Book: Пароль — «Прага»



Пароль — «Прага»

Пароль — «Прага»

Пароль — «Прага»

ПРОЛОГ

Герой погиб, и живые не знали, где его могила. Улицу своего города они назвали его именем — именем капитана Олешинского. Молодые, те, что во время войны были детьми, слышали о капитане Олешинском от родителей и представляли его волевым, бесстрашным командиром. Никто не выяснял, сколько в воспоминаниях о нем было правды, а где начиналась легенда. Даже «партизанская мать» — старенькая сельская пекарка Ружена Матисова, которая ближе всех знала капитана, всегда снова и снова жадно слушала о нем то, свидетелем чего была и она сама.

И теперь еще зимними вечерами, когда село окутывают дремотные сумерки, в домике пекарки долго не гаснет свет. Там возле натопленной печки сидят женщины. За работой они слушают Ружену. Ее голос то дрожит, то переходит в шепот:

— Святая Мария, какой это был человек!

Ружена узловатыми пухлыми пальцами долго протирает стеклышки очков. В такие минуты старая пекарка не может простить себе, что не расспросила она капитана, откуда тот родом, где в России искать его родителей. Ведь они должны знать, как партизанил их сын в Пршибрамском округе. О, она бы рассказала им все, что видела! И о том майском дне…

Кто бы мог подумать, что именно в солнечный, радостный День Победы оборвется такая жизнь?

То была его двадцать шестая весна. Только двадцать шестая.

Об этом дне Ружена рассказывала уже со слов Петра Гошека, шофера капитана и единственного свидетеля того, что случилось по дороге в Прагу.

Пароль — «Прага»

ТРЕВОГА СТАРОГО ИМЕНИЯ

— В Добржиш, — приказал Кругер шоферу, тяжело плюхнувшись на сиденье «оппель-капитана». Машина с ходу рванулась на широкое шоссе. То ли случай в комендатуре так повлиял на него, то ли это была самая обычная усталость, но полковник незаметно для себя задремал. Ему даже приснилось, будто к нему, начальнику Пршибрамского гарнизона, приехал сам фюрер. Гейнц Кругер удостоился такой чести за разгром партизанских банд, за то, что поймали наконец их главаря, проклятого капитана Олешинского. И вот пришла награда.

Фюрер прибыл, чтобы лично вручить Кругеру Железный крест и генеральские погоны. Рядом стоит этот выскочка из гестапо, тупой себялюбец Мюллер, который осмеливался говорить ему, полковнику, всякие глупости. Теперь он угодливо улыбается и лезет целовать пальцы Кругера. Мерзавец! Полковник порывисто отводит руку и… просыпается от боли: во сне он со всего размаху ударился об ручку дверцы.

— Уже Добржиш, господин полковник, — по-своему понял суетливость начальника шофер, — скоро будем на месте.

— Угу, — буркнул тот в ответ, растирая пальцы.

Небольшое старинное местечко Добржиш затерялось в тихом Среднечешском плато. Ужасы войны долгое время обходили его. В Пршибраме, Инце и даже в маленьком Мнишеке разместились немецкие гарнизоны, гестапо, военные школы. Вся местная промышленность, все небольшие частные мастерские превращены в военные объекты. Все работает на войну. А в тихом Добржише — всего лишь одна полицейская управа, какой-то завалящий бургомистр и несколько местных жандармов.

Машина сбавляет ход, сворачивает с шоссе в аллею, обсаженную липами, и подъезжает к высоким воротам. Там, в глубине старого парка, чернеет массивный дворец с мраморными колоннами.

Здесь живет князь Бранку, наследник некогда богатого чешского рода. Он получил этот дворец за год до мюнхенских событий и переехал сюда вместе с женой Хильдой, худощавой, властной немкой, дочерью известного лейпцигского врача.

Бранку боготворил свою супругу и награждал ее изысканными комплиментами, когда замечал в ее прищуренных глазах недовольство. Но даже самому близкому другу Бранку не признался, что побаивается Хильды. Правда, он умел отвести ее гнев. Вот и сегодня, вручая Хильде дорогой браслет, Бранку смотрел на жену так, будто говорил: «Видишь, как я почитаю тебя, дорогая». Она же морщилась, неторопливо примеряя холодный драгоценный ободок на костлявую руку.

— Ох какие вы, чехи, сладенькие, — угодливо, в тон мужу, но со скрытой издевкой сказала Хильда.

Бранку принял эти слова за благодарность и припал губами к ее руке. Но Хильда молча отдернула руку, сняла дорогой подарок и деловито спрятала.

— Жить не умеете, — сухо бросила она по-немецки.

Князь заглядывал жене в глаза, и это раздражало ее.

— Мне что-то нездоровится, оставь меня, — отмахнулась она, — я хочу отдохнуть.

Все чаще Хильда томилась и чувствовала себя в тихом Добржише как на забытом острове. Ей хотелось быть заметной в немецкой империи, она жаждала деятельности, связей с именитыми особами, и тишина имения ее раздражала. Хильда нервничала и свою злость нередко вымещала на муже.

С 1938 года, когда первые моторизованные части гитлеровских дивизий перешли границу Чехословакии, Хильда преисполнилась розовыми надеждами, особенно когда в 1941 году войска фюрера вошли в Россию и большевики, как и следовало ожидать, не устояли перед их натиском. Из каждого громкоговорителя на весь Добржиш раздавались победные выкрики, гремели марши, да и сам Гитлер довольно часто произносил боевые речи. И словно живым доказательством того, что это были не пустые слова, с лязгом и грохотом шли на восток бронетанковые части, автомобильные колонны с пехотой и боеприпасами, а в Германию — хлеб, руда, сахар, эшелоны со скотом и — только ночью, не для постороннего глаза — эшелоны с ранеными.

И Хильде тоже хотелось действовать, принимать участие в установлении «нового порядка» в Европе. Но ей негде было развернуться. Чтобы хоть как-то скрасить однообразную жизнь в провинции, Хильда часто принимала у себя гостей. Ее гортанный голос в такие дни становился высоким и властным. Говорила она немного в нос, и иногда казалось, что именно поэтому она и горбоносая. Хильда умела выбрать и пригласить наиболее полезных для себя людей. Чаще всего здесь бывали начальник Пршибрамского гарнизона полковник Кругер, майор гестапо Вольф Мюллер, шеф школы СС в Инце Адольф Грубке и эсэсовец майор Шульц. Нередко заезжали повеселиться и гости из Праги.

Иногда Вольф Мюллер приводил сюда широкоплечего блондина с выпуклым крутым лбом и серыми внимательными глазами, которые через стеклышки очков казались даже слишком большими. Подпоручик Вацлав Крижек, начальник местных отрядов самообороны, а точнее, чешской полиции, на побегушках у немцев.

Появляясь тут, он всякий раз делал вид, что очень устал, и чаще всего не принимал участия в разговорах. Молча, чуть настороженно, посматривал он на присутствующих, будто ожидая подвоха. Вацлав был не из разговорчивых, и его считали чудаком.

С того дня, как Хильда любезно ознакомила Крижека с коллекцией картин и миниатюр, которыми были увешаны все комнаты и даже коридоры дворца, он нередко избегал компании и снова и снова осматривал художественные ценности. На чудака в такие минуты не обращали внимания. Но чаще всего Крижек бывал в бильярдной. Тут его никто не мог переиграть, и это раздражало вспотевшего от стараний Мюллера, которому не везло.

Хильда часто с ехидцей говорила майору, что тот приводит сюда Крижека лишь для того, чтобы отыграться. Мюллер в ответ криво улыбался.

В приемной княжеского дворца можно было узнать свежие вести с фронта, а слухи о частных делах верхушки сюда доходили раньше, чем до Праги. Словом, тихий Добржиш было за что считать кулуарами Берлина.

Надолго запомнился супругам Бранку зимний день 1943 года, который пражский гауптман назвал тогда «днем кровопускания». Раскрасневшись от вина, он громко рассказывал, как эсэсовцы учили пражских студентов уважать «новый порядок» в Европе.

— Мои орлы, — говорил гауптман, показывая мелкие желтые зубы, — вчера ночью повытаскали из-под одеял этих крикунов, связали и отправили в казарму. Сотни две уложили спать навсегда, а остальных выгнали на мороз, чтобы сторожили тех, уснувших…

— А мой коллега, — поспешил вставить слово и майор Мюллер, — был в тот день настоящим мастером обыска. Он поставил студентов вокруг длинных столов и приказал положить руки на стол, а сам прошелся по рукам четким строевым шагом. О барышнях тоже не забыли. Их угостили мороженым.

— О, это очень интересно! — даже подскочила Хильда. — Ну-ну?!

— Эти краснопузые барышни наелись до отвала, — смакуя, продолжал гауптман. — Ха-ха-ха! Сначала их заставили вылизать языком весь пол, а потом положили их в ряд на пол и стали прыгать в сапогах прямо по лицам.

— Браво, Вольф, браво! — захлопала сухими ладонями Хильда и предложила выпить «за наших парней».

— И за тех, кто служит фюреру в этой проклятой России, — добавил майор Мюллер, вытирая платком вспотевшее мускулистое лицо.

В тот раз вниманием присутствующих завладел полковник Кругер, самый старший по чину. Он сидел рядом с Хильдой и пытался быть к ней внимательным. Хильда довольно улыбалась, не обращая внимания на мужа, а тот скрывал испорченное настроение. Напыщенно выставив грудь с Железным крестом, полковник, наклонясь к самому уху хозяйки, громко шептал:

— О, вы не знаете, что это за край — Россия… — Полковник приосанился. — Это Рур! Ницца! Мы быстро приберем к рукам фанатиков-большевиков. — Он смотрел теперь на Хильду, будто главным для него было убедить эту женщину. — Смею уверить вас, что варварам-большевикам уже недолго осталось… Цыпленок уже на вертеле! — Кругер так поднял вилку, будто это был победный жезл.

Когда Хильда слушала полковника, катастрофа на Волге и отступление немцев на Украине казались ей не поражением, а хитроумным стратегическим замыслом фюрера. «Наверное, большевикам готовится какой-то головоломный капкан, — думала Хильда. — Не зря полковник о чем-то умалчивает — не хочет выдать военную тайну». И ей мерещились концерны, заводы, банки, железные дороги в одичавшем краю, которыми будут править такие сильные, как Кругер или майор Мюллер. Деловые, преданные райху немецкие женщины тоже покажут себя. Да, да!.. Она не принимала во внимание своего мужа: худосочному князю не справиться с этим водоворотом — он не из лоцманов…

Так было прошлой зимой, лишь год тому назад! Тогда никто во дворце и не поверил бы, что большевики способны наступать. Но действительность вносила все новые и новые поправки в стратегические надежды фрау Хильды и ее гостей. Вера во всемогущего фюрера чем дальше, тем все больше и больше приносила разочарования. Для супругов Бранку беда началась с письма от пражского гауляйтера, в котором тот просил разместить во дворце раненых офицеров. Не успел князь ответить согласием, как к воротам один за другим начали подъезжать крытые грузовики и военные медики взялись по-своему обживать левое крыло дома.

Меблированные Хильдой комнаты превратились в госпитальные палаты, в операционные и врачебные кабинеты с нетерпимыми запахами йода, камфары и пота.

Сюда привозили тяжелораненых. Те, которые выздоравливали, часто прогуливались по заснеженным аллеям парка.

Бранку долго простаивал у окон своего кабинета, всматриваясь в бледные лица искалеченных поселенцев. Как-то он решился спуститься вниз, чтобы расспросить у них о делах на фронтах, но офицеры не торопились отвечать, холодно глядя на наутюженного аристократа. Да, в сорок первом офицеры фюрера были намного вежливее во дворце князя.

Хильду раздражало это любопытство мужа. О делах на фронтах и в тылу в Добржише знали довольно хорошо. Гестаповского же майора Мюллера заинтересованность Бранку наводила на подозрение. И этот толстяк приезжал теперь сюда, в кулуары Берлина, не только для того, чтобы повеселиться среди своих…

В этот вечер разговор не клеился. За столом сидели молча, рюмки поднимали тоже без тостов. А тут еще и полковник Кругер — воплощение немецкой точности — почему-то опаздывал.

— Удивительно, — ни к кому не обращаясь, бубнил Мюллер, — очень странно… Почему нет оберста? Ваша самооборона ничего об этом не слышала, пан Крижек?

В этот миг в дверях гостиной появился полковник Кругер. Он утомленно бросил компаньонам «хайль» и, забыв приложиться к руке хозяйки, молча сел на свое место за столом. Его рука потянулась к бутылке чудесного коньяка «Арманьяк». Выпив две рюмки подряд и ничем не закусив, полковник нервно потер виски.

— Что случилось, оберст? — первой нарушила тишину Хильда. — Не мучайте нас…

— Случилось? — расслабленным тоном переспросил Кругер. — Не то слово, господа. Случилось — это если произошло что-то внезапное. А тут сюрпризы каждый день. И все эти случайные, — полковник нарочно сделал ударение на этом слове, — фортели выкидывают лесные бандиты. Хотел бы я знать, чем занимается уважаемое гестапо? — Кругер недобро взглянул на Мюллера: — Выискивает их бог знает где, а они у меня под боком, в комендатуре.

Мюллер поднялся:

— Может, господин полковник намекает на предательство некоторых офицеров?

— Ваши усилия напрасны, — оборвал его Кругер.

— Да объясните же, наконец, в чем дело! — нервно выкрикнул эсэсовец Шульц.

— Приберегите свои эмоции, Эрнст, — вздохнув, ответил полковник. — Сегодня смерть по пятам шла за мной, — наконец начал он. — О, красная мерзость! — Полковник сжал кулаки. — Вешать, сжигать на кострах, рубить на куски всех, кто сочувствует им. Господа, мы забываем иногда, что такое Чехия. Мы забываем, кто убил верного сына райха генерала Гейдриха. Они, — полковник поднялся, — они всегда должны видеть Лидице. Да, да, днем и ночью! — Он ударил кулаком по столу.

Хильда вздрогнула. Кругер, извиняясь, взглянул на нее и сел. Успокоившись, продолжал:

— Понимаете, подъезжает к комендатуре на велосипеде фельдфебель с толстым портфелем. Поставил машину у стены, поздоровался с часовыми и спрашивает: «Где здесь начальство? Я фельдъегерь из Праги: нужно сдать почту». Входит в канцелярию и требует меня или моего заместителя гауптмана Кельта. Я, к счастью, был в казарме, а мой милый Иозеф принял несколько пакетов и хотел проверить, что в них, но фельдъегерь, извинившись, попросил сначала расписаться, так как он очень торопился, крикнул «хайль» и вышел. Гауптман вызвал начальника штаба, офицера из разведотдела и начал, распечатывать секретный сверток. Он успел только сорвать сургуч, как произошел взрыв и… — Кругер развел руками, — от всех, кто был в комнате, осталось мокрое место. Шесть офицеров…

— А террориста поймали? — с надеждой спросила Хильда.

Полковник посмотрел на нее так, будто она сказала что-то недостойное.

— О, чего стоит наша доверчивость! Никто не обратил внимания на то, что этот фельдъегерь из Праги приехал не на машине, а на велосипеде и что при нем не было ни единого охранника. Кстати, велосипед так и остался возле стены. Наверно, партизан зашел в соседний дом, переоделся и спокойненько исчез. А в велосипедной сумке для инструментов найдена записка. Вот она.

Майор Мюллер сгреб тяжелой рукой небольшую бумажку и, пробежав сначала по ней глазами, прочитал вслух:

— «Видел ваше объявление с обещанием высокой награды за мою голову. Дешево цените, господа. Чтобы поднять цену, шлю вам небольшой гостинец. Это только цветочки, ягодки — впереди. Олешинский». Снова он! — прохрипел Мюллер. — Хотел бы я знать, кто этот тип, что принес нам столько несчастья? И фамилия будто чешская или словацкая. А может, русский? — Майор пытливо взглянул на полковника.

— Я не гадалка, майор, — с иронией пробубнил Кругер. — Вермахт, в отличие от гестапо, никогда не клялся, что он все видит, все знает и все слышит.



ОТВЕТ НА ВОПРОС

Уже сутки отряд «Смерть фашизму!» из партизанского соединения генерала Наумова отдыхал в только что освобожденном селе под Бродами, Львовской области.

На рассвете второго дня в окно избенки, где крепко спал командир отряда капитан Олешинский, кто-то настойчиво забарабанил. Евгений мгновенно вскочил и, придерживая пистолет, пошел открывать дверь. Перед ним стоял запыхавшийся связной.

— Товарищ капитан, — выпалил он, — штабная машина наскочила на наше минное поле. Чуть не случилась беда. Одним словом, сам генерал пожаловал. Говорят, сердитый. Зовет вас к себе.

Олешинский не глядя скрутил цигарку. Через несколько минут ездовой выводил гнедого.

Февральский мороз забирался под теплую кожушину, хватал за шею, холодными иголками впивался в спину, и капитан потирал руки, жадно вдыхая свежий воздух. Пропустив мимо себя лихого коня, Олешинский побежал за ним и, вскочив на ходу в сани, исчез в утренних сумерках.

Еще издали увидал возле штаба изрешеченный минными осколками «газик» генерала Наумова. «Ну и растяпа же я, — корил себя мысленно Олешинский. — Не успел предупредить начальство».

В комнате уже были командиры и штабные. Михаил Иванович встретил Олешинского сурово.

— Какой дурак так минирует? — выкрикнул он вместо приветствия. — Ты с немцами или со своими воюешь? Почему не предупредил?

— Разве же я знал, что вы так неожиданно?..

— Видели? — Наумов обвел всех удивленным взглядом. — Выходит, я повинен?

Наумов глубоко затянулся цигаркой. В глазах его скорее не гнев, не возмущение, а обыкновеннейшая усталость. В хате тихо. Только слышно, как тикает под ржавым циферблатом настенных часов беспокойный маятник.

Генерал неторопливым движением кладет на стол полевую сумку, вынимает какие-то бумажки, газету.

— Вот что, друзья, — звенит его голос, — от начальника Украинского штаба партизанского движения есть приказ отправить в распоряжение штаба нескольких самых опытных партизан для выполнения особо важного задания. Мы решили послать из конотопского отряда «Смерть фашизму!» капитана Олешинского и разведчика Михаила Манченко. Вот я и прибыл к вам так неожиданно. Чуть на минах не споткнулся.

Что-то защемило в душе капитана. Он жадно ловил каждое слово Наумова, но тот был по-военному краток.

Исподлобья хитровато смотрел на генерала серыми глазами сапер Манченко. Это его минеры вчера перестарались. Михаил хорошо знал характер генерала и за спокойным, уравновешенным тоном чувствовал внутреннее волнение Наумова. «Э-э, брат, — думал Михаил, — ты знаешь больше, чем нам сказал. Иначе не примчал бы сюда сам. Выходит, на большое дело идем. Наверное, генерал по рации связался со штабом».

От этих раздумий еще сильнее забилось сердце. Михаилу всегда нравилась выдержка генерала, его скептическое отношение к эффектным жестам и громким словам, но теперь он хотел бы услышать от Наумова больше. А тот лишь вздохнул и закончил:

— Ну что ж, хлопцы, время дорого, целоваться некогда. Собирайтесь. Через час полетите на Большую землю. Как говорят, ни пуха вам, ни пера!

* * *

И вот Олешинский с Манченко прибыли в освобожденный Киев. Сердитый февральский ветер гнал по Крещатику рыжеватую снежную пыль, и она напоминала дым, стелющийся после пожара. Сколько обожженных руин пришлось видеть им обоим за годы войны! Не могли они привыкнуть к таким картинам, сердце каждый раз сжималось от боли. Белые снежинки медленно садились на подоконники обгоревших домов, таяли днем на солнце и капельками падали на землю, будто оплакивали чью-то горькую долю.

Молча вышли на широкую безлюдную площадь и направились к дому на стыке двух улиц. Возле подъезда стояла штабная машина и ходил часовой.

Стойкий запах табака, суета военных с обветренными лицами и отчаянное стрекотание пишущих машинок — все свидетельствовало о том, что в этом доме ни на минуту не затихает жизнь. Тут работает Украинский штаб партизанского движения.

Первым встретил Олешинского и Манченко моложавый светловолосый генерал с открытым взглядом усталых глаз. Это был начальник УШПД Строкач. Он радушно поздоровался с партизанами, обхватив их сильными руками так, словно хотел поднять обоих.

— Прибыли, орлы!

Евгений и Михаил от неожиданности покраснели и не знали, что сказать. Оба всматривались в приветливое, мужественное лицо генерала, которого так уважали партизаны отряда «Смерть фашизму!». Им всем не раз приходилось выполнять приказы Строкача. И теперь хотелось сказать ему что-то теплое, но нужные слова пришли поздно. А Строкач уже пригласил обоих пройти в соседнюю дверь.

Большая, но уютная комната слабо освещена настольной лампой (тут экономили электроэнергию). Среди десятка присутствующих — генерал, представитель ЦК КП(б) Украины. Он поднимается из-за стола, делает несколько шагов навстречу партизанам и пожимает им руки. От этой искренней, по-домашнему теплой встречи исчезла их скованность, и лишь теперь оба партизана смелее глянули на присутствующих, заметив среди них знакомых командиров.

На столе лежала развернутая карта, и Олешинский глазом опытного командира сразу схватил на ней несколько кружочков, размещенных на территории, вытянутой длинным сапожком с востока на запад.

Представитель ЦК перехватил этот быстрый, почти молниеносный взгляд и улыбнулся:

— Смотрите какой любопытный! Ну, если уж так не терпится, раскроем секрет. Собственно, для этого и пригласили вас. — Острие карандаша коснулось карты. — Чехословакия. Узнаете? К нам обратились товарищи из Центрального Комитета компартии Чехословакии помочь их народу в борьбе с оккупантами. Наш долг — поддержать товарищей. Чем мы можем помочь? Во-первых, опытными партизанскими командирами, ветеранами подпольной борьбы. Во-вторых, оружием. Вы полетите в Чехию.

— Чешские товарищи, — генерал указал на нескольких человек, сидевших возле него, — будут иметь с вами отдельный разговор. Я же расскажу коротко и в общих чертах. Коммунисты этой страны работают в обстановке страшного террора. Поэтому понадобится осторожность, чтобы не провалить себя и их. Вместе с нашими партизанами полетят активные деятели чешской компартии. Они свяжут вас с местным подпольем, помогут в создании партизанских отрядов из местных сил Сопротивления. Чехи и словаки — наши братья. Их боевые отряды вместе с нашими бойцами сражались на передовых позициях. Чешский корпус принимал участие в боях за освобождение Киева. Героическими делами корпуса генерала Свободы гордится народ Чехословакии. Ваша задача — подорвать силы фашистов изнутри, не дать Гитлеру зверствовать, грабить и разрушать города и села, помочь чехословацкому народу освободиться от фашизма.

Генерал отложил карандаш, отодвинул от себя карту и бросил взгляд на Строкача. Тот поднялся и рассказал об оперативном задании.

— Десантная группа должна вылететь не позднее третьего марта. Гитлер спешно стягивает на Восточный фронт войска из всех оккупированных стран, и проходить они будут через Словакию и Чехию. Там сейчас кроме других военных соединений, в том числе и власовцев, сильная танковая группа фельдмаршала Шернера. Вы должны помочь чешскому подполью и чешским демократическим силам объединить местные силы Сопротивления в наступлении на фашизм. Нужно усилить партизанскую войну на жизненных коммуникациях, деморализовать немецкую оборону.

Группа вылетит с военного аэродрома в Кросно до 3 марта. Высадитесь десантом в районе села Буковая, километрах в семидесяти от Праги. По словам чешских товарищей, местность здесь в большинстве лесистая, что очень удобно для маневрирования и рейдов. Правда, села там сравнительно небольшие и расположены близко друг от друга. Сбор вот на этой высотке, — Строкач показал точку на карте, — называется Велька Баба. Сюда придет связной от подпольного центра Коммунистической партии Чехословакии. Пароль… Его пароль — «Прага». — И уже более тихим голосом добавил: — Есть сигналы, что заокеанские стратеги очень интересуются Пршибрамским округом Средней Чехии. Их будто бы привлекают ценные ископаемые. По всей вероятности, вы встретитесь там с союзниками. Значит, нужна бдительность, бдительность и еще раз бдительность. Вам нелегко будет согласовывать свои действия с центром, а поэтому чисто придется решать оперативные задания самостоятельно. Здесь все будет зависеть от вашего умения и опыта. Мы верим, что краснеть за вас не придется. Старшим назначается капитан Олешинский. Комиссаром — коммунист-подпольщик Вацлав Баумгартл.

Из-за стола поднялся немолодой лысоватый человек с юношескими голубыми глазами и молча поклонился. «Учитель, наверное, или бухгалтер», — подумал Евгений Олешинский, рассматривая человека со странной фамилией, скорее немецкой, чем чешской. Но Строкач прервал раздумья Олешинского, сразу же рассказав о комиссаре:

— Вацлав Баумгартл — активный деятель тельмановского подполья. Работал в Германии, Чехии, а когда туда пришли фашисты, перебрался в Советский Союз. Хорошо владеет чешским и, безусловно, немецким языками. Вот еще два чешских товарища, — продолжал Строкач. — Олег Беднареж, или просто Олег, и второй — просто Петр.

У Олега, молодого, кареглазого брюнета, оказались удивительно тонкие, прямо-таки артистические руки. Капитан мысленно так и окрестил его артистом. Петр был, наоборот, немного несуразный, с грубоватыми руками, широкими скулами. В его взгляде словно сквозила печаль.

— На первых порах, — говорил Строкач, — Олег поможет вам связаться с пражским подпольем, а потом будет выполнять самостоятельные задания. Боевыми помощниками, — Строкач весело улыбнулся, — рекомендуем вам, товарищ Олешинский: Михаила Манченко — заместителем по диверсиям, Михаила Баранова — заместителем по разведке и Ивана Володарева — начальником штаба. Можете выбрать по своему усмотрению врача, двух радистов и ординарца, что ли…

Все засмеялись. Олешинский подумал, что врачом он возьмет Татьяну Катюженок, старшим радистом — Машу Игнатову и радистом — Сергея Мордвинова, а еще заберет с собой своего Виктора.. Этих людей он знает. На них можно положиться.

— Теперь, — сказал представитель ЦК, поднимаясь, — я с вами попрощаюсь, а вы переговорите с чешскими товарищами. Ну, счастливой дороги, друзья, и главное — счастливого возвращения. Обязательно с победой! — Он по очереди пожал всем руки, и для каждого у него нашлось несколько теплых напутственных слов. Потом сказал всем: — Желаю успеха, — дружески подмигнув Олешинскому, вышел из комнаты.

КРИЖЕК ПРОИГРАЛ

Вольф Мюллер много отдал бы за то, чтобы узнать о киевских встречах Олешинского. Но неприятности постигли майора еще до появления в Пршибрамском округе «красных».

Несколько дней назад почти под самым городом кто-то убил двух мотоциклистов, и все поиски оказались напрасными. Потом кто-то обрезал комендантские телефонные провода. В тюрьме чехи упорно молчали, самые лучшие эсэсовские «спортсмены» не могли развязать им языки. А сегодня ночью снова сюрприз: из лагеря Писек удрали свыше ста русских военнопленных. Они не просто удрали, а перестреляли часовых. Снова вопрос: откуда взяли оружие. Возможно, во время работ кто-то вооружил этих Ива́нов. Но как они пронесли оружие в лагерь? Их же обыскивают там на каждом шагу. Не могли же они проглотить пистолеты и потом… Вопросы сыпались один за другим, а ответа не было. А тут еще начальство недовольно. «…Интересно, что за тип появился в Добржише и добивается встречи со мной? Сообщили, якобы очень нужный человек, с которым нельзя говорить в Праге, чтобы не выдать его. Нужно, чтобы чешские коммунисты ему доверяли. Что ж, для таких встреч Добржиш — подходящее место. Дворец господина Бранку слыхивал и не такое». С этими мыслями Мюллер завернул к князю. Тот был не в настроении. Буквально за минуту до появления майора звонили из Праги.

— Друг мой, — прохрипела мембрана, и Бранку узнал голос гауляйтера из Праги, — я понимаю, вам, конечно, надоел военный госпиталь. Мы намеревались устроить в Добржише что-то вроде временного санатория, но война есть война. Получился госпиталь.

Бранку все еще не мог понять, куда клонит гауляйтер.

— Мне приятно сказать вам, друг, — продолжал тог же хриплый голос, — что мы освобождаем вас и ваш гостеприимный дворец от хлопот. Да… да… Но…

Рука князя задрожала.

— Господин Бранку, — перешел на более интимный тон гауляйтер, — мы немедленно вывезем из имения раненых, а вместо них просим разместить нужных нам офицеров из верхушки русской освободительной армии.

— Что? — несмело спросил Бранку, тяжело дыша. — Русских?.. Господин гауляйтер, наверно, шутит.

Голос из Праги не успокоил князя, а вполне официально объяснил:

— Друг мой, не пугайтесь, я говорю о других русских. Фюрер санкционировал передислокацию в Пршибрамский округ войск генерала Власова. Надеюсь, слышали о нем? Предусматриваются важные операции. Чувствуете, как я доверяю вам?

Не дожидаясь ответа, гауляйтер положил трубку.

В это время и пришел Мюллер, не дав князю даже опомниться после такого разговора. Бранку пожал Мюллеру руку и выпроводил в гостиную.

— Извините, герр Мюллер, вы проходите, а я… я должен на минутку возвратиться в кабинет.

На столе в кабинете лежало письмо от бывшего товарища но колледжу Мирослава Гледичека. «Что это он вдруг решил написать мне?» — удивлялся Бранку, беря письмо.

Отец Мирослава возглавлял какую-то офицерскую школу и готовил сыну военную карьеру. Но с приходом немцев, чтобы не попасть на Восточный фронт, Гледички поснимали погоны и поселились в маленьком, тихом местечке Инце. Они считали себя вконец разоренными и хватались за всякое дело ради хорошей платы. Мирослав стал агентом гестапо. А всем известно, что немцы зря денег не платят. Теперь Гледички захотели купить какое-то предприятие и просят полмиллиона крон. «Нашли дурака, — возмутился князь. — Да и не такой уж приятель мне этот солдафон, чтобы в такое время я одалживал ему деньги!» Бранку положил письмо в ящик письменного стола, круто повернулся и пошел в гостиную.

Там, уставившись в пустую рюмку, сидел Кругер. Хильда молча курила папиросу, обдавая полковника ароматным дымом.

— Господа, поздравьте меня, — неожиданно вбежал Мюллер, — герр Крижек проиграл.

— О, браво! — мигом откликнулась хозяйка. — А где же битый вами Крижек?

— Известно где: бродит по гостиным, никак не может насмотреться на вашу коллекцию.

— Ха-ха! Даже не хочет с горя выпить? — удивилась Хильда.

— Как видите.

— Я на недельку поеду к брату, — наконец заговорил Кругер хмуро.

— К тому, что в Берлине? — поинтересовался князь.

— Нет, к тому, что на Востоке, где-то в той части Украины, которая в свое время принадлежала чехам. Возле Мукачева. Он там начальник военного аэродрома. Жаль, что неспокойное время. Брат пишет, дикие кабаны водятся в лесах.

— А дикие партизаны тоже есть? — загоготал довольный шуткой Мюллер.

— Нет, но там до черта остроязыких гестаповцев, — ответил Кругер, вежливо маскируя свою злость. Он хотел еще чем-то уколоть этого молодого, заносчивого майора, но тот поднялся, схватившись за голову:

— Извините, господа, я чуть не забыл, что у меня свидание.

В это время вошел слуга и сказал, что пана Мюллера просит незнакомец, который называть себя не хочет.

— С вашего разрешения, фрау Хильда, я приглашу его на третий этаж.

Хильда, улыбаясь, кивнула головой.

Мюллер щелкнул каблуками и вышел. Он провел незнакомца наверх как раз в тот момент, когда Крижек, зайдя в одну из комнат третьего этажа, напрасно пытался оттуда выйти. Испорченная ручка не открывала внутреннего замка. Крижек попробовал открыть замок складным ножом, но напрасно — дверь не поддавалась. Вацлав отошел назад и беспомощно оглянулся. Напротив он увидел еще одну дверь и хотел открыть ее, но в этот момент за дверью послышался голос Мюллера. Майор любезно приглашал кого-то в комнату.

«Если они придут сюда, — подумал Крижек, — я смогу выйти, если же они войдут в ту комнату, то сюда не заглянут. Разговор Мюллера стоит того, чтобы его услышать».

Ни имени, ни фамилии гостя Мюллер не называл. Тот говорил по-немецки, но сразу было ясно, что он чех. Крижек бесшумно припал к замочной скважине. Прямо перед ним сидел, раскинувшись в кресле, Мюллер. Человека, сидящего против него, увидеть было невозможно. Крижек смог заметить лишь большое, немного загнутое в середину правое ухо и услышать шепелявый голос.

— Я едва добрался сюда, — начал гость. — В Праге я встречался с Краузе. Теперь встретиться еще раз будет тяжело. Чувствую, что коммунисты относятся ко мне подозрительно.

— Ближе к делу, — бесцеремонно оборвал его Мюллер. — Что вы можете сообщить?

— Знаю немного. У них поставлено дело так, что каждый слышит и видит лишь то, что касается его участка работы. Расспрашивать нельзя — перестанут доверять. — Прибывший на миг умолк, вероятно, закурил папиросу. — Они ожидают большевистский десант, — продолжал он тихо. — В каком именно месте и какой десант — мне неизвестно. От чехословацкого коммунистического центра к русским пойдет связной. Он знает пароль. Мне пароль не сказали, но я знаю имя связного — вот оно, на бумажке. За день до того, как он пойдет на связь, я буду с ним в пивной Святого Микулаша. Мы встретимся, но пароля он мне не скажет. Пусть следят за мной, а все остальное — не мое дело. До тех пор пока подпольный центр мне верит, я могу быть вам полезным. А теперь выведите меня отсюда, чтобы никто не видел.



Дверь заскрипела. Мюллер с гостем вышли. Крижек устало сел на диван и закрыл глаза. «Нужно немедленно отсюда выбираться — Мюллер не терпит тех, кто знает его секреты. Неужели придется звать на помощь?» От этой мысли Вацлаву стало холодно. Он быстро подошел к двери той комнаты, в которой только что происходил секретный разговор. Двери легко открылись, и Крижек торопливо направился к гостиной. «Нужно опередить Мюллера. Пусть думает, что я давно там».

КУРС НА ЗАПАД

Маленькое польское местечко Кросно только что начало жить мирной жизнью. Узкими улочками идут нескончаемые колонны грузовиков. Они спешат на запад.

Из домика, примостившегося на краю местечка, вблизи леса, тянется в небо хвост дыма. Худощавый хлопец с большой охапкой дров с трудом входит в неширокую дверь жарко натопленной кухни. Он складывает дрова и, медленно вытирая пилоткой обильный пот, молча садится на скамейку. Его дело — выполнять поручения девчат, хозяйничающих здесь. Маша и Татьяна молча бросают в ненасытную печь дрова.

От плиты аппетитно пахнет борщом и жареным мясом. Хлопец облизнул сухие губы и вопросительно посмотрел на хозяек.

«Спросить про обед или нет?» — проносилось у него в голове…

Но девчатам не до него — это видно, и, махнув рукой, он начал переобуваться.

— Где уж нам в лесу такую грамоту постичь, — бубнила в это время подруге Маша. — «Немца уважать нужно…» Понюхали бы вы, тыловые грамотеи, дым от людей, сожженных живьем, тогда другое запели бы.

Таня какой-то миг молчала, словно прислушиваясь к полыханию в печи.

— Мы говорим о разных немцах: я — о коммунистах, а ты — о фашистах, — наконец сухо ответила она.

— Не видела я на фронте ихних коммунистов, — буркнула Маша и, вздохнув, добавила: — А тут сам комиссар!

Таня с укором взглянула сначала на Машу, а потом на Виктора. Тот уже доматывал вторую портянку и, казалось, никого и ничего не замечал.

— Виктор, чего расселся, будто у тещи в гостях? Зови к столу! — приказывает Маша и, поправив на ходу темную прядь волос, быстро-быстро начинает вытирать рушником цветастые тарелки. Ее мягкие и ловкие руки почти незаметно подхватывают их и мигом ставят на стол.

Татьяна в это время осторожно подняла котелок и, медленно переступая, поднесла его к столу. Напряженная поза, сосредоточенные и немного испуганные глаза говорили о ее неопытности в кухонном деле.

Студенткой третьего курса Ленинградского медицинского института Таня Катюженок попросилась на фронт. Но пришлось работать в госпитале на Урале. То было давно, еще в начале войны, а теперь она врач с практикой. Только, несмотря на свой опыт, она все-таки осталась девчушкой. В партизанском отряде Таня чувствовала это на каждом шагу. За нее всюду стояла горой Маша Игнатова. Она защищала врачебный авторитет Тани перед кем бы то ни было.

Моложе годами, порывистая, Маша в первый же год войны попала в партизанское соединение. Ее часто называли в отряде «сердце с перцем», но она была бессменной связной и храбрым бойцом.

Виктор решительно подошел к столу и спросил:

— Наш комиссар в самом деле немец?

Маша как-то беспомощно взглянула на подругу, но та спокойно помешивала борщ. Маша в сердцах стукнула тарелками и зашипела:

— Увидим. Зови к столу.

Хлопец мигом бросился к двери, и, когда его фигура мелькнула за окном, Таня обратилась к подруге:

— А что, если он расскажет капитану?

Маша молчала. Она чувствовала себя виноватой не в том, что не доверяет комиссару, а в том, что этот разговор слышал воспитанник капитана.

Первыми пришли Олешинский и Баумгартл. Они только что прибыли с аэродрома, и по их настроению было видно, что подготовка к вылету идет хорошо. Баумгартл в военной форме выглядел подтянутым и моложе своих 45 лет. Быстрые его глаза, голубые и умные, светились изнутри загадочным огоньком.

Будто по команде, шумной ватагой ввалились и остальные десантники.

— Чем будете угощать? — спросил Баранов так громко, что Таня вздрогнула.

Маша по-мальчишечьи встряхнула головой и сурово ответила:

— Если вы разведка — угадайте.

Манченко смешно пригладил свою курчавую шевелюру, лукаво улыбнулся и, вытянув шею, старательно засопел.

— Кроме борща, ничего не чувствую.

— Садитесь уж, горе-разведчики, — приказала Маша.

Пока Таня распоряжалась за столом, Баумгартл незаметно скользнул за дверь и возвратился с бутылкой. Олешинский расставил небольшие стаканы.

— За успех, — сказал комиссар, и друзья молча выпили.

Обед, как и положено у военных, продолжался недолго. Олешинский поднялся первым, за ним — Баумгартл и Володарев. Все чувствовали, что настал решающий момент, и без команды выстроились. Стало совсем тихо.

— Внимание! — голос Евгения был торжественным и суровым. — Сегодня в двадцать один час вылетаем на боевое задание. В девятнадцать ноль-ноль придут машины и отвезут нас на аэродром. Форма одежды, как договорились, немецкая. Проверьте оружие. Лишнее оставьте.

Собственно говоря, все давно были готовы к вылету на задание. Оставалось разве надеть немецкие мундиры и написать коротенькие письма родным.

Чисто выбритый Баумгартл в форме немецкого майора, на удивление стройный и энергичный, еще раз оглядел себя.

— Видишь, как прихорашивается наш комиссар перед поездкой за границу, — подмигнул Манченко девчатам и Сергею Мордвинову. — Наверное, дочери самого гауляйтера хочет голову вскружить.

Баумгартл еще не усвоил тонкостей украинского языка и понял все по-своему:

— Без дочки как-нибудь проживу, а гауляйтера скрутил бы…

Вскоре подъехал грузовик. Все быстро уселись в просторном кузове, и через несколько минут обжитой домик на околице и само местечко Кросно растаяли за лесом.

На аэродроме их встретили несколько военных. Знакомый Олешинскому майор подвел группу к немецкому транспортному самолету. Впотьмах чуть-чуть виднелись его темные контуры.

Крепкие пожатия рук, напутственные пожелания. Взревел двигатель, машина разбежалась и стала набирать высоту.

Олешинский смотрит на своих друзей. Баумгартл задумался. Он прищурил глаза, наморщил лоб и шевелил губами, будто говорил сам с собой. Если бы не форма немецкого майора, Баумгартл был бы похож на юркого коммерсанта, подсчитывающего выторгованные деньги.

Баранову спокойствие дается нелегко. Он бросает нетерпеливые взгляды на товарищей, пересаживается с места на место. Такое с ним бывает только перед началом операции. Когда же надо действовать, в его глазах исчезает нервный огонек, и Михаил вмиг становится собранным, спокойным.

Хитро подмигивает командиру Манченко. Но, поймав себя на какой-то мальчишеской затее, гасит улыбку. Густые кудри торчат во все стороны — неизвестно, как они спрячутся под тесной немецкой фуражкой. Михаил обхватил Мордвинова и Олега, прижал к себе, что-то рассказывает. Все трое хохочут. Видимо, Михаил рассказал новый, хорошо приправленный перцем фронтовой анекдот, да, наверное, перестарался, так как Таня и Маша сердито замахали на хлопцев руками.

Лишь Виктор сидит в напряженном ожидании. Лицо у него бледное, в больших карих глазах беспокойство. Видно, страшно хлопцу. Не удивительно — он впервые отправляется на такое задание.

По правде говоря, Олешинский побаивается за него. К хлопцу у Евгения особое чувство. Может, потому, что оба они сироты. Олешинский рано остался без родителей, воспитывался в детском доме, и на всю жизнь в его душе сохранилась тоска по материнской ласке. Ее не могли заменить ни воспитатели, которые всегда были внимательны к Евгению, ни друзья.

Вот так и Виктор. Отряд Олешинского подобрал его где-то под Рава-Русской. Партизанских разведчиков хлопец посчитал полицаями и просил не бросать его в ту страшную машину. Пусть лучше расстреляют.

— Одну пулю, дядечка! — просил он.

Было в этой просьбе что-то необычайно страшное. На всю жизнь капитану запомнился безумный страх в глазах хлопца и полное безразличие к жизни.

Виктор вместе с родителями и группой польских евреев из Рава-Русской попал в душегубку. За городом, куда фашисты свозили свои жертвы, машину обстреляли партизаны. Охрана разбежалась. Когда открыли двери, увидели непередаваемую картину: в кузове лежали искореженные, сведенные судорогой тела.

Виктора спасла случайность. Уже перед тем как выехать, немцы привели старика, который пытался спрятаться в каком-то колодце. Мокрый с головы до ног, он смотрел на всех взглядом сумасшедшего. Его втолкнули в душегубку. Спасаясь от газов, Виктор припал лицом к промокшей одежде старика и потерял сознание. Влажный пиджак спас ему жизнь.

Олешинский забрал парня в отряд и вскоре полюбил его. И хотя разница в их возрасте была небольшая — всего девять лет, Евгений относился к Виктору, как отец.

Хлопец быстро освоился в лесном отряде, ухаживал за ранеными, кашеварил, а иногда и в разведку ходил с капитаном…

Не прошло и получаса полета, как раздался сильный треск, будто в корпус машины кто-то швырнул камнями. Пролетели два «мессершмитта». Самолет с партизанами тоже открыл огонь. Пилот отклонился от курса и углубился в густые тучи. Некоторое время самолет двигался будто в мыльной пене — ничего не было видно. Попытались снова лечь на заданный курс, но «мессершмитты» тут как тут. Теперь их четыре. Завязался неравный ожесточенный бой. Наш самолет начинал петлять, чтобы как-то спрятаться за тучами. Манченко и Петр готовятся стрелять из иллюминаторов.

Вот и спасительные тучи. Машина ревет, вздрагивает, опрометью бросается за бело-черную завесу и резко меняет курс. Однако петляния не прошли даром: горючего в обрез. Ни за Карпаты не вырвешься, ни к своим не дотянешь. Самолет немного снижается. Внизу вражеская территория. Где-то слева остается Мукачево, а за ним немецкий аэродром. Но что это? Внизу мерцают зеленые огоньки сигнальных фонарей. Они приглашают кого-то на посадку.

Баумгартл и Олешинский переглянулись. Олешинский быстро подошел к пилоту, и вот самолет, прорезывая темноту ночи, идет прямо на чужие зеленые огоньки, которые все время подмигивают и подмигивают с земли.

Машина коснулась дорожки и побежала навстречу неизвестному. Умолкли моторы. Тишина. Впотьмах замигало несколько фонариков. Они приближаются. Слышен лай собак. Так и есть, бегут немцы.

НАЧАЛОСЬ

Кругер был страшно удивлен тем, что на пражском аэродроме его встречал не кто иной, как майор Мюллер.

Не ожидая вопросов, гестаповец все решил объяснить сам:

— Хайль Гитлер, господин оберст! Ваш начальник штаба заболел, и я пожелал встретить вас сам. Мне нужно с вами переговорить.

— Допрос в дороге? — угрюмо насупился Кругер.

— Не шутите, — утомленно и примирительно отмахнулся майор, — Есть неприятные новости, и нам нужно кое-что согласовать. Как вам ездилось? Надеюсь, у брата все в порядке?

— В порядке, если можно так сказать о мертвом, — тяжело вздохнул полковник.

— Что? — настроившись на сочувствие, спросил Мюллер и молитвенно сложил свои пухлые руки. — Вы не застали его?

— Об этом потом, — не совсем тактично перебил полковник и, помолчав, добавил мягче: — Очень загадочная история, и я, кстати, собирался с вами поговорить об этом. Странная история. Но начинайте вы.

— Пойдемте к машине, — предложил майор, — там удобнее. Не возражаете, если я буду за шофера?

Кругер буркнул что-то под нос, и они направились к выходу.

Автомобиль выехал за ворота аэродрома, миновал узкие городские улицы и помчался по широкому асфальтированному шоссе. Мюллер не торопился начинать разговор. Полковник заглянул в шоферское зеркальце и увидел, что несколько мотоциклистов неотступно следовали за машиной.

— Это похоже на конвой, — нарочито небрежно бросил полковник.

— Нет, эскорт.

— Понимаю, — кивнул головой Кругер. — Пока я ездил, меня сделали фельдмаршалом… Именитую особу сопровождает эскорт…

— Вы еще шутите, полковник, — переходя на интимный тон, начал Мюллер. — Не думаю, чтобы ваши веселые остроты имели отношение к смерти брата. Те, что пыхтят сзади, — майор кивнул головой, — не для парада. Они охраняют нас. С тех пор как тут высадились большевики, дороги стали небезопасными.

— Высадились русские? Вы шутите, Мюллер? — Полковник впервые за дорогу недоверчиво улыбнулся, и майор заметил, как он осунулся за несколько дней отпуска.

— Не до шуток, герр оберст. У нас в самом деле высадился русский десант. Южнее Мнишека. Позавчера, точнее, ночью второго дня. К сожалению, мы еще не знаем, сколько их, куда девались. Одни говорят — полк, другие — дивизия. Это те, кто с перепугу… — майор выругался. — Мои люди нашли только три парашюта, думаю, что их было не больше пяти или восьми. Ведь о том, что предполагается десант, мы знали. Но, удивительная вещь, за последние два дня — пять диверсий в округе: два взрыва на железной дороге и один на шоссе, дважды повреждена телефонная связь. Все диверсии недалеко от места высадки. Выходит, их немало.

— Да, да, — словно подсчитывая, протянул полковник. — И никаких следов?

— Был не только след, но проворонили! — сердито крутнул баранку майор. — История довольно печальная. В ту ночь была свадьба. Женился приятель нашего Грубке. На толстухе из фольксдейче. Я вам как-то показывал ее. Дочка пивовара. Такая пампушечка… Свадьба была в разгаре, гости уже хорошо выпили, на веранду вскочил парашютист. Дамы подняли страшный визг, а мужчины, наверное, попрятались под их юбки, не иначе, потому что этот молодчик двумя выстрелами разбил люстру, быстро освободился от парашюта и исчез. А когда господа офицеры пришли в себя, партизана уже не было. Как сквозь землю провалился.

— Это похоже на приключения барона Мюнхгаузена, — передернул плечами Кругер.

— К сожалению, все чистейшая правда. Русский ли, американец или англичанин, черт его знает кто, повис сначала на дереве, растущем возле дома. Мы нашли там кусок парашютного шелка.

— Ага, — со злой иронией фыркнул Кругер, — незнакомец услышал музыку, увидел в окне батарею бутылок, и ему страшно захотелось выпить с молодыми. Чтобы не заставлять жениха открывать дверь, он воспользовался окном. Ангел небесный! Ха-ха! Партизан сам лезет в лапы лучших офицеров Гиммлера!

Мюллер терпеливо ждал, пока Кругер закончит. Немного помолчали, прислушиваясь к фырканью мотоциклов.

— Полковник, — решительно начал Мюллер, — вы должны помочь нам разыскать партизан. В массовых облавах без солдат не обойтись. А начальник штаба ждет вашего приказа. Чтобы быстрее договориться с вами, я решил лично встретить вас на аэродроме.

Кругер стал сосредоточенным.

— Хорошо, — согласился он, — берите одну роту. Нет, даже две.

— Благодарю. А теперь, что произошло с вашим братом под Мукачевом?

— Тоже загадочная история, — вздохнул полковник. — Знаете, мне пришла в голову одна удивительная вещь: не связана ли эта история с десантом? Ведь все случилось в один день, точнее, в одну ночь. Именно тогда не возвратился на базу наш самолет. Во время патрулирования он вступил в бой с вражеским самолетом. Наверное, у него испортилась рация, потому что на командном пункте приняли буквально такой сигнал: «Чертовщина, кажется, капут. Попробую дотянуть. Следите за воздухом. Я…» И все. Мой брат приказал сигналить все время. Через полчаса над аэродромом появился самолет. Нет, не истребитель, а наш транспортный, с нашими опознавательными знаками. Не успела аэродромная прислуга опомниться, как машина села. Мой брат, его помощник и несколько солдат выбежали на летное поле, чтобы посмотреть, что за самолет. Из него выпрыгнул молодцеватый майор с двумя автоматчиками. «Хайль Гитлер! — крикнул он во все горло. А потом стал ругаться: — У меня срочное задание фюрера, а пилот — трус и остолоп: каждую точку считает красным самолетом. С перепугу забыл все, чему его учили. А ваши тоже хороши! Когда мой летчик опомнился и подал знак, они не поверили и чуть не продырявили машину. Дурачье! Кто начальник?» Мой брат вышел вперед. — Кругер затянулся сигаретой. — Вы ведь знаете, что́ означает для немецкого офицера окрик старшего по чину. А брат мой — капитан. Тот майор даже побагровел: «Ага, — горланит, — недобитые предатели! Именем фюрера…» Мой бедный брат так и не успел опомниться, как упал мертвым. Его люди окаменели, как перед виселицей… А этот сумасшедший все распоряжался: «У меня пробит бензопровод, кончилось горючее. Даю десять минут на ремонт и заправку! Быстрее!»

— Самолет потом исчез? — нетерпеливо перебил Мюллер.

— Ваша сообразительность всегда колоссальна. Но другой, тот подбитый самолет, все же дотянул до аэродрома. Перепуганный помощник моего брата приказал зениткам открыть огонь. Обо всем этом мне рассказали очевидцы. Брата я уже не застал.

— Да-а! — Мюллер даже притормозил машину. — Между всем тем, что произошло на аэродроме, и десантом, высадившимся в ту ночь, в самом деле есть какая-то связь… Этот узел не легко распутать. Но я возьмусь.

Кругер утвердительно кивнул головой и устало закрыл глаза. Они молчали до самого Пршибрама.

ПРЫЖОК В ТЕМНОТУ

Увидев зеленые огни на аэродроме, Олешинский приказал идти на посадку. Решительный, отчаянный, привыкший к неожиданностям, Евгений и на этот раз решил рискнуть: ведь другого выхода не было. «До своих не доберешься. Почему бы не заправиться у немцев? Главное — не суетиться. Побольше начальственных окриков. Гитлеровцы и так, очевидно, приняли нас за кого-то из своих».

Баумгартл блестяще справился с ролью разгневанного майора для особых поручений. Манченко и Баранов грозно стояли возле своего офицера, подчеркивая важность его особы. Майор так естественно разносил начальника аэродрома, что тот не успел опомниться, как именем фюрера ему был вынесен смертный приговор. Перепуганные солдаты аэродромного обслуживания работали, как автоматы.

Когда машина взлетела и легла на курс, партизаны расхохотались. Лишь Виктор был серьезным. Он, наверное, еще не успел разобраться во всем случившемся.

Карпаты уже позади. Еще час — и партизаны приблизились к цели.

Сигнал: «Приготовиться!»

Первым возле люка стал Баранов. В его взгляде товарищи видят решительность и прощание. Пошел! Михаил исчез в бездне ночи.

Один за другим люди прыгали из машины. Вот их осталось только трое: капитан, Виктор и Петр. Но что с Петром? Глаза широко открыты, тело корчит судорога. Нервы не выдержали напряжения, начался припадок эпилепсии — страшной болезни, нажитой во время войны. Он долго лечился, казалось, выздоровел, и вот на́ тебе. Евгений решительно приказал: Петр возвратится на Большую землю! И тут же капитан кивает Виктору: давай, хлопче, твоя очередь.

Когда черная точка растаяла в темноте, прыгнул Олешинский. Парашют раскрылся, и капитан почувствовал легкость падения.

Резкий толчок — Олешинский коснулся ногами земли… Тихо… Зашуршал шелк парашюта. Темнота. Кажется, вот-вот настороженную тишину разорвет случайный выстрел или треск ветки. Но все спокойно. Олешинский смотрит на светящийся циферблат. Пора созывать людей. Трижды раздается над рекой голос испуганной совы. Минута молчания — и сигнал повторяется. Сове отвечает другая. Еще одна, еще.

Прихромал Мордвинов, ругается на чем свет стоит. Он сорвался с обрыва в речку и промок. Парашют закопал в песке на берегу.

Еще минута — и появилась Маша. Бросилась к своим, взволнованно шепчет, что попала на какой-то двор. Хорошо, что не было собаки, иначе наделала бы переполоху на весь округ. Вскоре подошли и остальные. Не было только Баранова, Татьяны и Виктора.

В тревожном ожидании проходит час. Чуткое ухо партизан ловит каждый звук. Никого. Напрасно бьется в ночной тиши перепуганная сова, напрасно зовет кого-то. Лес молчит…

— Отправляемся к лесу, или ложимся в кильватер, как сказали бы моряки, — говорит капитан. — Мы с Олегом — впереди, замыкает Манченко. Тут недалеко дорога, за нею — снова лес, железнодорожная станция, опять лес, а там и место назначения. На всякий случай действовать компактной группой. Пойдем!

Вот и шоссе. Теперь — внимание! Здесь можно наскочить на военную машину или жандармский патруль. Кажется, все спокойно. Партизаны уже спускаются в кювет и вдруг замирают, освещенные ярким фонарем. Прямо на них что есть силы мчит человек с винтовкой… Манченко и Володарев в один миг схватили его. Человек смертельно перепуган, старый пиджак расстегнут доверху. Рассмотрели и «оружие» — им оказалась медная труба. Ведя за собой пленного, перешли дорогу.

— Кто такой? — спросил Баумгартл на немецком языке.

— О, господин, — простонал перепуганный человек, — я чешский музыкант, играл на свадьбе в Инце.

— Куда же так торопитесь со свадьбы? — спросил комиссар.

— Сама святая Мария свидетель тому происшествию, которое приключилось на той свадьбе, — зачастил человек. — Прямо с неба упал русский парашютист… А я честный музыкант. Прошу, господин, отпустить меня. Я старый, никаких партизан не знаю и политикой не интересуюсь.

Все облегченно вздыхают.

До рассвета группа углубилась в лес. Пошел дождь, а потом с неба сыпануло снегом. Немецкая одежда плохо защищала от холодного ветра и дождя. Усталые, сели отдохнуть. Стройными рядами стояли деревья, гордо покачивая темными верхушками. Осмотрев критическим взглядом этот культурный сосняк, Манченко хмыкнул:

— В таком скверике разве что с газеткой на скамейке сидеть, а не тол на себе тянуть.

Лес протянулся не больше как на 15 километров и подступал к невысокой горе, густо поросшей кустами. Там и решили дневать.

Напрасно заботился Евгений об отдыхе группы. Никто не спал. Всех беспокоила одна мысль: где товарищи, что с Татьяной, Виктором, Михаилом?

Над лесом нависло хмурое холодное небо. Издалека доносился лай собак, выстрелы. Это группами шли к Добржишу власовцы. Они ни с чем возвращались из засады, из тех мест, где, по их сведениям, должен был высадиться десант.

Посланцы с Большой земли решили в первую очередь узнать о точном расположении немцев, об их силах. Без этого рискованно было даже переходить шоссейную дорогу. А ведь нужно еще найти товарищей.

К утру вьюга утихла. На небе затеплился диск солнца. Хотелось закурить, но одежда так промокла за ночь, что табак слипся комком. Баумгартл расстегнул шинель, засунул руку в боковой карман кителя и долго осторожно что-то искал. Наконец вытащил сигарету. Смятую, но по-настоящему ароматную сигарету. Ее мигом раскурили.

— А мне бы воды, — сказала Маша, едва шевеля обветренными губами.

— Будет и исцеляющая вода, — заверил комиссар. Он мигом достал котелок и исчез. Возвратился встревоженный: — Там внизу ходят двое…

Олег с комиссаром подошли к краю обрыва. Посмотрели вниз. Невдалеке от них медленно поднимались на гору, цепляясь за голые кусты, двое: впереди юноша, а за ним — совсем тоненькая белобрысая девчушка. Хлопец каждый раз подавал подруге руку, а она весело смеялась, не подозревая, что за каждым их движением следят. Но вот юная пара круто свернула в сторону и быстро направилась к занесенной снегом куче обломков сбитого когда-то самолета. Олег и Баумгартл вышли им навстречу. Оказалось, что юноша — студент Пражского технологического училища, а девушка — дочка врача немецкого санатория. Она вся дрожала от страха. Хлопец рассказал, что в Добржише стоит немецкий гарнизон, а во дворце живет чешский князь Бранку с немкой Хильдой. Тут часто бывают эсэсовцы. Гарнизон ищет партизан, потому что в эту ночь будто бы высадился большой десант.

— Сколько? — спросил Олег.

— Говорят, не менее двухсот, — ответил парень.


…Легкую, как перышко, Таню ветром отнесло на самое большое расстояние от товарищей. Очутившись на чужой земле, в чьем-то огороде, она погасила парашют, как ее учили, посигналила фонариком, прислушалась к окружающей тишине. Девушку заметили хозяева усадьбы. Они, ни о чем не расспрашивая, спрятали ее, а на следующую ночь отправили в соседнее село к надежным людям.

Дорога проходила через лес, ориентироваться было тяжело, и Таня шла просто на запад. Вдруг из-за деревьев услышала:

— Стой, руси!

На дорогу вышел плечистый хмурый человек с винтовкой. Таня поняла, что это лесник.

— Куда идет пани? — спросил он сурово.

— К своим, — ответила девушка так, будто тут каждое дерево знает об этом.

— Двое твоих вон в том селе, у пани Эндрижковой. Как выйдешь из лесу, то напрямик через ров, третий домик с краю.

Таня покраснела, сомневаясь, правду ли говорит старик, так как голос у него звучал неприветливо.

— Нас тут много, — сказала она уверенно. Лесник мельком бросил взгляд на автомат, свисающий через плечо девушки стволом к земле, и отчеканил:

— Вас десятеро!

В душе у Тани похолодело, она замерла, не зная, что делать, а старик, по-прежнему глядя на нее колючими глазами, сказал вдруг:

— Торопись, пани, к своим, не бойся, я не выдам никому. Тех двух я тоже направил к пани Эндрижковой.

— Как зовут вас? — спросила она нерешительно, будто имя старика могло гарантировать ей безопасность.

— Гоудков, — сурово ответил тот и пошел прочь.

Вышла Таня из леса, а село далеко-далеко на горизонте. В горле у нее уже давно пересохло. Миновала узенькую речушку, но напиться грязной воды не решилась.

Зарозовел рассвет. Тишина… Все вокруг очень похоже на родные места под Ленинградом. Казалось, что не было ни десанта, ни смертельной опасности. Только очень хотелось пить.

Вот и село. Окна в домах еще светятся. Зашла в чей-то двор.

Тут на нее залаяли собаки. Девушка едва успела увернуться. За темным окном заблестел огонек спички. «Все… Сейчас выйдут», — мелькнуло в голове.

И вдруг:

— Тсс…

Человек, ни слова не говоря, накрыл ее плащом и взвалил к себе на плечи. Из дома кто-то выбежал. Тот, кто нес Таню, сказал в темноту:

— Доброе утро, пан староста! Почему сегодня такой шум? Я вот иду с поля, слышу, собака гавкает, суета. Вдруг мимо меня промчался какой-то незнакомый, так, видно, спешил…

— Куда? Не заметил? — заинтересовался староста.

— Вон по той дорожке, кажется. Но, по совести говоря, точно и не знаю, потому что сам перепугался. До свидания, пан староста.

Дверь открыла женщина. Это и был тот домик, в котором Таня должна была встретиться с Виктором и Барановым. Увидев Баранова, девушка бросилась к нему и заплакала.

— Товарищ командир! Товарищ командир! — всхлипывала она, глотая слезы и размазывая их грязным кулаком.

— Наш врач, — отрекомендовал ее Баранов хозяевам.

В рваных сапогах, перепачканная грязью, бледная и худая, Таня была похожа на подростка.

Виктор, как и подобает солидному мужчине, прятал свои эмоции и поглядывал с укоризной: чего бы это он так июни распускал?

Хозяйка нашла для Тани сухую обувь, одежду, теплые чулки, согрела воды. Виктору подошло все сыновье.

Таня сначала подумала, что партизаны тут, в селе, а когда поняла, что друзья далеко в лесу, почувствовала, как дрожит от усталости все тело.

К вечеру муж пани Эндрижковой снарядил свой возок в лес. Ехал за хворостом. Никто не обратил внимания на поклажу в том возке. А когда заезженные колеса гремели по сельской мостовой, соседи будто случайно выглядывали из-за изгороди и тихо говорили вслед старику:

— Помоги вам бог!

Баранов чувствовал себя в лесу, как в родном доме. Тот, кто посмотрел на него во время лесного перехода, сказал бы, что перед ним учитель. И не ошибся, потому что Михаил Баранов и в самом деле был педагогом по профессии. Только был он не из тех наутюженных, рассудительных воспитателей, которые измеряют детское сознание своим собственным. Нудных моралистов он и сам не мог терпеть.

Баранов еще с детства увлекался путешествиями и знал на память целые страницы о Миклухо-Маклае, любил книжки Гайдара и Жюля Верна. Его воображение волновали конники Котовского и Павка Корчагин.

Став учителем, Баранов остался горячим романтиком, искренним товарищем, прекрасным организатором. За это воспитанники щедро платили ему своей любовью, доверием.

Таким был Михаил и на войне — бесстрашным, смелым, а некоторые его поступки казались иногда необдуманными, хотя на самом деле Баранов не терпел бесшабашности. Партизанская война научила его решительности и самообладанию. Он молниеносно ориентировался в обстановке.

Прыгнув с неба в окно, прямо на свадебный стол, Михаил не растерялся: разбил люстру и, воспользовавшись паникой и темнотой, исчез. А когда среди ночи незнакомый чех предложил ему укрытие — пошел, поверил человеку.

Вполне понятно, что, встретившись с Татьяной и Виктором, Баранов стал их командиром, суровым и требовательным. По существу, это был тот же учитель, только в условиях войны. Во время ночных переходов он учил Таню и Виктора, как незаметно ползти ящерицей, как переходить дорогу, ориентироваться по звездам, как замаскироваться, «чтобы сам черт не нашел», — словом, всем премудростям, без которых партизан не партизан.

Для Виктора авторитет Баранова сразу стал неоспоримым.

К сожалению, не замечал Михаил, как смотрит на него Таня Катюженок. Сколько нежности и уважения было в ее глазах, сколько тревоги за него!

Скоро друзья прибились к своим.

«ГУМАННОСТЬ» МЮЛЛЕРА

Сегодня у Мюллера тяжелый день. Только что закончил один допрос, а за ним — второй. Майор сердился. Зачем притащили к нему вот этого старого, забитого лесника? Ян Гоудков! Не фамилия — птичий крик. Г-о-у-д-к-о-в… Сразу и не выговоришь. Мюллер вспотел и жадно потянулся к графину. Потом расселся в кресле и усталым взглядом еще раз пересмотрел протокол допроса. За стеной слышны были глухие удары, чей-то обессиленный стон. Гестаповцы «обрабатывали» Гоудкова. То, что там происходило, Мюллеру не мешало, наоборот, настраивало на деловой лад, напрягало мышцы. Это была будничная работа, которую он считал не менее необходимой, чем эксперименты ученого при важном изобретении.

В протоколе не появилось ни одного нового показания. Этот лесник, видно, и в самом деле ничего не знает. Обыск тоже ничего не дал. А взгляд у старика колючий, хмурый. Наверное, поэтому и схватил его лейтенант. Дурак! Только безумный может рассчитывать в этой проклятой Чехии на любезные улыбки. Теперь, когда русские наступают, здесь все встают на дыбы… Мюллер, несмотря на свою преданность райху, был реалистом и особенных надежд на местное население не возлагал. Он считал, что только страхом можно заставить чехов покориться воле немцев. Но тут важно знать меру, чтобы не пересолить. Следовательно, нужны самые разнообразные методы. А в этом вопросе Мюллер всегда отличался изобретательностью. Он даже выписал брошюру о методах взаимоотношений с населением на оккупированных территориях. «Пора остановить ребят, — подумал Мюллер, — а то, чего доброго, вытрясут душу из этого старого пса… Тут лучше показать немецкий гуманизм. Чех все равно ничего не знает. Можно задобрить его, нейтрализовать, заставить не вступать в контакт с партизанами в будущем. Попугали — довольно. Теперь он запомнит на всю жизнь».

— Лейтенанта и Гоудкова ко мне! Быстро!

Два солдата втащили полуживого лесника и остановились перед столом майора, поддерживая свою жертву. Усталым шагом человека, который хорошо поработал, вошел лейтенант. Без кителя, в расстегнутой рубашке с закатанными рукавами, он был похож на мясника.

Мюллер приказал солдатам посадить Гоудкова в кресло и потом отослал их. Театрально улыбнувшись, он подошел к леснику, сел в кресло напротив.

— Пан Гоудков! Вынужден перед вами извиниться. Произошла ошибка, которую я могу исправить лишь теперь. Ничего не поделаешь, пан Гоудков, — тяжелое время… Лес рубят — щепки летят… Вы свободны. А те, что издевались над вами, — майор грозно взглянул на вконец удивленного лейтенанта, — будут наказаны. Лейтенант! Вы запятнали честь немецкого мундира! Кто вам разрешил такое своеволие? Молчать! Я арестую вас на десять суток за превышение власти! Все!

Стало тихо. Мюллер сглотнул слюну и смотрел, какое впечатление произвело все это на старика.

Тот немного выпрямился в кресле, но оставался хмурым и смотрел на майора недоверчиво.

— У вас есть семья, господин Гоудков? — важно спросил Мюллер.

— Да, две дочери и жена. Они остались дома.

— Очень хорошо. Мы попросим их прийти за вами. Хотя нет, вас лучше отвезут.

Он снова повысил голос:

— Лейтенант, отвезите пана Гоудкова сами.

Старого лесника вывели.

— Господин майор! — с мольбой обратился лейтенант к Мюллеру.

— Вы остолоп, — оборвал его Мюллер. — Этот старый пес ни о чем не ведает. Попугали — и довольно. Он не захочет попасть сюда во второй раз. А в лесу, чего доброго, найдутся такие, которые попытаются прибегнуть к его услугам. Тогда он почешет затылок, прежде чем согласиться. Наша справедливость будет ему на пользу. Понятно? А за домом старика следите! Лес — не жилище: ни тепла, ни еды. Партизаны могут наведаться к леснику. Идите выполняйте приказ и не забудьте извиниться перед семьей.

Довольный собой, Мюллер закурил ароматную сигару. Запах напомнил ему беззаботные вечера во дворце Бранку, и майор задумался. В официальных сводках с фронта ничего утешительного. С большими потерями отошли на новые позиции танковые и моторизованные части. Хвастливый розовощекий выскочка генерал Эрих тоже отступил под натиском русских. Еще совсем недавно Пршибрамский округ был глубоким тылом Восточного фронта, а теперь партизанские десанты — в лесах, в горах… «Нет, где-где, а здесь «мешка» не получится», — стиснул зубы Мюллер.

Телефонный звонок оборвал его раздумья. Говорил Кругер.

— На перегоне Здице — Пршибрам вспыхнул эшелон с горючим. В эшелоне обнаружены мины.

— А часовые были? — поинтересовался Мюллер.

— Нет, вы же помните, что охраняли только колею.

— Вы думаете, это их работа?

— Вряд ли. Весь район был окружен, а состав стоял в Здице минут пятнадцать. Возможно, местные…

— Та-ак, герр Кругер, у меня есть некоторые соображения. Я позвоню вам.

В эту минуту ввели толстого, невысокого жандарма.

— Вот что, милый, — начал майор, пронизывая острым взглядом арестованного, — говори все, а то будет поздно…

— Я не виноват, я ни в чем не виноват, господин начальник, — залопотал жандарм. — Я дежурил на перроне в Здице. Мне было приказано проверять всех подозрительных. В вокзале сидело несколько пассажиров. Я у всех проверил документы. А около часу ночи пришел майор и шестеро солдат. Майор поздоровался, расспросил меня, кто я, проверил мои документы, а потом и пассажиров. Я говорю ему, что уже проверял, а он махнул сердито рукой. Даже чемоданы приказал раскрыть. Солдаты рылись в них, что-то искали.

— Дальше, дальше! — подгонял Мюллер.

— Потом они вышли на перрон и там осмотрели все вдоль и поперек. Как раз стоял состав с цистернами. «Кто охраняет?» — спрашивает патруль. «Тут не бывает караульных», — отвечаю. «Начальника станции ко мне!» — так грозно он приказал. И как начал распекать начальника! А потом говорит: «Хорошо, до следующей станции этот эшелон будут сопровождать мои люди, а о том, что вы здесь ворон ловите, я доложу коменданту». Рассадил своих солдат и поехал.

— Вот как, — процедил сквозь зубы Мюллер. — Может, ты скажешь, когда именно связался с партизанами, явку, пароль? Ну, быстро!

Жандарм остолбенел. Только теперь он понял безнадежность своего положения. Гестапо не любит ошибаться — это он знал хорошо. Надежды на освобождение из этой, не совсем понятной для него, истории не было.

— Господин майор, господин майор, — упал на колени жандарм. — Господь бог тому свидетель, что я не партизан… — Жандарм дрожал и рыдал. Это еще больше раздражало Мюллера.

Смертельно перепуганный жандарм все ближе и ближе подползал к столу. Майору вдруг показалось, что этот ничтожный человек подкрадывается к его оружию. В перепуганных глазах жертвы мелькнула искорка смелости. Возможно, сказалось напряжение последних дней и сдали хваленые нервы, потому что майор схватил пистолет и мигом выстрелил в очумевшего от горя жандарма.

Прибежали часовые.

— Мерзавец! — заскрежетал зубами майор. — Хотел убить меня. Дайте в газету объявление: «Расстрелян за сотрудничество с врагом».

Когда двери закрылись, к Мюллеру возвратилось спокойствие. Майор позвонил Кругеру.

— Полковник, это были они. Семеро. Одеты в нашу форму. Один выдает себя за майора. Нужно проверить всех военных. Я сейчас же отдаю приказ. — Мюллер слышал, как сопел на том конце провода полковник, и, не ожидая ответа, продолжал: — Похоже на то, что они нас хорошо знают. Вышли из леса — и к вокзалу. Кому придет в голову мысль искать там партизан? Место русских — в лесу. А они сели спокойно в эшелон и поехали, оставив на память мины под цистернами. Мины могли быть замедленного действия…

— Майор, ваш психологический анализ блестящ, — перебил холодно Кругер, — но, может, вы скажете, где именно русские повыскакивали из эшелона?

Мюллер почувствовал в голосе полковника издевку.

— Одного типа уже допросил, — сухо ответил Мюллер, — но этого мало.

— Хорошо, майор, поддерживайте со мной связь, — уже примирительно процедил полковник.

НА СВЯЗЬ

У леса возле крайней хаты заботливо сложены дрова, холодный ветер треплет веревку с бельем. Наметанный глаз разведчика сразу видит, что здесь живет небольшая и небогатая семья. Олешинский с Олегом подошли к двери. Постучали. Не открывали им довольно долго. Наконец заскрипела дверь. Высокая худощавая пожилая женщина, увидев на пороге двух военных, онемела.

— Вы из гестапо? — спросил из-за спины женщины старик.

— Нет, не из гестапо. — Они шагнули в хату. — Пришли с просьбой: если можете, продайте нам что-нибудь из еды.

При слабом освещении старику трудно рассмотреть военных, он угрюмо молчит. Прибывшие терпеливо ждут.

— Берите сами. Вы ведь из гестапо, — наконец проговорил старик.

— Мы не из гестапо, поэтому и не берем, а просим за деньги. А если нет, простите нас, батьку, за беспокойство. Пойдем, Олег, — сказал капитан, и партизаны вышли из хаты.

Уже возле сарая их догнал хозяин. Он забежал вперед, расставил руки, пытаясь остановить незнакомцев.

— Прошу вас, панове, извинить старика за его негостеприимство. Возьмите вот этот хлеб.

Будто из-под земли, за ним выросла фигура жены. В дрожащих руках она тоже держала что-то, завернутое в платочек.

— Не знаю, кто вы, но сердце мое чует, что вы не из тех… — Она указала рукой в ту сторону, где поодаль темнела усадьба. — Там искали каких-то переодетых в форму немцев… Не ходите туда, там гестаповец. Ой, людоньки, там страшный суд, — простонала женщина.

Олешинский и Олег метнулись в лес. Обходя кусты, прислушивались каждый раз к звукам. Вдруг в ночной тишине ухо уловило приглушенные стоны.

Снова тишина. Олешинский проверил свой автомат.

Навстречу вышел Мордвинов.

— Вы слышали?

— А что там? — спросил капитан.

— Были немцы. Трое вышли, пошли прочь. Но, кажется, там есть еще кто-то, потому что очередь из автомата я слышал позднее.

Олешинский и Олег молча спустились с высотки и подкрались к домику. Окна в домике пробиты пулями. Входные двери распахнуты настежь. Капитан неслышно вошел в сени. Дверь в комнату тоже приоткрыта.

Над ящиком шкафа склонился ефрейтор. Он выгребает и выбрасывает оттуда какие-то вещи. Недалеко от него, на полу возле детской кровати, неподвижно лежит, уткнувшись во что-то лицом, женщина с растрепанными волосами. Ефрейтор не спешит. Он так старательно ищет, что даже сбросил шинель. Автомат лежит рядом.

Олешинский бросился на ефрейтора, схватил его за локти и скрутил. На помощь подскочил Олег. Две пары сильных рук мертвой петлей обхватили шею врага. Олег посветил фонариком — и они с капитаном замерли от ужаса. Возле женщины лежал ребенок. Струйка свежей крови еще текла из его носика, и женщина снова припала к мертвому тельцу. Олег приподнял ее.

— Вам нельзя оставаться здесь, — сказал он дрожащим голосом. — Мы убили этого фашиста! Мы партизаны. Нет, не обращайте внимания на нашу форму. Так нужно. У вас есть еще кто-нибудь?

— Муж, Вацлав Рубешка. Он тоже в партизанах. Меня зовут Божена Рубешкова. Возьмите меня с собой и дайте оружие. — В больших серых глазах мольба.

— Нет, вам нельзя с нами. Мы поможем вам похоронить ребенка. А потом вам нужно перейти в другое место, к каким-нибудь знакомым…

Пройдены нелегкие километры. Вот и высотка. Ночь. Лес молча встречает партизан. Они голодны, утомлены переходом и бессонными ночами. А до рассвета еще нужно выкопать землянку и замаскировать ее. Теперь тут разместится штаб, сюда прибудет связной из Праги, тут начнет действовать партизанское соединение «Смерть фашизму!».

Лес не похож на Брянский, но он тянется на десятки километров, идет в предгорья, а это означает, что в нем можно маневрировать.

Люди копают мерзлую землю. Как хочется упасть на эти холодные комья и заснуть, расправив плечи! Но каждый отгоняет предательские мысли.

…Бледная, с глубоко запавшими глазами, Маша совсем обессилела. Баумгартл осмотрел вокруг деревья.

— Маша, слышишь, Маша, — шепчет он, склонившись над Игнатовой, — я нашел березку. Уже и котелок прицепил.

Девушка благодарно смотрит в голубые, уставшие глаза комиссара, и ей кажется, что эти запавшие щеки, эти седые виски уже не раз склонялись над ней в тяжелую минуту. И тут Маша вспомнила, что Баумгартл чем-то очень похож на одного учителя из соединения Наумова. Тот, когда она лежала раненая, тоже вот так же заботился о ней. Маша смотрела на комиссара и улыбалась теплой, чуть виноватой улыбкой. Когда выкопали землянку и стали делить хлеб, комиссар отрезал половину от своей порции, аккуратно завернул ее и спрятал. У него было много потайных карманов.

— Нужно всегда иметь при себе какой-то запас, — не раз говорил он. — Я наловчился экономить во время подпольной работы. Эрнст Тельман не раз учил нас премудростям подпольщиков.

Все хорошо понимали, что комиссар экономит свою порцию для Маши и Тани. Разговор Баумгартла с Машей слышал Манченко и, пока комиссар рассказывал о тонкостях подпольной жизни, взял свой порожний котелок и исчез. Он любил подсмеиваться над тайниками комиссара. И когда Баумгартл направился к березе, Манченко торжественно поднес Маше котелок с соком.

— Не вода, а целительный бальзам.

Баумгартл возвратился с пустым котелком.

— Наверное, здесь и березы не такие, как в России, — словно извиняясь перед Машей, сказал он.

Манченко подмигнул Маше: мол, знай наших и показал комиссару котелок с соком.


Из разведки возвратился Олег. Бушлат у него спереди оттопыривался.

— Связного нет, но вот в лесу, возле оленьих яслей, лежал этот хлеб, завернутый в рушник, и на бумажке была нарисована звезда.

Запах свежего хлеба донесся и до радистов. Сергей вздохнул.

— У нас уже скоро будут сеять, — мечтательно сказал он.

— О, уже вспомнил свою Макеевку, — улыбнулась Маша и принялась налаживать рацию.

Сергей умолк, сосредоточенно прислушиваясь к работе аппарата.

Осмотрев загадочную находку, все согласились, что хлеб, возможно, приготовлен для связных, однако ради осторожности капитан приказал не употреблять его «до выяснения». Олег принес и важные вести. По Пршибрамскому шоссе с ночи движутся войска. Есть и танки. Похоже на то, что в город прибыло подкрепление. Везде по лесам облавы.

Ни с Москвой, ни с Киевом наладить связь не удалось.

И связного не было. Что с ним случилось? Может, гестапо напало на след тех, кто должен был его послать? А может, сам не миновал вражеских рук?

Так оно и было на самом деле. Незнакомец, с которым тайно встретился во дворце Бранку майор Мюллер, сыграл свою коварную роль в судьбе партизан. Именно этот человек выдал немцам двух связных, посланных пражским подпольем на высотку Велька Баба. Оба связных погибли от пыток, ничего не сказав своим мучителям…

Олешинский искал выход из тяжелого положения.

Логика подсказывала одно решение: нужно немедленно самим устанавливать связи с местным населением, с группами патриотов и действовать, решительно действовать.

«Пока есть взрывчатка, — рассуждал капитан, — будем ходить на диверсии». Все вместе нашли на карте нужные места. Недалеко от местечка Писек находился железнодорожный узел. Туда на разведку направился комиссар. Он возвратился быстро: с горы хорошо была видна вся местность.

Как только стемнело, три подрывника — Манченко, Мордвинов и Олег — оставили землянку.

С диверсии возвратились довольные, бодрые. Михаил, подышав в задубевшие руки, подтянул ремень и подошел к капитану.

— Сделали треугольник: сначала заложили «мыло» в путепроводе, потом разделились на две группы и начинили взрывчаткой обе железные дороги. По ним пошли эшелоны с военным грузом: танками, продовольствием, оружием, цистернами. Все взлетело на воздух. После этого мы всей группой встретились возле леса. Не прошли и километра, как снова услышали взрыв. Наверное, взлетел путепровод. Там была мина замедленного действия. Задали фрицам хлопот.

— Молодцы! — похвалил их Олешинский. — «Хвост» за собой не притащили?

— Порядок, капитан! — потирает руки Мордвинов. — А что здесь слышно? — настороженно спрашивает он, хотя по капитану видно, что дела неутешительные.

— Связного нет, — нехотя говорит Олешинский и, привычным движением поправив фуражку, почесывает затылок. — Продукты кончились, рация испортилась. Сейчас передохните, а утром пойдете на связь сами.

* * *

Домик лесника партизаны приметили еще неделю назад, как только побывали на высотке. Фашисты, видно, интересовались лесником и приходили к нему днем и ночью. Вероятно, они надеялись найти там партизан. Немецкая точность была безукоризненной: каждый обыск сопровождался проверкой документов семьи старика. Было понятно, что фашисты не доверяют леснику. А человек, который ходит лесными стежками, знает немало. «Может, он знает и о подпольных связях?» — теплится надежда у партизан. Нет, не обойтись без старого лесника, к которому так часто наведывается враг.

Пятеро тихо подкрались к усадьбе. Двое остались на посту возле домика. Олег осторожно постучал в дверь. Заскрежетал засов. «Странно, даже не спрашивают, кто это», — промелькнуло в голове капитана. Дверь открыл сам хозяин. Он тяжело дышит, фонарик дрожит в руке.

— Можно зайти? — спрашивает по-чешски Олег, входя вместе с капитаном и комиссаром в дом. На столе мигает керосиновая лампа, за столом сгрудилась, наверное, вся семья. Две девушки и чернявый юноша вскочили с места.

— Мои племянники, — хмуро кивнул на них старик. — Вот их документы. — Он мигом снял с полки паспорта и положил на стол.

Партизаны помолчали, не обращая внимания ни на суету в комнате, ни на документы.

— Кто вы? — сурово спросил наконец старик и даже поднял фонарь, который забыл оставить в сенях.

— Мы партизаны, — просто и серьезно ответил Олег. — Нас прислал к вам Советский Союз и генерал Свобода.

Лесник недоверчиво оглядел гостей.

— Ты видишь, как их запугали фрицы? — подтолкнул капитала Олег.

Лесник молчал.

— Вы же слышите, — обратился к старику капитан, — мы разговариваем на русском языке.

— На русском языке разговаривают разные люди… — так же сурово ответил старик.

— Правду он говорит, власовцев слоняется тут до беса, — согласился капитан и уже решил было идти отсюда. Но в этот момент из другой комнаты вышла женщина, вся в черном, в накинутой на голову черной повязке. Она какой-то миг постояла на пороге, потом бросилась к старику.

— Тату, это он, он! Тот самый, что отплатил им за нашу Ганку. — Ее голос прервался рыданием. Это была Божена Рубешкова.

Старик беспомощно оглянулся вокруг, будто ища чего-то, а потом, справившись с волнением, широким жестом пригласил партизан.

— О, дорогие мои, бог свидетель — старый Милан ошибся. Прошу, садитесь. Я сейчас же поставлю на стол все, что бог послал.

Лесник хлопотливо забегал по комнате и все говорил, говорил о себе в третьем лице. Олег едва успевал переводить.

— У старого Милана большое горе, единственную внучку убили эти звери. Я вижу на вас оружие. Я доволен. Мой сын тоже там, в партизанах. — Он показал в направлении села. — И Милан еще умеет держать винтовку. С взбесившимся зверем только так нужно поступать. Это говорит вам старый лесник, который обошел за свой век самые темные лесные чащи, видел всякого зверя.

Тем временем на помощь отцу пришли две дочери. На столе появилась буженина, сыр, вареная картошка и даже бутылка сливянки.

— Извините, — остановил хозяина капитан, — нам тут сидеть небезопасно. — И прошептал ему на ухо: — Нас ожидают товарищи, они тоже голодные. Если разрешите, мы возьмем с собой немного еды, а сейчас выпьем по чарке за победу над фашистами.

Все встали. А старик метнулся в кухню и быстро возвратился со свертком.

— Прошу вас. Здесь хлеб, немного мяса, картошка. — Заметив, что партизаны вопросительно смотрят на капитана, лесник горячо зашептал:

— Берите, берите, у меня еще есть, много. — Он хитро подмигнул, но партизаны хорошо понимали, что старик приукрасил положение своей семьи.

Олег поблагодарил хозяина и спросил, есть ли в соседних селах надежные люди, с которыми можно иметь дело, не знает ли он, как лучше связаться с местными силами Сопротивления: наверное, партизаны наведываются к нему.

— В наших селах такие люди есть, — рассудительно произнес лесник, — но связываться с ними нужно осторожно, гестаповцы рыскают по селам, а в местечках полно шпионов. — Старик задумался: — В Малой Буковой, что за левадой, как спуститься с горы, жил мой приятель, тоже лесник, Гоудков. Жил… — лесник тяжело вздохнул. — Замучили его. Умер после допросов в гестапо. Вот это его дочери Квета и Либуша.

— Квета — по-русски цветок, — сказал Олег капитану.

Она и в самом деле напоминала нежный цветок: пряди курчавых волос падали на высокий лоб; задумчивые карие глаза; белое личико, немного мальчишеское, упрямое.

Искоса взглянув на Олешинского, она застенчиво улыбнулась ему.

— Советую связаться в Буковой с семьей пекарки Ружены Матисовой, — продолжал лесник. — Очень порядочные люди. И еще Эмиль Гейдук. Вы не смотрите, что он полицай. Это нужно. Надежный хлопец. А в отношении подполья, то тут мой сын может ниточку дать, но не знаю, как с ним поговорить. Он тут не бывает, и я к нему не хожу. Но постараюсь найти его.

Стало совсем тихо.

— Нам еще нужны немецкие документы, — обратился к хозяину Баумгартл, который до сих пор не принимал участия в разговоре. — Понимаете, такие, как немцы выдают чехам.

Лесник закивал головой: он понимает, но, подумав, развел руками:

— Вот с этим уж не знаю…

— Дядя, — отозвалась из темного угла комнаты Либуша, старшая из сестер. — У нас же есть паспорт отца.

Все обернулись к девушкам. Квета достала из комода серую книжечку и положила перед Олешинским.

— А вот еще разные справки, квитанции, свидетельства. Пригодятся.

Партизаны рассмотрели паспорт.

— Спасибо! Правда, здесь нужно кое-что подчистить, но это уже наше дело. Нам нужен еще один настоящий документ, чтобы можно было по нему немедленно перебраться в Прагу.

— В Прагу? — даже привстала Либуша. — Я собираюсь туда и могу все сделать: и паспорт прописать, и даже достать справку о том, что работали на принудительных работах. У меня есть подруга в канцелярии приматора. Мы с ней уже несколько человек спасли от угона в Германию. Но нужны фотокарточки.

— Все будет! — Олег на радостях даже обнял девушку. — Все будет.


Фронт с каждым днем приближался к границам Чехословакии, и времени у десантников было настолько мало, что нужно было рисковать: идти на связь к местам, туда, где действовало коммунистическое подполье, в руках которого была сосредоточена вся сеть сил Сопротивления.

Комиссар предложил свой план: он проберется в Пльзень, в котором работал до 1938 года, свяжется с давними друзьями по подпольной работе, и таким образом наверняка связь с центром будет найдена. Баумгартл также уверял, что есть смысл воспользоваться паспортом Гоудкова.

— Пойми, — убеждал комиссар Олешинского, — в нашем положении, не имея связи с центром и сводок с фронта, нельзя тратить ни единого дня.

Олешинский, хотя и был решительным командиром, все же не сразу согласился с планом Баумгартла в отношении поездки в Пльзень. Что-то было в нем опрометчивым, необдуманным, даже авантюрным. А этого капитан не терпел. Во всех случаях, даже тогда, когда нужно было принять молниеносное решение, Евгений Антонович стремился, чтобы оно было предельно логичным и осуществимым. А тут… И все-таки приходилось идти на риск.

Со всеми своими документами Баумгартл добрался до Пршибрама и там сел в поезд, идущий в Пльзень. Все было в порядке. Отъехав немного от Пршибрама, Вацлав соскочил на каком-то полустанке и, делая вид, что опоздал на поезд и догоняет его, пробежал метров сто за последним вагоном. Несколько станционных служащих, бывших на перроне, пожалели старика (он снова стал похож на пожилого человека) и взялись посадить его на попутную машину. Комиссар согласился и… допустил ошибку. На контрольном пункте автомобиль задержали. Проверка документов. Немцы сначала пересмотрели бумаги у шофера, а потом дошла очередь до Баумгартла. Тот, не торопясь, насадил на нос очки и со старческой старательностью вытащил из кармана свой паспорт. Унтер быстро просмотрел документы и передал их офицеру. Лейтенант осмотрел паспорт раз, другой, перевел взгляд на Вацлава и снова углубился в чтение, медленно переворачивая странички. Что-то вызвало у него подозрение. Вацлав, почувствовав беду, отступил на два шага и едва заметным движением нащупал в кармане пистолет. «Спокойно! Спокойно! Обойдется». Нет! Офицер раздраженно требует, чтобы он прошел вон в ту будку, и приказывает двум солдатам привести начальника. «Какая нелепость: попасть в гестапо, не выполнив задания! Там проверят паспорт и увидят подделку». Холодный пот выступил на лбу, сердце бешено забилось. Баумгартл принял решение. Миг — и сгорбленный старик выпрямляется и ловко отскакивает в сторону. Раздаются выстрелы. Баумгартл бросает в постовых гранату и прыгает в кювет. Ага, прямое попадание, потому что сзади становится тихо… Вдруг откуда-то со стороны застрекотал автомат. Черти бы взяли этих фашистов! Они выскакивают из всех домов, будто крысы из нор. Комиссар залег. Он стреляет метко. «Последнюю пулю для себя», — думает он, но, почувствовав жгучую боль в ноге, падает. Ему кажется, что он проваливается в бездну. Перед глазами в бешеном галопе завертелась какая-то фантастическая карусель, становилось все темнее и темнее…

ПРИГОВОР

Вацлав Крижек прибыл в Прагу и заглянул к брату Радану, который жил в коттедже на тихой улице. Вацлаву посчастливилось. Радан выезжал вечером в Брно, и поручик мог эти несколько дней пожить в тихом домике один. Не будет слышать упреков брата, не будет видеть его недовольства. Радан обращался к брату не иначе, как «пан жандарм». Спокойный, неразговорчивый поручик обычно делал вид, что ничего не замечает. Казалось бы, самое простое — не приходить к брату, но каждый раз, приезжая в Прагу, Вацлав спешил именно к этому домику в конце узенькой улочки, навстречу сухому приему и немым укорам. Ему стоила немалых усилий игра в молчаливого поручика.

«О, если бы я мог, если бы я имел право рассказать всю правду! — думал Вацлав. — Если бы он знал, с какой целью я надел чужую форму!» Но коммунист Вацлав Крижек, посланец подпольного центра, молчал.

— А, пан жандарм, — приветствовал его, как всегда, Радан. — Приехали отчитываться перед шефом? Надолго?

— На неделю. — И Вацлав без необходимости стал протирать стекла очков.

— Мне повезло. Я выезжаю на несколько дней, — наступал Радан.

Перед отъездом Радан все-таки зашел к брату в комнату:

— Я еду. Не хочу быть свидетелем того, как тебе набросят на шею веревку, но ты заслужил ее, каждый должен отвечать за свои поступки. Не ругай меня, я старший. Может, пойдешь к шефу с доносом?

Вацлав не отвечал. Радан, тяжело дыша, собрался и молча пошел прочь. Он торопился к поезду.

Поручик же и в самом деле должен был явиться к пражскому начальнику. К счастью, тот торопился, и дела задержали Вацлава всего на полтора часа. В его распоряжении было еще три дня. Он зашел в кафе и долго сидел за кружкой пива.

Сегодня он должен был явиться на конспиративную квартиру, и это волновало его. По логике подпольщика Вацлав не имел права туда приходить. Но он должен был сообщить Центру о разговоре между Мюллером и провокатором, о том, что связные, посланные Центром к партизанам, попали в гестапо. Он должен рискнуть сегодня, так как иначе шпионы нападут на след подполья.

Вацлаву посчастливилось: в кафе зашел знакомый поручик, и Крижек, ссылаясь на желание прокатиться с девушкой, выпросил у него на день автомобиль. Так безопаснее — полицейский номер машины и полицай за рулем. У кого тут возникнет подозрение?..

Подъезжая к высокому дому на Панской улице, поручик на всякий случай оглянулся. Кажется, все спокойно. Крижек вошел в подъезд и позвонил в нужную квартиру. Аккуратная, улыбающаяся девушка — из тех, которые стремятся понравиться господам немцам, — открыла дверь.

— Господин доктор назначил мне лечение зуба, — обратился поручик условленной фразой.

— А он сегодня выехал, — ответила девушка.

— Извините, но мне обязательно нужно что-нибудь сделать с зубом.

Девушка впустила его и в комнате набросилась на Вацлава:

— Кто разрешил вам приходить сюда? Вы же знаете…

— Знаю, знаю, — Крижек утомленно сел. — Мне срочно. В Центре действует провокатор…

— Что?! — девушка побледнела. — Подождите-ка минутку, я позову Птицелова. У него собрались товарищи.

— Только дайте сначала напиться — в горле пересохло.

Девушка вышла на кухню. На миг стало совсем тихо, и Вацлав услышал голоса в кабинете зубного врача, хозяина конспиративной квартиры. И вдруг… Нет, не ошибка. Он слышит знакомый голос. Его он узнал бы и в тысячной толпе. Он! Тот, кто разговаривал с Мюллером во время тайной встречи.

Первое, что пришло Вацлаву в голову, — немедленно застрелить мерзавца. Вацлав решительно схватился за пистолет. В этот миг вошла девушка.

— Что с вами? — настороженно спросила она.

— Там он… Провокатор… Я узнал его по голосу. Сейчас он умрет.

— Вы с ума сошли! — взволнованно прошептала девушка. — Вы уверены, что это он?

— Он. Голос его. Шепелявый. Никаких сомнений — он.

— Так вот. Торопиться нельзя. Я пойду за Птицеловом, а вы попробуйте заглянуть, только незаметно.

Она приоткрыла дверь, и сердце Вацлава забилось сильнее, вот-вот выскочит. Спиной к Крижеку сидел предатель. Он повернул голову, и Крижек сразу узнал загнутое ухо.

Когда вошел Птицелов, Крижек взволнованно, перескакивая с одного на другое, рассказал все, что слышал тогда во дворце.

— Я передавал об этом. Разве Откар не предупредил вас?

— Он не успел. Его схватили на явке. — Птицелов сжал кулаки. — Наверное, тоже его работа, — он кивнул на дверь. — Нужно что-то делать… Но что?

— У меня есть идея. — Крижек склонился к самому уху товарища и шепотом рассказал о своем плане.

— Согласен. — Птицелов пожал Крижеку руку.

…Когда в 11 часов вечера из пятиэтажного дома на Панской вышел круглолицый, полнеющий человек в элегантно сшитом пальто и небрежно торчащем котелке, из-за угла вынырнула машина с полицейским номером и зашторенными боковыми стеклами. Она резко затормозила у самой кромки тротуара.

— Господин Сиручек? Вы арестованы. Живо в машину!

И рослый поручик без всяких церемоний втолкнул круглолицего на заднее сиденье автомобиля, где уже сидел человек в надвинутой почти на самые глаза кепке и в полупальто с поднятым воротником. Машина рванулась с места.

— Это какая-то ошибка, господа!.. — завертелся на сиденье Сиручек. — Я требую немедленно позвонить в гестапо Мюллеру. Куда вы везете меня? — визгливо закричал он.

— Молчать! — оборвал его Крижек. — Я везу вас туда, куда надо. Если захотите, приедет Мюллер.

Арестованный удовлетворенно хмыкнул и замолчал.

В квартире брата Вацлав включил свет, и успокоившийся было Сиручек увидел сидящих в углу Птицелова и еще двух товарищей.

— Что за комедия? — Глаза привезенного воровато забегали. — Зачем меня сюда приволокли?

— Замолчи, гад! — не выдержал Крижек и отпустил ему увесистую пощечину. — Мюллера тебе подать?! А может, в Пршибрам съездишь?

— А-а-а! — в смертельной тоске заорал Сиручек и метнулся к окну. Его быстро скрутили и заткнули рот кляпом.

Допрашивали предателя при помощи карандаша. Ему освободили кисть правой руки и положили на стол лист бумаги. Вопрос — ответ, вопрос — ответ… А затем приговор: повесить провокатора.

Глубокой ночью по затихшим улицам Праги промчалась машина с полицейским номером. Она миновала центр, вылетела на Вацлавский мост, свернула налево и, прибавив скорость, понеслась за город.

На опушке ближнего леса автомобиль остановился. Трое вынесли что-то тяжелое, завернутое в темную материю, углубились в лес и принялись рыть яму у засохшего куста можжевельника. Менее чем через час машина опять появилась на Пражском шоссе. Проехав тем же маршрутом, она остановилась у тихого домика в старом городе…

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Старый Пршибрам — город шахтеров. Но немало находится тут и разнообразных мастерских, немало живет чудесных умельцев. В ювелирных, кулинарных и швейных делах они не уступают пражским мастерам. Пригороды усеяны небольшими аккуратными домиками, которые, словно с обидой, поглядывают с пригорков на центральные городские улицы с величественными фасадами городских домов: ратуши, костелов, банка, вилл и коттеджей местной знати. В пригороде большей частью живут шахтеры.

В доме старого забойщика Гошека не видно света. Маскировка от «угрозы с воздуха» обязательна. За нарушение приказа — смерть. Старик хозяйничает во дворе. Он частенько дышит на руки, потому что уже изрядно замерз, но в дом не идет. Там его сын Петр принимает чрезвычайно важных людей, и эту встречу не должен заметить ни один посторонний глаз.

Наконец из хаты вышел высокий плотный человек. Это Карел Падучек, посланец из Центра, волевой, бесстрашный человек. У ворот он поправляет фуражку, и старый Гошек понимает: все в порядке, люди разошлись.

А Падучек узкими пршибрамскими улицами направляется к мастерским.


Часовщику Гонзе Фиале всегда не хватает света, поэтому он весь день сидит, склонившись у самого окна, и уже с утра включает маленькую лампочку. На этот раз пальцы рано задубели от холода, и крохотная деталь все время падает на стол. Мастер хочет взять ее пинцетом, но рука едва заметно дрожит. Чья-то тень упала на окно. Разве мало любопытных заглядывает сюда каждый день? Уже привык старик к вниманию прохожих. Но что-то слишком долго задерживается этот человек. Стоит как вкопанный, даже папиросу закурил. А на той стороне площади — второй. Этот делает вид, что внимательно читает объявление на столбе. Дурень, оно тут висит уже полгода: приказ полковника Кругера, где каждый параграф заканчивается словом «расстрел». Мастер снимает очки и вопросительно смотрит на незнакомого. Тот заходит в мастерскую. Здоровается.

— Можно отремонтировать часы зарубежной фирмы? — спрашивает он.

— Какой именно? — интересуется мастер.

Незнакомец достает из кармана небольшую бумажку.

— Вот тут указано.

Мастер внимательно смотрит на незнакомца, потом берет бумажку, сложенную треугольником, читает написанное.

— Не понимаю, — говорит он.

— А вы сверьте, — спокойно отвечает незнакомец.

Мастер исчезает за ширмой. Там достает треугольную бумажку, внимательно смотрит обе — абсолютно одинаковые. Значит — свой.

Незнакомец крепко пожимает руку мастеру.

— Падучек, Карел Падучек. — И добавляет, улыбаясь: — Я вас сразу узнал, товарищ Фиала.

На сухощавом лице Гонзы промелькнула теплая улыбка, по он вмиг погасил ее.

— Давно ожидаю вас, — произносит он медленно. — Есть неприятные новости. Не садитесь напротив окна. За вами уже следят. Не оборачивайтесь. Мне все хорошо видно. В Праге вчера ликвидировали провокатора. Им был Сиручек. Да, да, Сиручек. Он выдал двух связных. Немцы сразу схватили их. Но ребята не сказали ничего. Третьим связным к партизанам были посланы вы. Сиручек про это тоже знал. Вы были с ним в пивной Святого Микулаша; там он указал специальному агенту, кого нужно схватить. Знакомый метод, судя по тому молодчику, который торчит на той стороне площади, у столба. Гестаповцы на этот раз действуют умнее. Они, наверное, решили следить, куда вы пойдете отсюда.

Падучек молчал. На его лице ни тени напряжения. За годы подпольной партийной работы Карел привык всегда быть настороже. Опасность уже давно не является для него неожиданностью. Он наблюдает, как худые руки Гонзы складывают инструмент. В этот момент Падучек даже не слышит голоса старого подпольщика. Ему почему-то вспомнилось, как он впервые встретился с Фиалой на одной из пршибрамских шахт. Неразговорчивый Гонза мог несколькими меткими словами заставить товарищей задуматься над наболевшими вопросами. Шахтеры называли Гонзу политиком и всегда во всем советовались с ним.

И еще Падучек вспомнил, что по характеру Гонза был похож на своего приятеля Зденека Матисова. Теперь тот живет в селе Малая Буковая, пекарничает. «Если путь к советским партизанам лежит через Малую Буковую, — думает Падучек, — то тогда Зденека Матисова не минуешь, — тот знает, как их найти». До Падучека наконец доносится голос Фиалы:

— Птицелов приказал заменить вас, дальше к советским десантникам пойду я. Пароль я знаю. Вам же нельзя ни оставаться здесь, ни возвращаться в Прагу. Они знают вас в лицо. Эта явка так или иначе уже завалена. Мы сейчас выйдем через кухню. Оттуда через соседний двор на другую улицу, а там два шага — и вокзал.

Фиала взглянул на часы.

— Доедете до Стракониц, а потом уже пересядете на Пльзень. Найдете улицу Моравскую, дом шесть. Во дворе, второй этаж, налево. Предупредите о предателе. Пароль врачебный. Спросите «Очкастого». Поняли?

— Все понял, но… — Падучек какой-то миг колебался. — Но как вы выберетесь? И потом мастерская… Если кто-нибудь придет на явку?..

— Мастерская ликвидируется, заказов последнее время я почти не брал. Чтобы не вызывать подозрения, мы не закроем ее. А своим я дам знак: уберу около дверей лопату. Для видимости сначала почищу лед у входа. Дайте вашу шляпу. Я ее положу так, чтобы она хорошо была видна шпиону с площади. Пусть думает, что вы ожидаете заказ. Быстро пойдете сюда, потом свернете к усадьбе и через двор прямо улицей к вокзалу. Наденьте мою фуражку. И желаю вам удачи.

Когда через час в мастерскую ворвались гестаповцы, там уже никого не было. Они перерыли все, сломали даже несколько часов, заглядывали в каждую подозрительную щель, но ниточки, которая навела бы их на след подпольщиков, не нашли.

В тот вечер Гонза появился в селе Малая Буковая.

С бывшим другом Зденеком Матисовым он встречался редко. Заметил сразу: постарел Зденек — как-никак вырастил трех сыновей. А что сыновья — красавцы, каждый в селе скажет. Седым стал и сам Гонза. В последнее время его семья в Пршибраме не жила, и никто не знал, в какое надежное место перевез ее не столько часовых, сколько подпольных дел мастер.

Друзья делились новостями и не догадывались, какие события назревали.

* * *

Ночью партизаны заглянули к леснику. Через Либушу они узнали, что немцы пригнали в Пршибрам эшелоны с оружием, которые должны отправиться в Прагу.

— Либуша, а вы можете показать по карте, где это? — спросил капитан девушку и развернул карту.

— Пршибрам я знаю хорошо. Эшелоны стоят тут, — отметила она ногтем — Нужно что-нибудь?.. — Девушка покраснела и умолкла.

Олег восхищенно смотрел в ее серые, умные глаза. А капитан уже продумывал план диверсии, жалея, что нельзя взять с собой Баранова, — ведь с ним можно было бы захватить хоть часть оружия. Но Баранов был в глубокой разведке.

Партизаны поблагодарили за новости, за гостеприимство и поспешили к выходу. Уже возле самой калитки капитан почувствовал прикосновение чьих-то теплых тонких пальцев к своей руке. Это была Квета. Олешинский на миг остановился. От неожиданности не разобрал, что шепнули ее уста, но на прощание благодарно пожал девушке руку.

Темный шатер ночного неба уже зарозовел рассветом. Нужно торопиться, пока не рассвело.

В лагере их ждали.

— Где «мыло»? — сразу спросил капитан Володарева, который теперь был за комиссара.

Манченко молча подал Олешинскому несколько брусков взрывчатки. Себе он тоже взял немного и сложил в мешок вместе с партизанскими листовками. Еще несколько минут — и трое: капитан, Олег и Манченко исчезли в направлении Пршибрамской железной дороги.

Шли молча. Спустились лесом с высотки и очутились перед товарной станцией. Кругом — нагруженные составы, готовые к отправлению на Прагу. Издалека слышно сонливое пыхтение паровоза. Отправка эшелонов, видно, затянулась.

Быстрее, быстрее… Позади уже широкая балка, ров — и вот насыпь… Руки неслышно разгребают щебень. Что-то зашуршало. Тело само припадает к земле. Тихо. Наверное, это неосторожность Михаила. Снова заработали руки. В случае опасности Олег даст знак и прикроет отход. Еще усилие. Скорее бы конец. Капитан осторожно нагребает щебень. Руки у него дрожат. «Отвык», — мелькнуло в голове, и почему-то вспомнилась та последняя ночь в концлагере под Коростышевом, когда они вместо с другом Иваном Иваненко в 1942 году выгребали горстями землю… В лицо ударил свежий воздух. А еще позже они ползли, припадая к земле, и бежали. По ним стреляли, неистово лаяли собаки…

— Вот и все.

Капитан легко спустился с насыпи и уже только в балке догнал Манченко.

— Порядок, — шепнул тот, и вскоре силуэты партизан растаяли в полосе темного леса.


В это утро Ружена, полнолицая низенькая женщина с сильными натруженными руками и приветливым взглядом, принялась хозяйничать у печи раньше, чем обычно. Нужно накормить сыновей, проводить их в Пршибрам на работу и дважды испечь хлеб. Ее небольшая пекарня снабжает хлебом все село. Не зря Ружену шутливо называют кормилицей Буковой. А заказов на сегодня, как никогда, много.

Рано поднялись и хлопцы:

— Мама, ты слышала взрывы ночью?

— Кто ж их не слышал, — ответила Ружена, — гремело на весь округ, а горит еще и до сих пор. Где-то в Пршибраме.

— Я сегодня пойду раньше, — говорит ей сын Индра. — У меня небольшое дело.

Внимательным материнским глазом Ружена увидела, что он чем-то взволнован, однако расспрашивать не стала — она никогда не вмешивалась в дела своих сыновей. Знала: будет нужно, они сами расскажут, посоветуются с ней.

Она зашла в спальню посмотреть на часы, а Индра тем временем взял сверток, вскочил на велосипед и исчез за забором. «Какие-то свои мужские дела завелись», — не без гордости подумала мать и хотела уже заняться тестом, когда увидела Итку Пацткову — высокую, стройную красавицу, которая как раз входила в хату. Эта чернявая девушка давно нравилась Ружене, и она мечтала, чтобы кто-нибудь из сыновей привел ее в дом невесткой. Итка по субботам всегда берет две хлебины, и Ружена с утра выбрала самые выпеченные, завернула в чистый белый рушник и положила в большую кастрюлю.

— Слышали взрывы этой ночью? — спросила Итка.

— Слышала, — ответила, приветливо поздоровавшись, Матисова.

— Говорят, взорвали какие-то эшелоны в Пршибраме.

— Война… — только и сказала Ружена и пошла на кухню за хлебом. Быстренько подняла крышку кастрюли и остолбенела: вместо двух лежала только одна хлебина, не было и рушника. Что за наваждение? Она же сама положила их.

Ружена вынесла Итке две хлебины и ласково, как всегда, распрощалась. А на душе было неспокойно.

В присутствии другого гостя Ружена не решилась бы спросить у сыновей об исчезновении хлебины и рушника. Может, после такой тревожной ночи она сама напутала и положила в кастрюлю одну буханку… А рушник найдется — не хлеб же, не съедят. Но с другом мужа, часовщиком Гонзою, она своими сомнениями поделилась. Тот помолчал, будто хотел припомнить что-то, и посоветовал подождать. «Во всяком случае, ничего страшного в этом пока еще нет», — сказал он рассудительно.

Вечером за столом все молчали. Сыновья за день устали и не очень охотно делились новостями. Индра, глубоко вздохнув, быстро съел несколько кнедликов и встал:

— Мама, я на минутку к Станиславу.

С Станиславом Гоудковым он дружил.

Ружена внимательно посмотрела на него, но не возразила. Спать не ложилась долго. Гонза не мог наговориться с другом. А Ружена ждала сына. Может, он что ей и скажет. Но тот, как пришел, сразу же лег спать. Легла и Ружена.

За окном барабанил частый дождь. Ружена временами не отличала ударов тяжелых капель от тиканья маятника. Сквозь дремоту она с трудом разобрала, что кто-то стучит в дверь. Онемела рука не в силах сдвинуть одеяло, чтобы разбудить мужа.

В спальню заглянул встревоженный Индра.

— Я открою, — шепчет он матери.

«Эта молодежь ничего не боится, — думает мать. — Бог знает, кто там за дверью среди ночи, а он — открывать». Она торопливо натягивает платье. Отец встал возле двери, прислушивается. Снова повторился тот же самый осторожный стук.

— Это не немцы, — хриплым голосом зашептал Зденек. — Те бы уже давно прикладами дверь высадили. Открывай.

Порог переступил человек в мокром плаще.

— Прошу извинить, — говорит он на чешском языке. — Но я не один. Со мной товарищи. Нас послал сюда лесник Милан. Мы из Советского Союза.

На какой-то миг установилась немая тишина. И снова Ружена явственно услышала тиканье маятника. Ее муж тяжело дышит. Она взглянула на него и только сейчас сообразила, почему не спится мужу, почему Гонза положил верхнюю одежду не в шкаф, а рядом с кроватью.

— Пусть заходят все, — приглашает муж.

Олег позвал товарищей.

— Много вас? — скорее от волнения, чем из любопытства, спросила Ружена.

— Много, мать, как деревьев в лесу! — ответил капитан мягко.

Когда Олег перевел эти слова, Ружена подошла к капитану и внимательно посмотрела на него: правда ли он ровесник сыну или по русским обычаям старую женщину называют матерью?..

В этот момент в дверях появился Гонза.

— Это мой давний приятель, часовщик, — хрипло, с заметным волнением прошептал Матисов, — свой человек…

— Простите, кто у вас старший? — спросил Гонза у Олега.

Капитан вышел вперед. Старый мастер приблизился к нему и сказал шепотом на ухо:

— Я из Центра. Пароль — «Прага». Я из Центра, товарищ. — И крепко пожал капитану руку.

— Хлопцы! — забыв обо всем, вскричал Олешинский. — Связь! Есть связь!.. Знакомьтесь: товарищ Гонза Фиала из Центра.

МЕРДЕР СПЕШИТ В АД

Вацлав Баумгартл пришел в себя только в пльзенской тюремной больнице. К счастью, пуля застряла в мышцах. Ее вынули, и теперь он медленно выздоравливал. Однако гестаповцам не терпелось. Заключенного допрашивал гауптман Мердер.

— Фамилия? — держа перед собой паспорт, начал он на высоких нотах.

— Там написано… Гоудков…

— Плохая фальшивка. Вот результат экспертизы… Фамилия? Коммунист? Явки, пароли? Кто послал? — одним выдохом выпаливает гестаповец.

«Скрывать нечего, — проносится в голове Баумгартла. — Все равно смерть. Фамилию, явки и прочее ему знать незачем… А что коммунист…»

— Коммунист…

— О, признание делает тебе честь!

— Молокосос, — вдруг срывается комиссар и кричит неожиданно по-немецки: — Ты мне не «тыкай»! Я бы тебе в отцы годился, если бы ты не был собакой…

Мердер, который привык все брать криком, от неожиданности заикается и переходит на «вы».

— Вы… вы… Не… немец?

— Нет, я только люблю ругаться на немецком языке. И вот еще, гауптман, мне не очень приятно разговаривать с вами. Поэтому предлагаю отпустить меня, а я гарантирую вам некоторое облегчение со стороны судей после войны. Она подходит к концу. Наша победа вот-вот наступит. Поэтому подумайте, гауптман. Я же вам больше ничего не скажу. Можете звать палачей…

— Ты у меня заговоришь, сучий сын! — снова закипает Мердер. — До твоей победы еще очень далеко. Ты доберешься до ада скорее, чем придут твои большевики. Фюрер пустит в ход секретное оружие, и всем вам капут. Ты видишь, как безнадежны твои дела, — я даже выдаю тебе военную тайну. В последний раз спрашиваю: будешь говорить?..

— Нет!

— Ганс, Гельмут! — кричит Мердер.

Входят двое.

— Возьмите этого старикана на испытательный срок.

Пытки продолжались почти трое суток с небольшими перерывами. Лишь на четвертую ночь бездыханное тело Баумгартла бросили на койку. К нему постепенно возвращалось сознание. Он засыпал тревожным, прерывистым сном. Будто из соседней комнаты, доносятся голоса: «Генерал приказал отправить этого красного в Прагу. Между пятью и семью часами за ним придет машина. Наша миссия окончена. Пусть попробуют из него что-нибудь вытянуть эти пражские хвальбуши…»

В половине шестого прибыл какой-то майор в сопровождении солдат. Баумгартл слышит почти весь их разговор.

— По приказу генерала машина прибыла, — козыряет майор и дает полковнику какую-то бумажку.

— Хорошо, берите его. Я сейчас позвоню генералу, что передал заключенного вам, майор, майор…

— Штурмбанфюрер Вунд, — подсказывает тот. — В препроводительной написано. Только, извините, майор, генерал приказал вам лично привезти вот этого…

Вызов явно по душе Мердеру. Пока конвоиры выводят Баумгартла, Мердер, весело насвистывая, надевает шинель и бодро направляется к крытой машине.

Через полчаса машина остановилась. «До Праги еще далеко, — думает Баумгартл. — Вроде рановато остановились. Наверное, расстрел…» Дверцы открываются и… Неужели он бредит? Перед ним, широко расставив ноги, стоит Карел Падучек, с которым он работал до 1938 года. От неожиданности Вацлав потерял сознание.

Вначале его прятали на временной квартире у старого аптекаря, а потом, когда Баумгартл немного пришел в себя, перевели в более надежное убежище — в местечко возле Пльзеня.

— Вот здесь, друг, будешь лежать, пока не выздоровеешь, — сказал Карел, взяв в свою сильную руку худые, бескровные пальцы товарища. — Здесь тебя никто не будет преследовать. С документами тоже порядок.

— Как вам удалось? — болезненно улыбаясь, впервые заговорил Баумгартл.

— О, друг, все это очень просто, — с готовностью сказал Падучек. — Мердера, наверное, сильно заинтересовала твоя особа. Он сдуру и напечатал в газете твой портрет: мол, кто знает этого человека, пусть за плату сообщит по указанному адресу. А логика тут была довольно «хитрая». Они считали, раз ты очутился в Пльзене, то, возможно, кто-нибудь из твоих знакомых клюнет на деньги, отзовется на объявление. Благодаря этому объявлению мы и узнали о тебе. А спасти помогла чистая случайность. На пункте связи пльзенского гестапо работает наша дивчина. Она сообщила, что тебя переводят в Прагу. Мы рискнули и прибыли к Мердеру немного раньше, чем конвоиры из Праги. Документы были в порядке: на бланке пражского гестапо мы напечатали на имя Мердера препроводительную с приказом выдать арестованного Вунду. Подделать подпись генерала было уже проще. У нас есть настоящий чародей в этом деле! К слову, этот Мердер чуть не испортил нам работу, когда собрался позвонить в Прагу. Хорошо, что наш «Вунд» не растерялся и передал Мердеру приказ сопровождать тебя лично. Он в один момент прибежал к машине, торопясь на тот свет. Мы его не задерживали.

— Убийство откроется быстро, и они начнут искать…

— Не волнуйся, друг, — перешел на шепот Падучек и, взглянув на часы, добавил: — С тех пор прошло больше восемнадцати часов, из которых семнадцать ты проспал. След наш успел затеряться, а машину мы сожгли. Пусть ищут тех, кто напал на автомобиль с номером пражского гестапо. Словом, отдыхай, не волнуйся. Ты в надежном месте.

* * *

Каждую неделю из Малой Буковой выезжали немецкие машины, нагруженные мясом, бидонами с молоком, маслом, овощами, хлебом… В точно назначенный день сельская самооборона должна была сама отправлять в Пршибрам продукты. Так приказал полковник Кругер.

Тяжкой была эта зима. Эмиль Гейдук работал в полиции, а его младшие братья — в мастерских, но всего заработка едва хватало, чтобы хоть как-то прокормиться. А тут еще и сестра Мариша слегла. Кашляет, горит вся. Несколько дней назад у нее горлом пошла кровь. На девушку смотреть страшно: щеки запали, тяжело дышит, стонет. Ей бы тепло, масло, фрукты. А где их взять? Горе, да и все!..

В пятницу на рассвете прибежал к Эмилю старый Ружечка, староста села, рассудительный, хозяйственный человек, которого в Малой Буковой все уважали.

— Слушай-ка, Эмиль, — зашептал он, — сегодня гарнизонные машины будут. Не лучше ли было бы, если бы они никого тут не застали. Хлопоты по хозяйству есть у каждого полицая…

Через час в селе не было ни одного охранника: кто ушел на работу, кто отправился в лес. Эмиль тоже пошел с топором в лес.

Откуда-то издалека доносилась стрельба. Но к ней уже не прислушивались, так как теперь она почти не утихала.

Вскоре по селу промчались эсэсовцы на мотоциклах. Одна из колясок была пустой.

— Как можно оставлять село на произвол красных бандитов? — негодовал дебелый обер-лейтенант, узнав, что в селе нет ни единого охранника.

— Да что вы, пан обер-лейтенант, — бормотал Ружечка, — такому селу, как наше, можно обходиться и без полиции. Приказы гарнизона выполняем, а чужому человеку негде спрятаться в Малой Буковой. Я уже вон совсем старый, но по нескольку раз каждую стежку в лесу осматриваю. У нас все хорошие!

Толстая шея обера набрякла от гнева.

— Старый дурак! — процедил он сквозь зубы. — Ты видишь вот эту пустую коляску? Еще час тому назад здесь сидел мой друг, и его убили. Убили твои «хорошие люди»!


Холодно в лесу. Еще белеют островки снега, а из-под старой листвы уже пробивается молодая зелень. Эмиль заметил между голыми деревьями косуль. Животные напрасно искали пищу. Лесникам нечем подкормить их, и поэтому ясли везде заброшены, пусты. Эмиль подошел к яслям и замер. Там лежал человек. На нем изорванная грязная шинель неизвестного образца, ботинки обмотаны тряпьем, на лицо сдвинулась шапка. Руки в синяках. Человек спал. «Наверное, удрал из концлагеря, — сообразил Эмиль, — не одного такого беднягу спасла Малая Буковая». Эмиль быстро поднялся в гору, чтобы позвать кого-нибудь из своих хлопцев, но неожиданно встретился с партизанами. Первым его заметил Мордвинов. Он дал знак Володареву, и они вместе вышли навстречу Гейдуку. Привели в лагерь, сели. Мордвинов на всякий случай отобрал у задержанного топор.

— Хлопец из Малой Буковой, зовут Эмилем, — доложил Сергей капитану.

— Может, ты Эмиль Гейдук?

— Да, — ответил хлопец серьезно и немного удивленно.

— Ты Эмиль Гейдук из полиции? — снова переспросил Олешинский, не веря, что перед ним такой нужный человек.

— Да, да, — кивал тот.

Капитан, казалось, не спешил начинать разговор. Он достал из кармана несколько сигарет.

— Время обеденное, но, кроме цигарки, угостить гостя нечем.

Эмиль улыбнулся. Закурили.

— Как считаешь, Эмиль, скоро кончится война?

— Даже немцы говорят, что скоро.

— Разве они уже собираются отсюда?

— Им тут хорошо, — загадочно ответил хлопец.

— Хорошо, говоришь?

— На всем готовом, — ответил Эмиль.

— А ты как живешь? — вдруг спросил капитан, и смуглое лицо Гейдука стало каким-то сосредоточенным.

Эмиль смотрел на тоненькую струйку дыма и почему-то вспомнил больную Маришу. Ему даже казалось, что тут, во влажном лесу, между старыми соснами, он слышит ее грудной кашель.

— У меня тяжело больна сестра, — через силу выдавил он из себя.

— Почему же тебе не помогут немцы, ты ведь у них полицай? — приближался издалека к главному Олешинский.

Эмиль чувствовал, что очутился перед фактом, который тяжело объяснить этим вооруженным людям. Его взгляд стал хмурым, даже сердитым.

— Они не любят, когда к ним обращаются за помощью. Их услуги слишком дорого стоят. «Немцы любят хорошо поесть», — часто говорят нам в Пршибрамской комендатуре, и, как видите, на их глотку не хватает наших продуктов. Они считают, что продовольствие под угрозой смерти будет поставлять чешская охрана. — Эмиль лукаво прищурил глаза: — Сегодня в Малой Буковой их встретил только старый Ружечка. Вся охрана пошла с топорами в лес.

Партизаны не спешили полагаться на хлопца, но их вера в него была очевидной.

Эмиль посоветовал капитану связаться с тремя «надежными хлопцами». Один из них служит в Пршибраме. Этот парень очень заинтересовал партизан, но Гейдук рассказывал о нем скупо.

Наконец он умолк, но теперь не сводил глаз с Олешинского.

— Командир, — нерешительно прошептал он, — те эшелоны в Пршибраме — ваша работа?

Олешинский поднял брови: смотрите какой любопытный.

— Мне Крижек рассказывал об этих взрывах и о листовках.

— Если этот Крижек такой, как ты, Эмиль, то завтра ночью приведешь его к Ружене Матисовой.

Хлопец согласился.

Вместе с Эмилем партизаны пошли к яслям, но там уже никого не было. На неизвестного наткнулись около ручейка. Это действительно был беглец из концлагеря, грузин Шота Гоцеридзе. В лесу он прятался несколько дней. Вместе с ним из лагеря бежали еще двое — лейтенант сталинградец Николай Никитин и Владимир Груша с Полтавщины. Но ходить группой было опасно, и друзья разбрелись в разные стороны. Шота очень обрадовался, когда узнал, что здесь советские партизаны. Володарев окрестил его Сашком и принял в отряд.

Эмиль немедленно послал своих хлопцев к «надежным людям», а сам пошел в Пршибрам к Крижеку.

В тот же вечер Малая Буковая снарядила в лес подводу.

Старый, неразговорчивый Арношт Тышляр не хотел никому доверять свой возок и взялся сопровождать его сам. Староста Ружечка приказал взять помощником Индру Матисова. Тышляр держал в секрете связь с партизанами, и присутствие хлопца его очень беспокоило.

Уже в дороге старик придержал коня и обратился к Индре:

— Я старый человек, Индра, знаю, что ты разумный хлопец и не скажешь никому про мою связь с партизанами.

Индра сидел выпрямившись и делал вид, что не все слышит.

— Возгордился, что ли, чего молчишь? — допытывался Тышляр.

— Довезешь до просеки и возвращайся домой. На место я отнесу сам, — пробасил Индра, не взглянув на Тышляра.

От удивления старик не знал, что и сказать.

— И ты… и ты… — горячо зашептал он, готовый расцеловать хлопца, который, как статуя, неподвижно сидел на возке.

* * *

За несколько дней пребывания в лесном отряде Гонза Фиала совсем освоился с необычной обстановкой. Партизаны подобрали для него оружие, и капитан вручил его подпольщику.

Увидев на сугубо гражданской фигуре Гонзы автомат и гранаты, Олег подошел к нему и, осмотрев с головы до ног, всплеснул руками:

— О, товарищ Фиала, вы теперь гроза фашизму!

Гонза, подыгрывая ему, вытянулся в струнку. Капитан с укором взглянул на Олега, но Фиала, перехватив этот взгляд, сказал:

— Без шуток чех — не чех.

Олег готовился к установлению связи с пражским подпольем. Гонза обстоятельно доложил ему об обстановке в городе, дал конспиративный адрес, осталось только дождаться Либушу, и, если она привезет паспорта, Олег немедленно отправится в Смихов — рабочий район Праги.

Утром из Праги возвратилась Либуша. Она привезла с собой паспорт для Олега и газету. Гестапо обещало награду тому, кто узнает человека на помещенной фотографии. На партизан смотрело печальное исхудавшее лицо Баумгартла. Всем своим видом Вацлав будто извинялся перед товарищами за то, что так глупо попал в лапы врага.

«Эх, комиссар, комиссар, — думал Евгений Антонович, — поспешил ты, брат, смерти своей навстречу. Не послушал меня…»

Возможно, это сообщение наложило печальный отпечаток на прощание его с Олегом. Олешинский был хмур, подавлен, и они оба уж слишком расчувствовались при расставании. Даже поцеловались друг с другом.

— Ну, ни пуха…

— Ко всем чертям!.. — попытался пошутить Олег. — Чего опечалился, командир? У меня же самые настоящие документы. Сам Гиммлер не докопается. Ожидай весточек! — Он пожал руки друзьям, подмигнул Маше, и та по-мужски помахала ему рукой.

Олег пошел, а Олешинский еще раз заглянул в немецкую газетку. Она была датирована прошлой субботой. Значит, Вацлава уже нет в живых. А то еще хуже — мучается где-нибудь в немецком застенке.

Таня с Машей молча встретили печальное сообщение о комиссаре. Всю ночь Маша сосредоточенно искала связь, и, когда позывные исчезали в немом эфире, девушка не пугалась, как всегда, а только курила самокрутки и снова звала, звала…

НОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ

Впервые в доме Матисовых собралось так много людей. Сначала появился Эмиль Гейдук, как всегда, подтянутый, чисто выбритый, неразговорчивый. За Гейдуком вошли три молодых чеха. Эмиль представил их Матисовым и вместе с ними сел в стороне, чтобы не мешать хозяйке готовить стол для ужина. Гости все приходили и приходили, и она предусмотрительно решила, что встреча этих людей должна иметь вид какого-то семейного праздника. Разве мало у Матисовых родственников и просто хороших знакомых? Пусть заглянет посторонний в дом — на столе вкусные, по-хозяйски приготовленные кнедлики, овощные запеканки. Нет, Матисовы на скорую руку готовить не любят. А что яств маловато — не удивительно. Война.

Так думала Ружена, пытаясь заглушить неподвластное никаким доводам нервное напряжение. Она знала, что Малую Буковую сегодня, как никогда, охраняют Эмилевы хлопцы. Там и ее сыновья. Но все-таки волновалась. Волновалась, потому что понимала: принимая у себя этих людей, она, ее муж, дети вступают в открытый бой с немцами. И хотя фронт приближался к чешским границам, тут, в Пршибрамском округе, всюду расклеены страшные гестаповские приказы. Они еще имеют полную силу. Матисовы рисковали, и сердце Ружены дрожало.

Был такой момент, когда у нее на миг похолодели руки. Это случилось, когда среди гостей появился высокий блондин в очках — поручик Вацлав Крижек. Пекарка хорошо знала, что он работает в Пршибрамской полиции, потому что не раз видела его в Малой Буковой. Ей хотелось вскрикнуть, предупредить об опасности, но Крижек, наверное, заметил в глазах пекарки тревогу и осторожно взял ее за руку:

— Свои, свои, пани Матисова.

«Господи, и он, — подумала Ружена. — А я обходила его десятой дорогой».

Наконец появились Олешинский, Гонза, Манченко, Мордвинов и Володарев.

— Добрый вечер, мамо! — бодро поздоровался Олешинский.

Обветренными, шершавыми руками партизаны по очереди жали Ружене руку. А она смотрела на них и чувствовала, как на душе ее тает страх. Тепло радости согрело ей щеки, засветило веселые огоньки в глазах.

Партизаны быстро знакомились. Гонза горячо поздоровался с Крижеком, про Вацлава Рубешку, Петра Гошека, Эмиля Гейдука и других он уже слышал от подпольщиков. Зденек Матисов пригласил всех к столу, и сразу же начался деловой разговор.

Группа Олешинского благодаря Гонзе Фиале уже приблизительно знала, какие силы Сопротивления действуют в Пршибрамском округе, и даже разработала план боевых действий, но, прежде чем осуществить его, нужно уточнить, сколько было гитлеровцев в округе после переформирований, выслушать командиров патриотических групп, коммунистов из окрестных сел. Группы и отряды действовали разрозненно, а поэтому чувствительных ударов по врагу нанести не могли: с ними фашисты легко расправлялись. Немало коммунистов и сельских патриотов попало в руки гестапо, а оттуда на виселицу, в тюрьмы, в концентрационные лагеря.

Обстановка в округе постепенно выяснялась.

— У нас, в Инце, школа СС, — говорит один.

— А у нас, в Вишневой, была облава — мои хлопцы четырех фрицев отправили на тот свет. — Это докладывает Блеча Бугомир. — Позавчера пристрелили мотоциклиста. Говорят, полковник Кругер хвалится, что сделает из нашей Вишневой второе Лидице. Везде развешаны новые приказы: расстрел, расстрел, расстрел…

— Пршибрамскому фюреру господь бог не дал других слов в разговоре с чехами, — философски произносит Крижек.

— Знакомая тактика, — замечает Олешинский. — Но не то уже время. Пусть не распоясываются. На угрозу ответим атакой.

Стало совсем тихо.

Говорит Гонза Фиала:

— Маленькими группами нам тяжело будет наступать на врага, — в серых глазах подпольщика вспыхнули искорки. — Вы видели многожильный кабель? Каждая жилка отдельно — совсем слабая. Другая картина, когда они собраны все вместе. Тогда по такому кабелю идет ток высокого напряжения. Так и мы. Объединив все наши силы, мы подключимся ко всей сети антифашистской борьбы. Разрозненные — мы карманная батарейка, вместе — могучая динамо-машина на сотни киловатт. На это нас нацеливает и Центральный Комитет компартии Чехословакии. Члены Политбюро просили меня сообщить их мнение и передать вам привет от них.

Пока говорили товарищи, Крижек наблюдал за капитаном. Сосредоточенным и даже немного хмурым казался Олешинский в этот миг. Вот капитан положил на стол сильную руку. И Вацлав представил себе, как эти руки, разгребая насыпь, готовили взрывчатку под Пршибрамом.

Мастерство диверсантов поражало даже немцев. «Я сделаю Пршибрам вторым Лидице! — горланил полковник Кругер перед арестованными железнодорожниками. — Я расстреляю вас!» Но листовки, на которых черным по белому было написано, что в округе действует целое партизанское соединение «Смерть фашизму!», кое-что значили. Ни одного железнодорожника немцы не расстреляли.

Крижек, наверное, увлекся своими мыслями, потому что не слышал, с чего начал капитан.

— Фронт приближается, — звенит его голос. — Скоро он пересечет границы Чехословакии. В Чехии, в частности в Пршибрамском округе, сосредоточено немало сил гитлеровцев. Мы с вами должны развернуть действия на стратегически важных путях, которые проходят через Пршибрамский округ. Не давать гитлеровцам возможности посылать подкрепления на фронт и в Прагу, парализовать движение на железных дорогах. Здесь нам нужно иметь целую сеть связных. Штаб пока что будет лесным, но он должен знать обо всем, что происходит в округе. Тогда наши удары будут точными, уничтожающими. А самый лучший метод партизанской борьбы с фашистами — решительное наступление.

В комнате было так тихо, что во время каждой паузы Крижек слышал, как тикали часы на руке.

— Сейчас нам нужно пополнить лесной отряд, — обратился капитан к товарищам. — Своих надежных людей, коммунистов, которые скрываются от преследований, направляйте в лес через наших связных.

Молчаливый, суровый на вид блондин Иозеф Паустка заявил, что его группа вооружена и хоть завтра готова выступить.

Начали обсуждение оперативного плана. Олешинский расстелил карту. Пршибрамский округ — ворота, через которые враг шлет технику и войска в Прагу.

— Этими днями немцы собираются отправить в Прагу много взрывчатки, мин, снарядов. Военные составы идут на столицу через станцию Блатна, — рассказывает Крижек. — Вот видите, — Вацлав карандашом отметил на карте место, — тут три узловые станции, через которые будут проходить эшелоны. Если вывести их из строя, то будут парализованы пути не только на Прагу, но и на Пльзень и Страконице…

— Я не специалист, друзья, но считаю, что одним взрывом этот треугольник не парализуешь, — вставил Фиала.

Олешинский утвердительно кивнул головой, а Манченко уже успел разглядеть треугольник и подготовить свой план.

— Тут нужно действовать тремя группами, — начал он. — Пока немцы будут метаться в этом треугольнике, можно еще ударить по ним двумя-тремя местными отрядами.

Олешинский положил руку на плечо Михаила.

План Манченко всем понравился. После некоторых корректив командиры сельских отрядов тут же получили боевой приказ. Как только лесные партизанские группы взорвут эшелоны, сельские отряды нападут на немецкие войска, которые выступят на расправу с диверсантами.

Партизаны понимали, что часто собираться вместе они не могут, а поэтому все необходимые вопросы старались решить сейчас. Окончательно договорились о паролях связных, о месте встреч, о последующих операциях.

ВНИМАНИЕ — ПАРТИЗАНЫ!

И вот наступил этот решающий день. Ответственным за операцию на железных дорогах в районе станций Блатна, Страконице, Пльзень штаб назначил Баранова. Он же должен был возглавить тройку, которая будет действовать на центральном участке — вблизи Блатны. Вторую тройку возглавил Манченко. Туда вошел младший брат Эмиля Гейдука: он хорошо знал места, где проходит железная дорога на Страконице. Третью группу поведет Сашко Гоцеридзе. Этот веселый грузин с первого знакомства понравился Гонзе Фиале. Они сдружились, и теперь Гонза был в тройке Гоцеридзе.

Тройки выстроились перед капитаном. Олешинский повторяет задание, подчеркивает важность операции.

— После этой операции враг непременно усилит действия против партизан. Наш лагерь ночью перебазируется на новое место. Координаты вам сообщат. А сейчас прошу еще раз проверить готовность к выполнению задания.

Баранов вышел вперед. Партизаны внимательно слушают ею. Гейдук старательно складывает в брезентовую сумку бруски взрывчатки. Ее нужно запаковать так, чтобы на месте не было ни секунды задержки.

Баранов не знает чешского языка, инструктирует жестами. Они у него выразительны и понятны, как понятны оркестрантам движения дирижерской палочки.

Иван Володарев наблюдает за этими сборами, и ему приходит в голову мысль, что в соединении нужно создать специальную партизанскую диверсионную школу. Ведь минерное дело имеет свои тонкости, и на скорую руку изучать его не годится.

Олешинскому понравилась мысль начштаба, он даже подсказал, где найти для школы наиболее подходящее место. В густой зелени недалеко от Велькой Бабы, в стороне от дороги стоит забытое, разваленное здание, обнесенное высокой каменной оградой. Чехи называют его Каменной крепостью. Когда-то немцы наведывались туда, а теперь носа не показывают. Место действительно было подходящее, и вскоре в школе начались занятия…

Поздно вечером пришли Виктор с Индрой Матисовым. Пришли не с пустыми руками: в бидоне — сметана, в мешке — хлеб.

— Что-то не по деньгам снабжаете, — Олешинский сурово смотрит на хлопцев. — У Матисовой покупали?

Виктор вспотел, тяжело дышит, молчит. За него отвечает Индра:

— Мы тут ни при чем, товарищ капитан, это наш староста и мой отец постарались.

Ужин окончился быстро.

Короткое прощание — и тройки оставляют лагерь. Через некоторое время и весь лесной отряд отправляется в глубь леса. Индра тоже идет за партизанами, он единственный на всю Буковую будет знать новое место расположения лагеря.

Прошел час. Партизаны осторожно пробираются мимо голых колючих кустов. Впереди Олешинский и Володарев. С горы видно, как вдали тревожным сном дремлет Малая Буковая. Село остается все дальше и дальше. Вокруг тишина. В лесу пахнет влагой и молодой травой. Темень. Кажется, будто какой-то могущественный союзник партизан погасил звезды или укрыл их чем-то черным, чтобы свет не выдавал народных мстителей.

Холодные иголки колют щеки, цепляются за одежду. Вдруг вдали вспыхнул свет. Сигнал!.. Олешинский остановил лошадей.

Все в тревожном ожидании. Сонное эхо доносит один, а потом еще два глухих взрыва — и в то же время желтым пламенем полыхнул горизонт. На верхушках деревьев отразилось мелькание яркого марева.

Олешинский взглянул на часы.

— Ну, сатана, какой точный! — восхищенно сказал он. — Пока фрицы очухаются, нужно перебазироваться.

До утра почти никто не спал. Устроились на новом месте. Навстречу подрывникам капитан послал нескольких бойцов, но те никого не встретили. Лишь на следующую ночь усталые подрывники возвратились в лагерь. Пришлось идти в обход незнакомой местностью.

Михаил Баранов рассказал о подробностях операции.

— Немцы очень напуганы партизанами, — улыбался он. — Несколько раз на пути мы видели надписи: «Внимание — партизаны!»

— Еще не то будет, — усмехнулся капитан.

От имени штаба он поблагодарил партизан за отличное выполнение задания и приказал отдыхать.

В то же утро начальник штаба записал в дневник боевых действий:

«Ночью на 19 апреля 1945 года в районе станции Блатна, на 21-м километре пущен под откос военный эшелон, шедший на Прагу.

Тремя одновременными взрывами уничтожены железнодорожный мост, станционные стрелки, два паровоза, 40 вагонов. Движение до Праги, Пльзеня и Стракониц парализовано на несколько дней. Возглавил операцию М. Баранов».


Операция на железной дороге была сигналом, по которому пошли в решительное наступление партизанские отряды Пршибрамского округа.

Хлопцы под командованием Рубешки окружили отряд карателей, который шел к станции для расправы над железнодорожниками. В ожесточенном столкновении было убито тридцать четыре фашиста. Одного захватили в плен и отпустили с запиской к немецкому командованию. Вацлав Рубешка, по примеру Олешинского, написал в записке:

«В случае террора над мирным населением врага ждет жестокая месть».

Комендант Вишневой не отвечал, но ранее арестованных отпустил.

Каждый день в дневнике боевых действий партизан появлялись новые и новые записи.

«21 апреля. В районе Задне Требан уничтожен военный эшелон с живой силой и техникой. Убито 200 солдат и офицеров. На несколько дней движение по железной дороге прекращено. Возглавлял операцию М. Баранов. Группа Манченко в районе Осова пустила под откос состав с горючим».

«23 апреля. Подорван воинский эшелон на линии Инце — Бероун. Немцы ремонтировали железную дорогу 50 часов. Возглавлял операцию Эмиль Гейдук».

«24 апреля. На 30 столбах перерезана связь между Добржишем и Пршибрамом. Руководил Зденек Матисов».

«25 апреля. Гитлеровцы прочесывали лес. Завязались бои. Партизаны захватили оружие. У нас есть потери: 4 убито, 10 ранено. Раненые в лесном госпитале».

«26 апреля. Взорван шоссейный мост на дороге Пршибрам — Вишневая. Руководил Манченко. В эту же ночь повредили телефонно-телеграфную связь на линии Пршибрам — Добржиш».

«27 апреля. Прервана связь на линии Табор — Пршибрам, Инце — Пршибрам».

«28 апреля. Взорван мост на дороге Пршибрам — Глубош».

«29 апреля. Повреждена телефонная связь со станцией Блатна. В районе Ржевнице взорван мост через реку Бероунку. Парализовано движение на Прагу. Отряд «Вишневая» разгромил в бою почти роту фашистов. Есть трофеи. Возглавлял операцию Вацлав Рубешка».

«30 апреля. В бою с немцами на шоссейной дороге Пльзень — Пршибрам уничтожено 17 автомашин, 10 подвод, свыше 250 солдат и офицеров. Возглавляли операцию М. Манченко и Г. Фиала».

«1 мая. Добржишский отряд «Народный мститель» уничтожил батарею противовоздушной обороны в Нечине. В районе Малой Буковой уничтожено шесть автомашин с фашистской пехотой, взято в плен два офицера».

Не все попадало в дневник начальника штаба. Немало сведений о вооруженных стычках с фашистами, о диверсиях оседало в отрядах. Частые бои не давали возможности своевременно сообщать штабу о результатах Володарева же не удовлетворяли отрывочные записи, и он постепенно забросил свою тетрадь. «В День Победы запишу, — решил он. — Соберемся все вместе, и каждый командир доложит о своем отряде. А пока что главное — воевать, бить фашистов».

И начштаба принялся наводить в новом лесном отряде порядок: наладил учет людей и материальной части, устроил полевой госпиталь, выделил боевые группы. Баранов, Манченко, Игнатова стали обучать товарищей. Гонза Фиала ведал связями с Прагой. Через несколько дней после того, как Олег отправился в столицу, в лагерь прибыл Карел Падучек. Пражский подпольный центр отозвал его из Пльзеня, где коммунистам угрожал провал, а Олег помог пробраться к партизанам. Падучек первым принес радостную весть о Баумгартле. Правда, после гестаповских пыток Вацлав вряд ли возвратится в отряд. Но как все обрадовались, что комиссар похищен из застенков!

Приходили вести и от Олега. В письме, которое привез Падучек, Олег сообщал, что коммунисты Праги готовят восстание и надеются на помощь соединения «Смерть фашизму!». Тут же было и письмо пражского подпольного комитета Коммунистической партии.

«Коммунисты Праги, — писалось в нем, — будут бороться плечом к плечу с вами против общего врага — гитлеровских захватчиков. Уничтожайте врага, где бы он ни был. Мы тоже действуем. Вперед, друзья! Победа близка! Смерть фашизму!»

Тактика борьбы с гитлеровцами, избранная Олешинским, не была простым повторением тактики соединения генерала Наумова. Здесь были и другие обстоятельства. Оставлять в лесу все отряды не имело смысла. В селах действовали местные группы, и лишь ударная диверсионная группа и штаб находились в лесу. Они руководили разведкой, корректировали действия местных отрядов, наносили удары по врагу в самых важных местах. Лесная группа была партизанским центром, который держал связь с пражским подпольем.

Теперь в соединении было десять отрядов. Вскоре штаб в лесу создал еще один отряд, который чехи назвали русским. Возглавляли его Владимир Груша и Сашко Гоцеридзе. Сельские партизаны помогали продовольствием и одеждой. В русский отряд приходило немало чехов, преимущественно коммунистов-подпольщиков, сбежавших от преследований гестапо и концлагерей. Они тоже нуждались в оружии. А добыть его можно было только у врага.

Связались с Москвой.

Москва одобрила работу партизан и советовала действовать соответственно обстановке.

ВСАДНИКИ МЕНЯЮТ КОНЕЙ

Взрыв на Пршибрамской железной дороге услышали и в Добржише. Кто-то из прислуги дворца даже принес хозяевам партизанскую листовку, добытую у власовцев. Хильда с омерзением и страхом смотрела на смятую пожелтевшую бумажку.

— Соединение — это больше дивизии? — спросила она.

Бранку меланхолично опустил глаза.

— Постараюсь уточнить для тебя, милая, — ответил он сухо.

На второй день после взрыва на железной дороге Кругера вызвали в Прагу. На обратном пути полковник заехал к Бранку. Он торопился и, не раздеваясь, направился в кабинет Хильды. Здесь никто не будет мешать интимному разговору.

Они молча выпили виски.

— Вы совсем забыли обо мне, я бог знает что думала… — начала Хильда.

Кругер взял ее руку в свою:

— Милая моя, нам не до сентиментальностей.

— Вы видели их листовки? — спросила Хильда тихо. — Что означает тот взрыв в Пршибраме? Мы терпим поражение?

Кругер снова выпил.

— Милая фрау, — начал он, — не нужно торопиться с выводами. Жизнь мудрее нас, и нам нужно всегда трезво оценивать ее.

Хильда откинулась на спинку кресла, приготовилась слушать.

— Настало тяжелое время. Враг у самого порога. Сегодня меня ознакомили с одним планом, точнее, с двумя. Сейчас главное для нас — Прага. Ее нужно удержать, а если не удастся — обязательно вывезти все, что принадлежит Германии. Есть специальный приказ. В Праге зашевелилось красное подполье, и гиммлеровским молодчикам работы по горло. Город живет по военной команде. Мы шлем туда войска и оружие. Путь лежит через Пршибрамский округ. Вы представляете, милая Хильда, что это означает?

— Я уже чувствую, — прошептала Хильда.

— Нет, дорогая, вы еще не нюхали того пороху, который могут зажечь тут эти русские партизаны. Гауляйтер предлагает мне немедленно принять решительные меры: очистить округ от партизан или, в крайнем случае, нейтрализовать их, загнать глубоко в леса.

— И вы обещали, вы клялись, что очистите округ, — в тон Кругеру вставила Хильда.

— Мне было там не до сарказма, милая. — Кругер часто дышал. Ему тяжело было говорить шепотом. — Я слышал о подробностях покушения на фюрера. Попытка гестапо… По-пыт-ка! — Кругер поднял палец: — Фюрер, кажется, застрахован самим богом. — И добавил: — В тяжелое время мы живем. Некоторые желторотые берлинские политики теряют сознание от сводок с фронта. Привыкли к легким победам! А мы — солдаты, — полковник ударил себя в грудь, — и будем отстаивать великую Германию в тяжелое для нее время.

— Надоело! — оборвала Хильда полковника гортанным голосом. — Ближе к делу. Что дальше?

Кругер выпил еще рюмку виски и подвинул свое кресло к Хильде.

— Как чувствует себя князь?

— Если вы хотите произнести и перед ним патриотическую речь, то напрасно. Он болен.

Кругер молчал, удерживаясь от резкого ответа.

— Если хотите откровенно, дорогая фрау, то должен сказать, что наша игра кончается. Мы вытащили не ту карту и должны расплачиваться. Если вас мучит вопрос, с кем идти, то советую выбрать англосаксов. Цивилизованные нации поймут, что немцы прикрыли их своей грудью от восточного варварства. Я бы советовал вам не мешкать. Вы же знаете, — закончил полковник, — я не люблю давать приблизительных советов.

А утром, когда князь был еще в халате, в кабинет вошел управляющий имением и, поздоровавшись, положил на стол пачку счетов. Бранку подписал их, не читая. Управляющий собрал и аккуратно сложил счета в папку. Заметно было, что он встревожен.

— Вот эти русские, — управляющий указал на ту сторону дворца, где жили власовцы, — кажется, надолго засядут тут.

— Ну что ж, пусть тебя не удивляют эти русские, — с нажимом на последнее слово сказал князь. — Добржиш для них — место боевых операций, а дворец князя Бранку — казарма. Ка-зар-ма! — князь вытянулся в струнку, и его немощная фигура даже стала выше. — Ха-ха-ха! — вдруг как-то визгливо захохотал он. — Как я раньше не нашел этого слова — ка-зар-ма! Какая жалкая попытка искать спокойствие в казарме! Нет, друг, с меня довольно, хватит. Пусть хозяйничает тут фрау Хильда. Она, кажется, родилась в военном обозе. Бранку же — цивильные чехи. Думаю, в Швейцарии еще найдется тихое место для их наследника.

Управляющий молчал. Он хорошо понимал, что немецкая ориентация князя пришла к печальному финалу, и как никто другой видел, что именно в этом первопричина нервного состояния и болезненной бессонницы Бранку. Но намерение князя порвать с немкой Хильдой и пересидеть катастрофу в Швейцарии управляющий считал немного наивным. Хильда уже давно не спешит в покои больного и внешне нисколько не изменилась: такая же гостеприимная. Но острый глаз управляющего замечает, как одна за другой исчезают со стен дворца старинные картины, которым, по словам знатоков, «цены нет». Хильда готовит себе надежный уют где-то на западе Европы, а возможно, и в Америке, и делает она эта спокойнее, чем ее муж. «Фрау знает, чего она хочет», — вспомнились управляющему слова Кругера.

— Князь, — обратился управляющий к своему хозяину, — сегодня, перебирая бумаги, я нашел вот это письмо. — Он подал Бранку конверт.

Князь пробежал глазами по строчкам:

— Чем заинтересовало тебя письмо этого пройдохи Мирослава?

— Извините, князь, но письмо я прочитал и хотел спросить, дали ли вы ему деньги.

— Нет, не дал. Почему это тебя интересует?

— Князь, я никогда бы не осмелился спросить вас об этом, если бы положение, в котором мы находимся сейчас, было лучшим.

— Без сентиментальностей, — бросил Бранку сухо.

— Я был в Пршибраме и виделся с отцом пана Мирослава, — сказал управляющий, переходя на шепот. — Они не служат наци, но хотят прибрать к своим рукам самооборону. Старик преисполнен надежд, он часто говорит о национальной гвардии, обновляет связи с бывшими военными…

— Что это значит? — спросил князь.

— Я не политик, но фронт уже приближается, и нам не безразлично, каким будет парламент в Чехии, и будет ли он здесь вообще. Союзники России поймут нас лучше, чем она сама.

— Я устал, друг, — вяло сказал князь, — меня интересует лишь одно: при чем здесь письмо Мирослава Гледичека?

— Гледичеки не собираются в Швейцарию, — уже прямо ответил управляющий. — О, князь, Гледичеки в мундирах могут сделать много, тем более при поддержке союзников… Услугу князя Бранку они не забыли бы потом…

— Вон ты о чем, — понял наконец Иозеф Бранку… — Я даже не узнаю тебя — настоящий дипломат. Вот чек на сто тысяч крон, и оставь меня.

КРИЖЕК ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

В Пршибрам спешно прибыл специальный уполномоченный пражского гауляйтера.

— Что произошло, оберст? — гневно бросил он Кругеру, выйдя из машины. — Где эшелоны, которые так ожидает гауляйтер, где войска, посланные ставкой в Прагу, и, наконец, где пойманные красные десантники?! Ведь вы же обещали украсить ими деревья на Пршибрамском шоссе. Я даже читал ваше обещание о награде за голову бандита Олешинского. Но пока что до меня дошли слухи о его листовках… Что вы на это скажете?..

«Подлый Мюллер уже успел донести», — подумал Кругер. А вслух произнес: — У меня непредвиденные операции… Прошу вас в кабинет, я все объясню.

Уполномоченный уже поставил ногу на первую ступеньку, но тут же на миг остановился.

— Имейте в виду, господин оберст, гауляйтер послал меня к вам не за объяснениями — вы будете отвечать за положение в округе. Время военное, вы знаете… — И уже в кабинете закончил свою мысль металлическим голосом: — Трудно отличить обычную нерасторопность от измены. На нашем корабле появилось немало крыс. Фюрер приказал арестовать Геринга и Гиммлера. Они заискивали перед американцами. Некоторые генералы тоже. Точнее, бывшие генералы. Теперь они мертвецы. Надеюсь, вас еще не тянет к предкам, — посмотрел он наконец на полковника.

Лицо Кругера заливал пот, но он не чувствовал этого. Кое-как взял себя в руки и торопливо доложил о положении в Пршибрамском округе. Диверсии на железных дорогах, взрывы, пожары, потери — такова была суть его доклада.

Уполномоченный курил сигару, рассевшись в мягком кресле, и хриплый голос Кругера раздражал его.

— Довольно, — остановил он полковника. — Выпейте воды. Это успокаивает нервы. Взгляните-ка сюда. — Гость вытащил из портфеля вчетверо сложенную карту и расстелил на столе. — Вот железная дорога Прага — Бероун — Пльзень… К Пльзеню сейчас, как вам известно, движутся войска американцев. Нашему командованию нужно, чтобы этот путь был свободным.

Голос уполномоченного звучал теперь флегматично, и Кругер вспомнил, что такая манера говорить была у Бранку. «Расторопная фрау Хильда оказалась дальновидной, — с огорчением подумал полковник. — Она ринулась в объятия англосаксов до того, как партизаны перерезали этот путь. И князь тоже исчез. Не иначе, как подался в Швейцарию. Хилый умник… Наверное, щедро платит золотом за спасение своей души…» Тут Кругер перехватил нетерпеливый взгляд уполномоченного и быстро посмотрел на карту.

— Этот путь контролируют партизаны, — сказал Кругер.

— Благодарю за «свежие» новости. Я это знаю.

— Но я не понимаю, — прикидывался наивным Кругер, — почему штаб беспокоится о дороге к англосаксам. Разве мы с ними уже не воюем и разве фюрер не приказывал уничтожать предателей, которые ведут переговоры с врагом?

— Не стройте из себя дурака, оберст! — грубо оборвал его гость. — Вы хорошо понимаете, о чем идет речь. Изменники имели в виду совсем другое. И фюрер надеялся, что русские вот-вот перегрызутся со своими союзниками. — Уполномоченный склонился над картой: — Вон куда дошли большевики!.. Запад недоволен. Мы, немцы, еще ему понадобимся. Понимаете? Нам во что бы то ни стало надо очистить Пршибрамский округ от партизанской угрозы. Пока вы заверяли нас, что вмиг переловите десантников, мы сконцентрировали здесь немало войск. Но… ни один эшелон, даже с продовольствием, не пришел к месту назначения… Гауляйтер желает знать, не забыл ли господин Кругер о своем военном долге.

— Я не смог сообщить о событиях в округе, так как связь с Прагой прервана, — пробормотал полковник.

— Эта дорога, — уполномоченный еще раз провел карандашом по карте, — должна быть безопасной. В ваших руках достаточно сил, кроме того, в округе действуют власовцы. Что передать гауляйтеру? — он порывисто встал.

— Приму самые решительные меры, — вытянулся в струнку Кругер.

— Теперь вот что: штаб детально разработал план очищения Пршибрамского округа от партизан. Кроме того, вам нужен уточненный вариант плана генерала Власова об уничтожении партизан на территории Чехословакии. Немедленно пошлите доверенного за документами. Только не из вермахта. Пошлите майора Шульца. Его рекомендовал Мюллер. Надежный офицер.

«Ага, — заметил про себя Кругер, — ты уже побывал у Мюллера».

— Пусть он поедет не на машине, а пассажирским поездом. В гражданском. Так безопаснее. Пассажирских поездов партизаны не трогают. С Шульцем пошлите еще кого-нибудь. Негласного охранника. Желательно, чеха. Подберите наиболее надежного из местной полиции. Такого, чтобы, как черт ладана, боялся красных. Не головореза, а интеллигента, потому что головореза заметно за версту.

— У меня есть такой, поручик Вацлав Крижек. Разрешите послать за ним? — Кругер позвал дежурного.

Крижек пришел через пять минут. Подтянутый, сухощавый, он вытянулся перед высоким начальством и четко доложил о своем прибытии.

— Пан поручик, — торжественно начал Кругер, — вам доверено важное поручение. — На этих словах Кругер сделал ударение. — Вместе с майором Шульцем вы поедете в Прагу. Будете его охранником. Он будет в гражданском, но вы постарайтесь сделать так, чтобы в купе не было посторонних…

Уполномоченный смерил взглядом Крижека.

— А почему вы до сих пор не удрали? — вдруг спросил он у поручика.

— Мне удирать некуда. Разве на тот свет. Вот сегодня снова получил записку с угрозой.

— И вы не боитесь оставаться с нами до конца войны, которую мы почти проиграли? — наступал уполномоченный, испытывая Крижека.

— Во-первых, почти проиграть — не означает проиграть окончательно: у фюрера есть еще секретное оружие. Во-вторых, лучше погибнуть в бою, чем быть повешенным красными.

— Вы мне нравитесь, — уполномоченный подошел к Крижеку и панибратски положил ему на плечо руку. — Можете идти.

В это время в кабинет вошел Шульц. С ним был разговор обстоятельнее.

— Что доложить гауляйтеру? — резко спросил на прощание уполномоченный Кругера.

— Приму самые решительные меры, — в который раз за эту встречу повторил Кругер.

* * *

Вокзал был заполнен военными. Издали казалось, что перрон облепила зеленовато-серая мошкара. Лишь кое-где виднелись люди в гражданском.

Квета энергично пробивалась сквозь толпу. Она спешила, хотя до отправления поезда оставалось немало времени. Ее яркий дорожный плащ и голубая косынка сразу обращали на себя внимание. Девушка ловила на себе взгляды военных, но шла, не обращая ни на кого внимания, — неприступная, недостижимая, словно героиня киноэкрана, которую зритель не может ни приблизить, ни отдалить.

Толстяк проводник придирчиво проверил билет.

Сегодня ей нужно сыграть нелегкую роль, и поэтому, найдя свое место в пустом купе, девушка сразу же села, довольная тем, что хоть несколько минут может отдохнуть. Закрыв глаза, Квета прислушивалась к быстрым шагам в коридоре, к голосам, суете пассажиров. Вот подошли к ее купе, дернули ручку.

— Разрешите, пани? — любезно обратился приятный голос, и Квета увидела перед собой Крижека. Из-за широкой спины Вацлава с заинтересованной улыбкой смотрел на девушку высокий блондин средних лет в хорошо сшитом сером костюме.

— Добрый день, пани! — поздоровался он, произнося чешские слова с немецким акцентом. — Можно войти?

— Прошу, — ответила Квета, гостеприимно улыбнувшись.

В этот миг поезд тронулся и девушку качнуло. Человек в сером мягко удержал ее. Квета грациозно села на свое место и, поблагодарив за внимание, кокетливо оглядела соседа.

Крижек укладывал вещи и делал вид, что ничего не замечает. Улучив момент, он шепнул Шульцу:

— Люблю спокойные поездки…

— Да, райская птичка не мешает, — довольно ответил Шульц.

Квета подвинулась к самому окну, давая понять спутникам, что рядом с ней можно сесть.

Шульц мигом воспользовался немым приглашением и плюхнулся на мягкое сиденье. Но тут же подскочил и, поклонившись, отрекомендовался:

— Эрнст.

— Итка, — жеманно назвала себя Квета и вопросительно взглянула на Крижека. Но тот важно разворачивал газету, не обращая внимания на попутчиков. Всем своим видом он подчеркивал, что не признает случайных знакомств.

Майор Эрнст Шульц был доволен, что ему пришлось ехать в обществе этой очаровательной чешки. Такие кокетки ему по вкусу. Майор оживился, когда узнал, что девушка едет в село Малую Буковую к своему дяде, старосте села, о котором в комендатуре было известно как о человеке, преданном райху.

Поезд набирал скорость. Позади остались пригороды Праги, замелькали веселые уютные коттеджи с зелеными двориками и садиками, которые вот-вот должны были зацвести.

Квета, чтобы не казаться слишком разговорчивой, посмотрела в окно, потом раскрыла фотоаппарат и внимательно осмотрела его.

— Что пани собирается делать? — спросил Шульц, отметив про себя, что вопрос не совсем уместен.

— Я бы сфотографировала что-нибудь, — улыбнулась Квета. — Но это мой первый аппарат, и я не умею им как следует пользоваться. А вы не знаете, какая тут нужна выдержка и диафрагма?

К счастью, майор не был профаном в фотографии. Он подвинулся к девушке и начал с жаром учить ее тонкостям фотодела. Девушка чарующе улыбалась, щелкала затвором, совсем не реагируя на то, что Шульц все ближе и ближе подвигался к ней.

«Сто тысяч чертей в горло этому Крижеку!» — сердился майор. Когда Квета вышла из купе, он предложил поручику прогуляться. Но Крижек отказался:

— Полковник велел охранять вас. Не имею права.

— Вы боитесь оставить меня с этой птичкой?

— Не имею права, — твердил свое Крижек.

И Шульц покорился судьбе, надеясь склонить девушку на свидание в Пршибраме. Сначала она ничего не обещала. Потом на настойчивые просьбы ответила:

— Хорошо, подумаю. Все будет зависеть от вас. — И кокетливо погрозила пальчиком.

Крижек в этот миг достал портсигар и предложил спутникам сигареты.

— О, идея! — обрадовалась Квета. — Я буду иметь возможность немного привести себя в порядок перед Пршибрамом. Надеюсь, господа, вы не будете курить в купе. — И девушка мигом достала из сумочки предметы женской косметики.

— Обещайте, что мы с вами увидимся, — не отставал Шульц, — и я готов не только курить в коридоре, но и прыгнуть с поезда.

— Какой вы нетерпеливый, — хихикнула Квета. — Ну, хорошо. Сегодня понедельник? В субботу вечером возле ратуши. Ровно в семь, до комендантского часа, если, конечно, жена вас отпустит.

Жена Шульца с детьми жила в Цвикау, но он, глазом не моргнув, стал уверять девушку:

— Пани Итка может не сомневаться, я одинок, как вот это дерево, — майор ткнул пальцем в окно и пошел за Крижеком, который уже нетерпеливо ждал его у двери.

Когда через несколько минут они возвратились, Квета уже надела элегантную шерстяную кофточку ярко-голубого цвета, которая была ей к лицу и еще больше подчеркивала золотистые волосы и карие глаза.

Шульц удовлетворенно хрустнул пальцами.

Взгляда, которым Квета обменялась с Крижеком, он, конечно, не заметил…

ШУЛЬЦ ВСТРЕЧАЕТСЯ С КВЕТОЙ

— Ну и Квета, вот молодец! — Олешинский трижды поцеловал девушку. — Буду хлопотать, чтобы тебя наградили. Ты заслужила это. А пока что приказом по партизанскому соединению «Смерть фашизму!» объявляю тебе благодарность. Тебе и Крижеку. Знаешь, что на твоей пленке, которую Индра проявил? План окружения и разгрома нашего соединения. Остроумный план, ничего не скажешь. Их разведка поработала хорошо. Все они предусмотрели, кроме Кветы и Крижека. — Олешинский произнес это на чешском языке, с большим трудом подбирая нужные слова.

Квета удивленно и радостно смотрит на капитана. Она готова подсказать Олешинскому нужное слово на родном языке, даже совсем по-школьному шевелит губами. Девушка так восхищена успехами командира (он теперь довольно сносно говорит по-чешски), что на содержание сказанного — похвалу ей и благодарность — сразу даже не обратила внимания.

В штабе партизаны обстоятельно изучили добытые документы и выработали свой контрплан. Он несложен: пусть немцы наступают в избранном направлении, но на дорогах вместо партизан они встретят заминированные поля, а в селах по врагам ударят объединенные отряды.

И вот через несколько дней из Пршибрама, Инце, Гостомице на прочесывание лесов вышли регулярные части и отряды власовцев, которых поддерживали две роты СС. Они плотным кольцом окружили лес и осторожно стали продвигаться вперед. Но все было спокойно, и фашисты пошли смелее.

В одной из эсэсовских рот, оглядываясь по сторонам, шагает майор Эрнст Шульц.

Он разгневан на всех. Еще бы! Именно сегодня у него свидание с хорошенькой Иткой, а тут на́ тебе: начальнику пришло в голову послать майора Шульца в облаву. Хорошо, если до вечера все закончится и он еще успеет к ратуше… А если нет? Что, если его убьют?.. От этой мысли майору становится не по себе. Он снова затравленно оглядывается и на всякий случай ощупывает карманы: пусть думают, будто он что-то потерял. Так Шульц понемногу отстает, уступая свое место другим офицерам. Немцы углубляются в лес все дальше и дальше. Вокруг на удивление тихо. Но вот лес ожил. Раздались взрывы мин, взлетели в воздух комья земли, обломки деревьев. Передние ряды залегли, а те, которые разбежались, наскочили на новые мины. Будто какой-то чародей рассеял смерть между деревьями, и теперь она взрывами уничтожает все живое, и нет пощады никому.

Эсэсовцы повернули назад, чтобы обойти опасное место, но здесь огнем из автоматов и винтовок их встретили партизаны. Вояки Кругера попали в самое пекло партизанского огня и, сбитые с толку, пытаются отстреливаться, палят куда попало. Шульц стрелял из пистолета.

Олешинский с небольшой группой товарищей залег за густыми кустами и поливает фашистов автоматным огнем. Возле него с ручным пулеметом примостился Мордвинов. Сергей орудует с таким азартом, что вспотевший чуб выбился из-под фуражки и прилип ко лбу.

Внезапно из леса вышла еще одна группа эсэсовцев. Наверное, Кругер бросил на выручку свой комендантский взвод, который до сих пор охранял штабную машину.

Олешинский понял, что допустил ошибку, не оставив при себе резерва. По существу, он остался тут с небольшой группой бойцов. А другие отряды, увлекшись преследованием, ушли далеко вперед. Силы были неравными. «Замешкались», — пронеслось в голове капитана. Он приказал товарищам отходить в лощину, а сам решил прикрывать их.

— Что он делает! — крикнул Баранов и, чтобы немцы не отрезали капитана от своих, приказал Сергею поддать огня. Но Мордвинов выпустил последние пули и, ругаясь, схватился за пистолет.

— Давай! — крикнул Баранов Манченко, и их автоматы дружно заработали.

Некоторое время партизанам казалось, что с капитаном происходит что-то непонятное. Два дебелых эсэсовца быстро ползли к деревьям, за которыми залег капитан. А он лишь бросает на них ненавистные взгляды. И только когда они приблизились, огрызнулся автомат капитана, и один из эсэсовцев застыл навеки.

Манченко и Баранов теперь видели, что капитан почти отрезан от своих; второй эсэсовец ужом полз вперед. Вдогонку ему стрелой мчалась овчарка. Вот эсэсовец уже перескочил ров, тут под мостком можно легко перебежать к тому месту, где залег партизан.

Олешинский крепко зажал в руке гранату. Но из-под мостка стремглав вылетела разозленная овчарка. Она вмиг очутилась на спине капитана, готовая изорвать в клочья и кожанку, и его самого. Напрягая все силы, капитан приник лицом к земле и, опираясь на локти, стал отползать. Овчарка вгрызлась в левое плечо. Олешинский вскочил и всем телом навалился на пружинистую, мясистую шею овчарки. Пес рычал, сопротивлялся, упирался и, наконец освободившись, с еще большим ожесточением бросился на свою жертву. Окровавленной рукой капитан схватил тугой поводок овчарки и, закрутив его вокруг дерева, вылез из кожанки и бросил в эсэсовцев гранату.

Бой утих только к вечеру. Недобитые власовцы и эсэсовцы спешили в Пршибрам, обходя села. Полковник Кругер, который лично руководил операцией, примчался в город на броневике.

Было убито и ранено около 400 немцев, многие взяты в плен.

В соединении погибло 60 бойцов. Всю ночь партизаны хоронили своих боевых друзей.

Володарев вел учет добытых трофеев, среди которых была и немецкая овчарка. У одного убитого офицера нашли на нее документы: диплом об окончании высшей школы собаководства в Берлине (так и значилось: «Гохе Берлинер Хундшуле») и список ста двадцати команд, усвоенных овчаркой. Пса звали Аргус, принадлежал он самому полковнику Кругеру. Чехи рассказывали, что Кругер очень дорожил своим воспитанником и совершенно серьезно считал его умнее людей неарийского происхождения.

По приказу капитана Аргусу сделали намордник. Он скулил, выл, ничего не ел. Капитан запретил дразнить и раздражать овчарку, и Виктор не стерпел:

— Она вам, товарищ командир, чуть горло не перегрызла, а вы цацкаетесь с ней. Дайте я ее прошью из автомата, и баста.

Олешинский сурово посмотрел на Виктора:

— А что, если я прикажу тебе ухаживать за псом?

Виктор насупил брови:

— Так, может, для него и университет нужен, чтобы нашему языку научился?

— Может, и нужен… — командир ласково потрепал чуприну хлопца. — Твоя суровость излишня, друг. Пес тоже пленный. Ну-ну, мир, — капитан пожал Виктору руку. — Пойду на перевязку, а потом посмотрю на пленных. Ты же тем временем найди Квету, она будет переводчицей.

Виктор опрометью бросился к палатке, где собирался женский состав отряда.

* * *

Квета приближалась к Олешинскому неуверенным шагом. Она увидела бинты на руках капитана и словно онемела. Вместо приветствия нежно оглядывала его издали темными, как терн, глазами. Только теперь она заметила, что рукав, вправленный в карман бушлата, пуст.

— Женя, что это? — даже вскрикнула она с болью, не пряча нежного и взволнованного взгляда.

Какой-то миг она стояла поодаль, не решаясь подойти к капитану. Весенний ветер развевал серебристые пряди волос, прикрывавшие его широкий лоб. Олешинский сам подошел к ней и подал руку.

— У нас нелегкая работа, Квета, — сказал он, словно оправдываясь.

— Я знаю, — понимающе кивнула девушка. — Вас ожидают в другом лагере…

— Так что, переводчица, пойдемте к пленным, — сказал капитан после паузы, давая понять, что переходит к будничным делам.

— Я готова, — в тон ему ответила Квета.

Первым подвели майора Шульца. Грязный, в изорванной одежде, он лязгал зубами от нервного напряжения. Ноги у него тоже дрожали, и, жалкий, Шульц упал перед Олешинским на колени. Вдруг он узнал Квету.

— Вы… вы?..

— О да, — оживленно ответила Квета. — Вы же просили свидания. Сегодня суббота, а на моих часах ровно семь.

Шульц прищурил глаза: в этот миг перед ним, наверное, пронеслись недавние события — купе, фотоаппарат, переодевание, оставленный портфель и этот капкан в лесу. Глаза его помутнели, нервно забегали. И вдруг он истерически захохотал.

— Ха-ха-ха! — раздалось на весь лес.

Шульц уже не мог сдерживаться…

— Уберите его прочь, — приказал капитан, — в Германии стало одним психом больше.

ПРШИБРАМ

Было прохладное весеннее утро. В лагере подрывники готовились к ночной диверсии, и местную разведку встречал Виктор.

— Кругер готовит второе наступление на партизан, — оповестил Индра. — На этот раз облава намечается в направлении другого лагеря, где собраны пленные.

Это были последние сведения из кабинета Кругера, которые передавал Крижек.

Соединение немедленно начало отходить в глубь леса. Самое тяжелое положение было с госпиталем. Погода стояла пасмурная, дождливая. В палатках разместили раненых, а бойцы даже не успели выкопать себе землянки. Они заняли оборону около высотки. Подрывники пошли на диверсию к железнодорожному мосту под Вишневой.

Олешинский решил заманить карателей в глубь леса и там дать бой. Последними вышли из лагеря связные. Не успели они дойти до штабного отряда, как услышали собачий лай.

Несколько власовцев и эсэсовцев торопились за овчаркой к покинутому лагерю. Впереди бежал долговязый обер-лейтенант. Он ругался и размахивал автоматом, подгоняя солдат, которые не успевали за своим командиром.

Вот овчарка выскочила на то место, где еще утром были партизаны, и, неистово лая, стала разгребать недавно копанную землю. Ей помогали солдаты. Добычей оказался старый брезент, пустые диски из автоматов и ненужные вещи. Солдаты сначала с ругательствами потоптали все ногами, а потом сложили в кучу и подожгли.

Как только над лесом поднялся столб черного дыма, заговорили партизанские пулеметы. Бой продолжался несколько часов.

Власовцы не торопились удирать, надеясь на подкрепление. Этого подкрепления ожидали и хлопцы Эмиля в Малой Буковой. Они заминировали дороги к лесу и заняли боевые позиции. Малая Буковая впервые вступила с врагом в открытый бой.

И вторая облава полковника Кругера потерпела поражение.

Под Малой Буковой дорога раздваивается: одна ведет направо, другая — налево. После разгрома гитлеровцев и власовцев, которые принимали участие во второй облаве, штаб соединения «Смерть фашизму!» перебазировался в Малую Буковую. На развилке дорог Олешинского встретил Вацлав Крижек. Он был в гражданском, но, как всегда, стройный и подтянутый.

— Товарищ капитан, — сказал он, поздоровавшись, — прибыл в ваше распоряжение. Едва удрал. Кругер дал приказ арестовать меня.

— Очень рад, товарищ Крижек, что вы прибыли. Ваша «работа на немцев» очень нам помогла, — Олешинский тепло улыбнулся. — Долго будут гадать, кто им бил горшки. У вас радостное настроение, наверное, подготовили все для работы штаба в Буковой?

— Это еще до меня сделали Эмиль с Ружечкой и Тышляром. А в доме пани Матисовой вас ожидает сюрприз.

Причиной радостного настроения всех был Олег, приехавший из Праги. Партизаны обнимали его, оглядывали со всех сторон, весело шутили по поводу его наутюженного костюма и галстука.

— Был партизаном, а стал франтом. Ну и принарядился, настоящий лорд.

— Конспирация… — отшучивался Олег, а в это время с противоположной стороны комнаты на него смотрели серые, счастливые глаза Либуши.

Друзья сели за стол. Олег оживленно рассказывал о том, как ему удалось связаться с пражским подпольем, и о плане подготовки восстания в Праге.

— Какой помощи просят товарищи? — спросил капитан.

— Оружия.

— Будет оружие, друг, будет. Наш штаб отныне тут, в Малой Буковой… Временно, — подчеркнул Олешинский. — Потом будем в Пршибраме.

Вошла захлопотавшаяся Ружена, стала расставлять тарелки, щеки ее краснели от радостного волнения.

— О, сыны мои, дети наши, как приятно видеть вас снова за столом. — Она уже обращалась к партизанам по имени: — Михаил, ты бы побрился.

— У меня, мамо, кроме ножа, ничего нет, — ответил Манченко, и все засмеялись.

— Гонза, ты же был мо́лодцем на весь Пршибрам, а теперь ходишь с бородой.

Поднялся Матисов:

— Не нужно, Ружена, корить бородатых, дай время, пекарь Матисов станет и парикмахером, а наши сыновья сразу помолодеют.

Снова стало тихо, партизаны слушают Олега.

— А как там гауляйтер поживает? — басом поинтересовался Карел Падучек. — Еще не смазывает пятки?

— Вчера гауляйтер выступал по радио. — Олег вышел на середину комнаты и артистически выбросил вперед руку: — «Немецкое командование имеет огромные силы. Они способны уничтожить врагов — большевиков!»

Все засмеялись. Даже у всегда сдержанного Крижека от смеха запотели стекла очков.

Капитан не спеша расстелил на столе карту. Командиры склонились над ней. Это совещание было штабу крайне необходимо. В соединение ежедневно прибывали люди, их становилось все больше и больше. Новые отряды рвались в бой, а оружия не хватало. В боях были захвачены немалые трофеи, но теперь две сотни автоматов и десяток станковых пулеметов проблемы решить не могли. Нужно было идти на большие операции, активно наступать и добывать оружие.

— Пршибрам, Пршибрам, — прошептало несколько голосов сразу.

Капитан поддержал друзей. Да, настало время выкуривать немцев из Пршибрама, очищать Пршибрамский округ от врага.

Гитлеровцы оказывали бешеное сопротивление, торопясь как можно больше навредить, суетясь, как загнанные звери. Если бы удалось захватить Пршибрам, парализовать врага в районах Инце, Гостомице, Мнишека, Добржиша, то фашисты оказались бы в крепко завязанном «мешке». Это понимали все партизаны. Но прежде всего необходимо было решить несколько задач: как взять город, как отрезать врага от Праги и лишить его возможности перебрасывать туда подкрепления, наконец, как овладеть оружием. Причем ни на минуту нельзя было упускать из виду, что у немцев и власовцев имелись еще большие силы.

— Да, следует хорошо продумать тактику, — осторожно заметил Володарев и раскрыл свою папку.

Он рассказал об обстановке в Пршибраме, согласно последним данным разведки и связных. На карте появились оперативные пометки. Штаб продолжал свою работу.

Около полудня пришел Индра. Вид у него был довольно забавный: автомат через плечо, гранаты вокруг пояса, весь в мазуте, от одежды несет бензином.

— Товарищ капитан, — вытянулся он в струнку перед Олешинским, — примите трофейный «мерседес». Мы с хлопцами его отремонтировали и отдаем в распоряжение штаба.

— Ремонт надежный? — спросил, едва заметно улыбаясь, Олешинский. — «Мерседес» не рассыплется?

— Ну что вы, товарищ капитан! Пусть Виктор скажет, мы с ним уже ездили…

— Но у нас, кажется, нет шофера, — заметил капитан разочарованно.

— Как это нет? — вскочил Гонза. — Петр Гошек — первоклассный водитель!

— Насколько нам известно, — откликнулся Володарев, — Петр — шахтер.

— Он мастер на все руки! — пробасил Карел Падучек и так хлопнул Петра по плечу, что тот даже согнулся над столом.

Гошек, не полагаясь на гарантии Индры, все же вышел осмотреть трофейный автомобиль. Возвратился он к друзьям с новостью. Пришли связные от Вацлава Рубешки и рассказали, что возле Вишневой сельская оборона задержала какой-то неизвестный чешский отряд. Узнав об этом, навстречу ему вышли ребята Эмиля. Скоро все должны были вернуться. И действительно, через некоторое время во дворе Матисовых появились командиры неизвестного отряда.

— Пусть заходят, — Олешинский одернул на себе гимнастерку и поднялся из-за стола.

Дверь открылась, и вошли несколько человек. Впереди вышагивал сухощавый, затянутый в английский френч незнакомец с большим перстнем на правой руке, в щегольски надетой полувоенной фуражке и до зеркального блеска начищенных сапогах на толстой подошве. Незнакомец явно хотел казаться выше, чем он был.

— Мирослав Гледичек, — высокомерно отрекомендовался он, — командир партизанского отряда. А это мои советники, представители англо-американского командования.

Фамилий их он почему-то не назвал.

Олешинский поздоровался и представил присутствующих. Затем повернулся к Гледичеку.

— Простите, а как фамилии ваших спутников?

— О, вы говорите на чешском языке? — делая вид, что не расслышал вопроса, расплылся в улыбке Гледичек. — Это очень приятно… — И он что-то быстро пробормотал своим коллегам по-английски.

— Я все же хотел бы знать, с кем имею честь? — стоял на своем капитан.

— Это мои советники, пан капитан, а их имен я не называю из соображений конспиративных… — Гледичек слащаво улыбнулся.

— Ну что ж, — пожал плечами Олешинский. — Чем могу служить, пан Гледичек?

— Нам бы хотелось, чтобы вы, наши союзники, поделились с нашим отрядом трофейным оружием. Весь округ знает о ваших успешных боях с врагами, все восхищены храбростью вашего соединения. Мы…

— Благодарю за комплимент, — нетерпеливо оборвал словоохотливого гостя капитан. — А разве вот эти советники не обеспечивают вас оружием? Ведь мы тоже кое о чем знаем.

— Безусловно, господин капитан, — заспешил снопа Гледичек, — но все-таки его нам не хватает, особенно теперь, когда все чехи поднялись.

— Гм… гм… — Олешинский почесал затылок. — Если так, то давайте, пан Мирослав, решим дело, как говорят дипломаты, на взаимовыгодных условиях. Мы вооружим ваших людей при условии, что они примут участие в одной операции…

— В какой? — нетерпеливо спросил гость.

— В одной, пан Мирослав, в одной… Для конспирации…

— Вы не доверяете нам? — с жаром выкрикнул Гледичек.

— Извините, но если командир появился в штабе с неизвестными военными и не хочет назвать даже их фамилий, то сам бог велит молчать о плане операции.

— Мне нужно посоветоваться, — занервничал Мирослав. И, не обращая внимания на присутствующих, заговорил со спутниками по-английски.

Крижек нетерпеливо поднялся, собираясь сказать что-то, но Олешинский жестом остановил его. Наконец гости наговорились.

— К сожалению, мы ничем вам помочь не сумеем. Мы не можем действовать без указания из Лондона. Нам приказано ждать удобного момента…

— Что-то вы долго ждете удобного момента, — вмешался Манченко. — Советская Армия уже бьется на улицах Берлина, война заканчивается, а они все ждут.

— У нас инструкция, — Мирослав развел руками.

Олешинский сурово оглядел гостей.

— Оружие мы даем только тем, кто идет в бой с фашистами, а вам оно пока не нужно.

Гледичек присмирел:

— Тогда прикажите, чтобы партизаны пропустили наш отряд.

— Не могу! — отрубил Олешинский. — Мы не хотим, чтобы в нашем тылу слонялись военные группы, которые еще вчера стреляли нам в спину.

— Так с союзниками не обращаются! — вскипел Гледичек.

Олешинский подошел к нему:

— Союзники должны воевать против общего врага, а вы выжидаете удобного момента.

Гледичек заморгал глазами, а его советники, которые, видимо, хорошо понимали чешский язык, растерянно переглядывались и бросали просительные взгляды на командира партизанского соединения. Они поняли, что подделка под англичан не удалась.

— Нет, ни одного не пропустим, — стоял на своем капитан, — я прикажу задержать вас как пленных.

— Это безобразие! Вы не имеете права! — возмущался Мирослав.

— Чешский народ разберется в ваших делах и без нас, — сурово закончил капитан.

— Вояки! — сплюнул Крижек, когда пеструю компанию вывели.

— Ты видел такое? — басил Падучек. — Господа гледички взяли на себя высокую миссию освобождения чехов.

— А тактика курам на смех! — подхватил Олег. — Мы, дескать, будем ожидать, а вы, дураки, еще и оружие дайте.

— Капитан, зачем с ними нянчиться? — произнес Гонза. — Нам сейчас не до пленных.

Олешинский развел руками: решайте сами, друзья, это ужо сугубо чешские дела.

Он снова склонился над картой.

А задуматься действительно было над чем. Кроме войск, расположенных в окрестных селах и местечках, и школы СС в Инце, солдаты которой могли прийти гитлеровцам на помощь в любое время, в Пршибраме стоял довольно многочисленный гарнизон. Поэтому партизанская тактика внезапного нападения исключалась. Диверсии, бои в селах и на дорогах округа держали фашистов наготове. Они усилили охрану складов, станций, выставили дополнительные огневые точки, вели постоянную разведку вокруг города. Враг, или чувствуя, или же разгадав намерение партизан, подтягивал к городу свежие резервы.

Штаб решил действовать на психику фашистов: ведь у гитлеровцев были уже совсем не те нервы, что в первый год войны. Правда, в столкновениях они, как и раньше, лезли под огонь автоматов, а на допросах часто изображали из себя непобедимых.

Итак, вечером 2 мая, когда партизанские отряды подтянулись к городу, начальнику гарнизона в Пршибраме полковнику Кругеру был вручен от имени командования партизанского соединения «Смерть фашизму!» ультиматум, в котором в категорической форме требовалось немедленно и безоговорочно капитулировать, поскольку положение гитлеровской армии безнадежно и оказывать сопротивление бессмысленно.

Кругер молча прочитал ультиматум, зло улыбнулся и нажал кнопку. Вошли двое солдат.

— Возьмите вот этих! — приказал полковник. — Под строгую охрану!

— Вы не имеете права! — запротестовали партизаны. — Мы парламентеры…

— Что?! — выругался Кругер. — Я вам покажу «парламентеров»! Заберите их!

Прошло установленное время, а гарнизон молчал. Парламентеры не возвращались. Капитан приказал обстрелять казармы из минометов.

Это, очевидно, подействовало, потому что вскоре посланцев освободили, и они возвратились с ответом. Начальник гарнизона отказался капитулировать, ссылаясь на то, что нужно время, чтобы согласовать этот вопрос с командованием. Видно, он оттягивал ответ, надеясь на помощь. Штаб направил второй ультиматум, в котором предупреждал, что в случае экзекуций над населением гарнизон будет уничтожен. Кругер отказался капитулировать.

В середине ночи начался решительный штурм. Группа партизан во главе с Барановым ворвалась на территорию казарм и забросала их гранатами. Смельчакам удалось отбить два миномета и огнем отрезать фашистов от артиллерии и складов с боеприпасами. На поддержку группе Баранова подоспело еще два отряда. Высоченный Сашко Гоцеридзе установил пулемет на крыше казармы и поливал огнем кругеровские засады. Капитан видел, как из-за длинных, вероятно складских, помещений выползли два танка. Бой становился слишком неравным, и Олешинский, оставив автоматчиков на Сергея Мордвинова, крикнул:

— Подрывники, за мной!

Во рвах, недалеко от казарм, залегли. Танки начали стрелять, и снаряды засвистели над казармами, но, видно, никак не могли попасть в крышу, где сидел Сашко с пулеметом. Вот уже совсем близко слышен металлический скрежет гусениц. Олешинский сжался, выбирая удобный момент, а в это время навстречу другому танку уже полз Владимир Груша. Взрыв всколыхнул землю, и танк вспыхнул. Капитан поднял голову: горел танк, шедший на Владимира. Олешинский быстро достал гранаты и, послав их во второй танк, припал к траншее. Когда пламя охватило металлическую громаду, капитан оставил подрывников и присоединился к группе автоматчиков, которые тоже прорвались во двор казармы. В это время крыша, с которой палил пулемет Гоцеридзе, продырявленная танковыми снарядами, упала. Так смертью героя погиб храбрый Шота, или, как его звали, Сашко Гоцеридзе.

Немцам с большими потерями удалось прорвать партизанское кольцо и отбить атаку.

Партизаны понесли тяжелые потери. Отряды быстро отошли от города, и гитлеровцы не преследовали их. Кругер решил дать своему гарнизону отдых.

Окутанный ночной темнотой Пршибрам притих, и только звезды на ночном небе беспокойно мерцали, будто неслышно всхлипывали над теми, чье сердце перестало биться в эту ночь.

Но вот на горизонте заалел рассвет, темень начала таять, большой диск солнца с отблеском красной меди властно выкатывался из своего ночного укрытия и поднимался над лесом. Солнце то исчезало за высоткой, посылая на землю скупые утренние лучи, то, опираясь на самые верхушки далеких деревьев, осторожно карабкалось вверх.

Олешинский из своего укрытия следил за дорогой и подступами к городу. Вот к капитану подползли разведчики. Он начал быстро советоваться с товарищами. Решили, что надо идти в атаку немедленно. Отряды наготове.

В небо взлетела ракета — сигнал новой атаки. Могучее «ура» разорвало утреннюю тишину.

Штурмовые группы Манченко, Крижека, Баранова, Падучека, Зденека и Мордвинова прорвались к центру города. За ними спешили другие отряды.

Гитлеровцы не ожидали такого стремительного и неотразимого удара и во второй половине дня капитулировали. Когда партизаны забежали в комендатуру, они застали там нескольких гитлеровских офицеров, которые испуганно толпились в кабинете полковника. На полу лежал окровавленный Кругер. Он застрелился.

Над пршибрамской городской ратушей заалели, затрепыхали на потру два флага — национальный чешский и советский.

В этот день партизаны хоронили тех, кто отдал свою жизнь в боях с гитлеровскими захватчиками. На городскую площадь медленно въехали машины. Они остановились возле ратуши. После короткого митинга партизаны в печальном молчании понесли к братским могилам тела боевых друзей. Среди них Владимира Грушу и Шота Гоцеридзе. Майский ветерок печально ворошит черный шелк волос Сашко. Владимира Грушу узнать трудно. В поединке с «тигром» он израсходовал все гранаты и, уже когда полз к укрытию, погиб от разрывной пули.

На волнующую радость победы печалью упали слезы матерей, вдов и друзей.

КОНЕЦ ВОЛЧЬЕЙ СТАИ

Неспокойными стали весенние ночи и в Добржише. В темных окнах опустевшего княжеского дворца все чаще отражались зарева пожарищ. В истопленной комнате сидят, накинув на плечи шинели, трое вооруженных власовцев. Они не ложатся спать и не зажигают света. Курят дешевые немецкие сигареты и прислушиваются, не идет ли часовой. Власовские генералы — начальник штаба Трухин, заместитель начальника штаба Боярский и Шаповалов — ожидают возвращения связного из Праги.

Настало время отправляться к батьке Власову. Но, раньше чем покинуть кругеровскую обитель, нужно узнать точно, примут ли американцы власовское войско и где именно, в каком точно месте произойдет акт капитуляции. Дорога каждая минута. Утром, того и гляди, опять прибудут пршибрамские эсэсовские оберы с приказом гауляйтера дать столько-то техники и солдат для очередной операции против партизан.

— Против партизан в Чехии… Ха-ха-ха! — смеялся Шаповалов.

— И какие из чехов вояки? Тьфу! — нервно плевал начальник штаба Трухин.

— Пуганая ворона куста боится, — философски шлепал толстыми губами заместитель начальника штаба Боярский, имея в виду Кругера. И все же власовцы без возражений выполняли все, что требовал комендант округа.

В руке Шаповалова замигал карманный фонарик. Слабые лучи выхватили из тьмы сухощавое лицо, похожее на череп с дырками вместо глаз. Это отсвечивало пенсне Шаповалова.

Малая стрелка наручных часов показывала пятый час.

— Сука, — прошипел Шаповалов и погасил фонарик.

Трухин нетерпеливо поднялся и стал ходить по комнате. Еще несколько минут ожидания, и он посыплет на голову Шаповалова такую ругань, которой еще не слыхивали стены этого дворца. Он, Трухин, хотел послать в Прагу Арцибашева. Этот кошкой прополз бы через округ и возвратился своевременно. Кто смел убеждать его, Трухина, что Коптикова — жена Шаповалова — имеет нюх дипломата, кто смел доказывать, что с липовыми документами Красного Креста она достанет сведения и ее нигде не задержат? И, наконец, где гарантия, что эта бывалая женщина не бросится в объятия какого-нибудь спасителя из американской разведки?

Тихо. Часового не слышно. Трухин нервно бросается к столу.

— Довольно! — хрястнул он кулаком по массивному столу и гневно бросился к Шаповалову. — Я расстреляю тебя, собака, — заскрежетал он зубами, — я посажу тебя на кол, четвертую, если твоя шлюха не явится через полчаса.

Боярский, тяжело дыша, разводил впотьмах мясистыми руками, порываясь погасить ссору, но уговорить или остановить Трухина было невозможно. Он дрожал и в самом деле мог бы застрелить Шаповалова, как расстреливал пленных, но в душе знал, что не сделает этого, потому что все они сидели в этом округе, как на раскаленном железе.

В пылу ссоры не заметили, как вошел часовой, а за ним и та, которую так ждали. Власовцы вмиг умолкли, сели, оставив место для женщины. Она не спешила к столу: неторопливо расстегнула черный плащ, сняла платок и, накинув его на плечи, начала поправлять волосы.

Боярский нетерпеливо щелкнул зажигалкой, посветил.

— Ну, что же ты там возишься? — пробормотал он в темноту.

— Жду, пока вы перегрызете друг другу горло, — ответила Коптикова. — Дай сигарету, — обратилась она к Боярскому.

То, что Коптикова просила сигарету не у Трухина и не у мужа, еще раз свидетельствовало о том, что она слышала ссору в комнате.

— Прага клокочет, как вулкан, фронт приближается, в округе горит под ногами земля, а в штабе — грызня вместо того, чтобы подумать, как пробиться на запад. Вот! — она бросила на стол пакет. — Тут координаты нашего марша.

Трухин сгреб пакет в свои лапы. Распечатал.

Это была шифрограмма от Власова и копия текста акта о капитуляции, заключенного Власовым с американцами. Он приказывал своим, чтобы штаб вместе с войском прибыл в район Пльзеня не позже 6 мая, а 4 мая в Пршибраме генералов будет ожидать специальная группа американских офицеров. Под Пльзенем штаб встретит американский полковник Грейс, который сообщит дальнейшие координаты и указания союзников в отношении порядка расформирования войск и передачи оружия.

— Что еще? — грубо спросил Трухин Коптикову, перебрав бумаги.

— Сначала хочу знать, что за это… — грубым гортанным голосом стала торговаться Коптикова.

Трухин открыл портфель, и несколько шуршащих бумажек скользнуло в руки связной. Она быстро пересчитала их и, затянувшись сигаретой, бросила:

— Дешево.

— Ну… — Трухин выругался и бросил еще один чек. Коптикова погасила окурок.

— Еще батько Андрей (так она называла Власова) передал через своего доверенного, что о его месте пребывания будет знать только полковник Грейс.

Вошел дежурный.

— Господа, майор Мюллер прибыл со срочным делом.

— Что, снова охота на партизанских гнид? — ехидно бросил Трухин.

— Пусть войдет, — буркнул начштабу Боярский, и тот прошипел:

— Проси!

Мюллер вошел быстрой неслышной походкой. На нем был дорожный военный плащ без погон. Он сел и положил на стол дрожащие пухлые руки.

— Передайте полковнику Кругеру, что наш штаб отныне не может посылать свои силы на местные операции, — холодным тоном встретил гестаповца Трухин.

Коптикова повторила его слова на немецком языке.

Мюллер махнул рукой и покачал головой.

— Полковника Кругера нет в живых. — И он рассказал обо всем, что произошло в Пршибраме. — Я прибыл, чтобы ехать вместе с вами на запад, — закончил Мюллер.

На рассвете власовцы отправились в Пльзень.


Партизанские машины, которых в соединении насчитывалось теперь около ста, можно было встретить почти везде на дорогах Средней Чехии. Отряды имели вдоволь автоматов, минометов, у них был даже бронетранспортер. 4 мая Вацлав Крижек имеете с коммунистами принялся за организацию местных народных выборов и создание регулярного войска из чешского населения. Батальон молодых добровольцев насчитывал уже почти 500 человек.

Коммунисты налаживали в городе нормальную жизнь. В ратуше разместилась комендатура, и капитан Олешинский стал первым комендантом освобожденного Пршибрама. В руках партизан кроме Пршибрама, Мнишека, Инце была и большая половина сел района. А главное — оружие, очень нужное пражским повстанцам.

В тот же день штаб снарядил в Прагу колонну машин. Сопровождать ее назначили Олега и Гонзу. Олешинский решил готовить еще одну колонну. В распоряжении штаба было теперь большое хозяйство и по-настоящему обстрелянные бойцы. Олег и Гонза видели, что положение в Пршибрамском округе до сих пор было напряженным, и поэтому не настаивали на снаряжении другой автоколонны. Но не так легко убедить Олешинского.

— Тут порядок будет. Сейчас главное — Прага. Вторую колонну возглавит Баранов. К вечеру он тоже прибудет в Смихов.

И колонны отправились к Праге.

Володарева теперь трудновато застать на месте. Он по горло увяз в интендантских хозяйствах и подсчитывал боеприпасы, продовольствие, оружие, выявленное у населения, принимал пленных. Олешинский иногда морщился, когда ему попадалась бумажка такого содержания: «Мы, нижеподписавшиеся, передали главному врачу Т. А. Катюженок в распоряжение госпиталя столько-то простынь, одеял…» Но никто лучше Володарева не мог так оперативно организовать склады трофеев и вести их учет. Спроси его среди ночи, и он безошибочно скажет, что где лежит, кто охраняет, кому что выдано. И даже близких людей иногда удивляло, откуда этот человек, которого неотложные дела, казалось, рвут на куски, умудряется найти время для учета. Володарев не просто любил во всем порядок, а видел в нем залог успехов.

Возле ратуши с утра толпились люди, все они пытались попасть на прием к коменданту.

Управляющий местным банком во что бы то ни стало хотел добиться, чтобы с банковских денег сняли арест.

— Деньги принадлежат народу, — сурово объяснял Олешинский бледному управляющему. — А кому руководить банком, решит народный выбор.

На вспотевшем лице чиновника появилась угодливая, по холодная улыбка. Как кот, он неслышно вышел из комнаты. Следующим посетителем был ксендз. Широко раскрыв дверь, он вытянулся в струнку, будто собирался, произнести торжественную проповедь, и с чувством собственного достоинства переступил порог. Служитель местного костела хотел услышать собственными ушами от красного безбожника, что ожидает людей духовного сана. С советским коммунистом он встречался впервые в жизни. Сел и, стараясь заглушить волнение, провел рукой по чисто выбритому лицу. Рука дрожала. Ксендз тяжело дышал и никак не мог начать разговор.

— С чем завернули? — помог ему Олешинский, обратившись по-чешски.

— Я человек духовного сана, господин капитан, — вкрадчиво начал тот. — В народных выборах теперь коммунисты, и меня это волнует. Ведь мне же…

Олешинский жестом показал, что все понимает, и, попросив извинения за то, что прерывает ксендза, ответил откровенно:

— Духовная принадлежность — ваше личное дело. Для коммунистов важно, чтобы вы были честным человеком и не работали на врага.

Ксендз, кажется, успокоился, повеселел, ему даже захотелось сказать капитану о своем патриотизме, но в этот момент в комнату вбежали два молодых чеха, и ксендз засеменил к двери.

— В город въехала американская разведка, — выпалили хлопцы.

Олешинский поднялся, по тут появился Карел Падучек.

— Капитан, к вам союзники.

Вошли два американских офицера. Старший из них, крепкий, кареглазый капитан, держался довольно развязно, и первым его вопросом к Олешинскому было:

— Вы русский?

Американец оказался разговорчивым и сразу же рассказал, что его машины идут на Прагу, но, поскольку тут находятся советские войска, он повернет группу назад, под Пльзень и доложит об этом своему полковнику. На прощание хлопцы Падучека угостили гостей сливянкой, и те направились к Пльзеню.

Володарев и Манченко явились с данными разведки. Командир Добржишского отряда срочно прислал своего связного с донесением. «Власовцы в полном снаряжении движутся к Пльзеню. Они будут идти через Пршибрам. Впереди штабная колонна», — сообщалось в нем.

Штаб принял решение: в открытый бой с власовцами не вступать. В Пршибраме держать все наготове для удара в тыл, а за городом заминировать дороги.

К вечеру, когда Олешинский возвращался из казарм в штаб, на площадь въехали два «оппеля» с военными. Лацканы знакомой формы предателей отсвечивали на солнце красным светом, на рукавах были нашивки. Машину быстро окружили партизаны.

— Тут какой-то генерал хочет говорить с вами, — доложил чех.

По когда капитан в сопровождении чеха подходил к машине, раздался выстрел. Молодой чех, шедший с Олешинским, схватился за раненую руку. Возле машины стоял высокий широкоплечий власовский генерал. Это был заместитель начальника штаба Боярский со своим адъютантом и помощником лейтенантом. Их тотчас окружили.

— Кто начальник гарнизона? — процедил сквозь зубы Боярский, съедая глазами молодого капитана.

— Я, — ответил Олешинский.

— Откуда здесь взялась русская армия?

— Советская, — поправил капитан. И приказал бойцам: — Связать им руки и — в штаб.

Боярский побледнел, глаза на мясистом лице стали еще больше, нервно забегали.

В штабе Боярский отказался от папиросы и попросил пить. Конвоир поднес ему стакан воды. Тот показал ему связанные руки. Капитан велел развязать его.

Боярский окинул присутствующих прищуренным глазом и выпил стакан до дна. Рывком поставил его, вытер рукой губы и откинулся на спинку стула.

— Так кем ты здесь будешь, капитан? — обратился он прямо к Олешинскому.

— Об этом вы узнали, если бы я был у вас на допросе, а пока что меня интересует, куда вы едете, где сам Власов?

Боярский насупился и умолк. Олешинский повторил вопрос. Боярский поднял голову и ехидно прищурил глаза.

— Да знаешь ли ты, молодчик, какое войско идет за нами? Может, я тебе лучше скажу, как оно вооружено?

Олешинский хорошо понимал, что власовец тянет время. Тут вмешался Карел Падучек. Широкоплечий, высокий, он спокойно подошел к Боярскому и начал неторопливо связывать ему руки.

— Понимаете, — басом обратился он к власовцу, — нашему капитану не приходилось бывать на допросах в гестапо. Не то что нам с Гошеком. Надеемся, вы нам сами подскажете, как это делается.

Какой-то миг Боярский колебался с ответом, колючим взглядом пронизывая Падучека: видно, сильные руки и широкие плечи Карела заставили его кое о чем подумать.

— Вы, шкуры, — наконец бессильно прошипел власовец. — Записывайте!

Боярский не подозревал, какую роль в судьбе «батьки» Власова сыграют показания, данные им в партизанском штабе. После окончания войны главарь фашистских предателей был наказан советским судом, и в этом немалая заслуга принадлежала партизанскому штабу «Смерть фашизму!».

Власовская верхушка двигалась на машинах отдельной колонной. Рассчитывая на спокойную дорогу, она так спешила к Пльзеню, что оторвалась от основного войска. А Боярский даже вырвался на несколько километров вперед и первым попал к партизанам.

Как только разведка доложила о приближении к Пршибраму остальных штабных машин, Олешинский приказал местным отрядам пропустить их. И только когда власовцы въезжали в город, партизаны послали навстречу им хорошо вооруженный отряд чехов. Они окружили колонну и предложили власовцам сложить оружие. Те посчитали отряд чешской самообороной, а поэтому от разоружения деликатно отказались, тянули время, надеясь, что вот-вот подойдут войска и тогда разговор будет коротким. Падучек заметил, что последняя машина, из которой вышли офицеры, отстала от колонны. Наверняка шофер собрался удирать.

— Назад! — сурово крикнул Падучек. — Ни один от колонны не оторвется.

Охрана сдала автоматы. Генералы старались быть спокойными, надеясь на любезную беседу с чешским начальником гарнизона.

И вот они въехали на пршибрамскую площадь.

Из передней машины вышел в сопровождении чешских бойцов худощавый, зеленоглазый генерал. Это был начальник штаба власовской армии Трухин. Увидев начальника гарнизона в форме советского офицера, он остановился. Его офицеры засуетились. Но было уже поздно. Олешинский приказал немедленно сдать остальное оружие, а также все документы. Задержанных обыскали и арестовали.

— Большевистская сволота! — кричал на весь штаб Трухин, когда его допрашивали.

Толстые портфели с документами уже лежали на столе в соседней комнате, их тщательно пересматривал Володарев. Кроме разных оперативных карт, фашистской литературы, черновиков докладов Гитлеру и копий писем к нему там было полномочие на переговоры с американским представителем, фамилия которого не указывалась. В отдельном портфеле хранились тайная переписка Власова с американским разведцентром, список штата разведки и учебная программа по подготовке шпионской агентуры для засылки на территорию Советского Союза. И еще документы на получение большой суммы долларов.

Обратили на себя внимание Володарева и несколько разных свидетельств на имя жены генерала Шаповалова. В одном она — Вера Коптикова, в другом — Калмыкова. Здесь же было и два пропуска на ее имя. Что за чертовщина?

В это время к Олешинскому вбежала высокая молодая женщина, покрытая белым платком сестры милосердия. Чешские конвоиры посчитали ее русской, то есть «своей», и пропустили к коменданту.

— Я уполномоченная Международного Комитета Красного Креста, — не без волнения начала женщина. — Вы не имеете права задерживать штаб русской освободительной армии. Вот акт о том, что союзная армия приняла капитуляцию РОА. — Она подала Олешинскому бумажку.

Капитан, стоя около стола, неторопливо взял бумажку.

— Садитесь, — пригласил он женщину, не сводя с нее глаз.

Какой-то миг она колебалась, потом села и осторожно засунула руку в карман плаща. Капитан рывком схватил ее за локоть. От неожиданности женщина вскрикнула. Из руки выпал и лязгнул о паркет браунинг.

Левой рукой женщина судорожно стала расстегивать на себе плащ. Олешинский скрутил ей руки и позвал часовых. Шпионке не дали возможности воспользоваться ампулой с ядом, а при обыске у «сестры милосердия» нашли несколько фотографий, на которых она была снята вместе с Трухиным, Боярским и Шаповаловым в ставке Гитлера. Это была авантюристка и агент иностранной разведки.

* * *

Тем временем разведка доложила о приближении основного власовского войска. Положение было крайне напряженным. Отряды чешской Народной армии еще вели бои и разоружали отступающие немецкие части, партизанское соединение послало помощь Праге, а тут — в полном снаряжении власовцы. Держать всю верхушку предателей до прихода Советской Армии было рискованно.

— Ну что тут гадать, — хмуро обратился Виктор к Олешинскому. — Людей лишних нет, чтобы охранять этих гадов. Может, их тоже… и баста…

Олешинский отрицательно качнул головой.

Штаб уже послал свою разведку на связь с фронтом, а до прихода Советской Армии оставил у себя Трухина, Боярского и Шаповалова. Их взяли под усиленную охрану, и ответственным за это назначили Виктора. Капитан решил предложить власовцам добровольно сдаться им, как представителям Советской Армии. Снарядили две машины, отобранные у власовской верхушки, и Баранов возглавил этот дипломатический кортеж. Два хорошо вооруженных отряда заняли на всякий случай боевые позиции под городом.

Утром после ночного перехода власовцы остановились на отдых в леске вблизи небольшого села. Тут еще никто не знал, куда девалась штабная колонна с начальством. Уже припекало солнце, а властей все не было. Обеспокоенные офицеры собрались отдельной группой и спорили: одни советовали послать в Пршибрам разведку, другие — ждать вестей от Трухина. Вскоре на шоссе появились штабные легковые машины. Но что это? В передней машине — советский офицер, а за ним — чехи. Власовцы настороженно выжидали.

Когда машина остановилась, из толпы власовских офицеров высокомерно вышел вперед колченогий жилистый лейтенант с пистолетом в руке. На груди у него болтался Железный крест.

— Арцибашев! Арцибашев, не горячись, — останавливали его другие.

Баранов заметил, как, будто по команде, власовцы заняли свои места возле машин, пушек, повозок. Все замерли в каком-то напряженном ожидании. Еще никогда в своей партизанской жизни не приходилось Михаилу выполнять такое ответственное и рискованное поручение. Он хорошо понимал, чем может окончиться эта встреча с головорезами, и сжал зубы, чтобы не показать волнения.

Офицеры окружили машину, но Баранов, делая вид, что не обращает внимания на суету вокруг взбешенного Арцибашева, неторопливо посмотрел вокруг и произнес:

— Командование Советской Армии предлагает вам добровольно сложить оружие. Отступать некуда. Наш штаб готов принять тех, кто выполнит этот приказ.

Офицеры переглянулись.

Михаил заложил руку за спину, еще больше выпрямился и подался вперед. В этот миг ему показалось, что он слышит удары собственного сердца. Все молчат.

— Ваш штаб во главе с генералом Трухиным, Боярским и Шаповаловым добровольно сложил оружие. Если вы не готовы принять решение сейчас, мы подождем час, — снова раздается спокойный голос Михаила.

Молчание.

— Война кончается, — сказал он как-то мягко.

И эти слова объясняли все: те, кто не верил в силы советского народа, проиграли войну. Они, даже с оружием в руках, бессильны оказать сопротивление победе, которая уже шагает по дорогам Европы.

Михаил умолк. Наступила решающая минута.

— Бей коммунистов! — прохрипел Арцибашев, и тут из толпы раздался выстрел. Михаил увидел, как Арцибашев мгновенно обмяк и упал на траву. Раздался еще один выстрел, и чья-то рука в предсмертной судороге потянулась к ногам Михаила…

Положение власовцев было настолько критическим, что они растерялись, но тотчас же разоружаться не хотели. Началась стрельба.

Лишь после ожесточенного боя многие предатели сдались в плен. До вечера отряды народных мстителей преследовали власовских недобитков. В Пршибрам привезли раненых, и среди них — Михаила Баранова.

Снова жители Пршибрама хоронили своих сыновей и братьев. Партизаны прощались с боевыми друзьями, погибшими в бою с власовцами.

* * *

К вечеру патрули задержали под Пршибрамом трех американских офицеров. Старшим среди них был тот словоохотливый развязный капитан, которого несколько дней назад приводили в штаб.

Американец подал Олешинскому конверт. Начальник американского штаба Родж Грейс приглашает к себе военного коменданта Пршибрама «по поводу дела, представляющего общий интерес для обеих сторон».

Пока гости хвалили чешскую сливянку, Олешинский советовался с Крижеком, Падучеком и Володаревым. Развязная настойчивость, с какой союзники лезли в Пршибрам, была загадочной. В первый раз американцы появились тут перед тем, как был захвачен власовский штаб, а теперь — снова. Похоже, союзников больше беспокоило то, как прибрать к своим рукам власовцев, чем миссия освобождения Европы от фашизма, о которой они так кричали в газетах.

— Поезжай, разнюхаешь, что там, — посоветовал Манченко.

Крижек нашел местного учителя, знающего английский язык. Олешинский взял с собой двух чешских партизан из разведки Мордвинова. Чисто выбритые, в новенькой форме, они важно уселись в трофейный «мерседес».

Солнце почти совсем спряталось, когда машина въехала в небольшое село вблизи Бржезнице и остановилась возле высоких ворот уютного имения.

Партизан встретил высокий бледный майор в больших очках. Он, наверное, давно поджидал их: по нему было видно, что он замерз. Поздоровавшись, майор пригласил всех в гостиную и предложил отдохнуть после дороги.

Олешинский ответил, что ни он, ни его товарищи не чувствуют себя усталыми и, как военные, привыкли дорожить временем.

— О’кэй! — усмехаясь только губами, сказал майор. — Вы дорожите временем, как настоящие американцы. Представляю, какой приятной будет встреча с вами для полковника Грейса. Он тоже человек деловой.

С этими словами майор направился доложить о приезде гостей. Тут же, как из-под земли, перед партизанами вырос низенький, но довольно подвижной, несмотря на свою полноту, сержант. Жестом иллюзиониста он вытащил из нагрудного кармана переводчика старенькую авторучку, мигом раскрутил ее надвое, поднял вверх и, улыбаясь, покачал головой: в Америке уже забыли о таких ручках. Сержант вытащил из своего кармана несколько авторучек разного цвета и предложил их за два доллара.

Сбитый с толку учитель английского языка вопросительно посмотрел на товарищей. Этот взгляд перехватил и сержант. Он нахально расхваливал свой товар до тех пор, пока не возвратился майор, который попросил партизан пройти за ним.

Грейс был не один. Возле стола сидел капитан, которой привозил партизанам приглашение, и толстый угрюмый человек в гражданском. Видно, у них прервался какой-то серьезный разговор. Высокий, немного сутулый Грейс вышел из-за стола навстречу гостям, крепко пожал им руки.

Полковник пригласил гостей в соседнюю комнату, где их уже ожидал накрытый стол. Хозяин сел рядом с Олешинским и начал угощать гостей виски. Чувствовалось, что американцы чем-то встревожены. Это насторожило Олешинского, поэтому он после первого же тоста вежливо попросил извинения за свою нетерпеливость, которая не разрешает ему воспользоваться гостеприимством до конца: он ожидает делового разговора, ради которого пригласил его Грейс.

Полковник любезно предложил гостям сигареты, а сам, пытаясь сохранить непринужденность, все время весело говорил. Он то восхвалял доблести Советской Армии, то благодарил за гостеприимство, с которым встретили советские военные американскую разведку в Пршибраме, то жалел, что не попробовал сливянки.

— Что касается гостеприимства, то между союзниками в войне и не может быть иначе. Думаю, что вы, господин полковник, будете обращаться с советскими воинами так же? — поинтересовался Олешинский.

— О, безусловно, — ответил Грейс, смотря на гостей прищуренными глазами. Откинувшись на спинку кресла, он сказал тоном пророка: — История увековечит миссию, возложенную на нас в этой ужасной войне.

Олешинский смотрел на розовощекого Грейса, который так самоуверенно подставлял свои плечи под славу победы, и почему-то подумал об Эмиле Гейдуке, Сашко Гоцеридзе, Михаиле Баранове…

Дружеского веселого разговора, которого так ждал Грейс, не получилось. Сергей Мордвинов, словно невзначай, даже взглянул на часы. Возможно, это и подтолкнуло полковника перейти к делу.

— Мой друг, я был приятно удивлен, когда узнал, что советские войска уже в Пршибраме. — И, взглянув прямо в глаза Олешинскому, спросил: — Это маневр или сюрприз?

— Ни то ни другое, — живо, даже весело ответил капитан Олешинский и, разведя руками, добавил: — Разведка-то ваша плоха.

Грейс засмеялся.

— О, я бы хотел иметь дело с разведчиками, но, к сожалению, бог послал мне геологов. Да-да, обыкновеннейших геологов. Какие бы ни присваивали им звания, они даже на войне остаются геологами. — Грейс развернул карту, стал сосредоточенным. — Вы находчивый человек, капитан, мне это нравится, я не без оснований считаю вас главнокомандующим Пршибрама. Но я не надел бы эти погоны, если бы не знал, что танкисты генерала Свиридова находятся от Пршибрама на расстоянии ста — ста двадцати километров, а армия генерала Рыбалко — под Прагой. Это тоже немалое расстояние от Пршибрама. Итак, как видите, я не ошибаюсь, когда считаю главнокомандующим в Пршибраме вас. Да, вас.

Олешинский напряженно слушал и чувствовал, что нить, из которой Грейс хочет сплести вокруг него цепь, очень тонка, а поэтому внимательно, неторопливо выбирал место, где бы ее можно было разорвать.

— Война заканчивается, капитан. Мои геологи — деловые люди. Им уже не терпится возвратиться к своему делу. Пршибрам поразил их своим рельефом. Я решился просить вас разрешить этим геологам, безнадежно гражданским людям, пощупать руками интересные места земных недр в Пршибраме, взять пробу на ископаемые и тому подобное. Ведь для опытов и открытий война никогда не была преградой, тем более что она заканчивается. — Грейс улыбнулся и вопросительно взглянул на гостей. — Что вы скажете на это, капитан?

Олешинский удивленно, даже немного пренебрежительно пожал плечами. Он не спешил с ответом.

— Признаю, что я мало понимаю в геологии, но как военный офицер союзной армии должен кое-что уточнить: Пршибрамский район освобожден от фашистов неделю тому назад. Войска генерала Рыбалко, считай, уже вступили в Прагу. А вот в отношении Пршибрамских недр… Скажу вам откровенно, господин полковник, что ваши геологи весьма странные люди. — Капитан наклонился к Грейсу: — Ну какое отношение имею я, офицер Советской Армии, к природным богатствам чешского народа?

— О, не будем вдаваться в политику, — замахал рукой Грейс.

Но в глазах Олешинского уже вспыхнули искорки, и он едва сдерживался, чтобы не отрубить что-нибудь по-партизански. Он жадно затянулся сигаретой и, казалось, не спешил говорить дальше. Все молча ждали.

— А что бы вы, американцы, запели, если геолог нашей державы захотел бы «пощупать» недра вашей страны?

Учитель-переводчик старательно подбирал слова, и чувствовалось, что делает он это не без удовольствия. Он сказал Олешинскому по-чешски:

— Пан полковник надеется, что в Чехии будет править Бенеш, и торопится «пощупать» недра.

Грейс извинился за свою бестактность и просил считать этот разговор частным. Он снова несколько раз благодарил партизан за гостеприимную встречу его офицеров в Пршибраме, задал капитану еще несколько незначительных вопросов и закончил разговор.

Гости поднялись. В этот момент в комнату вошла высокая, сухощавая, горбоносая женщина. Она внесла на подносе несколько наполненных бокалов.

— Пани Хильда — мой немецкий переводчик, — представил ее Грейс, — хочет угостить вас.

Чехи узнали недавнюю хозяйку добржишского дворца.

ВОЙНА ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

Михаил бредил. Какое-то огромное колесо вращалось неумолимо быстро, и он сидел на нем, стиснув зубы, хватаясь руками за спицы, чтобы не упасть в темноту. Потом колесо превратилось в раскаленный диск, который почему-то превратился в автомобиль, мчащийся по необкатанному шоссе. Михаил, словно всадник на лихом коне, приседал, чтобы сохранить равновесие и не вылететь из кузова. Когда он приседал, что-то невидимое вгрызалось в ногу и жгучая боль пронизывала все тело. Только к утру стало легче, и Баранов заснул так, будто провалился в немую бездну.

Проснулся Михаил уже днем. Когда тяжелые веки раскрылись, он долго не мог понять, где он, как сюда попал.

Невысокий белый потолок и тишина вокруг чем-то напоминали родную хату в селе на Житомирщине. Ему даже казалось, что сквозь тишину слышно, как бухает молот. Это работает сельский коваль дядько Петро. Все село на жатве, и по безлюдным улицам разносится: бух, бух. А потом Михаилу показалось, что он слышит чьи-то шаги в комнате. Неторопливая легкая походка… как у матери. Так ходила она, когда хозяйничала утром у печки. Мальчиком он любил, лежа под одеялом, наблюдать за ее подвижной фигурой. Вот мать наклонилась над ним — и что-то прохладное охватило лоб, виски, глаза.

«Мамо», — хочет сказать Михаил, но губы не слушаются.

Михаил напрягся и через силу повернул голову. Прохладная маска сползла с глаз, и он увидел над собой серые, тепло улыбающиеся глаза.

— Нет, нет, так нельзя, — прошептала врач и снова положила на голову холодный компресс.

Лишь теперь Михаил понял, что его ранили и он в госпитале.

— Пить, — попросил он.

Таня поднесла к его пересохшим губам стакан воды.

— Больше нельзя. Нужно потерпеть.

Михаил промолчал, а когда Таня меняла компресс, взял ее за руку.

— Что со мной? — спросил он сурово.

— Ранение легкое, в ногу; пулю вытащили, контузия тоже не тяжелая.

Таня вышла из комнаты и возвратилась с блюдцем, на котором лежала пистолетная пуля.

— Вот, — показала Михаилу.

Он взял металлический обрубок цепкими пальцами, осмотрел и снова бросил на блюдце.

Таня опять вышла и возвратилась не скоро. В госпитале было много раненых, в последнее время она почти не спала, по времени все равно не хватало.

Утром к госпиталю подъехал штабной «мерседес». Манченко вызвал Таню в коридор.

— Как дела у нашего «дипломата»? — спросил он сразу.

— Скоро выздоровеет, — в тон ему ответила Таня. — Сейчас для него главное — спокойствие.

— Хорошо, хорошо, не пойду. Передай, что у нас все в порядке, пусть поскорее в себя приходит.

— Ему передам, что все в порядке, а я сама все-таки хочу знать, как дела.

Манченко посмотрел в добрые, пытливые глаза Тани и только теперь заметил, как изменилась она: стала настоящим военным человеком. «Такой девушке надо говорить только правду», — подумал он, взял Таню за локоть и отвел в сторону.

— Вчера и сегодня была связь с фронтом. В Прагу вот-вот вступит танковая армия генерала Рыбалко. В направлении Пршибрама наступает армия генерала Свиридова. Наша разведка уже пошла на связь с фронтом. — Помолчал и, тяжело вздохнув, продолжал: — Через округ идут прорываться к англо-американцам немецкие недобитки. Все наши в полной боевой готовности. Штаб на позициях. Предусматривается небезопасная встреча с танковой дивизией фельдмаршала Шернера, который бредит реваншем. Вот-вот должен быть приказ о капитуляции Германии. — Манченко взглянул на часы: — Время вышло. Меня уже ожидает Володарев. Ну, бывай, Таня, — попрощался он и уехал.

Таню позвал Баранов.

— Я слышал шум штабного «мерседеса», кто-нибудь приезжал? — спросил он, как только Таня вошла в палату.

— Был Манченко.

— Что-нибудь есть из штаба?

— Да, есть приказ, чтобы больной Баранов выполнял все, что требуют от него в госпитале. Просили передать также, что дела в соединении хорошие.

— А выговора мне еще за «дипломатию» не вкатили?

Таня покачала головой, а Баранов добавил:

— Сел не в свои сани — и вот госпиталь, а в нем — больной Баранов, — Михаил умышленно сделал ударение на последних словах.

— Ты коришь себя за свою поездку к власовцам, а штаб совсем другого мнения и твоей дипломатии придает большое значение.

— В этом «большом значении», Таня, одно ценное — то, что я вижу тебя совсем близко и даже могу сказать: какая ты хорошая!

Баранов взял руку Тани в свою и прижал ее сначала к губам, потом к виску.

Таня встрепенулась от волнения. С того момента, как в госпитале появился Баранов, многие свои поступки Таня оценивала как бы с двух точек зрения. Ее врачебное «я» негодовало, когда она приказала положить Михаила в отдельную комнату, когда она задерживалась около него дольше, чем это было нужно… Но Таня чувствовала, что, несмотря на всю справедливость этого негодования, она будет поступать по-прежнему и дальше.

Таня открыла окно. В комнату, освещенную бледным молодым месяцем, доносились далекие взрывы. Била артиллерия.

Михаил поднял голову и, прислушавшись, радостно спросил:

— Слышишь, Таня?

Она нежно, по-матерински положила его голову на подушку и снова подошла к окну. Казалось, что весь неспокойный, обстрелянный Пршибрам затих в вечерних сумерках, готовясь встретить победу. На темных холмах плотными рядами выстроились шахтерские домики, и, казалось, они тоже замерли в радостном ожидании. Они ждут победу, которая уже стучится в тяжелые ворота старинного города.

Вдруг где-то совсем близко раздались выстрелы. Татьяна набросила на плечи шинель и вышла в коридор.

— Товарищ врач! — обратился к ней взволнованно один из раненых чехов. — С третьего этажа того дома, — он указал на каменный дом на противоположной стороне улицы, — кто-то в белом спустился на землю по веревке.

Татьяна сошла вниз и, перейдя через дорогу, направилась прямо к Виктору. Но того не было на месте. Послышался крик, к каменному дому сбежались бойцы, а из-за угла Володарев и Виктор уже вели связанного Шаповалова. За ними шел Олешинский. Заспанные глаза Виктора по-детски виновато смотрели на капитана.

— Так и победу прозеваешь, — заметил Олешинский сурово. Потом подошел и заботливо поправил на нем ремень.

* * *

Приближение победы уже чувствовали и в Малой Буковой. Все сыновья пекарки партизанят, никто из села не ездит на работу в Пршибрам. Пережитое горе и опасность еще больше сблизили тут людей, они советуются, кто будет работать в поле, кому быть с оружием.

Старый Ружечка обиделся, когда Тышляр попросил его обмерить несколько делянок поля.

— Да, да, — плакался сельский староста Ружечка перед пекаркой, — старику дали отставку. И не так было бы обидно, если бы распорядился молодой Эмиль, а то, где ж там, командует седой Тышляр!

— Он хороший хозяин, ему виднее, кто лучше понимает в хлебе, — успокаивала Ружена старика.

В комнату вбежал радостный Индра.

— Мама, капитан приехал!

На пороге устало улыбался Олешинский.

— Можно, мама? — спросил он и добавил знакомые Ружене слова: — Я не один, со мной друзья.

Пекарка еще больше разволновалась. Капитан крепко обнял ее.

— Родные мои, — промолвила сквозь слезы Ружена, — не забыли свою мать, а я столько думала о вас!

В комнату все входили и входили партизаны. Олешинский знакомил их с последними данными разведки, с планом ликвидации отступающих войск фельдмаршала Шернера. Нужно было немедленно заминировать дорогу около села и мост вблизи леса.

Река поднялась, и перейти ее можно только через мост. Если гитлеровцы прорвутся через партизанский огонь, то смерть будет ожидать их и на реке.

Партизаны отправились на задание.

Олешинский с Эмилем вышли во двор и остановились возле «мерседеса».

По улице бежала, размахивая руками, девушка. Цветастое платье и пушистые пряди светлых волос развевал майский ветерок. Это была Квета. Капитан узнал ее сразу.

— Прага освобождена! Фашисты подписали капитуляцию! — взволнованно кричала Квета. Щеки ее горели, а глаза блестели, будто бусины. — Советские войска сегодня утром вошли в Прагу!

Долгожданная, выстраданная победа! Именно здесь, в Малой Буковой, суждено было капитану узнать о ней И в том, что эту весть принесла сияющая Квета, Олешинский чувствовал что-то символическое. Он горячо пожал Квете руки, а она, взглянув на машину, удивленно подняла брови.

— Женя, вы снова торопитесь… Почему? Победа же!

Олешинский смотрел в ее ясные очи и думал: как объяснить тебе, моя любимая, что война закончится лишь тогда, когда последний фашист бросит оружие. И кто знает, что несут Малой Буковой недобитые фашисты?

— Я не прощаюсь с вами, друзья, — горячо произнес капитан, обращаясь ко всем. — До скорого свидания!


События разворачивались с бешеной быстротой. Вечером 9 мая в городской ратуше уже состоялось заседание народного выбора. А партизанский штаб снова отправлял своих парламентеров, на этот раз — к фельдмаршалу Шернеру. Связные доложили, что Шернер окопался в селе Гартманице и готовит танковое контрнаступление, несмотря на то что в Берлине подписан акт о капитуляции Германии.

Посланцев партизан возглавил Михаил Манченко. Обязанности шофера исполнял Петр Гошек. «Мерседес» с белым флажком пробирался по дороге, загроможденной разбитой немецкой техникой: танками, пушками, сожженными машинами…

Километров за пять от села, в котором размещался шернеровский штаб, машину встретил сухощавый немецкий майор. Манченко отрекомендовался и показал письмо к фельдмаршалу Шернеру. Майор удивленно осмотрел парламентеров. Он сказал через переводчика, что о капитуляции Германии, а также об окончании войны здесь никто ничего не знает.

— Дайте нам конвой, который сопровождал бы нас в штаб, — сказал ему Манченко.

Майор снова удивленно оглядел партизан.

— Я буду сопровождать сам, — ответил он и сел в «мерседес».

Был чудесный весенний день. Цвели сады, домики тонули в зелени. Разогретая солнцем земля звала тружеников. Но на полях не видно ни души.

На околице навстречу «мерседесу» выехал полковник из шернеровского штаба в сопровождении трех младших офицеров. Майор вытянулся перед полковником и доложил о парламентерах. Полковник нахмурился. Он процедил что-то сквозь зубы и презрительно улыбнулся.

Манченко через переводчика сказал, что имеет письмо к фельдмаршалу Шернеру. Полковник пронизал его колючим взглядом, повернулся к майору.

— Кто вам разрешил везти русских так далеко в тыл? Или, быть может, вы думаете, что мы шесть лет воевали ради капитуляции?! — Полковник подошел к перепуганному майору. — Подлый предатель, я вижу, тебе надоели эти погоны! — прошипел он, и сорванные погоны шлепнулись о землю. Но этого полковнику показалось мало — он вытащил пистолет и выстрелил в майора.

— Пусть видят русские, как мы караем предателей, — прохрипел он своим офицерам. — Мы не признаем никаких парламентеров, и пусть они убираются отсюда, пока я не приказал расстрелять их, как собак.

Переводчик перевел, и Манченко вышел вперед.

— Полковник берет на себя большую ответственность за то, что не пропускает парламентерскую группу от Советской Армии, которая имеет большую силу.

Выслушав перевод, полковник заскрежетал зубами и закричал:

— Никакой капитуляции! А труп этого майора будет лежать возле дороги. Каждый немецкий солдат будет видеть, что ожидает капитулянтов!


В Пршибрам в это время прибыли разведчики армии генерала Свиридова. Их машину окружили взволнованные, радостные жители. Ведь скоро вот так же будет освобождена от фашистской нечисти вся их страна.

Разведчиков повели в штаб партизанского соединения. Там с минуты на минуту ожидали возвращения парламентеров от Шернера. Наконец они вернулись, и Манченко доложил о встрече. Положение было для всех вполне понятным. Можно было огнем «катюш» снести с земли шернеровскую берлогу до того, как в ней соберется вся стая, но такая операция исключалась, потому что от этого пострадало бы село и его жители. Лучше дождаться, пока фашистские танковые колонны пойдут в наступление, и тогда ударить по ним из «катюш». А чтобы немцы скорее выступали, партизаны начнут их щипать: взорвут мост вблизи села, заминируют поле. Пусть сгоняют технику в одно место, на дорогу.

Но все это были рассуждения партизанского штаба. И было еще неизвестно, что скажет на это генерал Свиридов.

Разведчики тепло попрощались и отправились в штаб армии, который уже был на подступах к Пршибраму.

Партизанские минеры готовились к ночному заданию. На рассвете был взорван мост над речкой, и из села Гартманице начали выползать шернеровские танки.

Еще никогда Олешинский не волновался так, как в это утро. Если Свиридов не одобрит предложение партизан и регулярные войска опоздают с контрударом, Пршибрам окажется под угрозой. Поединок с танками Шернера партизанам выиграть трудно, потому что технику, оружие, людские резервы приходится делить между Пршибрамским округом и Прагой.

Шернер послал свои силы тремя клиньями: главный — по шоссе и два — с севера и юга от Пршибрама. Все три клина должны были соединиться за Пршибрамом и ударом расчленить наступающие советские войска, которые уже были под самым городом.

Но с боковыми клиньями у Шернера вышла задержка. Первые колонны попали на минные поля, и им пришлось прижаться к шоссе.

Олешинский наблюдал в бинокль: вот она, фашистская тактика. Вчера подписан акт о полной и безоговорочной капитуляции, а сегодня со скрежетом и дымом недобитые колонны «тигров» снова ползут в наступление.

Встревоженное небо вдруг заполыхало ярким огнем. Сплошным огнем вспыхнула и закипела земля под танками. Огненные взрывы счесывали черную вереницу «тигров». То били «катюши» Советской Армии. Шернеровские танки заметались, а заносчивые вояки, которым, как они думали, посчастливилось выскочить из металлических гробов, нашли заслуженную кару от партизанских пуль.


В ночь на 13 мая в Пршибраме никто не спал, а на рассвете площадь возле ратуши и все улицы заполнили жители и народная милиция. Над подъездами и с балконов свисали чешские и советские флаги. Было много цветов. Все ожидали Советскую Армию.

Толпа около ратуши гудела. Олешинский вместе с Манченко, Володаревым, Крижеком и Игнатовой смотрели на площадь из окон комендатуры. Вскоре на ней появились Карел Падучек, Мордвинов, пршибрамские партизаны.

— Едут! — пронеслось по площади. — Едут!

Толпа притихла, и раздался грохот танков. Из открытых люков танкисты приветствуют жителей. За танками показались колонны автомашин с пехотой. Живой людской коридор становится все у́же, жители тянутся к бойцам с цветами, жмут руки освободителям, на их глазах слезы радости.

Олешинский с друзьями вышел на площадь. К ратуше приближалась машина штаба армии. Из переднего «виллиса» вышел молодой, стройный генерал. Олешинский доложил об обстановке в освобожденном Пршибраме и округе. Свиридов сильными руками обнял капитана и, поцеловав, сказал всем:

— Молодцы!

Благодаря тому что Пршибрам и округ были освобождены от фашистов, Советская Армия имела возможность ускоренным маршем продвигаться на запад.

А через несколько дней в Пршибрам от Украинского штаба партизанского движения прибыл майор Суворов. Он поздравил партизан с успешным выполнением боевого задания и долго по-братски обнимал боевых друзей. Между прочим, Суворов сообщил, что с помощью чешских партизан под Пльзенем пойман Власов, и теперь специальный самолет доставит предателей в Москву на справедливый суд Родины.

— Хотя вы и торопитесь, товарищ майор, но передача власовцев и всех захваченных документов будет оформлена по всем правилам, — сказал Володарев.

— Только быстрее, — попросил Суворов.

— Для нашего начштаба и в аду существует порядок, — вставил Манченко.

На прощание Суворов еще раз пожелал партизанам самого быстрого возвращения на Родину.

Но до возвращения на Родину Олешинского ожидала волнующая встреча в Праге с членами ЦК компартии Чехословакии. Получив приглашение на эту встречу, капитан по-военному быстро собрался и вместе с Петром Гошеком отправился в Прагу.

На околице «мерседес» остановился. Олешинский открыл дверцы и легко, совсем по-мальчишески выпрыгнул из машины. Его лицо так и сияло счастливой улыбкой. Густой темный чуб выбился из-под военной фуражки и упал на выпуклый, прорезанный преждевременными морщинами лоб.

— Пообедаем? — обратился Олешинский к Гошеку. — Проголодался я. Наверное, весна влияет.

— Не весна, товарищ капитан, — с готовностью откликнулся Петр, доставая из-под сиденья банки, бутылку и сверток… — Не весна… Времени больше стало, есть когда о желудке вспомнить, не то что раньше.

— Да, друг, и в самом деле, не до еды было, — ответил капитан и, подхватив баночку с каким-то фаршем, подбросил ее в руке. — Теперь все иначе… Эх… — Он снова засмотрелся на небо и, переводя разговор на другое, сказал: — Завидую летчикам.- — Потом глубоко вздохнул и сосредоточенно начал есть. — Ты кем хочешь теперь быть, Петр?

— Наверное, буду шофером. Люблю машины. — И, задумавшись, Петр добавил: — Еще учиться хочу. Да куда мне!

— Как это «куда»? — Олешинский с укором взглянул на Гошека. — Теперь перед такими, как ты, все двери открыты. Ты же герой войны! Только за властью наблюдать нужно, чтобы не виляла. Пока что Бенеш готов целоваться с коммунистами. Да не верю я этим поцелуям, Петр, не верю! Помнишь, когда Пршибрам взять нужно было?

— Вы про Мирослава? — спросил Гошек.

— Пана Мирослава! Да. Как хвалил он коммунистов, а попросили помочь штурмовать город — где там, есть, мол, приказ идти на соединение с американцами. Так ни единого выстрела и не сделали. А теперь, наверное, за победителя себя выдает. Герои… Ох, Петр, следить за ними нужно, чтобы победу себе не присвоили и вам же на шею не сели.

— Ничего, мы не проморгаем. Бенеш — старый волк, но и мы стреляные.

— Ну, ладно, поехали, — Олешинский взглянул на часы. — Нужно торопиться. В Праге нас ожидают.

На обочине дороги подбитые машины, танки, пушки.

— Техника фельдмаршала Шернера, — сказал Олешинский и, задумавшись, добавил: — К союзникам торопился. А тут от Праги танки Рыбалко жмут, а здесь — партизанские линии. Помнишь, как Шернер кичился: «Я не знайт соединений «Смерть фашисм!». Я есть капитулянт только регулярный войск». — Олешинский так хорошо копировал Шернера, что Гошек не выдержал, расхохотался.

— Вам, товарищ капитан, в артисты бы податься. Талант! Ну самый настоящий Шернер! Даже… — он не договорил и резко затормозил.

— Ну, что там? — недовольно спросил капитан.

— Объезд. Путь разбит.

Несколько минут ехали молча.

Вдруг сухой треск рванул воздух — дыхнуло рыжеватым пламенем…

Гошек пришел в себя не сразу, а когда открыл глаза, то почувствовал, что лежит на дороге. Первое, что он увидел около себя, была полевая сумка капитана…

Удивительная вещь: Гошек видел, как мчат мимо автомашины и мотоциклы, чувствовал даже запах выхлопных газов, но не слышал привычного для себя гула моторов. Стояла странная, глухая тишина. Будто все это он наблюдал из прозрачного, изолированного от всяких звуков укрытия.

Кто-то в военном наклонился над ним.

— Капитан!!! Где капитан? — во всю силу своих легких прокричал Гошек, но не расслышал собственного голоса. Никто не отвечал ему. Тогда Петр изо всей силы прижал к себе сумку, вытащил обрывок бумаги и дрожащей рукой написал: «Где капитан?»

— Какого-то капитана только что увезли, — написала ниже чья-то рука.

— Жив? Ранен?

— Кажется, мертв, — был ответ.

ЭПИЛОГ

До этой страницы авторы как бы стояли в стороне от событий, которые происходили много лет назад. Но настало время продолжить рассказ от первого лица.

Мы закончили повесть гибелью Олешинского, хотя на самом деле он остался жив.

Когда Петр Гошек выздоровел, то первое, что ему захотелось сделать, — это рассказать советским людям, врачам госпиталя об отважном советском офицере Евгении Олешинском. И вскоре о случае на дороге и гибели капитана узнал весь Пршибрамский округ.

Мы кропотливо собирали сведения о советских партизанских группах, действовавших на территории западных стран. О десантной группе капитана Олешинского тогда еще материалов мы не имели, хотя о героических делах партизан под Прагой сообщали чешские газеты. Чем больше мы узнавали о капитане, тем тверже убеждались, что Олешинский жив.

Со временем выяснилось, что, когда «мерседес» наскочил на мину, капитана тяжело ранило. Одна из машин, шедших сзади, немедленно доставила его в советский госпиталь. Другая забрала Гошека. Петр думал, что капитан погиб, и эта трагическая весть облетела всех, кто знал Олешинского.

Чешский писатель Ян Дрда, родом из Пршибрама, увлеченный героическими делами партизанского соединения «Смерть фашизму!», собирал материалы для большого романа о своих земляках. Когда писатель узнал от нас подробности о капитане Олешинском — он сразу же написал ему в Киев взволнованное письмо:

«В вашем лице я хочу показать читателям моей страны живого советского героя, которого знают сотни и тысячи людей, который оставил такое хорошее воспоминание на моей родине».

Мы пересматриваем пожелтевшие от времени документы и дневники командиров отрядов — короткие записи, которые таят в себе волнующие события. Вот скупые партизанские сообщения о боях под Вишневой, Инце, Мнишеком, Гостомицами, Камиком. Этим названиям сел и местечек Пршибрамского округа, кажется, нет конца. А дальше — снова о диверсиях на шоссе и железных дорогах, о стычках с врагами. Остались живые свидетели незабываемых событий, их много, и мы торопимся к ним.

Мы прибыли в Прагу. Где-то на другом конце провода у телефона взволнованный голос Яна Дрды. Слышна быстрая речь писателя, словно он боится, что телефон может вдруг замолчать.

— О, дорогие товарищи, вы от самого Олешинского… Это колоссально! Я немедленно бросаю все дела и еду к вам.

Встретились. Глаза писателя сияют радостью. Быстро познакомились, передаем Дрде письмо от Олешинского.

— Извините, хочется скорее прочитать, — оправдывается он и улыбается широкой, ясной, доверчивой улыбкой.

Прочитав, писатель какой-то миг стоит, задумавшись, будто не может понять чего-то:

— Капитан Олешинский — человек такой мирной профессии. Железнодорожник. Это невероятно!

Вместе поехали на места партизанских боев.

Спидометр показывает, что позади осталось двадцать километров. Ян Дрда притих, стал сосредоточенным.

— Отсюда начинается район, который контролировало соединение «Смерть фашизму!», — тихо говорит писатель. — Каменная крепость. Тут была партизанская школа подрывников. Теперь здесь животноводческая ферма кооператива села Малая Буковая.

Машина круто сворачивает с дороги на ферму.

Весть, что Олешинский жив и что от него пришло письмо, вызывает бурную радость у крестьян: ведь все думали, что капитан погиб.

С этого момента имя Олешинского становится тем ключом, который широко открывает для нас сердца чешских людей. Каждому хочется пожать нам руки. Люди рассказывают о дорогих сердцу героях Чехословакии, среди которых есть и их земляки, берутся сопровождать нас по тем местам, где был партизанский лагерь, где в Малой Буковой работал штаб.

Из разговоров мы узнаем, что Вацлав Крижек теперь большой человек. Он и Карел Падучек — на партийной работе. Петр Гошек — работник органов государственной безопасности, Квета Гоудкова и Эмиль Гейдук работают на шахте, а его младший брат — председатель в кооперативе Малой Буковой.

Либуша, та самая милая Либуша, которая выезжала в Прагу, чтобы добыть документы для Олега, живет на севере Чехии. Сейчас с ее лица не сходит улыбка. Подумать только, случайно приехала в родное село и такое счастье — услышать, что Олешинский жив!

Мы заходим к Ружене Матисовой. Эта низенькая, полная женщина с ласковым доверчивым взглядом, услышав, что мы от Олешинского, всплескивает руками:

— Езус Мария, какой это чудесный человек!

По ее морщинистому лицу медленно текут слезы. Все в ней смеется, радуется, а глаза плачут. Это слезы радости…

На следующий день наш путь лежал в Пршибрам.

Большой, красивый и удобно распланированный город напоминает наши города в Донбассе. Куда ни глянешь — шахты, шахты, шахты. Нетрудно догадаться, почему не терпелось «геологам» Грейса «пощупать» Пршибрамские недра.

— Вот на этой улице счастливые жители по русскому обычаю подбрасывали капитана Олешинского, — говорит нам секретарь горкома.

Вместе с Дрдой и секретарем горкома едем в новый район Пршибрама. Он раскинулся как раз там, где некогда сидели в лесной засаде партизаны из соединения «Смерть фашизму!». Теперь мы видим ровные, аккуратные улицы со светлыми многоэтажными домами. А за ними — десятки башенных кранов. Они деловито поднимают и опускают свои жилистые железные руки, словно приветствуя гостей.

Уже к вечеру, возвращаясь в Прагу, остановились мы возле памятника советским воинам, что высится над дорогой. Здесь, сказал Дрда, прозвучали последние выстрелы на Европейском театре второй мировой войны. И сделали их бойцы капитана Олешинского, которые вместе с войсками Советской Армии добивали группировку фельдмаршала Шернера, отказавшегося капитулировать. Это произошло спустя несколько дней после официального прекращения военных действий.

Мы стояли, склонив головы, думая о тех, чьи сердца перестали биться в последние минуты войны, а вернее, в первые минуты мира.

Разыскивая боевых друзей Олешинского, мы обращались к читателям чешских и советских газет, к людям, чьи фамилии встречались нам в документах.

Нашлись и бывшие десантники: Манченко сейчас строитель; Володарев — педагог; Баумгартл — ответственный сотрудник Министерства внутренних дел ГДР; Таня Катюженок — врач; Маша Игнатова — библиотекарь; Мордвинов — шахтер. По нелепой случайности утонул в 1946 году Баранов.

Затерялись только следы Олега и Виктора. Хочется верить, что их тоже удастся найти.

И последнее. В соединении «Смерть фашизму!» воевало очень много людей, каждый из которых, вероятно, достоин отдельной книги. Мы, естественно, не в силах были охватить все события. Наверное, немало интересных эпизодов, волнующих сцен могли бы с полным правом войти в эту книгу. Но мы отбирали только то, что казалось наиболее важным, существенным.

Мы изменили в повести имена и фамилии героев, главным образом ныне здравствующих. Но нам думается, что бывшие бойцы соединения легко узнают своих товарищей и друзей.

В дневнике Олешинского мы увидали такие строки:

«Пусть историки и писатели, просматривая наши отчеты, донесения и записи, подумают не только над тем, что есть в них преувеличенного, субъективного, а и над тем, чего мы, партизанские командиры, не могли или не успели в них записать».

Мы старались в этой книге, построенной на действительных фактах, оживить события, о которых известно только из скупых строчек военных документов и разрозненных свидетельств очевидцев и участников боев. Как нам это удалось, пусть судит читатель.


Киев — Прага — Москва

1959—1962

Пароль — «Прага»


home | my bookshelf | | Пароль — «Прага» |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу