиваемого систематически унижали, запугивали, травмируя его психику сценами насилия и противоестественных половых связей. Вкупе с подмешанными в питьевую воду определенными химическими препаратами все это в конечном итоге за очень быстрое время приводило к распаду личности, к замене в мозгу подозреваемого реального мира на мир вымышленный, иллюзорный, созданный усилиями следователей и дознавателей. Пребывая в этом иллюзорном мире, Ллюр сейчас в самом деле верил, что совершил тягчайшее преступление, за которое нет и не может быть пощады.

– Итак! – гавкнул Карм в амбушюр, и над площадью вновь повисла тишина. – Именем Края Отцов, именем Великого Сургана, я приговариваю некоего Вустага Ллюра к высшей каре, высшей форме защиты нашего народа – декапитации!

Толпа выдохнула и загудела. Ллюр вздрогнул, вскинул голову и несколько раз глубоко вдохнул, хватая ртом воздух. Кажется, до него начала доходить суть происходящего.

Карм нахмурился. Его мысли в этот момент были уже далеко от площади, несчастного Ллюра и жаждавшей крови толпы. Он думал о будущем.

Нав Ланг, подсаженный на самый верх краймарской политической элиты с помощью сурганской лесенки, оказался двуличным мерзавцем и решил сыграть в свою игру. Краймар должен был войти в состав Великого Сургана бескровно и безболезненно, а вместо этого началась какая-то свистопляска с дипломатическими нотами и меморандумами, рассылаемыми от лица новоявленного канцлера Краймара с такой частотой, что фельдкурьеры шастали через границу, как челноки на ткацком станке. Однако вопрос с аннексией Краймара был уже решен, и как только на заводах будет налажен выпуск более-менее надежных двигателей, а запасы рапсового масла достигнут расчетных, армия Великого Сургана приступит к главной фазе операции «Империум».

Карм смотрел на дома Тангола, но видел намного дальше черепичных крыш, башен и шпилей. Перед его взором плыли бескрайние поля цветущего рапса, ярко-желтые, залитые солнцем, а над ними голубело бездонное небо, и два этих цвета напоминали Карму цвета флага одной далекой страны, страны из другого мира. Ее жители имели все шансы, чтобы жить в счастливом и процветающем государстве, но не смогли их реализовать, и в итоге их праздничное желто-голубое знамя превратилось в черно-красное, потому что кровь убитых и сажа от погребальных костров затмили собой все остальное.

Великий Сурган, конечно же, не станет повторять чужих ошибок, и его могущественные покровители, с представителями которых неделю назад Карм тайно встречался в старой башне, окажут Краю Отцов всяческую поддержку.

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! – возвестил Карм и незаметно подал знак офицеру – не тяни!

Жандармы схватили приговоренного и потащили к гильотине. Ллюр дал приковать себя к металлической крышке поворотного стола, стоящей вертикально, но когда палач защелкнул на его шее бронзовый ошейник с прорезью, вдруг истошно закричал:

– Я невиновен! Это обман! Мы верно служили Великому Сургану! Слава Великому Сургану!!!

Толпа нестройно подхватила:

– Великому Сургану – трижды слава!

Карм резко взмахнул рукой с зажатым в ней Церемониальным Свитком. Палач нажал на рычаг, и поворотный стол начал опускаться. Ллюр продолжал кричать, и жандармы вставили ему в рот деревянный кляп.

– Да свершится правосудие! – возвестил Карм и взмахнул свитком.

Палач отпустил пружину, и косой сверкающий нож рухнул вниз. Тело Ллюра задергалось, а его голова с кляпом во рту неожиданно для всех выскользнула из зажима и запрыгала по чугунному помосту эшафота прямо к ногам Карма, пятная все вокруг алой кровью.

Остановившись у сапога Верховного Судьи, голова задвигала глазами и в последнем отчаянном усилии посмотрела на Карма.

– Великая Матерь, помилуй и спаси! – закричала в толпе какая-то женщина. – Взгляд покойника – плохая примета!

– Убрать! – процедил Карм, перешагнул через голову и покинул эшафот. Палач с корзиной в руках торопливо закатил голову и накрыл ее белой тряпицей. Жандармы суетились вокруг подрагивающего тела. Народ, тихо переговариваясь, начал расходиться.

Налетел ветер, и синие флаги Великого Сургана затрещали на мачтах, словно жестяные. Молот Первого Кузнеца и сноп пшеницы Великой Матери, изображенные на них, казались плывущими по воде.

Часть вторая

Гнездо орла

Глава первая

Олег нажал на панельку звонка, услышал мелодичное «Тили-бом!» и улыбнулся, представив, как сейчас увидит Верку, ее глаза, прядь волос, спадающую на лоб…

За дверью послышались шаги. Олег поспешно отвернулся, погасил улыбку – повода для радости не было никакого, а у Верки есть привычка обязательно рассматривать визитеров через глазок. Увидев улыбающегося Олега, она, чего доброго, вовсе не откроет. С Верки станется, она запросто выделывала и не такие штуки.

Один раз, когда они еще только начали жить вместе, а правоохранителей не переименовали в полицаев, по подъезду ходила милиция – во дворе угнали чью-то «Газель», груженную стеклопакетами, и стражи порядка проводили опрос жильцов – кто что видел. Так Верка устроила настоящий цирк – открывать отказалась, потребовала через дверь ордер, прокурора, милицейское начальство, обозвала всех «оборотнями в погонах», и дело едва не дошло до вызова ОМОНа.

Олег, вернувшись из мастерской, застал в подъезде расстроенного участкового, соседок-старушек на грани сердечного приступа и хохочущую Верку.

– Зачем ты это сделала? – спросил он тогда.

– Да скучно было одной дома сидеть, – ответила Верка.

А вот свидетелям Иеговы, двум солидным дамам в шляпках, она, наоборот, открыла.

– Возлюбите Бога! – сказали дамы, улыбаясь, и затараторили: – В Библии записаны слова Бога: «Я Иегова. Это мое имя». Так сказано в Книге пророка Исаии. Хотя у него есть много титулов, таких как «Всемогущий Бог», «Владыка Господь» и «Творец», он удостоил своих служителей чести обращаться к нему, используя его личное имя…

На это Верка гордо встала на пороге, уперла руки в бока и заявила:

– Бога нет!

Через несколько минут она довела бедных «свидетельниц» до истерики. На шум вышли соседки, все те же предынфарктные бабушки. Они увели рыдающих дам к себе отпаивать валерьянкой и чаем, а Верку обозвали сатаной в юбке.

Щелкнул замок, дверь открылась. Олег посмотрел на жену – да, все так и есть: и глаза, и прядь волос… В клетчатой домашней рубашке, расстегнутой на три пуговки, с высоко закатанными рукавами, в каких-то обтягивающих штанишках зеленого цвета Верка выглядела по-новому, и Олег понял, что больше всего на свете он хочет сейчас не объяснений, не разборок, не прощения, а просто обнять ее, прижать к себе и долго не отпускать.

– Зачем пришел? – спросила Верка, привалившись плечом к дверному косяку. – Я же тебе все написала.

– Да ну… так как-то не по… не по-человечески… – Олег вдруг начал мямлить, зачем-то сунул руки в карманы, вытащил, понял, что начинает злиться, и снова втиснул ладони в джинсы.

– Ты там не деньги, случайно, ищешь? – усмехнулась Верка. – Не ищи. Их там нет и никогда не было.

– Так ты из-за денег, что ли? – растерянно пробормотал Олег. – Но ты же знаешь – Мельман мне обещал…

– Ох, Сотников, ну не начинай ты снова эту бодягу! – Верка трагично закатила глаза, прикрыв их рукой. Жест вышел, как обычно, потрясающе – все же не зря она оканчивала театральное училище и уже второй год преподавала в университете культуры сцендвижение. – Мельман твой – жулик! «Ах, Олег, какой у вас потрясающий цикл иллюстраций к стихам Эдит Сёдергран! Ах, как они ложатся на стихи. Ах, ах…»

Душе моей чужие снятся страны,

И вижу я в далекой стороне

Два одиноких валуна, куда мне

Вернуться мысли тайные велят!

– Видишь, – улыбнулся Олег, – ты даже стихи запомнила.

– Да потому что ты мне ими всю плешь проел! – закричала Верка. – Ты полгода горбатился над этими картинками, а что в итоге? Издание сорвалось, денег не заплатили…

– Но Мельман же отправил мои работы в Финляндию! – перебил ее Олег.

– Да пошел он в жопу, твой Мельман! – взвизгнула Верка. – Он тебя надул, понимаешь? Обскакал, обштопал, объегорил. Об… – Верка запнулась, махнула рукой. – Короче, ты понял.

– Так ты что, из-за Мельмана, что ли? – удивился Олег и достал мобилку. – Верочка, да я его прямо сейчас могу послать! Вот наберу – и пошлю…

– Да при чем тут Мельман… – Верка вздохнула.

– А тогда что?

– Ну не получилась у нас семья, Сотников! – раздраженно сказала Верка. – Пойми ты наконец: неудачники не должны жить вместе!

– Верочка, да разве же мы неудачники?! – воскликнул Олег. – Ты – известная актриса, я…

– Известный художник, – подхватила Верка. – Я снялась в трех говенных сериалах и учу на платных курсах колченогих дебилов, как правильно ходить по сцене, а ты скачешь голым на Дне города…

– Это был перформанс! – вскинулся Олег. – И я был в плавках! Кстати, Мельман сказал, что об этом написали в «Шпигеле»!

– И на заборе, – кивнула Верка. – Только короче, одним словом.

– Ну не начинай… – поморщился Олег.

– Это ты начал, – отрезала Верка и поправила упавшую на глаза прядь волос. – Нам не о чем говорить.

Повисла пауза, отнюдь не драматическая. Олег судорожно перебирал в уме все те слова, которые хотел сказать жене с самого начала. Перебирал, с ужасом понимая, что теперь все они будут звучать фальшиво, что разговор пошел не так, как ему хотелось.

– Уходи, – сказала Верка. – Я все решила. Разбег, Сотников. Мне от тебя больше ничего не нужно.

– То есть ты жила со мной только для того, чтобы что-то получать, что-то иметь? – глядя на грязный коврик у двери, тупо спросил Олег.

– А, так ты про любовь? – Верка сощурилась. Это был плохой признак – она начала злиться. – Так вот что я тебе скажу, Сотников: ты меня никогда не любил. Ты всегда любил только себя и это свое так называемое искусство. Ваша тусовка, где здоровые бородатые мужики, которые моются раз в неделю по обещанию, бухают и мажут красками все вокруг, – вот твоя настоящая любовь! Богема, твою мать! Размазать по Черному квадрату куриное дерьмо и два часа обсуждать, как это концептуально, – вот что ты любишь на самом деле! Лошадь с тремя ногами, рогатый Гагарин – да, Сотников, да, не плющи рожу, именно это твоя любовь! И я тебе была нужна только для того, чтобы, встречаясь с очередным аферистом вроде этого козла Мельмана, ты мог сказать: «А вот это моя жена Вероника, она актриса. Она служит в театре». Это же так богемно, что просто обосраться: муж – художник, а жена – актриса!

– Вера…

– Что – Вера? Я почти тридцать лет Вера, и?..

Верка отшатнулась от косяка, шагнула в подъезд. Она была похожа сейчас на монумент, женщину без весла, но так же незыблемо уверенную в себе и своей правоте. В вырезе рубашки колыхнулся кулончик – золотой ключик на цепочке. Этот кулончик Олег подарил ей на первую годовщину свадьбы со словами: «Вот ключ от нашего счастья». Это было семь лет назад…

– Ну, ты пойми… – Сотников неловко прижал руки к груди, представил себя со стороны – кающаяся Мария Магдалина какая-то! – Скривился, выпалил: – Давай попробуем все начать сначала!

– Нет, – отрезала Верка. – Уходи.

– Хорошо, ты сейчас не готова… – кивнул Олег. – Давай встретимся завтра где-нибудь в центре, посидим, поговорим… Я тебя приглашаю!

– Вера-а-а… – донесся вдруг из глубин квартиры низкий мужской голос. – Ты где пропала? Кто там вообще?

Олег осекся на полуслове. До него вдруг дошло, что рубашка, в которую одета Верка, – мужская, большого размера.

– Это кто?.. – задушенным шепотом произнес Олег, глядя мимо Верки ей за спину. – Ты… ты с кем?..

– Не твое дело! – так же тихо прошипела Верка, сразу превратившись из монумента в рассерженную кошку. Она даже согнулась как-то по-кошачьи и выгнула спину, словно готовилась к прыжку.

– Та-ак! – угрожающе сказал Олег и двинулся на Верку. – Вот, значит, как…

Он оттолкнул жену и шагнул в прихожую, зацепил плечом вешалку – на пол упала кожаная куртка, звякнули вылетевшие из кармана ключи. Верка гибко проскользнула в коридор, снова зашипела:

– Уходи, дурак!

– Да кто там? – Тяжелый бас накатил на Олега, а следом за вопросом из дальней комнаты в коридор шагнул шкаф, заполнив собой все пространство от стены до стены. У шкафа была волосатая грудь и лицо раскаявшегося убийцы.

– Это… Познакомьтесь: это Сережа, это Олег, мой муж… бывший. Сережа, я тебе говорила, – белкой затрещала Верка, размахивая голыми руками.

– Ну, здравствуй, Оле-ег! – протянул шкаф; его маленькие глазки быстро обшарили гостя, и толстые губы шкафа растянула добродушная улыбка. – Выпить будешь? Верунчик, у нас там вискарик завалялся, наплескай мужчинам.

Олег перевел взгляд на Верку – она тоже улыбалась, победно, как Снежная королева, которой удалось отстоять перед Гердой свои права на Кая.

– И ты… – Олег задохнулся, поскреб ногтями горло, – ты меня… на вот этого…

– Э, ты не хами в чужом доме! – Шкаф набычился. – Что вы, мля, за люди – интеллигенция? Сразу в кипеж кидаетесь. Посидели бы, выпили…

– Я с быдлом не пью! – обмирая от приступа невероятной храбрости, гордо заявил Олег.

– Чего-о?! – взревел шкаф и ринулся на Олега.

– Сережа, Сережа, тебе же нельзя! У тебя сердце! – взвыла Верка, повиснув на могучей шее шкафа.

Олег попятился, запнулся о куртку. В голове пронеслось: «Она знает, что у него сердце. Значит, знакомы давно…» Шкаф все же дотянулся до Сотникова и в момент падения ткнул кувалдообразным кулаком в грудь. Олег вылетел из квартиры, приземлился на локоть и пятую точку, скривился от боли.

– Чтоб я больше тебя, мля, близко не видал тут никогда! – рявкнул шкаф и с грохотом захлопнул дверь.

Олег поднялся, плюнул на коричневый кожзам и пошел к лифту. В голове у него было пусто, как в воздушном шарике…

* * *

А ведь как хорошо начинался этот день! Утренний поезд привез Олега Сотникова в Москву из Перми, где он принимал участие в форуме «Новое искусство», организованном в «культурной столице Европы» арт-агентством Рината Мельмана. На форуме было все – выставки, вернисажи, аукционы, внимание прессы, гостиница с одноместным номером и банкет, после которого Олег в компании других художников до полуночи шарахался по набережной, хоровым исполнением «Черного ворона» пугая местных ментов.

Он был уверен – после Перми у него в жизни начнется новый этап. Его наконец-то заметят, его работы займут давно заслуженное место в столичных галереях, к нему начнут обращаться с заказами олигархи, на него обратят внимание меценаты, всевозможные фонды, раздающие гранты…

Новый этап действительно начался – с листа пористой акварельной бумаги, пришпиленного к кухонной двери их съемной двухкомнатной квартирки в Печатниках. На листе размашистым Веркиным почерком было написано: «Я ушла. Навсегда. Между нами все кончено. Ключи отдаст Юля. Прощай».

Юля – это была Веркина подруга, администратор в театре Российской Армии, где Верка проработала несколько лет. За годы совместной жизни супруги Сотниковы, конечно, несколько раз ссорились до скандала, Верка уходила от Олега – и искать ее нужно было в мрачноватой сталинской квартире на Таганке, у Юли, которая выступала в роли третейского судьи.

Потом наступало примирение, семейная жизнь возвращалась в привычное русло. Олег решил, что в этот раз будет то же самое, хотя его несколько насторожило, что исчезновению Верки не предшествовали никакие размолвки. Кроме того, Юля уже неделю нежилась на берегу Красного моря и должна была отдыхать там еще столько же.

Отсутствие «универсального примирителя», как называла себя сама Юля, не смутило Сотникова, и он, даже не переодевшись, отправился на Таганку, уверенный, что вечером они с Веркой лягут в супружескую постель уже у себя дома.

Легли…

Постояв у подъезда, Олег мысленно послал на голову неверной жены и ее шкафообразного ухажера все мыслимые и немыслимые проклятия, какие только знал. Злость, скопившаяся внутри, требовала выхода. Она просто распирала Олега, грозя, если он не найдет способ выпустить пар, разорвать его на части.

От души засадив ногой по приподъездной урне, Олег двинулся прочь, скрипя зубами и бросая на встречных прохожих такие взгляды, что люди отводили глаза. Он думал о двух вещах – о том, что он теперь рогоносец и о том, как отомстить. С местью все получалось банально: отвертку в печень шкафу, Верке с правой в пятак и доработать ногами. Олег мысленно представил окровавленное лицо жены, ее мольбы о пощаде – и ему стало нехорошо.

«К черту месть! – решил он, выходя из переулка к «Марксистской». – Благородные люди не мстят. Ну или мстят потом, потому что…» И тут в голове возникло: «Месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным». Олег не помнил, откуда он это знает, но, получив такое весомое обоснование, с облегчением отложил месть в долгий ящик.

Оставались рога. Знать, что тебе изменил любимый человек, было невыносимо, гнусно, мерзко и отвратительно. Сотников, не дойдя до спуска в подземный переход десяти шагов, остановился, достал сигареты, повертел пачку в руках, огляделся.

Улица, остановка автобуса, буква «М» над облицованным гранитом входом в подземку. Дома, рекламные щиты, голые деревья. Грязный снег, окурки, три дворника в оранжевых жилетах, одновременно разговаривающие по телефонам. Застывшие в пробке машины, серое небо и высоко-высоко, на уровне крыш, замотавшийся ниткой за натянутый между домами провод красный воздушный шарик, единственное ярко пятно в сегодняшнем дне.

В этот момент Олегу очень захотелось уехать. Не куда-то, а – отсюда. Из этого города, где он уже десять лет бился как рыба об лед, пытаясь стать хоть кем-то, хоть что-то сделать, куда-то продвинуться, вмонтироваться в пестрый московский конгломерат из людей, денег, товаров, искусства, смерти и безразличия.

Он так стремился попасть сюда, он потратил несколько лет на то, чтобы закрепиться, чтобы стать своим в тусовке художников, чтобы его картины стали появляться на сборных выставках, он познакомился с нужными людьми, его начали приглашать на арт-проекты, у него вот-вот должен был появиться толковый меценат и заказы…

Верка разрушила все одним движением руки. Нет, не руки, судя по всему, там двигались другие части тела. Олег снова заскрипел зубами.

Уезжать, конечно, глупо. Здесь нужно другое. Сейчас, уже без Верки, Сотников сможет спокойно, ни на что не отвлекаясь, погрузиться в творчество. У него начнется совсем другая жизнь. Он будет работать – много, вдохновенно! Он добьется славы и успеха, его картины станут покупать самые богатые люди в этой стране и за рубежом. У него появится не только своя квартира на Смоленке, но и собственная мастерская в мансарде на Арбате! И тогда Верка…

– Да на хер Верку! – вслух произнес Олег.

– Что вы сказали, простите? – повернулся к нему проходивший мимо пожилой мужчина в старомодной дубленке и меховой шапке.

– Да пошел ты! – окрысился на него Сотников, сунул сигареты в карман куртки и пошел к остановке.

План на ближайшую жизнь был в общем и целом сверстан, осталось отшлифовать детали, а потом позвонить Мельману, Коле Приветину, Марианне Владимировне, еще кое-кому, позитивно поговорить, дать понять, что у него все хорошо и что он, живописец Олег Сотников, готов на все и даже более, поскольку ощущает небывалый творческий подъем и…

Олег понял, что в его замечательном плане одно слово звучит фальшиво, и слово это «позитивно». Какой, к бебиной маме, позитив, когда на душе скребутся даже не кошки, а шанхайские барсы?

«Надо выпить», – решил Сотников и поежился, все же морозец сегодня был весьма ощутимый, не как в Перми, конечно, там давило за тридцать, но градусов двенадцать, не меньше.

С выпивкой в жизни у Олега ситуация была неоднозначная: он ее любил, а она его – нет, и всякий раз отвечала Сотникову на любовь пьяными дебошами и тяжелыми похмельями.

«Я немного, – сказал себе Олег. – Для успокоения нервов и поднятия настроения. Сейчас позвоню Айвазовскому…»

«И вы будете бухать три дня, пропьете все оставшиеся у тебя деньги, а потом ты будешь неделю валяться в депрессии, маяться животом и чувством вины», – ехидно ответил Сотникову внутренний голос.

Олег вздохнул. Внутренний голос был прав – Вазика Григоряна по прозвищу Айвазовский, художника по керамике и близкого приятеля Сотникова, нельзя было выбирать в качестве компаньона, уж слишком легко он срывался в омут алкогольного безумия и тянул за собой, как гиря, привязанная к ноге.

«Да и никого не нужно звать, – решил Олег. – Сяду вот сейчас на автобус, доеду до ближайшего кабака, зайду, возьму две по сто, соляночку и салатик, а потом домой, отдыхать».

Сказано – сделано. Сотников повеселел, закурил и выпустил на мороз густое облако дыма. Сквозь него он увидел подъезжающий автобус с трехзначным номером. Куда он идет, Олег не знал, но в принципе ему было все равно.

Ехать пришлось неожиданно долго. Автобус шел замысловатым, хитрым маршрутом, то ковыляя по закоулочным дорогам, то пробираясь через промзоны, то надолго застревая в локальных пробках на безвестных перекрестках. Олег вертел головой, вглядывался сквозь то и дело запотевающее окно в окрестные дома и пытаясь обнаружить уже даже не ресторан, а какое-нибудь кафе или любую другую забегаловку, где ему нальют в стакан иллюзий и бросят льда.

Наконец судьба сжалилась над страждущим художником-рогоносцем, как мысленно называл себя Сотников, и подсунула ему стеклянный павильон на небольшой площади возле супермаркета. Вокруг торчали серые девятиэтажки, мрачные, как мусорные баки. Над павильоном посверкивали сквозь легкий снежок синие буквы «У Тамары».

«А, так даже лучше…» – мысленно махнул рукой Сотников. «У Тамары» так «У Тамары»». Внутренний голос радостно согласился: «И правильно! Тут дешевле…»

– Остановка «Октябрьское трамвайное депо», – прошуршал динамик над автобусной дверью. Зашипел воздух, створки разошлись. Олег спустился на заснеженный асфальт, поскользнулся и едва не упал.

«А ведь ты еще не выпил, а уже еле стоишь на ногах, – сообщил внутренний голос. – Может, не надо? Езжай домой, попей чайку с бергамотом, загрунтуй холсты, они уже месяц стоят…»

Олег вообще заметил, что внутренний голос постоянно останавливает его от совершения всякого рода безумных поступков и взывает к здравому смыслу. Впрочем, внятно подумать на эту тему он не сумел, потому что добрался до павильона и потянул на себя заиндевевшую стеклянную дверь с надписью: «Заходите, мы вам рады!»

Внутри было тепло – два старомодных калорифера трудились вовсю, наполняя воздух запахом перегретого металла. «У Тамары» живо напомнило Сотникову стоявшее неподалеку от его дома кафе, именуемое местными аборигенами «стекляшкой». Олег пару раз посещал ее совместно все с тем же Айвазовским.

– Здравствуйте, – сказал Сотников, расстегивая пуховик. – Гостей принимаете?

Ему никто не ответил. В небольшом, пропахшем пивом, прогорклым жиром и насмерть прокуренном павильончике сиротливо толпился в углу пяток одноногих столиков-поганок, а над ними мигала под потолком сдыхающая лампа дневного света. Помятые мужички за крайним столиком беззвучно чокались пластиковыми стаканчиками с дешевой водкой над одноразовой тарелочкой с сомнительным шашлыком. Олегу показалось, что этих же самых персонажей он видел и в своей «стекляшке». Шашлык изготовлял тут же, сбоку от прилавка-витрины, кавказского вида парень, меланхолично переворачивающий шампуры над электрогрилем.

«Вот тут я и напьюсь! И-и-эх, расступись, орда, Русь идет!!» – пронеслась в голове Олега бесшабашная мысль. Вспомнилась песня Высоцкого: «Рупь – не деньги, рупь – бумажка, экономить – тяжкий грех! Эх, душа моя – тельняшка, сорок полос, семь прорех!»

Шагнув к прилавку, Олег облокотился на него локтями. Кругломордая продавщица, по совместительству исполняющая обязанности барменши, равнодушно уставилась на него густо подведенными томными глазами.

– Э-э-э… Здрасте вам! – Олег улыбнулся, пробежался взглядом по полкам. – Мне, пожалуйста, для начала чекушку и шашлычка порцию.

– Шашлыки только поставили, ждать придется… – вяло отреагировала барменша. Говорила она с заметным малороссийским акцентом.

– Хорошо, подождем. А пока – что еще есть из закуски?

– Мужчина, все на витрине… Бутерброды есть, салаты… Хот-дохи и хамбурхеры…

Олег с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в голос. Ему представился далекий немецкий город Хамбурх, в котором какой-нибудь херр Хюнтер, встретившись с херром Хуставом, желает ему «Хутен тах!» в ответ на его «Хутен морхен!».

– Давайте салатик, вот этот, оливье, и бутерброд с колбасой, – выбрал Олег. – Да, и пару стаканчиков.

Получив свой заказ, он пристроился за крайним у окна столиком, свернул крышечку у запотевшей чекушки, набулькал полстакана, выдохнул и в один глоток проглотил обжигающую жидкость.

«Ну, с почином, Олег Александрович!» – поздравил он себя, заедая водку салатом.

«Явная же сивуха. Отравишься!» – немедленно отреагировал внутренний голос.

«Сволочь! Чтоб ты сдох!» – Олег разозлился и налил себе вторую порцию.

В желудке потеплело, в теле образовалась ожидаемая легкость. И приятная гибкость. Голова, однако, оставалась ясной, и Олег стиснул зубы. Напиться в одиночку – это, как выяснилось, не так-то просто, одного желания тут мало…

Первая чекушка между тем закончилась, да и салат подошел к концу. За грязноватыми витринными стеклами стемнело, и в павильончик потянулись посетители.

Олег трижды подходил к барменше, которую, как оказалось, звали Надей, а аборигены именовали «хозяйка», чтобы узнать, как обстоят дела с его шашлыком. Надя равнодушно тянула в ответ: «Ну-у ждите-е…», и Олег в конце концов махнул на это рукой. Он взял еще чекушку, хот-дог, салат и вернулся к своему столику.

Вскоре у него образовались соседи, двое мужиков, работающих на строительстве канализационного коллектора рядом с развязкой Третьего кольца. Один представился Сашей, второй – Володей.

Пришлось немедленно выпить за знакомство. Сперва угощал Олег, потом – Володя, затем – Саша. Тут подоспел уже и нежданный шашлычок…

Потекли разговоры – «за жизнь вообще», «за футбол», «за политику». Остатки здравого смысла и не до конца еще утонувшая в водке совесть попытались было предостеречь Олега от окончательного падения в мутные алкогольные бездны. Понукаемый ими, он вскинул голову, огляделся – и внутренне содрогнулся. Вокруг него происходило какое-то кошмарное действо, больше всего напоминающее ожившие картины Босха или Питера Брейгеля-старшего.

В душном, наполненном чадом и табачным дымом, тесном помещении хохотали, матерились, кричали, спорили, пили и ели не менее двух десятков уродливых созданий обоего пола. Выпученные глаза, сизые носы, красные дряблые щеки, слюнявые рты, обросшие щетиной; аляповатый макияж женщин, грязные волосатые руки мужчин – на мгновение Илье показалось, что в «стекляшке» рядом с ним находится какое-то ужасное, многоглавое и многорукое существо, ожившая картина Пикассо «Герника».

– Олежка, вот ты скажи… – пихнул его в плечо обернувшийся Саша, видимо, нуждаясь в подтверждении своих слов. – Разве плохо мы живем? Ну, скажи…

– Нормально… – кивнул Олег несколько резче, чем надо.

– Во! – торжествующе заорал Саша, размахивая руками. – Нормально! Ну чё, мужики, за нормальный ход? По-ехали!..

И они поехали, а потом еще поехали, и еще… «Шалман несется полным ходом!» – эта фраза всплыла в памяти Олега уже давно, и он честно и мучительно пытался вспомнить, откуда она.

Внутренний голос, предостерегавший Олега, попросту утонул во всеобщем оре и гвалте, а может, выпитая водка подействовала и на него, все же это была часть Сотникова… Честно говоря, Олегу было уже наплевать.

Он медленно растворялся в страшненькой стихии русского загула, и холодные уличные фонари насмешливо подмигивали ему сквозь немытые стекла…

В пьяном угаре Олегу пригрезилось в какой-то момент, что возник перед ним давешний Веркин шкаф, суровый и решительный. Они о чем-то долго говорили с ним на улице, возле «стекляшки», стоя под проливным снегопадом, а Саша несколько раз выглядывал и спрашивал страшным голосом: «Все в порядке, братан? Если чё, свистни – всех положим…»

Случилось это на самом деле или и впрямь пригрезилось, Олег так и не понял. Он уже несколько раз выпадал из общего веселья, то ли засыпая за столом, то ли переходя в «автопилотный» режим. Что происходило с ним в эти моменты? Ответить на этот вопрос не мог даже внутренний голос.

Дальше – больше. Узнав, что Олег – художник, Володя и Саша начали уламывать его «че-нить нарисовать». Откуда-то появилась бумага, обычные канцелярские листы формата А4, гелевая ручка. Олег набросал кривоносый профиль Саши, Володю в виде футболиста, бегущего с мячом по полю, чем вызвал взрыв восторга. Как-то сам собой разговор перешел на татуировки. Чернявый парень с хитрыми глазами выдал железобетонный тезис:

– Художник сегодня на татухах за полгода на «бэху» заработать может.

– О, у меня наколка есть, в армии еще делал! – обрадовался Володя и потянул через голову свитер.

Наколка оказалась оскаленной мордой тигра, не особенно умело вытатуированной на плече.

– Херня! – критически покачал головой Саша. – И вообще мне кельтские узоры больше нравятся. Олежка, нарисуй мне кельтский крест, я себе на грудь набью!

– Да чего ты пристал к человеку? – вклинился чернявый. – Откуда он тебе крест нарисует? Он его не видал никогда.

– Я не видал? – вскинулся профессионально уязвленный Олег. – А ну, давай! Куда тебе рисовать? На руку?

– Ага. – Саша завернул рукав и сунул Олегу под нос волосатую руку, похожую на окорок.

Через пару минут крест был готов. Олег изобразил его по памяти, вспомнив фотографию с ирландских могильников, которые видел в каком-то журнале.

– Класс! – восхитился Володя. – Олежка, ты моща! Я тоже такой хочу.

– Не вопрос! – усмехнулся Олег.

Он рисовал кресты, пил, подпевал чернявому, затянувшему почему-то «Аргентина – Ямайка, 5:0», потом они все вместе куда-то ходили, то ли в туалет, то ли еще куда…

…Лику Олег увидел случайно. Просто, отвлекшись на мгновение от увлекательного застольного спора про будущее российского футбола, он неожиданно выхватил взглядом из общей мешанины лиц, рук и бутылок худенькое существо с ангельским личиком в обрамлении густо-черных волос.

Существо смотрело на Олега наивными грустными глазами, а пухлые накрашенные губки медленно растягивались в обворожительной улыбке…

Потом была волнительная сцена знакомства:

– Пр-растите, сударыня, как такое оч-рвательное создание занесло в этот вертеп?

– Скучно дома одной… Холодно…

– Мой долг как мужчины согревать вас, суд-дарыня! И скр-расить ваше одиночество!

Потом Лика сидела у Олега на коленях, потом был брудершафт, мокрый поцелуй и приятно упругая, зовущая грудь под пушистой кофточкой, словно бы сама собой улегшаяся в руку.

«Давай, давай, не упусти! Девочка – самый сок!» – сказал себе Олег, а может, это кричал в ухо Володя, жестикулируя пластмассовой вилкой с наколотым на нее куском шашлыка…

Дальше все завертелось в стремительном калейдоскопе:

…вот Олег размахивает тысячной купюрой и кричит волоокой Наде: «Угощаю всех! Всех…»

…вот он, полуповиснув на худеньком плече Лики, бредет с ней рядом по заснеженной пустой улице и шепчет в маленькое ушко какие-то горячие слова, а девушка похохатывает, взвизгивая…

…вот они вдвоем в незнакомой квартире, за круглым столом. Играет музыка, кружится в танце Лика, кружатся над ее головой кофточка, маечка, джинсы, трусики, и следом за ними кружится комната, бросая Олега то на некстати подвернувшийся стул, то на шкаф и в итоге – на разосланную кровать…

Последнее, что он запомнил, – разорванную упаковку презерватива «Телебашня», бледную Ликину грудь перед глазами, ощущение ее неожиданно прохладных ног у себя на плечах, шалые закатившиеся глаза и острые зубки, прикусившие его сосок…

Глава вторая

Железная дорога из Хартмы в Тангол, так называемая ДСМ, Джавало-Сурганская магистраль, – одна из самых старых железнодорожных трасс в Центруме. В отличие от большинства северных и восточных путей, проложенных уже после Катаклизма, здесь все устроено и оборудовано, что называется, «по-взрослому»: насыпи, стоки, трубы, добротные рельсошпальные решетки, кое-где даже уцелели столбы опор контактной сети.

Один знакомый железнодорожник рассказывал, что как раз накануне пришествия «молекулярки» в Центруме собирались построить первую, экспериментальную, железную дорогу на электрической тяге. Выбор пал как раз на Джавало-Сурганскую магистраль, работы были начаты, но тут случился Катаклизм…

Мы выходим к железке, как и предполагали, в полдень. Позади изнурительный поход через болота, позади переправа через реку и переход до станции. Она приметная – за несколько километров видны с десяток ветряков и две пузатые водонапорные башни на решетчатых опорах.

Станция на всех языках Центрума называется одинаково: «Соляная». Не знаю, что тут было раньше, а теперь эта территория по согласию Сургана находится под контролем железнодорожников, поэтому Соляная не похожа на другие местечки и поселения Центрума. Здесь нет так характерного для пустошей запустения, нет обреченности и разрухи, которую чувствуешь в Аламее, нет апокалипсической заброшенности Хеленгара.

Соляная – главный опорный пункт железнодорожников на юге материка и основной источник их финансирования. В Соляной впадине работают несколько соледобывающих карьеров. Соль оттуда растекается по всему Центруму, а без соли, как известно, и самые изысканные яства в рот не лезут. Железнодорожники подмяли под себя добычу и торговлю этим «белым золотом» после Катаклизма и официально являются единственными поставщиками соли во все государства Центрума. Днем и ночью грохочут и шипят на карьерах паровые экскаваторы, тянутся по белым от смешанной с песком соли дорогах грузовые локомобили к станции, и тысячи рабочих, нанятых отовсюду – от Хеленгара до Оннели, – таскают мешки с солью, загружая ими станционные пакгаузы.

– Расклад такой, – говорит Костыль, когда мы подходим к станции. – Через два часа будет поезд на север. Поедем до Тангола, там пересядем на западную линию и отправимся на Марине. В Краймар лучше въехать оттуда.

– Так мы едем в Краймар? – спрашиваю как бы между прочим.

– Много будешь знать…

Я киваю:

– Меньше будешь жить.

На самом деле мне очень интересно: такой круговой путь Костыль избрал, чтобы замести следы, или заказчик РПГ-2 действительно находится в Краймаре? Я в этой стране торгашей и ростовщиков ни разу в жизни не был, как-то не случилось, но судя по рассказам тех, кто посещал Краймар, ничего интересного там нет – жизнь размеренная, сытая, за порядком следят почти так же тщательно, как в Клондале или Сургане, а в остальном все уныло.

Усадьбы и замки нуворишей утопают в роскоши, а народ, по большей части фермеры и ремесленники, живут так себе, по принципу «день прошел – и ладно». Еще я слыхал, что несколько краймарских семей держат в своих руках финансы всего Центрума, но это тоже больше на уровне слухов. Однако, видимо, не случайно Главный Штаб Пограничной Стражи находится в краймарском городке Марине, что расположен на границе с Сурганом, у берегов Долгого озера.

– Легенда на время пути такая, – продолжает Костыль. – Мы – вольные торговцы с юга, едем в Марине, у нас там дела в банке «Троппен-зах».

– А если попросят подтверждение?

– Какое? – удивляется Костыль. – Вклад у нас там, проценты едем снимать. Все бумаги в банке, на предъявителя по кодовому слову.

– Достоверно, – киваю, смотрю на огромные буквы «СОЛЬ» на железнодорожных вагонах.

Костыль прав – чем проще легенда, тем правдоподобнее. Наш контракт, наверное, стоит того, чтобы вот так вот рисковать, хотя я, конечно же, всегда рискую исключительно за деньги. Если заказчик выплатит мне вознаграждение за всех погибших, можно будет купить домик где-нибудь в Доминикании, положить остаток в банк и нежиться на берегу теплого моря да писать мемуары, называя их фантастическими романами. О такой жизни я мечтаю уже много лет. Если честно, Центрум меня задрал, влез под шкуру и остобебенил до тошноты. Пропади они пропадом, все эти пограничники, паровозники, клондальские гвардейцы, сурганские полицаи, контрабандисты всех мастей и бандиты вовсе без масти.

– Все, тихо! – командует Костыль. Не может он без этого. – Говорить буду я.

Мы синхронно перешагиваем через рельсы. Длинные пакгаузы с солью тянутся вдоль железки; пыхтят, толкая платформы и вагоны, маневровые паровозики-бычки. На запасных путях застыл красавец бронепоезд «Доминатор». Вообще его название переводится с сурганского как «Подавляющий огневой мощью», но в народе этот шестивагонный монстр, вооруженный четырьмя батареями двухсотдвадцатимиллиметровых орудий, известен именно как «Доминатор».

На чуть выпуклом борту головного броневагона натрафаречено пять треугольников – в память о знаменитой битве у Коронного моста пятнадцать лет назад. Тогда кочевники аламейских пустошей объединились в племенной союз и решили основать собственное государство в Южном Центруме. Не знаю, кто их там консультировал, но отчего-то они решили, что экономической основой их новорожденного государства должна стать соль, точнее, монополия на соль, – и начали поход с целью захвата Соляной впадины.

Вооруженные в основном винтовками старого образца кочевники лавиной пронеслись по пустошам, сожгли многострадальную 42-ю заставу погранохраны и двинулись на запад.

Железнодорожники обратились к правительствам Сургана и Аламеи с просьбой выслать войска против новоявленных захватчиков, но в Танголе и Ахтыбахе не стали спешить. Я так понимаю, там рассудили, что ослабление железнодорожников в любом случае будет им на руку, а класть своих солдат на окраинах Ржавых болот за соль, которую паровозники продают втридорога, – это плохая политика.

В итоге пять племен кочевников скорым маршем обошли болота с севера, по пути разорили с десяток деревень и ферм, вырезав все население, вышли к реке, переправились и атаковали Соляную.

Бронепоезд в этот момент находился в ста километрах южнее. Разведя пары, он понесся к станции, где на водозаправочной штанге над путями качались повешенные.

Вожди кочевников здраво рассудили, что если они разберут рельсы, то сумеют удержать станцию. Командир «Доминатора» Йохан Найт тоже понимал это и выслал вперед бронелетучку с четырьмя пулеметами. В скоротечном бою экипажу удалось рассеять тех, кто разбирал пути, и бронепоезд выкатился к Соляной, открыв шквальный огонь изо всех орудий. Воронки от взрывов до сих пор усеивают всю равнину между железкой и краем болот.

Понеся потери, кочевники отошли к северу, дождались подкрепления и атаковали «Доминатор» у Коронного моста. План их был прост и эффективен: невзирая на потери, прорваться к бронепоезду, чтобы выйти из-под огня пушек, окружить его и сжечь. Для этого у каждого степного воина к седлу была приторочена вязанка хвороста или сухого бурьяна.

Старый поммаш Ворг, участник тех событий, рассказывал мне за кружкой свекольного эля, что всего кочевников было около четырех тысяч. Экипаж «Доминатора» составлял чуть меньше двух сотен человек. Расклад, конечно, был явно не в пользу железнодорожников, но выхода у них не было: пути на мосту согнанные из окрестных деревень жители по приказу вождей кочевников завалили камнями, а дорогу на юге летучие отряды степняков все же разобрали, причем в двух местах.

«Доминатор» вступил в бой рано утром, когда еще роса не просохла на орудийных башнях.

– Встали мы на горке, там насыпь высокая, метров пять, – рассказывал Ворг, прихлебывая эль. – Мэтр Найт по телефону передал в отсеки: «Патронов и снарядов не жалеть! Стоять насмерть – в плен они никого брать не собираются». Ну, мог бы и не говорить – мы все и так с пониманием. Для каждого паровозника «колеса» – дом родной, у многих другого просто нет, а за свой дом, понятное дело, каждый встанет и до последнего будет стоять, пока давление не стравится до нуля. Ну и вот, значит: началось. Они как поперли на нас, так даже в отсеках полы затряслись. Кони у кочевников здоровущие, что твоя моторисса, горбатые такие, гривы в метр длиной, на многих по двое всадников – один управляет, другой стреляет. И несется вся эта лавина на нас, как состав без тормозов под уклон. Орут они, воют, визжат, коняки ихние ревут на бегу, как будто у них в глотках паровозные гудки… Пылища поднялась – что ты! До самого неба. Мэтр Найт командует: «Артиллерия, осколочными, беглым – огонь!» Ка-ак начало грохотать у нас над головами – все, спускай пары, сливай воду. Грохочет и звенит – это гильзы на полы в башнях валятся. Ну, в пылюке этой взрывы начались, вой вроде поутих, но мы все видим – не испугались черти степные, так и прут, так и прут. Я по боевому расписанию вторым номером в пулеметном расчете был. Третий броневагон, правый борт, помню как сейчас. В обязанности мои входило ленту заправить, следить, чтобы без перекосов шла, воду в бачок охлаждения ствола заливать, ну а случись чего – заменить первого номера у гашетки. Наладили мы пулемет, ждем. Лава конная все ближе, шлак им в душу. Орудия замолчали – слишком близко, угол наклона стволов не позволяет огонь вести. Мэтр Найт командует: «Пулеметчики – товсь!» Ну, мы всегда готовы, однако страх нас взял – такая силища летит! Уже и морды степняков видно – злые, оскаленные, на щеках красной краской круги намалеваны. Мчатся они и стреляют на скаку. Пули по броне – что твой горох – бам, бам, бам! Тут мэтр кричит: «Огонь!» Ну и пошла потеха. На дальней дистанции еще ничего, а когда они на сто метров приблизились, чистый ад начался. Мы их косим, косим, коняки валются, люди, все в кучу, ор дикий, а задние напирают, все ближе и ближе. Тут моего первого номера убило, через бойницу, прямо в глаз пуля вошла. Я встаю к пулемету, жму на гашетку – и ничего! Пулеметы у нас старенькие стояли, клондальские, такие еще до Катаклизма делали, назывались они «Аго-9», ну а мы их «огоньками» прозвали. Так вот – заткнулся мой «огонек», потух – патрон перекосило. Пока я его разбирал, пока этот проклятый патрон выковыривал, совсем туго сделалось – степняки вплотную подошли. Весь вагон в пороховом дыму, вентиляция не справляется, люди по щиколотку в гильзах стоят. Тут же мертвые валяются, уже человек десять у нас. Два пулемета разбиты, еще один заглох – ствол перекалился. Старший по вагону, Гриммо, его еще Барабаном звали, живот у него был такой… не обхватишь, глаза выпучил и орет на меня: «Ты что, так тебя и растак?! Саботируешь?» Я ему в ответ, мол, пошел ты, Барабан чертов, по кривым рельсам, не видишь – машинка подвела. А сам ленту заряжаю. Затвор взвел – ну и дал жару! Ух, как я палил – длинными, без остановки, в упор. Кочевники вязанки хвороста под вагоны кидать начали, так я этих поджигателей покосил не сосчитать сколько. Перед вагоном куча из мертвяков и коней ихних – вровень с насыпью, а они все лезут и лезут. С орудийных башен гранаты начали кидать, с паровоза через шланги паром их обваривают. Сам мэтр Найт, говорили потом, к гашетке встал в первом вагоне. Там его пуля и нашла… В общем, будь степняков на полтыщи больше, не выстояли бы мы. А так… Кончились они, короче говоря. Все как есть кончились. У меня пол-ленты осталось, когда лезть перестали. Сотни полторы в степь ушло, остальные все тут, под составом, легли. Из экипажа у нас семьдесят человек уцелело, половина раненых. Меня тоже зацепило, в плечо, но я уже потом, после боя, заметил. Когда все стихло, пять минут не мог руки от «огонька» оторвать – пальцы свело. Так что давай-ка, парень, выпьем за упокой души паровозников, что у этого треклятого моста полегли…

Не знаю, всю ли правду рассказывал Ворг или где-то привирал, но факт оставался фактом: кочевники были разгромлены, а выщербленные пулями бока «Доминатора» украсили пять треугольников, по числу разгромленных племен.

– Э, уважаемые, – слышится из-под станционного навеса грубый голос охранника. – Сюда идите.

Железнодорожная стража – народ суровый и дисциплинированный. На любой случай, на любой чих и пук у них есть инструкция, формуляр или статья устава. Шутить с ними категорически не рекомендуется.

На рукаве стражника, который заметил нас, бело-красная повязка дежурного по станции. В сторонке, привалившись спинами к колонне, скучают еще двое, но из-под черных фуражек на нас внимательно и оценивающе смотрят колючие глаза.

Я придаю лицу как можно более сонное выражение, даже рот приоткрываю, словно умственно-отсталый. Пусть Костыль один отдувается, раз так любит руководить и командовать.

– Кто такие? Документы, пожалуйста. – Стражник на всякий случай сдвигает набок шестизарядный дробовик-полуавтомат. Двое других отделяются от колонны, занимают позиции по сторонам от старшего. У них одинаковая для всех паровозников черная форма, только в петлицах скрещенные сабли – эмблемы отрядов железнодорожной стражи.

Костыль показывает бумаги, демонстрирует запястье, потом то же самое приходится делать и мне. За зданием станции грохочут локомобили с солью, ветер гонит вдоль путей белесую пыль.

– Вы на территории железной дороги. Оружие нужно опечатать, – сообщает стражник. – Пойдемте.

Он заводит нас в пикет. Небольшая комната вся пропахла сургучом. Такой же запах стоял в почтовом отделении в деревне у бабушки, куда я ездил пацаном на лето. Это странно – на Земле сургуч делают из шеллака, смолистой массы, выделяемой какими-то тропическими червями, а в Центруме – из смолы горной сосны. Вот ведь: материалы разные, а запах один.

Лысый старичок в кожаной тужурке проворно оплетает шпагатом спусковые крючки и рукоятки наших стволов, лепит сургучные печати.

– Там что? – кивает на контейнер стражник.

– Инвентарь для чистки масляных фонарей, – не моргнув глазом отвечает Костыль. – Везем заказчику в Тангол.

– Опечатать, – машет рукой стражник.

Старичок растягивает в понимающей улыбке фиолетовые губы, вешает печать и на контейнер.

Выходим на улицу.

– Надеюсь, вы знаете, что любое нарушение правил поведения на территории железной дороги, а также внутри подвижного состава карается смертью? – гудит стражник, глядя поверх наших голов.

– Конечно, – кивает Костыль.

– Касса там. – Стражник возвращает документы. – Тангольский экспресс прибудет через полтора часа. Желаю приятной поездки.

Когда он уходит, я облегченно вздыхаю:

– Уф. Кажется, пронесло.

– Никакого повода для беспокойства не было, – спокойно говорит Костыль. – С паровозниками проблем не возникает никогда.

– Я все же предпочитаю ножками.

– Иди, – без улыбки кивает на север Костыль. – Тут почти тысяча километров до Тангола. Через месяц дойдешь.

Молчу. Он прав, конечно. Собственно, моя реплика была продиктована эмоциями, все остальное не важно.

Купив билеты, остаток времени дремлем на жестких скамейках в крохотном зальчике ожидания. Спустя полчаса даже тут губы начинает щипать от соли, мельчайшие частицы которой взвешены в воздухе. Ума не приложу, как они тут живут?

Глава третья

Олег кружился в бурлящем водовороте, словно щепка, подхваченная горным потоком. Ему было весело, тело наполняла удивительная легкость, казалось, что он может делать с ним все, что угодно, – кувыркаться, изгибаться, подобно змее, завязываться в узел, парить в толще воды, уходить в таинственную глубину, разгоняться и внезапно останавливаться у самого дна, вызывая на нем завихрения ила и песка.

Воду пронзали солнечные лучи, в них, как пылинки, вспыхивали крохотные рыбки, разноцветные, яркие, необычайно веселые. Они кружились в хороводе, образовывали концентрические окружности, узоры, быстро меняющие форму и очертания.

Потом вода почему-то потемнела, словно у солнца убавили яркость. Рыбки слились в одно целое, в некую субстанцию, сплющившуюся в блин, образовавший улыбающуюся обезьянью мордочку. Олег засмеялся и вдруг вспомнил, что он находится глубоко под водой.

Острый ужас пронзил мозг, тело мгновенно стало тряпочным. Инстинктивно пытаясь вдохнуть, Сотников задергался, взбивая воду руками и ногами. Угасающим сознанием он понимал, что всплыть с такой глубины не удастся, что он попросту не успеет и захлебнется, что все эти телодвижения зря, все, конец, вот она, смерть. Однако весь остальной организм был не согласен с мозгом и продолжал бороться, медленно выталкивая себя наверх, к свету, к воздуху, к жизни.

У Олега помутнело в глазах, грудь резало болью от воды, хлынувшей в легкие, и почему-то дико хотелось в туалет. Странным образом это желание вдруг перекрыло все прочие. Вместо борьбы за жизнь Сотников начал бороться с собственным мочевым пузырем. Вдобавок его почему-то стало мутить, как в автомобиле, едущем по кочковатой дороге с резкими остановками.

«Сейчас я обмочусь и захлебнусь рвотой, – возникла в искрящейся мгле одинокая, но рациональная мысль. – И на моей могиле напишут: «Жил грешно, умер смешно». Или стоп, так уже где-то писали… Кому-то… А-а-а…»

Олег закашлялся, свесился с кровати, и его вырвало. В нос ударил отвратительный запах водки, перемешанный с колбасно-салатной вонью. В голове взорвалась термитная бомба, и раскаленный обруч стянул виски. С трудом втянув в себя ставший невероятно тягучим, практически твердым воздух, Сотников сполз с кровати, стараясь не испачкаться, и обнаружил, что на нем нет никакой одежды. Вообще.

Комната, в которой он спал, была совершенно незнакомой. Через зашторенные занавески светило солнце, на тумбочке у окна стояли цветы в вазе. Олег готов был поклясться, что никогда не был здесь раньше. На глаза попалась фотография – три девицы под окном заморского отеля, сбоку пальмы, слева бассейн. Кривые золоченые буквы по краю фотографии слились в слова: «Ликусик, с Днем рожденья! Счастья, удачливой удачки и всего-всего. Этим летом будет круче, чем тем летом! Ленусик, Натусик».

– Ликусик… – произнес Олег и вздрогнул от звука собственного голоса, рычащего, словно отсыревший динамик в автомагнитоле. В памяти всплыло ангельское личико в обрамлении иссиня-черных густых волос. Лика… Ангел Лика… Брудершафт, пушистая кофточка…

Голова гудела от боли, удары сердца отдавались в ней словно набат – бом, бом, бом…

– Хос-с-споди, что ж я так напился-то, – беззвучно выдохнул Олег, обернулся на кровать, но не сумел удержать равновесия. Его повело, перед глазами мелькнула круглая люстра под потолком.

Грудь, и без того немилосердно горевшая, взорвалась вспышкой боли, словно ее прижгли раскаленным железом.

– А-а-а! – захрипел Олег, ворочаясь на полу и пытаясь подняться. – А-а-а-а…

Скрипнула дверь.

– Ты чё орешь? – недовольно поинтересовался прокуренный женский голос. – Фу, блин горелый, наблевал! Козел!

– Я… – хватая воздух ртом, ответил Олег, раскорячившись на холодном линолеуме, словно лягушка, – я не виноват… Мне плохо…

– И чё? Теперь блевать на пол надо?! – загремел голос. – Вставай давай и убирай за собой. Быстрее!

Кое-как усевшись, Олег прислонился спиной к шкафу и наконец-то сумел поднять глаза. Перед ним, уперев руки в бока, стояла голая тетка лет сорока, с выпирающим животом и тонкими белыми ногами.

– А где… Лика? – спросил Олег, с трудом ворочая языком.

– Ты чё, совсем мозг пропил?! – заорала тетка. – Глаза разуй! Я – Лика!

– Ничего не понимаю… – Олег провел почему-то влажной ладонью по лицу. – Лика красивая была…

– Ах ты ка-азлина! – взвилась тетка. – Вчера, значит, я красивая, а сегодня?..

Олег поморщился – крик сверлом вворачивался в череп. Он действительно ничего не понимал. Вокруг скакала какая-то обрюзгшая, всклокоченная бабища с синюшными целлюлитными ногами и болтающимися отвисшими грудями. Но он же точно помнил, что вчера уходил из ресторана с Ликой, девушкой-ангелом! Хотя фотография – там лицо вроде похоже, значит, Лика живет в этой квартире… Может, это мама Лики? Но почему она голая и орет? И грудь… нет, не ее – его. Почему она так горит, почему так больно?

– Вставай, любовничек хренов! – бесновалась Лика. Она подскочила к Олегу, ухватила его за руку и попыталась поставить на ноги.

– Не надо… – вяло пытался отбиться он. – Я сейчас… А где ваша дочь?

На секунду повисла тишина, а потом рядом как будто завели бензопилу.

– Гад! Тварь! Педофил! – орала Лика. – Я сейчас милицию вызову!

С этими словами она выскочила из комнаты.

– Надо одеться, – сказал сам себе Олег и начал подниматься. Когда он согнулся, жжение в груди усилилось. Перед глазами закружились квадратики и прямоугольники рисунка на линолеуме. В ушах странно зазвенело, и вдруг вокруг полыхнуло, и все залил нестерпимо яркий солнечный свет.

«Занавески отдернули, что ли?» – мелькнула и исчезла короткая мысль. Ноги Олега задрожали, руки подломились, и он упал лицом на пол, но почему-то щека вместо гладкой прохлады линолеума встретила шершавую поверхность, теплую и пыльную. В носу сразу запершило, глаза, и так толком ничего не видящие, заслезились. Олег зажмурился, лежа на боку, подтянул к животу колени, обхватил их руками. В памяти всплыла фраза: «поза эмбриона».

Стало очень тепло, даже жарко. Голова буквально раскалывалась, сердце стучало с перебоями, в бок что-то немилосердно кололо.

– Ли-ика! – прошептал Олег. – Помоги-и…

Ничего не произошло. Лика не пришла, зато к звону в ушах присоединился странный тонкий вой. Олег ощутил спиной волну тепла, накатившую на него, точно он оказался в сауне. На зубах заскрипел песок. Страшная догадка возникла в голове и так напугала Сотникова, что он смог открыть глаза, приподнять голову и оглядеться.

Догадка оказалась верной: он больше не лежал на линолеуме в квартире Лики. И вообще не лежал в квартире! Вокруг Олега расстилалась бескрайняя степь или пустыня, покрытая редкими кустиками, сухой травой и усеянная камнями. С небес сияло жаркое солнце. В бок давил острый камень. Грудь все так же немилосердно жгло.

– Я сошел с ума, – сказал Олег и снова закрыл глаза.

Ему было плохо, очень плохо. Измена Верки, пьянка с незнакомыми людьми, жуткая Лика – все это навалилось на Олега бетонной плитой, а мгновение спустя сверху рухнула неподъемная глыба собственной никчемности.

«Неудачник, – подумал Сотников. – Я просто банальный, хрестоматийный, кинематографический неудачник. Как там говорит молодежь – лох? Вот, это про меня. Я – лох. Никчемушник. Бездарь. Ни денег, ни славы. Полжизни позади, а оглянешься – за спиной только мусор. Выставки, презентации, сладкие слова… «Олег Сотников, безусловно, перспективный художник с большим потенциалом роста». На хрен никому не нужен этот потенциал. И я не нужен. Бесперспективняк, как говорит Мельман. К черту Мельмана! Всех к черту! Вот отойду, оклемаюсь, высплюсь – и пойду учиться на экономиста. Витька Фокин вон работает – две машины, квартира в Крылатском, жена-красавица, дети. Я еще не старый, мне двадцать восемь. Все, решено! Нужно начинать новую жизнь! Сейчас… Блин, как же до дома-то добраться? Мутит, ног не чую…»

Олег пошевелился, все так же не открывая глаз, пошарил рукой вокруг, вновь ощутил вместо гладкости линолеума шершавую землю, песок и стиснул зубы. Мысли заскакали в голове, как белки по веткам: «Не отпускает… Неужели правда того… Допился? Но я же не часто… Похмелиться – сразу все пройдет. Сто пятьдесят и соляночку. Потом на метро и… Значит, нужно встать, одеться и найти какой-нибудь кабак».

О том, чтобы наладить отношения с бесноватой Ликой, Олег даже и не помышлял – образ целлюлитной красавицы поверг его в ужас, а уж думать о том, что между ними что-то было, оказалось настолько противно, что снова начались тошнотные позывы.

– Встать! – скомандовал сам себе сквозь крепко сжатые зубы Сотников, повернулся, уперся ладонями и открыл глаза. Он увидел коричневый песок, камешки, сухие травинки. Голую спину ощутимо пекло. Пульс зашкаливал.

– Что со мной? – жалобно простонал Олег. – Где я?

Он сел и огляделся. Вокруг была все та же степь-пустыня. Горизонт дрожал в жарком мареве. Тихо-тихо, еле слышно, посвистывал теплый ветерок. Затем к этому тревожному посвисту присоединились новые звуки – какой-то металлический гул или низкий звон, отдаленно напоминающий тягучую авангардистскую музыку.

Олег медленно, прикрыв глаза ладонью от солнца, повернул голову в поисках источника звука – никого и ничего. Тогда он посмотрел наверх. В бело-голубом, каком-то гжельском небе сияло два солнца. Одно – нормальное, круглое, желтое, а второе – белое, овальное, огромное, и оно, это второе солнце, медленно опускалось, увеличиваясь в размерах.

Какофония звуков стала громче, накатила волной, полилась с неба, заставив Сотникова втянуть голову в плечи и поморщиться – она, голова, болела просто нестерпимо. Теперь странная музыка напоминала ему колокольный звон, но не обычный, а если бы колокол засунули в огромную металлическую трубу.

Что-то прошуршало по земле. Олег опустил взгляд и увидел здоровенную ящерицу, охряно-желтую, глазастую, с белесым выпяченным брюхом. Ящерица вздыбила чешуйки на спине, приподнялась на тонких длинных ногах и проворно умчалась прочь, оставляя за собой крохотные облачка пыли. Сотников ясно разглядел, что у нее было шесть конечностей.

– Бли-ин… – простонал он. – Так это белая горячка…

Сияние, опускающееся сверху, заполнило собой все небо. У Олега заслезились глаза, он сморгнул – и вдруг с некоторым облегчением все понял. «Нет. Это никакая не «белочка». Я просто… умер. Да, я умер. А то, что вокруг меня, – предбанник или как там его? Чистилище?»

И сразу стало хорошо. Нет, голова по-прежнему болела, грудь жгло, руки дрожали, во рту ощущался отвратительный привкус, очень хотелось пить – и выпить, кстати, но в мозгу прояснилось. Мысли потекли ровно и спокойно, исчезла паника.

Он, художник Олег Сотников, только что узнал самую главную тайну мироздания: после смерти есть жизнь. Человек не уходит в никуда, не исчезает, не превращается в хладный труп, он продолжает жить! Правы были те средневековые теологи, что рассказывали про ад и рай, прав был Данте, правы были священники и авторы Библии. Материализм оказался посрамлен.

Это было чудесно, это давало надежду, что впереди еще много всего, и хорошего в том числе. Сотников заплакал чистыми детскими слезами, и это были слезы радости. Наверное, так плакали бойцы, выжившие в самом страшном, самом безжалостном бою, так плакали шахтеры, спасенные из завалов в шахте, так плакали больные, возвращенные врачами с того света. Он плакал тут, уже за чертой, и ему было не важно, ад это или рай, главное – они есть, и он, Олег Сотников, тоже есть, существует, мыслит, чувствует…

Задрав голову, Олег прошептал сквозь слезы прямо в ослепительное сияние:

– Спасибо!

А потом из сияния спустился бог. Сотникова на мгновение удивило, что бог стоял на металлическом круге, подвешенном на тросах, – это было как-то театрально, как-то прозаически, но, в конце концов, кто он, ныне покойник Олег Сотников, такой, чтобы осуждать бога? Тем более величие небожителя затмило собой все эти технические нюансы.

Бог был высок, носил длинный кожаный плащ белого цвета и белую же фуражку с высоким околышем. На солнце блеснула золотая эмблема – раскинувший крылья орел сжимает в когтях планету Сатурн.

У бога были длинные черные усы, борода-эспаньолка и полированная деревянная коробка на боку. Узкие губы раздвинулись в улыбке, сверкнули крупные белые зубы.

– Абла уэсте испаньоль? Ду ю спик инглиш? Си парла итальяно? Парле ву франсе? Шпрехен зи дойч? – спросил бог громогласным голосом, зависнув над землей в паре метров от Сотникова.

– Русский, – прохрипел Олег, тыча себя растопыренной пятерней в грудь и морщась от боли. – Я – русский!

– Стриптиз-проводник? – непонятно спросил бог на чистом русском языке с еле уловимым акцентом. – Отличный Портал, метра четыре, да? С кем работаешь?

– Не… не понимаю, – глупо улыбаясь, помотал головой Сотников. – Я… я правда умер? Что мне теперь делать?

Бог несколько секунд смотрел на него, а потом смачно, со вкусом, захохотал. Олег непонимающе и даже немного обиженно посмотрел на него, потом тоже попытался засмеяться, больше из-за чувства сопричастности – негоже грустить, когда рядом с тобой смеется бог!

Отсмеявшись, бог снова спросил, и снова непонятно:

– Потерянец? Откуда открывал Портал?

Видя, что Сотников ничего не понимает и только улыбается, он задал еще один вопрос:

– Где ты был на Земле перед тем, как попал сюда?

«Открыть Портал – это, видимо, значит умереть», – подумал Олег и решился ответить:

– Москва! Это случилось в Москве! Где-то на Калитниковке…

– Ясно, – кивнул бог. – Повторить сможешь?

– Что повторить? – не понял Олег.

– Снова открыть Портал. Что ты сделал перед тем, как попал сюда? – Бог перестал улыбаться, и Сотникову стало страшно. Он не понимал, что от него хочет бог.

Это было ужасно. Это был конец всего и вся.

Создатель всего сущего говорил с ним, смеялся и явно благоволил, а он, лох и неудачник, не понимал!

Не понимал!

Даже этого он не сумел сделать в жизни – поговорить с богом! Что дальше? Гнев творца, адские котлы и вечные муки?

Алкогольный психоз опять скрутил Сотникова, слезы хлынули у него из глаз. Размазывая их грязным кулаком, он прорыдал:

– Я… я не знаю-у-у…

Бог нахмурился. Металлический диск опустился к самой земле, взметнулись полы плаща – бог спрыгнул на песок и подошел к плачущему Сотникову.

– Тихо, ну тихо, – успокаивающе сказал он, нагнулся и рукой в белой перчатке похлопал Олега по вздрагивающему плечу. – Все хорошо. Не бойся, амиго. Ты не сошел с ума.

– Я уме-е-ер-р… – зашелся Олег, раскачиваясь, как китайский божок. – Я… уме-е-е-ер-р… А-а-а-а…

Он закашлялся, и его снова вырвало – прямо на сапоги бога. Тот брезгливо ковырнул носком песок, втянул носом воздух и понимающе кивнул.

– Ага, алкоголь! Теперь ясно. Ну вот что, амиго, – хватит распускать сопли. Предлагаю тебе воспользоваться моим гостеприимством. Позволь представиться: капитан Бернардито Луис Эль Гарро – к твоим услугам!

Сотников, всхлипывая, посмотрел снизу вверх на то, как бог приложил сложенную лодочкой ладонь к фуражке, икнул и тихо прошептал:

– Так вы не бог?

* * *

Когда покачивающаяся металлическая платформа поднимала вцепившегося в тросики Олега и улыбающегося Эль Гарро наверх, Сотникову подумалось, что все его предыдущие умозаключения были ошибкой, а на самом деле он просто спит. Никакого другого объяснения у него не было – все, что происходило, не имело никакого логического объяснения.

А когда из сияния над головой возникло огромное покатое металлическое пузо, зеркально отполированное и отражающее солнечный свет, подозрение, что он спит, у Олега только усилилось. Они поднялись через люк внутрь невероятного воздушного судна, и Эль Гарро подал Сотникову руку.

– Добро пожаловать на борт «Радианте ангел», «Сияющего ангела». Правда, в Центруме он больше известен как «Поющий Призрак», – сказал капитан, топорща усы.

– Это что, космический корабль? – спросил Олег, разглядывая небольшое помещение с металлическими стенами и круглой дверью-люком под потолком.

– Нет. – Эль Гарро откинул крышку, поднялся по узкой лесенке наверх и поманил Сотникова за собой. – Это цельнометаллический дирижабль. Иди сюда, амиго. Нам пора лететь.

С трудом вскарабкавшись по холодным рифленым ступенькам, Олег оказался в длинной комнате – или отсеке? Здесь всюду был металл, светлый, полированный металл. Под потолком проходили гладкие, без сочленений, трубы, стены украшало множество симметрично расположенных выступов, из которых торчали толстые стеклянные цилиндры с медными набалдашниками, а в самом конце отсека имелись широкие полукруглые окна и странная конструкция на возвышении: треугольная стальная рама, внутри которой находилось множество металлических полосок, напоминающих жалюзи. Впрочем, нет, все сооружение – оно было чуть выше человеческого роста – больше напоминало гигантскую арфу с расплющенными неизвестно зачем струнами.

– Эй, амиго! – Эль Гарро открыл дверцу в стене и кинул Олегу сверток. – Оденься, наверху будет холодно.

Пока Сотников разбирался с широкими штанами из серой грубой ткани и длинным халатом из нее же, Эль Гарро широкими шагами приблизился к «арфе», подтянул перчатки и начал касаться «струн» пальцами.

В зале зазвучала уже знакомая Олегу «музыка», правда, не так громко, как будто уши ему заткнули ватой. Пол под ногами дрогнул и начал мягко, но сильно давить на ноги, как в поднимающемся лифте.

Запахнув полу халата, Олег подошел к капитану удивительного воздушного судна и увидел сквозь окна, как земля стремительно удаляется, превращаясь в желто-бурое одеяло или, скорее, вытертую шкуру какого-то экзотического зверя.

– Ветер сегодня крепкий, – то ли пожаловался, то ли похвалился Эль Гарро. – Поднимемся, поймаем поток – и пойдем…

– Э… а куда? – робко поинтересовался Олег.

– Домой, – лаконично ответил капитан, не поворачивая головы. – В Долину Шепота. Присядь, амиго, отдохни. Говорить будем потом…

Сотников услышал, как «музыка» поменяла тональность, и ощутил движение – дирижабль разворачивался. У него закружилась голова, ноги сами собой подогнулись. Он сел на холодный пол, затем лег на бок, сжал виски ладонями и закрыл глаза.

* * *

Сколько времени он проспал, понять было невозможно – когда Сотников открыл глаза, отсек – или правильнее было называть это помещение рубкой управления? – все так же заливало солнце. Эль Гарро сидел на высоком стуле чуть в стороне от «арфы», положив ногу на ногу. На начищенном носке его сапога играл солнечный блик.

«Музыка» практически смолкла, стал слышен легкий стрекот. Олег решил, что это работают двигатели дирижабля. Пошевелившись, он приподнял голову, ожидая вспышки боли, но, видимо, сон пошел ему на пользу – боль отступила, оставив на память о себе лишь ощущение тяжести в затылке.

За окнами рубки расстилалась бескрайняя белая равнина, словно дирижабль летел над заснеженной степью. Небо пугающе отливало фиолетовым, и казалось, что еще чуть-чуть, и там, в вышине, загорятся звезды.

– А… а нам долго еще лететь? – осипшим после сна голосом спросил Олег.

– Часа два, – не поворачивая головы, ответил Эль Гарро. – Мы сейчас над Тупсой, это в Оннели. Скоро начнутся отроги Северного хребта. Иди помойся, амиго, от тебя смердит.

– А где…

– Дверь в самом конце. Экономь воду.

– Спасибо. – Сотников зачем-то поклонился и пошел искать душевую. Впрочем, «искать» – это громко сказано, дверь обнаружилась сразу, она была одна. Внутри Олег увидел все тот же металл, только отполированный до зеркального блеска. Обстановка была предельно спартанской: узкое окно, через которое было видно облачные поля внизу, крючки для одежды у входа, углубление с отверстиями для стока воды на полу, банальная душевая лейка под потолком, кусок серого мыла в мыльнице, выполненной в виде стальной руки, и торчащий из стены кран, стилизованный под змею, кусающую собственный хвост. Кран был один.

– Переходим к водным процедурам, – пробормотал Сотников, стянул с себя хламиду и прошлепал босыми ногами под душ. Про себя он отметил, что, несмотря на подчеркнутый минимализм, в эстетике интерьера дирижабля прослеживался определенный стиль – этакая дозированная смесь хай-тека и стим-панка. Наверное, вот так в представлении Жюля Верна должен был выглядеть «Наутилус» капитана Немо.

Перед тем как повернуть кран, Сотников оперся рукой о полированный металл, поднял глаза и увидел в отражении себя – полуголого, всклокоченного, с дикими глазами, с каким-то темным пятном на груди.

Стоп! Олег пригляделся и понял, что на нем, как раз там, где его донимала жгучая боль, что-то нарисовано. Какой-то узор – круг, крест, орнамент…

И вдруг Олег вспомнил! Там, в долбаной «стекляшке» «У Тамары», еще до появления Лики, когда он нарисовал пятый или шестой по счету кельтский крест на потной спине кого-то из собутыльников, Саша предложил:

– Пацаны, до завтра же сотрется! Пошли к Падгоре, у него машинка есть! Наколем прямо сейчас!

Все радостно поддержали такое интересное предложение, прихватили водки и толпой в пять или шесть человек отправились в соседний двор, откуда Саша звонил таинственному Подгоре с машинкой, уламывал того выйти в подъезд, сулил выпивку и знакомство с «настоящим художником, понял?».

И вот там-то, в подъезде, возле воняющего помойкой и средством от тараканов мусоропровода, помятый со сна Подгора и сделал всем «пацанам» наколки, ловко управляясь с портативной и трещащей, как газонокосилка, татуировочной машинкой. Кровь он стирал смоченной в водке полотняной салфеткой, прихваченной из «стекляшки», и заботливо предупреждал:

– Если загноится, я не виноват, тут антисанитария.

– Херня, братан! – радостно говорили ему все по очереди. – Зараза к заразе не пристает!

Когда вся компания стала счастливыми обладателями кельтских крестов, Володя вдруг посмотрел на Олега.

– Братуха, а ты?

– Сапожник без сапог, – заржал чернявый.

Олег посмотрел на лица окружавших его таких милых и добрых людей – ну как откажешь? – и расстегнул рубашку.

– Коли!

Так его грудь слева «украсил» заключенный в круг неровный крест с завитульками, изображающими резьбу. Скосив глаза, Олег увидел только темное пятно – без зеркала увидеть татуировку было практически невозможно.

Осторожно, одним пальцем Сотников прикоснулся к краю рисунка и зашипел от боли – кожа вокруг татуировки воспалилась, и даже легкое прикосновение вызывало сильную боль.

– А если и правда заражение? – вслух сказал Олег, посмотрел на свое искаженное гримасой страха лицо, и ему сделалось стыдно. Решительно повернув вентиль-змею, он взялся за мыло, и тут из лейки на него хлынула вода, ледяная настолько, что ее струи обжигали кожу!

Сотников заорал, выскочив из-под душа. Зубы стучали, кожа покрылась пупырышками.

– Ничего себе помылся… – прошептал он, глядя на весело посверкивающий поток воды. Впрочем, выбора у него не было, и, вздохнув, Олег принялся яростно намыливаться, стараясь не затронуть левую сторону груди с дурацкой татуировкой.

В рубку он вернулся посвежевшим, хотя и изрядно замерзшим. Эль Гарро меланхолически смотрел в окно.

– Чайку бы сейчас, – сказал Сотников.

– Не время, амиго. Помолчи.

Капитан явно был не расположен к диалогу, и Олег молча уселся на край подиума с «арфой». Несмотря на холод, его клонило в сон. Зевнув, Олег начал пристраивать голову на сложенных на коленях руках.

– Это от высоты, – вдруг сказал Эль Гарро. – Кислородное голодание.

– В смысле? – не понял Сотников.

– Мы сейчас идем на двадцати пяти километрах, – лаконично объяснил капитан. – Стратосфера.

– Да ладно! – не поверил Олег. – Разве дирижабли могут подниматься так высоко?

– Обычные, наверное, нет, а «Сияющий ангел» может. В этом мое главное преимущество. – Усы капитана встопорщились, блеснули зубы. Улыбка Эль Гарро напоминала оскал. – Здесь меня никто не достанет. Ни самолеты пограничников, ни сурганские цеппелины – никто!

– Но на такой высоте вообще же нечем дышать, – припомнив виденных по телевизору летчиков в шлемах с кислородными аппаратами, усомнился в словах капитана Олег. – Люди даже на Эверест поднимаются с кислородными баллонами, а там высота в два с лишним раза меньше.

– Во-первых, не все, амиго. Месснер ходил на Эверест без кислорода. – Эль Гарро вытянул ноги, с хрустом потянулся. – А во-вторых, это на Земле. В Центруме, как видишь, дышать на высоте вполне можно. Особенность местной атмосферы.

– А еще какие особенности тут есть? – осторожно поинтересовался Сотников. Слово «Центрум» он взял на заметку, но решил пока не форсировать свое любопытство – Эль Гарро мог в любой момент замкнуться и прервать разговор.

– Чтобы рассказать обо всех, суток не хватит. – Капитан зевнул, прикрыв рот ладонью. Олег заметил, что на кончиках пальцев его белых перчаток нашиты круглые металлические бляшки. – Главное – тут нет привычных материалов. Любой пластик, пластмасса, полиэтилен и их производные «тают» в течение нескольких часов. Молекулярная чума, проклятие этого мира.

– А как тогда… – начал Сотников, непроизвольно оглянувшись. До него дошло, почему все в дирижабле сделано из металла. – Как тогда все работает? Ну, приборы всякие, провода, изоляция…

– Так и работает – без пластмассы. Нефть, кстати, молекулярная чума тоже уничтожила.

– То есть вы хотите сказать, что этот дирижабль – он без электричества? – уточнил Олег.

– Электричество тут есть – в накопителях. – Эль Гарро кивнул на медные казенники стеклянных цилиндров, торчащих из стен. – Ты слышал о Тесле? Считается, что он придумал получать электроэнергию из воздуха, а на самом деле это идея эрре Осса. Не понимаешь?

Олег помотал головой и поморщился от боли в затылке.

– Атмосфера трется о землю, амиго, – сказал Эль Гарро. – Как расческа о шерсть. Остается только собрать получающееся электричество в накопители. Но это артиллерия, она никак не связана с управлением.

– Артиллерия?

– Перестань все время переспрашивать, амиго! – рявкнул вдруг Эль Гарро и легко поднялся. – Уясни одну простую вещь: ты очутился тут случайно. Я взял тебя с собой потому, что мне интересно, как ты сумел открыть такой большой Портал. Мы с тобой сейчас заключим сделку, взаимовыгодную для нас обоих. Я приведу тебя в порядок, накормлю, подлечу, а ты попытаешься повторить то, что сделал в своей Москве перед тем, как оказаться на Сухих пустошах. Для тебя это единственный способ вернуться домой, имей это в виду.

– Сделка – это когда люди хотят что-то получить и что-то дать взамен, – отважно произнес Олег. – Вам от меня нужен этот… Портал. Кстати – для чего? И что получу я взамен?

– Не порти впечатление о себе, амиго. – Эль Гарро подошел к Сотникову и навис над ним, словно статуя командора. – Я не люблю тупых. И я уже сказал – ты сможешь вернуться домой.

– А вдруг у меня не получится?

– Тогда ты станешь обычным «потерянцем», – пожал плечами капитан. Его плащ заскрипел, полированная коробка на боку качнулась. – Судьбу не выбирают, амиго. Каждый человек – просто щепка в мутном потоке бытия. Все зависит от того, куда тебя зашвырнет этот поток.

– Ого, да вы философ! – засмеялся Сотников.

– А ты осмелел, амиго. – Нахмурившись, Эль Гарро с угрозой посмотрел на Олега и прошел к «арфе». – Посмотрим, как ты запоешь, когда мы прибудем в Орлиное Гнездо…

Глава четвертая

Три коротких гудка возвещают, что поезд прибыл на станцию. Костыль открывает глаза, облизывает губы, кивает на дверь – пора, мол. Я беру контейнер, автомат – сургучные печати болтаются, напоминая шоколадные медальки. При мысли о шоколаде во рту собирается вязкая, густая слюна. Очень хочется пить.

Пей сидр, Лау, сидр хороший,

Кружка, кружка, поллитровка.

А еще есть и спать. Кроме нас, на экспресс садятся несколько железнодорожников, они сразу идут к первому вагону. У нас, согласно билетам, пятый «гражданский», это обычный пассажирский пульман плацкартного типа, из зеленого гофрированного железа, только окна забраны частой решеткой.

Удивительно, в северном Центруме таких вагонов не встретить уже много лет, а тут – пожалуйста.

– Небось и белье выдают? – улыбаюсь, киваю на вагон.

– Хрена лысого, – бурчит Костыль. Он вообще что-то сильно не в духе после того, как подремал.

Кондуктор, ражий детина в черной суконке с эмблемами подвижного состава – колесо с силуэтом паровоза – в петлицах, равнодушно посмотрев на билеты, кивает.

– Двенадцатое и тринадцатое. Кипяток будет через час.

Поднявшись по откидной лесенке, заходим. В нос шибает дикая смесь запахов – железо, гарь, пот и ваниль.

– Что за… – начинает Костыль и смолкает.

Вагон полон женщин, точнее, девиц. Они по двое сидят на скамейках, чинно сложив руки на обтянутых подолами платьев коленках, одинаковые, словно куклы, выточенные из темного дерева. Гладкие черные волосы расчесаны на пробор, большие блестящие глаза смотрят вопросительно, маленькие ротики улыбаются. От запаха ванили кружится голова. Поезд идет из Хартмы, а там этот аромат считается самым сексуальным и привлекающим мужчин.

– Это что такое? – поворачивается ко мне Костыль. Он явно растерян.

Усмехаюсь в ответ:

– Джавальские проститутки. Вербуются в публичные дома Сургана – на родине другой работы нет.

Мы проходим на свои места, садимся. Напротив – две девицы, в руках у одной корзинка с бисером. Ловкие тоненькие пальчики плетут какое-то украшение. Вторая смотрит на нас, потом, певуче выговаривая слова, спрашивает по-джавальски:

– Здравствуйте, как поживаете?

– Спасибо, потихоньку, – бурчит Костыль. Он явно не в своей тарелке, да к тому же его джавальский оставляет желать лучшего.

Вагон дергается. Истошно орет гудок паровоза, и пакгаузы Соляной плывут за окнами в прошлое. «Стена кирпичная, часы вокзальные. Вагончик тронется, перрон останется».

– Могу предложить вам асьон? – вежливо спрашивает девица.

Асьон – это традиционное джавальское походное кушанье, что-то вроде нашего кырта, сушеный творог, смешанный со специями. Отлично утоляет голод, но пить после него хочется неимоверно. Асьон – еда бедняков. В Джавале сейчас экономическая ситуация оставляет желать лучшего – примерно как у нас в Молдавии или на западе Украины. Это даже не вариант «бедненько, но чистенько», это скорее «последний хрен без соли доедаем».

Костыль кивает, развязывает свой рюкзак, достает банку тушенки и упаковку галет.

– Это вот от нас.

Джавалка улыбается, раскладывая на чистой тряпице брусочки асьона. Ее товарка, отложив бисер, выкладывает парсы и вуми, сушеные фрукты типа нашей кураги. Костыль вскрывает тушенку, пододвигает банку на середину стола:

– Угощайтесь, девочки.

Я наклоняюсь к его уху, шепчу:

– Ты про ручник не забывай, если решил разогнаться.

– В смысле?

– У этих девочек, через одну как минимум, есть в запасе маленький сюрпризец. А у некоторых, может, и не маленький.

Костыль непонимающе смотрит на меня.

– Трансвеститы, – объясняю по-русски. – Традиция. Храмовые рабы в Джавале испокон веков должны были ублажать паломников, а женщинам запрещалось переступать Священный Порог. Вот они и приспособились. «Потому что на десять девчонок по статистике девять ребят».

– Да ладно… – Маленькие глазки Костыля становятся большими от удивления.

– Эу, Джаваль, Джаваль! – услышав знакомое слово, улыбаются девицы, по очереди запуская деревянные пластинки-они, заменяющие на юге ложки, в банку с тушенкой. – Джаваль – хорошо!

– Хорошо, – киваю, закидываю в рот брусочек асьона и иду к кондуктору. Черт с ним, с кипятком, пусть нальет простой воды. Хочется пить – и спать.

Поезд набирает ход, вагон покачивается, под ногами колеса выбивают одинаковый во всех мирах ритм: тудух-тудух, тудух-тудух…

* * *

В столицу Сургана, славный город Тангол, прибываем ночью. Всюду – тусклые огни фонарей, по мокрому от недавнего дождя перрону прохаживается железнодорожная стража, у входа на вокзал торчат сурганские полицейские в серых кителях и каскетках. Рядом на стене – агитационный плакат. На фоне многобашенных танков, прущих на зрителя, – суровый хлопец в стальном рабочем шлеме, сжимающий в пудовых кулачищах кузнечный молот. Хлесткая подпись: «Как завещал Первый Кузнец!» «Броня крепка и танки наши быстры», в общем.

В вагоне горят лампы, их тусклый свет делает лица всех джавалок желтыми, но даже сейчас видно, что перед прибытием на «землю обетованную» они накрасились, подвели глаза и нарисовали на щеках черные сердечки – символ страстной любви.

Не знаю, как там с любовью, но страсти в их жизни в ближайшее время будет много. Простой и незатейливой солдатской страсти. Сурганцы любят всевозможные нормы, тарифы, графики и ранжиры. Полторыпятки рассказывал, что в штатном армейском борделе каждая проститутка должна за рабочую смену встречаться не менее чем с двадцатью клиентами. Публичные дома в Сургане устраивают из расчета одна женщина на сто мужчин, и только в танковых частях этот показатель снижен до семидесяти пяти человек. Правда, справедливости ради нужно сказать, что у проституток здесь хороший заработок, а после окончания «карьеры» они выходят на пенсию, приравненную к пенсии военнослужащих.

Прощаемся с девицами. Они поблескивают глазками, улыбаются, прижимают руки к грудям в жесте уважения. На перроне сыро, скамейки под навесами заполнены пассажирами. Можно, конечно, пойти в зал ожидания, но вокзал – это уже сурганская территория, за вход придется заплатить, а кроме того, полицейские могут прицепиться к контейнеру – что это, зачем это, откуда и так далее. Береженого и Бог бережет, а с остальными, как известно, общается конвой.

Наш поезд на Марине утром, ничего страшного, подождем. В отличие от Тангольского экспресса это будет обычный товарно-пассажирский сборник с парой бронеплатформ, где за проезд нужно расплачиваться прямо с кондуктором.

* * *

– Слышь, Гонец, – говорит Костыль, когда мы заканчиваем с поздним ужином и располагаемся на перроне под навесом, – как думаешь, кто мог сдать группу на болотах «Вайберу»?

Я смотрю на компанию работяг в черных комбинезонах, рассевшуюся на скамейках рядом с нами. Судя по всему, это северяне, скорее всего хеленгарцы, приезжавшие в Тангол на заработки. Теперь их ждет долгий путь домой – по железке до Марине, потом паромом через Долгое озеро, а оттуда горной дорогой на север. Собственно, на Земле подобная поездка сегодня занимает два с половиной часа на самолете, ну или день-ночь на поезде, но тут, в Центруме, это целое путешествие, опасное, сложное, выматывающее нервы и отнимающее массу сил. Путь, который предстоит нам, немногим короче, а вот опасностей и неожиданностей он готовит нам явно больше, чем этим работягам. «Каждый выбирает по себе – женщину, судьбу или дорогу».

– Чего молчишь? – напоминает о себе Костыль.

Неопределенно качаю головой. Молчу я потому, что мне не нравится вопрос. Подозреваю, что мой спутник и вынужденный напарник не столько хочет выяснить, как сурганцы узнали об операции по отправке в Центрум контейнера, сколько пытается исподволь расколоть меня насчет моих контактов, заказчиков и партнеров на Земле.

– Ну, так что? – не отстает Костыль.

– Думаю. – Я отворачиваюсь, смотрю в конец перрона, где под жиденьким светом фонарей прохаживаются два паровозника в мокрых кожаных плащах.

На самом деле подумать мне есть о чем. Конечно, утечка информации, что называется, имела место. В нашей с Полторыпятки отлаженной системе произошел сбой. Но это с одной стороны. С другой – она на то и система, чтобы исключать подобные вещи. Я, например, знаю только ту часть информации, которая позволяет мне выполнить контракт. Я – гонец, курьер, почтальон, а точнее, живая телеграмма или, по-современному, – СМС-сообщение. Пришел, увидел, рассказал, и можно чапать обратно на Сухую пустошь, откуда у меня есть возможность открыть Портал домой, на Землю.

Та контра, что сидела на болотах с контейнером, тоже знала ровно столько, сколько ей положено знать. На Земле они взяли контейнер, проводник провел их в Центрум, тут они пришли на точку, сели и стали ждать меня. Координация шла через Полторыпятки, но в нем я уверен, как в себе, это раз, а во-вторых, он о месте нахождения точки не знал – эту информацию заказчик передал старшему контры дяде Вове и мне напрямую, через временный почтовый ящик в Сети.

Стало быть, «узких мест» два: сам заказчик и… и Костыль. Его и Беку с Пономарем наняли отдельно, заказчик решил подстраховаться, а возможно, и проконтролировать ход операции, чтобы в нужный момент подчистить концы.

От этой мысли становится жарко. Я искоса смотрю на Костыля. Если я прав, то он должен был убить меня после того, как я передам контре информацию по доставке контейнера. Нет, были еще, конечно, Бека и Пономарь, но они точно не убийцы и попали в этот замес потому, что знают болота как свои пять пальцев. Знали…

Получается, Костыль – чистильщик, этакая живая бритва Оккама, отсекающая все лишнее? И меня он не отсек исключительно потому, что ситуация вышла из-под контроля, и теперь на мне замкнулось все – я единственный, кроме него самого, свидетель событий на болотах?

Снова начинается дождь. Собственно, он и не прекращался, так, нудно моросил, висел в воздухе тонкой водяной взвесью, а теперь полил, как летом в Подмосковье, – отвесно, с шумом, с пузырями и брызгами.

Пододвинув контейнер так, чтобы на него не попадали дождевые капли, возвращаюсь к своим баранам, и тут в голове возникает короткий и простой вопрос: «А что потом?»

В самом деле, вот мы доберемся до цели, передадим контейнер, контракт будет выполнен – и? Костыль спокойно всадит мне пулю в затылок или нож под лопатку? А его после этого завалит еще какой-нибудь киллер, чтобы уж наверняка, чтобы все концы – в узелок и в воду?

Можно сказать, что у меня развивается паранойя, но ведь история знает уйму подобных примеров! Я тут как-то читал книгу по истории монголов, так там, когда хоронили Чингисхана, ради соблюдения секретности завалили просто кучу народу. Дело было так: великий каган умер во время захвата тангутской империи Сися. Это название я запомнил исключительно из-за смешного звучания, заставь меня сейчас показать на карте эту самую Сисю, так я отправлюсь в заплыв по всей Азии с нулевым результатом. К слову, во многом это оттого, что на современной карте никакой Сиси нет и в помине. Сыновья монгольского повелителя доделали то, что начал отец, вырезав тангутов подчистую, как тогда говорили: «Всех, кто дорос до чеки тележной».

Но это было потом, а вначале случились похороны. Тело Чингисхана поместили в гроб из забайкальского кедра, а его вложили еще в несколько гробов – из золота, серебра и железа. В укромной долине выкопали глубокую могилу, куда поместили несметные сокровища. В загробной жизни Потрясателя Вселенной должны были сопровождать сто самых лучших коней, сто самых красивых наложниц из разных монгольских племен, сто самых сильных и отважных нукеров и тысяча рабов для обслуги. Когда все это было помещено в гробницу и проведен поминальный обряд, сыновья и жены Чингисхана покинули долину. Могилу засыпали землей, а поверх прогнали несколько табунов коней, дабы скрыть ее местонахождение. Затем те, кто занимался погребением, поднялись на окрестные сопки, на которых стояли отряды стражников. Они убили всех землекопов, а их, в свою очередь, убили другие воины, охранявшие внешний периметр вокруг долины. На этом все не закончилось – на воинов-палачей напали личные тумены сыновей Чингисхана, находившиеся поодаль, и перебили их всех. Таким образом, локация была полностью зачищена, секретность соблюдена, причем настолько, что до сих пор никто не может толком сказать, где находится погребение, хотя его столетиями искали охотники за сокровищами и археологи со всего мира.

Еще мне на память приходит фраза из какой-то книги про пиратов, читанной еще в детстве: «Мертвые не кусаются». Я пытаюсь предугадать ход событий, представить, как все будет, чтобы найти способ вовремя соскочить, и понимаю, что такого способа нет. Если даже я сумею уйти от Костыля здесь, в Центруме, меня все равно достанут на Земле.

Господи, в какое дерьмо я вляпался!

– Так и будешь молчать? – интересуется Костыль.

Мне, признаться, уже до фонаря его вопросы, у меня своих накопилось выше крыши. Не выдержав, иду ва-банк:

– Костыль, мы сейчас, типа, в одной лодке, поэтому скажи честно, я не обижусь: если бы все шло по плану, ты убил бы меня там, на болотах?

Он гасит ухмылку, смотрит на меня своими маленькими злыми глазками и тихо говорит:

– Дурак ты, Гонец. Подумай сам, что помешало бы мне сделать это после гибели группы? То, что ты владеешь какой-то информацией? Поверь, существует огромное количество способов развязать человеку язык. Я вполне мог бы связать тебя спящего, например, еще когда мы ночевали в цистерне, а потом спокойно ломать тебе пальцы и резать на кусочки, задавая один и тот же вопрос: «Кто и где?» Поначалу ты бы орал, ругался, пытался соврать… Обычно допрашиваемый ломается через час-полтора, а к исходу второго часа ты бы уже умолял меня выслушать себя.

– Ты откуда… все это знаешь?

– От маленького и двугорбого, – отмахивается Костыль. – Мы все учились понемногу. И лишь немногие – помногу. Так что не ссы, Гонец, убивать тебя у меня нет никакого резона, мы делаем одно дело. А чтобы ты успокоился, скажу следующее: ты – главная гарантия того, что я получу свои деньги. Мой-то контракт, как ни крути, завязан на тебя.

Я облегченно выдыхаю. А ведь верно, как мне раньше это не пришло в голову!

– И кстати, – говорит напоследок Костыль, – раз уж ты завел этот тухлый разговор, дружески предостерегаю тебя от резких движений в мой адрес. Во-первых, потому, что без меня тебе вряд ли удастся доставить «посылку» по назначению, а во-вторых, на Земле тебе тоже, как и мне, понадобится свидетель, который смог бы подтвердить кое-какие нюансы. Так что…

– Я понял, Костыль. Мы теперь вроде двух альпинистов, висящих на одном шнуре над пропастью. Если один выпустит веревку, второй тоже разобьется.

– Ну и слава Первому Кузнецу, что ты это понял, – кивает Костыль, сует руки в рукава и закрывает глаза.

Глава пятая

Когда «арфа» под руками капитана вновь запела и «музыка» раскатилась по всему воздушному судну, дирижабль резко пошел на снижение. У Сотникова заложило уши, руки-ноги сделались ватными, под ложечкой возникла колючая пустота.

– Держись, амиго! – крикнул Эль Гарро. – Над хребтом висит циклон, нам придется пробивать облачность.

Сам капитан пошире расставил ноги, и «арфа» зазвучала по-новому – резкие и низкие аккорды вплелись в общий поток звуков, ритмично повторяясь, как гитарные рифы в какой-нибудь композиции стиля хеви-метал.

У Сотникова желудок опять подкатил к горлу, в ушах зазвенело. Отступившее было похмелье навалилось с новой силой. В этот момент тонкий, пронзительный свист покрыл собой все прочие звуки.

– Проклятие! – закричал Эль Гарро. – Гриффон!

– Что? – не понял Сотников, борясь с приступами дурноты.

– Иди сюда! – Капитан обернулся, глаза у него были совершенно бешеные. – Быстрее!

Олег бросился к «арфе».

– Смотри… – Эль Гарро ткнул в третью сверху полоску. – По моей команде будешь дергать ее пальцем вот здесь, почти посредине. Понял?

– Кажется, да… А что случилось? – пролепетал Олег, испуганно вертя головой. За окнами рубки висела мгла, по стеклам косо бежали, догоняя друг друга, дождевые капли.

– Грифон вырвался! – Эль Гарро повернулся и ринулся прочь с подиума. Полы плаща капитана взметнулись, словно крылья.

– Грифон… – стараясь протолкнуть в себя вставший в горле комок, прошептал сухими губами Сотников. – А единорогов тут нет, случайно?

Оглянувшись, он увидел, как Эль Гарро что-то делает у крайнего стеклянного цилиндра. Раздался щелчок, и капитан перешел к следующему. Снова щелчок…

– Струна! – прорычал гигант, не глядя на Олега.

Сотников спохватился, торопливо ударил пальцем по натянутой полоске металла. «Арфа» отозвалась тягучим звоном, быстро перешедшим в гудение. Пол рубки под ногами Олега накренился.

– На палец левее и резче, резче, амиго! – заорал Эль Гарро. Он был уже в самом конце ряда цилиндров.

Обмерев от осознания ответственности – он только сейчас понял, что на кончиках его пальцев скорее всего и его собственная жизнь, и жизнь этого непонятного и страшного человека, мечущегося по рубке, – Сотников дернул пальцем, заставляя «струну» запеть на другой лад, сильно и мощно.

– Белиссимо, амиго! – немедленно откликнулся капитан. – А сейчас – залп!

Оглушительный треск покрыл все прочие звуки. Дирижабль бросило влево и вниз, словно он был воздушным шариком, попавшим в мощный порыв ветра. Белесую муть за окнами рубки озарила вспышка такой силы, что Сотников на мгновение ослеп, а когда зрение вернулось, вначале увидел перед собой только темные пятна.

«Сияющий ангел» явно потерял управление – он косо, завалившись на нос, падал, и падал стремительно – потоки воздуха уже согнали со стекол всю воду. Олег вцепился в стальную раму «арфы», изо всех сил стараясь удержаться на ногах.

– Прочь! – раздался над ухом медвежий рык Эль Гарро. Одной рукой отшвырнув Сотникова, другой капитан ударил по «струнам». В рубке зазвучал дикий хорал, симфония сумасшедшего композитора, и падение дирижабля замедлилось. Олег, лежа в углу, у окна, нянчил ушибленный при падении локоть. Он почему-то ни о чем не думал и ничего не чувствовал.

Минуту спустя «Сияющий ангел» выровнялся, и его затрясло, как самолет перед посадкой. Лицо Эль Гарро, до того напряженное и злое, разгладилось, на нем появилось выражение удовлетворения.

– А грифон – он что, реальный? – спросил Олег. – С крыльями, с клювом…

– Грифон – это облако горючего газа, выброшенное из недр Центрума, – процедил Эль Гарро. – Там, на огромных глубинах, до сих пор идут процессы разложения углеводородов. Если дирижабль попадет в такое облако, то мы сразу погибнем – там нечем дышать.

– Вы его взорвали? – догадался Олег.

– Поджег из разрядника. Газ взорвался, образовался вакуум, и нас потащило вниз. Слава Пресвятой Деве, удалось увести «Ангел» в сторону. А сейчас мы идем через облака. Через пару минут ты увидишь Долину Шепота.

Тряска закончилась неожиданно. «Музыка» изменилась, стала тише и потекла плавно, размеренно. Сквозь муть за стеклами проступили очертания горных вершин, острых, как выросты на спине сказочного дракона. Олег поднялся, бросил взгляд на Эль Гарро – капитан скалил зубы.

Мгновение спустя «Сияющий ангел» вывалился из туч и полетел над огромной котловиной, обрамленной со всех сторон исполинскими горами. Котловина была полна тумана и напоминала котел, в котором готовилось адское варево. Многочисленные дымы поднимались из тумана, уходя в облака, словно колонны.

– Вот мы и дома, амиго, – сказал Эль Гарро, извлекая из «арфы» новые звуки.

Олег приник к окну и увидел впереди, на плече одной из гор, высокий утес, похожий на башню, с круглой каменной площадкой наверху. Площадка была явно искусственного происхождения, по ее краям высились какие-то решетчатые фермы или мачты, украшенные бело-красными флагами.

– Орлиное Гнездо? – спросил Олег.

– Оно, – с гордость подтвердил Эль Гарро. – Сейчас пристыкуемся – и все, амиго, твое путешествие закончится.

* * *

Стыковка огромного дирижабля с причальными мачтами прошла как по нотам – Эль Гарро опустил свое воздушное судно на уровень посадочной площадки и точно завел его между изогнутыми конструкциями. Звучно щелкнули фиксаторы, освещение внутри кабины дирижабля мигнуло пару раз – и погасло.

– Прошу, амиго! – Капитан увлек Олега за собой и подвел к двери, которая словно бы сама собой распахнулась.

На пороге стоял… инопланетянин!

Олег невольно отступил на шаг назад, во рту от волнения сделалось сухо. Инопланетянин стоял в паре метров от него, тараща большие глаза-блюдца. Он был невысоким, метр с небольшим, весь покрытый серовато-бурой шерстью и имел типично гуманоидное лицо – что-то среднее между обезьяной и енотом. Конечно, можно было подумать, что это какой-то местный зверь, но то, как он двигался, как держался маленькой ручкой с черными пальцами за скобу двери, как смотрел, не оставляло сомнений – перед Сотниковым было разумное существо. Инопланетянин. Чужой. Настоящий.

– Здрасте… – прошептал Олег и не нашел ничего лучшего, как поклониться.

Эль Гарро захохотал – он вообще смеялся с удовольствием, часто и громко, как бы немного на публику.

– Амиго, это просто мартыш! У меня их с десяток, помогают по дому. Это вот Кристобаль, привратник. Эй, Кристо, как дела в Орлином Гнезде?

– Дела, – мяукающим голоском произнес инопланетянин-мартыш. – Дела. Хорошо. Тихо. Петь. Ниа петь.

– Ну и отлично, – посерьезнев, кивнул Эль Гарро, разгладил усы и хлопнул Олега по плечу. – Идем, амиго, сегодня ты мой гость!

Шагая следом за мартышом и хозяином по металлическому переходу, Олег украдкой пару раз ущипнул себя. Он никак не мог поверить, что все это происходит с ним на самом деле. Боль от щипков была, но ощущения реальности не возникло.

Металл стен и пола сменился полированным желтоватым камнем. Спустившись вниз на два лестничных пролета, освещенных необычными мерцающими светильниками из зеленоватого стекла, они оказались на круглой площадке. Мартыш Кристобаль ловко отпер массивную стальную дверь, украшенную причудливым гербом, где непонятные руноподобные знаки сплелись с изображениями шестерней, молотов и циркулей. Олег видел что-то подобное на выставке «Символика и искусство масонов».

– Ну, вот мы и дома! – объявил Эль Гарро, перешагивая высокий порог, больше похожий на корабельный комингс.

Сотников следом за ним вошел в большой холл с высоким сводчатым потолком. Судя по всему, жилище Эль Гарро было вырублено прямо внутри утеса. Олега как художника сразу привлекли несколько темных гравюр в тяжелых металлических рамах, висевшие на каменных стенах. Это были портреты пожилых мужчин, облаченных в мантии и круглые шапочки. Непременными атрибутами портретов были разнообразные инструменты, лабораторные колбы, книги и свитки.

В холле стояло несколько кожаных кресел, за узкими окнами виднелись заснеженные вершины гор.

– Располагайся. – Широким жестом Эль Гарро указал на кресла, подмигнул мартышу. – Кристобаль, позови Мушкетона!

Мартыш мяукнул что-то и заковылял к одной из дверей в дальней части холла. Олег, усевшись в заскрипевшее кресло, проводил его задумчивым взглядом. Если все произошедшее он мог хоть как-то объяснить, исходя из тех знаний, что имел благодаря школе и каналу «Дискавери», то мартыши не укладывались ни в одну из возникших в похмельном мозгу Сотникова гипотез. Они были… галлюцинацией, плодом воображения, химерой, порожденной больной фантазией сумасшедшего, но никак не реальностью.

Видимо, вид у Олега был настолько ошалелый, что Эль Гарро, посмеиваясь, сказал:

– Амиго, я очень тебе советую расслабиться. Принимай действительность такой, какая она есть на самом деле, – и все. Поверь, все, что ты видишь, так же реально, как твоя привычная жизнь. Тебя же не удивляет английский мраморный дог, приносящий хозяину тапочки, а мартыши, согласись, выглядят гораздо менее экстравагантно. Да, черт возьми, гораздо менее!

Он опять расхохотался, и Олег, глядя на своего нового знакомого, тоже робко улыбнулся, но тут в холле появился Мушкетон с подносом, на котором стояли два высоких серебряных бокала или, скорее, кубка, и Сотникову опять стало не до смеха. Всякий раз, когда он смотрел в большие карие глаза мартышей, его охватывала невольная дрожь.

– Выпьем, амиго! – рявкнул Эль Гарро, подхватывая кубок. – Это чудесное вино приготовлено из особого красного винограда, растущего на южных склонах Цадского хребта. Его выдерживали в бочках из мраморного дуба в течение сорока лет! Твое здоровье, и хранит тебя Пресвятая Дева!

Сотникову ничего не оставалось, как взять кубок, чокнуться с капитаном и кивнуть.

Вино было… хорошим. Терпким, пряным, насыщенным фруктовыми ароматами, густым и жгучим. Наверное, именно такое вино пили Грей и Ассоль на палубе «Секрета», стоя под алыми парусами. Олег даже пожалел, что пробовать этот напиток ему приходится в столь необычных обстоятельствах, когда организм терзает похмелье, а голова разрывается от боли и впечатлений.

– Сейчас тебе станет лучше, амиго! – оскалил в улыбке почерневшие от вина зубы Эль Гарро.

Он был прав – по телу Сотникова разошлась волна тепла, исчезла дрожь, и пропало ощущение опасности, возникшее еще утром. «В теле такая приятная гибкость образовалась», – вспомнил он фразу из какого-то мультфильма и улыбнулся капитану:

– Вы, наверное, очень богатый человек?

– О да! – довольно кивнул Эль Гарро и важно отпил из кубка. – Я, пожалуй, один из самых богатых людей здесь. Может быть, у меня не так много денег, но я живу так, как хочу, и имею все, что хочу. Соу дель амо дель мундо, амиго! Я повелитель этого мира! А причина всему – мой «Радианте ангел». С ним я неуязвим. С ним я ни от кого не завишу. Твое здоровье, амиго!

Сотников допил вино и, прищурившись, разглядывал большую люстру из цветного стекла и белого металла, висящую под самым потолком. Потом его взгляд упал на настенные часы. Эта явно старинная вещь была настоящим произведением искусства. Бронзовый корпус, украшенный изображениями животных и растений, заключал в себе три чуть выпуклых циферблата разного размера, расположенных один за другим на общей оси. Стрелка у часов была одна-единственная, закрепленная неподвижно, а вот циферблаты двигались. Первый показывал часы, второй, выступающий из-за него, – минуты, а самый большой – секунды. Олег обратил внимание, что на самом краю секундного диска помещены крохотные фигурки бегущих собачек. Внизу солидно покачивался шарообразный маятник, похожий на ньютоново яблоко.

«Дизайн прикольный, – подумал Олег. – Надо запомнить. Двигаются не стрелки, а круги с цифрами. Класс! И стиль у часов интересный. Как будто барокко пополам с модерном. Эклектика, елки…»

Ему стало хорошо и спокойно. Мысли перестали скакать горошинами внутри барабана, потекли как вода – плавно, размеренно.

«Наверное, все гораздо проще, чем мне показалось в первый момент, – думал он. – Скорее всего ничего удивительного и фантастического не случилось. Мы все же живем в двадцать первом веке, наука шагнула далеко вперед. Читал же я где-то в Интернете, что ученые… в Австралии, кажется, сумели осуществить перенос материи на расстояние. Видимо, и я стал жертвой такого эксперимента и очутился… Где? В пустыне вроде бы. Где у нас в Европе есть пустыни? В Испании, кажется. Ну да, точно, в Испании. Не зря же этот усатый шланг говорит по-испански. А потом мы перелетели… в Норвегию скорее всего. Скалы, гейзеры, туманы – это наверняка Норвегия. Вот все и объяснилось. Хотя… дирижабль. Я ни разу не слышал о таких…»

Из глубин мыслительного процесса глубоководными рыбинами стали всплывать вопросы. Их становилось все больше, они толкались в голове, как в садке, шевеля плавниками и разевая губастые рты. Олег не выдержал и принялся выпускать рыб на волю:

– А что это за технологии? Почему ваш дирижабль сверкает на солнце? А зачем эта… музыка? Странное направление, я такой раньше не слышал…

– Калла, амиго! Остановись! – засмеялся Эль Гарро. – Ты хочешь знать слишком много – и сразу.

Сотников воспринял это как руководство к действию и сформулировал первый вопрос:

– Почему в вашем дирижабле нет пульта управления? Ну, приборной панели?

– Потому что она не нужна, – явно забавляясь, ответил Эль Гарро.

– А тогда – как? И что это вообще за «арфа» там была? Вместо штурвала?

– О, амиго, я вижу, ты начинаешь возвращаться к жизни! – засмеялся Эль Гарро, обнажив крупные зубы. – Соображаешь! Именно так: «арфа» и есть пульт управления. А все остальное делает резонанс.

– Что делает?

– Иди за мной! – приказал Эль Гарро, прихватил с полки масляный фонарь и двинулся к неприметной двери в стене. Отперев ее, он согнулся и начал спускаться по узкой винтовой лестнице. Олегу ничего не оставалось, как последовать за хозяином вырубленного в скале жилища.

Вскоре они очутились в длинной комнате, скорее даже коридоре с низким потолком. Эль Гарро поднял фонарь повыше, и Олег увидел у стены полоску металла, косо подвешенную на трех тонких тросиках. Полоска уходила в самый конец комнаты, где виднелся в полумраке какой-то механизм с большим колесом.

– Это насос, он качает воду наверх из подгорного источника, – сказал Эль Гарро. – А работает он так…

Капитан щелкнул ногтем по узкому концу металлической полосы. Послышался тонкий звон, быстро перешедший в заунывное гудение. Металл завибрировал, по блестящей поверхности заскользили световые блики. Олег присмотрелся и увидел, что колебания от щелчка Эль Гарро распространяются по полосе, постепенно увеличиваясь в амплитуде. Через секунду полоса уже извивалась, словно змея, а ее дальний конец начал совершать колебательные движения. Гудение сменилось басовитым воем, как будто какой-то музыкант-фольклорист играл на гигантской двуручной пиле. Прикрепленный к концу полосы рычаг пришел в движение, шатун сдвинул с места колесо, оно провернулось раз, другой и начало вращаться, поблескивая толстыми спицами. Послышался влажный вздох и шум льющейся воды.

– Одного щелчка достаточно, чтобы накачать двадцать литров, – пояснил Эль Гарро. – Десять щелчков обеспечивают наше жилище водой на целый день.

– Ничего себе… – растерянно сказал Олег, глядя на удивительное устройство. Впрочем, оно больше всего напоминало не механизм, а некий… некий арт-объект! Нечто подобное, но не имевшее никакого практического применения, Сотников видел на инсталляции голландского художника Тео Янсена, автора «кинетических скульптур».

– Этот насос создал эрре Осс, великий механик и математик, – с благоговением в голосе произнес Эль Гарро. – Это его первое творение, первый успешный эксперимент, подтверждающий теорию «резонансной механики».

– А он… где?

– Умер, – коротко ответил капитан. – Умер на моих руках в этом самом доме двенадцать лет назад.

Олег хотел спросить о том, что еще создал эрре Осс, но капитан продолжил:

– Он умер от старости. Ему было больше ста лет. Сам он говорил, что еще помнил то время, когда мир был нормальным, благополучным и счастливым.

– Это он построил дирижабль? – ввернул вопрос Сотников.

– И дирижабль, и этот дом, и все, что ты в нем видишь, – печально ответил Эль Гарро. – Я был его учеником и помощником.

– А как вы вообще сюда попали? И как я… сюда попал?

– Это долгий разговор. – Капитан натянул перчатки. – Пойдем, амиго, у нас еще куча дел. Про систему управления «Сияющим ангелом» я расскажу тебе как-нибудь потом. Собственно, главное ты видел – все построено на резонансе и колебаниях. Это как с пустой тыквой, поставленной на камень. Ее можно сбить камнем, а можно – кнутом, который изогнется так, как тебе нужно, и ударит своим кончиком туда, куда нужно. Не понял?

Олег покачал головой.

– Ладно, – с досадой бросил Эль Гарро. – Поймешь потом.

Они вернулись обратно в холл. Олег рухнул в кресло – все же, несмотря на вино, чувствовал он себя откровенно неважно.

Эль Гарро остановился у узкого окна, заложил руки за спину и, не поворачиваясь, произнес:

– Ты попал сюда через Портал. Ты – проводник, амиго, и судя по величине Портала – весьма сильный.

«Значит, эта технология перемещения называется Портал, – подумал Олег. – Интересно, небось весь мир уже давно пользуется, а мы живем в России и, как обычно, ни хрена не знаем».

– То есть я могу попасть куда захочу? – на всякий случай уточнил он.

– Нет, – покачал головой Эль Гарро, продолжая смотреть в окно. – У каждого проводника есть свои локации, связанные между собой. Если ты откроешь Портал в Варшаве, то попадешь в окрестности Онтело, а если в Киеве – то в Ахтыбах. Это закон, как закон Ома, амиго. Кстати, меня очень интересуют твои возможности проводника…

– Но если я правильно понял, проводники могут открывать Порталы только в определенных местах. Зачем же вы привезли меня сюда? – удивился Олег. – Я же… выпал из… из Москвы там, в пустыне!

– Не в пустыне, а на Сухих пустошах, – назидательным тоном поправил его Эль Гарро.

– Какая разница! – нетерпеливо воскликнул Олег. – Зачем вы увезли меня?

– Во-первых, Долина Шепота – уникальное место, – немного помедлив, словно оценивая, стоит ли разглашать такую важную информацию, произнес Эль Гарро. – Отсюда можно открывать Порталы куда угодно. Это как бы транспортный узел, амиго. Если бы не горы и не грифоны, проводники со всего Центрума шли бы сюда, как паломники. Но попасть в Долину можно только по воздуху и только с помощью «Сияющего ангела», остальные летательные аппараты не имеют возможности перевалить через хребты. Это местный полюс недоступности, амиго. Так что считай, что тебе невероятно повезло. А теперь хватит пустых разговоров – пора приступать. Для начала подробно расскажи мне, что предшествовало открытию Портала.

Олег вспомнил целлюлитную Лику, смятое белье на постели, лужу рвоты на полу, головную боль – и скривился. Вспоминать все это не хотелось категорически.

– Ну? – нахмурился Эль Гарро.

Олег вздохнул и начал говорить…

* * *

Капитан хохотал минут пять, хлопал в ладоши, бил себя по коленям и даже пару раз икнул, пуча черные глаза. История с прекрасной незнакомкой, вдруг превратившейся в настоящую бабу-ягу, развеселила его до чрезвычайности.

– Амиго, ты же мужчина! – сказал он, отсмеявшись. – Еще великий Омар Хайям, да будет счастлива его вечность в раю, сказал:

Пей с достойным, который тебя не глупей.

Или пей с луноликой любимой своей.

Никому не рассказывай, сколько ты выпил.

Пей с умом. Пей с разбором. Умеренно пей.

– Вам легко говорить, – нахмурился Олег. – Можно подумать, все прямо такие праведники и трезвенники кругом. Да тот же ваш Хайям писал:

«Вино пить – грех». Подумай, не спеши!

Сам против жизни явно не греши.

В ад посылать из-за вина и женщин?

Тогда в раю, наверно, ни души.

– Амиго, ты меня приятно удивил! – воскликнул Эль Гарро. – Не часто встретишь знатоков восточной поэзии.

– Да каких там знатоков, – махнул рукой Сотников. – Просто один раз оформлял сауну на «Электрозаводской», и там на стене была чеканка, а на ней – этот стишок. Шабашка, но я там три дня возился – вот и выучил.

– Так ты художник! – обрадовался Эль Гарро. – Первый раз встречаю здесь художника. Впрочем, об этом потом. Давай перейдем к главному: попытайся открыть Портал. Еще раз вспомни – что ты чувствовал, о чем думал, что делал? Ну?

– Да ни о чем я не думал… – пожал плечами Сотников. – И не делал ничего. Проснулся… с бодуна. Ну, вырвало меня… вот.

– И открылся Портал?

– Нет. Это было потом. Пришла эта… Лика. Орала, я тоже что-то ей сказал… Спросил, где та, с которой… Ну, я же рассказывал!

Эль Гарро с трудом скрыл улыбку, кивнул.

– Потом я вроде упал на пол… Или я уже лежал на полу?

– Быть может, ты – эмоциональный проводник? Или все же мануальный? – задумчиво произнес Эль Гарро. – Давай, амиго, попробуй упасть здесь так же, как тогда.

– Да на фига? – закричал Олег. – Вы же сами сказали, что проводники могут открывать эти ваши Порталы только в определенных местах!

– И в результате определенных действий, – добавил Эль Гарро. – Амиго, не упорствуй, не заставляй меня совершать нехорошие поступки. Падай!

Осознавая весь идиотизм ситуации, Олег залез с ногами на кресло, свесился вниз и сполз на пол. Эль Гарро с горящими от нетерпения глазами смотрел на него.

Ничего не произошло.

– Ну… вот… – сказал Олег.

– Попробуй еще раз! – нетерпеливо приказал Эль Гарро.

– Да фигня это все! – Сотников поднялся на ноги. – Не знаю я, что там случилось… Может, это вовсе и не я сделал?

– Попробуй, амиго. – Голос Эль Гарро сделался вкрадчивым, глаза недобро блеснули, а рука легла на плоскую полированную коробку, висевшую на ремне.

– Да так можно пробовать хоть целый день! – заупрямился Олег. Ему не хотелось двигаться, зато очень хотелось еще вина.

Щелкнула крышка коробки, и Эль Гарро вытащил большой пистолет с тонким стволом. Пистолет был позолоченным, украшенным инкрустацией и имел весьма угрожающий вид. Сотников сразу вспомнил – такие он видел в старых черно-белых фильмах про революцию, назывались они «маузер», и ими пользовались самые главнее начальники красных и атаманы бандитских шаек.

– Стрелять будете? – сдавленно спросил он, снова забираясь на кресло. – Это не по законам этого… гостеприимства. Мы же вино пили вместе! У нас в России так не принято!

– Тут тебе не Россия, амиго, – сказал Эль Гарро, движением большого пальца взвел курок своего антикварного пистолета, хищно осклабился и указал стволом на пол. – Падай!

Олег послушно упал. Потом еще раз. И еще. Результат был точно такой же, как и в первый раз, – никакой.

– Может, достаточно? – поинтересовался Олег после десятого раза.

– Может быть… – Эль Гарро поправил стволом пистолета фуражку, нахмурился, убрал оружие в деревянную кобуру. – Значит, ты делал что-то еще. Думай!

– Я жрать хочу! – с вызовом сказал Сотников. – И выпить еще! Мне плохо.

– Всем плохо, амиго, – проворчал Эль Гарро. – Вот отвезу тебя обратно на Сухую пустошь, там пограничники тебя и напоят, и накормят.

– Может, договоримся? – Олег изобразил на лице гримасу, которую всегда делала Верка, когда ее останавливали гаишники.

– О чем? – усмехнулся Эль Гарро. – Мне от тебя нужен Портал. Тебе – еда и выпивка. Какие тут еще могут быть договоры?

– Вообще-то я хочу домой, – сказал Олег. – Мне тут порядком надоело.

– Тем более! – повысил голос Эль Гарро. – Делай Портал – и… и скоро ты будешь дома, амиго. Другого пути нет.

В этот момент где-то в глубине удивительно дома раздался тихий, но настойчивый звон колокольчика. Эль Гарро изменился в лице, словно вспомнил о чем-то чрезвычайно важном, не хватало только театрального жеста с хлопаньем себя по лбу.

– Что это? – спросил Сотников.

– Сиди здесь, – сухо произнес капитан, поднялся и вышел.

Олег нахохлился в кресле, как воробей, и прислушался. До его ушей долетел низкий невнятный голос Эль Гарро и чей-то еще, явно женский, высокий и звонкий. Слова капитана разобрать было сложно, а вот то, что говорила его визави, Сотников сумел разобрать, хотя и не до конца:

– …очередной приблудыш… мне надоело… скучно… к маме… да, прямо сейчас!.. делайте тут, что хотите…

Затем голоса стали глуше, словно говорившие перешли в другое помещение. Вскоре послышался звон металла, что-то разбилось, а потом Эль Гарро очень громко воскликнул:

– Ну хорошо, хорошо, чикитина!

И снова наступила тишина. Олегу надоело сидеть без движений, и он принялся осматриваться. Большое помещение, вырубленное, судя по всему, прямо в толще утеса, имело сводчатый потолок и три узких окна, за которыми теперь колыхался туман.

Стеклянные колбы, укрепленные на каменных стенах, то и дело вспыхивали и гасли. Подойдя к одной из них, Олег увидел, что внутри находится металлический стержень, по которому время от времени с легким треском пробегают голубые электрические разряды.

Протянув руку, он коснулся зеленоватой стенки колбы и тут же отдернул руку, получив весьма ощутимый удар током.

– Это искровой светильник. К нему лучше не прикасаться, – раздался у него за спиной женский голос. Олег быстро обернулся и увидел наверху лестницы, в дверном проеме, девушку.

Светильники вспыхнули. Где-то ударил гонг. Сотников открыл рот, чтобы что-то сказать, – и не смог, пораженный фантастической красотой незнакомки.

Высокая, стройная, она была одета, нет, неправильное слово, – облачена в темно-зеленое длинное платье с кружевной оторочкой по рукавам и вороту, поверх которого как влитой сидел кожаный жакет с золотыми пуговками. У девушки была точеная шея, темные волосы, струящиеся по лицу греческой богини, – и огромные синие глаза в обрамлении густых ресниц.

Олег вдруг словно бы взглянул на себя со стороны – всклокоченный, опухший, с помятым лицом человек, обряженный в хламиду из некрашеной холстины. Клоун, бомж, недотепа. Лох.

Стыд и позор.

Девушка улыбнулась чуть снисходительно и в то же время без презрения, легко повернулась и ушла. Олег некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь, потом очнулся – и не понял, что с ним происходит. Перед глазами стояло лицо девушки – синие глаза, полуулыбка, абрис скул, черный локон на виске. Где-то внутри, там, где, видимо, и находится никем никогда не виденная душа, сладко заныло.

Такого с Сотниковым, пожалуй, не было никогда в жизни – ни в юности, ни с Веркой, ни с теми несколькими случайными девицами, что встречались ему и становились мимолетными любовницами уже после женитьбы. Там все было просто – симпатия плюс физиология. «Как у собачек», – подумал Олег. Был, правда, в жизни Сотникова один момент, связанный с влюбленностью, но вспоминать о нем он не любил и сейчас тоже не стал, тем более что все его мысли были заняты незнакомкой.

Плохо понимая, что делает, Олег двинулся к лестнице. У него не было никакого плана действий – просто он хотел снова увидеть девушку, удостовериться, что она не почудилась, не пригрезилась ему.

Но едва он занес ногу над первой ступенькой, как дверь наверху снова распахнулась, и на пороге появился Эль Гарро.

– Амиго, поскучай тут в одиночестве, – сказал он будничным тоном, так, словно пятнадцать минут назад не угрожал Сотникову пистолетом. – Часа через три я вернусь. Кухня вот за той дверью. Туалетная комната рядом с кухней, еду найдешь в буфете. Мартыши помогут, если что. Я тебя запру, уж не обессудь.

– А кто… – начал было Олег, собираясь спросить о прекрасной незнакомке, но дверь со стуком захлопнулась, в замке проскрежетал ключ. Наступила тишина, а потом сверху сквозь камень стен и перекрытий донеслась знакомая уже «музыка» – дирижабль «Сияющий ангел» отправился в очередной рейс, унося прочь из скального дома Эль Гарро и незнакомую девушку.

Глава шестая

Поезд приходит строго по расписанию, разгоняя утренний туман, опустившийся на Тангол. Паровоз, шипя и грохоча шатунами, тяжело вкатывается на вокзал, увлекая за собой десяток броневагонов и платформ с грузами. Машинист дает три коротких гудка, и на перроне начинается броуновское движение пассажиров, торопящихся занять очередь на посадку.

Промокшие, продрогшие, заспанные, мы топчемся у пятого от головы поезда вагона, и тупые рыла пулеметов равнодушно смотрят на нас сверху черными зрачками стволов.

Вместе с нами в этот вагон нацелились и хеленгарцы. Они давно оттеснили бы меня и Костыля от двери, но их останавливают наши мрачные физиономии, а еще больше – оружие, пусть и опечатанное. Время идет, паровой станционный кран-погрузчик, плюясь дымом из толстой трубы, машет стрелой над составом, снимая с платформ ящики и увязанные в штабеля стальные заготовки. Пока разгрузка не закончится, посадки пассажиров не будет – это закон, а законы паровозники выполняют неукоснительно. «Наша служба и опасна, и трудна», как-то так.

Наконец овальная, украшенная заклепками дверь броневагона, находящаяся на высоте человеческого роста, распахивается. На пороге монументально застывает кондуктор в железнодорожной форменке. Это молодой парень с несколько оплывшим лицом и щегольскими усиками над оттопыренной верхней губой. Он разглядывает нас, словно исследователь – колонию простейших в чашке Петри, потом лениво цедит:

– Одиннадцать мест до Марине.

Хеленгарцы взволнованно гомонят – их десять человек да нас двое.

– Уважаемый, – Костыль смотрит на кондуктора снизу вверх, – возьми всех. Я заплачу.

– Не положено, – качает головой парень.

Хеленгарцы разражаются криками. Я плохо понимаю их каркающее наречие, хотя оно и похоже на клондальский. Кажется, речь идет о том, чтобы мы подчинились демократическому правилу «кого больше – тот и прав» и остались, уступив им место.

– Хрен вам! – веско сообщает хеленгарцам Костыль. Это, разумеется, мой вольный перевод на русский, дословно он сказал что-то вроде: «Тот, кто слишком широко открывает рот, может вывихнуть челюсть».

Кондуктор хмыкает, подмигивает Костылю:

– Однако, умеешь. Ладно, посажу одного на грузовое место, инструкция это допускает. Лезьте.

– Демократия – великая штука, – сообщает без тени улыбки Костыль хеленгарцам.

Кондуктор ногой спихивает железную лестницу со скобами. Я облегченно выдыхаю – часто паровозники используют веревочные лесенки, а у меня с ними напряженные отношения – я все время промахиваюсь ногами мимо выбленок.

В вагоне кондуктор берет с нас плату, кивает на оружие.

– В ящик!

Безропотно убираем стволы – закон суров, но дура лекс.

– Это тоже. – Он указывает на контейнер.

– Не имеем права, – говорит Костыль. – Это ручная кладь. Мы – курьеры.

– В ящик, – настаивает кондуктор.

– Там печать Соляной, – вмешиваюсь я в разговор. – Все уже проверено. У нас тоже инструкция.

– Ладно, – соглашается кондуктор. – Но пишите расписку, что вся ответственность на вас.

В этом – вся суть паровозников. Они обязательно подстрахуются, обезопасят себя, подстелют соломки и переведут стрелки, чтобы в случае чего получить с вас компенсацию. Поэтому скорее всего и процветают.

С контрабандистами у них вроде бы официально дел нет, но на самом деле ведут железнодорожники себя как та девочка из стихотворения моего любимого Киплинга:

Если встретишь ты солдат, королевских слуг,

Что ни скажут – примечай, отвечай не вдруг.

Пусть милашкой назовут, ласке их не верь,

Не сболтни, где кто бывал или где теперь!

Два десятка пони

Сквозь туман и мрак,

Курево – клерку,

Пастору – коньяк.

Ни о чем не спросишь –

Не солгут в ответ.

Глазки в стену, крошка,

А не джентльменам вслед!

Вот так они и делают: «Я – не я, и лошадь не моя». За что и получают «куколку французскую небесной красоты», которая «в валансьенском чепчике». А погранцы остаются с носом.

Наконец все формальности улажены. Хеленгарцы, у которых нет ни оружия, ни особой поклажи, только тощие дорожные мешки, давно уже расселись по своим местам и дают храпака. Кондуктор высовывает через бойницу в запертой бронедвери шестик с желтым кружком на конце – знак того, что его вагон готов к отправлению.

Мы садимся на свои места в крохотной каморке с краю. Окон тут нет, вместо них – металлическая стенка с вентиляционными прорезями, за которой находится внешний коридор. Там располагаются дежурные стрелки из числа поездной бригады. Западный Сурган – неспокойное место, местные горцы имеют клондальские корни и уже много лет ведут ползучую партизанскую войну за отделение от Сургана и присоединение к метрополии. Нападения на поезда на этом маршруте случаются чаще, чем где-либо – ну, за исключением Аламеи, само собой. В общем, тут ухо нужно держать востро. Впрочем, в последние несколько лет сурганцы поприжали инсургентов, на железке стало потише, однако все равно до полного умиротворения этих земель еще далеко. «Трансвааль, страна моя, ты весь горишь в огне».

– Спать будем по очереди, – объявляет Костыль не терпящим возражений тоном. – Ты первый, я дежурю.

Со стороны паровоза раздается долгий гудок, вагон дергается и начинает набирать ход.

– На фига? – спрашиваю больше из упрямства, потому что уже привык – мой напарник все равно настоит на своем. – Мы же в поезде.

– Ты разве еще не понял? – Костыль смотрит на меня, как на приготовишку. – Ставки слишком высоки, так что возможны любые неожиданности. Все, спи, к обеду разбужу.

* * *

Ездить в броневагонах – то еще удовольствие. Сиденья узкие, жесткие, все скрипит, гремит, лампочка под потолком, забранная сеткой, не гаснет ни днем, ни ночью. Пахнет железом, порохом и гарью. Спать в таких условиях подобно пытке, но еще хуже бодрствовать – сидишь и тупо пялишься на крашенную зеленой краской перегородку или такую же унылую дверцу, ну или на своего попутчика. Собственно, именно от попутчика и зависит, получится скрасить дорогу или нет. Можно поиграть в кости, в карты, в «две палочки», сурганскую народную игру, чем-то похожую на настольные городки. Можно, в конце концов, просто поболтать «за жизнь», но Костыль в этом плане оказывается никчемным спутником. Он или спит, или сидит и молча смотрит перед собой. Робот Вертер какой-то.

Мы едем весь день, ужинаем, запивая тушенку и сухари кипятком, останавливаемся на каких-то промежуточных станциях. Наступает ночь, поезд продолжает свой забег на север. Ничего не происходит. Оно и к лучшему, конечно, но вынужденное безделье доводит меня до бешенства. Черт побери, если бы я знал, что все так обернется, взял бы с собой пару книг с Земли. Это, конечно, лишний груз, но зато было бы не так скучно.

В полночь Костыль коротко сообщает, что сейчас моя очередь дежурить, и засыпает. От нечего делать я пытаюсь вспомнить какие-нибудь песни или стихи про поезда, паровозы и железную дорогу.

На ум приходит гленмиллеровский «Поезд на Чатаннугу»:

Эй, друг, постой,

Здесь этот поезд на Чатаннугу?

Здесь! Здесь! Путь номер пять.

Друг, дай тебя мне обнять.

Мне по плечу

Поезд на Чатаннугу.

Есть на билет –

И сверху пара монет.

Из Пенсильвании ты отбыл где-то в три сорок пять,

В Балтиморе ты успел журнал дочитать,

Блюда в ресторане,

Пик твоих мечтаний –

Ветчина с яйцом, что ел ты в Керолайне.

Свистнет пару раз перед границей свисток,

Виски выпил, и Теннесси уже недалек.

Уголь весь заправить,

Чтобы ход не сбавить,

У-у… И в Чатаннуге ты, дружок!

Дальше я не помню, но память зачем-то выталкивает из глубин бессмысленную информацию о том, что американский городок Чатаннуга – побратим Нижнего Тагила.

А потом я вспоминаю тяжелое, жуткое стихотворение Смелякова «Паровозное кладбище»:

Кладбище паровозов.

Ржавые корпуса.

Трубы полны забвенья,

свинчены голоса.

Словно распад сознанья –

полосы и круги.

Грозные топки смерти.

Мертвые рычаги.

Градусники разбиты:

циферки да стекло –

мертвым не нужно мерить,

есть ли у них тепло.

Мертвым не нужно зренья –

выкрошены глаза.

Время вам подарило

вечные тормоза.

Меня буквально передергивает от этих чугунных слов; от них веет могилой, смертельной одурью, чем-то нечеловеческим, громоздким и тяжеловесным, как Вторая мировая война:

Больше не раскалятся

ваши колосники.

Мамонты пятилеток

сбили свои клыки.

Эти дворцы металла

строил союз труда:

слесари и шахтеры,

села и города.

Шапку сними, товарищ.

Вот они, дни войны.

Ржавчина на железе,

щеки твои бледны.

Произносить не надо

ни одного из слов.

Ненависть молча зреет,

молча цветет любовь.

Тут ведь одно железо.

Пусть оно учит всех.

Медленно и спокойно

падает первый снег…

…В районе четырех утра бужу Костыля, приваливаюсь к трясущейся перегородке и закрываю глаза. Мне кажется, что уснуть не удастся, но почти сразу я погружаюсь в сон, неожиданно крепкий, но тяжкий, как будто я болен.

* * *

В местечко Тусгол мы прибываем на рассвете. Я просыпаюсь от резкого толчка и тишины. Перестали стучать колеса, исчез выматывающий душу скрип. Только где-то в голове поезда слышится слитное шипение, словно все змеи мира разом приползли сюда, чтобы высказать обиду мирозданию за свою безногую жизнь.

По коридору, грохоча подкованными башмаками, быстро идет кондуктор, сменщик того ленивого парня, что сажал нас в Танголе. Лязгает дверца, в проем бьет свет фонаря.

– Господа, ваш путь завершен. Пройдите, пожалуйста, на платформу, вас ожидают. У меня приказ высадить вас здесь.

– А точно нас? – бормочу я спросонок, потирая ладонью ухо. – Это, наверное, ошибка…

– Абсолютно точно, – говорит кондуктор.

Он немолод, у него пушистые седые усы и аккуратная борода. Из-под форменной железнодорожной фуражки на нас смотрят внимательные и чуть усталые глаза. Чем-то он напоминает этакого «доброго фатера», отца семейства, любителя выпить пару-другую кружек пива и заесть все это тушеной капустой с сосисками. Единственное, что портит образ, – толстый ствол пистолета-пулемета, торчащий из-под руки с фонарем. В замкнутом пространстве блиндированного вагона такая «машинка» – страшное оружие, способная нафаршировать свинцом любого со скоростью семьсот выстрелов в минуту. «Тра-та-та! – говорит пулеметчик. Тра-та-та! – говорит пулемет».

– Все, конечная. – Костыль поднимается, нахлобучивает кепи. – Пошли.

Я огрызаюсь:

– А то сам не разберусь.

Кондуктор недовольно сдвигает брови. Он и вправду «добрый фатер» – не любит, когда при нем ссорятся, и в другой ситуации обязательно сделал бы замечание, но сейчас его дело – сторона, и он просто ждет, когда мы покинем вагон. В сущности, железнодорожникам на нас наплевать, они просто выполняют порученное задание, за которое хорошо заплачено.

На платформе мы попадем в лапы сурганцев, те закуют нас в наручники – у «Вайбера» очень хорошие «браслеты», широкие, никелированные, с двойными замками – и повезут назад, в Тангол. Там нас будут допрашивать с пристрастием – бить каучуковыми грушами по почкам, пропускать через нас ток, прижигать соски раскаленным железом и не давать спать по нескольку суток. Причем даже если мы все расскажем в самый первый день, допросы все равно продлятся не меньше недели – в «Вайбере» считают, что человек говорит правду только после того, как начинает мочиться кровью и седеть. Не сидеть, а именно седеть. Я видел человека, прошедшего через застенки «Вайбера». Ему было двадцать пять лет, а на голове у него все волосы были белыми, отсутствовал левый глаз, и еще он заговаривался. Однажды ночью этот человек отошел подальше от лагеря контры, взял гранту Ф-1, зажал ее под мышкой слева и выдернул чеку…

Костыль выходит первым. Кондуктор отходит в сторону, чтобы пропустить нас. Я поспешно покидаю купе, спотыкаюсь на пороге, повисаю на плече Костыля и шепчу ему в ухо:

– Надо валить!

– Свалил один такой, – ворчит Костыль. – Поздняк метаться.

Он прав – без оружия справиться с «добрым фатером» в узком коридоре нереально, мы же не ниндзя. Да даже если бы и удалось уложить кондуктора без шума и пыли, покинуть вагон и уйти от железки, что дальше? Это станция – узловая, здесь полным-полно железнодорожников, погранцов, сурганской полиции. Они мгновенно перекроют все вокруг и «выполнят» нас на раз-два-три.

Я все понимаю – но очень не хочу в «Вайбер». Вот просто очень. И поэтому начинаю хрипеть и съезжаю по железной крашеной стене коридора на пол. Однажды, еще в той, старой жизни, я изображал приступ эпилепсии – нужно было срочно загреметь в санчасть. Симптомы мне подсказала знакомая медсестренка. Выучил я их наизусть.

Бьюсь башкой о стенку, дергаю ногами, словно чечеточник. Только бы Костыль догнал, что к чему! Только бы не бросился оказывать первую помощь!

Напарник, впрочем, сразу вкуривает и растерянно смотрит на кондуктора, разведя руки в стороны.

– Что с ним? – спокойно спрашивает кондуктор, топорща усы.

– Не… не знаю, – изо всех сил изображая тупицу, говорит Костыль. – Помогите, он же… он сейчас, кажется, задохнется!

Я исправно «задыхаюсь», хватаюсь обеими руками за шею, выталкиваю изо рта язык, закатываю глаза.

– Ну-ка хватит! – рявкает кондуктор на весь вагон, наклоняется, могучей лапищей собирает в горсть хэбэшку у меня на груди и тянет вверх. – Вставай, болезный!

Звук глухого удара – и туша кондуктора валится на меня, припечатав к полу.

– Вставай, быстро! – зло шепчет Костыль. Я с трудом выворачиваюсь из-под обмякшего тела кондуктора, вижу в руках напарника контейнер. Значит, это им Костыль отоварил усатого. Что ж, разумно, весит контейнер подходяще. Все, теперь нужно линять.

Выскочив в узкий тамбур, останавливаемся. Я осторожно выглядываю наружу. Так и есть – стоят, метрах в десяти, семь или восемь человек. Один в черном, это явно железнодорожник, рядом с ним пограничник в камуфле, остальные одеты, что называется, «по гражданке».

Главное сейчас – не суетиться, это всегда вызывает подозрение. Как говорят сами гаишники: «Если ты нарушаешь правила, делай это уверенно». Развернувшись, спиной вперед спускаюсь по лесенке, сразу ныряю под вагон, выставляю руки.

– Давай!

Сверху валится контейнер, следом вниз летит Костыль. Вроде мы начали понимать друг друга. Это хорошо.

На карачках пробираемся между колесами. Только тут до наших встречающих доходит, что птички покинули клетку. Слышатся топот, крики.

– Рвем к воде! – командует Костыль. – Быстрее!

К воде – это значит на берег. Тусгол стоит на Долгом озере, это рыбачий поселок. Пространство между железкой и берегом хаотично застроено домами, лодочными сараями, складами и огороженными высокими заборами мастерскими, где чинят паровые машины рыбацких баркасов. Перед нами настоящий лабиринт из проулков, кривых улочек, переходов между дворами и пирсами. Я никогда в жизни не бывал здесь, и Костыль, видимо, тоже. Мы с ходу запутываемся в мешанине из глухих каменных стен, заборов и живых изгородей. Времени у нас совсем мало, фактически его и вовсе нет – на станции уже подняли тревогу, нас ловят и пограничники, и железнодорожники, и наверняка местные в надежде получить награду. Это общая практика для всего Центрума. Даже в Южном Джавале тех, кого ищут погранцы и паровозники, выдают без лишних вопросов – это и прибыльно, и меньше геморроя.

– Давай напрямик! – хрипит Костыль и, не дожидаясь ответа, по-пожарному сигает через двухметровый забор. Мне ничего не остается, как последовать за ним, отчаянно матерясь в душе. Послал же черт напарничка!

Двор, завешенный сетями, женщина, стирающая белье в широком корыте, оскаленная морда собаки, грядки, засаженные кустами с фиолетовыми плодами, – все это смешивается воедино. По ушам бьет отрывистый лай, но пес понапрасну дерет глотку – мы уже в следующем дворе, мчимся через другие грядки, до смерти напугав старушку с котом на коленях, отдыхающую в кресле-качалке. И опять забор, и вновь испуганные крики и собачий лай… «Гарун бежал быстрее лани, быстрее зайца от орла».

Перепрыгнув не помню уже какую по счету изгородь, Костыль неожиданно орет:

– Осторожно, тут обрыв!

Я буквально зависаю наверху забора, смотрю вниз. Вот оно, море… Точнее, озеро, Долгое озеро. Бескрайняя водная гладь, от которой нас отделяет крутой склон, поросший кустами. Внизу – несколько построек, развешенные для просушки на высоких жердях сети и полоска глинистого берега. Мы на самой окраине поселка, справа видны причалы, у которых качаются баркасы и лодки.

– Вниз! – командует Костыль и первым ухает в заросли. Я бросаю ему контейнер и сигаю следом. Трещат ветки, листья хлещут по лицу.

– Туда! – указывает вдоль берега Костыль.

Собачий лай отдаляется. Судя по всему, погоня отстала, сбилась со следа, но это ненадолго. Очень скоро преследователи разберутся, что к чему. Наши шансы на спасение тают с каждой секундой.

Пробежав мимо длинного дощатого сарая, мы оказываемся у самой воды. Людей не видно. На отмели лежит полузатопленная баржа с проломленным днищем. К ней привязаны несколько лодок. Пахнет гниющими водорослями, рыбой и смолой. Костыль заходит в воду, погружается по пояс, потом – по грудь. Добравшись до лодок, он машет мне рукой.

– Сюда!

Я иду следом, ощупывая ногами каменистое дно. Вода холодная, мутная. Меня охватывает чувство безысходности – на что надеется Костыль, забравшись на лодку? Конечно, высокий борт баржи прикрывает нас от нежелательных взглядов, но что дальше?

Словно подслушав мои мысли, Костыль коротко бросает:

– Будем уходить по воде.

Он уже отвязал лодку, на дне которой в набравшейся воде лежат весла. Я кладу на нос посудины контейнер, переваливаюсь через низкий борт. Костыль уже разобрал весла и гребет, глубоко погружая лопасти. С меня потоками течет вода. Погони все еще не видно.

Кажется, нам впервые за последние дни повезло…

* * *

Костыль гребет, упираясь ногами в скамью. Кажется, по-морскому она называется «банка». Я вычерпываю воду мятым ведром. Это ведро – наше спасение, без него лодка уже пошла бы ко дну. Ветра практически нет, волны, соответственно, тоже, так что двигаемся мы довольно бодро. Долгое озеро в этом месте довольное широкое, километров сорок, так что плыть нам еще долго. Если погранцы или агенты «Вайбера» догадаются, что мы ушли по воде, и снарядят погоню, какой-нибудь паровой катер или парусник, догонят они нас легко и быстро. Нам можно надеяться только на удачу. Впрочем, когда в Центруме я опирался на что-то более весомое? «Ваше благородие госпожа Удача. Для кого ты добрая, для кого иначе…»

Время от времени я бросаю взгляд за корму на полоску восточного берега. Пока, тьфу-тьфу-тьфу, вроде все идет как надо – преследователей не видно. «Нас не догонят».

Солнце медленно опускается к горизонту на западе. Там пока – вода, одна вода и ничего, кроме воды. Судя по всему, озеро мы пересечем уже глубокой ночью, а то и к утру. Нужно постараться продвинуться засветло как можно дальше – сейчас мы ориентируемся по солнцу, а в темноте можно отклониться от направления и угрести черт-те знает куда.

Костыль бросает весла.

– Гонец, давай, смена.

Он встает, перебирается на мое место, берет ведро и начинает с ожесточением вычерпывать воду. Ведро с жестяным стуком бьет о дно лодки.

Я гребу, стараясь не думать о том, что происходит сейчас на восточном берегу, где, должно быть, суетятся погранцы, железнодорожники и сурганцы. Мысль иногда бывает материальной, подумаешь о какой-нибудь гадости – она и сбудется.

– Слышь, – Костыль на мгновение останавливается, поворачивает ко мне потное, злое лицо, – когда доплывем – пойдем на север. Там горы. Спрячемся.

– На фига, нам же контракт надо выполнить.

– Вот именно.

– Но как?

– Каком кверху. Проводника будем искать. У горцев разный народ отирается, они с погранцами не дружат. Греби давай!

Я гребу, стараясь подальше выносить весла и работая всем телом. Ладони уже ноют, скоро на них появятся мозоли. Потом они лопнут и будут кровоточить. Последний раз я сидел на веслах лет десять назад, да и то во время лодочной прогулки в Парке культуры и отдыха имени, ясное дело, Максима Горького. Видать, любил человек погулять – в России почти в каждом городе есть парк в его честь.

– Тихо! – вскидывается Костыль и замирает, подняв ведро. – Не плещи!

Я опускаю весла в воду, прислушиваюсь. С северо-востока приходит тихий, но отчетливый звук – ритмичное постукивание, словно кто-то быстро-быстро колотит костяшками пальцев по пустой бочке.

– Что это?

– Паровая машина! – Костыль матерится, сплевывает за борт. – Греби давай, что расселся?!

Я налегаю на весла. Замах, погружение, гребок, снова замах… Солнце опустилось к самой воде и медленно наливается багрянцем. С юга наползают длинные серые облака, похожие на морских рыбин. Чешуя их краснеет, хвосты наливаются тревожной синевой.

– Ветер будет, – говорит Костыль. – Греби сильнее!

Я молчу. И так ясно, что тут не до филонства, подгонять меня не нужно, но Костыль не может не ворчать, не командовать – такой он человек.

Стук паровой машины теперь слышен отчетливо. Что-то приближается с севера, и явно по наши души. Черт, если нас накроют посреди озера, то даже SOS послать не получится – нечем и некому. В принципе погранцы, если это они, могут и не брать нас живьем. С точки зрения их закона мы – преступники, чья вина доказана. Суд не требуется. Очередь из пулемета или просто пара выстрелов из винтовки – и «ку-ку, Гриня».

Если же нас догоняют сурганцы, расклад тоже известен – никелированные браслеты, этап в Тангол и опять же застенки «Вайбера». Непроизвольно ухмыляюсь.

– Что, анекдот вспомнил? – хмурится Костыль.

– Ага… про двух обезьян, которые не знали, куда податься – то ли к умным, то ли к красивым.

– И чего? – недоверчиво смотрит на меня Костыль. С чувством юмора у него туго.

– Разорвались на хрен. Напополам.

– Смешно, – кивает Костыль и берется за ведро.

Когда солнце до половины погружается в озеро, вызолотив слепящую дорожку, мы меняемся местами. Я заматываю кровоточащие ладони бинтом – у меня всегда с собой армейский индивидуальный пакет – и замечаю, что воды в лодке стало заметно больше, хотя Костыль трудился вовсю.

– Тут это… – Я киваю себе под ноги. – Протекаем.

– Я в курсе, – кивает Костыль. – Черпай!

Пресловутого зеленого луча мы не видим – солнце проваливается за тонкую линию на западе, и сразу наплывают сумерки. Стук паровой машины по-прежнему преследует нас, но ни катера, ни корабля все еще не видно. Видимо, над водой звук разносится гораздо дальше, чем на суше.

Небо затягивает облаками. Закат догорает, вся восточная сторона уже тонет в чернильной тьме, но звезд нет.

– Берег! – хрипит Костыль, тыча грязным пальцем прямо по носу лодки. – Теперь главное – успеть!

Я тоже вижу узкую черную полоску там, где закатилось солнце. Похоже, наш безумный план с побегом все же сработал, и мы натянули всей этой шобле нос на затылок.

Между тем проклятый стук становится еще громче, мало того, я ясно слышу, что нас преследуют два судна. Слышу, а спустя несколько минут вижу за кормой в сгустившихся сумерках желтые огни. «Вдруг вдали у реки заблестели штыки – это белогвардейские цепи».

* * *

Луч прожектора шарит по воде, как будто материализованный взгляд циклопа.

– Это не катера, – шепчет Костыль. – Это «Левиафан» и «Тифон».

– Это что еще за хрень?

– Пограничные бронеходы, построены на сурганских верфях. Гадство, вот ведь непруха! – Костыль со злостью бьет кулаком по борту лодки, бьет с такой силой, что наша посудина начинает качаться.

Лодку тем временем затапливает почти наполовину. Я смотрю на темную воду, в которую погружены мои ноги, потом на такую же темную воду за бортом, затем на почти уже неразличимый берег, и мне приходит на ум безумная идея.

– Раздевайся! – коротко приказываю я Костылю. Все, пришла моя очередь командовать.

– На кой? – спрашивает он. – Вплавь они нас в два счета догонят…

– Они нас убьют. – Я стягиваю куртку, рубашку, футболку, расстегиваю штаны. – Вспомни, что случилось с Бекой и Пономарем. Мы им не нужны живыми. Нет тела – нет дела. Да быстрее ты!

– Я не понял… – Даже в сумерках видно, как лицо Костыля вытягивается от удивления. – Мы не сможем…

– Все мы сможем! Снимай одежду!

Прожектор шарит уже совсем рядом с нами. Второй бронеход идет чуть мористее и подсвечивает своему собрату курс. Костыль торопливо сдирает с себя одежду. Я тем временем мастерю на банке из ведра, куртки и прочих шмоток некий куль, отдаленно напоминающий согнутую человеческую фигуру. Кричу Костылю:

– Делай, как я!

Он наконец понимает, о чем идет речь, и тоже мастерит куклу. Получается плохо, одежды слишком мало, остается только надеяться, что погранцы не станут долго разбираться и лупанут по лодке сразу.

– Фуфло, ой, фуфло! – презрительно бросает Костыль, оглядывая наших двойников. – Фальшак!

– В воду! Только руками не маши. – Я переваливаюсь через борт и погружаюсь сразу по шею. От холода у меня заходится сердце. Да уж, как говорится, водичка – не месяц май, хотя на самом деле уже давно лето. Рядом тихо, без плеска, уходит под воду Костыль. На поверхности остается только контейнер. Мгновение спустя Костыль выныривает. Луч прожектора слепит мне глаза.

– Поплыли! – сиплю я перехваченным горлом и отпускаю борт лодки.

Мир сразу становится невероятно огромным, а озеро – бескрайним. Замечаю в западной стороне неба последние отблески заката и плыву, стараясь не потерять их из виду. Когда на небе нет звезд, в воде ориентироваться очень тяжело, а точнее, попросту невозможно.

Плаваю я, честно говоря, средне – не быстро, не далеко и безо всякого стиля, поскольку помесь брасса с «по-собачьи» стилем назвать нельзя. Костыля я не вижу, мне сейчас не до него. Гадаю, сколько тут до берега – темнота скрадывает расстояние, но по-любому выходит, что никак не меньше трех километров.

Темный силуэт лодки, над которым чуть возвышаются куклы, постепенно отдаляется. Прожектор уже дважды почти зацепил ее, но пока погранцы еще в неведении, что уже догнали беглецов.

Переворачиваюсь на спину, отдыхаю. В этот момент желтый луч наконец выхватывает лодку из тьмы и сразу останавливается, держа ее в пятне света. Слышится звон рынды – видимо, это какая-то команда или сигнал.

– Если они сейчас спустят вельбот – нам пиндык, – вдруг раздается совсем рядом спокойный голос Костыля. – Ты быстрее можешь?

– Нет. – Я зачем-то отрицательно мотаю головой, хотя он все равно меня не видит. – Плыви один, я потом.

– Козел! – рычит Костыль и подплывает ко мне. Контейнер он транспортирует одной рукой. – Хватайся за плечо и греби ногами, только без брызг. Давай!

– Если каждому давать… – бормочу я, стиснув его скользкое костлявое плечо.

Духх! – глухо рявкает пушка монитора, и над водой прокатывается тягучий вой, похожий на пение валторны:

– У-у-у-у…

Столб белой воды с шипением и плеском встает совсем рядом с лодкой. Мы ощущаем динамический удар, к счастью, не сильный. От лодки нас отделяет метров тридцать.

И снова:

– Духх! У-у-у-у…

И снова мимо.

– Уроды косоглазые, – отплевываясь, комментирует Костыль и тут же срывается на меня: – Ты будешь грести, падла?!

– Да гребу я…

– Рукой помогай!

Третий выстрел поднимает нос лодки, корма уходит под воду, и тут же раздается дробное: «Та-та-та-та!» Лодка разлетается обломками, вода бурлит, словно там работает гигантский кипятильник.

– «Зушка», похоже, – комментирует Костыль и добавляет, обращаясь ко мне: – Не плещи, делай гребки под водой.

Молча отплевываюсь. Легко сказать: «Не плещи!», а попробуй тут не плескать, когда дышать уже нечем и силы на исходе!

С водой у меня напряженные отношения с самого детства. Как-то так получилось, что еще в первом классе, когда родители записали меня в бассейн, в группу для новичков, я на первом же занятии, делая «стрелку», захлебнулся, наглотался воды, а тренерша, вытащив меня, кашляющего и плачущего, на бортик, еще и наорала, заявив, что я «бестолочь» и «чудо в перьях».

На следующий день я закатил дома истерику, наотрез отказавшись идти «в этот дурацкий бассейн». С тех пор так и повелось – как только я видел воду, перед глазами вставало злое лицо тренерши, а в ушах звучало: «Бестолочь!» Годам к тринадцати я худо-бедно научился держаться на воде, но на этом все и закончилось. Как только я понимаю, что дно под ногами исчезает, меня охватывает панический ужас, а руки-ноги становятся буквально ватными.

Идея бросить лодку и уплыть от пограничников своим ходом, пришедшая мне, что называется, в состоянии аффекта, обернулась полным провалом. Если бы не Костыль, я бы уже утонул. Напарник оказался куда более искусным пловцом, однако и ему приходилось тяжело – по сути, он тащил к берегу и меня, и контейнер, рискуя в любой момент получить в затылок 23-миллиметровую пулю из «зушки», спаренной зенитной установки ЗУ-23, установленной на одном из бронекатеров.

Понятное дело, я рискую не меньше, но плохо это понимаю – сейчас все мои мысли сосредоточены на том, чтобы не отцепиться от Костыля, не выпустить его плечо. Воздуха в легких нет совсем, перед глазами плавают красные круги. Кажется, нашему заплыву не видно конца. И вот в тот момент, когда мною окончательно овладевает отчаяние, Костыль, отплевываясь, хрипит:

– Все… доплыли!

На берег я выползаю на четвереньках. Дно тут скользкое, словно из мыла, и все поросшее склизкими, неприятными на ощупь водными растениями.

– Что ты там копаешься?! – сквозь зубы цедит Костыль из темноты. – Они сейчас будут здесь!

Сквозь буханье сердца в ушах слышу стук паровой машины. Бронеходы где-то совсем рядом. Их экипажи не удовлетворились уничтожением лодки, а скорее всего поняли, что это была фальшивка. Мой «гениальный» план провалился.

Проклятый прожектор шарит вдоль берега. Луч его выхватывает из тьмы то деревья, то обрывистые склоны, то какие-то замшелые камни.

– Бежим! – Костыль подхватывает меня под локоть.

Кое-как я поднимаюсь на ноги, запинаюсь, падаю, снова встаю, ссаживаю большой палец правой ноги о выступающий из земли древесный корень, задушенно матерюсь. Черт, больно-то как!

Прожектор скользит по берегу над нашими головами. Раскатисто бьет «зушка», ее похожие на средних размеров огурцы пули с чавканьем вонзаются в глину в нескольких метрах от нас. Стараясь наступать на пятку, я со всех оставшихся сил бегу в ночь следом за Костылем. Мыслей в голове нет.

Ни-ка-ких.

Я просто очень хочу жить.

Часть третья

Status quo

Глава первая

Усевшись на ступеньку, Сотников горестно оперся подбородком на сложенные на коленях руки. Ему было невероятно тоскливо. Тоска поднялась из каких-то темных глубин души и затопила Олега полностью, как мутная илистая вода затапливает тонущий корабль.

Это была любовь. Однажды он уже переживал в жизни подобное, и тогда все закончилось вот такой же тоской. Девушка, в которую Олег был влюблен, оказалась самой странной, самой непонятной, удивительной и непостижимой женщиной на свете. Она любил ее, а она…

Она любила себя. Она любила свои волосы цвета пережженного сахара, любила, когда они ниспадали на ее точеные плечи густой, сверкающей всеми оттенками бронзы волной.

Любила свое лицо, его безупречный овал, бездонные и чарующие глаза, карие, как у надменных красавиц Древнего Востока, свои густые брови, длинные пушистые ресницы, чуть вздернутый, но в то же время могущий дать фору античным статуям нос, свои губы, чуть припухлые и оттого безумно желанные для каждого мужчины.

Она любила свое тело, длинные, ровные и стройные ноги, талию и плоский живот, линию спины и руки, в темноте похожие на колыхающиеся под водой морские травы.

Она любила себя…

Она любила загорать – загар придавал ее коже редкий миндальный оттенок, и она становилась похожа на мулатку, креолку или кого-то еще более экзотического.

Она любила солнце, небо, простор и волю и сама старалась жить, как чайка, – вольно и свободно. Она сама выбирала, когда ей взлететь и куда садиться, она могла парить над жизнью или вдруг камнем упасть на самое ее дно и предстать в совершенно ином, новом, иногда пугающем, а иногда – очаровывающем облике.

Она любила шумные тусовки и ночные бдения в кругу праздной публики, любила флирт и всем своим существом отдавалась ему, кокетничала и раздавала авансы направо и налево, а потом, вдруг устав, точно у нее закончился бензин, разом рвала, комкала и швыряла под ноги все только-только наметившиеся отношения.

Она любила читать. Порой, забравшись с ногами на громадный диван, она укутывала себя в шерстяной плед, пушистый, точно персидский кот, брала корзинку с яблоками и могла сутками напролет наслаждаться словокружевом эстетов или эстетикой словоблудов…

Она любила дождь и могла, услыхав далекий гром, вдруг все бросить и выбежать из дома на улицу. И стоя на каком-нибудь возвышении, тоненькая и хрупкая на фоне вспухающих из глубин неба темно-фиолетовых туч, просекаемых белыми, ледяными росчерками молний, она, запрокинув голову, следила за мощью нарождающейся стихии и сухими губами ловила первые тяжелые и холодные капли, а когда с небес вдруг падал ливень, вбивая в асфальт пыль и мусор, она хохотала, как сумасшедшая, размахивала руками, отплясывая какой-то дикий, языческий танец, похожий на бурление водного потока на перекате.

Она любила танцевать. На дискотеках, в ночных клубах, в ресторанах и просто в гостях она всегда ждала музыку, свою музыку, ту, которую она чувствовала, которая ей была нужна в этот момент, и если такая мелодия вдруг начинала звучать, она танцевала – словно пламя факела билось на ветру.

Она любила машины, любила ездить, водить и водила, как профессионал. Когда кто-то из ее многочисленных знакомых предлагал ей прокатиться или подвезти, она всегда интересовалась, на какой машине, и если это была мощная, современная и красивая машина, она соглашалась, но с одним условием – за рулем будет она. В противном случае – метро…

И вот, вжимая педаль газа в пол, она мчалась по ночному городу, вокруг мелькали фонари, огни фар, стражи порядка беспомощно размахивали жезлами и пропадали в зеркале заднего обзора, а она улыбалась и презрительно щурила свои огромные карие глаза, упиваясь возможностью подчинять себе пространство.

Она вообще любила презирать, ибо презрение давало ей силы для жизни, оно вдохновляло ее и поднимало над суетой обыденности и повседневности. Пусть ханжеская мораль взывает к любви, сильный человек – презирает слабых. Так считала она и так она делала.

Она любила ветер. Могла неожиданно выйти на балкон и стоять, вдыхая свежесть майской ночи, или тревожно вслушиваться в щедрые звуки августовского вечера, а ее лицо при этом ловило малейшие колебания воздуха, тончайшие струйки нарождающихся шквалов, ураганов, что потом, набрав силу и мощь, где-то на другом краю земли будут сметать города и деревни, ломать леса, поворачивать вспять реки…

Она любила выпить, но немного. Водка, вино, пиво – все, а кроме того, ром, ликеры, джин и виски, коньяк, бренди, текилу, саке и еще бог весть какие напитки, самые экстравагантные и экзотические. Она могла зимой, в мороз, прихлебывать из бутылки водку и дурашливо приговаривать: «Для сугреву, милые, для здоровья пользительно!», а могла в вечернем платье весь вечер сидеть с высоким фужером черного, как кипарисовая смола, вина каор и, раздувая ноздри, вдыхать редкостный букет, лишь изредка, только для того, чтобы не забыть вкус, делать маленький глоточек; пламя свечей отражалось в ее глазах, делая их бездонными…

Она любила мужчин, любила мужские разговоры и мужские забавы, ей нравились все типы, независимо от цвета волос, формы носа или телосложения. Иногда она выбирала себе в кавалеры двухметрового амбала с накачанными надбровными дугами, и бедняга млел от счастья, сдувая с нее пылинки. Или вдруг она появлялась на людях под ручку с затрапезного вида очкариком, лысоватым, узкоплечим, в мятых брюках с пузырями на коленках и в плетеных сандалиях, надетых поверх синих носков. Или вдруг ее видели в обществе строго одетого и подтянутого молодого человека, который мог быть кем угодно – и сотрудником охраны президента, и главой крупной финансовой структуры, и авторитетом из какой-нибудь преступной группировки.

А то еще говорили, что она, в рваных джинсах, в бандане и на роликах, тусовалась на Поклонной горе в обществе прыщавых пареньков в широких штанах, и они заглядывали ей в рот, буквально ловя каждое слово.

Она любила секс, и он был для нее не просто животным, физиологическим удовольствием от бездумного траханья, не священной коровой, для которой нужно создать все условия и молиться, как на идолище, не попыткой самовыражения, не инструментом для достижения своих целей и даже не образом жизни или частью образа жизни. Нет, она просто любила секс…

Она любила цветы, разные, от самых скромных до самых изысканных, она любила, когда ей дарили цветы, особенно незнакомые мужчины на улице. Но она и сама могла вдруг ни с того ни с сего подбежать на бульваре к грустной и одинокой девчушке, у которой на свидание не пришел парень, и запросто подарить ей букет в двадцать одну кроваво-красную махровую розу, за который Сотников час назад выложил половину своей месячной зарплаты.

Она любила быть любимой, любила, когда ее поклонники и почитатели ее красоты говорили ей о своих чувствах, когда они безумствовали, совершая ради нее самые отчаянные поступки, вплоть до дуэлей, причем дуэлей настоящих, на которых лилась кровь…

Она любила жизнь, жизнь во всем ее многообразии, во всех ее проявлениях, в ее непредсказуемости, в ее опасности, и сладкий вкус риска на ее губах мешался со вкусом горького разочарования, когда вдруг оказывалось, что что-то не вышло, не получилось. И тогда она вновь бросалась в омут жизни или взмывала к самым поднебесным пикам жизни, и, наслаждаясь ею, она наслаждалась собой.

Она много чего любила, но больше всего – себя. Она так и говорила: «Я – самое любимое, что есть у меня на земле!»

Она поиграла Сотниковым, как ребенок – игрушкой, а потом…

Потом она, обласканная всеми богами мира, вдруг вышла замуж за толстого, потного и лысого араба, сарделькообразный палец которого украшало кольцо-печатка из красного золота. Олег так и не понял, почему она улетела с ним в далекую, жаркую, пыльную и непонятную страну, став пятой женой этого ходячего портфеля с нефтяными акциями.

Теперь она жила в маленькой комнате за белой стеной из глины и ходила в черной чадре, виделась лишь с мужем, да и то раз в месяц.

Она написала Сотникову, что счастлива. Он так и не понял – почему? Тогда тоска чуть не погубила его, и если бы не Верка, наверное, жизнь Олега закончилась бы.

Сейчас в его душе та девушка и незнакомка, улетевшая с Эль Гарро, словно бы объединились в одно существо. Это было мучительно больно. Хотелось выть. Он бы, наверное, и завыл, но тут открылась одна из дверей, и в холл приковылял давешний чебурашка или как его там – Мушкетон?

– Вода. Горячо. Пить, – промяукал он, сверкая выпуклыми глазками.

– Да иди ты, – отмахнулся Олег.

– Иди. Иди! – обрадовался мартыш и коснулся мягкой лапкой руки Олега. – Пить.

Вздохнув, Сотников поднялся и пошел следом за мартышом. Кухня оказалась почти такой же просторной, как холл. Здесь было много мебели – шкафы вдоль стен, длинный стол посредине, величественный буфет, напоминающий средневековый замок, но удрученный Олег не стал разглядывать помещение. На столе он увидел стакан горячего чая и кусок белого хлеба. Рядом в стальной розетке стояло варенье. Этого было достаточно.

– Ну, спасибо… – Олег уселся на выгнутый из стального листа стул, покосился на застывшего рядом мартыша. – А сигаретки у тебя, часом, нет? Ну, сигареты? Курить! Пуф-пуф…

Он усиленно изображал процесс курения, глядя на явно ничего не понимающего зверька. Или все же не зверька? Судя по тому, что мартыш проковылял к буфету и принес оттуда длинную сосательную конфету, что-то он, безусловно, понимал.

– Спасибо, мутант… – раздраженно бросил Олег, кинул леденец на стол и отхлебнул из стакана. Чай оказался крепко заваренным, ароматным. Чуть полегчало, но тоска, возникшая в Сотникове после мимолетной встречи с девушкой, никуда не делась.

Вытащив из стакана ложечку, он заметил в стене рядом со столом небольшую дверцу с бронзовой отполированной ручкой в виде орлиной головы и потянул за нее. Раздался скрежещущий звук, что-то дзинькнуло, затрещало, и откинулся небольшой столик с прикрученным к нему механизмом: круглая площадка, заводная ручка сбоку, медный диск, а сверху – закрепленный на кронштейне шарик с иголкой, от которого в стену уходила кожаная труба.

Не раздумывая особо – мысли были заняты девушкой, – Сотников покрутил ручку. Щелкнуло, диск закрутился, шарик опустился на него, и откуда-то сверху, из-под потолка, сквозь шипение полилась песня, знакомая до боли:

…Если в дровяной сарай заглянешь ты тайком,

Бочоночки смоленые увидишь с коньяком –

Звать не надо никого, не затевай игру,

Прикрой их досками опять – их уберут к утру.

Двадцать пять лошадок рысью через мрак –

Водка для священника, для писца табак,

Письма для шпиона, шелк для леди тут…

Ты, детка, спи, покуда джентльмены не пройдут.

«Киплинг, «Песня контрабандистов», – машинально отметил про себя Олег. – У Эль Гарро есть патефон». Музыки не хотелось, и он отвернулся. За спиной началась какая-то возня, потом шипение затихло, и звонко щелкнул замок. Обернувшись, Сотников увидел мартыша, «выключившего» музыку.

– Хозяйственный… – пробормотал Олег.

Мартыш все так же стоял рядом в позе «чего изволите?». Чтобы хоть как-то отвлечься, Сотников попытался переключиться с девушки на мартышей. Почему они говорят? Обычная мартышка говорить не может, да и с приготовлением чая вряд ли справится. Хотя шимпанзе, наверное, сможет это сделать. Но лучше всего чай заваривает и подает, безусловно, прекрасная незнакомка в темно-зеленом платье. В голове Сотникова тут же возникла картинка: девушка, улыбаясь, идет к столу, за которым сидит Сотников, в руках у нее поднос, а на нем чайничек и две чашки. Вот она ставит поднос на стол, гибко наклоняется…

– Черт! – в отчаянии громко сказал Олег.

– Черт! – с готовностью мяукнул мартыш. – Чай! Пить.

– Да, да. – Сотников кивнул и снова попытался заставить себя думать об этих зверюшках.

Прихлебывая чай, он меланхолично крошил хлеб, катал из него шарики и закидывал в рот, разглядывая Мушкетона. В конечном итоге Олег пришел к мысли, что перед ним какой-то малоизвестный даже зрителям канала «Энимал планет» вид обезьян, которым с помощью специальной операции встроили речевой генератор. Ну, есть же сейчас интерактивные игрушки, отзывающиеся на человеческую речь и способные произносить не просто отдельные слова, а даже целые предложения!

От миллионера с золотым «маузером» – а в том, что Эль Гарро был именно миллионером и наверняка сумасшедшим, Олег не сомневался, – и не такого можно было ожидать.

Найдя наконец объяснение для феномена говорящих обезьянок, Сотников снова затосковал. Образ незнакомки раз за разом вставал перед глазами, а удивительно синие глаза заглядывали в самую душу. Он уже тысячу раз проговорил про себя все слова, которые сказала ему девушка, повертел их и так, и этак, пытаясь выжать из пары фраз некий скрытый смысл, послание, месседж, второй слой…

Как это часто бывало в минуты отчаяния, Сотников разговаривал сам с собой. Внутренний голос выступал в качестве оппонента. «Она просто предостерегла тебя от удара током. Обычная техника безопасности», – говорил он.

«Нет, я ей понравился. И вообще то, что она обратилась ко мне, говорит о том, что она – добрая и отзывчивая», – возражал Олег.

«Да это как с ребенком, сунувшимся к розетке», – упрямился внутренний голос.

«Конечно, и это только подтверждает то, что я сказал до этого».

«Вы не знакомы, с ее стороны все сказанное было простой вежливостью», – внутренний голос не собирался сдаваться.

«Она хорошо воспитана, у нее тонкий вкус, это сразу было видно», – настаивал Сотников.

«А ты подумал, на какие шиши она так одевается? – прозвучал в голове ехидный вопрос. – И вообще – кто она такая? Кем приходится этому усатому верзиле? Типичная любовница миллионера…»

– Заткнись! – закричал Олег, вскакивая.

Мартыш отскочил в сторону.

Любовница… От этой мысли Сотникову стало откровенно плохо. Конечно, любовница… Этот сумасшедший испанец с фарфоровыми зубами каждый день может касаться ее своими волосатыми лапами, обнимать, расстегивать на ней платье…

Заскрежетав зубами, Олег не заметил, что буквально мечется по кухне. Мартыш, присев в углу, внимательно следил за ним.

– Что смотришь?! – окрысился на него Олег. – Иди… в баню!

– Баня, – сказал мартыш. – Иди?

– Иди, иди! – крикнул Сотников и выскочил из кухни. У него тряслись руки. Ревность оказалась намного хуже тоски.

– Я его убью, – шептал Олег, шаря взглядом по стенам и дверям в холле. – Я его убью…

В этот момент мозг заработал с какой-то невероятной четкостью. Алгоритм действий был прост – нужно найти оружие, дождаться возвращения Эль Гарро и девушки, убить его, а ей предложить руку и сердце.

«Стоп! – снова вклинился в поток мыслей внутренний голос. – Это уже перебор. Вначале стоит поговорить с ней. Вдруг она его любит?»

Это был удар под дых, коварный и предательский. Сотников рухнул в кресло, закрыл глаза. Любит… Если это так, то, убив Эль Гарро, он сделает девушке очень плохо. Но зато больше усатый миллионер не сможет лапать ее. Да, именно так! Это будет мужской поступок, поступок настоящего рыцаря. Пусть сейчас на дворе двадцать первый век, но, по сути, ничего не изменилось со времен «Песни о Роланде», со времен «Тристана и Изольды». Мужчина должен бороться за свое счастье, бороться с оружием в руках.

– Оружие… – пробормотал Олег.

Поднявшись, он занялся осмотром тех комнат, двери в которые ему удалось открыть. В одной неожиданно обнаружилась мастерская – слесарный верстак с тисками, инструменты, даже небольшой сверлильный станочек в углу. Мартыш, таскавшийся следом, пискнул:

– Бум-бум.

– Сам знаю, – отрезал Сотников и направился в следующую комнату.

Это было крохотное помещение, каморка два на два метра, темная и мрачная. Открыв дверь, Олег увидел еще трех мартышей, сидевших на корточках у стены. Перед ними на полу лежали разноцветные камешки, кусочки стекла и металлические шарики. Увидев человека, мартыши как по команде уставились на него.

– Извините… – смущенно пробормотал Сотников и закрыл дверь. Он никак не мог понять, как ему вести себя с этими существами.

Толкнувшись в пару запертых дверей, Олег наконец нашел то, что искал. На стене в комнате, явно кабинете хозяина, висело оружие, много старинного оружия. Олег немного разбирался в нем, но почему-то сразу подумал, что это очень раритетные образцы из каких-то очень экзотических стран. По крайней мере в фильмах и на иллюстрациях в книгах он видел мечи, топоры, копья, кинжалы, шпаги, булавы, мог отличить шестопер от моргерштерна, но тут все его знания оказались бесполезными.

На сером полотне висели широкие клинки на длинных рукоятях, клювообразные топорики, четырехгранные вильцы с крюками по бокам, кинжалы с очень широкими лезвиями, изогнутые наподобие ложек, и другие жутковатые приспособления для убийства, порожденные извращенной фантазией неизвестных оружейников.

– Восток – дело тонкое, – сказал Сотников, разглядывая коллекцию, хотя не был уверен, что оружие на стене восточного происхождения. Особенно его смутила отделка. Рукояти и древки оружия были выполнены в едином, но совершенно незнакомом стиле – маленькие фигурки людей и животных, отлитые из золота, серебра, меди, железа, сплетались в причудливые объемные узоры.

Сняв со стены тесак на полуметровой рукояти, Олег едва не уронил его – оказалось, что эта штука весит килограммов десять. Пока таким будешь замахиваться, тебя успеют убить несколько раз. Положив тесак на письменный стол, Сотников задумчиво почесал затылок и тут увидел то, что искал, – две обычные, абсолютно нормальные шпаги, висящие в стеклянном ящике в углу.

Открыть дверцу и вытащить оружие было делом пары секунд. Тут все оказалось просто: семнадцатый век, итальянские гарды, на клинках – волчьи клейма немецких оружейников из Пассау. Олег как-то иллюстрировал книгу по историческому фехтованию и хорошо помнил эти схематические изображения хищников, которые выбивали кузнецы у основания лезвий.

– Ну, вот и все… – помахав шпагой и сделав красивый, как ему казалось, выпад, сказал Олег.

«Ты сможешь убить человека?» – поинтересовался внутренний голос.

– Да запросто! – отмахнулся от него Олег и вышел из кабинета в холл, держа шпагу острием вниз.

Ему хотелось броситься в бой прямо сейчас. Лицо прекрасной незнакомки стояло перед глазами и взывало к действиям. Рубить, колоть, кромсать, рвать зубами ненавистную усатую тварь! Как он смел прикоснуться к ней, как смел разговаривать, даже смотреть на нее!..

Олег скакал по холлу, размахивая шпагой, как сумасшедший. Пару раз он зацепил высокую спинку одного из кресел и порвал кожаную обивку. Мартыши – Мушкетон и троица из каморки, – усевшись, по обыкновению, на корточки у стены, молча наблюдали за ним.

Время шло. Ничего не происходило. За окном начало темнеть. Зажав шпагу под мышкой и тяжело дыша, Олег отправился на кухню. Искровые светильники отбрасывали на стены причудливые тени. Найдя чайник и что-то вроде спиртовки, Сотников поискал спички, зажигалку или нечто подобное, но ничего не обнаружил. Повернувшись к вездесущим мартышам, он защелкал пальцами.

– Огонь! Надо огонь!

– Горячо, – сказал Мушкетон. А может быть, и не Мушкетон. Присоединившись к троице собратьев, он стал абсолютно неотличим от остальных. – Чай. Пить.

– Да, да, – закивал Олег. – Чай пить. Давай!

Мартыш, переваливаясь, добрался до спиртовки с чайником, дернул за какую-то железяку, раздался чиркающий звук, сыпанули искры, и под чайником вспыхнуло голубоватое пламя.

– Тьфу ты, – разозлился Олег. – Встроенная кремневая зажигалка. Все гениальное просто…

Попив чаю, он подошел к окну, открыл узкую металлическую раму и с наслаждением вдохнул холодный горный воздух. Толщина стен скального жилища Эль Гарро впечатляла – не меньше метра, и Сотникову пришлось буквально лечь на подоконник, чтобы увидеть, что происходит снаружи.

А происходил там закат невероятной красоты, такой, какой бывает только в горах. Фиолетовые, сиреневые, лиловые тени лежали на склонах окаймляющих долину гор, на ледяных пиках горели багряные огни, а небо отливало аквамариновой зеленью. Олег вспомнил, как издевался еще в художественном училище над горными пейзажами Рериха, называя его бездарем, не умеющим смешивать краски, и жалким эпигоном импрессионистов.

Теперь, воочию увидев все это буйство цвета, Сотников понял, как он ошибался. Конечно, Рерих писал Гималаи, а он сейчас где-то в горной Норвегии, но горы есть горы, их не обманешь.

И тут из укутанной туманом долины внизу пришел странный, тревожный звук – словно множество смертельно напуганных людей, сидя в темноте, перешептываются между собой, опасаясь, что их кто-то услышит. Шепот шел со всех сторон и, подхваченный эхом, растекался над долиной. Олег понял, за что она получила свое название, но не понял, что является источником звуков. Не сидят же, в самом деле, там, внизу, в тумане, сотни, а то и тысячи перешептывающихся людей? Это перебор даже для Норвегии.

Закрыв окно, Олег уселся на холодный подоконник, посмотрел на мартышей и вздохнул. Приставленная к стене шпага заскрежетала по камням и со звоном упала на пол.

«А ведь я влюбился, как пацан, – пронеслась в голове одинокая мысль. – Любовь, надо же. С первого взгляда. С одного-единственного».

Олег вспомнил перформанс на площадке Московского дома художника и как сибирский поэт-самородок Захар Корягин читал свои корявые стихи, посвященные этой самой любви:

Любовь слепа на оба уха,

Любовь глуха на оба глаза.

Любовь – зловредная старуха.

Любовь – ужасная зараза.

Тогда он вместе со всеми весело смеялся, глядя на сурового «самородка», зыркающего поверх бороды с эстрады на зрителей. А теперь оказалось – поэт-сибиряк был прав. Действительно – «зараза», практически умопомешательство…

Вообще любовь в представлении Сотникова существовала двух типов: настоящая и искусственная – от слова «искусство».

Искусственная любовь – это стихи и проза, фильмы и картины, это Гала и Сальвадор Дали, это Петрарка и Лаура, Ив Монтан и Симона Синьоре.

А настоящая, реальная любовь – это след от бретельки лифчика на плече Верки, это ее тихий стон «Оле-е-ежа-а…» и ощущение ее ноготков, царапающих спину.

Он всегда думал, что в жизни на самом деле все так и есть: реальная любовь реальна, а все остальное – некий миф, иллюзия, поэзия и живопись.

И вот впервые за двадцать девять с лишним лет Сотников понял, какой смысл вкладывали все эти поэты, писатели, художники, музыканты и режиссеры в слова «прекрасная незнакомка».

Да, это была любовь. Настоящая, единственная и неповторимая. Она росла внутри Сотникова, она расцветала с каждой минутой, становясь все больше, все ярче. Она уже заполнила его целиком, и Олегу требовалось как-то выразить ее, дать выход своим чувствам. Не очень-то отдавая себе отчет в том, что делает, Олег взял со стола вилку и начал набрасывать прямо на полированном камне стены портрет девушки, стремясь выразить в скупых линиях все, что жило сейчас в его душе. Пару минут спустя незнакомка смотрела на него, чуть лукаво улыбаясь.

Послышался шелест шагов – все четверо мартышей подошли поближе и замерли, разглядывая рисунок.

– Тепло… – мяукнул кто-то из них.

– Тепло, тепло, – подтвердили остальные.

– Мама… – пискнул тот, что стоял с краю. – Мушкетон. Любить. Тепло. Мама.

– Идите спать, мушкетоны, – махнул рукой Олег.

Удивительно, но мартыши послушно убрались с кухни. Открыв буфет, Сотников обнаружил на полке копченое мясо, какую-то неизвестную, но явно съедобную зелень, хлеб и сыр. Вскипятив еще раз чайник, он поел, изо всех сил борясь с вновь подступившей тоской.

За окнами окончательно стемнело, помещения скального дома затопил сумрак. Искровые светильники давали мало света, а из-за постоянных вспышек казалось, что в комнатах включено аварийное освещение. Побродив по комнатам, Олег равнодушно пробежал взглядом по корешкам книг в кабинете. Его нисколько не удивило, что здесь полно современных изданий – и Пратчетт, и Мартин, и Симменс, и Дэн Браун, и даже Джоан Роулинг, причем все семь томов в подарочном издании. Эль Гарро, похоже, следил за литературной жизнью Земли.

Вернувшись на кухню, Сотников подобрал шпагу, пошел в спальню, плюхнулся на кровать. У него сейчас было два желания: убить кого-нибудь и выброситься из окна. Точнее, самое главное желание было одно – увидеть прекрасную незнакомку, но поскольку реализовать его возможности не имелось, Олег жаждал действовать. Пару раз он вскакивал, выбегал в холл, держа шпагу наготове, потому что ему казалось, что над долиной звучит «музыка», но всякий раз оказывалось, что это обман слуха.

Мартыши подглядывали за странным человеком через щель в двери, но выходить из своей каморки опасались. Сотникову было на них наплевать. Промаявшись до полуночи, он уселся на кухне с твердым намерением дождаться хозяина, чтобы проткнуть его насквозь, – и… уснул.

* * *

Проснулся Сотников от странных звуков – тихое пошаркивание и тонкий, заунывный вой. Оглядевшись, он понял, что уже утро, что он спал на стуле в «чудовищно неудобной позе человека, убитого выстрелом в затылок», что теперь у него болит голова…

Следующая мысль была о девушке. Ее образ не стерся из памяти, напротив, он стал ярче, живее, точно Олег видел ее только что. Улыбка, глаза, смугловатая кожа, взмах руки.

Поднявшись на ноги, Сотников поморщился. Взгляд упал на лежащую на столе шпагу. Сжав холодную рукоять, Олег вышел в холл и увидел Эль Гарро.

Капитан сидел, сгорбившись, опершись локтями о низенький столик. Он даже не снял плащ и фуражку. Перед ним стояла ополовиненная бутылка зеленого стекла, серебряный стакан и тарелка с какой-то снедью. Вокруг, шаркая лапами, суетились мартыши. Выглядели они растерянно. Один из них – Мушкетон? – замер на мгновение перед Олегом, посмотрел на него большими печальными глазами и тихо мяукнул:

– Плохо. Плохо. Папа. Плохо.

Выставив шпагу, Олег шагнул к Эль Гарро и снова услышал тот самый вой, что разбудил его. Плечи капитана, обтянутые белой кожей, вздрагивали. Сотников понял, что Эль Гарро плачет. Шпага в руке дрогнула. Сейчас, утром, у него уже не было желания убить этого человека.

Подняв мокрое, красное лицо, Эль Гарро посмотрел на Олега мутными глазами и прошептал:

– Девочка моя… Они ее забрали… Забрали, понимаешь, амиго?

* * *

Сотников сидел напротив капитана, а тот, глотая слезы, путано рассказывал заплетающимся языком:

– Она попросила меня… отвезти… к матери, в гости, понимаешь, амиго? Это Альмано, городок на севере Сургана… там хорошо, чистый воздух, добрые люди… Ее мать попросила меня привезти мяса, вина, зелени. Меня не было три часа, амиго! Всего три часа! О, шени деда[1], я убил бы их всех! Они забрали мою девочку, мою доченьку… И оставили записку… Вот…

Эль Гарро с трудом попал рукой в карман, вытащил смятый лист бумаги, бросил на стол. Комок покатился, едва не попал в лужу дистиллята – капитан пил какую-то жутко крепкую выгонку из винограда – и остановился перед Олегом. Развернув листок, Сотников пробежался глазами по ровным строчкам… и ничего не понял. Это был не русский, не испанский, не английский язык. Он вообще не знал таких букв – какие-то закорючки, черточки и петельки, похожие на узоры.

Отложив записку, Сотников посмотрел на несчастного Эль Гарро.

– Вашу дочь похитили, да? И вы знаете кто, так?

– Знаю, амиго, знаю, шени деда! – Капитан заскрипел зубами. – У-у-у, когда найду – кишки выпущу! Давай выпьем…

– Да погодите вы пить, вам уже достаточно. – Сотников решительно убрал со столика бутылку. – Надо срочно принимать меры!

– Какие меры, какие меры… Девочка моя… – опять завыл Эль Гарро.

– Так! – Олег хлопнул ладонью по столу. – Давайте по порядку. Это ведь Норвегия? Цивилизованная страна, член Европейского союза. Нужно обратиться в полицию, в службу безопасности, сообщить о похищении человека. Потом – вы ведь испанец? Свяжитесь с консулом…

– Вии?![2] Вии, кле бозишвили![3] Какой испанец? Кто испанец?! – закричал Эль Гарро, вскакивая и потрясая огромными руками. – Я грузин! Я из Тбилиси, с Авлабара! Ме мквиа[4] Эльдар Анчурия. Девочка моя…

И тут Сотников понял, кого ему напоминает этот человек. Выдающийся вперед подбородок, усы, брови, улыбка, крупные зубы – капитан Эль Гарро был удивительно похож на актера, игравшего главного героя в советском фильме «Мимино», только ростом повыше.

– Ну, какая разница, – несколько опешив, пробормотал Олег. – Норвежская полиция…

– Дурак! – рявкнул Эль Гарро, выпучив пьяные глаза. – Это не Норвегия! Это вообще не Земля! Это – Центрум.

Щелк! – в голове Сотникова словно включили лампочку, и она осветила множество вещей, которые в темноте казались совсем не тем, чем были на самом деле. «Это вообще не Земля». Разноцветные кусочки сложились в мозаику, изображение обрело целостность.

Перемещение в пустыню, дирижабль с «арфой», Долина Шепотов, скальный дом, удивительный насос, искровые светильники, мартыши, записка на неизвестном языке…

– Центрум… – прошептал Олег, словно попробовав название на вкус.

– Да, шени деда, Центрум! – Эль Гарро резко выпрямился, покачнулся, но оперся на спинку кресла и удержался на ногах. – Здесь все не так, как ты привык.

– А как? – задал дурацкий, но в общем-то логичный вопрос Олег.

– Иди за мной! – Расставив руки, чтобы сохранить равновесие, Эль Гарро отправился в кабинет. Там он взял со стола несколько скрепленных обычной канцелярской скрепкой листов бумаги, небрежно сунул Сотникову. – Читай, амиго. Ты все поймешь.

Олег ожидал опять увидеть странные закорючки, но текст оказался на русском языке. В левом верхнем углу синел штамп: «Главный Штаб Пограничной Охраны». Заглавие гласило: «Памятка для прибывающих». Далее шли пункты. Сотников прочел первый, затем второй – и почувствовал, что ему стало жарко. Перед Олегом вдруг раскрылся целый мир, огромный, бескрайний, со своими сложными законами и правилами, а главное – это действительно была другая планета, на которой жили люди.

И не люди.

– Ух ты… – пробормотал он, дойдя до второй странички. – И что, сюда может попасть каждый?

– Да… – вяло ответил Эль Гарро. – Амиго, пойдем на кухню. Я хочу есть.

Олег с трудом заставил себя оторваться от чтения и последовал за капитаном, сжимая свернутую «Памятку…» в кулаке.

На кухне было пусто – мартыши сложили грязную посуду в мойку, убрали со стола остатки вчерашней трапезы Сотникова и спрятались в каморке.

Олег сел на стул, развернул «Памятку…», но тут Эль Гарро вдруг сгреб его за шиворот и развернул лицом к окну.

– Это что такое? – сурово спросил он, указывая серебряным ножом на рисунок на стене. – Ты что, бозишвили, видел Нию?!

– Ее зовут Ния? – спросил Сотников и расплылся в довольной улыбке. Прекрасная незнакомка обрела имя, и какое!

Ни-ия… Это было как капелька росы, повисшая на краю травинки летним утром – чистая и искрящаяся под лучами утреннего солнца.

– Ния… – повторил Олег.

– Заткнись! – заорал Эль Гарро. – Скотина, сволочь! Я тебя убью…

Он начал лапать кобуру на боку, но Олег ловко высвободился и нырнул под стол.

Грохнул выстрел, затем второй, третий. Запахло порохом и гарью. Эль Гарро палил в столешницу, но девятимиллиметровые пули застревали в толстых брусьях, из которых она была сработана.

– Выслушайте меня! – крикнул Сотников в перерыве между выстрелами. – Вы же взрослый человек!

Бах! Бах!

– Вы же тоже любили!

Бах!

– Я люблю ее! – крикнул Олег в очередной раз. – Я все для нее сделаю!

– Да не любишь, не любишь! – застонал Эль Гарро и рухнул на жалобно заскрипевший под его весом стул. – Ты что, не дочитал до пятнадцатого пункта? Все, кто в первый раз прибывает в Центрум, получают… «особые способности к овладению какими-либо навыками», так, кажется. Ты можешь выучить другой язык за три дня, стать кузнецом или стеклодувом, научиться метко стрелять или драться, как Брюс Ли. А ты… увидел мою Ниичку – и научился любить ее, понял, ты, дурной бозишвили?

– А что в этом плохого? – с вызовом поинтересовался из-под стола Сотников, который на самом деле ничего не понял.

– Может, и ничего… – пьяно вздохнул Эль Гарро. – Однажды что-то подобное все равно должно было случиться… Красивая дочь – беда для отца. Вылезай, амиго. Давай выпьем. Как там тебя зовут?

– Олег, – сказал Сотников, выбираясь из своего убежища. К его удивлению, на столе уже стояла та самая бутылка зеленого стекла, стаканчики и тарелка с сыром. В дверях замерли два вездесущих мартыша.

– Ты что, и правда художник? – спросил Эль Гарро, разливая остро пахнущий напиток.

– Да, – коротко ответил Олег и в свою очередь поинтересовался: – Это что, самогон?

– Это чача! – В глазах капитана блеснула гордость. – Настоящая, мне из Марнеули привозят. Это около Тбилиси, там такие виноградники – вах!

– Как – привозят? – опешил Сотников. – Вы же сами сказали – это другая планета?

– Это долгая история, амиго! – Эль Гарро толкнул к Сотникову стакан. – Пей.

– Да какой там «пей», нам же Нию нужно спасать! – взвился Олег.

– Сейчас мы ее не спасем, – сказал капитан, выдохнул – и вылил содержимое своего стакана в рот. Шумно задышав, он округлил глаза, заел чачу куском сыра и прохрипел перехваченным горлом: – Без образца… а-ах… они ее… не отдадут, у-уф…

– Что еще за образец? – опасливо принюхиваясь к чаче, спросил Олег.

– Я же говорю, – развел руками Эль Гарро. – Это долгая история, амиго… Ты хорошо рисуешь, красиво.

– Да плохо я рисую, бездарно, – отмахнулся Олег. – Просто ваша дочь очень… красивая. А что за образец? Говорите, я для Нии луну с неба достану!

– Луну не нужно. Ния, девочка моя… – Эль Гарро уткнулся лицом в ладони и снова завыл, словно брошенный пес под осенним дождем.

Сотников разозлился – больше от неведения, чем от беспомощности. Украдкой он вытащил из-под локтя Эль Гарро «маузер», убрал его за спину, выпил обжигающей чачи – градусов в ней было никак не меньше семидесяти – и крикнул так, что стекла звякнули:

– Хватит!!!

Эль Гарро медленно поднял заплаканное лицо – слезы висели на кончиках усов.

– Хватит реветь! Ты же мужчина! – размахивая «маузером», Олег выскочил на свободное пространство у окна. – У него дочь украли, а он тут бухает, вместо того чтобы ее спасать! Давай поднимай задницу – и полетели! Вставай, я сказал, а то…

– А то что? – тихо и даже как-то благоговейно спросил Эль Гарро. – Стрелять будешь? Давай, биджо[5], правильно. Стреляй в глупого старого грузина. Вот сюда, прямо в лоб. – Он показал куда. – Только не промахнись. А потом выстрели себе в лоб, потому что без меня ты никогда не сумеешь выбраться отсюда. И не сможешь помочь Ние.

Олег почувствовал себя глупо – весь его порыв куда-то улетучился, на смену злости пришел стыд. В самом деле, что он разорался в чужом доме?

– Но надо же что-то делать? – растерянно сказал он.

– Надо, – кивнул Эль Гарро и разлил чачу по стаканам. – Но сначала нужно дождаться телеграммы. В ней будут инструкции и указания. Она придет завтра утром. Отдай пистолет, амиго.

Положив «маузер» на стол, Сотников взялся за стакан.

– Раз у нас так много времени – может быть, тогда ты… вы…

– Говори «ты», – махнул рукой Эль Гарро.

– Может быть, ты расскажешь, кто похитил Нию? И вообще – что тут происходит?

Высморкавшись, Эль Гарро залпом выпил чачу, поставил локти на стол и тихо, практически трезвым голосом, сказал:

– Нас было два друга. Я и Леван Гергадзе. Мы выросли в одном тбилисском дворе, наши бабушки дружили, а наши родители занимали друг у друга деньги до зарплаты. Это было странное время, небогатое, но очень светлое. Помню, как просыпаюсь утром, выхожу во двор, он у нас маленький был, между нашим домом и домом Левана. Во дворе тень лежит, густая, синяя почти, а небо наверху как будто из стекла, а через проход… через арку, которая ведет во двор, бьет солнце так, что асфальт кажется покрашен желтой краской.

– Красиво, – улыбнулся Сотников. – Прямо как на картинах Тамаза Гоголадзе.

– Такого не знаю, – отрезал Эль Гарро. – У нас свои картины были. Маслом, зеленью, бараниной, ха-ха. Мы с Леваном промышляли на Авлабарском рынке. Благородные разбойники, ха-ха. Сухопутные пираты. Его звали Леопард Грей, а меня – Эль Гарро.

– Почему Леопард?

– Ты что, амиго, не читал «Наследника из Калькутты»? – удивился Эль Гарро. – Мы даже испанский язык начали учить. Потом мне это помогло поступить в Тбилисский университет. Но дальше так получилось, что Союз развалился, а Леван завлек меня в «Мхедриони».

– Куда?

– Ты что, совсем темный? «Мхедриони» – это… Ну, Джаба Иоселиани! Авторитетный был человек. Как он красиво сказал: «Демократия – это вам не лобио кушать!» Дело было в начале девяносто первого года. Грузия в этот момент занималась тем, что «брала суверенитета столько, сколько может». В нашем, грузинском варианте это означало – весь.

Эль Гарро налил себе еще чачи, плеснул Сотникову и продолжил свой рассказ.

Олег, глотнув обжигающего напитка, слушал капитана. Он ничего не знал о событиях в Грузии, и слова Эль Гарро стали для него откровением.

Поначалу очень сложно было понять, почему, например, доктор филологических наук, писатель и диссидент Звиад Гамсахурдиа, став первым президентом независимой Грузии, не нашел ничего лучше, чем взять на вооружение откровенно нацистскую доктрину: «Грузия – для грузин!». В Южной Осетии и Абхазии тут же начались столкновения. Дело запахло войной. Это не укладывалось в голове Олега, но и Эль Гарро не мог объяснить, почему это произошло.

– При Союзе мы жили мирно, – сказал он. – А тут все словно взбесились. Никто ничего не понимал, но все бегали на проспект Руставели и орали: «Грузия! Грузия! Гамсахурдиа!»

Вот в этой мутной водице, изрядно подкрашенной кровью, и всплыл криминальный авторитет Джаба Иоселиани, автор знаменитого афоризма, первую часть которого – про лобио – привел Эль Гарро. Полностью эта фраза звучала так: «Демократия – это вам не лобио кушать! Всех врагов демократии будем расстреливать на месте!»

Иоселиани в одночасье превратился из вора в законе в видного государственного деятеля. Он возглавил националистическую организацию «Мхедриони» и первым делом повел своих боевиков вооружаться. Начались нападения на военнослужащих, милицию, даже на военные городки.

В окрестностях Тбилиси была расквартирована мотострелковая дивизия, которой командовал генерал Рохлин, тот самый, что собирался спустя восемь лет совершить государственный переворот, но в итоге погиб у себя на даче при очень странных обстоятельствах.

В Тбилиси людям в форме стало опасно появляться на улицах. Одного из прапорщиков дивизии, которой командовал Рохлин, ударили в метро топором по голове; было несколько случаев угона военного транспорта. В городке Зестафони бойцы «Мхедриони» разоружили местную милицию, захватили технику и боеприпасы. Над Грузией встал призрак анархии и бандитизма.

– Леван, он крутой был, водил дружбу с людьми из «Мхедриони», – откинувшись на спинку стула, рассказывал Эль Гарро. – Они называли себя «рыцари»…

– Почему? – удивился захмелевший Олег.

– «Мхедриони» так переводится, – объяснил Эль Гарро. – Хотя рыцарского в их поведении было немного, особенно если учесть, что там было множество уголовников, выпущенных Гамсахурдиа из тюрем. Одевались они как гангстеры из голливудских боевиков: джинсы, пиджаки и темные очки, которые не снимали даже в помещениях. Представляешь – приезжает на рынок десять белых «Волг» с тонированными стеклами, оттуда выходят люди, все одеты одинаково и все в темных очках. Впереди идет самый молодой, Левон, и несет сумку, а торговцы складывают в нее деньги.

– Так у нас в Москве то же самое было, – махнул рукой Олег. – Бандюки, рэкетиры. Лихие девяностые.

Эль Гарро покачал головой:

– Нет, амиго, у вас все было по-другому. Слушай дальше…

По мере того как влияние «Мхедриони» росло, Комитет государственной безопасности Грузии выпустил ситуацию из-под контроля, потеряв и влияние, и свою агентурную сеть. Опереться было не на кого. Дивизия Рохлина, по сути дела, оказалась на осадном положении. В этой ситуации генерал проявил те качества, которые потом прославили его в Чечне: решительность и умение брать ответственность на себя.

Комдив не стал ждать, когда в Москве примут какое-то решение, не стал взывать ко все больше впадавшему в националистический раж Гамсахурдиа. Он поступил так, как, собственно, и должен был поступить командир некогда могучей и победоносной Советской армии.

По приказу Рохлина был создан сводный разведывательный батальон, который занялся сбором и обработкой информации о противнике. Это было очень трудно – армейских разведчиков готовили к боевым действиям в тылу вероятного противника, и таковым была, конечно же, вовсе не мирная Грузия, которая вдруг ополчилась на советских солдат и офицеров.

Добыв оружие, люди Иоселиани начали потихоньку прибирать власть в регионах Грузии, мародерствовать, а то и в открытую грабить население, особенно если оно не было «этнически чистым». Когда стало ясно, что, если не остановить «Мхедриони», все закончится резней и войной «всех против всех», Рохлин собрал офицеров дивизии и поставил задачу – захватить штаб группировки и оружейные склады, где «рыцари» оккупировали санаторно-оздоровительный городок ЦК ВЛКСМ.

Пять прекрасных жилых корпусов, столовая, спорткомплекс, подсобные помещения – здесь «Мхедриони» чувствовал себя вольготно. Отсюда боевики совершали вылазки и нападения, сюда привозили пленных и награбленное. Уничтожить это волчье логово означало свернуть шею «рыцарям».

При этом комдив отлично понимал, что проводить полномасштабную военную операцию в огромном городе нельзя – могут пострадать мирные жители. Он вместе с начальником штаба и командиром разведбата разработал план операции, который утвердили в штабе Закавказского военного округа. Группами разведчиков были собраны все необходимые данные о системе обороны городка, о силах боевиков и их вооружении.

Счет времени пошел на часы – в любой момент могла произойти утечка информации, и тогда «Мхедриони» обязательно попытался бы нанести упреждающий удар. Рохлин буквально жил в штабе дивизии, готовя операцию.

В ночь на девятнадцатое февраля несколько бронегрупп при поддержке разведчиков и снайперов выдвинулись на задание. Поначалу все шло гладко – офицеры-разведчики сняли часовых, и бойцы Рохлина начали занимать территорию городка, но тут очнулся один из оглушенных «рыцарей» и поднял дикий крик.

Полупьяные боевики схватились за оружие, кто-то попытался отстреливаться из окон, но было поздно. Военные взяли городок под контроль и быстро подавили сопротивление. Погибших в ходе операции не было. Ранение получил только один офицер – командир разведбата, прикрывший собой солдата-срочника.

Потом газеты писали, что эта во всех отношениях виртуозная операция могла обернуться кровавым кошмаром с многочисленными жертвами – один из «рыцарей» выстрелил из подствольного гранатомета в припаркованный рядом с третьим корпусом «КамАЗ». По счастливой случайности граната не взорвалась. Утром выяснилось, что в кузове машины лежало почти шестьсот килограммов взрывчатки. Если бы произошел взрыв, на городок обрушилась бы нависающая над ним скала, и тысячи тонн камня похоронили бы под собой и военных, и боевиков.

Армейская служба в некотором роде всегда связана с риском, но тут риск был просто невероятный. Впрочем, как известно, поговорка «Кто не рискует, тот не пьет шампанского!» тоже была придумана военными.

– Из подствольника стрелял Левон, – грустно сказал Эль Гарро. На его носу висела мутная капля, усы поникли, словно у украинского чумака. – А я был рядом с ним.

После захвата главной базы «Мхедриони» на какой-то срок вынужден был уйти в подполье. Почти тысяча машин с избежавшими ареста боевиками в ту же ночь покинула столицу Грузии. Иоселиани понял, что, поддерживая Гамсахурдиа, он обрекает себя на политическую, а возможно, и физическую смерть, и сменил вектор, поддержав оппонента грузинского президента Эдуарда Шеварднадзе.

Погромы и мародерство «рыцарей» закончились. И главная заслуга в этом была генерала Рохлина.

– А что было дальше? – заинтересовался Олег.

– Все сбежали, а мы с Левоном спрятались между скалами рядом с городком. Если бы нас нашли солдаты, то убили бы. Наверное…

– Почему?

– Я же сказал: из подствольника стрелял Левон. Он один решился воевать. Мы просидели среди камней весь день, а утром попробовали уйти дальше в горы. И Левон наступил на змею… Она укусила его, он закричал, испугался – и случайно открыл Портал. Это называется «адреналиновый проводник». Портал открыл он, а шагнул в него я – тоже случайно, там было непонятно, что происходит, я просто хотел помочь Левону. Вот так я и оказался в Центруме.

Олег повертел в руках пустой стаканчик, спросил:

– И что, вы потом ни разу не возвращались на Землю?

– Ни разу, – с непонятной гордостью сказал Эль Гарро. – Сам я не умею открывать Порталы, вернее, не нашел способа. Да и зачем было возвращаться, амиго? Чтобы меня арестовали и посадили в тюрьму?

– А родители?

– Что родители? Они не пропадут. У меня две сестры и брат, там есть кому позаботиться об отце и матери.

– Я бы так не смог… – протянул Сотников.

– А я вот смог, амиго! – грохнул кулаком по столу Эль Гарро. – У меня был выбор – найти способ вернуться или жить в новом мире, удивительном и… Пойми, амиго: Центрум – это не просто континент, населенный людьми и нелюдями. Это Врата миров, перекресток Вселенной. Отсюда можно попасть куда угодно. Ну или туда, куда сумеешь открыть Портал.

– И что, там другие планеты? – Сотников на мгновение забыл даже о Ние, а в голове его с калейдоскопической быстротой возникали и гасли пейзажи один другого фантастичнее.

– Там разное… – уклончиво ответил Эль Гарро. – Есть миры, похожие на наши, ну, на Землю, на Центрум. Есть совсем плохие, не подходящие для жизни. Есть странные, необъяснимые, с иными законами физики.

– И ты там бывал?

– Нет, амиго, – покачал головой Эль Гарро, и усы его смешно закачались в такт движениям. – Я пытался, но безрезультатно. И, наверное, это к лучшему…

– Почему?

– Если бы я стал проводником, то скорее всего не встретил бы Мастера. Но мне очень повезло, амиго, – случай свел нас с эрре Осса, и он взял меня к себе. Ему нужен был ученик, а мне – учитель. Наверное, звезды на небе так сошлись, что мы встретились.

– А потом?

Капитан усмехнулся.

– Ты очень любопытен, амиго. Впрочем, я понимаю, какой у тебя интерес. Хорошо, слушай: с матерью Нии мы познакомились в Венальде, на весеннем балу в честь Великой Матери. Это было почти двадцать лет назад… Да, амиго, время летит, мы стареем, дети растут, но… ничего не меняется.

– Мать Нии… – начал было Сотников, но Эль Гарро перебил его:

– Мы расстались. Ей было скучно в Орлином Гнезде, а я слишком ревнив, чтобы оставлять ее надолго среди всей этой аристократической шушеры. Ние, наоборот, тут нравится, но временами она начинает скучать по матери и просит отвезти ее в дом родителей ее дэда[6]. Они хорошие люди, я их люблю как своих, но очень старые и не смогли помешать…

Неожиданно Эль Гарро встрепенулся, сделал Олегу знак – молчи! – и прислушался. В глубине скального дома зажужжал зуммер.

– Пришла телеграмма, – сообщил капитан, поднимаясь. Он уже не казался пьяным, движения стали точными и быстрыми. – Пойдем, амиго, посмотрим, что нам прислали эти сурганские мгелиэб[7]

* * *

– Что это за люди? – спросил Олег, когда капитан перевел ему текст короткой телеграммы, отстуканный похожим на гипертрофированную печатную машинку радиотелеграфом. – И где мы их будем искать?

– Кто – без понятия, амиго, – пожал плечами Эль Гарро. – Зачем-то они нужны сурганцам, но это не нашего ума дело.

– А эти сурганцы – они ничего не сделают Ние? – дрогнувшим голосом поинтересовался Олег.

Эль Гарро при упоминании имени дочери тяжело засопел, недовольно посмотрел на Сотникова, но распространяться на затронутую тему не стал, перейдя сразу к сути:

– Есть те, кто поможет нам найти этих двоих. Пора собираться, амиго. Думай о деле, а не о моей дочери, иначе будешь обузой.

Олег вздохнул:

– Как я могу думать о том, чего не понимаю? Что за люди, что за ящик они несут? Ты ничего не объяснил…

Эль Гарро ничего не ответил, только жестом показал Сотникову, чтобы тот следовал за ним. Они вернулись в холл с часами. Капитан свистом подозвал мартыша, что-то сказал на незнакомом Олегу языке, а когда мартыш ушел, перешел на русский:

– Итак, амиго, запоминай: мы должны найти двух людей и некую вещь, так называемый образец, которую они несут. Сурганцам нужен образец и эти люди, живые или… – он сделал паузу, – не живые. Я предпочитаю второй вариант – так меньше хлопот. Понял?

– Ну, в общих чертах… – Сотников замялся. Фраза Эль Гарро о не живых людях, с которыми «меньше хлопот», ему не понравилась. Как-то само собой у Олега вырвалось: – Часы у вас… забавные. А время меряете как на Земле?

– Это на Земле как в Центруме, – отрезал капитан. – А ты хлипковат оказался, амиго. Боишься?

– Я?! – вскинулся Сотников. – Да я ради Нии!..

– Тогда будь готов убивать, – жестко произнес Эль Гарро. – А размышления оставь для счастливой старости у камина.

– Оружие будем брать? – деловито спросил Сотников и кивнул на дверь кабинета.

– Оружие? – нахмурился Эль Гарро, потом печально улыбнулся. – А, это… Это антиквариат, амиго. Коллекция периода Движущихся Городов, восточная Аламея, время правления Рогатого короля Дза. У меня есть кое-что получше. Идем!

Хозяин Орлиного Гнезда повел Олега по уже знакомой винтовой лестнице, но не в комнату с резонансным насосом, а в небольшое помещение, вдоль стен которого разместились деревянные ящики. Открыв один из них, Эль Гарро кивнул:

– Выбирай.

Сотников заглянул внутрь и увидел несколько винтовок с длинными стволами и массивными надульниками, лежащие в углублениях.

– Это «Тонитрум», конструкция компании «Морран, Штаф и Ги», генеральный калибр, разрывные пули, убойная дальность – шесть километров, – с плохо скрываемой гордостью сказал Эль Гарро. – Все в масле, амиго. Работает как часы. Патронов, правда, маловато, три десятка, но это лучше, чем ничего.

– Хм… – Олег взялся за полированный приклад крайней винтовки, с трудом вытащил оружие из ящика. – Ого! И как из такой оглобли стрелять?

– Ты что, в армии не служил? – прищурился Эль Гарро.

– Нет.

– Ясно. Положи на место! – гаркнул капитан, а когда Олег выполнил приказ, со стуком захлопнул ящик. – «Тонитрум» – оружие для настоящих мужчин. А таким биджо, как ты, амиго, подойдет и это…

Он пренебрежительно пнул сапогом крайний ящик, выкрашенный в защитный цвет. Сотников отщелкнул металлические запоры, поднял крышку и увидел кучу лежащих друг на друге немецких автоматов времен Второй мировой войны. Название он не помнил, но память услужливо подсказала: «Шмайссер».

– Буду как фашист, – брякнул Сотников, вытаскивая из ящика автомат. – Еще рукава надо закатать – и «Хенде хох!». Тр-р-р!

– Хватит дурачиться, – оборвал его Эль Гарро. – Обоймы возьми, там, сбоку, в специальном отсеке. И заруби на всем себе сразу – если будешь стрелять длинными очередями, ствол заклинит от перегрева.

– А как же немцы? – удивился Олег. – Они в кино всегда от пуза поливали, как из шланга. Я где-то читал, что «шмайссеры» были самыми лучшими автоматами…

– Это называется не «шмайссер», а МП-40, – перебил его Эль Гарро. – Не автомат, а дерьмо. Но легкий и простой. Как раз для тебя, амиго. Все, хватит пустому базару греметь! Забирай патроны и пошли – пора лететь.

Глава вторая

Тусклый, оловянный какой-то рассвет застает нас в канаве среди кустарника. Эти гады с бронеходов так и не дали нам подняться вверх по склону и уйти подальше от берега – «зушка» работала по площадям, лучи прожекторов метались по зарослям и пару раз за ночь выхватывали нас из темноты.

Мы падали, ползли, прятались за деревьями и камнями, пытались затаиться, но всякий раз наше укрытие обнаруживалось, и снова приходилось ползти, бежать, падать, опять ползти…

Когда ты в камуфле или даже простой гражданской одежде, это еще куда ни шло. Но ползать по траве, камням и корням практически голым – этого не пожелаешь и врагу.

Из одежды на мне остались одни трусы, у Костыля помимо них обнаружился под одеждой хитрый матерчатый пояс с кармашками. Наверняка там деньги, никакое приличное оружие в кармашках попросту не поместится.

Мы бы, конечно, все же сумели уйти, но наши преследователи высадили десант с нескольких шлюпок, причем высадили с двух сторон, и погранцы с автоматами принялись прочесывать берег, отрезав нас от спасительного пути на запад. В общем, «замуровали, демоны».

Они стреляли на каждый шорох, предпочитая разбираться потом, и Костыль прошептал мне на ухо:

– Замри и не дыши!

Мысленно я в самых ехидных выражениях поблагодарил этого «Капитана О» – можно подумать, и так было непонятно, что делать в сложившейся ситуевине…

В общем, вот так мы и встречаем утро – продрогшие, грязные, мордами в землю. Когда окончательно рассветает, обнаруживаем, что казавшаяся нам надежным убежищем канава на самом деле отлично просматривается сверху, со склона, и стоит там появиться хотя бы одному пограничнику – нам конец.

Костыль жестом показывает, чтобы я шел за ним, поднимается и, согнувшись, начинает движение. Тут же за деревьями наверху появляются силуэты погранцов. Они идут цепью, изредка перебрасываясь короткими фразами. Костыль бежит обратно, машет рукой – мол, вниз, вниз!

Стараясь не наступать на ветки, я первым спускаюсь к воде. Дурацкий контейнер приходится нести вертикально, прижав к телу, как ребенка, иначе он за все цепляется. Костыль нагоняет меня, указывает на прибрежные кусты. Место, что называется, козырное – длинные ветки, усеянные красноватыми резными листочками, опускаются к самой воде, создавая живой навес. Если бы не цвет листьев, все это было бы здорово похоже на берег какой-нибудь нашей среднерусской речки – ивы, заводь, не хватает только водомерок и стрекоз.

Забираемся в воду, стараясь не выдать себя плеском. Дно здесь каменистое и при этом довольно крутое. Скоро мы погружаемся по шею. Контейнер я по привычке не мочить оружие несу над головой, хотя он герметичный, наш ночной заплыв это продемонстрировал в полной мере.

Забравшись под свесившиеся к воде ветки, переводим дух. С берега обнаружить нас в этом убежище практически нереально, а с воды – тем более, зато нам все хорошо видно и слышно.

Совсем рядом раздается лающая немецкая речь. Это неудивительно – в погранохране, особенно на северных заставах, довольно много немцев. Язык Шиллера и Гитлера я знаю на уровне «твоя моя понимай», но этого оказывается достаточно, чтобы разобрать – наши поимщики будут прочесывать берег дальше на юг. Надо ждать. Когда погранцы уйдут – нужно будет и нам уходить от озера. На западе лежит холмистая равнина, которая тянется до самых гор. Где-то севернее проходит старый тракт, идущий от паромной переправы в Гранц. Это все клондальские земли, народ там живет более-менее неплохо, а это значит, что правительство Клондала навело у себя порядок. Именно по этой причине попадаться клондальцам и местным пограничникам нам никак нельзя – засадят в кутузку и будут долго и нудно выяснять, кто мы, что, откуда и куда. Впрочем, сейчас надо думать не об этом, а проблемы решать по мере их поступления.

– Пошли? – спрашиваю одними губами.

– Тихо! – шипит Костыль. – Слышишь?

Я слышу – бронеходы, всю ночь барражировавшие вдоль берега, разводят пары. Сипло вопят гудки, отчетливо слышно, как вздыхают поршни в цилиндрах паровых машин. Спустя пару минут они появляются. Я впервые в жизни вижу «Тифона» и «Левиафана», да еще так близко – нас разделяет буквально десять-двенадцать метров.

Серые, похожие на сорокаметровые утюги с орудийными башнями на носах пограничные бронеходы чем-то напоминают уменьшенные копии броненосцев времен русско-японской войны. Как будто некий всемогущий реконструктор-затейник взял автоген, вырезал из какого-нибудь «Ретвизана» или «Пересвета» всю середину, а оставшиеся нос и корму соединил вместе и притопил так, что над водой теперь возвышается не больше метра проклепанной брони.

Дымовые трубы у бронекатеров находятся на самой корме, надстройки ощетинились пулеметами. «Зушка», доставившая нам столько проблем ночью, расположена на «Тифоне». Она смонтирована над капитанским мостиком и, судя по всему, должна выполнять свои прямые функции – оборонять корабль от атак с воздуха.

В Центруме, по-хорошему, нет авиации. Десяток разномастных аэропланов погранохраны – самолетами эти летающие гробы назвать язык не поворачивается – не в счет. Сурганские дирижабли – это тоже смех и грех. Нет, когда ты видишь над собой двухсотметровый черный баклажан, проплывающий на фоне облаков, становится жутковато, но только до первых порывов ветра, которые уносят его к бебиной маме. Сурганцы не могут пока решить проблему с двигателями и управляемостью своих цеппелинов, многочисленные катастрофы служат тому подтверждением.

Но в любом случае и аэропланы, и дирижабли, которые есть в Центруме, можно легко и просто сбить из обычного стрелкового оружия. Тот же АКМ калибра 7,62 сделает это на раз. Для чего, против кого береговая охрана пограничников вооружилась «зушкой»? Или в небе Центрума есть что-то такое, о чем я не знаю?

На носу «Тифона», рядом с орудийной башней, опираясь на поручни, стоят несколько человек. Я чуть-чуть раздвигаю ветки, чтобы было лучше видно. Эти люди на бронекатере кажутся мне смутно знакомыми. Я вглядываюсь в характерные силуэты плащей-крылаток, в покатые козырьки каскеток…

– Сурганцы, – шепчет Костыль. – «Вайбер». Это они навели на нас пограничников.

Становится понятно, почему бронекатера не пристают к берегу, хотя низкая осадка позволяет им это сделать. Долгое озеро – экстерриториальное образование, оно принадлежит всем. А вот берег – он клондальский, и если на него ступит нога сурганца, да к тому же еще и военнослужащего, хотя в Сургане сегодня, кажется, других и нет, то разразится большой дипломатический скандал, который запросто может перерасти в настоящую войну. Отношения между Сурганом и Клондалом очень натянутые, и никто не хочет до поры делать резких движений.

Голоса пограничников, прочесывающих берег, удаляются. Бронеходы уходят на юг. Наступает тишина, нарушаемая только пением птиц и плеском волн.

– Пора, – решает Костыль.

Мы выбираемся на берег. Я страшно замерз, кожа синяя, вся в пупырышках. Сбитый палец на ноге кровоточит, но перелома вроде нет, я могу нормально ходить, правда, хромаю. Это радует – обезножеть сейчас означает с высокой долей вероятности попасть в лапы врагу. «Пусть знает враг, таившийся в засаде, – мы начеку, мы за врагом следим…»

Осторожно, осматриваясь и прислушиваясь, поднимаемся по склону наверх. На запад уходит холмистая равнина с купами деревьев, сильно изрезанная оврагами. Пригибаясь на всякий случай, бежим прочь от берега. Контейнер несем по очереди. Солнце припекает, вскоре становится жарко, и откровенно прохладная вода Долгого озера уже не кажется такой неприятной. Друг с другом мы практически не разговариваем – не о чем и незачем.

Углубившись по распадку между холмами, выходим на грунтовую дорогу. Наезженная колея говорит о том, что в окрестностях живут люди. Нам нужно раздобыть какую-нибудь одежду, а главное – обувь. В старину на Руси в сельской местности все от мала до велика ходили босыми с апреля по октябрь. Наверное, если приучаться к этому с детства, ступни становятся нечувствительными к камешкам, травинкам и острым сучкам, но нам, людям городским, хождение босиком доставляет массу неудобств.

Стараясь не наследить на мягкой глине, пересекаем дорогу и уходим в небольшую рощицу каменной сосны. Костыль тащит контейнер и шипит, когда наступает на валяющиеся повсюду шишки. Я шепотом матерюсь – шишки мелкие и очень колючие. В траве их практически не видно, и выбрать, куда ставить ногу, невозможно.

За рощей начинается луговина, частично скошенная. Ее обрамляют высокие раскидистые деревья, что-то вроде наших лиственниц. В Клондале такие почти не растут, зато их много в горах и на севере.

Краем луговины, прячась за кустами, идем к деревьям. Костыль надеется, что это настоящий лес, где можно будет отдохнуть, после чего нам нужно поворачивать на север.

Солнце поднялось в зенит, очень жарко. Вокруг нас вьются мошки, жужжат мухи, какие-то синие жучки приземляются на лицо и норовят заползти в ноздри, в уши и рот. Я уже порядком вымотался и держусь на одном энтузиазме от того, что мы натянули погранцам и «Вайберу» глаза на одно место.

– Стой! – Костыль поднимает руку в предупредительном жесте, известном каждому, кто смотрел голливудские боевики про «морских котиков».

Я послушно замираю, вытягиваю шею.

– Что?

– Дом. Или сарай. Крыша торчит.

– Деревня?

– Не похоже. Жди, я скоро. – И Костыль, не дожидаясь возражений, исчезает среди деревьев.

Прижав к груди контейнер, сажусь на выпирающий корень, приваливаюсь голой спиной к шершавому стволу. Тут хотя бы тенек, можно перевести дух и дать отдых распухшим, покрасневшим ногам.

Не знаю, сколько проходит времени – двадцать минут или все полчаса? Костыль появляется внезапно, лицо, как обычно, непроницаемо.

– Это хутор. Дом, сараи, амбар, хлев. Хозяева вроде в поле, я никого не увидел. – Он говорит тихо, быстро, четко выдавая информацию. – Собаки нет. Нам нужны обувь, одежда, еда, вода. Шум не поднимать, ничего лишнего не брать. Пошли!

Мы выходим к сараю, продираемся через живую изгородь, исцарапавшись о колючки. Костыль прав – на хуторе пусто. У дома бродят длинношеие пучуки, что-то вроде наших индюшек или цесарок. Пучуки – самая распространенная в Центруме домашняя птица. У них вкусное мясо, их пухом набивают подушки и подкладки зимних курток – получается очень теплая одежда, в которой можно спать хоть на снегу.

– Стой здесь, – говорит Костыль и скрывается за приоткрытыми дверями сарая. Томительно тянутся минуты. Неожиданно в хлеву мычит какая-то скотина. В Центруме есть коровы, но в основном на востоке, в Аламее, Оннели и Сургане. Здесь крестьяне держат по большей части овец, свиней и суро – это такие большие ламы, мохнатые и агрессивные. Своими раздвоенными копытами суро может запросто забить насмерть взрослого мужчину.

Появляется Костыль. В руках – вилы и моток веревки.

– Больше ничего полезного, – говорит он. – Идем в дом.

Мы по краю двора перебегаем к крыльцу. На замочном кольце висит красная веревочка – знак, что хозяев нет дома. Воровство среди сельских жителей везде считается большим грехом, в пустой дом чужие просто не заходят. Мы нарушаем это правило – и становимся вне закона, как конокрады, но выбора у нас нет.

– Сядь у крыльца, – приказывает Костыль. – Смотри по сторонам. Если что – стукни в окно, только тихо, один раз. Я пошел.

Он бесшумно открывает дверь и исчезает внутри. Опять ожидание, нудное, тревожное. Как на войне…

Двадцать второго июня

Ровно в четыре часа

Киев бомбили, нам объявили,

Что началася война…

Вообще война – это всегда ожидание. Ты ждешь, что тебя убьют. Ты ждешь боя, вначале первого, затем – очередного. Ты ждешь, когда начнется наступление или отступление или, как говорят сейчас, передислокация. Днем ждешь вечера. Ночью – утра. Ждешь обеда, ждешь ротации, когда стоишь на блокпосту. Ждешь возможности докурить сигарету, которых всегда не хватает, поэтому их курят по двое, по трое, а иногда и по десять человек. Ждешь новостей, писем из дома, хотя сейчас их, видимо, заменили СМС и телефонные звонки, все же прогресс не стоит на месте.

И еще: на войне и ты, и все вокруг тебя всегда ждут самого главного – когда война закончится. Вот именно это ожидание выматывает сильнее всего, потому что оно с тобой всегда – и днем, и ночью, и в бою, и когда ты, обжигая губы, держишь щепочками крохотный окурок «Примы», втягивая в себя драгоценный дым.

А еще война – это всегда грязь. Ты весь в грязи, все вокруг – тоже. Запах пота и мочи сопровождает тебя все время, под ногтями – черные полоски, которые писатели романтично именуют «траурными каемками». Щетина колет шею, на загривках у многих фурункулы – пот пропитывает ворот хэбэшки, ворот натирает кожу, в рану попадает инфекция – и готово. Фурункулы болят иногда хуже, чем зубы, – острой, дергающей болью, от которой нет спасения.

На войне все время нужно что-то носить. Во-первых, собственное снаряжение – автомат, штык-нож, гранаты, фляжку, саперную лопатку, противогаз, аптечку, бронежилет, разгрузку, патроны, рюкзак с НЗ и дополнительным боезапасом, сменными портянками или носками и выменянной у старшины банкой сгущенки. Во-вторых – короба с патронами для пулемета, сам пулемет, ПКМ, например, который весит под восемь килограммов, ВОГи для подствольников, ствол, «ноги» или опорную плиту ротного миномета, ПЗРК, гранатометы, выстрелы к ним, а также тушенку, дрова, котлы, термоса, носилки с ранеными, ящики с боеприпасами или медикаментами – и еще массу самых разнообразных вещей. На войне все всегда «ездит» на солдатском горбу – это аксиома. Именно поэтому на войне тяжелее всего дрищам и дохлякам, которых медики именуют астениками.

Ну и еще про войну хорошо в одной песне сказано, кто-то из наших сочинил, а потом уже все, кому не лень, петь стали:

Ну, вот и все. Остались мы –

Я и Андрюха с Костромы,

В живых на блокпосту среди акаций.

Есть пулемет, есть автомат,

Есть мой подствольник без гранат,

И есть, конечно же, комбат, но тот – по рации.

Комбат по рации кричит:

«Всем действовать по плану «Щит»!»

А нам с Андрюхой все равно – что щит, что меч…

Наш лексикон предельно прост,

Идет атака на блокпост,

Нам не до планов, нам бы головы сберечь.

Горящих скатов черный дым,

Орем: «Спецназ непобедим!»,

Хоть черным стал Андрюхин

Краповый берет. И у его КПВТ[8]

Уж интонации не те:

Как говорится, чем богат – другого нет.

Я посчитал сквозь эту тьму –

Примерно сорок к одному,

А это – пуля или плен, одно из двух.

Мы оба поняли – хана,

Но тут… очнулся старшина.

И матом поднял наш почти упавший дух!

Я слышу, он орет сквозь дым:

«Ща рукопашную дадим,

Ядрена сила, чтоб твою державу мать!

Вот этот краповый берет –

Бесплатный пропуск на тот свет

Для тех скотов, что захотят его сорвать!»

А дальше было как во сне:

Пришли ребята на броне,

Кругом свои, и наша кончилась война.

А мы стоим как дураки –

Спина к спине, в руках – штыки.

Акации, блокпост и тишина…

И что-то говорит комбат,

И мы смеемся невпопад,

И матерится, как сапожник, старшина –

Мы были здесь и не сдались,

Но пятерых не дождались –

Кого-то – мать, кого-то – дочь, кого – жена…

Я поднимаюсь во весь рост,

За мной расстрелянный блокпост,

И сам не верю, что я цел и невредим.

И краскою на блокпосту,

Чтоб было видно за версту,

Я написал: «Спецназ непобедим!»

Вот примерно так там все и было… У нас с Костылем ситуация, с одной стороны, получше, чем на войне, а с другой – мы в полной заднице. Когда вокруг тебя люди с автоматами, воюющие на той же стороне, что и ты, ты как бы перекладываешь на них часть своих тревог и волнений. Еще часть, причем большую, берут на себя отцы-командиры. Среди них встречаются, конечно, и самодуры, и просто откровенные дураки, способные загнать подчиненных на тот свет скорым маршем, но тем не менее главная сила настоящей регулярной армии – властная вертикаль. Ты исполняешь то, что приказали, и чем четче и лучше ты это делаешь, тем быстрее твоя армия победит. Это тоже аксиома. За тебя думают другие, и от этого ты немного крепче спишь и точнее стреляешь.

А тут мы оказались в ситуации, когда против нас опытный и сильный враг, а за нас – только мы сами, два полуголых человека в чужом мире, пытающиеся выполнить подписанный контракт, а если по-честному – просто заработать немного денег себе на старость. Черт, если бы я мог, открыл бы Портал прямо сейчас и сдернул отсюда домой…

Эти мои в общем-то невеселые мысли прерывает тихий скрип двери. На крыльце появляется Костыль с каким-то тряпьем в руках. На плече у него висит кожаная сумка, под мышкой зажат ополовиненный каравай белого хлеба.

– Тихо? – спрашивает он.

– Вроде да. – Я поднимаюсь, перевешиваю контейнер за спину, протягиваю руки. – Давай, чего взять?

– Погоди, отойдем. – Костыль делает несколько шагов с крыльца, я иду за ним, и тут за нашими спинами раздается грубый голос:

– Хеле! Балло саро!

Мы замираем – не столько из-за слов, сколько от зловещего металлического щелчка, который их сопровождает. Костыль поднимает руки, хлеб и одежда падают на землю. Я следую примеру напарника.

– Камре! – приказывает голос. Человек говорит по-хеленгарски. Вначале он потребовал остановиться и поднять руки, теперь велит повернуться. Поворачиваемся – что еще остается?

На пороге дома стоит босой дед с неприятным, костистым лицом. И как Костыль его проглядел? Но прежде чем я вижу его, я замечаю направленное на нас ружье, суровую такую вертикалу двенадцатого калибра с золотой змеей на стволах. Такие ружья выпускает клондальская оружейная компания «Торс и Посаби», и они высоко ценятся по всему Центруму за безотказность и высокую кучность боя. Конечно, обычно эти двустволки используют во время охоты на всякую мелкую дичь, но надеяться, что ружье в руках у старика заряжено дробью-бекасником, бессмысленно – с такого расстояния даже дробовых патронов будет достаточно, чтобы проделать в нас дырки, в которые войдет кулак.

– Мы попали в затруднительную ситуацию, – на правильном клондальском говорит Костыль. – Остались без одежды и пропитания. Мы не воры, так сложились обстоятельства…

Он использует «благозвучные слова» специально, чтобы произвести на хуторянина впечатление. «Легенда» понятна – два клондальских джентльмена оказались в заварушке и теперь возвращаются в лоно цивилизации. Я начинаю подыгрывать:

– Почтенный хозяин, весь наш багаж утонул. Мы заблудились.

– Хватит, – прерывает наши объяснения старик, переходя на клондальский. – Вы – не отсюда. Чужаки, меркез. Это вас искали железные лодки на большой воде?

Мы молчим – дедок оказался щурым, просек все сразу. Я стою чуть ближе к крыльцу и начинаю прикидывать, сумею ли уйти с линии огня и попытаться перехватить ствол прежде, чем скрюченный палец нажмет на спусковой крючок? Вроде получается, что сумею, но для этого мне нужно скинуть на землю контейнер. Это лишнее движение, а значит – лишняя секунда…

– Хорошо. – Костыль вздыхает. – Ты прав – мы чужие. Нам нужно уйти, быстро. Мы не причиним никому зла, но нам нужна обувь, одежда и еда. Мы заплатим сколько скажешь. – Он хлопает себя по кармашкам пояса. – Помоги нам, старик. Святой Нагги заповедовал не отказывать в помощи нуждающимся, особенно когда у тебя есть чем помочь.

Морщусь – про святого Нагги он зря. Хеленгарцы очень почитают этого мученика, убитого восточными варварами тысячу лет назад. Святого Нагги разорвало согнутыми каменными соснами. Говорят, когда его привязывали к верхушкам деревьев, он жалел своих палачей, берущих на душу такой грех, как убийство невинного человека.

– Не стоит чужакам поганить святое имя своими ртами, – хмурится старик.

– Мы не просим тебя, мы готовы купить все, что нам нужно! – настаивает Костыль.

– Золото дарит удачу, но забирает здоровье, – туманно говорит старик. – Я ничего с вас не возьму, но ничего и не дам. Уходите.

– Ну хотя бы попить-то можно? – Костыль кивает на колодец в углу двора.

– За хутором родник. – Старик машет рукой на северо-запад. – Идите и пейте. И уходите. Вас будут искать, а когда найдут, я не хочу, чтобы это произошло на моей земле.

Я понимаю, о чем он – по хеленгарским поверьям, место, где убили человека, считается нечистым десять лет. Если убийство произошло на поле, его не пашут, если в доме – его сжигают.

Костыль молча разворачивается и идет прочь от дома, вскинув голову, как на параде. Видно, что он зол и с трудом сдерживается. Что-то мне подсказывает, что при желании он мог бы даже в одиночку засунуть этому старому пердуну его пукалку в задницу и взять все, что нам нужно, но предпочел этого не делать.

А еще я понимаю, что переговорщик из него хреновый.

* * *

Родник мы находим быстро – старик не соврал, в небольшом овражке действительно обнаруживается крохотное озерко, на дне которого бьет из-под земли чистый ключ. Бурлят песчинки, вода ледяная, от нее ломит зубы. Напившись, я ложусь в траву, смотрю на небо, на ветви деревьев, на мелькающих птиц на фоне кудлатых облаков. Хочется закрыть глаза, уснуть – и проснуться дома, когда все закончится.

– Подъем, – рычит Костыль. – Надо уходить, быстро. Старик сдаст нас с потрохами при первой же возможности. Эти куркули на хуторах все такие. Им все равно, какая власть, лишь бы их не трогали. Это еще хорошо, что он оказался там один, были бы в доме его сыновья, нас бы связали и повезли в ближайший город. А то и просто вывели в лес и придушили, у них это запросто.

Поднимаюсь, смотрю на Костыля. Его неожиданно длинная тирада – попытка оправдаться. Он, весь такой из себя крутой, прошляпил старика и едва не погубил нас. Можно, конечно, сказать об этом вслух, но зачем? Лучше от этого не станет никому. «Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так…»

От родника мы идем на северо-запад, ориентируясь по солнцу, которое уже начинает клониться к горизонту. Ноги гудят, я уже не чувствую острой боли, когда наступаю на камень или ветку, – боль стала постоянной, тягучей, нудной. Дорого я бы дал сейчас за возможность просто лечь и полежать часика два!

– Не отставай! – то и дело подгоняет меня Костыль. Сейчас его очередь нести контейнер, но он все равно идет первым, раздвигая руками ветки.

В животе у меня булькает вода. Есть хочется нестерпимо. Я вспоминаю оставшийся на земле посреди хуторского двора каравай, такой мягкий, с румяной корочкой, и сглатываю голодную слюну.

На лесистом склоне, у подножия растущих из одного комля трех сосен, находим большой выводок грибов вполне земного вида, что-то среднее между луговыми опятами и лисичками. Я отламываю кусочек шляпки у одного, нюхаю – пахнет правильно и вкусно, грибами, у сыроежки, например, точно такой же запах.

– Брось, – качает головой Костыль. – Еще не время так рисковать.

Ночуем мы в песчаной яме под корнями вывороченного дерева. Если днем было жарко, то ночью меня трясет от холода, а кроме того, тут полно всяких насекомых. Они не кусаются, но все время ползают по мне, вызывая дикое желание вскочить и ожесточенно чесаться.

Костыль, на удивление, спит спокойно. Ему по барабану, кто там по нему ползает. Все же я завидую людям с крепкой нервной системой. Хорошо еще, что мы в такой местности, где нет всяких ядовитых гадов. В Джавале ночевка в диком лесу равносильна самоубийству.

Лес вокруг живет своей жизнью – курлыкают местные сверчки, где-то далеко перекликаются ночные птицы, похрустывают под чьими-то лапами ветки…

Мне вспоминается история про бразильца, приехавшего в гости к русскому другу на Валдай. Большой компанией они отправились на шашлыки в лес и всю дорогу обсуждали, как страшно в амазонских джунглях – муравьи-легионеры, способные разделать спящего человека, оставив одни кости, ядовитые пауки и змеи, в воде – стаи пираний. То ли дело у нас, в Средней полосе России! Красота! Добравшись до берега озера, компания устраивает лагерь, а бразилец бродит окрест, нюхая цветочки. Вскоре он возвращается озадаченный и демонстрирует впившегося под мышку клеща. Ему тут же начинают наперебой рассказывать про энцефалит, боррелиоз и то, что, если головка клеща останется в ране, может быть заражение крови и сепсис. Между тем вечереет, просыпаются комары. Через полчаса – еще шашлыки не приготовились – бразилец уже искусан так, словно у него ветрянка. Чтобы охладить горящую от укусов кожу, он лезет в озеро. Вода прохладная, рядом охлаждаются и ждут своего часа бутылки с водкой, погруженные в рыболовный садок. «Педро, иди шашлыки жрать!» – зовут страдальца от костра. Бразилец вылезает из воды и с ужасом обнаруживает, что весь облеплен пиявками! Тут-то с ним и случается истерика – он хочет домой, в родную сельву, прочь из этой «безопасной Средней полосы», и только стакан водки успокаивает сына страны, где в лесах полным-полно диких обезьян.

Улыбаюсь, глядя на звезды. Завтра мы обязательно должны найти еду, иначе… Додумать, что «иначе», я не успеваю – отправляюсь в царство Морфея.

Костыль будит меня на рассвете.

– Рота, подъем, – бурчит он, яростно растирая лицо. – Погнали.

Стиснув зубы – распухшие ноги горят, словно их сунули в костер, – иду за ним, держа контейнер в руках, как ребенка. Вешать его на плечо нет никакого желания – лямка натерла там красные полосы.

Километра через два Костыль останавливается.

– Что там? – спрашиваю, тоже замерев на месте.

– Давай-ка обойдем, – говорит он и показывает вправо. – Как-то тут… неправильно.

Мы уходим в чащу, пробираемся через завалы трескучего валежника и оказываемся на большой поляне, скорее даже вырубке или старом пожарище, ныне заросшем кустарником. Костыль прислушивается – птицы не шумят, ветки не трещат, все спокойно. Мы начинаем движение по опушке.

– Кум са! Стоять! – Из кустов выходят двое. С первого взгляда ясно – пограничники. Камуфляж, «калаши», российские десантные берцы из кирзы. Ну и родные рязанские рожи тоже трудно с кем-то спутать. Главное – это не наши поимщики, а местные, с одной из здешних застав.

– Приплыли, – бормочет Костыль. – Отбегались.

– Молчать! – властно командует один из погранцов. – Миха, глянь!

Миха, держа автомат наготове, делает стволом вращательное движение. Этот жест известен каждому – нужно показать запястья. Ну чего, нам скрывать нечего – показываем.

– Они чистые, – сообщает старшему Миха.

Шумят ветки – позади нас из кустов выходят еще двое. Усиленный патруль. Все, теперь мы влопались без вариантов.

– Руки в гору. Идите прямо по тропе. Любое резкое движение расценивается как провокация, стреляем на поражение, – приказывает старший патруля. – Длинный, ящик положи на землю.

Длинный – это я. Кладу контейнер, перешагиваю через него и иду следом за Костылем. Вдоль деревьев действительно идет утоптанная тропа. Кажется, наше путешествие закончилось.

– Парни, – не поворачивая головы, я все же пытаюсь договориться, – может, отпустите? Мы не контра, у нас свои дела. Заплатим, как положено.

– Хавальник завали, – советует старший. – На базе разберутся, кто вы и что.

Минут через двадцать деревья расступаются, и мы оказываемся на краю обширной равнины, окаймленной холмами. На севере, очень далеко, видны синие конусы гор, а прямо перед нами, примерно в километре, – несколько построек, окруженных забором. Над крышами торчит дозорная вышка, над нею развевается флаг погранохраны Центрума.

Глава третья

«Сияющий ангел» приземлился в лесистой долине, расположенной между двумя похожими друг на друга заснеженными вершинами. Здесь, на пологом склоне, очищенном от деревьев, было оборудовано нечто вроде причальной площадки с мачтой, поднятой на четырех каменных опорах.

Звучно клацнули захваты, послышался скрип амортизационных пластин, и дирижабль замер. Сотников через окна рубки рассматривал высокие деревья с темно-красными стволами, водопады, сбегающие с крутых скальных уступов, замшелые валуны, бурливую речку внизу – и сахарно-белые вершины, нависающие над этой почти альпийской идиллией.

– Это долина Армадал, по-хеленгарски «Долина двух братьев», – пояснил Эль Гарро.

– Два брата – это горы? – уточнил Сотников. – Тогда правильнее было бы назвать «Долина двух сестер».

– В хеленгарском языке слово «гора» мужского рода, амиго, – сказал капитан, спускаясь с мостика. – Мог бы и сам догадаться. Пойдем, у нас сегодня важная встреча. Постарайся… ничему не удивляться. И вообще – побольше молчи.

Покинув дирижабль, они спустились вниз, на склон, где обнаружилась выложенная камнями дорожка, уводящая к реке. Олег заметил, что за дорожкой следят – на плоских камнях не было ни веток, ни мусора, ни песка, как будто кто-то сегодня утром прошелся тут с метелкой.

Вскоре он обнаружил и другие признаки присутствия человека – на красных стволах то там, то тут попадались затесы с вбитыми в древесину металлическими фигурками людей и животных. Что означали эти символы, Сотников не понял, но решил, что скорее всего это охранные или путевые знаки местных аборигенов.

С гор дул свежий ветер, верхушки похожих на сосны деревьев шумели над головой. Перекликались птицы, умиротворяюще журчали ручьи, сбегающие к реке. Пахло нагретым камнем и смолой. Сотникову подумалось, что долина Армадал, находись она на Земле, могла бы стать отличным местом для строительства горного курорта. Наверняка тут есть и источники минеральных вод, и какие-нибудь соляные пещеры, и прочие бальнеологические чудеса.

Следом за Эль Гарро спустившись к реке, Олег вскоре увидел одного из обитателей долины. Пожилой мужчина в вытертых кожаных штанах и меховой безрукавке, надетой на голое тело, ловил рыбу в небольшой заводи. Он кидал сеть и быстро вытягивал ее, выбирая из ячей серебристых рыбешек. Услышав шаги, рыбак обернулся, приложил руки ко лбу и низко поклонился Эль Гарро. Капитан величественно помахал аборигену рукой и, не останавливаясь, двинулся дальше по дорожке.

Еще двое местных жителей встретились Эль Гарро и Сотникову у высокой скалы, испещренной охряными изображениями людей и прихотливыми узорами. Они тоже приложили ладони ко лбу и поклонились Эль Гарро едва ли не до земли.

– Почему все эти люди кланяются тебе? – спросил Олег, когда скала осталась позади.

Эль Гарро важно встопорщил усы, выдерживая паузу, но желание похвастаться так распирало его, что надолго капитана не хватило.

– Однажды я помог им, амиго, – сказал Эль Гарро, романтически прищурившись и положив руку на кобуру «маузера». – Армадал захватили люди Черной Маски, слышал о таком?

– Нет.

– Теперь и не услышишь, – довольно ухмыльнулся Эль Гарро и сделал паузу. Сотников послушно подыграл:

– Почему?

– Я сжег его и большую часть его подручных. Вон там, у входа в ущелье Трех Сосен, – гордо сказал капитан и выпятил подбородок. – Это была славная битва, амиго! Черная Маска привел сюда две сотни головорезов из Хеленгара. Он заставил манисков покориться, взял их добро, жилища и женщин. Для горцев наступили тяжелые времена, и они отправили ко мне посольство с просьбой о помощи. Ну, я и помог…

– Маниски – это местные?

– Так называются племена, живущие в здешних горах с незапамятных времен. Они, конечно, диковатые, живут тем, что дают им горы, но люди хорошие – незлобивые, спокойные и гостеприимные.

– Практически грузины, – улыбнулся Олег.

– Не скажи, – покачал головой Эль Гарро. – Мои соотечественники сильно испортились за последние десятилетия, а манисков не коснулась зараза цивилизации. Здесь все так, как было и сто, и двести, и тысячу лет назад. В благодарность за помощь вожди племени разрешили мне основать здесь базу. Они считают, что я служу богам и направлен ими, чтобы охранять народ манисков от врагов. Скоро мы прибудем в Ани-гар, Рубежное поселение. Там, амиго, ты увидишь… гм… памятник. Да, памятник мне!

Олег едва удержался от того, чтобы не расхохотаться в голос – уже очень смешно выглядел грозный Эль Гарро – усы торчком, грудь колесом, а глаза сверкают так, словно капитан «Сияющего ангела» выиграл джекпот на миллион долларов.

Между кронами каменных сосен показались островерхие крыши каких-то построек. Дорожка расширилась, по ее краям появились деревянные столбики с вырезанными мордами то ли собак, то ли медведей, а скорее всего каких-то местных зверей.

– Оружие убери, тут это не принято, – сказал Эль Гарро. – И держи себя с достоинством, амиго, – они это ценят. Да, а самое главное – не плюйся. Плевок, как считают маниски, оскорбляет Мать-Землю. Если она разгневается, то стряхнет их со своей спины.

– Землетрясение? – догадался Олег.

– Да, бывает иногда, трясет.

Дорога повернула, и Сотников увидел деревушку – два десятка каменных хижин, пара сложенных из огромных глыб башен и высоченный деревянный столб, покрытый резьбой. На самом верху столба красовалось грубое изображение лица Эль Гарро с встопорщенными усами. Роль усов играли пушистые хвосты каких-то животных. Сотников не удержался – прыснул.

– Ну что ты хочешь, амиго, – с некоторой обидой в голосе произнес капитан, – дети гор. Микеланджело тут еще не родился, Пиросмани тоже. Зато – от души.

На небольшой площади у подножия столба их уже встречали – седобородые старейшины в похожих на бурки меховых плащах, воины с длинноствольными винтовками, закутанные до самых глаз в суконные покрывала женщины и полтора десятка разновозрастных ребятишек, благоговейно стоявших в стороне.

Маниски кланялись, поднимали руки к небу, что-то выкрикивали на разные голоса и, судя по жестам, зазывали в хижины.

– Эф дано аф салар, – спокойно и величественно отвечал всем Эль Гарро. – Туни са. Туни са.

– Чего они? – тихо спросил Олег.

– Предлагают погостить, разделить с ними пищу и ложе с их женщинами. – Эль Гарро в очередной раз бросил: «Туни са», и пояснил: – Я отвечаю: «У меня важное дело. В другой раз». Сейчас начнут плакать…

И действительно – вдруг чуть ли не вся деревня взвыла, размазывая слезы по щекам. Женщины повалились на землю, воины побросали винтовки и принялись ногтями раздирать себе кожу на груди.

– И так каждый раз, амиго, – вздохнул Эль Гарро, обходя крайнюю хижину, за которой вновь начиналась мощеная дорожка. – Нет, поначалу я честно заходил в гости и даже… хм… ну, в общем, утомительно это все.

– А куда мы теперь? – вертя головой, поинтересовался Олег.

– К Хозяину Муравьев, – туманно сказал Эль Гарро. – Найти тех, кто нам нужен, могут только его подопечные…

* * *

Дорожка шла под уклон, петляя между стволами и колючими кустами, усыпанными ярко-красными ягодами.

– Есть нельзя, – предупредил Эль Гарро.

– Ядовитые?

– Нет, там внутри личинки огненной мухи. Если они попадут внутрь организма, то выедят тебя изнутри.

Сотников поежился – перспектива стать «живыми консервами» не прельщала.

– Долго еще? – спросил он.

– Все, амиго, пришли, – ответил Эль Гарро, и Олег увидел высокую ограду из заостренных бревен, перегораживающую небольшой распадок между величественными утесами. Ворота были закрыты. Повсюду – и на бревнах ограды, и на окрестных деревьях – чернели устрашающие знаки: фигурки людей и животных были перечеркнуты крест-накрест, часто встречались изображения черепов и костей.

– Что это?

– Я предупреждал тебя, амиго, чтобы ты не удивлялся?

– Ну…

– Вот и не удивляйся. Все поймешь сам, – лаконично ответил Эль Гарро.

И тут Сотников увидел за оградой, на скале, существо настолько жуткое, что по спине пробежал холодок, а ноги сразу ослабли.

Там среди камней сидел гигантский паук, коричнево-черный, блестящий, многоногий; гладкая броня панциря поблескивала на солнце. Было в нем что-то от эстетики Чужого из одноименного фильма, и в то же время тварь походила на какого-нибудь боевого робота из блокбастеров про будущее.

– Это дозорный ворф, – сказал Эль Гарро. – Особь-убийца.

– А он не убьет… нас? – с опаской поинтересовался Олег.

– Если Хозяин не прикажет – то нет.

– А он не прикажет?

– Амиго! – раздраженно рявкнул капитан. – Закрой уже рот, да? Ты утомил меня своими вопросами. Все увидишь сам.

Эль Гарро требовательно постучал в воротину, заложил руки за спину и принялся вышагивать вдоль ограды. Прошло минут пять, прежде чем стоящий в сторонке Олег услышал шум, лязг запоров, скрип петель. Воротина приоткрылась, и он увидел седого старика в синем комбинезоне.

– А, это вы, Эльдар, – улыбнулся старик и приоткрыл створку пошире. – Я слышал, что ваш корабль прилетел. Входите.

– Здравствуйте, Иван Александрович! – Эль Гарро шагнул внутрь. – Он дома?

– Дома, дома… – Старик бросил на Олега быстрый взгляд, словно бы ощупал его глазами, и вопросительно посмотрел на Эль Гарро.

– Это мой… товарищ, – сказал тот. – Олег. Мы по делу.

– Ну конечно, конечно, по делу, – запирая ворота, проворчал старик. – Просто так к нам никто не ходит.

– Это Иван Александрович, он ученый, профессор, – представил Сотникову старика Эль Гарро. – Очень хороший человек.

Олег пожал сухонькую ладонь «очень хорошего человека», спросил, скорее из вежливости:

– А что вы изучаете?

– Инсектоидов. – Старик улыбнулся. – Я пишу научную работу по этим удивительным существам, молодой человек. Если вы задержитесь у нас, милости прошу в мою скромную обитель – побеседуем.

– Он непременно воспользуется вашим гостеприимством, профессор, – заверил старика Эль Гарро. – А сейчас нам нужно спешить.

Олег, с содроганием бросив взгляд на все так же сидевшего на скале гигантского паука, двинулся следом за капитаном к низкому дому, больше похожему на барак. Дальним концом он упирался в горный склон, и там темнели зевы нескольких пещер. Вокруг них на земле валялись в изобилии какие-то белые и серые предметы. Присмотревшись, Сотников с содроганием понял, что это кости.

Затем он увидел, как из крайней пещеры высунулась мохнатая суставчатая лапа, длиной и величиной не уступающая стреле автопогрузчика, а следом за нею появился какой-то темный клубок, шевелящийся, двигающийся, беспокойно шарящий вокруг множеством шупальцеобразных конечностей. Похватав кости, щупальца утащили добычу внутрь клубка.

Это было настолько омерзительно и страшно, что у Олега закружилась голова. Еще мгновение – и он начал оседать на песчаную дорожку, пытаясь ухватиться за низко нависавшие ветки.

– Э, э, амиго! – Эль Гарро подхватил Сотникова, помог удержаться на ногах. – Не смотри туда! Пошли быстрее!

Он едва ли не пинком распахнул дверь в дом, втащил Олега внутрь и усадил на деревянную скамейку в широком коридоре.

– Сиди, дыши! Глубоко дыши. Я сейчас.

Эль Гарро скрылся за одной из дверей, и оттуда глухо зазвучали голоса. Слов Сотников разобрать не сумел – сплошное «бу-бу-бу», и вскоре потерял к этому интерес. Все его мысли занимали жуткие твари, обитающие здесь. Теперь Олег окончательно поверил, что находится в ином мире – на Земле ничего подобного просто не могло быть.

Вспоминая, насколько проворно могут двигаться обычные земные пауки, Сотников представил себе, как быстро особь-убийца, что сидела на скале, сумеет напасть на человека, и его передернуло от отвращения.

Эль Гарро вернулся в отличном расположении духа, насвистывая что-то из Гершвина. Следом за ним в коридор вышел неприметный мужичок с редкими рыжими волосиками, облепившими идеально круглый череп.

– Ну все, договорились, – фальцетом сказал он, мерзковато улыбаясь. – Идите отдыхайте, на. Как что будет – маякну, понял-нет?

И, махнув рукой, мужичок ушел. Сотников вопросительно посмотрел на Эль Гарро.

– Все в порядке, амиго, – заявил тот, широко расставив ноги и положив правую руку на ремень. – Хозяин взял аванс. Самар пошел на работу. Нам остается только ждать. Вставай, амиго, пойдем заселяться. На ближайшие пару суток наш дом – здесь.

Сотников, как обычно, ничего не понял, но переспрашивать не стал – надоело быть вечным «непонятником». Он потопал за страшно довольным Эль Гарро, едва не скрипя зубами от внезапно навалившегося ощущения собственной никчемности и бессмысленности. Следом ожидаемо пришла тоска по Ние. Олегу в какой-то момент даже захотелось прямо на ходу закрыть глаза и не открывать их, потому что так образ девушки, возникший в голове, был более четким и живым.

– Амиго! – отвлек его Эль Гарро. – Ты правильно сделал, что заткнулся. Заходи, вот твоя кровать. Дверь закрывай на засов, причем всегда, понял, да? Хозяин дает гарантии, что его твари не трогают заказчика, но береженого и бог бережет.

Олег огляделся и обнаружил, что они вышли из длинного дома и стоят сейчас на пороге небольшой кособокой избушки, похожей на хижину золотоискателей или охотников где-нибудь на джеклондоновской Аляске.

– Это гостевой домик, амиго, – пояснил Эль Гарро. – А вообще с этой сакли все и началось…

– Что началось? – отходя от приступа влюбленности, вяло спросил Олег.

– Здесь профессор – ты его видел – впервые сумел найти… как бы это лучше сказать? Общий язык? Да, общий язык с инсектоидами. Но об этом он расскажет тебе сам. Вход в лабораторию с другой стороны дома Хозяина, можешь прогуляться. А теперь, амиго, я буду спать.

С этими словами Эль Гарро завалился на крайнюю койку, жалобно заскрипевшую под его грузным телом, сдвинул на лицо фуражку, сложил руки на груди и затих.

«Везет же людям, – с искренней завистью подумал Сотников. – Как робот – раз, выключился и уснул. А тут ходи, мучайся…»

«А ты не мучайся, – откликнулся внутренний голос. – Больше двигайся, меньше думай».

«Да пошел ты!» – ответил сам себе Сотников, но в душе понимал, что совет был правильным.

Олег и в самом деле послонялся по хижине, помахал руками, разминая плечевой пояс, пару раз выглянул в небольшое окошечко, но не увидел во дворе ничего примечательного. Зловещие норы под скалой все так же темнели, словно разинутые пасти, ветер качал верхушки деревьев, в небе мелькали быстрые лесные птицы. День клонился к вечеру, солнце готовилось закатиться за горные вершины.

Утомившись, Сотников решился все же сходить к профессору – любопытство оказалось сильнее страха перед обитателями этого странного места. Выйдя наружу, он притворил дверь и услышал, как Эль Гарро стремительно встал и задвинул засов.

– Постучишь трижды, – глухо прозвучал голос капитана. – И возвращайся засветло. Твари любят гулять под звездами.

* * *

– Проходите, молодой человек. – Иван Александрович радушно взмахнул рукой, приглашая Олега к столу. – Чайник как раз вскипел. Вы не представляете, как приятно иной раз побеседовать с соотечественником вот так, по-нашему, по-русски, за чашкой чаю… Я ведь здесь уже больше двадцати лет и за все это время встречал лишь троих выходцев с одной пятой части суши, как любили именовать нашу страну политические обозреватели из передачи «Международная панорама».

– Сейчас такой передачи уже нет, – сказал Сотников и уселся на скрипучий стул.

– Да-да, я в курсе, – кивнул профессор. – Но людям в моем возрасте свойственно помнить далекое и не помнить близкое – так устроен наш мозг. Впрочем, не будем сейчас об этом. У вас, наверное, много вопросов?

– Да уж хватает, – усмехнулся Олег. – Такое тут творится…

– Вы об инсектоидах? Да, это удивительные существа, просто удивительные! – с воодушевлением заговорил профессор. Чувствовалось, что членистоногие твари – его конек. – Вот как думаете, к какому виду живых существ они относятся?

– К насекомым скорее всего… – Олег пожал плечами. – Я не спец, конечно, но они очень похожи на… на крабов, пауков, жуков всяких…

– Прежде всего, – профессор разлил по чашкам чай, пододвинул к Сотникову тарелку с самым тривиальным на вид печеньем, – вы путаете членистоногих с насекомыми, это большая ошибка, но я не буду сейчас уклоняться в земную биологию. Инсектоиды не имеют к ней никакого отношения. Они в общепринятом смысле слова вообще не живые…

– Это как? – удивился Олег.

Профессор засмеялся.

– Все очень просто: жизнь на Земле и во многих других мирах построена на белковой основе, а инсектоиды… их организмы функционируют за счет кремнийорганических структур. Проще говоря, с точки зрения обывателя они – каменные, да-да, не удивляйтесь, именно каменные!

– Вы хотите сказать… – Олег отхлебнул из чашки, подыскивая слова, – что они не дышат? А как же кровь? Сердце там, эти… трахеи всякие, кишечник?

Профессор рассмеялся, очень довольный произведенным эффектом.

– Именно, молодой человек, именно – никакой крови, никаких сердец и прочей, простите, требухи. Там все одновременно и проще, и сложнее. Физиология просто поразительная – внутри каждого инсектоида, будь это боевая, рабочая или управляющая особь, идут примерно такие же процессы, как и в земной коре: расщепление минералов, кристаллизация, образование осадочных пород с последующим их отложением. Именно так они получают материалы для строительства своих наружных покровов, поразительно прочных, кстати говоря, и для создания внутренних органов. Кстати говоря, если бы инсектоиды были белковыми насекомыми, они бы не смогли существовать в мирах, подобных Центруму и Земле – атмосферное давление и слишком малое количество кислорода не позволяют насекомым у нас дома вырастать до столь крупных размеров. Вот в древние времена, на заре мезозоя, когда земная атмосфера была насыщена кислородом гораздо больше, чем сейчас, на Земле жили огромные насекомые, например, стрекоза меганевра с размахом крыльев свыше шестидесяти пяти сантиметров. Но для инсектоидов, повторюсь, наличие в воздухе кислорода не играет ровным счетом никакой роли, их газообмен основан на совсем других принципах, связанных с диффузией малых объемов газов внутри организма. К величайшему моему сожалению, мне пока так и не удалось препарировать ни одного инсектоида – договор это запрещает, – но я получил массу информации для исследования косвенным путем. В работе с этими поразительными созданиями вообще приходится опираться только на эмпирику, наши привычные методы познания тут не годятся. И конечно же, огромную роль играет интуиция ученого и удача… Да, молодой человек, да, именно удача! Собственно, благодаря ей мне и удалось установить с ними контакт. Я, хе-хе, совершенно случайно столкнувшись с одним из разведчиков, проникших в Центрум, предложил им то, ради чего инсектоиды готовы буквально на все…

– Какой-нибудь редкий минерал? – спросил Сотников.

Профессор буквально подпрыгнул на месте.

– Да вы схватываете на лету! Именно минерал, правда, отнюдь не редкий – у нас на Земле или здесь, в Центруме, но при этом практически не встречающийся в их мире. Попробуете угадать?

Олег посмотрел на хитро улыбающегося старика и развел руками:

– Я не силен в минералогии.

– Кальций! – тонким голосом воскликнул профессор. – Да-да, самый обычный, банальный кальциум, находящийся под двадцатым атомным номером в таблице Менделеева. У нас он содержится и в граните, и в гнейсах, в алюмосиликатах, но встречается как минерал кальцит и в известняках, гипсах и мраморе, который, по сути, и есть кристаллический кальцит. Кальций вообще широко распространен на Земле и играет важнейшую роль в биосфере, мы без него существовать попросту не можем. Например, в человеке с массой тела восемьдесят килограммов содержится около двух килограммов кальция.

Олег вспомнил кости, лежавшие у пещер, где, как он понял, обитали инсектоиды, и невольно содрогнулся, догадавшись, как они туда попали и для чего нужны. Однако вслух ничего говорить не стал, задав вместо этого невинный вопрос:

– А как вы догадались, что этим… инсектоидам нужен кальций?

– Все очень просто. – Улыбка не сходила с раскрасневшегося личика старика. – Я, чисто инстинктивно, разумеется, бросил во встреченного мною инсектоида кусок известняка. Ну а он воспринял этого как подарок. Однако без Николая Михайловича никакого сотрудничества между хомо сапиенс и инсектоид сапиенс – так я их называю – не получилось бы.

– Николай Михайлович – это кто? – осторожно спросил Олег.

– Здесь его обычно именуют Хозяином Муравьев, – осклабился профессор. – Выдающийся человек, поразительно умелый организатор, да-да, просто талант! Он создал мне все условия для работы и заключил с Доминой инсектоидов взаимовыгодный договор, который не стоит нам никаких затрат. Дело в том, что Николай Михайлович умеет открывать Портал в мир, где живут инсектоиды. Собственно, так они впервые и попали в Центрум.

– А что за договор? – Олег допил чай и кивнул. – Спасибо, очень вкусно.

– Чаек у меня знатный, настаиваю на местных травках. – Профессор довольно потер сухонькие ладошки. – Что касается договора, то он взаимовыгоден для наших цивилизаций: мы поставляем инсектоидам так необходимый им кальций, а они нам – особей для изучения. Собственно, так и функционирует наш маленький научно-исследовательский институт. Николай Михайлович вроде как директор, я – научный руководитель.

– И все?

– Есть еще подсобные рабочие, из местных. – Профессор махнул рукой куда-то за спину. – Там, за горой, у нас небольшая каменоломня, добываем известняк. Иногда передаем инсектоидам пойманных в здешних лесах животных – они высоко ценят костный материал…

«А людей?» – чуть не брякнул Олег, но вовремя прикусил язык, вспомнив предостережение Эль Гарро поменьше болтать. Он и так узнал достаточно, чтобы понять: этот добряк-профессор – типичный альтруист от науки, которого интересуют только его инсектоиды сапиенс, в то время как Хозяин Муравьев попросту использует жутких тварей как наемников. Судя по внешнему виду и любви к «костному материалу», инсектоиды могут выполнять самые разнообразные, как сказал бы профессор, функции – например, выслеживать и уничтожать тех, на кого укажет «директор маленького научно-исследовательского института».

Вслух Сотников это говорить не стал, а для поддержания разговора спросил:

– Скажите, а как вы с ними общаетесь?

– О, молодой человек, я вижу, вы начинаете понимать проблематику нашей работы. – Обрадованный профессор наполнил чашку Олега и с удовольствием продолжил: – Я начну издалека, если позволите. Человечество давным-давно пытается создать искусственных слуг. Вы помните то существо, что сделал Гефест по приказу Громовержца Зевса, чтобы охранять божественный огонь? Это был самый настоящий робот, но Прометей перехитрил его именно потому, что робот был безмозглым, он умел лишь выполнять ту программу, что заложил в него создатель. Тут мы подходим к проблеме искусственного интеллекта, к проблеме создания разума, подобного человеческому. Это интереснейшая тема, молодой человек, просто интереснейшая! – Глаза профессора заблестели. Он пододвинул к Олегу чашку и спросил: – Как понять, является ли компьютер, который, например, может обыграть человека, чемпиона мира, гроссмейстера, в шахматы, полноценно мыслящим? Как?

Сотников пожал плечами:

– Не знаю… Наверное, тесты какие-нибудь…

– Тесты – это хорошо, – кивнул профессор, – но они никогда не сумеют дать всю полноту картины. Я много лет думал над этой проблемой и пришел к мысли, что есть две сферы приложения разума, которые и являются индикаторами полноценного, так сказать, мыслительного процесса: сфера принятия решений и сфера творчества.

– Ну, обезьяны в зоопарках рисуют. – Олег помахал в воздухе рукой. – И решения принимают.

– У обезьян все основано на инстинктах, – отмахнулся профессор. – Это не то. Фактически инстинкты – те же программы, что закладываются в компьютеры. А теперь представьте ситуацию: в помещении находятся люди – мужчины, женщины, дети – и вот такой суперкомпьютер, который претендует на то, чтобы называться мыслящим существом. И вдруг вспыхивает занавеска! Возникает паника, люди кричат: «Пожар!», бестолково мечутся туда-сюда. Компьютер делает все правильно – он связывается с пожарными, организовывает эвакуацию и проделывает прочие необходимые действия. Но в этот момент один из мужчин берет со стола графин с водой и заливает пламя. Все, пожар ликвидирован, угроза миновала. Так кто из них двоих – мужчина, потушивший пожар, или компьютер – более мыслящий?

– Наверное, оба? – предположил Олег.

– Отнюдь! – Профессор довольно засмеялся. – Компьютер действовал согласно заложенной программе, но он не сумел абстрагироваться от нее, не сумел принять правильное решение – и выполнить его. Мужчина поступил так, как ему подсказала интуиция. При этом, замечу, он не думал о том, что в графине может оказаться, к примеру, крепкий алкоголь, который только усилил бы горение. Он просто совершил поступок. Вот такие спонтанные поступки и отличают по-настоящему мыслящее существо от ограниченно мыслящих объектов, руководствующихся инстинктами и программами. Понимаете?

– Кажется. – Олег вытер вспотевший лоб – в комнате было жарковато, да еще чай… – А эти… инсектоиды – они какие?

– Они, безусловно, мыслят, но тут другое. У этих существ коллективный разум. Отдельные особи – ворфы, например, – в своих действиях руководствуются программой, заложенной природой, и приказами управляющих, а вот капестанг – это настоящий мозг, такой же, как у вас и у меня, но с более широкими возможностями. Он может принимать решения, он способен к абстрактному мышлению и даже… – старик наклонился над столом, заглянул Сотникову в глаза, – умеет творить, создавая произведения искусства. Да, молодой человек, да, не удивляйтесь – я изучал трех капестангов, общался с ними, так вот, все они создавали скульптуры и рисунки. Конечно, это было весьма своеобразное творчество, учитывая, какие материалы они использовали, но…

– А какие материалы? – заинтересовался Олег.

– Собственные выделения, – улыбнулся профессор. – Нет, не то, о чем вы подумали, – эти существа выделяют переувлажненный кремнезем, что-то вроде глины. Из него они делают кубы и пластины, а когда те высыхают, либо вырезают фигуры, либо наносят изображения. И вот представьте себе – именно с помощью этих… произведений искусства мы и общаемся. Это своеобразное скульптурное письмо, да-да, объемный, трехмерный язык символов, который я изучил в совершенстве. Я по просьбе Николая Михайловича леплю из глины фигурки, передаю их инсектоидам, а они отвечают.

– Ничего себе! – покачал головой Олег.

– Подождите удивляться. – Воодушевленный профессор вскочил и забегал по комнате, размахивая руками. – Поскольку мозг инсектоида, даже если это рабочая особь, намного сложнее человеческого, ему доступны различные уровни передачи информации. Наши фигурки являются только первым, тактильно-осязательным, если можно так сказать, слоем, чем-то вроде приветствия и приглашения к разговору, а далее запускаются сложнейшие процессы, и общение переходит на ментальный, ну или, если хотите, телепатический уровень.

– Так они что, экстрасенсы, что ли? – удивился Олег.

– Ну, можно и так сказать. – Профессор остановился, выставив тонкий желтый палец, нацеленный на Олега. – И главное, молодой человек: это совершенно особый вид прогресса – не научно-технического, а биологического, понимаете? И никакая высоко– или низкомолекулярная чума его не сможет остановить! Говоря начистоту, если бы инсектоиды захотели, они захватили бы все обитаемые миры. У них невероятно высокая репродуктивная функция, они ее ограничивают искусственно.

– Как китайцы… – прошептал Сотников. Ему вдруг расхотелось пить чай и слушать профессора дальше – в мозгу возникли образы тысяч инсектоидов, сплошной лавиной катящихся по улицам Москвы. Монстры раздирали людей на куски, получая так любимую ими «костную ткань».

– Слава науке, им этого не нужно. – Профессор не заметил перемены настроения своего собеседника. – Причем, как я выяснил, отсутствие экспансических тенденций связано с какими-то религиозными моментами. Это еще один пласт исследований, приступить к которому я планирую в следующем году. Ну, вводную, так сказать, часть я вам прочел, а теперь, молодой человек, прошу вас: задавайте вопросы.

Профессор уселся на стул, сложил руки на груди и гордо посмотрел на Сотникова. Олег отвел взгляд – ему было неловко – и обратил внимание, что за окном смеркается. Пора было уходить – Эль Гарро велел вернуться до первых звезд.

– Скажите, – болтая в чашке остатками чая, спросил он. – А как все же выглядят фигурки? Дело в том, что я художник…

– А-а-а! – Профессор шутливо погрозил Сотникову пальцем. – Профессиональный интерес? Понимаю, понимаю. Извольте, я покажу вам парочку. В переводе на человеческий язык они означают что-то вроде: «Я готов к диалогу».

Проворно поднявшись, старик распахнул дверцу шкафа и поставил перед Олегом пару вылепленных из глины изделий. В голове у Сотникова сразу возникло так любимое Мельманом определение «инсталляционный объект». Впрочем, бесформенные куски глины можно было назвать и абстрактными скульптурами – левая походила на рожающую пятиногую женщину, правая – на хоккейного вратаря без рук.

– С-спасибо, – кивнул Олег. – Очень, знаете ли, познавательно. Вы меня простите, но меня ждут. Огромное спасибо вам за… ммм… лекцию.

– Лекцию! – со вкусом произнес профессор. – Именно лекцию, да-да. И вы можете гордиться, молодой человек, что стали первым, кто ее прослушал. О, придет время, и я прочту целый курс лекций по цивилизации инсектоидов. Я объеду с ними весь мир! Париж, Лондон, Нью-Йорк…

Сотников поднялся, протянул старику руку.

– Спасибо еще раз. Чай тоже выше всяких похвал.

– Да-да… – пробормотал профессор. Глаза его затуманились – видимо, он грезил о своем будущем триумфе. – Всего вам доброго…

Олег вышел и увидел, что ночь уже вступила в свои права. Опрометью, постоянно озираясь, он бросился к избушке, где отдыхал Эль Гарро, и три раза долбанул в дверь кулаком.

– Чего бьешься, как баран о столб, амиго? – хмуро спросил капитан, открывая дверь. – Вижу, профессор нагрузил тебя по полной программе. Заходи.

Сотников вошел, запер дверь и сел на свою кровать.

– Мне страшно, – сказал он без обиняков.

– Жизнь вообще страшная штука, – пожал плечами Эль Гарро, и его плащ заскрипел. – Страшнее ее только смерть. На столе еда, в кувшине вино. Когда закончишь, погаси лампу и ложись. Завтра будет тяжелый день.

Глава четвертая

– Вязовский, – властно говорит Свеча, – выдай им камуфло из подменки и берцы какие-нибудь, а то они как папуасы.

– На себя посмотри, – ворчит Костыль.

Вразвалочку прикатывается толстяк с нашивками старшины, местный каптер Вязовский, кидает нам свернутую одежду и связанные шнурками стоптанные ботинки. Как ни странно, с размерами он почти угадал, а может, так совпало. Мы натягиваем камуфляжку, выгоревшую, застиранную, но еще достаточно прочную. Правда, у меня на куртке имеются две аккуратно заштопанные дырочки – одна на груди, другая – на спине. Понятно, откуда они, но уточнять не хочется. Все тот же принцип: меньше знаешь – легче дышать.

База Западного погранотряда, на которую нас привел патруль, живет своей обычной жизнью – за окном строится очередной наряд, на вышке торчит дозорный с биноклем, у забора мускулистый хлопец в трениках с отвисшими коленками колет дрова. Все бы ничего, но командует базой наш общий старый знакомец, ныне уже майор Николай Свяченко, он же Коля Свеча. Лично мне встречаться с этим человеком хотелось бы меньше всего. Думаю, Костылю тоже.

Попали мы, чего уж. Как куры в ощип. Как говаривал Жора Апрятин: «Таков печальный итог».

– Та-ак… – Свеча смотрит на лежащий на столе контейнер, достает десантный нож, стучит кончиком по обшарпанному металлу, поддевает все еще болтающуюся сургучную печать, уцелевшую даже во время плавания по Долгому озеру. – Что тут?

Я хочу сказать, что это вообще не наше, но Костыль опережает меня.

– Образцы осадочных горных пород с нефтеносного горизонта левого берега реки Дармы, – говорит он. Спокойненько так говорит. – Несем заказчику в Сурган с Ржавых болот. Конкуренты пытались перехватить, мы отрывались – и вот оказались здесь.

Ухмыльнувшись, Свеча перерезает шнур, поддевает защелки запоров и открывает контейнер. Несколько секунд смотрит на его содержимое, потом переводит взгляд на нас. Ухмылки на его лице – как не бывало.

– Это что?.. – сипло спрашивает Свеча и темнеет лицом.

– Образцы, – невозмутимо говорит Костыль. – Я же сказал.

– Это что?! – орет Свеча, выхватывает из контейнера камень величиной с голову годовалого младенца и запускает в Костыля. Тот уклоняется, пожимает плечами. Камень с гулким стуком катится по полу. Я вытягиваю шею, заглядываю в контейнер. Там – действительно одни камни. Грязные куски известняка. Никакого РПГ-2 нет и в помине.

Ай да Костыль, ай да сукин сын! Я ведь чуть не утонул из-за этих булыганов… С трудом сдерживаюсь, чтобы сохранить спокойствие. Очень хочется дать тихушнику Костылю в рожу. Интересно, когда и где он подменил содержимое контейнера?

Костыль тем временем закидывает ногу на ногу, складывает руки на груди и говорит:

– Не понимаю – а что ты хотел там увидеть? Гранатомет, что ли?

Пихаю Костыля ногой под стулом. Не нужно перегибать палку, со Свечой это опасно, он псих и садист. Но Костыль, похоже, знает, что делает.

* * *

Камера, в которую нас закинули, большая, даже можно сказать, комфортабельная – двойные нары, окошко под потолком, лампочка над дверью. Дверь, правда, не глухая, а решетчатая, как в американских тюрьмах, а по коридору бродит вертухай с «помпухой».

Сажусь на нары, смотрю на прутья решетки на окне. Они основательные, чуть не в руку толщиной, намертво вмурованы в бетон. Такие даже «болгаркой» пилить заманаешься. «Сижу за решеткой в темнице сырой».

Очень хочется спросить про РПГ и камни, но я догадываюсь, что в камере может быть прослушка, и поэтому задаю нейтральный вопрос:

– Как думаешь, надолго мы здесь?

Костыль садится рядом, пожимает плечами.

– Хэ-зэ. Сейчас они будут со Штабом связываться, выяснять, что к чему. Там тоже репу чесать начнут. Пока допрут, что мы – это те, кого они ловили, пока свяжутся с Сурганом… В общем, день-ночь посидим точно.

Встаю, иду к окну. Хватаюсь за прутья, подтягиваюсь и выглядываю наружу. Взгляду открывается пейзаж из серии «изнасилованная земля» – забор, пустырь, ржавая рама локомобиля, редкие кустики местной полыни. Сыплется мелкий дождик. Вечереет. Тоска.

Костыль заваливается на нары, натягивает на лицо воротник камуфляжки.

– Я – спать.

Вот ведь гад, воспользовался тем, что я поднялся, и занял нижнее место. Делать нечего, лезу наверх. Нары на стальной раме, не скрипят, не шатаются. Жестковато, правда, – вместо матраса соломенный тюфяк, пахнущий мышами, но это ничего, терпимо. «Нам бы ночь простоять да день продержаться».

Разуваюсь, устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза. События прошедшего дня кружатся в голове, как картинки в калейдоскопе. Я еще пытаюсь что-то анализировать, прикидывать, но мозг уже отключается, и я соскальзываю в сонный омут.

Просыпаюсь от странного ощущения нереальности происходящего. Вначале вижу серый бетонный потолок над головой, тусклую лампочку в стороне, над дверью, а потом понимаю, что меня встревожило.

Тишина.

Невероятная, абсолютная, неживая тишина. Не слышно ни далеких голосов пограничников, ни звуков шагов, а главное – я не слышу дыхания Костыля.

Свешиваюсь с нар, спрашиваю:

– Э, ты что, помер?..

– Тш-ш! – шипит Костыль, приложив палец к губам, потом кивает на окно.

Перевожу взгляд – и вздрагиваю. Оттуда, из темноты, на меня смотрит… кто-то. Узкое темное лицо – или морда? – и на ней огромные фосфоресцирующие глаза, выпуклые, безжизненные.

Они именно фосфоресцируют, а не светятся отраженным светом, как у кошек или волков. Так светится плесень в пещерах или гнилушки на кладбище. Мерзкий такой зеленоватый свет, про него еще говорят «призрачный».

– Что это? – спрашиваю почему-то шепотом, хотя вроде никаких оснований для этого нет.

– Тлинкл, – коротко и непонятно отвечает Костыль. Помолчав, снисходит до объяснений: – Разведчик-наблюдатель боевой группы инсектоидов.

– Кончай пуржить. – Я недоверчиво качаю головой. – Инсектоиды – это же сказки. Легенды и тосты.

– Это такие сказки, что за всех, кто с ними встречался, теперь поднимают тосты, но не чокаются, – шипит Костыль. – Делать чего?

Обычно он никогда не задает подобный вопрос. Потому что обычно знает, что делать. Но, видимо, ситуация и в самом деле аховая.

– Погоди, погоди… – Я спрыгиваю вниз, натягиваю берцы. – Этот чудик…

– К окну не подходи! – Костыль дергает меня за руку. – Надо погранцов звать. Давай долби в решетку, я послежу за ним.

Я пинаю по каркасу двери, и в этот момент раздается громкий скребущий звук, а за ним – еще один и еще.

– Это что такое? – Я поворачиваюсь к Костылю. – Как будто мыши…

– Ага, мыши. – Он отступает спиной к двери. – Мыши величиной со слона…

Звуки усиливаются. Я чувствую, как бетонный пол под ногами слегка подрагивает. Костыль отталкивает меня, трясет решетку, кричит в темноту коридора:

– Эй, часовой! Подъем! Тревога!

А потом на полу под окном появляется дырочка, маленькая, величиной с пятирублевую монетку.

Я сжимаю пальцами холодную решетку двери и почему-то осипшим голосом спрашиваю:

– Что… это?

– Сейчас сам увидишь, – отзывается Костыль и с новой силой принимается орать: – Тревога! На помощь! Пожар! Горим!

Про пожар – это он хорошо придумал, люди в массе своей инстинктивно боятся огня и всегда реагируют на слова «пожар» и «горим».

Дырочка в полу под аккомпанемент скребущихся звуков становится все больше и больше. Вот она уже размером с блюдце, а вот – с суповую тарелку. И теперь я вижу, что в ней, в глубине, ворочается что-то блестящее, похожее на сделанную из обливной керамики лопатку, усеянную по краю короткими и толстыми черными коготками. Лопатка двигается вверх-вниз, вверх-вниз, и с каждым движением коготки отламывают, отскребают кусочки бетона, причем с такой легкостью, как будто это пенопласт.

– Они что, сдохли все, что ли? – оборачивается ко мне Костыль. Я отчетливо слышу в его голосе истерические нотки. Это новость – мне всегда казалось, что у Костыля в принципе нет страха ни перед чем, да он раньше никогда и не позволял себе проявить страх, показать, что чего-то боится.

А вот сейчас он боится, и боится сильно. Его уже буквально трясет, даже в тусклом свете лампочки видно, как он побледнел.

Лопатка в ямке все скребет, дыра стала такой, что пролезет человеческая голова. Время от времени там еще появляются какие-то усики, что-то поблескивает, похрустывает, и от этого похрустывания сердце уходит в пятки. Тлинкл все так же торчит в окне, и его мерзкие глазища смотрят на нас с безучастностью видеокамеры.

– Чё орете? – наконец-то доносится из глубины коридора недовольный голос. Следом слышится шарканье подошв, и на пороге появляется заспанный охранник с помповым ружьем в руках. – Ну и какой тут у вас пожар? – почесываясь, спрашивает он. – Чё, не спится? Я вот сейчас выключу…

Он осекается на полуслове и смотрит на тлинкла, потом сразу севшим голосом произносит:

– Э, мужики, это чё такое?!

– Потом объясним, – машет рукой Костыль. – Открывай скорее, иначе… видишь? – Он указывает на дыру в полу, из которой уже лезет что-то суставчатое, покрытое щетинками, поскрипывающее при движении…

– Твою мать! – Охранник мотает нечесаной головой, сует между прутьями решетки ствол своей помпухи и палит по пролезающему в камеру существу. От грохота выстрела закладывает уши, картечь с сочным визгом рикошетит от бетона.

– Дверь! – почти рыдает Костыль, тряся решетку. – Открой дверь, падла!! Стрелок херов!!

Охранник звенит ключами, никак не может попасть в замочную скважину. Я смотрю на то, что выбирается из дыры. Выстрел никак не повредил этому… этой… очень сложно подобрать правильное местоимение, когда не знаешь, с кем или с чем имеешь дело. Больше всего оно похоже на помесь паука или краба со средневековым рыцарем. Сейчас этот «рыцарь» уже наполовину выбрался из дыры, и весь десяток его многосуставчатых конечностей тянется к нам, щелкая клешнями и скребя когтями бетон.

Наконец дверь со скрипом открывается. Тлинкл в окне неожиданно исчезает, словно его и не было вовсе. Костыль, оттолкнув охранника, первым выскакивает в коридор, я – следом.

– Закрывай! – орет Костыль.

Охранник трясущимися руками поворачивает ключ, и в этот момент из плоской керамической башки «рыцаря» вылетает длинная белая… я даже не знаю, как это назвать – кишка? – и вонзается в голову пограничника. Он начинает биться в судорогах, во все стороны летят брызги крови. Звякает упавший дробовик. Я хватаю оружие, навожу ствол на «рыцаря», жму на спусковой крючок. Гремит выстрел.

– Дурак! – орет Костыль, хватает меня за шею и тянет прочь. – Этой пукалкой ты их не остановишь! Бежим!

Мы ломимся по коридору, а навстречу нам бухает сапогами дежурная смена погранцов. Костыль поднимает руки, бросает мне на ходу:

– Ствол брось!

Это логично, я роняю дробовик, выставляю на всеобщее обозрение ладони – мол, мы пришли с миром. В коридоре царит полумрак, его освещает единственная лампочка, под которой мы сейчас и находимся. Думаю, охранники должны разглядеть, что мы без оружия.

– Стоять! – рявкает чей-то уверенный голос. – Лицом к стене.

– В камере ворф! – кричит Костыль. – Это штурмовая группа инсектоидов! Поднимайте заставу!

– Ты пьяный, что ли? – удивленно спрашивает пограничник, появляясь в круге света. – Какие еще инсек… А где Кузьмин?

– Нету Кузьмина… – говорю я ему. – Там правда инсектоиды. Поторопитесь, мужики…

Меня перебивает дикий, истошный визг. Он буравом вворачивается в уши.

– На пол! – командует пограничник и начинает стрелять.

Грохочут выстрелы. Мы с Костылем ползем под ногами охранников, на нас падают стреляные гильзы. Хлопает подствольник, гулко бухает взрыв. Коридор заволакивает дымом.

– Отходим! – кричит кто-то. Нас подхватывают под руки, тащат, как мешки с картошкой, волоком. Через несколько мгновений мы уже во дворе. Тут царит хаос – горят факелы, повсюду заспанные люди с оружием. В здании тюрьмы раздается еще один взрыв, железная крыша вспучивается горбом, через дыры видны языки пламени, валит белесый дым.

– Боровиков, заходите справа! – кричит Свеча, размахивая автоматом. Командир базы в одних штанах, на его руке я вижу татуировку – летучая мышь держит в лапах АКМ, сзади парашют, внизу буквы «ОБрСпН» и какие-то цифры. Кажется, это означает, что он служил в отдельной бригаде специального назначения.

Как происходил дальнейший бой, для нас осталось, что называется, за кадром – по приказу Свечи нас заперли в медицинском изоляторе. Условия здесь не сильно отличались от тюремных: голые стены, железная дверь, решетки на окнах, разве что вместо жестких нар обычные кровати с панцирными сетками. Завалившись на них, мы некоторое время вслушиваемся в звуки стрельбы. Постепенно все стихает.

– Отбились? – интересуюсь я у Костыля.

– Похоже, – кивает он, переворачивается на бок, скрипя сеткой. – Хотел бы я знать, кто отправил по наши души инсектоидов.

– А что это за твари? Я слыхал, что вроде как есть где-то мир разумных насекомых, но думал, это такая же легенда, как Умножитель…

Костыль зыркает на меня зло и недовольно.

– Легенда… – цедит он. – Эта легенда полчаса назад чуть не прикончила нас.

– Да расскажи ты толком! – Я сажусь на кровати, требовательно смотрю на него.

– Не хрен тут рассказывать. Инсектоиды сами не могут проникнуть в Центрум, но есть проводник, который умеет открывать Порталы в их мир. Хозяин Муравьев. Он приводит оттуда самар – так называется штурмовая группа этих существ, и заставляет служить себе.

– Как заставляет?

– Это тайна. Я так думаю – он использует какие-то вещества, типа наркотиков. Деньги и драгоценности инсектоидам без надобности. Вот и все. А теперь давай спать – вроде спасли нас погранцы-благодетели.

– Успеем спать, – не соглашаюсь я с Костылем. – Нас чуть не убили, а ты – спать!

– Ладно, слушай. Самар – поисково-штурмовая группа инсектоидов, – скучным голосом объясняет Костыль, – обычно состоит из пяти-семи особей. Тлинкл-разведчик, два-три ворфа, это особи-уничтожители, одного ты видел, пара бауэров, что-то вроде маленьких живых танков, и капестанг, командир группы. На самом деле полноценным мыслящим существом является только он, все остальные – это его оружие.

– И что, их так сложно остановить? Инсектоиды – это же значит насекомые? Ну, хитин там, жвалы, педипальпы всякие…

– Инсектоидами их прозвали за внешнее сходство с насекомыми, – поясняет Костыль. – На самом деле это совершенно иная форма жизни, они вообще не белковые существа.

– В смысле? А какие?

– Ты что, биолог? Разбираешься в сортах небелковых форм жизни? Какая, на хрен, разница, что у них внутри? Живой остался – и радуйся…

Я пожимаю плечами. Костыль еще явно не отошел после всей этой ночной заварушки.

В замке гремит ключ, открывается дверь. Заходит мрачный пограничник, ставит на пол у двери медный кувшин с водой.

– Твари, – бросает он.

– Да вообще, – поддерживаю я разговор. – Дрянь такая…

– Вы – твари, – цедит пограничник. – Из-за вас шесть пацанов полегло…

– А эти?..

– Иди на хер!

Дверь с грохотом закрывается. За окном темно. Я вспоминаю мертвый взгляд тлинкла, и меня передергивает от отвращения.

* * *

Свеча зол как черт. На его небритой щеке красуется запекшаяся царапина, волосы на голове обожжены.

– Через час прилетит самолет из Марине, – говорит он, глядя на нас. Взгляд такой тяжелый, что пригибает к земле. – Я не знаю, что вы сделали, на кого работаете и какая у вас цель, но если бы не приказ из Штаба, я бы это обязательно узнал. Поняли, утырки?

Мы молчим – а что тут скажешь? Пока нас вели из изолятора в административное здание, мы успели увидеть, что тюрьма практически полностью разрушена, забор с той стороны сгорел, а на плацу лежат шесть накрытых брезентом трупов. Поодаль, тоже накрытый, глыбится мертвый инсектоид – из-под брезента торчит жуткая закопченная клешня.

– И еще, – продолжает Свеча. – Не дай Боже вам когда-нибудь попасться мне и моим парням – на ленточки порежем! Это не угроза, это приговор. Считайте, что он уже приведен в исполнение, просто отсрочен. Лучше вам, козлы тихушные, вешаться самостоятельно – и на Земле достанем! Григ!

Появляется здоровенный парняга в дорогом пустынном камуфляже.

– Эвэй! Мит юр хед! – с чудовищным акцентом приказывает Свеча.

– Донт ворри, сэр! – зловеще кивает Григ и, схватив нас за руки, выволакивает в коридор, по дороге награждая увесистыми пинками.

– Сука цэрэушная! – ругается Костыль, получает мощную затрещину и затыкается.

Взлетно-посадочная полоса расположена в сотне метров от базы. Это обычная луговина, на которой скошена вся трава, собранная в такие привычные русскому взору стога, что у меня на мгновение сердце екает – ну прямо Калужская область!

Конвой у нас – как у Че Гевары, человек тридцать. Погранцы идут с автоматами наготове, поодаль едет отчаянно тарахтящий броневичок, распространяющий вокруг едкий спиртовой выхлоп. Такие тарантайки я не раз видел в Хеленгаре и здесь, в Клондале. Скорость у них приличная, а вот грузоподъемность плевая, локомобили в этом плане куда лучше, но погранцы почему-то предпочитают спиртоходы. Полторыпятки утверждает, что все дело, конечно же, в спирте – топливо на заставах делают самостоятельно, его никто не учитывает, и у пограничников, таким образом, всегда есть доступ к халявной выпивке.

Григ, возглавляющий шествие с ручным пулеметом наперевес, поднимает руку. Мы останавливаемся, и я понимаю, что из-за тарахтения броневика не услышал звук самолетных двигателей. В разрывах среди низких облаков мелькает темный силуэт, а минутой спустя самолет уже бежит, подпрыгивая, по взлетке.

Это самый странный летательный аппарат, который я видел в своей жизни. У него два крыла, соединенных фюзеляжем. Одно находится спереди и внизу, второе, снабженное вертикальными килями в виде шайб, – на хвосте, и оно выше. Таким образом, самолет напоминает формой букву «Н» с сильно вытянутой горизонтальной палочкой. Насколько я знаю, ничего подобного на Земле никогда не делали, это местная, центрумовская разработка – или технологии из какого-то другого мира.

– Тандемное крыло, – говорит Костыль, замечая мое удивление. – Не видел таких?

– Даже во сне.

– Такая схема удобна при взлете и посадке на коротких площадках. Летает тоже неплохо, а вот с маневренностью – беда. Что-то там с тангажем происходит на каких-то углах атаки. Что смотришь, как коза на новые ворота? Я в авиации ни бельмеса, просто слыхал кое-что. – Костыль сплевывает.

У самолета два толкающих винта, большие неубирающиеся шасси навроде велосипедных и застекленная кабина на носу. По сравнению с пограничными бипланами Южного Центрума это просто летающий гигант – он имеет метров пятнадцать в длину и примерно такой же размах крыльев. Наши транспортные Ан-26, пожалуй, поменьше будут.

Судя по вырывающимся из хвостовой части струям пара и характерному частому стуку шатунов, пропеллеры крутит паровая машина. Я в Интернете читал, что на Земле были паровые самолеты, в США в тридцатые годы они даже работали на пассажирских линиях, так что тут как раз ничего удивительного нет, но вот во всем остальном прилетевший за нами борт – это нечто.

Когда самолет останавливается, подходим ближе. Посреди фюзеляжа откидывается дверца, вниз спускается решетчатый трап с поручнями. Затянутый в кожу пилот – или механик? – приветливо машет нам рукой. Григ салютует ему по-американски, отдав честь с отмахом, и кричит:

– Флай нау?

– Ес, – кивает летун. – Шип зе годс!

Мне, несмотря на весь драматизм ситуации, становится смешно. Полиглоты, ядрена мать!

– Летс гоу! – Григ указывает стволом пулемета на трап. Нас подталкивают в спину.

– Быстрее, быстрее! – торопит механик уже по-русски. – К Долгому озеру фронт подходит!

– Уот ис зе «фронт»? – не понимает Григ.

– Атмосфера, – машет руками летун. – Рейн, рейн, гоу уэйн!

– А, райен! – кивает пограничник. – Андестенд. Я понимайт. Гуд лак!

Мы с Костылем друг за другом поднимаемся внутрь, не оглядываясь на провожатых. В гулком пространстве фюзеляжа пусто – несколько длинных откидных сидений, какие-то растяжки, видимо, для крепления груза, и все. Через похожие на бойницы маленькие иллюминаторы видно траву и пограничников, ожидающих взлета. В хвосте и в носу – железные двери.

– Садитесь. – Механик кивает на скамьи. – Туалета нет, терпите. Испоганите самолет – зубы в глотку повбиваю. Часа через три, если погода позволит, будем в Марине.

Он уходит, заперев за собой носовую дверь, ведущую, судя по всему, в пилотскую кабину. Паровая машина в хвосте грохочет так, что закладывает уши. Самолет трогается с места, мы видим, как уплывают назад стога сена и погранцы. Длинный разбег, тряска, от которой у меня начинает все ныть внутри, – и мы взлетаем. Пилот сразу закладывает крутой вираж, разворачиваясь над аэродромом.

– Земля, прощай. В добрый путь, – зло бормочет Костыль.

Глава пятая

Сотников проснулся от тихого, но требовательного стука в дверь. Он откинул одеяло, сел, протер слипающиеся глаза и обнаружил, что Эль Гарро уже на ногах. Капитан подошел к двери, расстегнул кобуру «маузера» и требовательно спросил:

– Ну?

– Это я, – раздался из-за двери знакомый фальцет.

Звякнула щеколда, Эль Гарро отступил на шаг, пропуская Хозяина Муравьев в комнату. Тот был мокрым – на улице шел дождь.

– Эта… – Рыжий весело оскалился. – Все на мази, на! Самар нашел ваших, у Свечи на базе погранцов у Долгого озера сидели. Попробовали взять – погранцы отбились, на. Сейчас ваших в Марине на самолете повезут. Если поторопитесь – успеете перехватить, понял-нет?

– Ясно, – кивнул Эль Гарро и повернулся к Олегу. – Одевайся, мы уходим.

– Э-э-э… Не спеши, дорогой. – Хозяин Муравьев опять оскалил мелкие зубы. – Тут вот чего… Ворф у нас погиб, на. Непредвиденные расходы. Нового растить – это три месяца, считай, понял-нет?

– И что? – набычился Эль Гарро.

– Сорок золотых, – объявил рыжий. – Иначе…

– Не грози! – Капитан положил руку на рукоять «маузера». – Уговор дороже денег.

– Я сказал… – Улыбка исчезла с лица Хозяина Муравьев. – Сорок монет, на.

– Да это грабеж! – возмутился Эль Гарро. – Со мной такие штуки делать не надо.

– А мне по хрену, понял-нет? – Рыжий оглянулся на открытую дверь. – Или платите, или…

Он не договорил – в мокрый выпуклый лоб уткнулся ствол «маузера». Сотников подхватил с табурета автомат, взвел затвор и тоже прицелился в Хозяина Муравьев.

– Мужики! – Рыжий расплылся в настолько мерзкой улыбке, что Олега передернуло. – Я же на связи, на. Ща вякну – и вас на ленточки порвут, понял-нет? Давайте без кипежа. Ваши пукалки против моих паучков, сами знаете, – как зубочистки против танков, на. Так что шементом – волыны на пол, понял-нет?

– Мне плевать на твои связи, – набычился Эль Гарро. – Поворачивайся и веди нас к воротам. Если попробуешь что-то сделать – ты знаешь, как я стреляю. Вперед!

– Ну, с-сука, ты у меня ща обделаешься. – Улыбка на лице рыжего превратилась в звериный оскал. – Сами напросились, на!

Он резко присел, колобком выкатился из дверей и бросился под дождь. Светало, все вокруг казалось выкрашенным серой краской. Сотников смотрел на качающуюся спину Хозяина – и не знал, что делать.

– Авада Кедавра! – рявкнул Эль Гарро, и «маузер» в его руке звонко гавкнул. По половицам застучала вылетевшая гильза.

Хозяин Муравьев всплеснул руками, хватаясь за воздух, остановился, сделал шаг и рухнул в лужу, подняв фонтан брызг.

– Уходим! Быстро! – распорядился Эль Гарро. – Смотри в оба!

Сотников, у которого от волнения зуб на зуб не попадал, кивнул и устремился следом за капитаном. Они бежали к воротам, оскальзываясь на мокрой глине, и Олегу казалось, что со всех сторон в рассветных сумерках за ними мчатся, быстро-быстро переставляя суставчатые лапы, десятки инсектоидов.

Когда впереди замаячила стена частокола, он немного успокоился, но как выяснилось через мгновение, напрасно – прямо у ворот застыли в угрожающих позах два ворфа, а между ними сидел белесый, напоминающий трехметрового богомола инсектоид с большой вытянутой головой, увенчанной десятком кривых рогов.

– Это капестанг, – прохрипел Эль Гарро, останавливаясь. – Амиго, не шевелись…

Люди и нелюди замерли друг напротив друга. Из-за дальней горы, оттуда, где ветер разорвал тучи, брызнули лучи восходящего солнца, засверкав на мокрых панцирях инсектоидов. Эль Гарро медленно и осторожно потянул из кобуры «маузер».

– Не надо! – страшным голосом прошептал Сотников. Он сделал шаг вперед – клешни ворфов угрожающе поднялись, – упал на колени в лужу и принялся быстро лепить из мокрой глины по памяти те «инсталляционные объекты», которые показывал профессор. Пятиногая женщина была готова через минуту, с вратарем пришлось повозиться.

– Э, амиго, да ты спятил! – сказал Эль Гарро.

– Молчи! – процедил сквозь зубы Олег. – Молчи и… и слушай.

Он выставил перед собой на небольшой бугорок фигурки и с надеждой поднял глаза на капестанга. Богомол, медленно перебирая шипастыми лапами, приблизился и наклонил уродливую голову. Олегу показалось, что он осматривает фигурки, но из узкой щели на конце морды инсектоида высунулись похожие на белых червей усики и быстро ощупали творения Сотникова.

Дождь закончился, солнце поднялось выше, и все вокруг – мокрая земля, частокол, ветки деревьев – засверкало, будто покрытое лаком.

– Что дальше, амиго? – тихо спросил Эль Гарро.

– Не знаю, – так же тихо ответил Олег. У него затекли ноги, но он никак не мог решиться пошевелиться.

И вдруг на него накатила волна головокружения. Мир вокруг померк, он словно бы очутился в темноте, из которой возник образ профессора. Старик улыбался и вопросительно кивал – мол, что вы хотели, молодой человек?

Сотников по наитию представил распахнутые ворота и дорогу, по которой уходят два человека. Тьма рассеялась, Олег завалился на бок, его трясло.

– Амиго, они ушли… – потрясенно пробасил Эль Гарро. Он подхватил обессилевшего Сотникова, взвалил на плечо и грузно зашагал к воротам.

* * *

– Ну? – спрашивает Костыль, когда самолет набирает высоту и внизу расстилается ковер из облаков. – Что делать будем, гражданин узник совести?

– А какие есть предложения? – отвечаю не очень вежливо, вопросом на вопрос, но, в конце концов, разговор начал не я.

– У нас единственный шанс – попытаться захватить самолет, – чеканит Костыль. – В Марине мы превратимся в обычное подследственное мясо, причем без вариантов. Кто бы нас ни допрашивал – особисты из Штаба или «Вайбер», – финал будет один…

– Самолет – это ты лихо! – улыбаюсь через силу. – Что будем делать, скажем, что у нас в трусах бомба?

– А что ты предлагаешь?

Я вздыхаю – вот и пошел диалог в стиле одесских анекдотов про двух евреев.

– Предлагаю отдать им этот чертов ствол – может, хоть живыми останемся.

Костыль задумчиво смотрит на меня.

– Гонец, а ведь ты был на войне, знаешь, что это такое, когда горят дома, когда трупы, могилы вдоль дорог.

– С чего ты взял, что я это знаю?

Он разводит руками, говорит коротко:

– Я читал твое досье.

– Что еще за досье?

– Обыкновенное, электронное. Имя, фамилия, отчество, год и место рождения. Родители, школа, военное училище. Отличник боевой и политической, комсорг курсантской роты. Потом служба, учения, благодарность в личном деле. Командировка «за речку», участие в операции «Тайфун». Что ты там делал на Саланге, лавины спускал на перевалы, чтобы духи не вышли к тоннелю, по которому выводили войска, так?

Молчу. В памяти встает палатка на заснеженном склоне горы, обшитая для маскировки простынями и наволочками, иней на брезентовом потолке, вечно мокрые ноги, ящики со взрывчаткой, резь в глазах от нестерпимого сияния снега и льда. От него не спасали даже темные очки, приходилось завязывать глаза черными тряпками и смотреть сквозь материю. Еще вспоминаю гляциологов-лавинщиков, они указывали места, куда нужно закладывать заряды. Диверсионные группы духов так и не прошли к тоннелю, сороковая армия вышла из Афганистана почти без потерь.

– А потом тебя перевели служить в городок Бендеры, – продолжает Костыль. – Двадцатое июня, вечер, мост через Днестр. Помнишь, как горели молдавские пушки на той стороне? Вы встали на сторону ополченцев, хотя не имели права этого делать…

– Молдавские военные убивали мирный жителей. – Я произношу эту фразу тихо, но Костыль слышит и ухмыляется.

– Да, конечно, убивали. А вы убивали их. Ты тогда выбрал, на чьей ты стороне, – почему?

– Да пошел ты! – Я вскакиваю со скамьи, отхожу в сторону. Самолет чуть покачивается, приходится широко расставлять ноги, чтобы не потерять равновесие. – Какой там выбор, когда на твоих глазах расстреливают автобус с женщинами? Они ехали со смены на хлопковой фабрике, а их…

– Здесь будет то же самое! – перебивает меня Костыль. – Как в Приднестровье. Как в Карабахе. Как…

– Я не был в Карабахе.

– Я знаю, – кивает он. – Но ты был в Бамуте. Высота 444,4, «Лысая гора», да? Они год готовили Бамут к обороне, нарыли блиндажей, наставили дотов. Ваша сто шестьдесят шестая мотострелковая бригада зашла с тыла… Позывной «Гадюка», да?

Вдруг я успокаиваюсь. Ну знает он это, и что с того? Ничего такого за мной нет, воевал как все – не хуже, не лучше. В сентябре девяносто шестого, после Хасавюрта, написал рапорт на увольнение. Так многие тогда сделали, так что я опять же не уникум.

В самом конце девяностых – я тогда охранником в фирме одной работал – случайно понял, что умею открывать Портал в Центрум. Так все и пошло.

Зато теперь примерно понятно, какой «масти» Костыль. И понятно, на чьей он стороне. Такую полную информацию обо мне может собрать только одна организация, и что-то мне подсказывает, что она «работает» по всем тем, кто ходит в Центрум. Стало быть, мы все – и погранцы, и контра, и «туристы» – под колпаком. Что ж, понятно. И вообще многое становится понятно во всей этой мутной заварушке.

Непонятно только одно – я тут при чем? Я давно уже гражданский человек, законов не нарушаю, мне войной в морду тыкать не надо и на жалость давить тоже.

– Ты же знаешь, кто сейчас у власти в Сургане! – Костыль почти кричит. – Ты же знаешь, как они готовятся! Представляешь, что они сделают с Центрумом, когда получат приказ?

– Приказ? От кого?

– Ну, сложи два и два, не тупи! – Кажется, Костыль завелся по-взрослому. – Почему Центрум оказался в этой паровой жопе?

– Высокомолекулярная чума…

– А откуда она, по-твоему, взялась? Самозародилась от пыльных тряпок, как мыши? Это была диверсия, Гонец! Центрум слишком сильно рванул по пути научно-технического прогресса, а заодно осеменил этим прогрессом еще с десяток миров, и наш – в том числе.

Костыль прав насчет «осеменения» – действительно, корни нашего, земного прогресса здесь, это многие знают. Технологии экспортировались буквально во всех отраслях – металлургия, химия, термодинамика, энергетика, связь, даже фармацевтика. А потом – хлоп! – и Центрум вышибло из седла. А мы, земляне, поскакали дальше. «По нехоженым тропам протопали лошади-лошади, неизвестно к какому концу унося седоков…»

– Ты слышал об Очаге? – спрашивает тем временем Костыль.

Молчу. Снова не отвечаю, потому что еще вчера я был уверен, что Очаг – такой же миф, как, например, инсектоиды. Но теперь, после всего случившегося на базе погранотряда, я лучше промолчу.

– Высокомолекулярная чума – это кара, понял? – Костыль делает неопределенный жест, словно ему не хватает слов. – Ну, не кара, а… инструмент. Скальпель хирурга. Очаг контролирует эти процессы – все, что связано с прогрессом, с развитием. Тот, кто слишком вырывается вперед, получает в «подарок» чуму или еще что-нибудь.

– То есть это Очаг решает, кого карать, а кого нет? – уточняю на всякий случай.

– Именно, – кивает Костыль. – Знаешь, кто на очереди?

– Мы?

– Да. Было уже несколько попыток доставки на Землю объектов, способных вызвать нечто подобное высокомолекулярной чуме. Пока все они успешно пресекались. Но, судя по всему, эмиссары Очага сменили тактику. Они больше не пытаются действовать точечно, так сказать, диверсионными методами. Они решили исключить узкие места в виде отдельных проводников. Они вообще решили исключить человеческий фактор!

Я несколько запутываюсь и спрашиваю:

– То есть?

Костыль машет рукой.

– Все очень просто: накачав Сурган нужными технологиями, Очаг натравливает его на соседей. Война – это всегда жесткий контроль над всеми. Никакого свободного перемещения людей, никаких контрабандистов. Скорее всего и погранохрана тоже будет контролироваться из Тангола. В таких условиях противостоять агентам Очага, работающим под прикрытием сурганцев, здесь, в Центруме, для нас станет не просто затруднительно, а практически невозможно. Это сейчас мы можем контролировать чуть ли не всех проводников и обезвреживать вражеских диверсантов, а в условиях военной диктатуры…

– Костыль, а разве остановить Сурган можно только с помощью РПГ-2?

Он замолкает, глядит на меня исподлобья, потом как бы нехотя бросает:

– Нет, конечно, не только. Я не могу рассказать тебе всего, просто поверь – делается очень многое, и наша операция – всего лишь часть тех мер, которые позволят сохранить статус-кво.

Криво улыбаюсь. «Наша операция», надо же! Если так пойдет, я того и гляди опять стану «товарищем капитаном». Хотя нет, наверное, уже майором? Твою мать, я столько лет пытался жить сам по себе, без государства, которое то бросает своих граждан безоружными один на один с толпой вооруженных бандитов, то крадет победу у людей, этих бандитов одолевших. Правда, того государства уже нет, но, обжегшись на молоке, люди дуют и на воду. Однако тут, похоже, хоть дуй, хоть не дуй, все равно получишь…

Да что ж мне, на роду написано подставлять свою башку под пули за чужие интересы? Очаг-мочаг… Может, и нет никакого Очага, может, Костыль меня банально разводит, чтобы заставить делать то, что ему нужно? Кто докажет, что это не так? Кто?!

– Ты просто боишься, – вдруг говорит мне Костыль, и я понимаю, что несколько последних фраз произнес вслух.

Самолет чуть снижается – закладывает уши. В иллюминатор видно, что внизу вода – мы уже над Долгим озером.

– Боюсь? – Я произношу это слово осторожно, как будто оно может оцарапать мне язык.

– Именно, – подтверждает Костыль. – Все это время ты жил как в компьютерной игре. Захотел – включил, захотел – выключил. Захотел – пошел в Центрум, захотел – нет. Знаешь, есть такое словечко: «эскейпер»? Это тот, кто уходит от действительности, бежит от реальности. Одни эскейперы спасаются в алкогольном или наркотическом бреду, другие – в книгах или фильмах, третьи – в виртуальной реальности. А ты вот уходишь от жизни в Центрум. Получил контракт, открыл Портал – и нет проблем. Но вас всех объединяет одно: страх. Вы боитесь жизни, боитесь проблем. А они при этом никуда не деваются. И однажды приходят к каждому эскейперу, вот как к тебе…

– Ладно! – Я складываю руки на груди. – Разводила ты, конечно, тот еще, но… будем считать, что ты меня убедил. Что ты хочешь?

– Выполнить задание, конечно, – усмехается Костыль. – А для этого нам нужно захватить самолет, долететь до Краймара, попасть в Венальд и встретиться с получателями образца… Это программа-минимум, так сказать.

– Есть еще и максимум?

– У нас мало времени. – Костыль сосредоточивается, кивает на дверь в пилотскую кабину. – Нужно заставить их открыть дверь, а потом…

Пол неожиданно уходит у меня из-под ног. Самолет бросает в сторону, мы с Костылем летим в угол, паровая машина ревет и захлебывается. Впрочем, не успеваем мы подняться, как она снова начинает грохотать в рабочем режиме.

Дверь, за которую хотел проникнуть Костыль, распахивается. На пороге появляется механик с угрожающих размеров револьвером в руке, следом из кабины выходит пилот в унтах и кожаной куртке с меховым воротником.

– Сидеть! – орет механик, размахивая револьвером. Мы прижимаемся к стене, пилот бежит в хвост, отпирает дверь и исчезает за нею.

– Что случилось? – спрашиваю скорее для проформы – судя по зверскому лицу, отвечать механик не намерен.

– Тихо тут! – кричит он, возвращается в кабину и запирает за собой дверь.

– Херня какая-то… – Я вопросительно смотрю на Костыля, он молча пожимает плечами.

К ставшим уже привычными звукам работы паровой машины и треску пропеллеров примешивается странный гул – как будто где-то далеко звонят колокола или играет орган.

Вдруг несколько раз отрывисто кашляет хвостовой пулемет. Мы с Костылем, не сговариваясь, приникаем к иллюминаторам, пытаясь понять, по кому стреляет второй пилот, но видим только облака наверху и серое зеркало воды внизу. Самолет поворачивает, меняет курс, все время снижаясь.

– Что происходит? Кто вообще… – Договорить я не успеваю, Костыль тычет пальцем в зеленоватое стекло и кричит:

– Вот он, вот!

Там, куда указал напарник, что-то происходит, какое-то движение, но в то же время толком я ничего не вижу. Машинально тру глаза, всматриваюсь – точно, впечатление такое, словно кусок облака движется быстрее, чем остальные.

– Это что?

– «Поющий Призрак»! – торжествующе выдыхает Костыль. Он улыбается и выглядит буквально счастливым человеком. Я улыбаюсь в ответ, что называется, за компанию, но тут же вспоминаю все, что слышал о «Призраке», и улыбка сползает с лица.

– Что ты лыбишься! – набрасываюсь на Костыля. – Нам же хана!

Пулемет заходится в кашле, самолет выписывает кренделя, нас кидает друг на друга. Приходится хвататься за скамьи, чтобы не упасть.

– Я видел его лишь однажды, – говорит Костыль. – И все это время думал, что мне почудилось, и вообще… А он существует! Это Очаг, в Центруме нет таких технологий!

– Да какая разница – есть, нет! Он нас сожжет!

И будто в подтверждение моих слов за бортом возникает ослепительная вспышка. Я слепну, глохну от грохота, лечу на пол, на меня падает Костыль. Перед глазами – темные пятна. Наверное, если бы я умел, то молился бы, но я делаю то, что делают обычно в таких ситуациях все русские мужики, – матерюсь от страха.

Самолет падает. Противное ощущение обреченности буквально парализует меня. Все, это конец, сейчас мы разобьемся. Будет сильный удар, темнота и смерть…

Проходит несколько секунд – или минут? Я понимаю, что все еще жив, что самолет продолжает лететь, что паровая машина работает, а вот пулемет больше не стреляет. Ко мне возвращается зрение, и я вижу Костыля с рассеченным лбом – он сидит на полу, привалившись спиной к стене, и размазывает по лицу кровь. Дверь в хвостовой отсек висит на одной петле, из проема сочится дым.

С трудом, на четвереньках, ползу туда. Пахнет порохом и гарью. Вижу ноги в унтах, торчащие из-за корпуса паровой машины. Свистит ветер. Кокпит с пулеметом разбит, половины стекол нет, пилот лежит на спине под сиденьем стрелка. У него обожжено лицо, меховой воротник тлеет, скрюченная рука торчит в проходе. Случайно касаюсь ее, и мертвые пальцы сжимаются, ухватив меня за запястье. Кажется, это называется «мертвая хватка». С трудом освобождаюсь, забираюсь на липкое сиденье, залитое какой-то дрянью.

Пулемет двуствольный, спарка. Это местная, центрумовская модель, называется «СП», то есть «Саблезубый пес» – массивные кожухи, толстые стволы с перфорацией, калибр около десяти миллиметров. Серьезная штуковина, если обращаться с нею умеючи. Я с такими сталкивался пару лет назад, когда поезд, на котором ехал, попал в засаду в Джавале. На нас напали местные бандиты. Они разобрали пути с двух сторон и попытались захватить состав. Бой был долгим, у противника оказались пара вьючных пушек и пулеметы, железнодорожники обратились к пассажирам с просьбой помочь. Вот тогда-то я вдоволь настрелялся из «СП», руки потом два дня ходили ходуном. «Строчит пулеметчик за синий платочек…»

Лента намотана на барабан, патронов в достатке. Под ногами катаются стреляные гильзы. Берусь за рукоятки, двигаю турель вверх-вниз – вроде все рабочее. Молния, выпущенная «Призраком», разнесла часть заднего крыла и, видимо, краем задела кокпит, разворотив остекление и убив стрелка. Пулеметы не пострадали.

Несмотря на то что самолет идет на небольшой высоте, мне очень холодно. За уцелевшими стеклами кокпита – небо, рваные клочья облаков, сбоку какая-то темная полоса. Не сразу понимаю, что это дым, идущий, судя по всему, из нашего самолета.

Страх отступает, его место занимает злость. В этот момент я не думаю о том, что самолет, по сути, несет нас с Костылем на верную смерть в сурганских застенках, сейчас это не главное. Есть я, есть враг. Я пока не вижу его, но знаю – он где-то здесь, в небе, притаился, прячется, но рано или поздно я его достану, потому что…

Что «потому что», додумать не успеваю – «Поющий Призрак» внезапно возникает наверху, в голубой дыре между облаками, возникает словно бы из ниоткуда, полностью оправдывая свое название. Я вижу его отчетливо: это зеркальный пузырь невероятных размеров, выпуклые бока отражают все вокруг, на хрустальном горбу горит длинный солнечный блик. Прикидываю расстояние – метров пятьсот, должно хватить с лихвой. Закусываю губу, как в детстве, навожу прицельный квадрат на «Призрака» и жму на педаль спускового механизма.

– Тах! Тах! Тах! – рявкает спарка. Гильзы разлетаются по кокпиту. Скорострельность у пулемета низкая, не больше двухсот выстрелов в минуту, но в Центруме вовсю в ходу запрещенные ООН и Женевской конвенцией экспансивные пули типа «дум-дум», которые при попадании разворачиваются «розочками», разлетаются на сотни осколков, а то и вовсе взрываются, как маленькие фугасы. Это некоторым образом компенсирует низкую скорострельность пулемета.

Я не вижу, куда легла очередь, но «Призрак» быстро уходит в сторону, пропадая из сектора обстрела. Пугающая «музыка», звучащая отовсюду с тех пор, как мы были атакованы, становится громче. Я кручу головой, пытаясь заметить врага. Болит шея, болит отбитая при падении спина, пальцы замерзли настолько, что посинели.

Вспышка! Грохот! Самолет ныряет, потом начинает прыгать, словно мячик по полу, – туда-сюда. Похоже, что-то с рулями высоты. «Призрак» выныривает из облаков справа от меня. Выгибаюсь дугой, наводя спарку на зеркальный пузырь, жму педаль.

– Тах! Тах! Тах! – И еще раз: – Тах! Тах! Тах!

Я уверен, что попал. У любого человека, имеющего достаточное количество «настрела», всегда есть это ощущение – ты стреляешь и знаешь, когда пуля легла в цель, а когда нет. Мой «настрел» измеряется сотнями часов – так уж сложилась жизнь. Я не фанат оружия, можно даже сказать, что я его ненавижу, но так получилось, в полном соответствии, кстати, с буддийскими принципами желаний и не желаний, что вся моя судьба связана с этими смертоносными железками. В общем, я кое-что понимаю в стрельбе.

Но оказалось, что попадание в такую штуку, как «Поющий Призрак», вовсе не гарантирует, что он понес хоть какой-то урон. Нет ни вспышек, ни дыр, ни дыма, да и полет его никак не изменился – пузырь быстро перемещается, вновь исчезая из моего поля зрения.

За спиной слышатся какие-то звуки. Поворачиваюсь и вижу механика. На его кожаном комбинезоне кровь. Парень еле-еле стоит на ногах. Револьвер в руке дергается – он зачем-то пытается прицелиться в меня. Успеваю крикнуть:

– Ты что, дурак?!

Выстрел! Пуля пролетает совсем рядом с головой, я чувствую виском толчок горячего воздуха. Выворачиваюсь с сиденья и без затей толкаю механика в грудь. Он падает на труп второго пилота, машинально стреляет в потолок. Отнимаю револьвер, сую за пояс, хватаю этого Клинта Иствуда за грудки, трясу:

– Ты что творишь?!

Механик скрипит зубами, дергается, пытается освободиться. У него странные глаза – желтые, как у волка, и зрачки слегка, самую малость, вытянуты. И тут меня словно окатывает ведром ледяной воды – я вижу, что на руках у него по шесть пальцев…

Чужой.

Он умирает долго – бьется в агонии, рычит, бросая на меня ненавидящие взгляды. Я слежу за ним и одновременно за небом – в надежде увидеть «Призрак».

Самолет идет над водой на совсем малой высоте, метров тридцать, не больше, и все время как бы подпрыгивает, словно хромой бегун. Вспоминается прозвище американского бомбардировщика F-117 – «Хромающий гоблин». Не знаю, как летает этот самый «сто семнадцатый», а вот мы сейчас точно соответствуем такому определению. Еще бы кто костыли подал…

Костыль! Этот желтоглазый механик прошел через весь самолет! Я перешагиваю через все еще дергающееся тело и врываюсь в гулкую трубу фюзеляжа. На потолке зияет длинная косая дыра, деревянные скамьи обуглились.

И никого.

Иду к двери в пилотскую кабину, толкаю ее, выставив револьвер, и вижу на полу труп пилота с разбитой головой, рядом с ним – окровавленный гаечный ключ, а в кресле – Костыля, дергающего рычаги. Рычагов тут почему-то много, штук десять, видимо, система управления самолетом принципиально отличается от земных аналогов.

– Ты живой? – спрашиваю, перекрикивая рокот пропеллеров.

Костыль поворачивает ко мне оскаленное лицо, на лбу запеклась кровь, глаза дикие.

– Иди на хер! – орет он. – Сейчас гробанемся!

Словно в подтверждение его слов самолет клюет носом и устремляется к воде. Костыль хватается обеими руками за два одинаковых рычага и тянет на себя, упираясь ногами в приборную панель. Бросаюсь помогать ему, чувствуя, как через металл рычагов мне передается бешеный пульс погибающего самолета.

– Еще!! – орет Костыль. – Навались!

Кое-как нам все же удается выровнять машину. «Мы летим, ковыляя, во мгле. Мы идем на последнем крыле…»

– Иди пошарь насчет жратвы и оружия, – командует Костыль. – Только больше не стреляй в эту… в это… мы вроде оторвались, он не видит нас на фоне воды. Я постараюсь дотянуть до берега, посадка будет жесткой. Давай, времени мало!

Я смотрю на его заросший короткими каштановыми волосами затылок и неожиданно обнаруживаю, что Костыль начал лысеть. Это открытие отчего-то приводит меня в состояние, как говорит Полторыпятки, «повышенной веселости».

Так, с глупой ухмылкой на лице, я возвращаюсь в главный отсек и начинаю потрошить встроенные ящики и контейнеры. Добыча невелика: аптечка с черно-белой эмблемой медслужбы – рука, сжимающая хирургический нож, а также пара кожаных плащей-дождевиков, канистра с водой, спиртовка, запас сухого горючего, чайник и по мелочи – ложки, кружки, миски…

Негусто. Увязав все добытое в брезент, иду в хвост, попутно отмечая, что паровая машина работает уже не так бодро, как в начале полета, – в ее бешеном реве и грохоте слышится какой-то диссонанс. Ладно, это не моего ума дело. Костыль сказал: «постараюсь дотянуть» – значит постарается.

Шестипалый механик умер. Обшариваю карманы – ничего, даже патронов к револьверу нет. Отваливаю тело и приступаю к осмотру второго пилота. У него обнаруживается большой плоский пистолет, кажется, такие называются «Габах-5», сложенная в несколько раз карта окрестностей Марине, нож с костяной рукояткой, горсть конфет и гравированное изображение – молодая привлекательная женщина в высокой сурганской шляпке прижимает к себе двух очаровательных карапузов. Мальчики, судя по всему, близнецы. На обороте – короткая надпись сурганским «беглым языком». Я его читать не умею. И что удивительно – никаких документов! Судя по косвенным признакам, экипаж самолета имеет отношение к Сургану, хотя шестипалый механик, похоже, вообще гость из другого мира. Может быть, из того самого Очага?

Паровая машина резко захлебывается, шипит стравливаемый аварийными клапанами пар, прекращается треск пропеллеров, и становится очень тихо, только ветер свистит в дырах фюзеляжа.

– Все, – вслух говорю я трупам. – И мы тоже отлетались.

Со всех ног бегу в кабину. Костыль слышит мои шаги, не поворачивая головы, сообщает:

– Планируем.

– А сколько до берега?

– Понятия не имею, – отвечает он таким тоном, как будто я его спросил, сколько сейчас времени.

Все небо затянуто тучами. Мы влетаем в дождь, самолет идет над самой водой, по стеклам кабины бегут капли. Костыль выбирается из пилотского кресла, машет рукой:

– Пошли, нужно открыть дверь, иначе утонем.

Покидая кабину, я замечаю впереди, сквозь пелену дождя, темную полоску.

– Берег! Там берег!

– Хорошо, – кивает Костыль. – Давай быстрее, сейчас…

Я успеваю открыть дверь – потоком воздуха ее распахивает настежь, в самолет залетает дождевая вода. Прямо под ногами – волны, до них буквально пара метров.

Удар, громкий хлопок! Нас подбрасывает, самолет трясется как в лихорадке. Еще удар – днище бьется о воду, что-то трещит, со звоном вылетают стекла в кабине, туда с ревом врывается вода. Мы цепляемся за ребра фюзеляжа, чтобы не упасть.

– Прыгай! – кричит Костыль.

Самолет быстро тонет. Вода сносит дверь в кабину, и мутный поток заливает салон. Я плашмя, доской, выпадаю из двери, следом ныряет Костыль. Над головой пролетает тень заднего крыла. Вода бурлит, меня закручивает в водовороте. Самолет выезжает развороченным носом на низкий берег, накреняется и замирает. Я чувствую под ногами дно, встаю – воды по грудь – и бреду к берегу. Костыль опережает меня, он уже идет по отмели, оглядываясь по сторонам.

Выхожу на берег. С меня течет, сверху льет дождь. Холодно. «Сверху сыро, снизу грязно, посредине безобразно».

– Это остров, – говорит Костыль. – Маленький. Надо прятаться.

– Вещи… там… – Указываю на самолет. – Карта.

Костыль кивает, и тут мы оба слышим знакомую дьявольскую «музыку». Продавив зеркальным пузом низкие тучи, на остров опускается «Поющий Призрак».

Глава шестая

– Я сожгу их, сожгу! – Эль Гарро оставил «арфу» и бросился к накопителям. – И все, и моя девочка вернется ко мне…

Сотников, стоявший у носового иллюминатора и наблюдавший за погоней, повернулся и отрицательно покачал головой:

– Нет, это неправильно!

– Амиго, помолчи!

– Нам нужен этот образец. Имея его, мы гарантированно спасем Нию!

Эль Гарро замер, повернулся к Олегу, нахмурился.

– Ты думаешь… козырь, да, амиго?

Сотников подошел к Эль Гарро, положил руку на плечо:

– Мы не отдадим похитителям эту штуку, пока они не отдадут нам Нию. Я не верю, что люди, похитившие ее, выполнят свое слово. Те, кто берет заложников, – они…

– Я все понял, – кивнул капитан. – Жди меня здесь. Ветрено – будешь стабилизировать положение дирижабля. А я поговорю с этими людьми.

* * *

Теперь я отчетливо вижу, что «Призрак» – это дирижабль. Спутать невозможно – вытянутый корпус, рули в задней части, пропеллеры. Корпус сделан из тщательно подогнанных и отполированных листов металла, в носовой части видны окна, крохотные на фоне такой громады.

Дирижабль зависает над нашими головами, под брюхом отрывается круглый люк, оттуда опускается платформа. Человек, стоящий на ней, похож на героев Жюля Верна – он в длинном белом кожаном плаще, в фуражке, в руке – «маузер».

– Поднять руки и не двигаться, лос канальас[9]! – У него резкий, неприятный голос. – Стреляю без предупреждения!

Я поднимаю руки и вспоминаю про револьвер шестипалого механика – он так и торчит у меня за поясом. Пистолет пилота – в самолете. Костыль недовольно смотрит на спустившегося с неба обладателя «маузера», медленно демонстрирует ладони.

– Что вам нужно? – спрашивает он, как будто мы встретились на трамвайной остановке.

– Где образец? – Человек в плаще спрыгивает на песок, но близко не подходит, стараясь держать нас обоих в поле зрения.

– У нас его нет, – качает головой Костыль.

– Я так и думал, – хмурится обладатель «маузера». – Идите сюда. Ты – выбрось оружие. Медленно.

«Ты» – это он мне. Делать нечего – я не Билли Кид и вряд ли успею выхватить револьвер и выстрелить раньше, чем пуля из «маузера» пробьет мне грудь. Револьвер падает на песок. Я преступаю через него и иду к платформе.

Судя по всему, «Призрак» прилетел не из Сургана. Это значит, что мы все же не попались в лапы «Вайбера». Но тогда откуда этот здоровяк знает про образец?

Подойдя ближе, разглядываю человека в плаще. Он, видимо, иностранец, по-русски говорит с акцентом. Кокарда на фуражке и плащ наводят меня на мысль, что в Центруме кем-то все-таки создан военно-воздушный флот. Кем-то – скорее всего опять же Сурганом. Впрочем, тут какая-то нестыковка, ведь получается, что и самолет вез нас к сурганцам, и здоровяк с «маузером» оттуда.

Чувствую, как мозги начинают закипать – я решительно ничего не понимаю в происходящем. Смотрю на Костыля – как он? А Костыль разглядывает удивительный дирижабль, причем с таким видом, как будто он сейчас находится на выставке достижений воздухоплавательного хозяйства.

– Значится, так, – говорит между тем наш визави, поигрывая «маузером», как выяснилось при ближайшем рассмотрении, золотым. – Мы сейчас летим туда, где находится образец, вы передаете мне его, и…

– И вы дарите нам жизнь, – кивает Костыль, не отрывая взгляда от дирижабля. – Нет, не пойдет.

В глазах незнакомца вспыхивает знакомый мне по десяткам других глаз огонь – он очень хочет убить Костыля. Хочет, но не может, потому что сомневается: а вдруг только Костыль знает, где лежит РПГ-2? Смешно, но это правда.

Сделав над собой невероятное усилие, человек в плаще произносит:

– Не вам сейчас решать, что пойдет, а что не пойдет.

– Вы не из «Вайбера», – утвердительно говорит Костыль. – И не из Штаба погранохраны. Зачем вам образец? Это не ваша война… господин Эль Гарро! Или вы предпочитаете обращение «сеньор»? А может быть, «батоно»?

Незнакомец вскидывается, его большие глаза становятся еще больше от изумления.

– Мы не знакомы… – бормочет он, выставив «маузер».

– Уберите оружие, – машет рукой Костыль. – Вы нас не собираетесь убивать – так зачем тогда весь этот Голливуд? Мы все оказались в одной лодке, Эль Гарро.

– На одном острове, – бормочу я себе под нос, но Костыль слышит и кивает.

– Да, мой компаньон прав: на одном острове. И мне кажется, мы можем помочь друг другу выбраться отсюда – в фигуральном, естественно, смысле. Давайте я начну, чтобы вам было легче. – Костыль садится на мокрое бревно, торчащее из песка. – Вас, Эль Гарро, наняли для того, чтоб вы добыли образец и передали его в Сурган?

– Нет, – качает головой Эль Гарро. «Маузер» он опустил, но так и не убрал в кобуру. – Нет, амиго. Моя задача – чтобы образец не попал в Краймар. Не важно как – не попал, и все. Так что я убью вас. А где находится эта железка – мне все равно. Пусть она сгниет там, и…

– Эль Гарро, если все, что я о вас слышал, правда хотя бы наполовину, вы нас не убьете. Мы вам нужны, иначе вы даже не вышли бы из вашего… рэосаба. Так, кажется, называл это судно его конструктор эрре Осс?

– Кто ты такой, бозишвили?! – взрывается здоровяк. Он одним прыжком пересекает отделяющие его от Костыля метры и едва не втыкает ствол «маузера» в голову моему напарнику. – Говори!! Этого не знал никто! Никто!!

– Убери… – Костыль терпеливо ждет, когда Эль Гарро немного успокоится. – Не стоит волноваться. Повторяю еще раз: мы на одном острове. Расскажите все начистоту – и мы поможем вам. А вы – нам.

Отпустив Костыля, Эль Гарро отходит в сторону. По лицу здоровяка видно, что его одолевают разнообразные эмоции и он не может принять решения. Я встречал людей подобного склада, и не раз. Через пару секунд такой человек может вдруг улыбнуться и сказать: «Да, дорогой, ты совершенно прав. Пойдем, сядем, выпьем, закусим чем бог послал и поговорим, как взрослые, умные люди». А может поднять оружие и выстрелить.

«Музыка» с дирижабля становится то громче, то тише. Она жутко действует мне на нервы, и без того вибрирующие от всей этой ситуации.

Эль Гарро рвет шаблон. Он убирает «маузер», поворачивается и коротко бросает:

– Мне нужно посоветоваться. Ждите.

Увязая по щиколотку в мокром песке, он идет к платформе дирижабля.

– Что ты задумал? – спрашиваю я у Костыля.

– Выполнить контракт, разве не ясно? – Он дергает уголком рта.

– А откуда ты его знаешь?

– Я его не знаю. Оперативная информация.

Эль Гарро поднимается на борт дирижабля. «Музыка» меняет тональность, воздушное судно, или, как назвал его Костыль, рэосаб, чуть поднимается вверх, разворачивается. Я вижу, что из его зеркальных бортов в нижней части торчат какие-то прозрачные штуковины, напоминающие старинные радиоэлектронные лампы для приемников, только очень большие. Внутри этих «ламп» вспыхивают зловещие огоньки. Они наливаются силой, становятся ярче, как будто там зажглись неоновые светильники. По корпусу дирижабля пробегают серебристые молнии…

– Прощай, Гонец. – Костыль поднимается, смотрит на дирижабль. – Он все же решился…

– Что – решился?

– Сейчас мы умрем. Будет больно, но быстро. Да, обидно.

«Музыка» становится еще громче. «Лампы» сверкают уже нестерпимо для глаз. Я вспоминаю все слышанное о «Поющем Призраке» и понимаю, что Костыль прав – сейчас этот Эль Гарро сожжет нас. Испепелит с помощью молний.

Мыслей в голове – ровно две.

Одна: «Ну, вот и все».

Вторая: «Хорошо, что быстро. Раз – и конец».

Дирижабль поднимается чуть выше. У меня по щекам текут слезы – полыхает он просто нестерпимо, и я зажмуриваюсь. Вспоминается сказанная каким-то местным поэтом фраза: «Мгновения – это песчинки, текущие сквозь пальцы вечности».

«Музыка» вдруг стихает – резко, словно выключили звук или всех музыкантов в оркестре одновременно застрелили из оружия с глушителем. Остается звучать только одна нота, низкая, басовитая. Я открываю глаза и вижу, что дирижабль идет вниз. Сияние «ламп» померкло, молнии больше не ползают по зеркальным бортам.

Бросаю взгляд на Костыля – он беззвучно смеется.

– Ты чего?

– Пауки договорились, – сквозь смех выдавливает из себя Костыль. Он трясет головой, скаля зубы, и вдруг я понимаю, что он не может остановиться, что у него истерика, самая настоящая, с судорогами и прочими прелестями.

Похоже, это понимает и сам Костыль – он сует в рот грязную ладонь и кусает себя так, что по подбородку начинает бежать кровь.

– Ы-ы-ы… – Костыль мычит, выпучив глаза, потом садится все на то же бревно, отнимает руку, утирает рукавом окровавленный рот. Вроде его отпустило, хотя еще потряхивает.

– Ты как? – спрашиваю.

– Сука, а казнь – это, оказывается, страшно, – выбивая зубами барабанную дробь, говорит Костыль.

Да, недаром мой первый комбат, бог войны по кличке Дед, всегда говорил: «Железные люди бывают только в книжках».

С дирижабля опускается платформа. Теперь на ней другой человек – парень лет тридцати, одетый, как северянин.

– Эй! – кричит он по-русски. – Идите сюда!

* * *

…Эль Гарро вернулся через пятнадцать минут, взбешенный настолько, что Олег невольно отступил на несколько шагов, когда тот ворвался в рубку. Все это время Сотников сквозь мокрое стекло следил за тем, как капитан внизу вел переговоры, и периодически дергал «струну», заставляя «Сияющий ангел» удерживаться на месте.

– Уйди! – рявкнул вбежавший в рубку Эль Гарро и бросился к «арфе». Он поднял дирижабль повыше, развернул его и, разбрызгивая дождевую воду с плаща, метнулся к энергонакопителям. – Твари! Условия… Мне – условия! Ния, девочка моя…

Когда Сотников понял, что собирается сделать капитан, он повис на руке Эль Гарро.

– Стой! Нет, не надо! Эти люди – наш единственный шанс!

– Это не люди! – рычал Эль Гарро, готовясь дать залп. По казенникам накопителей уже пробегали электрические разряды. – Ур-роды! Не лезь, амиго! Я решил…

– Ния! – тонким голосом завопил Олег. – Ты ее погубишь! Ты же отец! Стой, сволочь!

Эль Гарро отбросил Сотникова в сторону, но Олег сразу вскочил и бросился на гиганта с кулаками. Драться он не умел и не любил, но тут в него словно вселился бес. Набросившись на капитана, Олег несколько раз попал ему по голове, сорвал фуражку, разбил губу, заставив высоченного Эль Гарро отступить.

Неожиданно кровь подействовала на капитана отрезвляюще. Он попятился, прижался спиной к стене, опустил руки.

– Ты что, амиго? Они же… дерьмо, понимаешь? Они нас используют…

– Они нас спасут! Они спасут Нию! – тяжело дыша, выкрикнул Олег. – Тупой ты грузинский болван!

Эль Гарро промолчал. Сотников, остывая, подумал, что мокрый, с повисшими усами, с неожиданной обширной лысиной, которую всегда скрывала фуражка, бравый капитан «Сияющего ангела» выглядит жалко и потерянно.

– Что же делать, амиго? – тихо спросил Эль Гарро.

– Надо забрать этих людей с собой, – твердо сказал Олег. – Забрать – и лететь за образцом.

– Они нас обманут.

– Зачем? Какой смысл? Их везли в тюрьму, теперь они свободны.

Устало махнув рукой, Эль Гарро сгорбился, сунул руки в карманы.

– Делай как знаешь…

Сотников бросился к двери, ведущей в отсек с платформой для спуска.

– Но если они попробуют сыграть в свою игру, я убью их, – сказал ему в спину Эль Гарро.

Глава седьмая

– Сядем рядком, поговорим ладком, – бормочет Костыль, когда мы все оказываемся внутри воздушного корабля. Знакомство было коротким, чаю нам, само собой, не предложили. Я сажусь на пол, Костыль стоит у стены. Олег, тот парень, что позвал нас, располагается на приступочке, у него бегают глаза от волнения. Здоровяк в плаще расхаживает туда-сюда, сжимая в руке «маузер». Вот такая хреновая диспозиция.

Я мало что понимаю и, помня, что переговорщик из Костыля никакой, не очень-то верю в благополучный исход этого толковища. Не верю, но надеюсь, потому что надежда – это последнее, что поддерживает человека в жизни.

Костыль отошел после истерики, почесывается, жмурится. Сейчас он похож на мокрого, взъерошенного кота, чудом выбравшегося из потопа на островок посреди бурной реки. Кот еще не знает, что вокруг вода, что до берега ему не добраться. Он просто сидит и радуется тому, что жив, что дышит, что неминуемая смерть обошла его стороной.

Молчание затягивается. Говорят, что в Англии в таких случаях используют выражение «ангел пролетел». У нас, само собой, говорят «мент родился». Все же пропасть между нашими культурами довольно глубокая.

Олег берет на себя обязанности спикера.

– Мы не знаем, кто вы такие, – говорит он. – Но у нас… похитили… захватили… дочь. Вот его дочь. Эта девушка… она… я без нее…

– В общем, у «Вайбера» заложник, и им нужны мы или образец? – перебивает его Костыль. Он уже не похож на кота – собрался, пришел в себя. Все же в ГРУ, ФСБ – или откуда там он? – умеют подбирать кадры. Я видел, как работает спецназ ГРУ в условиях, когда армейцы отступают. Эти парни очень хладнокровны и, как пишут в личных делах, «психологически устойчивы». Если мы – «пушечное мясо», то они – «мышцы войны».

– Образец, – говорит здоровяк в плаще. – Они сказали, что лучше всего будет, если мы доставим им образец. Тогда они вернут Нию.

– Твоя дочь, как я понял? – Костыль смотрит на него с прищуром.

– Да, – отвечает за здоровяка Олег. – Его дочь и моя… моя…

– Ясно, – кивает Костыль. – Значит, мужики, я так понимаю, что каждый из нас видит свой кусок картинки. Сейчас я дам полный расклад. Это секретная информация, но раз уж мы оказались на одном острове… то есть теперь уже в одном дирижабле, приходится идти ва-банк.

– Ты из погранохраны? – спрашивает здоровяк, останавливаясь напротив Костыля.

– Не нужно вопросов, – морщится тот. – Я все скажу сам.

– Диах[10].

Костыль сует в карман камуфляжки прокушенную руку, не обращая внимания на то, как напрягся здоровяк. Я с ужасом жду, что сейчас он достанет оттуда пистолет или гранату – от Костыля всего можно ожидать. Но он вытаскивает лишь какую-то грязноватую тряпицу и неловко перематывает руку, одновременно собираясь с мыслями.

– В общем, – говорит наконец Костыль, – все вы оказались тут по разным причинам и занимаетесь разными делами, но всех вас объединяет одно: вы ни хрена не понимаете, что происходит в Центруме.

– Ты понимаешь… – ворчит здоровяк.

– Не перебивайте меня! – почти кричит Костыль. – Да, я понимаю. Понимаю, потому что занимаюсь Центрумом много лет и работаю в организации, которая делает это еще более долгое время. В общем… Когда люди поняли, что устройство Вселенной имеет свои особенности, сильно отличающиеся от общепринятых, что существует Серединный мир, а точнее, Перекресток миров, встала необходимость взять этот Перекресток под контроль. Это была первоочередная задача, и ее мы выполнили. Тогда Центрум был впереди всех по развитию технологий, науки, культуры и всего прочего, что зовется цивилизацией. Вы все привыкли, что здесь, называя вещи своими именами, разруха, бардак, руины, и лишь в некоторых местах имеются островки нормальной жизни. Я видел старинные записи, кинохронику, которой более ста пятидесяти лет. Эти пленки хранились на Земле и поэтому не пострадали от «молекулярки». Так вот, тогда Центрум был единым, мощным, процветающим, развитым государством. Посреди нынешних пустынь и лесов стояли большие города, по железным дорогам мчались скоростные поезда, моря бороздили большие корабли, в небе летали геликоптеры и самолеты. Возделанные поля, университеты, заводы и фабрики, детские сады и школы – Центрум совершил огромный скачок вперед в своем развитии и стремился наладить сотрудничество с другими похожими мирами, чтобы развивать технологии на взаимовыгодной основе. Одним из таких миров была наша Земля. Сенат Центрума разработал целую программу по внедрению новейших изобретений. Для подготовки населения Земли к научно-технической революции использовалось то, что сейчас называется «пиар-кампания». Сотни инженеров, журналистов, писателей с Земли посещали лаборатории и производства, им показывали «летающие дома» и «плавучие города», электростанции и радиопередатчики, возили по всему континенту на поездах и локомобилях. Потом эти люди возвращались на Землю и пропагандировали все это на страницах газет и книг, в университетах и институтах, на заседаниях научных обществ и среди промышленников, заинтересованных в прогрессе. Да, это были агенты влияния, агенты иного мира, но они работали за идею. Земля рванулась следом за Центрумом, стремительно преодолевая свою отсталость. Вы все читали Жюля Верна…

– Подожди, амиго, – пробасил здоровяк. – Это все понятно – Жюль Верн-мульверн, технологии-мехнологии. Ты скажи – зачем это все было нужно Центруму?

Костыль вздыхает так, словно на лекции по кибернетике профессору задают вопрос: «А сколько будет два плюс два?»

– Центруму нужен был союзник. Сильный, надежный, технократичный, если угодно. Не миллионы солдат, а цивилизация, сделавшая такой же выбор в своем развитии, сделавшая ставку на научно-технический прогресс.

– Союзник – против кого? – спрашивает Олег.

– Перестаньте задавать вопросы! – Костыль опять психует. – Я все расскажу сам! Итак: Центрум обрел в лице Земли союзника, у нас начали развиваться новые технологии, экспортированные, если называть вещи своими именами, из другого мира. Одновременно шла подготовка населения развитых стран Европы и Америки к новым научным данным о существовании иного мира. Земляне должны были принять Центрум как старшего брата, сильного, доброго и готового всегда прийти на помощь. Если кто-то из вас читал раннюю фантастику девятнадцатого века, то знает: в ней нет инопланетян-агрессоров. Ну или почти нет. В общем, программа сената Центрума работала и уже должна была дать первые плоды, но тут противник нанес упреждающий удар. В один далеко не прекрасный день здесь началось то, что известно всем под названием молекулярной чумы. Противиться ей Центрум оказался не в состоянии, и его цивилизация в течение нескольких лет оказалась на грани гибели. Это была война без правил, без армий, но с миллионами погибших. Сенат просчитался – их цивилизация была не готова к такому типу противостояния. Враг оказался на голову выше технологически – и использовал свое превосходство очень эффективно…

Неожиданно для самого себя я коротко спрашиваю:

– Очаг?

– Да, – не поворачивая головы, отвечает Костыль. – Мы называем этот мир Очагом. Именно оттуда родом сам принцип технократической цивилизации, но правительство Очага придерживается совсем другого принципа развития. Там считают, что распространение, а тем более передача технологий – это угроза их миру, и всячески ограничивают прогресс. Говоря языком политологов, Центрум в данном случае стал примером теллурократического пути развития, а Очаг – талассократического. Центрум подтягивал своих соседей до своего уровня, а Очаг всеми силами старался не допустить этого. Молекулярная чума – своеобразная кара за тот путь, что выбрал Центрум.

– Амиго, ты интересно рассказал, но при чем тут моя дочь? – Здоровяк буравит Костыля тяжелым взглядом.

– Время дорого! – поддакивает ему Олег.

– При чем, при чем, – машет рукой Костыль. – Все мы тут теперь при чем. Еще раз прошу, ребята: не перебивайте, у меня жутко болит голова, а я ею работаю. Истина рождается не в спорах, а после анализа информации. Именно этим сейчас занимаются ваши мозги. Полчаса, потраченные на новые знания, сэкономят вам дни и месяцы бесцельных метаний по жизни. Поэтому сядьте ровно на свои задницы и слушайте.

Все затыкаются. Здоровяк в плаще действительно садится на приступку у странной конструкции, напоминающей треугольные жалюзи. Смотрю на Костыля с удивлением – он стал другим, говорит иначе и ведет себя так, словно он тут самый главный. Нет, не так, не стал другим. Просто он выпустил изнутри себя свою истинную личность, свое настоящее «Я». Это усталый и не очень, видимо, здоровый человек, который тянет тяжеленную фуру, груженную проблемами. Тянет и при этом должен демонстрировать всем окружающим, что никакой фуры нет и в помине, а он просто прогуливается. С тросточкой и моноклем.

Костыль между тем продолжает говорить:

– Земля ничем не могла помочь Центруму в борьбе против той дряни, что пожрала все углеводороды и производные из них. В течение пары лет встал весь транспорт, теплоэлектростанции, исчезла телефонная и радиосвязь, остановились заводы и фабрики. Но это было только начало. Экономика еще вчера процветающего Центрума обрушилась, миллионы людей остались без работы, продукты питания подорожали в десятки раз. Начались катаклизмы и землетрясения из-за того, что изменилась структура и плотность нефтеносных пластов, в гигантских провалах погибали целые города. На этом фоне бывшие едиными провинции Центрума решили, что выживать будет проще в одиночку. Их правительства говорили примерно одно и то же: «Мы кормим все эти Сурганы, Оннели, Цады, Лореи и так далее, а хлеба самим не хватает. Отделимся – и заживем припеваючи!» Попытки удержать провинции привели к гражданской войне. В Центруме воцарился хаос. И вот тогда и была зафиксирована первая попытка проникновения эмиссаров Очага на Землю. Стало ясно, что если мы продолжим развивать технологии, переданные из Центрума, нам не избежать его участи. Земля была вынуждена вмешаться во внутренние дела погибающего мира, чтобы попытаться навести здесь порядок. Так появилась пограничная охрана. Поначалу – и этого никто из вас абсолютно точно не знает – интербригады добровольцев разделили воюющие провинции, выступив в роли миротворцев. Когда война была остановлена, пришло время укреплять границы между мирами. Центрум покрылся сетью застав. Но Очаг – и это понятно – не оставил попыток нанести удар по Земле. Они использовали разные способы – от внедрения агентуры в правительства ряда стран до поставок так называемых цивилизационно-суицидальных технологий.

– Ядерное оружие? – спрашивает Олег.

– Да, – кивает Костыль. – И им почти удалось ввергнуть Землю в войну, у которой не могло быть победителя. Вы даже не представляете, каких усилий нам стоило остановить это безумие.

– Ты, амиго, все время говоришь «мы», «нас», – влезает здоровяк. – А кто это такие? Ну, кто это – «мы»?

На мгновение Костыль надевает свою привычную маску и жестко режет:

– Вам это знать не нужно. Я и так сказал слишком много. Перехожу к современности. Сейчас ситуация такова: Очаг снова делает ставку на дестабилизацию обстановки в Центруме. Их план прост и эффективен: в условиях тотальной войны на континенте уничтожить или максимально ослабить систему пограничного контроля, создать мощный плацдарм и провести массированную атаку на Землю, используя проводников-контрабандистов и специально подготовленных агентов. Кстати говоря, они предпринимали несколько попыток внедрения диверсионных групп, чтобы забросить на Землю так называемые «молекулярные бомбы», но на данный момент мы предотвратили эту угрозу. В грядущей войне Очаг сделал ставку на Сурган. Вначале там привели к власти правительство, ориентированное на войну, а затем предоставили сурганцам ограниченные технологии, позволяющие создать те виды оружия, которые дадут этому государству возможность доминировать на континенте, – танки, дирижабли, ствольную артиллерию больших калибров и так далее. Параллельно Очаг готовит к войне и Клондал, чтобы конфликт получился максимально кровавым и затяжным.

– Ловить рыбку лучше всего в мутной воде, – подает голос Олег.

– Именно, – соглашается Костыль. – Наше руководство в этих условиях приняло решение начать контригру, дабы сохранить статус-кво в Центруме. Экспансия Сургана должна быть остановлена в самом начале. Располагая разведывательной информацией о планах первого удара сурганцев, мы поступили жестоко, но это, увы, необходимая жестокость. Через нашу резидентуру в одном из государств Центрума создана политическая партия с патриотической идеологией, которая готовит боевые отряды, способные остановить бронированные армады Сургана. Но для этого нам крайне необходимо передать известный вам образец нашим… союзникам. Передать для того, чтобы они успели создать необходимое количество копий. Надеюсь, теперь вы все понимаете, какую важность и ценность он имеет. Вопросы?

Повисает тягостное молчание. Первым подает голос Олег:

– А почему вы не перебросите туда… ну, куда вам надо, сразу нужное количество этих ваших… образцов?

– Потому что это очень большие объемы, – разводит руками Костыль, – и о них сразу станет известно агентам Сургана – и Очага. «Вайбер», как вы знаете, не дремлет. Сам факт, что они вообще узнали об этой операции, уже говорит о многом, на Земле сейчас ищут «крота», поставляющего информацию. Счет пошел на недели, а может быть, и на дни. Сурган готовится к вторжению в ту страну, о которой я говорил.

– В Аламею? – спрашивает здоровяк скорее для проформы, ему и так понятно, кого первым атакует Тангол.

– Этого я тоже не могу вам сказать, – спокойно отвечает Костыль.

– Э, амиго, что-то ты завез арбу на камни, – качает головой здоровяк. – Как так: образец один, а вы хотите изготовить много его копий за несколько недель? Или у тебя там стрела для лука?

Костыль устало улыбается.

– Извини, генацвале, я и так раскрыл слишком много карт. Думать нужно не об этом. Не обижайтесь, парни, но все это – не вашего ума дело. Просто теперь вы знаете, что на одной чаше весов – предотвращение большой войны в Центруме и атаки на Землю, а на другой – жизнь одного человека. Близкого вам, дорогого – но одного.

Ох, зря Костыль это сказал, зря…

Здоровяк вскакивает, как будто его подбросило пружиной. «Маузер» пляшет в руке, глаза горят праведным гневом.

– Ты! – орет он, подскочив к Костылю. – Ты!! Убью!! Сын шакала, как твой поганый рот…

– Я люблю эту девушку! – вторит ему Олег и норовит сунуть Костылю кулаком в лицо. Все явно может закончиться плохо. Пытаюсь вмешаться:

– Народ, хорош орать! Я вот вообще в этой истории ни ухом, ни рылом, я просто посыльный, и то не дергаюсь.

– Заткнись! – машет на меня «маузером» здоровяк. – Ур-роды! Шакалы! Девочка моя…

– Так, – очень тихо говорит Костыль, и вдруг действительно становится тихо. – Я рассказал вам все это вовсе не для того, чтобы убедить вас принести девушку в жертву. Поверьте, я мог бы развернуть всю ситуацию так, что вы сами умоляли бы меня поступить именно так. Но мы не звери, чтобы покупать успех чужой невинной кровью. Поэтому сядьте все и успокойтесь. Шансов у нас мало, но они есть. Сегодня ведь треть аббау по сурганскому календарю? Завтра День Грауна Проклятого? Я предлагаю поступить следующим образом…

* * *

Дирижабль набирает высоту. Костыль садится на пол, опираясь спиной на стену, вытягивает ноги и закрывает глаза. Я подхожу, присаживаюсь рядом на корточки, пихаю его в плечо.

– Слышь, братан, я вроде понял поболе других, но все же – как вы собираетесь делать копии эрпэгэшки? Это ж завод нужен здоровый, станки, рабочие, инженеры, а в Краймаре вроде с этим туго, а?

– Понял – и молчи, – не открывая глаз, говорит Костыль. – Мы с тобой, Гонец, эту кашу будем хлебать до упора, так что обоим хватит, не лезь поперек батьки с ложкой.

– Ну и хрен с тобой.

Я выпрямляюсь, собираясь пойти поискать место, чтобы тоже покемарить, хотя сделать это под дикий «орган», бьющий по ушам, будет затруднительно.

– Умножитель, – вдруг говорит Костыль. – Ты же романтик, Гонец, а романтики верят в байки. Умножитель.

Вот тут меня, признаться, пробивает. Аж в ушах звенит. Неужели правда? Неужели Умножитель существует? Сажусь у противоположной стены, гляжу, как здоровяк управляет своим кораблем, дергая за полоски на «жалюзи», как Олег ему что-то втолковывает, а у самого в голове одно слово только: «Умножитель».

* * *

…На самом деле это мечта любого человека, вот вообще любого. Представьте себе: есть такое место, не важно где. Ты к нему подходишь и кладешь… ну, скажем, пять тысяч рублей одной купюрой. Хренак – и их уже две! А через минуту – десять. А через час – тысяча! Все, конечно, одинаковые, но кто в магазине будет смотреть? А можно слиток золота размножить или бриллианты какие-нибудь. В общем, это богатство на всю жизнь. Только вот каждый из контры, из погранцов и всех остальных знает, что Умножитель – это легенда. Байка. Миф. Костыль, гад такой, прав – я, наверное, в самом деле романтик, потому что байка эта мне всегда нравилась. Она короткая, на одну сигарету, как говорится.

…Жили-были два контра. Таскали с Земли в Центрум и обратно всякую мелочевку – батарейки там, сверла и фрезы, парфюм – в Клондале местные модницы очень уважают «Диор» и «Шанель». Ну и как-то раз на пустошах севернее Лирмора нарвались они на патрульный отряд погранцов. Те на спиртоходе были, а местность вокруг – плоская, как шахматная доска. В общем, пешком не уйти. А у наших контров при себе «запрещенка» была, целый рюкзак. Если с ней поймают, то все, хана – или расстрел, или в следственный отдел отправят, чтобы заказчика выявить, а потом опять же…

В общем, попытались контры оторваться, а когда стало ясно, что не получается, отстреливаться начали – наудачу, вдруг пулька удачно тюкнет и спиртовка взорвется, всякое же бывает. Но не прокатило, погранцы их обложили и давай стрелять на поражение. Одного ранило, сильно ранило, внутри чего-то задело. Второй видит: дело тухляк, открывает Портал и тянет кореша за собой. А погранцы не отвязываются, тоже Порталы открывают – место там удачное в этом плане.

Контра с Земли – опять в Портал. И вынесло их в какой-то глухомани на севере, в горах. Тот, что целый, видит – приятель его совсем плохой, глаза закатил, синеть начал. Надо промедол колоть, а у них на двоих всего два шприца и было. Один в самом начале использовали, а второй полупустой – то ли кайф кто-то ловил, то ли еще почему. Пытается контра открыть Портал, а у него не выходит. Друг стонет, зубами скрипит, кругом лес да камни. «Ну все, – думает здоровый, – тут я его и похороню». На всякий случай поднимается вверх по склону. Идет, а сам молится: «Господи Боже, как же я его жене и детям в глаза посмотрю…» И тут вдруг видит: Портал. Сам по себе, «стационарка», редкая штука. Парень сунулся туда проверить – мало ли куда он ведет, и оказался в мире, где небо багровое, а земля серая, как пепел. Дышать вроде можно, но больше ничего. Ямы, камни, песок. Скудоумная местность, короче. Разозлился контра, кричит: «Господи, я тебя просил кореша спасти, а ты меня куда завел? Ему уже и децл промедола не поможет, двойная доза нужна!» В общем, кинул он с горя шприц в яму и обратно к Порталу пошел – «стационарки» всегда в одно и то же место выводят, четко. Пошел, пошел, да запнулся, упал, а когда поднимался, то оглянулся и увидел – лежит в ямке не один, а штук сорок шприцев, и в каждом децл промедола, как в самом первом. Схватил он, сколько смог, в обе руки и побежал быстрее. Корешу помог, обколол, из комы вывел, а потом уже нашел, как Портал на Землю открыть. Раненого спасли, а тот контра, что целый был, много лет потом ту «стационарку» искал, чтобы в мир Умножителя попасть, да все без толку.

Вот такая история. Я в Умножитель верил примерно как в Сивку-Бурку вещую каурку, то есть вообще никак, но я и в «Поющий Призрак» верил так же, а он не просто существует, я, блин горелый, в нем сейчас сижу! Стало быть, Костыль не врет. Тогда у них действительно все на мази – в Умножителе можно из одного РПГ сделать тысячу, а то и две, вообще не напрягаясь. Сделать, а потом на этом вот дирижабле, например, и вывезти.

Тут меня еще раз бросает в жар: стало быть, этот кацо с «маузером» и влюбленным джигитом нас не случайно ловить отправились? Как там в анекдоте? «Все учтено могучим ураганом»? Начальники Костыля рассчитали всю партию наперед, получается. Мы тут пыжимся, прыгаем, дергаемся, а по сути, ничем особо не отличаемся от инсектоидов – у них капестанг заставляет своих бойцов действовать силой мысли, и нас тоже заставляют, только принцип маленько другой. Манипуляция называется. Когда перед голодным человеком кладут кусок хлеба – нетрудно предположить, что он встанет, подойдет и возьмет его. Это вот она и есть – манипуляция.

Мне вдруг становится весело. Очень может быть, что жить кому-то из нас, а может быть, и всем вместе осталось полдня от силы. План у Костыля, что называется, «зачетный», только было бы здорово, если бы его выполняла рота спецназа, а не двухметровый грузин-неврастеник, влюбленный пацан с руками, как у пианиста, уставший до полусмерти Костыль и я, человек, прямо скажем, бывалый, но заточенный совсем под другие войны.

Собственно, именно поэтому мне и смешно.

Глава восьмая

Фирцевальд Карм поднимался по выщербленным ступеням не торопясь. Он медленно переставлял ноги, погруженный, как и положено паломнику, в глубокие раздумья. Охрана, шесть офицеров «Вайбера», держалась на почтительном расстоянии. Свежий ветер с гор трепал полы плащей, посвистывал в гранях скал, окружавших подъем к часовне Последнего Шага. Внизу, в долине, колыхался предутренний туман, скрывающий городок паломников, традиционно пустой в День Грауна Проклятого. Солнце еще не взошло, но небеса уже посветлели.

Для всего народа Великого Сургана это было место, где окончил свою человеческую жизнь Первый Кузнец. Сюда, к подножию горы Зетле Риш, каждый год прибывали тысячи, десятки тысяч людей, чтобы поклониться Первому Отцу и зажечь от дарованного им огня свой маленький огонек. Внизу, в грандиозном храме Первого Кузнеца, эти огни горят денно и нощно и никогда не гаснут.

Не многие в Сургане и вообще в Центруме знают, что история с дарованным огнем, Грауном Проклятым и смертью Первого Кузнеца была немного иной, нежели это изложено в современной редакции «Книги Откровений». Фирцевальд Карм читал древние манускрипты, созданные еще до Эпохи Движущихся Городов, и знал правду. Более того, он знал и то, кто из этих двоих – Грауна и Первого Кузнеца – на самом деле совершил великое деяние. Именно поэтому Карм поднимался сейчас к часовне, чтобы совершить обряд, о котором до поры не должен знать ни один человек в Центруме.

Во все времена это считалось святотатством и было запрещено под страхом лютой казни. Но Карм и люди из Национального Совета были уверены, что времена меняются, и люди обязаны меняться вместе с ними. Новая вера окончательно сплотит Великий Сурган, проведет отсечную черту, за которой останутся все те, кто не в состоянии изменить себя. Про себя Карм именовал таких людей балластом, мусором, шлаком, который годится лишь на засыпку канав и ям на дорогах. Великому Сургану пора избавиться от мусора и шлака – впереди большие дела и свершения.

Карм поднялся еще на одну ступень и остановился. Синхронно с ним застыла десятью ступенями ниже охрана. До часовни осталось совсем немного, но Карм не спешил. Сунув руки в карманы, он посмотрел в синеющие за горами дали, в ледяную пустоту небес над ними, и в голове сами собой всплыли строчки из той, первой, истинной «Книги Откровений»:

«…и сотворив людей, боги удалились в свои небесные чертоги и затворились там, предаваясь блаженству и неге. И боги жили на небе, а люди на земле, и не было между ними связи, не было пути, по которому мог бы пройти страждущий. Боги удалились от мирской суеты и не обращали взоры на чад своих.

Люди жили тяжело и умирали в муках, страдая от голода, холода, хищных зверей, тяжелых болезней и свирепости существ из Неблагого мира. И не было им ни помощи, ни поддержки, и говорили старейшины: «Вот пришли времена, темнее которых не было еще. И если кто-то не зажжет огонь, не разгонит тьму, она и вовсе поглотит нас».

Истово молились люди, призывая богов снизойти до них, но равнодушно взирали небеса на их муки, и ничего не менялось. Так прошло трижды по сто лет…

Но вот однажды появился среди людей человек, который сказал: «Я помогу вам добраться до неба и передать богам свои чаяния!» И пошел он к подножию гор, и вытащил из земли горючие камни и камни, из которых делают железо, и ударил кремнем о кремень, и высек огонь, вздул пламя в горне и начал ковать Железную лестницу, которая могла бы достать до неба.

День за днем ковал Первый Кузнец свою лестницу, и становилась она все длиннее и длиннее день ото дня. И чем длиннее становилась лестница, тем больше людей собиралось вокруг горна Первого Кузнеца. И люди радовались, что наконец-то смогут они подняться на небо и донести до богов весть о своем горе.

Но был среди них человек по имени Граун, который считал иначе. Рассудил Граун, что, раз боги не желают вмешиваться в дела людей, значит, люди должны сами устроить свою жизнь. Видел он в этом великий замысел богов и опасался, что самоуправство Первого Кузнеца вызовет божий гнев, и кара за строительство Железной лестницы падет на весь род людской.

И вот когда Первому Кузнецу осталось сковать совсем немного, Граун пришел к горну и стал ждать, чтобы Первый Кузнец поднялся наверх. И едва стихли его шаги, как Граун набрал в ладони воду из источника, бившего рядом, и залил огонь. Вокруг распространился едкий дым, он покрыл собой все вокруг и поднялся к небесам. Первый Кузнец тем временем ладил очередную ступень, но, увидев вокруг дым, посчитал он его за облака и решил, что уже достиг неба. Шагнул Первый Кузнец на облако, но до небес оставалась еще одна ступень. И упал Первый Кузнец у подножия горы, с которой строил свою лестницу, и погиб. Но не остались деяния его бесследными для рода людского, ибо упал рядом с хозяином и кузнечный молот. Выбил он из камня тысячи искр, и разлетелись эти искры по всему миру, и люди принесли их к себе домой, и возжгли огни, осветив и согрев свои жилища. Изменилась жизнь людей, и славили они Первого Кузнеца как земного бога, и приносили требы богам небесным за их милость и божий промысел.

А Грауна прозвали Залившим Огонь, и прокляли его старейшины во всех концах земли, и невдомек им было, что это благодаря ему свершился промысел божий и огонь пришел в жилища людей, и тьма рассеялась».

В новой редакции «Книги Откровений», созданной за двести лет до Катаклизма, образ Грауна и его деяния были подвергнуты существенной трансформации. Заливший Огонь выступал тут как однозначный злодей, убийца Первого Кузнеца, посланный Неблагим миром, чтобы не дать людям передать богам весть о своем бедственном положении. Когда молот Первого Кузнеца рухнул на землю, боги услышали шум, спустились вниз и даровали людям огонь. Разница между старым и новым вариантами «Книги Откровений» вроде бы была невелика, но на самом деле – огромна, и Карм вместе со своими единомышленниками решили исправить эту несправедливость.

Впрочем, дело было, конечно же, не только в восстановлении исторической точности. Карм считал – новая вера может и должна объяснить людям: надеяться нужно на себя, на свои силы и знания, не полагаясь на милость богов и героев. Только когда каждый сурганец, каждый человек в Центруме поймет это, они сумеют объединить страну и наладить в ней новую, счастливую жизнь.

Остановившись у прикрытых дверей часовни, Карм сложил ладони лодочкой, сотворив «знак Грауна». Трижды раскрыв ладони, он взялся за тяжелое кольцо и потянул на себя темную створку.

В часовне царил полумрак. На алтаре, выполненном в виде примитивного горна, горело несколько лампадок. Слева стояла чаша для омовений. Под высоким сводом пищали устраивающиеся на дневку летучие мыши.

Карм приблизился к алтарю, несколько минут стоял, глядя на чуть подрагивающие язычки пламени, затем повернул к чаше, зачерпнул в ладони воду и хриплым после долгого подъема голосом произнес:

– Во имя Грауна Святого, мудрого и милосердного!

Вода потекла на лампадки, заливая их. Послышалось тихое шипение, и в часовне воцарилась тьма. Карм постоял еще немного, размышляя над деталями нового ритуала, – ему подумалось, что после гашения огня в горне неплохо было бы, чтобы в храмах сразу же загорались новые огни, символизирующие искры от молота Первого Кузнеца. Да, пожалуй, так и нужно будет сделать. Через пару месяцев, в День Большого Молота, новый ритуал впервые будет совершен во всех храмах Великого Сургана.

За спиной Карм услышал какой-то шорох. Это мог быть ветер, а мог быть и старый служитель, приглядывающий за часовней. Ему вроде бы было велено убраться сегодня с горы, все равно паломников в этот день не бывает, но старик мог и проявить своеволие – уж очень стар и себе на уме он был.

– Что тебе нужно? – холодно осведомился Карм.

– Тебя, – густым басом ответила тьма, и начальник Военной разведки Великого Сургана ощутил, как на голову ему грубо натягивают мешок. Он дернулся, попытался крикнуть, но чьи-то сильные руки обхватили его, зажали рот, и Карм понял, что его волокут прочь из часовни через задний выход. Он, как обычно, сохранял хладнокровие, предпочитая не тратить силы на эмоции, однако был изрядно удивлен и раздосадован.

Это действительно было невероятно и противоестественно: первого человека в государстве похитили в самом спокойном и защищенном месте Великого Сургана, куда никогда не ступала нога чужака. Попасть сюда, минуя посты и заслоны на дорогах, можно было только по воздуху, но в горах негде посадить аэроплан. Впрочем…

Карм вспомнил про рэосаб и похолодел. Видимо, Сумасшедший Отшельник, как называли между собой Эль Гарро в окружении Карма, решился сыграть в собственную игру. Что ж, он пожалеет об этом – Великий Сурган не прощает подобного поведения. Но как он узнал о тайном паломничестве?

* * *

– Где девушка?

Вопрос прозвучал сразу после того, как с головы Карма сняли мешок. К этому моменту он уже хорошо понимал, где находится. Спутать звуки работающих систем управления рэосаба с чем-то другим невозможно, если ты однажды уже их слышал. Карм знал об этом летающем аппарате из секретных донесений агентов «Вайбера», но увидеть его своими глазами ему довелось впервые.

Глава Военной разведки Сургана сидел на полу, связанный по рукам и ногам. Напротив него расположились трое – парень в одежде краймарских горцев и двое мужчин постарше в пятнистой военной форме, какую обычно носят пограничники. Эль Гарро стоял у «арфы», управляя рэосабом. Грозная «музыка» била по ушам. Карм поморщился. Он догадывался, кто перед ним, но не спешил отвечать, лихорадочно просчитывая в голове все варианты развития ситуации.

Итак, Эль Гарро нашел образец и людей, которые его несли, но то ли они убедили его перейти на свою сторону, то ли сам Сумасшедший Отшельник решил, что доверять «Вайберу» не стоит. Справедливо, кстати говоря, решил – у Карма на столе лежал план операции по захвату рэосаба и его капитана в момент обмена девушки на образец.

Впрочем, сейчас это не важно. Все так или иначе летело в Неблагой мир – эти люди переиграли его, Фирцевальда Карма, и теперь будут пытаться диктовать свои условия. За ними могут стоять весьма влиятельные силы из другого мира, а также мерзавец нав Ланг, оказавшийся двойным агентом. «Вайбер» в свое время приложил немало усилий, чтобы отставной офицер краймарской армии стал сурганским агентом влияния, но нав Ланг решил обмануть своих кураторов. Решил обмануть – и, судя по всему, пока весьма успешно. Его «Сияющие Вершины» пришли к власти, опираясь на чужаков, а не на «Вайбер», но настоящую опасность для Великого Сургана этот человек стал представлять после того, как на стол Карма легло донесение от агента с Земли, в котором содержалась информацию об операции «Образец».

– Где девушка? – повторил один из мужчин, тот, что пониже ростом. У него были неприятные, колючие глаза.

– Где образец? – вопросом на вопрос ответил Карм и спокойно добавил после короткой паузы: – Вы знаете наши условия.

– Меня не интересуют ваши условия, – жестко сказал мужчина с колючими глазами. – Вы будете выполнять мои условия, Фирцевальд Карм. В противном случае…

– Не нужно пустых угроз, – усмехнулся глава «Вайбера». – Каждый сын Великого Сургана в любой момент готов погибнуть за Край Отцов…

– А вот мы сейчас это и увидим, – усмехнулся человек, вытащил из кармана тяжелый армейский револьвер и практически не глядя выстрелил Карму в ногу.

* * *

Костыль, конечно, псих. Конченый причем. Когда он всадил этому Карму пулю в ляжку, я подумал – все, пиндык, он и дальше будет шмалять. Но нет, Костыль убрал пушку, ту самую, что я у механика в самолете забрал – и когда он ее подобрать успел? – и говорит:

– Теперь, камрад Карм, ты будешь истекать кровью. И вместе с кровью из тебя будет уходить жизнь. Думаю, через полчаса, самое большее – минут через сорок, все закончится. А девушку мы все равно найдем.

Сказал – и отвернулся. Сидит себе как ни в чем не бывало. А под сурганцем уже лужа темная натекла. Он бледный стал как простыня и зубами скрипит. Так минут пять прошло. Ну, может, семь. Все молчат, только «музыка» эта по мозгам бьет.

– Хорошо, – говорит Карм. – Вы победили в этом раунде. Перевяжите меня – и я скажу, где девушка.

– Ты сначала скажешь, – не поворачивая головы, отвечает Костыль, – а потом будет все остальное.

Карм сопит, хмурится, потом произносит:

– Ульсанд, замок над озером. К югу от железнодорожного полотна.

– Я знаю, где находится Ульсанд, – кивает Костыль, встает и идет к Эль Гарро, на ходу бросив мне: – Гонец, помоги ему!

Опять командует. Ну да и ладно…

* * *

Сотников увидел Нию, вышедшую из локомобиля, и бросился к ней, опередив Эль Гарро.

– З-здравствуйте, – краснея и заикаясь от волнения, выпалил он. – Меня зовут Олег. Я…

Девушка удивленно посмотрела на него, обошла так, словно он был неодушевленным предметом, и бросилась к отцу.

– Мама![11]

– Калишвили![12]

Эль Гарро прижал девушку к груди, провел огромной ладонью по гладко зачесанным волосам.

– Как твои дела? Тебя не обижали?

– Нет, все хорошо. Просто я… я очень испугалась за тебя.

– Ния, – подал голос Олег.

– Кто это? – удивленно спросила девушка, оборачиваясь.

– Это… – Эль Гарро замялся. – Он сам тебе скажет, чикитина[13].

Сотников шагнул к Ние.

– Понимаете, Ния, я…

– Господа, – на хорошем русском языке с едва заметным акцентом произнес сидящий на земле Карм. – Попрошу вас закончить наши дела. Потом вы сможете заняться своими.

Костыль переглянулся с Гонцом, усмехнулся и посмотрел на Карма.

– Ты даже не представляешь, с каким удовольствием я бы всадил тебе пулю в лоб.

– Вы дали слово, – напомнил Карм.

– В том-то и дело, – очень серьезно ответил Костыль. – Иди, ты свободен. Даст бог, еще свидимся…

С трудом поднявшись – руку ему никто не подал, – Карм заковылял к экипажу, припадая на раненую ногу. Навстречу ему поспешили агенты «Вайбера», бросая злые взгляды на чужаков. Карм что-то отрывисто бросил им, дождался, когда его подхватят под руки, и крикнул через плечо:

– Это была наша последняя встреча!

Загремел паровой двигатель, и локомобиль сорвался с места.

– Нам тоже пора! – объявил Эль Гарро. – Скорее, на борт!

Когда все собрались на подъемной платформе, Костыль тронул Гонца за плечо.

– Спину что-то колет. Погляди. Вот здесь, между лопатками.

Платформа поползла вверх. Гонец развернул напарника, посмотрел ему на спину и побледнел.

– Чего там? – спросил Костыль.

– Риточи, – тихо ответил Гонец и двумя пальцами осторожно выдернул из камуфляжки тонкий коричневый шип.

* * *

Костыль умирал. От яда риточи нет противоядий, нет спасения, это знают все в Центруме. Даже присловье есть такое в Джавале: «Риточи не обманет» – в смысле, что все наверняка, точнее не бывает.

Вообще риточи – это лиана такая колючая, растет в прибрежных лесах к югу от Гала Мазу. На кончиках ее шипов – яд, смертельный для всего живого. Говорят, что тамошние туземцы приноровились пуляться этими шипами из духовых трубок еще тысячу лет назад, но в современном Центруме для стрельбы риточи используют маленькие пневматические пистолетики. Пух! – и все…

В Костыля стрелял кто-то из людей Карма, это понятно. Выстрела мы не услышали, маленький шипик воткнулся в одежду и оцарапал кожу. Все же «Вайбер» – это серьезно.

Костыль хрипит, у него полопались сосуды в глазах, белков нет совсем. Кожа на лице почернела – тоже из-за внутренних кровоизлияний. Ния плачет, Эль Гарро мечется туда-сюда по рубке дирижабля и ругается. Олег пытается то утешить девушку, то чем-то помочь Костылю. Дурак, он еще не понял – в Центруме медицина так и застыла на уровне конца девятнадцатого века, тут нет очень многого из того, к чему мы привыкли и не замечаем, – антикоагулянтов, антибиотиков, стимуляторов, успокоительного, анестезии… На Земле Костыля можно было бы спасти, но для этого нужен хороший проводник, способный открыть Портал куда-нибудь в цивилизованное место, желательно в центр крупного города. Среди нас таких нет.

– Но надо же что-то делать! – орет Олег.

– Не мельтеши, – говорю ему я, и Костыль едва заметно кивает – мол, спасибо, а то достал уже.

Олег этот – забавный малый. Как он объяснялся с дочкой Эль Гарро – надо было видеть. Кинокомедия, укатайка просто. Костылю тогда еще нормально было, так даже он поржал. «Я вас люблю! – кричал этот Олег, не обращая на нас внимания. – Жить просто не могу. Вы самая удивительная девушка в мире…» Ну и всякое прочее бла-бла-бла. А она ему: «Да я тебя знать не знаю, какая любовь?» А он: «Дайте мне шанс, я докажу!» А Эль Гарро: «Все, амиго, остынь, я же тебя предупреждал, это бесполезно». И тут Ния такая: «А почему это бесполезно? Может, он мне понравится? Вот перейду с ним на Землю, давно хотела посмотреть». Эль Гарро сразу завелся: «Даже не думай! Кто тебя там будет охранять и защищать?» Ну, Ния его и срезала. «Папа, – говорит, – тут даже ты меня не смог защитить». Вот такая клоунада. Они еще много о чем трендели, да я не слушал особо – Костылю плохо стало.

«Сияющий ангел» на всех парах прет на юг, к Сухой пустоши, к моей точке перехода. Там я смогу открыть Портал и попытаюсь вытащить Костыля на Землю. Смогу – если мы успеем. Надежды на это, откровенно говоря, совсем мало – Костыль очень плохой, уже и дышит через раз, на губах пузырится кровавая пена.

– Гонец… – шепчет он, и я наклоняюсь. – Все, приплыл я… Скажи… скажи, чтобы спуститься… Хочу умереть на земле… В тишине…

Кричу капитану:

– Вниз давай! Прямо сейчас!

Тот кивает, «музыка» меняет тональность, у меня закладывает уши – дирижабль камнем валится вниз. Костыль кашляет, хватает меня за рукав.

– Гонец… теперь ты… понял… ты… должен… образец… Он в кустах у озера… где мы в бочке… ночевали… Найдешь… В Венальде… найдешь… канцлер нав Ланг… пароль… строчка седьмого… седьмого псалма Давида… Ты должен… понял… Поторопись…

– Да понял, понял. – Я похлопываю его по руке и вижу, что она тоже почернела – кровоизлияние добралось уже до конечностей. – Доставлю, не беспокойся. Что за псалом-то? Какая строчка?

– «Оружие очистит свое… – хрипит Костыль, – лук свой напряжет, и уготовит миг: взлетит стрела, огнем начинена…», запомнил?..

– Да.

– Мы внизу, – сообщает Эль Гарро.

– Вынесите… – Костыль делает слабую попытку сесть, но у него едва хватает сил пошевелить рукой. – Вынесите меня… Воздух…

Через пару минут мы уже на грунте. Костыль почти не дышит, глаза закатились. Я сижу рядом, держу его за руку. Мне не раз приходилось видеть умирающих, но всегда сердце жмет как с похмелья. К этому невозможно привыкнуть.

Эль Гарро с дочерью стоят чуть в стороне. Олег не знает, что делать. Он падает рядом с нами коленями в песок, опирается на руку, наклоняется.

– Может, воды нужно?

– Отвали, – говорю я ему и толкаю.

Он трет грудь – больно ему стало, что ли? – потом кривит лицо, и вдруг…

Хлопок! В метре от нас с Костылем открывается Портал. И какой! Несколько метров в диаметре, устойчивый, что называется, «стабильняк». Вижу за ним обычную московскую квартиру – застланная постель, ковер на стене, шкаф, люстра. Какая-то баба в лосинах и футболке смотрит на нас, и глаза ее медленно вылезают из орбит.

Первым включается Эль Гарро. Он подхватывает Костыля на руки и идет к Порталу, крича на ходу:

– Что смотришь, курица?! «Скорую» вызывай, быстро!

Эпилог

На флагштоке у дозорной башни 42-й заставы все так же колыхался черно-белый карантинный флаг. За минувшую декаду случаев холеры среди кочевников, пасущих стада байвалов у границ Сухих пустошей, стало еще больше. Все попытки заставить их обеззараживать воду в степных колодцах с помощью специальных препаратов, переброшенных из Главного Штаба Пограничной Стражи, закончились ничем – завернутые в бурнусы черноглазые дети пустошей наотрез отказывались кидать «помет шайтана» в ведра и кувшины с водой, предпочитая умирать в мучениях.

– Этот мир определенно катится в пропасть, – сказал Боб и сплюнул на сухую землю.

Кречет промолчал. Он не любил разговаривать перед выходом на патрулирование.

Они покинули заставу, как обычно, на рассвете, и вечный дежурный, сержант Жора Гриценко, закрыл за ними громыхающую воротину из профнастила.

– Ох, ох, что ж я маленьким… – проворчал Кречет, но не закончил свое любимое присловье.

Боб нахмурился, но ничего не сказал. Подобрав камень, он пошарил глазами по земле, нашел второй и протянул напарнику – «дань» Спенсеру была непреложным ритуалом, который надлежало соблюдать вне зависимости от всего – настроения, погоды и прочих неурядиц.

Небо над заставой затянули непроницаемые серые облака. Солнце просвечивало сквозь них слепым белым пятном.

– Ладно, хоть не жарко будет, – сказал Боб. – Пошли, что ли?

– Ямщик, не гони лошадей… – буркнул Кречет. – Поезд на тот свет ходит без опозданий.

Настроение напарника не нравилось Бобу, но он понимал, что у Кречета в этот раз есть веские причины для этого. Вести с севера приходили одна другой тревожнее, дело пахло большой войной, которая никак не минует пограничников, а у Кречета на Земле была семья – жена и трое детей, для которых он находился в длительных командировках, якобы работая вахтовым методом на нефтегазовом месторождении Тенгиз в Средней Азии.

Постояв у могилы Спенсера, погранцы бросили свои камни в кучу, и Боб произнес обязательную фразу:

– Ну, чтобы не вылез.

Покинув Одинокий холм, патрульные двинулись по привычному маршруту – Мертвый ручей, Длинная балка, Оградки, Глина, Козий брод. Все было как всегда – подвывал ветер, высоко в небе черной точкой кружил стервятник, шуршали по кустам шестиногие ящерицы.

– Чего не булькаешь? – вдруг спросил Кречет.

Боб удивленно посмотрел на него, спохватился, схватился за флягу.

– Твою мать! Забыл!

Обычно он всегда отпивал глоток из фляжки до могилы Спенсера, это была его счастливая примета – на удачу, но сегодня спросонья замешкался, и посудина осталась залитой доверху.

– Все одно к одному, – сказал Кречет, наблюдая, как напарник отпивает из фляжки.

– Да ну, херня, – как можно беспечнее махнул рукой Боб и вытер мокрые губы. – Подумаешь. Предрассудки все это. Суеверия.

– Суеверия и предрассудки, – наставительно произнес Кречет, – есть совокупная историческая память и опыт всего народа.

– Ничего себе… – Боб вытаращился на напарника. – Вот ты чешешь!

– Книжку вчера читал, – с мрачной гордостью объяснил Кречет. – Не спалось. Пишут, что все в этом мире не случайно, понял?

– Ну да, ну да, – засмеялся Боб. – «Случайности не случайны», как говорил Великий Угвей.

– Это кто еще такой? – с подозрением неофита поинтересовался Кречет. – Философ какой-нибудь?

– Угу, – сдерживая улыбку, с самым серьезным видом кивнул Боб. – Философ с панцирем.

– В смысле?

– Великий Угвей – это черепаха из мультика про кунг-фу Панду! – Боб не выдержал и заржал, хлопнув себя рукой по животу.

– Не знаю, что там говорила черепаха из мультика, – серьезно продолжил Кречет, – а вот в книге написано, что Альберт Эйнштейн – слыхал про такого? – сказал: «Случай – второе имя Бога». Понял?

Боб погасил улыбку, хмыкнул, поправил автомат.

– Ладно, философ, пошли.

К полудню они вышли на Оградки и сделали привал. Боб наворачивал с двух рук, а Кречет задумчиво крошил в пальцах галету и смотрел вдаль.

– Слушай, – сказал Боб, чтобы как-то отвлечь напарника, и кивнул на вертикально стоящие камни. – А тут кто-нибудь копался? Может, там золото внутри, драгоценности. Ну, как в скифских курганах.

– Дурак, – равнодушно ответил Кречет. – Это же чья-то могила.

– Ну, я с научной точки зрения…

– А тебе бы понравилось, если бы какой-нибудь мудак, хоть с научной, хоть с какой точки раскопал могилу твоего прадеда?

Боб отложил опустевшую консервную банку, почесал затылок.

– Нет, конечно, но… раскапывают же могилы тутанхамонов всяких, древних вождей там, на Алтае вон нашли, я по телику видел, принцессу всю в золоте…

– И после этого там случилось землетрясение, – кивнул Кречет. – А те, кто вскрыл гробницу Тутанхамона, все умерли, двадцать с прицепом человек. А могилу Тамерлана в Самарканде решили исследовать, несмотря на надпись: «В день, когда будет потревожен мой покой, начнется кровопролитная война». Знаешь, когда ее вскрыли?

– Ну?

– 22 июня 1941 года.

– Да ладно! – Боб недоверчиво покрутил головой. – Случайность же!

– Мы уже терли сегодня за случайность, – отрезал Кречет. – Все, хватит базарить, пора выдвигаться.

Не доходя до Глины, Кречет, как обычно, замотал лицо платком – от всепроникающей пыли, поднимающейся над руслом мертвой реки при каждом шаге. Боб тоже вытащил свою арафатку, отыгранную назад буквально накануне.

С тех пор как они столкнулись здесь с «Поющим Призраком», Глина пугала Боба сильнее, чем все прочие опасности пустошей. На самом деле ничего страшного тут отродясь не бывало и не случалось; пожалуй, Глина была самым спокойным местом на сотни километров в округе, но явление сверкающего объекта с неба, нечеловеческая музыка и все прочее, что сопровождало «Поющий Призрак», так потрясло пограничника, что он еще на подходе начал тревожно озираться и сжимать автомат.

Кречет беспокойства не выказывал, шел себе спокойненько, вразвалочку, обходя засохшие кусты и камни. Глядя на него, Боб убеждал себя, что все нормально, но против воли испытывал сильное волнение.

– Не трусись, – вдруг сказал Кречет. – Снаряд два раза в одну воронку не попадает.

– Ну да, ну да, – закивал Боб. – Так говорят.

– Теория вероятности! – со значением произнес напарник. – Не хухры-мухры, понял?

Поднявшись на косогор, они начали спускаться в долину с темневшим посредине такыром. Тропа, по которой ходили патрульные, пересекала его наискось, уводя на Козий брод, цепочку небольших холмов на северо-востоке.

– За мной! – вдруг выдохнул Кречет и, пригнувшись, бросился к куче камней, громоздившихся на бывшем берегу бывшей реки.

Боб, ничего не понимая, сдернул на всякий случай с плеча автомат и устремился за напарником. Кречет растянулся за камнями, вытащил бинокль. Боб привалился плечом к теплому, несмотря на пасмурный день, валуну и растерянно огляделся. Все его былые страхи, связанные с «Поющим Призраком», вернулись. Кречет разглядывал речную долину и молчал.

– Да ну, ты что, думаешь, он опять прилетит? – недоверчиво покосился Боб на напарника. – Так не бывает! Сам же говорил – снаряд два раза в одну воронку не попадает.

– Случайности не случайны, сам же сказал, – проворчал Кречет, водя биноклем из стороны в сторону, и тут же опустил голову за камень. – Нишкни, пацан! Башку убери!

– Что там, что? – зашептал Боб, уткнувшись лицом в песок.

– Слушай!

Боб весь обратился в слух – и вздрогнул. С неба полилась уже знакомая «музыка».

– Летит, – коротко пояснил Кречет. – Везучие мы с тобой.

– «Призрак»? – Боб повернулся на бок, сдвинул флажок предохранителя, лязгнул затвором.

– Не высовывайся! – приказал Кречет, продолжая скрытно наблюдать за небом.

Сияние падало с небес, неотвратимое, как божья кара. Боб стиснул зубы, отполз чуть назад. Кречет опустил бинокль и уткнулся лицом между камнями.

«Музыка» гремела так, что закладывало уши.

– Кречет! – громким шепотом сказал Боб. – Погляди!

– Ты что… – Напарник задохнулся от возмущения. – Ты что, падла, опять высунулся?!

– Да погляди, говорю тебе!

Осторожно приподняв голову, Кречет увидел, что под сиянием по такыру от висящей на тросах круглой платформы, оставляя за собой пыльный шлейф, движется более чем странная компания.

Первым, чуть прихрамывая, шагал мужчина среднего роста в защитной куртке и таких же штанах, следом, держась за руки, шли парень с девушкой, одетые по-центрумски, так, как одеваются северяне. Замыкал шествие гигант двухметрового роста в белом плаще до земли и белой же фуражке с высокой тульей. Он нес на руках мужчину, судя по всему, больного или раненого.

– Это чё за клоуны? – ошарашенно спросил Боб.

– Не мельтеши, – прошептал Кречет. – Сейчас что-то будет…

Незнакомцы дошли примерно до того места, где в прошлый раз патрульные видели «Поющий Призрак», и остановились, о чем-то совещаясь. Здоровяк положил свою ношу на землю. Хромающий присел, взял раненого за руку, парень отпустил девушку и тоже опустился рядом.

– Вроде первый на Гонца похож, только тот не хромает, – с сомнением в голосе предположил Боб.

– Хромота – дело наживное, – веско сказал Кречет. – Но ты прав – вроде это и правда Гонец. Давненько его в наших краях не видели.

– Так, а чего мы лежим? С Гонцом у нас траблов никогда не было, он как бы почти наш, бумагу от Штаба имеет.

– Вот именно что «как бы» и «почти». – Кречет опустил бинокль, потер кулаком заслезившийся глаз. – Про Гонца разное болтают. Я бы всему не верил, но типчик он тот еще.

– Смотри! – Боб подался вперед. – Это что он делает?

В этот момент Гонец толкнул парня, тот сунул руку под рубаху и потер грудь. Воздух над такыром сгустился, замерцал и мгновение спустя образовал Портал, широкий, овальный, похожий на вход в стеклянный туннель, ведущий неизвестно куда.

– Ни хрена себе размерчик! – присвистнул от удивления Боб.

– Тихо ты! – цыкнул на напарника Кречет. – Лучше скажи, как он это сделал?

– Жестовый проводник небось, – дернул плечом Боб. – Как это штабные говорят? Мануал? Или у него портак специальный.

– Портак? – не понял Боб.

– Татуировка. Мне старик один из Тангола рассказывал: будто бы есть специальные наколки. Потрешь – и открывается Портал.

Здоровяк подхватил раненого, занес в Портал. Следом зашли парень и девушка. Здоровяк вернулся, помахал рукой. Через мгновение Портал схлопнулся, и на такыре остались только он и Гонец.

– Уходят… – Кречет снова вскинул к глазам бинокль. – Хотел бы я знать, что это за персонажи с Гонцом хороводятся.

Высокий человек в плаще и Гонец вернулись на платформу. Минуту спустя «Поющий Призрак» исчез в небе. Наступила тишина.

– Почему мы их не задержали? – вскинулся Боб. – Может, это контра!

– Потому что случай – второе имя Бога, – очень серьезно ответил Кречет.

Продолжение следует…

Москва – Севастополь – Фиолент – Москва.

2014 г.

Сноски

1

Грубое грузинское ругательство.

2

Кто?! (груз.)

3

Грубое грузинское ругательство.

4

Меня зовут (груз.).

5

Мальчик (груз.).

6

Мама (груз.).

7

Волки (груз.).

8

Крупнокалиберный пулемет Владимирова, калибр 14,5 мм.

9

Мерзавцы (исп.).

10

Хорошо (груз.).

11

Отец! (груз.)

12

Доченька! (груз.)

13

Малышка (исп.).


Купить книгу "Ренегаты" Волков Сергей

home | my bookshelf | | Ренегаты |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 15
Средний рейтинг 3.8 из 5



Оцените эту книгу