Book: Дневник незначительного лица



Дневник незначительного лица

Джордж и Уидон Гроссмиты

Дневник незначительного лица

«Дневник незначительного лица» увидел свет первоначально в «Панче», а уж оттуда перепечатан был с любезного разрешения издателей — господ Брэдбери и Энью. Притом он был существенно дополнен. Название предложено общим другом нашим Ф. С. Бернардом, которому с превеликим удовольствием и посвящаем мы наш труд.

Джордж Гроссмит, Уидон Гроссмит, Лондон, июнь 1892 года

Дневник незначительного лица

Почему бы не взять да и не тиснуть свой дневник в печати? Часто видел я воспоминания людей, о каких прежде и не слыхивал, и не знаю, почему — лишь на том основании, что я неважное лицо — почему дневник мой не может собой представлять интереса. Единственное, о чем жалею, — зачем не завел его еще в пору юности.

Чарлз Путер, «Лавры», Бриксфилд Террас, Холлоуэй

Глава I

Мы обосновываемся в нашем новом доме, и мною принято решение вести дневник. Нам слегка докучают торговцы, а также скребок. Викарий нас посещает и оказывает мне большую честь.


Мы с дорогой моей женушкой Кэрри вот уж неделю обитаем в нашем новом доме «Лавры», что на Брикфилд Террас, Холлоуэй — это чудесная резиденция в шесть комнат, не считая полуподвала, с гостиной для завтраков. Перед домом у нас эдакий садик; оттуда лестница в десять ступенек ведет прямиком к парадной двери, которая, кстати сказать, у нас заперта обыкновенно на цепочку. Тамм, Туттерс и другие наши короткие знакомые заходят к нам обыкновенно через боковую дверь, дабы не тревожить служанку необходимостью отпирать парадное, кстати же и отвлекаясь от работы. Позади дома у нас тоже чудесный садик, он спускается до самой железной дороги. Мы было устрашились шума поездов, но домовладелец нас удостоверил, что скоро мы его и замечать не будем, и даже на два фунта сбавил ренту. И в самом деле, он оказался прав; помимо грохота забора в тылу дома, мы не терпим никакого неудобства.

После моей работы в Сити я люблю быть дома. И что за польза в доме, если никогда там не бывать? Есть мнение: «Мой дом — моя крепость» — и я полностью его разделяю. По вечерам я всегда дома. Наш старый друг Тамм часто заглядывает к нам на огонек без всяких церемоний; то же и Туттерс — он живет напротив. Мы с моей женушкой Каролайн всегда им рады, когда они к нам заглядывают. Однако мы с Кэрри очень умеем проводить вечера и вдвоем, без знакомых. Дома всегда найдется дело: там гвоздь прибить, тут подправить жалюзи, там форточку приладить, тут ковер расправить — и все это могу я делать, не выпуская из зубов моей трубки; тогда как Кэрри не считает для себя зазорным пришить пуговку к рубашке, залатать наволочку или сыграть «Гавот Сильвии» на нашем новеньком фортепьяно (рассрочка на три года), изготовленном У. Билксоном (малюсенькими буковками) для Колларда и Колларда (большущими буквищами). И еще наш мальчик Уилли успешно служит в банке Олдема, и в этом наша отрада. Хотелось бы только видеть его почаще. Однако перехожу к дневнику.


Дневник незначительного лица

Лавры


3 АПРЕЛЯ.

Торговцы набиваются со своим товаром, и я заверил Фармерсона, скобянщика, что не забуду о нем в случае, если мне понадобятся гвозди или инструменты. Да, кстати, в двери нашей спальни нет ключа, да и звонками надо бы заняться. Звонок в гостиной сломан, а звонок, что на входной двери, звонит к служанке в спальню, — полная нелепость. Заглянул милый друг Тамм, но не пробыл и минуты, ссылаясь на то, что у нас несносно воняет краской.


Дневник незначительного лица

Наш дорогой друг Тамм


4 АПРЕЛЯ.

Все набиваются торговцы. В виду отсутствия Кэрри, я договорился с Хорвином, который мне показался обходительным мясником с приятной чистой лавкой. Заказал ему баранью лопатку на завтра, — что ж, поглядим. Кэрри договорилась с Борсетом, молочником, и заказала фунт свежего масла и полтора фунта такового же в соленом виде для кухни, и яиц на шиллинг Вечером вдруг явился Туттерс, похвастать пенковой трубкой, которую он выиграл в лотерею в Сити, и просил меня поосторожнее ее держать, поскольку цвет может повредиться, если влажная рука. Заявил, что не останется, ибо он не в восторге от запаха нашей краски, и при выходе упал, споткнувшись о скребок. Надо убрать этот скребок, не то как бы он мне не вышел боком. Не так уж часто я острю.


5 АПРЕЛЯ.

Нам доставлены сразу две бараньи лопатки, ибо Кэрри сговорилась с другим мясником, не посоветовавшись со мною. Зашел Тамм и при входе упал, споткнувшись о скребок. Да, надо, надо будет этот скребок убрать.


Дневник незначительного лица

Наш дорогой друг Туттерс


6 АПРЕЛЯ.

Яйца на завтрак прямо-таки богомерзкие; с благодарностью вернул их обратно Борсету, и пусть больше не суется со своим товаром. Не мог найти зонтик, и хоть лило ливмя, пришлось отправиться без оного. Сара говорит, что, видно, вчера мистер Тамм его ошибкой прихватил, поскольку объявилась трость, совершенно даже ничья. Вечером, услышав, что кто-то громко объясняется со служанкой внизу, спустился поглядеть, кто бы это такой мог быть, и к своему удивлению увидел, что это Борсет, торговец молочным товаром, пьяный и нахальный. Завидя меня, он крикнул, что скорее сдохнет, чем снова свяжется с чиновником из Сити — игра не стоит свеч. Я, держа себя в руках, ему заявил с достоинством, что, на мой взгляд, чиновник из Сити очень может оказаться джентльменом. Он отвечал, что рад это слышать, и пожелал узнать, случалось ли мне такого видывать, а дескать ему лично не случалось. Уходя, он так хлопнул дверью, что чуть не вышиб веерное стекло; я услышал, как он грохнулся, споткнувшись о скребок, и порадовался, что не убрал его. Едва он ушел, я сообразил, как великолепно мог бы его отбрить. Но это ничего, запомню для другого случая.


7 АПРЕЛЯ.

Ввиду субботы я имел в виду придти домой пораньше и кое-что подправить; но двое наших начальников отсутствовали по болезни, и домой я попал только к семи часам. Там меня поджидал Борсет. Днем он трижды приходил, чтобы извиниться за свое вчерашнее поведение. Он объяснил, что в понедельник не мог воспользоваться своим законным выходным, и отгулял его вчера. Он меня умолял принять его извинения и фунт свежего масла. В конце концов, он, по-моему, приличный малый; так что я заказал у него немного свежих яиц, оговорив, что желательно, чтобы на сей раз они таки были свежими. Как бы нам не пришлось в конце концов покупать новые лестничные дорожки; старые узковаты, не достигают с обеих сторон до краски. Кэрри предполагает, что проще было бы расширить полосу этой краски. В понедельник посмотрю, удастся ли подобрать такой цвет (темно-шоколадный).


8 АПРЕЛЯ.

Воскресенье. После службы викарий возвращался с нами вместе. Я послал Кэрри отворить парадную дверь, которой мы пользуемся только в самых выдающихся случаях. Отворить ее Кэрри не сумела, и мне пришлось отбросить все приличия и вести викария (чье имя, кстати сказать, я не разобрал) к боковому входу. Он споткнулся о скребок и порвал себе снизу штанину. Что крайне неприятно, ибо Кэрри не могла же вызваться чинить ее в воскресенье. После обеда пошел соснуть. Прогулялся по саду и приглядел дивное местечко для посева горчицы, кресс-салата и редиса. Вечером опять ходили в церковь: возвращались с викарием вместе. Кэрри заметила, что он в тех же самых брюках, только зачиненных. Он мне предлагает разносить блюдо для пожертвований, что считаю я высокой честью.

Глава II

Торговцы и скребок докучают по-прежнему. Тамм слегка надоел своими жалобами на запах краски. Я отпускаю одну из самых удачных шуток в своей жизни. Радости садоводства. Маленькое недоразумение между Таммом, Туттерсом, мистером Стиллбруком и мною. Сара выставляет меня идиотом перед Туттерсом.


9 АПРЕЛЯ.

Утро начал плохо. Мясник, услугами которого мы решили не пользоваться, пришел и поносил меня самым неприличным образом. Сначала он стал меня унижать и объявил, что не нуждается в моих заказах. Я всего-навсего сказал:

— Из-за чего ж тогда вы кипятитесь?

И тут он разорался во весь голос, так что могли даже услышать соседи:

— Тьфу на тебя! Хе-хе! Я таких, как ты, могу дюжинами скупать!

Я захлопнул дверь и дал понять Кэрри, что во всем этом виновата она целиком и полностью, но тут раздался дикий стук в дверь, и притом такой, будто вот-вот ее высадят. Это был все тот же негодяй мясник, заявивший, что поранил ногу о наш скребок и намерен немедля подать против меня судебный иск. На пути в город зашел к Фармерсону, скобянщику, и дал ему заказ удалить скребок и поправить звонки, посчитав, что не стоит из-за таких мелочей тревожить домохозяина.

Домой пришел усталый и озабоченный. Мистер Патли, художник и декоратор, тот, что нам прислал свою визитную карточку, объявил, что не может подобрать краску к ступеням, ибо в ней содержится индийский кармин. Сказал, что полдня убил, бегая по разным лавкам. Лучше он целиком перекрасит лестницу. Это совсем ненамного дороже нам станет; если же он будет стараться подобрать, едва ли выйдет что-то путное. И ему и нам ведь лучше, чтоб работа была сделана на совесть. Я согласился, хоть чувствовал, что поддаюсь на уговоры. Посадил горчицу, кресс-салат и редис, а в девять часов лег спать.


10 АПРЕЛЯ.

Зашел Фармерсон, чтоб лично заняться скребком. Кажется, он человек вполне приличный. Говорит, что обычно сам не занимается такими мелочами, но готов потрудиться ради меня. Я поблагодарил его и отправился в город. Возмутительно поздно позволяют себе являться некоторые молодые чиновники. Троим я даже объявил, что если мистер Джокер, наш начальник, об этом узнает, то их могут и уволить.

Питт, молоко на губах не обсохло, у нас без году неделя, ответил мне.

— А вы-то чего кипятитесь!

Я уведомил его, что имею честь уже двадцать лет служить в нашей канцелярии, на что мне было нагло отвечено:

— Оно и видно!

Я с презреньем смерил его взглядом и сказал:

— Я требую от вас известного уважения, сэр.

И он ответил:

— И пожалуйста, и требуйте себе на здоровье.

На этом я прекратил наш разговор. Подобным людям ничего не докажешь. Вечером зашел Тамм и опять стал сетовать на запах краски. Тамм порой ужасно действует на нервы своими замечаниями, а порой даже переходит все границы; Кэрри однажды весьма уместно ему напомнила о своем присутствии.


11 АПРЕЛЯ.

Горчица, салат и редис еще не взошли. Сегодня был день неприятностей. Я пропустил автобус восемь сорок пять, объясняясь с разносчиком из бакалейной, который имел наглость приволочить свою корзину к парадному, уже повторно, при этом наследив своими грязными сапогами на свежевымытом крыльце. Он оправдывался тем, что четверть часа кряду стучал кулаком в боковую дверь. Сообразив, что Сара, наша служанка, могла его не услышать, ибо убирала спальни наверху, я вследствие этого осведомился у мальчишки, отчего же он не позвонил в звонок? Он отвечал, что и хотел позвонить, и даже потянул за ручку, но она осталась у него в руке.

Я на полчаса опоздал на службу, дело прежде никогда не виданное. За последнее время у нас происходило немало служебных нарушений, и мистер Джокер, наш начальник, как на грех, вздумал именно сегодня с утра пораньше нам учинить разнос. Кто-то сумел уведомить других. В результате опоздал только я один. Спасибо Баклингу, он, молодец, выгородил меня. Проходя мимо стола Питта, я слышал, как тот сказал соседу:

— Возмутительно поздно позволяют себе являться некоторые старшие чиновники!

Нисколько не сомневаюсь, что метил он в меня. Я оставил это замечание без ответа и только смерил его взглядом, который, как это ни печально, вызвал у обоих чиновников приступ смеха. Потом уже сообразил, что можно было сделать вид, будто просто я ничего не слышал, так вышло бы даже еще достойней. Вечером зашел Туттерс, играли в домино.


12 АПРЕЛЯ.

Горчица, салат и редис все еще не взошли. Оставил Фармерсона чинить скребок, но по возвращении обнаружил, что работают уже трое. Я спросил, что это означает, и Фармерсон объяснил, что при выкапывании свежей ямы он продырявил газовую трубу. Нелепо, он сказал, прокладывать её в подобном месте, и глупейший человек был тот, кто такое учинил, видно, он ничего не смыслил в своем деле. Я чувствовал, что эти оправдания не утешают меня в тех расходах, которые придется понести.

Вечером, после чая, заглянул Тамм, мы посидели — покурили в гостиной для завтраков. Потом к нам присоединилась и Кэрри, но скоро она ушла, ссылаясь на то, что ей трудно выносить этот дым. Мне тоже, в общем, было трудно его выносить, потому что Тамм преподнес мне то, что назвал он зеленой сигарой, которую друг его Парикмах только что привез из Америки. Сигара отнюдь не выглядела зеленой, в отличие, полагаю, от меня; ибо, докурив до половины, я вынужден был ретироваться под предлогом, что мне надо сказать Саре, чтобы принесла рюмки.

Я три или четыре раза обошел сад, ощущая потребность в свежем воздухе. По моем возвращении Тамм заметил, что я не курю, и предложил мне еще сигару, которую я вежливо отклонил. Снова Тамм начал принюхиваться, а потому, предупреждая его, я сказал:

— Опять будете ворчать на запах краски?

Он ответил:

— Нет, на сей раз не буду; но знаете, я отчетливо чувствую — несет какой-то тухлой дичью.

Не так уж часто я острю, но я ответил:

— Сами вы мастер нести какую-то тухлую дичь.

Тут я, конечно, расхохотался, а Кэрри говорит, у нее даже живот разболелся от смеха. Никогда еще прежде мне не случалось испытывать такое истинное удовольствие от собственного остроумия. Я даже ночью дважды просыпался и хохотал так, что тряслась кровать.


13 АПРЕЛЯ.

Невероятное совпадение: Кэрри пригласила женщину — сшить ситцевые чехлы для кресел и софы у нас в гостиной, дабы уберечь зеленый репс нашей мебели от выцветания на солнце. Я увидел ее и узнал — это та самая женщина, которая работала у моей тетушки в Клепэме сто лет назад. Бог ты мой, как тесен мир.


14 АПРЕЛЯ.

Весь вечер провел в саду, ибо утром приобрел за пять пенсов на книжном развале изумительную книжицу, притом в отличном состоянии — о Садоводстве! Раздобыл и посеял немного зимостойких, однолетних растений, из которых, я надеюсь, получится веселенький бордюр. Я придумал остроумное и позвал Кэрри. Кэрри вышла ко мне, по-моему, без особенной охоты. Я сказал:

— Я только что понял, что ты живешь в саду.

Она в ответ:

— Как это?

А я ей:

— Погляди на этот бордюар.

Кэрри сказала:

— И для этого ты меня вызвал?

Я ответил:

— В любое другое время ты бы порадовалась моей удачной остроте.

А Кэрри:

— Вот именно, что в любое другое время, а сейчас я занята по дому.

Ступени выглядят прекрасно. Зашел Тамм и сказал, что ступени теперь — то что надо, зато перила — то что не надо, и посоветовал их тоже выкрасить, с чем Кэрри совершенно согласилась. Я пошел к Патли и, к счастью, его не застал, что явилось для меня прекрасным предлогом замять эти перила. Кстати, эта фраза звучит довольно остроумно.


15 АПРЕЛЯ.


Дневник незначительного лица

Стиллбрук отстает. Вверх по холму


Воскресенье. В три часа Тамм и Туттерс позвали меня на большую прогулку по Хэмпстеду и Финчли и захватили с собой знакомого по фамилии Стиллбрук. Мы шли и болтали, все кроме Стиллбрука, который, отстав на несколько шагов, плелся, уставясь в землю и ковыряя траву тросточкой. Время близилось к пяти, и мы, все четверо, держали совет, не пора ли нам заглянуть в «Сивую Кобылу» попить чайку. Стиллбрук сказал, что охотно обошелся бы и виски с содовой. Я им напомнил, что все пабы закрыты до шести. Стиллбрук сказал:

— Вот и хорошо — путники bona fide[1].

Мы добрались; я хотел войти, привратник спросил:

— Откудова?

Я ответил:

— Из Холлоуэя.

И тут же он поднял руку и преградил мне путь. Я быстро оглянулся и увидел, что Стиллбрук, а за ним Туттерс и Тамм направляются к входу.

Я смотрел на них и предвкушал, как славно сейчас над ними посмеюсь. Я услышал вопрос привратника:

— Откудова?

И вдруг, к моему удивлению, к моему возмущению даже, Стиллбрук ответил:

— Из Блэкхиза.

И все трое немедля были впущены.

Тамм крикнул мне из-за ворот:

— Мы на одну минуточку!

Я их прождал чуть ли не целый час. Появившись наконец, все трое были в весьма веселом настроении. И единственный, кто попытался извиниться, был мистер Стиллбрук, он мне сказал:

— Долгонько же мы вас продержали, но пришлось повторить виски с содовой.


Дневник незначительного лица

Вниз с холма


Весь обратный путь прошел я в полном молчании. Ну о чем я мог с ними разговаривать? Весь вечер у меня на душе кошки скребли, однако я почел за благо ничего не рассказывать Кэрри.


16 АПРЕЛЯ.

После службы занялся садоводством. Когда стемнело, я решил написать Тамму и Туттерсу (ни один не показывался, как ни странно; может быть, они устыдились своего поведения) насчет вчерашнего происшествия в «Сивой Кобыле». Потом решил им не писать — покуда.


17 АПРЕЛЯ.

Думал, не написать ли записочку Тамму и Туттерсу относительно минувшего воскресенья и предостеречь их от этого мистера Стиллбрука. По зрелом размышлении, порвал письмо и решил вообще не писать, но спокойно с ними переговорить. Был как громом поражен, получив резкое письмо от Тамма, извещающее меня, что оба они с Туттерсом ожидали, что я (я!) объясню свое непостижимое поведение по дороге домой в воскресенье. В конце концов, я написал: «Я считал себя оскорбленной стороной, но как я искренне вас прощаю, вам — чувствуя себя оскорбленными — тоже следует меня простить». Переписываю в дневник дословно, ибо, по моему мнению, это одна из самых продуманных и отточенных фраз, какие случалось мне писать в моей жизни. Отправил письмо, хоть было некоторое сомнение, не извиняюсь ли я, в сущности, за то, что меня же оскорбили.




Дневник незначительного лица

К «Сивой Кобыле:


18 АПРЕЛЯ.

Простудился. Весь день чихал на службе. Вечером насморк разыгрался непереносимо, и я послал Сару за бутылочкой декохта. Заснул в кресле, и когда проснулся, меня знобило. Вздрогнул от громкого стука в парадную дверь. Кэрри ужасно разволновалась, Сара еще не воротилась, а потому я сам встал, открыл дверь и обнаружил на пороге всего-навсего Туттерса. Вспомнил, что посыльный из бакалеи снова испортил звонок у бокового входа. Туттерс крепко сжал мне руку и сказал:

— Только что видел Тамма. Все в порядке. И больше не будем об этом.

Не остается ни малейшего сомнения, — оба сочли, что я перед ними извинился.

Мы с Туттерсом сели играть в гостиной в домино, и скоро он сказал:

— Да, кстати, не нужно ли вам вина или чего покрепче? Мой кузен Мертон недавно занялся винной торговлей, и предлагает великолепный виски, четыре года выдержки в бутылке, по тридцать восемь шиллингов за дюжину. Вам бы не мешало раздобыться одной-другой дюжиной.


Дневник незначительного лица

Вот вам, сэр, бакалейщик говорит, декохт мол весь вышел, так ему и это подойдет по два шиллинга бутылка


На это я отвечал, что мои погреба хоть и не обширны, однако же полны. К ужасу моему в эту самую минуту входит в гостиную Сара и, плюхнув перед нами бутылку виски, обернутую в грязный клок газеты, объявляет:

— Вот вам, сэр, бакалейщик говорит, декохт мол весь вышел, так ему, мол, и это подойдет по два шиллинга бутылка; и не желаете ли, говорит, еще немного шерри? А то есть у него немного, по шиллингу три пенса уступает, оченно, говорит, отличное!

Глава III

Мой разговор с мистером Мертоном про общество. На сцене являются мистер и миссис Джеймс. Злосчастный вечер в театре. Опыты с эмалевой краской. Опять я удачно острю; но Туттерс и Тамм обижаются некстати. Я крашу ванну в красный цвет с самым неожиданным следствием.


19 АПРЕЛЯ.

Пришел Туттерс и привел с собой своего друга Мертона, того самого, который в винной торговле. Пришел и Тамм. Мистер Мертон сразу почувствовал себя как дома, и мы с Кэрри тотчас были им очарованы и полностью разделяли все его мнения.

Он развалился в кресле и сказал:

— Вы уж принимайте меня таким, каков я есть.

И я ответил:

— Ладно — а вы уж принимайте нас, как мы есть. Мы люди скромные, не тузы какие-нибудь.

Он ответил:

— Да, это сразу видно.

И Тамм покатился со смеху; но Мертон, как истинный джентльмен, заметил Тамму:

— Кажется, вы меня поняли в несколько превратном свете. Я лишь хотел сказать, что наши обворожительные хозяин и хозяйка, стоя выше прихотей капризной моды, избрали простой, здоровый образ жизни, чем таскаться по сомнительным гостиным и жить не по средствам.

Не могу даже выразить, как меня порадовало разумное замечанье Мертона и, чтобы покончить с этой темой, я сказал:

— Откровенно говоря, мистер Мертон, мы не вращаемся в обществе потому, что этого не любим. Вдобавок же и расходы: на извозчике туда, на извозчике сюда, белые перчатки, белые галстуки и прочее, — ей-богу, игра не стоит свеч.

Мертон заметил относительно друзей:

— Мой девиз — «лучше меньше, но верных»; кстати, и к вину я это отношу: «Лучше меньше, да лучше».

Тамм сказал:

— Ну да, а иной раз «лучше подешевле, да позабористей», э, старина?

Мертон, в продолжение своей мысли, сказал, что отныне будет считать меня своим другом и запишет на мой счет дюжину своего «Локанбарского» виски, а поскольку я старый друг Тамма, он мне ее уступает за 36 шиллингов, себе в прямой убыток.

Он собственноручно записал мой заказ, а потом сказал, что в любое время, если мне понадобятся театральные контрамарки, пусть я ему дам знать, его имя известно во всех театрах Лондона.


20 АПРЕЛЯ.

Кэрри меня надоумила, что поскольку ее школьная подруга Энни Фуллерс (ныне миссис Джеймс) с мужем на несколько дней приехали из Саттона, будет очень прилично, если мы их пригласим в театр, и не черкну ли я несколько строк мистеру Мертону, насчет контрамарок на четверых — в Итальянскую Оперу, Хеймаркет, Савой, или Лицей. С этим я и написал Мертону.


21 АПРЕЛЯ.

Получил ответ от Мертона: он очень занят, а потому как раз в данный момент не может доставить нам контрамарки в Итальянскую оперу, Королевский Хеймаркет, Савой или Королевский Лицей, но самое лучшее, что сейчас дают в Лондоне, это «Серые Кусты» в Театре Мелодрамы, в Ислингтоне, и он вкладывает контрамарки на четверых; а также счет за виски.


23 АПРЕЛЯ.

Мистер и миссис Джеймс (мисс Фуллерс, иным словом) зашли слегка подкрепиться, и мы отправились прямиком в Театр Мелодрамы. Сели в автобус, который нас довез до Кингс-кросс, а потом пересели в другой и доехали до таверны «Ангел». Мистер Джеймс всякий раз платил за всех, и слушать не хотел возражений, ссылаясь на то, что я ведь заплатил за театральные билеты и этого вполне довольно.

Мы прибыли к театру, куда как ни странно направлялись, по-видимому, все ехавшие в автобусе, кроме одной старухи с корзиной. Я иду вперед и предъявляю билеты. Билетер их осматривает, кричит:

— Мистер Уиллоули! Что вы на это скажете? — и сует ему мои билеты. Этот господин вертит их в руках и спрашивает:

— Кто вам это дал?

Я отвечаю, с некоторым раздражением:

— Мистер Мертон, разумеется.

Он спрашивает:

— Мертон? Кто таков?

Я отвечаю, не без вызова:

— Вам следовало бы знать, это имя известно во всех театрах Лондона.

Он мне на это:

— Да? Скажите! Но не в нашем. Билеты эти, во-первых, без всякой даты, и отпечатаны в конторе Свина, давно переменившей владельца.

Я имел с этим джентльменом пренеприятнейшее объяснение, покуда Джеймс, поднявшийся наверх с дамами, не крикнул мне:

— Ну идем же!

Я поднялся вслед за ними, и весьма учтивый служитель шепнул:

— Сюда пожалуйте, четвертая ложа.

Я спросил у Джеймса:

— Боже мой, но как вам это удалось?

И к ужасу моему он ответил:

— Очень просто, я купил билеты.

Это было так унизительно, я почти не в силах был следить за ходом пьесы, однако же мне было суждено унижение еще более горькое. Я наклонился над краем ложи, и мой галстук — черная бабочка, прикрепленная к запонке с помощью новейшего патентованного средства, — порхнула вниз, в партер. Какой-то пентюх, не глядя, куда идет, притопнул мою бабочку и долго так стоял, покуда ее не обнаружил. И тут он ее пнул ногой и с презрением — ногой, ногой — затолкал под ближайшее кресло. Из-за этих неприятностей с бабочкой и с билетами я себя чувствовал решительно не в своей тарелке. Мистер Джеймс из Саттона был весьма любезен. Он сказал:

— Не беспокойтесь, никто ничего не заметит — при вашей-то бороде. Только ради этого, на мой взгляд, и стоит отпускать бороду.

Замечание, надо признать, не совсем уместное, поскольку Кэрри очень гордится моей бородой.

Дабы утаить отсутствие бабочки, принужден был весь остаток вечера прижимать подбородок к груди, вследствие чего у меня разболелась шея.


24 АПРЕЛЯ.

Всю ночь глаз не сомкнул, все думал о том, как мистер и миссис Джеймс приехали вчера из глуши, чтобы сходить в театр, и ему пришлось платить за отдельную ложу, ибо наши билеты оказались недействительны; да и пьеса была дрянь. Я написал сатирическое письмо Мертону, этому виноторговцу, который нам выдал контрамарки. Я между прочим написал: «Учитывая, что наши места стоили нам денег, нам стоило усилий оценить представление». По-моему, такая строчка бьет не в бровь, а в глаз, и я спросил у Кэрри, где в слове искусство два эс, в конце или в начале, и она сказала: «В начале». Потом уже, когда отослал письмо, я посмотрел в словарь, и оказалось, что в конце. Был ужасно раздосадован.

Постановил больше не убиваться из-за этих Джеймсов; потому что, как говорит моя умница Кэрри: «Мы все уладим, на той неделе пригласим их из Саттона к нам на вечерок и сыграем с ними в безик».


25 АПРЕЛЯ.

Вследствие рассказов Брикуэлла о том, как жена его творит чудеса посредством эмалевой краски, решил тоже попробовать. На пути домой купил две банки красной. Второпях проглотил чай, поспешил в сад и выкрасил несколько цветочных горшков. Позвал Кэрри, она сказала: «Опять ты погнался за модой!»; однако же была вынуждена признать, что горшки стали выглядеть прямо-таки изумительно. Пошел в спальню служанки и выкрасил ей рукомойник, вешалку для полотенец и шкафчик. На мой взгляд, там стало значительно красивей, но — вот пример неразвитости вкуса у низших классов, — наша служанка, Сара, увидев мою работу, не выказала ни малейшего удовольствия, а только и сказала, что ей «даже лучше нравилось, как раньше».


Дневник незначительного лица

Пошел в спальню служанки и выкрасил ей рукомойник


26 АПРЕЛЯ.

Купил еще немного красной краски (нет, по-моему, лучше цвета, чем красный) и выкрасил угольный совок и корешки нашего Шекспира, ибо у всех томов совсем обветшал переплет.


27 АПРЕЛЯ.

Выкрасил в красный цвет ванну и пришел в восхищение от результата. Как ни печально, Кэрри в восхищение не пришла, и, собственно, мы даже немного повздорили. Она сказала, что мне бы следовало посоветоваться с ней, и мол где это видано, чтоб ванну красили красным. На это я ей ответил:

— А уж это дело вкуса.

К счастью дальнейшие наши споры были предотвращены вопросом: «Можно войти?» — и то был всего лишь Туттерс. Он сказал:

— Мне открыла ваша служанка, она извинилась, что не может ввести меня в дом, так как выжимает какие-то носки.

Я был ему очень рад, предложил сыграть в дурака и сказал шутки ради:

— Вот вы пришли, и дурак нам обеспечен.

Туттерс (по-моему, несколько сварливо) ответил:

— Остроумно как всегда.

Он сказал, что не может остаться, хотел де только занести мне «Новости велосипедиста», он их уже прочел.

Снова звонок в дверь. Это оказался Тамм, он сказал, мол он должен извиниться, что так часто к нам приходит. И на этих днях мол непременно нас пригласит к себе. Я сказал:

— Мне пришла в голову поразительная вещь.

Тамм сказал:

— Нечто остроумное, как всегда.

— Да, — сказал я, — и, думаю, на сей раз даже вы не сможете этого отрицать. Слушайте же, это касается вас обоих: не кажется ли вам странным, что и Туттерс и Тамм вечно тут, а не где-то там?

Кэрри, видимо совершенно позабыв про ванну, буквально покатилась со смеху, а сам я весь скорчился от смеха и хохотал так, что даже стул подо мной скрипел. По-моему, это одна из самых удачных острот, какие когда-нибудь случалось мне произносить.

Но представьте же себе мое удивление, когда я увидел, что Тамм и Туттерс сидят, как воды в рот набрали, и даже оба без улыбки на лице. После довольно неприятной паузы Туттерс открыл папиросочницу, снова захлопнул и сказал:

— Да, после этого, полагаю, мне тут точно не место, лучше уж, пожалуй, я пойду, и, к сожалению, мне ваша шутка не показалась остроумной.

Тамм сказал, что он вовсе не против остроумия, если оно не пошло, но игра с фамилиями людей, на его взгляд — слегка отдает дурным вкусом. Туттерс его поддержал, он заявил, что пошути в таком духе не я, а любой другой, ноги бы его, Туттерса, больше не было в этом доме. Столь неприятно завершился вечер, обещавший быть таким веселым. Впрочем, оно и хорошо, что они ушли, потому что уборщица прикончила остатки холодного поросенка.


28 АПРЕЛЯ.

На службе новичок, молокосос Питт, тот самый, что мне надерзил тому назад с неделю, снова опоздал. Я ему сказал, что мой долг о том уведомить мистера Джокера, начальника. К моему удивлению, Питт извинился, весьма скромно и как истинный джентльмен. Я был непритворно тронут тем, как улучшилось его отношение ко мне, и сказал, что готов простить его неисправность. Когда я час спустя проходил по помещению, в лицо мне плюхнулся с размаху скрученный комок бумаги. Я резко обернулся, но все служащие были, по-видимому, сосредоточены на своей работе. Я не богат, но полсоверена бы отдал, только бы узнать, было это кинуто случайно или с намерением. Пошел домой пораньше, купил еще эмалевой краски — на сей раз черной — и весь вечер красил: покрасил каминную решетку, картинные рамы и старые сапоги, так что те стали глядеть как новехонькие. Покрасил и трость Тамма, которую он у нас забыл, и она стала прямо как будто из черного дерева.


29 АПРЕЛЯ.

Воскресенье. Проснулся с ужасающей головной болью и явными признаками простуды. Кэрри с присущим ей упрямством заметила, что это «все из-за искусства», намекая на то, что последние несколько дней я нос не поднимал от краски. Я заявил ей твердо, что мне лучше знать, что со мной. Я простудился и решил принять ванну, — горячую, какую только смогу вытерпеть. Ванна была готова — горячая, почти до невозможности. Я мужественно влез в нее; конечно, горячо, но вполне терпимо. Некоторое время я лежал без движения. Подняв, наконец, руку над поверхностью воды, я испытал одно из сильнейших потрясений во всей своей жизни; вообразите мой ужас, когда я обнаружил, что вся моя рука, как показалось мне, в крови. Первая мысль моя была, что я раскроил себе артерию, истекаю кровью, и меня найдут потом, что твоего Марата, каким я видел его, помнится, в галерее мадам Тюссо. Вторая моя мысль была — звонить в звонок, но я вспомнил, что звонка нет. Моя третья мысль была, что это всего-навсего растворилась в кипящей воде эмалевая краска. Я вылез из ванны, весь красный с головы до пят, как индеец, которого я видел в одном театре на Ист-Энде. Я решил ни слова не говорить Кэрри, но попросить Фармерсона, чтобы пришел в понедельник и покрасил ванну в белый цвет.


Дневник незначительного лица

Я выглядел как Марат в галерее мадам Тюссо

Глава IV

Бал у Лорда-мэра


30 АПРЕЛЯ.

Совершенно ошеломлен, ибо получил приглашение: Лорд-мэр с Супругой просят нас с Кэрри быть в их резиденции «на собрании представителей торговли и ремесел». Сердце у меня билось, как у мальчишки. Три раза перечли мы с Кэрри это приглашение. За завтраком я буквально куска не мог проглотить. Я сказал — сказал от всего сердца:

— Кэрри, милая моя, я был горд, когда вел тебя по церкви к алтарю; и так же, если не более, буду я горд, когда поведу мою дорогую красавицу жену навстречу Лорду-мэру и его супруге.

На глазах у Кэрри блеснули слезы, и она мне отвечала:

— Милый Чарли, это я должна тобой гордиться. И я очень, очень тобой горжусь. Ты назвал меня красавицей, и если я хороша собой в твоих глазах, я счастлива. Тебя, мой милый Чарли, нельзя назвать красавцем, зато ты добрый, а это куда важней.

Я отпечатлел на ее щечке поцелуй, и она сказала:

— Любопытно, будут ли там танцевать? Мы сто лет с тобой не танцевали.

Сам не знаю, что меня на это толкнуло, но я крепко обнял ее за талию и мы сдуру пустились в дикий пляс, и тут-то вошла Сара и, осклабясь, сказала:

— Там человек пришел, мэм, — спрашивает, вам нужен уголь хороший, нет ли?

Вышло крайне неприятно. Весь вечер составлял ответ Лорду-мэру, писал и снова рвал, а Саре я велел, если придут Тамм или Туттерс, сказать, что нас нет дома. Надо посоветоваться с мистером Джокером, спросить у него, как положено отвечать Лорду-мэру.


Дневник незначительного лица

Я крепко обнял ее за талию, и мы сдуру пустились в дикий пляс, и тут-то вошла Сара


1 МАЯ.

Кэрри сказала:

— Хорошо бы послать это приглашение моей маме, пусть она порадуется.

Я дал согласие, — послать, но не ранее, чем я напишу ответ. На службе я сказал мистеру Джокеру, с чувством гордости, что мы получили приглашение к Лорду-мэру; и, к моему удивлению, он ответил, что сам дал мое имя секретарю Лорда-мэра. Хоть это в моих глазах несколько обесценивало приглашение, я его поблагодарил; и далее он объяснил, каким должен быть мой ответ.

По мне такой ответ уж слишком прост; но конечно, мистеру Джокеру виднее.


2 МАЯ.

Послал свой фрак и невыразимые к портняжке за углом, дабы отутюжил. Запиской попросил Тамма в понедельник не заходить, ибо мы приглашены к Лорду-мэру. Подобную же записку послал и Туттерсу.


3 МАЯ.

Кэрри отправилась в Саттон, к миссис Джеймс, посоветоваться о туалете на понедельник. Случайно упомянул Чирею, старшему чиновнику, о нашем приглашении, и он сказал:

— А-а, меня позвали, да едва ли я пойду.

То, что такой невежа, как Чирей, тоже приглашен, еще более в моих глазах обесценивало приглашение. Вечером, пока меня не было дома, портняжка принес мой фрак и брюки, но поскольку у Сары не оказалось ни шиллинга, чтоб заплатить за глажку, он все унес обратно.


4 МАЯ.

Теща возвратила приглашение, которое ей посылали, чтоб она на него порадовалась, извиняясь за то, что опрокинула на него стакан портвейна. От злости я не мог проронить ни единого слова.


5 МАЯ.

Купил пару бледно-лиловых замшевых перчаток для понедельника и два белых галстука, на случай, если один будет поврежден при завязывании.


6 МАЯ.

Воскресенье. Прескучная проповедь, во время которой, с прискорбием сознаюсь, я дважды вспоминал о завтрашнем приеме у Лорда-мэра.


7 МАЯ.

Великий день, чудесный праздник — прием у Лорда-мэра! В доме все вверх дном. Мне пришлось одеваться до половины седьмого, ибо далее вся комната требовалась Кэрри. Миссис Джеймс явилась из Саттона ей помогать; и мне показалось, что, может быть, несправедливо с ее стороны требовать еще и безраздельного внимания Сары, нашей служанки. Сара без конца выскакивала из дому — принести то, принести се «для миссис», и не единожды я, при всем параде, принужден был отворять дверь черного хода.




Дневник незначительного лица

Мальчишка от зеленщика, не разглядев меня, сунул мне в руки два кочана капусты и полдюжины угольных брикетов


В последний раз это был мальчишка от зеленщика, который, не разглядев меня, ибо Сара не зажгла газа, сунул мне в руки два вилка капусты и полдюжины угольных брикетов. Я с презреньем швырнул все это оземь и даже так забылся, что надрал мальчишке уши. Он убежал, хныча и вопя, что он де меня к суду притянет, — только этого мне не хватало! В кромешной тьме я ступил на вилок капусты и в итоге растянулся на плитках пола. С минуту я был как громом поражен, однако, овладев собой, ползком добрался до гостиной и там, глянув в каминное зеркало, обнаружил, что подбородок у меня в крови, сорочка в угольных разводах, а левая штанина разодрана на колене.

Однако миссис Джеймс принесла мне сверху свежую сорочку, и я в гостиной же переоделся. Подбородок я заклеил пластырем, а Сара преискусно залатала продранную штанину. В девять часов Кэрри вплыла в гостиную, как королева. Никогда еще не видел я ее такой прекрасной, ни такой изысканной. Платье на ней было атласное, небесно-голубое, — мой любимый цвет — а на плечах, для полноты картины, кружева, взятые взаймы у миссис Джеймс. Мне показалось, что платье, возможно, чуть длинновато сзади и решительно коротко спереди, но миссис Джеймс мне объяснила, что сейчас так носят. Миссис Джеймс была очень мила и одолжила Кэрри еще и веер из слоновой кости в красных перьях, которому, она сказала, нет цены, ибо перья принадлежали кахусскому орлу, ныне уже вымершей птице. Я заикнулся было, что мне больше нравится тот беленький веерок, который Кэрри купила на базаре за три шиллинга шесть пенсов, но дамы дружно на меня напустились.

В резиденцию Лорда-мэра явились мы слишком рано, что, впрочем, вышло к лучшему, ибо я имел случай побеседовать с его сиятельством, который великодушно уделил мне несколько минут; правда, должен признаться, я не без огорченья обнаружил, что ему неизвестно даже самое имя мистера Джокера, нашего начальника.

Мне прямо-таки казалось, что мы приглашены к Лорду-мэру кем-то, кто даже и самого Лорда-мэра не знает. Гости валили толпами, и никогда мне не забыть этого великолепного зрелища. Нет! Тут бессильно мое скромное перо! Я слегка досадовал на Кэрри, которая все время повторяла:

— Какая жалость, что мы тут никого не знаем, правда?

При одной оказии она повела себя уж совсем нелепо. Я увидел господина, весьма похожего на Франчинга, из Пекэма, и было направился к нему, но она вцепилась в фалду моего фрака и простонала: «Не оставляй меня», да так громко, что господин в придворном наряде, с цепью поперек груди, а с ним две дамы, даже прыснули. А какая толпа собралась вокруг накрытого стола, и — бог ты мой! Какой был ужин, шампанского — пей не хочу.

Кэрри подкреплялась от души, чему я был очень рад; ибо иной раз мне кажется, что ей бы не мешало быть покрепче. Не было, пожалуй, ни единого блюда, какого бы она не отведала. Я пил с такой охотой, что есть мне не хотелось вовсе. Кто-то стукнул меня по плечу, я обернулся и, к своему изумлению, увидел нашего торговца скобяным товаром — Фармерсона. Он сказал, притом самым фамильярным тоном:

— Небось получше, чем на Брикфилд Террас, э?

Я только смерил его взглядом и сдержанно заметил:

— Вот уж не ожидал вас здесь увидеть.

Он разразился самым вульгарным смехом и выкрикнул:

— Хорошенькое дело — если вы тут, так я чем хуже?

На это я ему ответил:

— О, разумеется.

Сожалею, что не придумал более острого ответа. Он предложил:

— Может, я чем угощу вашу прекрасную половину, а?

Кэрри сказала:

— Нет, благодарю вас, — чем меня порадовала. Я сказал с упреком:

— Однако вы так и не прислали мне сегодня для ванны белой краски, которую я спрашивал.

Фармерсон ответил:

— Вы уж извиняйте, мистер Путер, но давайте мы не будем говорить на вечеринке про дела.

Пока я думал, как бы мне поставить его на место, один шериф, в полном дворцовом наряде, хлопнул Фармерсона по спине, заговорил с ним как с близким другом и пригласил к себе обедать. Я был изумлен. Пять минут целых простояли они так, громко хохоча и тыкая друг друга под ребра. Один уверял другого, что тот ни на день не постарел. Потом они стали обниматься и чокаться шампанским.

Как! Человек, который чинит наш скребок, знаком с кем-то из нашей знати! Я уже двинулся прочь с Кэрри, но тут Фармерсон довольно грубо схватил меня за шиворот и сказал шерифу:

— Позволь тебе представить — сосед мой Путер.

И хоть бы прибавил «мистер»! Шериф мне протянул бокал шампанского. В конце концов, я чувствовал, какая честь — выпить с ним бокал вина, что я ему и высказал. Мы с ним постояли, поболтали, и я наконец сказал:

— Прошу меня извинить, но я должен присоединиться к миссис Путер.

И я к ней подошел, но вот что она мне сказала:

— Ах, ну зачем же я буду тебя отрывать от твоих друзей. Уж так приятно стоять одной в толпе, где я никого не знаю!

Поскольку для ссоры требуются двое, а я полагал, что сейчас для нее не время и не место, я подал Кэрри руку и сказал:

— Надеюсь, моя милая женушка потанцует со мной, хотя бы ради того, чтобы потом рассказывать, как мы танцевали в гостях у Лорда-мэра.

Заметя, что танцы после ужина куда вольней, и помня, как Кэрри в былые дни ценила во мне танцора, я обнял ее за талию и мы начали вальсировать.

Случился пренеприятный анекдот. На мне были новые штиблеты. Сдуру я не последовал совету Кэрри: поскрести подошвы ножницами, или слегка смочить. Едва я начал танцевать, вдруг, с быстротою молнии, левая моя нога поехала на сторону, и я упал, стукнувшись головой так сильно, что несколько секунд не мог понять, где я. Следует ли объяснять, что Кэрри упала со мною вместе, ударилась так же сильно, а вдобавок сломала гребень в волосах и повредила себе локоть.

Раздался взрыв хохота, но смолк, едва все поняли, что нам больно не на шутку. Какой-то господин помог Кэрри сесть на стул. Я же в довольно сильных выражениях осудил навощенные паркеты, не покрытые коврами или хоть бы половиками, и влекущие тем самым опасность скольжения, падения и членовредительства. Господин, назвавшийся Дарвитом, настоятельно предлагал препроводить Кэрри к столу, дабы она подкрепилась стаканчиком вина, на что я с удовольствием позволил Кэрри согласиться.

Сам я последовал за ними и встретил Фармерсона, который тут же крикнул своим зычным голосом:

— А-а, так это вы брякнулись?!

В ответ я только смерил его оскорбленным взглядом.

В совершенно уже скверном вкусе он продолжал:

— Эх, старина, стары мы стали для такой потехи. Пусть уж молодые кренделя выписывают. Лучше пошли, хлопнем еще по рюмашке, такое наше дело.

Хоть и сознавал, что лишь покупаю тем его молчанье, я согласился, и мы проследовали за остальными в сторону угощенья.

Ни мне, ни Кэрри, после того, что столь несчастливо нам выпало на долю, не хотелось более задерживаться. Заметив, что мы уходим, Фармерсон крикнул:

— Уже домой? Так подвезите и меня.

Я счел за благо ему не отказывать, но, право, лучше было бы сначала посоветоваться с Кэрри.

Глава V

После бала у Лорда-мэра. Кэрри обижена. Тамм обижен тоже. Славный вечерок у Туттерса. Нас посещает мистер Франчинг из Пекэма


8 МАЯ.

Проснулся с невыносимой головной болью, было темно в глазах, затылок болел так, будто его обручем стянули. Сначала я хотел послать за доктором; но счел это излишним. Когда встал с постели, меня мутило, я пошел к Браунишу, аптекарю, и тот мне дал порошок. На работе сделалось так скверно, что пришлось отпроситься домой. Пошел к другому аптекарю, в Сити, и получил подобный же порошок. Видимо, от того порошка, который дал мне Брауниш, мне стало хуже; весь день я ничего не ел. В довершенье бед, Кэрри, когда я к ней обращался, отвечала отрывисто, — если вообще удостаивала меня ответом.

Вечером мне стало еще хуже, и я ей сказал:

— Без сомненья, я вчера отравился майонезом к этому омару у Лорда-мэра.

На что она ответила, не поднимая взгляда от шитья:

— Ты всегда был не в ладах с шампанским.

Я возмутился и ответил:

— Ну что за вздор ты говоришь. Я выпил только полтора бокала, а ты не хуже меня знаешь…

Прежде, чем я успел окончить фразу, Кэрри выскочила из комнаты. Я больше часа сидел и ждал, когда она вернется; она так и не вернулась, и я решил лечь спать. Я обнаружил, что Кэрри уже легла, даже не сказав мне «спокойной ночи»; оставив меня в одиночестве лишь затем, чтобы запереть дверь кладовой и накормить кота. Непременно надо с ней об этом переговорить завтра утром.


9 МАЯ.

Все еще слегка покачивает, темно в глазах. В «Велосипедных новостях» опубликован длинный список гостей Лорда-мэра. С сожалением обнаружил, что наши имена пропущены, тогда как Фармерсон красуется, да еще с каким-то Чл. Гил. Торг. — не знаю, что бы это такое значило. Ужасно раздосадован, ибо мы заказали двенадцать экземпляров, чтобы послать друзьям. Написал в «Велосипедный вестник», указывая им на их упущение.

Когда я вошел в гостиную для завтраков, Кэрри уже приступила к еде. Я налил себе чашку чая и сказал, с полным спокойствием и самообладанием:

— Мне бы хотелось, Кэрри, чтобы ты вкратце объяснила свое поведение вчера вечером.

Она сказала:

— Да неужели! А мне бы хотелось, чтоб ты поподробней объяснил мне свое поведение позавчера вечером.

Я ответил с холодным достоинством:

— Поистине, я тебя не понимаю.

Кэрри сказала саркастически:

— Естественно. Ты был не в том состоянии, чтоб что-то понимать!

Я был поражен столь несправедливым обвинением и только вскрикнул:

— Каролина!

Она сказала:

— Без актерства, не надо, меня им не проймешь. Прибереги этот тон для своего друга мистера Фармерсона, который торгует железками.

Я только рот открыл, но Кэрри — никогда еще я не видел ее в таком возбуждении — велела мне попридержать язык. Она сказала:

— Нет! Дай уж мне сказать! Ты объявляешь, будто поставил Фармерсона на место, а сам после этого позволяешь ему ставить тебя на место, в моем присутствии, и затем принимаешь его предложение выпить бокал шампанского, и ведь ты одним бокалом не ограничиваешься. Далее ты приглашаешь этого мужлана, который из куля в рогожку чинит наш скребок, к нам в кэб на пути домой. Умолчу о том, что, вваливаясь в кэб, он порвал мне платье, наступил на бесценный веер миссис Джеймс, который ты вышиб у меня из рук, и притом он даже не подумал извиниться; и вы курили всю дорогу, не потрудившись даже спросить у меня разрешения. И это еще не все! Когда мы добрались до дому, хоть он и не подумал ни фартингом участвовать в расплате с извозчиком, ты его приглашаешь к нам зайти. Хорошо хоть он был трезв настолько, что по моему лицу понял, что его общество совершенно нежелательно.

Бог ты мой, как я был унижен; но в довершенье бед вдруг к нам без стука входит Тамм, на голове две шляпы, на шее меховая горжетка Кэрри (которую сорвал он с вешалки), и громким хриплым голосом провозглашает:

— Его Королевское Высочество Лорд-мэр!

Дважды он как дурак проходит так по комнате и, заметив, что мы не обращаем на него внимания, спрашивает:

— Что стряслось? Милые бранятся, э?

В первую минуту ответом ему было гробовое молчание, потом я сказал сдержанно:

— Мой милый Тамм, я не совсем здоров и не очень расположен к шуткам; особенно когда вы входите без стука, в чем я не усматриваю особенного остроумия.

Тамм сказал:

— Тысяча извинений, но я зашел за своей тростью, я-то надеялся, вы мне ее пришлете.


Дневник незначительного лица

Мистер Фармерсон курит в кэбе всю дорогу


Я вручил ему его трость, которую, помнится, выкрасил эмалевой краской, надеясь усовершенствовать. Минуту он ее разглядывал с ошеломленным видом, потом сказал:

— Кто это сделал?

Я отвечал:

— А? Что — это?

Он сказал:

— Что — это? Да испоганил мою трость! Это трость моего бедного покойного дядюшки, и мне она дороже всего на свете!

Я сказал:

— Очень прошу меня простить. Впрочем, я думаю, краска сойдет. И я хотел как лучше.

Тамм заявил:

— Могу только сказать, что это возмутительная наглость; и мог бы добавить, что вы еще больший идиот чем кажетесь, да только это абсолютно невозможно.


12 МАЯ.

Получил единственный экземпляр «Велосипедного вестника». Там помещен короткий список из нескольких фамилий, какие они опустили; но эти невежды нас обозначили как «мистера и миссис Пукер». Вот досада! Снова им написал, притом с особенным тщанием вывел нашу фамилию печатными буквами, чтоб на сей раз невозможно было ошибиться.


16 МАЯ.

Открыв сегодняшний номер «Велосипедного вестника», с омерзением прочел следующий абзац: «Мы получили два письма от мистера Чарлза Пупкера с супругой, с просьбой осветить тот важный факт, что они были на балу у Лорда-мэра». Я изодрал эту газету в клочья и швырнул их в мусорную корзину. Слишком ценно мое время, чтоб волноваться из-за подобных пустяков.


21 МАЯ.

Последнюю неделю или десять дней было очень скучно, так как Кэрри уехала в Саттон к миссис Джеймс. Туттерс тоже уехал. Тамм, я полагаю, все еще обижен на меня за то, что я без спроса выкрасил ему трость эмалевой краской.


22 МАЯ.

Купил новую трость с серебряным набалдашником, которая мне обошлась в семь шиллингов шесть пенсов (Кэрри скажу, что пять шиллингов), и послал с любезной запиской Тамму.


23 МАЯ.

Получил странное письмо от Тамма; он пишет: «Обиделся? Нисколько, старина. Я думал, это вы обиделись за то, что я наговорил в сердцах. Кстати, оказывается, вы покрасили вовсе не дядюшкину трость, столь дорогую моему сердцу. Это всего лишь грошовая поделка, которую купил я в табачной лавке. Тем не менее, я весьма вам признателен за ваш милый подарок».


24 МАЯ.

Кэрри приехала! Ура! Выглядит она изумительно, только на солнце облупился нос.


25 МАЯ.

Кэрри достала из шкафа несколько моих рубашек и посоветовала отнести их Триллипу, что за углом. Она сказала:

— Спереди и на манжетах они совсем сносились.

Ни на секунду не задумываясь, я ей ответил:

— На мой взгляд, они несносно сносились.

Господи! Как мы хохотали! Я думал, мы никогда не перестанем. В автобусе, по дороге в город, я случайно сидел рядом с шофером, и я пересказал ему свой каламбур насчет «несносных» рубашек. Так он чуть со стула не свалился. На службе тоже посмеялись.


26 МАЯ.

Оставил у Триллипа рубашки для починки, сказав при этом:

— Они несносно сносились.

Но он ответил, даже не улыбнувшись:

— Обычное дело, сэр.

У некоторых людей совершенно отсутствует чувство юмора.


1 ИЮНЯ.

Неделя прошла, как бывало раньше, Кэрри опять дома, Тамм и Туттерс наведывались чуть ли не каждый вечер. Дважды мы допоздна засиживались в саду. Сегодня веселились как дети, играли в халву-молву. Хорошая игра.


Дневник незначительного лица

Мистер Франчинг из Пекэма


2 ИЮНЯ.

Сегодня опять играли в халву-молву. С меньшим успехом, чем вчера; Тамму несколько раз изменяло чувство меры и такта.


4 ИЮНЯ.

Вечером мы с Кэрри отправились к мистеру и миссис Туттерс, — провести с ними тихий вечерок. Тамм тоже был, и мистер Стиллбрук. Было тихо, но приятно. Миссис Туттерс спела пять-шесть романсов, притом «Нет, сэр, нет» и «Зачарованный сад» — из них были лучшие, по моему скромному суждению; но больше всего мне понравился дуэт, который они исполнили вместе с Кэрри — прямо-таки классический дуэт. Название, кажется — «Вечерний стон», так, по-моему. Прелесть! Жаль, Кэрри была слегка не в голосе, не то, я думаю, они любую оперную певицу заткнули бы за пояс. После ужина мы их упросили спеть это снова. Я отношусь неважно к мистеру Стиллбруку после той воскресной экскурсии в «Сивую Кобылу», но, не стану спорить, комические куплеты ему удаются. Над его песенкой «Зачем нам старичье» мы хохотали до упаду, особенно над строчками про мистера Гладстона; правда, одну строку, на мой взгляд, следовало бы опустить, в таком смысле я и высказался, но по мненью Тамма, в ней-то и была вся соль.


6 ИЮНЯ.

Триллип принес мои рубашки и, к глубокому моему возмущению, заломил за починку цену больше, чем я за них платил за новые. На это ему было указано, но он нагло возразил:

— Они сейчас и лучше, чем новые были.

Я ему заплатил, но сказал, что это сущий грабеж. Он ответил:

— Если вам надо, чтоб я вам коленкор на рубашки ставил, какой на переплеты идет, так бы и говорили.


7 ИЮНЯ.

Ужасная неприятность. Встретил мистера Франчинга, который живет в Пекэме, — он настоящий туз — и осмелился его пригласить к нам, угоститься чем Бог послал. Я не предполагал, что он примет такое скромное приглашение; но он в самой дружеской манере ответил, что с большим удовольствием «поклюет» с нами, чем в гордом одиночестве. Я сказал:

— Мы пропустили автобус, придется ждать. Экая досада.

Он сказал:

— Это ли досада? Я вот косую на скачках просадил. Зачем автобус ждать. Сюда влезайте.

По-царски, в кабриолете, мы прибыли домой, и я трижды постучал в парадную дверь, не получая ответа. Через стекло внизу (со звездочками) я видел, как Кэрри бросилась наверх. Я попросил мистера Франчинга обождать у этой двери, а сам отправился к задней. Там увидел я, что мальчишка из бакалейной прямо таки отколупывает дверную краску: она пошла волдырями. На порицания не оставалось времени; поэтому я миновал мальчишку и проник в дом через кухонное окно.

Я открыл дверь мистеру Франчингу и ввел его в гостиную. Потом поднялся к Кэрри — она переодевалась — и сообщил, что уговорил мистера Франчинга заглянуть к нам в гости. Она ответила:

— Что ты наделал? Ты же знаешь, у Сары сегодня выходной, в доме шаром покати, холодная баранина из-за жары протухла.

В конце концов Кэрри, добрая душа, спустилась вниз, помыла чашки, покрыла стол скатертью, я же дал мистеру Франчингу наши виды Японии, чтобы он их разглядывал, а сам тем временем сбегал к мяснику и купил три свиные отбивные.


Дневник незначительного лица

Мальчишка из бакалейной прямо-таки отколупывает дверную краску


30 ИЮЛЯ.

То ли эта мерзкая холодная погода так на меня влияет, то ли на Кэрри, то ли на нас обоих. Мы ни с того ни с сего начинаем спорить из-за совершенных пустяков. И такое неприятное положение вещей складывается по большей части за завтраком или за обедом.

Сегодня утром, не помню почему, мы говорили про воздушные шары, и было очень весело; но как-то незаметно разговор перешел на семейные темы, и Кэрри, бог весть с какой причины, вдруг в самом нелестном тоне коснулась денежных затруднений моего бедного отца. На это я ей возразил, что «папа, по крайней мере, был джентльмен», после чего Кэрри ударилась в слезы. Положительно, куска не мог проглотить за завтраком.

На службе за мной послал мистер Джокер и, извинившись, сообщил, что мне придется воспользоваться ежегодным отпуском со следующей субботы. Франчинг позвонил на службу и пригласил меня с ним отужинать в клубе «Конституционный». Опасаясь дома ненужных разговоров после утренней стычки, я известил Кэрри депешей о том, что иду ужинать, и пусть она без меня ложится спать. Купил Кэрри серебряный браслетик.


31 ИЮЛЯ.

Кэрри очень понравился браслетик, который вчера, прежде чем лечь спать, я оставил у нее на туалетном столике с нежной записочкой. Сообщил Кэрри о том, что со следующей субботы мы едем в отпуск. Она с улыбкой отвечала, что очень рада, разве только вот погода скверная, и миссис Джиббонс едва ли успеет сшить ей платье, подобающее оказии. Я заметил, что, по-моему, палевое платьице с розовыми бантиками очень мило выглядит; Кэрри ответила, что не напялит такое на себя ни за какие коврижки; я готов был обсудить этот предмет, но вспомнив про вчерашние разногласия, прикусил язык.

Я сказал Кэрри:

— По-моему, лучше доброго старого Бродстера нам ничего не найти.

Кэрри не только, к моему удивлению, впервые в жизни выдвинула возражения против Бродстера, но вдобавок еще и попросила меня не употреблять выражение «добрый старый», предоставя его мистеру Стиллбруку и другим джентльменам подобного пошиба. Услышав, что мимо окон проходит мой автобус, я принужден был выскочить из дому, против обыкновения не поцеловав Кэрри на прощанье; я крикнул:

— Решай сама, как хочешь.

Вечером, когда я вернулся, Кэрри сказала, что она передумала, раз остается так мало времени, она согласна на Бродстер и уже написала миссис Бек, на Харбор-вью-террас, чтобы приготовила нам комнаты.


Дневник незначительного лица

Питт выговорил: «Какие горны!»


1 АВГУСТА.

Заказал новые невыразимые «У Эдварда» и попросил, чтобы не делали их такими широкими внизу; последняя пара была так широка внизу и так узка в коленках, что выглядела, как моряцкий клеш, и я даже слышал, как Питт, этот противный молокосос у нас в канцелярии, выговорил:

— Какие горны!

Это когда я проходил мимо его стола. Кэрри заказала миссис Джиббонс розовую блузу и юбку из синей саржи, по-моему, на водах это будет изумительно! Вечером она себе сооружала матросскую шапочку, а я тем временем читал ей вслух «Биржевые ведомости». Когда она кончила шляпку, я ее примерил, и оба мы от души хохотали; Кэрри говорила, что шляпка уморительно сочетается с моей бородой, и выйди я на сцену в таком виде, все бы попадали со смеху.


2 АВГУСТА.

Миссис Бек написала, что наши всегдашние комнаты в Бродстере в нашем распоряжении. С этим все в порядке. Купил пеструю рубашку и пару рыжих штиблет, какими, я вижу, щеголяют многие франты в Сити, говорят, это сейчас крик моды.


3 АВГУСТА.

Прекрасная погода. Ждем не дождемся завтрашнего дня. Кэрри купила зонтик длиной в пять футов. Я ей заметил, что это попросту смешно. Она сказала: «У миссис Джеймс из Саттона — вдвое длинней», и разговор был окончен. Я купил шикарную шляпу для жаркой погоды на море. Не знаю, как их называют, такая, вроде шлема, как носят в Индии, но только из соломки. Купил три новых галстука, два цветных фуляра, и пару синих носков у «Братьев Поп». Весь вечер укладывал вещи. Кэрри напомнила мне, чтоб не забыл взять у мистера Хиггсуорта подзорную трубу, он мне всегда ее одалживает, зная, что я с ней умею обращаться. Послал за нею Сару. И вот, когда, казалось, все было так прекрасно, с последней почтой пришло письмо от миссис Бек следующего содержания: «Я сдала весь дом одной семье и, прошу меня извинить, вынуждена взять свое слово обратно, и, прошу меня извинить, вам придется искать себе другое жилье; но миссис Уомминг, моя соседка, с удовольствием вас приютит, правда, с понедельника, так как ее помещение занято на выходные.

Глава VI

Нежданное возвращение сына нашего Уилли Люпина Пушера


4 АВГУСТА.

С первой почтой пришло милое письмо от нашего дорогого сына Уилли с благодарностью за пустячок, который Кэрри ему послала в связи с позавчерашним днем его двадцатилетия. К нашему крайнему изумлению, вечером он объявился сам, проделав неближний путь из Олдэма. Он сказал, что отпросился в банке и, поскольку понедельник — выходной, решил нам сделать небольшой сюрпризик.


5 АВГУСТА.

Воскресенье. Мы не видали Уилли с Рождества, и с радостью замечаем, каким прекрасным юношей он стал. Трудно даже поверить, что он сын Кэрри. Скорей подумаешь, что младший брат. Я решительно не одобряю, что в воскресенье он надел клетчатый костюм, и, на мой взгляд, ему бы следовало пойти сегодня утром в церковь; но он сказал, что устал с дороги, и от дальнейших замечаний я воздержался. За ужином открыли бутылочку портвейна и пили за здоровье нашего дорогого Уилли.

Он сказал:

— Да, кстати, успел я вам сказать, что сократил свое имя «Уильям» и взял еще второе — «Люпин»? Собственно, в Олдэме я известен только как Люпин Путер. Если вы там начнете меня Уилкать, никто даже не вникнет, о ком речь.

Конечно, Люпин — это самая настоящая фамилия, и Кэрри, увлекшись, тут же стала сочинять длинную историю рода Люпинов. Я же рискнул заметить, что Уильям, по-моему, милое простое имя, и ему напомнил, что он крещен в честь своего дяди Уильяма, всеми в городе уважаемого человека. Уилли, в манере, которая мне не совсем понравилась, хмыкнув, ответил:

— A-а, знамо дело! Добрый старый Билл! — и опрокинул третий стакан портвейна.

Кэрри так возмущалась моим «добрый старый», а в ответ на это двойное прилагательное в устах Уилли и бровью не повела. Я промолчал и только глянул на нее, и этот взгляд был выразительнее всяких слов. Я сказал:

— Мой милый Уилли, я надеюсь, ты доволен своими сотрудниками в банке.

Он ответил:

— Люпин — ведь сказано тебе; ну, а банк — что ж банк? На всех служащих ни одного порядочного человека, а босс — ну тот буквально хам.


Дневник незначительного лица

Люпин.


Я так был потрясен, что не мог произнести ни звука, и внутренний голос мне подсказывал, что что-то тут не так.


6 АВГУСТА.

Выходные дни. Поскольку и в девять часов Люпин не вышел из своей спальни, я постучался к нему, сообщил, что у нас принято завтракать в половине девятого, и спросил, когда же он намерен выйти? Люпин ответил, что имел хорошенькую ночку, во-первых, весь дом трясло из-за поездов, прям жуть, а потом солнце жахнуло в окно, ему в глаза, и теперь у него дико трещит голова. Кэрри поднялась и спросила, не подать ли ему завтрак в постель, но он ответил, что чашкой чая обойдется, мол ему кусок в горло не полезет.

Люпин так и не спустился, и в половине второго я снова к нему поднялся и сообщил, что обедаем мы в два; он отвечал, что «остается тут». Так и не вышел до без четверти трех. Я сказал:

— Мы тебя почти не видели, а тебе же возвращаться поездом в пять тридцать, если, конечно, ты не намерен ехать ночным почтовым.

Он сказал:

— Слушай сюда, папаша, чего уж тут юлить, я подал в банк заявление об уходе.

На мгновение я онемел. Когда ко мне вернулся дар речи, я сказал:

— Но как же вы посмели, сэр? Как вы посмели предпринять столь важный шаг, не посоветовавшись со мной? Не отвечайте, сэр! — вы тотчас сядете и под мою диктовку напишете отказ от вашего заявления и подробно извинитесь за ваше безрассудство!

Вообразите же мой ужас, когда в ответ он разразился грубым смехом и как отрезал:

— Зря стараешься. Если хочешь знать добрую старую правду, я получил под зад коленом.


7 АВГУСТА.

Мистер Джокер позволил мне на неделю отсрочить отпуск, поскольку мы пока не нашли помещения. Это нам даст возможность до отъезда найти место для Уилли. Мечта моей жизни и его устроить в канцелярию мистера Джокера.


11 АВГУСТА.

Хоть наш сын Люпин теперь на нашем попечении, и это большая ответственность, однако приятно сознавать, что службу в банке его попросили оставить всего-навсего из-за того, «что он не выказывал интереса к своим обязанностям и всегда на час (а то и на два) опаздывал в должность». Теперь мы все в понедельник можем с легким сердцем отправиться в Бродстер. И я, наконец-то, отдохну от забот нескольких последних дней, которые ушли на бесплодную переписку с управляющим Олдэмского банка.


13 АВГУСТА.

Ура! Мы в Бродстере. Чудесная квартирка подле станции. На берегу она бы стоила вдвое дороже. У хозяйки был для нас готов к пяти часам дивный обед и чай, и все нам пришлось по вкусу, правда, Люпин, кажется, был недоволен тем, что в масле случайно оказалась муха. Вечером шел сильный дождь, чему я был очень рад, ибо под этим предлогом удалось пораньше лечь спать. Люпин сказал, что он еще немного посидит, почитает.


14 АВГУСТА.

Был немного огорчен тем, что Люпин, вместо того чтобы читать, улизнул вчера вечером в концертный зал, где давали какую-то пошлятину. Я высказал свое суждение, что подобные зрелища не достойны взыскательного посетителя; но он ответил:

— A-а, так ведь это ж было «сегодня или никогда». И чего-то меня тоска зеленая заела, дай, думаю, гляну на Полли Прессуел, любимицу всей Англии.

Я ответил, что с гордостью могу ему сообщить, что в жизни не слыхивал этого имени. Кэрри сказала:

— Оставь мальчика в покое. Он уже взрослый, сам за себя отвечает и не забудет, что он джентльмен. Вспомни, сам был молодой.

Весь день лило как из ведра, но Люпину тем не менее понадобилось уйти.


15 АВГУСТА.

Чуть прояснело, так что мы все вместе поехали поездом в Маргейт, и первый, кого встретили мы на перроне, был Тамм. Я сказал:

— Приветствую вас! А я-то думал, вы отправились в Бармут со своими бирмингемскими друзьями!

Он ответил:

— Да, но сын Лоуренсов, Питер, так разболелся, что пришлось отложить поездку, и вот я здесь. А знаете? Ведь и Туттерсы здесь!

Кэрри сказала:

— Ах, как это чудно! Будем иногда вечерком встречаться, можно поиграть!

Я представил ему Люпина. Я сказал:

— Вам приятно будет узнать, что наш милый мальчик снова дома.

Тамм удивился:

— Как же так? Вы хотите сказать, он бросил банк?

Я поспешил замять эту тему, и таким образом избежал неуместных вопросов, которые Тамм мастер задавать.


Дневник незначительного лица

Люпин положительно отказался гулять со мной по променаду, потому что я был в моей новой соломенной шляпе и сюртуке


16 АВГУСТА.

Люпин положительно отказался гулять со мной по променаду, потому что я был в моей новой соломенной шляпе и в сюртуке. Не знаю, не знаю, что выйдет из этого мальчика.


17 АВГУСТА.

Люпину наша идея пришлась не по душе, а мы с Кэрри отправились на морскую прогулку. Для меня было облегчением побыть с ней наедине; потому что когда Люпин меня раздражает, вечно она принимает его сторону. Когда мы вернулись, он сказал:

— A-а, по шиллингу бросили на рвотное? Ну, теперь пора за шесть пенсов встряхнуть печенку.

Полагаю, он намекал на велосипед, но я сделал вид, что его не понял.


18 АВГУСТА.

Пешком пришли Тамм и Туттер, чтобы договориться насчет вечера в Маргейте. Шел дождь, и Тамм предложил Туттерсу сыграть в гостинице на бильярде, зная, что лично я никогда не играю и даже не одобряю эту игру. Туттерс сказал, что ему надо спешить обратно в Маргейт; и тогда Люпин, к ужасу моему, сказал:

— Сыгранем, а, Тамм? Ставка — сотник? Потопчусь у сукна — аппетит нагуляю к обеду.

Я сказал:

— Возможно, мистер Тамм не любит играть с мальчишками.

Тамм меня удивил своим ответом:

— Нет, отчего же, умел бы человек играть, — и они вместе направились к гостинице.


19 АВГУСТА.

Я собрался было наставлять Люпина относительно курения (которым он безбожно злоупотребляет) и бильярда, но он надел шляпу и был таков. Тут уж Кэрри прочитала мне длинную проповедь о том, как неразумно я поступаю, обращаясь с Люпином как с малолеткой. Я чувствовал, что отчасти, пожалуй, она права, и потому вечером его угостил сигарой. Он, кажется, был доволен, но сделав две-три затяжки, заметил:

— Да-а, добрая старая дешевка — лучше на-ка, вот этой подыми, — и протянул мне сигару, столь же длинную, сколь и крепкую, а этим многое сказано.


Дневник незначительного лица

Тамм спросил: «Верите ли вы в Великого Могола?»


20 АВГУСТА.

Я рад, что в последний наш день на море погода была чудесная, правда, наверху скопились тучки. Вечерком мы отправились к Туттерсам (в Маргейт), а так как было холодно, остались у них и играли в разные игры; Тамм, как всегда, перешел все границы. Он предложил сыграть в «Отбивные» — мы никогда не слыхивали про такую игру.

Он сел на стул и попросил Кэрри сесть к нему на колени, и моя дорогая Кэрри, разумеется, отвергла такое его предложение.

После некоторых споров на колени к нему сел я, а Кэрри пристроилась на моих. Люпин пристроился на коленях у Кэрри, Туттерс сел к Люпину, а миссис Туттерс на колени к своему супругу.


Дневник незначительного лица

Тамм сказал: «Я тоже!» и вдруг вскочил


Все это выглядело ужасно смешно, и мы от души хохотали.

Далее Тамм спросил:

— Верите ли вы в Великого Могола?

И мы все должны были ответить:

— «Да, о да!», притом трижды. Тамм сказал:

— Я тоже! — и вдруг вскочил. В результате этой глупой шутки мы все попадали на пол, а бедная Кэрри стукнулась головой об угол камина. Миссис Туттерс смочила ей ушибленное место уксусом; но из-за всего этого мы опоздали на последний поезд, и пришлось взять до Бродстера извозчика, что мне обошлось в семь шиллингов шесть пенсов.

Глава VII

Снова дома. Миссис Джеймс оказывает влияние на Кэрри. Ничего не могу сделать для Люпина. Слегка докучают соседи. Кто-то трогал мой дневник. Получил место для Люпина. Люпин нас ошеломляет новостью


22 АВГУСТА.

Купил две оленьих головы, вылепленных из гипса и выкрашенных в коричневый цвет. Это как раз то, что надо для нашей маленькой гостиной, это придаст ей стиль; и такое замечательное сходство. «Пулеры и Смит» огорчены тем, что ничего не могут предложить Люпину.


24 АВГУСТА.

Только чтобы порадовать Люпина, немного его развлечь, ибо он как-то приуныл, Кэрри пригласила к нам на несколько дней миссис Джеймс из Саттона. Люпину мы ни слова не говорим, пусть это будет для него сюрпризом.


25 АВГУСТА.

Миссис Джеймс (из Саттона) приехала после обеда и привезла огромную охапку полевых цветов. Чем больше я узнаю миссис Джеймс, тем больше она мне нравится, и она искренне предана Кэрри. Она зашла к ней в комнату, чтоб снять шляпку, и чуть не час целый пробыла там, беседуя о нарядах. Люпин сказал, что его нисколько не удивил её наскок, но сама она удивила.


26 АВГУСТА.

Чуть не опоздали в церковь, ибо миссис Джеймс все утро толковала о том, что следует надеть. Люпин, кажется, не очень ладит с миссис Джеймс. Боюсь, у нас будут неприятности с ближайшими соседями, которые вселились на прошлой неделе. Множество друзей их, прибывших на дрожках, успели себя показать с самой нелестной стороны.

Вчера или позавчера вечером я из-за холода надел свою теплую беленькую куртку, и когда я прогуливался, сунув в карманы большие пальцы (такая у меня манера), некто, сидя на дрожках, американец с виду, стал напевать какую-то пошлятину: «В кармане у меня, в кармане, тринадцать долларов лежат». Мне показалось, что он метит в меня, и мои подозренья не замедлили подтвердиться; ибо, когда в тот же вечер я прогуливался по саду в моем цилиндре, в мой головной убор была запущена хлопушка и там взорвалась, как пистон. Я резко обернулся и, могу поручиться, увидел, как тот самый господин, который сидел тогда на дрожках, поспешно удалялся от одного из окон нашей спальни.


Дневник незначительного лица

Я привесил на стену голову оленя из гипса


27 АВГУСТА.

Кэрри с миссис Джеймс отправились за покупками, и когда я пришел домой со службы, они еще не вернулись. Судя по воспоследовавшей беседе, боюсь, что миссис Джеймс забивает Кэрри голову разными глупостями насчет одежды. Я пошел к Тамму и просил его зайти, разделить с нами вечернюю трапезу и разрядить атмосферу.

Кэрри на скорую руку соорудила ужин, состоявший из вчерашнего мяса, оглодка семги, (от которой я вынужден был отказаться, чтобы хватило остальным), бланманже и заварного крема. Был еще графинчик портвейна и пончики с вареньем. Миссис Джеймс нас научила играть в довольно милую карточную игру, под названием «Грабеж». К моему удивлению, возмущению даже, Люпин вскочил посреди игры и буквально саркастическим тоном объявил:

— Прошу меня уволить, по мне это уж чересчур лихо, лучше я в садочке тихонько в мячик поиграю.

Дело могло принять весьма неприятный оборот, если бы Тамм (кажется, Люпин ему понравился) не предложил изобретать новые игры. Люпин сказал:

— Сыгранем-ка в «обезьян».

И с этими словами он обводит Тамма вокруг стола и ставит перед зеркалом. Должен признаться, я от души хохотал. Меня слегка раздражало, что потом все то и дело хохотали, не желая объяснять причины, и только уже ложась спать, я обнаружил, что по-видимому весь вечер проходил с прилипшей ко мне пониже спины салфеткой.


28 АВГУСТА.

Обнаружил большой кирпич посреди клумбы с геранью, не иначе, как дела соседей. «Паттл и Паттл» не могут найти для Люпина место.


29 АВГУСТА.

Миссис Джеймс положительно делает из Кэрри дуру. Кэрри появилась в новом платье наподобие смокинга. Объявила, что это последний крик моды. Я сказал, что от возмущенья тоже готов кричать. Шляпа на ней размером с кухонное ведерко для угля и приблизительно такой же формы. Миссис Джеймс уехала домой, и мы с Люпином оба, надо сказать, этому обрадовались — впервые после его возвращения мы хоть в чем-то с ним согласны. «Меркинз и сын» написали, что не располагают вакансией для Люпина.


30 ОКТЯБРЯ.

Хотелось бы мне знать, кто это злонамеренно выдрал пять или шесть последних недель из моего дневника. Неслыханное безобразие! Я веду такой солидный дневник, в котором так много места уделяется записям о ежедневных событиях и я кладу на эти записи (в чем с гордостью признаюсь) столько труда.

Я спросил у Кэрри, известно ли ей что-нибудь на этот счет. Она ответила, что я сам виноват, оставляю свой дневник где ни попало, а в доме возится уборщица и трубочисты толкутся. Я ей заметил, что это не ответ на мой вопрос. Мое замечание (весьма острое, как мне представляется) конечно, имело бы больший успех, не задень я одновременно локтем вазу на столе, почему-то выставленном в коридор, после чего она упала и разбилась вдребезги.

Кэрри ужасно огорчилась, потому что это была одна из парных ваз (теперь второй не сыщешь), которые нам подарила на свадьбу миссис Барсет, старинная подруга Пормертонов, родственников Кэрри, которые недавно переехали из Далстона. Я призвал Сару и спросил ее насчет дневника. Она отвечала, что даже и не заглядывала в гостиную; а это мол миссис Биррел (уборщица), как трубочист ушел, за ним прибравши, сама и разожгла огонь в камине. Обнаружа на решетке обгорелый клок бумаги, я его осмотрел и заключил, что это частица моего дневника. После чего мне стало беспощадно ясно, что кто-то изодрал мой дневник с целью разжечь огонь. Распорядился, чтобы завтра ко мне прислали миссис Биррел.


31 ОКТЯБРЯ.

Получил письмо от моего начальника мистера Джокера, извещающее, что кажется, он наконец приглядел подходящее местечко для нашего дорого мальчика Люпина. Это в известной степени меня примиряет с потерей части моего дневника; ибо, вынужден признаться, последние несколько недель были посвящены отчетам об огорчениях, причиненных отказами тех лиц, к которым обращался я с просьбой об устройстве Люпина. Миссис Биррел явилась и в ответ на все мои расспросы объявила, что «никакой такой книжки даже в глаза не видала, а не то, чтоб трогать».

Я объявил, что полон решимости найти виновника, после чего она сказала, что уж постарается мне пособить; но она помнит, что трубочист огонь разжигал листком из «Эха». Распорядился, чтоб завтра ко мне прислали трубочиста. Напрасно Кэрри дала Люпину ключ от замка; по-моему, мы теперь его совсем не видим. Сидел до половины второго, изнемог и дальше ждать не мог.


Дневник незначительного лица

Мистер Джокер


1 НОЯБРЯ.

Вчера записал, что я «изнемог и ждать не мог», а ведь остроумно вышло, я даже сам сразу не заметил. Не будь я сейчас так озабочен, тут можно было б сочинить хорошенькую шутку. Трубочист явился, но имел наглость подойти к парадной двери, да еще брякнуть на ступени свой грязный мешок. Впрочем, он был учтив, тут я ничего не скажу. Он заявил, что огонь разжигала Сара. К несчастью, Сара услышала эти его слова, — она чистила перила, — и бросилась вниз, напустилась на трубочиста и учинила форменный скандал прямо у парадной двери — только этого мне не хватало! Я ей велел заниматься своим делом, а трубочисту сказал, что мне очень жаль, что я его обеспокоил. Мне в самом деле очень жаль, ибо вследствие его визита парадное крыльцо все сплошь выпачкано сажей. С удовольствием бы отдал десять шиллингов, чтобы узнать, кто порвал мой дневник.


2 НОЯБРЯ.

Весь вечер спокойно провел с Кэрри, чье общество мне никогда не скучно. Очень мило поболтали о письмах на тему «Явился ли вы ваш брак неудачей?» В нашем случае он неудачей не явился. Предаваясь приятным воспоминаниям, мы и не заметили, как засиделись за полночь. Мы вздрогнули, услышав, как громыхнула дверь. Ввалился Люпин. Он даже не подумал прикрутить в коридоре газ или заглянуть в комнату, где мы сидели, но с диким грохотом поднялся прямо к себе в спальню. Я просил его спуститься на минутку, но он умолял его извинить, мол он прямо падает с ног, что едва ли сообразовалось с тем фактом, что четверть часа целых вслед за тем он буквально плясал по комнате, выкрикивая: «Эх, да как я полечку-то отобью, отобью!» и прочий тому подобный вздор.


3 НОЯБРЯ.

Наконец-то хорошая новость. Мистер Джокер назначил встречу Люпину, на которую он должен отправиться в понедельник. Ах, какое облегченье для души! Я пошел в спальню к Люпину, чтобы его обрадовать, но он лежал в постели, скверно выглядел, так что я решил приберечь сюрприз до вечера.

Он сказал, что вчера вечером его избрали членом клуба актеров-любителей под названием «Комедианты из Холлоуэя»; но хоть было жутко весело, он сидел на сквозняке, его продуло, теперь вот голова болит. От завтрака он отказался, и я оставил его в покое.

На вечер у меня была припасена бутылочка отличного портвейна и, так как Люпин нам на удивленье был дома, я разлил вино по бокалам и сказал:

— Люпин, мальчик мой, у меня для тебя хорошая, неожиданная новость. Мистер Джокер раздобыл для тебя место!

Люпин сказал:

— Шикозно! — и мы осушили бокалы.


Дневник незначительного лица

Люпин сказал: «А то! Я надумал жениться!»


Потом Люпин сказал:

— А теперь давай-ка, наливай опять, потому что у меня для вас тоже есть хорошая и неожиданная новость.

Во мне шевельнулись недобрые предчувствия, и у Кэрри, очевидно, тоже, ибо она сказала:

— Надеюсь, эта новость и нам покажется хорошей.

Люпин сказал:

— А то! Я надумал жениться!

Глава VIII

Единственная тема наших разговоров — Дейзи Матлар. Новое место Люпина. Фейерверк у Туттерсов. «Комедианты из Холлоуэя». Сара ссорится с уборщицей. Непрошеное вмешательство Люпина. Представлен Дейзи Матлар. Мы решаем дать вечер в ее честь


5 НОЯБРЯ.

Мы с Кэрри огорчены из-за того, что Люпин, совсем еще мальчик, решил жениться, не спросись хотя бы нашего совета. После ужина он нам все подробно рассказал. Сообщил, что имя его избранницы Дейзи Матлар, и она самая милая, красивая и умная из всех девушек, каких в своей жизни приходилось ему встречать. Он полюбил ее с первого взгляда, и, привелись ему ждать ее пятьдесят лет, он станет ждать, и она, конечно, тоже станет его дожидаться.

Далее Люпин с глубоким чувством сказал, что теперь весь мир в его глазах преобразился — в таком мире стоит жить. Теперь у него явилась цель, и эта цель — чтобы Дейзи Матлар сделалась Дейзи Путер, и он уверен, что она не посрамит имя Путеров. Тут Кэрри прослезилась, обняла его, и при этом опрокинула бокал портвейна, который он держал в руке, на его новые светлые брюки.

Я сказал, что без сомненья мы полюбим мисс Матлар, когда с нею познакомимся, но Кэрри сказала, что уже любит ее. Я счел это несколько преждевременным, но придержал язык. Весь вечер мы только и говорили, что о Дейзи Матлар. Я спросил у Люпина, что собой представляют ее родители, и он сказал:

— Ну, ты знаешь, — «Матлар, Уильям и Уоттс».

Я не знал, но от дальнейших вопросов воздержался, боясь вызвать недовольство Люпина.


6 НОЯБРЯ.

Люпин пошел со мной ко мне на службу, имел долгий разговор с мистером Джокером, моим начальником, и в результате согласился служить в конторе «Джоб Клинанд и компания, биржевые маклеры». По секрету Люпин мне объяснил, что это, в сущности, рекламное агентство, и он от него не в восторге. Я ответил:

— Ты не в том положении, чтобы привередничать.

И к чести Люпина должен сказать, что он, по-видимому, тотчас раскаялся в своих словах.

Вечером мы пошли к Туттерсам, запускать фейерверки. Начало моросить, по моему мнению, решительно некстати. Одна петарда никак у меня не взрывалась, и Туттерс посоветовал:

— А вы стукните ее по своей штиблете, старина, мигом взорвется.

Я несколько раз стукнул петардой по штиблете, и наконец она с громким треском взорвалась и обожгла мне пальцы. Остальные петарды я отдал сынку Туттерсов, пусть ребенок поиграет.

Случилось еще одно неприятное обстоятельство, из-за которого множество нареканий посыпалось на мою бедную голову. Туттерс, в качестве эффектного финала, укрепил на подпорке огромное «огненное колесо». Он носился с этим колесом, как с писаной торбой; и якобы оно в семь шиллингов ему обошлось. Были некоторые трудности с поджиганием. Наконец, колесо завертелось; но, кое-как сделав два оборота, окончательно замерло. У меня с собой была трость, так что я постучал по колесу, чтоб оно сдвинулось, но оно, к сожалению, свалилось с подпорки в траву. Можно подумать, я им дом спалил, так все на меня напустились.

Отныне увольте меня от развлечений с фейерверками. Глупая трата времени и денег и больше ничего.


7 НОЯБРЯ.

Люпин просил Кэрри, чтобы она навестила мисс Матлар, но Кэрри ответила, что, по ее мнению, мисс Матлар следовало бы ее первой навестить. Я поддержал Кэрри, и это повлекло за собою споры. Однако Кэрри ловко вышла из положения, сказав, что никак не найдет визитных карточек, надо их снова заказать, а когда они будут готовы, еще не поздно будет обсудить правила этикета.


8 НОЯБРЯ.

Заказал нам несколько визитных карточек у Блэков, торговцев канцелярским товаром. На каждого по двадцать пять, нам их на целую вечность хватит. Вечером Люпин привел с собой Фрэнка Матлара, брата мисс Матлар. Довольно-таки неотесанный юнец, но Люпин говорит, что его обожают в клубе, — он имеет в виду своих «Комедиантов из Холлоуэя». Люпин нам шепнул, что если мы чуть-чуть «зацепим» Фрэнка, мы животики надорвем.

За ужином Фрэнк делал разные штуки. Взял нож и, приложив плоской стороной к щеке, ужасно смешно наигрывал якобы какую-то мелодию. А еще он изображал беззубого старика, курящего большую сигару. Он так ронял эту сигару изо рта, что Кэрри буквально помирала со смеху.

Наконец в разговоре было упомянуто имя Дейзи, и Матлар сказал, что как-нибудь к нам ее приведет — родители люди старомодные, почти не вылезают из дому. Кэрри пообещала, что по такому случаю мы закатим вечерок. Поскольку Матлар не выказывал ни малейшего намерения уходить, а время близилось к одиннадцати, я в виде намека напомнил Люпину, что завтра ему рано вставать. Вместо того, чтобы понять мой намек, Матлар снова взялся за свои комические номера. Он еще час целый их продолжал без передышки. У бедной Кэрри просто глаза слипались. В конце концов, она извинилась и сказала «спокойной ночи».

И тут уж Матлар ушел, я слышал, как они с Люпином шушукались в прихожей насчет «Комедиантов из Холлоуэя» и, к моему крайнему неудовольствию, хоть было за полночь, Люпин надел плащ и шляпу и отправился вслед за новым своим знакомым.


9 НОЯБРЯ.

Попытки разгадать, кто же выдрал страницы из моего дневника, по-прежнему бесплодны. Люпин совсем потерял голову из-за Дейзи Матлар, так что мы почти его не видим, правда, поесть он является исправно. Заходил Туттерс.


10 НОЯБРЯ.

Кажется, Люпин доволен новой должностью, и это для нас большое утешение. Дейзи Матлар — единственная тема наших разговоров за столом. Кэрри почти в таком же воодушевлении, как Люпин.

Люпин мне сообщает, к великому моему неудовольствию, что его уговорили принять участие в предстоящем представлении «Комедиантов». Говорит, ему поручили роль Боба Бритча в фарсе «Пошел ты к моему дядюшке»; Фрэнк Матлар занят в роли старика Кисляя. Я без всяких околичностей объявил Люпину, что не питаю ко всему этому ни малейшего интереса и вообще не одобряю любительства на театре. Вечером заходил Тамм.


11 НОЯБРЯ.

Вернувшись домой, застал отвратительный скандал. Кэрри, по-видимому напуганная вконец, стояла в дверях своей спальни, тогда как Сара вопила и ярилась. Миссис Биррел (уборщица), очевидно, пьяная, орала во все горло, что она «не воровка какая-нибудь, а женщина благоприличная, в поте лица должна зарабатывать себе на прожитье, и по роже съездит всякого, кто напраслину на нее несет». Люпин стоял ко мне спиной и не слышал, как я вошел. Он пытался урезонить женщин и, я с сожаленьем должен признать, в целях миротворства не гнушался слишком сильных выражений в присутствии собственной матери; входя, я как раз уловил конец его фразы: «… и весь сыр-бор из-за пары страниц вонючего дневника, которому грош цена в базарный день!» Я сказал с достоинством:

— Прошу прощения, Люпин, уж это вопрос вкуса; и поскольку я хозяин в этом доме, быть может, ты предоставишь решение этого дела мне.

Я установил, что ссора началась с того, что Сара обвинила уборщицу (миссис Биррел) в том, что та выдрала листки из моего дневника, с целью завернуть какие-то кухонные остатки и объедки, унося их из дому на той неделе. Миссис Биррел отвесила Саре пощечину и заявила, что «отродясь ничего отседова не уносила, и чего тут унесешь-то». Я велел Саре вернуться к своим обязанностям, а миссис Биррел отослал домой. Когда я входил в гостиную, Люпин там дрыгал ногами и покатывался со смеху.


Дневник незначительного лица

Дейзи Матлар


12 НОЯБРЯ.

Воскресенье. По дороге домой из церкви мы с Кэрри встретили Люпина, Дейзи Матлар и ее брата. Дейзи нам была представлена, и мы пошли домой вместе, притом Кэрри пошла с мисс Матлар впереди. Мы их пригласили на минуточку зайти, и я хорошенько разглядел мою будущую невестку. У меня прямо-таки упало сердце. Она крупная молодая особа, боюсь, по крайней мере на восемь лет старше нашего Люпина. Даже не могу ее назвать хорошенькой. Кэрри спросила, не хочет ли она к нам зайти в среду вместе с братом, познакомиться кое с кем из наших друзей. Она ответила, что с большим удовольствием придет.


13 НОЯБРЯ.

Кэрри разослала приглашения Тамму, Туттерсам, миссис Джеймс (из Саттона) и мистеру Стиллбруку. Я написал записку мистеру Франчингу, из Пекэма. Кэрри сказала, что раз уж нам все равно придется расстараться, так почему бы не пригласить и нашего патрона мистера Джокера? Я сказал, что вдруг мы для него не столь шикарны. Она сказала: «Но приглашеньем никого не оскорбишь». Я сказал: «Конечно», и написал ему письмо. Кэрри призналась, что внешность Дейзи Матлар слегка ее разочаровала, но, кажется, она славная девушка.


14 НОЯБРЯ.

Покамест все дали согласие прийти на наш завтрашний скромный прием с размахом. Мистер Джокер в милом письме, которое я непременно сохраню, написал, что, к сожалению, он ужинает в Кенсингтоне, но если он сможет вырваться, он с удовольствием на часок заглянет к нам в Холлоуэй. Весь день Кэрри хлопотала, готовила слоеные пирожки с яблоками и вареньем. Она призналась, что как хозяйка нервничает перед таким ответственным приемом. Мы решили, что выставим на стол что полегче — бутерброды, холодную курятину, ветчину, кое-какие сладости, а на буфете поместим добрый кусок говядины и язык — и если кто голодный, пусть налегает.

Тамм заглянул спросить, надо ли завтра являться во фраке. Кэрри просила его уж приодеться, поскольку будет мистер Франчинг и не исключена даже возможность появления самого мистера Джокера.

Тамм сказал:

— A-а, мне просто надо было узнать; долгонько я не щеголял при всем параде, придется отнести этот фрак, чтоб складки разгладили.

Только ушел Тамм, пришел Люпин и, весь трепеща, как бы мы не разочаровали его Дейзи Матлар, на все брюзжал, ко всему придирался, все подвергал критике, даже то, что мы пригласили нашего старого друга Туттерса, который, он сказал, в вечернем костюме будет выглядеть, как нанявшийся в официанты зеленщик, и пусть не удивляется, если Дейзи его за такового примет.

Я буквально вышел из себя, я сказал:

— Позволь тебе заметить, Люпин, мисс Дейзи Матлар — не королева Англии. Я полагал, что ты не настолько глуп, чтоб дать себя захомутать особе, которая тебя намного старше. Я тебе советую подумать о том, как заработать себе на жизнь, прежде чем связать себя с женщиной, которую тебе придется содержать, и, по всей вероятности, впридачу с братцем, который, по-моему, шалопай и больше ничего.

Вместо того, чтобы принять мой совет так, как должно разумному человеку, Люпин вскочил и крикнул:

— Оскорбляя девицу, с которой я связал свою судьбу, ты оскорбляешь и меня! Я уйду из этого дома и отныне ноги моей здесь не будет!

И с этими словами он выскочил вон, хлопнув дверью. Но ничего. К ужину он вернулся, и мы чуть не до двенадцати часов играли в безик.

Глава IX

Наш первый важный прием. Старые друзья и новые друзья. Тамм несколько раздражает; зато друг его мистер Стиллбрук оказывается очень забавным. Несвоевременное прибытие мистера Джокера, который однако же весьма мил и дружелюбен. Прием проходит с большим успехом


15 НОЯБРЯ.

Праздничный день! Наш первый настоящий прием с тех пор, как мы поселились в этом доме. Я пораньше вернулся домой из Сити. Люпин настоял на том, чтобы нанять настоящего официанта, и выставил полдюжины шампанского. По-моему, это излишняя расточительность, но он объяснил, что ему подфартило сорвать три фунта с одного дела в Сити. Надеюсь, на радостях он не примется за азартные игры. Столовая дивно выглядела, и Кэрри сказала совершенно справедливо:

— Нам не придется за нее стыдится перед мистером Джокером, если он нас вдруг почтит своим визитом.

Я заранее оделся, на случай если гости явятся ровно в восемь, и к великой своей досаде обнаружил, что мои новые парадные брюки чересчур коротки. Люпин, который стал окончательно забываться, мне попенял, что я надел обычные свои штиблеты вместо вечерних туфель.

Я отвечал язвительно:

— Мой милый сын, в мои лета можно быть выше подобных вещей.

Он разразился хохотом и ответил:

— Человек всегда выше своей обувки.

Возможно это остроумно, возможно и нет; но, слава богу, от него хоть укрылось, что из одной моей запонки выпала коралька. Кэрри выглядела, как картинка, в том платье, в котором была у Лорда Мэра. Гостиную убрали изумительно. Кэрри повесила муслиновые занавесочки над раздвижными дверцами, и еще над одним из входов, ибо там мы сняли дверь с петель.

Мистер Питерс, официант, явился вовремя, и я строго предписал ему не откупоривать следующую бутылку шампанского, покуда не осушат предыдущую. Кэрри распорядилась так, чтоб на столике в гостиной поставили шерри, портвейн и рюмки. Между прочим, наши новые раскрашенные и увеличенные фотографии очень мило выглядят на стенах, особенно после того, как по уголкам на рамках Кэрри пристроила шелковые бантики.

Первым явился Тамм и с присущим ему вкусом приветствовал меня словами:

— Здорово, Путер, что это у вас брюки так коротки? Хорошо, хоть не узки, не лопнут!

Я ответил сдержанно:

— Зато у меня может лопнуть терпение.

Он сказал:

— Брюки ваши от этого длинней не станут, смешной вы человек. Попросили бы хоть мадаму свою к ним оборочки пришить.

Сам не знаю, зачем я трачу время, занося все эти оскорбительные глупости в мой дневник.

Далее явились мистер и миссис Туттерс. Он сказал:

— Поскольку вы никак не обозначили форму одежды, я явился в полупараде.

Он был в двубортном черном сюртуке при белой бабочке. Пришли Джеймсы, мистер Мертон и мистер Стиллбрук, но Люпин нервничал и был невыносим, покуда не показались Дейзи и Фрэнк Матлар.

Нас с Кэрри, можно сказать, поразил вид Дейзи. На ней было ярко-малиновое платье, с очень большим декольте. Я нахожу подобный стиль нескромным. Ей бы взять пример с Кэрри и прикрыть плечи кружавчиками. Прибыл Мистер Бусик, мистер Тонкий-Бороф и его четыре дочки; пришел и мистер Франчинг и кое-кто из новых друзей Люпина, все — тоже «Комедианты из Холлоуэя». Иные вели себя прямо-таки как на сцене, особенно один, весь вечер он позировал, чуть не лег на наш маленький столик и его сломал. Люпин его называл «Наш Генри» и объяснил, что он «наш герой-любовник» и так же соответствует этому амплуа, как Фрэнк Матлар хорош для роли благородного отца. Признаюсь, для меня все это китайская грамота.

Мы немного помузицировали, и Люпин, который ни на шаг не отходил от Дейзи, не успокоился, покуда она по его настоянию не спела романс под названием «Когда-нибудь». Романс как будто недурен, но Дези так кривлялась и так, по-моему, фальшивила, что лично я не стал бы просить ее, чтоб еще спела; но Люпин заставил ее спеть сразу же, подряд, четыре романса.

В десять часов сели ужинать, и Тамм и Туттерс набросились на еду так, будто у них с утра маковой росинки во рту не было. Я сказал Кэрри, чтоб хоть что-нибудь приберегла на случай, если вдруг все-таки объявится мистер Джокер. Мне не понравилось, когда Тамм, наполнив большой бокал шампанским, залпом его осушил. Он повторил эту свою неостроумную затею, и я начал даже опасаться, что нашей полудюжины шампанского ненадолго хватит. Я хотел было спасти одну бутылку, но Люпин ею завладел и унес на боковой столик, где и расположился с Фрэнком и Дейзи Матлар.

Мы поднялись наверх, но тут молодежь начала было беситься. Кэрри тотчас положила этому конец. Стиллбрук нас забавлял песенкой: «Где ты была сегодня, душка?» и я даже не заметил, как Люпин скрылся с Фрэнком Матларом. Я спросил у мистера Уотсона, тоже из Холллоуэев, где же они, и он ответил:

— А уж это, знаете ли — «Ах, какой сюрприз!».

Нам было велено встать в круг, и мы встали.

Тут Уотсон сказал:

— Имею честь представить вам знаменитого Белого Осла.

Фрэнк и Люпин ворвались в комнату. Люпин выбелил себе лицо, как клоун, а Фрэнк обмотался каминным ковриком. Он должен был изображать осла, и выглядел подлинным ослом. Началась весьма шумная пантомима, и мы все покатывались со смеху.

Вдруг я обернулся и увидел, что на пороге стоит мистер Джокер: мы и не заметили, как он пришел. Я подал знак Кэрри, и мы тотчас к нему бросились. Он никак не хотел входить. Я пустился в извинения за наши глупости, и мистер Джокер сказал:

— О, это по-видимому, очень весело.

Я видел, что ему ничуть не весело.

Мы с Кэрри повели его вниз, но стол являл собой печальную картину. Не осталось ни единого бокала шампанского, ни бутерброда. Мистер Джокер сказал, что он ничего не хочет, ему бы только стаканчик содовой или зельтерской воды. Последний сифон был пуст. Кэрри сказала:

— У нас осталась бездна портвейна.

Мистер Джокер отвечал с улыбкой:

— О нет, благодарствую. Мне в самом деле ничего не нужно, но я рад был повидать вас и вашего супруга в вашем новом доме. Спокойной ночи, миссис Путер — я знаю, вы простите краткость моего визита.

Я проводил его до экипажа, и он сказал:

— Завтра не затрудняйтесь являться в должность ранее двенадцати.

Вернулся я в унынии и сказал Кэрри, что по-моему этот наш прием — сплошной провал. Кэрри сказала, что это грандиозный успех, а просто я устал, и она велела, чтоб я выпил немножечко портвейна. Я выпил две рюмки, и мне сразу полегчало, и мы пошли в гостиную, где как раз начались танцы. Мы с Кэрри немножечко потанцевали, и мне вспомнились, я ей сказал, былые дни. Она сказала, что я милая старая лапка.

Глава X

Размышления. Опять я говорю остроумное. Раздражаюсь из-за вечного бланманже. Люпин высказывает свое суждение о свадьбах. Люпин порывает с Дейзи Матлар


16 НОЯБРЯ.

Ночью раз двадцать просыпался от дикой жажды. Выпил целую бутылку воды и еще полкувшина. Снилось вдобавок, что прием наш провалился, без приглашения гурьбой ввалилась какая-то низкопробная публика, они смеялись над мистером Джокером, швырялись в него всякой дрянью, покуда наконец я не был принужден спрятать его в чулан (который вдруг тут же обнаружился) и накрыть полотенцем. Теперь-то ясно, что это сущий вздор, но во сне все было натурально и крайне неприятно. И раз десять повторялся этот сон.

Кэрри меня раздосадовала своим замечанием: «Ты же знаешь, тебе вредно шампанское». В ответ я ей заметил, что выпил всего лишь два бокала, более придерживаясь портвейна. И прибавил, что доброе шампанское никому не повредит, а Люпин меня заверил, что в данном случае купец просто оказал ему любезность, ибо именно эта марка полностью закуплена одним клубом Уэст-Энда.

Наверно, я слишком налегал на «побочные блюда», как именовал их официант. Я сказал Кэрри:

— Мне эти «побочные блюда» вышли боком.

Я это повторил, но Кэрри как раз внимательно складывала чайные ложечки, которые мы занимали для нашего приема у миссис Туттерс. Было ровно полдвенадцатого, и я собрался в должность, как вдруг является Люпин, весь желтый, и говорит:

— Привет! Ну что, родитель, как с утра пораньше твой котелок?

Я сказал ему, что не понимаю этой тарабарщины. Он прибавил:

— Лично мой котелок с утра вспух, как воздушный шар.

Под влиянием минуты, я сказал, по-моему, самую остроумную вещь в свой жизни, а именно:

— И, быть может, этим объясняется, что тебя так заносит.

Мы все трое чуть не лопнули со смеху.


17 НОЯБРЯ.

Все еще не прошли усталость и головная боль. Вечером заходил Тамм и на все лады расхваливал наш прием в прошлую среду. Сказал, что все было устроено великолепно, и сам он веселился от души. Тамм бывает очень мил, когда захочет, но никогда не знаешь, надолго ли его хватит. Он, например, остался ужинать, и, завидя на столе бланманже, заорал, — и это притом в присутствии Сары:

— Эге! Объедки со среды?


18 НОЯБРЯ.

Проснулся как огурчик, отлично выспавшись, и наконец-то снова чувствую себя самим собой. Я доволен тем, что светская жизнь оказалась не по мне; и следственно, мы решили отклонить приглашение от мисс Берд к ней на свадьбу, полученное сегодня утром. Мы только дважды ее видели у миссис Джеймс, а ведь туда тащи подарок. Люпин сказал:

— Тут я с вами согласен, ребятушки. На мой взгляд свадьба — самая дохлая пьеска. Всего две роли — жених и невеста. Их бенефис. У шафера — роль без слов. Кроме вопящего отца и засморканной мамаши, остальные все — статисты, которым надо наряжаться, да каждому еще вносить за свой же выход плату в виде ценного презента.

Способ выражения этих мыслей мне не совсем понравился, но я нашел их дельными, хотя и непочтительными.

Я велел Саре не подавать к завтраку опять это бланманже. Кажется, оно при каждой трапезе украшает наш стол, с самой среды. Вечером пришел Туттерс и поздравил нас с успехом нашего приема. Сказал, что это лучший вечер, на котором случалось ему бывать за много лет; жаль мол только, что мы его не предупредили, что следует явиться при всем параде, он надел бы фрак. Мы сели за стол и углубились в тихую и спокойную игру в домино, но нас от нее отвлек Люпин, ввалившийся в дом вместе с Фрэнком Матларом. Мы с Туттерсом им предложили партию. Люпин ответил, что презирает домино, и предложил взамен поиграть в «блеф». На мой вопрос, нужны ли для этого фишки, Люпин и Фрэнк хором ответили:

— Раз-два-три! Начали! Есть у вас поместье в Гренландии?

Для меня все это просто китайская грамота, но, очевидно, так принято себя вести у «Комедиантов из Холлоуэя», когда некто в чем-то выказывает неосведомленность.

Невзирая на мои указания, к ужину опять было подано это бланманже. И мало того — были еще предприняты попытки скрыть его сущность, поместив на стеклянное блюдо и облив вареньем. Кэрри хотела попотчевать им Люпина, но тот ответил:

— Мерси вас ужасно, но подержанный товар прошу не предлагать.

Я заявил Кэрри, что если это бланманже появится на столе еще раз, я уйду из дому.


19 НОЯБРЯ.

Чудный спокойный день. После обеда Люпин удалился, дабы провести весь вечер у Матларов. Уходил он в отличнейшем расположении духа, и Кэрри мне сказала:

— Помолвка с этой Дейзи тем уж хороша, что мальчик, кажется, весь день ходит довольный. Это меня примиряет с тем, что, признаюсь, мне кажется опрометчивой помолвкой.

Мы с Кэрри весь вечер рассуждали на эту тему, и оба пришли к выводу, что не всегда ранняя помолвка влечет за собой несчастливый брак. Милая моя Кэрри мне напомнила, что мы и сами рано поженились и, если не считать нескольких мелких недоразумений, живем в мире и согласии. Невольно я подумал (и ей сказал), что добрая половина жизненных радостей есть следствие тех мелких лишений и передряг, какие на заре семейной жизни выпадают нам на долю. Эти лишения обыкновенно происходят от недостатка средств и часто только тесней сближают любящие пары.

Кэрри восхитилось тем, как я умею рассуждать, и сказала, что я у нее прямо философ.

Кто из нас без суетности, и, должен признаться, я был польщен этим комплиментом Кэрри. Я не претендую на тонкий слог, но зато, по-моему, обладаю способностью выражать свои мысли просто и доступно. Часов в девять, к нашему удивлению, ввалился Люпин, с диким блуждающим взором, и загробным тоном, который, признаюсь, мне показался несколько наигранным, спросил:

— Есть в этом доме коньяк?

Я ответил:

— Нет. Но есть немного виски.

И Люпин, к ужасу моему, залпом выпил чуть не целый стакан неразбавленного виски.

Мы все трое сидели и читали в мертвом молчании до десяти часов, покуда Кэрри не встала, чтобы идти спать. Она спросила у Люпина:

— Надеюсь, Дейзи здорова?

Люпин, с тем притворным безразличием, какому обучился, видимо, у «Комедиантов Холлоуэя», ответил ей:

— A-а, Дейзи? Ты разумеешь — мисс Матлар. Не знаю, здорова она или нет, но впредь попросил бы никогда не упоминать это имя в моем присутствии.

Глава XI

Нас потчуют подражаньем Ирвингу. Знакомство с мистером Паджем. Пренеприятный человек. Ужасно раздражает мистер Бульвер-Сеттер

20 НОЯБРЯ.


День целый не видел Люпина. По сходной цене приобрел адресную книгу. Весь вечер из нее выписывал фамилии и адреса друзей и знакомых. Матларов, натурально, выписывать не стал.


21 НОЯБРЯ.

Люпин вечером заглянул на несколько минут. Он попросил глоточек коньяку с небрежным видом, который показался мне наигранным и не произвел эффекта. Я сказал:

— Мальчик мой, коньяка у меня нет, а если бы и был, не думаю, что я стал бы тебе его подносить…

Люпин сказал:

— Ладно, пойду туда, где поднесут, — и удалился. Кэрри встала на сторону мальчишки, и весь остаток вечера прошел в пренеприятных пререканиях, причем слова «Дейзи» и «Матлар» были произносимы тысячекратно.


22 НОЯБРЯ.

Вечером зашли Тамм и Туттерс. Пришел и Люпин, и привел с собой своего друга, мистера Бульвер-Сеттера — из «Комедиантов Холлоуэя», — это тот самый, который был у нас на приеме и еще сломал наш маленький столик. Должен с удовлетворением отметить, что о Дейзи Матлар не было сказано ни слова. Разговором почти полностью завладел молодой человек Сеттер, который не только с виду вылитый мистер Ирвинг, но, кажется, вообразил себя этим прославленным артистом[2]. Должен сказать, он нас потешил несколькими шикарными подражаниями ему. Поскольку, когда настало время ужина, он не выказал ни малейшего поползновения уйти, я сказал:

— Если угодно, мистер Сеттер, вы можете остаться и разделить с нами, что Бог послал. Прошу.

Он ответил:

— О! благодарю вас. Но только, пожалуйста, называйте меня Бульвер-Сеттер. Это двойная фамилия. Сеттеров на свете пруд пруди, и вы уж, пожалуйста, меня называйте Бульвер-Сеттер.


Дневник незначительного лица

Мистер Бульвер-Сеттер за ужином


В продолжение всего ужина изображал он Ирвинга. Он сполз со стула, так что чуть не уткнулся подбородком в скатерть, дважды он лягнул Кэрри под столом, он опрокинул свою рюмку, пролил вино, он неучтиво размахивал ножом прямо под носом у Тамма. Наевшись, он вытянул ноги на каминной решетке и стал сыпать цитатами из пьес, — для меня это китайская грамота, — не раз пинал каминные приборы, производя дикий грохот — а у бедной Кэрри и без того болела голова.

Уходя, он, к удивлению нашему, сказал:

— Завтра я опять приду и прихвачу с собой мой Ирвинговский грим.

Тамм и Туттерс объявили, что им очень хочется на это поглядеть и мол завтра они тоже будут. Невольно я подумал, что дальше ехать некуда, теперь, пожалуй, им ничего другого не остается, как только самим давать вечера в моем доме. Однако же, как мудро заметила Кэрри: «Тут уж на все пойдешь, лапка, лишь бы Люпин забыл эту свою Дейзи Матлар».


23 НОЯБРЯ.

Вечером Туттерс явился рано. Тамм пришел чуть позже и, не спросясь, привел с собой толстого и пошлого с виду господина, Паджа по фамилии, который состоит, кажется, весь из сплошных усов. Тамм и не подумал просить извинения ни у меня, ни у Кэрри, только объяснил, что Падж желает поглядеть, как изображают Ирвинга, на что Падж сказал:

— Так точно, — и кроме этих слов он за весь вечер, собственно, не проронил ни звука. Пришел Люпин, кажется, в куда более бодром духе. Мистер Бульвер-Сеттер явился вместе с ним, но тотчас поднялся наверх — готовиться. Через полчаса Люпин удалился из гостиной, через несколько минут вернулся и объявил:

— Мистер Генри Ирвинг.

Должен признаться, все мы были просто потрясены. Никогда не видывал я такого сходства. Просто поразительно. Единственный, кто, кажется, остался невозмутим, был этот Падж. Он занял самое лучшее наше кресло и дымил над камином какой-то гнусной трубкой. Немного погодя я сказал:

— А отчего актеры всегда ходят с такими длинными волосами?

Без секунды промедления Кэрри отвечала:

— У мистера Волоса волосы не длинные.

Ох, как мы хохотали, все, кроме мистера Сеттера, который проговорил эдаким снисходительным тоном:

— Шутка весьма удачна, миссис Путер, хотя и не вполне нова.

Я это счел наглостью и заявил:

— Полагаю, мистер Сеттер…


Дневник незначительного лица

Мистер Падж


Но он перебил меня:

— Мистер Бульвер-Сеттер, с вашего разрешения, — и тут у меня совершенно вылетело из головы, что я хотел ему сказать. Во время ужина мистер Бульвер-Сеттер, изображая Ирвинга, снова никому не давал рта раскрыть, и мы с Кэрри пришли к заключению оба, что даже и подражание Ирвингу должно иметь пределы. После ужина мистер Бульвер-Сеттер в своей роли Ирвинга совсем разбушевался, вдруг схватил Тамма за шиворот и, — случайно, разумеется, — до крови расцарапал ему ногтем шею. Тамм, конечно, рассердился, но этот Падж, который отклонил нашу скромную трапезу, дабы не расставаться с лучшим нашим креслом, при этом печальном недоразумении разразился совершенно неприличным хохотом. Меня так раздосадовало поведение Паджа, что я ему заметил:

— Вы бы точно так же хохотали, если бы он выколол мистеру Тамму глаз?

На что Падж ответил:

— Так точно, — и еще сильней расхохотался.

Но самое поразительное, пожалуй, произошло, когда гости расходились, ибо мистер Бульвер-Сеттер сказал:

— Спокойной ночи, мистер Путер. Рад, что вам понравились мои подражания. Завтра вечером я захвачу с собой новый грим.


24 ноября.

Отправляясь в город, забыл носовой платок. Такое со мной случается уже второй раз на неделе. Боюсь, у меня слабеет память. Не будь этой истории с Дейзи Матлар, я написал бы мистеру Бульвер-Сеттеру, что якобы сегодня вечером меня не будет дома, — впрочем, он, кажется, такого сорта юноша, что все равно пришел бы.

Добрый старый Туттерс явился вечером; но Тамм прислал записочку, выражая надежду, что я извиню его отсутствие, и это меня просто насмешило. Он прибавил, что шея у него все еще болит. Пришел, само собой, и мистер Бульвер-Сет-тер, но Люпин так и не объявился, и вообразите себе мое крайнее неудовольствие, когда опять притащился этот Падж, даже и без сопровождения Тамма. Я был ужасно зол, и я сказал:

— Мистер Падж, какой сюрприз.

Милая моя Кэрри, избегая трений, сказала:

— Ах, верно, мистер Падж решил глянуть на новый ирвинговский грим.

Мистер Падж сказал:

— Так точно, — и опять занял самое лучшее наше кресло и не вставал с него весь вечер.

Единственное мое утешение — Падж не ужинает. Так что гость он не разорительный, однако надо будет переговорить о нем с Таммом. Подражания Ирвингу и разговоры о нем заняли весь вечер, и мне, признаюсь, было ужасно скучно. Один раз завязался довольно жаркий спор. Затеял его Туттерс, объявив, что мистер Бульвер-Сеттер не только похож на мистера Ирвинга, но, по его мнению, равен ему талантом, если его не превосходит. Я рискнул возразить, что все это лишь подражание оригиналу.


Дневник незначительного лица

Люпин объявляет: «Мистер Генри Ирвинг!»


Туттерс заявил, что иные подражания, безусловно, могут превосходить оригинал. Я ему ответил, по-моему, очень тонко:

— Но без оригинала не может быть и подражания.

Мистер Бульвер-Сеттер тут сказал уж совершенно нагло:

— Прошу не обсуждать меня в моем присутствии, а вам, мистер Путер, я бы посоветовал впредь говорить о том, о чем вы можете судить.

На что Падж ответил:

— Так точно.

Милая Кэрри спасла положение, вдруг заявив:

— А я буду Эллен Терри.[3]

Подражание у моей милой Кэрри вышло ничуть не похоже, зато она так была естественна и весела, что неприятный спор улегся сам собою. Когда они уходили, я с большой определенностью заявил мистеру Бульвер-Сеттеру и мистеру Паджу, что завтра вечером нас не будет дома.


25 НОЯБРЯ.

Получил длинное письмо от Сеттера относительно наших вчерашних разногласий. Был страшно зол и написал в ответ, что, возможно, в вопросах сцены я не большой знаток, быть может даже и прямой профан, но они меня нисколько не занимают, и я решительно отказываюсь быть втянутым в спор на эту тему, пусть и под угрозой разрыва дружеских сношений. Никогда еще не писал я столь решительного письма.

Возвращаясь домой в обычный для субботы час, близ Арки наткнулся на Дейзи Матлар. У меня екнуло сердце. Я через силу поклонился, она же притворилась, будто не заметила меня. Вечером меня сильно раздосадовала прачка, приславшая непарный носок. Сара говорит, мол она «слала ей две пары, а прачка спорит, что будто было всего полторы». Я сообщил об этом Кэрри, но она ответила как-то даже ворчливо:

— Мне надоело ее урезонивать; лучше пойди и переговори с ней сам. Вон она, там стоит.

Так я и сделал, но прачка объявила, что всего лишь этот непарный носок нам и был отослан.

Тамм, в это время проходя мимо, не нашел ничего лучше, как прислушаться к нашему разговору и даже в него вмешаться. Он сказал:

— Не выбрасывайте этот лишний носок, старина. Сделайте доброе дело, презентуйте его какому-нибудь бедолаге с единственной ногой.

Прачка захихикала как дура. В негодовании, я пошел наверх, с целью пришпилить свой воротник, ибо сзади на рубашке у меня отлетела пуговица!

Когда я вернулся в гостиную, Тамм пересказывал Кэрри свою идиотскую шутку насчет лишнего носка, и она покатывалась со смеху. Возможно, мое чувство юмора мне изменяет. Я со всею откровенностью высказался на счет Паджа. Тамм сказал, что раньше только однажды его видел. Их познакомил общий приятель, и поскольку он (Падж) «выставил» славный обед, Тамму захотелось его хоть как-то отблагодарить. Нахальство Тамма, по-моему, переходит все границы. Я не успел ему ответить, тут как раз пришел Люпин, и Тамм, увы, осведомился о Дейзи Матлар. Люпин заорал:

— Не суйтесь не в свое дело, сэр! — и выскочил из гостиной, хлопнув дверью. Весь остаток вечера только и было — Дейзи Матлар, Дейзи Матлар, Дейзи Матлар. О Господи!


26 НОЯБРЯ.

Воскресенье. Викарий произнес славную проповедь — да, очень, очень славную. Наружность у него не столь впечатляющая, как у нашего доброго старого отца-настоятеля, зато проповеди впечатляют куда больше. Случилось одно пренеприятнейшее обстоятельство, о котором я должен упомянуть. Миссис Гриб, дама высшего общества, которая живет в шикарном доме на Кэмден-Роуд, остановилась, чтобы со мною побеседовать, когда все мы расходились от обедни. Должен признаться, я был польщен, она такая высокочтимая особа. Полагаю, она меня заприметила потому, что я так часто ношу блюдо для пожертвований, вдобавок же она сидит всегда у самого прохода. Дама она весьма влиятельная, и, надо думать, намеревалась мне сообщить нечто чрезвычайно важное, но, к несчастью, едва она открыла рот, поднялся ужасный ветер, сорвал с меня шляпу и погнал на середину дороги.

Мне пришлось бежать за шляпой и прилагать немалые усилия, чтоб вновь ее обресть. Когда же наконец я в этом преуспел, я обнаружил, что миссис Гриб проследовала далее со своими важными друзьями, и я чувствовал, что едва ли мне удобно будет к ней подойти, тем более, когда шляпа моя вся заляпана грязью. Не могу описать, как я огорчался.

Вечером (воскресным вечером, между прочим) я получил наглое посланье от мистера Бульвера-Сеттера следующего содержания:

«Милейший мистер Путер, хоть я моложе вас на двадцать-тридцать лет, — по каковой причине вы могли бы иметь куда более долгий опыт изучения нравов и обычаев на нашей маленькой планете, — однако я отнюдь не соглашусь отстать от вас в глубине понимания иных предметов, ибо колеса вашей жизни вращаются, я полагаю, не столь же скоро, сколь у вашего покорного слуги и автора сих строк. Известно, что добрый конь, бывало, и обгонял степенный экипаж.

Довольно ли понятно я выражаюсь?

Вот и прелестно! Позвольте же мне, мистер Путер, дать вам совет: смиритесь с неизбежностью.

Признайте себя побежденным и с достоинством примите свой жребий; ибо вспомните, это ведь вы мне бросили перчатку, я же никак не могу согласиться себя признать трусом — да, ни телом, ни духом!

Revenons a nos moutons.[4]

Жизни наши бегут по разным колеям. Ваша жизнь посвящена коммерции — «Жизнь средь гроссбухов». Мои же книги совсем иного толка. Ваша жизнь в Сити достойнейшая жизнь, и кто же спорит. Но сколь непохожа на мою! Неужто сами вы не видите нас разделяющего океана? Рва, какой не позволяет умам нашим слиться в гармоническом аккорде. Ах! Но chacun a son gout[5].

Я дал обет взбираться по ступеням славы. Быть может, я буду продвигаться ползком, я буду спотыкаться. Быть может, даже и поколеблюсь (кто без греха), но я достигну вершины лестницы!!! И вот тогда, тогда голос мой будет наконец услышан, ибо я крикну толпам, копошащимся внизу: «Vici!»[6] Ныне я всего лишь любитель, труд мой неизвестен, увы, кроме как в кругу друзей, куда, бывает, забредет и враг.

Однако, мистер Путер, позвольте вас спросить — каково различие между любителем и профессионалом?

Никакого!!!

Постойте! Есть, есть некоторое различие. Одному платят за то, что другой искусно делает задаром!

Но будут, будут же и мне платить! Ибо я, презрев желанья родственников и друзей, наконец-то избрал сцену своей профессией. И когда уляжется поветрие нелепой и капризной моды, — и ждать недолго, помяните мое слово, — о, тогда мир узнает мою силу. Ибо я знаю — простите, если вам покажусь самонадеянным — что в целом свете никто не может так сыграть горбатого короля Ричарда, как, знаю, я могу его сыграть.

И вы первый смиренно склоните передо мною голову. Возможно, во многом вы и разбираетесь, но тонкое искусство сцены для вас неведомый предмет.

И пусть все споры наши кончатся этим письмом. Vale[7]!

Искренне ваш.

Бульвер-Сеттер».

Я был возмущен. Когда пришел Люпин, я протянул ему это наглое письмо, со словами:

— Мальчик мой, по этому письму ты поймешь, что за птица твой приятель.

Люпин, к моему удивлению, ответил:

— А, да, он мне его показывал, прежде чем отослать. По-моему, он прав, и тебе придется извиниться.

Глава XII

Серьезные разногласия в вопросе о назначении и ценности моего дневника. Мнение Люпина о Рождестве. Злосчастная помолвка Люпина возобновляется


17 ДЕКАБРЯ.

Открыв свои черновые записи, я вижу: «В Оксфорде кончаются осенние каникулы». Почему это должно настроить мысль мою на воспоминания, не постигаю, но вот однако. За последние несколько недель в моем дневнике было мало интересного. Разорвав помолвку со своей Дейзи Матлар, Люпин стал сам не свой, Кэрри же сделалась довольно скучной подругой дней моих. В прошлую субботу она все куксилась, и я решил ее развлечь, почитав кое-какие извлечения из моего дневника; но вдруг, посреди чтения, она встает и выходит из комнаты, не сказав мне ни единого слова. Когда она вернулась, я осведомился:

— Что такое, милая? Дневник мой на тебя нагнал тоску?

К моему удивлению, она ответила:

— По правде сказать, милый, я не слушала. Мне надо было выйти, чтоб дать указания прачке. Из-за какой-то гадости, которую она добавляет в воду, у Люпина две цветные рубашки полиняли. И он говорит, что не будет их носить.

Я сказал:

— Вечно Люпин. Люпин, Люпин, Люпин. У меня на рубашке вчера не осталось ни единой пуговицы, но я не жаловался.

И что на это отвечает Кэрри?

— Поступал бы, как все мужчины, носил бы запонки. Ей-богу, кроме тебя я никого не видывала, кто бы застегивал рубашку спереди на пуговицы.

На это я ей заявил:

— Вот уж вчера я точно не застегивал рубашку на пуговицы, поскольку их не осталось ни одной.

Кстати, еще одна мысль вдруг пришла мне в голову: Тамм теперь редко к нам заглядывает вечером, а Туттерс — тот и вовсе перестал ходить. Боюсь, что они не в ладах с Люпином.


18 ДЕКАБРЯ.

Вчера я предавался воспоминаниям, сегодня я задумался о будущем. И ничего не вижу, только тучи, тучи, тучи. Люпин решительно невыносим из-за этой своей истории с Дейзи Матлар. Не хочет говорить, из-за чего произошел разрыв. Он определенно осуждает ее поведение, и однако, стоит нам себе позволить с ним согласиться, заявляет, что не желает слушать о ней ни одного дурного слова. И что ты будешь делать? И еще вот какое обстоятельство мне досадно: ни Кэрри, ни Люпин не выказывают ни малейшего интереса к моему дневнику.

Сегодня я завел об этом разговор за завтраком. Я сказал:

— Я льстил себя надеждой, что случись что со мною, этот дневник послужит вам обоим неиссякаемым источником отрады. Не говоря уж о вознаграждении, какое может воспоследовать по опубликовании его.

Люпин и Кэрри громко расхохотались оба. Кэрри самой сделалось неловко, я это понял по тому, что она сказала:

— Я не хотела тебя обидеть, милый Чарли. Но ведь правда, твой дневник, по-моему, не представляет такого интереса для публики, чтобы им бы вдруг занялся издатель.

На это я ей ответил так:

— Уверен, он ничуть не меньше интересен, чем иные из тиснутых недавно в печати пошлых воспоминаний. Кстати, дневник и создает человека. Где бы были Пипс и Ивлин, когда бы не их дневники?[8]

Кэрри сказала, что я у нее прямо философ; а Люпин вставил ядовито:

— Ты бы листы, папан, употреблял покрупней, тогда б мы за приличные деньжата их могли загнать торговцу маслом.

Поскольку ныне мысли мои направлены в будущее, даю обет: конец этого года увидит и конец моего дневника.


19 ДЕКАБРЯ.

Пришло ежегодное приглашение на Рождество от моей тещи — семейный праздник, которого всегда мы ждем с волнением. Люпин отказался идти. Я был скандализован и высказал свое изумление и возмущение. Люпин в ответ разразился речью, достойной самого отъявленного вольнодумца: «Терпеть не могу эти семейные рождественские посиделки. Ну, кому это надо? Один стонет: Ах, бедный дядя Джеймс, он еще год назад был с нами, и мы все пускаем сопли. Потом другой: Прошло уже два года, с тех пор, как бедная тетя Лиз, бывало, сиживала в том углу, и опять мы пускаем сопли. Далее еще один мрачный родственничек завывает: Ах! Чей теперь черед? и все мы опять пускаем слюни, и натрескиваемся, надираемся; а никому и невдомек, покуда я не встану, что нас было тринадцать за столом».


20 ДЕКАБРЯ.

Пошел к Холулуям, торговцам тканями на Стрэнде, — они в этом году все свое помещение отвели под рождественские открытки. В лавке толокся народ, иные грубо схватят открытку и, окинув беглым взглядом, тотчас отшвыривают прочь. Я заметил одному из молодых продавцов, что подобная небрежность мне представляется прямо-таки болезнью у некоторых покупателей. Едва замечание это слетает с моих уст, толстый рукав моего сюртука задевает за один из ящичков с дорогими открытками, стоящих друг на друге, и всё это разом рушится. Приказчик выступает вперед с чрезвычайно кислой миной и, подобрав с полу несколько открыток, говорит одному из продавцов, явственно покосившись на меня:

— Отложи к дешевым; теперь уж за них по шиллингу не выручишь.

И, следственно, я почел своим долгом купить несколько таких поврежденных открыток.

Мне пришлось накупить больше и войти в непредвиденные расходы. Увы, впопыхах я не все разглядел и, уже придя домой, обнаружил препошлую открытку, на которой толстая няня держит двух младенцев, одного беленького, другого черненького, а внизу надпись: «Поздравляем папашу с Праздником!». Я изодрал эту вульгарность в клочья и выбросил. Как верно заметила Кэрри, за все приходится платить, и оттого что мы вращаемся в свете и расширяем круг знакомства, нам в этом году придется разослать чуть ли не две дюжины открыток.


21 ДЕКАБРЯ.

Дабы не портить почтальону праздник, мы, как положено совестливым людям, посылаем открытки свои заранее. На многих открытках запечатлелись пятна от пальцев, я их не разглядел в тот вечер. Впредь все открытки буду приобретать в дневное время. Люпин (с тех пор, как связался со своим биржевым маклером, он, кажется, себя не обременяет излишней щепетильностью) мне посоветовал никогда не стирать цену, выведенную карандашом на задней стороне открытки. Я полюбопытствовал, почему это так надо. Люпин объяснил:

— Предположим, на твоей открытке стоит 9 п. Ну-с, тебе следует только приписать 3 — а потом добавить длинную отвесную черту — перед девятью пенсами, и все решат, что ты в пять раз больше выложил за эту чушь.[9]

Вечером Люпин тосковал ужасно, и я ему напомнил, что и за тучками светит солнце. Он сказал:

— Эх! Светит, да не про меня.

Я сказал:

— Ах, оставь, Люпин, мальчик мой. Ты огорчаешься из-за Дейзи Матлар. Выкинь ты ее из головы. Поздравь себя, что дешево отделался. Слишком уж у нее смелые запросы, по нашим скромным меркам.

Тут он вскочил как ошпаренный, да как закричит:

— Ни слова о ней дурного! Не позволю! Да все твои дружки мизинца ее не стоят, вместе взятые, и дутый балда Джокер в том числе.

Я молча, с достоинством удалился из комнаты, правда запнувшись при том за половик.


23 ДЕКАБРЯ.

За все утро ни словом не обменялся с Люпином. Но вечером, поскольку он, кажется, вполне воспрял, я отважился поинтересоваться, где намерен он праздновать Рождество. Люпин ответил:

— Э, да у Матларов, надо думать.

В недоумении я воскликнул:

— Как! Несмотря на то, что ты порвал свою помолвку?

И что же мне на это отвечает мой сын:

— Порвал? Да с чего ты взял?

Я только и успел выговорить:

— Но ты же нам обоим дал понять…

Но он не дал мне кончить фразу, он заявил:

— Да мало ли что я давал понять. Все опять в ажуре. Примите уверенья!

Глава XIII

Я получаю оскорбительную рождественскую открытку. Мы славно проводим Рождество у моей тещи. Мистер Мусс позволяет себе лишнее. Бурный вечер, во время которого меня кто-то ударяет в темноте. Я получаю удивительное письмо от мистера Матлара-отца, касательно Люпина. Мы не успеваем выпить за Старый год


24 ДЕКАБРЯ.

Я человек бедный, но с удовольствием десять шиллингов бы отдал, чтобы узнать, кто мне послал оскорбительную рождественскую открытку, какую получил я нынче утром. Я никого не оскорбляю. Зачем же кому-то понадобилось оскорбить меня? И хуже всего то, что я теперь подозреваю всех моих знакомых. Почерк на конверте явно изменен, с наклоном не в ту сторону. Не думаю, что Тамм и Туттерс способны на такую низость. Люпин говорит, что об этом знать ничего не знает, и я ему верю, хотя отнюдь не одобряю его смешки, равно как и выражение симпатии к оскорбителю. Мистер Франчинг, конечно, выше этого. Едва ли кто из Матларов мог до такого опуститься, нет, конечно. Кто бы это мог быть — наглый мальчишка Питт? Или миссис Биррел, уборщица, или Бульвер-Сеттер? Нет, миссис Биррел так не написать.

Рождество. Мы успели на поезд 10.20 в Паддингтоне, и провели чудесный день у тещи. На воле чудно и приятно, хотя дороги развезло. Посреди дня мы сели за стол, вдесятером, тряхнули стариной. Вот бы каждому такую славную, ненадоедливую тещу, как бы хорошо жилось на свете! Всем было весело, и я предложил выпить за ее здоровье. И произнес, по-моему, очень удачный спич.

Заключительная часть особенно мне удалась. Я сказал так:

— В дни, как сегодня, всех нас — родственников, друзей, знакомых — объединяет самое доброе расположение друг к другу. В приятном нашем согласии мы думаем лишь о любви и дружбе. И пусть же тот, кто повздорил с отсутствующим другом, в знак примиренья с ним, кого-то поцелует. Тот же счастливец, кто ни с кем не в ссоре, тоже не лишен права с кем-то поцеловаться.

Тут я заметил, Кэрри с тещей обе прослезились, и, должен признаться, был этим глубоко польщен. Его преподобие добрый старый Джон Пэнзи Смит, который нас венчал, ответил весело и мило, он заявил, что готов последовать моему совету по части поцелуев. Затем он обошел вокруг стола и облобызал всех дам, включая Кэрри. Против этого, конечно, кто ж станет возражать. Но я был просто потрясен, когда юнец по имени Мусс, которого я знать не знаю и который во все продолжение застолья едва ли обронил хоть слово, вдруг вскочил с места и, размахивая веточкой омелы, вскричал:

— Эге! И я готов со своей стороны!

И никто даже опомниться не успел, как он облобызал Кэрри и всех прочих дам.

К счастью, это было обращено в шутку, все мы хохотали, но затея была рискованная, и на миг мне сделалось весьма не по себе. В таком свете я и беседовал затем с Кэрри об этом происшествии, но она сказала:

— Ах, но он ведь еще мальчик.

Я заметил, что для мальчика у него чересчур пышные усы.

Кэрри ответила:

— А я разве говорю, что мальчик дурен собой.


26 ДЕКАБРЯ.

Вчера ночью не выспался; всегда плохо сплю в чужой постели. Легкое несварение, что естественно в данное время года. Мы с Кэрри вернулись в город вечером. Люпин явился поздно. Он сказал, что Рождество провел прекрасно и прибавил:

— Эх, дело в шляпе, ципа-дрипа, я при бонжуре, в большом ажуре, такая штука капитана Кука.

Я давно оставил все попытки проникнуть в смысл выражений Люпина, тем более просить у него толкований.


27 ДЕКАБРЯ.

Сообщил Люпину, что ожидаю завтра вечером Тамма и Туттерса, ради тихой спокойной игры. Я был в надежде, что мальчик вызовется остаться дома и мне поможет их развлечь. Не тут-то было, он сказал:

— Ах, лучше ты их отставь, потому что я пригласил Дейзи и Фрэнка Матлара.

Я ответил, что и помыслить не могу о подобном.

Люпин сказал:

— Ну ладно, тогда пошлю депешу и отставлю Дейзи.

Я заметил, что открытка или письмо тоже поспеют вовремя, а обойдутся куда дешевле.

Кэрри, с заметным неудовольствием выслушав приведенный выше диалог, пустила в Люпина весьма меткую стрелу. Она сказала:

— Люпин, отчего ты не хочешь познакомить Дейзи с друзьями твоего отца? Оттого ли, что они ее недостойны, или (ведь все возможно) оттого, что она недостойна их?

Люпин был буквально ошарашен и ничего не мог ответить. Когда он вышел, я в знак одобрения расцеловал Кэрри.


28 ДЕКАБРЯ.

Люпин, спустившись к завтраку, сообщил матери:

— Я не стал отменять Дейзи с Фрэнком, пусть познакомятся сегодня с Туттерсом и Таммом.

Мой мальчик очень этим меня порадовал. Кэрри ему сказала:

— Как хорошо, что ты вовремя предупредил, я освежу холодную баранью ногу, приправлю сельдереем, никто и не догадается, что она уже разделанная.

Потом она сказала, что взобьет мусс и испечет яблочки, чтоб к вечеру остыли.

Видя, что Люпин в таком хорошем настроении, я спросил его спокойно, действительно ли он имеет что-то против Туттерса или Тамма. Он ответил:

— С чего ты взял? Туттерс, по-моему, выглядит совершеннейшим ослом, но отчасти это объясняется тем, что он столь щедро поощряет производство дешевых шляп и носит сюртуки чуть не до полу. Что же до вечной вельветиновой курточки Тамма, он в ней вылитый странствующий фотограф.

Я заметил, что не платье создает джентльмена; но Люпин, расхохотавшись, объявил:

— О да! И отнюдь не джентльмен, разумеется, создал это их платье.

Вечером все было хорошо, Дейзи вела себя очень мило, особенно в начале, когда пела. Но за ужином она вдруг спросила: «А кто умеет из хлеба делать юлу?» и давай лепить из хлеба шарики и пускать по столу. Мне это показалось невоспитанностью, но я, конечно, не сказал ни слова. Но потом Дейзи с Люпином принялись швырять друг в друга этими хлебными шариками, и уж это было просто ни на что не похоже. Фрэнк подхватил дурной пример и, к моему удивлению, Тамм с Туттерсом тоже. Дальше в ход пошли твердые корочки, и одна угодила мне в лоб, так что я был принужден долго моргать. Я попросил:

— Довольно, довольно, пожалуйста!

Тут Фрэнк вскочил и крикнул:

— Трам-там! А теперь музыка — туш!

Я не понял, что это означает, но все покатились со смеху и продолжали свое хлебное побоище. Ни с того ни с сего Тамм собрал весь сельдерей, какой был на бараньей ноге, и запустил мне в лицо. Я смерил Тамма испепеляющим взглядом, на что он ответил:

— Нечего изображать грозное негодование, когда у вас вся шевелюра в сельдерее.

Я встал из-за стола и потребовал, чтобы немедленно была прекращена вся эта чепуха. Фрэнк Матлар крикнул:

— Конец первого тайма, джентльмены! — и прикрутил газ, оставив нас всех в полной темноте.

Я ощупью выбирался из комнаты, как вдруг кто-то, явно намеренно, стукнул меня сзади кулаком по голове. Я спросил громко:

— Кто это сделал?

Никто не отвечал. Я повторил свой вопрос, с тем же эффектом. Я чиркнул спичкой и зажег газ. Все разговаривали и смеялись, так что я оставил свои выводы при себе; но когда они ушли, я сказал Кэрри:

— Тот, кто прислал мне гнусную рождественскую открытку, был здесь сегодня с нами.


29 ДЕКАБРЯ.

Ночью мне приснился необыкновенно интересный сон, я проснулся, опять заснул, и он мне приснился снова без всяких изменений. Мне снилось, будто я слышу, как Фрэнк Матлар говорит сестре, что это он мне послал ту оскорбительную рождественскую открытку, и вдобавок он же вчера стукнул меня кулаком по голове, воспользовавшись темнотой. И вот судьбе было угодно, чтобы Люпин за завтраком стал нам читать выдержки из только что полученного письма от Фрэнка.

Я попросил у него конверт, дабы сличить почерки. Конверт он мне дал, и я произвел сопоставление его с конвертом той рождественской открытки. И почерк оказался похож, несмотря на все попытки изменить его. Я передал оба конверта Кэрри, но она вдруг расхохоталась, и когда я осведомился о причине такой веселости, объяснила, что это вовсе и не мне открытка. Она послана Л. Путеру, а не Ч. Путеру. Люпин глянул на адрес, на открытку, и вскричал, захлебываясь от смеха:

— Ох, папан, так это ж, правда, мне!

Я спросил:

— И часто тебе приходилось получать оскорбительные открытки на Рождество?

Он ответил:

— А как же. Частенько приходилось и посылать!

Вечером зашел Тамм и сказал, что вчера веселился от души. Я воспользовался случаем и, доверясь ему, как старому другу, рассказал о злокозненном тычке вчера во тьме. Но он в ответ расхохотался и сказал:

— Ах, так это были вы. Да, я случайно угодил кулаком во что-то твердое, но думал, это стенка.

Я ему сказал, что больно был задет, в обоих смыслах слова.


30 ДЕКАБРЯ.

Воскресенье. Люпин весь день провел у Матларов. Вечером он был в прекрасном настроении, и я сказал:

— Я рад, что ты так доволен, Люпин.

Он ответил:

— Да, Дейзи шикозная девчонка. Но пришлось ущучить предка. Он так трясется над своими сигарами, так жмется с выпивкой, прикручивает газ, жадюга, стоит тебе на секунду отлучиться, пишет тебе на каких-то мизерных листочках, последний обмылок лепит к новому бруску, по два уголька выкладывает возле камина, ну я не стерпел и выложил ему все, что я про него думаю.

Я сказал:

— Люпин, ну какой же ты у меня еще ребенок; как бы тебе не пришлось раскаиваться.


31 ДЕКАБРЯ.

Последний день старого года. Получил удивительное письмо от мистера Матлара, отца. Он пишет: «Милостивый государь, все последнее время я бился над разрешением труднейшего вопроса — кто хозяин в моем собственном доме? Я — или ваш сын Люпин? Поверьте, я подходил к сему вопросу, отбросив все предубеждения; но, пусть и скрепя сердце, принужден был склониться к тому выводу, что хозяин все-таки — я. А уж в подобных обстоятельствах моим прямым долгом было отказать сыну вашему от дома. А жаль, ведь шаг этот меня лишает общества одного из самых скромных, непритязательных и благовоспитанных молодых людей, с какими имел я честь водить знакомство».

Не желая омрачать последний день в году, я не сказал ни слова об этом письме ни Кэрри, ни Люпину.

На улице густой туман, но Люпин вздумал выходить, пообещав вернуться вовремя, чтоб выпить за Старый год, обычай, какой всегда мы соблюдаем. В без четверти двенадцать Люпин еще не вернулся, а туман был ужасный. Откладывать уже нельзя было, и я вытащил спиртное. Наш общий выбор пал на виски, и я откупорил бутылку; но Кэрри заявила, что чует запах коньяка. Я знал, что это виски, и сказал, что не о чем тут спорить. Кэрри, по-видимому волнуясь из-за того, что нет Люпина, все-таки стала спорить, и даже требовала, чтобы я с ней держал пари — кто верней угадает по запаху, что в бутылке. Я сказал, что вмиг угадаю все по вкусу. Последовали глупые ненужные словопрения, вследствие которых оказалось, что на часах уж четверть первого и, впервые за все время нашей совместной жизни, мы пропустили Новый год. Люпин пришел домой в четверть третьего, в тумане заблудился — так он нам объяснил.

Глава XIV

Начинаю год с нежданного продвижения по службе. Два раза очень тонко шучу. Грандиозное повышение жалованья. Люпин удачно играет на бирже и заводит пони и рессорную двуколку. Вынужден объясниться с Сарой. Удивительное поведение Тамма


1 ЯНВАРЯ.

Имел намерение завершить дневник на минувшей неделе; но произошло событие такой важности, что я еще немного попишу на листках, оставшихся в конце моего дневника за прошлый год. Только пробила половина второго, я было собрался идти обедать, как вдруг мне сообщают, что мистер Джокер немедля желает меня видеть. Сердце у меня, должен признаться, прямо-таки ушло в пятки от предчувствий самых грозных.

Мистер Джокер сидел у себя, писал, и он сказал мне:

— Садитесь, мистер Путер, сей же момент буду к вашим услугам.

Я ответил:

— Нет уж, сэр, спасибо; я уж постою.

Прошло ровно двадцать минут, я следил по каминным часам; но они мне показались вечностью. Наконец мистер Джокер поднялся.

Я спросил:

— Надеюсь, ничего плохого не случилось, сэр?

Он ответил:

— Господи, да нет же! Совсем даже наоборот, я полагаю.

Какой же камень свалился с моей души! Я будто бы воскрес из мертвых.

Мистер Джокер сказал:

— Мистер Мямлер уходит на заслуженный покой, и в нашей канцелярии должны произойти некоторые перемены. Вы у нас без малого двадцать один год, и, вследствие поведения вашего за сей период, мы предполагаем произвести известные перемещения в вашу пользу. Мы не вполне решили, какая будет вам определена должность; но в любом случае произойдет значительное повышение вашего жалования, какового, нужно ли мне о том упоминать, вполне вы заслужили. В два часа у меня деловая встреча; но завтра вы все узнаете в подробностях.

Тут он поспешно вышел, и я не успел даже единым словом выразить ему сердечную мою признательность. Надо ли говорить о том, как приняла радостную весть моя дорогая Кэрри. Как мило и бесхитростно она сказала:

— Наконец-то мы повесим зеркало над камином в задней гостиной, о котором так давно мечтали!

Я подхватил:

— И наконец-то ты сможешь себе купить тот костюмчик, который ты высмотрела у Питера Робинсона, и притом так дешево.


2 ЯНВАРЯ.

Весь день на службе провел, терзаемый неизвестностью. Мне не хотелось беспокоить мистера Джокера; но поскольку он за мной не посылал, а вчера упомянул о том, что встретится со мной сегодня, я счел за благо к нему явиться. Я постучался и, когда входил, мистер Джокер мне сказал:

— А, это вы, мистер Путер. Вы что-то хотели мне сказать?

Я ответил:

— Нет, сэр, но, по-моему, это вы что-то хотели мне сказать!

— Ах, — сказал он, — да-да, я помню. Но сегодня я очень занят. Завтра мы увидимся.


3 ЯНВАРЯ.

Опять мучительная неизвестность и волнение, которое не улеглось даже тогда, когда я разузнал, что мистер Джокер посылал сказать, что сегодня его не будет в должности. Вечером Люпин, углубленный в газету, вдруг мне сказал:

— Ты знаешь что-нибудь насчет меловых карьеров, а папан?

Я сказал:

— Нет, мальчик мой, что-то не припомню. Люпин сказал:

— Ладно. Тогда вот мой тебе совет. Меловые карьеры — шик, роскошь, дело верное, прибыль шесть процентов с номинала.

На это я ему ответил очень тонко, а именно:

— Шесть процентов с номинала, оно немало, но сначала надо деньги иметь на номинал.

Мы с Кэрри оба так и покатились со смеху. Люпин даже и бровью не повел в ответ на мою шутку, хоть я для него нарочно ее повторил, он продолжал свое:

— Я дал тебе совет. И точка. Меловые карьеры! И опять я сказал остроумное:

— Смотри, как бы тебе в них не угодить! Люпин улыбнулся с напускным презрением и только и сказал:

— Ах, как ново и свежо.


4 ЯНВАРЯ.

Мистер Джокер послал за мною и сообщил, что мне определена должность старшего письмоводителя. Радости моей не было предела. Мистер Джокер прибавил, что завтра меня известит о том, какое будет мне положено жалованье. Что ж, еще один день треволнений; но ничего не имею против, треволнения это приятные. Кстати, вспомнил, что упустил переговорить с Люпином о письме, которое я получил от мистера Матлара-старшего. Затронул с ним эту тему вечером, предварительно посоветовавшись с Кэрри. Люпин углубился в «Файнэншнл Ньюс», как будто он исконный капиталист, и я ему сказал:

— Извини, я на минутку отвлеку тебя, Люпин, но скажи мне, как случилось, что ты на этой неделе ни разу не был у Матларов?

Люпин ответил:

— Тебе же сказано! Я не выношу старика Матлара.

Я сказал:

— Мистер Матлар мне выразил в письме яснее ясного, что это он тебя не выносит!

Люпин сказал:

— Ну и хам, однако! Писать тебе. Ладно, уясню, коптит ли еще небо его папаша, накляузничаю ему на его сына и как дважды два ему докажу в письме, что сын у него треклятый идиот и больше ни шиша!

Я сказал:

— Люпин, пожалуйста, умерь выражения в присутствии твоей матери.

Люпин ответил:

— Виноват, ах, дико виноват, но никакие другие выражения к нему не подойдут. К тому же я решил, что отныне ноги моей не будет в его доме.

Я сказал:

— Но ты же знаешь, Люпин, он отказал тебе от дома.

Люпин ответил:

— Не будем крючкотворствовать. Что это меняет? Дейзи шикозная девчонка, и десять лет меня прождет, если надо будет.


5 ЯНВАРЯ.

Поистине меня не слушается мое перо! Мистер Джокер мне объявил, что жалованье мое будет поднято на сто фунтов! Мгновенье я стоял с открытым ртом, ничего не соображая. Мне ежегодно повышают жалованье на десять фунтов, и я думал, теперь это будет на пятнадцать, ну на двадцать; но сто — уму не постижимо! Мы с Кэрри порадовались оба нашему богатству. Люпин явился вечером в отличном расположении духа, я тихонько послал Сару на угол к бакалейщику за бутылочкой шампанского, мы уже такое пили — «Братья Джексон». Мы откупорили ее за ужином, и я сказал Люпину:

— Мы празднуем хорошую новость, которая свалилась на меня сегодня.

Люпин ответил:

— Ура, папан! И у меня тоже хорошая новость. Двойной праздник, э?

Я сказал:

— Мальчик мой, за неустанные труды в продолжение двадцати одного года и чуткое внимание к интересам начальствующих лиц я вознагражден продвижением по службе и прибавлением жалования в размере ста фунтов.

Люпин трижды прокричал «ура», и мы так стучали кулаками по столу, что Сара прибежала глянуть, не случилось ли чего. Люпин попросил снова налить бокалы, встал и объявил:

— За труды в фирме «Джоб Клинандс, биржевые маклеры» в продолжение нескольких недель, при отсутствии всякого внимания к интересам начальствующих лиц, папан, я вознагражден акциями в пять фунтов, в одном шикозном дельце. И вот сегодня я зашиб сто фунтов.

Я сказал:

— Люпин, ты шутишь.

— Нет, папан. Это добрая старая правда. Джоб Клинандс меня подключил к хлоратам.


21 ЯНВАРЯ.

Весьма озабочен тем, что Люпин завел рессорную двуколку с пони. Я ему сказал:

— Люпин, имеешь ли ты право на такое возмутительное мотовство?

Люпин ответил:

— Ну, приходится ж когда-никогда мотаться в Сити. И я ж ее только нанял, в любой момент могу отставить.

Я повторил:

— Имеешь ли ты право на такое мотовство?

Он ответил:

— Вникни, папан. Ты уж прости, но я тебе скажу, ты малость ретроград. Теперь не модно из-за всякой чуши угрызаться. Не в обиду тебе будь сказано, папан. Мой босс, он говорит, что если буду придерживаться его советов и не размениваться на мелочь, я кучу денег огребу!

Я заявил, что на мой взгляд самая идея спекуляций отвратительна. Люпин сказал:

— Какая ж спекуляция, папан, тут дело в шляпе.

Я посоветовал ему во всяком случае хотя бы отказаться от двуколки с пони; но он ответил:

— Я за один день огреб двести фунтов; ну, предположим, я буду иметь двести в месяц, пусть даже сто в месяц, хоть это мало, прямо смех — так ведь в год-то тыща двести набежит? И что мне фунт-другой в неделю за двуколку?

Я не стал продолжать эту тему, сказал только, что жду не дождусь осени, когда Люпин войдет в тот возраст, когда человек сам несет ответственность за собственные долги. Он ответил:

— Мой дорогой папан, я тебе обещаю — ни-ни, чтоб наобум. Буду действовать только по наводке Джоба Клинандса, а он в курсах, так что не извольте сомневаться.

На душе у меня полегчало. Вечером заглянул Тамм и, к удивлению моему, сообщил, что поскольку он заработал десять фунтов благодаря совету Люпина, он намерен пригласить нас с Туттерсами к себе в субботу, и мы с Кэрри его заверили, что будем непременно.


22 ЯНВАРЯ.

Обыкновенно я не выхожу из себя с прислугой; но вынужден был довольно строго указать Саре на злокачественную манеру, которую недавно она себе усвоила — убрав со стола после завтрака, так встряхивать скатерть, что крошки летят на ковер и потом попадаются вам под ноги. Сара ответила очень грубо:

— A-а, вам бы только жалиться.

На это я ей заметил:

— Нет, я не жалуюсь. Я всего лишь с вами говорил на той неделе по поводу куска желтого мыла у вас на каблуке, который вы таскали по ковру гостиной.

Она сказала:

— И на завтрак свой завсегда ворчите.

Я ответил:

— Нет, я не ворчу. Но, кажется, я вправе сетовать на то, что никакими силами не могу добиться яйца, сваренного вкрутую. Стоит разбить скорлупу, как оно у меня разбрызгивается по всей тарелке, о чем я уже раз пятьдесят вам заявлял.

Тут она начала кричать и закатывать мне сцену; но к счастью, как раз проходил мой автобус, так что у меня явился хороший повод ее покинуть. Тамм оставил вечером записку, чтоб мы не забыли о субботе. Кэрри сказала остроумно:

— Он еще ни разу не приглашал к себе друзей, как уж тут забыть.


23 ЯНВАРЯ.

Попросил Люпина, чтоб постарался поменять те жесткие щетки, какие недавно он мне презентовал, на что-нибудь помягче, поскольку парикмахер говорит, что мне сейчас следует щадить мой волосяной покров.


24 ЯНВАРЯ.

Вот оно и дома — новое каминное зеркало для малой гостиной. Кэрри очень мило пристроила веерочки сверху и по обеим сторонам. И комната сразу стала выглядеть гораздо, гораздо красивее.


25 ЯНВАРЯ.

Только мы отпили чай, как входит не кто иной, как Туттерс, который больше трех недель не появлялся. Я заметил, что он выглядит совсем даже нехорошо, и я сказал:

— Ну, Туттерс, как поживаете? Вид у вас унылый.

Он ответил:

— Да! И на душе у меня уныло.

Я сказал:

— А что случилось?

Он ответил:

— Да так, две недели был прикован к постели, а больше ничего. Одно время доктора совсем от меня отказались, и хоть бы живая душа меня проведала. Никто даже не потрудился поинтересоваться, жив я или умер.

Я сказал:

— Впервые слышу. Сколько раз вечером проходил мимо вашего дома и думал, у вас общество, такой во всех окнах сиял свет.

Туттерс ответил:

— Нет! Единственное общество мое были жена, доктор, да квартирная хозяйка, которая оказалась сущим золотом. Мне странно, что вы так ничего и не заметили в газете. «Новости велосипедиста» этого не оставили без внимания, насколько мне известно.

Я решил его ободрить и сказал:

— Но сейчас-то вы совсем оправились?

Он ответил:

— Не в том вопрос. Вопрос в том, дает ли нам болезнь возможность узнать, кто истинные наши друзья.

Я сказал, что подобное наблюдение его недостойно. И как назло, тут же заявляется Тамм, изо всех сил стукает его по спине и кричит:

— Эй! Вы что ли привидение увидели? Как будто напугались до смерти, ну вылитый Ирвинг в «Макбете».

Я сказал:

— Полегче, Тамм, человек перенес тяжелую болезнь.

Тамм буквально покатился со смеху и заявил:

— Н-да, видок у вас довольно гадкий.

Туттерс ответил сдержанно:

— И столь же гадко я себя чувствую, хотя едва ли вас это огорчит.

Последовало неловкое молчанье. После чего Тамм сказал:

— Ну ничего-ничего, Туттерс, завтра вы с мадамой придете под мой скромный кров, и я вас слегка встряхну; бутылочку откупорим.


26 ЯНВАРЯ.

Случилось уму непостижимое. Мы с Кэрри пришли к Тамму, как было условлено, к половине восьмого. Мы стучали, мы звонили — и ничего. Наконец отодвинулся засов, и дверь приоткрыли, придерживая на цепочке. Некто в жилетке высунул голову и сказал:

— Кто там? Чего надо?

Я сказал:

— Мы к мистеру Тамму, он нас ждет.

Ответом было (насколько я мог расслышать, ибо тявкала собачонка):

— Ждет он, как же. Его и дома нет, мистера Тамма.

Я сказал:

— Стало быть, он вот-вот придет.

При этом моем умозаключении дверь захлопнулась, и мы с Кэрри остались на ступенях, под налетавшим из-за угла пронизывающим ветром.

Кэрри мне посоветовала снова постучать. Так и было сделано, и тут только заметил я, что молоточек свежевыкрашен, и краска осталась на моих перчатках — которые, следственно, вконец испорчены.

Я несколько раз постучал в дверь тростью.

Тот же мужчина открыл дверь, снял цепочку и стал меня оскорблять. Он кричал:

— Ишь придумали! Краску своей тростью соскребать, всю красоту мне портить, а? Ни стыда ни совести!

Я сказал:

— Прошу прощения, но мистер Тамм пригласил…

Он даже не дослушал. Он крикнул:

— Плевать мне на мистера Тамма и на всех его знакомых! Это дверь моя, не Тамма дверь. Здесь и кроме мистера Тамма люди живут.

Да что мне наглость этого типа! Я едва ее заметил, это была зауряднейшая вещь в сравнении со скандальным поведеньем Тамма.

В эту минуту явились Туттерс и его супруга. Туттерс еле ковылял, тяжело опираясь на трость; но он взобрался по ступеням и спросил, что все это значит.

Последовало такое объяснение:

— Мистер Тамм ничего не говорил про то, что он кого-то ждет. Сказал только, что пригласили его в Кройдон, и мол вернется в понедельник вечером. И саквояж с собою взял.

И с этими словами он снова хлопнул дверью. Я так был возмущен Таммом, что ни слова не мог выговорить. Туттерс весь побелел от ярости и, спустившись по ступеням, бешено стукнул тростью оземь и выговорил:

— Негодяй!

Глава XV

Тамм объясняет свое поведение. Люпин везет нас покататься, но мы однако получаем мало удовольствия. Люпин нас знакомит с Марри Шиком.


8 ФЕВРАЛЯ.

Не могу раздобыть хорошей колбасы к завтраку, беда, да и только. То в ней полно хлеба, то приправ, то она красная, как мясо. Покоя не дают двадцать фунтов, которые я вложил по совету Люпина. Впрочем, Туттерс точно так же поступил.


9 ФЕВРАЛЯ.

Прошло вот уже две недели ровно, а Тамм ни лично, ни письмом не соизволил объяснить своего поразительного поведения, когда он нас пригласил к себе, а сам отсутствовал. Вечером Кэрри занималась тем, что метила полдюжины воротничков, которые я приобрел. Метки Кэрри я не променяю ни на какие другие в целом свете. Когда я сушил их у огня, а Кэрри мне выговаривала за то, что держу их слишком близко, как бы не обгорели, явился Туттерс.

Он, по-видимому, совсем оправился и стал посмеиваться над тем, что мы метим воротнички. Я спросил, нет ли известий от Тамма, и он ответил отрицательно. Я сказал, что ни за что бы не поверил, что Тамм может себя вести столь не по-джентльменски. Туттерс сказал:

— Это еще очень мягко сказано. По-моему, он вел себя, как хам.

Едва слова эти слетают с его уст, как открывается дверь, Тамм просовывает голову и спрашивает:

— Можно войти?

Я ответил:

— Разумеется.

Кэрри вставила ядовито:

— Как же, ведь вы здесь совсем чужой.

Тамм сказал:

— Да, знаете, мотался две недели целых в Кройдон и обратно.

Туттерс, я это видел, весь кипел, и наконец он яростно накинулся на Тамма за его поведение в позапрошлую субботу. Тамм, кажется, удивился, он сказал:

— Как! Я ж вас известил письмом, что встреча «переносится и переносится надолго».

Я сказал:

— Однако я его не получил.

Тамм повернулся к Кэрри и сказал:

— Как видно, адрес был спутан, э, миссис Путер?

Туттерс как отрезал:

— Сейчас не время шутить. Я тоже не получал никакого известия о том, что встреча переносится.

Тамм ответил:

— В моем письме я просил Путера вас известить, я был в ужасной спешке. Впрочем, я наведу справки на почте, а мы уж непременно снова встретимся у меня в доме.

Я выразил надежду, что на сей раз он будет присутствовать на нашей встрече. Кэрри так и покатилась со смеху, и даже Туттерс улыбнулся.


10 ФЕВРАЛЯ.

Суббота. Моим пожеланиям вопреки, Кэрри склонилась на уговоры Люпина покататься вечером в его двуколке. Я решительно не одобряю езды в субботу, но не желая доверить Кэрри Люпину, вызвался тоже ехать. Люпин сказал:

— Очень мило с твоей стороны, папан, но только это ничего, если ты сзади посидишь?

Люпин по-прежнему щеголяет в ярко-голубом пальто, которое велико ему до ужаса. Кэрри сказала, что надо бы его как следует убавить на спине. Люпин возмутился:

— Вы кучерского пальто что ли никогда не видели? В других никто не ездит.

Впредь он может надевать на себя все, что ему заблагорассудится, ибо я больше в жизни никогда с ним не поеду. Он вел себя ужасно. Когда мы проезжали мимо Арки на Хайгейте, норовил обогнать всех и вся. Почтенным людям, мирно проходившим по дороге, орал, чтобы те «побереглись»; стегнул лошадь одного пожилого господина, ехавшего верхом, так что та встала на дыбы; и поскольку я ехал задом наперед, мне приходилось любоваться буянами, погонявшими ослом, которых Люпин попотчевал такой шуткой, что те повернули и преследовали нас чуть ли не милю, выкрикивая сальные шутки и грубо хохоча, не говоря уже о том, что время от времени они в нас запускали апельсинной кожурой.

Извинение Люпина — что мол даже и сам принц Уэлльский принужден бы был мириться с тем же, буде он угодил на Дерби, — явилось слабым утешением и для меня и для Кэрри. Вечером заглянул Фрэнк Матлар, и Люпин ушел вместе с ним.


11 ФЕВРАЛЯ.

Отчасти беспокоясь о Люпине, я собрался с духом и переговорил о нем с мистером Джокером. Мистер Джокер, как всегда, был добр ко мне, и я рассказал ему все-все, включая вчерашнее приключение. Мистер Джокер отвечал любезно:

— Не стоит вам тревожиться, мистер Путер. Не может сын таких почтенных родителей свернуть на дурную дорожку. Вспомните, он еще так молод, скоро он повзрослеет. Я желал бы, чтобы мы ему подыскали место в нашем учреждении.

Участие этого доброго человека снимает груз с моей души. Вечером явился Люпин.

После нашего легкого ужина он сказал:

— Любезные мои родители, у меня есть новость, которая, боюсь, вас потрясет.

Я почувствовал, как сердце у меня уходит в пятки, но не сказал ни единого слова. Люпин продолжал:

— Вы огорчитесь, да, я уверен, вы огорчитесь. Но сегодня я навеки распростился со своим пони и с двуколкой.

Кому-то, возможно, это показалось бы глупостью, но я до того обрадовался, что тут же откупорил бутылочку портвейна. Тамм подоспел как раз вовремя, принес с собой большущую литографию с изображением бесхвостого осла и прикрепил к стене. Далее он извлек из кармана несколько самостоятельных хвостов, и остаток вечера мы посвятили попыткам с завязанными глазами прикрепить хвост на подобающее ему место. Когда я ложился спать, у меня положительно болели бока от смеха.


12 ФЕВРАЛЯ.

Вечером я имел разговор с Люпином относительно его помолвки с Дейзи Матлар. Я спросил, имеет ли он о ней сведения. Он ответил:

— Нет. Она пообещала этому старому хрену, своему отцу, что не будет со мной встречаться. Конечно, я видаюсь с Фрэнком Матларом; он, собственно говоря, обещал, что заглянет сегодня.

Фрэнк заглянул, но сказал, что не может остаться, его ждет на улице приятель, Марри Шик. Он прибавил, что этот Марри — настоящий туз. Кэрри сказала Фрэнку, чтобы он его к нам пригласил.

Он зашел, и в ту же самую минуту зашел Тамм.

Мистер Марри Шик был рослый толстый молодой человек, очевидно, весьма тонкого складу, ибо скоро он признался, что ни за что не сядет в кэб и вообще никакого экипажа не займет прежде, чем извозчик сядет на козлы с поводьями в руках.

Тамм, будучи ему представлен, с обыкновенным своим отсутствием чувства меры и такта, спросил:

— «Шик, шляпы по три шиллинга» вам не родня случаем?

Мистер Шик ответил:

— Да. Но, прошу учесть, сам я не примеряю шляп. Я лишь косвенно причастен к делу.


Дневник незначительного лица

Мистер Марри Шик


Я сказал:

— Я сам бы от такого дела не отказался.

Мистер Шик был кажется польщен и длинно, но необычайно интересно поведал о чрезвычайных трудностях изготовления дешевых шляп.

Марри Шик был, очевидно, весьма близко знаком с Дейзи Матлар, судя по тому, как он о ней говорил; Фрэнк даже подмигнул Люпину и сказал, хихикнув:

— Смотри! Как бы Шик тебя не обставил!

Когда все ушли, я напомнил Люпину об этой рискованной беседе. И Люпин ответил саркастически:

— Тот, кто ревнует, себя не уважает. Тот, кто станет ревновать к такой туше, как этот Шик, достоин лишь презрения. Я знаю Дейзи. Она и десять лет меня прождет, ведь сказано тебе; да если надо, она и двадцать лет меня будет дожидаться.

Глава XVI

Мы теряем деньги, вложенные по совету Люпина, равно как и Туттерс. Марри Шик помолвлен с Дейзи Матлар


18 ФЕВРАЛЯ.

Кэрри несколько раз в последнее время обращала мое внимание на то, как редеют волосы у меня на макушке, и советовала к ним приглядеться. Сегодня утром я и пробовал их рассмотреть с помощью ручного зеркальца, как вдруг задел случайно локтем за угол стола, зеркальце упало и разбилось вдребезги. Кэрри стала убиваться, она у меня суеверна до нелепости. А в довершение бед, большая моя фотография в гостиной упала ночью со стены, и треснуло стекло.

Кэрри сказала:

— Попомни мои слова, Чарлз, случится какое-то несчастье.

Я ответил:

— Ну что за глупости, лапка.

Вечером Люпин пришел домой рано и, кажется, несколько возбужденный.

Я спросил:

— Что случилось, мальчик мой?

Он долго мялся и, наконец, ответил:

— Помнишь ты «Хлораты Парашика», я еще вам присоветовал вложить в них двадцать фунтов?

Я сказал:

— Да, и с ними все в порядке, я надеюсь?

Он ответил:

— Как бы не так! Ко всеобщему удивлению, они потерпели полный крах.

У меня прямо дух перехватило, я ни слова не мог вымолвить. Кэрри на меня взглянула и сказала:

— Ну? А что я тебе говорила?

Немного погодя Люпин прибавил:

— А вообще вам повезло. Меня вовремя предупредили, ваши я сразу сбыл и аж два фунта успел за них урвать. Так что вы легко отделались.

Я вздохнул с облегчением. Я сказал:

— Я не настолько оптимист, чтобы поверить в твои предсказания, будто я верну вложенные деньги в семикратном, в восьмикратном размере. И два фунта вовсе недурной процент дохода за столь краткий отрезок времени.

Люпин ответил с заметным раздражением:

— Ты недопонял. Я продал твои двадцатифунтовки за два фунта; ты фукнул на этом деле восемнадцать фунтов, а вот у Тамма с Туттерсом все денежки тю-тю.


19 ФЕВРАЛЯ.

Люпин, перед тем как отправиться в город, сказал:

— Досадно получилось с этими «Хлоратами»; такому б не бывать, не отлучись из города наш босс, Джоб Клинанд. Между нами, ты уж не удивляйся, если в нашей конторе все пойдет наперекосяк. Джоба Клинанда вот уже несколько дней никто не видел, а мне сдается, кое-кто очень бы хотел его повидать.

Вечером Люпин совсем уже собрался улизнуть, чтобы не встречаться с Туттерсом и Таммом, когда последний вошел не постучавшись, но с излюбленной своею шуточкой: «Можно войти?»

Он вошел, притом, к моему удивлению и к удивлению Люпина, кажется, в самом веселом расположенье духа. Ни я, ни Люпин не решались приступить к разговору, но он сам приступил. Он сказал:

— Н-да! Скажу я вам! «Парашика Хлораты», а? Просто жуть! Мил человек, мистер Люпин. Сам-то сколько потерял?

И Люпин, к великому моему удивлению, ответил:

— A-а. Да я ведь в них ни шиша не вкладывал. Там какая-то заковыка вышла, чек что ли я забыл вложить, или чего, остался, одним словом, без акций. А папан теряет восемнадцать фунтов.

Я сказал:

— Я понял так, что ты участвуешь в этом деле, иначе ничто бы меня не побудило пуститься в спекуляции.

Люпин сказал:

— Ну, теперь-то чего уж; зато вдругорядь огребешь вдвое.

Я еще рта не успел открыть, как Тамм сказал:

— Ну, а я, слава богу, ничего не потерял. Дело с самого начала показалось мне сомнительным, вот я и убедил Туттерса купить у меня все мои акции ценой в пятнадцать фунтов, раз уж они ему внушали большее доверие, чем мне.

Люпин расхохотался и, что мне очень не понравилось, крикнул:

— Бедняга Туттерс! С тридцатью пятью фунтиками распростится.

И в ту же самую секунду зазвонил звонок. Люпин сказал:

— Что-то мне не хочется встречаться с Туттерсом.

Направься он к двери, ему пришлось бы с ним столкнулся в коридоре, а потому со всей поспешностью Люпин открыл окно гостиной и был таков. Тамм вдруг вскочил и с криком «Я тоже не желаю его видеть!», скакнул вслед за Люпином, прежде чем я успел сказать хоть слово.

Что до меня, я был в отчаянии от того, что мой родной сын и один из ближайших моих друзей покидают дом таким способом — словно парочка застигнутых грабителей. Бедный Туттерс ужасно был расстроен и, разумеется, ужасно зол на Люпина и Тамма. Я убеждал его выпить немножко виски, он же отвечал, что виски бросил и предпочел бы глоточек джина. Его рекомендуют, как самое полезное спиртное. Джина у меня в доме не было, и я послал за ним Сару на угол к Локвуду.


20 ФЕВРАЛЯ.

Едва я взялся за «Стэндард» первое же, что мне бросилось в глаза, было: «Грандиозный крах фирмы биржевых маклеров! Мистер Джоб Клинанд в бегах!». Я передал газету Кэрри, и она сказала:

— Ах, может быть, так даже лучше для Люпина. Я всегда считала, что там ему не место.

Но по-моему это просто кошмарная история.

Люпин спустился к завтраку и, заметив, как сильно он расстроен, я ему сказал:

— Мы все знаем, мальчик мой, и глубоко тебе сочувствуем.

Люпин вскрикнул:

— Знаете? Да кто же вам сказал?

Я протянул ему «Стэндард». Он отшвырнул газету и крикнул:

— Ах, да плевать я хотел на эту муть! Этого можно было ждать, а вот этого уж никак я не ожидал.

И он прочитал письмо от Фрэнка Матлара, сухо извещающее о том, что Дейзи Матлар через месяц выходит замуж за Марри Шика. Я спросил:

— Марри Шик! Не тот ли это, которого Фрэнк имел наглость сюда притащить в прошлый вторник?

Люпин сказал:

— Да, «Шик, шляпы по три шиллинга», он самый.

Далее мы все трое завтракали в гробовом молчании.

Я, собственно, вообще не мог есть. Я слишком был расстроен, и кроме того, я терпеть не могу и ни за что не стану есть варено-копченый бекон. Или вы даете мне сырокопченый, или я лучше без всякой еды обойдусь.

Когда Люпин поднялся, чтобы уйти, я заметил на губах его злобную усмешку. Я спросил, над чем это он смеется. Он ответил:

— A-а! Слабое утешение — но все же утешение. Просто вспомнил, что по моему совету мистер Марри Шик фукнул шестьсот фунтиков на «Парашика Хлоратах!»

Глава XVII

Свадьба Дейзи Матлар и Марри Шика. Исполняется мечта моей жизни. Мистер Джокер принимает Люпина к себе на службу


20 МАРТА.

Поскольку сегодня Дейзи Матлар должна сочетаться браком с Марри Шиком, Люпин решил закатиться с приятелем на весь день в Грейвсенд. Люпин ужасно страдает из-за своей истории, хоть и уверяет, будто рад, что все это кончилось. Я желал бы только, чтоб он не стал таскаться по мюзик-холлам, но ему же слова не скажи. В настоящую минуту он изводит меня, на весь дом распевая какой-то вздор: «Что с мистером Гладстоном? Все хорошо! Что с нашим Люпином? Все хорошо!» Мне лично кажется, что ни про одного из них этого не скажешь. Вечером пришел Тамм, и главной темой разговора была свадьба Дейзи Матлар с Марри Шиком. Я сказал, что рад такому обороту дела, ибо эта Дейзи только выставила бы Люпина полным идиотом. Тамм, со своей обычной деликатностью, ответил:

— О, мастер Люпин может себя выставить полным идиотом и без посторонней помощи.

Тут Кэрри совершенно справедливо обиделась, и у Тамма хватило ума извиниться.


21 МАРТА.

Сегодня я кончу-таки мой дневник, ибо это счастливейший день в моей жизни. Мечта моих последних нескольких недель — да что я! Многих лет! — осуществилась. Сегодня утром я получил записку от мистера Джокера с просьбой привести Люпина с собою в должность. Я пошел к Люпину; бедный мальчик был ужасно бледен и сказал, что у него безумно голова болит. Вчера в Грейвсенде он долго катался на лодке по Темзе, а сдуру не захватил с собой пальто. Я показал ему письмо мистера Джокера, и тут же он вскочил с постели. Я умолял его не напяливать на себя ничего пестрого и яркого, а надеть что-нибудь черное или хотя бы потемней.

Кэрри, читая письмо, дрожала от волнения, а потом только все повторяла:

— Ох, я надеюсь, все будет хорошо!

Лично я почти ничего не мог есть за завтраком. Люпин спустился, одетый в точности как надо, настоящим джентльменом, только очень бледный. Кэрри, чтобы его ободрить, сказала:

— Ты выглядишь прекрасно, Люпин!

Люпин ответил:

— Хоть сейчас на сцену, а? Младший служащий самого лучшего, самого шикарного похоронного бюро в Сити, собственной персоной.

И он горько расхохотался.

Чуть позже из прихожей послышался страшный шум, это Люпин кричал на Сару и требовал, чтобы она принесла сверху его старую шляпу. Я пошел посмотреть, в чем дело, и увидел, что Люпин пинает ногами и топчет новую свою шляпу. Я сказал:

— Люпин, мальчик мой, что ты делаешь? Как тебе не совестно? Какой-нибудь бедняк был бы счастлив иметь такую вещь.

Он ответил:

— Я никакого бедняка не стал бы оскорблять, всучив ему такую вещь.

Когда он вышел, я поднял несчастную шляпу и увидал внутри: «Сделано у Шика». Могу понять своего сына и простить. Казалось, мы добирались до службы целую вечность. Мистер Джокер послал за Люпином, и тот пробыл у него чуть ли не целый час. Вернулся он, мне показалось, с убитым видом. Я спросил:

— Ну, Люпин? Что же мистер Джокер?

В ответ он запел эту свою песню:

— Что с мистером Джокером? Все хорошо!

И внутренний голос подсказал мне, что мой мальчик принят. Я пошел к мистеру Джокеру, но ни слова не мог выговорить. Он первый заговорил:

— Ну, в чем дело, мистер Путер?

Возможно, я показался ему глупцом, потому что я только и смог из себя выдавить:

— Вы хороший человек, мистер Джокер.

Мгновенье он смотрел на меня, потом сказал:

— Нет, это вы хороший человек, мистер Путер. И мы конечно же поможем вашему сыну не сбиться со столь прекрасного пути, который проложил его отец.

Я сказал:

— Мистер Джокер, можно, я пойду домой. Я сегодня не могу больше работать.

Мой добрый начальник кивнул и с чувством пожал мне руку. Я изо всех сил старался не расплакаться в автобусе; но, наверно, все-таки не сдержал бы слез, если бы Люпин не прервал моих мыслей, затеяв ссору с толстяком, которого он виноватил за то, что занимает слишком много места.

Вечером Кэрри пригласила к нам в гости старого доброго друга Туттерса с супругой, ну и Тамма тоже. Мы все сидели у камина за бутылочкой «Братьев Джексонов», которую Сара принесла от бакалейщика, и пили здоровье Люпина. Долго я не мог заснуть, все думал о будущем. Мы с моим мальчиком теперь в одной канцелярии — вместе будем туда ездить на автобусе, вместе возвращаться, и постепенно, глядишь, он станет больше внимания уделять нашему милому домику. Мне поможет там и сям гвоздь забить, поможет картину перевесить своей милой матушке. Летом поможет нам в саду — цветы сажать, штативы и горшки поможет красить. (Кстати, надо прикупить эмалевой краски). Все это передумывал я вновь и вновь, и еще тысячу счастливых мыслей. Я слышал, как часы пробили четыре. И скоро после этого заснул, и во сне я видел трех счастливцев: Люпина, дорогую Кэрри и самого себя.

Глава XVIII

Неприятности с вечным пером. Мы посещаем благотворительный бал, где мне приходится раскошелиться на дорогой ужин. Грубо оскорблен извозчиком. Странное приглашение в Саутенд.


8 АПРЕЛЯ.

Ничего выдающегося не происходило, только Тамм на меня насел, чтобы я приобрел вечное перо, которое встало мне в девять шиллингов шесть пенсов, и это оказались девять шиллингов шесть пенсов, выброшенные на ветер. Перо это доставило мне бездну неприятностей и ужасно мне действовало на нервы. Сверху оно подтекает, руки у меня бог знает на что похожи, и однажды, когда я колотил ладонью по столу, чтобы заставить это перо писать, как раз вошел мистер Джокер и крикнул:

— Что за стук? Полагаю, это вы, мистер Питт?

И эта обезьяна, этот молокосос Питт безобразно развеселился и громко объявил:

— Нет, сэр. Это мистер Путер со своим пером. Все утро продолжается такое!

И это бы еще ничего, но я заметил, что Люпин хихикал за своей конторкой. Я счел за благо промолчать. Отнес это перо в ту лавку, где было оно куплено, и спросил, не примут ли его обратно, раз оно не действует. Я не надеялся, что мне сполна вернут все мои деньги, нет, я хотел получить хотя бы половину. Приказчик ответил, что сделать такого он никак не может: покупка и продажа суть две вещи разные. Поведение Люпина за все время его службы у мистера Джокера было безукоризненно. Единственно чего боюсь, — такое счастье не может длиться вечно.


9 АПРЕЛЯ.

Заходил Тамм и принес нам с Кэрри приглашение на благотворительный бал, даваемый ружейной бригадой Ист-Эктона, где, он считал, будет шикарно, потому что один из членов Ист-Эктона (сэр Уильям Грайм) обещал нам свое покровительство. Мы с благодарностью приняли его одолжение, и по такому случаю, я счел уместным откупорить бутылочку искристой «Алжеры» которую прислал мне в подарок мистер Джеймс (из Саттона). Тамм приступил к вину, заметив, что не пивал его прежде, но далее он заявил, что его девиз — придерживаться более испытанных марок. Я ему возразил, что это презент дорогого друга, а дареному коню в зубы не смотрят. Тамм отшутился:

— Чего там в зубы, такое и к губам не захочешь подносить.

Я счел его шутку грубой и ничуть не остроумной, однако, отведав напитка сам, пришел к заключению, что отчасти она имеет под собою почву. Искристая «Алжера» весьма напоминает сидр, только она кислей. Я высказал предположение, что она, быть может, окислилась из-за грозы. Тамм ответил только:

— О! Едва ли.

Мы составили очень приятную партию в карты, правда, я проиграл четыре шиллинга, Кэрри проиграла один, Тамм же объявил, что проиграл шесть пенсов приблизительно: как мог он проиграть, учитывая, что его партнерами были только мы с Кэрри, остается тайной.


14 АПРЕЛЯ.

Воскресенье. Из-за неустойчивой погоды, так я полагаю, когда я проснулся, мне показалось, что кожа на лице у меня натянута, как на барабане. Прогуливаясь по саду с мистером и миссис Трин из нашего прихода, которые возвращались вместе с нами от обедни, я с большой досадой обнаружил на тропке газету с наваленными на ней косточками. Очевидная работа соседских мальчишек; эти негодяи маленькие Гриффины, как только к нам приходят гости, залезают на ступеньки в своем парнике, стучат в окно, корчат рожи, свистят, чирикают и кукарекают.


15 АПРЕЛЯ.

Кошмарно обжег язык вустерским соусом, из-за этой дуры Сары, которая как безумная трясла бутылку, прежде чем поставить на стол.


16 АПРЕЛЯ.

День благотворительного бала. По моему совету Кэрри надела то платье, в каком она так мило выглядела у Лорда-мэра. Я решил, что поскольку бал военный, а мистер Джокер, полагаю, офицер почетного артиллерийского общества, он, по всем вероятиям, тоже будет там. Люпин, на своем умонепостигаемом наречии, заметил, что «Тамм небось отлил очередную пулю, на этом балу, говорят, будут сплошные шляпы». Я не стал спрашивать, что он имеет в виду, хоть не понимал ни слова. И где он набирается подобных парадоксов, ума не приложу; дома, разумеется, он их не слышит.

Приглашали к половине девятого, и я расположил приехать часом позже, чтобы не быть «немодными», как говорит миссис Джеймс. Искать нам пришлось долго, извозчик несколько раз слезал с козел и справлялся в разных кабаках, где находится Дрилл-Холл. Удивляюсь, как можно жить этак у черта на куличиках. Никто ничего не знал. Однако, изъездив вдоль и поперек множество тускло освещенных улиц, мы наконец прибыли к месту нашего назначения. Я и не предполагал, что это в такой дали от Холлоуэя. Я дал извозчику пять шиллингов, а он разворчался, стал говорить, что я прокатился «нашармачка», и даже имел наглость мне советовать «вдругорядь» ехать на бал автобусом.


Дневник незначительного лица

Маленькие Гриффины стучат в окно, корчат рожи, свистят, чирикают и кукарекают.


Капитан Уэлкат встретил нас упреками за то, что опоздали, но впрочем мол лучше поздно, чем никогда. Он, по-моему, весьма хорош собой, хотя, по замечанию Кэрри, «росточком не вышел для офицера». Он умолял его извинить, ибо он танцует, и просил нас чувствовать себя как дома. Кэрри оперлась на мою руку, и мы несколько раз прошлись по залам, глядя на танцующих. Я не находил ни единого знакомого, и приписал это тому, что большинство в мундирах. У двери в залу, где накрыли ужин, меня кто-то стукнул по плечу и дружески пожал мне руку. Я сказал:

— Мистер Падж, вы?

И получил ответ:

— Так точно.

Я придвинул Кэрри стул, и соседка по столу тотчас почувствовала себя с ней как дома.

Угощение было щедрое, рекой лились шампанское, кларет и прочее, и прочее, вот уж поистине, не пощадили затрат. Хоть к мистеру Паджу, признаюсь, я не питаю слишком теплых чувств, но я так рад был встретить хоть одного знакомого, что пригласил его сесть рядом, и, должен сказать, даром что коротышка, он сносно выглядел в военной форме, правда, мундир, мне показалось, несколько топорщился у него на спине. В зале для ужина, такое видел я впервые, народу было мало; точней, мы были там одни, все остальные танцевали.

Кэрри и новой ее знакомой, которая представилась как Лапкин, я налил немного шампанского, потом налил себе и передал бутылку мистеру Паджу со словами:

— А вы уж сами угощайтесь.

Он отвечал:

— Так точно, — налил себе пол стакана и залпом выпил за здоровье Кэрри, а также, как он выразился, «господина ее и повелителя». Мы закусили шикарным пирогом с голубятиной, потом ели мороженое.

Официанты были весьма внимательны, все спрашивали, не угодно ли нам еще вина. Я наливал Кэрри, новой ее подруге, мистеру Паджу, еще кому-то, кто подоспел из танцевальной залы, все были так милы. Я не исключал возможности, что кое-кто из этих джентльменов знал меня по Сити, до того так были она любезны. Я тоже был на высоте и нескольким дамам принес мороженого, помня добрую старую поговорку: «От любезности тебя не убудет».

Но вот снова грянула музыка, и все пустились в пляс. Дамам — Кэрри и миссис Лапкин — захотелось глянуть на танцующих, и поскольку я еще не доел своего ужина, мистер Падж, предложив каждой руку, вызвался их препроводить в залу, а мне рекомендовал скорее к ним присоединиться. Я сказал мистеру Паджу:

— Тут однако все на широкую ногу.

И он сказал:

— Так точно.

Когда я покончил с едой и собирался встать, ко мне поспешил наш официант и призвал к себе мое внимание, стукнув меня по плечу. Дивясь тому, что официант на частном бале ждет чаевых, я тем не менее выложил шиллинг, он ведь был с нами так предупредителен. Он отвечал с улыбкой:

— Позвольте, сэр, так не пойдет, — кивая на мой шиллинг, — вас ужинала компания из четверых, это пять шиллингов с носа, и еще пять мороженых по шиллингу, шампани три бутыли по одиннадцать шиллингов штука, еще стакан кларету, и еще сигара за шесть пенсов для полненького господина — итого с вас причитается три фунта, шесть пенсов.

Кажется, в жизни еще мне так не приходилось удивляться, и я едва смог выговорить, что получил личное приглашение, на что он отвечал, что ему отлично это известно; но приглашение еще не подразумевает еды и выпивки. Джентльмен, который стоял у стойки, подтвердил слова официанта, заверив меня, что так оно и есть.

Официант сказал, что ему очень жаль, если я находился в заблуждении; но его вины в том нет. Конечно, делать нечего, пришлось платить. Вывернув карманы, я наскреб все, что требовалось, только девяти шиллингов недоставало; но я предъявил распорядителю свою визитную карточку, и он сказал:

— Да ладно-ладно уж.

Кажется, в жизни еще мне не приходилось терпеть такого унижения, и я решил скрыть это печальное обстоятельство от Кэрри, чтобы не портить ей удовольствия от столь приятного вечера. Мне, впрочем, он уже не доставлял никакого удовольствия, и, поскольку было поздно, я отыскал Кэрри и миссис Лапкин. Кэрри тотчас согласилась уйти, а миссис Лапкин, когда мы с ней прощались, спросила Кэрри, случалось ли нам бывать когда-нибудь в Саутенде. Я сказал, что уж много лет там не бывал, и она ответила любезно:

— Ну, почему бы вам не приехать к нам погостить?

Она так настойчиво нас приглашала, а Кэрри так явственно хотелось съездить в Саутенд, что мы ей обещали посетить ее в следующую же субботу и остаться до понедельника. Миссис Лапкин сказала, что завтра нам напишет, сообщит свой адрес, расписание поездов и прочее.

Когда мы вышли, дождь лил как из ведра, улицы стали похожи на каналы, и надо ли упоминать, что нам стоило большого труда найти извозчика, который согласился везти нас в Холлоуэй. Далеко не сразу один сказал, что подвезет нас, пожалуй, до «Ангела» в Ислингтоне, а оттуда нам проще простого будет найти другого извозчика, до дома. Путь был пренеприятный; дождь хлестал по крыше и заливал внутрь кэба.

Когда доехали до «Ангела», лошадь, кажется, совсем выбилась из сил. Кэрри выскочила, кинулась в дверь, но когда я стал расплачиваться, к совершеннейшему моему ужасу я вспомнил, что денег у меня нет; не было их и у Кэрри. Я объяснил этому извозчику наше положение. Никогда в жизни меня так не оскорбляли; извозчик, грубый хулиган, и вдобавок, по-моему, в нетрезвом виде, осыпал меня всеми гнусными выражениями, какие подвернулись на язык, и буквально схватил меня за бороду и тянул, покуда слезы мне не выступили на глаза. Я взял на заметку полицейского (который стал свидетелем этого нападения) за то, что не взял извозчика под стражу. Этот полицейский заявлял, что он не станет вмешиваться, что он никакого нападения не видел, и нечего ездить на извозчике, когда у тебя денег нет.

Пришлось нам идти домой под проливным дождем чуть ли не две мили, и как только вошел в дом, я записал беседу, какую имел с извозчиком, слово в слово, ибо намереваюсь направить в «Телеграф» предложение, чтобы впредь Правительство всех извозчиков держало под надзором, дабы избавить граждан от мерзких оскорблений, какие мне выпали на долю.


17 АПРЕЛЯ.

Опять нет воды в нашем баке. Послал за мистером Патли, и он сказал, что в два счета исправит дело, ведь бак-то цинковый.


18 АПРЕЛЯ.

В баке снова полно воды. Вечером к нам приехала и миссис Джеймс (из Саттона). Они с Кэрри украсили камин в гостиной, сплошь его увешали игрушечными паучками, лягушками, жучками, — миссис Джеймс утверждает, что теперь наш камин отвечает последним требованиям моды. Это было предложение миссис Джеймс, а Кэрри всегда делает все, что миссис Джеймс ни предложит. Я со своей стороны предпочитал камин в его прежнем виде; но я-то человек простой, за модой не гонюсь.


19 АПРЕЛЯ.

Зашел мистер Гриффин, ближайший наш сосед, и самым грубым тоном обвинил меня, или «кого-то», в том, что продырявил его бак и выпустил его воду в наш, стоящий рядом. Заявил, что его бак теперь нуждается в починке и он пошлет нам счет.


20 АПРЕЛЯ.

Пришел Туттерс, ковыляя, с клюкой, сказал, что неделю целую был прикован к постели. Оказывается, он силился закрыть дверь своей спальни на лестничной площадке, того не зная, что кусочек пробки, которым играла его собака, застрял между створками и не дает их прикрыть; он поднатужился, дверная ручка отвалилась, осталась у него в руке, а сам он повалился навзничь и скатился по ступеням.

При этом известии Люпин вдруг вскочил с дивана и кинулся прочь из комнаты. Туттерс с негодованием заявил, что не видит ничего смешного в том, что человек чуть не сломал себе хребет; и хоть у меня мелькнуло смутное подозрение, что Люпин хохочет, я уверил Туттерса, что он вышел отворить дверь своему приятелю, которого ждет в гости. Туттерс сказал, что вот уж второй раз он слег, и опять мы не благоволили справиться о его здоровье. Я сказал, что ничего не знал. Туттерс ответил:

— Но об этом упоминали «Новости велосипедиста».


22 АПРЕЛЯ.

Недавно стал замечать, что Кэрри все трет себе ногти какой-то штучкой, и на мой вопрос, что это означает, она ответила:

— Ах, я маникюром увлеклась. Это теперь крик моды.

Я сказал:

— И разумеется, тебе это внушила миссис Джеймс.

Кэрри засмеялась и ответила:

— Ну да, но нынче это каждый знает.

Уж лучше бы миссис Джеймс совсем не заявлялась в этот дом. Как приедет, вечно засоряет голову Кэрри каким-то новомодным вздором. Скоро, прямотоки уверен, я ей объявлю, что более не желаю ее видеть. Уверен, это она подучила Кэрри писать белыми чернилами по серой бумаге. Вот нелепость!


23 АПРЕЛЯ.

Получили письмо от миссис Лапкин из Саутенда, в котором она сообщила расписание субботних поездов и выразила надежду, что мы сдержим свое обещание у нее погостить. Оканчивалось письмо следующими словами: «Вы можете приехать и остановиться в нашем доме; цену мы вам назначим вдвое меньше, чем в Королевской гостинице, а вид от нас ничуть не хуже». Тут только глянул я на адрес вверху почтового листка и обнаружил: «Семейный пансион Лапкинов».

Я написал в ответ, что мы принуждены «отклонить столь любезное приглашение». Кэрри сказала, что вышло очень едко и прямо в точку.

Да, кстати, впредь никогда не буду вечером выбирать расцветку ткани. Заказал у Эдварда новый костюм для сада, расцветку выбирал при газовом свете, и мне казалось, что я выбрал благородный цвет: перец с солью плюс белые продольные полоски. Сегодня мне прислали этот костюм домой и, к своему ужасу, я обнаружил, что у него просто кричащая расцветка. Все такое зеленое-зеленое, и вдоль ярко-ярко желтые полоски.

Примеривая пиджак, я с досадой обнаружил, что Кэрри хмыкает. Она спросила:

— Какую, говоришь, ты расцветку заказал?

Я отвечал:

— Перец с солью.

Кэрри сказала:

— А получилось скорей похоже на горчицу, если хочешь знать.

Глава XIX

Встречаю Тедди Финсуорта, своего однокашника. Приятный тихий ужин у его дяди, омраченный лишь несколькими моими промахами в связи с картинами мистера Финсуорта. Разговор о снах.


27 АПРЕЛЯ.

Дольше обыкновенного задержался на службе, и когда спешил домой, некто остановил меня со словами: «Привет! Знакомое лицо!». Я ответил вежливо: «Очень возможно; многие знают меня, хотя мне иные из них и незнакомы». Он ответил: «Но меня-то ты знаешь — я Тедди Финсуорт». И в самом деле. Мы с ним учились вместе в школе. Я не видал его сто лет. Не удивительно, что не узнал! В школе он был по крайней мере на голову меня выше; теперь я по крайней мере на голову выше его, и у него густая борода, почти совсем седая. Он настоял на том, чтоб я с ним выпил по рюмочке (чего я никогда не делаю), и сообщил, что живет в Миддлсборо и служит там заместителем представителя чего-то, одним словом, важная шишка. Он присовокупил, что на несколько дней остановился в Лондоне у дяди своего, мистера Эдгара Пола Финсуорта (фирма «Финсуорт и Палтуелл»). Он меня уверил, что дядя будет очень рад видеть меня, а у него прелестный дом, Уотни-Лодж, всего в нескольких шагах от Масуел-хилл-стейшн. Я дал ему наш адрес, и мы расстались.

Вечером, к моему удивлению, он явился с весьма любезным письмом от мистера Финсуорта, в котором сообщалось, что если мы (включая Кэрри) отобедаем с ними завтра (в воскресенье) в два часа пополудни, он будет в восхищении. Кэрри идти не хотела; но Тедди Финсуорт так наседал на нас, что мы согласились. Кэрри послала Сару к мяснику, чтобы отменить половину бараньей ноги, заказанную назавтра.


28 АПРЕЛЯ.

Воскресенье. Уотни-Лодж оказался куда дальше, чем мы ожидали, и мы прибыли, когда часы уже пробили два, оба запыхавшиеся и смущенные. В довершение этих бед навстречу нам выскочил большущий пес колли. Он громко лаял и прыгал на Кэрри, обляпывая грязью светлую юбку, которую она в первый раз надела. Тедди Финсуорт вышел и, извинившись перед нами, урезонил пса. Нас ввели в изящно обставленную гостиную. Там было множество безделушек, по стенам висели тарелочки. Были беленькие стульчики с разными картинками; и еще было большое банджо, расписанное одной из племянниц Пола Финсуорта, кузиной Тедди.

Мистер Пол Финсуорт, в летах, почтенного вида господин, был весьма любезен с Кэрри. По стенам были еще во множестве развешаны акварельки, по большей части виды Индии — чрезвычайно яркие. Мистер Финсуорт сообщил, что писаны они «Симпзом», и добавил, что сам он лично в живописи не знаток, но знает из надежного источника, что пейзажи эти стоят сотни фунтов, хоть он уплатил по несколько шиллингов за штуку, включая рамы, приобретя их на развале по соседству.

Тут же был и большой портрет в весьма красивой раме, выполненный цветными карандашами. Изображен был некто, похожий на духовную особу. Меня буквально поразило кружевное жабо, ну совсем как настоящее, но я, к сожалению, заметил, что в выражении лица особы есть что-то не совсем приятное. Какое-то оно натянутое. Мистер Финсуорт отозвался печально:

— Да, портрет писан после смерти — это сестра моей супруги.

Я готов был сквозь землю провалиться, я поклонился, извиняясь, и шепотом сказал, что, надеюсь, не оскорбил его чувств. Несколько минут мы молча простояли перед портретом, а потом мистер Финсуорт вынул носовой платок и сказал:

— Еще прошлым летом она здесь сидела в саду, — и громко высморкался.

Он, кажется, совсем расстроился, и я, ища, на чем бы остановить взгляд, высмотрел портрет веселого пожилого господина с красной физиономией и в соломенной шляпе. Я сказал мистеру Финсуорту:

— Кто этот весельчак? Вот уж его-то жизнь, по-видимому, не очень печалит.

Мистер Финсуорт ответил:

— Да, теперь уж не печалит. Он тоже умер. Это мой брат.

Я был просто в ужасе от собственной неловкости. К счастью, в эту минуту вошли Кэрри и миссис Финсуорт, которая ее водила наверх, дабы она могла там снять чепчик и почистить юбку. Тедди сказал:

— Скор опаздывает.

Но в ту же минуту означенный господин явился, и я был ему представлен. Тедди спросил меня:

— Вы знаете мистера Скора?

Я ответил с улыбкой, что покуда не имел удовольствия, но надеюсь скоро узнать мистера Скора. Кажется, он не понял моей тонкой шутки, хоть я повторил её дважды, усмехаясь притом.

Дневник незначительного лица

Он тоже умер


Вдруг я вспомнил, что сегодня воскресенье, и решил, что мистер Скор человек строгих правил.

В этом я ошибся, ибо в его поведении после обеда никакой строгости не наблюдалось. Я даже устыдился одного его замечания и улучил минуту, чтоб спросить у миссис Финсуорт, не находит ли она шутки мистера Скора несколько рискованными. К удивлению моему, она ответила:

— О, вы знаете, ему все можно.

Я, надо признаться, ничего такого не знал, а потому лишь виновато поклонился. Надо сказать, я так и не понял, отчего мистеру Скору все можно.

Во время трапезы меня огорчало еще и то обстоятельство, что псу колли, который прыгал на Кэрри, позволено было остаться под обеденным столом. Он рычал и кусал мне штиблеты, стоило мне шевельнуть ногой. Раздосадованный, я указал миссис Финсуорт на его поведение, но она ответила:

— Ах, это он просто играет.

Тут она вскочила и впустила отвратного вида спаниеля по имени Биббс, который скребся в дверь. Этому животному, кажется, тоже понравились мои штиблеты, и в дальнейшем я обнаружил, что с них слизана вся решительно вакса. Мне было положительно стыдно в таком виде показываться на люди. Миссис Финсуорт, которая, должен сказать, отнюдь не из породы утешителей Иова, сказала только:

— Ах! Мы уже привыкли, Биббс всегда так ведет себя с гостями.

Мистер Финсуорт выставил деликатнейший портвейн, хоть я и не уверен, что полезно пить таковой после пива. Он нагнал на меня сонливость, мистер же Скор, напротив, стал пользоваться тем, что «ему все можно», пожалуй, в устрашающей степени. Было холодно, даже для апреля, и в гостиной развели огонь; все уселись подле камина в удобных креслах, и мы с Тедди пустились в трогательные воспоминания о школьных днях, которые на всех остальных оказывали снотворное воздействие. Что касается до мистера Скора, я этим воздействием был вполне удовлетворен.

Мы сидели до четырех, и путь домой был замечателен разве лишь тем, что некоторые болваны хихикали при виде моих нечищеных штиблет. Сам их наваксил по приходе домой. Вечером пошел в церковь и там чуть не заснул. Больше не стану пить портвейн после пива.


29 АПРЕЛЯ.

Я, в общем, привык к тому, что Люпин мне дерзит, и я не обижаюсь, когда Кэрри меня одергивает, ибо считаю, что тут она в своем праве; но когда на вас накидываются жена, сын и два ваших гостя сразу, это, пожалуй, уже слишком.

Тамм и Туттерс заглянули вечерком, я вдруг вспомнил необычайный сон, который приснился мне недавно, и решил его рассказать. Мне снилось, что в одной лавке я увидел огромные глыбы льда, а за ними яркое сиянье. Я вошел в лавку, жара была несносная. И я увидел, что глыбы льда объяты пламенем. Все это было так натурально и вместе с тем так сверхъестественно, что я проснулся в холодном поту. Люпин объявил самым оскорбительным тоном:

— Какая бредятина, однако!

Я не успел ответить, как Тамм сказал, что ничего нет скучнее чужих снов.

Я повернулся к Туттерсу, но тот сказал, что принужден согласиться с остальными — мой же сон как-то особенно нелеп. Я сказал:

— А мне все показалось так натурально.

Тамм ответил:

— Да, вам, возможно, но отнюдь не нам.

И все они так и покатились со смеху.

Кэрри, до тех пор молчавшая, сказала:

— Он чуть не каждое утро мне рассказывает свои глупые сны.

Я ответил:

— Что ж, моя милая. Обещаю, что больше не расскажу тебе ни единого сна, покуда жив.

Люпин крикнул:

— Возьмите это на заметку!

И опрокинул еще стаканчик пива.

К счастью, разговор переменился, и Туттерс прочитал весьма дельную статью о преимуществах велосипедного над конским спортом.

Глава XX

Ужин у Франчинга и знакомство с мистером Хардфуром Хаттлом.


10 МАЯ.

Получил письмо от мистера Франчинга из Пекэма с приглашением к нему на ужин сегодня в семь часов; у него будет мистер Хардфур Хаттл, весьма умный человек, пишущий статьи в американских газетах. Франчинг извинился, что нас не пригласил заранее, но, как он объяснил, двое гостей его подвели, а нас он считает старыми друзьями и надеется, что мы не сочтем для себя зазорным их заменить. Кэрри была недовольна таким приглашением; но я ей объяснил, что мистер Франчинг человек богатый и влиятельный, и мы не можем себе позволить его обидеть.

— Вдобавок нам обеспечен славный ужин и добрый бокал шампанского впридачу.

— С которым ты всегда был не в ладах! — грубо возразила Кэрри. Я пропустил мимо ушей это ее наблюдение. Мистер Франчинг просил ответить депешей. Поскольку в письме не была указана форма одежды, я телеграфировал в ответ: «С удовольствием. Форма вечерняя?» и, опустив подпись, уложился в шестипенсовик.

Вернулся рано, чтобы успеть переодеться, ибо ответная телеграмма это предписывала. Я хотел, чтоб Кэрри встретила меня у дома Франчинга; но она не захотела, и мне пришлось ехать за ней домой. Какой же долгий путь от Холлоуэя до Пекэма! И зачем только люди поселяются в такой дали? Поскольку нам предстояла пересадка, я положил выехать загодя — и даже в этом переусердствовал; мы приехали в без двадцати семь, и Франчинг, как сообщил его лакей, как раз пошел переодеваться. Правда, он спустился, когда часы пробили семь; очень быстро, как видно, одевался.

Должен сказать, общество собралось весьма тонкое, и хотя мы никого не знали, все, кажется, были из самого избранного круга. Франчинг нанял настоящего официанта и, очевидно, не жалел затрат. На столе были цветы, какие-то китайские фонарики, все это, должен сказать, весьма впечатляло. Подавалось хорошее вино, рекой лилось шампанское, о котором сам Франчинг говорил, что и не мечтал отведать лучшего. Нас было десять за столом, и всем раздали меню. Одна дама сказала, что всегда сохраняет меню, и просила всех гостей на нем оставить свой автограф.

Мы все последовали ее примеру, исключая мистера Хаттла — он, конечно, был для этого слишком важный гость.

Итак, присутствовали: мистер Франчинг, мистер Хардфур Хаттл, миссис и мистер Бутерброд, миссис Филд, миссис Леопардик, мистер Шик, мистер Кент, и, наконец, последние по порядку, но не по значению, — мистер и миссис Путер. Франчинг сказал, что, к сожалению, для меня не осталось дамы, которую надо вести к столу. Я ответил, что так-то оно и лучше, правда, потом уж я сообразил, что это не совсем любезно прозвучало.

Моей соседкой по столу оказалась миссис Филд. Она, по-моему, весьма осведомленная дама, правда, совсем глухая. Впрочем, это не очень мне мешало, ибо говорил один только мистер Хаттл. Он поразительно умный человек и говорит такие вещи, какие в устах другого могли бы прямо таки настораживать. Как жаль, что я не смог запомнить хотя бы четверти его блистательных речей. Кое-какие заметки я сделал на своем меню.

Одна мысль мне показалась особенно сильной — хоть я, конечно, с ней не согласен. Миссис Леопардик возьми и скажи:

— Однако вы противоречите общепринятым понятиям, мистер Хаттл.

Мистер Хаттл, с удивительным выражением лица (как сейчас вижу его перед собою), произнес медленно и четко:

— Миссис Леопардик, «общепринятые понятия» — всего лишь слова, за которыми стоит всякая дрянь. Придерживайся Колумб или Стефенсон этих общепринятых понятий, не видать бы нам ни Америки, ни парового двигателя, как своих ушей.

Все смолкли. Мне показалось, что это весьма опасное ученье, и тем не менее я чувствовал — думаю, все мы чувствовали — что на его доводы нечего и возразить. Немного погодя миссис Леопардик — она сестра Франчинга и вела себя как хозяйка — встала из-за стола, и мистер Хаттл воскликнул:

— Как! Неужто дамы хотят так скоро нас лишить своего общества? Почему б не подождать, покуда мы выкурим по сигаре?

Эффект был мгновенный. Дамы (включая Кэрри) вовсе не хотели себя лишать очаровательного общества мистера Хаттла и тотчас вновь уселись за столом, смеясь и перешептываясь. Мистер Хаттл сказал:

— Ну вот, это добрый знак; теперь никто вас не сможет оскорбить, назвав приверженницами общепринятых понятий.


Дневник незначительного лица

Общепринятые понятия всего лишь слова


Миссис Леопардик, женщина, кажется, умная и острая, сказала:

— Мистер Хаттл, мы вам идем навстречу — то есть, мы посидим, покуда вы до половины не выкурите свою сигару. Во всяком случае, это будет золотая середина.

Никогда не забуду, какое действие имели на него эти её слова — «золотая середина»! Как он был блестящ и смел в толковании этих слов! Он положительно пугал меня. Он сказал что-то вроде следующего:

— Золотая середина, вот именно. Да знаете ли вы, что «золотая середина» суть два слова, означающее не более, как «жалкую посредственность»? По мне, езжайте первым классом либо уж третьим; женитесь на герцогине либо уж на ее судомойке. Золотая середина означает благоприличие, а благоприличие — это такая скука! Не правда ли, мистер Путер?

Я был так смущен тем, что он адресовался прямо ко мне, что мог только поклониться, извиняясь, и сказать, что не смею здесь предложить своего суждения. Кэрри хотела что-то сказать, но её перебили, чему я был скорее даже рад, ибо она не умеет ничего доказывать, а надо очень уж уметь, тягаясь с таким человеком, как мистер Хаттл.

Меж тем он продолжал с тем изумительным красноречием, которое даже самым неприятным его мыслям сообщало убедительность:

— Золотая середина не более, как жалкая посредственность. Тому, кто любит шампанское и, обнаружа, что полбутылки ему мало, не решается на целую бутылку и ограничивается английской пинтой, вовеки не построить ни Бруклинского моста, ни Эйфелевой башни. Нет, он слаб, он посредственность — он воплощенное благоприличие, — да, он золотая середина и остаток дней своих проведет в пригородном домике с галерейкой на оштукатуренных колоннах вроде балдахина о четырех столбиках над постелью.

Как мы все хохотали!

— Все это подходит, — продолжал мистер Хаттл, — жидкому человечку, с жидкой бороденкой, с жидкими мозгами и с пристяжным галстуком.

Тут мне показалось, что он в кого-то метит, и дважды я поймал себя на том, что поглядываю в зеркало шифоньера; ибо на мне был пристяжной галстук — а почему бы и нет? Если эти замечания ни в кого не метили, они были все-таки неосморительны, и таковы же были и последовавшие его наблюдения, кажется, весьма смутившие и мистера Франчинга и его гостей. Впрочем, едва ли мистер Хаттл имел в виду кого-то из присутствовавших, ибо он прибавил:

— Мы не наблюдаем таких людей здесь, в этой стране; но мы их наблюдаем в Америке, и мне они не нужны.

Несколько раз Франчинг намекал на то, что недурно бы разлить гостям вино, но мистер Хаттл и бровью не повел и продолжал так, будто он читает лекцию:

— Чего нам недостает в Америке — так это ваших домов. Мы живем на колесах. Ваша простая, тихая жизнь и ваш дом, мистер Франчинг, поистине прелестны. Ни ложных притязаний, ни притворства!

Уверен, вы точно так же ужинаете в кругу семейственном, как и тогда, когда приглашаете нас. Свой собственный слуга прислуживает вам за столом — не то что стоящий над душою нанятый лакей.

Тут мистер Франчинг заметно вздрогнул.

Мистер Хаттл продолжал:

— Умеренный, скромный ужин, без всякой пышности — вот что у вас сегодня. Вы не оскорбляете своих гостей, посылая слугу за шампанским по шесть шиллингов бутылка.

Тут мне невольно вспомнилось наше «Братья Джексон» за шиллинг и три пенса!

— Ей-богу, — продолжал мистер Хаттл, — такого хозяина убить мало. Подобное оставим пентюхам, которые вечерами режутся с супружницами в домино. Знаю я про таких людей. Мы не желаем их видеть за своим столом. Здесь у нас избранное общество. Нам не нужны глухие старушенции, которые не могут следить за умным разговором.

Все глаза обратились к миссис Филд, которая, по счастью будучи глуха, не слышала его намеков, но продолжала любезно улыбаться.

— Здесь за столом у мистера Франчинга, — продолжал мистер Хаттл, — мы не увидим и глупой, непросвещенной дамочки, которая, таскаясь по дешевым танцулькам в Бэйвотере, воображает, что вращается в обществе. Общество не знает ее. Она ему не нужна.

Мистер Хаттл прервался на минутку, и дамы, воспользовавшись случаем, встали из-за стола. Я тихонько попросил мистера Франчинга меня извинить, ибо не хотел опаздывать на последний поезд, что, между прочим, с нами едва не приключилось из-за того, что Кэрри засунула куда-то вязаную шапочку, какую надевает, когда мы выходим в люди.

Домой мы с Кэрри вернулись очень поздно, но входя в гостиную я сказал:

— Кэрри, ну что ты скажешь про мистера Хардфура Хаттла?

Она ответила только:

— Как он похож на Люпина!

Та же мысль и мне приходила в поезде. Из-за этого сравнения я полночи не мог заснуть. Конечно, мистер Хаттл старше и влиятельней Люпина; но он в самом деле на Люпина похож, и я думал, как опасен может быть Люпин, когда он станет старше и влиятельней. Я гордился тем, что Люпин чем-то напоминает мистера Хаттла. Люпина, как и мистера Хаттла, порой посещают удивительные мысли; но как раз эти мысли и опасны. Они могут сделать человека безмерно богатым или ужасно бедным. Они создают человека, они же его и губят. Всегда я чувствую, что тот счастливей, кто ведет простую бесхитростную жизнь. Думаю, я счастлив оттого, что я не заношусь. Порой мне кажется, что Люпин, теперь, когда он под крылышком у мистера Джокера, готов угомониться и следовать по стопам своего отца. Это большое утешение.

Глава XXI

Люпин уволен. Большие огорчения. Люпин нанимается куда-то еще на приличное жалованье


13 МАЯ.

Нас постигло ужасное несчастье. Люпин уволен из учреждения мистера Джокера, и я даже не знаю, как еще могу вести этот дневник. Меня не было в присутствии в прошлую субботу, я впервые за двадцать лет по болезни пропустил службу. Отравился, верно, каким-нибудь омаром. Судьбе было угодно, чтобы мистер Джокер тоже отсутствовал в тот день; и самый ценный наш клиент, мистер Буль-Батон, в ярости явился в канцелярию и объявил, что не желает более иметь с нами никакого дела. Мой сын Люпин не только имел наглость вступить с ним в разговор, но и указал ему на фирму «Гарсон, сыновья и компания». По моему скромному мнению, и хоть приходится свидетельствовать против собственного сына, такой поступок похож скорее на предательство.

Сегодня утром получаю письмо от Джокера, с известием, что услуги Люпина более не требуются, а разговор со мной желателен в одиннадцать часов. С тяжелым сердцем шел я в присутствие, страшась разговора с мистером Джокером, с которым я покуда еще ни разу не беседовал. Люпина утром я не видел. Он еще не вставал, когда мне было время уходить, и Кэрри мне не советовала его тревожить. На службе у меня так разбегались мысли, что я не мог их должным образом собрать.

Как я и ожидал, мистер Джокер послал за мной, и имел место следующий разговор. Привожу со всею точностью, как я его запомнил.

Мистер Джокер сказал:

— Доброе утро, мистер Путер! Дело весьма серьезно. Я не об увольнении вашего сына говорю, ибо я знал, что рано или поздно нам придется с ним расстаться. Я — глава этого старого, почтенного, уважаемого учреждения; и когда я сам решу, что пора его реформировать, сам я этим и займусь.

Я видел, что добрый мой начальник в некотором волнении, и я сказал:

— Надеюсь, сэр, вы не предполагаете, что это я вдохновлял недолжные шаги моего сына?

Мистер Джокер встал, взял меня за руку и сказал:

— Мистер Путер, я скорей самого себя мог бы в этом заподозрить, чем заподозрить вас.

Я так разволновался, что в смущенье, чтоб выказать ему свою признательность, чуть не назвал его «мой добрый старина».

К счастью, я вовремя осекся и сказал ему «мой добрый начальник». В растерянности, почти себя не помня, я сел на стул, покуда мистер Джокер еще стоял. Естественно, я тотчас же вскочил, но он меня попросил сесть, что я и сделал с превеликим удовольствием. Меж тем мистер Джокер продолжал:

— Вы сами понимаете, мистер Путер, что высокое положение нашего учреждения нам не позволяет ни перед кем унижаться. Если мистеру Буль-Батону угодно передать свое дело в другие руки — менее испытанные руки должен я добавить, — нам не пристало ему кланяться и умолять его вернуться.

— Вам, разумеется, такое не пристало, сэр! — в негодовании воскликнул я.

— Вот именно, — сказал мистер Джокер. — Я делать этого не стану. Но я вот что подумал, мистер Путер. Мистер Буль-Батон самый ценный наш клиент, и я даже могу вам признаться — ибо, уверен, это останется между нами — что мы не можем себе позволить его лишиться, особенно в наше время, не самое благоприятное из времен. И тут, я полагаю, вы могли бы сослужить мне службу.

Я ответил:

— Мистер Джокер, я готов служить вам день и ночь!

Мистер Джокер сказал:

— В этом я не сомневаюсь. Но услуга, о которой я вас просил бы, следующая. Вы сами могли бы написать мистеру Буль-Батону — разумеется, вы не должны его навести на мысль, что я о вашем письме знаю, — и объяснить ему, что сын ваш был взят к нам канцеляристом — при всей своей неопытности — лишь из уваженья нашего к вам, мистер Путер. И это истинная правда. Я не требую от вас, чтобы вы в слишком сильных выражениях отнеслись о поступке вашего сына; вынужден однако заметить, что соверши такой поступок мой сын, я не пожалел бы для него выражений самых сильных. Предоставляю вам самому решать. Но так или иначе, я надеюсь, мистер Буль-Батон поймет, какую допустил он опрометчивость, и учрежденье наше, не роняя своего достоинства, не потерпит и убытков.

Я думал о том, какой же мистер Джокер благородный человек. Слушая его, я положительно весь трепетал от почтения.

Я спросил:

— Вы бы хотели почитать мое письмо, прежде чем я его отправлю?

Мистер Джокер отвечал:

— О нет! Не стоит. Ведь я как будто ничего не знаю, и я полностью на вас полагаюсь. Пишите со всем вниманием. Мы сейчас не очень заняты; вы лучше не приходите в должность завтра утром, и, если угодно, завтра вообще не приходите. Я буду на службе целый день, а то и всю неделю, на случай если вдруг объявится мистер Буль-Батон.

Домой я пришел уже с более легким сердцем, но сказал Саре, что ни для Тамма, ни для Туттерса, да и ни для кого другого, если вдруг пожалует, меня нет дома. Люпин на минутку заглянул в гостиную в новой шляпе и спросил, как она мне нравится. Я ответил, что я не в том настроении, чтобы судить о его шляпах, и не полагаю, что он в том положении, чтоб себе их покупать. Люпин ответил беззаботно:

— А я ее не покупал. Это подарок.

Меня терзали такие ужасные сомнения насчет Люпина, что я не стал задавать ему вопросов, страшась ответов. Он, однако, меня избавил от этого труда.

Он сказал:

— Я встретил одного дружка, старого дружка, которого списал было со счетов, но, оказалось, все в ажуре. Он очень метко заметил: «В любви, как на войне, победителей не судят», так что больше у нас нет причин друг на друга дуться. Он шикарный тип, прям высший сорт, совсем другой коленкор, чем этот твой болван Джокер.

Я сказал:

— Тсс, Люпин! Прошу тебя, не умножай тобой же порожденных неприятностей.

Люпин сказал:

— Неприятностей? Причем тут? Повторяю, ни в какие неприятности ни шиша я не влипал.

Просто Буль-Батону осатанела ваша вонючая контора, и он поставил паруса. Я только присоветовал ему чалить к новой фирме, которая в большом бонжуре. Такая штука капитана Кука.

Я ответил ему спокойно:

— Мне непонятен твой способ выражения мыслей, и в мои годы я не имею намерения его постичь; а потому, Люпин, мальчик мой, лучше переменим тему разговора. Я бы хотел, если ты не возражаешь, послушать, что за история у тебя вышла с этой шляпой.

Люпин сказал:

— A-а! Да что рассказывать, просто я ни разу его не видел после свадьбы, а он сказал, что очень рад меня видеть, и надо плюнуть мол и растереть. Я выставил выпивку, чтоб застолбить нашу дружбу, а он выставил новую шляпу — собственного производства.

Я сказал, несколько уже утомляясь:

— Но ты же не назвал мне имени своего старого друга.

Люпин ответил с напускным равнодушием:

— О? Не назвал? Ну так отчего же. Это Марри Шик.


14 МАЯ.

Люпин встал поздно и, обнаружа, что я все утро дома, спросил, в чем дело. Мы с Кэрри решили, что лучше его не посвящать в то, какое я пишу письмо, так что я пропустил его вопрос мимо ушей.

Люпин ушел, сказав, что обедает в городе с мистером Шиком. Я сказал, что, надеюсь, мистер Шик пристроит его к местечку. Люпин расхохотался и сказал:

— Я не прочь носить его шляпы, но не собираюсь ими торговать.

Бедный мальчик, боюсь, он у меня совсем пропадет.

Чуть ли не целый день я составлял письмо мистеру Буль-Батону. Раза два я обращался за советом к Кэрри; и хоть это может показаться неблагодарностью, советы ее были неуместны, а некоторые даже и вовсе идиотские. Ей, разумеется, я этого не говорил. Закончив письмо, я отнес его на службу и хотел показать мистеру Джокеру, но он снова повторил, что полностью мне доверяет.

Вечером пришел Тамм, и мне пришлось рассказать ему про Люпина и мистера Джокера; как ни странно, он был склонен встать на сторону Люпина. Кэрри его поддержала и сказала, что я слишком мрачно на все смотрю. Тамм принес отличную полбутылочку мадеры, которую ему подарили и которая, он говорил, развеет нашу грусть. Возможно, так бы оно и вышло, будь мадеры этой побольше; но поскольку Тамм выпил три стакана, нам с Кэрри досталось недостаточно, чтобы развеять нашу грусть.


15 МАЯ.

День ужасных треволнений, ибо я ежеминутно ждал письма от мистера Буль-Батона. Вечером пришли два письма — одно мне, «Буль-Батон Холл» было большими красно-золотыми буквами оттиснуто на задней стороне конверта; а другое Люпину, и мне очень бы хотелось вскрыть его и прочитать, ибо оно было от «Гарсона, сыновей и компании», то есть от той самой фирмы. Я весь дрожал, вскрывая письмо от мистера Буль-Батона. Я написал ему шестнадцать страниц убористым почерком; он же не начертал мне в ответ и шестнадцати строк.

Вот оно, его письмо: «Любезнейший, я должен с вами решительно не согласиться. Сын ваш в пятиминутном разговоре выказал более ума, нежели учреждение ваше за все последние пять лет. Искренне ваш, Джилберт Буль-Батон».

Что делать? Подобное письмо я не могу решиться показать мистеру Джокеру и ни за что не покажу Люпину. Но — дальше больше; ибо Люпин пришел и, вскрыв свое письмо, показал мне чек на 25 фунтов стерлингов — в уплату за совет мистеру Буль-Батону, отныне, конечно, навеки потерянному для мистера Джокера. Явились Тамм и Туттерс, и оба встали на сторону Люпина. Тамм до того дошел, что заявил, что Люпина ждет слава. Мне, кажется, взгрустнулось, ибо я только и сумел, что возразить:

— Да, но вопрос лишь в том, какая слава.


16 МАЯ.

Я передал мистеру Джокеру содержание письма, по возможности его смягчив, но мистер Джокер сказал:

— Прошу вас, не будем более касаться этой темы. Все кончено. Сын ваш еще поплатится.

Вечером я шел домой, размышляя о безнадежном будущем моего сына. Люпин был однако в прекрасном расположении духа и разнаряжен. Он швырнул на стол письмо, чтоб я его прочитал.

К изумлению моему прочел я, что «Гарсон и сыновья» наняли Люпина за вознаграждение в двести фунтов в год. Я трижды перечел письмо, засомневавшись вдруг, не мне ли оно адресовано. Но нет, на нем стояло — Люпину Путеру, яснее ясного. Я молчал. Люпин сказал:

— А? Какова цена твоему Джокеру? Вникни, папан. Надо расплеваться с Джокером и чалить к Гарсонам, за ними будущее! Джокер! Вонючки старые годами еще стояли, теперь мы зададим им гонку, и все дела! Я хочу бежать вперед. Да, кстати, мне вообще надо бежать, сегодня мы ужинаем с Марри Шиком.

От полноты чувств он поддел свою шляпу тростью, крикнул: «Гип-гип-урра!», перепрыгнул через стул, позволил себе взъерошить все мои волосы, и — выскочил из комнаты, не дав мне времени ему напомнить о его возрасте и о том, что следует почитать родителя. Вечером явились Тамм и Туттерс и решительно меня приободрили, поздравляя с успехами Люпина.

Тамм сказал:

— Я всегда говорил, он далеко пойдет и, можете мне поверить, в голове у него больше, чем у нас троих вместе взятых.

Кэрри сказала:

— Он — вылитый Хардфур Хаттл.

Глава XXII

Мастер Перси Эдгар Смит Джеймс. Миссис Джеймс (из Саттона) вновь посещает нас и у нас устраивает «спиритические сеансы»


26 МАЯ.

Воскресенье. Мы поехали в Саттон после обеда, на чай с закусками к мистеру и миссис Джеймс. Аппетита у меня не было, ибо я плотно подкрепился в два часа, и весь вечер нам испортил маленький Перси, единственный их сын — по моему скромному мнению, совершенно испорченный ребенок.

Несколько раз он подходил ко мне и намеренно лягал меня по ляжкам. Один раз это было так больно, что слезы выступили мне на глаза. Я тихо укорил его, но миссис Джеймс сказала:

— Прошу вас, не отчитывайте его; я полагаю, что строгость с маленькими детьми вредна. От нее у них портится характер.

Тут крошка Перси оглушительно завопил и, когда Кэрри попыталась его успокоить, он ее шлепнул по лицу.

Это так мне не понравилось, что я сказал:

— Я иначе себе представляю воспитание детей, миссис Джеймс.

Миссис Джеймс сказала:

— Каждый воспитывает детей по-своему — ваш сын Люпин, кстати, тоже не образчик совершенства.

Некто мистер Маззини (как видно, итальянец) тут взял Перси на руки. Перси стал вертеться, брыкаться и вырвался от мистера Маззини с криком:

— Я тебя не люблю! У тебя грязное лицо!

Очень милый господин мистер Биркс Душкин обнял ребенка и сказал:

— Поди-ка сюда, я тебе кое-что покажу.

Он отделил хронометр от цепочки и сделал так, что часы пробили шесть раз.

К совершенному нашему ужасу, ребенок выхватил у него часы и бросил об пол, как будто это мячик.

Мистер Биркс Душкин был весьма любезен и сказал, что без труда сумеет вставить новое стекло, механизм же, он надеется, не пострадал.

Однако, как несходны люди в своих суждениях! Кэрри нашла, что у Перси скверный характер, но этот недостаток совершенно искупается его внешностью, ибо он — по ее мнению — чудо как хорош собой.

Возможно, я и ошибаюсь, но я, по-моему, в жизни не видывал ребенка более уродливого. Таково мое скромное мнение.


Дневник незначительного лица

Мастер Перси Эдгар Смит Джеймс


30 МАЯ.

Не знаю, отчего это так происходит, но я всегда без всякой радости предвижу визиты миссис Джеймс (из Саттона) в наш дом. Скоро она опять приедет к нам на несколько дней. Сегодня утром, перед уходом моим на службу, я сказал Кэрри:

— Знаешь Кэрри, душа моя, я был бы рад, если бы получше относился к миссис Джеймс.

Кэрри ответила:

— Вот и я тоже, мой милый; но поскольку мне годами приходится мириться с Таммом, а он так пошл, и с Туттерсом, который хоть и мил, но так несносно скучен, то думаю, мой друг, придется уж нам потерпеть редкие визиты миссис Джеймс, у которой в одном мизинце больше ума, чем у обоих твоих приятелей во всем их теле.

Меня так поразил этот внезапный выпад против моих любимых старых друзей, что я даже не нашелся с ответом и, едва заслышав шум автобуса, ушел, поспешно ее поцеловав — несколько чересчур поспешно, и даже рассадив верхнюю губу о зубы Кэрри. Час целый потом мне было больно. Когда я вечером пришел домой, Кэрри была углублена в книгу о спиритизме, Флоренс Синглеет, под названием «Рожденья нет». Едва ли следует упоминать, что книгу эту ей прислала на прочтение миссис Джеймс, из Саттона. Поскольку она не могла говорить ни о чем кроме этой книги, остаток вечера я посвятил тому, что заменял коврики на лестнице, которые начали уж заметно протираться по краям.

Миссис Джеймс явилась и, как всегда, вечером принялась распоряжаться всем и вся. Обнаружа, что они с Кэрри готовятся к столоверчению, я счел, что мне пора проявить твердость. Я всегда презирал этот вздор и положил ему конец давным-давно, когда Кэрри еще в нашем старом доме что ни вечер устраивала сеансы спиритизма с миссис Шустер, с бедняжкой (она теперь покойница). Если б я видел в спиритизме хоть малейший смысл, я бы не находил в нем ничего предосудительного. Но как еще в те давние дни я это пресек, так и сейчас решил пресечь.

Я сказал:

— Прошу меня извинить, миссис Джеймс, но я отнюдь не одобряю спиритизма, не говоря уже о том, что сегодня вечером я жду к себе своих старых друзей.

Миссис Джеймс сказала:

— Неужто хотите вы сказать, что не читали «Рожденья нет»?

Я ответил:

— Да, не читал, и впредь не имею подобного намерения.

Миссис Джеймс, по-видимому, удивилась и сказала:

— Весь мир сходит с ума по этой книге.

Я ответил ей с находчивостью:

— Ну что же. Один человек, по крайней мере, будет в своем уме.

Миссис Джеймс сказала, что это с моей стороны очень неучтиво и, будь все так же полны предрассудков, никогда бы нам не видать ни электрического телеграфа, ни телефона.

Я отвечал, что то совершенно другое дело.

Миссис Джеймс возмутилась:

— Но в чем же другое? Объясните — в чем?

Я ответил:

— Во многом.

Миссис Джеймс сказала:

— Но одно хотя бы отличие назовите.

Я ей ответил сдержанно:

— Прошу прощенья, миссис Джеймс, но я не желаю обсуждать эту материю. Мне она неинтересна.

В эту минуту Сара открыла дверь и впустила Туттерса, чему я был очень рад, ибо подумал, что теперь глупому столоверчению не бывать. Но как я ошибался! Ибо когда вновь зашел об этом разговор, Туттерс объявил, что весьма интересуется спиритизмом, хотя, должен признаться, не очень в него верит; однако, не прочь уверовать.

Я твердо отказался принимать в этом какое бы то ни было участие, однако только того добился, что меня просто перестали замечать. Оставя их троих в гостиной за столиком, который они перенесли из залы, я вышел в прихожую с твердым намерением немного погулять. Однако отворивши дверь, кого же я за нею обнаружил как не Тамма!

Узнав о том что происходит, он захотел присоединиться к их кружку вместе со мной, при этом он вызывался войти в транс. Он добавил, что кое-что знает про старину Туттерса, а кое-что может присочинить про миссис Джеймс. Зная, на что способен Тамм, я отказался допустить его участие в столь глупом представлении. Сара меня спросила, нельзя ль ей на часок уйти, и я на это дал мое согласие, собразив, что куда приятней будет посидеть с Таммом на кухне, чем в холодной зале. Мы много говорили про Люпина и мистера и миссис Шик, с которыми он по своему обыкновению проводил вечер. Тамм сказал:

— А недурно было б для Люпина, если бы старина Шик сыграл в ящик.

Сердце мое содрогнулось от ужаса, и я строго предостерег Тамма от шуток на такую тему. Полночи я лежал без сна, её обдумывая — вторую половину заняли кошмары все о том же.


31 МАЯ.

Написал прачке суровое письмо. Остался им доволен, оно, по-моему, вышло у меня язвительно и остро. Я ей написал: «Вы мне вернули платки решительно без всякой окраски. Быть может, вы благоволите вернуть либо окраску, либо же стоимость платков». Очень любопытно было бы знать, что она сумеет на это мне ответить.

Вечером опять столоверчение. Кэрри сказала, что вчера были достигнуты некоторые успехи, а потому сегодня надо будет вновь собраться. Пришел Туттерс, по-видимому, полный рвенья. Я велел зажечь газ в гостиной, поднялся по лестнице и починил карниз, на который мне уже смотреть стало тошно. В припадке безрассудности — если могу себе позволить такое выраженье — по полу над залом, где имел место сеанс, я дважды громко стукнул молотком. Потом-то я усовестился, ибо такая глупость скорей достойна Люпина или Тамма.

Впрочем, ни о чем об этом даже не было и речи, зато Кэрри объявила, что через столик ей пришла удивительная весть о ком-то, кого мы с ней знавали давным-давно, и кто решительно неведом остальным. Когда мы легли спать, Кэрри меня попросила быть милым и ради нее посидеть с ними хоть разок.


1 ИЮНЯ.

С неохотой сел я с ними вечером за этот стол, но, должен признать, кое-что происходило любопытное. Пусть, положим, то были совпадения, но совпадения любопытные, не стану отрицать. К примеру, столик все время наклонялся в мою сторону, что Кэрри истолковала как желание, чтобы я задал духу вопрос. Я подчинился правилам и спросил у духа (который назвался Линой), не может ли она мне сообщить имя старой тетушки, о какой я думаю и какую мы когда-то звали тетей Мегги. Столик написал: «Фи». Мы ничего не могли взять в толк, покуда я вдруг не вспомнил, что второе имя тетушки было Филлис, и его-то, значит, столик пытался написать. Кажется, даже Кэрри этого не знала. Но если бы и знала, ни за что бы не стала она меня обманывать. Да, должен признаться, любопытно. Случились еще кое-какие вещи, и я дал согласие снова посидеть с ними в понедельник.


3 ИЮНЯ.

Явилась прачка, повинилась насчет платков и возвратила девять пенсов. Я заявил, что краска смыта совершенно, платки испорчены вконец и девяти пенсов отнюдь недостаточно. Кэрри же сказала, что эти два платка и новые-то стоили шесть пенсов, ей ли не знать, сама их покупала на распродаже в Холлоуэе. Раз так, я настоял на том, чтобы прачке возвернут был трехпенсовик. Люпин на несколько дней уехал к Шикам. Должен признаться, мне очень это неприятно. Кэрри говорит, что мое беспокойство просто смехотворно. Мистер Шик так привязан к Люпину, а Люпин, в сущности, еще ребенок.

Вечером у нас снова был сеанс, в известном смысле довольно замечательный, как ни сомнительно он начинался. Явился Тамм, а с ним и Туттерс, и оба умоляли, чтобы их допустили в наш кружок. Я хотел было воспротивиться, но миссис Джеймс, которая, кажется, хороший медиум (если во всем этом есть вообще какой-то смысл) сочла, что наша духовная сила, пожалуй, возрастет, если к нам присоединится Тамм; и мы уселись впятером.

Не успел я выключить газ, едва я сел за стол, он ужасно задрожал, качнулся, наклонился и принялся скакать по комнате. Тамм закричал: «Эй! Тише, парень, тише!» Я заявил Тамму, что если он не будет вести себя прилично, я тотчас зажгу свет и прекращу сеанс. Сказать по правде, я думал, что это Тамм нас морочит, что, собственно, ему и высказал; но миссис Джеймс сказала, что нередко видела, как стол отрывается от пола. Опять явилась Лина и сказала: «Бди!» три или четыре раза кряду, отказываясь объясниться. Миссис Джеймс сказала, что Лина иногда упрямится. Она часто так себя ведет, и всего лучше просто ее прогнать.

Тут миссис Джеймс сильно стукнула по столику и крикнула: «Уходи, Лина, ты противная. Уходи!» По-моему, мы чуть не три четверти часа просидели потом без всякого эффекта. У меня замерзли руки, и я предложил прервать сеанс. Кэрри, миссис Джеймс, а с ними Туттерс никак не соглашались. Минут через десять снова столик наклонился ко мне. Я подставил алфавит, и дух написал «Блеф». Поскольку я часто слышал это слово от Люпина и Тамма, а вдобавок уловил, как Тамм тихонечко хихикает, я прямо его обвинил в том, что он толкает стол. Он это отрицал; но, должен с сожалением признаться, я ему не поверил.

Тамм сказал:

— Быть может, этот призрак Лев, покойный Папа римский?

Я сказал:

— Ничего подобного быть не может, и вам это известно.

Тамм сказал:

— О! Ну ладно. Вы, кажется не в духах, из-за отсутствия духов.

И с этими словами он встал из-за стола.

Никто не обратил внимания на его плоский каламбур, и миссис Джеймс ему предложила немного посидеть отдельно. Тамм не стал спорить и уселся в кресло.

Снова столик пришел в движенье, и у нас получился бы прекраснейший сеанс, если бы не дурацкие шутки Тамма. Кэрри разложила алфавит, и столик написал «Нипюл», а потом «Бди» три раза кряду. Мы не могли понять, что это значит, покуда Туттерс не объяснил, что «Нипюл» — это Люпин задом наперед. Поразительно! Кэрри ужасно разволновалась, она говорила: «Только бы не случилось ничего ужасного».

Миссис Джеймс спросила у духа, Лина ли он. Столик твердо ответил: «нет», однако же дух никак не хотел выдавать своего имени. Потом мы получили сообщение «Нипюл разбогатеет».

Кэрри сказала, что у нее полегчало на душе, но тут снова появилось это «бди». Столик начал отчаянно трястись, и в ответ на очень тихий вопрос миссис Джеймс дух начал писать свою фамилию. Сперва он написал «пей».

Тамм вставил:

— Вот это по мне!

Я попросил его угомониться, ибо, возможно, на этом фамилия еще не кончена.

Столик написал:

— Вод.

Снова Тамм вмешался, он крикнул:

— Ну, а уж это не по мне. Воды хороши для многих процедур, но внутрь я их не принимаю!

Кэрри его просила замолчать.

Тут столик написал: «капитан», и миссис Джеймс нас даже напугала, вскрикнув:

— Капитан Пейвод, старый-старый друг моего отца, он несколько лет, как умер!

Это уже становилось интересней, и невольно я подумал, что в спиритизме, в конце концов, возможно, что-то есть.

Миссис Джеймс попросила духа растолковать, что означает слово «бди» в применении к «Нипюлу». Снова выложили алфавит, и дух написал слово «шиш».

Тамм пробормотал:

— То-то и оно.

Миссис Джеймс усомнилась в том, что дух именно это хотел сказать, ибо капитан Пейвод истинный джентльмен и не позволил бы себе так ответить на вопрос дамы. Следственно, снова мы ему предложили алфавит.

На сей раз столик написал отчетливо: «шик». Все сразу подумали про миссис Шик и Люпина. Кэрри слегка расстроилась, а было уже поздно, и мы окончили сеанс.

Решили снова сойтись завтра, тем более, что это будет последний вечер миссис Джеймс у нас в гостях. Еще договорились ни за что не допускать участия Тамма.

Туттерс сказал перед уходом, что очень увлечен и хотел бы, чтоб духи сказали что-нибудь и про него.


4 ИЮНЯ.

Не без нетерпения ждал я сеанса. Весь день думал о нем в присутствии.

Не успели мы усесться за стол, к нашей досаде, без стука явился Тамм.

Он сказал:

— Я не останусь, но я принес с собою запечатанный конверт, который, знаю, я могу вверить миссис Путер. В этом запечатанном конверте содержится листок бумаги, на котором я задаю простой вопрос. Если дух сумеет ответить на этот вопрос, я безвозвратно поверю в спиритизм.

Я себе позволил заметить, что то, чего он требует, невозможно.

Миссис Джеймс сказала:

— Ах, нет! Духи то и дело отвечают на вопросы при таких условиях — бывает, даже и ответы предлагаются в запечатанном виде. Очень стоит попытаться. Если Лина в добром духе, она, конечно, нам не откажет.

Тамм сказал:

— Идет. Тогда ничто уж не поколеблет моей веры. Я загляну в половине десятого — в десять, и узнаю результат.

Он ушел, а мы долго еще сидели. Туттерс хотел узнать что-то касательно какой-то своей затеи, но так и не сумел добиться никакого толка, а потому сказал, что решительно разочарован и склоняется к мысли, что столовращение, в сущности, пустая трата времени. Я счел это непростительным эгоизмом с его стороны. Сеанс был очень похож на вчерашний, собственно, даже ничем от него не отличался. В конце концов настала очередь письма. Лина долго думала, прежде чем ответить на вопрос, но вот она написала: «Розы, лилии, коровы». Тут столик отчаянно затрясся, и миссис Джеймс сказала:

— Это капитан Пейвод, давайте и ему зададим этот вопрос.

То был дух капитана и, как ни странно, он дал нам точно, дословно тот же ответ: «Розы, лилии, коровы».

Могу ли описать волнение, с которым Кэрри сломала печать, и то, как неприятно я был поражен, прочтя вопрос, к которому ответ столь мало подходил. Вопрос был: «Сколько лет старине Путеру?»

С меня было довольно!

Я уже некогда без колебаний покончил со спиритизмом; то же мне предстояло и теперь.

Обыкновенно я сговорчив, но делаюсь тверд, как кремень, если меня до этого доведут.

Я медленно проговорил, зажигая газ:

— Последний раз подобный вздор имел место под моею крышей. Сожалею, что позволил себя вовлечь в такую глупость. Если в этом что-то есть — хоть очень сомневаюсь! — то уж точно нет ничего хорошего, и я не желаю, чтоб эта гадость в моем доме повторялась. Я сыт по горло.

Миссис Джеймс сказала:

— Вы, кажется, переступаете границы, мистер Путер и…

Я ей сказал:

— Молчите, мэм. Я хозяин в этом доме — пожалуйста, прошу понять.

Миссис Джеймс ответила на это замечаньем, которое, от души надеюсь, я неправильно расслышал. Я был в совершенном бешенстве и мог не разобрать ее слов. Но если она произнесла именно то, что мне показалось, ноги ее более не будет в этом доме.

Глава XXIII

Люпин от нас съезжает. Мы ужинаем у него на новой квартире и получаем удивительные сведения относительно богатства мистера Марри Шика. Знакомимся с мисс Лилиан Шик. За мной посылают от мистера Хардфура Хаттла. Важно.


1 ИЮЛЯ.

Я вижу, пролистывая свой дневник, что за последний месяц не произошло ничего значительного. Сегодня мы расстаемся с Люпином, он снял меблированный апартамент в Бэйуотере, поближе к своим друзьям, мистеру и миссис Шик, по две гинеи за неделю. Я нахожу такое расточительством, ибо это половина его жалованья. Люпин говорит, что хороший адрес — штука невредная, и, пользуясь собственным его выражением, Бриксфилд Террас немножечко того. Что он хотел этим сказать, я не совсем понимаю. Давно уж я оставил всякую надежду вникнуть в смысл его своеобразных выражений. Я ему заметил только, что окрестность всегда была достаточно хороша для его родителей. Ответ его был:

— Плоха ли, хороша, не в том вопрос. Тут не пахнет деньгами, и я не намерен всю жизнь гнить в пригороде.

Нам жаль с ним расставаться, но, возможно, самостоятельный, он и скорее преуспеет, как знать, и есть, возможно, доля правды в поговорке, что в одну телегу не впрягают старого и молодого коня.

Пришел Тамм и говорил, что в доме тихо-мирно, как в былое время. Он очень любит Люпина, но иной раз тот страдает тем, в чем сам не виноват, молодостью лет.


2 ИЮЛЯ.

Явился Туттерс, очень бледный, и объявил, что опять был ужасно болен, однако ни единый друг его не навестил. Кэрри сказала, что мы ничего не знали, и в ответ он бросил на стол «Новости велосипедиста» со следующей заметкой: «С огорчением узнали мы, что наш старый добрый покоритель дорог мистер Туттерс («Длинный» Туттерс) потерпел на Рай-Лейн аварию, которая чуть не стала для него роковой. Злонамеренный мальчишка сунул сучок меж спиц одного из задних колес его велосипеда, велосипед рухнул набок, увлекши за собой и нашего собрата. К счастью, он отделался скорей испугом, однако мы, увы, не видели его веселого лица средь множества веселых лиц на обеде в Шингфорде. Любимый наш вице-председатель мистер Уэстроп предложил выпить здоровье «Длинного» Туттерса и, со свойственным ему остроумием, он сказал: «Хорошо, что из-за происшествия на Рай-Лейн наш друг не отправился прямиком в рай, и скоро мы снова увидим тут как тут нашего дорогого Туттерса». Меткая шутка была встречена громким дружным смехом».

Мы оба повинились перед Туттерсом и упросили его остаться ужинать. Туттерс говорил, что все как в доброе старое время, до Люпина, да и тому вдали от нас куда как лучше.


3 ИЮЛЯ.

Вечером, когда я смотрел в открытое окно залы, большая рессорная двуколка, управляемая дамой, рядом с которой сидел какой-то господин, остановилась у нашей двери. Не желая, чтобы меня увидели, я отпрянул от окна, да так быстро, что пребольно стукнулся затылком об острый край оконной рамы. Я чуть не лишился чувств. В дверь дважды громко постучали; Кэрри кинулась прочь из залы и наверх к себе, а я за ней, поскольку Кэрри думала, что это мистер Джокер. Я думал, что это мистер Франчинг. Я шепнул Саре через перила:

— Отведите их в гостиную.

Но Сара возразила, что как ставни не открыты, то там затхло будет. Снова раздался громкий стук. Я прошептал:

— Так отведите же их в залу, да скажите, что мистер Путер тотчас будет.

Я переоделся в другой пиджак, но причесаться мне не удалось, ибо зеркалом завладела Кэрри.

Сара поднялась и доложила, что это миссис Шик и мастер Люпин.

Какое облегчение! Мы с Кэрри спустились, и Люпин встретил меня словами:

— Ну и ну, чего это ты так от окна отшмыгнул? Нас что ли испугался?

Я, не найдясь, только спросил:

— От какого окна?

Люпин сказал:

— A-а, да знаешь ты. Брось. У тебя был вид, как будто ты разыгрываешь Панча и Джуди.

На вопрос Кэрри, не желают ли они чего-нибудь, Люпин ответил:

— A-а, Дейзи небось чайку попьет, а я обойдусь бренди с содовой.

Я сказал:

— Но у нас, кажется, нет содовой.

Люпин сказал:

— Ладно, не суетись. Пойди лучше, лошадке ослабь подпругу, Сара, небось, не умеет.

Они совсем недолго посидели, а когда собрались уходить, Люпин сказал:

— Я хочу, чтобы вы оба пришли ко мне на обед в следующую среду и новую мою квартиру поглядели. Будут мистер и миссис Шик, и мисс Шик, сестра Марри. В восемь ровно. И больше никого.

Я сказал, что люди мы простые, в тузы не метим, и нам бы пораньше пообедать, а то потом поздно будет возвращаться.

Люпин сказал:

— Чепухенция! Надо привыкать. И если уж на то пошло, мы с Дейзи вас подвезем.

Мы обещали быть; но, должен сказать, по моему скромному мнению, панибратство, с каким адресуются друг к другу Люпин и миссис Шик, скорей предосудительного свойства. Можно подумать, они друзья детства. Я бы, например, был недоволен, если б кто-то, знакомый с моей женою без году неделя, звал ее Кэрри и с ней разъезжал в карете.


4 ИЮЛЯ.

Квартира Люпина произвела приятнейшее впечатление, но обед, по-моему, был чересчур роскошный, в особенности потому, что начался прямо с шампанского. Еще, по-моему, Люпин мог бы нас предуведомить, что сам он, мистер, миссис Шик и мисс Шик будут в вечерних туалетах. Зная, что обед всего на шестерых, мы и не предполагали, что форма одежды будет парадная. У меня не было никакого аппетита. Только в половине девятого сели мы за стол. В шесть я готов был съесть быка. В этот час я и подкрепился бутербродом, вконец изголодавшись, и, возможно, отчасти этим себе испортил аппетит.

Нас представили мисс Шик, которую Люпин называет Лилечек. Как будто знает ее всю жизнь. Она очень высокая, довольно-таки некрасивая, и мне показалось, что у нее слегка подведены глаза. От души надеюсь, что я ошибся; но у нее такие светлые волосы, а брови совсем черные. На вид ей лет тридцать. Мне не понравилось, как она хихикала, шлепала и щипала Люпина, да и смех у нее скорей похож на визг, и он прямо-таки надрывал мне уши, тем более меня раздражая, что смеяться было не над чем. Одним словом, на нас с Кэрри она не произвела большого впечатления. Все они после обеда курили пахитоски, включая и мисс Шик, которая прямо поразила Кэрри своим вопросом: «А вы не курите, милая?». Я ответил за Кэрри, я сказал: «Миссис Путер до этого еще не дошла», после чего мисс Шик снова залилась своим визгливым смехом.


Дневник незначительного лица

Лилечек


Миссис Шик спела дюжину романсов, не меньше, и я могу лишь повторить то, что уже говорил — она отчаянно фальшивит; но Люпин, сидя у фортепьяно, все время неотрывно ей смотрел в глаза. Будь я на месте мистера Шика, я бы уж нашел, что на сей счет сказать. Мистер Шик очень мило себя с нами вел и в конце концов отправил домой в своей карете, что, по-моему, было с его стороны весьма любезно. По-видимому он очень богат, ибо на миссис Шик были замечательнейшие драгоценности. Она сказала Кэрри, что ожерелье, которое супруг презентовал ей ко дню рожденья, одно стоит триста фунтов.

Мистер Шик сказал, что верит в Люпина и думает, что тот быстро и далеко пойдет.

Невольно я подумал про те шестьсот фунтов, которые мистер Шик потерял на «Хлоратах Парашика» по милости Люпина.

В течение вечера я улучил возможность поговорить с Люпином и выразил надежду, что мистер Шик живет по средствам.

Люпин усмехнулся и сказал, что мистер Шик сказочно богат. Шляпы Шика известны в Бирмингэме, Манчестере, Ливерпуле, да и по всем крупным городам Англии. Далее Люпин мне сообщил, что мистер Шик открывает дочерние предприятия в Нью-Йорке, Сиднее, Мельбурне и ведет переговоры с Кимберли и Йоханнесбургом.

Я сказал, что рад это слышать.

Люпин сказал:

— Да он десять тыщ откинул Дейзи и столько же Лилечку. В любое время, если мне потребуется капиталец, только за день ему свистни, и он выложит пару тыщ, а твоего Джокера он может купить со всеми потрохами.

Впервые в жизни возвращаясь домой в карете, я склонен был согласиться с радикалами в том, что деньги несправедливо распределены.

Прибыв домой в четверть двенадцатого, мы увидали дрожки, которые два часа меня дожидались с письмом. Сара заявила, что не знала, что делать, поскольку адреса мы ей не оставили, куда идем. Я дрожал, распечатывая письмо, страшась найти в нем дурные вести о мистере Джокере. В письме было: «Милый мистер Путер, без промедления отправляйтесь в гостиницу Виктории. Важно. Искренне ваш Хардфур Хаттл».

Я спросил кучера, не поздно ли ехать. Кучер отвечал, что никак не поздно; что ему велено, если меня не застанет, ждать, покуда ворочусь. Я устал ужасно, мне очень хотелось спать. До гостиницы добрались мы в без четверти двенадцать. Я извинился за столь поздний мой приезд, но мистер Хаттл сказал:

— Чего там. Заходите, скушайте немного устриц.

Так и чувствую, как колотится мое сердце, когда пишу эти строки. Короче говоря, мистер Хаттл мне сообщил, что у него в Америке есть богатый друг, который хочет предпринять что-нибудь крупное в нашем деле, и мистер Франчинг упомянул ему мое имя. Мы это обсудили.

Если, дай-то Бог, дело увенчается успехом, я смогу с лихвою возместить моему доброму патрону убытки, понесенные им в связи с утратой мистера Буль-Батона. Мистер Хаттл еще раньше сказал:

— Славное четвертое[10] — для Америки счастливый день. И покуда еще не пробило двенадцать, давайте его отпразднуем стаканчиком самого доброго вина, какое я мог здесь раздобыть, а так же выпьем за успех нашего небольшого дельца.

От всей души надеюсь, что это нам принесет успех.

Было уже два часа, когда я вернулся домой. Хоть и устал безмерно, я спал только урывками, и то мне снились сны.

Мне все снились мистер Джокер и мистер Хаттл. Этот последний был в прекрасном дворце, и на голове его была корона. Мистер Джокер дожидался в комнате. Мистер Хаттл все снимал с себя корону и передавал мне, называя меня при этом «Президент».

Он, кажется, совсем не замечал мистера Джокера, как я его ни умолял отдать корону моему доброму патрону. Мистер Хаттл все повторял: «Нет, это Белый Дом в Вашингтоне, и вы должны надеть свою корону, мистер Президент».

Мы все хохотали долго и очень громко, пока у меня не заболело горло, и я проснулся. Опять заснул и видел тот же сон.

Глава последняя

Один из счастливейших дней моей жизни


10 ИЮЛЯ.

От волнений и тревог я за последние дни едва не поседел. Пока еще ничего не решилось. Завтра кости будут брошены. Я написал длинное письмо Люпину — то был мой долг — относительно его внимания к миссис Шик, ибо опять они прикатили к нам в карете.


11 ИЮЛЯ.

Слезы мне слепят глаза, когда записываю мой разговор сегодня утром с мистером Джокером. Обращаясь ко мне, он сказал:

— Верный мой служащий, не буду останавливаться на той важной услуге, которую вы оказали нашему учреждению. Все благодарности здесь будут слишком слабы. Лучше переменим материю. Довольны ли вы своим домом и нравится ли вам его месторасположение?

Я ответил:

— Да, сэр. Я люблю свой дом, люблю окрестности, и никак бы не хотелось мне оттуда съезжать.

Каково же было мое удивление, когда мистер Джокер сказал:

— Мистер Путер, я выкупаю этот дом и его презентую честнейшему, достойнейшему из всех людей, каких, волею судеб, мне приходилось встречать на своем пути.

Он пожал мне руку и сказал, что, он надеется, мы с супругой еще много лет будем пользоваться благами этого дома. Сердце мое было так полно, что я даже не мог благодарить, и, видя мою растерянность, этот добрый человек сказал:

— Можете ничего не говорить, мистер Путер, — и покинул присутствие.

Я послал депешу Кэрри, Тамму и Туттерсу (никогда еще я не позволял себе такого) и пригласил своих друзей к себе на ужин.

Когда я пришел домой, Кэрри плакала от радости, и я послал Сару к бакалейщику за двумя бутылочками «Братьев Джексон».

Вечером явились оба моих дорогих друга, а с последней почтой пришло письмо от Люпина. Он писал:

«Милый старый мой папан. Держись. Опять твой нюх тебя подвел. Я помолвлен с Лилечком.

В четверг не сообщал, потому что тогда еще дело не решилось наверное. Свадьба в августе, и в числе гостей мы надеемся видеть обоих твоих старых друзей Тамма и Туттерса. Всем привет от все того же старого доброго Люпина».

Примечания

1

По доброй воле (лат.).

2

Ирвинг, сэр Генри (1838–1905) — знаменитый английский актер.

3

Эллен Терри (1847–1928) — знаменитая английская актриса; часто выступала вместе с Ирвингом. Знаменита еще и своей перепиской с Бернардом Шоу.

4

Вернемся к нашим баранам (фр.).

5

Каждому по вкусу (фр.).

6

Я победил! (лат.)

7

Будьте здоровы (лат.).

8

Пипс, Сэмюэль (1633–1703) — автор прославленных дневников, читаемых до сих пор и переведенных на многие языки (в том числе и на русский); Ивлин, Джон (1620–1706) — тоже автор знаменитых дневников, изданных лишь в 1818 году под названием «Воспоминания Джона Ивлина». Следует однако заметить что, кроме того, Пипс (вовсе, кстати, не предназначавший свой дневник для печати), был еще и членом парламента, реформатором флота, пользовался уважением короля; Ивлин тоже был заметной фигурой своего времени, создал трактат «О навигации и торговле», перевел на английский язык «Золотую книгу Святого Иоанна Златоуста»

9

Шиллинг, существовавший до денежной реформы 1971 года, был равен четырем пенсам.

10

Четвертое июля — День независимости Соединенных Штатов, отмечается в честь принятия Декларации Независимости 4 июля 1776 года.


home | my bookshelf | | Дневник незначительного лица |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу