Book: Изгнанница. Клятва рыцаря






Annotation

Средние века. Прелестная Герлин вынуждена бежать — после смерти мужа его родственники задумали избавиться от нее. Красавица может положиться только на преданного ей Флориса де Трилльона. Влюбленный рыцарь дал клятву защищать свою даму сердца, но в бою с врагами был тяжело ранен… Вскоре Герлин оказывается при дворе французского короля. Чтобы спасти жизнь, она заявляет — в жилах ее сына течет кровь Ричарда Львиное Сердце! Она не предполагает, что сам Ричард захочет выяснить, кто эта прекрасная незнакомка…



Рикарда Джордан

Пролог

Поцелуй весны

Мимолетное счастье

Путь звезд

Благородных кровей

От автора

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13



Рикарда Джордан


Изгнанница. Клятва рыцаря



Роман


Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2015


© Bastei Lübbe, 2011

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015


ISBN 978-966-14-8377-3 (fb2)


Никакая часть данного издания не может быть

скопирована или воспроизведена в любой форме

без письменного разрешения издательства





Электронная версия создана по изданию:


Середньовіччя. Чарівна Герлін змушена тікати — після смерті чоловіка його родичі задумали позбутися її. Красуня може покластися тільки на відданого їй Флориса де Трилльйона. Закоханий лицар дав клятву захищати свою даму серця, але в бою з ворогами його було важко поранено… Незабаром Герлін опиняється при дворі французького короля. Щоб урятувати життя, вона заявляє — в жилах її сина тече кров Ричарда Левове Серце! Вона не припускає, що сам Ричард захоче з’ясувати, хто ця прекрасна незнайомка…

Джордан Р.

Дж40 Изгнанница. Клятва рыцаря : роман / Рикарда Джордан ; пер. с нем. В. Седуновой. — Харьков : Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга» ; Белгород : ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», 2015. — 416 с.

ISBN 978-966-14-8307-0 (Украина)

ISBN 978-5-9910-3109-7 (Россия)

ISBN 978-3-404-16081-5 (нем.)


Средние века. Прелестная Герлин вынуждена бежать — после смерти мужа его родственники задумали избавиться от нее. Красавица может положиться только на преданного ей Флориса де Трилльона. Влюбленный рыцарь дал клятву защищать свою даму сердца, но в бою с врагами был тяжело ранен… Вскоре Герлин оказывается при дворе французского короля. Чтобы спасти жизнь, она заявляет — в жилах ее сына течет кровь Ричарда Львиное Сердце! Она не предполагает, что сам Ричард захочет выяснить, кто эта прекрасная незнакомка…

УДК 821.112.2

ББК 84.4Г


Переведено по изданию:

Jordan R. Das Geheimnis der Pilgerin : Roman / Ricarda Jordan. — Köln : Bastei Lübbe, 2011. — 560 S.


Перевод с немецкого Виктории Седуновой


Иллюстрация на обложке Isabelle Hirtz



Пролог




Остров Олерон, двор Алиеноры Аквитанской, 1179 год


— Где госпожа Алиенора?

Принц вышел из коридора, ведущего к его покоям, и обратился к одной из девушек, коих было множество при дворе его матери. Ей было не больше двенадцати лет, однако во взгляде, характерном для всех воспитанниц «двора любви», уже читалось нечто среднее между детской застенчивостью и женским кокетством. Ричард спрашивал себя, упражнялись ли они в умении так смотреть перед венецианскими зеркалами, которые Алиенора Аквитанская всегда дарила своим любимицам. Этот взор вполне мог быть притворным, но Ричард ощутил на себе его воздействие, к тому же девушка имела необычайные глаза — такого чистого голубого цвета, что казалось, это летнее небо Аквитании отражается в глубоком горном озере. А ее каштановые волосы, которые струились по узким, хрупким плечам… Лицо было еще по-детски округлым, однако четко выраженные скулы и высокий лоб указывали на то, что перед Ричардом стоит будущая красавица.

— Она в розарии, сударь, — ответила девушка звонким, певучим голосом. — Я могу отвести вас к ней.

Ричард улыбнулся.

— Я не могу представить себе более красивую проводницу, — любезно ответил он и не устоял перед желанием поддразнить девчушку: — Однако, возможно, есть рыцарь, которого я сейчас задел за живое? У такой красавицы, как вы, наверняка поклонников не счесть.

Девушка покраснела и смущенно улыбнулась:

— Я еще слишком юна для поклонников, сударь…

Принц удивленно поднял брови:

— Некоторые принцессы выходили замуж и в более раннем возрасте. Однако я рад, что вы даете мне надежду. Вы ведь примете мое предложение, когда настанет время?

Девушка немного растерялась, и ее лоб разрезала поперечная морщинка. Но она сразу поняла, что эти льстивые слова были шуткой, и согласилась. Несомненно, этому ее тоже обучали при дворе.

— Само собой разумеется, мой принц, если только вы будете меня ждать.

Малышка сделала реверанс. Ричард снова улыбнулся.

— Значит, решено, — сказал он. — Однако вы должны будете подарить мне сыновей…

— Столько же, сколько звезд на небе, — абсолютно серьезно заверила его девушка, но затем подмигнула ему. — Не следует ли нам скрепить наш союз поцелуем?

Девчушка была обворожительной. Ричард наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Как же вас зовут, моя будущая супруга? — спросил он ее, все еще улыбаясь.

— Ричард! — Алиенора Аквитанская поднималась по лестнице. — Куда ты запропастился? Я ждала тебя. Необходимо принять важные решения, а ты кокетничаешь с девушками! А эта и вообще совсем еще дитя! — Она повернулась к малышке: — Разве ты не должна быть на занятиях, Герлин из Фалькенберга? Немедленно отправляйся на урок!

Улыбка Алиеноры смягчила резкие слова. Королева любила своих воспитанниц, особенно красивых и смышленых, которые в будущем обещали стать такими же искусными политиками, как и она.

Несмотря на слова королевы, девушка сделала реверанс сначала перед своей приемной матерью, затем перед Ричардом Плантагенетом и только после этого убежала в женские покои, а именно в комнату, окна которой выходили в сад. Юная Герлин не могла наглядеться на красавца принца.

Так вот что значит быть влюбленной!


Поцелуй весны




Крепость Фалькенберг, Верхний Пфальц — Лауэнштайн, Верхняя Франкония, март — сентябрь 1192 года



Глава 1


Герлин из рода Фалькенбергов внимательно рассматривала свое лицо в зеркале тихой реки, которая извивалась вокруг владений ее отца по живописной местности. Своим видом она осталась не слишком довольна. Небрежно заплетенные косы и простое льняное платье — так выглядит служанка, и госпожа Алиенора выругала бы ее за такой внешний вид. Но, с другой стороны, двор Аквитании находился достаточно далеко, и Герлин не собиралась на праздник.

Сначала Герлин заглянула в кухню, где дала повару разрешение взять окорок из кладовой, а затем наблюдала за прачками. Ключи от всех хозяйственных помещений звенели у нее на поясе — это, по мнению госпожи Алиеноры, также было ниже ее достоинства. Но английская королева на острове Олерон была не хозяйкой в доме, а скорее узницей своего супруга. И ее больше занимало не хозяйство, а стремление связать судьбы своих сыновей с большой политикой.

Герлин же, напротив, вполне устраивало ее положение в Фалькенберге. Когда после смерти матери ее отправили обратно в Верхний Пфальц — тогда ей было восемнадцать, и считалось, что ее придворное образование завершено, — ей пришлось вначале справляться с неповиновением некоторых министериалов[1] и прислуги. Изабелла из Фалькенберга долгое время тяжело болела, и слуги были предоставлены сами себе. И то, что теперь управление хозяйством взяла в свои руки дочь владельца замка, многим не нравилось. Но Герлин даже получала удовольствие, применяя на деле все то, чему она научилась при дворе Алиеноры Аквитанской. Она пустила в ход все свое очарование, чтобы добиться расположения поваров и ключников, завоевала уважение придворного священника благодаря умению читать и писать и покорила конюха знаниями о лошадях и соколиной охоте. Герлин могла поставить на место служанок, когда те сплетничали, вместо того чтобы работать, стала присматривать за кухней и кладовыми и заставила своих младших братьев брать уроки у учителей и оружейных мастеров, чего обоим своенравным юношам удавалось до этого времени избегать.

Перегрин из Фалькенберга был более чем доволен своей красивой и умной дочерью, а его рыцари и советники, возражавшие против того, чтобы его дочь воспитывалась при дворе — не только самом известном, но и пользующемся дурной славой во всей Европе, — уже давно умолкли. Для владельца замка было честью отдать свою дочь на воспитание Алиеноре, он всегда ценил изысканные манеры. Изабелла, его покойная жена, сама была родом из Аквитании. Она была подругой детства Алиеноры, но затем ее отец впал в немилость к королю Генриху, и Изабелле пришлось выйти замуж за человека из менее знатного рода. Разумеется, она никогда не давала Перегрину почувствовать, что он ей не ровня, а руководила его небольшим поместьем так естественно, умело и с таким обаянием, словно все это происходило во дворе кайзера. С английской королевой Изабелла поддерживала переписку до самой смерти, и для нее стало большой радостью то, что госпожа Алиенора взяла ее дочь воспитываться при дворе.

Герлин подарила своему отражению улыбку, ту обворожительную улыбку, которой она слишком редко пользовалась последнее время. Да и на ком она могла испытывать искусство куртуазности? Рыцари ее отца были слишком стары, за исключением оружейного мастера братьев, который был единственным подходящим по возрасту для роли рыцаря сердца. Но он ни во что не ставил придворные манеры, был грубияном и к тому же рыцарем без земли, который вряд ли когда-либо смог бы обзавестись собственным поместьем.

Конечно же, время от времени объявлялись сваты — в основном пожилые рыцари, которые рассчитывали связать своих сыновей с крепостью Фалькенберг. До этого момента Перегрин из Фалькенберга отвергал всех без исключения, чаще всего не давая претендентам возможности хотя бы взглянуть на Герлин.

— Ты слишком хороша для этих ничтожных чудаков с их крошечными владениями! — объяснил он Герлин, когда однажды она в шутку спросила у него, собирается ли он вообще выдавать ее замуж. — Зачем тебе изнурять себя работой, словно усердная прислуга, пока твой супруг будет пьянствовать и распутничать? Нет, дочка, ты была воспитана как принцесса, принцессой и будешь. Или, по меньшей мере, графиней или княгиней, которая будет заправлять большим имением. Я не допущу, чтобы ты сама стирала свое белье!

И хорошо, что Герлин не стала ему напоминать, что в Фалькенберге она именно этим и занималась — по крайней мере, за всем присматривала. Перегрин из Фалькенберга и так постоянно корил себя за то, что не смог обеспечить своей прекрасной и благородной Изабелле те условия, к которым она привыкла. Но теперь его дочь должна была получить лучшее. Герлин этому не противилась. Однако же ей нравилось в Фалькенберге, да и до сих пор ни один из возможных супругов не заставил ее сердце биться чаще.

При дворе госпожи Алиеноры она восторгалась одним из бравых рыцарей — принцем Ричардом. Но о большой любви, о той всеобъемлющей страсти, которая связывала Гвиневру и Ланселота или Тристана и Изольду, она знала только из песен и поэм. Герлин была готова ждать, хотя иногда ее тревожило то, что время бежит неумолимо. В этом году ей исполнится уже двадцать четыре. Следовало поторопиться с замужеством.

Но сначала ей нужно было немного принарядиться, иначе она может напугать своего рыцаря, случись ей встретить его сейчас! Ее отец сегодня ждал гостей из Франции, среди которых был и лекарь-иудей, находившийся на службе у Орнемюнде из Лауэнштайна. Это знакомство Герлин совсем не удивляло. Во время болезни жены Перегрин пытался связаться с врачами из самых отдаленных уголков империи. Он отправил посыльных даже в далекую Саламанку и обратился бы и к лекарям-сарацинам и маврам из Аль-Андалуса, которые якобы были самыми знающими. Так далеко он все же не добрался — к тому времени в Святой земле снова бушевала война.

Поэтому отцу Герлин пришлось ограничиться консультациями иудейских лекарей, когда Изабелле понадобилась помощь, которую не могли оказать христианские цирюльники. Это пошатнуло его репутацию среди рыцарей, однако дало возможность ему и образованной Изабелле вести переписку с умнейшими людьми по всему миру. Иногда отвлечение, которое приносил обмен письмами с философами и врачевателями, облегчало страдания больной лучше лекарств.

А теперь Соломон из Кронаха был гостем в их доме. Герлин улыбнулась. На роль свата он вряд ли подходил. Если она ничего не перепутала, то не так давно умер владелец Лауэнштайна. А его сын и наследник был еще совсем ребенком.

Герлин услышала стук копыт, когда всадники были еще на подъемном мосту, и поспешила обратно в дом. Уже пора было переодеться, хотя она и сомневалась, что отец пожелает, чтобы дочь присутствовала на ужине в большом зале. При дворе было принято, чтобы дамы составляли рыцарям компанию при трапезе, но таких обычаев Перегрин из Фалькенберга не признавал. Он считал, что воспитанная девушка должна держаться в стороне от пирующих рыцарей. Также он не одобрял появление Герлин вечером в хозяйственных помещениях. Тем не менее она поспешно спустилась в винный погреб и наполнила кувшин лучшим красным вином, которое только было в крепости. Она поручила виночерпию поприветствовать гостей, поднеся им по кубку вина, а оставшееся вино следовало подать к столу. Обычно она бережливо относилась к такому хорошему вину, но лекарь Соломон наверняка пил немного.

Герлин радовалась, что ее отец проведет вечер в обществе лекаря. Перегрин не был таким же необразованным, как большинство рыцарей. Его родители хотели, чтобы младший сын посвятил свою жизнь служению Богу, но отозвали его из монастыря вскоре после скоропостижной смерти обоих старших братьев. Когда-то Герлин слышала, как он шутил, что после этого никогда не пропускал молитвы, в отличие от изучения богословских и философских сочинений.

Между тем ворота крепости открыли, и из коридора, ведущего к ее спальне, Герлин мельком увидела прибывших. Во дворе крепости их встречал виночерпий, слуги только что приняли у них лошадей. Соломон из Кронаха путешествовал в сопровождении четырех рыцарей, что подтверждало его статус важной персоны. Однако одет он был небогато — большинство иудеев, по крайней мере на людях, ограничивались простым темным платьем, в то время как рыцари щеголяли пестрым убранством. Во всяком случае, выглядел он намного моложе, чем Герлин его себе представляла. Он был высоким и держался прямо, а его тонкое лицо обрамляли густые темные волосы.

Мужчины последовали за виночерпием в зал, и Герлин удалось бегло осмотреть их лошадей. Рыцари прибыли на крепких жеребцах, что было вполне ожидаемо. Крупные, откормленные животные — хозяин Орнемюнде снарядил своих людей в дорогу надлежащим образом. Лекарь-иудей приехал верхом на муле, не менее благородном животном, чем другие, вернее, это была молочно-белая самка мула, мулица, которая, без сомнения, бегала иноходью. За нее вполне можно было получить цену двух боевых коней.

Герлин с трудом оторвалась от лошадей и направилась к своим покоям, однако перед этим заглянула к братьям. Оба уже оделись для праздничного ужина, но явно были не рады скучному, по их мнению, обществу.

— И зачем отцу понадобился этот старый еврей?! — сетовал двенадцатилетний Рюдигер, старший из братьев. — Лучше бы пригласил молодых рыцарей. В следующем году я буду праздновать свое совершеннолетие и опоясывание мечом. И с кем я должен сражаться? Со старым Адальбертом?

Адальберт из Услара был самым старым рыцарем в Фалькенберге, их отец держал его больше из сочувствия, чем в качестве защитника своих владений. Мало кто из странствующих рыцарей достойно встречал старость, многие погибали молодыми во время турнира или схватки. Однако Адальберт уже много лет жил в Фалькенберге. Перегрин не мог дать ему надел земли, из-за чего тот так и не женился. Тем не менее у него было свое спальное место в зале, он не голодал, а по вечерам мог пить столько вина, сколько его душе было угодно.

— Ты отправишься в другое имение, мы ведь это уже давно решили! — ответила Герлин брату, красивому рослому юноше с копной непокорных рыжих волос и голубыми глазами, которые выдавали его живой нрав.

Разумеется, Перегрин из Фалькенберга в этом случае оказался таким же переборчивым, как и при выборе супруга для своей дочери. Рюдигер не должен был отправиться в какое-то неизвестное имение, но большие княжеские дворы не слишком стремились заполучить оруженосца незнатного рода. Однако уже пришло время что-то решать. Рюдигеру пора было покидать отчий дом, и лучше бы ему отправиться в крепость, где наследник был бы приблизительно такого же возраста, что и он. Тогда он мог бы вместе с ним пройти ритуал опоясывания мечом, а отец наследника наверняка устроил бы празднование. При больших дворах часто вместе с наследником в рыцари посвящали еще сотни оруженосцев — щедрое одаривание молодых людей поднимало репутацию хозяина крепости. Перегрин из Фалькенберга был не настолько богат, чтобы самому устроить достойную церемонию посвящения сына в рыцари. Нужно было потратить очень крупную сумму, чтобы организовать рыцарский турнир на должном уровне. Такие затраты могли быть оправданы, если бы посвящали в рыцари сразу двоих сыновей, но Вольфгангу, младшему сыну, было всего восемь, а Рюдигер явно не был настроен ждать еще пять лет, чтобы присоединиться к рыцарскому сословию.



— Вполне вероятно, что сегодняшний вечер пойдет тебе на пользу! — подбодрила брата Герлин. — Иудейский лекарь прибыл из Лауэнштайна, возможно, тебе удастся стать там оруженосцем. Отец представит тебя рыцарям, которые его сопровождают. Будь вежливым, прислушивайся к тому, что они говорят, — вдруг ты сможешь им угодить… И, прежде всего, отнесись к еврею с почтением! Если ты произведешь на него хорошее впечатление, он может замолвить за тебя словечко, если дело дойдет до переговоров.

Герлин надеялась, что ее отец не забудет о скором посвящении Рюдигера в рыцари и обо всех связанных с этим трудностях. Сын покойного Орнемюнде был приблизительно одного возраста с Рюдигером, а значит, его вскоре должны были посвятить в рыцари и уж наверняка устроить по этому поводу роскошную церемонию. Оруженосцем больше, оруженосцем меньше — вряд ли это имело такое уж большое значение, а иудейский лекарь явно был не против продемонстрировать свое влияние. Герлин было досадно, что эта мысль не пришла ей в голову раньше. Ей следовало навести справки о Лауэнштайне и подготовить отца.

Ей все-таки удалось успокоить Рюдигера, и, преисполненный надежды, он отправился на праздничный ужин. За ним последовал младший брат, который его боготворил. В зале юношей встретит оружейный мастер, может быть, старый Адальберт, если Леон из Гингста сочтет ниже своего достоинства ужинать за одним столом с евреем. Герлин слышала, что рыцарь говорил о необычном посетителе владельца замка, и слова Рюдигера только подтверждали, что Леон был не слишком высокого мнения об иудее.

Только теперь Герлин сменила простое домашнее платье на шелковую рубашку, ярко-красное платье и темно-синюю бархатную накидку. На дворе была весна, и днем было уже тепло, но по ночам стены крепости все еще удерживали холод внутри, а Герлин не стала разжигать камин. Она вообще неохотно это делала: каменная кладка местами просела, и дым шел в помещение. С некоторым сожалением она вспоминала намного более удобные покои при дворе госпожи Алиеноры. Тюрьма, однако какая роскошная! К тому же приемная мать Герлин уже ее покинула. Два с половиной года назад умер ее супруг, и королем стал Ричард, ее любимый сын.

Герлин начала расплетать косы и расчесывать волосы, что занимало достаточно много времени. Ее густые каштановые волосы закрывали почти всю спину. Они были роскошными, но распутывать их приходилось долго. При дворе королевы даже это она не делала сама. Воспитанницы помогали друг другу, но в их распоряжении также были горничные. В Фалькенберге Герлин нужно было бы обучить еще одну крестьянку, однако на это ей не хватало времени и терпения. Когда, натрудившись за день, она возвращалась в свои покои, то хотела побыть одна. Болтливая и наверняка неумелая поначалу девчушка только мешала бы ей.

В этот вечер Герлин также наслаждалась минутами спокойствия, которые она использовала для чтения книг. Необходимые для этого свечи были той роскошью, которую она себе позволяла. Однако долго бодрствовать она наверняка не будет. День был долгим, и усталость давала о себе знать.

Поэтому она была удивлена, когда вскоре ее брат Вольфганг постучал в дверь.

— Отец желает, чтобы ты спустилась в большой зал, — сообщил юноша. — Наш гость хотел бы с тобой познакомиться. Но он такой скучный! При этом я должен ему прислуживать. Господин Леон говорит, что оруженосец благородного происхождения не должен прислуживать еврею, потому что это ниже его достоинства. Мне так и нужно было сказать, Герлин?

— Ради всего святого, конечно же нет! — Герлин резко поднялась с места. — Если отец принимает господина Соломона в своем доме, то отнесись к нему с почтением, и Леону также следовало бы вести себя подобающим образом! Он ведь всего лишь странствующий рыцарь, и если он не будет считаться с отцом, то останется ни с чем. Если нам удастся отправить твоего брата в Лауэнштайн, нам больше не нужен будет оружейный мастер.

Вольфганг выглядел немного обиженным и уже собирался возразить, что кому-то он понадобится. Все-таки ему тоже нужно научиться обращаться с мечом и копьем, чтобы стать рыцарем. Герлин поспешила его заверить, что Адальберт все еще не утратил навыков в этом деле. Сейчас у нее не было никакого желания выслушивать глупости мальчугана, ведь отец пожелал, чтобы она явилась в большой зал. Герлин расправила платье и надела золотую диадему, усыпанную сапфирами, чтобы продемонстрировать гостю отца свое уважение. Это была весьма ценная вещь, доставшаяся ей в наследство от матери.

Перегрин пригласил лекаря Соломона и предводителя его эскорта к своему столу на возвышении. Одного лишь взгляда хватило Герлин, чтобы заметить, что изящно вышитая скатерть, которой был накрыт стол, была еще чистой — господин Соломон явно был хорошо воспитан и использовал для очищения рук многократно сложенное полотно, красиво уложенное вокруг приборов, а не вытирал их об скатерть. Другие мужчины, сопровождавшие Соломона, пировали вместе с рыцарями из крепости за длинными столами у стен зала. Там Герлин приказала не стелить скатерти, так как знала, что их невозможно будет отстирать. В этот момент со столов убирали остатки ужина — наверняка мужчинам он пришелся по вкусу. Герлин заметила, что от жареных лебедей и гусей практически ничего не осталось.

Мимо рыцарей, сидящих за столом отца, она прошла, не поднимая глаз. Герлин присела в глубоком реверансе и только тогда посмотрела в глаза Соломону из Кронаха. Вблизи он казался немного старше. Его выразительное лицо уже избороздили первые морщины, тогда как в густых каштановых волосах еще не было седины. Как и у рыцарей, его волосы были длинными, однако бороду и пеот[2], которые так часто можно было увидеть у евреев, он не носил. Его губы были четко очерченными и полными, нос небольшим и прямым и не выделялся, хотя считалось, что у евреев это якобы отличительная черта. Его брови были густыми, а зелено-карие глаза имели приветливое выражение. Лекарь улыбнулся Герлин.

— Я полностью с вами согласен, господин Перегрин, — произнес он звучным, низким голосом, который вполне мог принадлежать трубадуру. — Нечасто можно встретить девушку, которая сравнилась бы красотой с вашей дочерью!

Лекарь неспешно выпил глоток вина и только потом обратился к Герлин.

— Приветствую вас, фройляйн Герлин! Я слышал, что должен именно вас поблагодарить за выбор этого восхитительного вина! — Лекарь указал на свой кубок, и Герлин, смутившись, кивнула.

Конечно же, она была рада тому, что вино ему понравилось. Однако нужно ли было для этого звать ее в зал? И не слишком ли пристально разглядывал ее этот мужчина? Однако она не могла сказать, что его взгляд был ей неприятен, — скорее наоборот. Выражение лица этого человека внушало доверие к нему.

— Вы росли при королевском дворе? — спросил ее лекарь.

Герлин снова кивнула.

— И да и нет, — поспешила она уточнить. — Когда я жила при дворе госпожи Алиеноры, она находилась в изгнании на острове Олерон, у берегов Франции в Атлантическом океане. Однако она не уставала рассказывать нам о красотах ее родины Аквитании. Туман и постоянный ветер, свойственные Атлантике, не слишком ее радовали.

— Однако почему же вы не пожелали остаться подле Алиеноры Аквитанской после ее освобождения? На юге или отправиться в Англию? Или в другие места, куда бы она вознамерилась отбыть? — спросил гость. — Разве вам не хотелось бы жить при дворе?

Ответ Герлин был отрицательным.

— Когда госпожу освободили, я была уже здесь, — принялась она объяснять. — И мне нравится вести свое хозяйство. Я надеюсь, что вы всем остались довольны. — Коротким движением руки она обвела зал и прислугу отца.

Виночерпий только что появился с новой порцией вина, а Рюдигер прислуживал рыцарям, как Герлин ему и посоветовала.

Лекарь вновь кивнул.

— Вы не только красавица, но и превосходная хозяйка. Ваш будущий супруг сможет считать себя счастливым человеком, фройляйн Герлин.

При этих словах Перегрин из Фалькенберга также кивнул и движением руки подал Герлин знак, что она может отправляться к себе.

Девушка снова сделала реверанс и попрощалась с гостями. Она не знала, что и думать об этой встрече. Лекарь Соломон был приветливым и произвел приятное впечатление. Однако он был евреем и не принадлежал к дворянскому роду, поэтому вряд ли приехал в качестве свата. Для Герлин осталось загадкой, зачем ее, дочь хозяина, представили ему.

Гости пробыли у них меньше времени, чем предполагала Герлин. Уже на следующее утро она встретила лекаря и рыцарей во дворе крепости, где их ожидали оседланные лошади. Герлин раздумывала, стоит ли подойти к ним и попрощаться, затем решила, что это будет проявлением воспитанности с ее стороны. Все-таки ее представили гостям — и самый необычный из них заинтересовал ее. Поэтому она подошла к нему и выразила свое восхищение его мулицей. Та и впрямь была невероятно красивой, а сбруя простой, но дорогой. Ее наездник дополнил свое дорожное платье тяжелым плащом, а также надел широкополую шляпу. На улице было прохладно, моросил дождь, и Герлин также надела накидку, спасаясь от холода.

— Как ее зовут? — спросила Герлин, поглаживая белую мулицу, которая дружелюбно обнюхивала ее.

— Сирена, — охотно сообщил ей лекарь и взял поводья у конюха.

Герлин рассмеялась.

— Значит, у нее, должно быть, обворожительный голос! — заметила она. — Однако кого она предпочитает зазывать к себе, чтобы затем сгубить: жеребцов или ослов?

Намек Герлин на Одиссею Соломон из Кронаха отметил благосклонной улыбкой. Ее классическое образование явно впечатлило его.

— На самом деле своим именем она обязана тому, что издает необычные звуки. Я думаю, что у вас еще будет возможность услышать ее — несмотря на то, что это сомнительное удовольствие. Это имя скорее подходит моему племяннику-хитрецу Аврааму, чем этой мулице. Я надеюсь, что мы вскоре увидимся, фройляйн Герлин!

Рыцари из его эскорта уже были в седлах, и лекарь поспешил последовать их примеру. Он легко вскочил в седло, и Герлин отметила, что держится он так же естественно, как и искусный рыцарь.

Мужчины пришпорили своих лошадей, и Герлин еще раз поклонилась, дрожа от холода и сырости, несмотря на свою накидку. Она была удивлена, услышав прощальные слова Соломона. Планировал ли он нанести им еще один визит? Может быть, на обратном пути из того места, куда они направлялись сейчас? Ее отец ничего по этому поводу не говорил. Или господин Соломон просто хотел быть вежливым с ней?

С легкой улыбкой слушала Герлин протестующий крик мулицы Сирены, которая наверняка не хотела покидать конюшню крепости. Это был высокий звук, который затем переходил в дрожащее ржание. Сирена — сказочное существо женского рода из греческой мифологии, которое своим пением заставляло моряков направлять свои корабли на скалы! Если иудейский врачеватель действительно снова остановится в Фалькенберге, Герлин попросит отца, чтобы он разрешил ей поужинать вместе с ним и гостем. Даже тот короткий разговор с ним стал для нее самым большим развлечением с того момента, как она покинула «двор любви».



Глава 2


Это утро, как и любое другое, для Герлин было заполнено различными хозяйственными хлопотами. Нужно было обсудить с поваром меню на вечер, дать распоряжения конюхам расчистить сеновал, так как вскоре должны были привезти корм для скота. Герлин отложила осмотр лугов, поскольку по-прежнему шел дождь.

Рюдигер был недоволен тем, что из-за погоды Леон из Гингста отменил занятия по оружейному делу, и Герлин подумывала, не следует ли обратиться к отцу по этому поводу. Недопустимо, чтобы молодой рыцарь отговаривался плохой погодой, когда у него не было желания заниматься с учениками. В конце концов, войны продолжались и во время дождя! Оружейный мастер, наставлявший Рюдигера, нравился ей все меньше. Да, ей следует поговорить о нем с отцом. А пока она отправила брата к придворному священнику. У того всегда находилось свободное время, и Герлин считала, что юноша должен научиться читать, писать и знать основы арифметики, даже если он был другого мнения.

Конечно же, Рюдигер попытался увильнуть от занятий, ссылаясь на какую-то тайну, которую он не мог открыть Герлин, однако она уже занялась другими делами. В последнее время Рюдигеру уделяли слишком много внимания. После смерти любимой жены Перегрин из Фалькенберга боготворил своих сыновей. Герлин понимала отца, но сейчас решила этому противодействовать. Рыцарь должен чтить добродетели меры и смирения — хватало и того, что Леон из Гингста прививал юноше высокомерие и сословное чванство.

Герлин обсуждала с прислугой, что из старой одежды братьев можно раздать нищим, а что следует починить, когда услышала, что отец желает ее видеть. Сообщение снова передал Вольфганг — мальчуган просто сиял, и казалось, что он вот-вот лопнет от гордости быть посвященным в тайну.

— Я знаю, что отец хочет от тебя, но мне запрещено рассказывать! — выпалил он.

— Тогда молчи! — Герлин поспешно сняла передник и отправилась в покои отца. — И разве ты не должен быть вместе с братом в часовне и изучать со священником Библию?

Между тем она, конечно же, сгорала от любопытства. Если мальчишки были так взволнованы, речь, вероятно, шла о посвящении Рюдигера в рыцари. Иногда он вел себя неподобающим образом, но в целом был хорошим юношей, умелым наездником и уже искусно обращался с мечом. Она была бы счастлива, если бы он получил воспитание при дворе Лауэнштайна. Вполне возможно, что Орнемюнде примут обоих братьев. Тогда наконец-то можно будет избавиться от Леона из Гингста. Герлин решила в любом случае обсудить эту тему с отцом.

Перегрин из Фалькенберга восседал в высоком кресле у окна. Из эркера открывался прекрасный вид на близлежащие к крепости поселения и речушку Вальднааб, хоть это и навевало на рыцаря тоску. Здесь Изабелла любила сидеть и обозревать свои земли. Пока она была здорова, ей нравилось выезжать верхом вместе с супругом и осматривать деревушки. Перегрин еще хорошо помнил, как она была приветлива с крестьянами и всегда подбадривала их на немецком с французским акцентом. Она любила его подданных. Незадолго до смерти она могла только сидеть у окна и наблюдать за проходящей за стенами дома жизнью. Минуло уже шесть лет со дня смерти супруги, но Перегрин до сих пор горевал.

Но сегодня он, по крайней мере, мог сообщить радостную новость Герлин. Только если для нее это будет радостная новость… Перегрин немного нервничал, поджидая дочь.

Как и следовало ожидать, Герлин вскоре появилась в его покоях. Она не тратила время на то, чтобы изысканно одеваться или кокетничать. Он будет скучать по ее прямолинейности и надежности! Девушка тепло поприветствовала его и непринужденно опустилась на скамеечку у его ног.

— Что случилось, отец? Вы расстроились, что гость так быстро покинул наш дом? Ему ведь все понравилось, не так ли?

Перегрин из Фалькенберга кивнул. Он был высоким мужчиной, хоть и немного ссутулился под тяжестью горя, с резкими чертами лица и белокурыми, уже редеющими волосами.

— Ему все понравилось, дитя мое. Ты произвела неизгладимое впечатление. Именно поэтому господин Соломон уже принял решение, и я с ним согласился. Осталось только спросить тебя… но ты не можешь отказаться, поскольку такую возможность нельзя упустить. — Перегрин сплетал и расплетал свои длинные пальцы — он всегда так делал, волнуясь, — а потом решительно схватил дочь за руку.

Герлин нахмурилась.

— От чего я не могу отказаться? — с опаской спросила она.

Перегрин откашлялся.

— Герлин, дитя мое, господин Соломон… в общем, он приезжал в качестве… в качестве свата.

Герлин в замешательстве приподнялась. Однако она не успела ничего спросить — отец продолжал говорить.

— Я знаю, Герлин, еврей и к тому же лекарь в роли свата — это достаточно странно, но господин Соломон и владелец замка были очень близки. Он дал ему обещание на смертном одре, что…

— Он сватает мне в мужья покойника? — Герлин не верила своим ушам.

Перегрин покачал головой:

— Нет, конечно! Он сватает его наследника. Господин Соломон ищет подходящую супругу для Дитриха из рода Орнемюнде, владельца крепости Лауэнштайн. Князя, Герлин, мужчины знатного рода!

— Мужчины? — переспросила Герлин. — Если я все правильно поняла, речь идет о наследнике старого владельца Лауэнштайна, не так ли? И я слышала, что он совсем еще ребенок.

Перегрин закусил губу.

— Не ребенок, Герлин, но… но скорее… юноша… Дитриху из Лауэнштайна тринадцать лет, вскоре исполнится четырнадцать. В ближайшем будущем он пройдет посвящение в рыцари.

Герлин вскочила на ноги и вырвала свою руку из руки отца.



— Четырнадцать? Оруженосец? Отец, вы не можете так со мной поступить! Мне же двадцать четыре года! Я не могу выйти замуж за ребенка!

— Но, Герлин, я не желаю тебе ничего плохого! — Перегрин умоляюще поднял руки. — Напротив. Подумай, Дитрих юн, но ведь он не будет таким всегда. Я выдаю тебя замуж не за ребенка, а за человека знатного рода! Ты будешь управлять целым графством, Герлин. Богатыми, обширными владениями!

Герлин беспомощно покачала головой.

— Отец, я не хочу выходить замуж ради титула или участка земли. Мне придется жить с ребенком! Я не мечтаю о графстве, отец, я мечтаю о любви, о чувствах, о симпатии… о мужчине, который был бы мне равным, который мог бы стать мне другом.

Перегрин из Фалькенберга пожал плечами:

— Но ведь одно не исключает другого, дитя мое. Смотри на это так, Герлин: ты возьмешь в мужья мальчугана, вернее, красивого невинного юношу. Он будет тебя любить, боготворить, ты сама будешь делать из него мужчину. Ты станешь богатой и будешь управлять большим двором. Графиня Орнемюнде из Лауэнштайна… Разве мы можем надеяться на что-то лучшее?

Герлин закусила губу. Похоже, у нее не было особого выбора.

— Вы действительно уже согласились на предложение, отец? Все уже решено?

Перегрин кивнул.

— Я был вынужден, хоть господин Соломон и настаивал на том, что нужно вначале узнать твое мнение по этому поводу. В противном случае он отправился бы в другие крепости, у него на примете были еще две девушки. Однако он просил передать, что мое согласие ни к чему не должно тебя обязывать. Если ты категорически против, то еще можешь отказаться. Конечно же, тогда я потеряю лицо… — Он нерешительно улыбнулся. — Тебе следует все еще раз обдумать, Герлин. Сейчас ты поражена, напугана тем, что я уже принял решение за тебя, но если ты поразмыслишь над этим… Соломон говорил только хорошее о своем господине.

— О своем господине? — усмехнулась Герлин. — Скорее, о своем подопечном или воспитаннике, или даже ученике! Кем ему приходится этот Дитрих, что он так за него переживает?

— Он сын его лучшего друга, — ответил Перегрин просто. — И он очень любит этого юношу и желает ему только добра. Настолько любит, что даже беспокоится о том, чтобы ты не просто согласилась на этот брак, но и сделала это не против своей воли. Дитриху нужна такая супруга, которая бы любила его.

Герлин вскинула голову.

— Тогда зачем Соломон ищет ему жену, которая в два раза его старше? Разве не найдется какой-нибудь миловидной тринадцатилетней девчушки, которая мгновенно влюбится в него, если он и правда такой красивый и приветливый?

Перегрин задумчиво потер лоб.

— Герлин, речь идет не просто о жене… Дитрих оказался в непростой ситуации, господин Соломон был со мной предельно откровенен. Юноша — единственный сын покойного владельца Лауэнштайна, что наверняка беспокоило того всю жизнь. После смерти матери Дитриха он женился еще дважды — первая из этих женщин умерла во время родов, а брат Дитриха пережил ее лишь на два дня. В отчаянии владелец крепости снова связал себя узами брака, в этот раз с Лютгарт из Нюрнберга, женщиной твоего возраста. Однако вскоре после свадьбы он скончался, не зачав с ней ребенка. Эта Лютгарт сейчас управляет крепостью, пока Дитрих не пройдет посвящение в рыцари. И, похоже, она не собирается просто так отказываться от статуса хозяйки. К тому же есть еще один представитель рода Орнемюнде, который также хотел бы заполучить наследство… Дитрих потеряет все, если вскоре не укрепит свое положение.

— Насколько я поняла, ему не только необходимо жениться, но его супруга должна в скором времени родить ему наследника? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

Герлин снова села, однако не как ребенок у ног отца на скамеечке, а на высокий стул у камина, который разожгли по приказу Перегрина. Герлин нужно было согреться. После такого потрясения ей казалось, что у нее кровь застыла в жилах.

Выйти замуж за мальчишку… это звучало скорее как беспощадный приговор.

Перегрин кивнул, не поднимая глаз на дочь.

— Ты ведь была воспитана при «дворе любви».

Он не стал продолжать, и Герлин едва сдержала резкий ответ. Ее отец и Соломон из Кронаха, чью мудрость вряд ли можно было поставить под сомнение, были правы. Дитриху не нужна была запуганная, неумелая девчушка, которая, возможно, кровоточила первый или второй раз. Не только жена будет вступать в этот брак нетронутой, Дитриху также придется многому научиться. Несмотря на то что при «дворах любви» все происходило намного благопристойней, чем считалось, для Герлин не осталось тайной, что должно произойти между мужчиной и женщиной, чтобы появился ребенок. Она вздохнула.

— Вы говорите, что юноша хорошо воспитан и приветлив? — тихо спросила она.

Перегрин кивнул.

— Так утверждает господин Соломон. Он не мог нахвалиться своим подопечным. Парень также не по годам смышленый и благоразумный. Пожалуйста, подумай над этим, Герлин! И как можно скорее сообщи мне о своем решении!

Выходя из покоев отца, Герлин натолкнулась на братьев. Они наверняка подслушивали у двери, однако Герлин успела заметить, что отец тщательно закрыл даже отверстие для кошек в двери. В любом случае, они разговаривали не слишком громко, наверняка ничего не было слышно. Рюдигер и Вольфганг не выглядели застигнутыми врасплох, а оживленно что-то обсуждали между собой. Сейчас же они оба кинулись к Герлин.

— Ты ведь не откажешь ему, правда? — спросил Рюдигер. — Даже учитывая, что он… ну, то есть это немного странно, он ведь не намного старше меня. Но ты только подумай, я ведь могу поехать с тобой в качестве оруженосца в крепость Лауэнштайн! Я пройду посвящение в рыцари вместе с этим Дитрихом. И это же будет совсем скоро, Герлин! Я уже жду не дождусь! Ты же не откажешь ему, не так ли? Ты не можешь со мной так поступить!



Глава 3


Герлин из рода Фалькенбергов не отказала. В ту ночь она плакала, пока не заснула в слезах, и попрощалась со всеми романтическими мечтами. Для Герлин не будет ни героя, ни прекрасного рыцаря в сияющих доспехах — однако если над этим поразмыслить, вряд ли она могла рассчитывать на него и без предложения владельца Лауэнштайна.

На самом деле Герлин и ее подругам при «дворе любви» такие рыцари встречались очень редко. Девушки кокетничали с юными героями, иногда, возможно, тайком обменивались поцелуями в розарии госпожи Алиеноры. Однако замуж они выходили за мужчин, которых выбирали для них отцы. Мужчины эти могли быть очень старыми или совсем юными, некрасивыми и даже зловредными, так что Герлин еще повезло. По крайней мере, юный Дитрих, похоже, обладал привлекательной внешностью и добрым нравом. И кто знает, возможно, по мере взросления он действительно превратится в тот светлый образ из мечтаний Герлин и не станет менять свою супругу на молодую красавицу, как поступил король Генрих с госпожой Алиенорой.

Как бы то ни было, Герлин начала готовиться к путешествию, равно как и взволнованный Рюдигер. По меньшей мере, хотя бы его мечты исполнятся. Он пройдет посвящение в рыцари намного раньше, чем ожидал. Герлин надеялась, что оружейный мастер подготовил его для этого должным образом. Вот будет позор, если оруженосцы из Лауэнштайна станут по нескольку раз в день выбивать из седла наследника Фалькенберга!

Герлин сообщила госпоже Алиеноре о предстоящей свадьбе, и, против ожидания, английская королева с обратной почтой отправила сердечное письмо, к которому прилагался ценный подарок. Алиенора Аквитанская дарила ей медальон с миниатюрой внутри — ее портретом и подписью, — обрамленной золотом, на золотой цепочке.

«Изначально я дала указание изготовить это украшение для вашей матери, когда узнала, что она серьезно больна. Мы были близкими подругами, и я надеялась, что напоминание обо мне и мой портрет принесут ей утешение. К сожалению, я не успела отправить медальон до ее смерти. Я была бы рада, если бы теперь вы вместо нее носили это украшение на груди»,писала она.

Герлин обрадовалась и растрогалась и сразу же надела украшение. Ее приданое практически полностью состояло из одних платьев и тканей, которые еще ее мать привезла с собой в Фалькенберг. Сама Герлин почти ничего не приобрела. Правда, вскоре после того, как она дала согласие на брак, прибыл сундук, полный роскошных шелков и парчи из Аль-Андалуса, тончайшего полотна и дамаста, а также расшитых золотыми нитями и усыпанными полудрагоценными камнями поясов с золотыми пряжками. К сундуку прилагалась записка от Соломона из Кронаха. Для него было честью отправить будущей супруге его подопечного Дитриха «несколько скромных образцов тканей», которые привез его брат Яков из дальних стран. Часть их могла пригодиться для пошива свадебного наряда.

Герлин была в восторге от полупрозрачного синего, нежного дамаста и сразу же принялась кроить из него платье, однако скорее не для свадебной церемонии, а для первой встречи с будущим юным супругом.

Перегрина из Фалькенберга тем временем мучили другие заботы. Перед ним стояла проблема, как обеспечить дочери и сыну достойный эскорт, ведь на самом деле крепость располагала лишь несколькими рыцарями.

Фалькенберг находился на краю Верхнего Пфальца, владения были скромными, однако приносили достаточный для жизни доход. Перегрин жил в мире как со своими соседями, так и с пфальцграфом. Тот никогда не требовал от Перегрина подтверждения ленной зависимости. Поэтому владелец крепости не содержал рыцарей больше, чем было необходимо, а странствующих рыцарей Фалькенберг не слишком привлекал, поскольку служба у Перегрина не сулила больших перспектив. Там, где не было войн или междоусобиц, невозможно было получить лен: в таких местах не проводились турниры, в ходе которых можно было привлечь к себе внимание нужных господ.

Так что Перегрин держал при крепости небольшую группу немолодых рыцарей, которые уже давно не надеялись снискать славу. Без земли они не могли заключить достойный брак, но у многих были возлюбленные из служанок или дочерей крестьян, которые взамен на скромные, но постоянные знаки внимания безропотно производили на свет и воспитывали детей в кухнях и подвалах крепости. Было ясно, что вряд ли кто-то из рыцарей желает променять свое надежное место и семью в Фалькенберге на службу в Лауэнштайне. Герлин не слишком обрадовалась заявлению отца.

— Дитя мое, я могу предоставить тебе только двух рыцарей, — с сожалением сообщил он. — Однако я все-таки расстанусь с самым лучшим из них, Леоном из Гингста. Ты ведь знаешь, он был оружейным мастером Рюдигера и желает сопровождать своего подопечного — к тому же у него будет больше возможностей снискать славу и признание. Господин Адальберт также заявил, что поедет с тобой. Он уже не молод, но все же попросил разрешения отправиться в Лауэнштайн. Он привязан к тебе всей душой!

Герлин нахмурилась. До этого момента старый рыцарь никогда не выявлял признаков особого уважения к ней. Она предполагала, что, скорее, его терзают угрызения совести. Господин Адальберт был человеком старым, однако все еще считался рыцарем без страха и упрека. Наверняка он считал неправильным оставаться на содержании у владельца крепости и сейчас ухватился за возможность с честью покинуть Фалькенберг. В Лауэнштайне он обязательно нашел бы случай прислужить Герлин в незначительных вещах. Он мог бы обучать ее сыновей верховой езде и вырезать с ними первые мечи из дерева, выполнять ее личные поручения и сопровождать ее в поездках по владениям или милосердным делам. Дорога к ближайшему монастырю была не настолько опасной, чтобы для поездки нужно было созывать молодых воинов.

В любом случае, Герлин ничего не имела против господина Адальберта. В его преданности она не сомневалась. А вот с господином Леоном дело обстояло иначе. До этого момента Герлин скрывала свою неприязнь к оружейному мастеру Рюдигера. Поскольку ее брат больше в нем не нуждался, она решила не обращать внимание отца на его недостатки. Она втайне надеялась, что, когда его услуги уже будут не нужны, рыцарь сам подыщет себе занятие в другом месте. И ей совсем не нравилось то, что он намерен служить при ее дворе, прикрываясь ее именем.

— Отец, вы хотите сказать, что я вполне могу положиться на вассальскую преданность господина Леона? — осторожно спросила она.

Перегрин пожал плечами.

— Разве у тебя есть причины в этом сомневаться, дитя мое? — поинтересовался он. — Разумеется, господин Леон не относится к тем, кого королева Алиенора назвала бы «гордостью рыцарского сословия». Насколько я знаю, он ни на лютне играть не умеет, ни ноту верно пропеть не может. Однако он умелый воин — успел отличиться не в одном турнире до того, как прибыл к нам.

Герлин хотела было возразить, что ей безразлично искусство пения Леона. Ее больше беспокоило то, что рыцарь не умел ни писать, ни читать и свысока смотрел на тех, кто этими умениями обладал. Вдовам и сиротам, священникам и монахиням не следовало особо рассчитывать на его защиту — Леону из Гингста внушали уважение только люди грубой силы. Будет ли он преданно служить такому юному господину, как Дитрих? Юноше, чьим ближайшим советником был еврей и, возможно, вскоре станет более зрелая супруга?

До этого момента господин Леон не выказывал особого почтения к Герлин, и, насколько она знала, у него не было дамы сердца, под чьим знаком он отправлялся бы в бой. Служение прекрасной даме — очень важная добродетель при «дворах любви», которой рыцари отдавались с рвением, — также, казалось, мало его интересовало. Однако это были не те аргументы, которые могли бы переубедить Перегрина.

— Вот как, Герлин! Значит, тебе не очень-то нравится юный рыцарь, — продолжал владелец крепости, не дождавшись ответа Герлин. — Но дело в том, что у нас не так много достойных рыцарей. Или ты желаешь въехать в Лауэнштайн в сопровождении стариков и оруженосцев?

Герлин нечего было на это возразить. Все-таки она надеялась, что Дитрих или господин Соломон предоставят ей боеспособный эскорт для путешествия по Франконскому лесу. Отправляться в многодневную поездку одной с Адальбертом, Леоном и Рюдигером, к тому же еще и с сундуками, полными приданого, казалось ей не слишком разумным. По пути находились замки рыцарей-разбойников, которые простые грабители обходили стороной.

Но пока она могла не беспокоиться об этом. Господин Соломон дал ей месяц на то, чтобы она собрала свое приданое. Затем небольшое сопровождение, состоящее из четырех хорошо снаряженных рыцарей и двух оруженосцев, должно было прибыть в Фалькенберг.


Перегрин приказал позвать Герлин, как только гонцы сообщили, что мужчины приближаются к крепости. Девушка как раз должна была принять только что привезенную древесину, необходимую для починки конюшни и сараев после зимы. Она пришла в покои отца прямо из сторожки. Герлин вспотела, ее накидка была в опилках.

— Дитя мое, я получил известие, что делегация из Лауэнштайна уже приближается к крепости. Говорят, что в их числе двое юношей в качестве оруженосцев! Это не роскошное господское общество, однако, вполне возможно, что Дитрих под прикрытием своих рыцарей, одетый как простой оруженосец, намеревается получить представление о своей невесте! Во всяком случае, так утверждают Рюдигер и Вольфганг… и раз они так думают, это может прийти в голову и другим юношам. — Перегрин окинул взглядом Герлин. — Господи, барышня, а ты выглядишь как крестьянка! — упрекнул он ее. — Ну, время еще есть. Позаботься о том, чтобы для тебя приготовили ванну, — возможно, ты успеешь хоть сколько-нибудь привести себя в порядок, пока гости подъедут. Хотелось бы, чтобы ты смогла поприветствовать их во дворе крепости.

Герлин воздержалась от резкого ответа. Ей не нравилось присматривать за работниками, которые принимали древесину, однако эту работу она не могла поручить никому другому. Священник считал ниже достоинства служителя Божьего следить за соответствием размеров досок и кольев, так что на него нельзя было рассчитывать. А помимо него и Герлин, только Перегрин, Рюдигер и Вольфганг достаточно хорошо писали и считали, чтобы не создать ужасную путаницу в учетных книгах. Рюдигер был бы наилучшей заменой сестре, однако она заметила, что он всячески уклонялся от выполнения таких «нерыцарских» заданий.

Про себя Герлин снова обругала Леона из Гингста, который поддерживал в этом юношу, хотя Рюдигеру было суждено стать не героем, а наследником владений, и если он хотел преуспеть в управлении поместьем, то, по меньшей мере, должен был научиться так же хорошо вести дела, как и обращаться с мечом. Герлин надеялась, что в Лауэнштайне он это освоит — со слов Соломона, Дитрих был образован и начитан.

В этот раз ей все-таки придется привлечь к работе Вольфганга, который всегда радовался, когда ему давали «взрослые» поручения. К сожалению, пока он не достиг совершенства в измерениях и записывании чисел…

Когда Герлин наконец все уладила, было уже поздно принимать ванну в женских покоях. Все-таки для этого нужно было поднять туда воду, а на это требовалось немало времени — равно как и усилий слуг, необходимых и при разгрузке древесины. Герлин даже подумывала, не обойтись ли без омовения, однако решила, что ей все же следует освежиться. Она быстро перебежала через двор крепости, потом через сад и поспешила по направлению к реке. Рыцари и их лошади купались там ежедневно, как и служанки с крестьянками под прикрытием зарослей ив после рабочего дня. Перегрин строго следил за тем, чтобы при этом их никто не беспокоил. В случае жалоб он налагал на любопытных мужчин суровое наказание.

Герлин сама часто по вечерам освежалась в реке. В это время рыцари уже уезжали, а крестьянки еще не приходили. Такое купание позволяло ей избежать расточительных, хоть и необходимых в ее положении очистительных процедур. В этот день Герлин также была одна на месте купания, однако, уже одеваясь, услышала голоса по другую сторону ивняка, который переходил там в рощу, невидимую из окон крепости.

— Ты все еще оруженосец, мой юный друг, и в твои обязанности входит чистка снаряжения! — раздался резкий высокий голос человека, явно привыкшего отдавать приказы. — Когда пройдешь посвящение в рыцари, тогда и будешь выхваляться, а сейчас бери лоскут ткани и полируй латы!

Герлин раздвинула ветви и увидела шесть незнакомых рыцарей, прибывших на красивых ухоженных лошадях. Мужчины как раз снимали дорожную одежду — они путешествовали верхом в кольчугах — и, вероятно, намеревались сначала освежиться, а затем облачиться в латы, которые везли с собой. Если бы ее отец враждовал с кем-то, Герлин следовало бы поднять тревогу, однако вражеские рыцари не стали бы купаться возле крепости противника перед нападением. Она была уверена, что перед ней эскорт из Лауэнштайна, который собирался въехать в крепость невесты своего господина с достоинством и в только что начищенных доспехах.

Герлин растрогалась — о таком она знала из рыцарских романов. Доспехи были тяжелыми, и ездить в них верхом было неудобно. Их надевали лишь иногда, в том числе и чтобы выказать почтение невесте — чаще всего, когда жених находился среди рыцарей или оруженосцев.

— Я из знатного рода! — раздался визгливый голос оруженосца. — Я не обязан чистить серебро!

Хоть бы это был не Дитрих! Герлин отметила нежное юношеское лицо и коренастое телосложение этого оруженосца. Если ей придется делить ложе с этим мальчишкой… Она содрогнулась. Другой юноша, темноволосый, выглядел более скромным. Он уже усердно полировал нагрудный рыцарский щит.

— Так держать, господин Фридхельм! — похвалил его светловолосый рыцарь, который сделал замечание первому юноше.

Значит, темноволосый мальчуган не был ее женихом. Герлин решила поспешить обратно в крепость. Если рыцари войдут в воду и немного отплывут от берега, то наверняка заметят ее. С тяжелым сердцем девушка отправилась обратно. Отец приказал ей надеть праздничное платье. Герлин позвала служанку и с ее помощью облачилась в шелковую рубашку, поверх которой надела небесно-голубое платье из дамаста. Ее образ завершил расшитый золотом пояс и широкий налобник с золотой канителью. После некоторых колебаний она решила надеть вуаль — она не должна показывать свое лицо каждому рыцарю. Герлин покрутила в руках медальон госпожи Алиеноры. Сейчас как никогда она нуждалась в совете матери.

Перегрин ожидал и Герлин, и рыцарей во дворе крепости. Рюдигер взобрался на крепостную стену, чтобы оттуда видеть, как подъезжает эскорт.

— Они едут! — сообщил он. — Отец, Герлин, как они снаряжены! Шесть рыцарей в полном вооружении, их щиты так начищены, что в них отражается солнце! Это знак высокого уважения, Герлин! И насколько богатым должен быть этот владелец Лауэнштайна, чтобы так снарядить шесть рыцарей!

Герлин как раз вручила камергеру ключи от винного погреба и распорядилась принести вино, чтобы поприветствовать гостей. У нее было скверно на душе. Даже сияющие доспехи не смогут заставить ее забыть изнеженное тело и пискливый голос юноши.

В соответствии со своим положением оруженосцы въехали последними и спешились первыми, чтобы принять лошадей у рыцарей. Рослый темноволосый юноша проворно спрыгнул с коня — оруженосцы еще не носили доспехов. Светловолосый мальчишка явно не спешил, похоже, он ожидал появления местных конюхов, вместо того чтобы самому принять лошадей у рыцарей.

Предводитель эскорта демонстративно протянул ему поводья своего жеребца.

— Господин Теобальд, поторапливайся!

Сердце Герлин подскочило от радости. Теобальд, не Дитрих! Если ее будущий супруг не путешествовал под вымышленным именем, значит, она предназначалась не этому упитанному юноше!

Испытывая неимоверное облегчение, она наблюдала за тем, как отец и Рюдигер поприветствовали рыцаря. Мужчина поспешно снял шлем, шагнув навстречу хозяину крепости и — прежде всего — своей будущей госпоже.

Перегрин из Фалькенберга сперва представил Рюдигера, а тот, воспользовавшись случаем, с готовностью схватил поводья белого коня, которые рыцарь все еще держал в руке.

— Позвольте мне принять вашу лошадь, господин…

— Флорис де Трилльон, от имени моего господина Дитриха из рода Орнемюнде, владельца Лауэнштайна, — произнес рыцарь и склонил голову.

Теперь он снял и кольчужный подшлемник, и Герлин, которая до сих пор стояла, скромно потупив взор, краем глаза заметила светлые волнистые волосы, обрамлявшие загорелое благородное лицо. Черты лица Флориса де Трилльона были мягкими, однако резко очерченный подбородок придавал ему мужественности, а ярко-голубые глаза горели решительностью.

— Благодарю вас, господин Рюдигер. Вы ведь господин Рюдигер, не так ли? Который должен отправиться с нами в Лауэнштайн, чтобы там окончить свою рыцарскую подготовку? Рад познакомиться с тем, кто, несомненно, станет гордостью рыцарского общества, кто обладает изысканными манерами, кому присущи сдержанность и смирение, чего многим сегодня так не хватает!

Произнося последние слова, он бросил на «господина Теобальда» многозначительный взгляд. Теперь Герлин отмела все сомнения. Так бесцеремонно обращаться со своим господином не станет ни один рыцарь, даже если тот пока еще является оруженосцем и путешествует под чужим именем.

Сейчас она подошла поближе, присела в реверансе и протянула господину Флорису кубок с вином. Она поймала на себе восхищенный взгляд молодого рыцаря и почувствовала обжигающий жар, когда его рука случайно коснулась ее руки. Было ли уместно поприветствовать его поцелуем? Так встречали рыцарей, которые были очень близки своим господам, однако вести себя так с кем-либо из придворных было не принято. К тому же Герлин не знала, насколько близкими были отношения между господином Флорисом и Дитрихом. Она решила обойтись без поцелуя — и испытала при этом легкое сожаление. Она охотно поцеловала бы этого красивого и полного энергии рыцаря.

Господин Флорис заметно старался не слишком настойчиво рассматривать ее лицо под вуалью. Тем не менее то, что он увидел, похоже, его удовлетворило.

— Вы ведь… вы госпожа Герлин? — спросил он охрипшим голосом. — Если это и правда вы, то мой господин может считать себя невероятно счастливым, поскольку выбрал себе в супруги такую красавицу.

Рыцарь опустился на колено, и Герлин протянула ему руку для поцелуя. Это был придворный обычай, с которым девушка не сталкивалась с тех времен, как покинула «двор любви». А еще рыцарь говорил с акцентом, который показался ей знакомым.

— То, как вы говорите, напоминает мне речь моей покойной супруги. — Перегрин также заметил акцент. — Возможно, вы родом из солнечной Аквитании?

Господин Флорис кивнул, при этом его лицо расплылось в улыбке.

— Вы знакомы с моей страной, господин Перегрин? Она прекрасна, однако море, на берегах которого она лежит, кажется блеклым по сравнению с лазурью глаз вашей дочери. Красное вечернее солнце выглядит тусклым рядом с ее сияющими волосами, а белоснежность ее кожи не сравнится и с заснеженными горными пиками. — Он снова повернулся к Герлин. — Наши леса преклонились бы перед вами, госпожа Герлин, и наша луна светила бы ярче, чтобы озарять ваш лик.

Господин Перегрин нервно сглотнул, а Рюдигер, казалось, едва удерживался от смеха. Однако Герлин улыбнулась.

— Вы знаете толк в красивых речах, господин Флорис! — приветливо сказала она. — Возможно, вы и на лютне умеете играть?

Флорис пожал плечами и смущенно улыбнулся.

— Я пытаюсь, госпожа, однако у меня лучше выходит обращаться с мечом. Поучаствовать в песенном состязании я бы никогда не решился, но на моем счету уже есть не одна победа в рыцарских поединках.

— Ну хоть что-то, — пробормотал Перегрин. — Герлин, разве ты не хочешь попотчевать и других рыцарей вином, и тогда мы сможем отправиться в крепость, здесь все-таки слишком холодно. Добро пожаловать в крепость Фалькенберг! Рюдигер, если ты уже насмотрелся на коня господина Флориса, отведи его в конюшню, а также позаботься и об оруженосцах. Как только вы закончите распрягать лошадей, покажи им спальные места в конюшне, а затем можете прийти в зал. Наверняка они будут прислуживать своим господам, возможно, ты сможешь у них чему-нибудь научиться. Я надеюсь, обычаи в Фалькенберге не покажутся вам слишком грубыми, господин Флорис. Здесь, к сожалению, также никто не умеет петь.

Флорис де Трилльон улыбнулся и поспешно достал что-то из седельной сумки, а Рюдигер наконец повел роскошного белого коня в конюшню.

— Ваши обычаи могут быть какими угодно, все равно никто не сможет оторвать глаз от вашей очаровательной дочери и все будут прислушиваться только к ее голосу. — Он снова поклонился Герлин и при этом вручил ей что-то, завернутое в синий бархат.

— Это подарок от моего господина Дитриха Орнемюнде, вашего будущего супруга. Он очень хотел присоединиться к нам, чтобы лично сопроводить вас в ваш будущий дом, однако… — Теперь Флорис, похоже, был не просто учтив, но говорил серьезно. По его лицу даже пробежала тень беспокойства. — …Его советники сочли не слишком разумным покидать Лауэнштайн в данный момент. Неохотно господин Дитрих согласился с их мнением, что свидетельствует о его мудрости. Он от всего сердца просит вас не сердиться на него за это и благосклонно принять этот небольшой подарок. Он выбирал его лично для вас из сокровищницы своей покойной матери.

Герлин была удивлена, что эти драгоценности не перешли к следующей супруге владельца Лауэнштайна. Однако, возможно, мать Дитриха распорядилась оставить особые украшения для будущей невестки. Мысль о подарке, который ее супруг выбирал лично, растрогала Герлин. Похоже, Дитрих был чутким юношей — она не могла представить себе, чтобы Рюдигер мог так же поступить.

Как бы то ни было, она вежливо поблагодарила и вернулась в свои покои, заинтригованная подарком, а отец тем временем проводил гостей в зал. Герлин собиралась присоединиться к ним позже, несмотря на то что Перегрину это могло не понравиться. Она сгорала от любопытства, ей хотелось узнать как можно больше о будущем супруге и его хозяйстве, и она решила, что не упустит возможности поговорить с его рыцарями.

Однако сначала она развернула бархат, скрывавший шкатулку из букового дерева. На крышке был искусно вырезан герб рода Орнемюнде, а замок был из чистого серебра. Герлин осторожно открыла шкатулку, обитую внутри таким же темно-синим бархатом, и увидела три изящных браслета из красного золота с орнаментами из традиционного золота и серебра. До этого момента такие изделия Герлин видела только при дворе королевы Алиеноры, в основном они принадлежали девушкам из Сицилии или Кастилии. В немецких землях не было ювелиров, которые могли бы создать столь изящные украшения, диадемы приходилось привозить из страны мавров. Герлин не могла насмотреться на изысканные браслеты, однако затем ее взгляд упал на небольшой лист бумаги, который затерялся в складках бархата.


«Герлиндис из рода Фалькенберг, я прошу Вас благосклонно принять этот скромный подарок. Поверьте, я с нетерпением ожидаю того дня, когда смогу увидеть, как сияние этих украшений блекнет, затменное Вашей красотой.

С сердечным приветом, Ваш будущий супруг

Дитрих из рода Орнемюнде, хозяин крепости Лауэнштайн»


Письмо было написано круглым, еще детским почерком, однако без ошибок. А обороты речи говорили о том, что это писал воспитанный при дворе рыцарь. Герлин предполагала, что составить небольшое письмо юному Дитриху помогли, но все же ее сердце наполнила радость. По крайней мере, было не похоже, что Дитрих — избалованный, неотесанный оболтус. И до приезда в Лауэнштайн она могла представлять себе, что получила письмо и подарок от взрослого, почтенного рыцаря ее сердца — такого, как Флорис де Трилльон. По лестнице, ведущей из ее покоев в зал, где находились рыцари, Герлин спускалась приплясывая. Теперь она с радостью ожидала отъезда в Лауэнштайн.



Глава 4


Во время вечернего пиршества Флорис де Трилльон учтиво делил тарелку с Герлин. Обычно рыцарь так вел себя с дамой, которую взял под свою защиту или которой принадлежало его сердце. С этим обычаем Герлин познакомилась при дворе Алиеноры Аквитанской, где сразу два юных рыцаря просили позволения сражаться в поединках под ее знаком.

Королева поощряла принятие ее приемной дочерью этого культа дамы, если только речь не шла о чем-то большем, чем легкое увлечение. Алиенора часто повторяла своим воспитанницам, что придворная любовь в первую очередь означает не плотские отношения, а глубокое уважение рыцаря к своей даме. Такая любовь способствует его духовному развитию. Дама должна побуждать его придерживаться рыцарских добродетелей, быть сдержанным и смиренным, защищать слабых, добро и красоту. Она оценивала его поступки, красивыми словами выражала похвалу, однако также могла резко осудить его, если он в чем-то провинился.

Внимание Флориса не показалось Герлин неприличным, хотя пожилые рыцари ее отца посматривали на них с неодобрением, а Леон из Гингста бросал порицающие взгляды. Правда, о своем новом доме из разговора с рыцарем Герлин узнала не слишком много. Разумеется, согласно его описаниям, крепость Лауэнштайн была большой и великолепной.

— Я думаю, что женские покои соответствуют всем требованиям уютного жилья, однако их порога я до сих пор не переступал.

Значит, графиня Лютгарт не была дамой его сердца. Впрочем, Герлин и не заметила на копье Флориса знака расположения какой-то дамы. Она уже собиралась спросить его об этом, но одернула себя. Какое ей было дело, кто следил за соблюдением рыцарских добродетелей господина Флориса! Вместо этого она стала расспрашивать его о своем будущем супруге, которым Флорис не мог нахвалиться.

— Разумеется, господин Дитрих еще юн, однако он обладает всеми качествами рыцаря — умом, тонким вкусом, сдержанностью и большим сердцем! К тому же он добрый и приветливый, мужественный и с достоинством переносит поражения. Я никогда не замечал, чтобы он поступал несправедливо или нечестно. Иногда он даже слишком… — Флорис запнулся.

— Слишком… какой, господин рыцарь? — спросила Герлин.

Флорис закусил губу.

— Слишком мягкосердечный, госпожа, слишком… чуткий, слишком…

— Простодушный? — осторожно спросила Герлин.

Она не знала, что навело ее на эту мысль. Однако она слышала разговор между мужчинами о том, что Лауэнштайном управляет не только госпожа Лютгарт. Также называли некоего Роланда Орнемюнде по линии Тюрингов. Герлин спрашивала себя, что рыцарь делает в крепости и не было ли его присутствие причиной того, что и Флорис де Трилльон, и Соломон из Кронаха делали все возможное, чтобы наследник Лауэнштайна не покидал свои владения даже на короткое время.

Флорис опустил глаза.

— Это неплохо, когда человек доверчив, — заметил он. — Если он готов прислушиваться к советам тех, кто… кто обладает немного… гм… большим жизненным опытом, чем он…

Герлин улыбнулась. Придворные манеры обязывали ее помочь рыцарю выйти из такого затруднительного положения. Флорис был, несомненно, весьма предан своему господину.

— И к советам женщин! — подхватила она. — Вы же не против, чтобы ваш господин выбрал себе даму сердца, чьим суждениям он мог бы доверять?

Флорис в ответ улыбнулся. Его лицо мгновенно приобрело мальчишеское и несколько лукавое выражение.

— Абсолютно верно, госпожа. И мой господин хотел бы иметь счастье не только хранить в сердце любовь к своей даме, но и получить возможность прижать ее к своей груди, когда он того пожелает. Господин Соломон с восторгом рассказывал о вас, госпожа, и теперь я вижу, что его впечатлила не только ваша красота, но также благоразумие и рассудительность. Наш господин Дитрих — поверьте мне! — знает цену и тому и другому.

На следующий день, когда Герлин отправилась в покои брата, чтобы подготовить и его вещи для пребывания в Лауэнштайне, ей довелось услышать менее лестные слова о будущем супруге. Рюдигер вбежал в комнату, преисполненный чувства собственной значимости и радости приобретения новых друзей в лице оруженосцев из Лауэнштайна. Теобальд и Фридхельм, конечно же, ночевали не в конюшне, по крайней мере, юный господин Теобальд «благородного происхождения» посчитал это ниже своего достоинства. Разумеется, Рюдигер охотно пригласил их в свои покои и всю ночь бурно обсуждал с ними приобретенные рыцарские навыки, лошадей, а прежде всего будущих боевых товарищей при дворе в Лауэнштайне.

— Похоже, твой суженый, Дитрих, настоящий неженка! — заявил он Герлин без всякого стеснения. — За последнюю неделю Теобальд выбил его из седла четыре раза, а Фридхельм — дважды. Но они говорят, что еще никто не смог обыграть его в шахматы.

— Следовательно, — сказала Герлин, не слишком озабоченная услышанным, — и ты сможешь заслужить его уважение, если до отъезда будешь практиковаться в этой настольной игре.

Для Герлин слова Рюдигера свидетельствовали скорее о верности оруженосцев своему господину, чем об истинных рыцарских качествах Дитриха. Похоже, что от Теобальда не стоило ожидать снисхождения, в то время как Фридхельм выражал свое мнение в довольно мягкой форме.

Рюдигер надул губы.

— Настольные игры — это для девочек! — возразил он, и эти слова, без сомнения, принадлежали его не вызывающему доверия оружейному мастеру.

Герлин покачала головой.

— Ну, думаю, ты ошибаешься, — сказала она. — По крайней мере в том, что касается шахмат. Их еще называют «игрой королей», поскольку они символизируют поле боя — но также придворных интриг и хитростей. Выдающиеся полководцы обычно были непобедимыми и в шахматах. Король Ричард посвящает этой игре много часов — а самым искусным противником для него является его мать!

Рюдигер задумался. Английский король был для него образцом для подражания.

— Но ведь господин Леон говорит…

— Господину Леону далеко как до полководца, так и до короля. Никто еще не позаботился наделить его леном, и это даже к лучшему, поскольку он все равно не знает, как им следует управлять! — Так откровенно Герлин еще никогда не высказывалась, однако она уже была сыта по горло всезнайством господина Леона. — Получается, никто до сих пор не научил тебя играть в шахматы, Рюдигер?

Рюдигер покачал головой.

— А разве ты умеешь играть в шахматы? — спросил он сестру, глядя на нее с восхищением, что было редкостью: Леон достойному обращению с дамой также не уделял внимания.

Герлин кивнула.

— Разумеется. И я уверена, что любой оруженосец в Лауэнштайне упражняется в этой игре. Если сегодня вечером у меня будет время, я объясню тебе правила игры в шахматы — в то время, когда господин Теобальд и господин Фридхельм, как и полагается, будут прислуживать рыцарям в большом зале. Вчера я заметила, что по крайней мере господин Теобальд не слишком усердно обслуживал своего господина. Не бери пример с этого юноши. Может быть, он способен умело выбить графа из седла, но похваляться этим не стоит. Рыцарские добродетели, Рюдигер, не ограничиваются только умением обращаться с мечом и копьем, тем более если речь идет о наследнике крепости. Для странствующего рыцаря, возможно, важны другие вещи, но тебе следует воспитывать в себе сдержанность и щедрость, а также научиться быть справедливым и сострадательным. Как наследнику Фалькенберга тебе чаще придется осуществлять правосудие, чем участвовать в войнах!

— Правду говорите, фройляйн Герлин! Простите, что подслушивал ваш разговор.

Флорис де Трилльон вошел в дверь, которую Рюдигер оставил открытой. Юный оруженосец мгновенно залился краской. Он надеялся, что рыцарь не слышал, как пренебрежительно он отзывался о Дитрихе из Лауэнштайна! Но, похоже, Флорис всего лишь проходил по коридору мимо комнаты Рюдигера, направляясь к своим покоям, — он сопровождал Перегрина из Фалькенберга в поездке по его владениям и теперь наверняка хотел переодеться.

— Прислушайтесь к словам своей сестры, господин Рюдигер, тогда в недалеком будущем я буду гордиться тем, что именно вас посвятил в рыцари. — Флорис дружелюбно улыбнулся.

— Вы? — неуверенно спросил Рюдигер. Герлин даже думать не хотела, что Леон нашептал ее брату о боевых способностях воспитанных при дворе рыцарей. — Но ведь вы…

Флорис нахмурился.

— Разве вы сомневаетесь в том, что я достоин быть гофмаршалом и оружейным мастером при дворе в Лауэнштайне? — поинтересовался он. — Ну, вы еще будете удивлены, когда в скором времени я стану учить вас действительно хорошим манерам! У меня не проходит опоясывание мечом тот, кто не способен выстоять в настоящем бою! Конечно же, я не буду в обиде, если вы выберете другого рыцаря для посвящения. Возможно, вы очень близки со своим нынешним оружейным мастером. Но он ведь будет сопровождать нас в Лауэнштайн, не так ли, госпожа Герлин?

Герлин кивнула, однако не потрудилась сделать такое выражение лица, которое подтверждало бы, что она рада присутствию господина Леона при дворе Дитриха.

Рюдигер поспешил заверить своего нового мастера, что сочтет за честь принять посвящение именно от него. Герлин предполагала, что ее брату было на самом деле все равно, кто в итоге проведет этот священный обряд. Главное, что он наконец-то вырос и мог покинуть отчий дом в поисках приключений. Герлин надеялась, что при дворе Лауэнштайна из его головы выбьют и эти мысли. У Рюдигера уже была земля, он не должен был как-то особенно проявлять себя на службе при чужом дворе. Перегрину из Фалькенберга была необходима поддержка сына в управлении владениями — и, прежде всего, наследник нужен был ему живым! Однако Рюдигер бредил историями о рыцарях короля Артура. Он еще не отдавал себе отчет, что чаще всего приключения означают раннюю смерть, а не обретение славы и уважения.

— Когда мы сможем отправиться, госпожа Герлин? — сменил тему Флорис. — Я знаю, что вам нужно время для того, чтобы уладить все дела, а также попрощаться с семьей. Однако мне… мне не хотелось бы оставлять своих оруженосцев надолго без присмотра.

Он закусил губу — и Герлин поняла. Речь шла не о том, что другой рыцарь не мог позаботиться об усовершенствовании боевой техники оруженосцев в Лауэнштайне. Флорис беспокоился о безопасности своего юного господина.

Герлин спокойно положила еще одно платье в сундук брата.

— Как по мне, так можем выезжать и завтра, — невозмутимо заявила она. — Мои вещи уже уложены, я могу в любой момент дать распоряжение погрузить их на повозку. Или же вы предпочитаете вьючных животных, господин Флорис? Тогда мы сможем быстрее добраться. А что касается моей семьи — Лауэнштайн находится не на краю света. Мой отец всегда сможет навестить меня и моего супруга. Или же мы можем как-нибудь приехать верхом в Фалькенберг. Когда… когда обстановка разрядится.

Крепости Фалькенберг и Лауэнштайн располагались не слишком далеко друг от друга. При быстрой езде путешествие заняло бы не больше трех дней. Однако большая часть пути проходила по гористой местности, покрытой лесом, в некоторых местах по бездорожью. Повозка с приданым Герлин будет только задерживать путников.

Ей показалось, что Флорис вздохнул с облегчением, однако затем покачал головой:

— Вы не должны себя стеснять, госпожа. У нас в распоряжении шесть рыцарей и три оруженосца, которые уже способны постоять за себя. Если приставить четырех человек охранять повозку, вы все равно можете ехать впереди в сопровождении приличествующего вам эскорта. Вы ведь… ездите верхом, не так ли, госпожа?

Некоторые девушки благородного происхождения предпочитали езде верхом путешествия в портшезе, однако Алиенора Аквитанская отучала своих воспитанниц от таких капризов. При ее дворе каждая девочка умела ездить верхом и упражнялась в этом искусстве независимо от того, любила она лошадей или нет. Королева на протяжении многих лет сопровождала своего супруга в поездках по его владениям и настоятельно советовала приемным дочерям не отпускать своих рыцарей одних в дальние поездки.

«В любом случае они не будут вам верными, — простодушно повторяла она. — Однако вы должны следить по крайней мере за тем, чтобы они выбирали любовниц среди хоть как-то воспитанных при дворе женщин. Иначе вашим детям придется наблюдать за тем, как отпрыски их отца работают на полях. Да и крестьяне не глупы. И если одни сыновья будут расти в замке, а другие останутся крепостными, это также может вызвать у подданных недовольство!»

Алиенора также не советовала своим девочкам выбирать послушных мулов для езды, а любимицам дарила небольших, но очень быстрых чистокровных лошадей. У Герлин была энергичная гнедая кобыла-иноходец. На ней она будет скакать так же быстро, как и рыцари на своих боевых конях.

Ответом на вопрос Флориса был утвердительный кивок.

— Я с радостью буду ждать поездки с вами! — воскликнул Флорис, тепло улыбаясь.

Герлин улыбнулась в ответ.

— Я также надеюсь, что путешествие будет приятным, — сказала она. — Однако больше всего я жду встречи лицом к лицу со своим будущим супругом. Когда… как вы считаете, мы сможем заключить брак?

По лицу Флориса пробежала тень.

— Сперва господину Дитриху нужно пройти посвящение в рыцари… — тихо произнес он. — И… есть определенные сложности…

Рюдигер явно навострил уши. Не намекал ли рыцарь на явную неспособность Дитриха участвовать в рыцарских поединках?

Герлин решила не развивать эту тему.

— У нас еще будет возможность обсудить все вопросы, — сказала она Флорису, глазами указывая на любопытного брата. — В конце концов, впереди нас ждет долгое путешествие.

Несмотря на то что Перегрину из Фалькенберга было жаль так скоро расставаться с детьми, он понимал, что это крайне необходимо — возможно, Флорис откровенно рассказал ему о причинах такой поспешности, и теперь отец Герлин знал больше, чем она сама. Распределить рыцарей для эскорта дамы и охраны ее приданого оказалось сложнее, чем организовать скорый отъезд. Флорис де Трилльон дипломатично предложил включить в обе группы старых рыцарей Герлин. Адальберт из Услара должен был ехать в головном отряде, а Леону из Гингста следовало замыкать процессию. Теобальду и Фридхельму было поручено охранять приданое. Только нового оруженосца, Рюдигера, Флорис явно хотел оставить под своим присмотром.

Было очевидно, что рыцарь позаботился о том, чтобы отряд замыкали самые боеспособные мужчины. Наконец, напасть на заполненную сокровищами повозку для рыцарей-разбойников и грабителей было намного проще, чем выкрасть даму благородного происхождения. И все же Леон из Гингста и оруженосец Теобальд роптали на явно не подобающую их положению обязанность охранять повозку. Это возмутило Герлин: в конце концов, охрана ценностей совершенно не противоречила понятию о рыцарской чести. Странствующие рыцари зарабатывали караульной службой, они охраняли даже товары еврейских торговцев.

Флорис де Трилльон несколькими вразумительными словами сразу же поставил на место своего строптивого оруженосца, в то время как Леон настаивал на том, чтобы доверить господину Перегрину уладить этот вопрос. Он явно боролся за власть. Внутри у Герлин все вскипело, когда он заявил, что его отправили в качестве рыцаря госпожи Герлин, а не охранника ценностей.

— Так прислушайтесь к вашей даме и доставьте ее приданое в целости и сохранности в Лауэнштайн! — обратилась она к нему резким тоном. — И даже не вздумайте говорить мне о вашей рыцарской чести! Охрана ценностей нисколько ее не пятнает, это входит в понятие служения даме. Вспомните о Ланселоте, который ради своей дамы не постыдился забраться в телегу!

В глазах Перегрина и Флориса появились смешинки, а вот господин Леон нахмурился. Похоже, эта история была ему неизвестна.

— Моя рыцарская честь не подчиняется никому и ничему! — громко заявил он.

Флорис со свистом втянул воздух. Заявление Леона противоречило кодексу чести: рыцарь должен был беспрекословно служить не только даме, но прежде всего Богу, а после него — своему господину. Он хотел высказать это, да и Герлин готова была отчитать наглеца, причем ее не столько волновали принципиальные вопросы, сколько хотелось избавиться от своенравного рыцаря.

Однако господин Перегрин опередил их обоих, категорически осудил рыцаря, а затем предложил соломоново решение. Он официально назначил господина Леона ответственным за перевозку приданого Герлин. Таким образом, тот больше не подчинялся господину Флорису и, похоже, остался этим доволен. Флорис де Трилльон хотел сделать по этому поводу замечание, однако воздержался, заметив успокаивающий взгляд Перегрина. Ворча, он в конце концов передал своих рыцарей и оруженосцев под начало нового командира и вздохнул с облегчением, когда они не стали возражать по этому поводу.

— Однако я все равно не уверен, что это было разумное решение, — заявил Флорис Герлин на следующий день, когда головной отряд наконец отправился в путь. Леон, размахивая руками, отдавал последние распоряжения относительно погрузки вещей в повозку. Грациозная лошадь Герлин нетерпеливо переступала ногами возле боевого коня рыцаря из Лауэнштайна, и он снова бросал на Герлин восхищенные взгляды, наблюдая за тем, с какой легкостью она обуздывает кобылу. — То, что ваш отец хочет сохранить мир, заслуживает уважения, однако было бы лучше сразу же поставить на место этого рыцаря!

Герлин улыбнулась. В этот день на ней было темное дорожное платье и тяжелый плащ с капюшоном. Солнечную погоду последних дней сменил мелкий моросящий дождь.

— Похоже, вам суждено служить простодушным господам, — поддразнила она рыцаря.

Герлин и Флорис возглавляли отряд всадников, за ними следовали господин Адальберт и Рюдигер — причем старый рыцарь следил за тем, чтобы оруженосец не подслушивал разговоры. Два рыцаря из Лауэнштайна замыкали группу.

Флорис рассмеялся.

— А моя дама за словом в карман не полезет! — в ответ подтрунил он над ней. — Подвергаете ли вы своих рыцарей сердца таким же жестоким испытаниям, как когда-то госпожа Гвиневра?

По крайней мере, Флорис знал историю о сэре Ланселоте и телеге. После того как рыцарь вначале отказался ехать на неподобающем транспортном средстве, его дама запретила ему двенадцать лет появляться при дворе.

— Только если от меня скрывают тайны, — улыбнулась Герлин. — И раз уж мы находимся среди доверчивых господ и других простаков, скажите, господин Флорис, что это за трудности, связанные с посвящением Дитриха в рыцари?

Флорис вздохнул, однако сузившаяся дорога избавила его от необходимости отвечать. Жители Фалькенберга редко принимали гостей, и лесные дороги вокруг крепости постоянно зарастали. Из-за этого группе путников то и дело приходилось ехать друг за другом. Герлин мысленно сделала себе пометку: в первом же письме сообщить об этом отцу — собственно говоря, в его обязанности входило так содержать дорогу, чтобы по ней мог проехать рыцарь с пикой, лежащей поперек седла. Господин Леон будет проклинать все на свете, когда чуть позже будет проезжать здесь с повозкой. К тому же ручей, который протекал через дорогу, наполнился водой из-за дождя. Герлин на своей кобылы грациозно перепрыгнула через препятствие — и сразу же вернулась к теме опоясывания Дитриха мечом, как только дорога расширилась.

— В чем дело, господин Флорис? Почему вы считаете, что мой будущий супруг недостоин посвящения в рыцари?

Флорис прикусил губу.

— Дело не во мне, госпожа. Я бы назначил церемонию хоть на завтрашний день. Однако это проблема положения. Господин Роланд происходит из более знатного рода, чем я: его предки — Орнемюнде по линии Тюрингов. И это несмотря на то, что он всего лишь младший сын. На самом деле он странствующий рыцарь, который воспользовался возможностью обосноваться в теплой крепости. Поскольку он родственник господина Дитриха, ему принадлежит честь посвятить его в рыцари. К сожалению, он постоянно откладывает церемонию.

— Есть ли у него веские причины или это только пустые отговорки? — спросила Герлин.

Флорис потер лоб.

— Фройляйн Герлин, рыцарю не подобает судачить о хозяевах крепости, где он служит. И тем более о вдове рыцаря, которому он был предан. Пожалуйста, не вынуждайте меня. Вы сами увидите, что происходит между госпожой Лютгарт, господином Роландом и Дитрихом — причем последний, как я уже говорил, является человеком чрезвычайно простодушным…

Герлин кивнула. На самом деле Флорис сказал достаточно. Господин Роланд и госпожа Лютгарт, мачеха ее будущего супруга, точно не были простаками. Род этих отношений она также могла себе представить. Молодая вдова, родственник покойного… Если бы не Дитрих, кайзер давно бы уже получил прошение передать владения Лауэнштайн господину Роланду. Герлин спрашивала себя, каким будет ее положение в крепости до того, как Дитрих наконец пройдет посвящение в рыцари. Однако, по крайней мере пока, рыцари оставались верными своему юному господину.

В первый же день поездки верхом возникли сложности. Дождь не прекращался, и когда группа всадников наконец добралась до дороги, ведущей к Редвицу, где обзор был намного лучше, чем на лесных тропах, ветер швырял капли дождя прямо им в лица. Уже было далеко за полдень, когда Флорис распорядился сделать привал. Они как раз проезжали через новое поселение, мужчины вспахивали поля второй раз и заменяли полуразвалившиеся хижины крепкими крестьянскими домиками. Деревня принадлежала Фалькенбергам, и большая часть молодых людей, которые здесь поселились, радостно приветствовали господ. Перегрин навещал новое поселение в прошлом году, когда поля вспахивали первый раз, и теперь крестьянам не терпелось продемонстрировать свои успехи. Герлин поручила Рюдигеру осмотреть поселение и резко отчитала юношу, когда он не проявил ни малейшего желания этим заниматься. Да, все они вымокли и продрогли, однако придет время, и Рюдигер станет господином над этими людьми, так что он должен был выказать им свою благосклонность.

Наконец Рюдигер, ворча, удалился в сопровождении гораздо более дипломатичного Флориса, а Герлин с благодарностью присоединилась к крестьянкам, которые отвели ее в первый достроенный дом. Подкрепляясь похлебкой и молоком, она с некоторым беспокойством думала о будущем Рюдигера. Юноше, похоже, больше подходил образ рыцаря, чем роль управляющего владениями, а вот младший брат Вольфганг был более хозяйственным. Иногда судьба оказывалась несправедливой, определяя порядок наследования. Однако Герлин прогнала эти мысли и вместо этого с восхищением стала наблюдать за женщинами за ткацкими станками и мужчинами, строящими дом. Между тем она не знала, радоваться ей теплу и сухости или же опасаться, что уже не сможет избавиться от куриных блох, которых она здесь наверняка нахваталась. В помещении было полно всякой живности, а курам крестьянка бросала зерно прямо на пол.

— На дворе их унесет лиса! — объяснила она извиняющимся тоном.

Герлин попыталась выдавить понимающую улыбку.

Перед отъездом путники щедро одарили крестьян — вручили пару монет, Рюдигер заверил их в благосклонности господина, а Герлин пообещала, что и в этом году их освободят от всех налогов и повинностей. Так обыкновенно поступали, пока деревня строилась. В этом отношении Перегрин из Фалькенберга не был чересчур строгим господином.

Между Фалькенбергом и Лауэнштайном не было крупных городов, и теперь дорога все время шла через густой лес. Но вечером им на пути встретился монастырь, где рыцарям и даме предложили переночевать. Флорис настаивал на раннем отправлении утром, поскольку в этот день им нужно было преодолеть самый длинный отрезок пути.

— Я бы не хотел устраивать следующий ночлег в лесу, — заявил рыцарь. — Лучше проехать без остановки до владений Лауэнштайна, а там нас примет ленник вашего будущего супруга.

Герлин кивнула, но была немного удивлена. Разумеется, Дитрих граф, и, конечно же, он должен наделять своих подчиненных землей. Ее отец был прав, выдавая ее замуж за человека высокого происхождения, и он ни за что не смог бы отказаться от такой чести.

Дорога и на этом отрезке пути были труднопроходимой, и Флорис велел членам группы держаться кучнее, как в первый день. Вперед он пустил рыцарей, на которых было не так много доспехов, и настоял, чтобы Герлин и Рюдигер скакали в середине отряда, хотя Рюдигер и заявил, что способен постоять за себя при нападении, тем более что по пути не было крепостей рыцарей-разбойников, а слабо вооруженные и не имеющие боевого опыта грабители не осмелились бы напасть на отряд рыцарей. Путешествие проходило достаточно однообразно. Герлин скучала, хотя Флорис пытался развлекать ее шутками и лестными высказываниями.

Путники здесь, в стороне от больших дорог, ведущих к дальним городам, встречались очень редко. Только однажды в полдень они натолкнулись на группу торговцев из Хофа, чьи товары защищали полдюжины вооруженных до зубов всадников. Рыцари сразу же нашли общий язык и в итоге вместе сделали привал.

Герлин устроилась у огня, однако Флорис де Трилльон собой отгораживал ее от торговцев, поэтому она снова скучала. В этот день наконец прекратился дождь, и дороги становились все лучше по мере приближения к Лауэнштайну. И поскольку Герлин не имела ничего против быстрой езды, они достигли пункта назначения еще до наступления темноты. Небольшое поместье, где их поджидали, стало для Герлин приятной неожиданностью. Хозяйка имения приготовила ей горячую ванну и составила очень приятную компанию у камина в спальне, пока хозяин устраивал рыцарям прием в большом зале.

— Какая же вы красивая! — льстила госпожа Гертруда своей будущей хозяйке. — А ведь ходили слухи, что господина Дитриха женят на какой-то старой вдове — мне даже стало его жаль, ведь он такой красивый и хороший юноша!

Герлин улыбнулась. Господин Соломон наверняка выбирал для своего подопечного не старую вдову, скорее имелась в виду опытная женщина, которая, возможно, уже произвела на свет детей. Однако она отметила сказанное о своем будущем супруге.

— Так вы знаете господина Дитриха? — спросила она и жадно принялась за хлеб и холодное жаркое, которое ей принесла госпожа Гертруда.

На столе также стояло пряное вино. После продолжительной езды верхом Герлин чувствовала себя здесь на седьмом небе.

Хозяйка кивнула.

— Да, хоть и не так уж хорошо. Однако отец брал его с собой, когда в прошлом году объезжал владения. Оба ночевали здесь, у нас, и господин Дитрих произвел на всех исключительно положительное впечатление. Такой скромный, спокойный и… хороший господин. Наш сын воспитывается вместе с ним в Лауэнштайне, а теперь там будет и ваш брат. Сын нахваливает его, говорит, что господин Дитрих друг всем оруженосцам и пример для подражания. Во многом…

Последние слова она сказала несколько неуверенно. Похоже, что и сын этих ленников уже выбивал своего господина из седла. Да и у господина Роланда должен ведь быть какой-то повод не посвящать Дитриха в рыцари. Возможно, он был не самым сильным среди оруженосцев. Герлин надеялась, что по крайней мере он уже сформировался как мужчина.

В конце концов она крепко заснула как раз в той комнате, в которой год назад ночевал ее будущий супруг, — госпожа Гертруда сообщила ей об этом со смущенной улыбкой. На следующий день путники должны были добраться до крепости Лауэнштайн. Герлин было любопытно, сразу ли она увидит Дитриха.

По крайней мере, Лауэнштайн встретил их цветущими пейзажами. Последний день дорога тянулась через редкий лес и поля, а также часто через деревни, где всем крестьянам не терпелось увидеть будущую графиню. Герлин, прикрыв лицо легкой вуалью, дружелюбно и благосклонно общалась с ними. Если позволяло время, она принимала предложенные ими напитки, брала на руки какого-нибудь младенца или бросала играющим детям монетки. Для этого она взяла с собой кошелек с серебром, часть своего приданого. Крестьяне ожидали подарков от новой госпожи, и Герлин была приятно удивлена, когда Флорис тайком вручил ей кошелек.

— Пожертвование из сокровищницы вашего будущего супруга, — объяснил он. — Господин… Дитрих… — это прозвучало, словно он хотел сказать «господин Соломон», — …знает, что Фалькенберг не имеет больших денежных запасов. Несомненно, господин Перегрин дал за вами щедрое приданое, однако господин Дитрих хотел бы, чтобы его супруга показала, что она прежде всего является воплощением милосердия.

Герлин кивнула. Она была благодарна своему будущему супругу или его сведущему советнику. Подарки крестьянам от новой госпожи по приезде могли обеспечить ей славу на всю жизнь. Но так было заведено — большая часть приданого знатных невест оказывалась в карманах подданных. Что касается Герлин, то ее въезд на территорию графства был похож на триумфальное шествие. Народ искренне радовался подаркам и без устали восхвалял ее.

Герлин уже стали утомлять улыбки и лесть, но вот они наконец въехали в Лауэнштайн. Крепость располагалась на холме над опрятной деревушкой и выглядела надежной и безопасной. Издалека можно было заметить, что жилые покои занимают значительную ее часть, и Герлин надеялась, что они более или менее уютные.

Под предводительством Флориса де Трилльона рыцари и дама въехали в светлый двор, где их встретил стольник. Министериал, исполняющий обязанности стольника[3] — это была важная придворная должность, — шутил, посмеиваясь, с Флорисом. Похоже, молодого рыцаря любили все. Стольник почтительно поклонился Герлин и поднес ей кубок, наполненный сладким вином.

— Господин Дитрих, ваш будущий супруг, распорядился искренне поприветствовать вас от его имени! Он надеется, что сможет увидеться с вами завтра, если тому не помешают другие его обязанности.

— Не помешают! — резко сказал Флорис. Он плотно сжал губы и затем спросил, явно рассерженный словами стольника: — Что же выдумал господин Роланд, чтобы юноша не смог лично поприветствовать свою будущую супругу?

Стольник, маленький полный человек, начинающий лысеть, словно извиняясь, пожал плечами.

— Господин Роланд все еще на охоте с оруженосцами. Для графского стола нужна дичь, — сообщил он рыцарю. — Госпожа Лютгарт подумала, что как раз сейчас, когда мы ждем гостей…

— Разве госпожа Герлин выглядит так, словно она хотела бы сегодня же съесть целое стадо диких свиней? — с горечью воскликнул Флорис, однако Герлин движением руки велела ему замолчать, затем она повернулась к стольнику и сказала, дружелюбно глядя на него:

— Если сегодня вечером вам доведется увидеть господина Дитриха, передайте ему, что я польщена. То, что он лично позаботился о том, чтобы я не осталась голодной, говорит о его предусмотрительности и заботливости. За ужином я уделю дичи должное внимание, раз уж на нее охотились ради меня. Завтра мы увидимся с ним, если…

— Никаких «если»! — прервал ее Флорис де Трилльон. — Здесь я гофмаршал, и с завтрашнего дня оруженосцы подчиняются мне. Разумеется, я освобожу господина Дитриха от других обязанностей ради встречи с вами. Ну а хотя бы госпожа Лютгарт соблаговолит встретить мою даму?

Флорис был явно возмущен тем, как Герлин приняли в крепости. И в самом деле, поведение Лютгарт Орнемюнде не соответствовало обычаям. Даже мачеха должна была выйти навстречу — желательно за стены крепости — своей «невестке» и поприветствовать ее поцелуем.

Стольник, которому, похоже, эта ситуация тоже казалась неприятной, еще раз поклонился.

— Госпожа Лютгарт чувствует себя… гм… неважно. Однако она с удовольствием примет фройляйн Герлин в своих покоях. Я сейчас же пришлю к вам служанку, госпожа, которая покажет вам ваши комнаты и будет вам прислуживать.

Герлин сдержанно кивнула, однако послание было однозначным: Лютгарт призывала ее к себе, вместо того чтобы самой выйти ей навстречу. Она показала, кто хозяйка в доме. Герлин восприняла это хладнокровно. Лютгарт вела себя неразумно. При «дворе любви» обучали и тому, как действовать, сталкиваясь с интригами, и в конечном счете Герлин все-таки сумеет взять верх и отплатить той же монетой, как только произнесет свадебную клятву.

Как бы то ни было, жилые покои крепости оказались такими же уютными и благоустроенными, как Герлин и надеялась, рассматривая Лауэнштайн снаружи. Он был современной постройки и более легким, чем крепость Фалькенберг. Дымоходы каминов были усовершенствованными, их не закрывали тканью. Пол в спальне Герлин был устлан шерстяными коврами, ей понравились высокие стулья с мягкими сиденьями и столик для чтения. Конюх сразу же принес ее дорожную сумку, в которой она везла сменное платье и несколько важных предметов личного пользования.

Юная служанка, которая провела Герлин в ее покои, помогла распаковать вещи, восхищаясь венецианским зеркальцем — подарком госпожи Алиеноры, которое Герлин не доверила перевозить в повозке с приданым. Она везла эту небольшую драгоценную вещь в дорожной сумке, и теперь служанка с восторгом рассматривала свое отражение в зеркале. Герлин терпеливо ожидала, пока та вдоволь насмотрится на себя, а только тогда попросила ее помочь ей раздеться и расчесать волосы. Девушка оказалась умелой. Вероятно, госпожа Лютгарт или ее предшественница хорошо обучили прислугу.

— После я должна проводить вас к госпоже, — подтвердила девушка догадку Герлин. — Это она велела мне прислуживать вам.

А вечером служанка перескажет своей госпоже все, о чем говорилось в присутствии Герлин… Герлин решила как можно скорее обзавестись собственной служанкой или же одеваться самостоятельно.

Однако сейчас она последовала за девушкой по бесчисленным и большей частью неосвещенным коридорам. Лютгарт проживала в другом крыле крепости. Из окон ее покоев открывался вид на местность, в то время как окна комнаты Герлин выходили в коридор. Девушку поселили в покоях не на женской половине. Это было возмутительно. Выйдя ночью в коридор, Герлин обязательно натолкнулась бы на выпивших рыцарей или оруженосцев.

Герлин задавалась вопросом, стоит ли затрагивать эту тему, однако решила сначала выслушать, что ей скажет Лютгарт.

Юная служанка осторожно постучала в дверь и сразу же получила разрешение войти. Открыв дверь для Герлин, она учтиво присела в реверансе.

Лютгарт Орнемюнде, хозяйка Лауэнштайна, ожидала свою гостью стоя, вполне осознавая, какой эффект она производит. Она расположилась перед окном, последние лучи солнца освещали ее светлые волосы, создавая вокруг ее головы нимб, как у святой. При виде этой стройной женщины Герлин не смогла выдавить ни слова приветствия. Она всегда считала себя достаточно красивой, по крайней мере привлекательной. Конечно, прием ванны и недолгий отдых после путешествия улучшили цвет ее лица, а волосы стали мягкими и блестящими. Однако ее звезда блекла перед красотой Лютгарт Орнемюнде.

Молодая вдова была приблизительно одного возраста с Герлин, но выглядела даже немного младше, и ее лицо сияло девичьей красотой. Оно напомнило Герлин лица мраморных статуй античных богов, которые украшали розарий госпожи Алиеноры. Именно такой была Афродита, когда Парис отдал ей яблоко, — на удивление правильные черты лица, прямой нос, полные губы и огромные глаза изумрудного цвета. Ее волосы напоминали струящееся золото — разумеется, они были убраны в высокую прическу и частично скрыты под головным украшением, однако несколько прядей выбились и красиво обрамляли лицо.

Герлин не знала точно, когда умер отец Дитриха, однако госпожа Лютгарт в любом случае уже сняла траур. На ней было темно-зеленое платье с длинными и широкими рукавами, которое красиво облегало ее высокую грудь и отвечало требованиям моды. Широкий пояс, усыпанный драгоценными камнями, подчеркивал ее тонкую талию. Герлин отметила, что комната украшена изысканными и дорогими драпировками и коврами. По сравнению с этой ее комната выглядела убого. Негодование по этому поводу вывело ее из оцепенения.

— Госпожа Лютгарт, дорогая родственница! — Герлин решительно подошла к своей будущей свекрови и поприветствовала ее сестринским поцелуем.

Лютгарт это было явно неприятно.

— Благородная Герлиндис из рода Фалькенберг! — сухо произнесла Лютгарт. — Я не знала, что мы с вами состоим в родстве, однако же я приветствую вас в крепости моего супруга.

— Вашего покойного супруга, — поправила ее Герлин. — Примите мои искренние соболезнования. Я слышала, что с тех пор вы успешно управляете владениями — в интересах его наследника Дитриха, моего будущего супруга.

Лютгарт поморщилась.

— Знаете ли, я все задаюсь вопросом, кто вас сосватал ему. Насколько мне известно, его опекун, граф Линхардт Орнемюнде из Лоша, участвует в крестовом походе и в данный момент находится в Святой земле.

Герлин улыбнулась.

— О, пусть этими формальностями занимаются рыцари! Я только следовала указаниям моего отца довериться сватам вашего пасынка, и они сопроводили меня сюда, обеспечив полную безопасность, — пояснила она. — Теперь я с нетерпением ожидаю встречи со своим будущим супругом, которого уже успела полюбить. В скором времени он пройдет посвящение в рыцари и тогда сам сможет управлять. Как я уже говорила, он вам бесконечно благодарен за вашу помощь.

Лютгарт закусила губу. Похоже, сейчас она наконец-то вспомнила о своих обязанностях хозяйки и наполнила два кубка вином, которое только что внесла служанка.

— Ты можешь быть свободна, Аннерль, — бросила она девушке.

Герлин с благодарностью приняла кубок — ей не помешало бы подкрепиться. Она не ожидала такой открытой враждебности со стороны хозяйки крепости. Похоже, Лютгарт чувствовала себя в этом положении гораздо уверенней, чем предполагала Герлин, зная лишь то, что ей сообщили господа Соломон и Флорис.

— Присядьте, фройляйн Герлин, — наконец-то предложила Лютгарт своей будущей невестке.

Герлин опустилась в одно из высоких кресел, а Лютгарт расположилась напротив.

— Я надеюсь, что не разочарую вас, однако что касается освобождения юного господина Дитриха из-под опеки его дяди, этот вопрос невозможно решить так быстро. Во всяком случае, пока Линхардт из Лоша не вернется из Святой земли.

Герлин притворно нахмурилась и изобразила изумление.

— Разве в роду Орнемюнде принято, чтобы оруженосца посвящал в рыцари опекун? Так бывает крайне редко, обычно эту почетную задачу берет на себя хозяин крепости или его гофмаршал. И в ситуации, когда владения остаются без хозяина, как в случае господина Дитриха, наверняка можно сделать исключение.

— Только если оруженосец соответствует требованиям рыцарского сословия! — резко сказала Лютгарт. — А господин Дитрих…

— Мне описали господина Дитриха как молодого человека, который чтит все рыцарские добродетели, — заявила Герлин.

— Рыцарские добродетели — это еще не все, благородная Герлин. Также необходимо уметь обращаться с мечом и пикой. Господин Дитрих всегда был слабым ребенком — это и стало причиной того, что его отец в преклонном возрасте женился на совсем еще юной девушке: он надеялся, что у него появятся другие, более крепкие наследники. К рыцарскому долгу относятся не только вера, честь и преданность.

Герлин кивнула.

— Несомненно. Однако вы же не имеете в виду, что господин Дитрих не может управлять лошадью? К тому же, судя по всему, этим владениям не угрожают могущественные враги — вы ведь сами сказали, что ваш супруг почил в преклонном возрасте и наверняка защиту крепости доверял своим рыцарям. А что касается их, то я абсолютно спокойна. Я не сомневаюсь в преданности господина Флориса и других рыцарей моего будущего супруга.

— Не могу согласиться с вашим мнением! — Похоже, Лютгарт надоели придворные речи с их недомолвками и угодливостью. — Господин Роланд из рода Орнемюнде, который по поручению семьи любезно взял на себя обязательства опекуна моего пасынка, считает, что владельцу крепости не следует в случае опасности прятаться за спинами своих рыцарей и позволять им сражаться за него.

Герлин улыбнулась.

— Однако на самом деле так иногда и происходит, госпожа Лютгарт, а вообще мы выбрали превосходную тему для придворной дискуссии! Моя приемная мать, госпожа Алиенора, была бы в восторге. И, возможно, она бы встала на вашу сторону, ведь ее сын, король Ричард, отважный воин! Однако я в качестве возражения представила бы позицию короля Артура: он также не был Геркулесом, однако рыцарские добродетели и любезность помогли ему избежать многих войн — и к тому же собрать самых лучших рыцарей своего времени в непобедимый отряд. Нам и правда стоит когда-нибудь устроить такую дискуссию, госпожа Лютгарт, можно привлечь и господ Роланда и Флориса. Однако сейчас давайте поговорим о чем-то приятном, более подходящем женщинам. Вы сами кроили это платье? Оно на вас превосходно сидит! Правда, я предполагала, что увижу вас в скромном одеянии вдовы.

Герлин продолжала любезно болтать, и ей удалось увести разговор от юного Дитриха, хотя она, как бы между прочим, заговорила о своем свадебном платье. В конце концов она притворилась уставшей и попросила разрешения удалиться к себе.

— Было так приятно поболтать с вами, госпожа Лютгарт! — слукавила она. — С того времени, как я покинула двор госпожи Алиеноры, мне не хватало как общества других дам моего положения, так и по-сестрински доверительной беседы. Я буду счастлива, если после моей свадьбы вы останетесь в Лауэнштайне и здесь будете коротать вдовий век. Или вы планируете снова выйти замуж?

Герлин едва сдерживала смех, следуя за юной служанкой, несущей факел, в свои покои. Ее беспокоила головная боль, она давно так долго не беседовала. Однако госпожа Алиенора похвалила бы ее: из этого первого столкновения Герлин, несомненно, вышла победительницей.




Глава 5


Несмотря на то что вблизи ее покоев ночью действительно царило оживление, Герлин спокойно спала в мягкой постели, которую в Лауэнштайне наверняка предоставляли только редким почтенным гостям. А наутро неподобающее размещение будущей хозяйки крепости даже оказалось счастливым обстоятельством.

Герлин как раз проснулась, когда юная служанка принесла ей молоко и кашу с медом, и самостоятельно расчесывалась перед своим любимым венецианским зеркалом. Она уже успела надеть праздничную рубашку и наслаждалась мягкостью шелка и сияющим блеском дорогой ткани. Цвет ее лица после долгого сна значительно улучшился, а ее глаза сияли — нет, она не уступает госпоже Лютгарт в красоте, к тому же как незамужняя девушка может открыть свои роскошные волосы для всеобщего обозрения. Герлин волновал один вопрос: как господин Флорис организует встречу будущих супругов? Официально, в большом зале крепости? Это было бы неплохо, однако тогда госпоже Лютгарт или господину Роланду следовало бы пригласить гостей. Или же встреча произойдет совсем «случайно», на краю учебного поля, где тренируют оруженосцев, за чьими военными играми пришла понаблюдать невеста владельца замка?

Герлин погрузилась в размышления, как вдруг услышала голоса в коридоре, ведущем к ее покоям. Юные голоса, один из которых, несомненно, принадлежал ее брату Рюдигеру.

— Пойдемте, Дитрих, раз уж вы здесь. Это же моя сестра, она ведь не укусит вас!

— Но ведь это не по-рыцарски, так неприлично. Я же не могу просто… Я… — тихо и очень обеспокоенно прозвучал высокий приятный голос.

— Вы же хотели подкрасться и посмотреть на нее! Это тоже не совсем прилично. Так что не увиливайте! — С этими словами Рюдигер без стука распахнул дверь. — Герлин! Я привел господина Дитриха! Тебе ведь не терпится с ним познакомиться?

Давясь смехом, Рюдигер втолкнул в комнату рослого юношу. На Дитрихе Орнемюнде были кожаные штаны, высокие сапоги и простая льняная туника. Он был значительно выше Рюдигера, Герлин даже пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Его голос уже не ломался, однако лицо было еще по-юношески нежным, при этом тонким и очень благородным — а в данный момент пунцовым.

— Простите, сударыня… — Юноша не решался поднять глаза.

Было ясно, что он не определился, следует ему тут же убежать — и тем самым повести себя невежливо по отношению к даме — или пойти на непростительную бестактность и бесцеремонно познакомиться со своей будущей супругой, пренебрегая придворным этикетом.

Герлин искренне сочувствовала Дитриху и пылала яростью по отношению к Рюдигеру. Светловолосый юноша, который готов был провалиться сквозь землю, не пытался подшутить над ней. Его желание хоть одним глазком взглянуть на девушку, на которой он должен был жениться, было вполне понятным. А вот Рюдигер поставил Дитриха в неловкое положение.

— Мне вас не за что прощать, господин Дитрих! — приветливо сказала она. — По крайней мере, не произошло ничего такого, на что я не могла бы закрыть глаза. С вашей стороны было бы очень любезно простить моему брату его недостойное поведение.

Дитрих уже позабыл о Рюдигере. Он решился поднять глаза на Герлин — и не смог оторвать от нее взгляда. Герлин улыбнулась ему.

— Входите, господин Дитрих, нет ничего предосудительного в том, что рыцарь навещает свою даму сердца. К тому же дама — да и рыцарь тоже! — должны уметь хранить молчание. — Герлин улыбнулась Дитриху, однако затем сверкнула глазами на брата, который нерешительно протиснулся в комнату. — А ты убирайся, Рюдигер! И держи рот на замке! Это личное дело господина Дитриха, что же касается меня, то я тебя никогда не прощу, если будешь еще и похваляться тем, что вытворил такое со своим будущим зятем и товарищем по оружию.

Рюдигер покинул комнату, теперь тоже покраснев. Дитрих снова уставился в пол, однако быстро взял себя в руки.

— Я приветствую вас, фройляйн Герлин, в крепости моих предков! Простите мне мою молчаливость. При виде вас у меня… у меня… в общем, я… Вы невероятно красивы, Герлин из Фалькенберга!

Теперь юноша смотрел ей прямо в глаза, и Герлин готова была сделать ему тот же комплимент. Друзья и рыцари Дитриха не преувеличивали — он был очень привлекательным юношей. Дитрих был долговязым и худым, а также сейчас, когда с его лица сошла краска стыда, скорее бледным. С трудом верилось, что он ежедневно проводит много часов на свежем воздухе, упражняясь в езде и боевых искусствах, но, возможно, это было связано с тем, что в детстве он был болезненным ребенком. В любом случае, он выглядел не больным, а скорее полным энергии. Взгляд его серых ясных глаз изумленно блуждал по лицу Герлин, ее волосам и платью. Он коснулся ее запястий.

— Я уже надевала ваш подарок, — заметила Герлин. — Мне очень понравились браслеты, я от всего сердца благодарна вам и хотела надеть их на нашу встречу. Может быть…

Она протянула ему левую руку, а правой открыла шкатулку для драгоценностей.

— Может быть, вы хотели бы помочь мне надеть их?

Лицо Дитриха просияло, но его улыбка была немного обеспокоенной. Он чуть не отдернул руку, когда осторожно продевал ее руки в золотые кольца.

— У вас такие нежные руки… я даже боюсь до вас дотрагиваться, — тихо произнес он.

Герлин от души рассмеялась.

— Вы прекрасно владеете искусством лести, мой суженый, однако не стоит так уж откровенно лицемерить. Мои руки огрубели от поводьев и тяжелой работы по хозяйству. Конечно, не настолько огрубели, как у служанки, но они и не так нежны, как у принцессы. Так что можете спокойно взять меня за руку, я не рассыплюсь.

Дитрих опустил глаза.

— Я не хочу сделать что-то неправильно, — сказал он. — Я и так постоянно делаю ошибки. — Юноша закусил губу.

Герлин взяла его за руку.

— До этого момента вы вели себя очень вежливо и были так трогательны! — заверила она его.

Дитрих снова просиял, похвала сделала его счастливым ребенком.

— Спасибо, сударыня! Видите, я стараюсь вести себя в соответствии с рыцарскими добродетелями, а господин Флорис, помимо всего прочего, обучает нас служению даме. Однако… здесь не так уж много женщин…

Герлин снова рассмеялась, радость переполняла ее. Будущий супруг был таким застенчивым и усердным! Это ее умиляло.

— Нам придется это изменить, господин Дитрих, когда мы вместе будем управлять этими владениями. Не будете ли вы против, если я возьму девочек на воспитание? Возможно, не сразу, но…

— Но когда я повзрослею! — Дитрих, посерьезнев, кивнул. — Я был бы рад, если бы у нас появился «двор любви». И вам не стоит ни о чем беспокоиться, моя будущая супруга! Ни одна ни юная, ни старшая женщина не сможет превзойти вас в красоте. Если мне удастся завоевать вашу любовь… Я подарю вам созвездие с небес! Вы ведь родились под знаком Весов, не так ли? Значит, я должен стараться во всем придерживаться равновесия и справедливости, чтобы ваша звезда ярко сияла. Однако расскажите мне о себе, фройляйн Герлин! Чем вам нравится заниматься, как вы проводите свое время? Играете ли вы в шахматы?

Герлин очаровал этот юноша. В нем уживались рыцарь, льстящий своей даме по всем правилам куртуазности, и ребенок, который с большим удовольствием завлек бы новую подругу в игру.

— Я играю в шахматы и с удовольствием когда-нибудь померяюсь с вами силами в этой игре, — пообещала она ему. — Хотя о вас говорят как о настоящем мастере игры королей, и я наверняка не смогу с вами сравниться в этом умении. Однако сейчас вам нужно идти, мой рыцарь. Конечно же, у вас есть важные дела и вас ожидают. И передайте моему брату, чтобы он хранил молчание!

Дитрих кивнул.

— Сейчас я должен отрабатывать приемы сражения на копьях, — это прозвучало не слишком воодушевленно. — Однако в этот раз я буду стараться из всех сил, помня, что вы можете наблюдать за мной с балкона!

Герлин поспешно достала шелковый платок из небольшой дорожной сумки.

— Тогда идите в бой под моим знаком, господин рыцарь, но пока не показывайте его всем. Я думаю, что сегодня нас официально представят друг другу. До тех пор нам следует хранить нашу тайну.

— Как настоящие влюбленные, не так ли? — уточнил Дитрих с сияющими глазами.

— Как истинные влюбленные, — заверила его Герлин.

Как оказалось, Рюдигер поджидал Дитриха в коридоре, а может, «стоял на карауле». Герлин воспользовалась возможностью еще раз побранить его. Дитрих отправился к конюшне, а она затащила брата в свою комнату.

— Что ты себе позволяешь — выставить юношу в таком свете! — Герлин возмущенно посмотрела на брата.

Рюдигер покачал головой, при этом вид у него был немного оскорбленный.

— Я не хотел причинить ему вреда, клянусь! Наоборот, я… я хотел немного развеселить его. Потому что вчера у него день не задался. Он такой дружелюбный! Вечером он еще раз поприветствовал меня и со всеми познакомил, хотя ему было несладко. А сегодня этот Теобальд подтрунивал над ним все утро — он такой неприятный тип! Господин Флорис был прав, когда бранил его! Но он из очень знатного рода.

— А почему же он подтрунивал над господином Дитрихом? — спросила Герлин, которую больше интересовал ее будущий супруг, чем происхождение нахального «господина Теобальда». «Я постоянно делаю ошибки…» — у нее в ушах все еще звучало грустное замечание Дитриха.

Рюдигер пожал плечами.

— А, вчера кое-что произошло во время охоты на дикого кабана…

— Во время чего? — перебила его Герлин. — Оруженосцы участвовали в облавной охоте?

Этого она не ожидала. Когда стольник упомянул охоту, она решила, что это была соколиная охота или какая-то другая, но просто безобидное развлечение. Облавная охота на дикого кабана была весьма небезопасной, тем более сейчас, весной. В этот период кабанихи выводят потомство и готовы рьяно защищать своих детенышей.

— Кто вообще сейчас охотится на дикого кабана?

Обычно облавную охоту проводили осенью или зимой. Рюдигер не знал таких тонкостей.

— Мне только известно, что они помогали окружать добычу, и лошадь Дитриха понесла… — сказал он и закатил глаза. Для Дитриха это, несомненно, было чрезвычайно неловкое обстоятельство. Оруженосцу, который вскоре должен был пройти опоясывание мечом, следовало уметь управлять лошадью. — И она поскакала прямо в центр круга, образованного охотниками, — продолжал Рюдигер. — Там она, наверно, остановилась. Но потом на него напал кабан…

— Господин Дитрих сражался с диким кабаном? Один? — Герлин пришла в ужас.

Оказаться лицом к лицу с разъяренным диким кабаном было опасно даже для взрослого мужчины. Охотники обычно держатся вместе и убивают зверей несколькими копьями сразу. К тому же с ними всегда охотничьи собаки, которые также нападают на диких животных и уводят их от людей.

— Думаю, нет, поэтому ребята над ним и смеялись. Если бы он сам убил зверя, это был бы настоящий геройский поступок. Но он, наверно, спрятался или что-то вроде того, я не знаю. А кабана убил табунщик. Топором. Как-то так. И, ко всему прочему, его лошадь стала хромать, и ему пришлось добираться домой пешком. Я не стал выспрашивать у Дитриха подробности.

Герлин кивнула.

— Это было очень разумно с твоей стороны, — со вздохом произнесла она. — И впредь не затрагивай эту тему.

Сама она решила в скором времени разузнать все обстоятельства происшествия на охоте. Дитрих не просто оказался в неловкой ситуации — это было опасно для его жизни. Флорис должен узнать об этом!

— А теперь иди и выбей господина Теобальда из седла! — велела Герлин брату. — И желательно не один раз, сегодня для господина Дитриха вряд ли что-либо может стать большей радостью. И в следующий раз думай лучше, чем ты можешь кого-нибудь «развеселить». На этот раз все обошлось, но как представлю, что было бы, если бы госпожа Лютгарт обнаружила Дитриха в моих покоях!..

Герлин поспешно закончила одеваться, накинула плащ и только потом отправилась вслед за братом. Крепостные сооружения на холме занимали большую площадь, учебное поле для оруженосцев находилось у стен крепости. Герлин заметила, как двое юношей в полном вооружении, неуклюже держа пики, поскакали друг навстречу другу и попытались сбросить противника с лошади. Флорис де Трилльон сидел неподалеку на своем белом жеребце и наблюдал за боевыми упражнениями.

После того как первая атака не дала результатов — только один из юношей чуть не упал, пытаясь уберечь лошадь от столкновения с другой, — он подозвал оруженосцев к себе и одному дал совет больше выставить пику вперед, а другому — сильнее прижимать ее к себе. Он определенно был хорошим учителем. При второй попытке обе пики попали в цель, несмотря на то, что ни тот ни другой юноша не были выбиты из седла. Герлин поискала глазами брата и Дитриха и увидела Рюдигера на разминочной площадке — он был уже на коне и в доспехах. Юноша умело управлял своим большим гнедым скакуном, а вот Дитрих, который еще не опустил забрало, никак не мог справиться с огромным и своенравным пегим конем. Была ли это та же лошадь, которая вчера понесла? Присмотревшись, Герлин отметила, что юноша довольно ловко обращается с жеребцом и, похоже, был готов следовать советам.

Герлин наблюдала за тем, как старый Адальберт присоединился к оруженосцам и вполне доброжелательно сделал Дитриху пару замечаний. Юноша внимательно выслушал рыцаря и сразу же попытался последовать его указаниям. Он уже полностью подчинил себе лошадь, когда подошла его очередь выезжать на поле. Господин Адальберт подмигнул Герлин, а глаза Дитриха засияли, когда он заметил ее на краю поля. Однако он не подал виду, что узнал ее. Он уже уверенней выехал вперед, когда Флорис наконец вызвал его на учебную площадку. Он ехал по направлению к другому, такому же неуклюжему противнику — Герлин показалось, что это юный господин Фридхельм, который сопровождал повозку с приданым. Значит, господин Леон уже прибыл в крепость. И в самом деле, она заметила рыцаря на вороном коне немного в стороне от площадки. Он наблюдал за упражнениями оруженосцев.

Дитриху сопутствовала удача. Его противник, похоже, не ожидал, что удар будет таким сильным, и с первой же попытки был выбит из седла. Флорис похвалил своего делающего успехи ученика и удостоверился, что с Фридхельмом все в порядке. Дитрих тут же пообещал дать ему возможность взять реванш — однако в этот момент внимание оруженосцев и их воспитателей отвлекли два всадника, которые как раз въезжали в ворота крепости. Герлин узнала мулицу Сирену и сидевшего на ней господина Соломона, облаченного в темные одеяния. Его спутник выглядел странно. Это был оборванный, с виду неотесанный мужик с грязным лицом и всклокоченной бородой, который ехал на небольшом мерине, однако вел в поводу великолепного рыжего боевого коня.

Господин Дитрих, который снова поднял забрало, при виде новоприбывших залился краской. Казалось, что от смущения он готов был под землю провалиться, однако выпрямился и подъехал к мужчинам. Они обменялись приветствиями, затем господин Соломон велел юноше вернуться к оруженосцам и продолжать заниматься. Дитрих присоединился к Рюдигеру, а Соломон из Кронаха подал знак Флорису. Он сделал это незаметно, менее внимательный, чем Герлин, наблюдатель, возможно, не обратил бы на это внимания. Поэтому господин Леон ничего не заподозрил, когда Флорис тотчас подозвал его к себе и поручил наблюдение за тренировкой. Леон даже выглядел чрезмерно польщенным, а Герлин восхитил дипломатический талант Флориса — он все еще пытался сделать Леона из Гингста своим другом.

Между тем Соломон из Кронаха и загадочный незнакомец скрылись в конюшне, вскоре и Флорис направился туда, а Герлин последовала за ним. Она хотела поговорить с рыцарем, и даже лучше, если она сможет пообщаться и с Соломоном.

Как оказалось, лекарь и незнакомец не случайно приехали вместе. Трое мужчин собрались в стойле возле рыжего коня.

— Видите, господа, еще можно заметить небольшую рану. Но только если внимательно присмотреться. Если бы стрела не застряла, следов бы не осталось.

Незнакомец немного натянул шкуру лошади на крупе, и Герлин также заметила ранку.

— А это точно была стрела, Каспар, не ветка или колючка? — поинтересовался Соломон.

— Это была стрела, такие бросают в мишень ради развлечения, — настаивал мужчина. — Вот, я взял ее с собой. — Он достал из кармана деревянный дротик.

Соломон и Флорис кивнули.

— Спасибо тебе за внимательность, Каспар. Мы узнаем, кто это сделал, — сказал Флорис.

— Лауэнштайнам нужно благодарить конюха не только за внимательность! — резко произнес Соломон. — Разве вам не рассказали, господин Флорис, что произошло вчера? — Лекарь повернулся к рыцарю и только теперь заметил Герлин.

— Фройляйн Герлин! Я приехал в крепость, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение, а вы уже вышли мне навстречу. Мне кажется, вы стали еще красивей после нашей последней встречи. Но, похоже, вы чем-то обеспокоены! — Соломон низко поклонился девушке, и ей снова показалось, что взгляд его умных зелено-карих глаз пронзает ее насквозь.

Герлин кивнула.

— Мне рассказали, что произошло вчера. Хоть и в общих чертах. Это был своего рода… несчастный случай на охоте?

— Можно назвать это и несчастным случаем! — фыркнув, ответил господин Соломон. — Давай, Каспар, не бойся, расскажи рыцарю и даме то, что ты уже сообщил мне. Этот парень работает табунщиком, неделю назад он выпасал молодых лошадей.

— Вместе со своим сыном, господин, — уточнил мужчина. — Он и сейчас с табуном, мы не бросаем лошадей без присмотра.

Похоже, он считал нужным обратить на это внимание. Табунщики занимали низкое положение в крепостной иерархии. В их обязанности входил присмотр за молодыми лошадьми, которых летом перегоняли через лес небольшими группами. Этих людей считали буйными малыми.

Флорису не терпелось перейти к делу, но он одобрительно кивнул.

— Вчера мы услышали лай собак и крики загонщиков — мой сын поскакал на голоса и сообщил, что, похоже, там охотятся на дикого кабана.

— Вам не сообщили заранее об облавной охоте? — изумленно спросил Флорис.

Табунщик покачал головой.

— Нет. Господин Дитрих позже рассказал мне об этом. Кто-то из крестьян пожаловался, что поля вытаптывают дикие свиньи, и тогда знатные господа сразу же спохватились… — Интонация Каспара показывала его отношение к ним. — Тогда я велел сыну увести табун от того места — слышали уже, куда они собирались загонять кабанов. Но один жеребец отстал, и я вернулся туда, чтобы поискать его. С секирой — на случай, если встречу кабана… Н-да… А потом я услышал ржание лошади, она пробежала мимо меня без всадника, и я решил пойти поискать всадника, но далеко мне идти не пришлось. В нескольких шагах от меня стоял юноша с деревянным мечом, прижимаясь спиной к стволу бука, а на него бежал кабан. Мальчишка вел себя отважно, сначала швырнул в зверя ветку, но кабана так не остановишь… В общем, я убил зверя. — Каспар сказал это так просто, как будто всего лишь свернул курице шею.

— Топором? — уточнила изумленная Герлин.

Мужчина кивнул.

— Да, госпожа. Я очень даже неплохо метаю эту штуку. Расколол башку кабану. Сегодня вечером он будет на графском столе.

— Праздничный обед заслужили скорее ты и твой сын, — заметил Соломон.

Каспар пожал плечами. Вряд ли они с сыном соблюдали запрет на охоту в графском лесу. Наверняка они лакомились дичью чаще, чем рыцари в крепости.

Герлин, не глядя, сняла изящную серебряную пряжку с платья и протянула ее табунщику.

— Это тебе, Каспар, в качестве благодарности от твоей будущей графини. Я помолвлена с господином Дитрихом, и получается, мой будущий супруг обязан тебе жизнью, а я благодарю тебя также за спасение и моей. Мы навечно в долгу перед тобой. Если ты когда-либо захочешь обратиться к нам с просьбой, будь уверен, что ее тут же удовлетворят.

Каспар залился краской и стал недоверчиво крутить пряжку в своих больших неловких руках.

— Не стоит, госпожа, я бы в любом случае так поступил. А сейчас я хотел просто вернуть лошадь. Вчера она сильно хромала, поэтому я решил оставить ее у себя. Но сегодня она уже крепко стоит на ногах, и через пару дней господин снова сможет ездить на ней. Вот только… мой сын нашел эту стрелу… и я подумал, что надо об этом сообщить.

— Ты поступил очень предусмотрительно! — похвалил его Флорис.

— Значит, лошадь Дитриха не сама понесла! — воскликнула возмущенная Герлин. — Что за подлая выходка! Он до сих пор огорчен этим происшествием, а другие над ним смеются…

Сказав это, она тут же закусила губу. Господин Соломон и господин Флорис обратили на нее одинаково недоуменные взгляды. И правда, откуда она могла знать, чем был огорчен Дитрих? Но мужчины не стали задавать вопросов.

— Выходка? — воскликнул вместо этого Флорис. — Фройляйн Герлин, не будьте такой наивной, это была не выходка, а покушение на убийство! Сами подумайте: на скорую руку организовывается охота на дикого кабана с участием лишь нескольких оруженосцев — это уже легкомыслие! К тому же сейчас не охотничий сезон, и не были даны указания очистить лес. А затем в лошадь Дитриха кто-то посылает стрелу и таким образом загоняет ее в самое опасное место. Тот, кто это задумал, рассчитывал на то, что юноша сначала сломает себе шею, а затем окажется на клыках дикого кабана! И если вы меня спросите, я скажу: его расчет мог оправдаться!

Герлин впервые слышала, чтобы Флорис отказался от любых учтивых речей.

Соломон кивнул.

— Все выглядит именно так, — согласился он. — Несмотря на то, что план этот кажется мне не слишком продуманным. И кто-то, несомненно, воспользовался удобным случаем! Флорис, впредь не оставляйте нашего юного друга без присмотра! Только после посвящения в рыцари он будет в безопасности.

Флорис прижал левую руку к груди на уровне сердца, а правую положил на рукоять меча. Было ясно: он сделает все, что будет в его силах. Однако Герлин понимала, что не посвящение в рыцари гарантировало бы безопасность Дитриха. Положение наследника станет надежным, только когда он женится на ней. И они зачнут ребенка.



Глава 6


Около полудня Герлин получила неожиданное сообщение от госпожи Лютгарт. Та приглашала хозяйку Фалькенберга и ее брата Рюдигера на праздничный ужин в рыцарском зале. Служанка упомянула, что будут присутствовать все оруженосцы и рыцари — следовательно, Герлин должны были представить Дитриху.

На самом деле Герлин не слишком желала видеться с Лютгарт до ужина, но ей также не хотелось провести весь день в своих покоях. Ванна и вечерний туалет не займут у нее столько времени. Поэтому она решила исследовать крепость. Дитрих говорил, что женщины с балкона могут наблюдать за боевыми тренировками, поэтому она разыскала башню, расположенную выше женских покоев. С нее открывался потрясающий вид на деревушку возле крепости и бескрайний лес, в котором днем раньше Дитрих чуть не встретил свою смерть. Герлин содрогнулась.

Затем она посмотрела вниз и увидела оруженосцев, играющих в мяч. Дитриха было легко узнать по светлым волосам и высокому росту. Для Герлин он был самым красивым из всех юношей. Однако он быстро утомился. В скором времени он вышел из игры и позвал на свое место Рюдигера. Герлин подумывала, не привлечь ли ей как-нибудь его внимание, однако голос Лютгарт прервал ее размышления:

— Понимаете ли вы теперь, что я имею в виду, Герлин из Фалькенберга? Мой пасынок красивый юноша, однако он не силен физически.

— Сегодня утром я стала свидетелем того, как он выбил из седла противника, — невозмутимо заявила Герлин, не оборачиваясь.

Лютгарт рассмеялась.

— Это было, наверно, впервые. И не обманывайтесь — оруженосцы позволяют ему выигрывать. Если же дело дойдет до честного поединка…

Герлин пожала плечами:

— Пусть так, но он вряд ли проиграет турнир на церемонии посвящения в рыцари. Возможно, он вообще ограничится только показательным поединком. Вы ведь сами сказали: рыцари неохотно вступают в честный бой с хозяином крепости, а победа в турнире всегда оставляет неприятный осадок.

— Вчера на охоте он снова показал все свое неумение, — произнесла Лютгарт. — По крайней мере, я так слышала.

Герлин резко обернулась и смерила эту стройную изящную женщину насмешливым взглядом.

— Это то, что слышали вы! Несомненно, от оружейного мастера юношей, который должен избавлять их от неумения. Я же слышала совсем другое, госпожа Лютгарт. Согласно тому, что мне рассказали, господин Дитрих стоял с обнаженным мечом перед диким кабаном и направлял его на оружие, выставленное опытным охотником. И если при этом дворе есть бродячий певец, Лютгарт Орнемюнде, то я разыщу его до сегодняшнего вечера, и он исполнит песню об этом героическом поступке, которым юноша выказал почтение своей даме сердца!

С этими словами Герлин резко развернулась и покинула балкон. По крайней мере хоть какого-то простого трубадура можно было здесь отыскать. И при необходимости стихи она напишет ему сама!

Вечером Герлин из Фалькенберга в полном убранстве предстала перед двором Лауэнштайна. На ней было платье, которое она сшила специально для своей первой встречи с Дитрихом и, конечно же, подаренные им браслеты. Ее волосы, которые она сначала прикрыла полупрозрачной светло-голубой вуалью, были схвачены широким, украшенным золотом налобником. Однако Роланд Орнемюнде разрушил ее надежды открыть этим вечером свое лицо только будущему супругу.

Он встречал гостей вместе с госпожой Лютгарт, которая ради такого случая облачилась в яблочно-зеленое платье и расшитую золотом накидку из парчи. Только скромная повязка под золотым обручем на ее волосах указывала на ее вдовье положение.

Роланд Орнемюнде был таким же рослым, как и его родственник, однако явно значительно сильнее юноши. Хотя Герлин сразу же решила, что он ей не нравится, она должна была признать, что он привлекательный мужчина. Как и у всех рыцарей, его волосы медного цвета были длинными, а борода — короткой. Его слегка загорелое лицо было угловатым, синие глаза — широко посаженными, но маленькими, а взгляд — пронизывающим.

Госпожа Лютгарт смотрела на Роланда с обожанием, и Герлин вполне ее понимала. После того как молодая женщина похоронила своего старого супруга, этот красивый рыцарь, конечно же, стал для нее подарком судьбы. Однако это не давало им права такими насильственными методами вмешиваться в жизнь Дитриха. Роланд Орнемюнде должен был заработать свои собственные владения!

— Ага, а вот и претендентка на руку нашего крошки Дитриха! — шутливо поприветствовал он Герлин. — Позвольте поцеловать вас, дорогая! — Недолго думая, рыцарь поднял вуаль Герлин и по-братски поцеловал ее.

Герлин это очень не понравилось. Со стороны Лютгарт такой поступок был бы уместным, однако со стороны господина Роланда… Впрочем, об этом можно было поспорить, тем более что никто из окружавших их рыцарей не счел это предосудительным. Так что Герлин, учтиво ответив на поцелуй, не стала обращать внимания на слова Роланда. Не важно, как он называл ее, главное, чтобы он как можно скорее посвятил ее будущего супруга в рыцари.

В этот раз Лютгарт тоже поцеловала ее и протянула ей кубок с вином. Дитриха рядом с ними не было.

После того как графиня и ее свойственник официально поприветствовали Рюдигера, Леона и Адальберта, они направились в большой зал, Герлин последовала за ними. Зал крепости Лауэнштайн производил впечатление, он был значительно просторней, чем рыцарский зал Фалькенберга. Герлин с изумлением рассматривала высокие своды и, прежде всего, стены, украшенные щитами и шлемами: множество прославленных рыцарей служили роду Орнемюнде, а то и были предками Дитриха. Щит и меч его покойного отца занимали особое, почетное место.

Герлин искала глазами своего суженого, однако сначала не могла найти его среди движущейся толпы рыцарей и оруженосцев, ищущих себе место. Согласно обычаю, столы и скамейки поставили вдоль стен по всему периметру зала, в этот вечер в некоторых местах даже в два ряда, чтобы разместить всех гостей. Обычно оруженосцы ужинали отдельно от рыцарей, однако в этот раз их пригласили к общему столу — наверняка, чтобы не делать для Дитриха исключение. Наконец Герлин заметила его среди других юношей. Не пытались ли Лютгарт и Роланд спрятать его среди оруженосцев?

В этот момент Герлин пригласили занять почетное место в голове стола на небольшом возвышении. Стол был длинным — точнее, это были два стола с местами для троих и шестерых соответственно. Герлин улыбнулась. Даже так можно было деликатно намекнуть гостям, что, хоть их и приветствовали в соответствии с обычаями, хозяин считает, что буквально на следующий день им следует отправиться домой.

— А теперь я хотел бы представить вас моему юному племяннику Дитриху, — как ни в чем не бывало заявил Роланд Орнемюнде, ведя Герлин к столу. — Дитрих, тебе следует выказать уважение нашим гостям и присоединиться к нам, — сказал он, повернувшись к оруженосцу.

Его слова прозвучали так, словно юноша показал себя невежливым и намеренно избегал их.

Дитриху не нужно было повторять приглашение. Он сразу же подошел и жестом позвал Флориса де Трилльона и господина Соломона из Кронаха к столу на возвышенности. Герлин очень хотелось увидеть, как на это отреагируют Лютгарт и Роланд, однако она повернулась к своему будущему супругу. Дитрих низко поклонился ей. Утром на нем были простые штаны из кожи и легкая рубашка, которую рыцари надевали под кольчугу, сейчас же Дитрих облачился в роскошное одеяние. На нем были светлые штаны, сапоги из мягкой кожи с серебряными пряжками и длинная темно-синяя туника, богато украшенная драгоценными камнями. Цвет туники подчеркивал красоту его светло-серых глаз, и казалось, что в них отражается сияющая синева. Поверх туники Дитрих надел темно-красную накидку. Одежда юного оруженосца в соответствии с его положением была разноцветной, однако не вызывающе пестрой.

— Добро пожаловать на мою сторону, Герлин из Фалькенберга! — уверенно произнес он.

Это было неоднозначная фраза — Герлин спрашивала себя, сам ли он сформулировал ее. Она кивнула ему, также поклонилась и на этот раз сама подняла вуаль. При виде ее в праздничном убранстве Дитрих, казалось, оцепенел, тогда как Герлин спокойно подошла к нему и со знанием дела поцеловала в губы. Его губы были сухими и мягкими — однако они расплылись в счастливой улыбке, как только она отстранилась.

Похоже, Дитриху понадобилось время, чтобы вернуться в реальность. Его бледное лицо слегка разрумянилось, однако он смог взять себя в руки. Поцелуй был частью обычая и не воспринимался как нечто неуместное. Герлин задавалась вопросом, действительно ли это стало для него неожиданностью. Сейчас он официально приветствовал Рюдигера и прибывших с ним рыцарей.

— Вы уже знакомы с господином Флорисом, которого еще мой отец назначил гофмаршалом, а также господином Соломоном из Кронаха, моим наставником и хорошим другом. Я решил пригласить их к своему столу.

В голосе Дитриха можно было различить оттенки гордости и страха, однако Лютгарт и Роланд не могли возразить ему — это стало бы причиной скандала. И Герлин отдала должное юноше — или его советнику — за этот дипломатический ход. Благодаря этому все уселись так, как того желал Дитрих. Господин Леон, который демонстративно сторонился еврея Соломона, занял место рядом с Роландом и Лютгарт, которое наверняка изначально предназначалось для Дитриха.

Дитрих, словно так и было задумано, сел во главе второго стола — и делил тарелку с Герлин. Он пригласил господина Адальберта занять место по другую сторону от него. Возле Соломона и Флориса нашлось место несколько смущенному Рюдигеру. Он еще никогда не ужинал за столом для почетных гостей.

Виночерпий принес вино, а после того, как придворный священник прочитал молитву, стали вносить изысканные блюда. Дитрих при этом вел себя как настоящий хозяин и продемонстрировал свои умения прислуживать даме. Он выбирал для Герлин самые лакомые кусочки, подавал ей вино и старался развлечь ее разговором. Однако он успевал беседовать и с господином Адальбертом. И оруженосец, и старый рыцарь явно получали удовольствие от разговора.

— Господин Адальберт сегодня утром давал мне ценные советы по езде верхом, и я очень благодарен ему за это! — сказал он Герлин и улыбнулся рыцарю. — А до этого он рассказывал мне и другим оруженосцам о битвах в Святой земле, в которых он принимал участие. Правда ли, господин Адальберт, что султаны сарацинов на самом деле никакие не варвары, а упражняются в придворных искусствах так же, как и мы?

Этим вопросом он вовлек в разговор Соломона и Флориса. Лекарь объездил весь Ближний и Средний Восток, хоть и не с такими воинственными намерениями, как господин Адальберт в свое время с войсками короля Конрада І. Флорис де Трилльон во время своих странствований много где побывал и даже служил при дворе короля Сицилии. Там также ценили образ жизни «благородных язычников». Вскоре все по очереди стали рассказывать истории, которые были для Герлин лучшим развлечением. Похоже, что Лютгарт и Роланд примирились с непрошенными гостями за их столом. Во всяком случае, господин Роланд и господин Леон нашли общий язык и оживленно беседовали.

После обильного ужина — на стол подали и дикого кабана, которого господин Соломон из религиозных побуждений, а Дитрих по понятным причинам не стали есть, — конюхи освободили центр зала для певцов и шутов.

Флорис де Трилльон подмигнул Герлин, когда после выступления ходулиста и глотателя огня трубадур из его родной Аквитании взял в руки лютню. Господин Мариус де Матьё был уже немолодым и уважаемым певцом, который всегда оставался верным двору Орнемюнде из Лауэнштайна. Он был близким другом покойного графа Орнемюнде и без промедления согласился воспеть встречу Дитриха с диким кабаном, когда Герлин обратилась к нему по совету Флориса. Флорис настаивал также на том, что нужно добавить историю со стрелой, о которой Дитрих ничего не знал до этого момента. Как рыцарь, так и Герлин и господин Соломон наблюдали за реакцией Роланда Орнемюнде, когда господин Мариус начал исполнять свою балладу.

— Послушайте же песню старого рыцаря о силе высокой любви, которая сподвигла юношу на великие деяния!

Красивым стихом господин Мариус рассказал будто бы выдуманную историю о юном рыцаре, который добивается любви прекраснейшей дамы и намеревается жениться на ней. Никто не может победить его в честном поединке, поскольку богиня Афродита защищает его от всех несчастий. Однако один завистник призывает силы зла на помощь, в лошадь юного рыцаря попадает стрела, а когда он снова обуздывает животное, то обнаруживает себя безоружным перед диким зверем. К счастью, именно в этом лесу великан охраняет лошадей богини. Бесстрашный рыцарь гонит зверя к великану с секирой, тот убивает животное, а рыцарь, целый и невредимый, собирается вернуться к своей даме. Великан дарит ему единорога, который отведет его к ней.

— И он тайком охраняет воина, чтобы тот не явился неожиданно к трапезе господина. Поскольку богиня поручила единорогу оберегать его от зла, он раскроет его даме имя завистника и вредителя, чтобы изгнали его из благородного рыцарского сословия.

Герлин заметила, как побледнел Роланд и покраснел Дитрих, когда речь шла о выстреле в лошадь.

— Вам следует внимательно осмотреть круп жеребца, которого конюх сегодня утром привел обратно, господин Дитрих, — прошептала Герлин.

Дитрих изумленно посмотрел на нее.

— Вы хотите сказать…

Герлин улыбнулась.

— Считайте эту песню первым подарком рыцарю от дамы его сердца.

Она никогда не забудет, как засияли глаза Дитриха. Однако сюрпризы для представителей рода Орнемюнде этим вечером не закончились.

После того как Герлин демонстративно наградила трубадура золотой цепочкой в знак благодарности за его песню, господин Флорис поднялся.

— Раз уж мы заговорили о благородном рыцарском сословии… — начал он свою речь, — …я бы хотел в этот праздничный вечер выказать свое почтение всем оруженосцам, которых я в последние месяцы учил обращаться с рыцарским оружием. Я уверен, мои юные друзья, что господин Роланд не случайно пригласил всех вас сегодня в этот зал… — Флорис одарил Роланда, который сидел, плотно сжав губы, обаятельнейшей улыбкой. — Несомненно, он также решил, что настало время назначить день следующей церемонии посвящения в рыцари, честь проводить которую выпала этому двору. Я обращаюсь к господину Жерому де Миронде, господину Никласу из Фландерна… — Флорис перечислял одно за другим имена всех оруженосцев, и Рюдигер покраснел от удовольствия, когда услышал свое. — …И, конечно же, к господину Дитриху Орнемюнде из Лауэнштайна, — закончил Флорис. — Для меня было бы честью посвятить юношей в рыцари, если они не желают попросить об этой услуге других господ. Господин Дитрих, без сомнения, обратится к своему родственнику, и тот…

Роланд Орнемюнде, который за время затяжного перечисления имен собрался с силами и взял себя в руки, попытался что-то сказать, но его опередил Дитрих — и ему удалось ошеломить присутствующих своим заявлением.

— Нет, господин Флорис! Простите, что перебиваю вас. Я… я знаю, что, возможно, поступаю неподобающим образом по отношению к господину Роланду, но это священная обязанность рыцаря, занимающего наивысшее положение, хозяина крепости. Я бы очень хотел, чтобы в рыцари меня посвятил мой отец, однако этому не суждено было случиться. И поскольку здесь присутствуют рыцари, равные по своему положению, я считаю, что эту честь заслуживает самый старший из всех. Уже после недолгого пребывания господина Адальберта из Услара в крепости моего отца я проникся к нему глубоким почтением и доверием. Господин Адальберт, прошу вас оказать мне честь посвятить меня в назначенный день в рыцари!

Дитрих, как и подобает, подошел к старому рыцарю и преклонил колено. Господин Адальберт то краснел, то бледнел, а по залу прокатился ропот. Несомненно, Адальберт еще никогда не посвящал ни одного оруженосца в рыцари. Однако он был вполне достоин этой чести, и, кроме того, доводы Дитриха невозможно было опровергнуть: Адальберт был отважным воином и снискал себе славы в боях больше, чем все присутствующие в зале вместе взятые. И пусть его род был не самым благородным, его положение в крепости было не ниже, чем у Роланда.

— Гениально! — услышала Герлин тихий голос Соломона из Кронаха. — Разве я вам не говорил, Флорис? Хоть юноша и немного слабоват, однако деликатности и проницательности ему не занимать! Или вы и сами это уже заметили?

Дитрих украдкой улыбнулся Герлин и своему советнику, когда Адальберт помогал ему подняться. В глазах старого рыцаря стояли слезы.

— Посвящение вас в рыцари станет самым лучшим из всех моих деяний на этой земле! Назовите день, господин Дитрих, и я к вашим услугам. Почему бы нам не выбрать праздник Пятидесятницы, по традиции, установленной королем Артуром и рыцарями Круглого стола?



Глава 7


Разумеется, никто не стал возражать, когда госпожа Лютгарт не согласилась провести церемонию посвящения в рыцари на Пятидесятницу. В конце концов, до этого праздника оставалось мало времени, и подготовить такое пышное празднество в короткий срок было невозможно. Кроме того, нужно было объявить о турнире, пригласить гостей, а также обеспечить оруженосцев новой одеждой, боевыми лошадьми и оружием. В результате вскоре все сошлись на Михайловом дне. На осенний праздник урожая обычно стояла хорошая погода, а времени для подготовки торжества и завершения обучения юных рыцарей было достаточно. Дитрих и его советники остались довольны датой, а Флорис посчитал бы победой, даже если бы в этот вечер не был определен день посвящения в рыцари. Важна была огласка — все оруженосцы сразу же сообщат своим семьям о предстоящем празднике, и обратного пути уже не будет. Тем более что у Роланда Орнемюнде уже не было возможности наложить запрет — Адальберт из Услара мог посвятить Дитриха в рыцари в любое время, когда счел бы это возможным. После этого события Дитрих будет свободен. Он сможет вступить в права наследства и жениться на Герлин.

Однако для Герлин время до осени оказалось серьезным испытанием ее терпения. Она точно не знала, чем ей следовало заниматься, — в первую очередь потому, что ее положение в крепости Лауэнштайн было неясным. Обычно свадьбу не приходилось долго ожидать: невеста, которую привозили в крепость будущего супруга, в скором времени выходила замуж и принимала на себя обязанности хозяйки дома. Однако в Лауэнштайне, как и прежде, находилась госпожа Лютгарт, которая, похоже, совершенно не собиралась делить свои обязанности с Герлин. Эти две женщины были по-прежнему вежливы друг с другом, однако их взаимоотношения были холодными. Герлин терпеть не могла сидеть с Лютгарт и ее служанками за шитьем или вязанием, обычным занятием для женщин.

Конечно, она охотно участвовала в процессе подготовки к большому празднику: существовал обычай, согласно которому хозяин крепости, где оруженосцы вместе с его сыном проходили посвящение в рыцари, должен был обеспечить их всех новой одеждой, что для женщин означало кройку и шитье штанов, рубашек, туник и плащей. Однако Герлин по возможности избегала общества госпожи Лютгарт. В большинстве случаев она даже отказывалась от обычных женских развлечений в крепостях, например, наблюдения за рыцарями и воодушевления их во время боевых упражнений, поскольку ей не хотелось делить балкон с госпожой Лютгарт Орнемюнде и выслушивать ее колкие замечания по поводу неумения Дитриха обращаться с оружием.

Что касается последнего, то юноша значительно улучшил свою технику, готовясь к посвящению в рыцари. Господин Адальберт, который находился на седьмом небе от счастья, осознавая, какая честь ему выпала, взял на себя дальнейшее обучение Дитриха, и старый рыцарь как оружейный мастер превзошел господ Флориса и Леона. Адальберт знал все финты и приемы, которые помогли бы даже обессиленному и уставшему воину одержать победу. К тому же он обладал бесконечным терпением, а также всегда с готовностью и дружелюбием выслушивал юношу.

Флорис охотно уступил ему обязанности оружейного мастера. Он же занимался тем, что как можно незаметней оберегал Дитриха от возможных покушений. Флорис лично проверял оружие для упражнений в воинском искусстве и кожаные чехлы, которые надевали на острия копий во время тренировок и турниров. Он по возможности сам седлал коня Дитриха, а в противном случае следил за конюхом или оруженосцем, который этим занимался. Когда рыцари выезжали на охоту, он держался позади Дитриха и внимательно наблюдал за всеми, кто приближался к нему. Однако же он, конечно, ничего не мог поделать с тем, что его подопечного постоянно выбивали из седла или что у него оставались синяки после боев на деревянных мечах.

— Даже если кто-то замахнется, чтобы ткнуть ему мечом в глаз, я увижу это вовремя! — заявил он выразившей свою обеспокоенность Герлин.

На протяжении этих недель Флорис де Трилльон старался как можно больше времени проводить с Герлин. Он знал, что она скучает, и приглашал ее на прогулки верхом по окрестностям крепости. Вначале он любезничал с ней по правилам придворного этикета, однако в какой-то момент им обоим наскучила игра слов, и они начали разговаривать на серьезные темы. Флорис рассказывал ей о своем детстве в Аквитании и погружал Герлин в сказочный мир солнца и голубого неба, виноградников, белых замков и крепостей. Герлин уже знала эту местность по воспоминаниям госпожи Алиеноры. Она поведала Флорису об изгнании Алиеноры Аквитанской, времени, проведенном ею на часто дождливом, туманном острове Олерон, который засиял только благодаря неисчерпаемому мужеству и жизнерадостности королевы. Там, где находилась Алиенора, светило и солнце Аквитании, и девушки грелись в его лучах.

С особым интересом слушал Флорис рассказы Герлин о редких визитах нынешнего короля Ричарда. Ослепительный рыцарь, которого уже прозвали Львиным Сердцем, был для него героем и примером для подражания.

И Флорис, и Герлин с удовольствием вспоминали игры и развлечения при «дворе любви» и попытались возродить их в крепости Лауэнштайн. Дитрих радовался как ребенок, когда Герлин пригласила его на вечер танцев и развлечений, хотя и понимала: их совместное времяпрепровождение граничит с непристойностью. Дама сердца рыцаря принимала его, чтобы похвалить или побранить, а вот поведение помолвленных в придворном церемониале не было прописано. Поэтому Герлин очень редко приглашала будущего супруга в свои покои и всегда вместе с господином Флорисом и другими рыцарями. Ей было нетрудно убедить себя, что она так поступает, чтобы соблюдать приличия, и что она наслаждается обществом Дитриха в той же степени, что и компанией рыцаря из Аквитании.

Однако Герлин осознавала, что счастлива видеть улыбку Флориса и слышать его мягкий аквитанский акцент. Флорис не смог бы признаться самому себе, что испытывает к Герлин не те чувства, какие следовало бы испытывать другу отца ее будущего супруга. И все же для обоих не было никаких сомнений в том, что дама приглашает рыцаря на свои небольшие празднования только из приличия, пусть даже они тайком улыбались друг другу во время забавных бесед, которые начинал Дитрих, когда вполне серьезно принимался упражняться в придворных речах и служении даме.

— Вероятно, то, что во время боя на мечах я остался сидеть на лошади после того, как выбил господина Теобальда из седла, не совсем соответствует рыцарским добродетелям, фройляйн Герлин. Однако господин Адальберт заявил, что это вполне допустимо, когда один из рыцарей весит в два раза больше другого… Вы меня за это презираете?

Герлин, едва сдерживая смех, успокоила юного воина:

— Разумеется я вас не презираю, господин Дитрих, в конце концов вы вышли победителем из поединка и с честью несли мой знак. Однако я даю вам поручение: вы должны больше есть, чтобы как можно быстрее быть на равных с господином Теобальдом.

Однако ей сразу же перехотелось подтрунивать над юношей, как только она сыграла с ним в шахматы. Первую партию он позволил ей выиграть, однако после того, как она его побранила за это, он стал выигрывать у нее с такой же регулярностью, как и у Рюдигера, а также других оруженосцев и рыцарей. Флорис поведал Герлин, что только господину Соломону иногда удается обыграть его.

— Ваш будущий супруг отличается не силой удара мечом, а силой разума. К этому нам всем стоит приспособиться. — Он пожал плечами. — Если бы только была возможность после посвящения заменить рыцарский турнир состязанием по шахматам! Я вздрагиваю при мысли, что придется подвергать Дитриха такой опасности.

— Разве риск настолько велик? — удивилась Герлин.

Она уже не раз присутствовала на турнирах, устраиваемых по поводу посвящения в рыцари, и не могла припомнить никакого серьезного несчастного случая. Как правило, оруженосцы еще не обладали ни большой силой, ни отточенной техникой, необходимой, чтобы нанести противнику серьезные повреждения деревянным мечом. К тому же они привыкли падать с лошади и при этом ломали себе шею реже, чем опытные рыцари, которым пришла в голову мысль принять участие в турнире, или юные странствующие рыцари, бесстрашно бросающиеся в бой, чтобы произвести впечатление на хозяина крепости.

Флорис снова пожал плечами:

— Все зависит от того, насколько злонамеренны его враги. Подумайте, фройляйн Герлин, во время боевых упражнений мы стараемся, чтобы господин Дитрих сражался в основном с оруженосцами, которые не слишком превосходят его в силе. Недавний поединок с господином Теобальдом стал исключением и был спровоцирован этим маленьким нахалом! Между ними произошла стычка, и я еще не успел вмешаться, как они уже запрыгнули на лошадей. И поверьте мне, нужно постараться, чтобы разозлить такого юношу, как Дитрих, чтобы он, выбив этого мальчишку из седла, не слез с лошади и не продолжил по-рыцарски поединок на мечах!

На войне рыцарь, конечно же, оставался в седле, сбросив противника с лошади, и продолжал биться, как всадник имея существенное преимущество. Однако на турнире это считалось проявлением невежливости. Выбив противника из седла, победитель обычно великодушно спешивался и продолжал бой на мечах.

— Но мы не знаем, кто с кем будет биться на турнире, — продолжал Флорис. — К тому же среди оруженосцев у господина Дитриха не так много врагов — большинство юношей испытывают к нему сердечную привязанность.

Герлин кивнула. Она была рада тому, что Рюдигер чаще присоединялся к обществу Дитриха, чем к компании хвастливого Теобальда. В последнее время он стал так же усердно упражняться в шахматной игре, как и в боевом искусстве.

А вот Флорис видел не только положительные стороны в том, что у Дитриха много товарищей.

— Есть опасность, что кое-кто может втереться в доверие к Дитриху, демонстрируя наигранное дружелюбие. И тогда ему придется противостоять не только грубияну Теобальду, но и его дружкам. Вы обратили внимание на то, что господин Роланд часто приглашает всю компанию этого сорванца на особые боевые упражнения? На прошлой неделе я видел, как он сам сражался с Теобальдом. Они явно что-то затеяли! А на турнире я не буду стоять возле противников. Я буду сидеть на трибуне и переживать вместе с вами. Дитрих будет предоставлен сам себе. И я боюсь за него.

— Разве нельзя как-нибудь избежать участия в этом турнире? — спросил господин Соломон.

Флорис и Герлин совершали поездку верхом к поместью лекаря, которое находилось в часе езды от крепости. Господин Соломон остановился там, однако почти ежедневно появлялся в крепости, чтобы провести занятия с Дитрихом и другими оруженосцами по таким наукам, как астрономия, философия и стратегия. Дитрих также с рвением изучал латынь и греческий язык, чтобы читать рукописи классиков в оригинале. Господин Леон и господин Роланд заявили, что это «не рыцарское занятие», и в качестве альтернативы ввели дополнительные тренировки по боевому искусству. Придворный священник опасался, что еврей настроит оруженосцев против Церкви, однако Дитрих не желал отказываться от занятий со своим наставником-евреем. Его отец перед смертью доверил господину Соломону обучение своего сына, и только опекун имел возможность отменить эти занятия.

Флорис и Герлин все же редко виделись с лекарем, и уж тем более у них не было возможности проводить тайные совещания. А в поместье они могли поговорить откровенно. Господин Соломон велел принести самое лучшее вино и угощал своих гостей хлебом, фруктами и сыром собственного изготовления.

— Разве хозяин крепости не может просто председательствовать на турнире и не участвовать в поединках лично? — размышлял вслух лекарь, наливая вино Герлин.

Она улыбнулась ему. Как и всегда в его присутствии, она была спокойна.

— В день, когда его опояшут мечом? — Флорис покачал головой и закусил губу, что придало ему ребяческий вид.

Однако смеяться над этим было неуместно, реакция Флориса свидетельствовала о том, что они обсуждали чрезвычайно важную проблему. Герлин поняла это по тому, как мало он уделял ей внимания. В то время как Соломон при встрече не поскупился на комплименты, отметив ее румянец после поездки верхом летним днем, Флорис не стал отвлекаться на лестные замечания. Он очень беспокоился о Дитрихе.

— Значит, так не принято. Но, несомненно, это исключительная ситуация. Нужно разузнать, как поступают в том случае, когда сын знатного дворянина, проходящий церемонию посвящения в рыцари, является хозяином крепости.

Герлин поделилась своими знаниями придворного этикета.

— В таком случае на турнире председательствует его мать, которая до этого момента управляла крепостью, — поведала она. — И она не станет науськивать наемных убийц на своего сына, пока он будет сражаться в поединках. А в остальном господин Соломон прав: королю или хозяину крепости не подобает выезжать на поле боя на турнире, который он же и устраивает. В любом случае ситуация будет неловкой: если он выиграет, это будет означать, что все было подстроено. А проигрыш будет свидетельством его слабости.

Господин Соломон внимательно ее выслушал.

— Похоже, вы неплохо в этом разбираетесь, — заметил он. — И у вас была самая лучшая наставница. Итак, фройляйн Герлин, подумайте, как бы поступила в такой ситуации Алиенора Аквитанская? Поделитесь с нами, чему вас научили под покровительством «Афродиты на троне»!

Герлин задумалась, отправляя в рот виноградинку.

— Может быть, господин Дитрих проявит себя в показательном поединке, который закончится ничьей? — наконец сказала она. — Он умеет обращаться с мечом. К тому же тогда противник не будет биться во всю силу. Это должен быть не оруженосец, а такой достойный рыцарь, как вы, господин Флорис!

Флорис де Трилльон просиял.

— Это именно то, что нужно, фройляйн Герлин! Прекрасное решение!

Соломон также одобрительно закивал, и Герлин снова с радостью почувствовала тепло его зелено-карих глаз и улыбки, которая осветила его обычно такое строгое лицо и собрала в уголках глаз морщинки.

— Мое почтение, фройляйн Герлин, в вопросах дипломатии вы не уступаете своему будущему супругу. При таких хозяевах Лауэнштайн расцветет! Давайте так и поступим, господин Флорис. Вопрос только в том, как объяснить все это Дитриху. Он последнее время сочиняет стихи о рыцарях, которые бросаются в жестокий бой под знаком дамы сердца… Наверняка он будет ужасно разочарован.

Герлин улыбнулась.

— Можете спокойно предоставить это его даме сердца, — мягко произнесла она. — Госпожа Гвиневра заставляла Ланселота выполнять и не такие приказы…

Приблизительно за месяц до церемонии перед утренними упражнениями Флорис сообщил оруженосцам о программе турнира. Если не считать язвительных ухмылок господина Теобальда и его дружков, все без нареканий приняли как должное то, что Дитрих не будет принимать участия в состязаниях, а только в показательном поединке. Небогатые оруженосцы, в основном младшие сыновья из не слишком знатных семей, которым предстояла жизнь странствующих рыцарей, этому даже обрадовались и испытали облегчение: одним соперником меньше! Это увеличивало их шансы на достойное место по итогам турнира, похвалу госпожи Лютгарт или госпожи Герлин, а следовательно, и лучшее начало захватывающей, но и трудной взрослой жизни.

Сам Дитрих невозмутимо поклонился, тепло улыбаясь при этом Флорису.

— Я чрезвычайно рад, поскольку мне посчастливится получить от вас пару ударов, даже если не вы посвятите меня в рыцари! Только не жалейте меня, потерпеть поражение от вас будет для меня честью.

Однако на этот раз Роланду удалось нарушить планы противника. Вечером того же дня он снова пригласил всех рыцарей, оруженосцев и женщин крепости на праздничный ужин, и у Герлин возникло недоброе предчувствие, когда он наконец встал и обратился к собравшимся:

— Сегодня я получил известие о том, что мой дорогой племянник Дитрих Орнемюнде будет только председательствовать на турнире в день посвящения в рыцари, а не меряться силами с другими рыцарями своего возраста. Я могу поздравить его с таким решением, принятым из соображений смирения и воздержания, поскольку знаю, как трудно юному рыцарю отказаться от участия в состязаниях. И чтобы выказать господину Дитриху свое глубочайшее уважение, я сам вызываюсь быть его соперником в показательном поединке, в котором он проявит все свои рыцарские умения. Господин Дитрих заслуживает равноценного противника благородных кровей и одного с ним положения!

Лицо Герлин побледнело от страха, ей не сразу удалось взять себя в руки. Флорис, сидевший слева от нее, сжал руки в кулаки. Своей речью Роланд оскорбил лично его и уязвил честь семейства Трилльонов! Герлин надеялась, что Флорис не станет тут же вызывать его на поединок.

— Только посмейте вызвать его на поединок! — прошипел в этот момент господин Соломон — Роланд пригласил также и его, несомненно, чтобы насладиться и его негодованием. — Сейчас нам меньше всего нужна открытая вражда!

— Если я вызову этого субъекта на поединок с острым оружием, то эта вражда быстро закончится! — также вполголоса ответил разъяренный Флорис. — Тогда господин Роланд станет прошлым для Лауэнштайна.

— Или же прошлым станет господин Флорис! — набросилась на него Герлин. Неожиданно ее голос сорвался на визг. Страх за Флориса был почти таким же сильным, как и страх за Дитриха. — Да, вы из не менее знатного рода, чем он, но Роланд не уступает вам в боевом искусстве. Вы можете потерпеть поражение. И что тогда?

Флорис попытался взять себя в руки.

Между тем Дитрих поднялся с места.

— Я чрезвычайно благодарен вам за такую честь, господин Роланд, — спокойно произнес он, — и надеюсь доказать, что достоин ее. — Юноша учтиво поклонился. В который раз он продемонстрировал умение сохранять самообладание.

А вот Герлин вскоре удалилась к себе. Ее терзала тревога — и чувство вины. Показательный поединок был ее идеей. Если во время него Роланд убьет юношу…

— Ну что вы, он не может позволить себе убить своего племянника перед заполненными трибунами, перед сотнями гостей! — Соломон взволнованно ходил взад и вперед по комнате Герлин.

В этот вечер мужчины, не заботясь о придворных манерах, явились в ее покои, чтобы обсудить создавшееся положение. Дитриха с ними не было, зато в комнату сестры пробрался Рюдигер и теперь увлеченно внимал рассуждениям советника Дитриха. А тот продолжал:

— Как же это будет выглядеть, если господин Роланд прикончит своего родственника в показательном поединке?

— Как несчастный случай! — отозвался Флорис и взъерошил свои белокурые волосы. В моменты растерянности он выглядел совсем как мальчишка.

Часто Герлин находила эту неприкрытую беспомощность очаровательной, однако сейчас ей больше хотелось видеть его уверенным в себе и мужественным, а господина Соломона — спокойным и невозмутимым, а не таким раздраженным, как теперь.

Флорис продолжал:

— Добрый господин Роланд будет безутешен, немедленно сообщит о происшествии кайзеру, а после того как тело убиенного оплачут в каком-нибудь монастыре, предложит себя в качестве «вергельда[4]»: он лишил Лауэнштайн наследника, однако готов стать ему заменой. Он женится на вдове старого хозяина крепости — или даже на вас, Герлин, ему наверняка все равно, на ком! — и будет продолжать управлять владениями в память о Дитрихе из Лауэнштайна. Для него это идеальное решение.

— Разве кайзер пойдет на такое? — испуганно спросила Герлин.

— Кайзер сейчас на пути в Святую землю, — напомнил Флорис, — и у него другие заботы…

— Его могут интересовать два вопроса, — добавил Соломон. — Во-первых: будут ли хорошо управлять владениями и как следует защищать их? А во-вторых: будет ли ленник выполнять свои обязательства? И то и другое исправно исполняется в Лауэнштайне, вне зависимости от того, кто является владельцем. Роланду и Лютгарт следует хозяйствовать слишком расточительно, чтобы совсем разорить поместье, и я не думаю, что они настолько глупы. Кайзер, вероятно, никогда и не слышал о Дитрихе из Лауэнштайна, и ему совершенно безразлично, как зовут правящего здесь Орнемюнде — Роландом, Карлом или Фридрихом.

Герлин, вздохнув, тихо спросила:

— Так что мы можем сделать?

Флорис сцепил руки.

— Ничего. Только как можно лучше подготовить Дитриха. С этого момента, господин Соломон, больше никаких занятий по латыни, а только уроки обращения с мечом. С упором на защиту. Показательный поединок все-таки не может длиться вечно. Если Дитрих выстоит четверть часа, герольд может прервать бой. Вопрос только в том, смогу ли я уговорить Дитриха не проявлять излишнюю инициативу — он наверняка захочет показать свое умение атаковать.

— Фройляйн Герлин, не могли бы вы убедить его упасть с лошади уже при выезде на арену? — устало спросил Соломон. — Возможно, следует устроить короткий обмен ударами с другим оруженосцем для разогрева, он получит сильный удар и, к несчастью, к большому сожалению, возьмет меч не в ту руку?

Герлин покачала головой.

— Он не сделает этого даже ради меня, — тихо произнесла она. — Благодаря вам, господа, он чтит рыцарские добродетели!

Трое сообщников расстались в подавленном настроении, и никто не обратил внимания на Рюдигера, который молча слушал говоривших.

Рыцарские добродетели… Этой ночью юный оруженосец принял решение, которое в последующие недели заставило его сестру поломать голову.



Глава 8


— Я не понимаю, что происходит с Рюдигером… — жаловалась Герлин Флорису, когда оба за несколько дней до церемонии наблюдали за боевыми упражнениями оруженосцев.

Рюдигер как раз атаковал Дитриха и с первой же попытки беспощадно выбил его из седла. Теперь он так же ожесточенно наносил удары деревянным мечом. Не оставалось никаких сомнений в том, кто станет победителем в этом поединке.

Флорис покачал головой.

— Это нормально, что оруженосцы воспринимают Дитриха как одного из них. Я сам настоятельно потребовал этого от них, правда, после долгих размышлений. Я понял, что мы только вредим Дитриху, вселяя в него уверенность, что он сильнее, чем есть на самом деле. И будет лучше, если он осознает, в чем он не силен, сейчас, а не в поединке с Роландом. Он…

— Дело не в Дитрихе, а в Рюдигере! — перебила его Герлин. — Он изменился, я не узнаю его. До этого момента я думала, что он друг Дитриху. У них была одна компания, общие интересы — между ними не было соперничества. Но с недавних пор Рюдигер все чаще присоединяется к ребятам из компании господина Теобальда. Он принимает участие в их жестоких потехах. Он охотно ходит на занятия по боевым искусствам, которые проводит господин Роланд. С Дитрихом он разве что парой слов обменивается, меня он избегает. Я беспокоюсь о нем.

Флорис пожал плечами.

— Честно говоря, я бы не стал переживать из-за этого, — заметил он. — Возможно, это скоро пройдет. В любом случае, мы займемся этим после посвящения в рыцари — если Дитрих его переживет. Тогда Теобальд из Тургау отправится домой. В одном он все-таки был прав: он действительно из знатного рода, и ему достанутся обширные владения. Рюдигер также является наследником.

— А если обоим вдруг придет в голову мысль сначала попутешествовать по миру в качестве странствующих рыцарей? — в отчаянии спросила Герлин.

Флорис вздохнул:

— Тогда мы также не сможем им воспрепятствовать. Однако на такое скорее решится Рюдигер. Теобальд злостный драчун, но на самом деле он не такой уж отважный. В случае нужды и трудностей он спрячется в крепости отца и будет оттуда стращать странствующих рыцарей и драть семь шкур с крестьян. От вашего брата не стоит ожидать чего-то плохого. Да и Роланд Орнемюнде когда-нибудь также покинет крепость — если он не получит, не так уж и неожиданно, к празднику урожая владения в силу трагических обстоятельств. Чтобы это предотвратить, я должен сейчас выполнять свои обязанности. Я очень сожалею, фройляйн Герлин, если не уделяю вам должного внимания и не веду светские беседы…

Герлин рассеянно кивнула, а рыцарь уже вмешался в поединок оруженосцев и принялся давать Дитриху наставления, после чего юноша стал по-другому держать меч и более ловко отражал удары Рюдигера. Однако Герлин не строила иллюзий. Другого оруженосца могла сбить с толку новая техника, однако Роланд Орнемюнде с улыбкой парирует любой удар. На самом деле Дитриха могло спасти только чудо — или же проявление трусости, что было ниже достоинства рыцаря. Дитрих никогда не станет так унижаться.

Герлин со страхом думала о том, что он может погибнуть.

Рюдигер из Фалькенберга перевел дух перед тем, как подойти к рыцарям, стоявшим у конюшни и обсуждавшим качества боевого коня. Леон из Гингста и Роланд Орнемюнде горячо спорили о том, стоит ли господину Роланду испробовать животное в показательном поединке с Дитрихом или же выехать на поле на старом, испытанном коне. Церемония посвящения в рыцари должна была состояться через день. Рюдигер медлил. Может, подождать, пока господин Роланд останется один? Но нет, дело не терпело отлагательств.

Рюдигер откашлялся, а затем поклонился Роланду.

— Можно ли мне поговорить с вами, господин Роланд? — почтительно спросил он. — У меня тяжело на сердце…

— И вы хотите переложить эту тяжесть на меня, господин Рюдигер? — со смехом спросил рыцарь. — Или же на вашего оружейного мастера? Вас ведь в Фалькенберге обучал господин Леон, не так ли?

Рюдигер кивнул.

— Господин Леон также может присутствовать при нашем разговоре, — произнес он, хотя думал иначе. Впрочем, это не имело никакого значения: через пару часов вся крепость будет судачить об этом. — Ведь господин Леон тоже знает, что… Послушайте, господин Роланд, я не уверен, что уже достоин носить звание рыцаря. Послезавтра я должен пройти посвящение, однако я думаю, что для меня это слишком рано!

Оба рыцаря нахмурились. Теперь все их внимание было направлено на Рюдигера. Они наверняка никогда не слышали от оруженосца, что ему рано проходить ритуал посвящения, обычно юношам не терпелось поскорее стать рыцарями.

— Ты не хочешь быть опоясанным мечом? — спросил Леон, явно пребывавший в замешательстве.

Рюдигер покачал головой.

— Вы же прекрасно знаете, господин Леон, что я еще далек от совершенства. Мне нужно многому научиться, чтобы суметь противостоять сопернику в поединке.

— Ты беспокоишься, что не сможешь долго выносить образ жизни странствующего рыцаря? — кратко подытожил Роланд.

На самом деле многие юные рыцари сложили головы уже в своих первых битвах. Они имели скудный опыт обращения с настоящим оружием, и если они не принимали участия в турнирах, а сразу же поступали на службу, и им поручалось, например, сопровождение повозок… Иногда они, только умирая, понимали, что грабители на дорогах считают возможным использовать приемы, недопустимые в рыцарской среде.

— Однако ты ведь наследник Фалькенберга, не так ли? Почему же тебе просто не вернуться домой, чтобы управлять своей крепостью? — Роланд теперь бесцеремонно обращался к юноше на «ты».

Рюдигер стоял, потупив взор.

— Господин Роланд, многие полагают, что… ну, что не важно, способен ли будущий владелец имения быть хорошим воином. Я даже слышал разговоры рыцарей о том, что не менее важно совершенствоваться в чтении, письме и других искусствах, что скорее подобает женщинам и священникам. Однако я считаю, что правы вы, господин Роланд, придерживаясь другого мнения…

Леон из Гингста кивнул.

— В тебе живет настоящий рыцарский дух! — похвалил он. — Значит, мои наставления ты не пропустил мимо ушей!

— И чем ты решил теперь заняться? — нетерпеливо спросил Роланд Орнемюнде. — Когда господин Флорис объявит, что твоя подготовка завершена, ты откажешься проходить посвящение в рыцари?

Рюдигер осмелился посмотреть рыцарю в глаза.

— Господин, раньше… раньше оруженосцы совершенствовали свои умения, служа уважаемому рыцарю. На его примере они учились, равнялись на него. Если только вы позволите мне, господин Роланд, поступить к вам на службу на один год…

— Ты хочешь седлать мою лошадь, чистить мое снаряжение и носить мое оружие? — спросил озадаченный Роланд.

Рюдигер кивнул.

— Если только вы сочтете меня достойным этого… — Он потупил взор.

Роланд бросил на Леона уважительный взгляд.

— Черт побери, господин Леон, вы достойно воспитали этого юношу! Однако что на это скажет ваша сестра, господин Рюдигер? Вы уже поделились с фройляйн Герлин своими планами?

Рюдигер гордо вскинул голову.

— Я не нахожусь под опекой своей сестры, господин рыцарь! Фройляйн Герлин не моя госпожа, и я перед ней не отчитываюсь. Так вы возьмете меня в ученики, господин Роланд? — При этих словах он опустился на одно колено.

Роланд Орнемюнде бросил на Леона еще один уважительный взгляд. Затем он помог Рюдигеру подняться.

— Это честь для меня, юноша. Как по мне, так можешь сразу приступать к своим обязанностям. Приведи коня и оседлай его. Также приготовь лошадь и для себя, мы проверим твои умения выбивать противника из седла. И забудь о лени, господин Рюдигер! Мой оруженосец через год станет победителем турнира, устроенного в честь его посвящения в рыцари!

В этот вечер и весь последний день перед посвящением Дитриха в рыцари Рюдигер избегал Герлин и вовремя скрылся, когда вечером накануне церемонии оруженосцы в белых одеяниях отправились в церковь, чтобы там с оружием нести ночную стражу.

Герлин заметила его отсутствие во время церковной службы, однако подумала, что просто не различила его в толпе одетых в белое юношей. Она присоединилась к женщинам и постаралась завести дружелюбную беседу с госпожой Лютгарт, пока оруженосцы толпились у алтаря. На самом деле она смотрела только на Дитриха, который в этот вечер выглядел таким красивым и благородным, каким только может быть юный рыцарь. Высокий и бледный, однако сияющий изнутри, он стоял перед группой оруженосцев. К посвящению в рыцари большинство из них относилось со священным трепетом, особенно юноши из французских и норманнских земель. Для них рыцарство было неразрывно связано со служением Богу. Именно из них набирали рыцарей такие монашеские ордены, как госпитальеры и тамплиеры.

Для оруженосцев немецкого происхождения церемония освящения меча не играла такой большой роли, однако они также прониклись важностью и торжественностью момента. Разумеется, некоторые из них иногда поглядывали на родственников и друзей, но не Дитрих и другие, очень серьезно настроенные рыцари, глубоко погрузившиеся в молитву. Несмотря на космополитное образование и дружбу с евреем Соломоном, будущий супруг Герлин был человеком глубоко верующим. Он, несомненно, будет усердно молиться, снова и снова копаться в себе и просить Божьего благословения на меч и рыцарский путь. Герлин надеялась, что Дитрих сможет хоть ненадолго заснуть перед утренним поединком. В какой-то момент большую часть несущих ночную стражу оруженосцев одолеет усталость.

Герлин не находила себе места. В то время как госпожа Лютгарт и господин Роланд главенствовали на праздничном ужине, на котором присутствовали уже съехавшиеся приглашенные гости и участники назначенного на следующий день турнира, она в беспокойстве бродила по коридорам крепости и наконец оказалась на балконе, где в этот момент не ожидала кого-либо увидеть. К своему изумлению, она натолкнулась там на Флориса де Трилльона. Молодой рыцарь стоял, облокотившись на перила, и смотрел вниз, на украшенную яркими флажками боевую арену, трибуны для почетных гостей под шелковым навесом и различные маленькие и большие палатки странствующих рыцарей, поставленные вокруг крепости.

В последних лучах заходящего солнца все выглядело радостным и мирным, словно построенный ребенком палаточный городок для игры деревянными фигурками рыцарей и оруженосцев. В этот момент вспыхнул костер — оруженосцы и конюхи также праздновали. А в деревне жарили тушу быка на вертеле. Хозяева крепости будут еще целый день угощать своих людей в честь посвящения в рыцари… если только не придется прервать праздник из-за прискорбного несчастного случая.

Герлин читала мысли Флориса. Осторожно, едва прикасаясь, она положила руку ему на плечо.

— Возможно, ничего и не случится, — тихо произнесла она.

Он насмешливо хмыкнул.

— Возможно, завтра никогда не наступит, — сказал он.

Герлин попыталась улыбнуться.

— Вполне возможно, Флорис, что мы напрасно беспокоимся. Конечно, господин Роланд мог бы попытаться заполучить владения, совершив убийство. Но ведь он рыцарь… а Дитрих одной с ним плоти и крови.

Флорис потер лоб.

— Послушайте, Герлин, юноша ему седьмая вода на киселе! Вероятно, уже никто не сможет определить, по какой линии они родственники. Представители рода Орнемюнде сейчас встречаются на каждом шагу. А что касается рыцарских добродетелей… — Он вздохнул.

Однако он посмотрел Герлин в глаза, и озабоченное выражение его лица сменили восхищение и ласковый взгляд. В этот вечер Герлин также облачилась в светлые одежды. На ней было платье из легкой неокрашенной шерсти с длинными рукавами, дополненное шелковым поясом из сундука Соломона из Кронаха, усыпанным драгоценными камнями. На плечи она набросила светло-синий плащ. Волосы она собрала широкой светло-голубой лентой. Они ниспадали роскошным водопадом на ее спину. Она слегка покраснела, посмотрев рыцарю в глаза.

— Но ведь вы действительно беспокоитесь о нем, фройляйн Герлин, не так ли? — тихо, едва слышно, спросил Флорис. — Вы испытываете какие-то чувства к Дитриху.

Герлин кивнула.

— Те же, что и вы. Конечно, я знакома с ним не так долго. Но он… он очень хороший юноша.

— Он станет вашим супругом, — прошептал Флорис, — возможно, уже завтра. Вы когда-нибудь… думали об этом?

Герлин попыталась улыбнуться и шуткой ответить на странный вопрос Флориса, однако ей не удалось изобразить улыбку. Она ведь прекрасно понимала, что в действительности он имел в виду.

— Я о многом думаю, господин рыцарь. — Ей хотелось говорить уверенно, однако голос прозвучал хрипло. — О том, что будет, что могло бы быть, но невозможно. Если Дитрих переживет завтрашний день, я выйду за него замуж. И я сделаю это охотно, потому что, как я уже говорила… он хороший юноша. Мы оба любим его. Люблю ли я его так, как Гвиневра любила Ланселота, а Изольда любила Тристана — об этом меня никто не спросит. Нам не стоит и размышлять об этом. Однако вы… вы ведь будете мне другом?

Флорис легонько сжал ее руку.

— Я верен вам всей душой, госпожа, вы это сами знаете.

Герлин кивнула. И почувствовала, что больше не может сдерживаться. Ее сердце бешено стучало, она вся дрожала от охватившей ее тревоги, страха… и чего-то неизвестного и непостижимого.

— Так поцелуйте же меня, мой верный рыцарь! — спокойно произнесла она, и теперь ее голос прозвучал так уверенно, как ей этого хотелось. — Поцелуйте меня всего один раз до того, как…

Она не знала, как закончить фразу. Однако она знала, что на следующий день ее жизнь коренным образом изменится.

Флорис не стал ждать продолжения. Он прижал ее к себе, и их губы слились. Возможно, этот поцелуй примирил его с ее браком с Дитрихом, а ее — с его утратой, ведь Флорис де Трилльон не станет стоять и смотреть, как Роланд убивает Дитриха и захватывает крепость. До того, как это произойдет, он вызовет рыцаря на поединок. И никто не может сказать, что случится тогда.

Флорис и Герлин до того, как расстались, больше не произнесли ни слова. Уже стемнело, волшебство встречи на балконе улетучилось. Лагерь рыцарей, как и деревня, был освещен огнями, из церкви струился мягкий свет от свечей, которые освещали несших стражу оруженосцев. А из большого зала крепости доносились голоса и пение.

Герлин собиралась против воли отправиться в зал на праздничный ужин, однако она не была голодна, и в этот вечер ей больше не хотелось чувствовать на себе вопрошающих взглядов. В церкви она уже слышала перешептывания родителей и родственников оруженосцев, гостей и рыцарей, а Лютгарт еще больше разожгла их любопытство. Будущая супруга, которая ожидает посвящения в рыцари своего слишком юного суженого… Женщины на ужине станут судачить о ней. Герлин попыталась не думать о том, что рассказала Лютгарт матерям и сестрам оруженосцев, которые пировали вместе с рыцарями. Пусть старая хозяйка крепости наслаждается своим последним триумфом. Если все обойдется, завтрашний день станет ее, Герлин, днем.

Дитрих уже на протяжении нескольких недель то и дело заводил разговор о том, как он вольется в рыцарское сословие и затем будет главенствовать со своей юной супругой на пиршестве в честь опоясывания его мечом и их свадьбы. Уже перед входом в зал Герлин решительно развернулась и отправилась в свои покои. Она не могла пойти в церковь, однако этой ночью усердно молилась перед распятием в своей комнате.




Глава 9


— Что ты наделал?!

Страх и беспокойство, терзавшие Герлин, уступили место дикой ярости, когда утром она встретила брата возле церкви. На самом деле он должен был находиться внутри, уставший от ночной стражи и взволнованный перед посвящением в рыцари. Но вместо этого он следовал за Роландом Орнемюнде, выспавшийся и облачившийся в яркое праздничное одеяние оруженосца. Рыцарь только слегка улыбнулся, когда она решительно потянула юношу для разговора в нишу возле церкви.

Рюдигер не осмеливался смотреть ей в глаза, рассказывая ту же историю, что и своему новому господину. Разумеется, Герлин не поверила ни единому его слову.

— Ты считаешь, что не готов быть посвященным в рыцари? Однако пару недель назад все было наоборот! Разве ты не мечтал еще год назад быть опоясанным мечом и сразу же сразиться с половиной рыцарей Круглого стола?

Рюдигер ковырял носком сапога землю.

— Тогда я был еще ребенком… — пробормотал он.

— А сейчас ты кто? — набросилась на него Герлин. — Предатель? Чем перед тобой провинился Дитрих, что ты поддерживаешь его врагов?

— У Дитриха нет врагов, — заявил Рюдигер. — Я нахожусь на службе у его родственника — что в этом плохого? А в следующем году…

— А в следующем году ты, наверно, станешь таким же невеждой и подлецом, как господа Роланд Орнемюнде и Леон из Гингста! — Герлин с презрением произнесла «господа».

Во взгляде Рюдигера читалась мука.

— Герлин… я… я уже принял решение! — гордо заявил он. — И больше не хочу об этом говорить. Но знай: служба у Роланда Орнемюнде сделает меня именно таким рыцарем, каким я поклялся быть. А теперь оставь меня в покое, сестра. Иди и помолись. Помолись за своего Дитриха, ему это может пригодиться. — С этими словами он оставил Герлин и последовал за своим господином.

Герлин осталась на том же месте в полной растерянности. Ей казалось, что она совсем не знает своего брата. Однако сейчас у нее не было времени думать об этом. Слуга только что сообщил ей, что прибыл отец, и ей следовало поразмыслить, как рассказать ему о решении Рюдигера. Вскоре должно было начаться богослужение, а затем и церемония посвящения в рыцари.

Словно громом пораженная, Герлин наконец вошла в церковь и села возле госпожи Лютгарт, а ее отец хотел присоединиться к мужчинам, но не нашел себе места возле Роланда и своего сына. В конце концов Флорис предложил ему место рядом с собой, и Герлин заметила, что он стал ему что-то шептать, указывая на Дитриха, — похоже, аквитанец показывал ему будущего зятя.

Оруженосцы заняли передние ряды перед алтарем, и уже зазвучал первый хорал.

В этот день Дитрих был в золотистой тунике поверх белой рубашки и пурпурном плаще. Другие оруженосцы были также в богатых одеяниях. Из Андехса прибыл епископ Бамберга Отто ІІ и начал вести богослужение. Господин Адальберт и Флорис были готовы совершить ритуал посвящения в рыцари после того, как он благословит меч каждого оруженосца. Дитрих категорически отказался первым пройти посвящение, поэтому оруженосцев опоясывали мечом по возрасту. Флорис начал с самого старшего.

Взволнованный юноша по имени Бургхардт, прибывший из Клеве, первым подошел к епископу и покраснел, когда тот стал опоясывать его мечом и произносить ритуальные слова:

— Благослови, Господи, меч сей, дабы раб Твой был отныне защитником церквей, вдов, сирот и всех, служащих Тебе, против злобы безумцев и неверных!

Бургхардт был мечтательным юношей, и Флорис подумал, что на следующее утро ему наверняка придется убеждать этого новоиспеченного рыцаря не присоединяться к королю или кайзеру в крестовом походе. Но сейчас он с серьезным лицом легонько ударил потрясенного юношу рукой по шее, а господин Леон из Гингста надел ему шпоры.

Когда наконец подошла очередь Дитриха, Флорис взял на себя исполнение обряда надевания шпор, а Адальберт из Услара торжественно нанес рыцарский удар. Однако старый рыцарь на этом не остановился. Он наслаждался этим моментом так же, как и его подопечный, поэтому не удержался от нескольких напутственных слов:

— С сегодняшнего дня вы стали рыцарем, и мне следует поведать вам, что есть рыцарское благородство. Рыцарю следует быть отважным, почтительным, щедрым, преданным, владеть словом, быть беспощадным по отношению к своим врагам, а к своим друзьям — открытым и дружелюбным. На почетное звание рыцаря имеет право лишь тот, кто умело обращается с оружием и получил всеобщее признание. Поэтому с этого момента и до конца ваших дней стремитесь совершать деяния, достойные упоминания, поскольку любой рыцарь должен начинать с благородных поступков!

Глаза Дитриха засияли, когда старый рыцарь обнял его, что не было частью обряда, но проявлением радушия и подбадривающим жестом. Казалось, у него выросли крылья, когда Флорис надел ему шпоры, в его случае золотые шпоры — ему не удалось отказаться от этой привилегии.

Герлин улыбнулась своему будущему супругу, и Дитрих в ответ просиял. Он выглядел таким счастливым, словно уже выстоял в решающем поединке, а его имя уже было вписано золотыми буквами в огромную Книгу рыцарства.

Герлин на мгновение задалась вопросом, боится ли юноша поединка с Роландом так же, как его друзья и советники? Понимает ли он, что «родственник», возможно, желает его смерти? За последнее время Дитрих ни разу не заговорил об этом, однако он не был ни глупым, ни настолько доверчивым, как всего лишь пару недель назад. К тому же свой вклад наверняка внес Соломон. В последнее время в классическом учебном плане лекаря было много лекций по стратегии, командовании войском, а также об обмане и предательстве.

Дитрих подошел к новоиспеченным рыцарям, а Флорис продолжил совершать обряд. Разумеется, Роланд Орнемюнде также присоединился к рыцарям у алтаря. Господин Теобальд и несколько других оруженосцев из его окружения попросили его нанести рыцарский удар. Флорис охотно уступил ему место. Господин Роланд, к сожалению, не ограничился несколькими словами, как господин Адальберт, а стал читать каждому из своих рыцарей наставления. Герлин едва могла усидеть на месте. Прошел не один час, прежде чем последний оруженосец был опоясан мечом.

Флорис, произнося завершающую речь, напутствуя прошедших посвящение рыцарей, слава Богу, не стал говорить много:

— Господа! Рыцарский орден слишком уважаем и благороден, чтобы когда-либо кто-нибудь из рыцарей осмелился поступить низко, недостойно или проявить малодушие.

Возможно, Герлин только показалось, или взгляд аквитанца при этих словах действительно упал на господина Роланда, который стоял у алтаря, опираясь на свой меч, и наверняка также не мог дождаться, когда же закончится церемония.

— Поэтому я желаю, чтобы сегодня и завтра, когда вы впервые выедете на арену в звании рыцаря и посмотрите в глаза своему сопернику, вы, как и надлежит рыцарю, проявили отвагу! Стремитесь снискать честь, в противном случае вы недостойны носить шпоры.

Оруженосцы на скамьях перед алтарем, посерьезнев, закивали. Разумеется, им уже надоела торжественность, и при последних звуках хорала они бросились наружу. А там их ожидал княжеский подарок в честь посвящения в рыцари: род Орнемюнде наделял каждого из них доспехами и боевым конем. Герлин знала, что посвящение сына в рыцари требует больших затрат от семьи. Щедрость хозяина крепости оценивалась по подаркам рыцарям, и такие небольшие поместья, как Фалькенберг, могли увязнуть в долгах на годы. Это также было одной из причин, почему по крайней мере младших сыновей почти всегда отправляли на обучение в крепости богатых господ.

Перегрин из Фалькенберга вполне мог позволить хорошие доспехи и коня для одного своего сына, как и отцы других новоиспеченных рыцарей. Флорис позаботился о том, чтобы лучшие лошади и снаряжение достались самым нуждающимся оруженосцам. В конце концов, от этого могла зависеть их жизнь, когда они будут сражаться за честь и славу.

Герлин, которая поняла его замысел, теперь с улыбкой наблюдала за тем, как радуются юные рыцари. Дитриха также ожидал сюрприз. Табунщик Каспар пару недель назад обратился к Флорису и предложил ему молодого боевого коня. С того момента рыцарь объезжал животное, и Дитрих не мог насмотреться на него. Флорис всегда благосклонно позволял ему прокатиться на боевом коне, а один раз даже сам согласился на поединок с ним. Длинноногий конь и долговязый Дитрих отлично подходили друг другу — и сегодня Дитрих получил его в подарок. Юный рыцарь чуть ли не прыгал от радости.

— Как мне стоит назвать его, моя госпожа? — взволнованно спросил он у Герлин. — Давайте, придумайте ему имя!

Герлин улыбнулась.

— Поскольку это подарок от Флориса, почему бы не назвать его Флорестаном? — дружелюбно сказала она.

— Это скорее подарок от господина Соломона, — уточнил Флорис. — Это лошадь из его конюшни, и он дарит ее вам, господин Дитрих.

Дитрих ненадолго задумался. Затем он просиял.

— Значит, Флоремон! — решительно заявил он и погладил лошадь. — Тебе нравится имя? — Лошадь потерлась головой о его плечо. — А кстати, где же господин Соломон? Он обещал присутствовать на посвящении в рыцари.

— Но ведь не в церкви же! — Герлин покачала головой. — Епископ от ужаса упал бы в чан со святой водой! Наберитесь терпения, Дитрих, когда придет время, он будет здесь.

Когда придет время… Показательный поединок между Дитрихом и Роландом был назначен на вторую половину дня. До и после будут проходить отборочные поединки перед турниром — Флорис продумал и это. Он немного подтасовал результаты жеребьевки, чтобы в первый день между собой сражались самые слабые рыцари. Тогда на следующий день они неизбежно потерпят поражение, но сегодня один из них получит приз победителя дня, и это будет для него везением: странствующий рыцарь вступит на свой новый жизненный путь с небольшой суммой в кармане. Герлин также намеревалась щедро одарить юношей… если все обойдется.

Для начала ей нужно было держать себя в руках, чтобы не выпить слишком много вина, подавляя беспокойство и страх. В большом зале, а также внизу, у боевых арен, подавали прохладительные напитки. Встревоженная Герлин бродила от одной палатки к другой, отказывалась от предлагаемой еды и разбавляла вино большим количеством воды. Незадолго до начала поединков она встретила господина Соломона. Он стоял у торговой палатки. Купец привез на продажу полотно и шелка, пригодные как для рыцарских палаток, так и для пошива благородной одежды. Соломон беседовал с торговцем, и оба угрюмо наблюдали за молодым мужчиной, который был увлечен доверительным разговором с рыцарем.

Соломон заметил Герлин и низко поклонился ей.

— Благородная Герлин — мой брат Яков. А тот негодник, вон там, мой племянник Авраам.

Он указал на молодого мужчину. Яков из Кронаха был темноволосым, более коренастым и крупным, чем Соломон, однако с такими же кудрявыми волосами — кипа едва держалась на них. Племянник же был светловолосым юношей с круглыми синими глазами, его лицо было не таким худощавым, как у его дяди, однако вытянутым. Это делало его забавным, когда он кривил рот или хмурил лоб. У него была очень живая мимика, и всем было ясно, что он пытался в чем-то убедить рыцаря.

— Яков, разве не стоит позвать его? — раздраженно спросил Соломон. — Кто знает, что он там продает рыцарю!

Яков пожал плечами:

— Догадаться нетрудно. Какой-нибудь талисман. Но что это — чешуйка дракона, убитого когда-то святым Михаилом, или подкова лошади святого Георгия… Кто знает…

Герлин нахмурилась.

— Что он продает? — спросил она.

— Реликвии. — Господин Яков вздохнул. — Юноша получил лучшее образование, и он, несомненно, неглуп.

— Но тебе следовало делать упор на классиках, а не на христианских легендах о святых, — заметил Соломон. — Как ему в голову пришла такая мысль?

Господин Яков с досадой разгладил рулоны тканей справа и слева от себя.

— Мне неприятно такое говорить, но мой сын не отличается прилежностью и отвагой. Ему не нравится ни работа в конторе, ни жизнь странствующего торговца. Вечному хвала, что не он старший сын, тот усердно работает и продолжит дело моей жизни. Авраам… он едва сводит концы с концами и обманывает христиан, как может.

— Но отец, отец, я же никого не обманываю!

Незаметно подошедший Авраам услышал последние слова. Теперь он склонился перед Герлин — почтительно, но не так раболепно или сдержанно, как многие другие его единоверцы. Он дерзко посмотрел ей в глаза, казалось, ему было все равно, благородного она происхождения или просто девушка из народа.

— Какая красота освещает своим светом товары моего отца! — галантно произнес он. — Что мы можем предложить вам, благородная дама, чтобы вы провели здесь с нами этот темный и сырой вечер, продолжая освещать лучами своей красоты наши шелка?

Его желание было понятным: стоял пасмурный весенний день. Герлин беспокоилась, что поединок между Дитрихом и Роландом придется проводить при свете факелов.

— И так же, как очарование и сияние этой дамы освежает наш разум и радует наши сердца, обстоит дело и с мелочами, которые я продаю нашим господам рыцарям — или скорее преподношу в дар. Их ценность для такого воина значительно превышает цену! Тот боец, с которым я только что беседовал, сегодня вечером отправится на поединок с лоскутом знамени, под которым архангел Михаил перевел детей Израиля через Красное море. Впрочем, помимо этого, возможно, он вспомнит, под чьим знаменем выиграл свою первую битву, когда захочет когда-нибудь убить еврея! Как бы то ни было, лоскуток придаст ему мужества. Как, по вашему мнению, он станет сражаться, если будет думать, что его руку направляет архангел? В конце дня он будет мне благодарен.

— А если нет, то тебя уже и след простыл! — с неодобрением заметил его отец.

— Будучи весьма скромным, я не всегда ожидаю благодарностей от моих покупателей, — с готовностью согласился Авраам, улыбаясь при этом во весь рот. — Однако я уже заметил, что я здесь лишний. Если вы отдадите мне самый громоздкий из всех моих товаров, я не стану мешать вашей работе — и служению этому придворному цветку, этой звезде на небосводе рыцарства…

Он еще раз поклонился Герлин, полез в повозку отца и достал оттуда пару посохов или пик, завернутых в полотно. Затем он махнул рукой и отправился к конюшне. Мгновение спустя его поглотила суматоха турнира.

— Черная овца нашей семьи, — озабоченно произнес Соломон. — Однако вам пора, фройляйн Герлин, первые рыцари уже выезжают на арену, и оруженосцы будут чрезвычайно разочарованы, если не увидят вас на трибуне. Я буду наблюдать за турниром отсюда. Вам ничего… ничего такого не пришло на ум, что помогло бы господину Дитриху… — Он не закончил фразу.

Герлин покачала головой.

— Мы можем только надеяться и молиться, — тихо произнесла она. — Возможно, мы и ошибаемся.

Господин Соломон пожал плечами.

— Предоставим это Вечному, — пробормотал он. — Обрадовался ли юноша, получив в подарок лошадь?

Герлин поблагодарила его от имени своего будущего супруга, однако в этот момент глашатай сообщил, что первые рыцари выстраиваются на арене. Герлин поспешила к трибунам, заняла свое место среди женщин и только теперь позволила себе кубок неразбавленного вина. Ей нужно было подкрепиться, чтобы выдержать многочисленные поединки и взгляды любопытствующих женщин. Вокруг нее сидели сестры юных рыцарей — и, несомненно, каждая из них не отказалась бы стать женой графа Дитриха Орнемюнде из Лауэнштайна. Возможно, не сразу, а через определенное время — когда Дитрих получит наследство.

Герлин улыбнулась сидящим поблизости и сосредоточилась на действе на арене. Там не происходило ничего необычного. Все юные рыцари были неумелыми воинами, и Герлин иногда ловила себя на мысли, что чистой воды везением было то, что некоторые из них оставались в седле.

Затем наступил полдень, и Роланд, до этого момента руководящий турниром, поднялся с места, чтобы подготовиться к показательному поединку. Герлин заметила Дитриха на выездной площадке. Он разогревал своего нового белого коня и разговаривал с Флорисом и Соломоном — наверняка, чтобы получить последние наставления. К изумлению Герлин, иудейский ученый был знатоком боевых искусств, смышленый юноша понимал его объяснения порой лучше, чем рассуждения Флориса и Адальберта. Лекарь говорил о «рычаге плеча» и «углах столкновения», и Дитрих внимательно следил за его расчетами. Соломон еще раз терпеливо объяснял юноше, как он может воспользоваться моментом перехода лошади на галоп, чтобы вложить больше силы в удар пикой.

— Следите за тем, чтобы вы скакали по прямой линии, господин Дитрих, и держите пику так, чтобы все тело ее поддерживало и направляло, а не только рука!

Дитрих же позабыл обо всем, когда Герлин подошла к нему и его советникам. Другие женщины также покинули трибуны. В зале снова подавали прохладительные напитки, пока арену выравнивали для поединка между Роландом и Дитрихом.

Герлин улыбнулась юноше. На Дитрихе были новые блестящие доспехи, простые, без орнаментов. Он с гордостью держал щит своего отца.

— Я пришла, чтобы передать вам свой знак, господин рыцарь, — любезно сказала Герлин. — С сегодняшнего дня вы можете носить его публично!

Дитрих усердно закивал и указал на ленту, которую она подарила ему при первой встрече. Он уже повязал ее на свою пику.

— Я буду носить этот знак в вашу честь! — заявил юноша. — Он будет придавать мужества мне и силы моим ударам.

Серые глаза Дитриха засияли, когда Герлин протянула ему новый, более заметный платок под цвет ее глаз и плаща; каждый сразу же поймет, в честь какой дамы сражается Дитрих. Юноша не мог оторвать от нее глаз.

— Однако, возможно, будет больше пользы, если вы получше разогреете лошадь и хоть немного познакомитесь с ней! — поубавил его восторг Флорис. Герлин надеялась, что в нем говорило именно беспокойство, а не мелочная ревность. — Направьтесь к тому деревянному воину и продемонстрируйте нам еще раз технику, о которой мы только что говорили, — или нет, не нам, а своей даме! Но нужно показать, а не объяснить! Рассуждениями о воздействии рычага и моменте ускорения победить господина Роланда не удастся!

Дитрих, уже начавший свои восторженные разъяснения, разочарованно направился к деревянному воину. Он безупречно выполнил упражнение с тренировочной мишенью — однако будет ли он действовать так же умело, пытаясь выбить из седла опытного рыцаря?

На другом конце арены Рюдигер помог господину Роланду взобраться в седло и протянул ему пику. Герлин не удостоила брата даже взгляда.

— Пришло время, мне пора, — сказала она, когда гордый собой Дитрих остановил возле нее лошадь. — Не желаете ли получить поцелуй перед поединком, мой рыцарь?

Дитрих поднял забрало и нетерпеливо посмотрел на нее, словно ребенок, которому пообещали леденец. С некоторым затруднением из-за тяжелых доспехов он наклонился к ней, и она нежно поцеловала его в щеку.

— В следующий раз я буду целовать победителя! — прошептала она ему на ухо, тайком скрещивая пальцы. Ей не нужен был победитель. Она хотела только, чтобы ее юный суженый вернулся к ней живым и по возможности невредимым.

Герлин вернулась на свое место возле госпожи Лютгарт. Мачеха Дитриха победоносно улыбалась. В этот день Роланд выехал на арену под ее знаком. Герлин закусила губу. Они наверняка абсолютно уверены в победе. Краем глаза она заметила, что и ее отец нахмурился. Перегрин из Фалькенберга был внимательным наблюдателем. Проведя в крепости несколько часов, он понял, в какую сеть интриг попала его дочь.

В этот момент герольд объявил о показательном выступлении родственников, и Герлин увидела, как Дитрих расправил плечи, когда его назвали рыцарем. Она также заметила в углу арены Рюдигера. Оруженосец выглядел обеспокоенным и был очень бледен.

Осознавал свою вину.

Герлин не знала, принимал ли он участие в жестоком плане Роланда, она не могла и не хотела верить в это. За несколько мгновений до начала поединка к ней пробрался Флорис. Он больше ничем не мог помочь там, внизу, а с трибуны для почетных гостей открывался лучший вид на арену.

Герольд дал сигнал к началу поединка, и рыцари выжидающе посмотрели на трибуны. Госпожа Лютгарт должна была подать знак для выезда, что было возможным, только если оба коня стояли всеми четырьмя ногами на земле. Дитрих вскоре добился этого от своего белого коня Флоремона, однако вороная лошадь Роланда переминалась с ноги на ногу. Дитрих держал пику именно так, как посоветовали ему Соломон и Флорис. Это была классическая позиция, ее целью было попасть в живот противника и таким образом выбить его из седла. В большинстве случаев это не удавалось, поскольку рыцари прикрывались щитом, однако они часто при этом теряли равновесие и затем все же падали с лошади. На такого опытного воина, как Роланд, это вряд ли подействует должным образом, однако если Дитрих попадет в цель, одобрение зрителей ему гарантировано, а в этом и был смысл показательных выступлений.

— Вот свинья!

Герлин никогда не слышала, чтобы Флорис так выражался, однако сейчас он еще что-то прошипел, увидев, как Роланд взял пику. Он целился намного выше, чем Дитрих. Чтобы нанести удар в этой позиции, нужно было очень хорошо владеть техникой и обладать большой силой. Роланд Орнемюнде целился в горло своему юному родственнику. Если он попадет в цель, а Дитриху не удастся отразить удар щитом, острая пика может проникнуть между шлемом и нагрудником, прорвать кольчугу и воткнуться ему в горло. Пика, обтянутая кожей, что было обязательным требованием на турнирах, вполне способна раздробить гортань.

— Выше! Выше щит! — простонал Флорис — кричать не имело смысла: конь Дитриха уже пустился галопом, всадник не услышит предостережения.

И вот рыцари встретились. Пика Дитриха шла в цель, однако Роланд с легкостью отбил удар. Пика Роланда также попала в цель. Как и предполагалось, острие ударилось в латы юноши на уровне плеча и попыталось проникнуть между стальными пластинами. Внезапно по трибунам прошел ропот. Пика Орнемюнде не выдержала удара! Деревянное копье треснуло, ударившись о металлические доспехи Дитриха.

Несмотря на это, Дитрих упал. Герлин задавалась вопросом, было это сделано специально в случае, если юноша понял, какая опасность ему грозит, или же атака была достаточно сильной, чтобы выбить его из седла. Похоже, Флорис склонялся ко второму варианту. Он подался вперед и хотел было вскочить и поспешить вниз, однако оруженосцы Дитриха уже помогали ему встать. Согласно правилам теперь противники могли биться только на мечах. Роланд также спешился. Как и Дитрих, он вытащил деревянный меч. Острое оружие на турнирах использовали крайне редко.

— Надеюсь, сейчас он не будет пытаться что-нибудь вытворить, — пробормотал Флорис.

Он сумел убедить своего подопечного ограничиться только защитой. Было гораздо проще устроить «несчастный случай», если противник наступал, — легче было обнаружить его слабые стороны. Защищаясь, обычно наносили более сильные удары.

После падения Дитриху должно было стать ясно, что это не игра. К тому же было заметно, что он с трудом поднимал левую руку. Наверняка после удара пики все его плечо было в кровоподтеках.

Поединок наконец продолжился, причем теперь к действиям Роланда невозможно было придраться. Нападая на Дитриха, он каждый раз менял угол атаки и тактику, давая юному рыцарю возможность показать, чему он научился. Разумеется, он также изнурял его, нанося сильные удары.

— Он выжидает, когда рука Дитриха, держащая щит, устанет, — прошептал Флорис Герлин. — Он не подпускает Дитриха к себе, а сам постоянно пытается пронырнуть над и под щитом.

Герлин кивнула. Она понимала, к чему все это ведет. Роланд, атакуя, не выкладывался так, как в поединках с Флорисом или Леоном, он берег силы, и в решающий момент, когда в защите Дитриха появится брешь, сможет обойти щит и всадить Дитриху меч в глаз, горло или живот. Любой рыцарь знал уязвимые места доспехов — и было бы достаточно и деревянного меча и силы Роланда Орнемюнде, чтобы их использовать. Однако Дитрих усердно защищался.

А затем произошло второе чудо того дня: Дитрих, уже порядком отчаявшись, практически обессиленный, попытался атаковать. Он явно не рассчитывал на успех этой попытки, но ему, несомненно, хотелось наконец закончить этот поединок. Если он будет вяло атаковать, Роланд нанесет ему удар, он упадет, и герольд объявит о победе его родственника. Похоже, глашатай только этого и ожидал. По выражению его лица было ясно, что ему не нравится ход показательного поединка: истинно доброжелательный родственник, сражаясь с юношей, показывал бы и свои слабые места, дал бы мальчугану уколоть себя пару раз, а в конце концов сделал бы так, чтобы поединок завершился ничьей.

В тот момент, когда Дитрих атаковал Роланда, рыцарь искусно отбил удар, его меч столкнулся с нагрудником юноши и — разлетелся на кусочки! Не веря своим глазам, Роланд уставился на расколотую деревянную рукоять меча в своей руке. Дитрих воспользовался случаем, чтобы откинуть в сторону щит родственника. Он не стал вынуждать его становиться на колени, а приставил меч к его горлу. Затем поднял забрало и рассмеялся.

Герольд поспешно встал между противниками — бывали случаи, когда рыцарь в пылу борьбы наносил удар противнику расколотым мечом.

— Итак, объявляю господина Дитриха Орнемюнде из Лауэнштайна победителем этого поединка!

Герлин поймала себя на том, что от радости начала кричать и хлопать в ладоши, как крестьянка. Ее ликование слилось с восторгом других рыцарей, конюхов и оруженосцев, которые стучали по своим щитам, выражая одобрение. Юные рыцари, которые только утром были опоясаны мечом, радовались победе Дитриха: он доказал, что и такой же, как они, и даже не самый лучший из них может противостоять старшему и более сильному рыцарю. Только, возможно, надо еще рассчитывать на везение. Впрочем, на турнирах такое случалось нередко. Почти на каждом состязании один или два поединка решались только после того, как ломалось тренировочное оружие. Этот день был необычным лишь потому, что с господином Роландом это произошло дважды.

Между тем рыцари подошли к трибунам, и Дитрих подал родственнику руку. Его бледное лицо было залито потом, однако сияло от счастья и гордости, когда он повернулся к Роланду.

— Это доказывает только то, что вы слишком сильны для этого игрушечного оружия! — заявил он громким голосом, который было слышно далеко. — Счастлив тот хозяин крепости, рядом с которым находятся такие рыцари, как вы! Не безразличные участники турниров, а непобедимые в истинном поединке с острым оружием!

Герлин поцеловала своего будущего супруга в губы и почувствовала соленый привкус его пота. Она торжественно наградила его золотой цепочкой, в то время как Лютгарт одарила Роланда гораздо более ценными украшениями — без сомнения, из сокровищницы Лауэнштайна, с мыслью, что вскоре ей придется расстаться со своим возлюбленным, который станет странствующим рыцарем. Ему тогда понадобится золото. Однако оба недавние противники уже отвернулись от ликующей толпы. Следующим участникам турнира будет сложно привлечь к себе внимание публики.

Трибуны для почетных гостей опустели, и многие женщины и девушки уже не станут возвращаться туда. Герлин также не собиралась оставаться смотреть на другие поединки. Ей нужно было готовиться к свадьбе.



Глава 10


Ее свадьба.

Герлин поднималась от турнирной арены к главному зданию крепости, чтобы пройти в свои покои.

«Вы когда-нибудь… думали об этом?» — спрашивал ее Флорис.

На самом деле Герлин должна была себе признаться, что до этого момента она не представляла себе все детали церемонии и, прежде всего, то, что произойдет в первые часы после нее. До торжества было еще так далеко, его отодвигало на задний план столько возможных опасностей! Однако сейчас настало время подумать об этом — принять ванну, попросить служанок помочь ей одеться, причесаться и уложить волосы. При этом Герлин совершенно не ощущала радости, а только усталость, истощенность, словно она сама противостояла Роланду на поле битвы. Ей так хотелось, чтобы сейчас рядом были ее подруги из «двора любви». Хотя на самом деле… больше ей хотелось очутиться в обществе Флориса. Герлин решительно повернула в другую сторону.

Флорис де Трилльон покинул трибуну сразу же после поединка и теперь заботился о Дитрихе и его коне. Герлин решила, что не потеряет слишком много времени, если ненадолго заглянет в конюшню, чтобы еще раз поздравить своего рыцаря. Тогда она, по крайней мере, сможет унести в сердце в свои покои подбадривающую улыбку другого рыцаря…

Герлин убеждала себя, что это вполне допустимо. Она ведь просто хотела разделить свою радость с Дитрихом и его советниками.

По пути к лошадям она проходила мимо палатки иудейского торговца и поискала глазами господина Соломона. При мысли о нем и о том, что она намеревалась сделать, ее мучили угрызения совести, хотя она не могла найти действительную причину этого.

Однако лекаря нигде не было видно. Только господин Яков громко спорил со своим непутевым сыном. Они были так увлечены перепалкой, что совсем не обратили внимания на учтивое приветствие Герлин. Господин Яков, похоже, был в ярости, а Авраам выглядел скорее обеспокоенным и загнанным в угол.

— Если у нас осталась хоть капля разума, нам нужно бежать отсюда. По крайней мере мне нужно убраться, я прошу тебя, отец, дай мне одного мула!

Яков пробормотал что-то невнятное, и Авраам нервно провел рукой по волосам.

— Отец, я даже не догадывался, что этот идиот собирается сражаться этой пикой! Бог ты мой, копье святого Георгия! Еще и со следами засохшей драконьей крови… Любой же поймет, что оно уже совсем непригодно! На прошлой неделе я сбыл одному стрелы, которыми когда-то пронзали тело святого Себастьяна. Но никто же не стал использовать их в соревнованиях по стрельбе!

Уже миновав их, Герлин улыбнулась. Похоже, Авраам боялся, что один из новоиспеченных рыцарей может обвинить его в поражении в поединке. Неудивительно, что он хотел сбежать.

Сама же она дошла до конюшни и нашла там Флоремона. Дитриха и Флориса там не было. Герлин вздохнула. Значит, никакой улыбки — и никакого поцелуя для Дитриха, равно как и никаких пожеланий удачи. Следующий поцелуй уже скрепит их брак.

Теперь девушка отправилась в свои покои. Утром она попросит Дитриха предоставить ей другие покои, в том крыле крепости, где ее никто не потревожит. А сейчас ей пришлось поспешно пройти мимо толпящихся рыцарей, оруженосцев и конюхов — и в коридоре она натолкнулась на своего брата. Юноша нес на руке праздничное одеяние.

— Ты прислуживаешь своему господину и как камергер? — язвительно спросила она его.

Рюдигер опустил взгляд, однако сразу же поднял голову. Похоже, он принял решение смотреть Герлин в глаза.

— Мне кажется, что в этот вечер следует угождать ему, — сказал он.

Герлин невесело рассмеялась.

— В этом ты прав! Ведь Роланда сегодня преследовали неудачи. Я убедилась, мой юный оруженосец, что Бог не на стороне подлецов и убийц. Возможно, тебе стоит об этом задуматься!

Рюдигер закусил губу.

— Господи… — пробормотал он. — На самом деле это не совсем моя вина…

Герлин насторожилась. Она отметила, что виноватое выражение лица Рюдигера на этот раз еще дополнено плутовской гримасой.

— Если вообще… ну, в большей степени… гм… вина святого Георгия.

Встревоженная Герлин втолкнула юношу в свою комнату и закрыла за собой дверь.

— Прекрати говорить загадками! — набросилась она на него. — Что произошло? Что ты натворил?

— Ну… — Рюдигер жевал губу, словно маленький ребенок. — Когда вы недавно говорили о том, что господин Роланд, возможно, собирается сделать с господином Дитрихом… ну, ты, господин Флорис, и этот еврей… ну и вот я подумал… Дитрих не станет хитрить, Герлин, не было никаких шансов! И никто из вас не мог ничего сделать. Если вообще кто-то и мог что-то сделать для Дитриха, то только тот, кому господин Роланд доверял. Н-да, ну и… кому доверяет рыцарь больше, чем своему оруженосцу?

— Это ты все подстроил? — испуганно спросила Герлин. — Ты подсунул Роланду негодное оружие?

Рюдигер поник головой и кивнул. Однако затем он поднял голову и сверкнул на нее глазами.

— А что в этом такого? — спросил он. — В честном поединке — в честном показательном поединке, где удары только обозначаются, — меч бы выдержал. Я его не подпиливал, только ненадолго оставлял на солнце или возле камина, чтобы дерево стало хрупким. А копье… — Лицо Рюдигера по-мальчишески просияло, как при воспоминании об удавшейся проделке.

У Герлин появилась догадка:

— Ты купил «копье святого Георгия» у этого плута-иудея! Но ведь эта штука была явно непригодной. Как Роланд мог не заметить этого?

Рюдигер пожал плечами.

— Я заменил копье в последний момент. И кожаный чехол…

— Он же тебя четвертует! — ужаснулась Герлин.

Рюдигер ухмыльнулся.

— Еще чего! Во-первых, он уже не сможет понять, что сталось с мечом. Я не думаю, что после поединка он осматривал разломанный меч. И к тому же… — Юноша многозначительно указал на камин. Похоже, он сразу же замел следы своей выходки. — Да и вообще, если даже он о чем-то узнает, я ведь поступил по совести! Я не желаю ему зла, даже наоборот. Это ведь привилегия — сражаться копьем святого Георгия! Да еще и во время показательного поединка, где ничего не может случиться.

Герлин не могла не улыбнуться.

— Упомянутая реликвия оказалась чрезвычайно полезной, — заметила она. — Удар господина Роланда, который — чисто случайно — был направлен так высоко, мог раздробить Дитриху горло.

— Вот именно! — воскликнул посерьезневший Рюдигер. — Это Божья воля. После я пойду и поставлю свечу перед иконой святого Георгия.

Герлин рассмеялась.

— Этого недостаточно, нам нужно по крайней мере вышить для него алтарный покров. И я охотно сделаю это. — Она почувствовала комок в горле. — Прости, Рюдигер. Я… я плохо о тебе думала.

Рюдигер отмахнулся.

— Ах, да ладно! Если бы я не обманул тебя, то мне не посчастливилось бы провернуть все это с Роландом. Мне только жаль, что Дитрих разочаровался во мне. Но мы не можем посвятить его в эту тайну!

Герлин покачала головой.

— Да, не можем. И мне жаль, что сегодня вечером я не могу пригласить тебя в круг рыцарей, когда я и Дитрих будем произносить клятвы. Ты заслужил этого — и не только потому, что ты мой брат.

Рюдигер рассмеялся.

— Этого уже не изменишь. Но я буду наблюдать за церемонией снаружи. А ты… может, ты сможешь поговорить с отцом… Я не хочу, чтобы он разочаровался во мне. — Он подошел к Герлин и обнял ее. — Я надеюсь, ты будешь счастлива, сестра.

Герлин также обняла и поцеловала его.

— Я уже счастлива, Рюдигер. Я стану женой графа и мой брат — благородный рыцарь!



Глава 11


Время до вечернего пиршества Дитрих провел в своих покоях. Он пребывал в эйфории после победы, однако также чувствовал себя изнуренным. После удара пики и падения с лошади вся левая сторона его тела болела, а еще результатом беспрерывных атак Роланда стали несколько ссадин.

О своем юном подопечном заботился Соломон из Кронаха.

— И, помимо всего прочего, сегодня ему еще предстоит дать брачный обет, — говорил он Флорису, когда оба они входили в праздничный зал.

В этот раз уже Дитрих приветствовал рыцарей, стоя рядом со своей мачехой, — типичный для него деликатный намек на изменение соотношения сил.

С этого дня Дитрих Орнемюнде был хозяином Лауэнштайна. Опоясывание мечом стало официальным подтверждением его совершеннолетия, и Дитрих вступил в права наследника. Госпожа Лютгарт явно была более чем недовольна, а Роланд, который стоял чуть позади них, натянуто улыбался. А вот Дитрих сиял, несмотря на то что из-за травм его движения были неловкими и он едва мог поднять левую руку. Он держался скромно, принимая поздравления гостей, и каждый раз говорил, что своей победой в показательном поединке он обязан только везению, а не своему превосходству над противником.

— Возможно, господин Роланд намеренно позволил мне выиграть, — сказал он Лорану из Нойенвальде, очень опытному рыцарю, который уже давно служил при крепости.

Его сын в этот день также был посвящен в рыцари. Лоран бросил взгляд на Роланда, и тот залился краской. Старый вояка наверняка заметил, насколько неравным был поединок.

— Вы заслужили победу! — сказал рыцарь Дитриху. — И наследство. Знайте, что и я, и мои сыновья всегда будем на вашей стороне, если придется защищать Лауэнштайн! — При этом он бросил на Роланда Орнемюнде предостерегающий взгляд и сердечно обнял Дитриха, закрепляя клятвенное обещание.

Теперь не хватало только Герлин. Дитрих в нетерпении высматривал ее, как и Перегрин из Фалькенберга, который выглядел немного встревоженным. А вот Флорис оставался невозмутимым. Молодой рыцарь предусмотрительно попросил своих бывших оруженосцев отправить своих сестер к невесте, чтобы она не чувствовала себя так одиноко перед свадебной церемонией. Конечно, не все девушки дружелюбно относились к Герлин, однако ни одна из них не отказалась бы от такого развлечения — помогать одевать и расчесывать невесту.

Расчет Флориса действительно оправдался. Уже через некоторое время благородные девицы хихикали в комнате Герлин, отпускали непристойные шуточки и делали остроумные замечания. Герлин казалось, что она снова очутилась при дворе госпожи Алиеноры в тот момент, когда одну из девушек выдавали замуж за рыцаря. Она была всем сердцем благодарна Флорису за это, но и Соломон из Кронаха сделал ей в этот вечер особенный подарок — платье с длинными рукавами, глубоким декольте, плотно облегающее тело, что как раз было модно при больших дворах. Оно было светло-голубого цвета, украшено золотой вышивкой вокруг декольте и на рукавах и усыпано рубинами. К нему прилагались широкий золотистый пояс, также расшитый красными камнями, соответствующее головное украшение, красные кожаные туфли с золотыми пряжками, золотая цепочка и серьги с рубинами. Это убранство было несказанно дорогим, и Герлин сначала колебалась, стоит ли принимать такой подарок. Однако девушки стали ахать, восхищаясь столь благородным нарядом, им не терпелось поскорее облачить в него невесту. Герлин и самой очень этого хотелось. Она должна была знать, к лицу ли ей платье, а когда надела его, ей больше не захотелось его снимать. Она восхищалась утонченным вкусом иудейского ученого. В знатных кругах рыцари любили похвастаться своим умением одеваться, изысканным вкусом — если они таковым обладали — и выставляли напоказ свои дорогие убранства.

Соломон из Кронаха, напротив, всегда носил неприметные темные одежды и скрывал свою любовь к дорогим тканям и драгоценным камням, равно как и к коневодству и виноделию, чем с успехом занимался в своем поместье. Между тем Герлин знала, что официально этим поместьем управляла супружеская пара христиан. Несмотря на то, что в Лауэнштайне евреям не запрещалось владеть землей, Соломон был предусмотрительным и старался не привлекать к себе внимания завистливых христиан. Иногда ему это удавалось с трудом. Он признался Герлин, что виноделие — его любимое занятие, и он посвящает ему много времени. Но он никогда не станет связывать свое имя со своим вином, так же как и никогда не выкажет гордости невероятно красивыми лошадьми, которые появились на свет в его конюшнях.

Герлин почувствовала на себе одобряющий взгляд Соломона, когда она, окутанная легкой вуалью, вошла в зал в окружении девушек. Как всегда, приветливое выражение его лица придало ей сил — даже больше, чем изумленный взгляд ее отца. Она подошла к Дитриху и госпоже Лютгарт и присела в учтивом реверансе.

Дитрих сразу же помог ей подняться и взял за обе руки.

— Для меня честь преклоняться перед вами, моя дама, но не наоборот! — сказал он, по-мальчишески улыбаясь и явно гордясь своим остроумием. — Моя радость при виде вас безмерна!

Герлин улыбнулась ему в ответ.

— Я также рада вас видеть, мой рыцарь. И я ожидаю вашего знака!

С этими словами она пошла дальше, в этот раз не поцеловав его. Это была игра, которой ее обучили при «дворе любви» — в этот вечер Герлин будет делать вид, что видит своего будущего супруга впервые. Для большинства девушек ее положения свадьба была совсем не игрой. Герлин была благодарна судьбе и могла считать себя счастливой, выходя замуж за приветливого, умного мужчину из знатного рода, которого она уже знала и которого не боялась. Ну и что с того, что Дитрих был слишком юн для нее и что она чувствовала обжигающую боль в груди, когда позволяла себе взглянуть на Флориса де Трилльона?

Герлин нашла себе место за столом незамужних девушек и безучастно просидела все то время, пока подавали бесчисленное количество блюд. Она аплодировала роскошно приготовленным павлинам, фазанам и лебедям, которых с гордостью выносил повар, и принаряженным пажам, следовавшим за ним с золотистыми и серебристыми рыбными блюдами. Подавали жареную оленину и мясо диких кабанов, а девушки со смехом предлагали ей перепелов и голубей, якобы для улучшения настроения.

Дитрих также ел мало — он наверняка с еще большим волнением, чем его невеста, ожидал конца пиршества. Они обменялись взглядами, когда со столов наконец убрали сыр и мед и пажи вынесли столы. Дитрих кивнул епископу, который попросил гостей подняться и произнести благодарственную молитву. Новый хозяин крепости остался стоять, когда после молитвы все снова присели.

— Сегодня произошло столько всего, за что я хотел бы поблагодарить Господа… — начал Дитрих Орнемюнде, — …что мне следует провести еще целую ночь в церкви в молитвах. — Оттуда, где сидели рыцари, раздался смех. Дитрих продолжил: — Однако Господу Богу этого наверняка было бы недостаточно, поскольку тогда мне пришлось бы отказаться от самого дорогого подарка из всех, какие он мне когда-либо делал! Уже на протяжении нескольких месяцев мне выпало счастье любить самую красивую и очаровательную женщину на земле, и сегодня я наконец могу пригласить Герлин из Фалькенберга в круг рыцарей, чтобы произнести вместе с ней клятву верности. Она сказала, что будет ждать моего знака, хоть мне до сих пор в это не верится. Господь благословил меня, и он благословляет и мою любимую супругу! Герлин…

Дитрих произносил речь твердым голосом, но когда он обратился к своей невесте, его тон стал таким, как у ребенка, который спрашивает, на самом ли деле он получит желаемый подарок.

Герлин поднялась, покраснев, но это было не очень заметно под вуалью, а рыцари тем временем выстроились в круг в середине зала, в очень большой круг. Только что опоясанные мечом рыцари, все взволнованные, также стали в круг. Дитрих улыбнулся им. У Герлин снова промелькнула мысль о том, как легко он заводит друзей. Он же не мог отвести от нее взгляда. Торжественно он поднял вуаль и посмотрел ей в глаза. Улыбка Герлин была искренней. Она любила этого юношу, пусть даже она его и не желала, — и она никогда не разочарует его!

Флорис де Трилльон стоял во втором ряду. Он не смотрел на девушку, а сосредоточил все свое внимание на Дитрихе, радуясь, что его глаза искрятся счастьем.

— Этим поцелуем, — взволнованно произнес Дитрих и нерешительно положил руки на плечи Герлин, — я подтверждаю то, что беру тебя в жены. — Он поцеловал ее в губы, робко и немного неумело.

Герлин не удержалась и провела рукой по его волосам, чтобы успокоить его, как успокаивают ребенка.

— Этим поцелуем, — повторила она, — я подтверждаю то, что беру тебя в мужья! — И она еще раз поцеловала его — решительно и не так невинно.

Лицо Дитриха залил легкий румянец, когда они разомкнули объятия.

Наконец рыцари под рукоплескания всех собравшихся провели пару к сиденью на возвышенности, которое Дитрих делил с Лютгарт во время праздничного ужина. Лютгарт, натянуто улыбаясь, освободила место для Герлин. Она по-матерински (или по-сестрински) поцеловала Герлин, и та благосклонно пригласила ее сесть рядом. Сделала она это не без скрытого умысла. Если Лютгарт будет сидеть рядом, Дитрих не сможет посадить возле Герлин Флориса. А она сейчас не смогла бы сидеть возле него.

Дитрих пригласил господина Соломона занять место слева от него — небольшое нарушение правил, ему следовало пригласить на это место своего родственника Роланда, однако в этом случае он не стал следовать обычаю. Возле Соломона сел отец Герлин, за ним — Флорис, достаточно далеко от Герлин, чтобы иметь возможность посмотреть ей в глаза.

Теперь перед рыцарями, пьющими вино в неограниченном количестве, предстали фокусники и трубадуры. Герлин и Дитрих только пригубили свои кубки, а вот Флорис, равно как и Соломон, беспрестанно наполняли свои. Герлин это заметила и поймала себя на том, что ей это было неприятно. Но, с другой стороны, первейшим советникам юного графа было что отмечать в этот вечер.

— Не будете ли вы… не будешь ли ты против, если мы вскоре отправимся в свои покои? — тихо спросил Дитрих, когда Герлин одарила третьего певца небольшим украшением.

Для этого она взяла с собой еще одну шкатулку и немного беспокоилась, хватит ли ей приданого для подарков, которых ожидали народ и рыцари от новой хозяйки Лауэнштайна. Однако, возможно, Дитрих снова выручит ее.

Герлин кивнула.

— Это был долгий день… — пробормотала она, однако затем выдавила из себя улыбку, — за которым для нас последует еще более долгая ночь. Я рада быть с вами… с тобой, мой возлюбленный.

Большинство рыцарей еще не были слишком пьяны, когда настало время проводить Герлин и Дитриха в их покои — большие, обставленные новой мебелью комнаты, которые стали неожиданностью для Герлин.

— Тебе нравится? — нетерпеливо спросил Дитрих, когда за толпой горланящих гостей и музыкантов закрылась дверь. — Я сам все выбирал… ну, не без помощи господина Соломона…

Во всем в этих комнатах угадывался изысканный вкус еврея, здесь преобладали восточные мотивы. Кресла, столы и сундуки были простыми, слегка украшенными резьбой, однако дерево было дорогим, ценных пород. Пол устилали толстые ковры, во всех креслах лежали подушки, что придавало комнатам уюта. Не было ощущения тяжести и переполненности, все было замечательно обустроено. Герлин с восхищением разглядывала резные керосиновые лампы, золотые чаши, изысканные сосуды и канделябры, украшавшие комнаты.

— Это все привезено из Аль-Андалуса! — с гордостью сообщил Дитрих. — Так господин Соломон называет земли мавров на юге. Они…

Герлин с улыбкой зажигала свечи и вертела в руках керосиновую лампу, пока не поняла, как она работает. Ее удивило, что она так ярко светила.

— Слушать о дальних странах невероятно увлекательно, — произнесла она бархатным голосом. — Но сегодня ночью мы здесь, чтобы исследовать новую землю — наш собственный берег любви, Дитрих. Позволь мне быть твоей проводницей.

Дитрих покраснел, когда Герлин расстегнула пряжки своего платья и оно соскользнуло на пол.

— Разве ты не хочешь мне помочь, любимый?

Юноша неуверенно нащупал ленты на ее шелковой рубашке и нервно сглотнул, увидев ее обнаженной. Герлин помогла ему снять синюю тунику, которую он надел в этот вечер с темно-синими штанами и сапогами из мягкой кожи. Дитрих чувствовал себя неловко. Он сам быстро разделся и затем в замешательстве стал перед ней — худощавый юноша, тело которого было покрыто синяками и ссадинами. Герлин невольно увидела в нем ребенка, который упал во время игры, однако она знала, что ее юный супруг смотрел в лицо смерти. Он заслужил награду.

— Пойдем! — нежно произнесла она, взяла его за руку и повела к их ложу.

Там их ждал кувшин с вином, и Герлин наполнила кубок. Она сначала поднесла его Дитриху, а затем и сама сделала большой глоток. При «дворе любви» девушки мечтали быть посвященными в любовные тайны. Однако сейчас Герлин придется самой направлять их ладью к берегам страсти. Она ласково увлекла юношу на ложе и принялась целовать его. Она покрывала легкими поцелуями его поврежденное плечо, нежно поглаживала ссадины и синяки. Дитрих был способным учеником — похоже, кто-то преподал ему основы соблазнения. Его поцелуи, руки, блуждающие по ее телу, доставляли Герлин наслаждение — она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться только на его ласках, чтобы не видеть перед собой лицо другого, от которого ей хотелось бы получить эти нежности. И тем более она не хотела думать о Соломоне из Кронаха, который подобрал для них это ложе и позаботился о том, чтобы их любовная игра была освещена танцующими огоньками керосиновых ламп…

Герлин поблагодарила Бога за то, что Дитрих не взял ее быстро и напористо, как она опасалась. Юноша был робким, сильно переживал и не мог быстро возбудиться. Он, несомненно, наслаждался каждым мгновением, проведенным с Герлин, однако у нее сложилось впечатление, что он словно выполнял задание и добросовестно вычеркивал пункт за пунктом. Герлин чуть не рассмеялась при этой мысли. Дитрих так же серьезно воспринимал любовные утехи, как и боевые упражнения и учебу. В конце концов Герлин удалось возбудить его ласками и поцелуями, когда она поняла, что уже готова сама, и он наконец позабыл указания своего чересчур усердного учителя.

Дитрих стал действовать так, как ему подсказывала природа. Он любил свою жену страстно и с ликующим восторгом. Герлин подавила крик от боли, когда он вошел в нее, однако затем с наслаждением приняла его. Она обняла его и положила его голову себе на плечо, когда он, преисполненный блаженства, однако обессиленный, лег возле нее.

— Это было невероятно! — прошептал он. — Ты… ты тоже это испытала? Я сделал тебя счастливой?

Герлин кивнула.

— Я не могу пожелать себе более нежного и внимательного супруга! — сказала она. И это была правда.

Дитрих в блаженстве откинулся на подушки и вскоре заснул возле Герлин. Она прижалась к нему и снова обратилась к Богу с благодарностью. И за то, что Дитриха вполне устроил ее любезный ответ. И за то, что они больше не стали говорить о ее «счастье».

На следующее утро Дитрих и Герлин отправились в церковь, чтобы получить благословение на свой брак. Это был новый обычай, не каждая пара проходила обряд в церкви, для признания брака действительным это не было обязательным условием. Герлин отметила, что в последние дни Бог и правда был благосклонен к ней, и венчание она рассматривала как знак благодарности. К тому же Дитрих настоял на церемонии — для него было важно, чтобы епископ Бамберга провел ее.

Но тот заставил себя ждать в это прохладное сырое весеннее утро. Придворный священник и настоятель монастыря Заальфельд уже давно ожидали в церкви — и тот и другой могли бы обвенчать молодоженов, но это очень задело бы епископа. Герлин была раздосадована. Она продрогла в легком плаще, который накинула, чтобы дойти до церкви. Церемония венчания, во время которой молодоженам следовало встать на колени на ступенях церкви, длилась всего несколько минут. Ни Герлин, ни тоже порядком озябший Дитрих не рассчитывали на долгое ожидание.

Флорис отдал Дитриху свой теплый плащ, а Элен из Абенберга, одна из придворных дам Герлин, которая весьма благосклонно к ней относилась, дала ей накидку.

— Епископу не понравилось, что ваш супруг назвал вас подарком небес, — сообщила девушка. — Он, как известно, утверждает, что Господь благословляет и одобряет плотскую любовь…

— Разве это не так? — в замешательстве спросила Герлин. — Откуда, по мнению епископа, берутся дети?

Элен подняла руки.

— А если Господь просто наблюдает и позволяет госпоже Афродите делать свое дело? — дерзко спросила она. Она также выросла при «дворе любви», приехала прямиком из Тулузы и должна была вскоре выйти замуж в Тюрингии.

Герлин не сдержалась и рассмеялась.

— Я не думаю, что Господь против того, чтобы супруги наслаждались друг другом. Однако я бы охотно вошла в церковь. Если ветер не стихнет, мои волосы вскоре растреплются.

В этот день Герлин в первый раз уложила свои волосы в высокую прическу, как полагалось замужней женщине. Однако она не напускала на себя вид всезнающей супруги.

— Подождите еще немного, епископ непременно придет! — заверила ее Элен. — Я не думаю, что он поступит бесцеремонно по отношению к Дитриху, даже если между Лауэнштайном и бамбергским епископством назревает конфликт. Это было бы недипломатично… А, смотрите, вот и он!

Епископ прибыл в полном облачении в сопровождении нескольких рыцарей, которые, как и он, имели помятый вид и были бледными после бессонной ночи. Конечно же, среди них были Роланд Орнемюнде и Леон из Гингста. Герлин до последнего момента опасалась, что епископ не станет проводить церемонию, сославшись на плохое самочувствие, однако у него, похоже, не хватило сил даже на это. Когда Герлин и Дитрих смиренно опустились перед ним на колени, он кратко и не очень торжественно благословил их союз. Провести богослужение он предоставил настоятелю монастыря Заальфельд.

— Вчера он, похоже, выпил слишком много вина, — снисходительно бросил Дитрих и подмигнул Герлин.

Флорис опять выглядел озабоченным, однако Герлин не пыталась узнать, что его беспокоит. Она еще не могла смотреть ему в глаза. Когда их взгляды встретились, ей стало немного стыдно.

Празднования продолжались и в последующие дни. Только для церемонии посвящения в рыцари и турнира было выделено три дня, а теперь отмечали еще и свадьбу Дитриха. Герлин не успевала согреваться между бесконечными поединками турнира — погода была переменчивой, и дамы постоянно мерзли в павильонах у боевой арены. Навесы защищали только от дождя.

— Это ведь материал моего брата! — обиженно заявил господин Соломон, когда Герлин сделала замечание по этому поводу.

Еврей был официально приглашен на турнир, и Дитрих обрадовался, когда он вызвался вместо присутствующих цирюльников позаботиться о ссадинах участников турнира. Однако большая часть рыцарей отказывалась от помощи, и Соломон иногда мог не наблюдать за поединками, однако старался не расстраивать этим Дитриха. Его мало интересовали рыцарские игры, и он серьезно посмотрел на Герлин, когда она подшутила над ним по этому поводу.

— Госпожа Герлин, мои соплеменники не часто смеются, — с горечью заметил он. — Мы живем, зная, что в любой момент можем быть ограбленными, изгнанными или даже уничтоженными. Или же нас могут насильно обратить в христианскую веру, как это происходит в Бамберге уже на протяжении более чем сотни лет. Потом большая часть «обращенных» снова становятся иудеями, однако сделать это непросто.

Герлин в смущении потерла лоб.

— Но ведь в Лауэнштайне…

— Здесь, в Лауэнштайне, спокойно — благодаря отцу господина Дитриха, который всегда благосклонно относился к нам. Да и у настоятеля монастыря Заальфельд полно других дел, ему недосуг яростно бороться с нами. Епископ Майнца часто говорит о том, что мы находимся под его защитой, однако…

— Архиепископ Майнца? — в замешательстве переспросила Герлин. — Разве Лауэнштайн не относится к бамбергскому епископству?

Господин Соломон отрицательно помотал головой.

— Нет. Хотя епископ Бамберга и Орнемюнды из Тюрингии очень этого хотели бы. Епископ Отто ІІ с радостью расширил бы границы своего влияния, и до сих пор идут споры, кто господствует в некоторых владениях. За последние десятилетия была выкорчевана значительная часть Франконского леса, и епископ утверждает, что это его территории. Теперь уже никто не станет проводить измерения, к тому же пока с новопоселенцев не соберешь большие налоги. Но в любом случае назревает конфликт, так что со стороны господина Дитриха очень разумно настраивать знатных господ на мирное сосуществование.

Вот, значит, с какой целью пригласили епископа провести ритуал посвящения в рыцари и благословления брака Дитриха! Советники юного графа искренне надеялись, что пышного празднования будет достаточно, чтобы смягчить епископа, что было чрезвычайно необходимо. Большинство священнослужителей были не менее привередливыми в своих территориальных притязаниях, чем рыцарское сословие.

Герлин вздохнула: вряд ли положение Дитриха будет прочным длительное время. Господин Соломон подтвердил ее опасения, избегая при этом встречаться с ней взглядом.

— Ваш супруг, госпожа Герлин, теперь хозяин Лауэнштайна, но он слишком юн и уязвим. К тому же отсутствие наследника делает его еще более подверженным опасностям. Если вы родите ему сына, это упрочит его положение. В противном же случае ему придется снискать себе славу мудрого, предусмотрительного графа, которого король и кайзер будут поддерживать, в том числе и деньгами, в организации крестового похода или других дорогостоящих приключений, а также помогут ему наладить отношения со священнослужителями. От настоятеля монастыря Заальфельд, к счастью, можно не ждать неприятностей, а вот архиепископ Майнца… Я думаю, что он даже не знает о нашем существовании, ведь епископство огромное. Разумеется, он уверен в том, что ему подчиняется и бамбергское епископство. Здесь также могут быть разногласия. Лауэнштайн не должен очутиться между двух огней. Но не огорчайтесь так, госпожа Герлин! — Лекарь постарался улыбнуться. — Пережив посвящение в рыцари и свадьбу, мы уже сделали огромный шаг вперед. И сегодня вечером Дитрих собирается оставить турнир и поехать с вами верхом по владениям, не так ли? Вы покорите сердца людей — тем более что Дитрих велел, чтобы все трактиры в поселениях не закрывались еще три дня! — Он одобрительно кивнул ей. — Путь к простым людям лежит через желудок. И вам также следует более основательно ужинать на пиршествах, госпожа Герлин! Но будьте бдительны! Однако же вы бледны, опасения последних дней оставили вас без сил.

Если такое замечание ей сделал бы Флорис, Герлин почувствовала бы себя неловко — и, несомненно, сразу отправилась бы на поиски ближайшего зеркала, чтобы проверить, как она выглядит. Беспокойство Соломона стало для нее отрадой. Она утвердительно кивнула.

— Говорят, Господь Бог не дает нам ношу, которая нам не по силам, — сказала она.

Соломон улыбнулся:

— А наш народ пытается утешать себя за все страдания тем, что считает себя «избранным»… Однако я считаю, что чаще всего именно люди взгромождают друг на друга ношу, а не Вечный, и я боюсь, что несу ответственность за многие ваши тяготы. Ведь это была моя идея посватать к вам Дитриха.

Герлин посмотрела лекарю в глаза.

— Вам не стоит ни о чем сожалеть, — спокойно сказала она и вздрогнула от неожиданности, однако приятной неожиданности, когда рука Соломона в легком утешительном жесте накрыла ее руку — пусть даже всего на миг.

Вечером щеки Герлин разрумянились от поездки верхом по прохладной погоде. Ее небольшая кобыла радостно пританцовывала возле Флоремона Дитриха, и новоиспеченный граф делал все возможное, чтобы его молодой супруге понравились крестьяне и ремесленники Лауэнштайна и Лауэнхайна, Штайнбаха и Людевихсдорфа. В поездке Герлин раздала не только золото и подарки для женщин и детей, привезенные из Фалькенберга, но и содержимое еще одной шкатулки из сокровищницы крепости. В результате народ восхвалял ее за щедрость, и эта поездка по землям Пфальца была похожа на триумфальное шествие. Поговаривали, что госпожа Лютгарт по приезде была не так щедра. Герлин могла это понять. Лютгарт также была родом из не очень богатой семьи, и, вступая в брак уже третий раз, отец Дитриха наверняка посчитал, что не имеет смысла представлять ее с большим размахом.

На Герлин и Дитриха сыпались пожелания счастья и благополучия, а Герлин также обзавелась новыми друзьями, со знанием дела комментируя крестьянский труд.

— Ты сварила прекрасное пиво! — заявила она крестьянке, отпивая глоток. — Возможно, чуть крепковатое. Следи за тем, чтобы твой муж и сыновья не слишком на него налегали! А вот пряности… Что же ты туда добавила? Тебе следует дать пивовару из крепости этот рецепт. Или же это тайна?

Польщенная крестьянка рассмеялась и сразу же сообщила новой графине семейный рецепт и пришла в неописуемый восторг, когда та поведала ей тайны пивоваров Фалькенберга.

— Откуда ты все это знаешь? — изумленно спросил ее Дитрих, когда они двинулись дальше. — Я не знал, что для пивоварения нужны дрожжи, да и другие ингредиенты!

Герлин рассмеялась.

— Я ведь когда-то вела хозяйство, дорогой. Правда, не такое большое, как в Лауэнштайне, но в Фалькенберге хозяйка также не сидит без дела. Если возникнет необходимость, мой господин рыцарь, я сама сварю для тебя пиво!

Дитрих практически не пил пива и даже вино употреблял в очень умеренных количествах. Поэтому он испытал облегчение, когда многодневные празднования в Лауэнштайне наконец подошли к концу. Юноша выглядел изнуренным. Ведь ему приходилось не только брать на себя обязанности председателя турнира, но и по ночам стараться зачать наследника. Второе явно вызывало у него больше восторга.

Дитрих быстро учился под нежным руководством Герлин, и она всегда получала удовольствие от его вначале застенчивых, а затем все более изобретательных проявлений чувств. Юной графине в эти первые дни семейной жизни редко попадался на глаза рыцарь Флорис, и постепенно поцелуй на балконе стал казаться ей просто наваждением. Герлин потерялась в круговороте банкетов, турниров, поздравлений и светских бесед, чествований рыцарей и проповедей высокопоставленных священнослужителей. Ей казалось, что это никогда не кончится. Она едва могла поверить в то, что жизнь наконец вернулась в свое нормальное русло.

Герлин и Дитрих попрощались с Перегрином из Фалькенберга и другими гостями — одним из последних уехал любивший выпить епископ Бамберга. К удивлению и радости Герлин, к нему присоединился Роланд Орнемюнде. Лютгарт сердечно простилась с ним и попыталась сделать вид, что все в порядке, но обмануть Герлин ей не удалось. На самом деле молодую вдову душила лютая ненависть. Она вспыхивала в ее взгляде, когда ей приходилось обмениваться учтивыми речами со своим пасынком или его женой, — так затаившаяся змея на мгновение высовывается из своего убежища.

— Как бы я хотела, чтобы и эта Лютгарт тоже убралась отсюда! — неистовствовала Герлин, вернувшись вечером после окончания всех празднований в покои, которые она делила с Дитрихом.

Ее супруг сидел в обществе Соломона и Флориса у камина, и Герлин рассказала им, что только что произошло. Она отыскала бывшую хозяйку крепости, чтобы попросить у нее ключи от кладовых и винного погреба. Лютгарт сначала не хотела их отдавать, и в ушах Герлин до сих пор звучали ее горькие слова: она никогда не думала, что проведет остаток своих дней в качестве бедной родственницы в крепости, которая должна была достаться ей и ее детям. Ее отец перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что ей приходится выпрашивать даже кусок хлеба.

— При этом раньше она никогда не переступала порог хозяйственных помещений, да и управляла здесь всем не ахти как, — возмущалась Герлин. — И от недоедания она уж точно не страдает, на кухне день напролет парятся и жарятся блюда. Но так не годится! Если уж на то пошло, я собираюсь вести хозяйство экономней! Однако же госпожа Лютгарт может поесть в любое время.

Флорис улыбнулся, но при этом старался не задерживать свой взгляд на Герлин. Ее гневная речь, румянец на ее щеках и растрепанные волосы показались ему обворожительными.

— Думаю, тут дело в принципе, — заметил он.

— В любом случае, я бы хотела, чтобы Роланд забрал ее с собой! — продолжала бушевать Герлин.

Соломон вздохнул:

— Если бы все было так просто! Но пока у рыцаря нет своей земли, он не может жениться. И мне, честно говоря, было бы спокойней, если бы он остался в крепости. Здесь он был под нашим присмотром. Кто знает, что он задумает. Мне не нравится, что он присоединился к епископу.

— Вы думаете, он останется в Бамберге? — спросил Флорис. — Но в таком случае он никогда не получит землю! Если у него есть хоть капля разума, он отправится на юг. В Святой земле все еще идут сражения, не правда ли? А в испанских землях они вообще не прекращаются — там все никак не могут выгнать мавров из Аль-Андалуса. И там, и там можно быстро что-то заработать, если рыцарь отважно сражается.

— Он скорее не знает, что такое настоящее сражение, — в этот день Герлин была язвительной как никогда, — а больше сведущ в поединках с юнцами и оруженосцами…

Господин Соломон пожал плечами.

— Я не вправе судить о его бесстрашии, — сказал он рассудительно. — А вот владения Лауэнштайна, несомненно, подошли бы ему лучше, чем клочок земли где-нибудь на границе с Кастилией. И он был так близко к тому, чтобы… Я не думаю, что он сразу сдастся. И в лице госпожи Лютгарт у него есть пособник прямо в нашем тылу.

— Но мы ему не уступаем! — вырвалось у Герлин. — Ну, я имею в виду то, что у нас также есть свой человек возле него. Мой брат Рюдигер ведь уехал с Роландом.

Выходка Рюдигера на турнире осталась никем не замеченной. У Роланда не было повода не доверять своему оруженосцу, произошедшее он считал воздействием злого рока. И теперь юноша, жаждущий приключений, последовал за странствующим рыцарем. Герлин не слишком обрадовалась этому, однако ее убедило заверение Рюдигера, что он будет сообщать ей обо всех делах и планах Роланда.

Соломон поднял брови.

— Что касается вашего брата и его деловых отношений с моим племянником, то я хотел бы поговорить с вами об этом. Однако хорошо, что юноша на нашей стороне. На многое ему рассчитывать, однако, не стоит. Время открытой борьбы уже позади, друзья. Теперь пришло время интриг.


Мимолетное счастье




Крепость Лауэнштайн — монастырь Заальфельд, сентябрь 1192 года — апрель 1194 года



Глава 1


Дитрих с присущей ему осторожностью и сдержанностью взял на себя управление крепостью. В сопровождении Флориса и Соломона он объезжал верхом свои владения, пока не наступили зимние холода, следил за осенним севом и вершил правосудие. Недовольные рыцари ворчали — они считали, что он слишком прислушивается к иудею, однако крестьяне высоко ценили его мудрые решения. Дитрих не отдавал распоряжений главам поселений и священникам, не выслушав их мнения по тому или иному вопросу, как и мнения обеих сторон в случае разногласий. Вначале он не хотел быть чересчур строгим, однако, когда заметил, что некоторые плуты неисправимы, стал наказывать более жестко.

И все же, как и прежде, юный граф отрицательно относился к наказанию плетью. Но в это время ему пришлось вынести первый смертный приговор. Курт Поджигатель, сын крестьянина из Штайнбаха, с детства был бунтарем и не имел ни малейшего желания работать. В юности он покинул лачугу своего отца, женился на такой же никчемной, как и он, девушке и собрал банду воров в лесу неподалеку от рыцарского поместья Штайнбах. Тогда стали все чаще поступать жалобы от владельца поместья Одеберта из Штайбаха. Курт Поджигатель и его сообщники грабили путешественников, вламывались в крестьянские дома и крали лошадей с пастбищ. Причем банда действовала достаточно умело, каждые несколько дней меняла убежище, и более чем за два года их так и не смогли поймать.

Одеберт из Штайнбаха и его сыновья, все горячие головы, пришли в лютую ярость от бесстыдных выходок мошенников. Однако обещанные награды за поимку грабителей не приносили результата. Причем Курт Поджигатель не получал никакой поддержки от крестьян, ведь они нередко становились жертвами его банды. На самом деле даже родня кляла его на чем свет стоит; его родители, братья и сестры были нормальными людьми, но из-за него их недолюбливали.

После нескольких лет таких бесчинств произошел случай, который помог рыцарям Штайнбаха поймать Курта Поджигателя. Грабители совершили нападение на торговый караван, поубивали купцов и как раз делили между собой товары, когда на них случайно натолкнулся всадник из охотничьего общества Штайнбаха. Рыцари сразу последовали за ним к месту происшествия и поймали банду с поличным.

Если бы Дитрих из Лауэнштайна не сообщил, что на следующее утро будет вершить правосудие, рыцари из Штайнбаха сразу же повесили бы грабителей на ближайшем дереве. Однако они не решились чинить самосуд, а привели связанных разбойников к Дитриху, в зал своего поместья, где собрались и местные жители. Банда Курта Поджигателя, который с ухмылкой и без всякого уважения подошел к судье, состояла из восьми мальчишек, чьи матери, рыдая, молили о пощаде. Сыновья предводителя грабителей, еще совсем дети, с огромными от страха глазами ожидали приговора.

Дитрих, который в этот раз приехал вместе с Герлин, беспомощно выслушивал рыцарей Штайнбаха, требующих немедленно отправить всех разбойников на тот свет. В конце концов он решил посоветоваться со своей юной супругой, которой также казалось недопустимым повесить сразу одиннадцать человек.

— Поджигателя нужно повесить, тут нечего раздумывать, — заявила она. — Его ты не можешь помиловать. Он все-таки жил грабежом и наверняка убил много людей. Но остальные… Ты можешь велеть высечь их, а затем отошлешь в их деревни. Им и так пришлось несладко. В конце концов, они ведь грабили своих односельчан.

— Но рыцари из Штайнбаха хотят, чтобы я приказал повесить их всех, — сказал Дитрих. — Даже… даже детей… — Юный рыцарь впал в отчаяние.

— Мало ли чего хотят рыцари из Штайнбаха! — воскликнула Герлин. — Ты их феодал, вершить правосудие твоя обязанность, но иногда тебе следует быть милостивым. Значит, прикажи отправить Курта Поджигателя на тот свет, а детей мы заберем в крепость на воспитание. Работая поварятами и конюхами, они не натворят больших бед, а по крайней мере младший из них может еще вырасти честным человеком.

В конце концов Дитрих согласился, хоть и выглядел не совсем уверенным, когда озвучивал свое решение вспыльчивому владельцу поместья. Глава Штайнбаха и его сыновья начали громко возмущаться, а громче всех — младший Одемар, неотесанный и сильный, как медведь, рыцарь. Крестьяне сразу же согласились с решением Дитриха, а матери помилованных юношей осыпали его благодарностями.

Герлин стало неловко, когда на следующий день перед отъездом женщины завалили ее небольшими подарками — соленьями и простыми, грубо сшитыми одеждами. Хозяевам Лауэнштайна пришлось присутствовать на казни Курта Поджигателя, однако детей уберегли от этого зрелища. Дитрих сам отвел мальчишек в конюшню, велел старому рыцарю присматривать за ними и самому младшему из них, который казался и самым смышленым, поручил охранять своего коня.

— И снова он зашел слишком далеко, — вздохнул Флорис и решил держать боевого коня под наблюдением: хоть мальчишка со всем рвением отнесся к этому поручению, но разве не могла снедать его жажда мести? — Господину Дитриху нужно быть построже, если он хочет сохранить свои владения!

Еще одно событие, способствующее укреплению позиций Дитриха в крепости, было связано отнюдь не с какими-то суровыми мерами. Уже через три месяца после свадьбы Герлин отметила, что нет месячных кровотечений. Смущаясь, она обратилась к деревенской повивальной бабке — в крепости не было женщин, сведущих в этом деле, — и та подтвердила ее подозрения. В положенный срок должен был родиться наследник Лауэнштайна.

— Тогда мне как раз исполнится пятнадцать, — рассуждал Дитрих с некоторым испугом. — Все происходит… все происходит как-то слишком быстро…

Герлин с улыбкой успокоила его. Вообще-то она надеялась, что новость улучшит его настроение — ее юный супруг чувствовал себя не слишком хорошо в эти промозглые дни декабря. В поездках по владениям или во время боевых упражнений с оруженосцами — Флорис настаивал, чтобы юный рыцарь продолжал принимать в них участие, — Дитрих простудился. Его мучил затяжной кашель, и теперь он скучал перед камином в комнате Герлин. Ему не терпелось снова принимать участие в жизни крепости, но Соломон посоветовал подождать, пока пройдет простуда.

Герлин испугало то, как серьезно отнесся лекарь к несерьезной, по ее мнению, простуде. Ведь почти каждый обитатель крепости кашлял и чихал в зимние месяцы, хоть Лауэнштайн был и уютней и однозначно лучше отапливался, чем Фалькенберг или покои госпожи Алиеноры на острове Олерон. Однако коридоры и переходы были открыты для сквозняков, и пергамент на окнах пропускал холодный воздух внутрь. «Сочувствие» госпожи Лютгарт убедило Герлин в чрезмерной восприимчивости Дитриха.

— Разве вашему супругу до сих пор не стало легче? Ах да, я припоминаю, и в прошлые годы мы беспокоились за его жизнь. Он такой уязвимый… Всегда таким был…

Герлин сквозь зубы заверила Лютгарт, что, во всяком случае на этот раз, жизни ее супруга ничего не угрожает. Хотя она и не ладила со своей предшественницей, однако использовала холодные дни, чтобы перед камином в своей комнате, в спокойной обстановке изучить учетные книги, в которые записывались доходы и расходы, запасы и пожертвования. После смерти старого графа никто не занимался хозяйством должным образом. Лютгарт проматывала запасы сокровищницы, однако не собирала необходимые налоги с крестьян и даже не оплатила церковную десятину епископу Майнца.

— Если только она это не сделала умышленно! — неистовствовала Герлин. — В конце концов, в том, что хозяйство не ведется должным образом, феодала может убедить как раз отсутствие налогов! Однако чего ожидать от несовершеннолетнего наследника и его несведущей юной мачехи? Роланд Орнемюнде наверняка смог бы воспользоваться ситуацией. Слава Богу, у кайзера хватает дел, чтобы заниматься еще и этим!

Кайзер Генрих VІ как раз находился на пути в Италию, рассчитывая в ходе жестокой военной кампании захватить королевство Сицилию, которое досталось в наследство его супруге Констанции.

Улыбка Дитриха была усталой, однако одновременно и нежной.

— А теперь выход из положения найдет юный граф Орнемюнде! — заявил он. — С помощью мудрых советов своей супруги. Мы сразу же отправим десятину в Майнц. С извинениями и заверением, что имение теперь в надежных руках.

Герлин постепенно взяла под свой контроль кухню и погреба крепости и постоянно была чем-то занята, что приводило в изумление поваров, управляющих погребами и служанок. Дитрих и Флорис осудили ее, когда как-то заметили, как она в старом платье помогала в кухне печь и варить, вместо того чтобы просто наблюдать за работой поваров.

— Хоть вы и выглядите очаровательно в переднике и платке на голове, однако вы подрываете свой авторитет! — заявил Флорис. — Да, я знаю, вам это нравится. Но неужели вы не можете найти себе занятие, более подходящее для хозяйки крепости? Разве не лучше было бы помочь какому-нибудь женскому монастырю, или чем там еще занимаются благородные дамы?

Герлин рассмеялась.

— Для начала нужно, чтобы было чем помогать! Но после потребовавших больших затрат празднований в честь посвящения в рыцари и оплаты десятины епископу нам больше нечего раздаривать! А вышивать алтарные покровы не доставляет мне удовольствия. Позвольте мне еще поиграть в хозяйку, господин Флорис, пока не наступит весна. Следующим летом в крепость снова прибудут юные рыцари, и я буду приветствовать поэтов и певцов. Их я поощряю охотней, чем монашек в монастыре, да простит меня Господь! Возможно, вскоре к нам пришлют пару девочек на воспитание, а новые оруженосцы могут привезти своих сестер. Если они будут вышивать вместе со мной…

Госпожа Лютгарт уныло наблюдала за тем, как своенравно Герлин управляет крепостью. Было очевидно, что она не находит себе дела, и Герлин надеялась, что она попросит Дитриха предоставить ей эскорт, чтобы вернуться в крепость своих родителей. Лютгарт была еще совсем молодой женщиной, ей не составило бы труда выйти замуж второй раз. Но, похоже, она все еще горевала по Роланду.

— А ведь она шпионит для него! — заметил господин Соломон, который снова нанес визит в крепость, однако в этот раз с радостью обнаружил, что Дитриху стало лучше. — Что слышно от господина Рюдигера, госпожа Герлин?

Новостей было немного. Как и ожидалось, Роланд Орнемюнде перезимовал в Бамберге, но весенней порой также не имело смысла отправляться на поиски приключений. Даже в Аль-Андалусе сражения стихали в холодные месяцы года. Конечно, молодой рыцарь мог вернуться к своей семье в Тюрингию, однако, похоже, служба при епископе нравилась ему больше. Наверняка рыцарь был в почете — епископ часто просил сопровождать его в поездках, и Рюдигер как оруженосец Роланда изъездил все епископство. Ни о каких-либо интригах он ничего не знал.

Так прошла первая зима Герлин в крепости, а весной ее живот настолько округлился, что Лютгарт наверняка сообщила Роланду эту новость, если она действительно поддерживала с ним связь.

Дитрих снова стал объезжать владения, наблюдал за тем, как косят сено, и вершил правосудие — причем большей частью ему приходилось иметь дело с дичекрадами, как правило, это были крестьяне, чьи запасы истощились к концу зимы. Как и прежде, его приговоры были мягкими — иногда он больше порицал глав деревень, которые не требовали от своих людей, чтобы те запасали достаточно провианта, чем сознавшихся и раскаивающихся грешников.

— Если вы голодаете, приходите в крепость и просите подаяние! — объяснял он крестьянам. — Тогда вы избавите мои леса от ущерба, а себя — от ударов плетью!

Вскоре Герлин уже не могла ездить верхом, однако она не забросила хозяйство. Юная графиня к тому же следила за счетами и разговаривала с крестьянами, которые привозили подати и церковную десятину. Так она узнавала, кто из ближайших соседей крепости был зажиточным, а кто бедствовал, где хозяйка стала вдовой или же забеременела уже пятый раз за последние четыре года. Дитрих поручал своему управляющему отсрочить оплату или даже освободить крестьян от налогов и давал многодетному отцу особое разрешение на ловлю рыбы и охоту, а вот богатых, но ленивых помещиков не жаловал.

В целом жители Лауэнштайна были более чем довольны своим юным господином. Герлин также не могла пожаловаться на своего супруга. Когда у него было время, серьезный хозяин крепости Дитрих из Лауэнштайна превращался в пылкого, безумно влюбленного юного рыцаря, о котором мечтала любая девушка при «дворе любви». Тогда он вытаскивал Герлин из кухни или погреба и вел ее в сад или бегал с ней по полям. Он плел ей венки из луговых цветов и веточек цветущих яблонь, валялся с ней на душистых лугах и целовал ее под звездным небом.

Герлин любила смотреть на мужа, когда он засыпал, положив голову ей на колени, а ветер играл его кудрями. Тогда он выглядел по-детски милым, она радовалась юности и его открытой благодарности за ее любовь и ребенка, которого она носила под сердцем. Дитрих не уставал прикладывать руку или даже щеку к ее животу и чувствовать, как шевелится малыш и бьется его сердце.

— Ты не можешь это услышать! — дразнила она его, но Дитрих уверял ее, что сердце сына бьется в такт с его сердцем.

Ребенок родился одним солнечным днем в августе, когда повозки с урожаем одна за другой въезжали в ворота крепости, и Герлин была раздосадована тем, что ей помешали учитывать поступления. Когда отошли воды, она нехотя передала свои обязанности не очень расторопному, однако умеющему писать придворному священнику. Повивальные бабки толпились в ее покоях, чуть ли не наступая друг другу на ноги. Крестьяне, узнав о предстоящих родах, сразу же отправили в помощь травниц из своих деревень, некоторые — своих жен.

Присутствие этих женщин не могло успокоить Дитриха.

— Ты правда собираешься довериться этим бабам? — нервно спросил он. — Может, мне стоит послать за лекарем?

Герлин улыбнулась, превозмогая боль.

— Почему нет? Я представляю, что они волшебницы. Смотри, их ведь семь, не так ли? Они положат в колыбель нашего ребенка семь даров.

В конце концов совсем юная девушка с длинными каштановыми косами вручила Герлин ее сына. Дочь повивальной бабки из Людевихсдорфа не была мистической особой и, несомненно, желала первенцу госпожи только всего самого хорошего. Для первого раза роды были достаточно легкие, хотя ребенок был не маленьким. Он размахивал ручками и ножками и пинался, когда женщины пеленали его, при этом крича так, словно его резали. Только когда Герлин приложила его к груди, он успокоился, и все еще нервничающий отец впервые увидел своего сына уже спящим.

— Почему он так кричал? Ему чего-то не хватало? — спросил он, восторгаясь крошечным человеческим созданием с красным личиком.

Теперь Дитрих действительно слышал его сердцебиение, а окончательно успокоился он, только когда на следующий день господин Соломон обследовал ребенка и объявил, что он полностью здоров.

— Это абсолютно здоровый, крепкий маленький мальчишка, госпожа Герлин! — радостно сообщил он и вручил изысканную цепочку юной матери и серебряную погремушку для ребенка — маленькое произведение искусства из земель мавров. — Он вырастет превосходным рыцарем. Только не позволяйте женщинам так крепко пеленать его. Он едва может дышать и уж точно не сможет даже пошевелить ногами. Неудивительно, что ему это не нравится.

Дитрих в честь рождения маленького Дитмара одарил всех своих подданных. В деревнях лилось рекой вино и пиво, в огромных кастрюлях готовилась каша и жарились быки на вертеле. Так крестьяне и ремесленники делили радость со своим графом и его женой. Только поздравления от Лютгарт прозвучали немного холодновато.

Уже в первый судный день после сбора урожая, когда Дитрих вершил правосудие в большом зале крепости — улаживал споры и выслушивал крестьян и рыцарей, явившихся поведать ему о своих заботах и бедах, — перед ним предстали двое молодых людей и попросили выслушать их.

— Господин, мы хотим попросить вас дать разрешение раскорчевать участок для создания новой общины… — Лоисл, который держал слово, худощавый, однако жилистый молодой человек с густыми светлыми волосами, сразу приступил к делу, — которую… которую мы… хотим назвать Дитмарсдорф в честь вашего сына!

Последние слова он произнес с гордостью, похоже, мужчины придумали этот ход, чтобы заручиться благосклонностью графа. Теперь они склонились не только перед Дитрихом, но и перед Герлин, которая присутствовала в этот день на суде.

Оба ответили на лесть снисходительным кивком. Обычно новым поселениям давали названия только после их основания, причем часто название было совсем неоригинальным, вроде Нойдорф.

— Нас пятнадцать мужчин из Лауэнштайна и окрестностей, — воодушевленно продолжал молодой человек. — Мы все родились в крестьянских семьях и умеем обрабатывать землю. Но все мы являемся младшими сыновьями, нам не достанется ничего в наследство, мы не можем создать свои семьи — и мы знаем много таких же девушек, которые по этой же причине остаются незамужними…

Дитрих улыбнулся просителям.

— Да, у моих крестьян большие семьи, — согласился он. — Господь благословил нас плодородной землей, чтобы в наших деревнях все были сытыми.

— Просто быть сытыми нам недостаточно! — заявил молодой человек. — Мы не хотим жить при дворах наших братьев как конюхи или прислуга, лучше мы заберемся подальше в лес и станем осваивать новую землю. Но для этого нам нужно ваше разрешение.

Дитрих кивнул.

— В какой части Франконского леса вы собираетесь корчевать деревья? — спросил он. — Я не могу позволить вытеснить табунщиков, да и охотничьи угодья…

Обитатели крепости в основном питались дичью, пойманной в близлежащих лесах, и среди светских обязанностей Дитриха было также приглашение осенью живущих по соседству благородных мужей и высокопоставленных священнослужителей на облавную охоту.

— Охотничьи угодья останутся нетронутыми, — заверил его юноша. — Мы собираемся не расширить деревню, а основать новую, если вы согласитесь покровительствовать нам. Мы приметили одну поляну в дне езды отсюда на восток, недалеко от дороги на Кронах. Это также сделает дорогу более безопасной — мы охотно будем предоставлять путешественникам ночлег. Будет несложно расчистить место для первого посева, мы сможем уже осенью поставить несколько времянок, а весной, после второго посева, построить дома. Тогда следующей осенью к нам уже смогут переселиться и женщины!

При основании новых поселений так и поступали, и однако же эти юноши очень спешили. Наверняка по крайней мере некоторые из них были окрылены любовью к деревенским девушкам.

Дитрих понимающе кивнул:

— Похоже, вы уже все продумали, и я полагаю, что могу удовлетворить вашу просьбу. Однако придите ко мне еще раз, завтра. Тогда мы обсудим детали, а также какие инструменты и животные вам понадобятся. Я охотно помогу вам, да и сейчас, после сбора урожая, лошади и повозки свободны…

— Не начнутся ли у тебя неприятности из-за конфликта с епископом Бамберга? Не будут ли нарушены границы его епископства? — спросила Герлин на следующий день.

Юных поселенцев только что осчастливили обещанием предоставить четыре больших повозки и лошадей-тяжеловозов, инструменты и материалы для постройки времянок в лесу. Они берегли, словно сокровище, небольшой клочок пергамента, на котором Дитрих засвидетельствовал основание их будущего поселения.

Дитрих пожал плечами:

— В каком-то месте, возможно, и нарушены. Но, если только епископ не отправит корчевальную группу, которая желает поселиться на том же месте, я не вижу повода для конфликта. Лес огромный и непроходимый, Герлин, никто не решится углубиться в него по своей воле. Эти мужчины сильны и отважны, и то, что сказал Лоисл, правда: дорога к Кронаху — если так можно назвать эту постоянно зарастающую травой тропу — станет более безопасной, когда рядом появится деревня. Даже сам епископ постоянно жалуется, что этот отрезок дороги труднопроходим и кишит грабителями.

— Ты, по крайней мере, сообщишь ему об этом? — спросила Герлин, все еще не убежденная в правильности такого решения.

Дитрих лукаво улыбнулся:

— Я не собираюсь будить спящих священников! Епископ Бамберга не мой господин, я не обязан ставить его в известность о расширении своих деревень.

Господин Соломон, которому озабоченная Герлин рассказала обо всем, согласился с Дитрихом.

— Если он станет спрашивать у епископа разрешения, это будет означать, что Дитрих из Лауэнштайна считает его очень важной персоной, — заявил он. — Однако я все же посоветовал бы господину Дитриху предоставить поселенцам другой участок. — Он вздохнул. — Ах, эти юные рыцари… Хоть наш граф Дитрих и осмотрительнее многих, ему не следовало бы идти на поводу у этих молодых крестьян. К тому же лес на западе такой же густой.

Флорис, напротив, полностью поддерживал хозяина крепости. После рождения Дитмара рыцарь считал, что положение юного графа упрочилось, и его больше не слишком беспокоил Роланд. Он счел замечательным предложение Герлин наконец выпроводить из крепости госпожу Лютгарт, а епископа Бамберга он тоже не опасался. После очередного сбора урожая Лауэнштайн отправил его коллеге в Майнц щедрую плату, а в близлежащий монастырь бенедиктинцев — гору подарков. Незадолго до этого настоятель крестил Дитмара. Флорис не считал, что из-за этой небольшой провокации им может грозить опасность, а также был чертовски рад, как и юный Дитрих, тому, что они устраивали каверзу епископу. Оба рыцаря не забыли, как епископ заставил Герлин и Дитриха ожидать перед церковью. Дитрих был терпеливым, однако положение обязывало его дорожить честью. Благородные господа не так-то просто прощали обиды, и Флорис даже осмелился упрекнуть Герлин в «еврейском страхе», узнав, что она придерживается мнения господина Соломона.

Молодая женщина в ответ на эти упреки только пожала плечами. В течение нескольких недель после родов, когда она еще не могла выходить из крепости, господин Соломон часто навещал ее. Она теперь знала о жизни евреев в Бамберге и Майнце больше, чем рыцари, и могла понять, почему представители этого народа так предусмотрительны и расчетливы. Она даже собиралась извиниться за Дитриха и Флориса, но лекарь только отмахнулся:

— Все равно ничего не изменишь, господин Дитрих уже согласился с планами крестьян. И вряд ли может случиться что-то плохое. Но не надо забывать, что благополучие этого графства не обеспечено навеки! Жизнь ребенка или юноши может казаться прочней шелковой пряжи, однако и крепкую нить можно перерезать острым мечом.



Глава 2


Еще до начала зимы крестьянин Лоисл и его друзья переселились в лес, и в последующие месяцы жители крепости Лауэнштайн не слышали никаких новостей о них. Герлин иногда содрогалась при мысли о пятнадцати молодых мужчинах, которые в снег и холод пытаются выжить в своем новом поселении. Она надеялась, что им хватило времени на постройку по крайней мере пары лачуг, и размышляла над тем, как отправить им к Рождеству повозку с продовольствием. Дороги через Франконский лес сейчас были проходимыми только для всадников, а рыцарь счел бы ниже своего достоинства навестить крестьян. Жителей деревни также не настолько волновало, что сталось с членами новой общины, чтобы они решились покинуть свои хоть сколько-нибудь теплые дома и отправиться в лес. Крестьяне не были склонны к приключениям, даже если им за это сулили подарки.

Герлин все же отказалась от намерения облагодетельствовать поселенцев и посвятила себя хозяйственным делам — причем время тянулось для нее очень медленно. Дитрих в зимние дни снова занимался с господином Соломоном. Иудейский лекарь привозил с собой в крепость все новые книги и свитки и удерживал юного рыцаря от слишком долгого пребывания на ветру и холоде. Флорис был недоволен то тем, то этим и частенько грустил. Невозмутимый ранее аквитанец в последние месяцы нередко бывал раздраженным и вспыльчивым, что сказывалось на их отношениях с Герлин. Похоже, он пытался с ней сблизиться, чтобы затем снова поступить с ней бесцеремонно и просто игнорировать ее в присутствии Дитриха. Он избегал оставаться с ней наедине — больше не было тем для доверительных бесед. В крайнем случае он мог пожаловаться на то, что Дитрих увиливает от воинских упражнений.

— Он забудет все, чему мы его с таким трудом научили! — однажды рассерженно заявил он, избегая смотреть Герлин в глаза.

Юная графиня пожала плечами и заметила, что ее супругу, возможно, никогда больше не придется участвовать в турнире, и уж точно не этой весной. Флорис закрыл лицо рукой — это было невежливо с его стороны, чего раньше она никогда за ним не замечала.

— Дело не в рыцарских поединках и кубках с вином, госпожа Герлин! Речь о том, что рыцарь должен быть способен защитить себя!

Герлин оставила слова Флориса, равно как и его грубое поведение, без ответа. Она никогда не была свидетельницей битвы или осады и считала, что Лауэнштайну ничего не угрожает. Для нее было гораздо важней, чтобы на этот раз Дитрих пережил холодную пору года без кашля и жара, и если этому способствовали занятия с господином Соломоном, то она была рада присутствию лекаря. Сама же она мало что могла понять из его лекций по арифметике и технике строительства. Герлин не была глупой, но уже не жаждала знаний так сильно, как ее супруг. Соломон пытался приобщать ее к занятиям, например, описывая ей чудеса современной архитектуры на примере моделей, которые они строили вместе с Дитрихом. Однако Герлин могла восхищаться собором и не задаваясь вопросами, как был сооружен его купол и почему свет преломляется так, а не иначе, проходя через стекла окон. Поэтому она просто сидела рядом, шила или укачивала ребенка и слушала красивый, звучный голос Соломона, не вникая в смысл его слов.

Разумеется, вскоре ей этого стало недостаточно. Она начала скучать по коротким беседам с Флорисом, которые раньше так ее развлекали, и она вспоминала игру трубадуров при дворе госпожи Алиеноры. Когда она очень скучала по развлечениям и танцам, по женскому обществу, то даже присоединялась к госпоже Лютгарт. Однако от вдовы Герлин не слышала ничего, кроме жалоб, и у нее появлялось неприятное чувство, когда она брала с собой в покои вдовы маленького Дитмара. Лютгарт всегда была приветливой по отношению к ребенку, но Герлин ей не доверяла. Она никогда не оставляла Дитмара одного с мачехой Дитриха, и если та предлагала ему леденец, Герлин сразу же забирала у него сладость. Пока это было несложно — мальчик был совсем маленьким. Герлин могла заявить, что ему не подходит твердая пища. Однако ей следовало придумать, как позже защитить Дитмара от его «сводной бабушки». Летом ей следует заняться Лютгарт. Никто не был заинтересован в том, чтобы она оставалась в крепости.

Наконец снег начал таять, первые цветы стали пробиваться к лучам еще бледного солнца. Герлин с нетерпением ожидала праздника Пасхи и Пятидесятницы. В рыцарском зале было уже не так нестерпимо холодно, как в последние недели, и Дитрих снова взялся вершить правосудие. В Лауэнштайн стали поступать новости из внешнего мира. Странствующие рыцари сообщили об оплошности Ричарда Львиное Сердце. В конце 1192 года он попал в плен к Леопольду Австрийскому, а весной следующего года его доставили к кайзеру Генриху. С того времени все только и говорили о требовании несоразмерного выкупа. В феврале он получил свободу за сто пятьдесят тысяч серебряных монет — снова появилась тема для обсуждений.

Между тем наступил март, и Герлин вспомнила о поселенцах в лесу и уже хотела было отправить им повозку с провиантом, как неожиданно дело само напомнило о себе. Герлин как раз наблюдала за упражнениями рыцарей с балкона. В них принимал участие и Дитрих, Флорис критиковал его, как простого неумелого оруженосца. Господин Адальберт с недовольством слушал эти замечания, он наверняка сумел бы более вежливо порицать юношу. Даже Герлин отметила, что не только доспехи Дитриха, но и техника боя была заржавевшей. Против воли она должна была согласиться с Флорисом. Даже господин Соломон наносил удары бодрее, чем ее супруг.

На бойцовских качествах Дитриха сказалось и то, что он подрос и набрал вес. Теперь ему нужно было приспособить к этому технику и тренировать мышцы, о существовании которых он, пожалуй, раньше лишь подозревал. По вечерам все его тело болело, однако Герлин всегда подбадривала его, превознося его красоту. И действительно, он был хорош собой. Когда-нибудь он станет тем идеальным мужчиной, каким Герлин представляла рыцаря своего сердца, — если его не затмит юный аквитанец, к которому ее, как и прежде, влекло. И не имело значения, что Флорис часто вел себя с ней бесцеремонно и старался отдалиться от нее в поступках и мыслях.

Герлин решительно отогнала свои мечтания и попыталась сосредоточить внимание на Дитрихе. Он как раз выезжал на еще скользкую арену. За последние дни сильные ливни растопили снег и лед, и земля уже не была замерзшей, но раскисла. Герлин вздрогнула, когда копыта Флоремона начали скользить, однако конь сохранил равновесие. Молодая женщина почувствовала, как кто-то робко дернул ее за юбку.

— Госпожа Герлин… — Позади нее стоял маленький конюх и испуганно смотрел на нее. — Госпожа Герлин, конюший сказал, мне надобно вас привести. Там парень из лесу, он хочет с господином Дитрихом побалагурить. Там ведь дикий кабан. Все попортил, такой лютый… Может, вам надобно с ним самой поговорить…

— Это один из табунщиков? — спросила Герлин, идя за мальчуганом.

Юноша покачал головой.

— Не-е, госпожа, того я знаю. А энтого в глаза не видел. Говорит, он подневольный господина Дитриха.

Мальчуган повел Герлин не в конюшню, как она ожидала, а в кухню — огромную, всегда теплую комнату с тремя печами. Перед самой большой из них сидел на корточках высокий светловолосый молодой мужчина в грязной порванной одежде. Его рубаха была разодрана на плече, и в прорехе была видна рана от меча. В полутьме кухни лицо юноши было едва различимым, тем более что он раз за разом отправлял в рот глиняную ложку с супом или большой кусок хлеба. Похоже, мужчина совсем изголодался.

— Мир тебе и добро пожаловать в нашу крепость, — вежливо поприветствовала его Герлин. — Ты… хочешь поговорить со своим господином? — Когда она заговорила, мужчина обернулся, и теперь она узнала его. — Лоисл! Господи помилуй, что за вид! Что с тобой произошло? Что случилось с поселением? С другими?

Молодой мужчина поднял на нее огромные синие глаза, в которых до сих пор стоял ужас.

— Поселение… разрушено… Они пришли вчера… я бежал сюда всю ночь… хотел позвать на помощь. Мы сражались, но…

— Не торопись, Лоисл… Кто-нибудь может принести вина? Я думаю, ему следует подкрепиться.

Потенциальных помощников было достаточно, половина работников кухни с любопытством толпилась вокруг новоприбывшего. Наконец повар отправил одного поваренка в винный погреб.

— Кто пришел? — спросила Герлин.

Она сразу же подумала о грабителях и разбойниках, но на самом деле это было маловероятно. Ведь воры знали, что у поселенцев нечего было красть. Они могли разве что позариться на их лошадей. Но грабители наверняка поняли бы, что повозки поселенцам дали на время, а связываться с хозяином Лауэнштайна не стоит.

— Рыцари… целая толпа рыцарей. Они… они сказали, что мы не имеем права расчищать этот участок, и когда мы посоветовали им обратиться к господину Дитриху, они только рассмеялись и заявили, что эта часть леса принадлежит епископству Бамберга, господин Дитрих не может здесь распоряжаться, а нам нужно собрать свои пожитки и вернуться домой. Госпожа, мы уже расчистили участок под первую пашню! Мы собирались начать расчищать под вторую, а летом хотели построить дома. Но теперь…

Герлин решила, что немедленно должна привлечь Дитриха к решению этой проблемы. И желательно также господина Соломона — здесь была необходима трезвая голова. Но сначала она должна была узнать, какие потери понесли поселенцы.

— Лоисл, ты сказал, что вы сражались. Кто-нибудь… кто-нибудь погиб?

Герлин вздохнула с облегчением, когда юноша отрицательно помотал головой.

— Они разрушили и сожгли наши хижины… и избили нас, когда мы стали отбиваться. — Он указал на рану на плече. Герлин заметила, что ее нанесли мечом плашмя. Кожа разорвалась и вокруг раны позеленела и посинела, удар лезвием меча с такой же силой разрубил бы молодого крестьянина на куски. — Но никто не погиб.

— А среди нападавших есть жертвы? — спросила Герлин.

Лоисл пожал плечами.

— Разве наш брат может убить рыцаря? — рассудительно произнес он. — Даже если бы они не были при полном вооружении. Петрус метнул в одного из них нож, он наверняка прошел сквозь его кольчугу. Но когда они уезжали, все оставались в седлах.

— Тем лучше, — сказала Герлин. — Послушай меня, Лоисл, ты сейчас подкрепишься… — Между тем поваренок принес кувшин с вином, и молодой крестьянин стал жадно пить большими глотками. — …А затем искупаешься в источнике и наденешь чистую одежду. Тем временем я сообщу обо всем господину Дитриху, и мы позовем тебя. И не падай духом! Все утрясется, я в этом уверена.

Весьма обеспокоенная, Герлин торопливо пошла к тренировочной площадке рыцарей и сообщила о случившемся Дитриху и Флорису. Она также отправила гонца в поместье господина Соломона, надеясь, что лекарь уже на пути к крепости — Герлин пригласила его на ужин. За последние дни в крепость прибыло несколько странствующих рыцарей, наверняка они станут рассказывать новости, и, возможно, с ними прибыли еще и трубадуры. Герлин очень хотелось отвлечься от повседневных дел, и она пригласила всех на ужин в рыцарский зал. Но теперь ее радость улетучилась.

Дитрих выглядел не менее грязным и промокшим, чем молодой крестьянин, когда сразу же после упражнений пришел в покои, которые делил с Герлин. Герлин даже велела развести огонь в камине. Хоть в этот день за окном и светило солнце, в помещениях крепости еще было холодно. Она напомнила себе, что следует потребовать, чтобы поставили жаровню и в большой зал. Однако прежде она решительно отправила Дитриха, как и Лоисла, искупаться.

— Это не займет много времени, но ты должен выглядеть достойно перед крестьянином! — заявила она. — Он должен проникнуться доверием к своему господину!

Пришлось Дитриху на скорую руку помыться в ванне в своей комнате. Топить баню было уже поздно, и у него не было желания окунаться в ледяную воду источника. Герлин надеялась, что Флорис не станет порицать его за это, и действительно, раздражительность аквитанца уступила место беспокойству сведущего советника.

Флорис вместе с Герлин ожидал возвращения ее супруга. Похоже, молодой рыцарь был рад, что вскоре пришел господин Соломон, — и не только потому, что не хотел оставаться с Герлин наедине.

Дитрих, облачившись в чистую шерстяную рубашку и длинную тунику из темного броката, наконец принял крестьянина Лоисла. Нахмурившись, он выслушал рассказ поселенца.

— Вы ведь подадите жалобу епископу Бамберга? — спросил Лоисл.

Дитрих кивнул, но закусил нижнюю губу. Теперь он напоминал мальчишку, чего ему наверняка не хотелось.

Господин Соломон повысил голос.

— Твой господин, конечно же, разрешит эту проблему, — сказал он поселенцу. — Но… если с епископом не удастся договориться, согласитесь ли вы поселиться на другом участке?

Лоисл скривился, словно готов был расплакаться.

— Господин, — прошептал он, — мы столько сделали… мы уже определили места для домов, уже срубили деревья. Большую часть мы можем еще спасти, они не сгорели и лежат в лесу. Но мы, конечно же, подчинимся воле господина…

— О том, чтобы поселиться в другом месте, не может быть и речи! — воскликнул Флорис. — Господин Дитрих не должен допускать такого вмешательства в его дела. Если епископа что-то не устраивает, пусть сам предъявит претензии здесь, в Лауэнштайне. Или в монастыре Заальфельд или даже архиепископу в Майнце. Но такое нападение… Мы выделим вам рыцарей в полном вооружении, и…

Дитрих возразил:

— Нет, господин Флорис, не давайте преждевременно никаких обещаний. — Герлин испытала гордость за своего юного супруга, когда Дитрих, сглотнув, расправил плечи. — Мы спокойно обдумаем эту ситуацию и уладим недоразумение с епископом. Несомненно, это он отдал приказ напасть на вас, но мы не должны воспринимать это как вызов, возможно, рыцари превысили свои полномочия. Сейчас возвращайся к своим друзьям, парень, и было бы лучше всего, если бы вы освободили это место до поры до времени. Продолжите вы расчищать его на несколько дней раньше или позже, уже не имеет значения, однако если эти рыцари вернутся, возможно, смертей избежать не удастся. Не падайте духом и не отказывайтесь из-за этого от своих намерений! Я уверен, что все кончится миром.

После этих слов юный граф отпустил крестьянина. Герлин остановила парня и дала ему несколько простых, но красивых браслетов и брошей из своего сундука.

— Возьми, чтобы вы не возвращались с пустыми руками к своим девушкам, которым вы уже пообещали новые дома! — доброжелательно сказала она. — Пусть примут эти подарки как доказательство вашей любви к ним и нашей любви к народу. А через год вы сможете жениться на них! А поселитесь вы здесь или там…

Покрасневший Лоисл удалился, рассыпаясь в благодарностях. Господин Соломон бросил на своего ученика и его юную супругу одобрительный взгляд.

— Вы очень мудро поступили, — похвалил он их, но никто не успел произнести ни слова, как в дверь снова постучали.

Герлин удивилась, увидев господина Адальберта, но сердечно поприветствовала его.

Старый рыцарь поклонился.

— Госпожа Герлин, господин Дитрих… Только что прибыла группа рыцарей под цветами епископа Бамберга. Официально, со знаменем переговорщика в споре. Во дворе крепости их встречает стольник, но, несомненно, было бы лучше, если бы вы сами сразу же вышли. Речь идет о какой-то земле, которую вы якобы захватили.

— Что мы якобы сделали? — заволновался Флорис.

Дитрих успокаивающе поднял руку.

— Я рад, что приехала делегация, — заявил он. — Тогда мне не нужно никого никуда посылать, и мы можем сразу же прояснить ситуацию. Странно, что епископ отправил рыцарей, а не священников… Мы, конечно же, выйдем поприветствовать господ. Спасибо, господин Адальберт, что вы лично сообщили нам об этом… — Обычно рыцари не доставляли новости.

Господин Адальберт потер лицо.

— Я посчитал благоразумным сообщить именно вам, господин Дитрих, потому что… предводитель делегации, господа, очень хорошо нам знаком. Епископ отправил в качестве переговорщика господина Роланда Орнемюнде.



Глава 3


Дитрих официально и со всеми почестями принял Роланда Орнемюнде в большом зале. Он подождал, пока тот подойдет к его креслу на возвышении и станет, словно проситель перед судом, но поднялся, чтобы по-родственному заключить его в объятья, до того, как рыцарь, скрипя зубами, решил опуститься на колено.

— Как я рад снова видеть вас в полном здравии, дядя! — искренне поприветствовал он Роланда. — Хоть и по поводу несколько странного дела…

— Несколько странного дела? — Роланд Орнемюнде выпрямился во весь рост и теперь возвышался над Дитрихом.

Тот нанес ему ответный удар, снова заняв свое место на возвышении. Роланд был сильно раздражен, и неудивительно, ведь на протяжении многих месяцев это место занимал он.

Герлин, которая сидела в стороне, стараясь остаться неприметной — присутствие женщин при таких обстоятельствах не приветствовалось, — снова почувствовала, как кто-то дернул ее за платье.

— Госпожа Герлин… — это опять был маленький конюх. — Лоисл, что давеча тут был… послал меня, чтоб я вам сказал… Энтот рыцарь и сжег его хибару…

Герлин так и подумала. Однако сейчас она прислушивалась к тому, как Роланд Орнемюнде с жаром рассказывал, насколько епископ был возмущен, когда обнаружил на своей земле новопоселенцев.

— Значит, епископ сам собирается заселять эти земли? — спросил Флорис.

Дитрих улыбнулся.

— И епископ лично застал на этом месте поселенцев? — спросил он. — В таком случае он наверняка планировал основать там монастырь и прибыл, чтобы освятить землю. Очень предусмотрительно с его стороны, хоть и несколько необычно — в основном церкви и монастыри освящают уже после их постройки. Но если все же будет строиться новый монастырь, то, несомненно, под покровительством архиепископа Майнца, ведь это он и мой феодал, и господина Отто.

— Епископ Отто ІІ не считает себя вассалом епископа Конрада! — резко заявил Роланд.

Дитрих пожал плечами:

— Да? Ну, это им стоит выяснить между собой. Однако основание монастыря — это Божья воля, и я охотно предоставлю для этого свою землю. Да и новопоселенцы обрадуются, их деревня будет разрастаться и процветать рядом с таким духовным центром…

— Это не ваша земля! — воскликнул Роланд. — И ни о каком монастыре речь не идет. Все дело в том, что вы нарушили границы! И нарушили, чтобы нажиться, потому что эти крестьяне наверняка будут платить оброк вам, а не епископу.

Дитрих обратил взор к небу.

— Господин Роланд, вы знаете не хуже меня, что пройдут годы, прежде чем эти крестьяне смогут выплатить хоть какой-либо оброк! Особенно если епископ еще несколько раз прикажет сжечь их поселение. Он действительно отдал такой приказ или это своеволие нескольких рыцарей? Вы должны были видеть пожарище, дорога из Бамберга проходит как раз через эту поляну.

Герлин между тем размышляла, знает ли епископ вообще что-либо о вторжении Роланда на земли Лауэнштайна, не говоря уже о его нападении на поселение. Она быстро прикинула в уме расстояние до Бамберга — съездить туда и обратно в течение одного дня было невозможно, а ведь надо было еще принять такое важное решение! Поведение Роланда граничило с объявлением войны. Все это было совсем не похоже на завистливого, падкого на вино и нерешительного епископа.

— Епископ знает все, что ему нужно знать! — уклончиво ответил Роланд. — Он доверяет мне… Я… — Похоже, рыцарь не придумал, что еще сказать, и стал нервно теребить свою тяжелую перчатку.

Теперь Герлин задумалась над тем, с каким поручением епископ Отто ІІ на самом деле отправил Роланда в Лауэнштайн. Похоже, это была какая-то жалоба, которая, несомненно, выглядела мелочью в сравнении с происшествием с поселенцами, на чей след напал постылый родственник Дитриха.

Юный граф нахмурился.

— Господин Отто уполномочил вас вести от его имени переговоры, избивая крестьян? И бросить вызов мирным соседям? — невозмутимо спросил он. — Я в это не верю. Нет, господин Роланд, лучше снова наденьте свою перчатку, иначе ее растопчут повара и пажи, которые будут вносить блюда. Я ведь не стану ее поднимать, поскольку не имею никаких враждебных намерений по отношению к епископу. Так что присаживайтесь и поужинайте с нами. Возможно, вы хотите, чтобы мы предложили госпоже Лютгарт присоединиться к нам? Вам наверняка есть что рассказать друг другу!

— Только после того, как дело прояснится! — упрямо произнес Роланд.

Дитрих поднял руки.

— Тогда вам придется попоститься некоторое время. Потому что я лично собираюсь обговорить этот вопрос с епископом. Завтра мы отправимся в Бамберг — моя супруга, мой сын и я. Мирно и по-дружески мы отпразднуем праздник Пасхи с господином Отто. Вы наверняка поедете вперед, чтобы сообщить о нашем приезде. Если вы не хотите ужинать с нами, тогда до встречи через несколько дней.

Юный граф попрощался с рыцарем взмахом руки. Роланд явно был ошеломлен.

А вот на лице Соломона из Кронаха снова появилась одобрительная, благосклонная улыбка.

— На всякий случай отправьте нескольких рыцарей к поселенцам! — дал поручение Дитрих Флорису после окончания ужина.

Герлин отказалась от развлечений, в этот вечер ни у одного рыцаря из Лауэнштайна не было желания слушать пение трубадуров. Вместо этого они, горячо споря, обсуждали возможность начала войны с епископом. Часть рыцарей придерживалась мнения, что следует сразу же высечь бесстыдного господина Роланда, другие считали разумным решение Дитриха, поскольку дело касалось священнослужителя. Между дворянами ссоры вспыхивают легко, однако в споры с церковью никто не желал вступать.

— Ваше предложение самому прояснить ситуацию чрезвычайно мудрое! — высказался и господин Соломон. Главные советники Дитриха последовали за юным графом и Герлин в их покои и сейчас обговаривали случившееся в узком кругу. Герлин велела принести кувшин лучшего вина и наполнила кубки мужчин. — Это выбило почву из-под ног господина Роланда! Но зачем торопиться попасть в Бамберг к Пасхе? В этом году Пасха ранняя, поездка будет чрезвычайно утомительной. Особенно для госпожи Герлин и вашего сына. Дороги еще непроходимы после дождей, и стоит ожидать заморозков. Праздник Пятидесятницы был бы более подходящей датой, хоть и это еще рано. Отправьте епископу любезное письмо и сообщите, что приедете в середине лета. Если он станет интересоваться причиной, вы всегда можете сослаться на нездоровье сына или на важные дела, вынуждающие отложить поездку.

Дитрих покачал головой. Он сделал первый глоток вина за весь вечер, во время ужина он был слишком взволнован и напряжен и не смог ни есть, ни пить.

— Я не могу так поступить, господин Соломон. Поселенцы ждут решения. Они уже расчистили место, и оно зарастет снова, если ничего не делать. И кто знает, что еще придет в голову епископу и господину Роланду, если мы будем откладывать решение проблемы. Возможно, они сами отправят туда поселенцев, и тогда действительно назреет конфликт. К тому же наши крестьяне не станут с этим мириться, и начнется смертоубийство.

— А если сначала отправить гонца? — спросил Флорис. Похоже, и ему не нравилась идея с поездкой.

Герлин также была не в восторге от плана мужа. Она много путешествовала и знала, как трудна дорога через густой лес даже при прекрасной погоде и в теплое время года. Сейчас, весной, дороги были размыты, ручьи и речки вышли из берегов, даже по улицам трудно было проехать. Грабители изголодались за зиму, и состояние дорог давало им преимущество — если повозка завязнет в грязи, отбиться от грабителей и спастись бегством будет невозможно. Скользкая и топкая почва в лесу затрудняла движение вооруженных рыцарей, которые должны были охранять группу. Кто хотел избежать таких злоключений, старался не пускаться в дальние поездки до праздника Пятидесятницы.

— Если отправить гонца, это может послужить ложным сигналом, — размышлял Соломон. — Это были бы еще одни переговоры, а вот приезд господина Дитриха с семейством будет выглядеть как неофициальный визит, во время которого словно между прочим разрешится незначительное недоразумение, возникшее между соседями. Разумеется, произойдет обмен подарками, госпожа Герлин по-матерински встанет на защиту поселенцев. В конце концов епископу не останется ничего другого, кроме как признать право поселенцев на этот участок. Если не произойдет ничего непредвиденного, вам, господин Дитрих, придется выделить деньги на небольшой монастырь.

Флорис ухмыльнулся.

— Ваш женский монастырь, госпожа Герлин! — поддразнил он ее.

Герлин вздохнула. Все это и без монастыря потребует огромных трат. Нанося такие визиты, гости обычно привозили щедрые подарки. Ее планы поднакопить денег — ведь когда-то Дитмару также придется проходить посвящение в рыцари, а она надеялась еще на рождение других детей — разрушились и в этом году.

В дверь робко постучали. Перед Герлин уже в третий раз за этот день стоял маленький конюх Ханзи.

— Госпожа Герлин, там к вам оруженосец. Говорит, что он ваш брат, но он прибыл-то с тем господином из… из… черти откуда…

Герлин улыбнулась мальчику.

— Я рада, что ты не доверяешь всем подряд, Ханзи. Но господин Рюдигер и правда мой брат. Приведи его сюда, а затем возьми себе на кухне медовый пряник, и большой пряник — пусть повар не поскупится! Скажи ему, что это приказ госпожи.

Маленький конюх просиял — возможно, за всю свою жизнь он еще ни разу не пробовал медового пряника.

Уже через несколько мгновений Рюдигер появился в комнате. Он не взял с собой факел, хотя в коридорах крепости было темно. Наверняка он постарался незаметно ускользнуть от своего господина. Герлин обняла его, да и Дитрих поприветствовал его с большей сердечностью, чем можно было ожидать ввиду его отъезда с Роландом.

По всей видимости, месяцы странствий пошли оруженосцу на пользу. Рюдигер стал выше и сильнее. Похоже, господин Роланд был достойным оружейным мастером — ни один из оруженосцев Лауэнштайна не был так раскормлен и не имел таких мощных мускулов. Флорис не преминул отметить это, и Рюдигер залился краской — от радости, но, возможно, немного еще и от стыда. Ведь он все-таки занимался шпионской деятельностью и как раз собирался предать своего рыцаря. Господин Соломон, который заметил, что его мучают сомнения, приветливо обратился к юноше и наполнил для него кубок вином. После происшествия на показательном поединке он проникся уважением к Рюдигеру.

— Когда-нибудь, — заметил он как-то Герлин, — господину Дитриху следует позволить ему включить в свой герб изображение копья святого Георгия.

Рюдигер пил жадными глотками. Он явно чувствовал себя неуютно, хотя господин Роланд и не мог запретить ему видеться с сестрой.

Герлин решила сразу же перейти к делу.

— Что же на самом деле привело их сюда, твоего безупречного рыцаря и его друзей? — спросила она. — Дело с поселенцами — это ведь всего лишь отговорка!

Рюдигер кивнул.

— Однако очень желанная отговорка! — заверил он всех присутствующих. — Нас сюда действительно отправил епископ, но он ничего не знал о поселенцах в Франконском лесу. С недавнего времени жители Зонненберга и Прессига стали постоянно жаловаться на нападения — и епископ считает… точнее, господин Роланд убедил его, что налетчики обосновались на вашей земле.

— Действительно на нашей земле? — с усмешкой спросил Флорис.

— Что за нападения? — поинтересовался Дитрих.

Рюдигер потер нос, и Герлин улыбнулась. Несмотря на то, что ее брат выглядел таким взрослым и мужественным, в этот момент у него снова проскользнул излюбленный в детстве, такой знакомый жест.

— Странные, — сказал Рюдигер. — Нападают на деревни, маленькие поселения, где и брать-то нечего. И налетчики прибывают верхом, они якобы носят шлемы и, по крайней мере, у них есть легкое вооружение и они сражаются мечами. Господин Роланд полагает, что это рыцари-разбойники.

Флорис нахмурился.

— Известно ли что-нибудь о логовах рыцарей-разбойников в Франконском лесу, господин Соломон?

Многие странствующие торговцы из еврейской общины Кронаха в основном становились жертвами разбойников благородного происхождения. Соломон покачал головой.

— Я не слышал о таких, а если дорога в Бамберг действительно привлекает грабителей, то скоро все прояснится.

— Но ведь рыцари-разбойники не станут нападать на деревни! — размышлял Дитрих. — Что же становится их добычей?

Рюдигер пожал плечами.

— Мало что. Однако они избивают всех, насилуют женщин, даже разгоняют скот. Животные позже возвращаются, за исключением нескольких быков и свиней, которые попали на ужин грабителям после нападения. Крестьяне находят кости, остатки мяса и давно погасший огонь в лесу, когда они снова решаются туда пойти. Все указывает на то, что налетчики двигаются в сторону Лауэнштайна. Во всяком случае, епископ отправил нас, чтобы мы сообщили господину Дитриху об этих происшествиях и обязали его справиться с рыцарями-разбойниками или другими грабителями на своей земле.

Дитрих кивнул.

— Мы охотно это сделаем, однако к нам не поступали сообщения о каких-либо нападениях. Эти парни, кем бы они ни были, бесчинствуют не во владениях Лауэнштайна.

— Это становится еще более подозрительным в глазах епископа, — заявил Рюдигер.

Герлин закатила глаза.

— Но это же глупость! К чему нам посылать грабителей и убийц в земли епископа Бамберга? Единственное рыцарское поместье, которое приходит мне на ум, принадлежит Лорану из Нойенвальде — и он ведь не станет на старости лет рыцарем-разбойником!

Лоран из Нойенвальде владел небольшим участком земли, полученным от отца Дитриха. Его сыновья были оруженосцами в Лауэнштайне, семья была небогатой, однако все ее члены были надежными и порядочными людьми.

— Такими делами занимаются, когда хотят разжечь вражду! — заявил Флорис и опустошил свой кубок с вином, чтобы снова наполнить его. — Кто-то приказывает своим рыцарям грабить и насильничать на земле противника — но, разумеется, без использования опознавательных знаков на шлемах и без знамен. Если от хозяина земли поступают жалобы, он делает вид, что ничего не знает, и отрицает все до тех пор, пока тот не придет в ярость и не нападет сам. Так и разгорается вражда, и уж лучше, чтобы король или архиепископ, или кто-то другой попытался прекратить эти распри.

Дитрих выпрямился и бросил взгляд на своего друга и наставника.

— Это ведь не по-рыцарски! — рассерженно воскликнул он.

Герлин потерла лоб.

— Никто этого не отрицает, — вздохнула она. — Это всем известная тактика. Но только мы никогда ее не применяли, мы ни с кем не хотим враждовать. Но кто…

— Можно нападать и на собственные деревни, — сказал Флорис. — А затем переложить вину на другого… Это подло, господин Дитрих, я знаю. Однако реальность — это ведь не роман о рыцарях Круглого стола.

Перед глазами Герлин появился образ маленького толстого епископа Бамберга.

— Я не верю, что господин Отто способен на подобные вещи! — решительно сказала она.

— Но это не относится к господину Роланду! — Соломон вздохнул. — Боюсь, что теперь мне придется признать, что вы правы во всех отношениях, господин Дитрих. Вам следует отправиться в Бамберг как можно скорей и при любой погоде. Нужно разоблачить этого рыцаря, и тогда он прекратит устраивать провокации, направленные против Лауэнштайна. И это надо сделать до того, как епископ действительно возненавидит вас. Поэтому собирайтесь в дорогу.




Глава 4


Уже неделю спустя Герлин и Дитрих отправились в путь в сопровождении шести хорошо вооруженных рыцарей под предводительством Флориса де Трилльона. Вначале речь шла о десяти рыцарях, однако Дитрих не желал оставлять крепость незащищенной. Также мнения разделились и относительно того, стоит Флорису ехать или взять на себя командование защитниками крепости. В конце концов эту честь оказали Адальберту, чем господин Леон остался крайне недоволен. Герлин успокоила рыцаря, попросив его о личной охране во время поездки, и теперь он неустанно следовал за ее лошадью, не отставая ни на шаг.

— Если бы я только знала, что его намерения действительно добрые! — вздохнула Герлин. — Но я ничего не могу поделать, хотя он мне так же неприятен, как и госпожа Лютгарт. Ведь раньше он и Роланд были неразлучны. Кто знает, почему он не отправился вместе с ним. Я охотно отпустила бы его.

Однако другие рыцари были, несомненно, людьми верными — половина из них сопровождала Герлин в поездке в Лауэнштайн, а остальные были юными рыцарями, которые вместе с Дитрихом прошли ритуал опоясывания мечом. Им не терпелось отправиться в путь и даже встретиться с грабителями. Похоже, Флорис не слишком переживал по этому поводу, в противном случае он не взял бы юношей в эту поездку.

Дорога в Бамберг оказалась именно такой тяжелой, какой ее и представляла Герлин. Подарки для епископа занимали много места, и их пришлось погрузить на отдельную повозку. Господин Соломон посоветовал также взять дополнительную крытую повозку для маленького Дитмара, чтобы ему не пришлось ночевать в палатке. На самом деле путешественники должны были проезжать мимо поместий и крепостей, в которых могли найти приют, но в это время года в пути могло случиться много непредсказуемого. Уже в первую ночь обитателям Лауэнштайна пришлось устроиться на ночлег во Франконском лесу, поскольку дорога сильно заросла кустарником. Недовольным рыцарям — на самом деле расчистка пути не входила в их обязанности, и они так же неумело обращались с топором, как их боевые кони тянули деревья, — понадобился почти весь следующий день, чтобы повозки смогли преодолеть всего одну милю по густому лесу. В довершение всего к вечеру начался дождь. Герлин промокла и впала в отчаяние, но в конце концов они добрались до крепости Нойенвальде.

На самом деле это было местом их первой ночевки. Небольшая крепость — поместье с невысокой башней — стояла на живописном холме посреди леса. Рыцари-разбойники вполне могли устроить здесь логово, но ее обитатели совсем не собирались нападать на путешественников, хотя и взимали дорожный сбор со странствующих торговцев. Конечно, с жителей Лауэнштайна эту пошлину брать не стали, хотя Герлин охотно заплатила бы ее: вблизи крепости дороги были расширены и как следует расчищены. Если бы не было дождя, то можно было бы здесь не останавливаться, но все дороги превратились в грязевые реки. Герлин не хотела даже думать, что их ожидает на следующий день.

К счастью, хозяйка крепости сначала приготовила гостям ванну, а господин Лоран пригласил их к праздничному столу. Герлин поблагодарила небеса за то, что в этой маленькой крепости, похоже, необязательно было приглашать женщин в главное здание. Пока Дитрих и Флорис мерзли в большом зале и согревались вином, она скромно, однако в спокойствии и уюте поужинала с госпожой Линде в ее покоях. Дитмар лежал в колыбели Нойенвальдеров и сосал молоко с медом. После того как хозяйка крепости вдоволь налюбовалась на маленького жителя Лауэнштайна, она рассказала о визите господина Роланда за несколько дней до этого. Она все еще была сердита на него.

— Мой супруг очень терпеливый человек, — рассказывала она, — однако еще немного, и он бросил бы этому господину в лицо перчатку! Он безо всяких на то причин обвинил нас в разбойничестве! А затем отправился к нашим крестьянам и заявил, что они прячут у себя воров и разбойников! Но ведь ничего подобного не происходило уже больше года, с того времени, как господин Дитрих велел повесить Курта Поджигателя! Да он и не смел здесь появляться, наши дороги безопасны, иначе мы не брали бы пошлину за пользование ими. Мой Лоран — рыцарь без страха и упрека! Он никогда никого не обманывает, не берет с проезжающих мимо евреев денег больше, чем с простых христиан!

Одеяния госпожи Линде и обстановка ее покоев с подушками из броката и дорогими драпировками позволяли предположить, что иудейские торговцы ценили благодушие господина Лорана и осыпали его щедрыми подарками.

Герлин заверила госпожу Линде в том, что в Лауэнштайне нисколько не сомневаются в добропорядочности хозяев Нойенвальде. Недоразумение с епископом вскоре разрешится — путешественники надеялись добраться до Бамберга за два-три дня.

Разумеется, это было самообманом. На следующий день дождь не прекратился, и первый отрезок пути был «адски трудным», как заметил Дитрих, на что Герлин сказала:

— Скорее наоборот — в аду все же не мокро и не грязно, а жарко и сухо.

Около полудня Герлин уже желала попасть в царство Аида. Лошади едва тянули повозку, время от времени всадникам приходилось спешиваться и толкать ее. Герлин присоединялась к ним, хотя Дитрих и Флорис просили ее оставаться в повозке.

— Чтобы лошадям было еще тяжелей? — раздраженно отвечала Герлин. — Нет, нет, я не хочу путешествовать с удобствами, я хочу поскорее добраться до Бамберга. И мы никогда туда не доедем, если каждый не будет делать то, что следует.

То и дело мрачные рыцари изумленно поглядывали на свою госпожу, которая часами вышагивала по болоту. Герлин совсем испортила платье, которое стало таким тяжелым, что она с трудом переставляла ноги. К тому же дорога пошла в гору. Мужчины надеялись добраться к вечеру до более широкой дороги, по которой будет легче передвигаться. Когда они уже почти взобрались наверх, повозка с подарками с грохотом наехала на толстый сук, и ось сломалась.

Герлин хотелось расплакаться, однако это, конечно, делу не помогло бы. Рыцари и оруженосцы наконец поставили палатки, а конюхи пытались устранить неполадки. К счастью, они знали свое дело — в поездку отправили лучших возничих и конюхов крепости. Дитрих беседовал со своими людьми, а Флорис отвел Герлин в ее палатку.

— Я очень сожалею, что не могу предложить вам достойные вас покои, — официальным тоном сказал он.

Герлин закатила глаза:

— Ах, оставьте это, Флорис, я слишком устала, чтобы любезно вам ответить и поблагодарить за вашу предусмотрительность, а потом еще и отпустить парочку острот. Эта постель — самое лучшее, на что я сегодня могу рассчитывать, и меня мало заботит, подобающе она выглядит или нет. Самое главное, что здесь сухо и…

Она закусила губу. Ведь она только что чуть не призналась, что ей спокойно, когда Флорис рядом и приветливо общается с ней. В последние месяцы ей так не хватало этого! А сейчас… Герлин не осмеливалась поднять на него глаза. С одной стороны, она боялась, что больше не увидит в них таких знакомых нежности и восхищения — ведь в этот день она явно не блистала, как при дворе, не была той красавицей, какой он ее знал; с другой стороны, она опасалась как раз снова увидеть это и потерять контроль над собой. Больше всего ей хотелось прильнуть к плечу Флориса и расплакаться — от усталости, или из-за того, что им приходится скрывать свою запретную любовь, или из-за чего-то еще. Герлин с трудом сдерживалась, однако снаружи караул нес Леон из Гингста, который вполне мог быть шпионом Роланда. И подумать страшно, что произойдет, если ей припишут интрижку с первым рыцарем ее супруга! Похоже, у Флориса мелькнула та же мысль: и он избегал взгляда Герлин.

Вскоре после этого молодая женщина решилась разыскать Дитриха, который до темноты помогал ремонтировать повозку. Теперь он дрожал всем телом, и Герлин тщетно пыталась согреть его. Это была еще одна причина для беспокойства. В этот момент Герлин вспомнила, как тяжело он болел прошлой зимой. И не важно, что она чувствовала к Флорису, — по-другому, однако не менее нежно она любила своего юного супруга и не хотела его потерять.

Маленький Дитмар не намок. Он был тепло укутан, и навес над его повозкой почти не пропускал дождевую воду. Ребенок, как и всегда, пребывал в хорошем настроении. Герлин часто думала, что он унаследовал дружелюбную натуру своего отца, во всяком случае, он постоянно веселил свою мать, что-то радостно лепеча на каждой кочке.

А на следующий день таких кочек оказалось очень много. Хоть теперь дорога стала более проходимой, ее состояние также оставляло желать лучшего. Если в лесу тропы при мокрой погоде превращались в грязевые потоки, то здесь дождь размывал дорогу. Он оставлял после себя крупные камни, которые не всегда удавалось объехать, и кое-как отремонтированную повозку следовало поднимать, чтобы ось снова не сломалась. Опять-таки тяжелая работа не для угрюмых рыцарей, которые обычно упражнялись только в боевых искусствах и, конечно же, неумело справлялись с такими заданиями.

Вечером путешественники добрались до деревни и переночевали в крестьянском доме, борясь с клопами и блохами. Только четвертую ночь они провели в чистом гостевом домике монастыря.

Когда на следующее утро они отправились в путь, дождь, к счастью, прекратился, лес вокруг поселений поредел. Герлин с облегчением вздохнула. И в этот момент из зарослей выскочили несколько мужчин и кинулись к дороге. Другие же спрыгивали с ветвей расположенных вблизи деревьев и издавали при этом дикие крики. Грабители! Они наверняка были хорошо вооружены или совсем отчаялись, поскольку обычно на так хорошо охраняемую группу путешественников не нападали. Эффект неожиданности дал грабителям лишь небольшое преимущество. Рыцари уже через несколько мгновений окружили повозки и запряженных в них лошадей и храбро защищали их. Герлин также быстро опомнилась. Интуитивно она направила свою кобылу между бандитами и повозкой с ребенком. Герлин готова была защищать Дитмара всеми подручными средствами — при необходимости и маленьким столовым ножом, который она всегда носила на поясе.

Пока Герлин напряженно следила за ходом битвы, она поняла, насколько Флорис был прав, настаивая на том, чтобы Дитрих продолжал упражняться в боевых искусствах и после посвящения в рыцари. В таких ситуациях никого не интересовало, рыцарь перед ним или оруженосец, грабители нападали на любого мужчину. Герлин беспомощно наблюдала, как один из рыцарей упал с лошади, но сразу же ему на помощь пришел другой. Одним точным ударом он отсек грабителю голову, как раз когда тот хотел ускользнуть с захваченной лошадью.

Через какое-то время Герлин поняла, что опасность не настолько велика, как она предполагала сначала. Грабители не слишком умело сражались, да и оружие у них было не очень подходящим. У некоторых были плотничьи топоры, другие размахивали мотыгами и серпами, и это оружие не могло противостоять мечам рыцарей. Да и выглядели они не как настоящие бандиты, награбившие много золота и другого добра. На мужчинах были поношенные крестьянские рубахи из выцветшего льна.

Флорис и Дитрих приказали рыцарям остановиться, когда стало ясно, что защита превращается в уничтожение противника. Трое грабителей были убиты, несколько ускользнуло, и рыцари согнали остальных дрожащих от страха налетчиков в небольшую кучку перед Дитрихом. Когда Флорис подошел к мужчинам, некоторые из них упали на колени, другие не стали просить о пощаде — они были уверены, что их сразу же повесят.

Дитрих оставил свою лошадь возле коня Флориса и растерянно взирал на испуганных крестьян.

— Насколько глупыми нужно быть, чтобы напасть на группу вооруженных рыцарей с мотыгами и серпами! — воскликнул он.

Один из мужчин — он до этого момента обреченно ждал приговора — поднял на него глаза. Он не был похож на грабителя с большой дороги, не выглядел бесшабашным. Его волосы были подстрижены до ушей, и вид у него был как у обычного деревенского жителя.

— Простите, господин, я лучше умру, но не потерплю, чтобы меня называли глупым! — заявил он.

Герлин едва не рассмеялась, но ее растрогало то, что этот пожилой мужчина держался с таким достоинством.

— Совершать нападения нас вынуждает не отвага, а отчаяние. Пару недель назад на нашу деревню напали несколько вооруженных всадников и все сожгли дотла. Они разграбили наши запасы, разогнали скот и вытоптали наши посевы. Наши дома разрушены, а наших жен обесчестили. Теперь мы должны смотреть на то, как они умирают от голода? Мы не хотели вас убивать, мы подумали… Если бы вы спаслись бегством, мы могли бы забрать себе то, что находится в вашей повозке.

Дитрих потер лоб. Как крестьяне могли прийти к мысли, что группа вооруженных рыцарей будет спасаться бегством при нападении? Однако он решил не обвинять еще раз мужчину в глупости. Вместо этого он спросил у него:

— Что по этому поводу говорит ваш господин? Это ведь епископ Бамберга?

Мужчина кивнул и произнес с горечью:

— Он не особенно заботится о нас. Он отправил к нам нескольких рыцарей, чтобы они нас допросили… но большая часть мужчин во время нападения была в лесу — мы добываем уголь, понимаете ли… А женщины — одни с криками разбежались в разные стороны, лишь завидев всадников. Много они им не могли рассказать. И от рассказов желудок не станет полным.

Герлин тем временем спешилась, проверила, все ли в порядке с ребенком — тот безмятежно спал, — и достала несколько золотых монет и серебряных приборов, которые можно было легко продать. Подарки для епископа — наверное, вряд ли можно было найти кого-либо из живущих на землях господина Отто, кто нуждался бы в них больше. Она сложила ценности в мешок, подошла к Дитриху и прошептала ему что-то на ухо.

Флорис предугадал намерения Герлин.

— Сначала нам стоит осмотреть деревню, прежде чем раздавать пожертвования. Я хочу знать, правду ли они нам рассказали и стоит ли отпускать их, вместо того чтобы повесить, — мрачно произнес он.

Крестьяне снова затряслись от страха.

Герлин улыбнулась. Флорис де Трилльон уж точно не стал бы никого вешать, равно как и другие рыцари. Хоть люди благородного происхождения и могли без колебаний разрубить кого-то на куски в битве, однако исполнять роль палача они не брались.

Пожилой крестьянин с почтением склонился перед рыцарем.

— Добро пожаловать в наше поселение! — спокойно произнес он.

Невзирая на это, Флорис построил отряд в боевой порядок и велел рыцарям приготовиться к возможным засадам. К счастью, эти предосторожности оказались напрасными. Крестьяне повели путешественников по проторенным дорогам к скоплению домиков на холме. Расположение было типичным для деревни угольщиков — когда-то несколько человек переселились в лес, расчистили участок и забрали своих жен. Через несколько лет поселение Лоисла будет выглядеть точно так же, крестьянам только нужно будет выкорчевать больше деревьев, чтобы заниматься земледелием, эти же люди делали древесный уголь и продавали его. Нападение рыцарей в этом отношении нанесло им большой урон. Весь уголь, добытый за зиму и весну, который мужчины хотели сбыть к Пасхе, сгорел. Даже дома, вернее лачуги, были в значительной степени разрушены, и только в некоторых из них можно было жить. Теперь запуганные люди ютились под временными деревянными навесами. Женщины и дети, завидев рыцарей, приготовились спасаться бегством — и Герлин выехала вперед, чтобы успокоить их.

Вскоре она уже сидела в кругу жителей поселения, делила свой дорожный провиант между грязными, оборванными и изголодавшимися детьми и слушала рассказы женщин. Они в основном подтверждали все, что рассказывал Рюдигер. Речь шла о нападениях не ради наживы, целью было разрушение и насилие.

Крестьяне упали перед жителями Лауэнштайна на колени, когда Дитрих заявил, что никто не будет повешен или даже наказан за грабеж. Он сожалел о смерти троих мужчин. Герлин щедро одарила крестьян. Теперь обитатели деревни по крайней мере смогут выжить, пока не добудут новый уголь.

— Если это действительно дело рук Роланда, то он даже не подозревает, что натворил! — горячилась Герлин, когда путешественники из Лауэнштайна наконец отправились дальше. — И сколько хлопот для епископа он этим создал! Отважные крестьяне и угольщики, которые по нужде становятся грабителями!

— И при этом еще и погибают, — добавил Дитрих.

Флорис фыркнул.

— Но не все! — заявил он. — Некоторые из них, несомненно, решат, что в состоянии расправиться с путешественниками, поймут, на кого из путников можно напасть, а на кого не стоит, и начнут грабить и мародерствовать. Затем они сколотят банды. И тогда благодаря господину Роланду наши дороги станут еще опасней. Этого типа следует повесить!

В последние два дня путешествия жители Лауэнштайна ехали уже не по густому лесу. Только иногда среди полей и лугов попадались небольшие перелески. Герлин вздохнула с облегчением: временами выглядывало солнце, и их вещи немного просохли. Наконец после целой утомительной недели в пути — обычно такая поездка занимала три-четыре дня — они добрались до Бамберга.

Дитрих, который въехал в городские ворота вместе с Герлин, выглядел истощенным и обессиленным, да и сама Герлин едва держалась в седле. Разумеется, езда верхом была для нее все же приятней, чем поездка в повозке. Хотя долгие дождливые дни она частично провела с Дитмаром под навесом, все ее тело ныло от тряски. Ко всему прочему, по затопленным дорогам Бамберга невозможно было проехать — река Регниц, как это случалось каждый год, вышла из берегов, и вода доходила лошадям до колена. Квартал вокруг собора не был затоплен, однако здесь все еще были заметны следы пожара, произошедшего несколько лет назад. Епископ Отто велел заново отстроить здания, однако пройдут годы, прежде чем собор снова будет сиять красотой.

Крепость у собора, которая ранее была резиденцией епископов, также почти полностью выгорела. Господин Отто проживал в Альтенбурге, надежном и укрепленном, однако не слишком удобном замке. Его гофмейстер громко причитал по поводу нехватки места и свечей, когда провожал Герлин и Дитриха в их покои. Герлин только устало махнула рукой.

— Мне этой комнаты будет вполне достаточно, — пробормотала она, усаживаясь у камина. — Зато помещение лучше прогреется.

И действительно, уже через короткое время в покоях стало тепло, однако тяга в камине была плохой, дым расползался по комнатам, и маленький Дитмар начал кашлять. Герлин со вздохом сняла пергамент с оконных переплетов, и дым стал выходить на улицу.

— Наверно, нам следовало ночевать в палатке, — размышляла Герлин. — Или же прямо в лодке… сейчас мне это кажется самым сухим местом. Позаботься о том, чтобы мы как можно быстрее уехали отсюда, Дитрих! Иначе ребенок может отправиться на тот свет! Здесь можно найти для него сиделку, или в доме епископа прислуживают только монахи?

Дитрих рассмеялся, однако Герлин не сразу удалось отыскать в кухне девушку, которая охотно согласилась позаботиться о ребенке.

— Это всего лишь на пару дней, — успокоила Герлин гофмейстера, который окинул недоверчивым взглядом появившуюся в покоях гостей епископа женщину-прислугу.

Однако так скоро покинуть Бамберг они не могли, ведь они собирались отпраздновать Пасху с епископом, а до Страстной недели оставалось еще два дня. Герлин не знала, чем себя занять все это время. Епископ был человеком старомодным и не приглашал жен своих гостей на празднества и даже на ужины. Поэтому они неохотно сопровождали своих супругов в их поездках в Бамберг, и Герлин долгое время была в крепости единственной женщиной благородного происхождения. Пока Дитрих и рыцари вместе с епископом пировали или выезжали на охоту — развлечение, которое Дитрих даже при хорошей погоде находил весьма сомнительным, а во время дождя ненавидел, — она посещала женские монастыри и госпитали, проявляла милосердие и раздавала милостыню. Вскоре привезенные подарки иссякли, однако эти траты были вознаграждены: переговоры с епископом оказались не такими уж сложными.

— На самом деле его волнует только независимость от архиепископства Майнца, — обобщил Дитрих результат переговоров на третий вечер их пребывания в Бамберге. Наконец ему выпала возможность поговорить с епископом наедине, и он сразу же затронул вопрос поселенцев. — Он хотел бы быть полностью самостоятельным, и чтобы это было удостоверено письменно. Конечно, в этом я ему помочь не могу. Однако я заверил его в нашей поддержке, но, надеюсь, он не додумается начать войну с архиепископом Конрадом и требовать, чтобы рыцари Лауэнштайна приняли в ней участие.

Герлин рассмеялась. Хоть между двумя епископствами и имелись разногласия, однако никогда никаких сражений не велось. И Лауэнштайн, бесспорно, относился к архиепископству Майнца, в чем бы Дитрих ни уверял господина Отто и чего бы тому ни хотелось.

— Разумеется, ему не хочется лишиться земель, да и нападения на деревни ему также не нравятся. Из-за одного-двух расчищенных участков букового леса он не станет предъявлять претензий. Напротив, он разделяет мое мнение: поселенцы обеспечивают свободу передвижений и безопасность дорог — и архиепископству это ничего не стоит. Он переспросил об этом три раза. И из-за этого он не настаивает на том, что этот участок леса относится к его территории.

Дитрих уже собирался снять свою праздничную тунику, однако передумал: в их комнатах снова стало очень холодно. Герлин достала его шерстяную накидку и согрела ее у камина.

— А что по поводу нападений? — спросила Герлин.

Дитрих пренебрежительно махнул рукой:

— Судя по всему, его это тоже не особо интересует. Ни слова о том, что он нас подозревает в чем-то. Если послушать господина Отто, Роланда отправили, чтобы предупредить нас, а не обвинять в чем-то. Как бы то ни было, господин Отто не станет ни посылать карательную группу, ни предпринимать других мер, чтобы приструнить нападавших. Остается надеяться, что Роланд это вскоре поймет. Я все больше склоняюсь к мысли, что все это его рук дело. Но епископ на самом деле не поддерживает его. Разумеется, к нам он тоже особой приязни не испытывает. Мне уже пришлось выслушать парочку резких замечаний о том, что я слишком хорошо обращаюсь с евреями, а ты после года хозяйствования в крепости все еще не основала монастырь. Мой отец, наверное, существенно испортил с ним отношения. Однако порядок наследования он не ставит под сомнение, поздравил нас с рождением сына и охотно еще раз окрестил бы Дитмара. Как по мне, так пусть совершит обряд на Пасху, ребенку еще одно благословение не помешает.

— Ну, — с улыбкой произнесла Герлин, — на мой взгляд, малыш во время этой поездки уже достаточно натерпелся от сырости, так что даже капля святой воды будет лишней. Я, конечно же, шучу, дорогой. Разумеется, епископ может еще раз окрестить ребенка, пусть хоть дважды. Только если после этого мы сможем вернуться домой!



Глава 5


Церковь всегда упрекала «дворы любви» в том, что их воспитанники постепенно становились не слишком крепки в вере. Это, разумеется, не соответствовало действительности. Даже такие прославленные хозяйки «дворов любви», как Алиенора Аквитанская, были убежденными христианками, жертвовали целые состояния на храмы и часто проводили остаток своих дней в женских монастырях. Порой их туда упекали собственные мужья — еще одна причина, по которой следовало заботиться о хороших отношениях с настоятельницами. Разумеется, дамы посещали богослужения, в каждой спальне висело распятие, и по умершим благородного происхождения читались бесконечные панихиды и совершались монашками всенощные бдения.

Однако церковь не играла в жизни «дворов любви» главную роль, поскольку много времени уходило на организацию различных развлечений, игр, танцев и музыкальных состязаний. В шутку взывали к госпоже Афродите и богу-ребенку Амуру и только зимой приступали к вышиванию алтарных покровов.

Поэтому Герлин и жизнерадостный аквитанец Флорис с некоторой досадой восприняли насыщенную программу, предложенную епископом на праздничные дни.

— Вам действительно нужно принимать во всем участие? — спросил Флорис Дитриха, который в религиозном пылу облачался в простые одеяния причетника. — Процессии, всенощные бдения… Вы целыми днями будете участвовать в различных мероприятиях, и к тому же вам придется поститься! Это не пойдет вам на пользу, господин Дитрих, после такой трудной поездки от вас остались только кожа да кости!

Герлин не могла с этим не согласиться. Даже переедание на пиршествах, которые устраивал епископ каждый вечер, не помогало, поскольку во время поста угощения не были сытными. Дитрих постоянно мерз и старался прислушиваться к разговорам других гостей, вместо того чтобы как следует поесть. Юный граф хотел побольше узнать о политических заговорах и интригах касательно распределения земель, назначения епископов, Рейхстага и коронации короля. Воодушевленно рассказывал он Герлин о планах мести Ричарда Львиное Сердце французскому королю. Англичанин готовил нападение на Нормандию. Герлин это мало интересовало. Она больше заботилась о том, как вырвать юного супруга из лап епископа. По ее мнению, верующий Дитрих чересчур усердствовал в праздничных мероприятиях, приуроченных к Пасхе.

— Если бы ты отказался хотя бы от омовения ног, — уговаривала она его. — Я не понимаю, почему ты обязательно должен это делать, этот ритуал должен совершать священник, читающий мессу, — в нашем случае епископ.

Обычай омовения ног воспроизводил действия Иисуса во время Тайной вечери, однако священникам следовало бы научиться смирению и вспомнить о своих служебных обязанностях. Епископ Бамберга пригласил для этого ритуала нищих с улицы — и Герлин была уверена, что он не слишком радовался служению им.

— Он бы охотно променял грязные ноги этих прокаженных на другие! — озвучил Флорис ее мысли. — Господин Соломон вышел бы из себя, если бы узнал, как близко к вам находятся отбросы общества. Если это правда, что можно заразиться болячкой, дотронувшись до больного…

Иудейский лекарь придерживался этого мнения, и его подтверждали случаи во время эпидемий и не только. Герлин уже слышала о том, что многие восточные врачеватели разделяли это мнение. Поэтому она раздавала подаяния, стараясь держаться от нищих на расстоянии, по крайней мере, когда они кашляли, чихали или были покрыты язвами.

— Вы поступаете не по-христиански! — упрекал Дитрих как супругу, так и своего первого советника. — Даже если есть опасность заражения, Господь не позволит проказе распространиться в стенах церкви! Под святым крестом у алтаря мы защищены! И епископу пришла в голову чудесная мысль привлечь к омовению ног мирских вельмож. Мы также должны испытать себя в качестве служителей…

— Лучше было бы, если бы господин Отто отправил повозки со всем необходимым в разрушенные деревни на границах своих земель! — воскликнула Герлин. — Но омыть ноги, конечно же, обойдется дешевле. Принимает ли еще кто-то в этом участие?

При совершении ритуала омовения присутствовал ландграф из Тюрингии, однако на мессе он ограничился лишь тем, что держал чашу с водой и подавал полотенца, помогая Дитриху и епископу. Герлин надеялась, что пришедшие в церковь нищие не опасны. Флорис, который во всем видел угрозу для своего юного господина — хоть Роланда Орнемюнде поблизости не было, поскольку он отправился на турнир в Тюрингию, — охотно обыскал бы их, не исключая наличия припрятанного ножа или другого оружия. Однако он все же отказался от этой идеи, увидев, что это дряхлые старики. Герлин сожалела о том, что это были не молодые здоровые люди. Трое нищих были не только оборванными и изголодавшимися, но и явно больными.

Однако Дитрих не уставал милостиво внимать им и дарить им братские поцелуи. Он терпеливо ассистировал епископу при освящении елея, и Герлин закусила губу, когда при этом он начал кашлять. В церкви витал насыщенный запах елея, используемого для крещения и помазания, поэтому приступ кашля Дитриха мог быть вызван этим. Однако Герлин настояла на том, чтобы после мессы он принял горячую ванну, а затем напоила его горячим вином с пряностями. Пост еще не закончился, поэтому епископ велел подать скромный ужин и после пригласил гостей в церковь на молчаливую молитву. Герлин уже второй раз за этот день продрогла до мозга костей. Весна не спешила приходить в Бамберг. Было холодно и, прежде всего, очень сыро, дороги были все еще затоплены. Казалось, что сырость без помех проникала сквозь стены крепости и церкви — несколько жаровен, которые устанавливали в главном здании крепости и в церкви, не могли согреть рыцарей и верующих. Герлин оставила огонь в камине на весь день, хоть и чуть не задохнулась в дыме.

Церковные ритуалы в Страстную пятницу начались традиционно только вечером, к часу смерти Иисуса. Со всеми молитвами и чтениями, процессиями и поклонением кресту, наконец, торжественным захоронением и всеми связанными с этим воззваниями и песнопениями, богослужение затянулось до глубокой ночи. Герлин не понимала, зачем уже утром Дитриху следовало присутствовать на первом богослужении Крестного пути.

— Но ведь это производит хорошее впечатление на епископа! — смиренно сказал Флорис. Сам он пренебрег утренней молитвой в пользу хорошего завтрака и теперь, как и Герлин, в последнюю минуту собирался на богослужение. Оба надели самое теплое, что у них было, закутались в меха, а вот на Дитрихе снова было только облачение причетника. — И он говорит, что молитва греет его.

Герлин закатила глаза.

— Что-то я этого не замечаю, когда он холодный как льдина приходит в нашу постель! — вырвалось у нее, и она сразу же опустила голову, чтобы Флорис не заметил румянца, появившегося на ее щеках.

Хоть такие двусмысленные разговоры и были обычным делом при «дворах любви», однако при общении с Флорисом Герлин избегала каких-либо намеков на свою супружескую жизнь.

Флорис ничего на это не сказал, он также делал вид, что между этой молодой женщиной и его юным господином не существует каких-либо телесных отношений. Он учтиво предложил Герлин руку и повел ее в церковь, где мужчины и женщины сидели, конечно же, раздельно. Герлин стояла на коленях в левой стороне нефа и продрогла, слушая чтение Евангелий, проповеди и воззвания. Она шла с процессией по церкви и обеспокоенно наблюдала за тем, как ее супруг с гордостью нес крест, а потом растянулся в молитве на каменном полу. Наконец она поцеловала крест и почувствовала, что чуть не умирает с голоду. Она не собиралась поститься до Воскресения Христова, однако, разумеется, отказалась от мяса, белого хлеба и лакомств. Без зазрений совести она выпила кубок теплого вина, а Дитрих отказался даже от этого. Он был совсем истощен и сразу же упал в постель.

Герлин было жаль будить его к первой утренней молитве в субботу.

— Господи, Дитрих, мы ведь не в монастыре! — простонала она, когда он торопливо собирался на первое богослужение. — Никто не станет тебя порицать, если ты приступишь к молитвам после завтрака!

Разумеется, Дитрих продолжал усердно поститься и тем самым заслужил еще большее уважение епископа. Когда он простоял на коленях еще и субботнюю ночь во время литургии Света и Всенощного бдения — в то время как Герлин и Флорис, как и большинство жителей Бамберга, принимали в ней участие, чередуясь, — епископ пригласил его сесть с правой стороны от себя на пасхальном завтраке. Дитрих, однако, едва принял во внимание эту почесть, выказанную задолго до рассвета. Он устало рухнул на колени, и Герлин заметила, что время от времени он сдерживает кашель. У нее самой от запаха ладана и после бесконечных молитв еще гудела голова, когда снова началось многочасовое утреннее богослужение. На самом деле она могла бы поспать пару часов, однако ее замучила бы совесть, если бы она оставила Дитриха одного во время Всенощного бдения.

Герлин вышла из церкви, поднялась на балкон крепости и радостно смотрела в исключительно чистое, звездное ночное небо. Было очень холодно, наверняка еще будут заморозки. Однако Герлин предпочитала такую погоду нескончаемому дождю. Дрожа, она закуталась в свой плащ и испугалась, когда заметила, что не одна.

Облокотившись на перила, на балконе стоял Флорис де Трилльон.

Герлин застыла в изумлении.

— Откуда вы знали, что я приду сюда? — тихо спросила она.

Флорис улыбнулся:

— Я этого не знал. Я пришел сюда подышать свежим воздухом. Однако, возможно, вы хотели бы услышать, что путь сюда мне указала госпожа Афродита.

Герлин натянула капюшон на голову, чтобы спрятать свое лицо, хотя ей уже не нужна была защита от холода — под взглядом рыцаря ей стало жарко.

— В пасхальную ночь Афродите закрыт доступ в резиденцию епископа, — отозвалась она.

Флорис рассмеялся.

— Я думаю, что она может стать незаметной, — сказал он. — Знаете, она так часто делает. Потому что слишком часто она нежеланная гостья. Здесь и там, для всех людей. Однако иногда она снимает свой плащ… или ветер приносит сюда ее благоухание. — Он приблизился к Герлин. — Или вы этого не чувствуете?

Герлин едва удержалась, чтобы не прильнуть к нему.

— У меня другие заботы, — сказала она. — Флорис, когда мы сможем уехать отсюда? Я хочу вернуться в нашу теплую крепость. И Дитрих…

Флорис обнял ее.

— Забудь о Дитрихе. Хотя бы на мгновение. Позволь мне согреть тебя…

Герлин разрешила себе забыться, совсем ненадолго. Было бы так чудесно укрыться в его объятиях, забыть о Дитрихе и епископе, о Роланде, Лауэнштайне… Почувствовать его теплые губы, отпустить все и больше не нести ответственность за владения и наследство.

Однако вскоре она выпрямилась.

— Я не могу забыть Дитриха, так же как не могу забыть тебя, — сказала она. — И это не идет ему на пользу. Я понимаю, он верующий…

Флорис кивнул:

— Если бы у его отца был еще один сын, его, наверное, отправили бы в монастырь. Жажда знаний, слабое телосложение… его дипломатические способности открыли бы ему дорогу к наивысшим должностям. Он наверняка был бы счастлив. Но он не получил бы Лауэнштайн… и тебя…

Герлин улыбнулась, однако в ее словах прозвучала и горечь:

— До этого момента он не жаловался!

Флорису не удалось так быстро перейти на легкий и учтивый тон.

— Если бы только ты была моей невестой… — прошептал он.

Герлин пожала плечами:

— Для этого нам следовало родиться в то время, когда госпожа Афродита еще правила миром — если это когда-либо происходило. А теперь настало царство Иисуса Христа…

— Но не в эту ночь, — сказал Флорис. С вечера четверга колокола молчали, до пасхального утра христианский мир был темным и осиротевшим. — Когда есть место язычеству… смотри, вон там Амур подмигивает нам! — с плутовской улыбкой он указал на крышу.

Герлин улыбнулась ему в ответ. Казалось, она действительно готова была поддаться и прижаться к нему. Но в этот момент, оповещая о начале богослужения, раздался звон колоколов, и отозвались колокола всех церквей Бамберга и округи.

— Христос воскрес! — сухо произнесла Герлин. — Нам следует вернуться в церковь…

Флорис удержал ее.

— Разве мы не задолжали госпоже Венере хотя бы один поцелуй? — прошептал он. — Раз уж она нас сюда привела… Смотри, маленький Амур, испугавшись, снова прячется вон за той звездой! Мы не можем его разочаровать.

Герлин невольно рассмеялась.

— На Пасху можно обняться, — пробормотала она.

В действительности так происходило во время богослужения. Но, разумеется, обнимались люди, которые сидели рядом, то есть женщины с женщинами, мужчины с мужчинами или же члены одной семьи на местах для богатых. Герлин прижалась к Флорису и почувствовала себя защищенной и утешенной. На следующий день празднования Пасхи закончатся, и все наверняка будет хорошо… Странно, что она думала о Дитрихе и беспокоилась о нем, пока обнимала другого, но ведь эта любовь была совсем другой… Герлин должна была признаться себе, что любила Дитриха, как мать любит своего ребенка, — а вот в объятьях Флориса она чувствовала себя женщиной. И когда рыцарь прижался губами к ее губам, она перестала о чем-либо думать. Герлин переполняли радость и ощущение начала чего-то прекрасного.

— Счастливой Пасхи! Христос воскрес, радостного праздника Пасхи вам!

Герлин и Флорис поспешили по коридорам крепости и приветствовали всех, кто попадался им на пути. Ни один из них не обратил внимания на то, что первым им повстречался Леон из Гингста — сразу же, на лестнице, ведущей к балкону. Ни он, ни она не подумали о том, свидетелем чего мог стать этот рыцарь. Ни Герлин, ни Флорис не чувствовали себя виноватыми.

Наконец во вторник обитатели Лауэнштайна отправились домой, несмотря на испортившуюся погоду. Согласно обычаю, гости должны были уехать с не меньшим количеством подарков, чем привезли сами, и Герлин опасалась, что снова придется брать отдельную повозку для даров. Однако Дитрих отклонил почти все подарки епископа или пожертвовал их местным монастырям, уверяя епископа, что ему достаточно быть одаренным честью провести с ним праздник Пасхи. Герлин пожертвовала все дары ближайшему женскому монастырю и оставила себе только крест, усыпанный драгоценными камнями. Епископа это вполне устраивало, он охотно оставил золото себе. Обе стороны были весьма довольны друг другом, и господин Отто согласился, чтобы лошади Дитриха и его возничий побыли в его крепости, пока дороги не просохнут.

Однако для Дитмара все же нужна была крытая повозка. Пришлось довольствоваться двухколесной повозкой, которую легче было поднимать в случае невозможности проехать. Разумеется, она задерживала путешественников, поскольку дороги сейчас были на самом деле еще менее проходимыми, чем до Пасхи, а наступившая весна не принесла тепла. Более того, на второй день путешествия резко похолодало, поднялась метель, и всадники с трудом двигались вперед. Разумеется, им не удалось добраться до деревни, где они могли бы переночевать хотя бы в крестьянских лачугах. Рыцари, возничие и оруженосцы — все вместе, невзирая на происхождение, пытались установить навесы, вбивали жерди и колышки.

Герлин устроилась с Дитмаром в повозке и охотно забрала бы к себе Дитриха. Ее юный супруг весь день выглядел обессиленным и настолько осип, что не мог разговаривать. Когда палатки наконец установили, Герлин с сыном перебралась в свою, и Дитрих, полумертвый от усталости, упал возле нее. Однако внутри также было промозгло — после двух дней дождей, крупы и снега палатки отсырели, так что Дитмара завернули в уйму одеял. На ночь Герлин уложила его между собой и Дитрихом, о чем позже пожалела. Дитрих надрывно кашлял, и ни Герлин, ни ребенок не смогли уснуть.

— Может, вам следует остаться на пару дней? — спросила хозяйка поместья, в котором они все-таки разместились на следующий день на ночлег.

Она растопила баню, и Дитрих наконец лег спать чистым и в тепле. Однако Герлин почувствовала лихорадочный жар, исходящий от него. Было ясно, что юный граф заболел, и Герлин поблагодарила хозяйку, когда та на следующее утро позвала цирюльника, чтобы тот оказал помощь больному. Цирюльник предложил сделать кровопускание, от чего Дитрих категорически отказался.

— Господин Соломон пускает кровь в редких случаях, — заявил он Герлин глухим голосом. — И никогда, если… Как бы то ни было, нам лучше как можно скорей вернуться домой. Я охотней отдам себя в руки Соломона.

Герлин кивнула: она знала, что он хотел сказать. Господин Соломон никогда не делал кровопускания, если больной был сильно ослаблен. И Дитрих понимал, что серьезно болен, хотя и убеждал всех, что вполне сможет продержаться еще пару дней.

Наконец они пришли к согласию: было решено переждать еще, по меньшей мере, один день, пока не перестанет идти дождь. Наконец он прекратился, и, хотя было сыро, обитатели Лауэнштайна снова отправились в путь через густой лес, и на этот раз им по крайней мере не встретились грабители. Похоже, для них эта погода также была слишком сырой.

За этот день они значительно продвинулись, и Флорис решил пораньше остановиться на ночлег. До ближайшей крепости было далеко, так что пришлось расположиться в деревне.

— Я знаю, что вы бы лучше ночевали в палатке, чем в крестьянской лачуге, хоть народ и приветливо встречает нас, однако я беспокоюсь о Дитрихе. Ему нужна крыша над головой и больше тепла, чем в палатке.

— Значит, его состояние усугубилось? — спросила Герлин.

Дитрих целый день ехал рядом с Флорисом во главе группы, в то время как она держалась рядом с повозкой, в которой находился сын, а за ней следовал молчаливый Леон из Гингста. Да и другие рыцари редко заговаривали друг с другом. Ни у кого уже не было ни сил, ни желания на болтовню во время езды.

Флорис пожал плечами:

— Он мужественно держится, Герлин, но ведь я его знаю. И мне было бы спокойней, если бы я сегодня, а не завтра мог передать его в руки нашего лекаря.

В эту ночь о больном заботилась деревенская травница. Как и всегда, крестьяне держались робко, но были приветливыми. Владелец Лауэнштайна — а крестьяне все еще считали им отца Дитриха или другого члена семейства — слыл хорошим господином. Увидев, что Дитрих не притрагивается к предложенной еде и мучается из-за приступов кашля, глава поселения после долгих поклонов и извинений привел местную травницу.

— Эта знахарка знает свое дело! — заявил он и втолкнул в комнату сморщенную бабенку, которая сразу же показала себя истинной христианкой, положив на постель Дитриха яйцо, освященное в Зеленый четверг[5].

Согласно этому обычаю, благословленные в церкви в этот предпасхальный день яйца должны излечивать от всех болезней. Кроме этого старуха заварила травы и наложила Дитриху компресс на грудь. Ему была неприятна ее забота, однако на следующий день он почувствовал себя гораздо лучше. Герлин щедро одарила целительницу.

— Но впредь хорошо заботьтесь о нем! — напутствовала ее женщина. — Здесь вот травы, нужно их ему заваривать. И держите его в тепле, у него очень нехороший кашель! От такого можно и окочуриться. Дьяволу нет разницы, крестьянин он или благородный человек.

Обеспокоенная Герлин кивнула, она понимала, что Дитриху нужно продержаться в седле еще два дня, пока они наконец доберутся до Лауэнштайна. Флорис велел уже сейчас отправить за Соломоном. Дитрих скорее свалился с лошади, а не спешился, когда они въехали в крепость. Камергеру пришлось поддерживать его и помогать раздеться, пока Герлин заварила травы и согрела постель мужа горячими камнями. Она не знала, как лекарь воспримет лечение травницы, однако настой, по крайней мере, немного облегчил страдания Дитриха в дороге.

Господин Соломон ничего не имел против этого лечения.

— Шалфей и медуница, — заявил он после того, как понюхал смесь трав. — Продолжайте поить его настоем, эти деревенские старухи подчас знают больше, чем цирюльники на ярмарках, к тому же в их интересах вылечить больного. После многих неудач их отправляют на кухню сатаны — в прямом смысле этого слова!

Герлин вяло улыбнулась. Она хотела расспросить Соломона о состоянии Дитриха, однако лекарь высказался так же неясно, как и старая знахарка.

— Он истощен и болен, у него жар… Вы не напрасно беспокоились, госпожа Герлин. Я дам ему от жара отвар ивовой коры, кроме чая, можно жечь благовонные травы, это облегчит ему дыхание. Самое главное, следует держать его в тепле и обеспечить ему покой. Компрессы и обертывания также могут помочь. Однако в конечном счете все в руках Господа… Эта поездка стала слишком тяжелым испытанием для него.

Герлин глухим голосом спросила, могло ли общение с нищими на Пасху привести к таким последствиям, и Соломон потер лоб.

— Какой странный обычай! — Он вздохнул. — Весь год епископ совершенно не беспокоится о нуждающихся, а затем пытается быть с ними запанибрата. Вряд ли господин Дитрих мог подхватить проказу, да и сейчас еще невозможно определить, есть ли у него симптомы. А вот что касается кашля и жара, это не исключено, однако лечение все равно останется прежним. Позвольте мне еще взглянуть на ребенка — не хватало еще, чтобы малыш также заболел.

К счастью, Дитмар был абсолютно здоров, он радостно лепетал в своей колыбели, несмотря на то что у него снова прорезался зуб. Это не испортило настроения малютке, и он усердно грыз свою серебряную погремушку.

Герлин раздраженно забрала у него игрушку.

— Простите, господин Соломон, но после этого празднования Пасхи я больше не могу слышать звук погремушек и трещоток. — Во время пасхальных дней в Бамберге верующих на богослужение созывали трещотками и другими немузыкальными инструментами вместо церковных колоколов.

Проведя ночь в собственной постели, Дитрих стал выглядеть лучше, однако вскоре снова появился жар, и его стал мучить кашель. Герлин не отходила от мужа и уповала на опыт господина Соломона, мнение которого вселяло надежду. Однако от нее не укрылось, что Флорис и лекарь тайно совещаются о чем-то в коридорах. Она надеялась на выздоровление, но они явно готовились и к смерти Дитриха.

Госпожа Лютгарт, притворяясь обеспокоенной, выразила сочувствие, однако Герлин не пустила ее в комнату к больному. Через три дня Дитрих практически не реагировал, когда к нему обращались. Он пылал от жара, бредил и стонал в те моменты, когда кашель немного отступал. Герлин ни на секунду не оставляла его, хотя Соломон убеждал ее немного отдохнуть. Наконец Флорис принудил ее хотя бы на несколько часов оставить Дитриха под наблюдением лекаря или служанки. Рыцарь решительно отвел Герлин в ее старые покои, располагавшиеся далеко от комнаты больного Дитриха. Ей нужно было находиться подальше от него, чтобы поспать. По пути они встретили Леона из Гингста, который окинул их мрачным взглядом.

— Снова вместе, госпожа и первый рыцарь? — с презрением спросил он. — Скажите, вы не чувствуете вины, расхаживая здесь, как влюбленные, тогда как юноша находится при смерти?

Потрясенный Флорис убрал руку, которой он обнимал Герлин за плечи. Герлин настояла, чтобы по пути в ее покои они заглянули в часовню крепости. Там священник проводил одно за другим богослужения, молясь о выздоровлении Дитриха. Герлин замерзла, и Флорис заботливо накинул ей на плечи свой плащ. Теперь он поддерживал ее на узких и крутых лестницах. Обычно никто в этом не видел ничего предосудительного.

Флорис собирался уже разъяснить ситуацию, однако раздражение Герлин вырвалось наружу.

— Какое вам дело, с кем я расхаживаю? — резко спросила она. — И к тому же мой супруг не при смерти! Через пару дней он снова будет здоров, и тогда…

Леон удивленно поднял брови.

— Значит, я могу нанести ему визит? — спросил он.

— Только если этот визит не будет долгим! — язвительно ответила она. — Впрочем, вам все равно нечем развлечь моего супруга!

Леон из Гингста поморщился — ему не понравился ее намек.

Он был неплохим рыцарем, однако большим умом не отличался. С тех пор как Дитрих стал управлять крепостью, он приглашал поэтов и певцов, поощрял служение дамам и в основном окружал себя рыцарями, которые неплохо писали и читали, что выводило Леона из себя.

Герлин высокомерно взглянула на него, отвернулась и вошла в комнату, больше не сказав ни слова Леону, кипящему от злости. Флорис последовал за ней и отослал служанку, которая сидела с ребенком и поддерживала огонь в камине. Пока Герлин брала на руки Дитмара, он налил себе теплого вина, приготовленного для Герлин. При этом он устало улыбнулся.

— Вот это ответ, госпожа Герлин! Было разумно разрешить рыцарю нанести визит больному. Теперь он по крайней мере не будет распространять страшные выдумки.

Герлин очень серьезно посмотрела на Флориса.

— Похоже, это не страшные выдумки, — горько произнесла она. — Вы ведь и сами знаете, каково состояние Дитриха. А рыцари… они все считают, что мой супруг при смерти?

Флорис пожал плечами:

— Молодые рыцари так не считают, а вот старшие… Они ведь знают, каким болезненным ребенком он был. Он часто стоял одной ногой в могиле, и всем известно, что Бог не от всего может уберечь.

— Это грешные мысли, Флорис, — сказала Герлин, однако это прозвучало неубедительно. — Что они сделают, если Дитрих и правда умрет? — Она, испугавшись этой мысли, подошла к колыбели Дитмара.

Флорис задумчиво потер подбородок и также посмотрел на лежащего в постели крошечного наследника графства.

— Наши рыцари? Ничего, — ответил он. — Они принесут присягу на верность вам и малышу и будут вам преданно служить. Хоть они и не представляют собой боеспособное войско.

— Боеспособное войско? — в замешательстве переспросила Герлин. — Вы полагаете, что… следует ждать осады?

— Я полагаю, что Дитрих вскоре поправится и воспитает своего ребенка! — твердо сказал Флорис. — А теперь вам следует поспать, Герлин. Он нуждается в вас. Мы… мы все нуждаемся в вас…

Он быстро и неловко провел рукой по ее волосам, совсем не как галантный рыцарь «двора любви». Герлин не смогла поднять на него глаз.

Никаких поцелуев в эту ночь.



Глава 6


По пути в покои Дитриха Флорис снова встретил Леона из Гингста, однако не придал этому особого значения. Рыцарь, увидев приближающегося Флориса, самодовольно ухмыльнулся. В другой раз Флорис мог бы разозлиться, однако сейчас его заботило другое. И его беспокойство возросло, когда юная служанка, которой господин Соломон доверил посидеть у постели Дитриха, выбежала из покоев юного графа.

— Господин Флорис! О, господин Флорис, слава Богу, что я вас встретила… Вы не могли бы разыскать лекаря? Господин Дитрих не находит себе места, он с трудом дышит и стонет… с того момента, как ушел рыцарь!

Девушка не стала продолжать, а поспешила обратно к постели больного. Флорис припомнил, что видел ее со знахарками из деревень, возможно, она была дочерью одной из травниц, что объясняло ее умение ухаживать за больными. Из комнаты, где лежал Дитрих, действительно раздавались стоны и кашель. Флорис поспешил позвать Соломона. Лекарь наверняка был в кухне, он покидал Дитриха, только чтобы подкрепиться или немного отдохнуть. Спал он в соседней комнате. Пока рыцарь спускался по ступеням, ведущим к хозяйственным зданиям, он думал о последних словах служанки. О каком рыцаре она говорила? Неужели о Леоне? Значит, он сразу же нанес визит Дитриху. И что, ради всего святого, он рассказал больному?

Господин Соломон как раз макал в бульон, который пил из кружки, кусочек хлеба, когда его нашел Флорис. Вскоре после этого оба стояли у постели юного графа. Дитрих, видно, уже немного успокоился и теперь спал.

— Я напоила его отваром, который помог ему заснуть, — робко сказала служанка.

Лекарь кивнул и приложил ухо к груди Дитриха. Даже Флорис слышал его хриплое дыхание. Соломон снова заботливо укрыл больного.

— Ты сделала все правильно, Агнес, — мягко произнес он и достал из кармана флакон с настоем. — Дай ему еще и это, когда его снова будут беспокоить боли и кашель, и он опять уснет.

Девушка кивнула.

— Моя мать говорит, что ему нужно побольше спать, тогда он пойдет на поправку! — сказала она важно.

Соломон устало кивнул и увлек Флориса в соседнюю комнату.

— Мне очень жаль, господин Флорис, однако уже ничего нельзя сделать. Его легкие наполняются жидкостью, я думаю, что он уже не поправится.

— Но… — Флорис бросил беспомощный взгляд на распятие на стене.

Соломон махнул рукой.

— Разумеется, господин Флорис, Господь еще может сотворить чудо. Но я полагаю, что господин Дитрих хотел бы, чтобы его соборовали. — Иудейскому лекарю приходилось мириться с такими обрядами, хотя сам он не верил в их действенность. Ему также приходилось крестить новорожденных, которые вскоре должны были умереть.

Флорис кивнул:

— Обряд провели еще вчера. Он был в сознании и все понимал. Если бы только он пришел в себя сейчас… Возможно, ему хочется сказать нечто важное. Я, например, хотел бы услышать… — Он рассказал Соломону о том, как они с Герлин встретили Леона из Гингста.

Соломон нахмурился и облизнул губы.

— Возможно, вам не стоит так открыто демонстрировать, насколько вы с госпожой Герлин близки, — спокойно произнес он.

Флорис сверкнул глазами на лекаря.

— Что это означает? — сердито спросил он. — Между мной и госпожой Герлин нет ничего такого, что…

Соломон покачал головой:

— Успокойтесь, рыцарь, я не обвиняю вас в предательстве. Однако вы не можете скрыть блеск в глазах, когда смотрите на нее.

Флорис выглядел озадаченным.

— Это… это действительно так? Вы считаете, и другие знают об этом? Дитрих… знает об этом? — Он кивком указал на постель, где лежал больной.

Соломон снова дал отрицательный ответ.

— Он уж точно ни о чем не догадывается, — успокоил он рыцаря. — Другие… Думаю, нужно быть внимательным наблюдателем, сердечно привязанным к госпоже Герлин, чтобы заподозрить это.

При последних словах на строгом лице еврея появился легкий румянец.

— В любом случае, будьте осторожны. — Лекарь уже отвернулся, он не хотел оставлять своего пациента.

— Следует ли мне… разбудить госпожу Герлин? — осипшим голосом спросил Флорис. — Если вдруг он умрет…

— Этой ночью он не умрет, сейчас он спит, я ему дал очень сильное средство. Я надеюсь, что, отдохнув, утром он найдет в себе силы поговорить с ней. Он… он очень любит ее. — Голос Соломона стал хриплым.

Флорис попытался поймать его взгляд.

— И госпожа… любит его всем сердцем! — твердо сказал он — А если кто-то будет утверждать обратное, то…

Соломон мягко улыбнулся, словно перед ним стоял ребенок.

— …Тогда вы вызовете его на поединок, как когда-то король Артур вызвал господина Ланселота? Или же все было наоборот? И разве они тогда не поделили даму? Я мало что знаю о рыцарях Круглого стола. Но подумайте о том, что это реальность, господин Флорис. Госпожа Афродита не имеет власти в Лауэнштайне!

Герлин уже оделась и съела пару ложек каши, когда юная служанка Агнес постучала в дверь. После сна молодая женщина взбодрилась, но ее терзало чувство вины: она взяла с Флориса обещание разбудить ее не позже чем перед ранней мессой, однако, похоже, рыцарь об этом забыл. А теперь Агнес склонилась перед ней с озабоченным видом, при этом с любопытством поглядывая в ее роскошное зеркало. Герлин надела простое, но красивое платье и тщательно уложила волосы в высокую прическу. Она должна была порадовать Дитриха своей красотой.

— Господин Соломон велел позвать вас к вашему супругу, — сообщила служанка. — Он сказал, вам следует поторопиться. Уже… приближается конец.

Герлин не стала задавать лишних вопросов, а вскочила и поспешила сначала вниз, во двор крепости, а затем вверх по лестнице, ведущей к балкону и покоям.

В коридоре ей встретилась госпожа Лютгарт.

— Госпожа Герлин… я слышала…

Герлин было не до проявлений вежливости. Она отстранила женщину со своего пути.

— Не сейчас, госпожа Лютгарт! — и она побежала дальше.

Перед дверью, ведущей в покои Дитриха, она встретила Флориса.

— Ты знаешь?.. — срывающимся голосом спросила она.

Он кивнул.

— Дитрих велел позвать нас обоих, — сказал он. — Он проснулся и желает поговорить с нами. Мы должны крепиться, Герлин…

Молодая женщина нащупала руку Флориса, прежде чем они вошли внутрь. Господин Соломон сразу же открыл им дверь спальни.

— Все очень серьезно, — тихо произнес он. — Не утомляйте его…

К изумлению Герлин, Дитрих сидел на кровати, опираясь на подушки. В таком положении ему легче было дышать, однако до этого времени Соломон настаивал, чтобы он все время лежал. Теперь это уже не имело значения. Юный рыцарь с трудом дышал, казалось, что каждый вдох приносит ему мучения. Герлин хотела броситься к нему и обнять его, но он жестом велел ей оставаться на месте.

— Нет… подождите… ты… вы должны сначала дать мне ответ!

Флорис опустился на колени у его постели.

— Спрашивайте о чем угодно, мой господин! — мягко сказал он.

Лихорадочный, однако ясный взгляд Дитриха останавливался то на нем, то на Герлин.

— Это правда, что вы… что ты, Герлин… что ты влюблена в этого рыцаря? Что ты позволила ему…

— Кто это сказал? — Рука Флориса потянулась к мечу, которого у него при себе не было.

— Господин Леон из Гингста… кое-что видел… Он… Это правда, господин Флорис, что вы целовали мою даму?

Дитрих резко выпрямился, однако сразу же, закашлявшись, упал на подушки. Герлин достала платок из выреза платья и вытерла пот с его лба. Она вспомнила похожий жест при их первой встрече. Тогда она дала ему платок в качестве гарантии своей любви. Похоже, Дитрих также вспомнил об этом. Его взгляд стал не таким суровым, он улыбнулся.

— Еще один знак? — прошептал он.

Герлин попыталась ответить ему улыбкой, хотя ей хотелось расплакаться, а затем задушить господина Леона из Гингста этим платком. Разве так необходимо было расстраивать умирающего своими нелепыми обвинениями?

— Да! — ответила она. — Знак моей любви и великодушия — поскольку вы больны, я прощаю вам то, что вы сомневались во мне! Однако как только вам станет лучше, я, наверное, придумаю для вас какое-либо наказание…

Дитрих слабо отмахнулся. Ему было не до игр. Больше не было времени на игры.

— Прекратите! — резко сказал он и снова закашлялся. — Господин Флорис, я задал вам вопрос!

Флорис положил руку на сердце.

— Разумеется, я целовал вашу даму, господин Дитрих. В вашем присутствии и еще один или два раза… — Он не знал, как лучше объяснить это. — Однако при этом я никогда не прикасался к ней, я клянусь вам честью рыцаря! Никогда мы не были близки, никогда у нас даже мысли не было предать вас! Скажите мне, чем я должен поклясться, и я с радостью это сделаю. А этого Леона из Гингста я отправлю на тот свет, я…

— Прекратите! — повторил Дитрих, приподнимаясь. — Я вам верю. Но я… я хочу услышать подтверждение. От вас и от тебя, Герлин. Есть ли повод сомневаться в моем отцовстве?

— Что?! — воскликнула Герлин. — Что наговорил этот подлец? Дитрих, разве была хоть одна ночь до зачатия Дитмара, когда я не делила с тобой постель?

— Предаваться любовным утехам можно и в других местах! — раздался голос Соломона. Он ожидал у двери, однако крик Герлин вынудил его подойти. — Не поймите меня превратно, Дитрих, мой друг и господин. А вы оставьте свой меч в ножнах, господин Флорис! Разумеется, ваша честь и честь госпожи Герлин не подвергаются сомнению. Но это серьезный вопрос. Если господин Роланд усомнится в отцовстве…

— …тогда я вызову его на поединок, как и господина из Гингста! — неистовствовал Флорис.

Дитрих закашлялся и, дрожа, снова упал на подушки.

— Что же вы предлагаете… Соломон? — слабым голосом спросил он, не обращая внимания на разъяренного Флориса.

Герлин обняла его.

— Дитрих, успокойся. Тебе нужно отдохнуть…

— Я спокоен… — прошептал Дитрих. — Соломон…

— Вам следует признать мальчика. Еще раз, официально. Вы должны подтвердить письменно, что все обвинения, выдвинутые вашей даме и господину Флорису, считаете беспочвенными.

Дитрих слабым движением руки велел Соломону замолчать, равно как Герлин и Флорису, которые снова хотели возмутиться.

— Составьте такой документ, Соломон, — прошептал он. — И приведите господина Адальберта и господина… господина Леона! Они должны засвидетельствовать его.

Господин Адальберт вскоре появился, а господина Леона нигде не могли найти.

— Этот гаденыш знает, что его ожидает, — кипел Флорис.

— Причем он наверняка не рассчитывал на великодушие господина Дитриха, — спокойно произнес Адальберт: Соломон вкратце рассказал ему об инциденте. — Вам вряд ли удалось бы заставить его подписать документ. Я приведу господина Лорана, он как раз приехал навестить больного. В его преданности нет никаких сомнений, и он согласится подписать документ!

Соломон молниеносно составил документ. Между тем Дитрих отдыхал в объятиях Герлин. Он больше ни о чем не спрашивал, он доверял ей. И у него никогда не было причин сомневаться в ее преданности. Герлин гладила его по голове и вытирала пот с его лица. Она целовала его в губы и поила его. Наконец она протянула ему перо, чтобы он мог поставить подпись под документом, которым он признавал Дитмара своим сыном.

— Господин Флорис! — произнес он едва слышно. — Я заверяю вас в своей благосклонности и уважении и вверяю вашему попечению мою даму и моего сына. Будете ли вы защищать их до самой смерти?

Флорис де Трилльон искренне поклялся своей жизнью защищать их.

— Пока я жив, господин. Будьте в этом уверены!

Дитрих улыбнулся.

— А вы, — прошептал он, — господин Соломон?..

Лекарь растроганно встал на колени перед рыцарем.

— Я также клянусь, мой господин. Я всегда буду делать для них все, что в моих силах. До… до своего конца.

Юный граф улыбнулся и закрыл ненадолго глаза.

— Тогда оставьте нас наедине, мою даму и меня… — его голос был едва слышен. — Ты расскажешь мне… о короле Ричарде, моя дорогая, не так ли? О дворе госпожи Алиеноры… О деяниях великих рыцарей, об их победах… и их любви…

Час спустя Дитрих Орнемюнде из Лауэнштайна умер на руках у Герлин. Еще до начала первой панихиды Лоран из Нойенвальде созвал всех рыцарей крепости Лауэнштайн и взял с них клятву верности Дитмару Орнемюнде и его матери Герлин как регентше своего малолетнего сына.

Герлин и ее советники пришли к соглашению ничего не сообщать Роланду Орнемюнде о постигшем их горе.

— Рыцарь во время последнего визита обвинил господина Дитриха в разбое, и мы можем назвать это причиной, — сказал господин Соломон. — Разумеется, он посчитает это отговоркой. Однако лучше пока не пускать этого господина в вашу крепость.

Леон из Гингста так и не появился. Позднее рыцари слышали, что он отправился в Бамберг.



Глава 7


Нападения начались еще до того, как отслужили последнюю панихиду по Дитриху. Герлин присутствовала на десятках богослужений и провела три ночи у гроба. Несмотря на то, что монахи из Заальфельда хотели освободить ее от этого бдения, она находилась возле упокоившегося Дитриха, пока не свалилась с ног. Ее слезы были искренними, но Лютгарт, входя в часовню крепости, поглядывала с усмешкой на женщину под черной вуалью, стоящую на коленях у алтаря.

Герлин горько оплакивала своего юного супруга. Она не думала о Флорисе, теперь она не могла принадлежать ему. Герлин не строила иллюзий — последующие тринадцать лет она будет принадлежать Лауэнштайну и своему сыну.

Она все смогла вынести — панихиды, похороны и соболезнования рыцарей. Флорис велел сообщить о случившемся ленникам Дитриха, и многие из них прибыли, чтобы присягнуть на верность маленькому наследнику. Однако некоторые так и не приехали.

— Сторонники Роланда, — с горечью отметил Флорис. — Им хочется видеть в крепости сильного господина.

— Или же они не хотят быть втянутыми в склоки, а возможно, их подкупили, — предположил Соломон. — В первом случае они ни во что не будут вмешиваться, а вот во втором остается только уповать на Бога.

Герлин не хотела думать об этом, однако пришлось, и раньше, чем она могла предположить. Она как раз выходила из часовни, чтобы пойти отдохнуть, как ей передали, что Флорис ждет ее в замке. Судя по всему, дело было срочное.

Рыцарь ожидал ее вместе с господами Соломоном, Лораном и Адальбертом. Герлин подняла вуаль, и мужчины увидели ее усталое, заплаканное лицо. Флорис смотрел на нее с любовью, однако беспомощное и сочувствующее выражение лица Соломона растрогало ее даже больше.

— Мне жаль, что приходится беспокоить вас в такой момент, — начал Флорис, — однако в крепость только что прибыл гонец. Мне не хотелось бы вас этим обременять… к тому же этот мужчина сначала искал господина Лорана — его деревня лежит в границах владений Нойенвальде. И все же нам следует быть откровенными — конечной его целью является Лауэнштайн!

На деревню гонца напали и сожгли дотла, так же, как несколько недель назад сожгли деревню епископства Бамберга. Описания гонца точь-в-точь совпадали с рассказами несостоявшихся грабителей, живущих в паре миль на восток.

— Я готов биться об заклад, что за этим стоит наш господин Роланд! — заявил Флорис. — И я опасаюсь, что эта деревня не единственная, на которую напали.

— Но ведь это возмутительно! — воскликнула Герлин. — Мы должны что-то сделать… сообщить об этих выходках… послать гонца к кайзеру!

Соломон покачал головой.

— Нет, госпожа Герлин. Вы слишком устали, иначе вы бы не пришли к такой мысли…

Флорис не стал подбирать более мягкие выражения:

— Глупости, Герлин, тем самым мы только подыграем этому негодяю. Это будет ему на руку! Он обвинит вас в клевете, причем он, конечно же, проявит полное понимание и сочувствие, прежде убедив всех в помутнении вашего рассудка в связи с кончиной супруга. И заверит кайзера или его посланников в том, что крепость нуждается в сильном правителе, а маленький Дитмар — в надежном опекуне!

Герлин потерла лоб.

— Да, — вздохнула она. — И тогда он явится сюда, женится на госпоже Лютгарт и будет жить долго и счастливо до…

Рыцари одновременно покачали головами, при этом их лица выражали нечто среднее между яростью и сожалением. Только господин Соломон удержался, казалось, он о чем-то раздумывал.

— Нет, госпожа Герлин! — заговорил первым господин Лоран. — Госпожа Лютгарт сейчас совсем не интересует господина Роланда, иначе бы его действиями руководила сила любви…

Рыцари рассмеялись, однако это был невеселый смех. Господин Лоран бросил на них осуждающий взгляд, прежде чем продолжить:

— Если он и задумает на ком-нибудь жениться, госпожа Герлин, то только на вас!

Герлин показалось, что ее голова чуть не раскололась.

— Завтра нам следует обговорить этот вопрос, — с сочувствием произнес господин Соломон. — А сейчас госпоже Герлин нужен покой, и этой ночью мы все равно больше ничего не сможем сделать…

Герлин попыталась собраться с мыслями.

— Мы можем отправить рыцарей патрулировать границы, — сказала она.

Флорис вздохнул.

— И тем самым ослабить защиту крепости и ее наследника, — устало произнес он. — Однако я согласен с вами, по крайней мере, нам следует заявить о своих намерениях. Господин Лоран, возьмете ли вы это на себя? Ваша крепость могла бы стать отличным опорным пунктом. Возьмите четырех наших рыцарей, ну и добавьте парочку своих…

Герлин оставила мужчин, которые все еще делились своими соображениями. Она устала от разговоров и обсуждения планов — и даже от молитв. Молодая вдова хотела только одного — оказаться в постели. На лестнице, ведущей в ее покои, она встретила госпожу Лютгарт. Возможно, мачеха Дитриха подслушивала? Герлин было все равно. Даже лучше, если Лютгарт услышала, что ей придется распрощаться с надеждами заполучить Роланда Орнемюнде. Она хотела кратко поприветствовать ее и пройти мимо, однако госпожа Лютгарт загородила ей путь. Она, как и прежде, была красивой, однако перестала следить за собой. Ее платье было в пятнах, а головной убор она надела так небрежно, что волосы торчали в разные стороны.

— Вы добились своего! — в исступлении прокричала она. — Получили громкий титул, затащив в постель хилого юношу, а глаз положили на высокого светловолосого рыцаря… А теперь вам нужно сохранить трон для еще одного выродка! И вам больше нельзя смотреть на красивых рыцарей, чтобы никто не мог сказать, что этот изнеженный ребенок на самом деле является внебрачным сыном…

От Лютгарт несло вином — бывшая хозяйка крепости все чаще и все больше выпивала и теперь явно плохо соображала. Следовало просто не обращать на нее внимания и пройти мимо. Однако Герлин не могла простить ей оскорбления Дитриха и себя и клевету. Она уже открыла рот, чтобы дать Лютгарт отповедь, однако не смогла найти нужных слов. Герлин Орнемюнде только молча смотрела на свою противницу.

А затем она подняла руку и дала ей пощечину.

На следующий день крепость покинул господин Адальберт, чтобы организовать защиту приграничных деревень, однако уже вечером гонец принес новое известие о нападении неизвестных вооруженных рыцарей. Крестьяне как раз собирали урожай, и их дома остались без присмотра. В этот раз налетчики застигли крестьян врасплох на поле, убили почти всех и уничтожили урожай, после чего сожгли деревню.

Герлин поблагодарила гонца и пообещала помочь заново отстроить деревню, однако погибших уже нельзя было воскресить, и она также не могла дать гарантий, что это больше не повторится. Земли вокруг Лауэнштайна были обширными, деревни располагались на большом расстоянии друг от друга, часто посреди леса или очень далеко от ближайшей крепости. К тому же крестьяне были совершенно беззащитны перед хорошо вооруженными рыцарями. Три или четыре таких воина способны были разгромить целое поселение.

— И если это действительно рыцари, они могут свободно перемещаться в пределах графства, — с горечью заметил Флорис. — Вряд ли кто-нибудь рискнет к ним подходить, да и они могут сказать, что патрулируют территорию. А затем они направятся к следующей деревне, снимут опознавательные знаки со шлемов, уберут щиты и продолжат свое черное дело.

Герлин и Соломон уныло кивали, понимая, что ничего не могут изменить. Даже от мысли пригласить женщин и детей укрыться в крепости придется с тяжелым сердцем отказаться.

— Сколько времени вы хотите их содержать здесь? — мрачно спросил Соломон. — Годами? Это ведь не война, которая началась и закончилась и которую крестьяне переждут в убежище. Это тайная вражда…

Патрули, разумеется, не смогли пресечь нападения, причем налетчики уже не ограничивались деревнями, а стали грабить торговые караваны. Это было непросто, однако давало Роланду значительное преимущество. В конце концов, крестьяне могли пожаловаться только своему господину, в то время как торговцы были очень влиятельными людьми.

Первая жалоба поступила от епископа, поскольку ущерб был нанесен жителям Бамберга, и не было сомнения, что вскоре эта напасть будет распространяться дальше, и дороги Лауэнштайна обретут славу небезопасных маршрутов. Тогда никто не станет платить дорожный сбор. А если продолжатся нападения на деревни, крестьяне станут голодать и будут не в состоянии платить подати.

— Сколько же мы сможем продержаться? — осведомилась Герлин у своего казначея, на самом деле зная о положении дел так же хорошо, как и он.

— Год — точно, возможно, два, — ответил тот. — Однако тогда в сокровищнице не останется даже одного медного пфеннига. И вам следует очень экономно вести хозяйство. Больше никаких подаяний нищим и пожертвований монастырям.

Если первое имело отношение только к беднякам, то второе могло принести Лауэнштайну дурную славу.

— Значит, господину Роланду нужно только продолжать и выжидать удобного момента, — сделала вывод Герлин. — Разве мы совсем ничего не можем сделать?

Соломон из Кронаха с глубокой печалью взглянул на нее.

— Только одно, госпожа Герлин, — тихо произнес он. — Даже если нам всем это совсем не нравится. Вам следует покинуть крепость. Вместе с наследником. Оставьте здесь сильного наместника — лучше всего, если это будет господин Лоран. Он из благородного рода и сражался в Святой земле… Его не смогут счесть непригодным и обвинить в слабости. Когда он попросит помощи у кайзера, от него не отмахнутся, а воспримут его обвинения всерьез. В любом случае, у кайзера не будет ни малейшей причины сменить наместника Лауэнштайна. У Роланда снова появится шанс, только когда Дитмар, став рыцарем, вступит во владение наследством, как его отец…

— Или же когда он умрет! — добавил Флорис.

Соломон бросил на него осуждающий взгляд.

— Разве вы не дали клятву защищать его жизнь? Вы не сможете вести войну, имея в распоряжении лишь двух наших рыцарей, однако держать свой меч между Роландом и маленьким Дитмаром вам, пожалуй, удастся!

Значит, Флорис будет ее сопровождать. Герлин сразу стало легче на душе.

— Однако тогда пойдут слухи… — тихо произнесла она.

Соломон поднял руки.

— Вы не должны скрываться в уединенном месте! Напротив, мы сделаем все официально. Дитмару следует расти при большом дворе, и поскольку он еще совсем маленький, вы отправляетесь вместе с ним.

Герлин вздохнула с облегчением.

— Мы можем отправиться в Фалькенберг, — радостно сказала она, отметив, что редко вспоминала о своем отце и младшем брате.

Однако Соломон покачал головой:

— Нет. Вас обвинят в том, что вы прячете своего отпрыска за стенами фамильной крепости. К тому же Фалькенберг — слишком маленькая и незначительная крепость. Дитмар должен вырасти при могущественном дворе. Там его будут защищать не только крепкие стены!

Однако было не так просто найти такой двор. После того как Герлин дала свое согласие, Соломон, равно как и господин Лоран, начали наводить справки. Сама же Герлин написала госпоже Алиеноре, хоть и знала, что в этот момент у Алиеноры Аквитанской хватало других забот. Король Ричард все еще подумывал о мести, а его мать активно участвовала в плетении интриг. Но ко двору английского короля, несомненно, прибывали оруженосцы, а госпоже Алиеноре или юной королеве Беренгарии наверняка не помешала бы еще одна придворная дама.

Герлин рассчитывала на приглашение, однако Роланд Орнемюнде опередил ее. Он не мог выжидать. Терпение вообще не относилось к его добродетелям, да и Роланд уже очень долго пытался завладеть Лауэнштайном. К тому же ему не нужны были обедневшие и разрушенные владения. Письмо, в котором Роланд объявлял о своих враждебных намерениях, довелось получить Флорису де Трилльону.

— Он мотивирует это вашим неприязненным отношением к нему, — вздохнул рыцарь, протягивая письмо Герлин.

Он велел принять гонца со всеми почестями — по крайней мере, Герлин не придется заниматься еще и этим. Флорис действовал решительно: к поместью Соломона и близлежащим деревням уже направлялись гонцы. Они предлагали крестьянам убежище в крепости, и люди наверняка этим предложением воспользуются, ведь приближающееся к крепости войско не обойдет их дома и наделы земли.

— Вы отказываетесь пускать его в крепость, которая принадлежит его семье, и не позволяете ему видеться с… Этот подлец осмелился назвать Дитмара своим подопечным! — Рука Флориса потянулась к мечу.

— Но ведь это не причина для вражды! — возмутился господин Адальберт.

Флорис пожал плечами.

— Мы можем подать на него жалобу, — ответил он.

Герлин потерла лоб.

— А что слышно о настоящим дяде Дитмара? — озадаченно спросила она. — Об этом Линхардте, который сражался в Святой земле? Ведь он уже должен был вернуться в свои владения в Туре. Разве он не может вмешаться?

— Только если ему это будет выгодно. — Голос Флориса звучал уныло. — Однако пока до него доедет гонец… К тому же на его пути лежит неспокойная Нормандия. Там вскоре начнется война, Ричард Львиное Сердце попытается вернуть свои французские владения. Господин Линхардт его ленник.

— Одним словом, у него другие заботы, — подытожила Герлин. — В последнее время я слышу это слишком часто. Так что же нам делать? Бежать? У нас ведь осталось всего три дня, не так ли?

Согласно обычаю, сражения начинались не раньше, чем через три дня после получения письма, сообщающего о враждебных намерениях. Однако и в этом Роланд Орнемюнде не стал считаться с правилами и законами. Проснувшись на следующее утро, Герлин узнала, что рыцарь в сопровождении вооруженных всадников уже занял позиции перед крепостью.

— Господин Флорис, разумеется, велел поднять крепостной мост, — сообщил конюх, который принес Герлин это известие. — Все без исключения рыцари уже заняли позиции у бойниц, а сам господин Флорис теперь говорит с осаждающими с крепостной стены.

Герлин поспешно оделась и сошла вниз. Им нужно было получить у Роланда отсрочку. Если он возьмет крепость в кольцо, они окажутся в западне. Герлин бросила взгляд на узел с вещами, который она поспешно собрала накануне вечером. Господин Соломон хотел сразу же увезти ее с собой в Кронах или Бамберг — куда угодно, где они с Дитмаром могли бы укрыться, по крайней мере ненадолго. Однако от этого плана пришлось отказаться — причем Соломон и Флорис ожесточенно спорили между собой по этому поводу.

Флорис настаивал на том, что Роланд будет придерживаться правил, принятых между рыцарями. Соломон из Кронаха, напротив, считал, что этот представитель рода Орнемюнде способен на любую подлость. В конце концов Герлин положила конец словесной перепалке. Она также с трудом могла представить, что рыцарь может поступать бесчестно, да и побег ночью никак не походил на официальный отъезд, который она все еще надеялась устроить. Поэтому решили просто отправить гонца к господину Лорану. Герлин хотела по всем правилам передать ему крепость до отъезда.

Однако оказалось, что лекарь был прав. Побег был бы лучшей реакцией на объявление Роландом войны. Герлин задалась вопросом, когда же они наконец перестанут недооценивать Роланда Орнемюнде?

Соломон остался в крепости. Герлин встретила его во дворе, где царило оживление. Мужчины натачивали свое оружие, наполняли колчаны стрелами и разогревали смолу, чтобы удерживать нападающих на расстоянии. Для Герлин тяжело было осознавать, насколько мало у них рыцарей и стрелков-арбалетчиков. Если Роланд действительно возьмет крепость в осаду, им не хватит людей даже для того, чтобы выставить караул на стенах.

Иудейский лекарь в этот день открыто опоясался мечом, хотя это и было запрещено евреям — формально им не нужно было защищаться, поскольку они находились под официальной защитой кайзера. Однако, как и большинство сыновей торговцев, Соломон и Яков из Кронаха еще в отцовском доме научились как следует обращаться с мечом. В поездках они всегда носили меч при себе, хоть и скрытый под одеждой. В Лауэнштайне, среди рыцарей Дитриха, Соломон наверняка не опасался наказания за ношение оружия. Или же он исходил из того, что ни у одного из защитников не будет времени думать еще и об этом. А для Герлин это свидетельствовало о том, что Соломон опасался худшего.

Он как раз скептически смотрел вверх, на Флориса, который, стоя на крепостной стене, вел переговоры с Роландом.

— Пока оскорбления становятся все грубее, — заметил Соломон, когда Герлин спросила его о ходе переговоров. — Они обмениваются упреками и долго и горячо спорят о том, достаточно ли у господина Роланда причин для нападения. Как будто от этого что-то может измениться! Он здесь, и ему нужна эта крепость. Было бы лучше выбить этого негодяя стрелой из седла, чем обсуждать его намерения уже в сотый раз. Но ведь это не по-рыцарски!

Лекарь покачал головой, и Герлин едва удержалась от смеха. Дела военные не слишком интересовали иудейского ученого, а что касается всего остального, ей уже было ясно, что господин Соломон невысокого мнения о добродетелях и ценностях рыцарского сословия. Обо всем этом было приятно читать и слушать, однако в реальной жизни обычно последнее слово оставалось за самым сильным противником.

— А у него достаточно людей для осады? — осведомилась Герлин, собираясь взобраться на стену.

Соломон удержал ее.

— Лучше оставайтесь внизу, вы только усугубите положение! До этого момента мы насчитали менее двадцати рыцарей, вряд ли такими силами можно полностью окружить крепость. И никаких пеших воинов, стрелков-арбалетчиков… Все это немного странно…

Герлин выпрямилась. У нее промелькнула мысль, от которой кровь застыла в жилах.

— Господин Соломон, караул стоит на всех стенах? Необязательно для обороны, однако все ли стены находятся под присмотром?

Соломон взглянул на нее, не понимая, к чему она клонит.

— Я не знаю…

— Господин Соломон! — Герлин взволнованно схватила его за руку. — Господин Соломон, что, если это отвлекающий маневр? Что, если основные силы Роланда нападут на нас сзади, пока господа здесь обмениваются оскорблениями?

— Но ведь на нас нельзя напасть сзади! Крепость… О нет, вы имеете в виду кухню? Сад? Ну конечно же, ведь господин Роланд хорошо знает устройство крепости!

Как и во многих больших оборонительных сооружениях, в Лауэнштайне были маленькие потайные входы, которые использовались, например, поварами и слугами и возле которых нищие ожидали подаяния. Через них также выносили отбросы, они облегчали работу слугам и конюхам. В случае войны их замуровывали. Однако вспомнил ли о них накануне Флорис? Герлин сомневалась в этом.

Соломон из Кронаха выхватил меч и побежал в сторону хозяйственных построек. Герлин хотела последовать за ним, однако в этот момент ей в голову пришла другая, не менее ужасающая мысль. А что, если на Дитмара тайно совершат покушение? Она должна была убедиться, что ребенок находится в безопасности.

Флорис все еще громко бранился с Роландом, а Герлин поспешила по ступенькам вверх, к покоям. В коридорах имелись небольшие оконные проемы, у которых также можно было бы поставить стрелков, если бы их было достаточно. Сейчас же из такого окошка Герлин открывался вид на площадь перед крепостью.

Роланд восседал на боевом коне в полном вооружении, причем его доспехи и щит так сияли, словно он собирался участвовать в турнире, а не в сражении. За ним выстроились несколько рыцарей в таком же облачении. Никаких лучников или пеших солдат… Герлин поняла, что ее предположение было верным. То, что она видела здесь, было выставлением напоказ, чванством с оружием и знаками почета. Они пытались запугать противника. Роланд и его сообщники однозначно не рассчитывали вскоре ввязаться в бой.

Герлин, задыхаясь, распахнула дверь своей комнаты. Юная служанка Агнес как раз аккуратно складывала в сундук чистые пеленки и одежки Дитмара. Герлин заглянула в колыбель. Она была пуста!

— Где ребенок? — накинулась Герлин на девушку.

Агнес изумленно подняла на нее взгляд. Она редко видела свою госпожу такой растрепанной и разгоряченной, как теперь, после быстрого бега.

— Его забрала госпожа Лютгарт, — сообщила Агнес. — Она сказала, что вы послали ее, приехали еще рыцари, которые хотят принести ему присягу на верность.

В последнее время это происходило довольно часто — у Агнес не было причин сомневаться в словах Лютгарт. Разумеется, Герлин никогда бы не доверила бывшей хозяйке крепости ребенка, однако служанка не могла этого знать.

Герлин попыталась успокоиться.

— Когда это было, Агнес? Ты знаешь, куда она направилась? — Перед ее глазами мелькали ужасные сцены. Если Лютгарт совсем обезумела, она, чтобы доказать свою верность Роланду… она могла выкинуть ребенка с балкона!

Агнес непонимающе смотрела на нее.

— Вниз, я думаю. В замок… — Обычно клятву приносили там.

— Она не собиралась подниматься на башню?

Герлин была бы рада услышать отрицательный ответ, однако уже поняла, что продолжать допрашивать девушку бессмысленно. Наверняка Агнес не знала, куда направилась Лютгарт с мальчиком.

В отчаянии она приняла решение спуститься к входу в кухню, надеясь, что Лютгарт не собирается убивать ребенка сразу же, а захочет передать его своему возлюбленному в качестве приветственного дара. Дитмар, без сомнения, был победоносным завоеванием в борьбе за владения. Герлин поспешно направилась в ту часть крепости, где располагались кухня, несколько чуланов и сараи для инвентаря. Герлин услышала голоса, когда в полутьме на ощупь пробиралась через сарай, где хранился садовый инвентарь. Вторая дверь сарая выходила в сад.

— Госпожа, куда это вы собрались с ребенком? — это был голос господина Адальберта.

У Герлин камень свалился с души.

— Разве вам нечем заняться, господин рыцарь, что вы лезете в женские дела? — Голос Лютгарт срывался на визг, и властного тона не получилось. — Разве вы не должны защищать крепость?

Господин Адальберт остался невозмутимым.

— Вы не ответили на мой вопрос, — спокойно произнес он. — Куда вы собрались с ребенком?

Похоже, Лютгарт не приходил в голову подходящий ответ. Герлин подошла ближе и увидела, что оба стоят недалеко от дверцы в крепостной стене. Лютгарт прижимала к себе Дитмара, Адальберт загораживал ей дорогу.

Герлин подбежала к ним.

— Отдайте мне ребенка! — крикнула она Лютгарт.

Женщина растерялась. Она не могла пройти ни мимо Герлин, ни мимо Адальберта. Они напирали на нее с двух сторон — и не заметили мужчин, которые как раз ворвались в сад.

— Я предлагаю вам отдать его мне! — прозвучал властный насмешливый голос.

Господин Адальберт обернулся и выхватил меч, однако рыцари легко отбили его удары. Герлин увидела еще двоих, кроме говорившего. Адальберт мужественно защищался, а Герлин с яростью набросилась на Лютгарт.

— Отдайте мне ребенка или я выцарапаю вам глаза! — Она обнажила крошечный нож, однако Лютгарт держала Дитмара перед собой как щит.

Герлин решительно подскочила к сопернице и толкнула ее. Лютгарт зашаталась, однако в этот момент Герлин заметила, что господин Адальберт упал. Рыцарь защищался как мог, однако силы были неравными.

Герлин снова накинулась на Лютгарт и попыталась вырвать у нее из рук ребенка. Она царапала ее красивое лицо, однако Лютгарт не отдавала Дитмара. И продержаться ей нужно было совсем недолго — через несколько мгновений рыцари Роланда придут ей на помощь… У Герлин не было шанса одержать верх, однако страх и ярость придавали ей медвежьих сил. Они с Лютгарт вцепились друг в друга, сплелись в клубок, и наступающим рыцарям с первого взгляда было неясно, как вмешаться.

А затем, наверняка всего через пару секунд, которые для Герлин показались вечностью, она услышала шаги позади себя. Еще один рыцарь приближался со стороны крепости — или же нет, этот высокий мужчина, который спешил к ней с обнаженным мечом, был облачен не в доспехи, а в темное платье ученого. С облегчением Герлин узнала господина Соломона. И он не колебался ни секунды. Он наносил нападавшим сильные удары и сразу же свалил одного с ног. Другие стали биться еще ожесточенней. Теперь подоспел и Флорис, а за ним, пыхтя, спешил Ханзи, юный конюх. По своей воле или же отправленный Соломоном, юноша позвал рыцаря со стены.

Флорис и Соломон вместе противостояли двум оставшимся рыцарям, а Ханзи мужественно бросился на помощь Герлин. Не обремененный никакой рыцарской техникой он, недолго думая, укусил бывшую хозяйку крепости за руку. Лютгарт вскрикнула, и когда маленький Дитмар возмущенно заорал, Герлин удалось освободить его из тисков сводной бабушки. Она с силой оттолкнула от себя Лютгарт, и та ударилась головой об выступ стены и потеряла сознание.

С трудом переводя дыхание, Герлин наблюдала за битвой рыцарей. Похоже, господин Соломон не уступал своему противнику, а вот Флорису соперник попался изворотливый. Он был невысоким и, похоже, научился защищаться от рослых противников посредством различных уловок.

На налетчиках были только кольчуги — нагрудники, ручные и ножные латы мешали бы им пробраться в сад через маленькую дверцу.

Флорис же был при полном вооружении и в доспехах — в соответствии с правилами смотра войск. Здесь это могло принести ему погибель. Герлин вскрикнула, когда меч его противника проник в незащищенное место между нагрудником и наручными латами, но, к счастью, с левой стороны. Несмотря на ранение, Флорис действовал решительно. Он воспользовался тем, что соперник, будучи сильно взбудоражен, открылся, и всадил меч ему в грудь. Кольчугу было легко пробить.

Рыцарь рухнул на землю почти одновременно с противником господина Соломона — одним резким движением лекарь отсек его голову от туловища. Герлин не могла в это поверить, она не думала, что этот мягкий мужчина обладает такой силой удара и беспощадностью. Соломон победоносно повернулся к Флорису и тут же вскрикнул. Упавший рыцарь, который убил господина Адальберта, в этот момент поднялся. Он не получил серьезных повреждений, пришел в себя и теперь с мечом в руке накинулся на Флориса. Острие меча попало в место соединения ножных лат и пронзило бедро Флориса. Соломон остановил нападавшего одним умелым ударом меча. Было ясно: больше этот рыцарь уже не поднимется.

Флорис зашатался. Из обеих его ран лилась кровь.

— Лягте! — В Соломоне снова проснулся лекарь.

Герлин поспешила к Флорису, чтобы поддержать его. Она помогла ему лечь на землю. Соломон освободил его руки и ноги от лат и осмотрел раны. Похоже, ранение бедра беспокоило его больше всего, однако вскоре он вздохнул с облегчением.

— Не опасно для жизни, — успокоил он Герлин и Флориса. — Я боялся… ну, здесь проходит очень важная… но она осталась целой. Несколько дней покоя — и вы снова будете на ногах.

— Покоя? — проскрежетал Флорис сквозь сжатые зубы. — Да вы шутите! Герлин, с ребенком все хорошо?

Герлин кивнула и бросила яростный взгляд на Лютгарт, которая все еще лежала у стены.

— Она мертва? — спросил рыцарь.

Соломон быстро нащупал пульс на запястье женщины.

— Нет, — кратко ответил он.

— Что же нам теперь делать? — спросила Герлин. — Разумеется, сначала нам нужно доставить господина Флориса в его покои, но затем…

Флорис отмахнулся:

— На это нет времени! Господин Соломон, перевяжите раны, как вы это умеете, но я должен быть в состоянии держаться в седле. Мы сейчас применим против них их собственное оружие, чтобы скрыться вместе с наследником. Герлин, разденьте того маленького рыцаря, вам должно подойти его облачение, хоть господин Соломон немного и подпортил его кольчугу. А вы, Соломон, возьмите облачение крупного. Я уверен, что по ту сторону стены мы найдем их вооружение и лошадей, на которых и сможем сбежать. И господин Роланд не станет гнаться за нами, даже если увидит…

— Господин Флорис, вы не можете ехать верхом! — обеспокоено сказал лекарь.

Герлин волновало другое.

— Что сейчас вообще делает Роланд? Все еще стоит перед воротами крепости?

На самом деле это больше не имело значения. Скорее всего, господин Роланд начал брать крепость в кольцо осады.

Флорис мрачно усмехнулся. Он почти не чувствовал боли, накал сражения действовал лучше всякого обезболивающего.

— Господин Роланд ругается с господином Лораном. Тот как раз подъехал к крепости и стал настаивать на том, что его назначили наместником. Я надеюсь, что до драки не дошло. Сын Лорана стоит на выступе стены и поддерживает отца. Он, несомненно, попытается отстоять крепость, когда мы уедем.

— Столь юный рыцарь? — с сомнением произнесла Герлин, помня, что он был опоясан мечом вместе с Дитрихом.

Флорис никак не отреагировал на эти слова, а попытался выпрямиться. Он повернулся к лекарю:

— В чем дело, господин Соломон? Помогите мне! Если вы не перевяжете раны, то это придется сделать Герлин! Я не оставлю этим мерзавцам ни капли своей крови. Нам нужно бежать, лекарь, у нас не будет другой возможности!

— Вы могли бы остаться здесь… — прошептала Герлин.

Флорис покачал головой.

— Роланд сразу же отправит меня вслед за своими друзьями, если найдет здесь раненого.

Лекарь заметил с усмешкой:

— Вот, значит, как! Вы думаете, что благородный господин Орнемюнде наплюет на рыцарские правила поведения и добродетели? — Было очевидно, что сражение привело Соломона в возбуждение, он не мог удержаться от того, чтобы не упрекнуть рыцаря в его ложной оценке противника накануне. — Только не говорите, что теперь вы лишите господина Роланда всех добродетелей — сдержанности, смирения и справедливости! — Лекарь наконец начал осматривать раны Флориса. — Если бы вы поняли раньше, господин рыцарь, каков этот мерзавец, то сейчас не лежали бы здесь, и мы бы еще ночью отправили Герлин и Дитмара в безопасное место!

Герлин чувствовала себя виноватой, и ей стоило сообщить об этом Соломону, однако она слишком устала, а предстоящий побег потребует много сил.

— Прекратите спорить! — обессилено попросила она и порвала свою нижнюю юбку на полоски для перевязки ран — она все равно не пригодится, если Герлин облачится в одежду рыцаря.

Содрогаясь, она сняла с мертвеца кольчугу. Льняная рубаха под ней была пропитана кровью. Герлин не собиралась ее надевать, она замаскировала свое платье суркоттой[6]. К счастью, на ней было простое льняное платье — Герлин не хотела щеголять в шелках, недавно похоронив мужа. Она быстро надела кольчугу. Пока Соломон перевязывал раны Флориса, она раздела и другого мертвого рыцаря и приготовила его доспехи для Соломона. Юный Ханзи усердно помогал ей в этом. Он не боялся мертвецов, и, похоже, ему уже приходилось снимать оружие с трупов.

Лекарь вздохнул, закончив свою работу. Флорис, более чем довольный, сразу же попытался вскочить на ноги. Однако врач тут же умерил его пыл:

— С повязками вы сможете бегать и ездить верхом, — нехотя сообщил он. — Однако раны все еще будут кровоточить и не смогут зажить, если вы не будете себя беречь. Вы рискуете своей жизнью, Флорис! Потеря крови ослабит вас, может даже начаться гангрена, если раны не обрабатывать должным образом.

Герлин протянула лекарю кольчугу:

— Наденьте, господин Соломон. А что касается ран Флориса, это не стоит даже обговаривать. Он получит должный уход. Если нам удастся выбраться отсюда, мы направимся к монастырю Заальфельд. Там мы сможем найти приют, и о нем позаботятся…

Еврей не стал говорить, что ему самому там вряд ли будут рады. Однако он рассчитывал на здравый смысл и личную заинтересованность настоятеля, который слыл человеком реалистичных взглядов на жизнь. Несомненно, Заальфельд станет прибежищем для Герлин и Дитмара, хотя бы на какое-то время. Монастыри старались не принимать чью-либо сторону в споре между дворянами, так что, желая как можно быстрее избавиться от Герлин и Дитмара, они отпустят ее в сопровождении лекаря, неважно, еврей он или нет.



Глава 8


С большим трудом Флорису удалось протиснуться через дверцу в стене крепости. Герлин разволновалась, заметив, что сквозь его повязки просочилась кровь. Вопреки ее опасениям, снаружи их никто не поджидал с оружием в руках. Им удалось избежать еще одной битвы. Похоже, это обрадовало и маленького Ханзи.

— Я уже пойду, — сказал он важно. — Я вам больше не нужен. А господину Конраду я поведаю, где он сможет вас сыскать… — Конрадом звали сына господина Лорана.

Герлин покачала головой.

— Лучше не нужно! — заявила она. — Достаточно, чтобы он знал, что мы уехали. Существует слишком много приемов выманить у человека информацию…

Ханзи кивнул.

— Я знаю! — заявил он почти радостно. — Жарят, как кабанов, на вертеле, иль выдирают ногти, иль еще что…

— Хорошо, хорошо, — перебила его Герлин. — Не надо подробностей. А сейчас иди и расскажи господину Конраду, что мы уезжаем. Ах да, Ханзи, большое спасибо! Когда господин Дитмар вырастет, он посвятит тебя в рыцари.

Ханзи грустно взглянул на нее.

— Я эдак не думаю, — тихо сказал он и… исчез.

Герлин и мужчины осмотрелись. Дверцу в стене прикрывал густой кустарник, так что ее трудно было обнаружить. Только одна тропинка вела в лес, Герлин и Соломон пошли по ней. Лекарь хотел поддержать Флориса под руку, однако рыцарь отмахнулся.

— Я сам могу идти — раны несерьезные… — Он испытывал боль, однако пока ее можно было терпеть. — Лучше держите наготове свой меч, господин Соломон, если нас все-таки поджидает западня. А вы, госпожа Герлин, успокойте ребенка, если это только возможно…

Герлин, не обращая внимания на хныканье Дитмара, шла быстрым шагом по лесу, и малыш начал плакать и возмущенно кричать. Он уже наверняка проголодался, его пора было кормить.

Герлин прижала сына к себе и попыталась приглушить его рев пеленками, в которые он был завернут. Разумеется, этого было недостаточно. Однако беглецам снова улыбнулась удача: лошади рыцарей также стояли без присмотра. Они ожидали своих хозяев на поляне неподалеку, привязанные к деревьям. Доспехи и щиты лежали рядом.

— Они даже не потрудились спрятать свое снаряжение! — удивился Флорис и попросил своих спутников облачиться в латы и надеть шлемы — на случай, если их заметят рыцари Роланда.

Герлин пожала плечами и попыталась справиться с тяжелыми ножными латами.

— А зачем? — спросила она. — Все это наступление было спланировано в считанные мгновения. Если бы госпожа Лютгарт передала рыцарям ребенка, возможно, даже присоединилась бы к ним, тут же целые и невредимые господа рыцари отправились бы восвояси со своим трофеем.

Соломон отвязал одну лошадь и намеревался помочь Флорису забраться в седло.

— Не упрямьтесь, господин рыцарь, вы ведь позволяете своему оруженосцу помочь вам сесть на коня. Сейчас нам действительно стоит забыть о гордости и положении в обществе!

Когда один рыцарь помогал другому взобраться на лошадь, тем самым он признавал себя ленником этого рыцаря. Однако получать такую помощь от еврея… Герлин не слышала, чтобы подобное когда-либо имело место, это могло считаться позором для рыцаря. Но Флорис, похоже, решил закрыть на это глаза. Он молчал, пока господин Соломон помогал ему сесть на лошадь, а затем быстро сменил тему:

— Рыцари не собирались брать с собой госпожу Лютгарт. Здесь всего три коня, и ни один них не является иноходцем.

Соломон вздохнул:

— Ах, как жаль! На лошади с мягкой поступью вам было бы удобней и легче держаться, господин Флорис. Но ничего не поделаешь. Вы сможете ехать на этой лошади, госпожа Герлин?

Герлин уже отыскала выступающий из-под земли корень дерева, с которого она могла без особых усилий взобраться на огромного боевого коня. Одной рукой она держала поводья переминающейся с ноги на ногу лошади, а другой прижимала к себе все еще кричащего Дитмара.

— Мне следует, по меньшей мере, забрать у вас ребенка… — заявил лекарь.

Флорис тем временем начал многословно возмущаться от одной только мысли, что ему хорошо бы ехать на иноходце. Для рыцаря это было унизительно. Пусть женщины и священники выбирают себе легких в поступи лошадей, мужчины благородного происхождения скачут на боевых конях!

Герлин отметила, что весь этот шум все больше действует ей на нервы — орущий ребенок, неспокойная лошадь, мужественность Флориса, граничащая с глупостью…

— Я справлюсь! — заверила она Соломона. — Давайте наконец уедем подальше отсюда!

Герлин была достаточно умелой наездницей, однако путь до Заальфельда показался ей очень длинным, а первая его часть была просто невыносимой. Она едва могла дышать под шлемом, доспехи давили ей на плечи, руки и ноги. Ей казалось невероятным то, что мужчины еще и сражались в таком облачении, впрочем, разумеется, они упражнялись в этом с раннего детства. Когда Флорис пустил свою лошадь рысью, а затем галопом, Герлин предположила, что в тех местах, где доспехи натирали кожу, у нее появятся раны. Особенно во время движения рысью она едва могла удержаться на боевом коне — лошади, которых готовили для женщин, осторожно перевозили наездниц мягким четырехтактным аллюром. Движения боевых коней были, напротив, резкими. Даже рыцари редко пускали лошадей рысью, а предпочитали спокойный, размеренный галоп.

К тому же конь не всегда слушался Герлин. Он был настроен дружелюбно, однако бежал за другими лошадьми так, как ему вздумается. Герлин не могла подстроиться под его аллюр. После первой четверти мили ей хотелось кричать от боли — доспехи натирали руки и ноги, особенно когда конь переходил на шаг. Герлин не знала, сможет ли она вытерпеть многочасовую скачку. Беглецам, к счастью, удалось проскочить мимо Роланда и его сообщников — крепость еще не была окружена. И даже если кто-то увидел всадников, их не стали останавливать.

После того как они проехали первую деревню, Флорис наконец замедлил ход лошади. Герлин было достаточно одного взгляда на его залитое потом лицо, чтобы понять, что поездка изнуряла его не меньше, чем ее. Его раненая рука бессильно висела, он вытащил ногу из стремени, как только лошадь перешла на шаг. Флорис терял все больше крови, доказательство этого было на его ножных латах.

Соломон, окинув взглядом лица своих спутников, поджал губы. В его взгляде читалось сочувствие, однако он твердо произнес:

— Мы сделаем привал позже, Флорис, еще рано останавливаться. И мы не можем продолжать ехать так медленно. Этот Роланд, конечно же, должен где-то встретиться со своими людьми, и господин Лоран не сможет удерживать его вечно: поскольку они не приедут, Роланд заподозрит неладное.

Флорис кивнул, сжав зубы.

— Вы правы, — согласился он. — Как… как там ребенок, госпожа Герлин? С ним все в порядке?

Дитмар снова начал реветь после недолгого перерыва, и Герлин едва не рассмеялась. Хоть ее сын и возмущался отсутствием своего обеда, однако в остальном он чувствовал себя намного лучше, чем Флорис и она.

— Не беспокойтесь, ребенок не получил ни царапины, — заверила она рыцаря. — Но если вы сейчас упрекнете меня в том, что я не могу заставить его замолчать, то я закричу! Лучше скажите, как пустить эту лошадь галопом. При движении рысью малыш не заснет!

Соломон поравнялся с ней и забрал у нее поводья, чтобы Герлин могла поудобнее взять ребенка — или скорее для того, чтобы она могла крепче ухватиться за лошадь. После двух часов езды она практически не могла держаться прямо в седле, ее кожа была стерта до мяса. Флорис также страдал. Ему привычно было скакать на боевом коне, однако с какого-то момента он уже не мог держаться прямо. Он наклонился вперед и вцепился в гриву лошади. О рыси или галопе больше не могло быть и речи.

— Мы сделаем здесь привал и попытаемся раздобыть повозку! — наконец заявил Соломон, когда они проезжали мимо маленькой деревни.

Это были уже владения монастыря, они могли оставить здесь лошадей и одолжить повозку. Однако Герлин согласилась неохотно. Если Роланд найдет украденных у его людей лошадей в этой деревне, то жестоко накажет крестьян.

Флорис свалился с лошади Герлин на руки. Он был до крайности изнеможден, а его повязки пропитались кровью. Растерянные и озадаченные крестьяне молча стояли перед раненым рыцарем и глазели на то, как Соломон снимает с него доспехи и осматривает раны. На Герлин они посматривали недоверчиво — женщину в доспехах они еще никогда не встречали. А вот крестьянки сразу же забрали у нее маленького Дитмара. Они принесли молоко и предложили покормить ребенка. Дитмар радостно грыз горбушку хлеба, которую ему протянула одна из женщин, потом наконец утих.

Герлин вздохнула с облегчением. Она попыталась хоть как-то объяснить людям, что привело ее сюда, однако они только растерянно смотрели на нее. Настоятель монастыря Заальфельд был их господином. Они не имели отношения к Лауэнштайну и ничего не знали о борьбе за наследство. В любом случае, они проявляли гостеприимство даже по отношению к таким странным гостям. Герлин мечтала о кубке крепкого вина, да и Флорис и Соломон не отказались бы поесть. Однако у крестьян были только молоко и хлеб. И все же троица с жадностью набросилась на простые угощения. Герлин не чувствовала, что голодна, пока не увидела еду. Им всем нужно было как следует подкрепиться.

Молодая женщина хотела отдохнуть. Флорис, бледный как смерть, лежал на соломенном тюфяке и, похоже, был не в состоянии снова подняться. И все же он настаивал на том, что они должны отправиться дальше.

— Господин Соломон пытается раздобыть повозку… — сказал он. — Это… Разумеется, так передвигаться было бы гораздо удобней для вас и ребенка…

Герлин с улыбкой кивнула. Чтобы не пострадала гордость рыцаря, ему не следовало упоминать о своих слабостях.

Однако надежды Соломона не оправдались.

— В этой Богом забытой деревне нет ни одной повозки! — раздраженно воскликнул лекарь, вернувшись к своим спутникам. — По крайней мере, пока нет, на двух повозках повезли урожай в Заальфельд. Они вернутся только завтра.

— А что, если мы переночуем здесь? — с надеждой спросила Герлин.

Соломон отверг ее предложение:

— Госпожа Герлин, мы и так продвигаемся слишком медленно! Завтра утром, бьюсь об заклад, головорезы Роланда уже будут стоять перед воротами монастыря, а возможно, даже сегодня вечером. Он ведь может догадаться, где вы намерены укрыться, и будет лучше, чтобы нас там уже не было к моменту его появления. Ну, на пару дней настоятель приютит вас, и как-нибудь мы сможем выбраться оттуда — господин Роланд вряд ли станет брать монастырь в осаду. Но если он схватит нас по пути туда, да еще и в доспехах его людей…

Герлин со вздохом поднялась и начала натягивать доспехи на растертое, ноющее от боли тело. Она знала, о чем думал Соломон. Его, еврея, который посмел присвоить себе достоинство рыцаря, Роланд убьет на месте. А что касается ее — ну, сначала они прикончат маленького рыцаря в латах, а затем с ужасом поймут, что убили женщину. Жуткий несчастный случай — епископ и кайзер, несомненно, с этим согласятся, но, возможно, зададутся вопросом, почему благородная госпожа Герлин ехала верхом в доспехах рыцаря?

Флорис проявил невероятное самообладание, когда, несмотря на кровоточащие раны, снова взобрался в седло. До Заальфельда оставалось всего пару миль, они вполне могли добраться до него до наступления темноты. Однако дорога оказалась бесконечным мучением. Не один раз Герлин с завистью поглядывала на Дитмара. Малыш был сытым и теперь спокойно спал у нее на руках, невзирая на аллюр боевого коня.

— Мой юный рыцарь! — прошептала ему Герлин.

И вот наконец впереди показался монастырь Заальфельд. Он возвышался посреди урожайных полей и лугов. Лошади, похоже, учуяли стойло, они сами пустились рысью, как только беглецы достигли края леса.

В этот момент им преградили путь двое рыцарей на крепких лошадей. Оба рыцаря были полными сил и уверенными в себе.

— Я так и думал! — Когда Леон из Гингста увидел, что ни один из беглецов, застигнутых врасплох, не вытащил меч, собираясь напасть, он язвительно ухмыльнулся и опустил забрало. — Приют в монастыре… для набожной благородной девы и ее невинного дитя! Вот только если бы эта женщина не была потаскухой, которая встала на пути более подходящего наследника, а ее ребенок не был бы выродком… Однако откуда глубоко верующему монаху или неопытной монашке об этом знать?

Флорис выхватил меч из ножен и галопом поскакал к Леону. Похоже, ярость придала ему сил. Нападение стало для господина Леона полной неожиданностью.

— Так-так, кто это тут у нас? — оскалился он, отбив первый удар.

Флорис зашатался в седле, однако защищался мужественно и отчаянно.

Соломон напал на другого рыцаря. Он также очень устал, однако его удары были чрезвычайно точными и достаточно сильными, и Герлин снова с удивлением отметила это. Этот человек сражался за свою жизнь… У Герлин промелькнула мысль, что она больше никогда не подумает с презрением о том, что евреи слабы. Соломон был прав: его народ мог бы сражаться, если бы только ему это позволили.

Однако, без сомнения, преимущество было не на стороне лекаря. Соломон, возможно, упражнялся в боевых искусствах также неустанно, как и любой рыцарь, однако он никогда не носил доспехов. К счастью, в деревне он снял латы. На нем была только кольчуга, однако и она для него была тяжела. Если сражение затянется, он уступит своему противнику лишь потому, что обессилит. Герлин задумалась: чем бы она могла помочь? И тогда она вспомнила, что тоже имеет при себе меч. И что ее никакая клятва не обязывала биться честно!

С тяжелым сердцем она положила ребенка в разветвление дерева. Если Дитмар проснется и начнет болтать ногами, то упадет на землю, однако Герлин, чтобы устроить сына на земле, не могла спешиться и снова взобраться на лошадь, прежде чем ринуться в свой первый бой. Чтобы все получилось, ей нужно было действовать быстро. Она решительно взяла поводья в левую руку, вытащила меч и подъехала сбоку к противнику господина Соломона. Конь резко замедлил бег, и Герлин пошатнулась в седле, однако она не собиралась отступать. Меч был тяжелым, она с трудом его держала и едва ли могла ударить прицельно. Однако это не имело значения — она будет действовать им, как рыцари копьем. Ей только нужно держать меч так, чтобы вонзить его в нужный момент в рыцаря, когда тот поднимет руку со щитом, чтобы отбить удар Соломона!

Герлин молилась, чтобы у нее все получилось — и настигла рыцаря именно в нужный момент. Он открылся с одной стороны, и меч Герлин вошел под его плечом в туловище. В этом месте его не защищали доспехи, оружие пронзило его тело, не встретив сопротивления.

Герлин чуть не упала с лошади при ударе. Она выпустила из руки меч и ухватилась за поводья и гриву лошади.

Краем глаза она заметила, что положение Флориса безнадежно. Однако ей нужно было вернуться к Дитмару — она боялась, что ребенок может упасть.

Соломон поспешил к Леону из Гингста и шатающемуся в седле Флорису. Он развернул лошадь, как только его противник упал на землю. Но рыцарь уже наседал на Флориса. Было видно, что аквитанец совсем обессилел. Меч выскользнул из его руки, и он инстинктивно схватился за рог седла, чтобы удержаться на лошади. Его голова склонилась на грудь, а затылок оказался уязвимым. Леон из Гингста замахнулся для последнего удара.

Герлин вскрикнула, однако она уже ничего не смогла бы сделать. Леон поднял меч, и Герлин представила, как он опускается. Внезапно раздался топот копыт приближающей лошади. Что-то пролетело в воздухе — и рука Леона застыла в замахе. Он выронил меч и схватился за горло — и, похоже, очень удивился, обнаружив, что острие пики пронзило гортань. Рыцарь издал клокочущий звук и упал на землю.

Флорис с изумлением смотрел на мертвое тело у своих ног, Герлин громко всхлипнула. Соломон придержал свою лошадь. Он озадаченно смотрел на приближающегося всадника.

— Вам не нужно благодарить святого Георгия, господин Флорис! — Рюдигер из Фалькенберга — а это был он — улыбнулся и небрежно отвесил общий поклон. — Строго говоря, боевая техника, с помощью которой я свалил рыцаря, относится к области невероятного. Господин Адальберт рассказывал мне, что сарацины метают свои копья. Мы упражнялись в этом, когда я был еще оруженосцем, и у меня получалось лучше всех! — Юный рыцарь самодовольно выдернул пику из горла убитого.

Герлин стащила с головы шлем и повернула лошадь к приюту сына на дереве. Дитмар встретил ее смеясь. Он уже проснулся, однако даже не пошевелился.

— А теперь я познакомлю тебя с твоим дядей, великим рыцарем! — нежно произнесла Герлин, беря ребенка на руки.

Пока Соломон помогал Флорису спешиться и заботился о его ранах, Герлин обняла брата, плача и смеясь одновременно.

— Откуда же ты явился? — всхлипывая, спросила она. — Как ты узнал, что мы здесь?

— Сегодня утром господин Роланд велел мне отправляться с господином Леоном и господином Людвигом, — сообщил Рюдигер. Он высвободился из объятий Герлин и подошел к Флорису и Соломону. — Вы серьезно ранены? — спросил он своего бывшего оружейного мастера.

Флорис слабо махнул рукой. Он от изнеможения не мог говорить. Соломон дал ему попить воды.

— Он будет жить, — сообщил лекарь. — Благодаря вашей помощи, господин Рюдигер. Однако расскажите, что привело вас сюда?

Рюдигер сел возле мужчин на траву. Герлин также осторожно опустилась на землю. Она с трудом могла шевелиться в доспехах, однако мучиться в них осталось недолго — в скором времени они доберутся до монастыря. Дитрих играл ее ножнами.

— Как я уже говорил, господин Роланд отправил меня сегодня утром с другими рыцарями — он не сказал куда, я всегда узнаю последним о его намерениях: полностью он мне не доверяет. В противном случае я вовремя сообщил бы вам, что он планирует брать крепость осадой. Мне очень жаль, господин Флорис, что до этого дошло.

Флорис снова только махнул рукой. Он жадно пил воду и, похоже, постепенно приходил в себя.

— Мы остались на одной поляне, где-то в миле от крепости. В какой-то момент рыцари забеспокоились. Тогда они и открыли мне, для чего мы там находимся. Мы должны были захватить моего племянника и привезти его Роланду. Рыцари говорили о «подопечном господина Роланда» — так это преподнесли…

— И зачем же тогда тебя послали сюда? — спросила Герлин. — Ты ведь сам сказал, что Роланд не совсем доверяет тебе.

— Но ведь Рюдигер приходится дядей Дитмару! — заметил Соломон. — Становится понятным план похищения. Вот как это преподнесли бы кайзеру: поскольку мать, несомненно, сошла с ума, сводная бабушка передала ребенка любящим родственникам. И так как один из них является рыцарем, а другой оруженосцем, к тому же этот последний — родственник ребенку со стороны матери, а первый — родственник по отцу, разумеется, господин Роланд возьмет на себя опекунство. Все продумано до мельчайших деталей! Он совсем не глуп, наш господин Роланд!

— И в нужный момент появится госпожа Лютгарт — вся в крови, разорванной одежде и взволнованная. Она скажет, что вы сбежали с ребенком. А она направлялась к господину Роланду, на нее напали, и она ударилась головой.

— Нужно было отсечь ей голову! — неистовствовала Герлин.

— Это, несомненно, облегчило бы тебе жизнь, — заметил Рюдигер. — А сейчас она в прямом смысле слова открывает ворота крепости для господина Роланда. Я, по крайней мере, предполагаю, что ей велел так поступить господин Леон. Я должен был отвести их к дверце в стене, а затем сообщить обо всем господину Роланду. Однако я этого не сделал. А после того, как я доставил даму… Прости, Герлин, но я не решился убить ее.

Соломон закатил глаза.

— Мы все чаще говорим о том, что ваше безупречное следование рыцарским добродетелям до добра не доводит.

Флорис покачал головой.

— Беззащитная женщина… — пробормотал он. — Господин Рюдигер, без сомнения, поступил правильно.

Герлин вздохнула с облегчением. Раз Флорис вновь становился учтивым, значит, дела его не так уж плохи.

— Я тайком последовал за господином Леоном и господином Людвигом. Господин Леон предположил, что вы сбежите в монастырь, поскольку это ближайшее убежище, где вы можете укрыться, а затем, возможно, отправитесь в Майнц, чтобы пожаловаться епископу, — завершил Рюдигер свой рассказ. — Н-да… Похоже, я прибыл в нужный момент. — Юноша самодовольно улыбался.

Флорис кивнул.

— Господин Рюдигер, — говорить ему было трудно, но он держался с достоинством. — Вы… вы ведь еще не прошли опоясывание мечом?

Рюдигер пожал плечами:

— Когда же? Уже полтора года я таскаюсь с места на место за Роландом.

Флорис выпрямился.

— Важно ли для вас, чтобы церемония была торжественной? — серьезно спросил он.

Рюдигер посмотрел на него — и все понял. Его все еще по-детски округлое лицо просияло.

— Я считаю, что уже прошел посвящение! — сказал он с улыбкой. — Этот Леон из Гингста был таким негодяем! Он поклялся отцу быть верным тебе! Он должен был защищать тебя ценой своей жизни! А что сделал он? Только строил козни!

— Но он же оставил вам свои доспехи и боевого коня, — заметил Флорис. — Герлин, нам нужна пара шпор для церемонии.

Герлин улыбнулась. Она поняла теперь, что задумал Флорис, и неумело сняла шпоры с Леона.

— Помогите мне встать, господин Соломон, и подайте мне меч. А ты, оруженосец, стань на колени!

Флорис де Трилльон нанес Рюдигеру из Фалькенберга легкий удар по шее, затем коснулся мечом его плеча и опоясал его оружием убитого.

— К сожалению, я не могу вам предложить золотые шпоры, — улыбнулся он. — Но в остальном… вы теперь рыцарь, господин Рюдигер! Ведите себя соответствующим образом, чтите рыцарские добродетели не в пример вашему последнему наставнику — и продолжайте отправлять на тот свет таких мерзавцев, как этот, — он указал на тело Леона из Гингста. — Не хотите ли вы теперь сопроводить нас до монастыря? Нет, прошу вас, господин Соломон, я не хочу передохнуть — боюсь, что больше не смогу подняться. Пожалуйста, помогите мне взобраться на лошадь.

Флорис неуверенно держался в седле, однако его стойкость была достойна восхищения. Он снял шлем и нагрудник. Соломон оставался в кольчуге. Назрел вопрос, как ему следует вести себя в монастыре.

— Вы должны поехать с нами, вы нужны Флорису! — умоляла его Герлин.

Возможно, в монастыре есть монах-аптекарь, однако она не слишком рассчитывала на монастырское лечение.

— Но у меня ведь нет подходящего платья, — возразил Соломон. — Поверьте, я был бы рад спать на соломенном тюфяке, в тепле в гостевом доме и пить вино, вместо того чтобы прятаться в лесу. Однако еврей в доспехах рыцаря… Монахи сразу доложат обо мне!

— Тогда просто останьтесь рыцарем, — предложил Рюдигер, лукаво усмехаясь. — Выдумайте себе какое-нибудь славное имя… Парня, который до вас носил эти доспехи, звали Армин де Карессе…

— Настоятель знает меня, — сказал Соломон.

Рюдигер отмахнулся.

— Тогда просто не показывайтесь. Не поднимайте забрало — а после я одолжу вам длинный плащ с капюшоном, который скроет ваше лицо.

— По какой причине? — спросил лекарь.

На лице Рюдигера расцвела по-юношески лукавая улыбка.

— Вы дали торжественное обещание! — заявил он. — В последнем турнире во время группового поединка вы случайно убили своего друга, рыцаря. Вы настолько безутешны, вам так стыдно, что вы не решаетесь показывать миру свое лицо. Сейчас вы направляетесь в монастырь… э-э… Ну, мы придумаем, где вам нужно будет поститься семь лет подряд для искупления греха, или еще что-нибудь.

Герлин невольно рассмеялась.

— Хватит и молитв, — заметила она. — Ему не следует морить себя голодом.

— Как раз в этом-то и проблема! — заявил Соломон. — Мне нужно будет посещать богослужения. А я не знаю молитв.

Рюдигер покачал головой.

— Ах, вам не нужно их произносить! — заявил он. — Просто плачьте. Последняя скамья, самый дальний угол — и всхлипывать. Все будут вам сочувствовать и оставят вас в покое. Разумеется, вам придется что-либо пожертвовать. У вас ведь есть при себе деньги?

Герлин посмотрела на брата с уважением.

— Ты так повзрослел! — сказала она.

Соломон улыбнулся.

— Не обижайтесь, господин Рюдигер, но вы порой напоминаете мне Авраама, моего нерадивого племянника.

Флорису удалось продержаться в седле до самого монастыря. Привратник не стал задавать много вопросов, а разговор с настоятелем взял на себя Рюдигер. Он объяснил духовнику необычный наряд Герлин, попросил его об убежище для нее и Дитмара и заставил того поверить, что оба находятся под его опекой. Герлин с удивлением осознала, что теперь она действительно может попросить своего брата о защите. После опоясывания мечом он стал совершеннолетним и теперь мог взять на себя опекунство над сестрой и племянником.

Соломон, к своему огромному облегчению, обнаружил, что монах, в обязанности которого входил уход за больными, знал свое дело. Он промыл раны Флориса разбавленным вином, наложил мазь с календулой и ловко перевязал их.

— Однако вам не следует вставать с постели пару недель, господин рыцарь, — любезно сказал он. — Вам ни в коем случае нельзя завтра отправляться дальше!

— Но это невозможно! — запротестовал Флорис, но Соломон также стал его уговаривать, когда позже беглецы остались одни:

— Не упрямьтесь, Флорис, вам ведь даже пошевелиться трудно. А завтра станет еще хуже. Вы потеряли много крови и совсем обессилели. Долгая поездка верхом, возможно, еще одна битва — этого вы не сможете выдержать. В таком состоянии вы будете только обузой для госпожи Герлин!

— Я никогда не буду обузой для своей дамы! — с достоинством произнес Флорис.

Он попытался сесть, однако ему это не удалось. Флорис пришел в отчаяние, осознав, каково его состояние, но понял, что Соломон прав.

— Что же вы собираетесь теперь делать? — спросил Рюдигер.

Беглецы могли без опаски разговаривать: монахи отправились на вечернюю молитву в церковь. Они не настаивали на том, чтобы гости приняли участие в богослужении, однако позднее Рюдигер, Герлин и Соломон присоединились к ним. «Господин Армин», как и предлагал Рюдигер, был закутан в плащ и заливался слезами. Лекарь оказался неплохим актером.

— Я охотно задержалась бы здесь на пару дней, — со вздохом произнесла Герлин.

Она наконец могла снять доспехи и пока надела рубаху, которую одолжил ей Рюдигер, и монашескую рясу. У юного рыцаря было при себе кое-что из одежды. Он уже давно планировал при первой удобной возможности покинуть Роланда.

— Ни в коем случае! — в один голос воскликнули Флорис и лекарь. — Роланд будет искать вас здесь и найдет! Мы как можно скорее должны отправиться дальше.

— Но куда? — спросила Герлин.

Соломон потер лоб.

— Я немного поразмыслил над этим, госпожа, — начал он. — Роланд хочет использовать против вас ваше с ним родство. Кайзер может признать его опекуном Дитмара, поскольку они носят одно и то же имя. Поэтому нужно отплатить ему той же монетой. Более близкий родственник Дитмара должен взять на себя заботу о ребенке и наследстве. Обратитесь к Линхардту Орнемюнде, госпожа Герлин. Отправляйтесь с Дитмаром в Тур!

— Разве мы уже не обсуждали этот вариант? Ведь у этого господина своих забот хватает, — возразила Герлин. — Король Филипп, возможно, оспорит его право на землю, а Ричард Львиное Сердце только и ждет подходящего момента, чтобы превратить Нормандию в поле боя.

Соломон кивнул и сжал виски.

— Как раз в этой ситуации Лауэнштайн может представлять интерес для господина Линхардта, — поделился он с Герлин своими соображениями. — В случае, если королю Ричарду не удастся отвоевать свои земли — а Линхардт поддержит его, — ему нужно будет куда-то бежать. Лауэнштайн стал бы запасным вариантом. Ну а в противном случае… У него ведь есть обязательства по отношению к внуку брата! Который, между прочим, является еще и его наследником. После его смерти крепость Лош отошла бы Дитриху — господин Линхардт не женат.

— Для тебя это также было бы неплохим шансом! — сказал Рюдигер, повернувшись к Герлин. — Если ты приглянешься господину Линхардту, то, возможно, тебе удастся еще раз выйти замуж…

На лице господина Соломона появилось почти мучительное выражение, однако он согласился с юным рыцарем:

— Ваш сын и его братья смогут без всякого соперничества расти при дворе господина Линхардта. И каждого будет ждать наследство, Лауэнштайн для Дитмара, Лош для…

— Это так трогательно, что вы уже беспокоитесь о моих нерожденных детях от еще не известного мне рыцаря! — раздраженно произнесла Герлин.

Флорис не принимал участия в обсуждении, но по выражению его бледного, изможденного лица было ясно, что ему больно от мысли о возможном замужестве Герлин.

— Ты уедешь в Лош, и я потеряю тебя, — прошептал он — так тихо, что Герлин пришлось читать по его губам.

Она не ответила, однако в ее взгляде читались беспомощность и печаль.

— Вы будете сопровождать сестру? — осведомился Соломон у Рюдигера.

Рюдигер покачал головой:

— Я раздумывал над этим, господин Соломон, однако я не принесу ей никакой пользы. Если как следует все обдумать, то для Герлин существует два варианта безопасного путешествия. Первый — официально, в сопровождении эскорта как минимум из двадцати рыцарей. Если Роланд узнает, что она едет с Дитмаром в Линхардт — а он узнает, ведь она будет путешествовать открыто и как дворянка останавливаться на ночлег в крепостях по пути, — дело дойдет до битвы. Тогда я не смогу защитить ее, и даже мы вдвоем. И даже втроем, если бы вы были здоровы, господин Флорис. Господин Роланд пошлет нам навстречу целое войско…

— А второй вариант? — уныло спросила Герлин.

— Тебе нужно присоединиться вместе с господином Соломоном к торговому каравану, — невозмутимо заявил Рюдигер. — Отправляйся под чужим именем с евреями!


Путь звезд




Кронах — Бамберг — Майнц — Реймс — Париж, май — июнь 1194 года



Глава 1


Герлин попрощалась со своим рыцарем, пока Соломон и Рюдигер готовились к отъезду — или, по крайней мере, пытались. Раздобыть коня-иноходца для дамы было непросто. Рюдигер полагал, что у настоятеля есть такая лошадь, однако удастся ли им выторговать ее у него? Герлин становилось страшно от одной только мысли, что ей снова придется ехать верхом на боевом коне, пусть даже без доспехов. Она с содроганием вспоминала, как ей было неудобно и больно скакать на нем. К тому же дама с ребенком верхом на рыцарском коне бросаются в глаза — что однозначно не было ни в ее интересах, ни в интересах Соломона.

Герлин хотела бы остаться — сидя у постели больного, она завидовала Флорису, тогда как рыцарь проклинал свою слабость.

— Вы даже не представляете, как я хочу сопровождать вас! — Флорис держал ее за руку, что монах, ухаживавший за больным, который подозрительно поглядывал на них, наверняка считал пределом порочности. — Если вы скажете одно только слово…

Флорис был готов снова скакать, испытывая невероятные мучения, однако он и сам понимал, что пользы от него не будет никакой. Даже сейчас, когда рыцарь лежал в постели, боль в ранах усилилась, а рана на бедре воспалилась. К тому же он потерял много крови, и у него сразу начинала кружиться голова, как только он садился. Герлин хотела бы ласково прикоснуться к Флорису, однако присутствие монаха исключало это.

— Мы снова увидимся через время! — произнесла она, надеясь, что ее голос звучал при этом уверенно. — Где-нибудь… в Туре…

Флорис кивнул.

— Я найду вас, моя дама. Где бы вы ни оказались. Я буду служить вам до конца своих дней — вам и вашему сыну.

— Когда-нибудь вы посвятите его в рыцари.

Герлин едва сдерживала слезы. Что бы она ни говорила, что бы ни обещал Флорис, было маловероятно, что она когда-либо доберется до Тура и даже что Дитмар доживет до своего посвящения в рыцари. Будет удачей, если они смогут добраться до Кронаха — там жили родственники Соломона. Он надеялся, что они с Герлин смогут найти приют в еврейском квартале, пока не представится возможность отправиться дальше.

Флорис поднес руку Герлин к губам и быстро поцеловал ее, когда монах отвернулся.

— Не отчаивайтесь, моя дама! Господин… Армин… — это… гм… рыцарь без страха и упрека. Он обеспечит вашу безопасность в путешествии в Тур.

Согласно тому, что Герлин слышала до этого момента, еврей нигде не мог чувствовать себя в безопасности, но она знала, что Флорис думал не об этом. Как рыцарь он смотрел свысока на людей более низкого положения — он презирал евреев, но не больше, чем торговцев или ремесленников христианского вероисповедания. Если он не нуждался в них, когда ему надо было что-то купить или заложить — многие странствующие рыцари были постоянными клиентами ростовщиков, — он просто игнорировал их. Однако господин Соломон был исключением. Флорису никогда не приходило в голову, что лекарь разделяет переживания и страхи своих единоверцев и что охранная грамота кайзера для «своих» евреев имеет для них не большую ценность, чем пергамент, на котором написан ее текст.

Герлин не хотела сейчас еще больше расстраивать рыцаря.

— Я буду ожидать вас в Туре! — твердо произнесла она. — Или в Лоше — кажется, так зовется крепость, которая принадлежит двоюродному деду Дитмара.

Затем она поднялась и поцеловала на прощание Флориса в лоб. Пусть монах думает, что хочет!

Герлин с прямой спиной покинула комнату, прижав к себе сына так, словно он был ее последним утешением.

В конюшне монастыря ее ждало разочарование. У настоятеля не было иноходца, только ослик, и он не собирался отдавать его Герлин. Рюдигер как раз укладывал одеяло на седло небольшой лошади, чтобы Герлин было мягче сидеть. И все же выбор у них был: три лошади, на которых они прибыли, вороной конь Рюдигера, а также лошади господина Леона и господина Армина — боевые трофеи. Рюдигер отвел их в безопасное место. Он сопроводит Соломона и Герлин до Кронаха и там продаст лошадей. Неплохое начало для жизни странствующего рыцаря и существенная прибавка к деньгам для путешествия Герлин и Дитмара. Рюдигер наверняка не привлечет к себе внимания — хороший воин мог получить в качестве трофея во время турнира и больше животных. Лошадь проигравшего в поединке обычно доставалась победителю.

— До Кронаха всего лишь сорок миль, — успокаивал он сестру, которая угрюмо смотрела на коня. — У тебя все получится!

Между тем Соломон выбрал самую лучшую лошадь, чтобы оставить ее для Флориса. Однако когда они покинули территорию монастыря и направились к лесу, всадников ожидал очередной сюрприз — но на этот раз приятный. Спрятавшись в зарослях кустарника, их поджидал Ханзи, юный конюх. Рядом были привязаны к дереву белый конь Дитриха Флоремон и мулица Соломона Сирена. Лекарь не мог ей нарадоваться, он очень любил свою мулицу. Она поприветствовала его характерным «пением».

Герлин спросила у Ханзи:

— Что ты здесь делаешь, да еще и с животными? Скажи, ты ехал на большом коне? Господин Роланд обвинит тебя в том, что ты украл его!

Ханзи упрямо вскинул голову.

— Я на любом коне могу скакать! — заявил он. — Энтих лошадей забрали те рыцари. Они тоже моего батю… гм… — Юноша покраснел.

Герлин внезапно вспомнила, как мальчик появился в крепости. Ханзи был одним из сыновей Поджигателя, грабителя, которого Дитрих велел казнить. Поэтому преданность мальчика вызывала изумление.

— Что же происходит в крепости, Ханзи? — спросила она. — Ты что-нибудь знаешь? И почему ты сбежал? Ты не должен был приводить нам лошадей!

— Госпожа Лютгарт впустила господина Роланда в крепость, — сообщил мальчуган. — Господин Конрад хочет биться с ним, но раз уж вы уехали, госпожа Лютгарт теперь хозяйка, а потому зачем ему биться? Господин Лоран тоже энтого не хочет, ведь господин Конрад — его сын. А Роланд, этот страшный, точно разрубил бы его на куски!

Это была правда. Конрад из Нойенвальде был пятнадцати лет от роду и только прошел посвящение в рыцари, он ни при каких обстоятельствах не смог бы победить Роланда Орнемюнде.

— Господин Лоран хочет нажаловаться кайзеру или что-то еще… в общем, он уехал восвояси. А крепость в руках господина Роланда.

Плохие, но ожидаемые новости. Герлин вздохнула:

— Но какое отношение это все имеет к тебе, Ханзи? Ты ведь был счастлив возле лошадей.

Конюший относился к Ханзи как к собственному сыну, ему нравился этот смышленый мальчуган. Через время Ханзи мог бы получить хорошую должность в крепости и даже стать министериалом.

Ханзи попытался одновременно и кивнуть, и покачать головой. На его круглых карих глазах выступили слезы.

— Они сменили конюшего, — сообщил он. — И теперь… При господине Роланде им стал Одемар из Штайнбаха, оттуда, где моего отца схватили…

Герлин бросила на Соломона многозначительный взгляд. Вот, значит, почему из Штайнбаха никто не явился, чтобы принести присягу Дитмару…

— Господин Одемар хотел всех нас повесить. Но господин Дитрих, он только отца велел вздернуть, а других — лишь выпороть. А мой брат и я… — Ханзи теперь выглядел почти счастливым. Братья — по крайней мере, младший из них — считали Дитриха не врагом, а, наоборот, спасителем. — Он забрал моего брата и меня в крепость, и с тех пор у нас всегда полный живот и есть соломенный тюфяк, чтобы поспать!

Это, определенно, было неслыханной роскошью для детей грабителя.

— А теперь господин Роланд хочет выбросить вас на улицу? — удивилась Герлин.

— Это господин Одемар! Он увидел и узнал Франца, когда тот на кухне помогал… — Старший сын «повешенного Поджигателя», как теперь все называли этого грабителя, был назначен поваренком. — И он… — сейчас Ханзи чуть ли не плакал, его лицо исказила гримаса ужаса, — …вздернул он его! — шепотом закончил мальчик.

Герлин не верила своим ушам.

— Он, рыцарь? Рыцарь оттащил поваренка от печки и…

— Он и его оруженосцы. Они были пьяные… Они долго пировали, госпожа, выпили очень много вина…

Герлин провела рукой по волосам и потерла шею. Это было недостойным поступком, непростительным, несовместимым с честью рыцаря.

— Госпожа Герлин, речь идет о шайке разбойников, которые опустошали деревни епископа и портили наш урожай, — сказал Соломон. — Если они ради развлечения убивали крестьян, то что им стоило повесить ребенка? Поджигатель причинил много зла в Штайнбахе. Жители были недовольны приговором господина Дитриха. Кое-кто из грабителей присоединился к Роланду, а он не слишком-то считается с законом. Мне очень жаль, что ты потерял брата, Ханзи!

— Мы закажем по нему панихиду в Кронахе, — пообещала Герлин.

Соломон с укором посмотрел на нее и едва заметно покачал головой:

— В Кронахе, госпожа Герлин, вы будете еврейкой!

Однако еврейкой она будет или христианкой, ей придется взять Ханзи с собой, по крайней мере до Кронаха. Отправить его обратно в крепость она не могла, Ханзи ведь вынужден был убежать. Как он позже рассказал, дрожа и плача, он спрятался в конюшне, где бывший конюший нашел его и, недолго думая, снарядил в дорогу. Ханзи придавал большое значение этой части истории. Он не украл лошадь и мулицу!

Рюдигер и Соломон считали, что им прибавилось забот, а Герлин испытывала облегчение: теперь она могла ехать не на боевом коне, а на Сирене. Рюдигер взял себе Флоремона и пообещал как следует заботиться о лошади.

Ханзи не задерживал путешественников. Он не солгал, заявив, что умеет скакать. На самом деле его отец постоянно захватывал боевых коней — Курт Поджигатель и его банда часто нападали и на вооруженных рыцарей. Похоже, тогда Ханзи и научился ездить на лошадях и, к удивлению Рюдигера, оказался весьма полезным, когда юный рыцарь на рынке Кронаха стал продавать лошадей. Ханзи умел показать товар лицом и торговался так, как будто имел в этом деле большой опыт.

— Это невероятно! — восклицал Рюдигер, рассказывая об этом Соломону и Герлин, которые ожидали его в лесу недалеко от Кронаха, где они разбили лагерь.

Переодетый в рыцаря еврей и девушка в монашеской рясе привлекли бы к себе в Кронахе слишком много внимания. Герлин с нетерпением ожидала возвращения Рюдигера. Ночью молодая женщина долго не могла заснуть: импровизированная постель была чрезвычайно неудобной, и ее беспокоили звуки ночного леса, которые палатка совсем не приглушала, к тому же она очень замерзла, несмотря на то, что уже пришла весна.

— Мальчуган скачет лучше многих рыцарей! Вам нужно было видеть, как он торговался с неуклюжим рыцарем, под чьим руководством проходят обучение боевым искусствам оруженосцы. Я так не умел в его возрасте!

— И поэтому вы подарили ему лошадь? — раздраженно спросил Соломон. Одна из лошадей бежала рысью возле Флоремона, и на ней восседал Ханзи. — Разве вы не собирались продать всех коней?

Рюдигер улыбнулся.

— У меня появилась другая мысль, — невозмутимо заявил он. — Поскольку я стал рыцарем… я думаю, мне нужен оруженосец!

Произведенный в чин оруженосца юный конюх улыбался во весь рот. Рюдигер купил ему на вырученные от продажи лошадей деньги новую одежду — больше никаких крестьянских рубах! В новой яркой одежде и кожаных сапогах Ханзи выглядел как юноша из не очень знатного дворянского рода.

Герлин улыбнулась ему, и он тут же протянул ей узелок.

— Вот, два платья для вас, моя дама! — со всей серьезностью начал он, пытаясь правильно выражаться. Рыцарю не подобало разговаривать, как простолюдины, однако, разумеется, ему это пока не совсем удавалось. — Я отыскал эти платья, потому что… В общем, ваш брат купил бы более красивые платья, но сейчас вам ведь нужны более простые…

Похоже, мальчуган прислушивался к их разговорам, он был очень смышленым и, определенно, лучше Рюдигера знал, какое платье больше подходит еврейке-горожанке.

Соломон кивнул Рюдигеру:

— Вот как, оруженосец… Как же вы его назовете? Иоганн из Гальгенхюгеля?[7] Впрочем, это не важно, имя не имеет значения. Возможно, он станет лучшим рыцарем, чем господин Роланд… Куда же вы теперь направитесь со своим оруженосцем, господин Рюдигер? Домой, в Фалькенберг?

Рюдигер покачал головой:

— Пока нет. Я еще успею побыть управляющим в поместье отца! А прежде я хочу посмотреть мир. Думаю, поеду на юг. В Сицилию или Аквитанию… — Он улыбнулся. — И там поупражняюсь в служении дамам!

Соломон закатил глаза. Герлин же хотелось выругать его. Ей было бы спокойнее, если бы Рюдигер находился в хорошо защищенной крепости отца, а не странствовал по дорогам Запада. Однако он не позволит собой командовать. Поэтому она не стала даже затрагивать эту тему, а переоделась в новое платье и предстала перед мужчинами в облике горожанки.

Ханзи нашел для нее льняную рубашку — простую, однако из тонкого материала, и платье из темно-синего сукна, а к нему льняное покрывало на голову. Герлин умело прикрыла им свои волосы.

В узелке также находился плащ с капюшоном из грубого коричневого лодена[8], который защитит ее от холода и сырости.

— В этом наряде вас легко можно принять за горожанку, — одобрительно произнес Соломон, — даже, пожалуй, за еврейку.

— В Кронахе живут евреи? — спросил Рюдигер. — Город ведь подчиняется Бамбергу, не так ли?

Соломон кивнул.

— Да. И всемилостивейший господин епископ предоставляет здесь приют нескольким «защищенным» евреям. Это означает, что еврейская община платит ему баснословные суммы за то, что он не дает христианам убивать евреев. Или, по меньшей мере, признает это, когда такое все же происходит, — потому что в таком случае, разумеется, упраздняется налог. Я думаю, госпожа Герлин найдет приют у моего брата, пока не появится возможность ехать дальше. Надеюсь, что это будет скоро. А теперь давайте посмотрим, сколько у нас денег, господин Рюдигер. Раз уж мы вспомнили о том, что я еврей, мне, наверно, стоит проявить расчетливость.

Соломон улыбнулся. Он был известен своей щедростью, его семья жила в достатке. Но теперь ему придется взять у брата деньги взаймы. Роланд, несомненно, присвоил себе нажитое им в Лауэнштайне добро.

У Герлин с деньгами дело обстояло еще хуже. В спешке она не взяла с собой ни одного пфеннига, в крепости остались и ее украшения. На ней были только медальон госпожи Алиеноры, браслеты, которые ей подарил Дитрих, и усыпанный драгоценными камнями подаренный епископом крест. С последним она могла бы расстаться без всяких сожалений, если ей понадобятся деньги, а вот медальон и браслеты были ей дороги. Соломон не стал что-либо говорить по этому поводу, а определил ценность одного креста.

— Я надеюсь, что в Кронахе есть ростовщик, но лучше продать его позже, когда мы уедем из города, — заявил Соломон. — Если моя спутница-еврейка заложит крест, люди начнут задавать вопросы.



Глава 2


Еврейская община Кронаха состояла всего из нескольких семей, которые жили хоть и не в обособленном еврейском квартале, однако в одной части города. Сам город был небольшим, домики ютились между речками Кронах, Хаслах и Родах, которые здесь сливались. Над местностью горделиво возвышалась крепость, построенная предшественником нынешнего епископа. Защитные сооружения образовывали северную границу бамбергского епископства и позволяли контролировать дороги в Тюрингию и Франконский лес. Небольшому городку они обеспечивали безопасность, а его жителям — заработок. Здесь проживало много кузнецов и доспешников, но это также было отличное место для продажи рыцарских коней. Разумеется, у жителей практически не было тайн друг от друга. Чужеземцы здесь были достаточной редкостью, поэтому к ним проявляли повышенный интерес. Избежать вопросов кронахских евреев будет трудно.

Иудейский лекарь Соломон был здесь, разумеется, хорошо известен — среди христиан не меньше, чем среди своих единоверцев. В Кронахе находилась торговая контора его отца, теперь ею заведовал брат Соломона Яков, да и сам Соломон после путешествия на Ближний Восток некоторое время работал здесь. Поэтому для лекаря было рискованно подъехать к стенам Кронаха в странном наряде рыцаря и на боевом коне. Если городские стражи остановят его и станут задавать вопросы, его могут узнать.

В связи с этим Соломон придумал план въезда в город, согласно которому им следовало подождать до ближайшего базарного дня. Герлин расстроилась из-за этого, ей больше не хотелось ночевать в лесу. Ночью все еще было холодно, а Дитмар начал чихать и кашлять. Герлин была близка к панике. Соломон заявил, что это обычная безобидная простуда, но Герлин хотела поскорее доставить ребенка в теплое и безопасное место.

— Почему вы не позволили Рюдигеру продать и вашего коня? — раздраженно спросила она у него. — Мой брат мог бы найти для вас подходящее платье, чтобы вы въехали в Кронах под своим именем!

Соломон покачал головой:

— И завтра посланец от Роланда Орнемюнде спросит про еврея Соломона, и городские стражи с готовностью сообщат ему, где меня найти! Не будьте такой наивной, госпожа Герлин, Роланд станет нас искать! Если он хочет удержать Лауэнштайн, ему нужен Дитмар — мертвый или живой. Пока скорее живой, чтобы убить его, у Роланда есть целых тринадцать лет. Но нам лучше тайно въехать в город. Достаточно того, что в еврейском квартале мне придется жить под своим именем.

Герлин неохотно согласилась провести еще две ночи в лесу. Правда, теперь она имела в полном своем распоряжении палатку. Рюдигер раздобыл одну для себя, и Ханзи решил не усердствовать, пока Герлин и Соломон не въедут в город.

В конце концов Соломон выбрал первый час базарного дня для осуществления своего плана. Так рано городские стражи были еще полусонными и должны были пропустить большое количество крестьян и торговцев, которые направлялись в город со своими товарами. Герлин с Дитмаром на руках смешалась с толпой женщин, а Рюдигер сопровождал мрачного рыцаря Армина де Карессе, который никому не открывал лица. Городских стражей они совершенно не интересовали. Заговорщики вздохнули с облегчением, когда встретились на рыночной площади.

Пока Рюдигер продавал последнего боевого коня, Соломон отправил Ханзи в дом своего брата. Некоторое время спустя появился его племянник-неудачник Авраам — смеясь, он держал в руке простое, но дорогое платье для дяди.

— Неужели я дожил до такого? — улыбнулся он. — Мой почтенный дядя Соломон участвует в тайной миссии! Переодетый в рыцаря-крестоносца! Бывали ли вы уже в Святой земле, господин Армин? Сражались ли вы за святейшего Иисуса? — Авраам сделал вид, что собирается опуститься на колени перед рыцарем, при этом покатываясь со смеху.

— Это не смешно! — осадил его Соломон. — И не упоминай всуе Бога христиан, тебя за это могут и повесить! Лучше придумай правдоподобную историю для госпожи Герлин и ее сына. Мы должны выдать ее за еврейку, но она ничего не знает о наших традициях.

Авраам нахмурился.

— Гм… Лучше всего представить ее вдовой… кроме того… — пробормотал он. — Ну, эта история, разумеется, долго не продержится. А вот в синагоге… Я считаю, что в синагоге вам нужно плакать, госпожа Герлин.

Было трудно придумать историю, которая казалась бы правдоподобной в обществе торговцев и путешественников. Большинство христиан в небольших городках занимались ремеслом и никогда не покидали свое место жительства, а вот евреи много путешествовали, выдавали дочерей замуж в отдаленные места и узнавали обо всех важнейших происшествиях раньше своих соседей-христиан. Поэтому Авраам знал о происшествии в городе Нойсе, что в Рейнланде. Там была убита целая еврейская семья. Чернь жестоко расправилась с ними, и Герлин расплакалась, когда Авраам описывал ей это гнусное преступление.

— Только вы, госпожа Герлин, и ваш сын выжили. Вы наша родственница по боковой линии и были замужем за одним из убитых мужчин. Под видом христианки вы направились сюда. Хорошо запомните все детали — в синагоге мы будем поминать вашу семью, а потом никто не будет беспокоить женщину, которая соблюдает траур по мужу. Если нам повезет, вы уедете раньше, чем все откроется. Только моим родителям, разумеется, нужно будет рассказать правду… И их непросто будет убедить принять вас…

Действительно, брат Соломона и особенно его жена Рахиль неохотно согласились пустить в свой дом христианку. Яков молча терпел ее присутствие, ведь ее привел его брат, а вот Рахиль громко сетовала на то, что им всем приходится идти на огромный риск ради чужой женщины. Совместное проживание христиан и евреев было запрещено, даже слуги-христиане не могли ночевать в домах хозяев-евреев. А теперь они должны были укрывать у себя молодую женщину, которая въехала в город с евреем. Если христианские власти заподозрят любовную связь между ними, Соломона и всех, кто его покрывал, могут даже повесить.

Соседи-евреи, разумеется, сразу после приезда Соломона и Герлин стали судачить о «случайной» встрече лекаря и юной вдовы в доме Якова. Никто не собирался выдавать заговорщиков, но всем было интересно узнать подробности любовного скандала, и это госпоже Рахиль было более чем неприятно, впрочем, как и Герлин.

— Нам нужно немедленно уехать! — заявила юная графиня Соломону уже на третий день пребывания в доме его родственников. — Причитания госпожи Рахиль вытерпеть просто невозможно! Я всегда спрашивала себя, почему вы так и не женились, господин Соломон, но когда видишь такую невестку… Неудивительно, что брак вас страшит.

Соломон рассмеялся, но, разумеется, он также страдал от сварливости жены брата. Яков был весьма состоятельным человеком, однако, как и большинство евреев, не выставлял богатство напоказ. Поэтому его дом, сложенный из камня, был маленьким и ютился между конторой и домом соседей. Но внутри было очень красиво — обстановка была более дорогой, чем в покоях большинства рыцарских крепостей, однако было тесновато. Для гостей была выделена одна-единственная комнатка.

Соломон, разумеется, уступил комнату Герлин и Дитмару, а сам устроился в конторе брата, однако работа там кипела весь день, и поскольку лекарь как можно реже хотел появляться в городе, большую часть времени он проводил в доме Якова. Вынужденное бездействие и к тому же всегда плохое настроение госпожи Рахиль действовали ему на нервы, но и всегда хорошее настроение Авраама производило почти тот же эффект. Вопли матери нерадивый племянник Соломона пропускал мимо ушей. Его забавляла реакция Соломона, когда он поддразнивал дядю, вспоминая о его роли христианского рыцаря, так что Рюдигер не стал рассказывать ему о «раскаивающемся, убитом горем господине Армине», который так же всхлипывал во время христианского богослужения, как теперь приходилось делать Герлин в синагоге.

И если Соломон ворчал, Герлин юный бездельник скорее веселил. Авраам шутил с ней, стащил игрушку для Дитмара в конторе родственника, куда отец послал его по одному делу.

— Кто мог заложить эту милую вещицу из чистого золота? — весело размышлял он вслух, вручая Дитмару крошечный дворец в восточном стиле. — Это ведь изделие мавров, не так ли? Или же оно прибыло из страны сарацинов? Смотри, Дитмар, внутри живет султан с тысячей жен.

— Эта вещь стоит целое состояние! — неистовствовал Соломон. — Верни ее на место, пока Дитмар ее не повредил! И прекрати врать про тысячу жен! Даже арабам вера позволяет иметь не более четырех жен! Да и кому столько нужно?

С первого этажа дома донесся сварливый голос госпожи Рахиль. Герлин зажала уши руками:

— Когда же мы все-таки сможем уехать, господин Соломон?

Соломон пожал плечами, потом попытался подбодрить молодую женщину:

— Яков делает все, что в его силах, чтобы у нас появилась возможность уехать. Это ведь и в его интересах. Я не хочу знать, что ему приходится выслушивать по ночам от этой женщины. Через пару дней закончится ваш «траур», тогда все еврейские матроны города захотят познакомиться с вами — и прежде всего спросить, почему вас зовут Герлин, а не Сара или Леа. Выдумайте какое-нибудь подходящее еврейское имя для Дитмара, мне очень жаль, но на пару недель нам придется перекрестить его в другую веру…

Герлин не возражала, ей уже пришлось примириться со столькими неприятностями, что изменение имени ее совсем не устрашало. Когда она думала о страшной участи семьи в Нойсе, она задавалась вопросом, не будет ли для ее сына безопасней путешествовать как «Барух» или «Давид из Кронаха», чем под именем Дитмар Орнемюнде из Лауэнштайна. Герлин снова заговорила об отъезде:

— Но ведь ваш брат торговец. Я думала, они постоянно отправляют товары во Францию, или Анжу, или Аквитанию…

Соломон вздохнул.

— Так оно и было до недавнего времени. Но сейчас кое-что изменилось. Ричард Плантагенет прибыл в Нормандию. Он собирается вернуть свои бывшие владения на континенте. Филипп, французский король, конечно, привел войска в боевую готовность, а хозяева крепостей на спорных территориях предоставляют ему свои дружины. В тех землях сейчас царит хаос, госпожа Герлин. Ездить туда небезопасно. Торговцы стараются сбывать свои товары в другом месте. В Геную или Сицилию мы могли бы отправиться через неделю.

Герлин оставалось только пожелать уехать в Геную или Сицилию. Как и предсказал Соломон, ее стали навещать женщины. Все относились к ней дружелюбно и с сочувствием, но, разумеется, Герлин постоянно была начеку. Она старалась поменьше говорить, чтобы не выдать себя неосторожным восклицанием «О боже!» или «Ради бога!». Евреи не употребляли такие выражения, для них Бог был Вечным.

Она чувствовала бы себя увереннее, если бы разговоры велись о еде или одежде — хоть и в этом случае тоже следовало быть осторожной. Например, о кошерной кухне Герлин знала только то, что, как сообщил ей господин Соломон, евреи не едят свинину. Однако женщины, разумеется, расспрашивали Герлин о ее жизни, гибели ее семьи, побеге… При этом часто упоминалась воля Вечного или читались молитвы — в последнем случае Герлин снова могла только плакать. Вначале это было не слишком трудно, ее собственная история также была трагической, однако однажды пятый раз за день она расплакаться не смогла, да и сомневалась, что женщины поверят в искренность ее слез. Все это требовало от нее постоянных усилий и было опасно. Герлин устала обманывать. Но ей не было покоя и после того, как посетительницы уходили, — как только за ними закрывалась дверь, госпожа Рахиль начинала свои тирады. Она перечисляла ошибки Герлин во время разговора с женщинами и делала из этого заключение, что она сведет их всех в могилу.

В субботу нужно было соблюдать законы шаббата и, ко всему прочему, следовало посетить синагогу. Герлин сумела избежать этого, выдумав болезнь сына, однако это привело лишь к тому, что дом снова был наводнен посетительницами. Еврейки сочувствовали и интересовались здоровьем сына.

— Они такие приветливые и, несомненно, не желают мне зла, — в отчаянии жаловалась Герлин Соломону. — Но я просто больше не могу! Если так будет продолжаться еще несколько недель, а потом и во время путешествия, вам придется подробнее ознакомить меня с правилами еврейской жизни.

Пока этим занялся Авраам. Он как раз снова лишился работы — после того как притащил в контору три уникальные реликвии с сертификатами подлинности, выданными главным раввином в Иерусалиме, султаном и христианским епископом.

— Я ведь взял совсем чуть-чуть денег из кассы! — заявил он разъяренным отцу и дяде. — Эти вещи можно было продать втридорога. Я бы так и сделал, но…

Аврааму часто срочно нужны были деньги. Он любил играть, и к тому же его подозревали в связях с потаскухой-христианкой. Разумеется, он все отвергал, да и девицы никогда бы не признались, что имели дело с евреем. Авраам был веселым и юным, он ворковал и подшучивал над девушками, и они, вероятно, в его обществе на пару часов забывали о тяготах своей жизни. Поэтому они наверняка иногда обманывали своих сводников и зарабатывали какие-то гроши для себя, зная, что Авраам ни за что не выдаст их: еврея могли повесить за растление девушки христианской веры.

Во всяком случае пока у Авраама было много свободного времени, и он охотно проводил его с Герлин. Правда, она узнала не вполне достаточно, как следует вести себя благовоспитанной вдове-еврейке, однако снова могла смеяться, когда Авраам копировал манеры матрон города и выдавал остроты о восточных раввинах.

Соломон тоже пытался поддержать и развеселить Герлин. Она ценила это и сейчас еще больше уважала его. Лекарь всегда умел держать себя в руках, был приветлив и вежлив даже по отношению к госпоже Рахиль. Он развлекал Герлин рассказами о своих путешествиях и приключениях в дальних странах. Она с интересом выслушивала его истории о дружбе с отцом Дитриха, о Лауэнштайне и матери Дитриха, которая, похоже, была красавицей, которую все любили.

Герлин пыталась все это запомнить, чтобы когда-нибудь рассказать Дитмару, если ее сыну придется расти вдали от Лауэнштайна. Она должна была поддерживать в нем связь с Лауэнштайном и семьей, научить его чтить традиции.

Молодая женщина заставляла себя читать неинтересные труды о политике — Яков обладал небольшой, но очень ценной библиотекой. Самой Герлин скучно было читать эти свитки, однако она делала это, чтобы воспитывать Дитмара так, как госпожа Алиенора воспитывала своего любимого сына Ричарда. Дитмар должен вырасти красивым и умным — истинным борцом за справедливость, образцовым рыцарем.

— И единственным христианином, который отзывается на имя Барух, — улыбнулся Авраам и пощекотал ребенка.

Герлин пришлось дать малышу еврейское имя, однако ей самой было трудно привыкнуть к нему. Как и прежде, она чувствовала себя неуверенно в обществе евреев и поэтому попросила Соломона научить ее самым важным молитвам на иврите. Причем угрызения совести почти свели ее с ума — возможно, она не была такой примерной христианкой, как Дитрих, однако свято верила в Иисуса и его мать Деву Марию. Если только она прогневит их этими посещениями синагоги… Герлин ночи напролет молила о прощении.

К тому же оказалось, что язык ей дается с трудом. Герлин не очень нравилось корпеть над учеными книгами, читать свитки, ей было по душе приручать соколов или изучать книги по домашнему хозяйству. Разумеется, она говорила по-французски — ведь она еще ребенком прибыла ко двору Алиеноры Аквитанской. Но Герлин лишь немного знала латынь, хотя изучала ее. А иврит заметно отличался произношением и написанием от других языков… Герлин выучила всего лишь несколько слов и то произносила их неправильно.

— Из госпожи Герлин никогда не выйдет еврейки, — безжалостно подвел итог Авраам, в очередной раз слушая, как Соломон с почти миссионерским усердием объясняет ей написание букв. — До того времени, как она научится безошибочно петь или произносить молитвы, пройдут годы — с нами ведь произошла та же история, дядя! Я начал учить иврит в шесть лет и до сих пор не знаю его!

— Ну и плохо! — заметил Соломон.

Авраам пожал плечами.

— Почему бы вам не путешествовать под видом христиан? — тут же спросил он. — Тебе легко будет выдать себя за христианина, а вот госпоже Герлин себя за еврейку — сложно. Ты быстро выучишь парочку церковных гимнов и к тому же ты лучше знаешь латынь, чем многие священники.

— Не смей порочить христиан! — в который раз сделал ему выговор Соломон. — Если бы я мог, я был бы уже в пути — хоть под видом сарацина! Найти христианский торговый караван еще трудней, ведь даже евреи не решаются отправиться в те края!

Авраам скривился.

— И правда, христиане не путешествуют с торговыми караванами, — пробормотал он. Однако, похоже, ему тут же что-то пришло в голову, и его лицо просияло. — Христиане совершают паломничества! Это то, что нужно, госпожа Герлин! Мы неправильно вели поиски!



Глава 3


Три дня спустя Авраам поспешно вошел в крошечную комнатку Герлин, улыбаясь во весь рот. Соломон, который как раз читал ей вслух свиток, пока она укачивала Дитмара, бросил на него неодобрительный взгляд. Не только потому, что в это время любой добропорядочный горожанин находится на работе, а не наносит визиты. Авраам к тому же был одет совсем неподобающе для торговца-еврея. Его туника едва доходила до колен, еще на нем были коричневые штаны из плотного материала и кожаные сапоги, фетровая шляпа была надета по-щегольски — его легко можно было принять за оруженосца или подмастерья ремесленника.

— Все улажено, госпожа Герлин, дядя… Завтра мы можем отправляться в путь! — В ожидании похвалы он переводил взгляд с Соломона на Герлин. — Ах да, конечно же, добрый день вам обоим! Или же стоит сразу же привыкать к подобающему христианам «Бог в помощь»? — Авраам просиял и поклонился.

Герлин едва могла в это поверить, однако Соломон отнесся к новости весьма скептически.

— Что ты задумал, Авраам? — строго спросил он. — И прекрати насмехаться над христианами, ты накличешь беду на свою голову, на всю свою семью и к тому же еще и на свой народ!

Авраам покачал головой:

— Ой, моя семья вскоре от меня избавится — я возьму на себя смелость сопровождать вас в Тур! Повидаю мир, поставлю свечку святому Мартину… Кто знает, какие еще реликвии, принадлежавшие ему, можно отыскать, если только быть начеку!

— Вы нашли торговый караван, к которому мы можем присоединиться? — радостно спросила Герлин. — Он и правда направляется в сторону Анжу?

Авраам кивнул.

— Все верно, — заявил он. — Но только это не торговцы. Мы присоединимся к группе паломников. Вообще паломники охотно страдают — чем тяжелей путь, тем для них лучше. Какие сражения там сейчас бушуют, им все равно, возможно, они о них даже не знают. Вероятно, они считаются чуть ли не святыми. Воинам ведь не прибавится счастья, если они прикончат каких-то набожных простаков, которые неделями странствуют, чтобы помолиться у чьей-нибудь могилы.

— У чьей могилы в этот раз? — осведомился Соломон. — Насколько я знаю, в Турени нет никаких известных христианских святынь. Паломники не ходят в Лош!

Авраам неодобрительно покачал головой:

— Ну поверьте же мне, дядя! Эта группа направляется прямиком в Тур. Богатенький чудак из Кёльна и его окружение. Две повозки, пять мужчин, две женщины в сопровождении четырех вооруженных рыцарей. Этот мужчина немного странноват… Он звездочет…

— Шарлатан, который может позволить себе столь дорогостоящее паломничество? — недоверчиво спросила Герлин.

— Астроном, — уточнил Авраам. — И астролог, который считает, что продолжает традиции трех Волхвов… Во всяком случае, так он говорил мне. И он читает звездное небо!

— Вы разговаривали с ним? — взволнованно спросила Герлин.

Авраам кивнул и лукаво улыбнулся:

— Ну конечно! Я продал ему парочку ногтей святого Христофора. Он ведь покровитель странников, понимаете? Защищает паломника от волдырей и грибка ног! В любом случае, парень хорошо относится к своим попутчикам. Он каждому купил по амулету. И они будут не идти пешком, а скакать верхом или ехать в повозке. Возможно, завтра я еще попробую продать подковные гвозди мула святого Павла. Или той ослицы, на которой Иисус якобы въехал в Иерусалим. Их тогда вообще подковывали?

— Прекрати заниматься мошенничеством! — прервал Соломон деловые рассуждения Авраама. — Значит, это ученый, который к тому же составляет гороскопы, что объясняет его богатство. Однако что он забыл в Туре?

— В Туре находится гробница святого Мартина, — вспомнила Герлин. — Рыцаря, епископа и чудотворца. Он встретил Иисуса в облике нищего и подарил ему свой плащ — а после он воскрешал мертвых и…

— Вот видишь! — укоризненно сказал Авраам дяде. — Можно потратить парочку дней, чтобы поставить свечку такому человеку!

Соломон потер лоб.

— Авраам, этот звездочет родом из Кёльна, города, который называют святым. По сравнению с ним Тур — совершенно незначительное место для паломничества. Ну зачем ему ехать из Кёльна через всю Баварию в Тур?

— На самом деле он родом из Вены, — сообщил Авраам. — А впрочем… Смотри, нашего сведущего в астрономии путешественника окрестили Мартинусом. К тому же он полагает, что якобы именно его заступник помог ему справиться с нездоровой тягой к вину, которая ранее доставляла ему немало проблем. — Вытянутое лицо Авраама приняло притворное страдающее выражение. — Получается, многие его гороскопы были составлены скорее под воздействием вина, а не в соответствии с расположением звезд…

Соломон не мог не рассмеяться.

— Разве не говорят, что истина в вине? — заметил он.

Авраам пожал плечами:

— Возможно, он слишком разбавил такой истиной гороскопы своих клиентов… Я не знаю, что именно произошло, но как его ученики, так и некоторые горожане, бывавшие в дальних странах, подтверждают правдивость его истории: Мартинус Магентиус сперва учился в Лейдене и пользовался всеобщим признанием. Однако затем он впал в немилость — возможно, слишком долго смотрел на звезды с парочкой барышень. В любом случае, он бежал в Вену, и через несколько дней ему явился святой Мартин. После этого он перестал находить отраду в пьянящем напитке…

— Святой Мартин ратовал за умеренность, — вспомнились Герлин слова придворного священника Алиеноры Аквитанской. — Молитвы ему придают нам сил во время поста. — По мнению духовника, пост был необходим тем, кто жил при жизнерадостном «дворе любви».

Соломон поднял глаза к небу:

— Если бы от этого была польза…

Авраам улыбнулся.

— Как бы то ни было, господин Мартинус рассчитывает на то, что молитвы у могилы его небесного покровителя придадут ему сил. Возможно, он хочет перестать быть трезвенником… Плоть… телесная любовь… Мне еще кое-что приходит на ум.

— Но ведь если мы присоединимся к его свите, нам придется путешествовать под видом христиан, — размышлял Соломон, — прикинуться торговцами или цирюльниками…

— Цирюльник! — кивнул Авраам. — Так я вас и представил.

— Зачем ты это сделал? — набросился на него Соломон. — Ты должен был обсудить это с нами!

Авраам, не обращая внимания на его замечание, с благоговением поклонился дяде.

— Мой родственник и наставник Фридерикус из Ашкелона, побывавший в далеких краях, лекарь и последователь великого медика и алхимика Авиценны… — Он указал на Соломона.

— А разве Авиценна не умер давным-давно? — спросила Герлин.

Авраам снова пропустил это мимо ушей.

— …и его супруга Герлиндис, сын Дитмар… — он поклонился Герлин, — …и его скромный ученик, ваш покорный слуга, Константин из Брахта. — Авраам ударил себя в грудь. — Господину Мартинусу не терпится познакомиться с лекарем. Вам следует знать, что он страдает от множества болезней, половина из которых выдумана. Поэтому у нас во время путешествия будет возможность заработать на хлеб. Разве не чудесно, дядя Соломон — или все же мастер Фридерикус? Приятные попутчики, четыре вооруженных рыцаря плюс питание. Чего еще желать?

Что касается Герлин, то она была готова воспользоваться такой возможностью. Только при одной мысли, что она снова сможет находиться среди христиан, у нее с души свалился камень. Авраам был прав: Соломону несложно будет выдать себя за христианина. А относительно того, что Авраам собирался ехать с ними, Герлин не переживала. Возможно, юноша и был плутом, однако милым. Похоже, он действительно был привязан к маленькому Дитмару, и она также прекрасно понимала его желание воспользоваться возможностью покинуть отчий дом, пропитанный недоброжелательностью.

Однако Соломон настоял на том, что, прежде чем принять решение, познакомится с магистром Мартинусом. Авраам не видел в этом никакой проблемы. Он в тот же вечер отвел дядю в возвышавшуюся над городом крепость, где расположились паломники. Похоже, в роли христианина он не видел ничего зазорного — Соломон с досадой отметил, что его племянника здесь знали как Константина из Брахта. Воины крепости почтительно поприветствовали их — похоже, Авраам уже всем им продал талисманы, которые якобы когда-то принадлежали тому или иному христианскому святому. Судя по всему, они были очень этим довольны, несмотря на то, что бамбергское епископство редко ввязывалось в войны, так что вероятность погибнуть на поле боя или сгинуть от болезни в походе и без талисмана была минимальной.

Вообще в гарнизоне с бо́льшим недоверием относились к господину Мартинусу и его попутчикам, чем к продавцу реликвий Константину и его дяде, которого племянник сразу же представил как цирюльника. Хотя комендант крепости восхищался предсказаниями мастера Мартинуса по звездам, простые воины находили магистра и его спутников весьма странными.

Вечером в доме брата Соломон рассказывал Герлин об этих чудаковатых людях.

— Признаться, мне хотелось бы путешествовать вместе с более… гм… обычными попутчиками, — вздохнул лекарь, — однако опасаться нам в обществе господина Мартинуса и его… гм… друзей… нечего. Путешествие тщательно продумано, сопровождающие рыцари происходят из почтенных семей — остается только надеяться, что им не надоест в какой-то момент охранять это диковинное, яркое общество. С другой стороны, очевидно, что господин Мартинус в состоянии оплачивать их услуги, а ведь это самое главное.

— Что же в нем такого странного? — осведомилась Герлин.

Госпожа Рахиль с грохотом ставила посуду для ужина на стол.

— Мошенник и кучка потаскух, вот что о них говорят! — воскликнула она, злобно усмехаясь. — Выродки, христианское отродье!

Ее супруг удивленно вскинул брови.

— Ты не пугай госпожу Герлин, Рахиль! — попытался он успокоить ее. — Главное, что у них вообще появилась возможность уехать, и если уж придется под видом паломников…

— Паломников! — с издевкой произнесла госпожа Рахиль. — Хуже уже некуда! Сначала они предаются всем порокам, потом исповедуются, и их души снова чисты, как у новорожденного!

Герлин подумала, что госпоже Рахиль также не повредило бы очистить душу. Сплетни и клевета и в иудаизме считались большим грехом. Но она молчала, как и всегда, в ответ на тирады хозяйки дома. Мастер Мартинус и его спутники уж точно не могли быть худшей компанией, чем госпожа Рахиль.

На следующий день, рано утром Соломон и Авраам отправились на рынок к колеснику, чтобы подобрать необходимое снаряжение для поездки. С тяжелым сердцем Соломон расстался с мулицей Сиреной — цирюльник не мог владеть таким благородным животным. Он должен ехать в повозке, а не верхом. Запрягать иноходца не имело бы смысла и не пошло бы на пользу этому ценному и изящному животному. Соломон собирался обменять Сирену на упряжку обычных мулов, но Авраам молниеносно выторговал за мулицу двух сильных коричневых коней.

— Христианин, да к тому же еще и цирюльник, не ездит на мулах! — заявил он дяде и тут же, к досаде Соломона, выторговал яркую, украшенную колокольчиками сбрую для лошадей. — Цирюльник хочет, чтобы им восхищались, когда он въезжает в деревню! Отвыкай от сдержанности, ты больше не еврей! Дороги принадлежат тебе, христианину!

У Соломона был кислый вид, а вот Авраам явно вжился в новую роль. Он купил разноцветные платья для себя и своего «мастера», а также шары для жонглирования, и стал упорно упражняться в этом искусстве. Соломона это доводило до белого каления. Он настоял на покупке хоть и дорогой и крепкой, но простой крытой повозки. В ответ на предложение Авраама раскрасить повозку в яркие цвета и даже сделать надпись, как у цирюльников, он скорчил такое свирепое лицо, что юноша решил не настаивать. Герлин, удостоверившись, что Яков дал брату денег на поездку, купила добротную кухонную утварь. К тому же она сделала повозку внутри уютной с помощью ковров, шкур и циновок.

— Мы будем спать… все вместе? — смущенно спросила она.

— Я могу спать под повозкой! — с готовностью заявил Авраам.

Соломон опустил глаза.

— Иначе не получится, мы будем путешествовать под видом супружеской пары, — запинаясь, произнес он. — Но вам, разумеется, нечего опасаться…

Герлин спросила себя, почему при этих словах его руки судорожно сжимали навес повозки, словно у него на душе было что-то, о чем он не решался сказать. Но она, безусловно, доверяла лекарю и сама не питала по отношению к нему никаких постыдных желаний. Он ей нравился, он был очень привлекательным мужчиной, однако ее сердце принадлежало другому. Когда она оставалась наедине со своими мыслями, у нее перед глазами возникало лицо Флориса. К тому же Соломон не был рыцарем, так что в качестве супруга для вдовы Дитриха он совершенно не подходил, тем более что был сватом покойного графа. Одно только это обстоятельство исключало любые близкие отношения, помимо дружеских, какие бы чувства они друг к другу не испытывали.

Похоже, Соломон из Кронаха был с этим согласен и к тому же хотел успокоить Герлин. Когда они наконец отправились в путь, она заметила, что лекарь купил или выпросил у брата тяжелую драпировку из броката и отделил в повозке спальные места для Герлин и Дитмара. Она с благодарностью кивнула ему — и наконец снова увидела, как на его лице расцвела теплая приветливая улыбка, по которой она соскучилась. А Соломон благодарил своего Бога за то, что они наконец-то отправились в дорогу.

Авраам удовлетворенно разглядывал запасы чаев и трав, экстрактов и масел, которыми лекарь заполнил повозку.

— Теперь любой поверит, что вы цирюльник, мастер Фридерикус! — смеялся он. — Но нам еще нужно сварганить какое-нибудь чудо-снадобье. Такие вещи продаются лучше всего. Как вы смотрите на то, чтобы взять три части вина, порошок из парочки любимых вами горьких трав и все залить водой, набранной из святого Иордана?

Соломон не удостоил его ответом.

На территории крепости вооруженные рыцари и спутники магистра Мартинуса также собирались в дорогу. Худая пожилая женщина и тощий молодой мужчина, бледный как смерть, сидели на козлах повозки. А девушка с вуалью, сквозь которую просматривалось тонкое светлое лицо, садилась на белую кобылу.

— Но ведь это же Сирена! — воскликнула Герлин. — Откуда она здесь взялась?

Соломон, пожав плечами, с сожалением поглядывал на свою мулицу.

— Откуда же еще, если не с рынка? Девчушка, похоже, не захотела делить повозку с мастером Мартинусом, его учеником и …гм… женой? Авраам же говорил, что господин Мартинус славится своей щедростью.

— Кто вообще эта девушка? — полюбопытствовала Герлин.

Лекарь то ли беспомощно, то ли в неведении развел руками.

— Его дочь? Подопечная? Или же… — Соломон не стал договаривать.

Между тем Авраам соскочил с повозки и поприветствовал мастера Мартинуса. Звездочет оказался маленьким грациозным мужчиной, который, как и полагается астрологу, был облачен в дорогую мантию, расшитую многочисленными лунами и звездами. Он сочетал ее с широкополой греческой шляпой, которая прикрывала круглую голову с уже заметно поредевшей шевелюрой. Нос магистра имел красноватый оттенок, губы были налитыми, а полные жизни маленькие глаза сияли чистой голубизной. Он энергично размахивал руками, разговаривая с комендантом крепости.

— Я ведь вам говорю, господин Оттокар: в момент вашего рождения Марс находился в седьмом знаке зодиака — вы рождены быть воином! Ваше будущее, возможно, в Святой земле или даже в испанских землях — я вижу вас сверкающим в сиянии солнца рыцарем! Ваш дар пропадает здесь, господин Оттокар! Вы можете достичь в жизни большего!

— Или же быстрее потерять голову на поле боя, — сухо заметил Соломон, когда комендант отправился восвояси со счастливым видом.

Соломон поприветствовал господина Мартинуса легким поклоном.

Магистр, хихикая, стал разглядывать яркое платье «цирюльника» с таким же весельем, как и лекарь рассматривал роскошный плащ собеседника.

— Возможно, вы и правы! — приветливо отозвался он. — Однако его заместитель родился под знаком Весов — обязательный человек, в то время как господин Оттокар всегда стремится к большему. Половина гарнизона боится его. Поэтому было бы лучше, если бы оба следовали своему предназначению, один — управляя этой крепостью, другой — в Святой земле. Как бы он там сражался!.. Звезды, мой друг, определяют наши телесные и душевные особенности, а не то, сколько времени человек занимался боевыми упражнениями.

Соломон усмехнулся.

— Но ведь вы предсказываете людям будущее!

Мартинус в отчаянии вскинул руки.

— Мастер Фридерикус! Вы называете мои расчеты предсказаниями! Это как если бы я упрекнул вас в том, что вы просто смешиваете вино и горькие травы, а затем продаете людям надежду на чудо! Нет, поверьте мне, астрология — это наука, к которой следует относиться очень серьезно. По расположению созвездий я высчитываю, какое время подходит, например, для деловой сделки — вот сегодняшний день годится для начала путешествия, как для меня, так и для моей дорогой Марии. — Он махнул рукой в сторону девушки, сидящей на мулице. Благополучие других попутчиков его, похоже, особо не заботило. — Вы не хотите сообщить мне дату своего рождения? Однако… О, вот и ваша очаровательная супруга!

Живые глаза магистра исследовали лицо и фигуру Герлин. Под его взглядом она чувствовала себя обнаженной. Она не привыкла появляться на публике без вуали, только прикрыв голову покрывалом, но жены цирюльников не отличались чопорностью. Да и Герлин все равно не удастся долго скрываться от других участников путешествия.

— А ваш маленький сын… Вы должны позволить мне составить для него гороскоп! — сказал магистр, снова повернувшись к Соломону.

От этой мысли у Герлин комок подступил к горлу. Если этот человек действительно мог все, чем хвастался, он мог увидеть в своих расчетах благородное происхождение Дитмара.

Однако Соломон лишь пожал плечами:

— Если это доставит вам радость, господин Мартинус. Мой сын родился в четырнадцатый день восьмого месяца…

Герлин испуганно прижала Дитмара к себе.

— Значит, под знаком Льва. Выходит, он…

— Но принимаете ли вы во внимание прецессию земной оси? — резко спросил Соломон. — Вы ведь знаете, что писал Гиппарх? Если делать расчеты в соответствии с сидерическим зодиаком, тогда Дитмар родился бы под знаком Рака, и…

— Нет, нет, на это нужно смотреть с другой стороны! Сидерический зодиак… — Было очевидно, что магистр не принимал критику на свой счет, он с рвением вступил в научную дискуссию.

— Разве нельзя это обсудить как-нибудь потом? — раздался сварливый женский голос с козлов крытой повозки, напоминающий голос госпожи Рахиль. — Господи, вы все говорите и говорите, господин Мартинус. Между тем солнце уже в зените, а мы не проехали ни одной мили…

Герлин вынуждена была согласиться с женщиной. Пора было отправляться, тем более что в соответствии с расчетами господина Мартинуса день отлично подходил для начала путешествия. Солнце грело, но не пекло, дороги просохли и были достаточно проходимыми для упряжек, так что грех было не воспользоваться отличной погодой.

Даже Авраам выразил недовольство задержкой — и тогда мастер Мартинус сказал Соломону:

— Я рад, что во время поездки будет с кем подискутировать! — А потом крикнул женщине на козлах: — Я иду, Марта! — и забрался в повозку — достаточно проворно, несмотря на свои короткие ноги.

Оттуда он мог наблюдать за Марией на мулице. Его дочь? Герлин в этом сомневалась.

Авраам умело направил повозку в ворота крепости. Затем дорога шла через лес в сторону Бамберга. Там они наверняка остановятся на ночлег, но вряд ли в резиденции епископа. Церковь весьма скептически относилась к звездочетам, епископ не станет принимать у себя господина Мартинуса. Из Бамберга они поедут по дороге на Вюрцбург и Майнц, затем они минуют Мец и Реймс и наконец доберутся до Парижа. Соломон охотней поехал бы через Нанси, Труа и Орлеан, однако магистр настоял на посещении кафедральных школ при соборах Парижа, поскольку надеялся встретить там своих друзей-астрологов.

Пока повозка, раскачиваясь, катилась через густой лес по направлению к Бамбергу — поблизости располагалось новое поселение, где жил крестьянин Лоисл, и Герлин про себя пожелала поселенцам удачи, — молодая женщина размышляла о своих попутчиках. Похоже, магистр прислушивался к сварливой Марте. Почему же она позволила ему взять с собой молчаливую Марию? Молодой мужчина на козлах, которого звали Леопольд, также был немногословен. Этот угрюмый человек был скорее слугой, а не учеником господина Мартинуса, хотя именно так его представили Соломону и Аврааму. Будет ли он таким же приветливым и так же умело читать по звездам, как его мастер? Герлин вспомнила о предложении магистра и высказала Соломону свои опасения относительно гороскопа Дитмара.

Лекарь рассмеялся:

— Ах, госпожа Герлин, в этом отношении я вынужден признать правоту христианской Церкви: все это суеверие и мошенничество. Смотрите, все начинается с того, что из-за изменения положения земной оси знаки зодиака и созвездия как бы накладываются друг на друга, если вам это интересно. Только на юге на каждый знак приходится по тридцать градусов зодиакального круга. Это означает, что во время рождения Дитмара там господствовало созвездие Льва. Над Лауэнштайном в это время скорее был Рак. Поэтому даже основные понятия являются ошибочными.

Соломон говорил мягко, и Герлин с удовольствием слушала его красивый, глубокий голос. Как и всегда, рядом с ним она чувствовала себя в безопасности, хотя и понимала далеко не все, что объяснял ей лекарь. Похоже, Авраам также не вникал в суть его пояснений, он заметно скучал. Герлин с болью в сердце подумала о Дитрихе. Ее юному супругу понравилась бы такая лекция. Герлин слушала, поглаживая головку сына. Возможно, из него когда-нибудь также получится ученый.

Однако пока ребенку больше всего нравились развлечения Авраама. Он радостно лепетал, когда юноша передал поводья дяде и стал жонглировать перед малышом.

— Вот видите, госпожа Герлин, — наконец подытожил Соломон, — гороскоп, составленный магистром Мартинусом, никак не сможет выдать ваше положение и происхождение Дитмара. Равно как и его и вашу судьбу… — Лекарь снова мягко улыбнулся ей. — Все и впредь находится в руках Вечного… да и в наших собственных.



Глава 4


Возможно, судьба и находилась в руках Всевышнего. Герлин не казалось, что Вечный достаточно снисходителен к ней. К такому выводу она пришла уже во время первого привала. Пока она нарезала сыр и хлеб и ходила по воду к роднику, предводитель вооруженных рыцарей направился к Соломону. Он уже бросал на Герлин странные взгляды, а теперь она вдруг сообразила, что раньше где-то видела его.

Соломон любезно кивнул ему.

— Могу ли я чем-то помочь вам и вашим рыцарям? — вежливо спросил он. — А может, кто-то из них жалуется на здоровье и вы пришли ко мне за советом? Как ваше имя… господин… ах, да, господин Бертольд из Бингена.

Мартинус представил ему и Аврааму рыцарей, однако мужчины едва удостоили «цирюльника» и его жену взглядом. Никому из них не нравилось охранять торговцев и паломников, обычно представители рыцарского сословия считали ниже своего достоинства получать жалованье за такую работу. Однако в мирное время для странствующего рыцаря другой возможности заработать не было, если только ему не удавалось все время побеждать в турнирах. Немногим рыцарям без земли удавалось прожить на деньги, полученные за победу в турнире, причем в каждом поединке они рисковали не только жизнью и здоровьем, но и доспехами, боевым конем и всем остальным имуществом. Охранная служба была значительно менее опасным делом. Рыцари редко ввязывались в драку — обычно само их присутствие отпугивало грабителей. Однако таким образом нельзя было снискать ни славы, ни уважения, а тем более получить хоть сколько-то земли. Поэтому, как правило, рыцари пребывали в плохом настроении и не скрывали этого от своих подопечных.

Господин из Бингена не ответил на вежливые вопросы Соломона.

— Вы ведь цирюльник? — спросил он.

Соломон кивнул и поклонился.

— К вашим услугам!

— Где-то я вас уже видел! — пробормотал рыцарь.

Соломон пожал плечами. Только хорошо знающий его человек мог заметить осторожность и беспокойство, промелькнувшее в его взгляде.

— Мы много путешествуем, — словно между прочим заметил он. — Возможно, на ярмарке…

— На каких же ярмарках вы бываете? — спросил рыцарь из Бингена.

Соломон начал лихорадочно соображать.

— Ну, на ярмарке в Регенсбурге…

— …придворной ярмарке в Альтоттинге, ярмарке, которую устраивают в пост в Бамберге, ярмарке в честь святого Якова в Хаме, в честь святой Катарины в Нюрнберге…

Соломон вздохнул с облегчением, когда Авраам вмешался в разговор. Сын торговца, разумеется, знал, где и когда устраивались самые известные ярмарки. Соломон только надеялся, что Бертольд не догадался о том, что «цирюльник» не имеет ни малейшего понятия о ярмарках.

— Мы постоянно в разъездах, — поспешно добавил Соломон. — Причем мой помощник управляет повозкой. Частенько я и не знаю, где именно мне приходится лечить больных. — Отговорка не выглядела убедительной, но он надеялся, что рыцарь не станет вдаваться в детали.

— Вот как! — протянул рыцарь из Бингена. — А ваша жена… — его взгляд снова остановился на Герлин, — ваша жена всегда сопровождает вас?

Соломон кивнул.

— Конечно, господин Бертольд, как же иначе? «Куда ты идешь, туда иду и я», — сказано в Священном Писании.

— А это ваш сын? — рыцарь указал на Дитмара.

Герлин попыталась спрятать свое лицо, уткнувшись в мягкие волосики ребенка. И тут она вспомнила, где видела Бертольда из Бингена, и у нее застыла кровь в жилах.

Соломон уверенно посмотрел рыцарю в глаза.

— Это мой сын Дитмар! — спокойно произнес он.

Бертольд усмехнулся.

— Тогда я больше не буду вас беспокоить, — сказал он и вернулся к своим товарищам.

Соломон подсел к Герлин.

— Сохраняйте спокойствие! — прошептал он. — Этот человек не может ничего знать. Ему бы только внушить немного страха окружающим. Он, наверно, всегда так себя ведет. Господин Мартинус даже не решается смотреть ему в глаза.

Герлин покачала головой.

— Дело не в этом, господин Соломон, — тихо сказала она. — Он действительно уже видел меня однажды — на посвящении Дитриха в рыцари. Он… он стоял в кругу рыцарей, когда я давала клятву Дитриху…

Авраам присвистнул.

— А у христиан разве не принято, чтобы лицо невесты при этом было скрыто под вуалью? — спросил он, не рассчитывая на положительный ответ.

Герлин покачала головой.

— Это необязательно. Однако в тот день турнира я почти все время была в вуали — чтобы Роланд и Лютгарт не заметили моей обеспокоенности. Так уж близко господин Бертольд меня не видел…

Соломон вздохнул:

— Госпожа Герлин… Не сочтите это за лесть, но… Однажды увидев, вас нелегко забыть.

Герлин покраснела.

— Господин Соломон…

— Да перестаньте же называть его «господин Соломон»! — воскликнул Авраам. — Если кто-нибудь это услышит, наш обман сразу же раскроют. Вы замужем за моим мастером Фридерикусом, госпожа Герлин. Поэтому вы можете обращаться к нему на «ты». И называйте его… как по мне, называйте его Фрицем.

Хотя Герлин и была расстроена, она едва не рассмеялась. Мысль называть почтенного иудейского лекаря Фрицем, как какого-нибудь конюха, казалась ей невозможной.

— И ни о чем не беспокойтесь. Разумеется, ваша красота сияет как солнце, однако с течением времени детали все же забываются. К тому же тогда вы были по-другому одеты, и ваши волосы были по-другому уложены — и я предлагаю теперь называть вас также по-другому. Жаль, что мне это не пришло в голову раньше, ведь Герлиндис можно сократить не только до Герлин. Итак, госпожа Линдис и господин Фридерикус, обращайтесь друг к другу как должно и играйте роль любящих супругов. Жена цирюльника может напоминать господину Бертольду невесту графа, но у него нет никаких доказательств того, что она не та, за кого себя выдает.

Герлин кивнула, она заметно успокоилась, в отличие от Соломона.

— Если только цирюльник не напомнит рыцарю одного известного иудейского лекаря, — тихо произнес он. — Я также присутствовал на турнире и сидел возле юного графа. И если я не ошибаюсь, ты также был на этом турнире, господин Константин. Ты уверен, что не пытался навязать господину Бертольду наконечник копья какого-то там святого в качестве талисмана?

Однако господин Бертольд больше не приставал с расспросами. Первый день поездки прошел без происшествий. Как господин Мартинус и его свита, так и сопровождающие «цирюльника» и рыцари держались особняком. Герлин немного расслабилась, сидя в повозке, которая продолжала продвигаться вперед.

В это время, поздней весной, путешествовать было намного приятней, чем несколько недель назад. Герлин не могла поверить, что прошло так мало времени с того момента, как она скакала по этой же дороге в Бамберг с Дитрихом. Тогда дороги были пустынными, а вот теперь они почти каждый час встречали всадников или пеших путников. Группы рыцарей мчались галопом, не обращая внимания на путешествующих пешком и в повозках. Мощные лошади паломников были опасны для странствующих подмастерьев и монахов, которые в основном передвигались на своих двоих и могли спастись, только резво запрыгнув в ближайшие кусты. Однако караван господина Мартинуса продвигался довольно медленно, паломники были весьма дружелюбными и охотно делили свой хлеб со странниками, направляющимися в Тур. «Мастер Фридерикус» иногда мог заработать пару пфеннигов, излечивая их незначительные недомогания, правда, встречались и тяжелобольные.

— Лучше бы эта женщина умерла дома, а не пускалась в дальнее странствие.

Соломон дал женщине обезболивающую настойку. Все ее тело было покрыто нарывами, она страдала от вздутия живота и кричала от боли, когда повозку подбрасывало на кочке. Ее дети с любовью заботились о ней — один из ее сыновей был торговцем и организовал эту поездку, — однако, по мнению Соломона, она едва ли доедет живой до места назначения. Тем не менее магистр заявил, что звезды к ней благосклонны, и она просияла, услышав эти слова. Хоть Герлин и не верила его прогнозам, однако она полагала, что вреда они не приносят.

То, что господин Фридерикус оказывал помощь путешественникам, должно было убедить господина Бертольда в том, что его подопечный действительно обладает умениями цирюльника. Уступив настоятельным требованиям Авраама, лекарь даже вырвал пару зубов, чтобы его роль выглядела правдоподобной.

Сам же Авраам совершенствовал свои навыки жонглирования и расхваливал своего мастера, как рыночный зазывала. Соломон испытывал при этом чувство неловкости, однако он, разумеется, понимал, как важно было хорошо играть свою роль. Герлин чаще всего скрывалась в повозке, когда они встречали других путников. То, что господин Бертольд сопровождал их, пугало ее — он мог вспомнить, где ее видел. Практически все группы путешественников сопровождали вооруженные рыцари, а в Лауэнштайне во время правления Дитриха бывало много гостей, так что и другие рыцари могли узнать Герлин, и они могли встречаться с ней и когда она была юной невестой, и когда стала хозяйкой крепости.

Будь на то воля Соломона, он также держался бы в стороне от всех. На рынке в Кронахе он раздобыл дешевую шахматную доску, и ему, равно как и Герлин, нравилось вечером, после того, как Дитмар засыпал, сыграть партию. Герлин наслаждалась спокойствием и мирной обстановкой. Именно в тот момент, когда она больше всего нервничала, дружелюбная манера лекаря оказывала на нее благотворное влияние. Иногда она даже сравнивала его с Флорисом, однако находила, что рыцарь пробуждал в ней совсем другие чувств. Когда она оставалась с Флорисом наедине, ее сердце билось учащенно, она испытывала радостное возбуждение и даже счастье.

Соломон не вызывал в ней таких ощущений, однако теперь Герлин нередко ловила себя на мысли, что у него сильное, гибкое тело. Ей нравилось, когда рука Соломона случайно касалась ее руки, когда он брал у нее поводья или когда она протягивала ему хлеб или чашу с бульоном. Хотя Герлин и стремилась остаться наедине с Флорисом, она в тоже время и боялась этого, а вот беседуя с Соломоном или играя с ним в шахматы, она отдыхала и расслаблялась. Она охотно проводила бы с ним все время, однако Авраам заявил, что им пойдет на пользу общение с мастером Мартинусом и его свитой.

— Мы не должны их чуждаться! — то и дело говорил он. — Это в духе евреев, рыцари могут что-то заподозрить, как и господин Мартинус. Поэтому лучше присоединяться вечером к их обществу у костра. Думаю, тебе, мастер Фриц, несомненно, не терпится раскритиковать нашего звездочета…

Авраам подмигнул дяде, и тот в ответ улыбнулся. То, что у них с магистром серьезные разногласия, было очевидно, и «мастер Фридерикус» и магистр Мартинус могли часами спорить о сути астрологии. Герлин и Авраам быстро уставали слушать их споры, а вот ученик Мартинуса зачарованно ловил каждое слово и то и дело пытался вставить свое. Уже на втором предложении его мастер затыкал ему рот. Похоже, он был невысокого мнения о своем ученике. Но он никогда не делал ничего, чтобы избавиться от общества девушки Марии, которая сразу же присоединялась к мужчинам, когда дело доходило до спора. Она внимательно слушала и никогда не вмешивалась в разговор, хоть иногда казалось, что она вот-вот лопнет от напряжения. Похоже, она понимала, о чем шла речь, и у нее было свое мнение, однако, вместо того чтобы высказать его, она робко молчала, всегда пряча лицо под вуалью. Мария всегда сидела немного позади магистра. Свое одобрение или несогласие с теми или иными доводами она выражала легким кивком или нервно теребила подол платья.

Разумеется, Соломон не признавался в том, что ему нравилось спорить с Мартинусом, и, похоже, магистр высоко ценил ученость «цирюльника». Уже в первый день поездки Мартинус обратился к нему с жалобами, причем сам же и поставил себе диагноз.

— Избыток желчи! Смотрите, она желтая! — обеспокоено заявил он и продемонстрировал Соломону и Герлин, не сумевшей скрыть своего отвращения, ночной горшок с мочой золотистого цвета. — Видите? Моя кожа приобрела желтоватый оттенок, у меня обложенный язык, а во рту у меня… словно я ем горькую траву! Явный признак избытка желчи! У меня даже кружится голова… Мне нужно прилечь… Вы не могли бы мне помочь, мастер?

Соломон с некоторым раздражением осмотрел попутчика и посоветовал ему выпить травяного чая, и ворчливая Марта тут же его заварила, причитая при этом. Герлин расслышала только «слишком много вина» и «слишком много женщин» и бросила взгляд на Марию, однако девушка, как и всегда, сидела одна у костра, ее лицо и волосы были скрыты под вуалью. Ее явно не заботили проблемы мастера Мартинуса, но и Марту с Леопольдом также не слишком обеспокоило его недомогание. И действительно, маленький звездочет быстро выздоровел — чтобы через день снова жаловаться, теперь на отрыжку и вздутие живота, сплевывать слизь и хрипеть.

— Избыток желчи, мастер Фридерикус, мы, похоже, побороли травяным настоем, теперь желудок успокоился. Болит, ой как болит! Дожить бы только до Тура…

— Что вы ему даете? — шепотом спросила Герлин у Соломона, который невозмутимо стал рыться в своих травяных запасах. — Это действительно так опасно?

Лекарь улыбнулся, и Герлин уловила плутовское выражение во взгляде его зелено-карих глаз.

— Загляните в бочонок с вином, который мастер везет в задке повозки. Вчера вечером он предложил мне немного вина, после того как наполнил кожаный бурдюк. Ну, я позволил себе кубок вина, наш «господин Константин» также налил себе кубок, да и доброму Леопольду разрешили пригубить. Но сегодня утром бурдюк был уже пуст… Неудивительно, что нашему другу нездоровится. Через пару часов ему станет лучше — с чаем или без него. Ему нужно подвигаться на свежем воздухе. — Лекарь повернулся к своему пациенту. — Господин Мартинус, вашим кишкам пойдет на пользу пройтись несколько миль за повозкой!

Путники приближались к Бамбергу, и у Герлин снова появилось предчувствие чего-то недоброго. Бертольд из Бингена бросал на нее испытывающие взгляды, как только она попадалась ему на глаза, а теперь ей придется еще и побывать в резиденции епископа. Сердце Герлин учащенно билось, когда Авраам направил повозку в городские ворота. Вопреки здравому смыслу она считала, что стражники могут узнать в жене «цирюльника» юную графиню, которая всего несколько недель назад верхом вместе со своим супругом въезжала в город. В конце концов она забилась в глубину повозки и смотрела через прорези в ее стенках на город, который в это время года казался более гостеприимным. Река Регниц мирно текла в своем русле, улицы и базары «города-острова», который охватывали два притока, были заполнены радостными людьми, а также велись активные работы по восстановлению собора и прилежащих к нему зданий.

Мастер Мартинус пожелал посетить богослужение и выбрал для этого церковь Святого Михаила, чтобы помолиться у могилы епископа Отто І. В монастыре бенедиктинцев путники нашли приют на ночь. Герлин, разумеется, беспокоилась за своих спутников-евреев, однако Авраам, похоже, везде чувствовал себя в своей тарелке, и даже Соломон улыбнулся в ответ на высказанные ею опасения.

— Разве для вас не грех ночевать в христианском монастыре? — спросила Герлин у лекаря.

Соломон покачал головой:

— Только если меня окрестят… И даже это может быть позволено, если крещение будет единственной возможностью спасти мою жизнь. Еврейский Бог вообще-то и ваш тоже, госпожа Герлин, только вы называете Его Бог-Отец и приписываете ему Сына! Он строгий Бог, однако не жаждет наших мучений. Мы, евреи, часто умираем за веру, но погибшие не занимают какое-то особое положение в загробном мире. На самом деле мы предполагаем, что Господу угодно видеть нас живыми, в противном случае зачем же Он тогда послал нас на Землю? По крайней мере, Он не прогневается на меня, если я прослушаю пару молитв и песнопений, и мне не нужно будет произносить никаких заклинаний, чтобы защитить себя от Его гнева. Во время путешествий меня как-то занесло вместе с моим другом мавром в христианскую церковь. Бедняга беспрестанно бормотал себе под нос первую суру святой книги, чтобы его пророк не подумал, что он изменил своей вере. Евреи так просто не отступаются от веры — и мой Бог об этом знает.

И действительно, «мастер Фридерикус» с достоинством выдержал мессу, хоть во время молитв и бормотал что-то невнятное и не пел вместе с прихожанами. Для него и правда было гораздо проще вжиться в роль христианина, чем для Герлин — в роль еврейки. Церковь Святого Михаила во время вечерни была заполнена людьми, и чужестранцы не выделялись в толпе.

Ночью в монастыре Герлин делила гостевую комнату для женщин с Мартой и Марией и при этом невольно ближе познакомились со своими попутчицами. До этого момента эти женщины едва обменялись друг с другом парой фраз, что Герлин казалось странным. Похоже, Марта постоянно пребывала в плохом настроении — она и к мужчинам обращалась только ворчливым тоном, а Мария вообще ни с кем не заговаривала. Девушка оставалась для Герлин загадкой, но теперь она, по крайней мере, была без вуали и плаща. Герлин при виде ее лишилась дара речи!

Юная попутчица была самой красивой девушкой из всех, кого Герлин когда-либо видела. Как очарованная, она рассматривала ее длинные темно-русые волосы. Они были разделены посередине пробором и, словно растопленный мед, струились по ее спине, как у девушки благородного происхождения. Да и грация ее движений, изящная походка, умение ездить верхом, чем Герлин восхищалась во время поездки, говорили о придворном воспитании. Большие, сияющие и немного раскосые глаза Марии были насыщенного орехового цвета. Ее темно-красные губы были полными и имели форму сердечка, а на фоне нежного цвета лица выделялся румянец щек. Под льняной рубашкой просматривались высокая, упругая грудь и узкие, слегка округлившиеся бедра. Должно быть, девушка была еще совсем юна — Герлин не дала бы ей больше шестнадцати лет. Ради всего святого, что она здесь делала? Действительно ли она была дочерью господина Мартинуса?

Госпоже Марте она определенно не приходилась дочерью. Женщина посматривала на девушку с нескрываемой враждебностью, однако, похоже, Марию это нисколько не беспокоило. Девушка вообще казалось совершенно невозмутимой. Лишь по отношению к Дитмару Мария не осталась равнодушной. Она улыбалась ему — неотразимой улыбкой — и дразнила его, хватаясь за его погремушку и делая вид, что хочет отобрать ее у него. Когда Герлин дала ей подержать ребенка, она с радостью взяла его на руки и начала нежно укачивать.

— Вы умело обращаетесь с детьми, Мария! — похвалила ее Герлин с некоторой робостью. Она не знала, как ей вести себя с девушкой. — Где вы этому научились, вы ведь сама еще ребенок, не так ли?

Мария только махнула рукой, а Марта пробормотала что-то вроде: «Это лишь дело времени…»

— У меня были младшие сестры и братья, — наконец ответила девушка, однако кроме этой фразы от нее ничего нельзя было добиться.

Когда Герлин стала задавать другие вопросы, Мария молчала. В Герлин проснулось любопытство.

К моменту начала вигилии, когда колокола созывали монахов на молитву, Герлин, увидев, к своему удивлению, что Мария встала и куда-то направилась, незаметно последовала за ней. Похоже, Марта считала, что Мария разделяет ложе с господином Мартинусом. Многое это подтверждало. Но не собиралась же девушка отдаться ему прямо здесь, в монастыре, да еще и во время молитвы монахов?

Но Мария направилась не к гостевым комнатам для мужчин, а в монастырский сад. В это время здесь было безлюдно, и Герлин не понимала, что девушке могло там понадобиться. Она подобралась поближе и увидела, что девушка достала из рукава странный предмет.

— Что это? — внезапно раздался в тишине голос сгоравшей от любопытства Герлин.

Мария вздрогнула — и вздохнула с облегчением, узнав Герлин.

— Как же вы меня напугали! — сказала она с упреком, однако затем снова подняла блестящий дискообразный предмет, на котором Герлин различила в свете луны окружности, числа и стрелки. В эту необычайно звездную ночь луна светила особенно ярко.

— Это астролябия, — пояснила Мария с благоговением, не спрашивая о том, почему Герлин преследовала ее. Хоть Герлин была и рада, что ей не пришлось оправдываться перед Марией, ей это все же показалось странным. Другой на месте девушки пришел бы в ярость, если бы открылось, что кто-то тайно за ним следовал. — С ее помощью измеряют углы на небе. — Мария сосредоточенно смотрела вверх, на звезды, и что-то выставляла на приборе.

— Посреди ночи? — удивилась Герлин.

Мария рассмеялась. Смех у нее был звонким, непринужденным и почти по-детски радостным.

— Ну а когда же? — сказала она. — Сегодняшняя ночь подходит как нельзя лучше, я не могу упустить такую возможность. Посмотрите на звезды! Разве они не прекрасны? С помощью астролябии можно вычислить их месторасположение на небе и относительно друг друга и следить за тем, как они перемещаются.

— Значит, вы тоже астролог? — удивилась Герлин.

Мария энергично помотала головой.

— Нет! Это глупости. Серьезные ученые не признают астрологию. Уже Ибн Сина, великий арабский ученый, требовал запретить эту науку! А я… ну, я просто люблю звезды… Еще совсем маленькой девочкой я не могла насмотреться на них и хотела все о них знать. Звезды возвращают нам знания, понимаете? Когда изучаешь пути перемещения звезд, находишь и свои собственные дороги в жизни. В море, например, происходит то же самое, когда не видно земли на горизонте. Подойдите сюда! Вы знаете созвездия? Смотрите, вон там Большая Медведица! А вон Малая… Их видно всегда. Однако некоторые созвездия можно увидеть только в определенное время года.

Мария объясняла ей все это так же увлеченно, как и Соломон. Ее голос, обычно тихий, приглушенный, теперь звенел, очаровывая Герлин, которая с упоением слушала Марию и целый час следовала за ней по ночному небу. Мария представляла ей звезды как старых знакомых, и растолковывала, как использовать астролябию, которая представляла собой огромную ценность и была привезена из маврских земель.

— С ее помощью можно также определить время.

Мария все еще не могла оторваться от своего прибора, когда Герлин услышала последнее песнопение монахов в церкви. Богослужение закончилось, но Мария как будто ничего не слышала.

— Для определения времени мне не нужна эта штуковина, — заметила Герлин. — Достаточно церковных колоколов. А теперь прячьте вашу игрушку, Мария, нам нужно вернуться в гостевые комнаты. Страшно подумать, что может случиться, если мы столкнемся с монахами. Они ни за что не поверят в то, что мы шастали ночью по монастырскому саду только для того, чтобы понаблюдать за звездами.

— Уже и правда поздно. — Мария неохотно спрятала астролябию в рукав своей рубашки. — Если бы я хоть раз… хоть раз могла сделать то, что хочу!..

Герлин рассмеялась.

— Не только вы об этом мечтаете. — Она взяла девушку за руку и потянула ее за собой к женским покоям. — Где же вы всему этому научились? — спросила она, на ощупь идя по темной галерее. — Я имею в виду, использовать эту… астро…

— Астролябию? Ах, ну где же еще, как не у мастера Мартинуса? Он не только астролог, но еще и выдающийся астроном. Он составляет гороскопы больше для развлечения, ну и для заработка. Вычисляя траектории звезд, не заработаешь и медного пфеннига. Конечно, если ты настолько умен, что можешь составлять карты звездного неба или что-то в этом роде… Я бы очень хотела составить атлас, а может быть, каталог звездного неба, как Птолемей. Он утверждал, что на небе тысяча двадцать две звезды… но недавно я открыла новую, которую он не описал! Мастер Мартинус полагает, что я ошиблась, но я докажу, что права! Вот поэтому я сегодня и выбралась в сад…

Герлин задумалась, как могло выглядеть такое доказательство. Мария ведь не могла в монастырском саду спрятать свою звезду в карман и затем продемонстрировать ее господину Мартинусу. Но у нее не было времени выслушивать еще одну лекцию, к тому же они, чего доброго, разбудят госпожу Марту или, что еще хуже, Дитмара. Малыш был очень общительным ребенком, однако если его будили ночью, он протестовал продолжительным ревом. Поэтому Герлин приложила палец к губам и велела Марии вести себя тихо. Женщины еще раз с ласковыми улыбками склонились над колыбелью Дитмара, чтобы посмотреть на спящего ребенка. Герлин вспомнилось колкое замечание Марты. Если Мария и правда делит ложе с господином Мартинусом, то рано или поздно она забеременеет. Возможно, она даже этого желает.

Однако как вписывается ребенок в ее мечты о звездах?




Глава 5


Соломон и Авраам пришли в изумление, когда Герлин рассказала им о ночной встрече с их странной попутчицей.

— Астролябия! — воскликнул восхищенный Соломон. — Здесь ее крайне редко можно встретить, мне так жаль, что пришлось оставить свою в Лауэнштайне. На самом деле ее изобрела женщина, Ипатия Александрийская. Она была… — Соломон пустился в долгие объяснения.

— Значит, девушка — ученица Мартинуса, а не потаскуха, — рассуждал Авраам. Он бросил оценивающий взгляд на Марию, которая ехала на своей мулице. Ее лицо, как обычно, было скрыто под вуалью. Как и в предыдущие два дня, она ни к кому не обращалась, правда, в это утро она несколько дружелюбней поприветствовала Герлин. — Или же и то и другое? — задумчиво добавил он.

— Девушка-ученица… — протянула Герлин.

Она хорошо понимала, что Авраам разделяет ее сомнения. Разумеется, она допускала, что господин Мартинус имел передовые взгляды и признавал способность женщин мыслить и исследовать. Или же Мария оплачивала особым образом знания, которыми он с ней делился?

— Я бы хотел знать, красива ли она! — сказал Авраам.

Соломон бросил на него неодобрительный взгляд. По его мнению, племянник и так проявлял чрезмерный интерес к девушке, которая носила имя матери христианского Бога.

Путешественники снова ехали через густой лес по направлению к Вюрцбургу. Теперь Герлин могла бы расслабиться — Роланд уже наверняка давно отказался от поисков истинного наследника Лауэнштайна, однако ее беспокоил господин Бертольд, который проявлял к ней повышенный интерес. Вот и теперь он снова застал Герлин врасплох, когда она во время привала набирала родниковую воду.

— Вы очень красивы, госпожа Линдис, — отметил он, наблюдая за тем, как она наполняет бурдюк водой.

Герлин ничего на это не сказала. Рыцари, как правило, не действовали так прямолинейно. Похоже, господин Бертольд не слишком-то умел обращаться с дамами.

— Мне кажется, вы не похожи на женщину, промышляющую на ярмарках.

— Я и не на ярмарке сейчас, — невозмутимо заявила Герлин.

— Такую красоту, как у вас, можно созерцать скорее в крепостях, — продолжал Бертольд.

— Красота, господин Бертольд, рождается везде, — язвительно заметила Герлин. — Вы, как рыцарь, должны об этом знать. Крестьянки часто жалуются на то, что их обесчестил вооруженный рыцарь.

— Нелепые слухи, госпожа Линдис. — Рыцарь оскалился.

Герлин закатила глаза.

— Ну конечно, вы ведь поклялись еще на посвящении в рыцари чтить вдов и сирот, а также защищать и жалеть женщин и девушек!

— Для жены цирюльника вы слишком хорошо осведомлены, какие клятвы мы даем при посвящении в рыцари, — заметил Бертольд.

— Жена цирюльника не всегда глупа и уж точно не слепа и не глуха, — отрезала Герлин. — Как уже говорил вам мой супруг, мы много путешествуем, а в поездках столько всего услышишь…

— Где вы познакомились со своим цирюльником? — поинтересовался Бертольд. — И как ваш отец мог отпустить такую славную горожанку с мошенником?

Герлин почувствовала себя загнанной в угол. У нее не было ни малейшего желания выдумывать себе новую биографию, к тому же она не обладала такой неисчерпаемой фантазией, как Авраам. Герлин мысленно отругала себя за то, что раньше не обговорила эти вещи с мужчинами. Ей нужна была история, которую каждый из них знал бы и мог подтвердить. Она решила не отвечать: в конце концов, какое рыцарю дело, где она познакомилась со своим мужем?

— Мне сдается, у вас не такие уж близкие отношения, — продолжал рыцарь. — Порой кажется, что вы едва знаете друг друга…

Герлин попыталась выглядеть хладнокровной.

— У нас, простых людей, нет времени на нежности, — сообщила она рыцарю, — и, конечно же, мы не кричим об этом, как ваши поэты и трубадуры! Я делю ложе со своим супругом, и вот доказательство этому! — Она указала на Дитмара, с которым Мария играла у костра. Герлин направилась к женщинам, стараясь, чтобы это не выглядело так, будто она удирает от рыцаря. — А вас это вообще не касается! — резко произнесла она, почувствовав себя уверенней возле своих попутчиц.

Мария и Марта услышали ее последние слова. Девушка бросила на Герлин обеспокоенный взгляд, Марта же, напротив, рассмеялась:

— Ах, похоже, здесь еще кое-кто желает отведать запретный плод! А эта госпожа Линдис приняла благовоспитанный вид. Будьте учтивей, госпожа Линдис, тут есть с кого взять пример. Или же нет… Что такое, крошка? Разве ты не хочешь принести пользу, услужив господину рыцарю? Это наверняка сохранит господину Мартинусу часть его денег…

Мария залилась краской, однако Герлин не обратила внимания на злобствование Марты. Бертольду из Бингена не нужна была Мария, и не важно, потаскуха она или нет. Господин Бертольд интересовался Герлин. Но двигало ли им действительно только сладострастие? Герлин очень хотелось, чтобы путешествие поскорее закончилось, однако им еще предстояли долгие недели пути.

После отъезда из Бамберга паломники несколько раз ночевали в своих повозках. Чаще всего они разбивали лагерь на поляне и разжигали костер между крытой повозкой и палаткой Марии. Рыцари располагались в трех палатках вокруг них и разжигали свой костер. Однако уже в первый вечер господин Бертольд присоединился к паломникам. Ночь снова была удивительно звездной, и господин Мартинус, явно с неохотой, достал свою астролябию.

Герлин задавалась вопросом, не настояли ли на этом Леопольд или Мария, — маленький астроном, определенно, предпочел бы пить вино и вести глубокомысленные беседы с Соломоном. Астролябия стала для рыцаря предлогом присоединиться к ним. Он сделал вид, что его чрезвычайно заинтересовал и этот прибор, и звездное небо. С притворным благоговением он выслушивал объяснения магистра относительно самых простых вещей. Возможно, господин Мартинус и был выдающимся астроном, однако он не был хорошим учителем. Вопросы Леопольда и Марии чаще всего оставались без ответа, магистр показывал им только лишь как делать вычисления с помощью астролябии.

Герлин видела, что Соломон едва сдерживается. Лекарь всегда охотно объяснял и обучал, и когда Мартинус наконец стал только пить, Соломон схватил астрономический прибор и стал пылко разъяснять, как использовать нанесенную на него градусную сетку, линии и азимутальные круги. Сначала он обращался к господину Леопольду, однако затем оказалось, что Мария более умело обращается с прибором. Она скрупулезно высчитывала разности долгот и высоту звезд — и при этом не обратила внимания на то, что ее вуаль сползла, открыв лицо. Оно привлекло внимание Авраама, юный еврей смотрел на девушку, словно зачарованный. Он не сводил восхищенного взгляда с сияющего лица Марии, отмечая изящество ее движений, когда она убирала упавшие на лоб пряди.

Соломон вскоре заметил горячий интерес племянника к девушке и поспешил закончить урок. Герлин же заботило другое. Господин Бертольд все еще сидел с ними у костра, невозмутимо пил вино и в равной степени уделял внимание Герлин и Соломону. Однако если урок он слушал вполуха, то с Герлин не сводил глаз. Вскоре молодая женщина уже не знала, куда смотреть, чтобы не встретиться взглядом с рыцарем.

А позднее он подкараулил ее, когда она перед сном направилась в кусты справить нужду.

— Я желаю вам спокойной ночи, госпожа Линдис, — с улыбкой произнес рыцарь. — С вашим невероятно образованным цирюльником. Возможно, он все же подходит вам…

— У меня мороз по спине пробегает при виде этого мужчины! — пожаловалась Герлин, забравшись в повозку. Она дрожала, свернувшись калачиком на постели. — Я просто не понимаю, что ему надобно. Его интересует только мое тело или же моя тайна?

Соломон пожал плечами:

— Кто же не станет вами… тобой… восхищаться? Но я предполагаю, что он хочет большего. Похоже, ему нравится играть с тобой. Или же с нами… — Лекарь нервно поглаживал бородку, которую он стал отращивать с те пор, как господин Бертольд начал проявлять любопытство. — По меньшей мере он чувствует, что здесь есть какая-то тайна.

Герлин распустила волосы, забыв в этот раз задернуть занавес, отделявший ее спальное место.

— Не могли бы вы… не мог бы ты запретить посторонним похотливо посматривать на твою жену?

Соломон горько рассмеялся.

— Я? Поставить на место рыцаря? Герлин… Линдис… — Соломону, равно как и Герлин, было сложно играть свою роль, когда рядом не было чужих. Однако оба понимали, что им следовало быть острожными. В этом Герлин убедил последний намек Бертольда на отсутствие нежности в их отношениях. — Должен ли я вызвать его на поединок? — Глаза Соломона засветились, словно он был совсем не против сделать это.

Герлин усердно закивала. Очевидно, она считала это возможным.

— Почему нет? Ты ведь христианин! — напомнила она ему. — Ты можешь носить при себе меч! И ты владеешь им ничуть не хуже любого рыцаря!

Соломон улыбнулся — польщенный или же нежно и с сочувствием?

— Твое доверие — честь для меня, — мягко произнес он. — Но как ты думаешь, что со мной сделают, если я отрублю этому негодяю голову? Разумеется, и за простыми людьми признается право защищать свою шкуру. Но если я нанесу поражение рыцарю… в поединке на мечах… Это будет очень подозрительно, Гер… Линдис. Да и другие рыцари набросятся на меня. А если они узнают, что рыцаря убил еврей, нас уже ничто не спасет, и меня повесят на ближайшем дереве!

— Так что же нам делать? — в отчаянии воскликнула Герлин.

Соломон пожал плечами. Он не смотрел ей в глаза, только сжал руки в кулаки.

— Ничего, — горько ответил он. — Мне очень жаль, но я не могу ничего сделать, чтобы защитить тебя и не навлечь на нас подозрения. Единственное, что ты можешь сделать, — это стараться как можно чаще быть в обществе других женщин. Не допускай, чтобы он подкарауливал тебя одну. Держись возле Марии. Кем она приходится господину Мартинусу? Его содержанкой или служанкой? Если ничего не изменится, буквально не отходи от этой странной Марии. Впрочем, она очень умная девочка, пусть даже и потаскуха. Где же старый развратник смог ее отыскать? Не похоже, что она родилась на улице.

Герлин высказала пару предположений. В любом случае, было приятней размышлять о Марии, чем о вызывающем беспокойство господине Бертольде. Соломон уже давно заснул, а Герлин все еще ломала голову над тем, кто же такая Мария. Она держалась не как служанка или крестьянка. Да и ее манера распускать волосы, а также дорогие платья говорили о благородном происхождении. К тому же еще и собственная астролябия… У господина Леопольда не было такого прибора. Ворочаясь без сна на постели, Герлин внезапно услышала чьи-то шаги.

Охваченная ужасом, она выглянула из-под навеса повозки. Господин Бертольд? Возможно, рыцарь так осмелел после выпитого вина, что решился прийти за женой цирюльника? В этом случае Соломону придется встать на ее защиту с мечом, хочет он этого или нет!

Герлин испытала невероятное облегчение, узнав господина Мартинуса, который, слегка пошатываясь, направлялся от своей крытой повозки в лес. Герлин спрашивала себя, что ему там могло понадобиться, но вскоре увидела, что Мария покинула свою палатку. В нерешительности она остановилась у все еще тлеющего костра — и схватила бурдюк с остатками вина, который там лежал. Господин Мартинус почти опустошил его, однако Мария все же смогла сделать большой глоток. Девушка выпила вино с жадностью. Затем она с опущенной головой и скрытым под вуалью лицом прошла между палатками рыцарей.

Герлин знала эту манеру держать себя. Она часто замечала ее у девочек при дворе госпожи Алиеноры, когда их выдавали замуж за незнакомых мужчин и нередко против их воли. Благородные, сильные духом девушки также в отчаянии, однако стараясь сохранить самообладание, вступали в круг рыцарей, как Мария входила сейчас в лес. Она шла тяжелой поступью, но держалась с достоинством — хоть ей вслед и раздавались хохот и оскорбления караульных, от внимания которых не ускользнул ее уход.

«Впрочем, она очень умная девочка, пусть даже и потаскуха…» Несмотря ни на что, Герлин не могла презирать девушку. Раз она отдавалась Мартинусу, значит, у нее были на то свои причины.

Герлин могла только посочувствовать ей.

На следующее утро господин Мартинус жаловался на полное истощение, на что госпожа Марта отреагировала недвусмысленным замечанием. Герлин не видела, покраснела ли Мария под вуалью. Авраам пронзал пожилую женщину свирепыми взглядами. После того как он увидел лицо Марии и был потрясен ее красотой, он увивался за девушкой. Он постоянно предлагал Марии провести ее мула по плохой дороге и пытался — сначала тщетно — вовлечь ее в разговор. Герлин могла бы открыть ему тайну, что для этого было нужно. С недавнего времени она знала, что достаточно было упомянуть при девушке названия парочки звезд, чтобы разговорить ее. Однако ей не хотелось обострять и без того весьма напряженные отношения между Соломоном и Авраамом. Соломон неусыпно следил за племянником и его новым предметом увлечения.

— Да оставьте же вы его в покое! — пыталась урезонить Герлин лекаря, который уже в третий раз не ответил на ее вопрос, потому что не спускал глаз с Авраама и Марии. — Что плохого в том, что он немного поухаживает за девушкой? Он сам скоро поймет, что она… — Она не стала продолжать, так как считала предательством поведать правду о Марии.

— А если его это не беспокоит? — раздраженно отозвался Соломон. — Что, если моего нерадивого родственника не заботит то, что девчушка принадлежит господину Мартинусу?

Герлин пожала плечами:

— Ну что ж, это его выбор. А магистр вряд ли станет вызывать его на дуэль.

Соломон искоса посмотрел на нее. Его глаза излучали не только печаль, но и тепло. Такой его взгляд она не раз ловила на себе после смерти Дитриха. Возможно, он и раньше так смотрел на нее, только она этого не замечала… когда сватал ее, а также в Лауэнштайне до свадьбы, пока она ждала посвящения Дитриха в рыцари.

— Вы не понимаете, госпожа Герлин… — с сожалением произнес он, — хотя вы и жили среди евреев. Видите ли, мы… мы можем закрыть глаза на то, что девчонка потаскуха. Об этом никто не узнает, она ведь не продается каждому встречному. Девочка очень одаренная, она хочет учиться — однако не может поступить в университет, потому что женщин туда не берут. Если она покупает эти знания своим очарованием женщины… кто я такой, чтобы судить?

— Вы очень чуткий человек, — с теплотой в голосе заметила Герлин. Она всегда питала к лекарю уважение, была благодарна ему за заботу, а его сочувствие к Марии растрогало ее до глубины души. — Ну тогда что такого ужасного в том, что Авраам ухаживает за Марией?

Соломон повернулся к Герлин — и ей показалось, что теперь его взгляд выражает муку.

— Герлин, она ведь христианка! Если Авраам женится на ней… Ну, во-первых, это вообще запрещено, ему сначала нужно принять христианство. А это… Герлин, когда кто-то из нас предает свою веру, мы оплакиваем его как умершего. Авраам никогда больше не увидит свою семью. Ни один еврей не будет иметь с ним дела или принимать у себя. Он останется один-одинешенек.

— С Марией! — заметила Герлин.

Соломон фыркнул.

— И она захочет делить с ним его судьбу изгоя? Богатая избалованная девушка, несомненно, благородного происхождения? Ей придется закладывать свою астролябию, когда у него не будет денег, чтобы купить детям хлеба. Если бы она была другой… если бы она была сильной… — Соломон странно посмотрел на Герлин, робко, испытующе, виновато — и тут же стал смотреть на дорогу.

Герлин опустила глаза. Повозку снова трясло на ухабах, и уже много часов им не встречалось ни одной живой души. На обочинах мох и трава образовывали ковер, и было непривычно смотреть на него, а не на небо или на лес.

— Что изменится для Марии? — тихо спросила она. — Она и так уже изгой. И, возможно, она сильнее нас всех…



Глава 6


Не доезжая до монастыря цистерцианцев, что в Эбербахе, неподалеку от Майнца, путники разбили лагерь возле пруда в лесу, и рыцари воспользовались возможностью искупаться. Тайком Герлин и Марта наблюдали за резвящимися молодыми мужчинами. Некоторые из них обладали сильными, мускулистыми телами. Герлин с болью в сердце вспомнила о Флорисе, а Марта позволила себе отпускать пошлые намеки, обсуждая с Леопольдом, чувствовавшим себя неловко, достоинства того или иного рыцаря. Герлин держалась в стороне, а Мария делала вид, что не замечает мужчин.

Позднее она направилась к расположенному подальше месту для купания. Герлин, взяв с собой Дитмара, присоединилась к ней, и обе старались остаться незамеченными мужчинами. Они разделись, искупали ребенка и сами поплескались в воде. Она была прохладная и освежающая, она наконец-то смыла пот и дорожную пыль с их тел. Как же этого недоставало Герлин во время поездки! Погода была теплой и в основном сухой, в повозке все находились очень близко друг к другу, и запах немытых тел был не особо приятен. Однако у дальних дорог не строили бани, и даже в монастыре в Бамберге не нашлось воды для купания. Господин Мартинус побывал в бане в городе, однако Соломон и Авраам не покидали территорию монастыря.

И сейчас ни один из них не последовал за рыцарями к пруду. Вернувшись в лагерь после купания, Герлин застала Соломона и мастера Мартинуса за ученым спором, причем на этот раз речь шла о пользе и вреде купания. К ее изумлению, Соломон согласился с магистром, что слишком частое использование воды и мыла вредит здоровью! Он, весьма сведущий в медицине, заявил, что ни в коем случае не посоветовал бы полностью погружаться в воду.

— Что это означает? — накинулась Герлин на Соломона, когда они вечером забрались в повозку. Авраам снова спал под ней, однако как «супругам» Герлин и Соломону приходилось делить повозку, и несвежий запах его тела ощущался еще сильнее, чем в последние дни. — С какого это времени купание стало приносить вред здоровью? Мне об этом ничего неизвестно, более того, я весьма обрадовалась бы, если бы вы искупались, господин Соломон! Вы дурно пахнете!

Лицо Соломона выражало нечто среднее между весельем и стыдом. В конце концов он опустил глаза.

— Мне чрезвычайно неприятно, госпожа Герлин, обременять вас… гм… ароматом немытого тела. Но я… Поймите, ни я, ни Авраам не можем купаться с другими мужчинами. Иначе они увидят, что мы… ну, все сразу поймут, что мы евреи.

Герлин нахмурилась. За последние недели она пришла к выводу, что евреи отличаются от известных ей людей только в вопросах религии. В еврейской бане в Кронахе она видела женщин голыми и не заметила никаких отличий между своим и их телами.

— Вы имеете в виду, евреи и христиане… гм… — Герлин залилась краской. Не было ли это причиной того, что Авраам ни в коем случае не должен был ухаживать за Марией?

Соломон снова едва не рассмеялся, однако не смог заставить себя разъяснить загадку.

— Я не хочу вдаваться в подробности, — наконец произнес он. — Однако… существуют… гм… определенные различия. Хоть и не с самого рождения… Если бы мы с Дитмаром путешествовали в обществе евреев, вы также не смогли бы раздевать его при всех. Поэтому, пожалуйста, потерпите немного. Возможно, этой ночью мне удастся незаметно пробраться к воде. Я бы мог подмешать господину Мартинусу усыпляющее снадобье в вино, чтобы случайно не натолкнуться на него и Марию.

Мария наверняка была бы благодарна ему за это. Герлин уже не раз замечала, как девушка отправлялась куда-то вслед за господином Мартинусом. При этом она совсем не выглядела счастливой.

В эту ночь любопытство заставило Герлин пойти на рискованный шаг. Она не смогла удержаться, ей нужно было знать, что это за загадочное различие. Услышав, что Соломон поднялся, нашел чистое платье и направился к пруду, она немного подождала и, как и он, также на ощупь выбралась из повозки. В лагере все уже спали, кроме двух рыцарей, которые несли караул, однако они расположились не у воды, а у небольшого костра недалеко от дороги. Между ними и местом для купания стояли лошади, так что рыцари наверняка ничего не увидят, даже если услышат, что кто-то зашел в воду. В конце концов, они привыкли к ночным похождениям своих подопечных.

Герлин подкралась к пруду и спряталась в кустарнике. Здесь лес был таким же густым, как и вдоль дороги, и ей не удавалось передвигаться совсем бесшумно. Она заметила, что Соломон и Авраам перестали раздеваться, когда ее платье зацепилось за плеть ежевики. Герлин затаила дыхание и ждала, пока мужчины не успокоились. Дядя и племянник молча раздевались при свете луны. Еще одна звездная ночь.

Мария делала бесконечные вычисления с помощью своей астролябии, когда мастер Мартинус уже заснул. Авраам помогал ей в этом — на удивление, со знанием дела. Племянник Соломона был образован, хотя и не демонстрировал это в повседневной жизни. Герлин спрашивала себя, умнее ли евреи христиан или же они просто уделяют больше внимания образованию своих детей. Наконец-то Аврааму удалось разговорить Марию, ее голосок стал звонче, а ореховые глаза засияли. Он, несомненно, был очень собой доволен, несмотря на свирепые взгляды Соломона.

Теперь же луна проливала серебристый свет на обнаженные тела мужчин. Герлин высматривала какие-либо отличия, однако, по крайней мере на первый взгляд, не нашла никаких особенностей. Впрочем, за исключением того, что тело Соломона оказалось невероятно красивым. Разумеется, она знала, что лекарь стройный и мускулистый мужчина, что было неудивительно, ведь он регулярно упражнялся в верховой езде и боевых искусствах. Однако свои мускулы он обычно скрывал под длинными, просторными платьями ученого. При свете луны было хорошо видно его совершенное тело атлета, широкие плечи, мускулистая грудь, сильные ноги. С длинными каштановыми волосами можно было принять его за рыцаря.

Герлин поймала себя на мысли, что испытывает вожделение, рассматривая друга отца Дитриха. Этот мужчина, который сейчас с наслаждением входил в прохладную воду пруда, выглядел моложе, чем обычно. Авраам, также отличавшийся отменным телосложением, последовал за дядей в воду, и они стали резвиться, как и рыцари днем. К удивлению Герлин, Соломон не утихомиривал юношу, не напоминал, что следует вести себя не так шумно. Они оба оказались отличными пловцами. Когда они доплыли до середины пруда, Герлин упустила их из виду, так как попыталась выбраться из зарослей ежевики. Ей нужно было подобраться ближе, чтобы она могла увидеть таинственное отличие. Она осторожно направилась к берегу, полностью скрытая кустарником. Но где же мужчины? Герлин высматривала их в воде и неожиданно для себя сломала ветвь. Однако Соломона и Авраама и след простыл…

— Ни с места, кто бы вы ни были! — раздался тихий голос со стороны леса, сбоку от Герлин. Она испуганно повернулась — и увидела два меча, а за ними двоих мужчин в чем мать родила. Или, по крайней мере, почти в чем мать родила. Молодая женщина покраснела, заметив небольшое отличие.

Авраам из Кронаха первым узнал Герлин. Он опустил меч и поспешно попытался прикрыть свою наготу рукояткой. Затем он разразился истерическим смехом.

— Боже мой, госпожа… Линдис! Как же вы нас напугали! Мы уже подумали, за нами пришел этот Бертольд из Бингена!

Соломон весь сжался, узнав Герлин, — так ему было стыдно. Похоже, он задумал усыпить бдительность шпиона и разоблачить его, выйдя из воды в другом месте. Оружие для такого случая было наверняка заготовлено заранее — лекарь был человеком весьма предусмотрительным. Однако, похоже, ему и в страшном сне не привиделось бы, что Герлин могла следить за ними!

— М-да, госпожа Герлин, вот вы нас и подловили, — хихикая, сказал Авраам. — Так сказать, с поличным. Что вы здесь делаете?

Герлин даже не взглянула на него. Она не могла оторвать глаз от Соломона, его изумленного лица — и улыбки, которая снова играла в его глазах.

— Это… это было не… не из-за… — Герлин пыталась найти отговорку, а ее взгляд снова начал блуждать по его совершенному телу, и с этим она ничего не могла поделать.

Соломон схватил колючую ветку ежевики, чтобы прикрыть свою наготу, и застонал, уколовшись. Напряжение Герлин наконец вылилось в смех. Она сняла с себя шаль, которую накинула поверх рубашки, и протянула ее лекарю.

— Мой… мой знак, господин рыцарь…

На самом деле она ждала упрека, однако Соломон с улыбкой взял шаль. С теплом и… нежностью?

— Вы напугали меня до смерти, однако вы сейчас невероятно очаровательны, — ласково произнес он, не в силах оторвать от нее глаз. — Если бы в мире все было устроено по-другому…

Последние слова были сказаны очень тихо, сиплым голосом, он скорее обращался к себе, а не к Герлин. Молодая женщина снова смутилась.

— Я… я, пожалуй, пойду, — прошептала она и скрылась в кустах.

Герлин ни разу не обернулась, и когда вслед за ней Соломон вернулся в повозку, никто из них не проронил ни слова. Однако она долго не могла заснуть, ругая себя за чрезмерное любопытство. Что Соломон мог о ней подумать? Станет ли он возвращаться к этой теме утром?

Только перед рассветом Герлин погрузилась в беспокойный сон, а утром она сразу же присоединилась к Марте, чтобы помочь ей приготовить кашу на завтрак. Господин Мартинус разнообразия ради не жаловался на недомогание — после тайком добавленного Соломоном снадобья он спал долго и крепко. Авраам, похоже, пребывал в прекрасном расположении духа — да и Соломон был сама любезность, однако не решался посмотреть Герлин в глаза. Он впервые заговорил с ней, когда им пришлось занять свои места в повозке.

— Я надеюсь, мой запах больше не оскорбляет ваше обоняние, — сказал он, глядя прямо перед собой.

Герлин смущенно улыбнулась.

— На самом деле вы никогда мне не были противны, — тихо произнесла она.

Соломон бросил на нее испытующий взгляд. Затем он взял ее шаль и протянул ей.

— Вот… ваш знак, — его голос звучал хрипло. — Я возвращаю вам его, пока… пока я не утонул в вашем запахе.

Герлин взяла шаль и накинула ее на плечи. Она все еще хранила тепло его тела.

— Я буду… — прошептала она, — я буду носить ее как ваш знак.

Когда во время дневного привала Герлин играла с Дитмаром в солнечных лучах, к ней присоединился Авраам. Как ни в чем не бывало, он стал рассказывать ей о еврейском обычае обрезания. Герлин залилась краской, однако Авраам сделал вид, что не заметил этого. Только в конце разговора на его лице появилась знакомая лукавая улыбка.

— Но, как вы сами удостоверились, это совсем не мешает нам обнажать меч, — заметил он.

Монастырь цистерцианцев в Эбербахе был основан почти шестьдесят лет тому назад учредителем ордена Бернардом Клервосским. Этот семейный монастырь рода Катценельнбогенов, из которого происходил епископ Мюнстера, снискал добрую славу. Он располагался в лесистой долине неподалеку от Рейна и отличался весьма примечательными сооружениями и садами. Особенно выделялась монастырская церковь, которая была построена недавно и имела внушительный вид. Однако монашеская община еще не обзавелась гостевым домом — что не помешало обитателям монастыря радушно принять магистра Мартинуса и его спутников.

— Вы можете расположиться в сакристии, — предложил им настоятель Герхард, — …а для ваших женщин мы приготовим комнату возле огорода.

Сакристия находилась в недавно освященной монастырской церкви, и Соломон совершенно не был рад такому месту для ночлега. Монахи поднимались во втором часу ночи на вигилию, а затем ежечасные молитвы продолжались до восхода солнца. Похоже, отдохнуть в комнате возле моленной не удастся.

Герлин, Марии и Марте повезло чуть больше. Хоть их комната оказалась кладовой для инструментов, находилась она в спокойном месте, возле огорода, от которого исходили пряные ароматы. Соломон деловито обсуждал с монахом-аптекарем использование растений в лечебных целях, а вот господина Мартинуса, к ужасу Марии, аромат тимьяна и розмарина толкал на всякие глупости.

Герлин услышала, как они шептались во время вечерни.

— Приди, тебе ведь этого тоже не хватает, мышка! Вчера я заснул, но сегодня ночью… я буду целовать тебя в облаке благоуханий… ароматы будут опьянять нас… я…

— Мастер… я прошу вас… это ведь монастырь! — Мария испуганно отстранилась, когда он хотел поднять ее вуаль. — Если нас увидят… господин… мастер… Они не разрешили даже господину Фридерикусу и его законной жене ночевать вместе…

Мастер Мартинус рассмеялся.

— Ах, мышка, что же может случиться? Ну хорошо, было бы немного неловко, но…

— Это было бы распутством! — воскликнула Мария и в ужасе замерла: не услышал ли кто ее слов? — И кто знает, что они тогда со мной сделают!

Герлин прекрасно понимала причину ее беспокойства. С господином Мартинусом наверняка ничего не произойдет, его разве что с позором выгонят из монастыря. А вот с Марией все обстояло бы по-другому, тем более если магистр не заступится за нее или даже заявит, что она соблазнила его. Потаскуха, занимающаяся своим ремеслом в монастыре, однозначно понесет наказание, которое назначит то ли монастырь, то ли даже мирской суд. Герлин не знала, к чьим владениям относится Эбербах, к городу или к графству. В последнем случае господин мог смилостивиться, но в первом… Герлин не была осведомлена, как все устроено в новых городах, однако слышала, что там во всем царит порядок. Наверняка потаскухам разрешалось предлагать свои услуги только в определенных местах и, возможно, лишь в том случае, если их знали в городе и они отдавали кому-то часть заработка. Мария могла оказаться у позорного столба или получить наказание плетью. Предаваться в саду монастыря любовным утехам означало плевать в лицо Богу!

— Прошу вас, мастер, я завтра отплачу вам за все! — умоляла его Мария, однако магистр не сжалился над ней.

Герлин в который раз покачала головой, поражаясь его себялюбию и своенравию. Этот маленький человек всегда поступал как ему вздумается, не заботясь о последствиях своего поступка.

Всю вечерню Мария всхлипывала и потом не притронулась к еде, несмотря на то что целый день провела в седле. Герлин было жалко девушку, тем более что и в этот раз Марта не удержалась от язвительных замечаний в ее адрес. Пожилая женщина узнала, что задумал Мартинус, и упрекала Марию в том, что она не могла проглотить ни кусочка из-за своей греховной любви. Герлин больше не могла безучастно смотреть на то, как страдает девушка. Она последовала за ней в уборную и вызвала ее на откровенный разговор.

— Это безумие, и вы сами это понимаете! — заявила она испуганной и покрасневшей от стыда девушке. — Вы не должны подчиняться ему!

Мария в отчаянии покачала головой. Она не решалась посмотреть Герлин в глаза.

— Если я буду отказывать ему, он прогонит меня, — произнесла она глухим голосом. — И куда я тогда пойду? Он так уже делал один раз, в Линце. Тогда я пошла на церковную площадь просить милостыню, там он снова меня и подобрал. Он может быть… очень жестоким.

— Почему вы вообще держитесь возле него? — резко спросила Герлин. — Господи, вы ведь не можете быть влюблены в него! Он ведь такой старый!

Теперь Мария повернулась к ней, и Герлин изумилась нежности в ее глазах.

— Он рассказывает мне о звездах, — прошептала она. — Он встретил моего отца при дворе герцога. Мартинус составлял там гороскопы. Я услышала, что он берет учеников, и пошла к нему. Сначала Мартинус только высмеял меня. Но затем… я ему приглянулась. Разумеется, он сказал, что ему нравится то, что я жажду знаний. Он будет учить меня, однако… однако он хотел кое-что взамен…

— Но почему, ради всего святого, вы согласились на такое? — возмутилась Герлин. — Вы ведь, несомненно, из благородной семьи.

Мария не подтвердила, но и не опровергла это.

— Я хотела знать все про звезды, — вместо этого сказала она. — Для меня… для меня это было важнее всего на свете.

— Важнее вашей семьи? — не унималась Герлин. — Важнее вашей чести? Важнее будущего? Разве вы не мечтали стать супругой порядочного мужчины?

Мария пожала плечами.

— Порядочный мужчина запер бы меня в доме. Когда усердной домохозяйке глазеть на звезды? Вначале я могла держать все в тайне. Однако, когда Мартинус отправился дальше, я сбежала… и теперь я не могу вернуться домой. — Она закусила губу, словно ей хотелось расплакаться, но тут же гордо вскинула голову.

— Мне это тоже не нравится! — заявила она. — Но мне еще многому нужно научиться!

— Но ведь вы каждую ночь дрожите от страха, — возразила Герлин, внимательно глядя по сторонам, — возвращаясь из уборной, женщины шли через монастырский сад. — И вы отдаетесь старому, постоянно пьяному мужчине. Разве вы не находите это отвратительным?

Мария пожала плечами.

— Когда я лежу в объятиях моего любовника, — произнесла она своим певучим голосом, — я закрываю глаза и вижу звезды. Все тысячу двадцать две… или… двадцать три. — Мария улыбнулась. — Вы тоже испытываете такие ощущения в постели своего супруга?

Герлин пообещала Марии по крайней мере наблюдать за входом в монастырский сад из кладовой, где спали женщины. Если бы кто-нибудь появился, вероятно, она бы не успела предупредить девушку, однако даже само обещание несколько успокоило Марию.

Мастер Мартинус прошел мимо их кладовой около полуночи, и Мария, вздыхая, последовала за ним. Герлин с нетерпением ожидала ее возвращения и посочувствовала ей, подумав о том, что, похоже, для Марии эта ночь была бесконечной. Вчерашний долгий сон, наверно, придал господину Мартинусу сил, или же его мужскую силу подкрепляла какая-нибудь трава с монастырского огорода. Как бы то ни было, когда колокола уже начали созывать монахов на вигилию, Мария все еще не вернулась.

Герлин прислушивалась к отдаленным звукам песнопений и молитв, однако затем ее охватил ужас — пение монахов приближалось. До этого момента она не слышала ничего о ночной процессии, однако, возможно, в этот день монастырь чествовал какого-либо святого… Герлин накинула на себя темный плащ и поспешила наружу. Она посмотрела в сторону церкви — действительно, оттуда приближалось шествие монахов. Некоторые несли факелы, один из них нес крест. Монахи явно намеревались обойти вокруг монастыря. И где-то в его стенах Мартинус развлекался с Марией!

Герлин начала лихорадочно размышлять, что она могла сделать. Стоит ли ей отыскать Марию и Мартинуса? Она внезапно может натолкнуться на монахов. Ее заподозрят в том, что она шла к месту ночлега мужчин, однако навестить супруга было, несомненно, простительным грехом. С другой стороны, она не должна была привлекать внимание к себе и Соломону. До сих пор никто не спрашивал у них, кто они такие, однако если начнутся неприятности…

Герлин терзали сомнения и страх — и в этот момент процессия остановилась, очевидно, встретив на своем пути препятствие.

Герлин различила, как из тени, падающей от стены, возникла фигура мужчины в темном плаще…

— Простите, простите, почтенные братья, но прошу вас, остановитесь! Мой мастер…

Герлин нахмурилась. Леопольд? Мартинус выставил его в качестве караульного? Но нет, умоляющие интонации, мягкий тембр этого голоса явно принадлежали не хрупкому ученику астронома. Это был вкрадчивый голос Авраама, а такую интонацию он использовал, продавая рыцарям реликвии.

— Мой мастер ведет в саду разговор со своим святым заступником, — заявил Авраам.

Настоятель удивился:

— Господин Мартинус? Ночью?

— Понимаете, — начал объяснять Авраам, — мой мастер рассказывал о том, что в Вене при свете звезд ему явился святой Мартин. С тех пор он каждую ночь долгие часы проводит в молитвах, мой несчастный господин. Он мало спит, его здоровье уже заметно пошатнулось, однако его душа постоянно требует встречи с епископом Тура. Я только что слышал его молитвы, вознесенные к небу, — он уже не в себе, видно, переусердствовал в стремлении к духовному просвещению. Поэтому, прошу вас, не пугайте его! Дайте мне время, и я выведу его из этого состояния. Он наверняка захочет…

— Мы восхваляем основателя нашего монастыря Бернарда Клервосского, которому сегодня исполняется пятьдесят восемь лет, — сообщил настоятель. — Мы поставили в саду памятный камень в его честь.

— …принять участие в праздновании! — выпалил Авраам, перебив настоятеля. — Только позвольте мне его отыскать.

Авраам развернулся и поспешил в сад. Герлин молилась, чтобы Мартинус и Мария уже заметили процессию и хотя бы оделись. Ее опасения оказались напрасными. Всего мгновение спустя после исчезновения Авраама появился магистр Мартинус. Он выглядел загнанным в угол и сбитым с толку, когда настоятель заговорил с ним о молитвах, однако принял приглашение монаха присоединиться к процессии. Похоже, что по крайней мере он был в безопасности. Однако где же Мария?

Герлин тихонько вернулась к кладовой, стараясь не попасться на глаза монахам, — и чуть не столкнулась у входа с Авраамом и Марией. Юноша натянул на лицо капюшон просторного плаща таким образом, что его светлые волосы не были видны. А маленькая изящная Мария в белой рубашке почти полностью укрылась под полой его плаща. Авраам прижимал ее к себе, она дрожала всем телом.

Герлин затащила обоих внутрь. Марта как раз поднималась со своей постели.

— Ну и ну, это что-то новенькое! — усмехнувшись, воскликнула она, узнав Авраама. — Ты уже нашла себе другого, маленькая потаскуха, с кем будешь смотреть на звезды?

Авраам не удостоил ее даже взгляда. Он снял плащ и улыбнулся Герлин.

— Было тесновато! — заявил он. — Но разве святой Мартин не был обязан своей славой также и умелому обращению с плащом?

Герлин хлопнула себя по лбу и налила немного вина перепуганной девушке. Мария жадно выпила и наконец-то снова могла говорить.

— Господин Мартинус заснул, — жалобно начала она. — Он лежал на моем платье, я долго не могла разбудить его, и я слишком поздно услышала пение. А потом он убежал, когда понял, что к нам приближается процессия. Я хотела… я хотела укрыться где-нибудь в темноте, но в белой рубашке… мне негде было спрятаться, они чуть не обнаружили меня, я…

— Все уже хорошо, — успокаивал ее Авраам нежным голосом. — Вы теперь со мной… Госпожа Линдис, мы не могли уйти дальше, пока монахи не пройдут мимо, я мог только спрятать Марию под плащом и прижаться к стене. Они нас не увидели… Хвала Вечному, что они не установили памятный камень в честь основателя своего монастыря на грядке с петрушкой!

Герлин едва не рассмеялась, однако в то же время ее бросало то в жар, то в холод: называть Бога «Вечный» было еврейской традицией! К счастью, обе женщины об этом не знали. Похоже, Марта вообще не слушала, что он говорит, а Мария сконфуженно смотрела на своего спасителя.

Между тем девушка взяла себя в руки. Она повернула к Аврааму свое красивое лицо.

— Я от всего сердца благодарна вам, господин Константин! — глухим голосом произнесла она. — И я… я могу объяснить… почему… — Мария замялась. Ее присутствию в саду было только одно объяснение. Теперь ей никого не удастся обмануть.

Авраам покачал головой:

— Вы не должны ничего объяснять, Мария. Несомненно, у вас на то были самые что ни на есть важные причины. Возможно, господин Мартинус обессилел во время молитвы в саду?

Марта фыркнула.

— И вы натолкнулись на него по дороге в уборную? — продолжал Авраам.

Герлин в который раз была поражена его находчивостью.

Мария залилась краской.

— Ну… что-то вроде того, — прошептала она.

Авраам поднял руки, словно сдаваясь.

— Так вот в чем дело! Да от этого господина можно ждать чего угодно! Но мне следует идти, госпожа Линдис… госпожа Марта… Мария… — Последнее имя Авраам произнес хриплым голосом. — До завтра.

С этими словами он снова закутался в плащ и, сначала выглянув за дверь, вышел наружу. Аврааму следовало быть осторожным: вскоре монахи будут возвращаться. Однако, возможно, он встретит процессию еще у памятного камня, установленного в честь Бернарда Клервосского. Тогда ему не придется объяснять свое внезапное исчезновение…



Глава 7


— Это было неимоверное безрассудство! — неистовствовал Соломон из Кронаха, сидя на козлах крытой повозки.

Наконец-то они снова отправились в путь, и Авраам и Герлин поведали ему о происшествии в монастырском саду. Ночью Авраам и магистр вместе вернулись в сакристию, однако Соломон, разумеется, не поверил объяснению племянника, что тот присоединился к процессии монахов, как и господин Мартинус, из религиозных побуждений. Теперь, когда они остались наедине, он прямо заявил Аврааму, что его ночные похождения наверняка были связаны с Марией. Авраам не мог этого отрицать.

— Я не понимаю, племянник! — бранился Соломон. — Ты рискуешь всем ради этой маленькой потаскухи! Во имя Вечного, Авраам…

— Во имя всего святого, Константин, — поправила его Герлин.

Соломон бросил на нее свирепый взгляд.

— Это путешествие организовал господин Мартинус, — не унимался он. — Он оплачивает услуги рыцарей, он определяет, кто едет с ним. Если завтра он выгонит нас, мы окажемся предоставлены сами себе. И на этот раз без поддержки общины.

— Разве это было бы катастрофой? — спросила Герлин.

В это утро Бертольд из Бингена снова последовал за ней, когда она переносила свой узел из кладовой в повозку. Герлин терпеть не могла его похотливые взгляды. В конце концов он попросил у Соломона средство для лошади, которая растянула сухожилия. Соломон любезно вручил ему мазь, причем рыцарь снова задавал каверзные вопросы. На этот раз он удивлялся тому, что мастер Фридерикус использует не общепринятые методы и средства, и назвал его странным цирюльником. Соломон отговорился тем, что он когда-то путешествовал в свите кайзера в Святую землю и при этом получил обширные медицинские познания, в отличие от большинства цирюльников. Однако Герлин это не успокоило. Она была бы рада как можно скорее покинуть общество магистра Мартинуса и его недоверчивых рыцарей.

Соломон покачал головой:

— Это невозможно, Линдис! Нам еще нужно преодолеть долгий путь. Леса, горы… На нас тут же нападут грабители. У нас, разумеется, почти нечего красть, однако ты красивая женщина. Авраама налетчики убьют… и Леопольда, и меня, а тебя захватят в качестве трофея. И даже если нам удастся этого избежать, как только мы окажемся во французских землях, мы натолкнемся на военные лагеря и воинов. Король Филипп собирает войско, чтобы выступить против Ричарда Львиное Сердце. Последний отрезок пути, возможно, будет проходить через места военных действий. Без защиты рыцарей мы пропадем. Пойми же это наконец!

Герлин смиренно кивнула и промолчала. Она не могла дождаться конца путешествия, хотя и страшилась его. Что ожидает ее в Турени? Богатый замок, в котором ее радушно примет приветливый родственник? Или же осажденная крепость, где не рады лишнему рту или же куда не проберешься? Где вообще располагается этот Лош? И останется ли Соломон там с ней и Дитмаром или же она окажется одна среди незнакомой родни? Все, что она до сих пор знала о роде Орнемюнде, не придавало ей уверенности. Что, если этот Линхардт ничем не отличается от Роланда? Иногда Герлин хотелось отказаться от плана доставить Дитмара в Лош. Может, ей лучше остаться с Соломоном? Он и дальше будет выдавать себя за цирюльника, а Герлин и Дитмара за свою семью. Если они будут кочевать из города в город, то наверняка смогут выжить. Однако к такому Соломон, конечно же, не был готов. Ведь он однозначно высказался по поводу совместной жизни евреев и христиан. Герлин запретила себе эти праздные мечтания, и неважно, что он порой ласково смотрел на нее и что она чувствовала себя защищенной, когда он сидел рядом, на козлах повозки.

Путешественники уже оставили позади Висбаден и снова пробирались через густой лес. К сожалению, удача покинула их вместе с хорошей погодой. Ночи стали прохладными и дождливыми — для Марии уроки астрономии закончились. Тем не менее господин Мартинус не отказывался от своего права владеть ею. Герлин не раз видела ночью, как он пробирался в ее палатку. Авраам постоянно одаривал девушку нежными взглядами и подчас обменивался с ней парой фраз, однако ему все же пришлось забыть об ухаживаниях, когда дождило целыми днями. Теперь было не до болтовни. Путники укрывались под навесами повозок, а Мария мужественно ехала верхом на мулице, закутавшись в плащ Авраама. Она неохотно приняла подарок после того, как в первый дождливый день промокла до костей. Авраам получил в ответ ее робкие слова благодарности и был так счастлив, что весь день без устали что-то насвистывал, несмотря на темень, холод и сырость.

Однако и толстый плащ из лодена не мог защитить Марию от сырости, равно как и навесы над повозками не могли уберечь от нее путников. Авраам, который как сын торговца еще с юных лет много путешествовал, переносил непогоду без жалоб. Если у него вырывалось какое-то замечание по этому поводу, он тут же начинал петь дифирамбы торговле реликвиями, которая не предполагала путешествия в дождливую погоду. Ведь где угодно можно было отыскать какую-нибудь безделушку, которую с помощью выдуманных историй и сертификатов можно было выдать за священный талисман. Авраам поведал Герлин, что мысль о таком занятии пришла ему в голову по дороге в Гент, под непрекращающимся дождем.

Герлин больше всего беспокоилась о Дитмаре. Хоть Соломон этого и не признавал, она заметила, что он также присматривает за ребенком. Однако, похоже, сын Герлин не унаследовал болезненность своего отца — малыш редко чихал и всегда пребывал в прекрасном расположении духа. И все же на третий день бесконечного дождя настроение у него испортилось. Через пару недель ему исполнится год, он уже учился ходить и не хотел проводить весь день в громыхающей повозке завернутым в толстые одеяла. Герлин пыталась успокоить его песнями и рассказами, но он был слишком мал для таких развлечений. В конце концов она окончательно отказалась от мысли провести жизнь в странствиях. Герлин не терпелось попасть в крепость, в сухую комнату с камином, где ребенок мог бы поиграть.

В то время как в повозке, где ехали Герлин, Соломон и Авраам, несмотря на подавленное настроение, сохранялась гармония, беспрерывные споры в окружении Мартинуса, похоже, накалили обстановку до предела. Марта весь день жаловалась на погоду, и мастер Мартинус пытался отгородиться от ее ворчаний, с утра налегая на вино. К обеду он уже был изрядно пьян и в ответ на колкости платил Марте той же монетой. Из этих ссор Герлин узнала, что, хоть они и проживали вместе, однако не были женаты. Судя по всему, Марта в юности стала служанкой в доме Мартинуса, и он повел себя с ней так же, как сейчас с Марией. Звезды, однозначно, обладают какой-то притягательной силой, решила Герлин. Впрочем, Марту Мартинус наверняка заманивал нежными словами и сулящими счастье гороскопами, а не научными лекциями, как Марию. Но служанка претерпела все трудности жизни рядом со своим хозяином, они и теперь по-своему любили друг друга — как пожилые супруги.

По крайней мере, Марта наверняка так считала, пока не появилась Мария. Однако сейчас ей ничего другого не оставалось, кроме как жить с Мартинусом. Никто не возьмет в прислуги пожилую женщину, к тому еще и такую ворчливую. Поэтому Марте приходилось терпеть Марию, но молчать она не могла. Леопольд во время этих перебранок словно проглатывал язык. Герлин не могла понять, что его держит в этом обществе. Однажды Авраам натолкнулся на разгадку, подслушав очередную ожесточенную ссору между Мартой и Мартинусом. Пьяный магистр упрекал ее в том, что сын унаследовал ее глупость и безразличие к науке.

— Мы могли и раньше до этого додуматься, — заявил довольный Авраам, рассказав Герлин и Соломону об услышанном. — Если присмотреться, можно заметить, что и у отца, и у сына круглое лицо, правда, один из них маленький и изящный, а другой долговязый. Рост юноша унаследовал от матери, она почти на две головы выше своего возлюбленного…

Разумеется, последнее замечание было преувеличением, однако Марта действительно была высокой и костлявой женщиной. Теперь было понятно, почему Леопольд не нашел себе другого мастера, а отчаянно пытался угодить Мартинусу, своему вечно недовольному отцу.

— Где же юноша рос? — задавалась вопросом Герлин.

Мартинус и Марта, конечно, много путешествовали. Возможно, ребенок всегда жил с ними — сначала как поваренок, затем в качестве ученика. Многие ученые брали совсем юных учеников.

— В любом случае, в астрологии нашего господина Леопольда не ждет блестящее будущее, — заметил Авраам. — Вчера я попросил его вычислить, когда же прекратится этот дождь, но он мне так и не дал ответа…

— А что, по твоему мнению, он должен был ответить тебе? — осведомился Соломон, который снова был не в духе.

Временный навес над козлами не смог защитить его от последнего ливня. Лекарь промок насквозь, замерз и к тому же переживал из-за дороги. Вообще-то пока на нее грех было жаловаться, однако такой дождь со временем превратит любую дорогу в грязевой поток.

Авраам вскинул руки.

— Ну… — протянул он угрюмо, — …сейчас мы под созвездием Девы, многообещающего знака, и это предвещает нечто чудесное. Девушка превращается в женщину… но ее будущее пока скрывает непрозрачная вуаль. Вы должны видеть в этом дожде занавес, господин, который скрывает от нас красоту мира. Однако очень скоро дева поднимет свою вуаль… Нас ожидает свежая трава, чистый прохладный воздух и исполнение всех наших тайных желаний. Так что наберитесь терпения, воспринимайте эту погоду как предзнаменование перемен, очищения…

— Что за глупости! — оборвал его Соломон. — К тому же мы сейчас находимся под знаком Близнецов.

Авраам ненадолго задумался.

— Ага, ну в таком случае мы находимся под созвездием Близнецов, прежде единых неба и земли, а теперь разделенных мрачной пеленой. Разве удивительно, что небо льет по этому поводу слезы? Но вскоре снова покажется сияющее солнце, и его лучи опять объединят брата и сестру золотыми цепями.

— Какая чепуха! — не унимался Соломон.

Авраам расплылся в улыбке.

— Но ведь звучит здорово, не правда ли? И не беспокойтесь, дядя, Дева над нами или Близнецы, пелена дождя вскоре рассеется, и нас снова будет согревать золотое солнце.

— Дождь ведь не может продолжаться еще двадцать дней! — в отчаянии воскликнула Герлин.

— Вот именно! — просиял Авраам. — Поэтому мое предсказание имеет все шансы сбыться. Господину Леопольду следовало бы всего лишь что-нибудь выдумать — и гороскоп готов. Но из него не вытянешь ни слова. Просто невероятно при таком-то красноречии отца и болтливости матери! Ну, он, по крайней мере, хоть считать научился. Господин Мартинус, похоже, надеется, что он останется в Париже, будет там учиться.

— Вот почему мы едем окольными путями! — вздохнул Соломон. — Мне это совсем не нравится, нам бы лучше ехать прямиком в Турень. Столица будет окружена рыцарями и пешими воинами — и все пребывают в дурном расположении духа, они ведь только что вернулись из крестового похода. Конечно же, им хотелось бы остаться дома, а не противостоять Ричарду Львиное Сердце. У него и поживиться-то нечем. После выплаты выкупа он и все его ленники бедны как церковные мыши.

— Да еще и при такой погоде! — вздохнул Авраам. — Неподходящей для войны, равно как и для путешествий. Но вскоре она изменится, как и пророчат звезды. — Он снова расплылся в улыбке и подмигнул Марии.

Она как раз подъехала на мулице в надежде хоть немного укрыться от дождя с подветренной стороны повозки.

После затяжных дождей промокли даже все покрывала в повозке, а у господина Мартинуса подходил к концу запас вина. Герлин и ее друзья не знали, что именно стало причиной того, что магистр решил эту ночь провести в ближайшем трактире, а не разбивать лагерь в лесу. Похоже, его спутники были рады такой возможности, равно как и рыцари. Да и Герлин вздохнула с облегчением и утешилась мыслью о сухой постели. Однако Соломона и Авраама не слишком обрадовала такая перспектива.

— Вы когда-нибудь бывали в таком трактире, госпожа Линдис? — спросил Авраам, когда Герлин стала вслух мечтать о камине и теплой постели. — До этого момента я путешествовал только как еврей и не имел доступа в такие места, однако меня не раз уверяли, что я не много потерял.

— В южных землях все трактиры вполне приличные, — заметил Соломон. — Но я боюсь, что здесь нас не ждет ничего хорошего. Нет ли какой-нибудь возможности для христианина переночевать в конюшне? — Он повернулся к Аврааму.

Однако племянник только покачал головой:

— Нет, нам придется довольствоваться тем, что получим.

Гостевая комната на первом этаже трактира «Золотой олень» выглядела весьма уютно. Во всяком случае, в ней горел огонь, на котором тушилось рагу. Ощущался сильный аромат мяса и овощей, и как только гости переступили порог, трактирщик тут же поставил на стол вино. Трактир был полупустой, из-за такой погоды путников было немного. Несколько гостей разговаривали по-французски — очередной повод для недовольства госпожи Марты, ей совершенно не нравилось путешествовать по стране, языка которой она не знала. Мария же, похоже, понимала, о чем беседовали мужчины. Она, как и Герлин, покраснела, когда двое из них отпустили двусмысленные замечания о вновь прибывших женщинах.

— Что вон тот сказал о сегодняшней ночи? — испуганно спросила Мария у Герлин — похоже, она совсем не удивилась, что ее приятельница говорит по-французски, или же слишком устала, чтобы придавать этому значение.

Однако от внимания господина Бертольда это не ускользнуло. Он снова уставился на молодую женщину.

— Что-то вроде того, что ему хотелось бы насладиться нашим видом в ночных рубашках, но… Возможно, мы их неправильно поняли…

Сейчас Герлин не хотелось забивать себе голову языковыми проблемами. Она устала и жадно набросилась на рагу. Еда была вкусной, несмотря на то что к небольшому количеству свиного сала добавили многовато свеклы и других овощей. Съев всего одну ложку, Соломон тут же ее отложил и с отвращением поморщился, равно как и Авраам: религия запрещала им есть свинину. Герлин посочувствовала ему, ведь они наверняка были голодны не меньше ее, однако, чтобы не привлекать к себе внимание, не решались попросить что-то другое. Им пришлось ограничиться хлебом и вином. Последнее весьма энергично поглощал и господин Мартинус. К изумлению Герлин, Соломон то и дело щедро наполнял и ее кубок.

— Пейте, Герлин, вам это понадобится, — прошептал он ей, когда она, протестуя, накрыла рукой свой кубок. — Эти трактиры…

Герлин поняла, что он имел в виду, когда хозяин наконец указал гостям их комнату. К ужасу женщин — только Марта, похоже, привыкла к таким условиям, — спальня была общей. На соломенных тюфяках по двое и даже по трое расположились как мужчины, так и женщины. Некоторые из них даже разделись, другие же предпочитали спать в недосохшей у камина одежде. Герлин стыдливо отвела глаза, когда мужчина, стоявший неподалеку, с усмешкой стянул штаны. Порядком перебравший господин Мартинус как ни в чем не бывало потащил обоих своих женщин на тюфяк и уложил подле себя — Марию справа, Марту слева. Мария готова была провалиться сквозь землю от стыда, а Авраам кипел от ярости, однако вел себя, на удивление, достаточно спокойно. Господин Бертольд и рыцари, усмехаясь, направились в угол, а господин Леопольд охотно освободил на тюфяке место для Авраама. Соломон расстелил свой плащ на одном из тюфяков у стены после того, как проверил, не течет ли в этом месте крыша — на некоторые тюфяки с потолка капало. Затем он кивнул Герлин.

— Иди сюда, Линдис, любовь моя, — спокойно произнес он.

Герлин в изумлении посмотрела на него:

— Я?..

Соломон снова кивнул и приподнял край плаща, приглашая ее лечь рядом. Она почувствовала, что заливается краской.

Соломон с улыбкой взял ее за руку. Его глаза светились пониманием, однако, похоже, он решительно настаивал на том, что им следует спать вместе.

— Я не могу делить с вами постель, — прошептала Герлин, когда он мягко притянул ее к себе. — Я не могу! — Она надеялась, что он не поймет ее неправильно. Дело было не в том, что он был евреем. Дело было в том, что…

— Герлин… — Соломон попытался говорить как можно тише и скрыть дрожь в голосе. Ему придется приложить невероятные усилия, чтобы лежать возле Герлин и не сметь прикоснуться к ней. К тому же, похоже, она этого и не хотела. — …У нас нет другого выхода. Мы привлечем к себе внимание, мы ведь супруги. Посмотрите как-то незаметно на Бертольда из Бингена. Он не спускает с нас глаз. Он чувствует, что здесь есть какой-то подвох. Его подозрительность висит в воздухе, как вонь нечистот. Эти постоянные вопросы… А сегодня вы к тому же продемонстрировали, что понимаете французский. Разумеется, во Франции вряд ли удалось бы это долго скрывать, но это нетипично для жены цирюльника. А еще эта история со свининой… Он спросил тогда, неужели я не голоден. После целого дня пути вряд ли можно было ответить утвердительно, я отговорился расстройством желудка. Но если сейчас мы не будем вести себя как муж и жена, он станет задавать еще больше вопросов. Так что, прошу вас, не усложняйте ситуацию. Залазьте под мой плащ и попытайтесь уснуть. И думайте обо мне как о Фрице, вашем муже, а не как о господине Соломоне, лекаре…

— Твоем муже! — поправила его Герлин и тщетно попыталась улыбнуться.

Она тщательно расчесала волосы и убрала их под ночной чепец, сняла платье под покровом наконец заполнившей комнату тьмы, а затем Дитмар помог ей выйти из неловкого положения, начав кричать. Ребенок заснул еще внизу, возле камина, но сейчас проснулся и, похоже, испугался храпа и стонов, слышавшихся отовсюду. Дитмар был спокойным ребенком, редко плакал, но уж если он начинал кричать, то делал это очень громко. Постояльцы тут же начали ругаться, и довольно грубо, так что Герлин взяла малыша из корзины и забрала в свою постель. Ребенок тут же заснул между матерью и Соломоном. Для Герлин он был как щит, хотя она и знала, что ей нечего опасаться со стороны Соломона. Ее пугали собственные чувства. Она желала ощутить тепло тела Соломона, хотела услышать нежные слова, произнесенные его глубоким, успокаивающим голосом. Ее дыхание учащалось, когда он шевелился, и ей казалось, что он только притворяется спящим, как и она.

В конце концов оба заснули, но лишь ненадолго, и проснулись еще более измученными, чем ложились. Только Дитмар радостно ворковал.

— Нам нужно раздобыть для него молока, — заявила Герлин и воспользовалась этим поводом, чтобы покинуть комнату.

Соломон вскоре последовал за ней. Похоже, он также испытывал облегчение.

Авраам поджидал обоих в гостевой комнате, видно, подле господина Леопольда ему также не удалось выспаться. Теперь он подкреплялся овсяной кашей и разбавленным вином. Немного поодаль наслаждался завтраком один из рыцарей.

— Ну что, как спалось? — с улыбкой спросил Авраам. — И как только вы вытерпели это общество?

— О чем ты? — сердито спросил Соломон. — В обществе моей дорогой жены…

Авраам рассмеялся и стал чесаться.

— Мастер, в эту ночь мы делили тюфяки не только с людьми! Я знать не хочу, сколько вокруг меня копошилось блох и клопов.

Герлин и Соломон переглянулись. Ни один из них ночью не почувствовал ни одного укуса насекомого. Сейчас же, когда Авраам сказал об этом, они ощутили зуд.

— Мне нужно будет искупать Дитмара, — мрачно произнесла Герлин.

Авраам улыбнулся:

— Как только мы снова двинемся в путь и нам встретится река или пруд. Если я не ошибаюсь, мы будем ехать вдоль Саара. И малыш точно не простудится: встает солнце, похоже, дождь прекратился.

Уже перед обедом Герлин и Дитмар искупались, однако Соломону и Аврааму пришлось терпеть еще три дня, пока они наконец смогли избавиться от блох и других паразитов. Только тогда появилась возможность искупаться ночью. Марта, которая была противницей любого очищения, еще много дней сетовала на последствия проведенной в трактире ночи, за что им к тому же пришлось немало заплатить. Герлин поддержала ее — паразиты были веской и правдоподобной причиной, чтобы больше не останавливаться на ночлег в трактирах.



Глава 8


По мере приближения к границам французского королевства Соломона стали беспокоить более серьезные проблемы, чем какие-то паразиты. До этого момента главной заботой обитателей Лауэнштайна было раскрытие личностей Герлин и Дитмара, однако во Франции к этому добавлялась новая опасность. В 1181 году король Филипп незадолго до своей коронации и, возможно, для того, чтобы пополнить казну изъятыми деньгами, приказал изгнать из страны всех евреев. Официально ни одному иудею не было позволено жить во Франции, и, несмотря на то что еврейских торговцев еще как-то терпели, поднялась бы большая шумиха, если бы Авраама и Соломона разоблачили. Если рыцарь Бертольд донесет на них, их в лучшем случае тут же выдворят из страны, и тогда Герлин и Дитмар останутся без защиты.

Пока он разъяснял это Герлин — при этом не решаясь посмотреть ей в глаза, в которых плескался ужас, — его взгляд упал на Авраама и Марию, снова любезничавших друг с другом. Наравне с опасностью, исходившей от Бертольда, Соломон видел угрозу и в отношениях племянника с любовницей господина Мартинуса. Судя по всему, Авраам был уже близок к своей цели. Мария все чаще шла ему навстречу, смеялась и шутила с ним. Вечером, когда рыцари разжигали свой костер и паломники оставались одни, она даже поднимала вуаль. Тогда Авраам, словно зачарованный, смотрел на нее, не в силах отвести взгляд от ее красивого лица.

Когда погода позволяла, они вместе смотрели на звездное небо. Юноша мог часами слушать рассказы Марии и постепенно сам научился обращаться с астролябией и поддерживал девушку, когда она с гордостью предоставила господину Мартинусу вычисления, подтверждавшие существование открытой ею звезды. Мартинус, недовольно ворча, принял доводы Марии, он не смог опровергнуть их, равно как и Соломон.

— Ты должна придумать название для своей звезды, — нежно сказал Авраам девушке, когда провожал ее к палатке.

Мария улыбнулась:

— О, у нее уже есть имя… секретное имя. Я никому его не открою.

Авраам рассмеялся.

— Но ведь тогда его не будет ни на одной карте звездного неба! Ну,