Book: Лейла, снег и Людмила



Лейла, снег и Людмила

Кафа Аль-зооби

Лейла, снег и Людмила

Купить книгу "Лейла, снег и Людмила" Аль-зооби Кафа

Авторизованный перевод с арабcкого Амины Керашевой

Лейла

Мокрые предметы кажутся темнее, а непрерывный шум дождя похож на мелодию… Она словно проникает в глубь этих предметов, заставляя их замереть и погрузиться в унылую тишину.

– Мне тоже надоел этот город. Непросыхающее болото… – сказал таксист.

«Тоже»… Лейле было непонятно, что имел в виду таксист. Неужели ее лицо выдавало скуку, которую мужчина с ней разделял, или таксист причислял себя к каким-то другим, не известным ей людям?..

Как бы там ни было, это «тоже» показалось ей забавным: таксист, не дожидаясь ничьих признаний, решил, что город надоел не ему одному.

Лейла продолжала молча смотреть в окно, не зная, опровергнуть его предположение, если он имел в виду ее, или подтвердить.

В то дождливое пятничное утро начала мая Петербург, погруженный в какой-то темно-серый круг, где все было мокро и мрачно, и вода непрерывным потоком лилась по улицам, в самом деле казался как бы затонувшим в никогда не просыхающем болоте.

Неожиданно из радиоприемника зазвучала песня: красивый женский голос упрашивал мужчину взять ее с собой в далекий край. Мужчина вежливо, но упорно отказывался… Лейла улыбнулась: песня тотчас напомнила ей Людмилу.

– «Миленький ты мой, возьми меня с собой. Там, в краю далеком, буду тебе женой», – пела женщина.

Мужчина отвечал:

– «Милая моя, взял бы я тебя. Но там, в краю далеком, есть у меня жена»…

Женщина продолжала:

– «Миленький ты мой, возьми меня с собой. Там, в краю далеком…»

Мужской голос вновь отвечал:

– «Милая моя, взял бы я тебя. Но там, в краю далеком…»

Впервые Лейла услышала эту песню от Людмилы. В тот день она сидела в своей комнате, обложенная кучей учебников, когда до ее слуха донесся нежный голос Людмилы. Он разливался по квартире, весело растворяя царившую в пространстве тишину.

Лейла не смогла продолжить чтение и, отложив книгу, стала слушать. И вот теперь, спустя четыре года, выяснилось, что конец песни, заинтересовавший ее, был придуман самой Людой: когда мужчина отказался взять с собой женщину даже в качестве чужой, она гордо ответила:

– «Миленький ты мой, знай же ты, родной, что у меня и дома есть мужик другой…»

Этот финал рассмешил Лейлу. Она пошла на кухню, где Людмила, напевая, готовила обед. Лейла остановилась в дверях и спросила:

– Скажи, пожалуйста, зачем она просит взять ее с собой, раз у нее есть другой мужчина?

– А тот был про запас, – смеясь, ответила Людмила.

– Наверное, этот «запасной» – ее муж? – насмешливо спросила Лейла.

– Он самый! – воскликнула Людмила. Казалось, она, наконец, нашла точное определение понятию «муж» в системе своего мировоззрения.

Тогда и началась дружба Лейлы с Людмилой, которая, по сути, строилась на иронии и шутках, так как никаких общих интересов у них не было.

Они были знакомы всего две недели: Лейла пришла в квартиру, чтобы посмотреть сдававшуюся здесь комнату. Лейла перешла на последний курс медицинского факультета. Условия в общежитии были плохие, и она решила снять небольшую дешевую квартиру, где могла бы лучше подготовиться к выпускным экзаменам, вдали от шума и суеты общежития. После недолгих поисков ей повезло: она нашла комнату в коммуналке. Учитывая плату, площадь комнаты и обстановку, Лейла сочла ее наилучшим вариантом. Кроме того, комната имела красивый вид на Неву. Всего здесь было четыре комнаты. В первой жила Людмила со своим мужем Иваном, во второй – женщина лет сорока с небольшим. Она представилась Лейле Натальей Михайловной и добавила:

– Можешь звать меня Наташей, я не люблю церемоний…

Третья комната, закрытая, принадлежала, по словам Натальи, мужчине по имени Максим Николаевич, который жил в ней вместе с собакой.

Этот жилец был единственным неудобством квартиры: Лейлу не очень устраивало жить по соседству с чужим холостым мужчиной. Однако вслух она объявила иную причину, сказав, что боится собак.

Наталья тут же вмешалась и пояснила, что это очень смирная собака и никогда никому не причинила зла, и, несмотря на свои внушительные размеры – почти с мула – это сама доброта.

Так и оказалось. Пока Лейла осматривала квартиру, огромный черный пес по кличке Маркиз оставался сидеть неподвижно у двери хозяина. Глаза у него были красные и покорные, он то и дело поднимал голову и бросал грустные взгляды, затем вновь опускал глаза и сидел, уставившись в одну точку, словно отрешенный от мира старик.

Чтобы как-то уговорить Лейлу, Люда подошла и шепнула ей на ухо: «А ее хозяин – интеллигент».

Она сказала это насмешливым тоном, так, будто «интеллигент» означало скорее порок, чем достоинство. Лейла тотчас поняла, что этим сообщением – «интеллигент» – Люда хотела успокоить ее, намекнув на то, что мужчина, как и его собака, безобиден.

Лейла решила снять эту комнату в коммуналке. Помимо достоинств квартиры, сыграли свою роль уговоры Людмилы и Натальи. Поскольку третьего соседа было не избежать, то Лейла, незамужняя и без детей, оказалась для них идеальным претендентом. Тесноты на кухне не прибавится, и она не мужчина, который может оказаться пьяницей или бабником и превратить квартиру в притон.

Окончив институт, Лейла съехала с квартиры и впоследствии лишь изредка навещала прежних соседей.

Как только Лейла доехала до больницы, она сразу оставила мысли о коммуналке. Однако ей предстояло вернуться к ним в тот же день.

Было два часа пополудни. Рабочий день закончился, и она уже собралась уходить, когда зазвонил телефон и медсестра позвала:

– Лейла! Тебя к телефону.

Приложив трубку к уху, Лейла воскликнула:

– Люда! Вот совпадение!

– Только не сочиняй и не говори, будто думала обо мне.

– Нет, правда! Ты с утра не выходишь у меня из головы, – сказала Лейла и стала рассказывать про песню и воспоминания о квартире.

– А я-то подумала, что ты вспомнила, что завтра мой день рождения, – сказала Люда укоризненно и добавила: – Ладно, неважно. Главное – чтоб ты завтра пришла меня поздравить.

– Ты как всегда собираешься устроить грандиозный пир?

– Нет, в этот раз будем справлять на даче. Чистый девичник, на природе. Пожарим шашлыки, погуляем, выпьем, повеселимся на свежем воздухе. Но, – добавила с ироническим вздохом, – без мужиков. Надоели все.

– А ты не боишься, что выйдет скучно?

– Да что я слышу! И это говоришь ты? Ну ладно, если захочешь привести кого-нибудь, я готова сделать для тебя исключение.

– Я шучу. Тебе не придется делать никаких исключений ради меня.

– И ты говоришь это без сожаления?

– А ты слышишь в моем голосе сожаление?

– Не верю. Ты просто притворяешься.

Лейла не ответила. Взглянув на часы, она увидела, что уже почти четверть третьего, а ей надо успеть на свою вторую работу. Она попрощалась с Людой, быстро натянула пальто и поспешила к выходу, намереваясь бегом добраться до автобусной остановки. Но, открыв дверь, Лейла замерла в невольном изумлении: утренний дождь прекратился, тучи рассеялись, и на небе заблистало солнце, освещая все вокруг ярким голубоватым светом. Сквер напротив больницы, голый и темный еще неделю назад, переливался лучистой зеленью. Лейле показалось, будто она распахнула дверь не на улицу, а в саму весну.

На протяжении десяти лет жизни в Петербурге Лейла не переставала удивляться этому чуду. Весна здесь наступала внезапно, и достаточно было нескольких дней, чтобы в одно мгновение какое-то внешнее обстоятельство вырвало ее из будничных забот, требовательно постучавшись в ее чувства и воскликнув: «Весна, долго стоявшая за дверью, уже вошла!» Каждый раз Лейла удивленно спрашивала себя: «Когда это случилось? В какой день? Или ночь?..» И понимала, что и в этом году волшебный момент был упущен.

Весенний Петербург неописуемо прекрасен. Внезапно все расцветает яркими красками, вечно запертые окна домов неожиданно распахиваются, солнце, забыв о своей величавости, спускается на улицы и переулки и начинает шумно бегать по ним, словно задорный ребенок. Все это напоминало детство жизни… нет, даже не детство, а бесшабашное чудесное отрочество.

Обычно Лейла быстро добиралась до остановки. Помимо того, что она сама отличалась пунктуальностью, ей не хотелось раздражать Владимира Петровича, который контролировал работников с военной выправкой офицера, тридцать лет прослужившего в Советской армии. Опоздание сотрудников на работу он воспринимал как личное оскорбление.

Но Лейлу вдруг охватило странное равнодушие, и она перешла на медленный шаг, отправив работу и Владимира Петровича к чертям… Ведь не каждый день случается весна!

Она шла медленно, вся наполненная шумным, искрящимся, хрустальным светом, ни о чем не думая, глубоко погрузившись в собственные ощущения. Она расстегнула пальто, сняла его и пошла легко, точно скинув одним движением тяжесть долгих зимних холодов.

Но этот безоблачный свет не просочился внутрь нее. Она почувствовала, что он скрывает в себе бушующий ураган, который взрывал в ее душе бесконечную заряженную пустоту.

Она сознавала – возможно, к своему несчастью – что ничто не заполнит эту пустоту, кроме любви.

Существует какая-то мистическая связь между весной и любовью!

Лейла, девушка-арабка, живущая в Петербурге и ведущая почти запрограммированный образ жизни, утверждала, что на любовь у нее нет времени. Особенно сейчас, когда ей в первую очередь необходимо закончить учебу, получить диплом врача.

Кроме того, возможность подработать в косметическом центре разрешала финансовую проблему и избавляла родителей от необходимости содержать ее на время учебы.

Где тут думать о личной жизни! А тратить на это учебное или рабочее время совсем глупо.

После такого расклада Лейла чувствовала облегчение. Подобное объяснение не только оправдывало ее одиночество в глазах окружающих, но и служило ей самой веским доводом, при помощи которого она заглушала любой душевный трепет.

Но… В самом ли деле эти доводы помогали заглушить желания? – спрашивала она себя. И, самое главное, верно ли, что именно учеба и работа стояли истинным препятствием на пути к любви? Или они не более чем щит, за которым она скрывала неминуемые неудачи в любви – прошлые и настоящие?

Лейла не столько задумывалась над этими вопросами, сколько ощущала их парящими в пустоте, и эта пустота непрерывно расширялась и поедала ее изнутри.

Люда, наделенная врожденным чувством истины, никогда не воспринимала ее доводы всерьез. Всякий раз, когда они встречались, она твердила одно и то же:

– Дорогая! Жизнь человека, вообще-то, короче, чем нам кажется. А у нас, женщин, дела еще хуже. Мы имеем определенный срок годности, который истекает так быстро, что и оглянуться не успеешь.

Она говорила это шутя, но, отбросив иронию, тут же продолжала:

– Я, честно говоря, не понимаю, как можно растрачивать молодость вот так, без любви… Почему ты цепляешься за свое одиночество? Послушай, почему бы тебе не влюбиться в кого-нибудь и не жить с ним? Не обязательно выходить замуж и исполнять семейные обязанности. Я понимаю, что учеба важнее, но ты просто живи с ним, и будет не так одиноко.

Однако та огромная разница в воспитании и культуре, которая их разделяла, мешала Люде понять причины несогласия Лейлы. И когда Лейла однажды объяснила ей, насколько строги законы в том обществе, где она выросла, Люда в ответ повела плечами и удивленно сказала:

– Я слышала об этом, но мне трудно понять и представить себе такой образ жизни. Как не могу понять многих страшных и загадочных вещей. Вот смерть, например…

«Как смерть, например» – это сравнение молотом звучало в мозгу, пока Лейла шла по улице. И – то ли в весне было дело? – ее положение вдруг показалось ей самой странным и неестественным, каким казалось и Люде. Более того, она вдруг удивилась сама себе, как человек, живущий в ледяном мире и однажды поймавший себя на том, что дрожит от холода. Она помнила, что ей оставалось жить в Петербурге всего несколько месяцев, после чего она вернется домой и представит отцу все законные основания гордиться ею: диплом врача-специалиста и десять лет жизни в чужой стране, в течение которых отец не услышал о ней ни одного худого слова.

Ей было двадцать восемь лет, и Лейла подумала о том, что если за все прошедшие годы ей не довелось встретить своего мужчину, то теперь этого не случится никогда. До чего же мрачна эта правда! Даже весна вдруг потеряла свое очарование, и мир потускнел в ее глазах. В этот момент Лейла прибавила шагу, словно убегая, да, именно убегая! Она взглянула на часы и увидела, что осталось совсем мало времени, чтобы добраться до центра, и теперь придется ловить такси. Ей лучше поторопиться, чем терять время на бесполезные созерцания. Таким образом она прогнала свои мысли и торопливо выскользнула из этого размытого, непонятного и неизвестного мира в мир реальный, из которого никуда нельзя убежать.

Дойдя до проспекта, она собралась перейти его, чтобы, встав на противоположном тротуаре, остановить такси. Но когда она поспешно переходила дорогу, случилось то, что она впоследствии считала иронией судьбы. Ей показалось, будто она увидела знакомое лицо, и на мгновение Лейла застыла на месте, застыл и мужчина, и этого мгновения хватило обоим, чтобы взглянуть друг на друга. Она помчалась дальше, хотя любопытство побуждало ее остановиться вновь. Едва она добралась до тротуара, как заметила, что мужчина повернул в ее сторону и направляется к ней. И тут она его узнала.

– Лейла! Какая неожиданность! – воскликнул мужчина с нескрываемой радостью.

– Андрей! Неужели ты?!

* * *

Вспоминая Андрея, Лейла каждый раз по привычке вспоминала свой первый учебный год в России, тогда еще Советском Союзе, – год их знакомства. Андрей быстро стал неотъемлемой частью целой картины, состоявшей из ситуаций, лиц и событий и запечатлевшейся в ее памяти в ореоле неповторимой романтики.

Со временем воспоминания того года превратились в нечто похожее на воспоминания второго детства. Она тогда пережила и испытала радость открытия – повторного открытия мира, в котором незнакомыми были не только язык, имена и лица, но в большинстве своем и сами понятия о вещах.

В то время Лейла еще непоколебимо верила, что те революционные принципы, убеждения и лозунги, которые она исповедовала, – абсолютная и бесспорная истина. И хотя этим святыням предстояло вскоре рухнуть в страшную пропасть сомнений, вкус той веры остался в ее душе, поскольку ее вера, независимо от своей сути и степени правильности, была благодатной почвой, на которой долго произрастали яркие мечты и большие надежды.

Приехав в Советский Союз, Лейла попала в совершенно новый для нее мир. Однако больше всего удивляли ее земляки – студенты постарше, которые громко и без смущения рассуждали на запретные темы, словно расстояние, отдалявшее их от родины, перечеркнуло все страхи и запреты. В то время она слушала их изумленно.

Рашид, бывший тогда лидером партийной организации, сразу уловил ее удивленный взгляд. И, подойдя к ней, сказал тихо – не из боязни быть услышанным, а чтобы успокоить ее:

– Ничего… ты тоже привыкнешь к свободе.

Лейла не стала спрашивать, какую свободу он имел в виду. Ей было понятно, что он имел в виду свободу политическую: не потому, что у «свободы» не существовало других значений, а потому, что все эти значения были далекими и казались незначительными по сравнению с этим.

И хотя Рашид говорил уверенным тоном, Лейла не принимала то ощущение безопасности, которое демонстрировали другие студенты. Они говорили и вели себя свободно, игнорируя запреты, словно их отдаленность от родины гарантировала им полную отмену этих запретов.

Позднее, спустя годы, Лейла поняла, что за их громкими голосами стояло не подлинное ощущение свободы, а желание выглядеть свободными.

Что же до нее, то политическая свобода продолжала казаться ей мечтой, пока однажды эта мечта не сверкнула на небосклоне. Случилось это, когда на одной из вечерних прогулок она вдруг обнаружила, что, остановившись, зачарованно смотрит на шелковый красный флаг с серпом и молотом, развевающийся высоко в небе. Это был настоящий флаг, водруженный на высокой мачте посреди широкой площади и окруженный прожекторами, освещающими его с земли. И площадь с прожекторами была настоящей, и флаг был действительно красный, и действительно пылал, как раскаленный уголь, в настоящем небе – бесконечном, покрытом черной бархатной шалью с капающими с нее звездами. Лейла глядела на полотнище, подняв глаза. По ее телу пробежали мурашки, словно она соприкоснулась с мечтой, увидела ее собственными глазами, – свободным, сильным, великим фактом, свершившимся в реальности. И она поверила, что это возможно.

И все же она долгое время не осмеливалась заговорить громко не только о политике, но и обо всем остальном. Ей требовалось самой услышать собственный голос, прежде чем она могла заговорить с другими. Каждый раз, когда она пыталась прислушаться к собственному голосу, он звучал слабо и глубоко внутри.



Первые трудности, связанные с жизнью в чужой стране, оказались не такими страшными, как она себе представляла. И хотя все вокруг нее было новым и непривычным, даже в самые острые моменты растерянности и сомнений она находила рядом Рашида, оберегавшего ее с отцовской заботой. Он просто находился рядом, молчаливый, готовый исполнить любое ее желание, как бы говоря: «Не бойся, я рядом, я всегда с тобой».

Рашид, побуждаемый горячим чувством патриотизма, всегда был готов прийти на помощь всем без исключения, причем совершенно бескорыстно, а порой даже в ущерб своим интересам, учебе, не жалея времени. Для него это было проявлением верности и преданности главному лозунгу его жизни: «Все во благо родины и коммунизма».

Внимание же его к Лейле со временем переросло в отеческую опеку. Именно так выглядели их взаимоотношения в глазах других, такими казались они и ей самой. Рашид взял на себя заботы обо всех ее делах – больших и маленьких. Помогал с учебой, водил в столовую, если она не успела поесть. Сколько раз, бывало, он останавливал ее посреди улицы, чтобы застегнуть ей верхнюю пуговицу пальто и уберечь от холода, как делают отцы. А однажды, когда в общежитии отключилось электричество, он немедленно прибежал и постучался в дверь, держа в руках свечи:

– Боялся, что останешься в темноте.

Сказав это и вручив ей свечи, он тут же ушел, – словно исполнив партийный долг.

В тот вечер она не стала зажигать свечи, а так и осталась сидеть в темноте, растерянная и разочарованная.

Они много времени проводили вместе, беседуя обо всем на свете, даже о таких важнейших вещах, как партийные заботы и критические замечания, обсуждать которые он имел право только со старшими по партии. Он откровенно говорил с ней обо всех своих личных и общественных волнениях и проблемах, кроме одной, о которой она надеялась услышать больше всего, хотя бы намеком… Но Рашид просто приходил и уходил, – до тех пор, пока она однажды не поняла, что в действительности он относится к ней как товарищ, возможно, как отец, или, в лучшем случае, как близкий друг, но не более.

Это случилось в один из субботних дней. Рашид зачем-то понадобился Лейле, и когда она стала расспрашивать о нем, то услышала в ответ такое, что заставило ее прекратить поиски навсегда: «Рашида бесполезно искать здесь по субботам и воскресеньям. Теперь он целиком отдает их Галине, своей русской подруге, живущей в другом районе города».

Рашид

Рашид приехал в Советский Союз на шесть лет раньше Лейлы, обуреваемый революционными идеями. В его воображении еще горел образ Матильды – любимой, подруги и товарища, чудесно воспетый в стихах прославленного Пабло Неруды. Рашид знал эти стихи наизусть. Со временем он выдумал себе собственную Матильду и на двери платяного шкафа в общежитии начертал крупными буквами:

Почисти мне винтовку, товарищ.

Поцелуй меня еще раз, подруга.

Рашид написал эти стихи, хотя образ любимой и подруги был разрушен, как только он оказался в Ленинграде. Ему было странно, что те светлоглазые полные девушки, фотографии которых он разглядывал раньше в номерах журнала «Спутник», переведенных на арабский язык, управляющие тракторами, стоящие у заводских станков или работающие на полях среди пшеничных снопов, – эти девушки ничего не понимали ни в политике, ни в революционной борьбе. Тем не менее, они терпеливо слушали, когда он на своем ломаном русском языке пытался описать ужасы капитализма, как человек, приехавший из страны, страдающей от его колониального гнета. Слушая его, девушки старательно изображали на лицах сочувствие и понимание, особенно когда речь шла о бедственном положении рабочих в его стране, о женщинах, борющихся за равные права с мужчинами, о том, как дорого стоят обучение и лечение, о тюрьмах, репрессиях и коррупции. Он рассказывал с энтузиазмом, твердо веря, что интернациональный долг обязывает его просветить этих светловолосых девушек, открыть им глаза на правду.

– Лучше бы ты открывал не глаза, а кое-что более приятное, – смеясь, сказал ему однажды кто-то из друзей, видя, как время идет, а Рашид никак не найдет себе подругу.

Но Рашид стоял на своем и утверждал, что он лучше останется без подруги, чем свяжется с какой-нибудь наивной глупышкой, представляющей, будто заграница – рай, а люди в ее стране лишены всего.

Рашид не раз решал не ввязываться в бесполезные дискуссии с красотками, но не мог удержаться и с невиданным энтузиазмом вновь вступал в спор, в особенности когда девушки сравнивали жизнь в своей стране с жизнью за границей. Тогда Рашид всеми силами старался доказать им преимущества и справедливость социалистической идеологии, под сенью которой они жили. В итоге девушки замолкали – не потому, что чувствовали себя побежденными, а выжидая удобного момента, чтобы попросить достать им заграничные джинсы, аксессуары, косметику, духи или симпатичный альбом для фотографий с прозрачными кармашками.

За три года Рашид не нашел себе возлюбленной-революционерки, но в один из дождливых вечеров на его небосклоне засияло солнце.

Рашид стоял в длинной очереди в магазине. Покупатели терпеливо ждали продавщицу, которая куда-то отлучилась. Неожиданно высокая девушка, стоявшая в первых рядах очереди, громко возмутилась:

– Кто сказал, что очереди у нас из-за нехватки продуктов? Посмотрите, товар лежит на прилавках, а чего нет – так это желания работать. Вот кто объяснит, почему продавщицы нет на месте? А я вам скажу: она ушла или покурить, или поболтать, а до нас ей дела нет.

Девушка понравилась Рашиду. Она была молода и переживала за порядок на рабочем месте. Прямо настоящий борец-коммунист!

Когда продавщица вернулась, и девушка собралась уходить со своими покупками, Рашид поспешил к ней, пожертвовав местом в очереди.

– Разрешите мне сказать… Я согласен с вами, и мне нравится ваше чувство ответственности.

Она была занята укладкой хлеба и яиц в хозяйственную сумку, но, по-видимому, заслышав в голосе иностранный акцент, подняла голову и увидела перед собой высокого смуглого симпатичного парня с большими темными глазами. Гнев ее быстро смягчился, и она ответила:

– Да, к сожалению, так и есть. Люди ругают социализм, а на самом деле им просто лень работать.

Они вместе вышли из магазина и познакомились уже на улице, стоя под дождем.

– Галина Максимовна, – сказала она, не протягивая руки.

– Рашид, араб, студент второго курса медицинского института, – ответил он и протянул руку, непременно желая обменяться с ней рукопожатием. Затем добавил:

– А вы член партии?

Она тут же гордо ответила:

– Конечно.

Гордость, прозвучавшая в ответе, подхлестнула чувства Рашида. Он преисполнился симпатией к девушке и, не задумываясь, пригласил ее на чашку кофе.

– С удовольствием.

Она повела его в ближайшее кафе, сказав, что у нее там знакомая официантка, и она «пропустит без очереди».

Кофе, однако, был вскоре отложен, так как они решили вначале поужинать. Во время ужина Рашид признался, что он тоже коммунист, но его партия работает в подполье, борется и жертвует собой во имя свободы родины и победы социализма. В то время, когда он подробно говорил о партии, борьбе и коммунизме, его голос то и дело заглушала музыка. Тогда он старался говорить громче, чтобы девушка непременно его услышала:

– У нас много политзаключенных, их жестоко пытают в ужасных тюремных камерах, но они держатся.

– Что ты сказал? – спрашивала она, придвигаясь к нему. Но только качала головой, не расслышав слов Рашида.

Когда музыка заиграла в четвертый раз, Галина перебила его и сама пригласила на танец, так и не дождавшись приглашения.

Хотя Рашид был еще совсем молод – ему едва исполнилось двадцать два года, – он держался как взрослый солидный мужчина: ходил медленно, говорил спокойно, на бесшабашность и легкомыслие ровесников смотрел так, словно был старше их лет на десять, и… не танцевал. Более того, он считал танцы занятием, принижающим солидность и мужское достоинство.

Рашид встал и покорно пошел за Галиной. Это было действительно горькое испытание: он ощущал собственное тело тяжелым и неуклюжим и не знал, как руководить им. Стало неловко и стыдно, но ради Галины он все же старался побороть смущение и двигаться. Движения его не соответствовали быстрому ритму музыки, и от этого Рашид смущался и страдал еще больше.

К счастью, прожектора крутились быстро, выхватывая из тьмы фигуры танцующих всего лишь на мгновение, как зарницы разноцветной молнии. Он поблагодарил Всевышнего, подумав о том, в каком бы положении оказался, будь освещение ярким и непрерывным. Ему казалось, что тогда свет целиком упал бы на него, и все вокруг, перестав танцевать, глядели бы на него одного, как на клоуна в цирке. Представил, как покраснеет, тело покроется потом, предательски отказываясь подчиняться и делая глупые движения, – до такой степени, что он очень захочет раствориться и исчезнуть. От одной этой картины Рашид действительно вспотел, смутился еще больше, и движения его стали еще напряженней. Он огляделся, пытаясь рассмотреть сквозь быстрые вспышки света следящие за ним глаза. Не заметив никого, кто смотрел бы в его сторону, он взглянул на Галину – не наблюдает ли она за его неуклюжими движениями? Но та была всецело поглощена танцем. Она танцевала, зажмурившись, подняв руки, сведя брови, и, как рыба, извиваясь полным телом. Этот образ не совпадал с тем, который сложился в представлении Рашида раньше, до начала танца, и внушавшим ему уверенность. Образ женщины, танцующей в таком духе, ассоциировался с другой категорией людей, – людей, с которыми он не желал или не умел общаться. И все-таки она ему нравилась. Его движения замедлились в ожидании момента, когда свет выхватит из тьмы ее фигуру, излучавшую все большую привлекательность.

Рашид почти остановился, забыв и о танце, и о собственных мучениях, – посреди несмолкаемого шума, в полумраке, охваченный желанием…

Танец окончился. Зажегся свет, и Галина взяла Рашида за руку для следующего танца, спрашивая, почему он не танцевал. Смущаясь, Рашид ответил, что не умеет. Она предложила научить его некоторым движениям, но Рашид поспешно убежал с танцплощадки.

Он сел на свое место. Пока Галина усаживалась, он украдкой глядел на нее, думая: пусть бы она танцевала, а он наблюдал бы за ней издали. Нет, лучше не издали, а вблизи, и не на танцплощадке, где много народу, а где-нибудь наедине. Из глубины этой картины-мечты донеслись запахи благовоний и пьянящие ароматы духов, послышались звуки лютни и цитры… Рашида охватила сладостная тоска, он утонул в собственном воображении, где ему рисовалась полураздетая танцующая Галина, а он в это время возлежал на подушках, в ожидании мгновения, когда она упадет в его объятия…

Он поспешил отогнать эту глупую мысль и кашлянул, как будто кашель помогал освободиться от дерзких сексуальных фантазий и вернуться в прежний образ серьезного Рашида.

Он был убежден в рациональном механизме развития отношений в жизни и обществе. Рашид верил, что изменение социального строя может происходить только в форме пирамиды, начинаясь с широкого основания, которое составляют объективные и субъективные предпосылки, с постепенным продвижением к вершине. А она – великое событие – революция, ведущая к коренному, тотальному изменению в обществе. Он считал, что по этому сценарию будут развиваться и их отношения с Галиной, едва зародившиеся. Рашид полагал, что им необходимо встречаться много раз, чтобы ближе узнать друг друга, и на этих встречах они будут обсуждать большую часть волнующих их идейных и общечеловеческих проблем, создавая таким образом то самое широкое основание пирамиды. Затем эти отношения могут получить свое логическое развитие по направлению к вершине, когда он сумеет лечь с Галиной в постель. Он не знал, удастся ли ему достичь этой вершины… Она казалась далекой, как мерцающая в ночном небе звезда, которую нельзя ни разглядеть, ни вообразить, ибо все, что произошло сегодня, было не более чем маленьким шагом на огромном основании пирамиды.

У Галины же были совсем другие представления на этот счет, и ее пирамида стояла основанием вверх. В конце вечеринки она, не задумываясь, пригласила его на кофе, который они так и не успели выпить, к себе, в комнату общежития. Они обязательно выпьют кофе, решила Галина, но – утром, после того, как она проведет ночь в его объятиях.

Рашид понял ее приглашение так, как привык понимать в соответствии со своим воспитанием: это не более чем знак вежливости, одно из правил приличия, и его не стоило понимать буквально, да еще поздно вечером. Он отказался, проявив, как ему казалось, порядочность и благородство. И оставил ее в дверях, сжигаемую гневом и обидой на очередного отвергнувшего ее мужчину.

В следующий раз Галина решила ни за что не выпускать его из рук. Она заявила, что не может встречаться с ним в людных местах, сославшись на плохую погоду, от которой у нее сразу начинался насморк. Она приготовила себя и комнату, в которой жила одна, к приему мужчины.

Рашиду предстояло стать первым мужчиной в ее жизни.

Ее пленили его смуглая кожа, высокий рост и усы. Она мечтала и грезила о нем с тех самых пор, как увидела его впервые. Была вне себя от радости, когда он пригласил ее на кофе. Парила от счастья, видя, какие восторженные взгляды бросал этот парень на нее во время танца, и, понимая их, ее тело извивалось призывно и страстно.

Единственное, что смущало ее, – это ее девственность. Галина представляла, как Рашид узнает об этом, и перед ним откроется самая главная тайна ее жизни… Неудачи в отношениях с мужчинами были самой большой проблемой Галины.

Ей казалось, что ее девственность раскроет перед Рашидом историю ее разочарований и, словно экран, отразит горькие сцены, когда мужчины ее категорически отвергали.

Она не понимала, отчего это происходит. Хотя однажды один попытался ей объяснить, что грубая привычка навязываться самой и предлагать себя невольно отталкивает мужчин. Мучимая обидой, вызванной очередным отказом, она слушала не его, а собственный голос, гневно его проклинающий, и в глубине души бранила собственную неизменную судьбу, толкавшую в стоячий, рыхлый, тягучий омут и превращавшую ее собственный мир в черную бездну отчаяния.

В конце концов, когда одиночество зажало ее в тиски, Галина стала готова отдаться первому встречному, хоть самому дьяволу, лишь бы кто-нибудь ее захотел.

Дело дошло до того, что как-то раз, возвращаясь на поезде из недолгой поездки к родителям в Воронеж, она бросилась в объятия пьяного мужика, пристававшего к ней в тамбуре. Сначала она хотела послать его подальше, но быстро передумала. Вместо наглого пьяницы глаза ее вдруг увидели совсем другую картину: ее собственное, охваченное страстью тело в объятиях возжелавшего ее мужчины. Ее соседка по купе тоже стояла в тамбуре, ожидая очереди в туалет. Не раздумывая более, Галина решилась. У нее было всего несколько минут для безрассудного поступка, который обещал стать поворотным пунктом в ее жизни.

Она повернулась и, не теряя времени на болтовню, потащила мужчину за руку, проскользнула с ним в купе и, плотно закрыв дверь, упала в его объятия.

В тот момент, когда он понял, что перед ним девственница, Галина стала торопить его, но мужчина вдруг раздумал продолжать и сказал:

– Нет, так не пойдет… Я хотел трахнуться, а не доказать тут свою мужскую силу за пару минут.

Галина готова была убить его и разразилась отборным матом. Несколько мгновений он слушал молча, затем с удивлением произнес:

– Первый раз в жизни вижу девственную проститутку…

Она с ужасом вспоминала разные случаи, когда ей приходилось переживать обиду отказа, и не могла остановить упрямый поток этих воспоминаний. Она боялась, что Рашид также может отвергнуть ее, и тогда мечта о мужчине, возжелавшем ее, будет преследовать Галину повсюду, словно назойливое привидение, от которого никогда не избавиться.

Но в случае с Рашидом судьба, по-видимому, сыграла с ней веселую шутку: романтическим путем, увенчанным любовью и надеждами, к мужчине ее жизни стало не что иное, как членство в партии. Раньше подобная мысль не могла прийти ей в голову.

На самом деле Галина вступила в партию по совсем другим причинам, чем вообразил себе Рашид. Можно сказать, что за этим ее шагом стояло, как ни странно, смутное желание отомстить.

В Ленинграде она не выдержала вступительные экзамены в политехнический институт, и ей пришлось поступить в техникум. После окончания учебы пошла работать на швейную фабрику. Будущее виделось Галине серым и тоскливым: бедная фабричная служащая, живущая в многоместной комнате общежития, не привлекающая мужчин ни умом, ни фигурой, и никакой надежды на любовь – ни на бурную, ни на мимолетную. Не было также надежды получить отдельную квартиру или продвинуться по работе. От всего этого мир, с мужчинами и женщинами, превращался для нее в одного непримиримого врага.



Возможно, Галина так и жила бы до конца своих дней, захлебываясь в отчаянии и ненависти, если бы однажды не догадалась вступить в партию. К ее удивлению, вскоре партком выдвинул ее кандидатуру на должность прораба. Она осознала, каким мудрым было ее решение вступить в партию, когда получила вдобавок отдельную комнату в общежитии. Неожиданно у нее возродились надежды, и она почувствовала веру, которую едва не потеряла. Более того – и это было, пожалуй, самое главное – она вскоре нашла в партии широкую отдушину, через которую могла выливать свою ненависть ко всем. Не потому, что она видела в людях, как утверждала, врагов партии и социализма, что само по себе было приемлемым и похвальным аргументом для вражды, но потому, что видела в них своих личных врагов.

И вот неожиданно наступил момент, за который ей стоило поблагодарить и Бога, и партию. Ведь не внешность и не личные качества Галины привлекли к ней этого симпатичного смуглого парня. По сути, его привлекло лишь то, что она коммунист.

«Неважно как, главное – что он попал на удочку!» – подумала она, почувствовав, как в голосе Рашида зазвенел колокол надежды, когда он соглашался по телефону пожаловать к ней домой вместо того, чтобы встретиться где-нибудь в кафе.

Вопреки ее ожиданиям, он пришел без традиционных трех гвоздик и коробки шоколада. В руках у него оказалась небольшая книга. Снимая пальто, сказал, что книга о Ким Ир Сене, и что он захватил ее с собой, чтобы почитать в метро. Рашид пожалел, что книга на арабском языке, иначе он подарил бы ее Галине и посоветовал бы прочесть не откладывая.

В будущем она не простит ему этой оплошности и будет постоянно напоминать о ней как о первом признаке невежества, глупости и бестактности. Он же будет оправдываться, говоря, что собирался купить цветы и конфеты, но в последний момент передумал, побоявшись выдать свое нетерпение и раньше времени обнаружить тайные намерения, с которыми шел на свидание.

Но тогда она закрыла глаза на его промах. И чтобы обратить внимание гостя на то, что она прежде всего женщина, а не поборница коммунизма, поспешила скинуть халат, надетый поверх платья. Халат был демонстративно брошен на кровать, и Галина осталась в платье, открывавшем грудь и спину, с тоненькими бретельками, завязанными в виде бантиков.

Рашид смутился, и у него закружилась голова. Он не впервые видел девушку в подобном одеянии – в таких сарафанах летом ходила половина девушек Ленинграда. Более того, он часто видел женщин, загорающих на берегах рек и озер чуть ли не нагишом.

Хотя Галину трудно было назвать красавицей. Внешность у нее была обыкновенная: полноватая девушка со светлыми волосами, с лицом, похожим на тысячи других лиц, ничем не примечательных.

Несмотря на это, Рашид разволновался и почувствовал слабость в коленях, словно свело ноги от холодного потока. Он понял, что это платье надето для него. Для него одного! Халат был накинут для того, чтобы уберечь Галину от чужих взглядов в коридоре общежития. Пусть она похожа на тысячи других девушек, но одно обстоятельство отличало ее от всех остальных и делало самой яркой и красивой: она его! Рашиду показалось, что он стоит, пошатываясь, на краю бездонной пропасти, и он почувствовал, как невидимая сила безнадежно толкает его в эту пропасть – пропасть любви. Взволнованный, он сидел напротив нее за накрытым столом. Только выпивка поможет ему собраться с силами. Рашид наполнил бокалы, и они выпили за знакомство. Он разом осушил свой бокал. Через некоторое время Галина включила магнитофон с заранее вставленной кассетой и пригласила Рашида на танец. На попытку отказаться она ответила, что это вальс, а он не требует сложных движений. Рашид нерешительно встал, держа Галину за руку, а другой рукой обхватил ее талию. Вскоре она обвила его шею двумя руками и прильнула головой к его груди. Это движение возбудило Рашида. Смутившись, он немного отстранился, но в этот момент она приподняла голову и принялась страстно его целовать, затем, задыхаясь, прошептала: «Пойдем в постель…»

* * *

– Неужели я так возбудила тебя? – спросила она кокетливо, поняв, что Рашиду не удалось справиться с собой.

Вопрос Галины был для него словно спасательный круг для утопающего:

– Да… ты такая красивая и привлекательная… Со мной это случается впервые.

Галине и в голову не пришло, что Рашид искренен, и что ему не удалось справиться с собой, так как сам был невинен и впервые в жизни приблизился к женщине на такое расстояние.

После этого короткого разговора Рашид почувствовал облегчение, думая, что не только с честью вышел из деликатного положения, но сумел сделать это, не соврав.

Однако Галина с нетерпением вновь занялась им, пытаясь раздеть, не давая времени его плоти подготовиться повторно. Она торопилась, и ее спешка смущала Рашида еще больше и делала ситуацию более напряженной.

Разочарованная, она встала с постели, надела халат и сказала, что идет варить кофе, и что водка, видимо, плохо на него подействовала. Он поспешил согласиться с ней и, присев на кровати, закурил.

Стоя на кухне, представлявшей собой небольшой закуток, отделенный от остальной комнаты шкафом, Галина взволнованно думала о своей девственности и о том, что Рашид в таком состоянии бессилен с ней справиться. Он даже может уйти и никогда не вернуться. Беспокойство сжигало ее.

Когда она вернулась, неся кофе, Рашид заметил ее волнение, но ни о чем не спросил. Она сказала, что ей нужно в туалет – ей в самом деле надо было туда сходить, – и предложила ему попить кофе одному. Рашид расценил это предложение как требование уйти, высказанное вежливым тоном. «Я не так глуп, – хотелось ему ответить, – у меня достаточно ума, чтобы понимать ситуацию». Он подумал, что ему лучше немедленно уйти, не заставляя ее пережидать неудобный момент где-то в другом месте. Он уставился на Галину, ему сковало язык, тело не хотело повиноваться… Рашид понимал, что удар нацелен не на его благородство или сообразительность, а на самое важное, чем он обладал, – его мужское достоинство.

Он решил уйти, но уйти победителем. И, схватив Галину за руку, проговорил:

– Мы выпьем кофе вместе.

А потом набросился на нее с безумными поцелуями, повалил на кровать и сорвал халат, скрывавший наготу. В порыве блаженства упивающийся своей победой Рашид вдруг услышал вскрик. Когда он быстро поднялся, то увидел на постели пятна крови.

Увиденное ошеломило Рашида.

* * *

Рашид никогда не говорил о Галине в присутствии Лейлы, она же, в свою очередь, не спрашивала его о подруге, с которой он проводил все выходные.

Одно лишь беспокоило Рашида и омрачало его свидания с Галиной: как бы Андрей не воспользовался его отсутствием, чтобы сблизиться с Лейлой.

Андрей был соседом по комнате и сокурсником по факультету. Всякий раз, когда Лейла заглядывала к ним, Андрей весело восклицал:

– Добро пожаловать, восточная красавица!

Андрей и Рашид были друзьями. Они вместе ели и вместе голодали, делились деньгами и проводили вдвоем незабываемые вечера. На стенах их комнаты висело множество фотографий, на которых они были запечатлены в самых разных местах и в разные времена года: на праздниках, зимой и летом, на факультете, в комнате, в столовой, на улице, где они веселились на снегу…

Во избежание недоразумений они заключили между собой договор: когда одному из них требовалась комната, другому следовало освободить ее беспрекословно.

Рашиду комната требовалась для партийных и студенческих собраний, а Андрею – для свиданий со случайными подругами. Он был, в отличие от Рашида, мастером на всякие хитрости и уловки, которыми заманивал девушек и опутывал сетями любви, не оставляя никакой надежды на спасение.

Наверное, поэтому Рашида так возмущало, когда он слышал, как Андрей приветствует Лейлу, называя ее восточной красавицей.

Андрей, как и все советские студенты, жил на государственную стипендию в сорок рублей. Одежды у него было мало, и большую часть времени он ходил в джинсах, подаренных Рашидом. Еще у него был выходной костюм с галстуком, который он надевал по праздникам, а также по случаю первого экзамена в конце каждого семестра.

Рашиду жилось намного лучше. Его стипендия превышала стипендию Андрея в два раза. Кроме того, раз в год – а иногда и два – он получал из дома сумку, полную гостинцев, одежды, да еще денежную сумму в долларах. Андрей, глядя на все это, вопрошал:

– Не пойму, какого черта ты борешься за социализм?

Обычно это замечание раздражало Рашида до кончиков ногтей, и в ответ он затевал спор политического содержания и выкуривал целую пачку сигарет, тщетно пытаясь объяснить Андрею, что его борьба за социализм – это борьба за свободу, справедливость, прогресс и мир, а не борьба за изобилие дешевых товаров.

Иногда Андрей отмалчивался, не желая вступать в бесполезный спор, тем более что сам не придерживался твердых политических убеждений да и не стремился к таковым. В другое время он начинал спорить с Рашидом, высказывая мнения, которые Рашиду казались до смешного глупыми. Андрей утверждал, что Рашид заблуждается, считая, что социализм обеспечивает свободу и справедливость, и что его представления о нем слишком идеализированы и построены на слепой вере в теорию. Вот если бы Рашид попробовал пожить не в Ленинграде или Москве, где жизнь проще и все под рукой, а где-нибудь в глухом и далеком городишке, то убедился бы, что люди там понимают и признают лишь одну свободу и одно право, которое яростно и непримиримо защищают. Это – право сохранить свое место в очередях, в которых им приходится стоять ради получения всего, что нужно для жизни, начиная от хлеба и кончая квартирами. И следует заметить, добавлял Андрей, что они «и не мечтают получить подобное посылкам от твоих родителей, даже если бы потребовалось простоять за этим в очереди всю жизнь».

И все же разница во взглядах никогда не доводила их до ссоры. В конце концов, политика для Андрея была не столь важна, чтобы жертвовать ради нее своим верным другом. А тому, как партийному активисту, чуть ли не ежедневно приходилось вести острые политические дискуссии с людьми, более сведущими в этих вопросах, чем Андрей.

Бремя патриотических и интернациональных забот наполняло Рашида чувством уверенности, правоты и собственной значимости. Андрей в глазах Рашида был всего-навсего хорошим парнем, мало смыслящим в главных жизненных вопросах. Он считал, что Андрей мыслит поверхностно и в своих суждениях опирается на мелочные, несущественные факты.

Подобная оценка не вызывала в душе Рашида ничего, кроме жалости – жалости к человеку малозначительному, обывателю, живущему только для себя. И это отношение уравновешивало в его душе другое чувство, испытываемое к другу, – то, в котором он ни за что не признался бы даже самому себе: чувство зависти к Андрею.

Рашид завидовал ловкости Андрея в обхождении с женщинами, тогда как у него самого со времени приезда в Ленинград было всего лишь несколько любовных попыток, и все они провалились из-за его стеснительности и волнения в самые ответственные моменты, когда требовалось взять инициативу в свои руки. Пока не повезло с Галиной, которая взяла все на себя, освободив его от тяжелой обязанности что-либо говорить и предпринимать. Ему и в голову не приходило бросить ее или поискать другую. Галина стала всей его личной жизнью, протекавшей вдали от людских взоров, словно в тайне. Однажды кто-то из друзей Рашида сострил по этому поводу, уподобив его Ленину, который уделял частной жизни минимум времени и внимания. На виду у всех Рашид шумно и без остатка отдавался борьбе и партийной работе.

Редко случалось, чтобы Рашид откровенно и в лицо критиковал Андрея за его любовные похождения. Он внушал себе, что ловкость Андрея в охоте за девушками вовсе не достоинство, а недостаток. Беда заключалась в том, что он не мог не признать виртуозности Андрея в амурных делах. Часто случалось так: возвращаясь с занятий и увлеченно беседуя с другом, Рашид пускался в аналитику, доказательства и опровержения, но Андрей неожиданно оставлял его, бросившись вдогонку за какой-нибудь хорошенькой девушкой. Догнав ее, спрашивал, который час, и когда девушка отгибала рукав, чтобы взглянуть на часы, отпускал комплимент по поводу ее пальчиков и выдавал каламбур или анекдот на тему пальцев, сочиненный минуту назад. Через мгновение до Рашида доносился нежный смех девушки, означавший, что она попала в сеть. В доказательство он видел, как девушка мило беседует с Андреем и дает ему свой номер телефона – легко, без принуждения, весело хихикая.

И Рашид уже представлял, как дня через два Андрей попросит его освободить комнату для очередного любовного приключения.

А как повел бы себя Рашид, увидев милую девушку? Наверное, тоже спросил бы о времени, после чего язык у него начал бы заплетаться. Разумеется, говорить о времени с точки зрения марксистской диалектики в подобные моменты не подобает, но нельзя не признать горькую истину: Рашид не владел искусством плести милую чепуху, а никакой другой вид разговора в таких ситуациях неуместен. «До чего глупы эти женщины!» – заключил бы Рашид как всегда. В итоге он не нашел бы острот и подходящей темы для продолжения разговора, и девушка, посмотрев на часы, ответила бы и пошла своей дорогой, не подозревая, что у незнакомца была совсем иная цель и время его не интересовало.

«Какой позор!» – думал он и даже краснел от собственных мыслей. Нет, он никогда не решится на такое и не обречет себя на неминуемое поражение.

Как часто эти мысли мучили его! Но он всегда старался их отогнать, утешая себя тем, что роман Андрея продлится не более чем пару месяцев, а то и меньше, пока ему не надоест, и тогда он отправится на поиски другой. Андрей не способен хранить верность.

«Верность! Именно этого не хватает Андрею», – думал Рашид. Сам он не только отказывался терять время на глупые любовные похождения, но и – самое главное – находил счастье в своей верности.

Верность в любви заключалась для Рашида в преданности Галине, выбравшей его из всех остальных и подарившей право быть ее первым мужчиной. Поэтому он без колебаний решил быть достойным этой чести и оправдать доверие девушки. «Почему бы мне не жениться на ней?» – думал он с того самого дня, когда увидел на постели кровь. Ведь он первый и единственный мужчина Галины! Что, как не девственность, могло быть более веским доказательством ее порядочности? Что, как не ожидание любви, мешало ей отдаться кому-нибудь раньше? И вот она нашла свою любовь, и Рашид ни за что ее не предаст.

В тот день Рашид нашел в Галине женщину своей жизни.

Он взял ее руку и, поцеловав с искренней любовью, честно и твердо поклялся, что женится на ней и сохранит верность навсегда.

Кроме верности Галине, Рашид был предан своей борьбе, ради которой мог принести себя в жертву без колебаний. Борьба пылала в его душе как свет, перед которым рассеивался мрак любых вопросов и сомнений. Для него она составляла наивысшую ценность, была важнее любви, романов и всех женщин на свете.

В вопросе о верности Рашид ограничивался этими рассуждениями, находя в них успокоение и душевное равновесие, и в итоге облегченно вздыхал.

Но – всегда было одно «но»! – всякий раз, когда он, казалось, достигал успокоения на этот счет, мрачные глубины его сознания пронизывал один мучительный вопрос: «А может, эта верность не более чем одна сторона медали, за которой скрывается мое бессилие? А не хочется ли мне в действительности обладать ловкостью Андрея или даже оказаться на его месте?»

И хотя он постоянно отвечал на такие вопросы отрицательно, его лицо продолжало оставаться угрюмым.

Однажды между друзьями вспыхнул спор по этому поводу. Дело дошло до того, что Рашид обвинил Андрея в неспособности сохранять верность, на что тот спокойно ответил:

– А кто тебе сказал, что я неверен в любви? Да будет тебе известно, что я оставляю девушек в нужный момент, когда чувствую, что начинаю играть в любовь, уже не любя. Это и есть самая настоящая верность: верность любви как таковой, в первую очередь. Ты знаешь, что у меня не осталось ни одного неприятного воспоминания о девушках, которых я любил? Спроси у них, и они скажут обо мне то же самое. Все потому, что мы расстаемся, когда еще живы какие-то чувства, позволяющие со временем вспоминать друг о друге с теплотой и нежностью. Чтобы потом, встретившись где-нибудь случайно, приветливо улыбнуться, обняться по-дружески и побежать дальше своей дорогой, а не отворачиваться, сделав вид, будто не заметили друг друга. Ты меня понимаешь?

И все же разногласия в вопросах, касающихся женщин и любви, равно как и политики, были не более чем облаками на ярком небосклоне их дружбы. И они проносились мимо, не вызывая ни грозы, ни бурь.

Так продолжалось до тех пор, пока дело не коснулось Лейлы.

Как-то раз она явилась в комнату Рашида для участия в студенческом собрании. Никого из участников, в том числе Рашида, еще не было. Лейла осталась ждать у двери.

– Можешь подождать в комнате, – сказал Андрей. – Если тебе неудобно, я выйду.

Но она продолжала стоять в нерешительности. У нее были черные миндалевидные глаза, длинные темные вьющиеся волосы, одна прядь выбилась из прически и упала на щеку, пылавшую не то от мороза, не то от смущения… Андрею она показалась очаровательной, а ее непривычная красота – обворожительной, и он уставился на нее так, словно перед ним стояла героиня сказок «Тысячи и одной ночи».

– Давай заходи, – настаивал Андрей, уговаривая ее еще какими-то русскими словами, которых Лейла не понимала.

Она вошла, утешая себя тем, что долго ждать не придется: с минуты на минуту должны подойти ее товарищи.

Андрей принял ее весьма радушно: приготовил чай по-русски, достал банки с вареньем, которые прислала мать. И Лейла впервые попробовала чай с домашним клубничным сиропом вместо сахара. Андрей не преминул воспользоваться этой темой, чтобы тут же начать рассказывать про лес и сборы ягод, а потом про грибы, которые собирают осенью, в начале сентября, когда земля насытится августовскими дождями. Он настоял на том, чтобы она отведала грибных солений, приправленных чесноком и зеленью.

Лейла не понимала многого из слов Андрея, но он рассказывал интересно, и Лейла увлеченно его слушала, особенно когда он, используя весь свой запас английских слов, пытался объяснить ей, как отличить съедобные грибы от ядовитых. Еще он припомнил смешные случаи из своего детства, когда ходил с дедом в лес по грибы.

В тот момент, когда Андрей увлеченно рассказывал, открылась дверь, и на пороге появился Рашид. В первый момент на его лице отразилось недоумение, затем он поздоровался с Лейлой и сел, с нетерпением ожидая, когда приятель закончит свой рассказ. Заметив это, Андрей произнес:

– Ладно, понял. Не смотри на меня так, я ухожу.

И вышел. Рашид ничего не сказал, но про себя твердо решил: это будет последнее собрание для Лейлы в его комнате. Позднее он дал ей понять, что лучше не приходить к нему в комнату, даже если он зачем-то сильно понадобится, объяснив это тем, что стал редко бывать дома, очень занят и будет сам заходить к ней в свободное время. Вскоре Лейла обнаружила, что свободного времени у него намного больше, чем она предполагала, так как Рашид стал наведываться к ней каждый день, кроме субботы и воскресенья.

В скором времени он убедился, что его беспокойство не было напрасным. Не прошло и двух недель, как Андрей спросил:

– А почему наша восточная красавица перестала посещать собрания? Неужели разуверилась в полезности вашей борьбы?

Рашид вскочил и, сам того не ожидая, схватил Андрея за ворот рубашки и гневно выпалил:

– Только не она! Думать забудь, что она может стать одной из твоих потаскух!

Андрей был ошеломлен такой реакцией, но остался неподвижен и не ответил на внезапную вспышку друга. Тогда Рашид отпустил его, тяжело опустился на стул и зажег сигарету трясущимися от гнева руками. Воцарилось напряженное молчание. Немного успокоившись, Рашид сказал:

– Если бы на твоем месте был кто-то другой, я поступил бы иначе. Но я приму во внимание нашу дружбу и объясню тебе. – Он глубоко вздохнул и продолжил:

– Если тут у вас отцы празднуют первую любовь своих дочерей, то у нас честь дороже жизни. Предупреждаю: если имя этой девушки придет тебе на ум хотя бы еще раз, то сразу сотри его не только из головы, но и из памяти. Ты меня понял? Забудь о ней совершенно.

Рашид был страшно взволнован, голос его дрожал. Он сам не мог понять причину своего волнения: было ли это излишней заботой о товарище по партии и землячке? Или Лейла значила для него намного больше, и ее тяга к Андрею – этому русскому парню-балагуру – означала бы полное поражение для Рашида – ее преданного земляка и неустрашимого борца?

Андрей со своей стороны не принимал в расчет общественные условности, и Лейла была для него такой же, как все. Он поухаживал бы за ней в надежде увлечь и попытался бы сблизиться, надеясь соблазнить. Тогда как в глазах Рашида она не была обычной. Рашид хорошо понимал это обстоятельство и считался с ним, как считался со многими другими фактами, которые остальным и в голову не могли прийти.

Эта ситуация волновала Рашида до глубины души, но внешне он оставался спокоен и никому ничего не рассказывал, тем более что Андрей теперь держался от Лейлы на расстоянии, и это внушало Рашиду некоторую уверенность. Она загнала его беспокойство глубоко внутрь, отложив тем самым момент столкновения – столкновения Рашида с самим собой – до определенного момента, который мог наступить сам по себе, избавив Рашида от мучительного ожидания.

Андрей понял, что Лейла для него недоступна, и перестал даже упоминать о ней, во всяком случае – открыто и в присутствии Рашида. Однако эта недоступность только разжигала его любопытство и делала из Лейлы волнующий объект, который беспокоил его и лишал сна на протяжении многих ночей.

Он стал довольствоваться нечаянными встречами на улице, в буфете общежития или на факультете. Они обменивались приветствиями, и пока Андрей пытался придумать какой-нибудь повод для разговора, Лейла извинялась и быстро ускользала.

Наконец, судьба даровала ему удачный случай. Во время зимних каникул институт организовал для студентов поездку в загородный дом отдыха на берегу Балтийского моря. Андрей несказанно обрадовался, увидев Лейлу в автобусе. С радостью он подумал о том, как хорошо сложилось, что Галина не отпустила Рашида на экскурсию, а забрала с собой в гости к своим родителям, жившим в другом городе. «Вот так удача! Настоящий подарок, упавший с неба!» – подумал Андрей.

В первый день Андрею не удалось увидеться с Лейлой наедине, так как она постоянно оставалась в окружении друзей. Но случай опять улыбнулся ему на утро следующего дня.

Утром Лейла вышла из своей комнаты, чтобы осмотреть местность. Такого густого и чистого снега ей еще не доводилось видеть. В городе снег всегда разбросанный и грязный, а здесь он расстилался повсюду, нетронутый и девственно-чистый.

Было восемь часов. Зимнее солнце еще не взошло, и небо закрывали тонкие серые облака. Лейла посмотрела в окно и увидела не белое пространство, как ожидала, а серое. Удивленная, она вышла на улицу и тут же остановилась в изумлении, оказавшись посреди всего дымчатого: небо, снег, деревья с обледеневшими ветвями, покатые крыши деревянных домов, валивший из труб дым, – все было сплошь серым. А за всем этим простиралось замерзшее море – серая ледовая пустыня. И хотя до этого момента серый цвет в представлении Лейлы связывался с печалью, она обнаружила, что слышит в душе другой его отголосок – отголосок глубины. Вечной, молчаливой глубины жизни.

Она взглянула в сторону моря и долго всматривалась в горизонт, но так и не увидела полосы, разделявшей землю и небо. Словно они оба были продолжением друг друга.

Да, небо сливается с землей, а земля тянется ввысь к небу… И Лейла стоит посреди этой молчаливой протяженности, соединяющей их в серое безграничное единство.

Ею овладели незнакомые чувства, словно она оказалась в другом измерении, за пределами времени и пространства.

Все вокруг было погружено в глубокую тишину, будто представляло собой не реальность, а рукотворную картину. Лейла почти поверила, что перед ней картина, ибо с трудом воспринимала силу этой глубокой красоты, которая могла быть только висящим в пространстве творением художника. И она бы поверила до конца, если бы вдруг не появилась быстро движущаяся фигура. То был мужчина, скользивший по снегу, и Лейла подумала, насколько это движение придало картине еще большее очарование: оно вдохнуло в нее жизнь, внезапно заставило ее заговорить. Лейла услышала, как заскрипел снег под его лыжами, затряслись на деревьях ветви, и с них посыпался снег. Где-то проснулись снегири и зачирикали, разлетаясь в разные стороны; в одном из деревянных домов отворилась дверь, и оттуда выглянула женщина; невдалеке залаяла собака, за ней – другая; тишина разорвалась, и повсюду раздался шум просыпающегося за короткие мгновения мира. И как только они пролетели, перед Лейлой предстал Андрей.

– Лейла! – воскликнул он радостно и добавил: – Не ожидал увидеть тебя в такую рань.

– Мне понравился вид из окна, и я вышла посмотреть…

– Ты умеешь кататься на лыжах?

– Конечно, нет.

– Почему «конечно»?

– Ты забыл, что я приехала из пустыни?

Он немного помолчал, глядя на нее, и сказал:

– Да, похоже, я забыл об этом. – Затем добавил:

– Хочешь, я научу тебя?

Это была заманчивая идея, можно сказать, – фантастическая. Лейла, которая еще не умела даже ходить по снегу, будет учиться кататься по нему!

– Конечно, хочу! – воскликнула она с радостью, охваченная безудержным детским порывом.

Решено было начать уроки сразу после завтрака.

Легкие облака, застилавшие утреннее небо, рассеялись, солнце взошло, и мир вокруг стал ослепительно белым. Снежинки ярко заискрились на солнце, все засверкало, засветилось, переливаясь, словно хрусталь: небо и сказочно белая земля, оконные стекла, людские взгляды, лица, воздух и даже звуки и чириканье птичек отзывались хрустальным звоном, эхо которого разносилось повсюду, не исчезая.

Андрей взял напрокат лыжи и лыжные ботинки и начал обучение с того, как надо надевать лыжи. Он помог Лейле надеть их и закрепить. Затем объяснил, как надо двигаться и поворачиваться, делая небольшой прыжок в нужную сторону. После этого он стал учить ее ходьбе на лыжах. Андрей воткнул палки в снег и, опираясь на них, подался вперед и легко покатился, затем поднял палки, снова воткнул их в снег впереди себя и, оттолкнувшись, поехал дальше. Занятие показалось Лейле совсем несложным.

Она воткнула свои палки в снег и оттолкнулась, но лыжи, которые нужно было держать параллельно, почему-то перекрестились, ей не удалось их разъединить, и она, пошатнувшись, рухнула в глубокий снег. Лейла попыталась встать, но не сумела и звонко, безудержно расхохоталась.

Андрей подскочил и помог ей встать. Поднявшись на ноги, она повторила попытку, но, не проехав и метра, вновь упала в снег и засмеялась еще громче. На этот раз Андрей не сразу подал ей руку, а начал, тоже смеясь, забрасывать ее снежками, зарывая в снег еще глубже и не давая возможности перевести дух.

Наконец, он вытащил Лейлу, и она повторила свои попытки, но, пройдя несколько метров, снова упала и утонула в сугробе. Она больше не пыталась встать, а так и осталась лежать, закрыв глаза, погруженная в белый мир, не тот, снежный, ее окружавший, а мир собственный, внутренний, который неожиданно засиял ослепительной жемчужной белизной. Ей показалось странным, что мрак, в который она обычно попадает, закрывая глаза, может светиться – яркий, белый, искрящийся… Ей не хотелось открывать глаза, словно свет от этого мог померкнуть…

Она подумала, что, наверное, это и есть счастье – когда внутренний мир человека становится продолжением мира внешнего, столь же правдивого, чистого и светлого, – в точности так, как этим ранним утром небо сливалось с землей, а земля тянулась ввысь, и их ничто не разделяло.

До тех пор Лейла имела довольно туманное представление о том, что такое счастье. Но с этой минуты оно навечно соединится в ее памяти именно с этой картиной, которая уже никогда не повторится, хотя Лейла еще много раз будет падать в снег и тонуть в сугробах.

Андрей снова помог ей встать. Она поднялась, чувствуя себя переполненной чистотой и жизнью. С радостью взялась повторять попытки. Их шумная возня нарушила тишину леса, на деревьях закаркали вороны, перелетая с одной ветки на другую. Лейла падала, и Андрей каждый раз поднимал ее. И тут она заметила его взгляд: его глаза не просто смотрели на нее, а смотрели жадно, с обожанием…

Она смутилась и остановилась, словно мгновенно очнулась от своей мечты. Поспешно отойдя, начала снимать лыжи. Андрей удивленно спросил:

– Что с тобой?

– Я немного устала.

– Ладно. Отдохни, а потом продолжим.

– Нет. Я думаю, хватит на сегодня.

– Ну, тогда продолжим завтра.

– Завтра у меня не получится.

– Лейла, что случилось? Я чем-то обидел тебя?

– Нет-нет, не обидел…

– Тогда почему ты вдруг стала такой серьезной?

Она взглянула на него, не зная, как объяснить внезапную перемену в своем поведении.

Кожа у нее была нежная, щеки рдели пунцовым румянцем, глаза сияли чарующим блеском, а волосы растрепались и волнами рассыпались по плечам и спине… Андрей был заворожен!

– Никогда не встречал такой красоты, – сказал он, не отрывая от нее взгляда.

– Пожалуйста, пойдем отсюда, – попросила она и попыталась идти, но тут же упала и испугалась, что он поспешит ей на помощь. Так и случилось. Он схватил ее за руки и с силой потянул к себе: она чуть не упала в его объятия, едва удержалась на ногах, но почувствовала на лице его горячее дыхание…

Лейла поняла, что не обойдется без его помощи, потому что будет постоянно падать. Она попросила позволить ей опереться на него, и в ответ он поклонился в театральной манере, наподобие принца, и сказал:

– Сочту за честь, моя принцесса!

Лейла не удержалась от улыбки и подумала, что небо ближе ему, чем она, и, возможно, оно ближе ей, чем он. Вместе с тем она поймала себя на мысли, что ей хотелось бы провести с Андреем не только этот день, но и всю оставшуюся жизнь. Это была несбыточная мечта, но до чего прекрасная!

Обратно шли молча, и Андрей даже удивился сам себе: обычно в таких случаях он не молчал, а болтал без умолку, в то время как жертва восхищенно внимала его рассказам.

Он понял причину своего молчания и почувствовал всю горечь открытия: на этот раз жертвой оказался он, а не она. И еще больше замкнулся в молчании.

Через два дня он постучал в дверь комнаты Лейлы. Она знала, что некоторые из его друзей живут на одном этаже с ней, и подумала, что Андрей ошибся дверью. Но он спросил:

– Разве это не твоя комната?

– Да…

– Значит, я не ошибся…

Она смутилась и, не приглашая его войти, сбивчиво спросила:

– Чем могу быть полезна?

– Ты не пригласишь меня войти?

– Пожалуйста, – сказала она нерешительно.

– А почему ты так волнуешься?

– Я? Вовсе нет, отчего мне волноваться? Пожалуйста, присаживайся.

Она безуспешно пыталась скрыть свое замешательство. Андрей сел, и некоторое время они молчали. Он тоже был смущен.

– Я пришел поговорить с тобой, – произнес он, наконец, собравшись с духом.

– О чем?

– Послушай, Лейла, я знаю, что мы очень разные, но это ничего не меняет. Ты мне сильно нравишься, и мне кажется, что мы можем быть счастливы вместе.

Она не приняла всерьез сказанное им, поскольку считала, что Андрей слишком просто смотрит на увлечение и любовь. И сказала об этом.

– А как я должен смотреть? – спросил он удивленно.

– Это ведь очень серьезно, а не легкое развлечение.

– Да кто сказал, что я развлекаюсь?

– То, чего ты добиваешься, невозможно. Нас разделяет большое расстояние. Ты многого не понимаешь, и тебе трудно понять… К тому же я не хочу никаких помех учебе…

– Они вовсе не обязательны. Все мы учимся.

– У меня другая ситуация.

– Какая другая?

– Прошу тебя, давай не будем говорить о деталях. Даже не пытайся, все равно ничего не получится.

Он ушел мрачный и расстроенный. Прошло два дня, и на третий день вечером он появился снова, опустошив перед этим бутылку водки. Пьяный, он постучался в дверь ее комнаты, но Лейла, увидев его стоящим на пороге в таком состоянии, закрыла дверь перед его носом, сказав: «Уходи, прошу тебя».

Но он не уходил, а продолжал стоять за дверью, громко декламируя:

– Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты…

– Ты понимаешь эти стихи? Пушкин не писал о красоте любимой… Он описал то мгновение, когда она появилась, и каким оно стало чудным от ее появления… Он ни слова не сказал о том, как она прекрасна… Дал нам самим догадаться, как ее красота превратила в чудо не только дом или сад, но и мгновения… Ты понимаешь? Со мной случилось то же самое: «я помню чудное мгновенье», я до сих пор околдован им!

Лейла слушала, не понимая многого. Ее раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, она была безумно счастлива от любви Андрея и от того, как он объяснялся и вел себя. Ей даже взбрела в голову сумасшедшая мысль – бросить весь мир и убежать к Андрею, отдаться пламени любви, испытать хоть недолгое, но хмельное счастье. Почему Лейла должна лишать себя в угоду окружающему миру и условностям? Достоин ли этот мир, которому и дела нет до ее счастья или горя, страданий Лейлы ради выдуманных кем-то законов? Почему она не распахнет дверь и не впустит радостно Андрея, чтобы с головой окунуться в тот, иной, белоснежный мир, простирающийся от земли до неба и от неба до земли?..

Но она не сделала этого, не посмела так поступить. И никогда не посмеет. Потому что, с другой стороны, она еще сильнее терзалась мыслью, как бы ее товарищи и земляки не увидели Андрея под ее дверью, декламирующего стихи. Несомненно, о ней тут же пошли бы сплетни и пересуды. Лейла тотчас представила, как эти разговоры доходят до ее родных, увидела недоумение на их лицах… Сплетни, не прекращающиеся днем и ночью, повторяющиеся везде и всюду и обрастающие новыми подробностями… В центре этой ужасной картины стоял обезумевший от горя отец Лейлы, который без колебаний приговорит ее к немедленному возвращению, не дожидаясь окончания учебы. И вот она возвращается, обремененная грехом и позором…

Возможно, действительность и не была до такой степени ужасной, но Лейла была не в силах вообразить ее иначе. Она почувствовала, как забилось ее сердце и тело затрепетало от ужаса. Боже! Как же заставить Андрея замолчать и поскорей уйти?

Лейла открыла дверь и сказала:

– Твое присутствие здесь может плохо обернуться для меня, постарайся это понять!

Но Андрей был не в состоянии понять какую-либо другую правду, кроме своей собственной. И остался сидеть, тупо глядя на нее пьяными измученными глазами и бормоча:

– Когда это от любви кому-то бывало плохо? Я знаю, что плохо бывает от ненависти…

– Уйди, пожалуйста.

– Ты мне приказываешь?

Она не удержалась от улыбки, глядя на его пьяное и невинное лицо.

– Да, приказываю.

– Ну, тогда слушаюсь и повинуюсь, принцесса моя, – он встал и пошел прочь, и она проводила его взглядом, полным любви, грусти и сожаления.

Лейла поняла, что если один из них не уедет отсюда, то у нее возникнут неприятности, и поскольку она не могла требовать от него покинуть дом отдыха, то решила вернуться в Ленинград, чтобы провести остаток зимних каникул в общежитии.

Узнав о ее бегстве, Андрей тотчас помчался следом. И сразу бросился к ней, даже не зайдя к себе.

Она была удивлена и счастлива одновременно:

– Зачем ты приехал?

– Просить прощения. Мне жаль, что так получилось и что тебе пришлось прервать отдых из-за меня.

– Ладно. Но ты должен обещать, что такое больше не повторится.

– Обещаю, что не буду досаждать тебе больше. Только, пожалуйста, не запрещай мне видеться с тобой. Позволь мне навещать тебя время от времени.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что тогда станет только хуже. Нам лучше не встречаться совсем.

– Зачем так жестоко?..

– Это не жестокость. Так надо. К тому же я не хочу отвлекаться от учебы.

– Даже если бы на моем месте сейчас перед тобой стоял Рашид?

Она смутилась и торопливо проговорила:

– Даже если бы Рашид.

«Ах, если бы он был Рашидом, а Рашид – Андреем», – подумалось ей.

Андрей ушел с мыслью, что он окончательно заболел Лейлой и, возможно, никогда не излечится от этого недуга.

«А вдруг Рашид поможет?» – мелькнуло у Андрея в голове. Поначалу эта идея казалась ему чрезвычайно наивной и глупой, но со временем стала все настойчивее приходить на ум – ведь Рашид его верный друг. Правда, он критически относился к любовным похождениям Андрея, но это потому, что тот и в самом деле был безалаберным и безрассудным гулякой и теперь готов признаться в этом во всеуслышание.

Сейчас дело обстояло иначе. Он любит Лейлу. Любит так, как не любил никого раньше. Он настроен серьезно и готов немедленно просить ее руки и жениться на ней. «Если вы понимаете любовь не иначе, как в форме брака», – скажет он Рашиду со всей ответственностью. Не будет ли это самым веским доказательством искренности его чувств и серьезности намерений? Тем более что Рашид знает об отрицательном отношении Андрея к браку, поскольку друзья часто беседовали об этом. Рашид пытался убедить его, что семья – единственно правильная форма отношений между мужчиной и женщиной, и вот Андрей сам пришел к такому выводу, полюбив по-настоящему. Он скажет Рашиду, что готов жениться на Лейле, и поклянется, что никогда ее не оставит, не изменит ей, не посмотрит ни на одну другую женщину, и сердце его будет биться лишь для нее одной.

Возможно ли, чтобы его доводы не убедили Рашида? Ведь Рашид – его верный друг, который всегда готов оказать посильную помощь.

И Андрей стал с нетерпением ждать его возвращения. В день приезда друга приготовил ужин, купил бутылку «Столичной».

– В честь чего такой праздник? – спросил Рашид, довольный и несколько удивленный.

– Присаживайся, дружище, у меня к тебе разговор, как говорится, по душам, – сказал Андрей, не подозревая о том, что душа Рашида открыта для разговора на любую тему, кроме той, что касается Лейлы.

Андрей медлил с разговором в ожидании действия водки, надеясь, что Рашид станет сговорчивее и мягче, и тогда будет легче объясниться с ним. Во всяком случае, так было все прошедшие годы, прожитые вместе.

Однако в этот раз уловка оказалась настолько неудачной, что Андрею пришлось потом горько сожалеть о ней.

Рашид, который, будучи трезвым, умел внимательно слушать и стыдился раздражаться, давать волю эмоциям, услышав о Лейле, потерял вдруг все свое самообладание.

– Что ты сказал?! Любишь ее? И хочешь, чтобы я поверил, будто ты знаешь, что такое любовь?!

– Да, так и есть. Я люблю ее, и очень сильно.

– Не морочь мне голову этой чепухой!

– Клянусь тебе, это серьезно. Мне так тяжело!

И тут Рашид громко расхохотался и крикнул с из дев кой:

– Кому? Тебе? Тяжело-о?!

– Пожалуйста, не смейся над моими чувствами.

Эта фраза явилась последней каплей, переполнившей чашу терпения Рашида. Он набросился на Андрея, кипя от гнева:

– А тебе позволено пренебрегать чужой честью, не так ли? И ты хочешь, чтобы я тебе поверил, и рассчитываешь на мою помощь? Вот тебе, получай мою помощь! – и ударил Андрея раз, потом – другой. – Я тебя предупреждал, чтобы ты забыл ее имя, почему ты не сделал этого? Тебе нужно кое-что посильнее слов, чтобы понять, да? Ну, так получай!

Они сцепились, и завязалась драка. Стол опрокинулся, тарелки разлетелись в разные стороны. Друзья боролись до тех пор, пока их не разняли прибежавшие на шум соседи по этажу.

Андрей, разочарованный и полный отчаяния, решил, что Рашид ему не поверил. Хотя правда состояла в том, что Рашид не хотел ему верить, – правда, скрытая даже от самого Рашида. Он всячески избегал вспоминать случившееся и не пытался поразмыслить над словами Андрея или понять его. Он даже забыл обо всем, что говорил Андрей по поводу брака, верности и готовности пойти на любые уступки. Рашид понимал только одну видимую ему правду: Андрей хочет поиграть чувствами Лейлы месяц-другой и наверняка мечтает заманить ее в постель, чтобы потом сказать ей: «Прощай, и давай расстанемся прежде, чем возненавидим друг друга».

Лейла… Благоухающий, едва распустившийся цветок… Рашид не допустит, чтобы злая рука, пусть даже его лучшего друга Андрея, дотронулась до нее.

После этого случая Рашид и Андрей охладели друг к другу. Они даже перестали здороваться, и Андрей подал заявление с просьбой переселить его.

Впервые после пяти лет, прожитых совместно с Рашидом, Андрей зажил один. Какой грустный конец! А хуже всего было то, что он стал сторониться женщин и почувствовал себя одиноким, как никогда раньше. Он потерял интерес ко всему, что составляло прежде смысл жизни, и только случайные встречи с Лейлой скрашивали его одинокую тоску. Оба пугливо оглядывались, украдкой обмениваясь взглядами или еле слышно здороваясь. Андрей видел, как при встречах дрожали уголки ее губ, словно Лейла хотела что-то сказать, но тотчас отворачивалась от него.

Он не выдержал и снова пошел к ней. Она изумленно взглянула на него, стоящего за дверью, и спросила:

– Зачем ты пришел?

– Потому что я люблю тебя, и мне тяжело…

Она ответила по-английски с примесью русских слов:

– Ты должен забыть обо мне и никогда больше не думать. И не приходи сюда, потому что от этого будет хуже не только мне, но и тебе. Ты не знаешь, как я переживала из-за твоего разлада с Рашидом. Мне больно, что я была тому причиной, и я не хочу, чтобы такое повторилось… Пожалуйста, Андрей, выбрось это из головы… Я не для тебя, и ты не для меня, особенно после того, что произошло, и все об этом узнали, и все постоянно провожают меня глазами… Ты не можешь представить, как мне неприятно и больно, и как хочется, чтобы эта история забылась, прежде чем какой-нибудь болтун донесет о ней моему отцу. Тебе трудно вообразить, что случится тогда… Я просто мечтаю, чтобы все забыли обо мне и тебе, чтобы я могла снова жить и учиться нормально, без этих любопытных взглядов. Я не собираюсь заводить никаких романов и вообще вычеркнула любовь из головы. Я хочу одного – закончить учебу и вернуться на родину, и если бы могла сделать это за один год, не пожалела бы сил.

– Но я люблю тебя! – воскликнул Андрей и застыл в ожидании ответа. А она молча смотрела в пол, ничего не отвечая.

Андрей спросил в глубоком отчаянии:

– Так, значит, никакой надежды?

– Нет, Андрей. Никакой…

Но, даже окончательно перечеркнув все надежды, Лейла не сумела побороть свое воображение. На протяжении многих лет подряд, ночами, перед тем как уснуть, она вспоминала голос Андрея, интонации, смех, представляла его лицо. Как она скучала по нему! Она прежде ни разу не призналась ему в любви, но она любила его! Любила до безумия!

Андрей был высокий, худощавый, голубоглазый, с вечно не стриженными светлыми и прямыми волосами.

К концу того года он окончил институт и уехал в родной город. Судьба унесла его далеко, и Лейла больше не видела его. Пока не встретилась с ним случайно в ту весеннюю пятницу, на улице, по прошествии почти десяти лет.

* * *

Взаимоотношения Рашида и Галины основывались исключительно на сексе, а любовные признания сводились к горячим репликам, произносившимся в сексуальном пылу. В них Галина вкладывала всю любовь, на которую была способна, особенно когда заметила, как сильно эти слова возбуждают Рашида. Ее тихий шепот будто задевал самую чувствительную струну, и трепет от нее разливался по его телу и вызывал в нем бурю желаний. В пылу любовной страсти, когда они уже задыхались от усталости, исчерпав последние силы, словно преодолев подъем на крутую гору, Рашид слышал вкрадчивый любовный шепот Галины. Этот звук как бы переносил его к подножью горы, на далекий зеленый луг, освещенный солнечными лучами и наполненный пением птиц и журчаньем ручья, к которому Рашиду хотелось прильнуть, напиться живительной влаги и затем, утолив жажду, крепко уснуть.

Но этот чудесный луг неизменно исчезал, едва заканчивался секс, особенно когда вместо нежного шепота раздавался привычный шумный и властный голос Галины, готовой по малейшему поводу перейти на крик.

Рашид понимал, что между ними лежит глубокая пропасть, которую заполняет только секс, но все же оставался верен своему обещанию жениться на ней, которое он дал по собственной воле, и обращался с ней как с неизбежной будущей женой.

В первый год их знакомства Рашид по непонятным причинам держал эту связь в тайне от всех – вдали от общежития, учебы, студентов и партийных товарищей. Галина не возражала, но не из повиновения Рашиду или уважения к его воле, а потому, что ее мало интересовала его жизнь за пределами двух выходных в неделю, которые он проводил с ней. Однако, появись у нее причины, она вторглась бы в этот мир, даже не удосужившись поднять руку, чтобы постучать в дверь, ведущую в него.

Андрей, сгоравший от любопытства увидеть даму сердца друга, познакомился с Галиной лишь спустя год после начала ее связи с Рашидом. Случилось так, что Рашид отчего-то опоздал на встречу с ней – собирались в театр, – и она, потеряв терпение, без колебаний пришла к нему в общежитие. Дверь открыл Андрей и увидел перед собой высокую толстую белокурую женщину, кипящую от гнева.

Не обращая малейшего внимания на Андрея, она тотчас набросилась с упреками на застигнутого врасплох Рашида. Кроме того, что ей пришлось битый час простоять на морозе, – ругалась она громовым голосом, – пропали билеты, которые она достала с таким трудом за двойную цену.

И солидный усатый Рашид, лидер партийной организации, способный, казалось, выстоять не только перед женщиной, но и перед самой властью, вдруг съежился, пытаясь скрыть свою слабость и стыд за жалкой фальшивой улыбкой.

Андрей догадался, что лучшее, что он может сделать сейчас для своего соседа и друга, – это немедленно исчезнуть, прикрыв за собой дверь, будто ничего не видел и не слышал.

С того дня Андрей понял, что Рашид испытывает перед Галиной скорее страх, чем любовь, – страх, парализующий волю и до самой смерти ставящий человека в зависимое положение.

Внезапные повторные визиты Галины в общежитие – а она стала приходить, когда ей вздумается – еще больше убедили Андрея в том, что перед Галиной Рашид превращался в малое дитя, которое она пыталась воспитать и безжалостно пилила, заметив за ним какой-нибудь недостаток или упущение, – от беспорядка в шкафу до партийной работы, якобы плохо отражавшейся на его учебе. И Андрей, лишь завидев ее, стал немедленно уходить из комнаты, – не ради того, чтобы оставить друга наедине с любимой, а побуждаемый искренним желанием дать ему шанс сохранить достоинство в чужих глазах. Он не возвращался в комнату, не удостоверившись в том, что Галина ушла. И каждый раз Рашид поспешно заводил разговор о ней сам, посмеиваясь, пытаясь оправдать свое поведение:

– У нее нервный характер, но она очень добрая. Я не спорю с ней, потому что глупо спорить с женщиной, когда она не в духе, особенно если знаешь, что еще немного – и она сама успокоится, примирится и попросит прощения.

Однако в действительности Галина никогда не мирилась с ним сама и не просила извинений. В большинстве случаев Рашиду приходилось идти на мировую первым.

Андрей слушал его и молча кивал, но однажды, выпив, набрался храбрости и высказал все, что думал по этому поводу:

– Слушай, друг, не знаю, есть ли польза от твоей национально-освободительной борьбы, но уверен, что тебе не мешало бы побороться за свое личное освобождение от этой белокурой бестии.

В тот момент Андрею и в голову не могло прийти, что Рашид не только не прислушается к его совету, но в будущем отойдет от своей партийной борьбы и женится на Галине.

Рашид продолжал бы жить и дальше, безропотно покорившись судьбе, и эта судьба могла бы сложиться намного легче, не войди в нее однажды Лейла.

С ее появлением словно из пепла возродился почти забытый славный образ Матильды, но окрашенный теперь блеском, прелестью и таким очарованием, которое превосходило всякое воображение.

Рашиду не приходилось подолгу что-либо растолковывать, чтобы она его поняла. От него не требовалось оправданий по поводу его занятости, потому что те же патриотические заботы занимали и ее. Она любила ту же музыку, что и он, испытывала ту же тоску при упоминании милых сердцу родных мест. Ей хотелось отведать ту же незатейливую домашнюю еду – оливки, оливковое масло и заатар[1].

Она будто была частью его самого, но какой нежной и прекрасной!

Но в той же мере, в какой она была близка Рашиду, он был далек от нее.

Рашиду казалось, что его связь с Галиной неразрывна и неподвластна его воле, ибо – Андрей, похоже, поставил точный диагноз его состоянию – он боялся Галины и ни за что не посмел бы признаться в том, что не любит ее. Более того, каждый раз, когда Галина заговаривала о браке и необходимости съездить в Воронеж, чтобы познакомиться с ее родителями, он спешил ответить: «Да-да, конечно, надо сделать это поскорее».

Эта судьба довлела над его будущим, поскольку он не мог оказаться таким подлецом, чтобы бросить Галину после трех лет совместной жизни и обещания жениться, и уже представлял ее всем в качестве невесты, отчаянно пытаясь доказать Андрею, насколько их с Галиной отношения честны и чисты.

Он узник своей судьбы, и никакая сила на земле не спасет его от этой судьбы, кроме самой Лейлы. Лейла была подобна вольной птице, взиравшей на него через решетку в окошке его камеры. Он не мог достать ее, как бы ни тянулся, мысленно умоляя: «Подожди, дай мне лишь толику времени, пока не развяжутся сковывающие меня путы!»

Он откладывал объяснение с Лейлой в надежде на чудесное освобождение. А вдруг Галина сама объявит, что у нее новые планы! Хоть бы она изменила ему, тогда у него появился бы повод и моральное право покинуть ее! Он обдумывал все возможности, кроме одной – пойти и самому объявить ей о разрыве, вот так, без всякой причины! Это было исключено, но в то же время Рашид верил, что чудо должно произойти, потому что он любит Лейлу. Судьба не могла быть настолько несправедлива, чтобы навеки оставить его связанным оковами Галины.

Но случилось то, чего он никак не ожидал. Вольная птица улетела, оставив вместо себя жуткую зияющую пустоту.

Причиной тому стала любовь Андрея к Лейле. Тут Рашид увидел правду без прикрас: его мечты и надежды будут пойманы и раздавлены в тот момент, когда Лейла попадет в расставленные сети любви. Ловкий охотник поспешит освободить ее, но уничтожит сеть со всеми оказавшимися в ней заблудшими мечтами безымянных влюбленных. Да, таким будет конец его великой и тайной любви, и никто, даже сама Лейла, не узнает о том, как он любил ее и страдал.

Рашид, выдержав жестокую битву со страшным ураганом судьбы, направил тонущие корабли Лейлы в свою собственную гавань, безопасную и спокойную.

Но едва лишь с отъездом Андрея миновала гроза, и на Рашида повеяло дыханием уже умирающей любви, как он обнаружил, что стоит проигравший, в полном одиночестве, на пристани своей гавани, куда никогда не прибывал и не прибудет ни один корабль. Ему стало ясно, что сердце Лейлы, распахнувшееся перед Андреем, навсегда закрыто перед ним. Он понял, что она полюбила Андрея, совершенно искренне поверив в то, что отношения между ней и Рашидом исключительно братские, и тем самым опутав его еще более тяжкими цепями и наглухо приковав к земле. И теперь, случись даже чудо и избавься он от Галины, он не сделал бы ни одного шага по направлению к ней. Он был уверен, что путь к ней приведет лишь в глубокую яму, куда его бросит неминуемый отказ Лейлы.

Андрей

Андрей уехал из Ленинграда с разбитым сердцем, с тоской отвергнутого влюбленного и уверенностью в том, что Восток закован в слишком крепкие оковы, и там, чтобы суметь вырваться в настоящую жизнь, человеку нужно пройти через игольное ушко.

Он не мог понять все эти запреты и табу.

Он не понимал, как может человек жить подобным образом: ему остается быть либо отшельником, либо героем. А так как сам он не был ни тем, ни другим (да и не хотел быть), то положение казалось ему настолько непонятным, что он решил про себя: Восток находится где-то за пределами человеческого мира.

Он не понимал и Рашида – почему того так задело его, Андрея, отношение к Лейле?

«Наверное, он сам любит ее», – думал он иногда и тут же отвергал такую возможность по той простой причине, что Рашиду ничто не мешало признаться в своей любви. «Возможно, все дело в страхе Рашида перед Галиной», – раздумывал Андрей, убежденный вместе с тем, что ни одна женщина на свете не может оказаться преградой для настоящей любви.

Если бы Рашид и впрямь любил Лейлу, он бы не думал о Галине. «Должно быть именно так», – думал Андрей, все больше путаясь в сомнениях.

Но самой большой загадкой, приводившей в отчаяние и усугублявшей его страдания, была сама Лейла.

Она любила его! Он был уверен в этом. Сколько раз он видел любовь в ее глазах, в ее смущении и нерешительности!

Тогда почему отвергла? Почему?..

На все оправдания, которые она приводила, он в глубине души отвечал вопросительно: «Ну и что? Что в этом опасного? Не пойму, что для твоих родителей плохого в твоей влюбленности?»

Он не мог объяснить, почему она предпочитала сидеть одиноко в своей комнате и страдать, вместо того чтобы открыть ему дверь.

Отчего весь этот страх? Он не понимал этого, тем более что видел в ее глазах так много невысказанной любви.

* * *

Андрей вернулся к себе в Смоленск в надежде излечиться от своей безумной любви. Он надеялся похоронить ее в будничной суете, вдали от Ленинграда и Лейлы. Но первые две недели провел так, будто отбывал тяжелое наказание в заточении, и весь мир вокруг стал вдруг тесным. Дни проходили в тоске и одиночестве, долгие часы не удавалось заполнить ничем, не было желания кого-либо видеть, с кем-либо поговорить. И все чаще Андрей приходил к выводу, что никто и ничто в этом мире не может рассеять дым страданий, застилавший ему глаза.

Однокомнатная квартира, где он жил с матерью, также стала тесной для него. Здесь, когда тихими вечерами им овладевала тоска и в его воображении оживали призраки и тянули его душу туда, в Ленинград, Андрей не находил другого места для уединения, где мог бы утолить свою печаль и где бы мать не донимала его расспросами, кроме самого укромного и узкого – туалета. Он брал туда книгу и пачку сигарет, которые выкуривал, не читая ни слова: из-за букв на него неизменно смотрела Лейла, и все слова теряли смысл.

Мать в то время смогла поставить диагноз сыну, не прибегая к подробному анализу: он влюблен! По ее мнению, только этим можно объяснить, что вместо былого Андрея, жизнерадостного и веселого, к ней вернулась одна лишь его унылая тень. И та грусть, которая заволакивала ему глаза и с каждым днем делала его взор туманнее и задумчивее, которую мать заметила с первого дня его возвращения, привела ее к еще более точному выводу: сын переживает несчастную любовь.

Придя к такому заключению, она, повинуясь материнскому инстинкту, решила обуздать свое любопытство и прекратила расспросы, уверенная, что такого рода недуг может излечить только время.

В те дни, заполненные мраком и грустью, Андрей подумывал о том, что его друзьям, даже если они и не сумели бы извлечь его из заточения, возможно, удалось бы облегчить его участь, заставив хоть краем глаза взглянуть на окружающий мир.

Однажды, возвращаясь домой после недолгой прогулки в центр города, он сел в автобус и, проталкиваясь подальше от дверей, столкнулся с пожилой женщиной. Из ее рук выскользнула сумка, в которой, к несчастью, лежали яйца. Хотя Андрей поспешно поднял сумку и долго извинялся, старуха рассердилась и не успокоилась даже тогда, когда он предложил заплатить за разбитые яйца. Она разгневалась еще больше, так как дело было не в стоимости яиц, а в дефиците. Ей пришлось простоять в очереди несколько часов, чтобы купить их.

Неожиданно в спор вмешался стоявший неподалеку крупный мужчина. Он пытался урезонить старуху, и перебранка между ними продолжалась почти минуту, после чего старуха, недовольная его вмешательством, злобно сказала:

– А вам какое дело? Тоже заступник нашелся!

– Нет, не заступник! – спокойно ответил тот. – Все куда проще – я его друг.

Андрей с недоумением оглянулся и несколько секунд всматривался в лицо мужчины с растрепанной бородой и ртом без двух передних зубов. Наконец воскликнул:

– Боже, Сергей! Как ты изменился!

– А ты совсем не изменился, – ответил Сергей.

Это был одноклассник Андрея, прежде худой и долговязый, а теперь растолстевший как на дрожжах и потерявший два передних зуба.

– Это в драке с двумя бандитами, которые напали на нас с Вовкой, – смущенно пробормотал Сергей. И стал рассказывать о том, как ему по бедности пришлось отпустить бороду, что у него нет денег на то, чтобы вставить зубы, а тем более – вернуть жену, которая ушла, заявив в один прекрасный день, что ей надоело целовать беззубый рот.

– Ну, брат, ты, похоже, стал уличным забиякой, – сказал Андрей с улыбкой.

Сергей начал оправдываться:

– Поверь, я не виноват, это с людьми творится в последнее время что-то непонятное, – будто озверели. Не знаю, как там, в Ленинграде, но тут, я тебе скажу, дела плохи, особенно после этой перестройки. Все ненавидят друг друга, каждый готов по малейшему поводу пустить в ход кулаки. Не нравится мне это все… – Он не успел договорить, так как заметил, что автобус подъехал к его остановке. Уже выходя, торопливо бросил Андрею: – Потолкуем в другой раз. Пока!

Через два дня Андрей вновь встретился с Сергеем, который явился в сопровождении Владимира, их третьего друга.

На Владимире была кожаная куртка, которую он купил на деньги, вырученные от удачной коммерческой операции: помог одному знакомому сбыть целую сумку джинсов и получил неплохой процент от барыша. После двух стаканов водки Сергей заявил, что не пойдет провожать друга домой, так как не хочет потерять еще пару зубов из-за этой куртки. Он произнес это шутя, и Владимир ответил также с усмешкой:

– Кто знает, дружище, может быть, придет день, когда я и в самом деле буду ходить в сопровождении охранников.

– Но твоим охранником точно буду не я.

Сергей, окончивший техникум, работал на заводе, а Владимир, бросив учебу в университете, трудился в магазине. Не вдаваясь в глубокий анализ происходящего, а больше опираясь на какое-то предчувствие, Владимир считал, что будущее за людьми коммерции, а не за теми, у кого диплом о высшем образовании. Поэтому третий стакан он поднял за перестройку.

Андрей, сам горячий приверженец перестройки, согласился с ним, – не потому, что интересовался политикой или разбирался в ней, а потому, что перестройка обещала лучшую жизнь, сулила демократию, свободу и достаток. Он представлял ее в виде вихря, ворвавшегося в застоявшуюся жизнь, чтобы изменить ее, придать ей яркие краски, после чего человек, наконец, заживет в стране, где не один голос будет командовать всеми, и не одна рука будет водить людскими судьбами, и где не будет ни очередей, ни дефицита.

– Зато в этой стране жены стали бросать мужей из-за копеек, – насмешливо сказал Сергей.

– А то и из-за нескольких зубов, – добавил со смехом Владимир.

Разговор тотчас перешел на женщин. Друзья напомнили Андрею об их давних любовных похождениях, и Сергей разразился хохотом, когда вспомнил, как Андрей однажды явился в школу бледный и с распухшими глазами. Андрей вспомнил это происшествие и тоже захохотал, припоминая, как рано утром мать разбудила его, с силой тряся за плечо и допытываясь с ужасом: « Говорят, Света из вашего класса родила сегодня утром, не ты ли отец? Признавайся, ты отец ребенка?»

Андрей помнил, как он глядел на мать, спросонья не понимая, кто такая Света и какое ему дело до ребенка, которого она родила.

– Ну, а если честно, не твоя работа была? – спросил Владимир, все еще давясь от смеха.

– Да нет, Света мне никогда не нравилась.

– Скажи спасибо, что дело ограничилось матерью и тебя не вызвали в партком, – сказал Владимир, вспомнив, как их соседа Валентина вызвали на партийное собрание, когда тот изменил жене. Тогда ему прочли лекцию о моральном кодексе строителя коммунизма и Бог знает о чем еще, и он вернулся домой с сердцем, заново преисполнившимся любовью к жене.

– А разве это плохо?

– Конечно, плохо, – ответил Владимир и добавил, поднимая стакан: – Давайте выпьем за то, чтобы старое никогда не возвращалось!

Выпили, и Сергей сказал:

– Время, дорогой, идет только вперед, оно может лишь отклоняться то вверх, то вниз. Я думаю, сейчас мы на таком этапе, когда оно идет вниз, и все начинает рушиться.

– Рушатся только оковы, и ничего больше, – вставил Андрей, – и мы сейчас, скажу я тебе, как раз поднимаемся вверх, и будущее покажет, что я был прав. И потом, чем тебе не нравится перестройка? Можно подумать, ты много потерял из-за нее.

– Потерял!

– Что?

– Жену и передние зубы, – рассмеялся Владимир.

– Ну, в таком случае он прав, – развел руками Ан дрей. – Ему не нравится перестройка! Он боится, что все выйдет из-под контроля и наступит анархия.

– А разве то, что происходит сейчас, не анархия? Все кругом становятся жуликами, каждый ворует все, что попадет под руку, – возразил Сергей. – Наш завод, который перешел на хозрасчет, ничего не выпускает, а директор распродает товар, скопившийся на складе, как свой собственный, и кладет деньги себе в карман. А нас, рабочих, дурачит какими-то ваучерами, якобы гарантирующими нам долевое участие в производстве. Сплошная комедия!

– А представь, если бы мы продолжали жить по-старому, при твоем любимом социализме. Это же дикость! Помнишь фильм «В моей смерти прошу винить Клаву К.», который мы смотрели раз двадцать? Про подростков-хулиганов и их дьявольские проделки в школе, когда они то влюбляются, то прогуливают уроки? Помнишь, как мы втроем убегали из школы, покупали билеты и садились в последнем ряду, и когда заканчивался сеанс, прятались под сиденьями, дожидаясь следующего? И сколько раз, бывало, смотрели картину подряд, а не надоедало! А почему? Да потому, что там герои были из жизни, похожие на реальных людей, без всякой там идейной пропаганды, положительности, узаконенных отношений и проверенной любви!

– А я не вижу ничего плохого в пропаганде правильного образа жизни и законных отношений.

– Лично я не хочу быть правильным, – сказал Владимир, поднимая стакан и чокаясь с Андреем. – Я хочу ошибаться, хочу быть грешным, и пусть Бог накажет меня за это там, а здесь я не хочу нести наказание. Я хочу быть свободным! Когда вспоминаю о том, как нас учили быть идейными и правильными, мне становится смешно. Представьте, например, идут рядом комсомолец и комсомолка, а в голове у них только и мысли, что об интернационализме и борьбе с империализмом. Ну, не смешно?!

– Я тебя уверяю, что интернационализм и в самом деле занимал их мысли, потому что они думали о том, как бы поскорее послать его к черту и пойти заняться любовью, – смеясь, сказал Андрей.

Неожиданно он вспомнил эпизод из их юности и, все еще смеясь, добавил:

– Я думаю, живи мы не в Советском Союзе, нам вряд ли пришло бы в голову поступить так, как мы это сделали после фильма «Путь к звездам».

Именно этот фильм стал причиной того, что они впервые провели ночь вне дома. Им было по пятнадцать лет, когда выяснилось, что все трое влюблены в одну и ту же девчонку – героиню фильма. На следующий день Андрей предложил им сумасшедшую идею – поехать всем вместе в Москву, найти ее и безо всяких обид подчиниться ее выбору. «Пускай выберет из нас того, кто ей понравится», – сказал Андрей, и друзья закрепили мужской договор твердым рукопожатием.

Теперь они понимали, что ими тогда двигала не столько любовь, сколько жажда приключений. И они поехали. Им легко удалось найти адрес через справочное бюро. Героиня их мечты жила, как все обычные граждане, в квартире одной из многочисленных московских многоэтажек, похожих друг на друга, как две капли воды.

Друзья провели в столице двое суток, ночуя на железнодорожном вокзале, ходя кругами возле ее дома и так и не решаясь постучать в дверь. Им удалось лишь несколько раз приметить ее в окне квартиры на втором этаже. Вечером второго дня, заметив, что юная актриса стоит у окна и смотрит на них, друзья покрылись потом и затаили дыхание. Когда она отошла от окна, Сергей предложил удрать, чтобы их не заподозрили в чем-то нехорошем и не вызвали милицию. Володя нехотя согласился, но Андрей с дрожащим от страха сердцем все же решил остаться. Но когда трое вдруг увидели ее выходящей из подъезда и направляющейся к ним, они потеряли дар речи. В тот момент, когда девочка подошла, Сергей и Володя уже успели скрыться. Андрей остался в одиночестве, с завидным мужеством борясь с желанием последовать за друзьями. Он увидел, что она – вполне земная девчонка, с мягким голосом и глазами, не такими красивыми, как на экране. Тем не менее, когда она уверенно спросила, почему они околачиваются возле ее дома второй день подряд, Андрей не осмелился признаться, а лишь растерялся еще больше. В ответ он проговорил что-то невнятное, но затем его осенило, и он решил сказать не всю правду, а лишь ее треть: «Дело в том, что один из нас влюбился в вас, увидев на экране». Он сказал это, не зная, на кого из двух трусливых друзей ему указать, но был уверен, что ему никогда не хватит смелости самому признаться ей в любви. Андрей позвал стоявших неподалеку за деревьями Сергея и Володю, и те, опустив головы, вышли из укрытия и, взволнованные, встали рядом с ним. Она весело спросила:

– И кто же из вас влюбленный?

Наступило молчание, затем каждый их них глухо произнес, указывая на соседа: «Он».

Внимание, которым она удостоила друзей в тот вечер, омытый ее нежным смехом, не было обещанием любви, но равнялось стоимости билетов на обратный путь. На него денег не осталось, особенно когда, не устояв перед витриной московского магазина, приятели купили на последние крохи по куску давно не пробованной копченой колбасы.

С того дня в их памяти навечно закрепились волнение, безумство и волшебство приключения. А влюбленность прошла сама по себе, и они так и не заметили, когда это произошло, – то ли в тот момент, когда было решено ехать в Москву, то ли когда встретились с юной актрисой, то ли после возвращения домой.

Андрей опьянел от этих воспоминаний, пожалуй, больше, чем от выпитой водки. Он смеялся до слез, вспоминая растерянного и покрытого потом Сергея, умоляющего их смыться, пока не поздно.

Вдруг Владимир встал, покачиваясь, позабыв о перестройке и о своем споре с Сергеем, и, схватив за руку молодую официантку, обслуживавшую их стол, выпалил то, что, как догадался Андрей, он когда-то хотел сказать девочке-актрисе:

– Постойте, пожалуйста, мне нужно вам сказать кое-что.

Девушка остановилась улыбаясь.

– Мы, дорогая, не просто три клиента, – мы трое парней, которых объединяет и разъединяет одна вещь… Знаете, какая?

Официантка отрицательно покачала головой, и он добавил:

– Конечно, нет, откуда вам знать!

Андрей и Сергей старались сохранить серьезное выражение и не выдать душившего их смеха. Владимир допил свой стакан и продолжил:

– Эта вещь – любовь! Мы влюблены в одну и ту же особу. Знаете, кто она?

Официантка снова покачала головой, и тогда он проговорил тихо, словно по секрету:

– Это вы!

Тут Андрей не выдержал и захохотал, а за ним – Сергей. Девушка, не найдя ответа, повернулась, но Владимир снова удержал ее:

– Подождите! Я знаю, что вы не верите мне, потому что эти два негодяя смеются, но, клянусь, я говорю правду! И как раз перед вашим приходом мы говорили о вас. Меня покорили ваши глаза, этот, – он указал на Сергея, – без ума от вашей походки, а тот негодяй, который хохочет, сказал, что готов отдать полжизни за то, чтобы провести с вами ночь.

По глазам девушки было видно, что она готова поверить игре:

– Хорошо, и что дальше?

– Нас всех мучает один вопрос: кого бы вы избрали, если бы вам пришлось выбирать?

– Не вас, – быстро ответила она.

– Почему же?

– Потому что вы пьяны, и я не верю ни одному вашему слову.

– А если предположить, что я говорю правду?

– Все равно не вас, – сказала она, бросая беглый взгляд на Сергея. Затем ее взгляд остановился на Андрее, и она добавила, улыбаясь: – А вот этого симпатичного парня – пожалуй…

Почувствовав, что сказанное в шутку может принять серьезный оборот, она снова повернулась, чтобы уйти, но Владимир опять схватил ее за руку, другой рукой держась за плечо Сергея:

– Ладно, мы договорились, что поступим по справедливости. Мы останемся здесь, пока не закончится ваш рабочий день, и тогда вы уйдете вдвоем с ним, а мы с другом уйдем разочарованные.

Официантка вырвалась и ушла, не сказав ни слова. Андрей набросился на Владимира:

– Я думал, ты шутишь!

– А что из того, если шутка станет правдой?

– Вообще-то, ничего… – пожал плечами Андрей, – совсем даже ничего.

Внезапно пришла мысль: а почему бы ему вновь не принять жизнь такой, какой он воспринимал ее до встречи с Лейлой, – как веселую шутку?

Не думая ни о чем, следуя за жизнью душой и телом, он ушел вместе с официанткой, подчинившись насмешливой судьбе, которая повела его, держа одной рукой, а другой – рассеивая по ветру его безнадежную любовь.

Когда они оказались у нее дома, девушка призналась, что раскусила их игру, но решила принять в ней участие потому, что он – Андрей – понравился ей, и она не возражает провести с ним ночь.

– Не обязательно, чтобы настоящее в жизни начиналось всегда серьезно, – игриво сказала она, расстегивая ему рубашку, – возможно, мы когда-нибудь еще поблагодарим твоего пьяного дружка за его дурачество.

– А я думаю, что нам незачем думать сейчас ни о чем серьезном, – ответил он и поцеловал ее, размышляя про себя, что новая знакомая вовсе не так наивна, как казалась, и даже избавила его от ненужных угрызений совести, – ведь ему было бы нелегко говорить ей наутро прощальные слова.

Утром он проснулся с жестокой головной болью. Казалось, что причиной тому было сердце, а не выпитая накануне водка. Он пошел домой, выпил сильное болеутоляющее и заснул как убитый.

Ночь с официанткой не имела столь важного значения, которое могло бы удержать ее в памяти Андрея и спасти от забвения. Но событие запомнилось, запечатлелось как первая ночь, когда его любовь, стоявшая костью поперек горла, потихоньку соскользнула вниз, чтобы, наконец, прочно обосноваться в сердце, словно черная жемчужина, от которой не было избавления.

Андрей вернулся в родной город по распределению института и стал работать в поликлинике, находившейся в одном из старых кварталов. Медицинский персонал поликлиники чуть ли не целиком состоял из женщин, и среди них было достаточно хорошеньких девушек, способных залечить любые сердечные раны.

Женщины, в свою очередь, быстро уловили чутьем, как новый врач нуждается в любви, и каждая заблаговременно распахнула перед ним свое сердце, дабы облегчить ему путь, вздумай он постучаться именно к ней. Помимо того, что Андрей нуждался в любви, он был наделен всеми качествами благородного рыцаря: молодой человек в расцвете сил, неженатый, симпатичный, а самое главное – жизнерадостный, милый, очень приятный, что не позволяло им забывать о собственной женственности. Он непременно сам открывал дверь и пропускал женщину вперед, если случалось выйти вместе, спешил вовремя подать пальто. При этом не забывал время от времени отпускать мимолетные комплименты, от которых женские лица расцветали, словно от мелкого и приятного дождика.

Но больше всех внимание Андрея привлекла главврач Нелли Анатольевна, которая в первый рабочий день повела его по кабинетам и лабораториям поликлиники.

– Здесь вам придется научиться отдавать, не имея ничего, – сказала Нелли Анатольевна весело, словно сказанное ею подразумевало обратное: «Все, что от тебя требуется, – это отдавать самое малое, располагая всеми возможностями».

Андрей заметил тогда – и позднее убеждался в этом не раз, – что у нее была манера говорить о мрачном, приправляя слова очаровательной улыбкой, отчего это мрачное не казалось таким пугающим. Несмотря на убогость обстановки в поликлинике, улыбчивость главврача внушила Андрею оптимизм, и он почувствовал искреннее желание работать.

Когда они осмотрели последнее помещение, Нелли Анатольевна сказала извиняющимся тоном, будто несла личную ответственность за плохие условия в поликлинике:

– Еще четыре года назад нас должны были перевести в другое здание, которое строили специально, и обещали обновить все оборудование. Но планы заморозились, финансирование прекратилось, здание не достроили. Все остановилось из-за перестройки. Я каждое утро прохожу мимо здания, куда должны были переехать две поликлиники – наша и детская, что напротив. Теперь оно стало пристанищем для бомжей, которые берутся неизвестно откуда, и для подростков-наркоманов, которые вроде прячутся там от людских глаз, – она грустно покачала головой.

Андрей же, который сочувствовал новым веяниям, подумал, что устыдился бы признаться в своих взглядах, спроси она сейчас насчет его мнения о перестройке.

Нелли Анатольевна была доброй женщиной, знала всех сотрудников поликлиники и каждого из них звала ласковым именем, словно своих детей. Ей было около пятидесяти, но она не утратила стройности фигуры, и черты ее лица, несмотря на годы, сохранили красоту.

Андрей удивился, увидев в ее кабинете портрет Ленина, висевший на стене над головой главврача, в то время как многие успели снять эти портреты со стен. Он не предполагал, что присутствие портрета связано каким-то образом с ее политическими воззрениями. Видимо, ей было нелегко избавиться от портрета вождя, который она привыкла видеть в своем кабинете много лет подряд. Это объяснение показалось Андрею наиболее убедительным и полностью соответствующим доброму характеру Нелли Анатольевны.

Оказалось, что он ошибался. Когда Андрей однажды спросил об Ильиче, она немедленно ответила:

– Я все еще верю, что Ленин заслуживает того, чтобы его портрет висел над нашими головами.

Ответ показался Андрею странным, хотя он знал о ней еще мало: главный врач поликлиники, добросердечная женщина, всеми уважаемая и любимая, гибко руководит поликлиникой, не прибегая к бюрократическим методам.

Однако именно эти скудные сведения заставили Андрея исключить мысль о том, что она может быть коммунисткой.

– Надеюсь, мне не придется вешать его портрет у себя над головой, – шутливо произнес Андрей.

– Не обязательно, – смеясь, ответила она. – Да и кто знает, может, мне самой придется в скором времени его снять.

За те несколько месяцев, что провел Андрей в родном городе, он успел заново привыкнуть к его улицам, к старому зданию поликлиники с зелеными ростками, проросшими из стен, будто прерывистые вздохи, доносящиеся из умирающего тела. Привычными стали сами высокие голые серые стены поликлиники, двери, натужно скрипевшие при каждом открывании и закрывании, допотопное ржавое врачебное оборудование, стоны больных, ожидающих в темных коридорах. А еще он привык к звонкому смеху медсестры Кати, а позднее – к дороге, ведущей к ее дому, расположенному недалеко от поликлиники.

По выходным Андрей также по привычке до поздней ночи засиживался с друзьями. После таких вечеров наутро его обычно будил телефонный звонок, когда мать поднимала трубку и успокаивала его ревнивую подругу Катю, сообщая, что сын спит в своей постели, а не в чьей-либо другой.

В один из таких вечеров Андрей пришел к Владимиру, думая об Ольге и оставив за дверями Катю, больше не занимавшую его мысли. Ольга работала в справочном отделе поликлиники и бросала на него страстные взгляды каждый раз, когда он проходил по унылым коридорам. В тот вечер Андрей пил, веселился и смеялся, мечтая о том, как после попойки пойдет к Ольге домой и проведет с ней ночь.

Но после третьей бутылки водки пьяный Андрей вдруг протрезвел. Воспоминание о мучительной любви вновь нахлынуло на него. Неожиданно из самого его сердца вырвались и потекли с языка строки стихов:

До боли хочется верить,

Что сбудутся вдруг мечты,

Сквозь вьюгу звонок у двери –

И вот на пороге ты!

Трепетная, смущенная,

Снится или не снится?!

Снегом запорошенная,

Звездочки на ресницах…

– Не ждал меня? Скажешь, дурочка?

А я вот явилась… Можно?

Сказка моя! Снегурочка!

Чудо мое невозможное.[2]

Андрей умолк, уставившись взглядом в одну точку. Никто не произнес ни слова. Тогда он встал, поспешно оделся и вышел из квартиры.

Прибежав домой, запыхавшийся Андрей начал быстро собирать вещи, кое-как засовывая их в полиэтиленовый пакет.

– Куда ты? – удивленно спросила мать.

Он бросил на ходу:

– В Ленинград. Поеду проведаю друзей.

– Подожди, я дам тебе сумку вместо этого мешка, – проговорила мать, растерявшись от неожиданности.

– Не надо, мам, сгодится и пакет.

И, как на крыльях, помчался на железнодорожный вокзал. Ему казалось, что опоздай он немного – и все поезда на свете уедут в Ленинград, а он останется на далеком вокзале, одинокий и несчастный.

Добраться из Смоленска до Ленинграда в тот день можно было только через Москву, и тут Андрея ждало разочарование: все билеты на Москву были проданы.

…Он стоял, прислушиваясь к грохоту отбывающих и прибывающих поездов, перевозивших всех, кроме того, кому нужно было уехать больше всех на свете, – кроме него самого.

Рашид

Когда однажды после отъезда Андрея Рашид застал Лейлу в слезах, он понял, что она плачет по Андрею и любит его. Ее горе так тронуло Рашида, что в этих катящихся по ее лицу слезах он разглядел россыпь собственной души, которая стремительным потоком обрушилась вниз, предвещая полный крах.

Весь день он оставался мрачным, пытаясь утешить себя тем, что Лейла забудет Андрея, и наступит день, когда надежда вновь повернется к нему лицом. Но печальная картина не покидала Рашида. Вечером сильно захотелось выпить, обязательно напиться допьяна, и он вышел поискать такси, чтобы купить у водителя бутылку водки.

* * *

На улице его внимание привлек пьяный мужик, который покачивался из стороны в сторону, всеми силами пытаясь удержаться на ногах и не упасть, так как неподалеку стоял милиционер и ждал падения, чтобы забрать подгулявшего.

Рашид стоял и наблюдал за ними. Милиционер застыл справа от пьяного и спокойно и уверенно ожидал, а слева от мужика, на расстоянии нескольких метров высился электрический столб. Мужчина долго всматривался в него, затем перевел взгляд на милиционера и расплылся в широкой тупой улыбке.

Рашида позабавила эта сцена. Спустя некоторое время пьяный сделал несколько неуверенных шагов и едва не упал, но совладал с собой и остался на ногах. Затем снова посмотрел на столб, взглянул в сторону милиционера и еще раз обнажил зубы в идиотской ухмылке. Безмолвный поединок длился минут десять. Рашид продолжал наблюдать. Пьяный мужик медленно приближался к столбу. Каждый шаг давался с трудом, но ему все же удавалось удержаться на ногах. При этом мужик смешно поглядывал на милиционера и улыбался ему вызывающе. Рашиду было интересно наблюдать, как милиционер, верный букве закона, оставался стоять молча, будто наслаждался своей будущей победой над соперником и его неминуемым падением прежде, чем тот достигнет столба.

Мужику оставалось сделать лишь несколько шагов, чтобы добраться от желанного столба. На лице милиционера отразилось беспокойство, но он продолжал медленными шагами следовать за пьяным, молча, ничего не предпринимая. Рашиду это нравилось, и ему хотелось хоть как-то подбодрить пьяного, однако он тоже молчал и продолжал следить за его последней отчаянной попыткой. Мужчина сделал еще один шаг, затем – другой, однако на третий у него не хватило сил, и он рухнул на землю.

Милиционер-победитель подошел, поднял пьяного и, придерживая за руку, повел с собой.

Рашид был разочарован. Захотелось подойти к столбу и прислониться к нему, но вдруг показалось, что Рашид тоже может упасть, не дойдя до желанной цели. И некому будет его арестовать, и он так и останется лежать на земле… Он улыбнулся собственным мыслям. Затем направился к стоявшему неподалеку такси и купил бутылку водки.

Рашиду казалось, что он пошатывается на ходу, как тот пьяница, и вот-вот упадет. И причина не только в его любви к Лейле, – его заботил и другой вопрос, возможно, еще более опасный: положение в партии. Почему-то на родине после перестройки проблемы и разногласия в партии вспыхнули как огонь, здесь же вопросы борьбы и революции стали мало кого интересовать, и члены организации потихоньку исчезали из ее рядов, подобно тому, как душа покидает умирающее тело.

Рашид решил не пить в одиночку и отправился к товарищу по партии Халеду.

– По-моему, друг, все идет к худшему, – сказал Халед, наливая водки.

– К чему это ты? – спросил Рашид. – Есть какие-нибудь новости?

– Каждый день происходит что-то новое, разве ты сам не видишь?

– Ты неправильно понимаешь происходящее, это – этап политических схваток.

– Какие схватки? – насмешливо воскликнул Халед. – Схватки с участием пятерых, оставшихся здесь, и, может быть, десятерых там?

– Дело не только в нас. Схватки происходят на более значительном уровне, я имею в виду перестройку. Ты разве не читал книгу Горбачева? Он утверждает, что придерживается социалистического пути, и говорит очень важную вещь: нынешние изменения – историческая неизбежность, которая, в конце концов, должна привести к прогрессу и развитию социализма.

– Я не читал этой книги, но, судя по твоим словам, могу сказать, что этот человек либо коварный злодей, либо глупец. Какое развитие может получить все происходящее? Скажи мне откровенно! Да, конечно, есть прогресс в положении таксистов, спекулирующих водкой, в положении продавцов черного рынка и хозяев кооперативов, которые ничего не производят, а только занимаются спекуляцией. А производство между тем прекращается, и директора заводов не знают, как руководить перешедшими на хозрасчет предприятиями. Кризис усугубляется день за днем, с прилавков исчезли товары. А ты говоришь «прогресс»! Я не знаю, отчего так происходит: то ли это большая глупость, то ли запланированная операция… Но в любом случае это не историческая необходимость.

– Хорошо, но ведь все это можно считать переходным этапом.

– Возможно. Но я сомневаюсь, что он закончится в пользу социализма. Иногда мне кажется, что ситуация больше похожа на всеобщее разрушение, чем на перестройку. Порой у меня возникает тяжелое предчувствие, что все это приведет к полному развалу и отказу от социализма.

– Не говори так. И не сомневайся в силе КПСС и ее идеологии, потому что перестройка отражает историческую необходимость и неизбежность. А они вынуждают социализм к перестройке самого себя, чтобы соответствовать новым реалиям и требованиям времени.

– Мне не хочется, чтобы сложилось так.

– А я уверен в этом. Надо верить в партию и в поддерживающий ее народ.

И все же слова Халеда в последующие дни не выходили у него из головы и все громче отдавались в мозгу зловещим звоном. В глубине души Рашид соглашался с каждым словом друга, но отказывался признаться в этом не только перед ним, но и перед самим собой. Подобное признание вызывало в его душе настоящий ужас, так как ставило перед невообразимой опасностью – потерей мечты о социализме и коммунизме.

Ему не верилось, что социальные колебания, вызванные перестройкой в советском обществе, – предвестники глобального и великого сотрясения, способного уничтожить эту формацию.

Великая страна дрожала в конвульсиях и, словно громадное тело, раскрывала легкие для свежего воздуха – воздуха демократии и либерализма. Рашид был свидетелем того, как безмолвие десятков лет нарушил грохот от падения легендарного железного занавеса, ограждавшего страну по всей длине границ, и люди радостно зааплодировали, будто солнце стало всходить над ними с запада.

Но, несмотря на все происходящее, Рашид не изменял своим идеалам. Он просидел немало ночей, резюмируя книгу Горбачева, намереваясь обсудить ее с оставшимся в партии товарищами. Однако его ждало разочарование: он вдруг обнаружил, что друзья вовсе не горели желанием обсудить написанное. Энтузиазм Лейлы и Халеда начинал угасать, а двое других товарищей были заняты совсем иными делами: собирались в Турцию, чтобы накупить кожаных изделий и перепродать в Ленинграде.

– Ты представляешь, я купил новое пианино за ту кожаную куртку, которую носил! – весело рассказывал один из них.

– Я так понимаю, что ты решил стать спекулянтом? – с упреком спросил Рашид.

– А что из того? Деньги никогда не помешают, особенно, если их у тебя не всегда хватает.

– И ты считаешь, что решение проблемы в спекуляции?

– Решение проблемы – в продолжении революционной борьбы, – вставил Халед.

Неясно было, говорил он серьезно или иронизировал, потому что лицо его сохраняло серьезное выражение, но сама фраза показалась Рашиду веселой, и он улыбнулся. Вслед за ним рассмеялись и другие, словно Халед выдал остроумную шутку.

Рашид отчаянно пытался превратить партийные собрания в своего рода реанимационное отделение для спасения от смерти революционного духа его товарищей и, возможно, его собственного. Но за пределами собраний внимание к вопросам политики и борьбы стало заметно ослабевать, и не только у его товарищей, но и у большинст ва революционных активистов – как арабских, так и их единомышленников из других стран. Блестящие возможности для занятия коммерцией, быстрые и выгодные сделки, новости о том, какой товар продается там или тут – вот что занимало теперь умы, завораживало и увлекало всех и вся.

«Как же нам продолжать борьбу в таких условиях?» – озабоченно размышлял на ходу Рашид. А возвратившись к Галине, заставал ее в ожидании, и она тотчас задавала свой самый главный вопрос: «Когда же, наконец, мы поженимся?»

– Прошу тебя, подожди немного, – отвечал он. – Сейчас время для этого совсем не походящее.

И Рашид начинал разъяснять ей трудности политического этапа, на что она с недоумением отвечала:

– Ты дурак или им прикидываешься? Какое отношение имеют к нашему браку политика, борьба, перестройка и твоя партия? Не хочешь ли ты сказать, что взял на себя миссию исправления человечества?

– Это не так. Мы и вправду переживаем сейчас тяжелый период, и я сам не готов к браку. Не понимаю, почему ты волнуешься. Я обещал жениться на тебе, и мы поженимся. Мы обязательно поженимся, Галина! Потерпи немного, не дави на меня.

Говоря это, Рашид чувствовал, что задыхается в настоящей осаде. Он шел искать Лейлу, чтобы рассказать обо всех своих бедах, кроме одной, злополучной, – его любви и Галининой тюрьмы.

Теперь он стал часто навещать Лейлу. В иные дни приходил нагруженный дефицитными товарами, которые доставал с большим трудом, выстаивая часами в длинных очередях. И тогда Лейла готовила какое-нибудь арабское блюдо, запах от которого, как и новость, что она его приготовила, моментально распространялись по общежитию и даже за его пределами, привлекая их друзей, жаждущих отведать знакомые с детства блюда – маклюбу[3] или мулюхию[4] с курицей.

Каждый раз ужин переходил в громкую вечернюю дискуссию, где по настоянию Рашида поначалу главной темой становилась перестройка: воистину ли она историческая неизбежность и приведет ли к дальнейшему развитию социализма? Довольно быстро разговор переходил на новости рынка: говорят, на Невском открылся магазин фирмы «Ланком» с импортной парфюмерией и косметикой, и люди часами выстаивают в очередях перед ним; что правительство якобы разрешило иметь собственные частные магазины; что убийство на такой-то улице произошло на почве финансовых разборок; что поговаривают, будто торговля спиртным теперь находится в руках мафии, и говорят… и говорят…

Потом все расходились, и только Рашид задерживался дольше остальных, переминаясь с ноги на ногу, будто хотел остаться наедине с Лейлой и сообщить ей что-то важное. И, тем не менее, ни разу не сказал ей ничего особенного.

Помимо случайных визитов на неделе, позднее он стал забегать к ней каждую пятницу вечером. Приходил ровно в пять часов, с пустыми руками, стучался в дверь два раза, и Лейла отвечала:

– Заходи, открыто.

Он входил, и они проводили вместе вечер, болтая обо всем, кроме того, что касалось Галины и его отношений с ней. И если, бывало, Лейла спросит о Галине, Рашид отвечал коротко:

– Все нормально.

Он терпеть не мог, когда Лейла спрашивала его о Галине, и ненавидел те моменты, когда Лейла видела его в сопровождении русской подруги. Всячески старался не дать им шанса познакомиться и много раз под всевозможными предлогами отвергал просьбу Лейлы позволить ей навестить их с Галиной. Что касается случайных встреч втроем, нередких в течение прошедших лет, то Рашид всякий раз пытался улизнуть поскорее, таща Галину за собой и оправдываясь тем, что им некогда, они спешат. Он не желал, чтобы Лейла видела его с другой, в надежде, что она, наконец, разглядит его таковым, какой он есть на самом деле: одиноким, несчастным и обделенным любовью.

Прошел год, но он не сумел разрушить разделявших их преград и добиться, чтобы Лейла увидела его положение со всей ясностью.

Он не решался признаться ей в любви.

Но однажды Рашид неожиданно почувствовал, будто давившая его рука судьбы слегка ослабла и готова выпустить на свободу.

Лейла тогда училась на втором курсе. Она настояла, чтобы он поехал с ней на прогулку по городу. Они посетили Русский музей, покатались на пароходе по ленинградским рекам и каналам, а потом Рашид решил пригласить ее на обед:

– Мы с тобой сходим в Литературное кафе. Там тебе очень понравится. Раньше там собирались поэты и писатели, и даже Пушкин подолгу засиживался в нем, и столик, за которым он любил сидеть, все еще там, ты его увидишь. А когда Пушкина убили, в этом ресторане состоялась панихида по нему, и Лермонтов прочитал свое знаменитое стихотворение «Смерть поэта», – Рашид рассказывал все это, пока они стояли в очереди у входа в ресторан.

Официантка провела их к свободному столику для двоих. Пока они ждали заказа, появилась артистка со скрипкой в руках, высокая, в длинной черной юбке и белой блузке. Женщина играла, переходя от одного столика к другому, и, дойдя до их столика, остановилась. «Конечно, она решила, что мы влюбленные», – подумал Рашид, и эта мысль польстила ему. В то же время он смутился, неловко сложил руки на столе и уставился в пол, пытаясь скрыть волнение. В тот момент он забыл о Галине, а может, ему не хотелось о ней вспоминать. Внезапно любовь нахлынула на него, накрыла с головой. Ему показалось, что печальная мелодия скрипки звучит для них одних. Скрипка словно сама говорила за него, и ему оставалось лишь поднять голову и взглянуть на Лейлу… Поднять голову, пока между ними тянутся эти трепетные струны, и будто не смычок, а его дыхание, его пульс извлекает чудесные звуки из инструмента, с предельной ясностью обнажая его душу… Ему стоит лишь поднять голову, и она все поймет!

Он медленно и нерешительно поднял голову, словно говоря: «Я люблю тебя». И посмотрел на нее.

Она сидела, подперев руками голову, и смотрела вверх, на скрипачку. Рашид продолжал глядеть на Лейлу в надежде, что она обернется, но этого не произошло.

И он произнес сдавленным голосом:

– Я люблю тебя.

– Что? – она удивленно повернулась к нему, будто ослышалась.

– Я сказал, что люблю тебя, Лейла.

– Рашид, ты это говоришь серьезно?

– Да, совершенно серьезно.

Некоторое время она смотрела на него с недоумением, потом произнесла:

– Честно говоря, ты меня удивил.

– Удивил? Мне всегда казалось, что ты догадываешься о моих чувствах.

Она недоуменно пожала плечами, все еще глядя на него:

– А мне казалось, что ты испытываешь ко мне братские чувства.

Он немного помолчал, раздумывая, и сказал:

– Хорошо, не будем об этом. Предположим, что ты меня не понимала… Но теперь я признаюсь тебе в любви, которую долго скрывал. Я терпеливо ждал, пока не… – он замялся, ему не хотелось упоминать об Андрее или Галине. – …Пока не наступит подходящий момент для признания.

Она не проронила ни звука, а он все смотрел на нее, сжигаемый нетерпением. Молчание ее затянулось, и тогда он снова спросил:

– Ты ничего не ответила. Что скажешь?

– Рашид, я не знаю, что тебе ответить.

– Не знаешь? – переспросил он удивленно. – Я надеялся, что мои слова найдут хоть какой-то отклик в твоей душе! Ты равнодушна ко мне?

– Была неравнодушна… Но дело в том, что… – казалось, ответ дается ей с большим трудом, – мое отношение к тебе не такое, как твое… Оно совсем другое. Это большое чувст во, глубокое и искреннее, но оно дружеское, и не более того.

– Хорошо, хорошо, – сказал Рашид с плохо скрываемым раздражением. – И все же не спеши с ответом, подумай немного. Я люблю тебя… Люблю так, как, может быть, никто другой не любил и не полюбит. Дай мне только шанс, прошу тебя.

– Боюсь, Рашид, здесь для меня все решено раз и навсегда. За прошедшие годы я привыкла видеть в тебе друга и брата и никогда не думала о тебе как-то иначе, и вряд ли смогу взглянуть на тебя по-другому. И потом, твоя связь с Галиной…

Рашид нетерпеливо прервал:

– Не будем сейчас говорить о ней.

– Я только хотела сказать, что твоя связь с Галиной никогда не мешала мне, и я всегда желала тебе счастья с ней, как сестра желает счастья брату. И тот момент, когда я могла испытывать к тебе другое чувство, увы, боюсь, прошел. Мне больно говорить об этом, но это правда, и я не хочу тебя обманывать.

Он не отвечал, умолкла и она. Затихла скрипка, и люди вокруг тоже замолчали. До Рашида доносился лишь грохот его рушащихся мечтаний и надежд, которые он так долго сдерживал, ожидая за дверями Лейлы, а она в это время, как оказалось, и не замечала его. В эти минуты Рашиду показалось, будто земля уходит из-под его ног и какая-то сила уносит его в бездонную пропасть.

Людмила. Коммунальная квартира

Когда Люда впервые попала в коммунальную квартиру, – было это за год до появления там Лейлы, – она сразу полюбила ее. И наконец согласилась оставить отдельную квартиру, где жила с Иваном, и поселиться здесь, разделяя с соседями кухню, туалет, телефон, воду, воздух и все остальное.

Осматривая квартиру, Люда обратила внимание на лепнину и фрески, украшавшие стены и потолок, на каменный камин у входа, широкие окна, выходившие на Неву, и поняла, что в прежние времена квартира принадлежала богатым людям. «Может быть, какому-нибудь князю», – подумала она.

Людмила была права. В прежние времена дом действительно принадлежал одному знатному лицу, но после Октябрьской революции был национализирован, как того требовали законы социальной справедливости. Позднее его переделали, разбив на несколько квартир, а затем залы в каждой из квартир поделили на комнаты, чтобы дом сумел вместить как можно больше семей.

Люда долго стояла перед камином, вглядываясь в него: внутренность представляла собой темную мрачную дыру, словно еще не оправилась от оцепенения с тех далеких времен, когда в нем погас последний огонь. Сверху, на каминной полке, ютились вещи жильцов. Здесь же стоял старый телефонный аппарат, звонок которого вызывал у заслышавшего его впервые испуганную дрожь, словно от сигнала тревоги. Вверху над телефоном висел лист бумаги. На нем разными чернилами и почерками были выведены номера телефонов скорой помощи, пожарной службы и прочие, необходимые для непредвиденных ситуаций, а также множество других номеров, принадлежавших неизвестно кому. Рядом стоял горшок с кактусом, густо покрытым колючками и сохранившим признаки жизни, будто он все еще рос в пустыне, хотя его давно никто не поливал. Стенка, подпиравшая каминную полку, была украшена рельефным рисунком в виде пустой четырехугольной рамки, внутри которой виднелась лишь облупившаяся старая серая краска.

Перед мысленным взором Людмилы встала картина из Эрмитажа с изображением генералов, защищавших Россию от армии Наполеона, и она сказала:

– Наверняка это место предназначалось прежде для портрета хозяина дома, где он был изображен в наряде генерала или графа, держащим в одной руке трубку, а в другой – трость. А сам – с маленькой головой, густыми усами и орлиными глазами.

И продолжала:

– Ну, ничего. Здесь можно повесить зеркало в красивой деревянной оправе – интересно будет наблюдать свое отражение перед огнем.

Иван поспешил оторвать жену от подобных мыслей:

– Не забывай, что мы будем занимать в этой квартире всего одну комнату.

– Знаю, – ответила она недовольно, – но человек любит и помечтать.

Иван, после всех испытаний, через которые ему пришлось пройти, думал только об одном – как ему освободиться от долгов. Он и в самом деле не мечтал ни о чем другом. Но, несмотря на свою горечь, эта правда делала смешными Людины настроения. В то время как его мысли были заняты исключительно проблемами долгов, Людмила, попав в квартиру, не только стала грезить о том, чтобы завладеть ею целиком. Она вела себя так, будто это решенный вопрос, и сразу стала рассуждать, где и какой требуется ремонт, чтобы привести квартиру в прежнее состояние. Переехав сюда, она с первого дня начала говорить об этом с такой серьезностью и рвением, что увлекла разговорами и свою соседку Наталью, – разговорами, которые Иван называл не иначе как «болтовней двух бездельниц», – о возможных вариантах переделки квартиры.

По мнению Люды, следовало убрать стену, отделявшую их с Иваном комнату от коридора, и переделать ее в большую гостиную, как было прежде, – с горящим камином и зеркалом над каминной полкой. Что касается широких окон гостиной, выходящих на Неву, то, глядя на них, Люда представляла себе почти сказочную сцену: темные холодные ночи, по берегу реки бродят бездомные и украдкой бросают взгляды на переливающиеся светом окна зала, где мелькают элегантно одетые люди. Они плавно передвигаются по сверкающему залу и то и дело чокаются хрустальными бокалами, и звон их отзывается жуткой завистью в душах несчастных, что бродят под окнами.

Комнате Натальи ввиду ее близости к ванной предстояло превратиться в спальню, а следующая комната – в будущем Максима Николаевича, в которой до недавней смерти жила его мать, – должна была стать жилой. Четвертая комната, которую хозяин сдавал время от времени и которую через год снимет Лейла, останется пустой, на случай появления ребенка.

Что касается кухни, то она, без всякого сомнения – и Наталья поддержала Людмилу без колебаний – нуждалась в большом ремонте и тонне инсектицидов, чтобы уничтожить всех водившихся здесь тараканов.

Люда была единственной женщиной в жизни Ивана. Он любил ее, и для него она была красивее и умнее всех женщин. Но, прислушиваясь к этим разговорам, Иван невольно кривил губы, удивляясь ее самоуверенности:

– Я уверен, что на земле нет ни одной женщины с нормальным умом.

На что Люда отвечала:

– Ты прав. Очень глупо мечтать о чем-то подобном и надеяться осуществить это за твой счет.

– Что ты имеешь в виду?

В этот момент она почувствовала победу. Ей удалось вызвать у него беспокойство и сомнение, и тем самым она восстановила попранное на миг достоинство. Людмила вспорхнула с места, словно бабочка:

– А вот что: жизнь прекрасна и дается человеку лишь один раз, и глупо растрачивать ее в ожиданиях.

Она не стала объяснять, что действительно подразумевала, поскольку и сама не знала, в каком направлении потечет ее жизнь в будущем, но в то же время верила в необходимость перемен. В тот момент она довольствовалась лишь тем, что вызвала в душе Ивана сомнение, не дав возможности одержать верх и посмеяться над ее ограниченностью.

До их брака Иван был лишь одним из многочисленных поклонников Люды. Целый год он добивался ее внимания, перепробовав для этого все известные средства. И, в конце концов, сумел завоевать ее сердце, когда на вопрос Людмилы, почему он так упорно преследует ее, ответил уверенно:

– Потому что все равно ты будешь моей.

В то время Иван был преуспевающим молодым человеком, сумевшим в последние годы перестройки накопить немалую по тем временам сумму денег. Он совершил несколько выгодных поездок в Турцию: продавая там чайные сервизы по отличной цене, на вырученные деньги привозил чемоданы одежды и джинсов.

Его настойчивость и уверенность покорили Людмилу. Если бы Иван умолял ее, стоя на коленях, она, возможно, колебалась бы, но он ответил в утвердительной форме, исключавшей всякие сомнения: «Все равно ты будешь моей». Именно такой мужчина был достоин ее – уверенный и решительный. Есть люди, знающие, чего именно они хотят добиться в жизни, и уверенно идущие к своей цели, и она была из их числа. В то время она решила, что Иван тоже относится к этой категории людей. Она ответила ему любовью и согласилась на замужество, убежденная, что его упорство позволит с легкостью осуществить все мечты.

Начало было многообещающим. Однако не прошло и двух лет, как Людмила начала пересматривать свою веру в мужа, особенно после того, когда Иван начал заниматься, по ее словам, «черт знает чем».

Именно эти его дела стали потихоньку подтачивать фундамент их любви, и он прогнил и разрушился в один злосчастный момент, совершенно неожиданный для Ивана. Люда, живя в стеснении, наблюдала за крахом их отношений, чтобы навсегда вытряхнуть из памяти пыль обломков. Она похоронила надежду на продолжение совместной жизни – этой «низкопробной комедии», где Иван с большим успехом играл роль неудачника.

Что до Ивана, то через несколько лет он будет сидеть, кусая губы, воспроизводя в памяти все эпизоды этой «низкопробной комедии» – комедии его жизни.

Каким образом он мог предотвратить случившееся? Может быть, следовало сохранить верность юношеским мечтам, когда он был студентом филологического факультета Ленинградского университета, и поступить в аспирантуру, опубликовать свои стихи, дабы обеспечить себе работу и пусть и бедную, но достойную жизнь? Кто знает, а вдруг он стал бы известным поэтом? И если бы занялся не коммерцией, а другой работой, то, вероятно, не пришлось залезать в долги… А может…

В то время Россия переживала закат своей славы и величия, не проливая лишних слез, безропотно прислушиваясь к гулу потрясений, поражавших ее до самых глубин. Но Ивана, как и всех простых людей, начали одолевать призрачные надежды на свободу, демократию и благоден ствие, и он последовал за воображаемым благом, удивляясь тому, как вихрь перемен подрывает глубинные основы жизни, как рушатся устои, и в воздухе разносится доносящаяся с запада пыль светящихся мечтаний. Он не думал, не колебался, не принимал решений, а поступил как все и присоединился к общей массе людей, занявшихся коммерцией. «Останься я верен своим мечтам, – думал он, – меня, как и многих, бросило бы на дно, в нищету и отчаяние».

Мог ли Иван последовать в то время вчерашним, уже устаревшим мечтам, когда все вокруг успели без сожаления выбросить их из головы, – так же, как сняли с себя одежду и обувь советского производства эпохи пятилеток и переоделись в джинсы, пропитанные запахом долин и ранчо?

Иван полагал, что все эти явления предвещают добро, и пал жертвой великого заблуждения, будто он стоит на пороге рая, где можно быстро обогатиться, как удалось другим, и нужно всего лишь приложить усилие и терпеливо выждать, чтобы получить туда входной билет.

Этот билет могла обеспечить только коммерческая деятельность – занятие, которое стало процветать, словно мох в стоячей воде, и в один день превратило целое общество в сплошную биржу – спрут, безжалостно пожиравший попадавшееся на его пути и превращавший все в товар – все хотели купить и все хотели продать. Говорили только о сделках. В мелких сделках голодные старики продавали свое нехитрое имущество, чтоб получить на хлеб. В других, крупных сделках продавалось и покупалось имущество государства и народа. Заключались еще фиктивные сделки между людьми, не имевшими ничего, после чего один из них отправлялся на поиски товара, а другой уходил искать покупателя.

Иван, истративший весь доход от челночной торговли на любовные вечеринки с Людой и дорого заплативший за мгновения тщеславного блеска, когда он покупал Люде все, что она пожелает, дошел до нищеты – его карманы были пусты.

Но он не впал в отчаяние. После двух удачно провернутых операций к нему вновь вернулась жажда обогащения. В первый раз они с другом купили большую партию капусты и распродали ее. Свою долю вплоть до последней копейки Иван отдал Люде со словами:

– Возьми, я дарю этот успех тебе.

На первую выручку, уже после брака, Люда купила японский магнитофон, поставила его на видное место, как новогоднюю елку, и под музыку стала встречать Ивана, занятого теперь другой сделкой: ему предложили помочь в продаже сирийского нижнего белья. Операция удалась, и Иван, которому это дело не стоило больших усилий и времени, заработал на ней больше, чем на капусте. Успех воодушевил его, и он решил за короткий срок сколотить капитал, чтобы обеспечить изобилие себе и Люде.

Вопреки его ожиданиям, второе предложение превосходило самые смелые мечты. Ему предложили для перепродажи красную ртуть, которую используют в военном производстве. Ее предлагал – тайно, через посредника – один генерал армии.

Иван немедленно приступил к телефонным переговорам и обнаружил, что товар предлагается по очень низкой цене, и он может поднять ее в два или три раза, если сумеет найти иностранного покупателя, и что даже в этом случае цена останется низкой, между тем как ему достанется невообразимо высокий барыш. Обещанная сумма потрясла воображение Ивана, и в грустной тишине ночей собственная фантазия вырывала его из пропасти отчаяния и возносила, словно ковер-самолет, на самую вершину богатства.

Ради этого дела Иван перевернул дом вверх дном в поисках старых блокнотов, где были записаны телефонные номера студентов-иностранцев, учившихся вместе с ним и уже разъехавшихся по своим странам. Он рассчитывал найти среди них покупателя для дешевой ртути. Найдя записи, он почувствовал, что ступил на первую ступеньку лестницы, ведущей к богатству. В течение недели он пытался связаться хотя бы с одним из тех знакомых. На плохом английском Иван пытался объяснить тем, кто поднимал трубку на другом конце света, чтобы они передали такому-то: пусть ждет его звонка в условленном часу, нужно переговорить по очень важному делу. А Люда в это время считала, глядя на часы, минуты разговора. Положив трубку, муж успокаивал ее:

– Не волнуйся, ангел мой. Скоро мы не только возместим эти телефонные расходы, но получим такой барыш, о котором ты и не мечтала.

Но в итоге время на разговоры стало исчисляться не в минутах, а в часах. Иван выкатил глаза, увидев сумму, обозначенную в телефонной квитанции, тем более что его усилия не увенчались успехом, и он так и не нашел покупателя для ртути, предложенной по низкой цене. Пройдет много времени, и он узнает, что подобные сделки в действительности совершались, но на куда более высоком уровне, и что занимавшиеся этим имели баснословные доходы. Что же касалось Ивана и ему подобных, то до них доходили лишь самые общие разговоры о тех операциях, и им суждено было довольствоваться сладкими грезами и вдыхать издалека пьянящий аромат денег.

В последующих сделках, где длительность телефонных разговоров достигала иногда часа, а встречи продолжались до поздней ночи, заключались договоры по различным товарам: сигаретам, имеющимся где-то и по такой-то цене, продуктам, строительному железу, швейным иглам, электрическим лампам, другим мыслимым и немыслимым товарам. Ни одна из этих сделок не была гарантирована и не предвещала удачи, кроме одной, когда Ивану показалось, что осталось сделать слабый толчок, и двери в большой мир распахнутся перед ним настежь. Тогда он нашел покупателя, который согласился купить партию леса, готового к экспорту за границу, и надбавил в цене. Иван вел телефонные переговоры до тех пор, пока каждая из сторон не согласилась на условия другой. Потом подскочил к Люде и, обняв, приподнял ее над полом:

– Наконец-то дела наладятся!

И хотя Люда не знала, о чем речь, она мгновенно выразила сомнение:

– Не верю, чтобы хоть одна из твоих сделок удалась.

– Верь! Верь, Люда. Мы станем богатыми. Я куплю тебе все, что захочешь. Клянусь тебе – все, что попросишь!

– Ты серьезно?

– Конечно. А ты думала, что я буду всю жизнь оставаться в таком положении?

Она не очень поверила ему. За два дня до встречи, на которой должен был присутствовать покупатель, в семье вновь воцарился мир, и к Ивану вернулась прежняя уверенность. Впервые за последние два года он сидел за кухонным столом, не вставая, между тем как Люда то и дело вскакивала, чтобы убрать тарелку и поставить на ее место другую. В качестве задатка под обещанное богатство муж отдал ей все деньги, оказавшиеся в кармане, – они были взяты в долг – на покупку брюк из натуральной кожи, говоря:

– Бери деньги и не беспокойся. Увидишь: скоро я буду плевать на такую сумму, как эта.

Это было днем. А ночью он не мог уснуть. В случае если сделка удастся, ему достанется такой огромный барыш, который способен лишить не только сна, но и разума.

Он пошел на встречу один, в обход хозяина товара и остальных посредников. Иван рассчитывал любым способом предотвратить встречу между истинными продавцом и покупателем и сохранить за собой роль связующего звена, чтобы тем самым гарантировать собственную долю и не позволить выкинуть его из игры.

Он взял взаймы еще денег, надел свой лучший костюм, раскошелился на пачку сигарет «Мальборо» и решил пригласить в ресторан покупателя и его людей, чтобы побеседовать о делах за обедом, как и подобает бизнесменам, и убедить покупателя в том, что он является представителем продавца, а вовсе не посредником, не имеющим в кармане денег на буханку хлеба.

Иван отправился на предстоящий спектакль, не беспокоясь о расходах: «Будущего дохода хватит не только на покрытие этой жалкой суммы, но и на то, чтобы вовсе забыть о нищете».

Среди ожидавших его четверых он никак не мог определить покупателя – разве что студент-араб, плохо говорящий по-русски и бедный на вид. Трое остальных представили его как покупателя, но в ходе разговора выяснилось, что парень немного понимал в деле, и Иван заключил, что он тоже посредник, ищущий покупателя у себя на родине. Позднее Иван с горечью убедился в этом.

Он так и не увидел ни настоящего покупателя, ни товара. И потом долго переживал очередную неудачу.

Дальнейшие свои сделки он тщательно скрывал, чтобы в случае провала не потерять уважения Люды. И снова проваливался, и страдал уже тайком, в одиночку.

Этот этап жизни не принес Ивану ничего утешительного. Все, что он заработал, – это плохие взаимоотношения с Людой и крупный денежный долг. А еще – обширные познания в вопросах торговли лесом, сигаретами, ртутью, женским бельем, чистящими средствами и другими товарами, которые, пожалуй, превышали его знания в области литературы и поэзии, а также вывод, давно известный, но за который он повторно заплатил высокую цену, – о том, что нет торговли без капитала.

Вскоре Ивану удалось получить взаймы крупную сумму денег, и он взял ее с радостью, не думая о том, что сумма процентных ставок, подлежащих к выплате ежемесячно, превышала саму сумму кредита. И вновь принялся собирать осколки своей разбитой души, чтобы вылепить новую надежду.

Мучительно, не переставая, он грезил об успехе – уже не столько из желания разбогатеть, сколько ради того, чтобы вернуть доверие и любовь Людмилы. Он молча уходил и приходил, проявляя небывалое терпение, стойко перенося ее недовольство и враждебность, в надежде на то, что удастся хоть одна из его сделок, и в один прекрасный день он сможет вручить ей всю выручку со словами:

– Возьми, Люда. Все эти деньги твои. Возьми и улыбнись мне, и полюби меня снова!

Но этой мечте – самой важной его мечте – не дано было осуществиться. Неудачи следовали одна за другой, а в это время он продолжал утешать себя:

– Такое уж дело коммерция – один день приносит удачу, а другой – провал.

И с невиданным упорством продолжал гнаться за удачным днем, но не достигал его. В действительности он гнался за Людой, любовь которой с каждой его неудачей рушилась все больше и сходила на нет, и не было никакой надежды на возрождение прежних отношений.

Он взялся за перепродажу партии овощей из Украины, но товар испортился, не доехав до Ленинграда. Принялся торговать одеждой и обнаружил, что большая часть в ней бракованная. Попытка торговли консервированными продуктами чуть было ни удалась, но налоговая инспекция наложила арест на склад и заставила его уплатить налог, превышавший сумму ожидаемого дохода.

Сплошные убытки… В надежде на удачу Иван продолжал занимать деньги под высокие проценты, но мечты его стали скромнее, и он стал молить Бога дать ему хотя бы возможность расплатиться с долгами и начать все сначала…

В итоге он оказался тонущим в бездонном болоте долгов с непомерными процентными ставками, которые разрастались, как раковая опухоль.

И тогда Иван не нашел другого выхода кроме продажи квартиры, унаследованной им от бабушки. Предполагалось, что часть вырученной за нее суммы позволит расплатиться с кое-какими кредитами, которых он, в сущности, не видел и не тратил, – они возникли из воздуха и накопились сами по себе.

После тех жестоких сражений Иван понял, что не создан для коммерческой деятельности.

– И ни для чего другого, – саркастически заявила Люда. – Не думаю, что ты вообще умеешь что-либо делать на этом свете.

Люда, которая сохранила способность улыбаться всем, кроме Ивана!

После нескольких лет, потраченных впустую, Иван оставался в долгах, морально разбитый, измученный невыносимо плохими отношениями с Людой. Беда состояла и в том, что эти отношения перестали быть тайной и оказались достоянием соседей по коммуналке. Когда Иван с Людмилой только поселились в этой квартире, их разногласия сводились к спорам, где каждый старался не повышать голоса, дабы не быть услышанным соседями из-за плотно закрытой двери. Потом споры перешли в жестокие скандалы, и соседям приходилось частенько разнимать супругов. Позднее ссоры стали вспыхивать без видимых причин, и любая мелочь могла привести к крику. Люда не прощала Ивану малейших ошибок и упущений. Ее раздражало то, что он неправильно пользовался тюбиком зубной пасты и портил его внешний вид, надавливая на передний конец вместо заднего, и она недовольно сетовала:

– Господи! Ты ничего не умеешь делать. Ты уродуешь даже тюбик зубной пасты.

«Ты ничего не умеешь делать».

Эта фраза повторялась день и ночь. До каких пор Иван будет терпеть это унижение?

А беспорядок, который он привык устраивать в доме и над которым Люда весело подшучивала во времена их канувшей в лету любви, стал вызывать у нее одно раздражение. И он униженно попытался в один момент изменить давно укоренившиеся привычки. Если вдруг по забывчивости бросал снятые носки в каком-нибудь углу, то немедленно возвращался за ними, относил в ванную и стирал, лишь бы она не рассердилась. А если забывал их подобрать, то это грозило жутким скандалом, – Люда вымещала всю накопившуюся злобу.

Несмотря на отчаянную нищету, Иван располагал тем богатством, которое испокон веков влюбленные дарили своим возлюбленным, – большим сердцем и преданной любовью. Любовью, которая будет доводить его до умопомрачения, заставляя после каждой ссоры на коленях просить у Люды прощения за все совершенные и не совершенные им грехи. Это было воистину жалкое зрелище, тем более что он понимал: его любовь не значит для нее ровным счетом ничего, если преподносится на простом, а не золотом блюдце.

Люда не скрывала любви к деньгам и верила, что путь к свободе должен быть вымощен ими и ничем больше. Вид нищих, побиравшихся на городских помойках в поисках еды, вызывал у нее отвращение. Дело было не столько в грязной одежде или в зловонии, исходившем от гнилых остатков. Ее коробило само положение, ощущение тюрьмы, когда человек оказывается в плену у нужды и животных инстинктов.

Она чувствовала, что не создана для такой жизни. Больше всего Людмила ценила собственную свободу, ради которой следовало досыта, в полной мере удовлетворить личные потребности, желания и инстинкты, чтобы совершенно освободиться от них. Иначе говоря, ей хотелось самой единолично властвовать над собой, не позволяя ни другим людям, ни потребностям, ни желаниям руководить ею.

– Это самый настоящий эгоизм, – прокомментировал Иван, не скрывая своего удивления, когда она разоткровенничалась по этому поводу в один из редких моментов перемирия.

На что Люда ответила весело и уверенно:

– Даю тебе твердое обещание, что буду торжественно любить человечество и самоотверженно служить ему, если буду иметь все.

Именно в этом заключалась самая большая проблема Ивана: как бы обеспечить ее стольким, чтобы она любила хотя бы его одного, не говоря уж о человечестве.

Она же со своей стороны пришла к выводу, что если и существует на Земле человек, способный обеспечить ее всем, то это точно не Иван. Не Иван-неудачник, у которого нет денег даже на пачку сигарет.

Кое-как устроившись в коммунальной квартире, она приняла решение стереть последние надежды, связанные с Иваном, и начать самой пробивать себе дорогу к свободе, иначе говоря – приступить к поиску денег. «Или того, у кого они есть», – смеясь, заявляла Людмила, уверенная в том, что обладает достаточной привлекательностью и очарованием, чтобы самый богатый из мужчин валялся у ее ног. Она понимала, что прежде чем найдет деньги или обладателя их, ей придется пройти нелегкий путь, и решила начать с поисков подходящей работы.

Эта красивая высокая женщина, с горделивой походкой принцессы, с кристально-голубыми, по-детски чистыми глазами, влюбленная в себя, в действительности была талантливой художницей, выпускницей Академии искусств. Кроме того, она прекрасно играла на пианино. Но играла редко – лишь когда появлялось желание. Чаще всего это бывало, когда у нее портилось настроение. Тогда она закрывалась в комнате и вымещала свой гнев на клавишах. Этой привычкой она была обязана матери, которая однажды заставила ее выучиться музыке и просила сыграть каждый раз, когда в доме у них собирались ее друзья. Мать гордилась талантами дочки, которую она могла принудить сделать все, что пожелает, и лишить всего, что считает излишним, не считаясь с волей и желанием Люды.

Людмила, не умевшая заниматься ничем, кроме рисования и игры на пианино в то время, когда искусство было не в цене, не нашла мало-мальски стоящей работы. Везде ей предлагали какую-то ничтожную: продавщицей в магазине с низким заработком, официанткой в ресторане и тому подобное. Она согласилась на работу в ближайшем детском садике – учить детей рисованию, тем более что заработная плата не отличалась от тех, что предлагали ей в других местах.

– По крайней мере, буду заниматься тем, что умею делать и чем могу заработать на хлеб, а не сидеть полуголодной в ожидании, когда ты заработаешь на удачной сделке и устроишь пир! – такой аргумент она привела Ивану.

Однако вскоре Люда с удивлением обнаружила, что, помимо заработка, работа, вопреки ожиданиям, приносит ей удовольствие. Через месяц она пришла к выводу, что детская фантазия намного шире, чем она себе представляла. Для нее было открытием, что дети умеют смотреть на мир с самых разных сторон, но в результате воспитания, проводимого под предлогом развития ребенка и его дисциплины, а также благодаря запретам и многочисленным «нельзя» постепенно теряют эту способность. И происходит обратный процесс: вместо того, чтобы ребенок развивался и воображение его расширялось, его богатая фантазия и разнообразный внутренний мир все больше сужаются, пока он не научится видеть мир только с одной стороны – той, которую определяют взрослые.

Люда начала обучать детей рисованию, применяя не совсем обычные методы. Она стала играть им фрагменты из сочинений Штрауса, легко перебирая пальцами по клавишам. Ее руки то взлетали, то опускались, словно две крылатые птицы, наполняя воздух волшебной мелодией, и Людмила просила детей нарисовать то, что они слышали.

Как-то раз отец одного малыша, Михаил Сергеевич, зашел в садик за сыном после урока рисования и, увидев в руках мальчика разрисованный акварельными красками лист бумаги, на котором ничего нельзя было разобрать, насмешливо произнес:

– Какая прелесть! Может, в следующий раз ты нарисуешь второй черный квадрат.

Тогда Люда подошла и попыталась объяснить ему смысл рисунка, основываясь на знаниях психологии, которые она не вычитала из книг, а приобрела на собственном опыте, после долгих размышлений по поводу ее взаимоотношений с матерью в детстве.

Михаил Сергеевич не понял многого из ее объяснений, зато открыл для себя бесспорную истину: учительница его сына – необычайно красивая женщина.

На следующий день он пришел к ней с букетом цветов.

– Может быть, вы хотите задобрить меня, чтобы я перестала учить вашего сына рисовать всякую чепуху? – весело сказала она, ставя цветы в вазу. – Наверное, вы мечтаете, чтобы я научила его рисовать стол, покрытый элегантной скатертью, а на нем – вазу с букетом цветов?

– Совсем наоборот, – возразил он. – Меня так заинтересовал ваш разговор о детской фантазии, что мне захотелось стать одним из ваших учеников.

– Но сначала я уточню у заведующей, каковы возрастные ограничения, – рассмеялась Людмила.

На что папа малыша ответил:

– Не обязательно, чтобы я учился вместе с ними. Может быть, у вас найдется время на частные уроки?

Люде хотелось поскорее найти человека, способного вырвать ее из нищеты и дать то положение, которого она заслуживала и для которого, как ей казалось, она была рождена. Однако опыт общения с мужчинами доказывал, что немедленное согласие задевало важную основу, на которой строились все ее связи, – ее самолюбие. Поэтому она не стала делать исключения и для Михаила Сергеевича и проявила осторожность, поскольку ясно видела тонкую черту, отделявшую гордую Люду от дешевой женщины, готовой броситься в объятия первого встречного. Хотя она много раз бросалась в объятия многих мужчин, но при этом не давала возможности ни одному из них увидеть в ней другую женщину, кроме той Люды, которую видела сама в себе. Она знала многих мужчин и оказывалась в постели многих из них, но всегда оставляла за собой право решать и говорить «прощай» – когда обнаруживала, что партнер перестал отвечать ее требованиям.

Что касается Михаила Сергеевича, то казалось, что он именно тот, кого она искала, – богатый, щедрый и красивый. Вдобавок ко всему, он влюбился в нее с первого взгляда.

Людмила не могла долго сопротивляться его ухаживаниям, в особенности потому, что боялась потерять его, если будет слишком долго отказывать. Через неделю она согласилась поужинать с ним. Но не ожидала, что первый любовный урок состоится так скоро, в тот же вечер. Урок начался с поцелуя в ресторане, когда они танцевали вальс, и закончился вблизи ее дома после другого долгого поцелуя, когда Михаил остановил машину в темном месте, и они вышли, чтобы встретиться на заднем сиденье. После этого оно стало дежурным ложем, где они встречались каждый раз, когда не находилось другого места, или истосковавшимся друг по другу любовникам не терпелось уединиться. Обычно они встречались на пустовавшей квартире одного из друзей Михаила. Если не получалось, шли в гостиницу. Бывало и так, что Михаил, узнав, что Люда проводит время в одиночестве в своей коммуналке, мчался к ней, мучимый тоской.

В отношениях с Мишей она не испытывала угрызений совести, обычных для жен, изменяющих мужьям, и не принимала мер предосторожности. Помимо того, что Иван уже мало значил для нее, черная завеса неудач ограждала его от внешнего мира. Он получил работу водителя в одной компании и теперь каждое утро уходил на работу. Вечера он посвящал жалким попыткам изменить свое положение – то переговорам со старыми кредиторами, чтобы они отсрочили ему выплату долгов, то встречам с новыми кредиторами, которых пытался уговорить заключить те или иные крупные сделки, обещая такую прибыль, в которую здравомыслящие люди просто не могли поверить.

Пока Иван, тащивший на плечах груз долгов, словно сизифов камень, бродил по дну пропасти, не находя выхода, Люда стала подниматься в гору, не оглядываясь вниз, вместе с Михаилом. Она уже знала большинство петербургских ресторанов, где цены были европейские, познакомилась с бледным обликом города через темные стекла роскошной машины своего возлюбленного. Она стала привыкать к магазинам, предназначенным для богатых, научившись справляться с удивлением при виде кусающихся цен.

Все покупки она прятала подальше от Ивана. И когда Михаил однажды спросил ее, делает ли она это из страха перед мужем, Людмила ответила отрицательно, сказав, что попросту хочет прожить последние дни с ним без тех тяжелых и болезненных огорчений, которые предшествуют разводу.

Но в то же время она стала оставлять на столике флаконы с французскими духами и косметические наборы. Иногда она возвращалась домой с букетом цветов, тогда как раньше оставляла их в месте свидания.

– Это от родителей моих учеников. Они богатые люди и любят преподносить дорогие подарки, – ответила она в тот единственный раз, когда Иван спросил, откуда у нее дорогие вещи.

Он промолчал, но подумал, что было бы больше похоже на правду, если бы она ответила не во множественном, а в единственном числе, сказав «от одного из родителей». И предпочел не предаваться сомнениям и страхам и поверить сказанному именно в той форме, в какой это было сказано, не теряя времени на проверку, чувствуя, что если сомнения окажутся верны, то они погубят его.

В отношении Михаила Люда уверилась, что имеет на него право, и даже знала заранее, чем закончится скандал, который рано или поздно разразится между ним и его женой. Он придет к ней разведенный и предложит ей выйти за него.

Но произошло непредвиденное: жена Михаила узнала об его изменах по чистой случайности. В тот день Михаил и Люда обедали вместе. Она первой вышла из ресторана и позвала:

– Миша, где ты там? Давай скорее.

И немедленно обернулась, словно учуяв за спиной запах горелого. В дверях лицом к лицу стояли Михаил и его жена и от неожиданности не могли проговорить ни слова. Люда подумала, что судьба подстроила эту случайность неспроста: дать понять жене Михаила, что ее муж охвачен таким любовным ураганом, который вскоре вырвет его из ее гнезда.

Однако дальнейшее оказалось для Люды большей неожиданностью, чем для жены Михаила. Он притворился, будто видит Люду впервые, и стал смущенно объяснять, что эта дама не с ним. И Люда подтвердила сказанное Михаилом:

– Да-да, я звала другого.

Михаил понял ее слова как поддержку в попытке замять неловкую ситуацию. Но он ошибался. В тот момент Люда была далека от мысли, как исправить положение и оправдать Михаила в глазах жены. То, что он отказался от нее, притворившись, будто не знает, и назвал »дамой», без имени, из страха перед другой женщиной, задело ее гордость. Ее абсолютно не волновало, что эта женщина – его жена. Более того, в ту минуту она поняла, что ей совершенно невыносима роль соперницы за обладание мужчиной, и уж тем более – соперницы, занимающей слабую позицию. Позицию, позволяющую ему бросить ее и побежать следом за другой, уходившей так, что стук каблуков по асфальту разрывал уличную тишину, словно боевая тревога, предвещающая жестокое сражение.

Этот случай убедил Люду в том, что Михаил боится жены, и ему будет нелегко отказаться от нее.

После месяца разлуки, по настоянию окончательно истосковавшегося Михаила, Люда проявила готовность пойти на уступку и принять положение любовницы. Отчасти она боялась потерять его. Но зато поставила условие, потребовав наделить ее всеми правами жены, то есть обеспечить ей такую же достойную жизнь. Она проявила уступчивость, полагая, что страх Михаила перед женой – это вся правда, между тем как в действительности это составляло лишь половину правды.

Вторую половину Михаил выдавал небольшими дозами во время последующих свиданий, пока не выложил все до конца, и Люде пришлось проглотить горькую истину разом и целиком.

Михаил был готов исполнить любое ее пожелание, если бы только мог. Но дело в том, что делами фирмы заправляет его жена, она ведает всеми доходами и расходами, вплоть до единой копейки. Он же получает деньги только на личные расходы. Более того, за время их связи ему не раз приходилось сочинять разные истории, чтобы объяснить, куда ушли те деньги, которыми он оплачивал свою любовь. Михаил постепенно вводил Люду в курс дела, пока она окончательно не поняла: все, что он мог ей предоставить, он уже преподнес – несколько шмоток, косметику, духи, походы в дорогие рестораны. Он не волен принимать решения. Люда поняла эту истину.

Она долго и внимательно смотрела на него, затем встала.

– Когда мы встретимся в следующий раз? – спросил он, когда Людмила надевала пальто.

– Тебе лучше не ждать, – ответила она ему холодно.

Это было их последнее свидание. Вскоре она забыла Михаила, и без всякого сожаления. Меньше всего на свете ей хотелось быть тайной и бесплатной любовницей трусливого мужчины.

Тот период был вдвойне тяжелым еще и потому, что она потеряла работу в садике. В пылу ложных надежд на Михаила она в последнее время запустила детей и не уделяла им такого внимания, как раньше. И теперь вынуждена была вновь вернуться в угол Ивана, изъеденный молью нищеты, которая пробуждала в ней все большую и большую ненависть к нему.

Поиски другой работы оказались делом нелегким. Она была в отчаянии. Но тут подруга предложила ей украшать сувениры, изготовленные из дерева, рисунками по русским народным мотивам. Люда согласилась, не раздумывая.

За короткое время она не только освоила работу, но стала выполнять ее с большим мастерством. Рисуя цветок на деревянной поделке, Людмила последовательно макала кисть в густые акварельные краски разных тонов и затем всего одним движением кисти выводила яркий цветок. Потом расставляла фигурки по разным углам комнаты для просушки, так что входящему казалось, будто он попал в сувенирный магазин. После этого она сдавала их в специальную торговую фирму и получала деньги, которые хоть и не удовлетворяли ее запросов, но покрывали минимальные потребности.

Однажды Иван срочно вернулся домой за каким-то листом бумаги с написанным на нем номером телефона. Обычно он носил в кармане кучу бумажек с телефонными номерами, которые частью помнил, частью – нет. В тот день, не найдя нужную записку в кармане, он быстро вернулся домой в надежде, что, возможно, уронил ее случайно дома, когда снимал или натягивал брюки. Он заглянул поверх телевизора, на швейную машину, поискал на тумбочке, подоконнике. И хотя старался двигаться осторожно, чтобы не задеть Людиных сувениров, расставленных везде, все-таки споткнулся и ударился о шкаф. Шкаф покачнулся, сувениры упали на пол и разбились.

Это был черный день. Люда вскоре вернулась и увидела: ее сувениры, на которые она потратила много времени, разбитые, валялись на полу. Она молча и растерянно глядела вокруг и на Ивана.

– Я возмещу. Я куплю тебе другие вместо них. Пожалуйста, не волнуйся. Я знаю, ты потратила много труда… но клянусь, я не нарочно. Пожалуйста, любовь моя… Все будет хорошо.

Он смущенно просил прощения, но Людмила молчала. Затем наклонилась, пытаясь найти хоть что-нибудь уцелевшее, но бесполезно: все сувениры были безжалостно испорчены, а фирма не принимала их при наличии даже одной царапины.

Не поднимая глаз, она проговорила:

– Ладно. Собирай свои шмотки и убирайся. Я не хочу жить с тобой.

– Что ты говоришь, Люда?

– Что слышал.

– Ты выгоняешь меня из-за этой чепухи?

– А ты считаешь себя таким важным, что тебя следует выгонять только по веской причине?

– Я не буду отвечать, потому что понимаю, как ты раздражена.

– Дело не в моем раздражении. Я хочу, чтобы ты немедленно ушел.

– Ну, хорошо. Но ты прекрасно знаешь, что мне некуда идти. Кроме того, эта комната принадлежит нам обоим.

– Тогда уйду я.

– А куда ты пойдешь?

– Я не знаю. Не знаю! – закричала она и внезапно разрыдалась.

Горький плач исходил из глубины сердца, и Людмила не в силах была удержать рыдания.

– Уходи отсюда… Уходи! – требовала она хриплым, но настойчивым голосом.

Ей не хотелось, чтобы он увидел ее слабость и пожалел ее. Она была страшно расстроена, но вместе с тем понимала, что не должна позволить Ивану воспользоваться моментом в своих интересах. Если она превратится в слабую плачущую женщину, то он примет на себя роль сильного мужчины, прижмет к себе ее голову и засыплет иллюзорными обещаниями, которые, как она знает – и как знает он сам, – Иван не в состоянии исполнить. Громко плача, она продолжала кричать:

– Уходи отсюда и не возвращайся!

Но он продолжал стоять на месте, удивленный этим ее приступом, мучаясь и не зная, что предпринять. Неукротимая львица! Даже печаль не могла сломить ее.

Наконец Иван ушел.

Он не приходил домой несколько дней, ночуя у друга. Через Наталью пытался разузнать об обстановке дома, чтобы в случае зеленого света возвратиться немедленно.

Наталья пыталась повлиять на Люду, чтобы та сжалилась над Иваном. Ради этого она поставила свечку перед образом Богородицы. И позвала Людмилу сходить с ней в церковь, уверяя, что Бог обязательно поможет Люде, если она откроет Ему свое сердце и доверится Его воле. Но реакция соседки удивила Наталью. Она рассмеялась, черты лица ее разгладились, и ответила:

– Я научилась не открывать свое сердце кому бы то ни было, а доверяться только тому, кто может подарить мне радость здесь, на этой Земле, а не в каком-то другом месте, в существовании которого вовсе не уверена.

Но Наталья не засмеялась. Ответ Люды задел ее, и она с горячностью стала приводить доводы в пользу существования Бога.

Разговор вскоре наскучил Люде, тем более что ни она, ни Наталья не обладали достаточными знаниями, чтобы утверждать или опровергать существование Бога.

– А теперь скажи мне, как у него дела? – спросила Люда без особого интереса.

– Ты имеешь в виду Ивана?

– А кого же еще?

– Бедняжка! Терпеливо ждет прощения.

И хотя Люда ничего не ответила, Наталья поняла намек и при первой возможности передала его Ивану.

Он вернулся немедленно. Случилось это на пятый день. Он пришел с букетом цветов, но ему не удалось купить им улыбку и прощение Люды. Она лишь изъявила согласие на то, чтобы Иван ночевал дома:

– Но только на том диване, а не рядом со мной на кровати.

Иван думал, что это – дело временное, и она в действительности все еще любит его, и что придет день, когда жена примет и простит его. Но правда была намного хуже, чем он предполагал. Людмила начала серьезно подумывать о том, чтобы положить конец их отношениям. Конец, который не должен быть трагическим или печальным. Она терпеть не могла похоронных сцен.

Наталья

Когда Наталья впервые оказалась в церкви, то долго стояла перед образом Пречистой Девы, крестилась и тихо молилась, прося прощения:

– Господи, прости меня! Мне трудно было увидеть Тебя раньше, когда я пребывала в слепоте и неведении и думала, что правда то, чему верят остальные. Я глупо повторяла сказанное ими и жила только сегодняшним днем.

И хотя Наталья сожалела о своем прошлом, прожитом вдали от Бога, она вспоминала его как «доброе время», или «время любви», как называла его иногда с ностальгией в голосе. Той любви, которая однажды улетела на юг, словно перелетная птица, и больше не вернулась.

В грустные одинокие вечера ее охватывали воспоминания о прошлом, окрашенные теплым дыханием моря в лунную ночь, тяжелыми приливами и отливами за окном, и образом ее самой, задыхающейся в объятиях мужчины, опьяневшей от его горячих поцелуев.

Помимо ее воли все любовные истории, пережитые Натальей когда-либо, навечно связались с летом и югом, так как единственным местом, где она пережила любовные романы, было побережье Черного моря. Там Наташа с молодости привыкла проводить отпуск.

Иногда она ездила туда за свой счет. Вдвоем с подругой они снимали комнату недалеко от берега и проводили целые дни на пляже, плавая, загорая и охотясь на одиноких мужчин. Когда выдавалась возможность отдохнуть по бесплатной путевке с гарантированным питанием, Наталья посвящала все свое время любовным похождениям.

Бывало, приключения начинались в самом начале путешествия на юг. Первая такая история приключилась с ней, когда она решила побаловать себя поездкой в Сочи на «Красной звезде».

Войдя в купе, где предстояло провести двое суток, Наталья обнаружила, что ее спутник – симпатичный молодой парень. Он сидел на противоположной койке, но, увидев ее, немедленно поднялся и помог поднять чемодан на полку. Чуть позднее угостил ее кофе. Молодой человек вел себя очень вежливо и был интересным собеседником.

Она заключила, что он либо порядочный юноша, либо пытается познакомиться с ней поближе. По своему опыту Наталья знала, что мужчины редко уделяют внимание женщине из соображений простой вежливости, а делают это, преследуя исключительно какие-то свои, тайные намерения. Если бы она не вызвала у него интерес или любопытство, он продолжал бы читать книгу, которую держал в руках. Или проявил бы недовольство, попроси она помочь поднять чемодан. В любом случае, она была не против – и даже предпочла бы – чтобы спутник преследовал свою цель.

Случилось так, как она ожидала. Едва поезд тронулся, юноша поднялся и сел рядом с ней, мотивируя это тем, что от шума поезда стал плохо ее слышать.

В действительности это был намек, так сказать, разведывательный маневр. Наталья быстро обо всем догадалась и, в свою очередь, дала понять, что не возражает. Он стал заигрывать. Не прошло и часа, как они начали раздеваться, обмениваясь поцелуями и смеясь, когда от покачивания поезда поцелуй улетал в воздух или попадал мимо губ. Поезд мчался вперед, преодолевая расстояние, издавая прерывистое шипение, и рельсы непрерывно звякали под колесами, словно под грузом двух разгоряченных тел.

Его звали Михаил. Он был старше ее на четыре года и не женат, то есть отвечал всем требованиям потенциального мужа. Они провели вместе месяц, не расставаясь ни на минуту, и Наталья была уверена, что ее одинокая жизнь ушла безвозвратно. Однако вскоре, вернувшись в Ленинград, она убедилась в своей ошибке. Все, что Михаил сообщил о себе, оказалось ложью: от номера телефона, которого просто не существовало, до домашнего адреса и места работы.

А Сергей, с которым она познакомилась другим летом, принципиально отказался сообщить ей что-либо о себе, заявив с самого начала, что он женат, любит жену и не собирается с ней расставаться. Наталья согласилась провести с ним лето, но в итоге влюбилась в него и в последнюю ночь перед расставанием горько плакала. Она умоляла его продолжать встречаться с ней хотя бы раз в месяц. Сергей утверждал, что живет далеко от Ленинграда, но, несмотря на это, она дала ему свой адрес, номера домашнего и рабочего телефонов. Месяцами ее сердце подпрыгивало каждый раз, когда раздавался телефонный звонок или кто-то звонил в дверь квартиры.

Потом был Алексей, и Наталье казалось, что с ним дело пойдет по-другому. Их встреча отличалась от всех предыдущих и была случайной. В тот день Наталья поранила ногу, наступив в воде на острый камень, и в замешательстве чуть не утонула. Алексей тогда быстро поспешил ей на помощь. «Это он», – подумала Наташа, когда спаситель понес ее на руках. Отношения между ними складывались естественно, сами собой. Ни он, ни она не пытались торопить события. Первые три дня Алексей оставался рядом с ней, как друг, проявляя большую заботу о пораненной ноге. Но на четвертый день он запечатлел на этой ноге первый любовный поцелуй. Затем начал ласкать губами все тело Натальи, и оно окончательно растаяло, когда новый знакомый достиг губами ее губ.

Алексей был из Краснодара. И был женат. Уже стоя на перроне в ожидании поездов, которые собирались развезти влюбленных в разных направлениях, Алексей признался Наталье в любви после горячего поцелуя, который она позднее будет считать прощальным. Они обменялись адресами и номерами телефонов. И поскольку он не мог принять ее у себя в Краснодаре, то они договорились, что Алексей будет приезжать в Ленинград.

Но Алексей ни разу не навестил ее, хотя несколько раз приезжал в Ленинград по каким-то делам и охотно ночевал бы у Натальи и проводил с ней свободное время. Только случилось непредвиденное: в первый приезд Алексея ограбили, у него украли бумажник, в котором, кроме денег, находился маленький блокнот с адресом Натальи и ее номерами телефонов.

Во второй раз – уже после того, как она позвонила ему и вновь дала телефонные номера и адрес – он решил сделать ей сюрприз: приехал без предупреждения специально для того, чтобы провести вместе целый день. Но ее не оказалось дома. В тот день исполнялось пять лет со дня смерти Натальиной матери, и она потратила половину дня на поездку на кладбище. Оставшуюся половину дня Наталья провела у подруги.

После того случая Наташа задумалась о том, что, наверное, высшие силы препятствуют их повторной встрече. И то, что Алексей не пытался более встретиться с ней, еще сильней укрепило эти догадки.

В памяти ее хранилось много имен. Может быть, имена всех без исключения, с кем ей довелось стать близкой. Она сберегла их наподобие далеких звезд, ни одна из которых так и не упала ей в руки, не погасла, но и не осветила мрак ее дней. И все же Наталья помнила все имена, смахивая с них пыль, едва они начинали покрываться паутиной забвения. Эти воспоминания были единственным богатством в ее жизни. Богатством, которое, как она сама понимала, нельзя растратить или разменять – нигде и никогда.

Несмотря на постоянные неудачи, Наталью не оставляла мечта когда-нибудь вернуться с моря в компании мужчины, который поведет ее в загс, или хотя бы сделает постоянной любовницей.

Этот мужчина так никогда и не появился.

И когда свет надежды понемногу угас, Наталья стала понимать, что любовные истории на берегах Черного моря – в сущности лишь мимолетные приключения женщины, в порыве жажды припадавшей к первому попавшемуся источнику любви, и мужчин, искавших дешевых легких связей и супружеских измен, о которых они забывали на второй день разлуки.

Потом, когда время перевернулось и ей открылся божественный свет, Наталья решила пожить для вечности. И стала по воскресеньям посещать церковь, чтобы приблизиться к Богу, хотя глаза ее в это время не переставали украдкой смотреть на молящихся, выискивая среди них подходящего мужчину.

Годы начала нового времени – времени крушения государства – оказались для Натальи самыми тяжелыми в ее жизни. Не потому, что ей перевалило за сорок и она распрощалась с безвозвратно ушедшей молодостью, оставшись в одиночестве, без мужа и детей. Хуже всего было то, что ее благосостояние опустилось до такого низкого уровня, какого она не могла и вообразить. Зарплаты, которую она получала на почте, едва хватало на еду. Она стала выходить по ночам (вначале тайком, затем – не скрываясь) и собирать на улицах пустые бутылки из-под пива и продавать их.

Но какими бы способами Наталья ни пыталась преодолеть отчаянное положение, ее холодильник давно уже стоял полупустой. Каждый раз, открывая его, она удивлялась так, будто видела впервые эти свободные полки. Желудок тянуло от голода. И тогда Наталья начинала проклинать кого-то, которого называла «он» и который был причиной ее отчаяния. Люда однажды спросила, кого подразумевает соседка под этим «он». И услышала в ответ:

– А ты разве не знаешь? Ленина! Кого же еще?

Людмила расхохоталась:

– И какое отношение имеет этот несчастный к твоему холодильнику?

– Не он несчастный, а мы! Если бы не он и его революция, мы бы не дожили до такого. Ну, ничего, дай Бог, все исправится.

Несмотря на крайнюю бедность и ухудшение положения в стране, Наталья верила в добро и ждала, когда уляжется вихрь перемен, чтобы все стало на свои места. Самое главное, считала она, чтобы не позволили вернуться к власти «тем» (она имела в виду коммунистов), и если им не дадут и дальше губить страну, то положение обязательно улучшится и люди заживут в достатке, а Россия догонит другие цивилизованные страны. «Мне сердце подсказывает это», – говорила она, вздыхая.

В действительности то, что Наталья считала голосом сердца, было не более чем голосом телевизора, беспрестанно твердившим ей об этом. Ибо все, что она утверждала, напоминало пропагандистскую шумиху, раздутую телевидением если не прямым текстом, то фоном, сопровождавшим остальные программы, вплоть до кулинарных. Более того, те самые средства массовой информации, которые на протяжении семидесяти лет прославляли партию, социализм и рабочий класс, с невиданной смелостью и беспощадностью начали поносить все прежние идеалы и со злорадством непримиримого врага разоблачать пороки и грехи социализма.

Исчезли внезапно все святые идеалы, в которые верила Наталья, и ей стало ясно, что они были огромной ложью. Тогда Наталья прибегла к вере – не только в Бога, а во все таинственное и потустороннее. Ее библиотека пополнилась книгами о гаданиях и гороскопах, этими брошюрами она обменивалась с подругами, внимательно перечитывала их по многу раз, пока не запомнила наизусть и не научилась судить о том или ином человеке по его знаку зодиака и дате рождения.

Радости Натальи не было предела, когда одна из ее подруг по работе прочитала линии на ее ладони и предсказала, что совсем скоро в ее жизни произойдет положительный поворот, возможно, связанный с появлением мужчины.

Наталья возвратилась с работы, напевая от счастья. Рядом с Людой уселась на кухне за чашкой чая и стала рассказывать о предсказании так, словно оно было уже сбывшимся фактом. Мечты унесли ее далеко: если у него окажется своя квартира, то она переедет к нему, продаст эту комнату, и на вырученные деньги они откроют свое дело… И проживет Наталья остаток жизни в тишине и покое, на попечении любимого, как все люди, живущие по-настоящему, а не обитающие на задворках жизни.

Пока она предавалась фантазиям, Люда сидела, глядя на нее со сведенными бровями, думая о чем-то своем. Затем проговорила:

– А я уже начала отчаиваться. Я не только живу в говне, но и ночами во сне вижу говно.

Наталья вскрикнула и уставилась на соседку изумленно. Люда подумала, что, быть может, ее задело грубое слово, но дело оказалось совсем в другом. Наталья удивленно спросила:

– Ты говоришь правду?

– Да, а что здесь странного?

– Ничего странного, дорогая. Но это многое значит. Испражнения во сне – это к богатству. Оно идет к тебе, будь уверена.

Люда засмеялась, не скрывая своей радости:

– Ты серьезно?

– Конечно. Я много читала об этом в книгах.

– Не говори ерунду, – сказала Людмила и снова погрузилась в свои мысли с блуждающей улыбкой на губах.

Несколько дней спустя Наталья увидела знак, подтверждавший касавшееся ее предсказание. Это был даже не знак, а самый настоящий мужчина, который пришел, чтобы поселиться в одной из комнат квартиры. Максим Николаевич, изредка навещавший мать, переселился в ее комнату через несколько месяцев после ее смерти.

«Это он», – сказала Наталья про себя, стоя возле кухни и наблюдая, как новый сосед переносит в квартиру коробки с книгами. Люда заметила, как она следит за ним, и угадала ее мысли. Проходя мимо нее на кухню, Люда шепнула Наталье на ухо:

– Советую не возлагать большие надежды. Похоже, он интеллигент и вряд ли обратит на тебя внимание.

Наталья ответила быстро, подтверждая тем самым Людины подозрения:

– Ну и пусть. Я знала в своей жизни многих интеллигентов и могу сказать, что они заглядываются на женщин не меньше, а быть может, даже больше, чем остальные мужики.

Затем добавила, понизив голос:

– Что до меня, то мне все равно, образованный он или нет. Главное – чтобы в постели не кичился образованностью, а доказывал свое мужское достоинство.

Людмила громко и дерзко расхохоталась, привлекая внимание Максима Николаевича, и произнесла:

– Ну и нахалка же ты!

Максим Николаевич

Максим Николаевич решил переехать в комнату в коммунальной квартире, оставшуюся от матери, в поисках уединения. Особенно теперь, когда жизнь с женой стала невыносимой.

Он пришел сюда, чтобы похоронить в печальных глубинах памяти двадцать пять лет супружеской жизни. Ему хотелось погрузиться в забытье, в особенности потому, что после всего пережитого перед ним вплотную встал один вопрос… Хотя ответ на него не помог бы вычеркнуть из жизни потерянные годы, Максим Николаевич пытался понять: прожил он жизнь с женщиной, которую совсем не знал, или его жена переменилась внезапно, в один момент? И поскольку последнее казалось невозможным и не укладывалось в голове, то ему оставалось признать, что все эти годы он был самым безнадежным глупцом.

Да, видимо, он оставался тупицей все те годы, думая, что жена уважает и ценит его самого, а не его партийную карьеру, которая неизменно шла в гору с тех пор, как он получил должность в системе власти. Начав с места преподавателя истории в Ленинградском университете, Максим Николаевич дорос до руководителя университетской парторганизации, затем стал членом районного парткома, позднее – его руководителем… Бог знает, кем бы он мог еще стать, если бы не это внезапное потрясение, когда рухнула и разлетелась на осколки вся пирамида власти…

Тогда жена Лариса поставила его перед выбором: или он немедленно воспользуется своим партийным положением и связями и, пока не поздно, получит все, что можно, чтобы обеспечить их будущее и будущее дочери, или, опять же, пользуясь партийным положением и связями, пока не поздно, получит все, что можно получить, чтобы обеспечить…

– А если я этого не сделаю? – спросил он, смеясь.

– Сделаешь.

– Почему?

– Потому что только дураки пытаются оставаться честными в то время, когда все вокруг превратились в воров.

– Ты сама сказала: «воры». А я не хочу становиться вором.

– Тогда станешь нищим.

– Не думаю, что ситуация такова…

В тот момент Максим Николаевич говорил уверенно. Но эта вера умрет совсем скоро, когда он действительно окажется на грани нищеты, и его заработка университетского преподавателя, которым он стал вновь, не будет хватать даже на хлеб. Впоследствии жизнь перед его глазами превратится в сплошной театр, и героями сцены станут жулики; прежние идеалы, вырванные с корнями ветром перемен, будут собраны в кучу и брошены в мусорную корзину нового времени – не под покровом ночи, а средь бела дня, на виду у всех.

Есть ли смысл в том, чтобы человек оставался порядочным, справедливым и честным тогда, когда хозяевами жизни стали преступники?

Что касается его жены, то она не занимала себя вопросами: сейчас искать ответы – все равно что ловить черного муравья, ползущего в кромешной тьме по черной скале. Но Лариса смогла разглядеть в этой темноте одну-единственную правду: ее муж больше ни на что не годен, особенно в наступивший век перемен. Будет лучше самой выйти на поле сражения, отшвырнув его от себя подальше, чтоб не мешал своим наивным бредом, состоявшим из канувших в лету представлений. Пусть захлебнется и утонет в тумане своих иллюзий, – решила она.

За короткие месяцы Лариса смогла воспользоваться прежними связями. «Новая власть – это та же старая, но с другими названиями и представлениями», – повторяла она везде. И в результате получила долгосрочные договоры по аренде торговой недвижимости в центре города.

Бизнес Ларисы оказался намного выгоднее, чем она ожидала. Открываемые ею магазины стали приносить тысячные доходы, которые она не успевала считать.

В течение одного года жизнь семьи преобразилась. Из прежней квартиры они переехали в другую, расположенную в центре города, неподалеку от Невского проспекта, с евроремонтом и новейшей итальянской мебелью. Вместе с женой переехал и Максим Николаевич, несмотря на то, что ему больше не оставалось места в ее жизни. Он стал в доме лишней фигурой. Его присутствие раздражало Ларису, в особенности, когда он часами просиживал у окна, молчаливо наблюдая осеннее ненастье, погруженный в собственные мысли и поиски истины. Максим Николаевич согласился переселиться лишь под давлением дочери, заявившей, что без отца она никуда не переедет. Лариса поставила условие, что теперь супруги будут жить раздельно, каждый в своей комнате. В новой квартире он старался выходить из своей комнаты по возможности редко, избегая столкновений с женой и не желая видеть лишний раз хмурое выражение ее лица и слышать ее грубый голос. Она будто сняла маску, прикрывавшую ее многие годы, и теперь он увидел это лицо во всей его неприглядности. Ее мысли и даже смех стали казаться Максиму Николаевичу полными злобы.

Однако его мнение больше не имело для нее никакого значения. Новое время принесло ей не только богатство и новые знакомства, но и возможность ежедневно заводить новых поклонников. Ей было около сорока пяти, но деньги, оказалось, способны исправить все. За два года Лариса не только сумела разбогатеть, но и обзавелась множеством ухажеров. Ни одна из этих связей не была долговечной: она разбрасывалась ими так же, как и деньгами, не контролируемая никем, кроме дочери Ани, которая, наблюдая за ее поведением, недовольно замечала:

– Ну, хватит тебе, мама. Не может быть, чтобы ты думала, будто они любят тебя ради тебя самой.

На что Лариса уверенно отвечала:

– Если даже любят меня не ради меня самой, мне это не вредит. И потом, ты должна понимать, что человеку лучше брать от жизни все, что она ему дает, и не довольствоваться подачками. Время романтики миновало, и не осталось ничего честного и подлинного, кроме интересов. Так что оставь эти иллюзии, на которые ты все равно не найдешь спроса.

Тем не менее, вскоре она сама стала рыться в закоулках памяти в поисках тех самых иллюзий, когда познакомилась с Олегом, симпатичным человеком тридцати восьми лет. Случилось это на вечеринке в ресторане, на дне рождения одного из ее друзей. Они пошли на вечер вместе с Аней. Олег оказался с ними за одним столом, как раз напротив Ларисы. Хозяин вечеринки подошел, чтобы познакомить их. К счастью, именно в тот момент, когда Аня отлучилась в туалет.

– Лариса Максимовна. Женщина, добившаяся того, чего не добились мужчины.

Затем представил его:

– Олег Константинович, одаренный бухгалтер.

Очень скоро его привлекательность, веселый нрав и красноречие очаровали Ларису. Она слушала Олега, глядя на него горящими глазами и не пытаясь скрыть вспыхнувшую симпатию. Он заметил это и пригласил ее на танец. Потом начал делать комплименты, спросив, почему ее младшая сестра все время молчит. Лариса громко и весело рассмеялась:

– Очень милая ложь с вашей стороны, потому что вы наверняка слышали, что она зовет меня мамой.

Олег поклялся, что нет, и так мастерски изобразил удивление, что она почти поверила ему. Тем более что это удивление сопровождалось таким потоком комплиментов, каких ей в жизни не доводилось слышать. Когда танец закончился, он поцеловал ей руку. Лариса вернулась к столу околдованная.

Он сел напротив нее, готовый исполнить любое ее пожелание прежде, чем оно будет высказано. Под его взглядами она испытывала прилив сладострастия, но эта страсть исходила больше от нее самой, чем от Олега. Если в начале знакомства Лариса еще полагала, что отнюдь не ее пресловутая красота или молодость вдохновляли его на изощренные комплименты и томные взгляды, то с каждым выпитым бокалом это убеждение покрывалось все большим туманом, пока не размылось окончательно. Больше не имело значения, почему и каким образом она понравилась ему. Важно лишь то, что ее неодолимо влекло к нему.

Лариса танцевала с Олегом несколько раз, и с каждым разом их танец становился все откровенней. Они тесно прижимались друг к другу, словно давние любовники, измученные разлукой.

Аня с негодованием поглядывала на них. Воспользовавшись небольшим перерывом в танцах, она потащила уже покачивающуюся от выпитого мать в сторону туалета и резко бросила ей:

– Ты ведешь себя мерзко и не думаешь ни о ком, даже обо мне! Будто я тебе не дочь, и ты мне не мать.

– Не думаю, чтобы мое поведение показалось мерзким кому-либо, кроме тебя. Никому ни до кого нет дела. И будь я тебе чужой, ты бы не увидела в моем поведении ничего постыдного.

– Может быть. Другие тоже выглядят не лучше. Но как тебе не стыдно обниматься с мужиком моложе тебя на десять лет и целоваться с ним у меня на глазах?!

– Какая ты эгоистка! Ты всегда забываешь, что мать – человек с таким же правом на жизнь, что и у тебя.

– Ладно, пользуйся своими правами как знаешь. А я не собираюсь оставаться и смотреть на эту гадость.

– Подожди… Что ты собираешься делать?

– Пойду домой.

– Давай я попрошу кого-нибудь довезти тебя.

– Не беспокойся обо мне.

Аня поспешно вышла из туалета, схватила сумку и пальто и направилась к выходу, не попрощавшись ни с кем. Мать помчалась за ней, забыв одеться. Заметив это, Олег взял пальто и сумку Ларисы и последовал за ними. Аня ловила машину, а мать в это время шла по направлению к ней, вся в слезах. Из ее причитаний прохожие узнали, как она работает днем и ночью, чтобы обеспечить достойную жизнь дочери и ее никчемному отцу, который за двадцать лет не сказал ей ласкового слова, и как дочь отказывает ей в праве на обыкновенное мужское внимание. Все узнали о том, что ни дочь, ни ее отец не думают о ней, и о том, как она одинока. Поздние прохожие узнали бы еще о многом, если бы Олег не догнал Ларису. Он накинул пальто ей на плечи, обнял и начал успокаивать. Она спрятала голову у него на груди и громко зарыдала. А когда, немного успокоившись, подняла голову, то не увидела Ани.

Через некоторое время она сама сидела на заднем сиденье машины рядом с Олегом, который обеими руками обнимал ее за плечи.

– Куда мы едем? – спросила она, кладя голову ему на грудь.

– Ко мне домой.

Его дом представлял собой маленькую съемную однокомнатную квартиру. Лариса презрительно осмотрела ее:

– Я уже забыла, как люди могут жить в таких квартирах.

Затем добавила:

– Ладно. Только не говори мне, что в ней не найдется водки. Я не хочу трезветь и вспоминать о том, что произошло.

Олег подошел к ней, обхватил ее лицо и запечатлел на губах быстрый поцелуй:

– Даже если не найдется водки, я напою тебя собой и заставлю забыть обо всем на свете.

Лариса готова была загореться от одного его взгляда, прикосновения руки, горячего дыхания, которое слышалось совсем близко. Его жаркие поцелуи мгновенно распалили ее, и спустя минуты она стала издавать лихорадочные стоны, разрывавшие тоску ее постылой жизни.

Когда она проснулась утром и увидела Олега, лежащего рядом и спящего голышом, то быстро поцеловала его в плечо, а потом долго вглядывалась в него. Она решила навсегда завладеть этим счастьем, чего бы это ни стоило.

С того времени Лариса полностью посвятила себя ему. Аня ожидала, что мать вернется домой на второй день, после очередного позорного любовного приключения, которое в скором времени забудет. Однако, вопреки ее ожиданиям, мать явилась домой лишь за тем, чтобы забрать свои вещи. Она даже не соизволила оправдаться:

– Достаточно того, что я оставляю вам эту квартиру, которую заработала в поте лица.

Через три месяца она купила новую трехкомнатную квартиру для себя и Олега и записала ее на его имя, объявив:

– Сомневаюсь, что ты любишь меня искренне, но знаю, что ты умеешь делать меня счастливой. До тебя никто не мог дать мне и крупицу этого счастья.

На что Олег ответил:

– Я люблю тебя и докажу это.

Олег стал управлять ее жизнью раньше, чем начал вести ее дела. Ради него Лариса зачастила в салоны красоты, ежедневно делала массаж лица и тела, чтобы скрыть морщины. В еде теперь придерживалась строгой диеты – для поддержания идеального веса. На работу стала ходить все реже и реже, доверив дела Олегу. Он проявил в бизнесе такое мастерство, какого она не ожидала. А его добросовестность просто подкупала. Торговля процветала, доходы росли. Дела прямо помчались в гору, когда они начали ввозить для перепродажи одежду из Европы, – вместо Китая, как прежде. «Не забывай, ангел мой, – сказал ей Олег, – что для богатых еще важнее, чем для нас, чтобы товар стоил дорого».

За первый год их совместной жизни они объездили множество курортов, побывали даже в Израиле, куда недавно эмигрировала его сестра.

Наблюдая за ним краем глаза, Лариса убедилась, что он не смотрит ни на кого, кроме нее. Олег продолжал доказывать ей, что она столь же желанна для него, как и он для нее, и даже больше. Часто по утрам он будил ее горячим поцелуем, а она кокетливо сопротивлялась, проговаривая сонным голосом, с закрытыми глазами:

– Перестань, я хочу спать.

Время шло, но Олег продолжал относиться к Ларисе так же ласково, как в первый день. Его любовь не убывала, и их отношения, равно как и дела, становились все лучше. И она поверила в его любовь. Это придало ей божественную силу и способность взглянуть на жизнь чистыми глазами.

В скором времени Лариса выписала Олегу доверенность на все свое имущество. Олег получил право самостоятельно принимать любые решения, чтобы Лариса могла полностью посвятить себя «твоей любви, солнце мое».

Аня заметила, как сильно изменилась мать, и подумала, что все, может быть, не так плохо, как она себе представляла. Мать частенько навещала их и стала намного добрее. Даже ее отношение к Максиму Николаевичу улучшилось до такой степени, что теперь родители сидели рядом и мирно беседовали. Как-то раз мать даже заметила, что неплохо бы ему обзавестись подругой, и что она не возражает, чтобы он привел ее жить сюда. Аня выкатила глаза, услышав это предложение, и у нее вырвался удивленный смех:

– Мама, что с тобой произошло?

– Это все любовь, дорогая! – ответила мать бархатным голосом.

Лариса не понимала, что это был тот момент, та самая вершина, к которой Олег в течение двух лет стремился с небывалым упорством и терпением. За эти два года он жил словно на дне пропасти, стерев себя с лица Земли, подарив Ларисе всего себя, ради того чтобы достигнуть возможности вырваться наверх.

Как только он почувствовал, что находится в безопасности и все нити управления делами – в его руках, он стал позволять себе приходить домой поздно. Мало-помалу у него раскрывались глаза на то, как много вокруг красивых девушек. Олега начали тяготить сексуальные притязания Ларисы. Ужаснее всего было то, что он стал проявлять недовольство по поводу ее расточительности.

В первое время Лариса отказывалась верить происходящему, думая, что, быть может, она провинилась перед ним, и принялась баловать его как любимого сынка. Но однажды он вернулся домой в три часа ночи и застал ее пьяной и залитой слезами. Он сел перед ней, ни слова не говоря и раздраженно слушая ее плач, смешанный с упреками. Затем произнес:

– Все, хватит. Мне это надоело.

В эту минуту она поняла, что ее обманули. Но она все еще любила его. Той любовью, перед которой меркнет и лишается своего смысла все на свете, даже унижение. Она упала ему в ноги и стала в слезах умолять его… Пока он не потерял терпение и не пригрозил выгнать ее из дома, если она сейчас же не прекратит эту сцену.

– Что? – с горечью переспросила Лариса, словно очнувшись не только от спиртного, но и от заблуждения, в котором жила так долго.

И поняла, что несчастье, приключившееся с ней, страшней, чем она себе представляла, и что он обманул не только ее чувства… Ей стало ясно, что завтра ее ждет мрак, кошмар, и что она наперед заплатила за счастье двух последних лет – своим богатством и оставшимися годами жизни.

Эти мысли проносились в ее голове одна за другой, между тем как она продолжала ошеломленно взирать на него, повторяя свой короткий вопрос: «Что?»

– Именно то, что слышала. Мне жаль говорить об этом, но рано или поздно ты должна узнать правду. Я люблю другую женщину, и нас с тобой больше ничего не связывает.

На следующий день Лариса вернулась к себе домой, измученная, залитая слезами сожаления и горечи, и с безум ной жаждой мщения. Их по-прежнему связывал общий бизнес, и они не могли расстаться окончательно, желали они того или нет, – думала Лариса, пытаясь утешить себя. Гнев душил ее, но она черпала силы в надежде, что отомстит ему, уничтожит его, вернет каждый потраченный на него рубль. Она заставит его вернуться, униженно броситься к ее ногам, чтобы отказать ему в прощении. На это она не пожалеет всех своих денег.

Она еще не знала, что катастрофа не исчерпывалась его уходом, и что впереди ждет последний эпизод, который задушит ее окончательно. Как обнаружилось вскоре, Олег перевел все средства на свое имя, не оставив ей ни копейки.

Потрясенная этим открытием, Лариса оказалась неспособной больше ни на что, даже на мысли об отмщении. Она пала под тяжестью сокрушительного поражения. Ее поразил односторонний паралич. Вторая сторона ее тела еще двигалась, и Лариса кое-как мыслила и говорила, не понимая саму себя. Большую часть времени она проводила в постели, прислушиваясь к шагам мужа, который тихо передвигался по квартире, словно босиком. Ей лишь изредка доводилось слышать его голос, когда он, стоя на кухне, обменивался короткими фразами с Аней, после чего вновь замыкался в тяжелом молчании. Однажды она позвала его и, с трудом ворочая заплетающимся языком, приказала:

– Уходи отсюда ко всем чертям. Я не могу больше выносить твое холодное дыхание. Ты словно мертвец в доме.

* * *

Максим Николаевич решил уединиться от всех, чтобы предаться полному одиночеству, пусть даже в коммунальной квартире. Он также решил пересмотреть все прежние связи, тем более, что многие его знакомые внезапно поменяли свои убеждения с такой же легкостью, как сменили внешний облик и жилье. Лишь немногим Максим Николаевич сообщил свой новый адрес, а номер телефона знали только несколько человек. Из комнаты выходил лишь при необходимости, избегая контактов с соседями и разговоров, способных выйти за рамки обычного приличия. Выходя из комнаты, он оставлял дверь слегка приоткрытой, и сквозь узкую щель виднелся неяркий свет настольной лампы. Находившиеся рядом мелкие предметы бросали огромную тень на книги, аккуратно расставленные в шкафу.

Ничто не нарушало бы его одиночества, если бы не постоянные приставания Натальи. В новом соседе она увидела шанс, посланный с Небес, – спутника, который вызволит ее из постылого одиночества и с которым она сможет прожить остаток жизни. С первых дней появления Максима Николаевича Наталья принялась расставлять капканы, пытаясь заманить его туда всеми средствами, на которые было способно ее воображение. В те часы, когда они оставались в квартире вместе, она находилась в постоянной готовности бросить сеть. Если видела его выходящим из комнаты, то сразу звала: «Максим Николаевич, я только что заварила чай, заходите попить». Заметив, что он занят уборкой, спешила предложить помощь: «Максим Николаевич, позвольте помочь… Я-то знаю, каково мужчине быть одиноким». А когда он сидел дома один, закрыв дверь, настойчиво стучалась к нему, говоря: «Максим Николаевич, по телевизору идет интересная передача. Может, посмотрим вместе?» При этом она была одета не в обычную домашнюю одежду, а в приличное платье, и накрашена подобающим образом. Однако сосед всякий раз под разными предлогами вежливо отказывался, не глядя ей в лицо и не замечая той молящей улыбки, в которую Наталья вкладывала всю свою доброту и женственность.

В его извинениях она видела не столько отказ, сколько выражение стыдливости. И день ото дня в ней крепла уверенность, что, несмотря на запоздалую встречу, они просто созданы друг для друга. Наталья уже не представляла своей будущей жизни без нового соседа. И пока он пребывал в коконе одиночества, сотканном им из гробового молчания, она не сомневалась, что разорвет этот кокон и войдет в его мир в тот момент, когда разденет его и поведет в постель. «Но как?» – спрашивала Наталья себя по ночам. Ради этого она по воскресеньям подолгу молилась перед образом Святой Богородицы, ради этого пыталась выведать у Максима Николаевича дату рождения в надежде, что знак зодиака подскажет дорогу к нему и приоткроет занавес, скрывающий тайну его личности и характера. Тогда она сможет выбрать подходящий для его знака момент и попытаться сблизиться с ним, не опасаясь поражения. Но он отказался сообщить ей дату рождения, сказав, что не отмечает этот день и не желает, чтобы другие его помнили.

Но, как ни труден был путь, ведущий к соседу, Наталья не переставала преследовать его. Она решила сопровождать Максима Николаевича во время вечерних прогулок, когда он выгуливал собаку, пожертвовав при этом своим дополнительным источником дохода – сбором пустых бутылок из-под пива. Ради счастливого совместного будущего она вполне могла отказаться от куска хлеба, съедаемого в одиночестве.

И Наталья подготовилась к совместным прогулкам, стараясь действовать с максимальной хитростью, хотя ее намерения были ясны всем. Она пыталась разыграть, будто ее выход из дома в одно время с соседом был случайным. Наталья становилась у входа в квартиру, одним глазом смотря в зеркало и поправляя прическу, а другим – наблюдая за дверью Максима Николаевича. Едва дверь открывалась, она восклицала – фразой, заготовленной заранее и много раз отрепетированной:

– Ах, Максим Николаевич! Вы гулять? Какое совпадение, я ведь тоже собираюсь на прогулку. Надоело сидеть дома, и я решила, что немного свежего воздуха не повредит. В любом случае я согласна пройтись с вами. Лучше бродить вместе, чем в одиночку.

В ответ он молча натянуто улыбался. Всю дорогу он только кивал головой в знак того, что слушает ее, но в действительности мысли его были далеко. Максим Николаевич смотрел за собакой и абсолютно не слышал Наталью.

Она не знала, как найти такую тему для разговора, чтобы вызвать интерес соседа, и в итоге решила поговорить с ним о важном. На ее взгляд, важность представляли только три вопроса: закат коммунизма, открытие существования Бога и потеря сбережений в результате падения рубля. На сберегательной книжке Натальи лежали полторы тысячи рублей, которые она накопила за двенадцать с половиной лет, откладывая из зарплаты по десять рублей ежемесячно. Она подсчитала, что десять рублей равнялись двум с половиной рабочим дням ежемесячно. Потеряв богатство, накопленное за целую жизнь, она – из жалости к себе – решила не подсчитывать, сколько дней ей пришлось бесплатно отпахать за все те годы с восьми утра до пяти вечера. Это был единственный грех, который Наталья не могла простить демократам и многообещающим экономическим переменам.

Она говорила обо всем сразу с таким же волнением и энтузиазмом, с каким обсуждала эти вопросы с подругами по работе и старушками из дома, которых она встречала ежедневно, возвращаясь с работы. Старушки-соседки жили обрывками воспоминаний о безвозвратно ушедшем времени и настороженно ловили каждое слово, сказанное кем-то из прохожих относительно эпохи, начинавшей угасать.

Наталья вдруг обнаружила, что Максим Николаевич не слушает ее, и в какой-то момент ее охватило горькое ощущение, что он даже не замечает ее присутствия. Сразу вспомнилось одно давнее событие, оставившее в душе Натальи тяжкую боль.

Как-то раз она повстречалась на улице с мужчиной, с которым ее однажды на побережье Черного моря связало мимолетное любовное приключение. Наталья мгновенно узнала его и радостно поздоровалась. Он же некоторое время стоял перед ней растерянный, затем воскликнул, рискуя опозориться из-за своей забывчивости:

– А-а, Света… рад тебя видеть!

Она ответила, смеясь:

– Какая еще Света? Только не говори, будто забыл меня.

– Да нет, конечно. Извини, я просто оговорился. Как можно забыть! – сказал он, глядя ей в лицо и припоминая. – Как я могу забыть мою дорогую Марину!

Услышав это имя, Наташа снова рассмеялась. Не веселым и радостным смехом, а таким, за которым человек часто пытается спрятать собственное бессилие и разочарование не только от окружающих, но и – в первую очередь – от себя самого. Смехом, который превращает горькое поражение в обычную шутку, которую легче пережить.

Когда улегся обоюдный взрыв смеха, Наталья сказала все еще прерывающимся голосом:

– Эх, вы, мужики… Короткая у вас память.

– Послушай, ты должна меня понять… Ведь сколько лет прошло, и сколько имен пронеслось за эти годы… Но это не значит, что я забыл тебя. Я до сих пор помню нашу встречу: ты стояла на Кировском проспекте, шел дождь, и ты, в зеленом платье, мокрая и без зонтика, ловила такси. Я остановился, ты подсела, и мы познакомились.

Он рассказывал эти подробности с такой уверенностью, что смех был уже бессилен спасти Наталью от разочарования. Она поняла, что он забыл не только ее имя. В его памяти не осталось и следа об их знакомстве. Возможно ли? Он забыл три недели безумной любви, которые они провели, не расставаясь, целыми днями валяясь на песчаном пляже, а ночами предаваясь страсти до самого утра.

Но он, похоже, действительно забыл. Слушая, как он рассказывает об их первой встрече, Наталья думала, что тем самым он не только вычеркивал три недели из ее жизни. Стирался долгий период, когда она жила этим воспоминанием и мечтала о новой встрече. Ей казалось, что из ее жизни выпал целый кусок, неизвестно какой длины. Выпал не из прошлого, а из настоящего.

Но она не обиделась и не рассердилась на него. У нее появилось горькое ощущение, что проблема кроется в ней самой, не в нем. Наталья не принадлежала к тем людям, которых трудно забыть. Она подумала, что соберись сейчас перед ней все, кого она когда-либо любила и с кем проводила время на берегах Черного моря, то ни один из них не припомнил бы ни лица ее, ни имени. Не оттого, что у них короткая память, а потому, что ее имя быстро забывается среди других безличных имен, и лицо ее стирается среди множества безымянных лиц. Она никто. А может быть, даже и ничто.

Наталья вспомнила эту историю, шагая рядом с Максимом Николаевичем по дороге домой. Она затихла, но он не обращал внимания на ее молчание, как, впрочем, не замечал ранее ее болтовни. Наташа вновь подумала о том, что она никто и ничто. Но на этот раз решила не сдаваться и не уходить, потеряв всякую надежду даже на то, чтобы он помнил ее имя. Ей показалось, что ее борьба с ним диктовалась не столько стремлением его завоевать, сколько желанием запечатлеть свое имя и лицо на странице жизни, пусть ограниченной рамками памяти одного-единственного мужчины на свете. Одного мужчины, который помнил бы ее. Разве она требует для себя многого в этой жизни?

Она должна одержать победу, потому что поражение или выигрыш означали только одно: быть или не быть. Наталья скорее почувствовала это, чем поняла.

Для Люды Максим Николаевич не представлял никакого интереса. В отличие от Натальи, она мгновенно отнесла его к разряду мужчин, которых называла «не те». Людмила заметила, что Максим Николаевич не только живет уединенно и молчаливо, но избегает вступать с соседями в какие-либо споры, даже дружеские. Он был единственным из жильцов квартиры, кто постоянно был готов уступить, повременить, когда дело касалось пользования общими удобствами. Он немедленно отступал, говоря с раздражающей вежливостью: «Ничего… Пожалуйста… Я могу подождать».

Эти слова, которые он часто повторял, уступая всем очередь к телефону, в ванную или на кухню, навели Людмилу на мысль, что в жизни этого человека нет ничего срочного и поспешного. Все его нужды могли подождать, вплоть до посещения туалета.

Хотя такое поведение должно было выглядеть удобным, тем более для соседей, Люде оно казалось скучным. Полное отсутствие у Максима Николаевича какой-либо склонности к соперничеству внушало ей ощущение, будто она живет рядом с тенью умершего мужчины.

Эта ее уверенность укрепилась еще больше после того, как Наталья застала их соседку по нижнему этажу за кражей еженедельной газеты из почтового ящика Максима Николаевича. Выяснилось, что он осведомлен об этой краже, однако не предпринял ничего, чтобы ее предотвратить, никому не сказал, никого не спросил и даже никому не пожаловался, словно воспринял как неотвратимое зло. Наталья нашла в происшествии прекрасный повод унизить соседку, но еще более важным был героизм, проявленный ею при этом, который, по ее мнению, должен был, наконец, заставить Максима Николаевича раскрыть сонные глаза и взглянуть на нее по-иному. И она стала время от времени уверенно стучаться к нему и входить в комнату, не дожидаясь приглашения. Наталья садилась перед ним и приговаривала:

– Вы видели? Ну что за наглая воровка! Но я не промолчала, я поставила ее на место! Не думаю, чтобы она осмелилась еще раз сделать такое. Я ей прямо сказала, что мы можем заявить в милицию, но что, к своему счастью, она имеет дело с порядочным человеком. Я именно так ей и сказала. Я знаю, что вы человек благородный и не обращаете внимания на подобные мелочи. Но что поделаешь, если жизнь стала такая, что все время приходится сталкиваться с типами без стыда и совести. Словно в лесу живем. Каждый только о себе и думает. А хороших людей осталось мало, и как встретишь такого, так хватаешься за него, как за глоток свежего воздуха. Вы знаете, Максим Николаевич, глядя на вас, я думаю как раз об этом: вы редкий человек для нашего времени.

Максим Николаевич прервал ее:

– Да не стоит поднимать столько шума из-за газеты.

Но для Натальи дело было не в газете. Случай давал ей законное основание нарушать его одиночество, когда она того пожелает, чтобы рассказать ему о последних стычках с соседкой.

Кража газеты из почтового ящика Максима Николаевича стала причиной ежедневных ссор с соседкой, после которых Наталья стучала в дверь соседа и пересказывала ему разговор во всех подробностях, пока он в очередной раз не прерывал ее, едва она переходила на рассуждения о «хороших людях». И тогда она добавляла с разочарованным видом:

– Ах, чуть не забыла, зачем пришла. Я увидела в газете одну статью и подумала, что надо бы ее почитать.

Она забирала газету, но потом приходила вновь, чтобы вернуть ее.

Эти преследования казались Люде похожими на веселые сцены из любовного фарса, где из двух героев, выброшенных жизнью на задворки, один постоянно убегает от другого.

Но самое большое отвращение вызывало у нее поведение Максима Николаевича, у которого не хватало смелости открыто сказать «нет».

Когда Наталья прочитала газету от первой до последней буквы (не запомнив при этом ничего из прочитанного) и исчерпала все причины для визитов, она оставила соседа в покое. Целых два дня Максим Николаевич не видел ее и не сталкивался с ней ни в одном из тесных углов коммуналки. Он предположил, что Наталья потеряла надежду и решила выпустить его из своих когтей, избавив его от тяжелой необходимости сказать: «Я не тот, которого ты ищешь».

Он ошибался. Она предоставила ему свободу и прекратила погоню лишь для того, чтобы собраться с мыслями. Он по-прежнему оставался «им» – мужчиной, которого она искала. Он жил один, и за два прошедших месяца к нему ни разу не пришла женщина, если не считать посещений дочери. Он был старше Натальи. И – самое главное – их кровати разделяла лишь стена. «Это он», – продолжала утверждать Наталья, готовясь нанести решающий удар. Когда традиционное восхождение по лестнице – обмен взглядами, затем улыбка, свидание, любовь и постель – не принесло успеха, она решила, что эту лестницу следует перевернуть вверх ногами: постель, затем любовь, разговор, улыбка и обмен взглядами.

Наталья была уверена, что для осуществления этого плана ей следует прибегнуть к испытанному народному средству, которое никогда и никого не подводило, – водке. Она купит бутылку и пригласит его на ужин, придумав какой-нибудь повод, и водка сделает свое дело – «этот айсберг растает».

Но перед ней стояла одна проблема – у нее не было денег на устройство такого ужина. Она подсчитала, что если накрыть скромный стол из салата с майонезом и обычных солений, поджарить две американские куриные ляжки, купить бутылку водки среднего качества, то на это уйдет половина ее зарплаты. Наталья мучилась несколько ночей, то обдумывая, как бы сэкономить такую сумму, то прикидывая, как обойтись более дешевыми продуктами. Наконец, скрепя сердце, она решила рискнуть. Не потому, что боялась, а потому, что именно сердце казалось тем настоящим капиталом, на который делалась ставка.

До зарплаты оставалось несколько дней, и Наталья была по голову занята подготовкой предстоящего ужина, когда Максим Николаевич неожиданно исчез из квартиры. Целых два дня она оставалась в недоумении, теряясь в догадках и предположениях. Тем более что ни она, ни Люда, ни Иван не знали о новом соседе ровным счетом ничего и не могли навести справки. Положение облегчалось лишь тем, что он взял с собой собаку, и они решили, что он куда-то уехал. «Может быть, он сбежал от тебя и вернулся домой», – смеясь, заключила Люда, не предполагая, что для Натальи это наихудший вариант. Это было даже хуже, чем если бы с ним произошло несчастье.

Но Максим Николаевич вернулся так же неожиданно, как и исчез. Наталья увидела его на третий день выходящим из комнаты, как будто тот никуда не пропадал. Она готова была засыпать его вопросами, но вдруг увидела на нем черный костюм с черным галстуком.

Наталья перекрестилась и удивленно спросила:

– О боже! Почему вы так одеты, словно собрались на похороны?

Он ответил спокойно:

– Так оно и есть.

– Кто же умер?

– Моя жена. – И добавил: – Моя жена… Я имею в виду – моя бывшая жена.

Наталья не могла скрыть изумления по поводу его холодности, и когда он вышел, проговорила громким голосом:

– Ох уж эти мужики! До чего бессердечные!

Но его бессердечие не помешало Наталье заметить, до чего он красив. Высокий, полноватый, но не толстый, с густой седой шевелюрой, широкими сонными глазами и тонким носом. На мгновение она представила себя в его объятиях, и как он целует ее долгим поцелуем. И подумала, что теперь, после смерти его жены, их с ним ничто не разделяет.

* * *

Положение Ларисы ухудшилось за последние месяцы. Она продала просторную квартиру и купила вместо нее другую, небольшую, для себя и Ани, чтобы за вырученную разницу расплатиться с мафией и адвокатами, которые так и не смогли вернуть ей и малой доли присвоенного Олегом. «Он как ртуть, его ни на чем нельзя поймать», – сокрушались они. Но тут же заверяли: «Потерпите немного, он никуда от нас не денется». И хотя эти обещания все еще оставались в силе, и Лариса была готова пожертвовать последней копейкой ради отмщения, с каждым новым взносом ей казалось, будто она платит частью своей надежды, убывающей быстрее, чем деньги. В конце концов, надежда иссякла, деньги закончились, и Лариса обнаружила, что оказалась у разбитого корыта, сжигаемая злобой и ненавистью.

Она не могла вынести такое поражение. Все пути, на которых могло повеять хоть слабым дуновением победы, оказались перекрытыми. Она пала духом, и в один злополучный момент ее сердце остановилось.

Максим Николаевич воспринял известие о смерти жены с полным спокойствием. Дочь рыдающим голосом сообщила ему, что у матери случился второй инсульт, и она скончалась сразу. Он попытался успокоить ее:

– Держись, я сейчас приеду.

Максим Николаевич положил телефонную трубку, неторопливо прошел в свою комнату, захватил кое-какие вещи, затем, сообразив, что ему придется остаться там на ночь, взял с собой и собаку.

В первые два дня он был занят устройством похорон и звонил родственникам и знакомым, чтобы те могли попрощаться с покойной. На третий день вернулся к себе, чтобы надеть черный костюм по случаю похорон.

Он купил этот костюм с галстуком десять лет назад, когда его отец находился при смерти. Глубокое уныние не помешало ему преподнести свою искреннюю печаль с надлежащей элегантностью. Тем самым Максим Николаевич проявил верность правилу, на котором был воспитан и которому не изменял в самые тяжелые минуты: нет ничего, что оправдывало бы появление человека в неаккуратном виде, и даже смерть нужно встречать подобающе.

Последний раз он надевал этот костюм год назад, когда хоронил мать. Теперь он надевал его в третий раз с момента покупки.

В течение тех десяти лет костюм висел в шкафу вместе со множеством других костюмов, которые Максим Николаевич мысленно сортировал в зависимости от случаев, в связи с которыми они были приобретены. Вот тот куплен по поводу женитьбы, а другой – для встречи жены из роддома, по случаю рождения дочери. Сохранилась черно-белая фотография, на которой он был снят с новорожденной дочерью на руках, а рядом – жена с букетом роз. Еще был костюм, приобретенный по случаю поездки в Москву для участия в партийном съезде. Были другие костюмы, купленные для различных заседаний и культурных мероприятий.

Все они хранили следы тех или иных эмоциональных переживаний, воспоминаний – важных и неважных. Но черный костюм с черным галстуком был связан исключительно с похоронами. Каждый раз, когда взгляд Максима Николаевича падал на этот черный наряд, он начинал грустить, тем более что избавиться от костюма не было возможности – его присутствие связывалось со смертью и выходило за рамки воли хозяина. Избавиться от него он мог только после собственной смерти. Как-то раз он подумал, что присутствие этого костюма, напоминающего о смерти, стало в то же время символом его бытия и продолжения жизни.

Максим Николаевич шел в похоронной процессии, думая о том, что его жену скоро предадут земле. И вопреки предположениям Натальи, и даже вопреки его собственным ожиданиям, его сердце не могло оставаться безучастным.

Так трагически закончился короткий спектакль, полный непредвиденных событий. «Бедняжка! Была ли она виновницей произошедшего или его жертвой?» – спрашивал Максим Николаевич себя и не находил ответа. И хотя в последние годы Лариса превратилась в его глазах в исчадие ада, следуя за ее телом, он вспоминал лицо жены лишь юным. Словно зло умерло не только в действительности, но и исчезло из его воображения. Как ловко умеет смерть очищать картины жизни от всего наносного!

Он вспомнил ее молодой, когда они познакомились в комсомольской поездке, и как они потом сидели рядом и пели на студенческой вечеринке.

В тот день он влюбился в нее. Он еще не знал, чем закончится эта история, когда худенькая девчушка призналась ему в любви, рассказывая анекдот о парне и девушке, игравших в прятки. Девушка завязывает глаза молодому человеку и требует найти ее со словами: «Если найдешь меня, буду твоей. Если не найдешь, буду ждать тебя в шкафу».

Максим отозвался: «Тогда не стоит терять времени на повязку». Лариса ответила: «Я тоже так думаю». И бросилась к нему в объятия.

В тот момент, обнимая ее, он не мог предположить, что она не будет принадлежать ни ему, ни кому-либо другому, а станет заложницей старого недуга по имени «жажда собственности». Но теперь Максиму Николаевичу не хотелось думать, будто она была поражена этой болезнью с молодости. В то время он любил ее и не хотел, чтобы ее образ был запятнан. Любовь чем-то похожа на смерть: она тоже отсеивает все наносное и излишнее. Максим Николаевич был уверен, что если взглянет беспристрастно на тот период своей жизни, то ясно увидит симптомы той болезни. Но он отогнал эту мысль, понимая, что тем самым не столько вскроет истинную суть Ларисы, сколько трезво оценит самого себя, свою историю, свою жизнь, безвоз вратно ушедшие двадцать пять лет, связанные с Ларисой, и придет к неизбежному выводу: он совершил ошибку.

Он не сделает этого, а вспомнит их встречу осенью, после летней разлуки, когда она уезжала из Ленинграда, чтобы провести каникулы у родителей. Регулярно, раз в неделю, Максим звонил ей с переговорного пункта, где ему каждый раз приходилось не менее часа ожидать момента, когда телефонистка наберет номер и вызовет его громким голосом: «Краснодар на линии. Пятая кабина». Связь давали чаще всего через кабину номер пять, и она стала частью их любовной истории.

– Я снова говорю из пятой кабины.

– Когда вернусь, ты обязательно покажешь мне ее.

– Обязательно. Ты увидишь свое имя на стенке.

Лариса вернулась в начале осени и увидела свое имя начерченным на стенке кабины номер пять. А еще ее ожидали подарки, которые он купил, выстаивая в магазинах многочасовые очереди: импортный шампунь, косметический набор, красивая жестяная коробка с печеньем. Она потом много лет хранила эту пустую коробку, пока не переехала в новую квартиру. Тогда Лариса выбросила ее вместе со многими другими предметами, которые сочла бесполезными и не стоящими того, чтобы перевозить их в свой новый мир.

В ту осень Максим решил жениться на ней и поклялся хранить верность ей до конца жизни. И он сдержал клятву и сохранил свою любовь, несмотря на то, что в его жизни время от времени появлялись другие женщины, когда он ездил в командировки в Москву или когда Лариса уезжала навестить родителей летом. Но он никогда не считал эти мимолетные связи изменой Ларисе. Причина была проста и глубока: он не любил ни одну из этих женщин и никогда не позволил бы таким связям нарушить его семейный покой. В разговорах с друзьями Максим Николаевич сравнивал подобные связи с ситуацией, когда жена звонит ему и говорит, что не успела приготовить обед, и он наскоро, как попало, перекусывает в буфете.

Но в Ларисе он абсолютно не сомневался. Не потому, что отказывал ей в праве перекусить в буфете, – ему такое даже не приходило в голову – а потому, что знал ее, и знал, что она ненавидит быстро приготовленную еду, даже в прямом смысле слова. Она отказывалась заходить в буфеты и ходила в хорошие рестораны. И, даже голодная, готова была потерпеть, пока приготовят еду, не соглашаясь на малейшие скидки за счет ее качества. Он же мог в это время намазать на хлеб масло и торопливо проглотить за чтением газеты, в ожидании обеда.

Разве она могла бы согласиться на мимолетную связь с мужчиной, который немедленно забудет ее? Каждый раз, разлучаясь с женой, Максим Николаевич задавал себе этот вопрос, но всегда склонялся к мысли, что появление другого мужчины в ее жизни не может быть мимолетным, а бросит огромную тень на их совместную жизнь. И каждый раз, встречаясь с ней после разлуки, пытался обнаружить эту тень, но – безуспешно. Кто знает, не был ли он и в этом вопросе невеждой?!

Хочет он того или нет, но он не забудет Ларису, потому что она целых двадцать пять лет составляла вторую половину его жизни. Память о ней не сотрет даже смерть. Так думал Максим Николаевич, черпая ладонью горсть земли и бросая на гроб жены. Слезы катились по его щекам. Он не знал, плакал ли по ней или оплакивал собственную судьбу.

* * *

В то время, когда Максим Николаевич был занят пересмотром личной жизни, Россия пересматривала свою историю. Это совпадение еще больше усугубляло в его душе ощущение потерянности. В течение долгих лет он преподавал в университете историю КПСС, а теперь этот предмет отменили и вместо него ввели политологию, но без четкой программы и без определенного плана обучения. Неясно было, какой истории и какой науке обучать студентов.

Социалистическую революцию назвали переворотом, и в одночасье героями стали считаться белые, а не красные. Сталина назвали диктатором. На экраны вышли фильмы о массовых расстрелах сотен тысяч «врагов народа». Килограммами стали взвешивать золотые награды Брежнева, полученные им за мнимые подвиги. С улиц и из учреждений убрали памятники Ленину, местам вернули их прежние названия. История, славная еще вчера, стала выглядеть так, будто была ложью, которую грубо обнажили. Показалось страшное обличье новой правды, которую настоящее заново лепило на свой лад за темными кулисами.

В вихре этого урагана, который подорвал основы, перевернул их с ног на голову и смешал все краски в умопомрачительную смесь, Максим Николаевич нуждался в остановке, возможно, долгой, чтобы подумать, прежде чем высказать свое мнение и уверенно указать на правду. Он не участвовал в громких политических дискуссиях, которые разгорались на каждом углу, а затем рассеивались, словно густые облака дыма, исходящие из уст интеллигентов. Драматический конец, постигший великую страну, заставил его пересмотреть историю, которую он хорошо знал.

– Знаю, что никакая внешняя сила не могла бы победить нас, если бы мы обладали достаточной твердостью. Кризис начался не сегодня, а еще вчера, когда крестьянам запретили держать скот, и мясо исчезло с прилавков. Советское правительство занималось одновременно строительством космических кораблей и ремонтом обуви. Если бы сапожнику дали свой угол для работы, хлебопеку – возможность иметь свою печь, крестьянину – право держать скотину, то не случилось бы ничего из того, с чем мы имеем дело сегодня, – сказал он однажды, отвечая одному из друзей.

Его собеседник утверждал, будто катастрофа – результат хорошо спланированного внешнего заговора, на который потрачены миллиарды. Он тогда удивился словам Максима Николаевича:

– Но то, что ты говоришь, противоречит теории. Это наверняка привело бы в итоге к классовому расслоению.

– Святой теории не бывает. Это мы сделали ее такой. И в этом еще одна причина катастрофы. – А через минуту добавил: – Может быть, ты и прав. Вероятно, какие-то внешние силы поработали хорошо и помогли направить политику и экономику так, чтобы они в конце концов уперлись в стенку.

Что касалось его студентов, увлеченных идеями демократии и свободы, которые в один голос кричали о том, что предпочитают жить впроголодь, чем подвергаться репрессиям, и плевали на прошлое так, словно оно стало их единственным врагом, то им Максим Николаевич разъяснял спокойным тоном:

– Мы можем принять историю и примириться с ней. Мы можем отречься от нее и ненавидеть ее. Но мы никогда не сможем избавиться от собственной истории, потому что она – часть нас самих, хотим мы того или нет.

Он говорил это так, будто имел в виду самого себя. Он пал духом. Ему казалось, будто его жизнь подходит к концу, а все события остались в прошлом, где ему не дано ничего изменить или перестроить, как бы глубоко он ни размышлял над ним.

После смерти жены Максим Николаевич стал еще более замкнутым и молчаливым. Он растворял горечь одиноких вечеров, сидя на диване посреди комнаты, читая все, что можно прочитать, в поисках таких нитей, из которых можно было бы сплести собственную правду. Время от времени он поглаживал по шерсти лежавшего подле него Маркиза. А где-то из глубины головы третий глаз не переставал наблюдать за тем, как осеннее солнце заходило за деревья и стоявшие напротив здания, и тень их все росла, охватывая один за другим предметы мебели в комнате и подкрадываясь к нему самому, словно тень смерти.

Как-то раз к нему пришли двое его друзей, прихватив с собой бутылку спиртного и несколько банок консервов, а также кучу тем для разговоров и предложений работы, в жалкой попытке вывести его из отчаяния. Они предложили ему принять участие в редактировании культурно-политического журнала, который собиралась выпускать группа левых интеллигентов. Он обсудил с ними этот вопрос, но вскоре понял, что идея бесполезная. Оказалось, что предприятие не имеет серьезной финансовой поддержки, и журнал будет издаваться малым тиражом. В итоге это приведет к тому, что номера журнала начнут бесплатно раздавать обнищавшим интеллигентам.

Приятели стали осуждать его за отрицательное отношение ко всему и желание отдалиться от работы. Один из них сказал обнадеживающим тоном:

– Настало время выйти из оцепенения и оставить позиции наблюдателей, сидящих с открытым ртом, оглушенных и отчаявшихся. Надо попытаться хоть что-то предпринять.

– Как? – холодно спросил Максим Николаевич.

– Есть много путей. Простейший из них – работа через партии.

– Какие партии?

– Коммунистическая, например. Она по сей день остается самой массовой.

– Ради бога, не смеши меня, – сказал Максим Николаевич с сарказмом. – Ты не замечаешь, что эта партия до сих пор руководствуется идеями Ленина, которые он высказал семьдесят лет назад, в совершенно других условиях? Не замечаешь, что руководители ведут себя так, будто не поняли ничего из того, что произошло? Они продолжают повторять лозунги. Те же самые. Им даже не приходит в головы, что лозунги также следует совершенствовать и менять. Я уверен, что этот курс заранее обречен на провал, тем более в нынешних условиях, подобных которым еще не было: абсолютное господство силы собственности. Посмотри на массы, составляющие ряды этой партии! Кроме группы приверженцев пустых лозунгов, не пригодных ни для какой эпохи, большинство представляют пенсионеры и старики, прежде жившие надеждой на рай и теперь попавшие в ад.

– Что же делать?

– Ничего. Нет смысла что-либо делать. Мир уносит нас в пропасть с такой силой, которой ничто не может противостоять.

Что касалось Натальи, то она не впадала в отчаяние. Наоборот, ее стремление завладеть соседом только набирало силу. В ней крепла уверенность, что она – его единственная спасительница от одиночества. Наталья добивалась, чтобы по выходе из затворничества Максим Николаевич не увидел ни одного лица, кроме ее, Натальиного, – улыбающегося и безмолвно говорящего, что она готова оказать соседу любую услугу: «А давайте я помогу вам помыть посуду – вы, наверно, устали», или: «Хотите, я выгуляю вашу собаку?», или: «Купить вам что-нибудь в магазине, я все равно иду туда?» Но Люда умела разрушить ее надежды моментально, одной насмешливой фразой, которая камнем ложилась на душу и безжалостно разбивала все мечты:

– Ты напрасно стараешься.

Люда произносила это смеясь, а Наталья чуть не задыхалась от безысходности, которую навевало слово «напрасно», не оставлявшее и проблеска надежды.

Но вскоре она вновь вернулась к размышлениям по поводу ужина. Наталья была уверена, что ужин станет решающим ударом, который сразит Максима Николаевича. «Да, без всякого сомнения, что лучше стола и рюмки развеет тоску, развяжет язык и снимет пелену с глаз? Ничего. Ничего абсолютно», – успокаивала она себя, отдавая все имевшиеся деньги за водку, курицу и майонез.

И чтобы придать ужину законное основание, исключающее всякую возможность отказа, решила объявить, что он устраивается по случаю дня ее рождения. Позднее, когда они, может быть, будут уже лежать на кровати рядом друг с другом, Наталья признается в обмане и скажет, что до дня ее рождения еще несколько месяцев. Но эту ночь, которая соединит ее с ним, также будет считать днем своего рождения, заслуживающим звания праздника больше, чем настоящая дата рождения.

Итак, все было готово, вплоть до тех слов, которые будут сказаны потом. Наталья назначила ужин на пятницу.

Иван в этот вечер вернется домой поздно, а Люда собиралась провести вечер у подруги. «Чтобы тебе было легче, представь, что вся квартира и вся эта красота принадлежат вам одним», – сказала она, уходя.

Но не это обстоятельство волновало Наталью в тот вечер, когда она сидела в квартире одна в ожидании возвращения Максима Николаевича. Она оставалась сидеть в своей комнате за праздничным столом, накрытым для двоих: два стула, стоящие напротив друг друга, две тарелки, две хрустальные рюмки – остатки лучших времен – для водки, два бокала для сока, вилки, ножи, хлеб, салфетки. Посередине были поставлены два блюда – с салатом и с жареной курицей, рядом – бутылка водки, а между ними – подсвечник с незажженной свечой. Все как надо. И чтобы как-то скоротать время и набраться решимости и храбрости, Наталья время от времени наливала в рюмку водки и, зажмурив глаза, выпивала до дна, затем, с шумом выдохнув воздух, ставила ее на стол и произносила: «Господи, не оставь меня и не забудь обо мне хотя бы в эту ночь!»

Неизвестно, что помогало больше – Господь или водка, но с каждой выпитой рюмкой Максим Николаевич казался ей проще и доступней. Более того, когда он вошел в квартиру, то показался ей настолько близким, что Наталья представила, будто квартира и в самом деле принадлежит им двоим. Она поспешила к нему навстречу с нескрываемой радостью, словно встречала давнего любовника:

– О, Максим, – она обратилась к нему запросто и на «ты», – как я рада, что ты пришел! Я даже счастлива. Представь, сегодня мой день рождения, а я сижу одна. Хуже и быть не может. Но что делать, каждый занят сам собой, все куда-то бегут, никого не остановишь и не заставишь посидеть с тобой. Но, слава Богу, теперь я одна не останусь. Ты пришел, и, думаю, тебе нетрудно будет посидеть со мной и выпить за мое здоровье, не так ли?

Она говорила это, помогая ему снять пальто, чем смутила соседа еще больше. Максим Николаевич чувствовал, что попал в сеть, едва переступив порог квартиры. Наталья застала его врасплох, не дав подготовиться к противостоянию и решить, как себя защитить. Он попытался что-то произнести, но слова рассеялись, и он стал запинаться. На мгновение ему показалось, будто Бог протянул ему руку помощи через собаку, которая приподнялась у входа в комнату и медленно направилась в сторону хозяина. С языка Максима Николаевича сорвались слова:

– Конечно, конечно, но сначала мне надо погулять с этим беднягой. Он так терпеливо ждет меня, что я не могу его подвести.

По правде говоря, он совершенно серьезно намеревался сбежать. И представил, что, как только выйдет, побежит прочь и не подумает о возвращении в квартиру, по меньшей мере, в ближайшие два дня. Эта мысль заставила его взглянуть на пса с таким признанием и любовью, каких хозяин не удостаивал его в течение всех прошлых лет, прожитых вместе. Но ответ Натальи лишил его всякой надежды на спасение.

– Не беспокойся. Я уже гуляла с ним два часа назад. Посмотри, какой он тихий. Он вышел, только чтобы поприветствовать тебя. Если бы ему надо было на улицу, он сам потянул бы туда.

Этими словами она заключила Максима Николаевича в сеть, и он оставался стоять на месте без движения, боясь что-либо предпринять, поскольку любая ошибка в такой неловкой ситуации могла привести к катастрофе. Он должен был подумать и принять правильное решение, а затем осуществить его с предельной осторожностью. Беда заключалась в том, что ему следовало сделать это в рекордно короткое время, может быть, в течение секунд, потому что Наталья уже схватила его за руку и стала тянуть к себе в комнату со словами:

– Давай, ты, наверное, проголодался. Я приготовила вкусный салат с майонезом. Еще есть жареная курица, пальчики оближешь.

«Нет выхода», – подумал он в отчаянии, потащившись за ней. Ему показалось, что все в этот вечер складывается в пользу точного заговора соседки. В квартире – никого кроме них, и никто не придет к нему на помощь. Не отключалось электричество, чтобы под предлогом чрезвычайной ситуации можно было сбежать. Никто из соседей не стучал в дверь и не звал Наталью, никто не думал позвонить в этот момент по телефону ей или ему, чтобы вызвать по срочному делу. Надо признать, что он ошибся, не сообщив номер телефона всем знакомым. Даже пес его заговорщически отошел к двери комнаты и уселся, довольный, ничего не требуя.

– Хорошо… Хорошо, Наталья Михайловна, конечно, я посижу с вами. Даже обязательно. Только позвольте мне сначала вымыть руки. Что вы так держите меня, будто я сбегу от вас!

Долго умывая руки, он думал о том, что ему придется посидеть у нее какое-то время, но потом он тихонько извинится и под каким-нибудь предлогом возвратится к себе в комнату. Он поднял голову, чтобы взглянуть на себя в зеркало, и, словно набираясь твердости, произнес вслух: «Да!»

Наталья чувствовала себя как на волшебных крыльях, на которых она совсем скоро воспарит на вершину победы. Словно она встречала соседа не в своей комнате, а принимала в свою жизнь, из которой ему уже не выйти.

– Заходи, пожалуйста, дорогой. Садись здесь. Тут удобнее.

Она вела Максима Николаевича при мягком свете свечи к стулу, стоявшему напротив ее стула. Он позволял себя вести, испытывая жуткий страх, усиленный приглушенным светом свечи, который сдавливал все предметы и вот-вот сдавит ему дыхание и задушит, если он останется здесь хоть ненадолго. Но он решил сыграть роль ничего не понимающего простака. Эта роль была оружием, которым Максим Николаевич будет защищаться от соседки, – как раз потому, что только дурак не понимает смысла вещей и не нуждается в оружии для участия в сражении, и может спастись, сам не зная как.

Он старательно играл эту роль в надежде, что спектакль не продлится долго. И захотел сам произнести первый тост и поздравить Наталью, но она настояла на том, чтобы нарушить традицию и сказать первое слово, приветственное. В соответствии с ролью Максим Николаевич выпил рюмку до конца и немного поел. Она же не сводила с него глаз, чувствуя, что приглушенный свет свечи, без сомнения, более уместен, – не из-за романтического настроения, которое навевает, а потому, что он поможет ей в нелегкой задаче. Мягкий свет волшебным образом стер все детали, оставив лишь размытые контуры, в том числе ее как просто женщины и Максима Николаевича – просто мужчины.

Как раз это и было нужно: неясность, отсутствие деталей, ведь Наталья прекрасно понимала, что именно они разделяли их.

Она подняла рюмку во второй раз, но тут сосед остановил ее, чтобы самому сказать тост:

– За ваше здоровье, Наталья Михайловна. Нет в жизни более важной вещи, чем здоровье. Позвольте пожелать вам здоровья и долгой жизни!

Она встала со своего места и воскликнула;

– Какой прекрасный тост! Какие чудесные слова! Мне всегда нравилось то, что ты говоришь. Спасибо тебе, Максим! Благодарю от всей души.

Опорожнив рюмку, она направилась к нему, намереваясь поцеловать в знак благодарности.

Если бы она сидела рядом и сделала неожиданное движение, ему было бы легче уклониться. Но оттого, что он видел, как она направилась к нему, и понял ее намерение, Максим Николаевич оказался бессилен что-либо предпринять. Любое действие с его стороны выдало бы его нежелание и оскорбило бы ее чувства. Он был воспитанным человеком и не смел обидеть открыто кого-либо.

Но этот его страх внушил ему ненависть к ней. Потому что именно страх стал еще одним оружием в ее руках, направленным против соседа. Оружием, которое Максим Николаевич вручал ей сам. Отдавшись судьбе, он оставался сидеть, словно прикованный к месту. И все, что он мог предпринять, – это повернуться к ней для поцелуя.

У Максима Николаевича появилось ощущение, что эта чуждая ему игра принимает серьезный оборот, и он приподнялся, отодвигаясь от соседки, боясь, что она останется сидеть рядом, и оправдываясь тем, будто хочет дотянуться до блюда с салатом. Она с радостью взялась сама накладывать ему салат в тарелку.

– Сидите, Наталья Михайловна, – он настойчиво обращался к ней на «вы» и по имени-отчеству. Такое обращение увеличивало расстояние между ними и внушало безопасность, в которой он особенно нуждался. – Сидите и не беспокойтесь. Я справлюсь сам.

Ему хотелось, чтобы соседка находилась как можно дальше от него. Но Наталья наполнила тарелку, затем направилась к магнитофону, который заняла у Люды, включила музыку и подошла к Максиму Николаевичу, приглашая на танец.

Предложение застало его врасплох. Мысль о танце совсем не приходила ему в голову, и воображение не выручило его и не подсказало ни одной спасительной мысли. Он пробормотал что-то невнятное:

– Не знаю, что и сказать вам, но я…

Она прервала его:

– Не говори ничего, лучше пойдем потанцуем. Я уверена, что ты уже давно не танцевал.

– Но я не танцую! Не танцую вообще, никогда!

– Это очень плохо. Человеку иногда нужно танцевать. Ну, давай, Максим! Тебе не кажется, что это некрасиво, чтобы дама стояла с протянутой рукой, а ты отказывался?

В конце концов, он нехотя подчинился и стал танцевать, чувствуя себя рыбой, пойманной в сеть. Наташа была близка к тому, чтобы завладеть им силой своего тела и перекрыть все ходы к отступлению, в то время как он старательно делал вид, словно не понимает смысла ее приставаний. Он отодвинулся, как бы сделав непроизвольное движение, извиняясь, будто проявил бестактность.

В полутьме, скрывавшей детали, он тонул в собственном поту, стараясь не утонуть во мраке комнаты, где ее тело растягивалось во всех направлениях и пыталось завладеть им.

Максим Николаевич вернулся на свое место и опорожнил рюмку, чувствуя, что подвергается сильнейшей осаде и не может вести себя по собственному желанию, а подчиняется воле другого человека. Это означало, что он не принадлежал самому себе, а значит, – не был свободен. Он вскочил. Несвободен! Эта мысль неожиданно открыла ему глаза на горькую истину: он несвободен не только перед бедной женщиной, но и перед всеми, и, возможно, никогда в жизни не был хозяином самому себе. Как не был им и сейчас! Наталья может заполучить его и завладеть им не только благодаря своей ловкости, а по причине его собст венного бессилия, зависимости и податливости, которые он демонстрировал под лозунгом «играть роль дурака», не представляя себе границ этой роли и тех уступок, на которые ему в итоге придется пойти. Эта роль не более чем прикрытие, за которым он прячет свое ужасное безволие.

– Что с тобой? – спросила Наталья удивленно.

– У меня болит печень. Врач запретил мне употреблять спиртное.

Максим Николаевич не знал, как ему удалось придумать эту ложь, но обрадовался ей до такой степени, что готов был в самом деле испытать боль, лишь бы вырваться из осады.

– Я поищу тебе лекарство.

– Не стоит, у меня есть. Я выпью его и прилягу. Извините, мне нужно идти, – сказал он и поспешно убежал к себе в комнату.

Ему удалось застать ее врасплох и скрыться внезапно. А дела шли так хорошо! «Почему?» – с горечью и удивлением спрашивала она себя, стоя у стола, одинокая и растерянная. Она снова налила себе водки и выпила. «Он врет, ничего у него не болит! – пробормотала Наталья, ставя рюмку на стол. – Но почему?»

Это «почему?» с каждой выпитой рюмкой сверлило ей мозг все больше и больше.

Часа через полтора Наталья вдруг заметила, как он вышел и направился в туалет. Она вскочила и, как человек, заранее готовый к подобному повороту событий, схватила бутылку водки, обе рюмки и качающейся походкой прошла в его комнату. Села на кровать и за те считанные минуты, пока сосед отсутствовал, выпила подряд несколько порций водки, после которых у нее улетучились последние остатки сознания и возможность воспринимать окружающий мир.

Наташа решила идти до победного конца. Ей казалось, что это решающая битва, последний вызов, который она бросала жизни, и она была готова умереть за победу в этом сражении. Потому что отказ Максима Николаевича представлял не столько отказ одного человека, сколько отказ всей жизни – почему ее все время отвергают, оставляют, бросают? Это ужасно несправедливо!

Когда Максим Николаевич вышел из туалета и увидел ее на его кровати, он застыл в дверях. И не нашел ничего другого, кроме как броситься назад в туалет и запереть за собой дверь.

Это был еще один публичный отказ – другого объяснения его поступку она не нашла. Тогда Наталья встала и пошла пьяными шагами, уносившими ее то влево, то вправо, пока не остановилась у входа в туалет. Постучала в дверь и спросила заплетающимся языком:

– Скажи, что ты там делаешь? Ты застрял там?

Не услышав ответа, снова постучала:

– Почему ты не выходишь? Я же все это сделала ради тебя. Ты думаешь, у меня сегодня день рождения? Нет, он не сегодня. Я просто хотела пригласить тебя на ужин. А ты не понимаешь или, может быть, не хочешь понимать. Прошу тебя, ну, умоляю, выходи, и ты не пожалеешь. Открой дверь, и мы проведем эту ночь вместе. Хотя бы эту ночь!

Хотя бы эту ночь! Наталья разменяла свои мечты быстрее, чем предполагала, – от надежды заполучить его на всю жизнь до желания провести с ним одну-единственную ночь. Она подумала об этом с горьким сожалением. Пусть будет хоть одна! Ночь, которая облегчит тяжесть поражения. Ведь это так несправедливо – унижаться до такой степени и получать отказ. Наталья долго умоляла соседа, но в ответ он молчал как мертвый.

Тогда она стала колотить в дверь злобно и яростно, словно сама жизнь находилась в этом запертом туалете с притихшим внутри мужчиной:

– Почему ты не открываешь? Потому что не хочешь меня? Но ты скажи, почему? Почему ты не хочешь меня? Почему отвергаешь? Скажи мне правду, умоляю! Я хочу понять. Почему меня все отвергают? Вот ты, например, чем я тебе не подхожу?! Скажи мне правду. Чем я так плоха, что все меня отвергают?! Я хочу понять!

Похоже, Наталья уже не помнила, какую правду ей хотелось услышать, но продолжала требовать ее, не переставая яростно стучать в дверь, в то время как сосед оставался сидеть, как заточенный, на крышке унитаза, подперев рукой подбородок и уставившись в пол. Он ждал развязки, надеясь на возвращение Ивана или Люды. А может быть, они в сговоре с Натальей и не собираются возвращаться в эту ночь? От этой мысли Максим Николаевич вскочил и потянулся к замку, чтобы открыть дверь, но тут же убрал руку и снова сел в ожидании спасения, твердо решив не выходить и не связываться с соседкой, даже если придется провести в туалете всю ночь. Тем более что Наталья совсем пьяна.

Развязка наступила лишь после того, как он провел в заточении почти час. Когда Максим Николаевич уже перестал замечать рыдания Натальи и ее непрерывный стук в дверь и углубился в собственные мысли, до его слуха донесся смех Людмилы, прервавший его грустные мысли и обещавший спасение.

– Что с тобой? – услышал он голос Люды, смешанный со смехом. – Ты с ума сошла? Ну-ка, отойди отсюда и дай бедняге выйти!

Но Наталья не подчинилась, а продолжала стучать в дверь, требуя сказать ей правду.

– Но какую правду? – спросила Люда, изумленная этим неожиданным комедийным развитием событий.

– Спроси у него. Спроси, и пусть он мне объяснит, я хочу знать! – ответила Наталья заплетающимся языком.

– Максим Николаевич! – позвала Люда громко и насмешливо. – Вы еще живы там?

– Прошу вас, Людмила Олеговна, – откликнулся он тихо, словно не хотел, чтобы Наталья услышала его, – помогите ей уйти отсюда. Она не дает мне возможности выйти.

– Вижу и слышу, но боюсь, вам сначала придется сказать правду.

– Какую правду?

– Я не знаю. Наталья говорит, что вы что-то скрываете.

– Да не скрываю я никакой правды, она бредит!

И добавил словно про себя:

– Я скрываю правду! Какую правду, черт побери? Она не понимает, что я не только не знаю всех правд, но не могу найти ни одной из них!

Он не услышал ответа Люды, но до него донеслось сердитое ворчание Натальи, и Максим Николаевич понял, что Люда уводит подругу от двери. Через минуту он услышал Людин голос:

– Я сомневаюсь, что вам удастся найти правду там, где вы сейчас находитесь, – она засмеялась. – Поэтому предлагаю вам выйти, тем более что дорога стала свободна, а мне нужно в туалет. Не за правдой, а за тем, чтобы оставить ее там.

В ту ночь Люда смеялась до колик в животе. Когда ей удалось уложить Наталью, она встала у окна, вглядываясь в холодную осеннюю тьму. Комедийная часть окончилась вместе с горючими слезами Натальи, которые она пролила, сетуя на свою несчастную жизнь и на то, что ее все отвергают, бросают, и никому она не нужна. Люде, которая слушала молча, без попытки утешить, казалось, что Наталья плакала не для того, чтобы вызвать жалость, а чтобы еще глубже пожалеть себя и пролить еще больше слез.

Спектакль окончился, и после безудержного приступа смеха Люду охватила печаль. Она стояла у окна, с грустью и горьким беспокойством думая о том, что не обладает достаточной твердостью, чтобы оставаться наблюдателем происходящего. Возможно, однажды и она, сама того не ведая, станет героиней подобного спектакля. Как она может быть уверена, что ее недалекое будущее не таит в себе такое же отвратительное унижение, какое испытала Наталья?

«Я должна предупредить это будущее, пока оно не наступило», – так думала Людмила, следя за Иваном, который, погруженный во мрак ее неприятия, пересекал двор в направлении к дому. Настало время, чтобы в ее жизни появился новый человек. Человек, который полюбит ее, в поте лица вымостит ей дорогу в будущее шелковым ковром и украсит золотыми гирляндами.

Неожиданно раздавшийся звонкий храп Натальи заставил ее вздрогнуть. Она повернулась и несколько мгновений глядела на соседку. К Людмиле вернулось ее прежнее веселое настроение, и с улыбкой на лице она сказала про себя: «Глупая ты, Наташа. И как ты могла подумать, будто Максим Николаевич может в тебя влюбиться?»

Тогда ей не приходило в голову, что чудо случится, и что скоро любовь настигнет Максима Николаевича. Но любовь не к Наталье, а к ней, Люде.

Лейла

Лейла переехала в коммунальную квартиру спустя несколько дней после «туалетной пятницы», как называла тот день Люда, и в ее переезде Наташа нашла новый повод, чтобы завязать разговор с Максимом Николаевичем, настойчиво избегавшим соседки. В субботу утром она позвала его и, познакомив с Лейлой, сказала:

– Представь себе, Максим, Лейла чуть не отказалась от комнаты из-за твоего Маркиза. Я даже смеялась, думая: «Боже! Как можно бояться это смирнейшее создание, которое и мухи не обидит!»

Видя, что Максим Николаевич не реагирует на ее слова, она вновь заговорила с ним как ни в чем не бывало:

– А тебя не удивляет, что наша новая соседка арабка? Я не думала раньше, что арабки одеваются, как мы, и что они могут в одиночку выезжать в другие страны.

Она говорила это, глядя на Лейлу с удивлением, словно видела перед собой человека из прошлого, но, как ни странно, похожего на нее. Затем обратилась к ней с вопросом:

– А в самом деле, почему ты приехала сюда одна? И как тебе родители разрешили? По моим представлениям, арабы строго относятся к своим женщинам.

– Похоже, у вас ошибочные представления, – ответила ей Лейла.

В этот момент она ощутила гордость. Ее жизнь в Петербурге, ее внешность и поведение – убедительные доказательства несостоятельности господствовавших представлений если не в отношении всех арабских женщин, то, по крайней мере, в отношении ее самой.

Но ощущение гордости длилось недолго.

Лейла хорошо понимала, что ее случай нетипичен, и ее трудно считать образцом арабской женщины. И в Россию ее привела не вера отца в свободу женщины вообще или право дочери на свободу. Решение о ее учении в Советском Союзе, принятое им внезапно, и о котором он позднее будет сожалеть, отражало лишь его эмоциональную привязанность к коммунистическим идеалам.

Лейла помнила, как отец, уже приняв решение об отправке ее в Советский Союз изучать медицину, еще долго отвечал всем осуждавшим его: «Я отправляю ее не в чужую страну, а в Советский Союз, где она будет среди наших советских товарищей».

Как будто он отправлял ее к ангелам, – казалось ей тогда, – которым мог доверить дочь без колебаний, и спать спокойно, потому что те будут оберегать ее так, словно она находится под его собственной опекой. Выражение «наши советские товарищи» несло в себе ощущение дружеского тепла и доверия. Оно внушало отцу покой и стирало все опасения, связанные с поездкой в чужую страну, где жили не ангелы, а обыкновенные люди, царили другая культура и другие, отличные от его, ценности.

Лейла попыталась объяснить Наталье и Максиму Николаевичу, который внимательно слушал ее, что не все арабы придерживаются консервативных традиций и что среди них много прогрессивно мыслящих людей, стремящихся изменить политические и социальные условия. Она уже готова была рассказать им о своем отце-коммунисте и о его нелегкой борьбе, потому что, несмотря на личные качества отца, гордилась им и его прошлым. Но не стала говорить о нем и вскоре замолчала, боясь, что беседа приведет к бесполезному спору, тем более что нынешние перемены в России связаны не с борьбой за достижение коммунистических идеалов, а с отказом от них.

Позднее выяснилось, что она поступила правильно, поскольку к тому времени ее отец уже отказался от коммунистической идеологии. Она узнала об этом из письма, полученного от брата примерно через месяц, в котором он сообщал, что отец оставил политическую деятельность, придя к убеждению, что коммунизм не более чем великая ложь и что единственная истина в этом мире – Бог.

Лейла сложила письмо, нисколько не удивившись внезапной перемене в убеждениях отца. Не потому, что началась эпоха отступничества коммунистов от коммунизма, а потому, что она в действительности никогда не считала отца коммунистом по мировоззрению, а видела в нем человека, лишь ослепленного коммунистическими лозунгами о социальной справедливости и всеобщем равенстве.

Кем же он был по своему мышлению?

Часто, открывая альбом с фотографиями, Лейла останавливала взгляд на фотоснимках отца и подолгу всматривалась в его лицо, изучала его, словно пытаясь запечатлеть в памяти его черты.

Боялась ли она забыть его?

Нет, не забывчивость угрожала Лейле, а то, что в ее представлении отец обладал несколькими лицами сразу, и она не знала, какое из них наиболее правдиво отражает его сущность. Она разглядывала его лицо на фотографиях, пытаясь понять отца глубоко… Глубоко, но осторожно.

Да, осторожно. Поскольку, как бы смело она ни направляла свои мысли об отце в глубину, они не должны были выйти за рамки прямой траектории – как в математическом, так и в нравственном смысле. Лейла не смела узнать глубину отца в ее необычных руслах, – так, чтобы это привело к его осуждению или подорвало ее гордость за отца. Словно кто-то невидимый неотрывно наблюдал за ней и следил за ходом ее мыслей.

Этот наблюдатель временами прятался в тени, но затем появлялся вновь, всячески подавляя ее чувство свободы.

Как она тосковала по свободе! Той свободе, которая позволяла человеку думать так, как он считает нужным, вести себя так, как желает его душа, и смело выражать свои мысли, без оглядки на постороннего, внушавшего постоянное чувство вины. Попросту говоря, ей хотелось такой свободы, чтобы она могла проявить себя со всеми недостатками и достоинствами, грехами и добродетелями, – так, как делала Люда, выражавшая себя с удивительной безграничностью.

Когда Лейла переехала в квартиру, то с удивлением обнаружила, что выходные дни начинаются здесь совершенно невообразимым образом: с раннего утра телефон начинал трещать, как сумасшедший. Вначале она решила, что звонят по какому-то чрезвычайному делу, но очень скоро поняла, что дело обычное, и ей придется привыкнуть к такому порядку.

Что касается соседей по квартире – и Лейла в скором времени присоединилась к их занятию, – то они поочередно снимали телефонную трубку, чтобы передохнуть от бесконечных звонков, и отвечали одними и теми же фразами:

– Ивана нет дома. Не могу сказать, где он. Не знаю, когда будет. Я ничего о нем не знаю. Я его редко вижу.

При каждом телефонном звонке Иван осторожно высовывал голову из-за двери своей комнаты, словно звонящий мог увидеть или схватить его. Поднявшему трубку он делал немые знаки, смысл которых сводился к одному: «Меня нет, и я сегодня не ночевал дома».

В конце концов, Лейла, озадаченная твердым нежеланием Ивана отвечать на телефонные звонки, спросила Люду:

– А почему Иван отказывается говорить?

– Наверно, тебе будет полезно узнать, раз ты стала жить с нами в одной квартире, что если Максим Николаевич занят в этой жизни поисками истины, то бедняга Ванька только и делает, что пытается скрыться от нее, – ответила ей Люда, смеясь. Затем объяснила, что правда Ивана, от которой он не перестает скрываться, – это всего лишь армия кредиторов. – Он занял у них деньги под такие проценты, на которые мог согласиться только сумасшедший, ведь у него нет денег на кусок хлеба. Можно сказать, он конченый человек, и у него нет будущего, – заключила Людмила.

Хотя ее манера говорить заставила Лейлу улыбнуться, выражения, которые та употребляла в разговоре, вызвали у нее неодобрение: «бедняга», «сумасшедший», «конченый», «без будущего». Этими фразами она характеризовала Ивана так, словно говорила не о муже, а о ком-то постороннем, с которым ее не связывали никакие обязательства, даже моральные. Как будто это чужой человек, занимавший место в ее жизни помимо ее воли.

– Ты говоришь о нем так, словно не любишь его, – проговорила Лейла.

– Любить?! – переспросила Люда, удивленно скривив губы и давая понять, что понятие «любовь» не имеет ничего общего с ее семейными взаимоотношениями. Затем добавила:

– Нет, не думаю. – Помолчав немного, пожала плечами: – А может, и люблю… Иногда, когда мне хочется любви, но не нахожу рядом никого, кроме Ивана. Вот тогда я его люблю, – сказала она с предельным сарказмом.

Лейла рассмеялась. И сквозь смех проговорила с упреком:

– Какая же ты эгоистка!

На самом деле Лейла испытывала не веселье и даже не неприятие, а самое настоящее удивление.

Она удивилась Людиной смелости – смелости выражать только собственные чувства и давать им волю так, чтобы они могли формироваться сами по себе. Она думала и чувствовала свободно и выражала настроения и мысли с очаровательной непосредственностью. Живое воплощение и образец абсолютной свободы.

Этот образец обнаружился перед Лейлой со всей ясностью еще раз, когда однажды, вернувшись домой, она застала Люду расстроенной. Оказалось, что ее мать, жившая в Москве, позвонила и сообщила, что собирается навестить дочь. Лейла спросила изумленно:

– А ты не рада приезду матери?

– Не очень, – холодно ответила Люда.

– Почему?

– Потому что она собирается провести у меня целую неделю.

Лейле подумалось, – и это было единственное разумное объяснение, которое могло прийти ей в голову, – что трудность заключалась в тесноте, так как Люда и Иван занимали всего одну комнату, а это обстоятельство не располагало к приему гостей, тем более на длительный срок. И Лейла воскликнула с воодушевлением:

– Не переживай и не беспокойся! Твоя мама может спать у меня в комнате. – Она была рада случаю проявить свое арабское благородство.

– Дело не в месте, – сказала Люда.

– А в чем?

– Мы не ладим друг с другом. Не можем прожить мирно больше двух дней, на третий обязательно поссоримся.

Лейла молчала, удивленная услышанным. Но Люда тут же добавила:

– Наши отношения остаются хорошими, пока мы находимся далеко друг от друга. Мы мило и дружески беседуем по телефону, а стоит нам встретиться – так не дай Бог!

– А почему? – осторожно спросила Лейла. И сразу добавила извиняющимся тоном: – Можешь не отвечать, если дело личное.

– Личное? – усмехнулась Люда. – Да нет. Просто у нее очень тяжелый характер, с ней трудно ужиться. Даже отец оставил ее давно, когда мне было шесть лет. Она терпеть не может, когда ей перечат, особенно если это делаю я, ее дочь. И когда мы встречаемся, мать не находит другого занятия, кроме как критиковать меня. Ей ничего во мне не нравится. Когда я была маленькой, она не прощала мне малейших ошибок. Она хотела видеть меня правильной девочкой, без всяких глупостей. И даже когда она отдала меня в детский сад, я чувствовала себя отличной от других до такой степени, что с удивлением смотрела на остальных, которые вели себя глупо, не считаясь ни с кем.

Люда умолкла в задумчивости. Ее веселый и насмешливый характер растворился в напряженном молчании. Она добавила, все еще глядя куда-то вдаль:

– Так я и росла, молча ненавидя мать.

В первый момент слова Люды показались Лейле странными. Они шли вразрез с теми понятиями и нравственными устоями, на которых была воспитана с детства сама Лейла и которые ей в голову не приходило поставить под сомнение или пересмотреть.

Она не знала, в результате каких уроков или какого воспитания у нее сложились эти убеждения, но непоколебимо верила, что любовь к родителям – это, в первую очередь, долг, даже если отношения с ними далеки от идеальных. Ей не доводилось оспаривать эту истину даже мысленно, наедине с собой.

Она почувствовала, как по телу пробежали мурашки, словно его коснулся ледяной холод. Лейла ощутила, как помимо ее воли слова Люды проникают в самые глубины ее существа, вызывая в ней содрогание, – так содрогается больной от руки врача, когда она неожиданно нащупывает скрытый дотоле источник боли.

Внушал ли ей отец молчаливую и тихую ненависть, в которой Лейла не осмеливалась признаться себе самой? И почему перед ней представало лицо ее отца, когда Людмила рассказывала о своей матери? И правда ли, что ее любовь к нему – эта открытая и покорная любовь – продиктована лишь чувством долга?

Почему же Люда, не считаясь с чувством долга, могла с предельной простотой и легкостью говорить о том, как она ненавидит мать?

Лейла подумала, что такой человек, как Люда не может считаться с чувством долга. При всем желании подобные ей люди не способны хранить верность долгу, потому что понятие долга противоречит их чувствам, их честности, то есть противоречит их свободному волеизъявлению. И если бы Люда выразила не то, что испытывала на самом деле, подчинившись чувству долга, то покривила бы душой.

В ту ночь Лейла долго ворочалась в постели, словно лежала на гвоздях. Она встала, зажгла свет и подошла к окну, но ничего не разглядела. Город тонул в глухой кромешной тьме и казался безжизненным. Тогда она потушила свет и снова вернулась к окну. Не ради того, чтобы разглядеть что-либо за окном, а потому, что это таинственное и туманное пространство внушало ей еще большую растерянность и досаду.

Ненавидела ли она отца так же, как ненавидела Люда свою мать?

Да, когда Люда говорила о своей матери, перед мысленным взором Лейлы возникло лицо отца в тот момент, когда он подвергал ее наказанию. Он тоже хотел сделать из нее правильного ребенка и не умел прощать дочери глупостей.

Одной рукой он зажимал ей рот, не давая кричать, а другой тянул за маленькое ушко, готовое вот-вот оторваться, и грубо заталкивал в комнату, чтобы там, закрыв дверь, дать волю кулакам. Он бил ее, ухитряясь зажимать ей рот. Проявлял свою жестокость тайком, и Лейла была вынуждена сносить страдания молча, чтобы никто не услышал ее и не осудил поведение отца.

Но это было не единственное лицо отца. Он обладал многими другими лицами.

Стоило отцу оказаться в кругу людей, как его лицо становилось добрым и нежным. Лейла любила это лицо и в детстве часто пользовалась моментами, когда к ним в дом приходили гости, чтобы усесться к отцу на колени, как котенок, зная, что он не станет возражать. Более того, его добрая рука вскоре начинала поглаживать ее головку, – и потом ей совсем не хотелось покидать это уютное место.

Лейла выросла, так и не сумев понять причины двойственности в характере отца. Со временем она привыкла к ней, хотя, чем взрослее становилась, тем яснее ощущала расстояние, разделявшее эти два лица.

Позднее Лейла стала осознавать, что ее отец стремится выглядеть в глазах окружающих не только человеком с прогрессивными взглядами, борющимся за свободу, равенство и справедливость, но и старается преподнести этого человека с четко очерченным лицом – лицом мягкого, благонравного, доброго, цивилизованного человека.

Он хотел казаться совершенным, и ей и ее братьям и сестрам надлежало принять участие в формировании этого образа.

Иногда Лейле казалось, что за его чрезмерной требовательностью к детям скрывалось не беспокойство за их будущее, а страх, что их возможные неудачи могут нанести вред его столь тщательно оттачиваемому образу идеальной личности.

Для него понятие ошибки не ограничивалось рамками неправильного поведения. Ошибочным также считалось не соответствовать разряду «самый лучший». Детям вменялось в обязанность быть лучшими в учебе, а также отличаться достойным поведением, высокой сознательностью и глубокими знаниями и быть безупречными, хотели они того или нет, потому что они – его дети. Да, его дети должны стать успешными и особенными, чтобы могли дополнить и внести свой вклад в формирование – прежде всего в глазах окружающих – его идеального образа, к которому он стремился.

Дело, однако, заключалось не в том, что ее отец обладал двумя лицами сразу: лицом человека снисходительного, с которым он появлялся на людях, и другим – суровым, деспотичным, проявлявшимся внутри домашних стен, за закрытыми дверями. Память Лейлы хранила и другие лица отца, из-за которых понять его было нелегко.

Мысленно возвращаясь в прошлое, Лейла обнаруживала, что отец ее мало читал. И когда в партии произошли разногласия, и она раскололась на два лагеря, отец при определении собственной позиции руководствовался не четкими идейными соображениями, а, скорее всего, автоматически примкнул к тому лагерю, ближе к которому ощущал себя с точки зрения общинно-родственных отношений. К такому выводу Лейла пришла позднее. Она помнила, как в то время их дом превращался ночами в тайное место встреч товарищей по партии. Собрания продолжались допоздна, но роль отца тогда сводилась к роли хозяина дома, так как он мало сидел с товарищами, проводя большую часть собраний в заботах об угощениях, принося и унося подносы, опорожняя переполненные окурками пепельницы. Все это время мать не выходила из кухни. И однажды, когда один из гостей сказал в шутку, что их сборищам не хватает только мансафа[5], то отец настоял на том, чтобы мать приготовила его.

В тот день мать выразила недовольство:

– Они что, приходят сюда угощаться? Если так, то почему они не придут днем?

– Делай свое дело и не спорь! Ты ничего не понимаешь, – грубо ответил ей отец.

– Хорошо, тогда объясни мне.

– Ты хочешь поставить меня перед ними в неловкое положение? – спросил он, стискивая зубы, чтобы его не услышали в комнате. И вышел из кухни, бросив на мать строгий взгляд.

– Нет большой разницы между его отношением к родст венникам и к этим людям, просто с родственниками отношения открытые, а с этими – тайные. – Мать проговорила эти слова, отмеривая рис, думая, что муж не слышит ее. Но, как выяснилось, он стоял неподалеку и все слышал. Она узнала об этом только на следующее утро, когда отец сам заговорил на ту же тему. Вскоре разговор перешел в ссору, отец стал громко ругаться, а затем ударил мать, говоря:

– Даже если бы ты была права, каждый ведет себя в соответствии с собственными привычками и воспитанием.

Тем самым отец намекал на то, что был выходцем из известного и многочисленного рода, тогда как мать происходила из скромной и малоизвестной семьи.

В тот день мать, униженная и оскорбленная побоями, ушла из дома, решив никогда в него не возвращаться.

Отец оставался напряженный, как наэлектризованный голый провод, готовый убить любого, кто дотронется до него.

Но Лейла, сама того не ведая, нарушила его одиночество, зайдя ночью к нему в комнату и увидев его плачущим. Он криком велел ей уйти, и она в изумлении закрыла дверь. С того дня в ее сознании отпечатался новый образ отца, существенно отличавшийся от остальных и вызвавший в ее душе жалость и сочувствие, – образ плачущего мужчины.

Раньше Лейла редко сочувствовала отцу, а принимала сторону матери, слабой и беззащитной, но его слезы впервые обнажили перед ней его слабость – ту скрытую и неподдельную беспомощность, которая неизменно заставляет человека плакать и вызывает сопереживание окружающих.

Стоя в темноте, Лейла осознала, что в отношении отца постоянно испытывала противоречивые чувства. С одной стороны – любовь, гордость за него и уважение, – то, что полагалось испытывать, и что можно назвать законными чувствами. У нее не было права на проявление другого отношения. С другой стороны, из глубин ее души временами поднимались другие ощущения – темные и загадочные, но она подавляла их и заживо хоронила в тех же самых глубинах, как тот отчаянный крик, который ей приходилось сдерживать, когда рука отца плотно сжимала ей рот, перекрывая дыхание.

Значило ли это, что ее гордость за отца была ложной? Неужели она не испытывала к нему ничего кроме неприязни и ненависти?

Могла ли Лейла в самом деле ненавидеть отца? Того отца, который мягко поглаживал ее по головке? Или того, который рыдал горько и молчаливо, сидя в одиночестве в темной комнате?

Нет. Все обстояло не так.

Сейчас ей трудно было понять, в чем состояла правда, потому что все те лица, которые пронеслись в ее памяти, были честными лицами отца. Он искренен в своей жестокости и доброте, в слабости и силе, так же, как искренен в борьбе за равенство и в приверженности родовым традициям. Искренни и его вера в справедливость, и его тяга к деспотизму. Он искренен в своем спокойствии и в припадках злобы и ярости. Он – все перечисленные лица, вместе взятые, и исключено, чтобы он был лишь одним из них. Множественность лиц сделала его человеком без лица – определенного, ясного, которое вызывало бы у нее понятные и отчетливые чувства. Их, освободив от понятия долга, можно назвать любовью, ненавистью, жалостью или гордостью.

Однако все эти лица, всплывшие из закоулков памяти Лейлы, которые она смело разглядывала и изучала, стоя в темноте, исчезли в незапамятный день, растворились надолго в чертах одного-единственного лица. До сих пор – быть может, до настоящего момента – она не позволяла себе посмотреть в это лицо критически и уж тем более не пыталась разглядеть в нем какие-либо другие образы, кроме облика героя.

Рождение этого образа совпало со временем ее первой любви. Лейле было тринадцать лет, когда она влюбилось в соседского парнишку, и они стали подолгу переглядываться через окно, с крыши дома или стоя по разные стороны ограды. Находясь на расстоянии, не позволявшем беседовать, они продолжали разговаривать взглядами, пока не появлялся кто-нибудь из ее или его родных и им не приходилось поспешно убегать. Лейлу наполняла юношеская любовь, ее сердце взволнованно подскакивало, едва она видела соседа, стоящего в ожидании ее появления. Но однажды отец увидел их в тот момент, когда юноша передавал Лейле записку. Последствия чуть не погубили ее. Отец жестоко избил ее – так, что изуродовал ей лицо, и она была вынуждена провести дома несколько дней. Все эти дни окна в доме оставались завешанными, не пропуская ни солнечного света, ни воздуха. Ввиду чрезвычайности ситуации Лейле было запрещено разговаривать, плакать и жаловаться – даже взглядом. «Заткнись!» – вскрикивал отец каждый раз, гневно размахивая кулаком, когда она пыталась открыть рот. И продолжал: «Что я теперь скажу людям? Что такова дочь борца?!» Затем, не в силах подавить гнев, кричал: «Ну и детей я вырастил! Ну и девочка, которая покроет мое имя грязью!» И снова нападал на нее, вымещая очередной приступ злобы на ее теле: «Любишь?! Еще из яйца не вылупилась, а уже любишь? Мы стыдились в свое время любить! Или тебе нравится пачкать мою репутацию? А как же! Разве она чего-нибудь стоит для тебя, разве ты волнуешься о ней?!»

И все же, несмотря на ужас положения, эти воспоминания о первой любви могли бы стать волнующими и романтическими. Даже в самый разгар скандала Лейла испытывала упоение, думая о том, как ее будет мучить любовная тоска, о письмах, которые она напишет и окропит слезами. Она хотела сохранить верность своему чувству, бросить вызов не только отцу, его сумасбродству и репутации, но и всему остальному миру.

Действительно, эта любовь могла бы устоять, если бы не арест отца. Вот так, совсем просто, в один солнечный день служба безопасности задержала его с кипой подпольных листовок, и тревога, не покидавшая их дом ни днем, ни ночью, получила реальное воплощение.

Для матери это событие стало большим горем, а для семьи, потерявшей кормильца, – настоящей катастрофой. У Лейлы же оно вызвало растерянность. Случившееся заставило ее повзрослеть за считанные дни. Она вдруг увидела мир иначе: арест внес последний и важнейший штрих в формирование образа отца как борца, а тюрьма сделала из него выдающегося человека. Да, это событие внезапно разбудило ее, вывело из безрассудного отрочества и открыло глаза на новую для нее действительность: ее отец – герой.

С того дня все лица отца словно расплавились и растворились в чертах одного, которое начало запечатлеваться в сознании Лейлы как размытый образ, святой лик, покрытый туманом, но одновременно дарующий свет.

Повсюду появились его фотографии: они висели в каждой комнате их дома, были отпечатаны на подпольных партийных листовках. Даже в глазах тех, кто знал, что она его дочь, Лейла видела его лицо победителя, на многие годы стиравшее в ее душе все остальное, оставляя место лишь гордости и самодовольству: она – дочь героя-борца!

Отца осудили на пять лет тюрьмы после пыток, продолжавшихся несколько месяцев, за время которых он снискал достойную славу. Отец не изменил ни своим идеалам, ни товарищам по партии, и его стойкость стала примером для подражания.

Могла ли она сравнивать его стойкость со своей? И можно ли было проводить какое-то сравнение между делом отца и ее переживаниями? Он подвергался настоящим пыткам и жертвовал свободой, оказался за настоящей тюремной решеткой во имя родины, народа и великих идеалов. Она же страдала за право на любовь к соседскому парню, которому не больше пятнадцати лет и который, возможно, еще боится своего отца и получает плохие отметки по математике. Такого рода сравнение внушало ей чувство собственной незначительности. И Лейле становилось стыдно. Она теперь понимала, как отец был прав и как велик!

Она отказалась от любви по собственной воле, начав склоняться к мысли, что ее увлечение и в самом деле грех, и решила не думать никогда о соседе. Не только потому, что человеку следует заниматься чем-то более важным, особенно ей – дочери своего отца, подвергшегося страшным пыткам в тюрьме, но и потому, что ее любовь была отравленной стрелой, направленной в спину отца – борца, оказавшегося за решеткой, откуда он не мог видеть дочь. Имела ли она право на любовь? И было ли на свете что-то, дающее ей право на ошибку, способную бросить тень не на репутацию отца, а на его образ героя? Нет, конечно, нет.

Выступать против жестокости и зла – дело правое и законное, но когда жестокость переходит в достоинство и самопожертвование, тогда бунт против нее теряет свою законность и становится безнравственным. Таков был главный вывод, к которому пришла Лейла после ареста отца. Это убеждение лишило ее права на бунт. И каждый раз, когда ей хотелось совершить запретный поступок, она колебалась и в панике отступала, боясь быть замеченной кем-то, словно пыталась замять следы уже совершенного втайне проступка.

Когда Лейла, стоя в темноте, вспомнила свои прошлые выводы, ее сердце внезапно вздрогнуло – ей показалось, будто лицо отца-героя выступило из темноты и смотрит на нее то злобно и угрожающе, то разочарованно. Потом она увидела, как это лицо окружает ее со всех сторон, а она стоит перед ним, обнаженная, и все ее грехи налицо.

Невольным движением Лейла подняла руки и закрыла ими лицо, как будто хотела спрятать эту наготу и противостоять чудовищному приступу стыдливости, сожаления и ужаса. Словно вдруг осознала отвратительность своего поступка, который осмелилась совершить в минуту опрометчивости и безумия.

Внезапно она разрыдалась. И долго плакала, стоя в темноте, невольно задаваясь одним и тем же вопросом: «А если бы время повернуло вспять, и она вернулась бы вновь на третий курс института, то поступила бы так же, как поступила тогда, или избрала бы другой путь – путь, гарантировавший ей безопасность и уверенность?» Стоя в темноте, она не могла отыскать ответ на свой вопрос. И от этого ее слезы становились более горькими.

* * *

Лейла училась на третьем курсе, и было начало ноября, когда выпал снег. Она вышла из здания факультета, увидела этот белоснежный мир и, околдованная, решила дойти до общежития пешком.

«Снег… снег… Падает снег…»

Голос Фейруз[6] звучал в ушах Лейлы все время, пока она шла под густо падающим снегом, и на мгновение ей показалось, что этот голос не раздается, а разлетается по воздуху, как будто он – тихий и печальный звон падающих снежинок.

Лейла помнила, как она, зачарованная, застывала перед телевизором, когда Фейруз пела эту песню. Падал снег, Фейруз стояла позади низкой ограды, сложенной из камней, за которой виднелся маленький деревянный дом, и рядом с ним – кусты роз, утопавшие в снегу. Голос Фейруз, увлекающий в какие-то далекие миры, и падающий снег – все это создавало в сознании Лейлы неизгладимый образ и придавало всему волшебную, романтическую окраску, вызывало в ее душе жажду увидеть и потрогать снег собственными руками.

Теперь, когда Лейла видела снег, трогала его руками и ощущала его холод, она чувствовала, что голос Фейруз угас бы, если бы снег падал слишком долго и начал сбиваться в сугробы. Тогда она вздохнула бы и недовольно спросила: «Когда же он растает?» Ощущение было бы такое, словно с неба падал тяжелый груз темных и холодных дней.

Куда подевалась та романтика?

Внимание Лейлы привлекли шум и смех, доносившиеся с противоположного тротуара. Взглянув туда, она увидела двух влюбленных, которые лепили снежки, собирая снег из углов мостовой, и бросали ими друг в друга. На мгновения она забылась, на ходу наблюдая за ними, и подумала: «Вот она, потерянная романтика». Эта мысль навела ее на другую – Лейла сейчас рядом с двумя влюбленными, их разделяет всего несколько метров, и она попала вместе с ними в один и тот же момент времени, один и тот же снег падает на них, хотя она и те двое в действительности находятся в совершенно разных мирах.

Минуту назад она словно открыла для себя, что лишь от самого человека зависит, каков будет внешний мир – романтичным, печальным, унылым или радостным. Краски мира – совсем не те, что существуют в реальности. Они всегда отраженный свет души – мрачные, яркие, тусклые или кричащие. Как тот свет, который исходит из сердец двух влюбленных и делает снег еще ярче, и он разлетается в воздухе в легком и чарующем танце. Тогда как в мире Лейлы снежинки опускались в сером пространстве одиноко и рассеянно, чтобы сразу растаять, раздавленные ногами прохожих. Мир не бывает красив, если в нем нет любви. «Душа человека придает ему его свойства, а не наоборот», – подумала Лейла.

Неясная грусть начала охватывать ее.

Она заметила, что шум влюбленных стих. Обернувшись, увидела, как они стоят, обнявшись, и целуются. Она недолго смотрела на них и продолжила путь, но картина так и осталась в ее памяти: двое целующихся влюбленных на тротуаре и снег, падающий на них, словно белые лепест ки жасмина. Романтическая картина, которая добавится в альбом любовных фотографий, хранящийся в ее памяти.

Кроме того, этот поцелуй – главный элемент картины – не имел в представлении Лейлы никакого сексуального значения, а казался воплощением чистой духовной любви.

И тут она подумала о том, что всем любовным картинам и фантазиям она почему-то спешит придать ореол романтичности и мечтательности, лишая их сексуального смысла. И это несмотря на то, что она, изучавшая медицину, хорошо понимала механизм сексуального влечения и этапы телесного возбуждения, начиная с поцелуя. Но эти знания хранились в ее мозгу в одной папке, тогда как любовь – в другой, отдельной.

Но… Разве не было в ее воображении картин, связанных с сексуальными взаимоотношениями?

Конечно, были. Помимо ее воли сознание Лейлы стремилось запечатлеть сексуальные сцены, которые она видела в жизни, и надолго сохранить их в памяти в виде картин. Разве это не означало, что ее сознание жаждало подобных картин?

Однако Лейла стыдилась разглядывать эти сцены смело и внимательно и ограничивалась беглым взглядом, проходя мимо них торопливо и смущенно. Так, словно пристальный взгляд мог означать одобрение, согласие и даже участие в запретном деле, которое связывалось с понятиями «позор» и «грех».

Почему? Может быть, по той причине, что любовь, о которой она позволяла себе размышлять, признаваясь в собственной тоске по ней, представляла духовную потребность, поднимавшую ее на благородную ступень, тогда как секс выражал лишь простую телесную нужду?

Или суть в том, что любовь – дело дозволенное, а секс запретен?

Она снова задумалась об Игоре, молодом враче из больницы, где ей приходилось работать несколько дней в неделю. Красивый, обходительный Игорь, который однажды неожиданно признался в том, что она нравится ему. Вначале Лейла категорически отвергла его признание. Ей тут же вспомнились история с Андреем и реакция Рашида. И если бы сейчас она дала Игорю положительный ответ, то история приняла бы другой оборот, особенно после того как она отказала Рашиду. Тогда, вопреки ее ожиданиям, Рашид не настаивал на своем, а наоборот, молча и тихо отдалился. Теперь он редко навещал ее, а если они встречались где-нибудь случайно, Лейла чувствовала, что он готов взорваться, как заложенная мина, и уничтожить себя и всех вокруг. Ее отказ был не единственной причиной, толкавшей Рашида на подобный взрыв. После крушения всех революционных мечтаний и надежд день за днем напряжение все больше накапливалось в нем. Как-то раз Лейла встретила его на улице. Он шел быстрым шагом, с портфелем в руке. Она спросила:

– Ты куда?

– В общежитие.

– Я несколько раз приходила к тебе и не заставала.

Он смотрел на нее пристально, и ей казалось, что она слышала все его мысли, видела мольбу в его глазах. Лейла хотела пойти дальше, не найдя, чем ответить на эту мольбу, но вместо этого спросила:

– Почему ты не заходишь ко мне? Посидели бы, поговорили, как раньше.

– О чем?

– О многом.

– А какой толк от разговора?

– По крайней мере, можно отвести душу.

Рашид насмешливо улыбнулся:

– Приду.

Он приходил несколько раз, и они говорили о том, как все плохо. Но он не подвергал себя риску услышать самое неприятное – повторный отказ, так как ясно видел его в поведении Лейлы и ее глазах, слышал в ее разговоре. Каждый раз он уходил от нее, дав себе слово не приходить больше.

Страх перед Рашидом, а также за него не заглушали в душе Лейлы другого страха: ей нравился Игорь, и она опасалась, что если откажет ему, то никогда не простит себе этого. Горечь и сожаление охватывали ее всякий раз, когда она думала о том счастье, которое упустила, отвергнув Андрея. Как будто она навсегда захлопнула дверь перед ярким светом, озарившим ее внутренний мрак и сделавшим ее мир частью чистого и светлого внешнего мира, – как то небо, сливавшееся с землей, и та земля, тянувшаяся ввысь к небу.

Ее охватил страх перед другим раскаянием, которого она не вынесет, если откажет также Игорю. Она тосковала по любви.

Лейла согласилась встречаться с Игорем с условием, что их связь останется в тайне. Но эти отношения длились недолго. Она поспешила оборвать их, едва Игорь перешел, по ее мнению, дозволенные границы, – попробовал обнять ее. Она взволнованно остановила его.

– Но почему? Ты разве не любишь меня? – спросил он озадаченно.

И Лейла ответила:

– А если я тебя люблю, значит, должна отдать тебе свое тело?

– Да что в этом такого? Я ведь тоже отдаю тебе свое тело.

– Но время еще не пришло. Тем более, что наши отношения не узаконены.

– Нет любви законной и незаконной, или любви физической в отдельности от духовной. Любовь – это то и другое вместе. Я жажду встречи и разговора с тобой так же, как тоскую по твоему телу и желаю его.

Но его слова, вместо того, чтобы, как он надеялся, убедить Лейлу и заставить ее расслабиться, произвели обратный эффект. Она лишь смутилась еще больше, испугалась и попросила его уйти и не приходить никогда.

Почему она прервала отношения с Игорем, как только он сказал, что любит ее тело и жаждет его? Не потому ли, – сделала она вывод, – что отнеслась пренебрежительно к его чувству, сочтя его ниже собственных представлений о чистой и девственной любви? Может быть, она в действительности не любила его так сильно, чтобы потерять голову и пренебречь всем на свете? Или она испугалась его смелости и откровенности и предпочла отдалиться и разорвать отношения, чтобы не оказаться в ситуации, грозившей выдать ее слабость?

Каковы бы ни были ответы на эти вопросы, подолгу вертевшиеся у нее в голове, Лейла осталась при своем мнении, несмотря на то, что позднее Игорь извинился перед ней и попросил дать ему еще один шанс. Он проявил готовность поддерживать с ней любовные отношения, но без секса.

На ум ей пришло веселое сравнение. Каждый раз, вспоминая свой разговор с Игорем и его ответ: »А что в этом такого? Я ведь тоже отдаю тебе свое тело», – Лейла думала, что если бы услышала этот диалог в каком-нибудь фильме, то поняла бы его и даже посочувствовала бы герою, а не рассердилась, как произошло в действительности. Между тем, когда дело коснулось Лейлы, ее одолели страх и растерянность, словно рядом с ней находится чужой человек, пренебрегающий ею и пытающийся запросто овладеть ее телом. И этому завоевателю не приходит в голову, что путь к телу Лейлы долог и тяжел и, возможно, требует от него немалых жертв.

* * *

Вокруг застыла тишина. Снег падал хлопьями, но казался недвижимым, застывшим где-то между фонарями и землей. Лейла, проходя под одним из фонарей, выдохнула воздух и увидела, как несколько хлопьев разлетелись и опустились ей на лицо. Она улыбнулась: снег отвечал озорством на ее шутку.

Ее душу, словно белый ореол, охватило ощущение умиротворенности и покоя. Этот покой бесшумно опускался на землю и заволакивал белизной, отчего мир казался предельно мягким.

Любила ли она снег? Она никогда раньше не задавала себе этот вопрос. Лейла вспомнила, как однажды упала в снег и ощутила, как его белизна проникла в душу и осветила ее. Она не стерла снежные хлопья с лица, не стряхнула их с плеч и волос. Она медленно проходила сквозь снежную пелену, заполнявшую пространство и оседавшую на землю в глубокой тишине, словно желая засыпать ее снова. Затопить собственной тишиной, белизной и чистотой.

Только она и снег!

Ступала ли она по нему и сквозь него? Прикасались ли снежинки к ее лицу? Оседал ли снег на ее плечах и волосах?

Нет! Это душа ее проходила сквозь снег, и Лейла не знала, что из них – душа или снег – распространялись друг в друге, сливаясь в умиротворенности.

Только она и снег!

Кто из них беседовал с другим? Она не знала. Но в глубокой тишине слышала печальный напев и слова, которые невозможно произнести вслух.

Только она и снег! Кто из них обнимал другого и открывал ему свои сокровенные тайны? Она не знала. Но это доверительное соприкосновение вызывало у нее желание смеяться и плакать одновременно.

Только она и снег! Как два любовника!

Шагая в забытьи, она неожиданно поскользнулась и упала в снег, покрывавший ледяную корку, на площадке, располагавшейся недалеко от общежития.

Лейла сначала попыталась удержать равновесие, но не смогла. В мгновение ока потеряла контроль и почувствовала, как ноги скользнули в разные стороны. Она застонала от сильной боли между бедер, когда ее ноги разъехались почти под прямым углом.

Мучимая болью, она кое-как поднялась и с большим трудом добрела до своей комнаты в общежитии. А когда переодевалась, заметила на трусиках кровь. Она внимательно оглядела себя в поисках каких-либо ран, но ничего не нашла. Откуда же эта кровь? Она еще раз осмотрела свое тело, но не нашла ни единой царапины.

Возможно ли, что она потеряла девственность – и так просто?

В растерянности Лейла бросилась на кровать, забыв о боли в ногах. Долгое время лежала, глядя в никуда. Она была в отчаянии. Но не расплакалась. Все лица, которые стали смотреть на нее осуждающе и с недоверием, и даже вопросительно, как на грешную, разом застыли, и она неожиданно рассмеялась: событие показалось ей до смешного любопытным. Оно было курьезным и имело глубоко насмешливый, саркастический смысл: ею овладел снег!

Снег проигнорировал тяжелый путь, ведущий к телу Лейлы, и не принес никаких жертв.

Даже осуждающие ее лица стали таять в смехе. Все – отец, мать, родственники, знакомые, соседи и Рашид – захохотали вместе с ней. Они хохотали, стоя под фонарями, и снег оседал на их лицах; они исчезали в снежной пелене, и на лицах виднелись одни лишь зубы, похожие на хлопья снега.

Лейла не заметила, как снег начал таять и полился из ее глаз горючими слезами.

На следующее утро, после ночи, проведенной словно в аду, Лейла направилась в университетскую поликлинику. Ноги ее сильно болели от ушиба, и нужно было получить справку от врача о том, что ей необходим отдых. Друзья помогли доставить машину прямо к дверям общежития. В поликлинике, выйдя из приемной хирурга, Лейла немного постояла в нерешительности и направилась к гинекологическому кабинету.

Врач, осмотрев ее, вынесла заключение:

– Действительно, падение привело к разрыву девственной плевы. Но не беда. Многие девушки приходят к нам, чтобы избавиться от нее и избегнуть боли при первом половом контакте. Можешь считать, что сама судьба легко избавила тебя от нее.

Она произнесла это смеясь, но Лейла ответила бледной улыбкой. Затем встала, оделась и попрощалась с врачом. Та вдруг остановила ее в дверях:

– Послушай, может быть, я не так поняла? Кажется, у вас на эти дела смотрят иначе, чем у нас? И то, что произошло с тобой, может привести к недоразумениям в будущем, не так ли?

– Да. В какой-то степени, – ответила Лейла тихим голосом.

– Так я могу тебе помочь.

– Как?

– Ты можешь прийти на следующей неделе, во вторник. Думаю, к тому времени тебе станет получше. Приходи после окончания моей смены, в семь вечера. Но не сюда, а в другое место. – Она протянула ей листок с адресом другой больницы. – Там подходящее место, и есть все необходимые инструменты для проведения такой операции. Но подобные операции не входят в перечень медицинской страховки, и если я буду ее проводить, то под свою личную ответственность. Для меня в этом есть некоторый риск. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Конечно, – живо ответила Лейла и без колебаний согласилась на названную врачом сумму.

Она вернулась к себе в совсем другом настроении. И как этот выход не пришел ей в голову раньше? Впав в преж девременную панику, она потеряла способность ясно думать. Охваченная заботой о том, как ей оправдаться в глазах окружающих, забыла поразмышлять, как исправить ситуацию. И вздохнула облегченно, будто разом выдавив из себя панику и растерянность. Лейла решила, что теперь может перевернуть эту страницу и полностью забыть о случившемся, как забывают по утрам приснившийся ночью кошмар.

Однако действительность была не сравнима с тем, что могло привидеться во сне и наутро забыться. Всю неделю событие занимало ее мысли. Временами Лейле казалось, что произошедшее не было всего лишь неудачным падением, имевшим тяжелые последствия. Это событие, хоть и случайное, могло иметь глубокий смысл.

А вдруг сама жизнь звала ее посмотреть с другой точки зрения на мир? Может быть, это был удар, нанесенный не ей, а тем ценностям и убеждениям, которые Лейла считала единственно верными и незыблемыми?

Или это был призыв к переменам?

Слово «перемена» растекалось как светящийся, но одновременно жалящий поток. Она представляла ту легкость, которая охватит ее, когда она расслабится и заснет, не мучимая тяжелым грузом представлений и убеждений, скопившихся у нее на душе. Словно этот груз не только не давал покоя ее сознанию, но и утомлял физически.

Эти мысли не оставляли ее воображение все последующие дни. И хотя они волновали и дразнили Лейлу, она понимала, что подобные мысли не выйдут за пределы упрямых, но неосуществимых идей, которыми она забавляла собственное воображение в виде интеллектуальной зарядки, – до тех пор, пока не будут преданы забвению.

В то же время она заметила, что теперь позволяла себе размышлять свободно, словно злополучное падение вскрыло не телесную плеву, а нечто, прикрывавшее ее мысли. Причина была проста: в душе Лейла была спокойна. Во вторник ей сделают операцию, и случившееся – вместе с последующими страхами и фантазиями – превратится в одну из ее сокровенных тайн, до которых никто никогда не доберется. Ее никогда не подвергнут сомнению. Она снова станет такой, какой была до падения: невинной, непорочной.

Вторник настал быстро, положив конец этому длинному внутреннему монологу. В шесть вечера Лейла вышла на улицу и села в автобус, идущий в сторону больницы. Она встала рядом с дверью. В салоне автобуса было не теплее, чем на улице. Дыхание пассажиров застывало на стеклах автобуса, и за замерзшими окнами ничего нельзя было разглядеть. Ребенок, сидящий на коленях матери, прижимал пальчик к стеклу, чтобы растопить покрывающий его иней и увидеть улицу через это маленькое отверстие. Мать время от времени отводила его ручонку, чтобы согреть ее, но горячее дыхание малыша замерзало на стекле, вновь заволакивая инеем проделанное «окошко». За ними, в проеме между сиденьями, стояли парень и девушка. Парень проводил по замерзшему стеклу сначала теплыми пальцами, а затем – ногтями, вычерчивая на нем слова «я люблю тебя». Девушка наблюдала за ним молча, тихо улыбаясь. Многие пассажиры также обратили внимание, как старательно парень выводил крупные буквы, из-за которых быстро показались некоторые детали улицы: лампы с тусклыми ореолами падающего снега, голые ветви деревьев, части зданий, искра от зажженной сигареты во рту у кого-то из прохожих, фигуры людей, быстро шагающих по тротуару.

Когда автобус затормозил на остановке – следующей была больница – Лейла встала у двери, задумчиво наблюдая за выходящими пассажирами. Неожиданно, в последний момент перед закрытием дверей, она поспешно выскочила. И едва успела ступить ногой на тротуар, как двери автобуса со скрипом захлопнулись. Как будто за ней навсегда закрылся целый этап ее жизни, к которому она никогда больше не возвратится.

Лейла стояла на тротуаре, шумно дыша, глядя вслед уходящему автобусу. И чем дальше он удалялся, тем безумней становилась радость, охватившая ее. Казалось, она прыгнула в пространство за пределы времени и места, за пределы известного ей мира, – пространство, где господствовала другая мораль, правили другие ценности и законы. Пространство свободного человека.

Спустя минуту она зашагала, напрягая память и пытаясь припомнить адрес Игоря.

* * *

Игорь, открыв дверь на робкий звонок Лейлы и увидев ее, застыл на месте:

– Не ожидал, что ты можешь прийти ко мне, – сказал он радостно и удивленно.

Она тоже не предполагала, что может прийти к нему домой, но дошла до его квартиры и позвонила, все еще спрашивая себя: «Куда ты идешь? Что ты делаешь?» – и не находя ответа. Она не слышала по дороге ничего, кроме жуткой звенящей тишины, готовой вихрем взорвать размеренность ее жизни и, быть может, привести к катастрофе. Но Лейла продолжала идти вперед, не в силах справиться с охватившей ее тоской по бушующему пламени, которое озарит ночь и окрасит воздух новыми красками. Это пламя, скорее всего, погубит ее, но она тянулась к нему, влекомая ужасом и неодолимой тоской одновременно.

Некоторое время Лейла запиналась, затем произнесла:

– Я проходила… тут близко… и решила узнать, как у тебя дела. Мы ведь давно не виделись.

– Я очень рад слышать об этом! – ответил Игорь и взял за руку, приглашая войти.

Он принял ее весьма деликатно. Говорил на общие темы, боясь спугнуть неосторожным словом. Он решил, что ее приход давал великолепную возможность вернуть ей уверенность и возобновить отношения. Но вскоре заметил, что Лейла волнуется. Она действительно волновалась, и ее упавшее сердце билось в замешательстве, словно она стояла на краю бездонной пропасти.

Игорь объяснил ее замешательство тем, что ей, видимо, стоило больших усилий решиться навестить его.

Хотя он был безмерно рад этому ее решению, но старался соблюсти дистанцию и не торопил события. В его памяти еще свежи были воспоминания о том уроке, который она ему преподала. Ему не хотелось терять Лейлу вновь, тем более что на этот раз она сама была инициатором встречи.

Ей его осторожность нравилась, хотя ее приход означал лишь одно – то, что с этого момента она согласна. Лейла сидела в полном смятении, сердце билось так, как бьется у человека, идущего на опасное приключение, когда он больше не в состоянии перебороть страх, и его следующий шаг зависит исключительно от внешних, неподвластных ему обстоятельств.

Игорь был осторожен, он будто предоставлял ей эти обстоятельства и давал шанс на отступление – но куда? В тот вечер мир в сознании Лейлы раскололся на две половины, и ей предстояло сделать выбор между тем темным миром, который простирался за пределами этой комнаты и где ее ждала врач, чтобы вернуть Лейлу в прошлое, и миром Игоря, ограниченным стенами этой комнаты. Но последний казался широким до бесконечности, – это был мир запретной свободы. Осторожность Игоря давала Лейле дополнительное время, оставляла ее в надежном пространстве между двумя мирами, не относившемся ни к одному из них.

И это было то, в чем она нуждалась больше всего, чтобы успокоиться и унять волнение. Ей хотелось, чтобы Игорь и дальше проявлял тактичность, хотелось оставаться заложницей этого времени и пространства.

Но осторожность Игоря длилась недолго. Через некоторое время он позволил себе взять Лейлу за руку. Сильная дрожь пробежала по ее телу. Он поцеловал ее запястье. От его внимательного взгляда не ускользнуло, что Лейла не сопротивляется и не отводит руку. Он притянул ее к себе и обнял. Ее тело содрогнулось в его объятиях. И, почувствовав на себе его горячее дыхание, Лейла сама разгорелась, как раскаленный уголь.

Она с головой бросалась в омут, издававший одновременно аромат радости и горечь страха.

Она ответила на поцелуй и отдалась Игорю со всем своим несогласием, потонув в безумном омуте счастья…

И отрешилась от мира.

В ее памяти навсегда осталось смутное и горячечное воспоминание об этом событии. Лейла не помнила подробностей: картина дрожала перед ее мысленным взором, словно от безумного страха. Она будто попадала в неизвестное пространство, и в ее душе поднимались одновременно досада и радость, ужас и сожаление, удивление и боль.

В тот вечер она вернулась к себе в комнату, все еще не веря в то, что с ней произошло. Неужели она и вправду осмелилась пойти на этот шаг? Она чувствовала, как тело ее судорожно сжималось, словно отказывалось принять случившееся, и в острой борьбе пыталось вытолкнуть из себя это новое. Временами Лейла чуть не кричала от боли. Затем боль стихала, тело расслаблялось, становилось легким и открытым, как губка. Казалось, будто какие-то скрытые оковы внутри треснули и начали разрываться, и тело стало заполняться пустотами, которые все расширялись и расширялись, пока тело не распалось совсем и не исчезло в пустоте.

Но это была наполненная пустота. Лейла вздохнула, чувствуя, что теряется в ней… Затем вздохнула еще раз, потом еще, пока эти вздохи не перешли в судорожные и мучительные, как у человека, которому предстоит преодолеть длинную дистанцию со множеством препятствий, главные из которых – внутренние преграды, громадные и казавшиеся труднопреодолимыми.

На протяжении нескольких месяцев Лейла жила, упиваясь своей тайной и запретной любовью. Отец и все родные стали теперь такими же далекими, как то расстояние, которое разделяло их. Она отдалилась от Рашида, и теперь даже случай не сводил их вместе где-нибудь на улице. А встретив, не замечала его. День ото дня Лейла все больше погружалась в бездну пьянящей свободы, и видела один лишь широкий горизонт, и слышала одно лишь биение собственного сердца, которое трепетало, как два парящих крыла на небосводе.

Андрей

Между тем Андрей пытался оправиться от печальных воспоминаний о своей рассеянной ветром любви, а его отношения с главврачом поликлиники Нелли Анатольевной становились все ближе. Свободное от работы время он стал проводить у нее в кабинете. После замужества дочери Нелли Анатольевна жила вдвоем с мужем-алкоголиком. Она рассказывала о его запоях смеясь, как о чем-то забавном, но когда разговор немного затягивался, ее глаза наполнялись слезами, и она говорила:

– Устала… Не могу больше терпеть. Он ворует у меня деньги, чтобы купить себе водку.

И хотя он делал это уже давно, и все знали о его проделках, тем не менее, каждый раз, когда она рассказывала о муже, в ее голосе звучали боль и удивление, как будто все случилось впервые. Андрей два раза выслушивал рассказы Нелли Анатольевны о кражах мужа. На третий раз кивнул и сказал:

– Знаю. Вы рассказывали об этом.

– Но я не рассказывала, как мало у меня денег. Моей зарплаты не хватает даже на продукты, – вздохнула главврач.

Он взял ее за руку:

– Да, я хорошо понимаю вас. Жить стало тяжелей.

Наступил новогодний праздник. После шумного застолья Андрей и его друзья решили выйти на улицу, чтобы немного освежиться на морозном воздухе, пока выпивка не свалила их окончательно. Было три часа ночи. Андрею внезапно пришла мысль нанести неожиданный визит Нелли Анатольевне и поздравить ее, а затем вернуться к друзьям.

Оказалось, что муж главврача лежал в пьяном забытьи еще с одиннадцати часов вечера, и она встретила Новый год в одиночестве и слезах. Когда Андрей пришел к ней, она обрадовалась ему так, словно он спустился с небес. Смущенная атмосферой праздника, она поспешно привела в порядок стол, говоря, что проплакала достаточно и теперь хочет отметить Новый год. И сказала, наливая водку:

– Я тоже мечтаю напиться.

Андрею не хотелось оставлять ее одну, и он выпил и закусил вместе с ней. В беседе время прошло незаметно. Но пламя задушевного разговора погасло вдруг в один момент, когда глаза их встретились, выразив без всяких слов то непомерное одиночество и несчастье, от которого страдали оба. И это стало ясно до такой степени, что они одновременно умолкли, поняв, что должно произойти в следующий момент, в ожидании той силы, которая зарождалась в их душах, чтобы бросить в объятия друг другу.

Они упали на пол, робко ощупывая друг друга, словно девственники, и скоро почувствовали, что тела их растворяются в пространстве, не ведающем границ. Андрею казалось, что он возвращается в утробное состояние – самое теплое, безопасное, сытное и удобное состояние в мире. Он чувствовал себя так, словно оказался в утробе матери и любовницы одновременно. Она же ощутила непреодолимое желание отдавать, будто ее тело превратилось в родник, и ей хотелось, чтобы он испил его до конца.

Нелли Анатольевна очнулась после рассвета. Они лежали на полу, там, где любили друг друга несколько часов назад. Она вскочила в панике и не успокоилась даже тогда, когда услышала храп мужа, доносившийся из соседней комнаты. Торопливо оделась и тихим голосом стала будить Андрея, умирая от стыда и не зная, как посмотрит ему в глаза, когда он проснется.

Когда Андрей встал и начал быстро одеваться, Нелли Анатольевна проговорила, не глядя ему в лицо:

– Поверь, я не знаю, как это произошло. Мне до смерти стыдно перед собой и перед тобой.

Он присел рядом с ней, повернул к себе ее лицо и произнес шепотом:

– Не стыдись. Это было чудесно. Хоть я пришел пьяный, но то, что произошло, похоже на ураган. Оно потрясло меня, и я никогда не забуду его вкус. Наоборот, буду мечтать о нем еще.

– Нет. Это не должно повториться. Не забывай, что я гожусь тебе в матери.

– Да я не забываю… И буду помнить о том, что ты прекрасная женщина.

– Пожалуйста, забудь обо всем. Останемся друзьями. Во всяком случае, я не позволю повторений. И давай не будем встречаться хотя бы недели две, пока я не наберусь смелости вновь посмотреть тебе в глаза.

Андрей не послушался. В первый же день после выходных он постучал в дверь кабинета главврача. Она вскочила, сердцем учуяв, что это он, и встретила его в крайнем смущении. Андрей сказал, что ему захотелось проведать ее, но Нелли Анатольевна попросила, чтобы он не задерживался у нее надолго.

– Хорошо. Можно мне прийти к тебе домой еще раз? – спросил он, стоя в дверях.

Она ответила с сомнением в голосе:

– Но имей в виду, что муж будет дома. И мы будем сидеть на кухне как близкие друзья, пить чай и жаловаться друг другу на жизнь.

– Это будет здорово!

В субботу она начала ходить по квартире взад-вперед, ничего не делая, и когда подошел час прихода Андрея, куда-то отослала мужа и стала взволнованно готовиться к встрече…

С той субботы Нелли Анатольевна стала принимать Андрея постоянно, в любое время, когда он того желал.

Эта связь подарила ему такое счастье, о котором он даже не мечтал, счастье без каких-либо побочных осложнений. Он чувствовал, что с Нелли Анатольевной насыщается до отказа. Она преподносила ему все в самом лучшем виде. Кормила его самой вкусной едой, поила кипяченой и фильтрованной водой, как делают матери для своих маленьких детей. В сексе она позволяла ему все – не только ради того, чтобы Андрей испытывал еще большее наслаждение, чем прежде, как оно обычно и происходило, а потому, что сама получала необыкновенное удовольствие, изучая его тело и любя его без всякого стеснения, целуя так жадно, словно готовилась съесть. Нелли Анатольевна занималась сексом так, будто делала это в последний раз в жизни и боялась впоследствии пожалеть, если не позволит себе сделать то-то или так-то.

Встав с постели, они садились, как закадычные друзья, на кухне, пили чай и беседовали обо всем, даже о политике, хотя Андрей предпочитал не говорить с ней, желая избежать разногласий. Но любопытство временами побуждало его задать тот или иной вопрос на эту тему. И когда они сблизились еще больше, и он узнал обо всех подробностях ее жизни, то стал откровеннее выражать удивление по поводу ее приверженности коммунистическим идеалам.

– Интересно, что дал тебе социализм, раз ты так держишься за него?

– То, что и всем.

– Я не знаю, что он дал всем, но предположим, что-то он им дал. Ты одна из тех, кто заслуживают гораздо больше, чем получили. Ты превосходный специалист, с большим опытом, преданная своей работе, отличный руководитель поликлиники… И посмотри на себя: заработок, не намного превышающий зарплату медсестры, квартира из двух комнатушек, ты каждый день ездишь на работу в переполненном транспорте… Хотя заслуживаешь свою машину. Знаешь, как бы ты жила на Западе?

– Знаю, но я не хочу и не мечтаю уехать. Ты во многом прав. Но я считаю, что решение этих проблем лежит не в отказе от социализма, а в исправлении ошибок. Нужно держаться за социализм и не разбазаривать достигнутое. Это правда, что мы лишены многих благ, и нельзя сказать, что живем в изобилии. Зато у нас есть все необходимое для жизни и развития. За разговорами о мелочах и второстепенных нуждах нельзя забывать главного: если бы не социализм, мы не стали бы великой державой и народом, достигшим побед во всех областях жизни.

Часто слова Нелли Анатольевны задевали патриотические чувства Андрея, и тогда он умолкал, задумавшись. Но эти чувства вскоре угасали. Беспокойство о величии страны в целом не шло в сравнение с его беспокойством по поводу того жалкого положения, в котором находился он сам и которое хотел изменить.

Нелли Анатольевна хорошо понимала его точку зрения. Но не пыталась повлиять на Андрея и заставить изменить свои убеждения. Во-первых, сложившиеся обстоятельства делали эту задачу почти невыполнимой, а во-вторых, она видела в нем молодого человека, не обладающего достаточным жизненным опытом, чтобы избрать правильную жизненную позицию. В эти минуты она начинала относиться к нему чисто по-матерински и осуждала себя за любовную связь с ним. Сжигаемая сожалением, решала незамедлительно порвать эти отношения, но вскоре – не осознавая, в какой момент произошла перемена – обнаруживала, что бросается в другую крайность: безумную любовь к Андрею.

Главврач переживала огромное, но запоздавшее чувство – любовь своей осени. После каждой встречи с Андреем горько рыдала, как после последнего свидания. В печали ее не было ненависти или злобы. Нелли Анатольевна оплакивала свою любовь, обреченную заранее. Меч, вознесенный над их отношениями, омрачал ее душу. Этот меч мог опуститься в любую минуту, – если не рукой Андрея, то неумолимой рукой времени.

Она хорошо сознавала, что если даже они оба забудут о двадцати годах, разделявших их, то время не забудет ни в коем случае.

В итоге рукой, опустившей меч, стала ее собственная. Не потому, что она перестала его любить, а потому, что однажды постигла тайну, как сохранить эту любовь навеки. И пришла к убеждению, что именно ей надлежит погасить это пламя прежде, чем его потушит ветер времени. Или его задует Андрей. Или оно угаснет само, когда иссякнут питающие его силы. Прежде, чем оно превратится в холодный пепел. Чтобы эта связь осталась в памяти Андрея живой и пылающей, ее следовало погасить самой.

Нелли Анатольевна нашла подходящий случай, когда Андрей решил посоветоваться с ней по поводу своей дальнейшей учебы и получения звания специалиста. Она поддержала идею и обещала посодействовать.

За короткий срок главврач помогла Андрею получить направление на учебу в Московский медицинский институт.

– У меня там есть старый друг, Леонид Борисович, заведующий кафедрой терапии. Он обязательно тебя поддержит. Я редко обращаюсь к нему с просьбами.

И действительно, Леонид Борисович откликнулся неожиданно быстро, и за считанные недели все вопросы с поступлением Андрея были решены.

– Я уеду, но мы сохраним наши отношения. Ты будешь приезжать ко мне, когда будет время. Я тоже буду приезжать сюда на каникулы и на праздники, и мы будем проводить их вместе, – сказал Андрей перед отъездом.

Она грустно улыбнулась:

– Мы будем сидеть на кухне, пить чай и беседовать, как близкие друзья.

Несмотря на то, что решение далось ей нелегко и причинило большую боль, она не собиралась отступать – желание, чтобы их отношения остались живы в памяти Андрея, превосходило ее страсть к нему. Глубокая печаль овладевала ею, и она опасалась, что не в силах будет подарить ему то удовольствие, которое он ожидал. И даже в последний вечер перед его отъездом Нелли Анатольевна отказалась принять его, как обычно, у себя дома и назначила встречу в кафе. Они вместе поужинали, и Андрей все ждал, что после ужина и двух выпитых ею рюмок коньяка она пригласит его к себе домой на чашку кофе. Но она не сделала этого, а настояла, после дружеских объятий, чтобы они расстались у порога кафе. И тогда Андрей понял, что их любви действительно пришел конец. И в тот же момент осознал, как сильно любит эту женщину. Он никогда не забудет ее, всю жизнь будет признателен ей за любовь и за все, что она дала ему со щедростью настоящей матери и преданной любимой. Она прекрасная женщина!

Москва встретила Андрея туманным утром. Видимость на улицах была плохая, высокие здания, расположившиеся в ряд по сторонам дороги, тонули в густом облаке тумана. Андрей не любил такие дни. Прильнув к оконному стеклу автомобиля, он изо всех сил пытался разглядеть приметы города.

Его знание Москвы ограничивалось теми двумя днями, которые они провели здесь вместе с Сергеем и Владимиром, в переездах между железнодорожным вокзалом и домом их возлюбленной – юной актрисы. Но он хорошо помнил те два дня, и воспоминание о них внушало оптимизм. Приятели тогда приехали в Москву, не зная в ней ничего и никого, с небольшой суммой денег. И Москва распахнула им свои объятия и проводила – эта сцена была еще жива в памяти Андрея – тысячами огней, которые задрожали, когда поезд стал отдаляться, словно это девушки махали вслед платками в знак верности и обещания ждать.

– Не думаю, что Москва сейчас – это та Москва, которая была десять лет назад. Теперь, дружище, ты будешь чувствовать себя так, будто оказался на поле битвы. Если вдруг замешкался или споткнулся и упал, никто не протянет тебе руку помощи. Спроси у меня. Ну, да ты сам все увидишь, – предупредил его Владимир.

Владимир тоже перебрался в Москву, основав здесь свое частное дело. Он открыл магазин одежды. Владимир предложил другу забыть о медицине и войти с ним в дело, но Андрей отказался, сказав, что не намерен бросать профессию медика.

Они оба верили в неизбежность перемен, но каждый из них различал в шуме времени свои звуки. В то время как Владимир вдыхал на заре перестройки лишь аромат денег, в глазах Андрея эта заря имела почти романтическую окраску. Он не осуждал любовь друга к деньгам, но был настроен оптимистически в отношении собственного будущего, уверенный, что наступающая эпоха будет держаться не только на людях бизнеса, как утверждал Владимир, но и на людях интеллигентных и образованных, которых социализм не жаловал. Андрей считал, что эти люди, наконец, займут достойное место в обществе и получат подобающие им блага, как происходит на Западе.

Так или иначе, но Москва, как и говорил Владимир, оказалась совсем иной, чем десять лет назад. Андрей словно попал в другое измерение. Это была шумная эпоха. Эпоха настоящей перестройки.

Он окунулся в водоворот московских дней, которые пробегали с молниеносной быстротой. Утром выходил из общежития и бежал на автобусную остановку. Выйдя из автобуса, вливался в людской поток, устремлявшийся к станции метро. Запыхавшийся, прибегал на работу. Таким же образом возвращался по вечерам в общежитие. В этой нескончаемой суете Москва казалась похожей на прозрачную стеклянную колбу, внутри которой химические реакции протекали так быстро, что за ними нельзя было уследить. В любой момент человека поджидали перемены, вплоть до самых неожиданных. Андрея захватили сверкающие огни и восторженный гул времени, когда люди с удивлением и радостью обменивались друг с другом новостями из прессы, заговорившей с ними на другом языке. Вместо рассказов о подвигах партии, рабочего класса и крестьянства, когда действительность рисовалась яркими красками, увенчанная звучными лозунгами, газеты заговорили о коррупции и бюрократии, по телевидению пошли необычайно смелые репортажи о предприятиях, изделия которых залеживаются в магазинах и не пользуются спросом, хотя фабрики продолжают выпускать ту же самую продукцию с неимоверными ежегодными убытками. Впервые люди увидели крестьян в ветхих одеждах, жалующихся на плохое положение в колхозах. В обществе тут и там, как грибы после дождя, стали рождаться вопросы по поводу значительных и малозначимых моментов отечественной истории. Был ли Сталин диктатором или народным героем? Красные ли были героями или белые? Целесообразно ли допускать частную собственность?

Этими и многими другими вопросами и новостями, бередившими старые раны, обменивались теперь повсюду. Помимо того, передавали другие новости и рассказы, больше похожие на вымысел, и никто не знал, откуда они появились. Поговаривали, будто бывшие партийные руководители (которые впоследствии получат в свои руки власть) отказались от партийных привилегий и присоединились к народу, и вроде где-то видели, как некоторые руководители ездят на метро вместе с простым людом, а жены других из них стоят в очередях за хлебом и молоком.

Однако события, к которому привел в итоге перестроечный хаос, не мог предугадать никто – ни поддерживавшие перестройку, ни настроенные против нее, – неожиданный распад Советского Союза.

В те дни Андрея мучила мысль, что хотя случившееся затрагивало напрямую всех, но Нелли Анатольевна, вероятно, восприняла его намного острее, чем остальные. Он стал искать, кто бы из друзей мог одолжить ему несколько рублей на короткий телефонный разговор с Нелли Анатольевной. Ему удалось наскрести денег всего на пять минут разговора. В первые же минуты она вылила все свое негодование на политиков-предателей, толкавших страну в пропасть, а затем добавила:

– Мне очень грустно, Андрей. Я готова плакать, глядя, как рушится страна, которую мои родители защищали на фронте. Мне всегда было жаль, что они погибли на войне, не увидев победы. Теперь я думаю, что не стоит об этом жалеть. Если бы они дожили до сегодняшнего дня, то умерли бы от горя.

Последняя минута разговора прошла в ужасном молчании, и эхо его печально повторялось в душах обоих, и они не находили больше слов, пока тишину не оборвал прерывистый гудок.

– Разговор окончен! – крикнула из-за стойки телефонистка.

Когда Андрей клал трубку, ему привиделось, будто вместе с прерывистым гудком рядом с Нелли Анатольевной встал другой человек, образ которого внезапно всплыл из коридоров памяти. Перед мысленным взором Андрея стоял грустный, с разбитыми мечтами и надеждами, Рашид.

Рашид

В те дни Рашид напоминал птицу, потерявшую направление, заблудившуюся и растерянную.

Он, как пораженный громом, не мог поверить, что эта великая страна могла развалиться с такой быстротой и легкостью, и приверженцы коммунистических идей даже не попытались встать на ее защиту. Выходило, что коммунизм представлял собой сплошной обман, он же, дурак, наивно поверил в него, последовал за ним с невиданным энтузиазмом и преданностью.

Действительно ли всему пришел конец? – спрашивал он сам себя, мечась, словно подхваченный ветром бумажный листок, готовый приземлиться где угодно, поскольку весь мир стал вдруг чужим и мрачным.

В пучине этого краха Рашид чувствовал себя осиротевшим и не видел смысла в продолжении пути, так как впереди был тупик, горизонт сужался и сгущался, превращаясь в одну черную точку, готовую ворваться в его душу и осесть в ней тяжелой ношей, безымянной гробницей для его безвозвратно ушедших мечтаний.

Но, несмотря на все бури, разметавшие его мечты, один упрямый проблеск надежды не переставал светиться в душе Рашида – увидеть Лейлу.

Через какое-то время после объявления о распаде Советского Союза ноги однажды сами по себе понесли его к ней, словно по следам тускло светившейся последней надежды, становившейся тем слабее, чем ближе он к ней подходил. Едва он дошел до ее двери, истина предстала перед ним во всей своей мрачности – каждый из них шел по пути, все больше отдалявшему их друг от друга.

Глаза его были полны грусти. Лейла посмотрела на него взглядом врача, неожиданно обнаружившего у больного симптом скрытой и опасной болезни, и спросила:

– Рашид, отчего ты такой грустный?

Он долго молчал, уставившись в одну точку, прежде чем ответить. Не от рассеянности, а пытаясь скрыть подступивший к горлу и сдавивший голос комок. Затем засунул руки в карманы, решив не задевать струну, касавшуюся Лейлы, и ограничиться второй струной, натянутой в его душе. Обе струны играли похоронную мелодию двум умершим мечтам, которые он отказывался предать земле. Рашид сказал:

– Представь себе горечь, которую испытывает человек, когда обнаруживает, что долго боролся неизвестно за что. Возможно, мое положение не столь ужасное, как у тех, кто провел в тюрьмах многие годы. Как у наших товарищей на родине. У твоего отца, например! Меня это очень сильно беспокоит. Иногда даже просыпаюсь среди ночи и начинаю думать о том, к чему мы пришли, и когда убеждаюсь, что происходящее – правда, и социализм потерпел крах, и наша партия перестала существовать, и наши мечты погибли, и мир стоит на пороге неизвестности, меня охватывает ужас, и я чуть не задыхаюсь. Впервые в жизни я испытываю такую потерянность и такой страх.

– Но не нужно так отчаиваться, Рашид. Все не так плохо.

– Как это «не так плохо»? Не нужно обманывать самих себя. Всему пришел конец: Советский Союз рухнул, социализм не устоял, наши мечты погибли!

– Но почему мы должны все время полагаться на Советский Союз и на то, чтобы какие-то внешние силы поддержали нашу борьбу? Почему бы нам не положиться на самих себя?

– Лейла, это красивые слова. Ты ведь сама понимаешь, что это нереально.

– Может быть, и нереально. Но это не кажется невозможным. История не закончилась. И даже, наверное, только начинается. Нашу историю мы должны творить сами, собственными руками, не рассчитывая на кого бы то ни было. Это своего рода вызов, брошенный нам, настоящий вызов.

– Очевидно. Но я, к сожалению, знаю заранее, чем он закончится, – мы проиграем. В наше время все решает не сила воли, а сила мускулов. Я устал от лозунгов и иллюзий. Всему настал конец. Нужно посмотреть правде в глаза.

Другая мучительная правда – ее связь с Игорем – пока что оставалась тайной для Рашида. И когда Лейла подумала о ней, ее охватил панический страх.

Она не знала, был ли это страх перед Рашидом или за него, или страх перед отцом, или перед самой собой.

В эту минуту к ней подобрались не только все те, кого она, обретя свободу, вычеркнула из памяти и сознания, но, казалось ей, ее прежняя сущность вновь взирала на нее и приближалась, выговаривая холодным и резким голосом: «Ты тоже пала».

– Я поставлю кофе, – сказала Лейла и, уйдя на кухню, залилась слезами.

Но ее слезы были преходящими и мимолетными, и вскоре она вновь отдалась чудесному ощущению свободы и своей запретной любви.

Рашид же чувствовал, что жизнь сбила его с ног и доказала, что ему не дано что-либо изменить. И чтобы ему хватило сил продолжать путь, – пусть даже шатаясь и покачиваясь, – он решил забыть Лейлу навсегда, хотя не представлял, каким образом можно добиться такого чудесного избавления.

В отчаянии он начал готовиться к женитьбе на Галине. Не только потому, что устал от ее частых претензий, но еще и потому, что все действия потеряли смысл, и все на свете смешалось.

Рашид махнул рукой на борьбу и учебу и согласился назначить день свадьбы. Галина оставалась теперь единственной правдой его жизни. Единственной истиной в бушующем море осколков разбитых истин, в котором он чуть не тонул. Истиной, за которую он ухватился как за спасительную соломинку, отлично понимая, что она приведет его в прогнившее жизненное болото, покрытое мхом и состоящее из дней, огражденных от радости и счастья всеми видами огорчений и бед.

Женитьба не вылечила его. Стало тяготить общество Галины, и он не мог подолгу оставаться дома. Рашид не любил проводить время с кем попало. Не любил он оставаться и с самим собой, и стал убегать в поисках уединения, чтобы вволю отдаться собственным мучениям. Бродил по улицам, словно призрак, у которого не было ничего, кроме тела. Часто он засиживался в парке или на какой-нибудь скамейке, попавшейся по пути, наблюдая, как уходит очередной серый день, и не зная, что делать с наступающим.

По вечерам он возвращался в квартиру, которую они с Галиной сняли после женитьбы. Входил равнодушный, будто не слыша громового крика Галины, раздававшегося где-то в другом – далеком от его – мире, хотя и видел ее лицо, судорожно сокращавшееся, искривленные губы, выливавшие отвратительный поток слов. Эти слова означали всего лишь то, что она, как обычно, рассержена, недовольна и готова взорваться. В ответ он хранил гробовое молчание.

Но однажды ее грубый голос пробудил его от спячки:

– Или, может быть, тебе нравится жить как в гостинице, – еда, ночлег и бесплатные услуги? Не думай, что я долго буду терпеть такое положение!

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что тебе пора пошевелиться, подумать о какой-нибудь работе вместо того, чтобы слоняться по улицам. Прежде ты оправдывался учебой, а теперь что? Посмотри, как все вокруг бегают и делают деньги из ничего!

Он открыл рот, чтобы ответить, но она перебила с нетерпением и насмешкой:

– Умоляю, не рассказывай мне снова ту чепуху, которую ты привык повторять. Что ты не позволишь себе заниматься спекуляцией и не превратишься, как другие, в один день из революционера в лавочника, что это вызывает у тебя отвращение и что деньги для тебя ничего не значат… Я по горло сыта этой ерундой, и нечего больше говорить мне об этом!

Рашид только молча качал головой. Затем встал, пошел на кухню и закрыл за собой дверь. Но и там до него доносился ее громкий голос:

– И потом, позволь напомнить тебе, что времена изменились, и все твои идеалы больше ничего не значат. Ты слышишь? Время наплевало на них.

Он зажег сигарету и затянулся, словно вдохнув ядовитый дым правды.

В ту ночь он не спал. Как заядлый курильщик, решивший отказаться от своей болезненной привычки, но, не удержавшись, будто тайком от себя зажегший сигарету, вышел из дома рано утром и направился прямиком к Лейле. Он попросит ее согласия. Он будет умолять ее…

Рашид шел быстро, как человек, потерявшийся в пустыне и неожиданно заприметивший вдалеке цветущий оазис.

Но когда он выходил из лифта, увидел такое, отчего ноги его будто отнялись. На его глазах из комнаты Лейлы вышел молодой человек, прошел мимо него и стал спускаться по лестнице. Рашид взирал на него, застыв в недоумении. Догнать его или постучать в дверь Лейлы? Несколько минут он стоял, не в силах сдвинуться с места, не зная, что предпринять. Затем направился к ее комнате. Он постучал, и через несколько минут дверь открылась.

Лейла вдруг увидела перед собой собственного отца, пристально смотрящего на нее, и глаза их встретились.

Она действительно перепутала… В то мгновение, когда глаза их встретились, она сразу не поняла, стоял ли перед ней отец, явившийся в облике Рашида, или Рашид смотрел на нее глазами ее отца.

Лейла застыла на месте, словно пригвожденная, растерявшись и не зная, как избавиться от взгляда этих глаз.

– Ты спала с ним?

Она стала отрицать, притворившись, будто не понимает, о чем речь. Рашид смотрел ей прямо в лицо, и глаза его метали искры и жгли ее. И когда Лейла начала, запинаясь, оправдываться, он с силой толкнул ее, и она упала на кровать.

– Ты спала с ним?! Значит, ты бросаешься в объятия к кому попало?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – ответила она, пытаясь встать и дрожащими руками подбирая полы халата.

– Нет, понимаешь! Я видел, как он выходил из твоей комнаты! Вот этими глазами видел, ты слышишь? – говорил он угрожающим голосом, подходя к ней и с силой сжимая ей руку. – Если бы я не увидел сам, я бы, наверное, не поверил, потому что мне трудно в это поверить. Я не поверил бы, что ты… Как ты могла?!

– Оставь меня. Ты не имеешь права разговаривать со мной таким тоном, – сказала Лейла дрожащим голосом.

– А каким тоном я должен с тобой разговаривать? Каким?! – крикнул он.

– Никаким. Это мое личное дело.

– Нет! Не твое личное дело. Мне легче было увидеть тебя мертвой, чем… Ты предала меня. Понимаешь? – предала! – кричал он вне себя от гнева, в то время как она пыталась увернуться от его кулаков. – Почему ты меня отвергла? Я не понимаю! Чем эти чужие лучше меня, если тебе все равно? Чем они лучше? А? Скажи мне сейчас же! – Он кричал и продолжал бить ее, лежавшую на полу. Затем вдруг остановился, запыхавшись, и она подняла на него глаза и сказала хрипло:

– Убирайся!

Он стоял и смотрел на нее.

– Я сказала «уходи отсюда», – проговорила Лейла, встав на ноги.

Она плакала, волосы ее спутались, голос дрожал, но она не решалась посмотреть ему прямо в лицо.

– Я не ожидал, что ты когда-нибудь можешь так низко пасть, и главное – так легко.

– Ты достаточно оскорбил меня и ударил, и я тебе не ответила. Теперь уходи и не вздумай прийти ко мне еще раз.

– Почему? Потому что тебе надо принять других?

– Да! – Она не успела произнести это слово, как получила сильный удар по лицу, отчего вновь упала на кровать. Потом услышала, как дверь комнаты с шумом захлопнулась.

В то утро Рашид похоронил свои последние мечты. Оборвалась последняя струна, и его душу охватил мрачный мертвенный покой. Его отчаяние и горе достигли предела. Он не понимал, что делать, куда направиться, чтобы в одиночестве испустить дух.

В тот день ему удалось вызнать адрес Игоря у одной из больничных служащих. Рашид был обессилен, еле дер жался на ногах, удивляясь, откуда у него взялось столько сил, что он чуть не убил Игоря. Он прекратил бить его только тогда, когда тот был уже не в силах сопротивляться.

– Я убью тебя, если ты хотя бы еще раз близко подойдешь к ней. И советую принять мои слова всерьез, – сказал Рашид, выходя.

«А какая разница, подойдет он к ней еще раз или нет?» – спрашивал он сам себя, не находя ответа. Все кончено, и самое худшее, что могло произойти, уже произошло. Какой теперь толк!

Он провел ту ночь на улице. Сидел на скамейке парка и горько плакал.

Дождавшись вечера, Лейла поспешила к Игорю, чтобы предупредить его.

Они с удивлением смотрели друг на друга. На лице каждого из них виднелись явные следы побоев. Кроме того, у Лейлы глаза были распухшие от слез.

– Кто это тебя так? – в недоумении спросил Игорь.

– Думаю, тот же, кто и тебя. Но как он узнал твой адрес?

– Не знаю. Я увидел его, когда открыл дверь. Не успел пригласить его, как он тут же вошел, закрыл за собой дверь и бросился на меня. Он не дал мне сказать ни слова или даже ответить на удары. Он был как разъяренный бык. Но я не понимаю, кто ему сообщил? И что он о себе воображает? Он что, несет за тебя ответст венность?

– Когда это случилось?

– Часа два тому назад. Но я преподам ему незабываемый урок. Он думает, что может испугать кого-то своей дикостью? Нет! Он слишком много себе позволил.

– А что ты собираешься делать?

– Мы вместе пойдем в милицию и подадим на него жалобу. Я заплачу милиционерам, и они поступят с ним как надо.

– Ты с ума сошел?!

– Почему? Он напал на тебя и на меня и должен получить по заслугам!

– Выбрось это из головы.

– Почему?

– Самое лучшее – ничего не предпринимать.

– Это ты сошла с ума. Хочешь, чтобы я промолчал? До такой степени боишься его?

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Даже если он сядет в тюрьму, главной жертвой окажусь я.

– Как? Я не понимаю.

– Разразится скандал, известие дойдет до моего отца, и один Бог знает, что за этим последует.

– А что ты предлагаешь сделать?

– Я сказала тебе: ничего. Пожалуйста, ради меня постарайся вести себя так, будто ты не знаешь, кто напал на тебя. Ты не видел его лица, не мог догнать его и ничего о нем не знаешь.

– Я не представлял, что ты до такой степени слабая.

– В моем случае неуместно говорить о силе и слабости.

– Но я не могу промолчать! Он пришел и ни с того ни с сего бросился на тебя, а потом явился ко мне домой и напал на меня тоже! И ты хочешь, чтобы я промолчал и забыл об этом?!

– Я понимаю тебя. И мне очень жаль, что из-за меня ты попал в такое положение. Но что бы ты ни предпринял, знай: все обернется против меня.

В тот вечер, убедив Игоря отказаться от мыслей о мести и ничего не предпринимать, Лейла не решилась сообщить ему о следующем своем шаге – разрыве отношений. Она уже приняла решение, но, увидев, в каком состоянии Игорь, поняла, что подобное известие может окончательно добить его, и тогда жажда мести, которую она так старалась унять, возьмет верх, и его трудно будет удержать. Лейла видела впереди противостояние, где не будет победителей. И могла сказать только, что им следует временно «заморозить отношения».

– Что ты имеешь в виду?

– Игорь, нам лучше не встречаться какое-то время. Мне важно, чтобы это дело замялось.

К счастью, Игорь согласился, но Лейла понимала, что от ее воли теперь мало что зависело. На следующий день она не вышла из своей комнаты. Кроме того, что следы побоев еще не прошли, ее мучила тревога. Вечером она решила позвонить Рашиду. Трубку сняла Галина. Не ответив на приветствие, сухо спросила:

– Что ты хочешь?

Это была ее обычная манера отвечать на телефонные звонки.

– Можно поговорить с Рашидом?

Наступила тишина, затем Лейла услышала голос Рашида, но не разобрала слов. Галина вновь взяла трубку и сказала:

– Рашида нет дома.

– Ты можешь передать ему, что я хочу с ним поговорить?

– О чем?

– По личному делу.

– Передам, – недовольно ответила Галина.

На следующий день Лейла также не вышла из дому. Лицо у нее было очень бледным, на щеке разлился синяк, под глазами виднелись темные круги. Лейла выглядела жалкой и потерянной, когда через два дня Рашид пришел к ней. Он мельком осмотрел ее и спросил:

– О чем ты хочешь поговорить?

Голос у него был разбитый.

– Я хочу, чтобы ты объяснил мне, по какому праву ведешь себя со мной таким образом.

– Может быть, мне следовало явиться с цветами и поздравить тебя? – сказал он насмешливо и угрюмо.

– Ты перешел грань. Напал на меня и избил. Затем набросился на незнакомого человека в его доме. Что дает тебе такое право?

– Значит, он тебе дорог? – спросил Рашид горько.

– Я не обязана отвечать тебе. И вообще, не обязана оправдываться в своем поведении перед тобой. Я не подросток и веду себя так, как считаю нужным.

– Тогда зачем ты меня позвала? Почему ты не выйдешь на улицу и не сделаешь то, что считаешь нужным? Уверяю тебя, желающих найдется предостаточно, – ответил он громким и нервным голосом.

– Выходить или сидеть дома – это мое личное дело. Хочу, чтобы ты понял: все, что я делаю, касается только меня. Это мое личное дело, и ни у кого нет права вмешиваться.

– Удивляюсь, откуда у тебя вдруг появилось столько смелости? Или я был настолько глуп, что считал тебя невинной? Ты делаешь все без зазрения совести и даже не стыдишься смотреть мне в лицо. Более того, задираешь нос.

– Может, ты хочешь, чтобы я упала тебе в ноги и умоляла простить и не выдавать меня? – спросила Лейла.

В действительности, просьба «не выдавать» – это было именно то, к чему она стремилась, но гордость не позволяла ей просить об этом прямо. Особенно после того, как Рашид ударил ее и оскорбил. Она не знала, как ей донести до него свою просьбу – не сообщать никому. Лейла хотела принудить его к этому, но не желала идти на уступки и выглядеть раскаявшейся и униженной. Как ей добиться своего?!

– Похоже, твое положение намного хуже, чем я ожидал, – сказал Рашид и вышел, хлопнув дверью.

Он думал: «Да, все куда страшнее, чем я предполагал». Дело сводилось не к прихоти, о которой Лейла сожалела. Она продолжала отстаивать свой выбор и не проявляла ни капли сожаления. Она словно не раскаивалась в содеянном!

Прошло еще два сумрачных дня. Он пришел к ней снова. Лицо ее все еще оставалось бледным.

– Придется поговорить, – сказал он, присев.

– Хорошо. Я слушаю тебя.

– Ты должна понять, что опозорена.

– Послушай, Рашид. Я не буду спорить с тобой о вопросах, в которых мы расходимся. О таких вещах, как свобода и право человека самому принимать решения. Но я хочу напомнить, что я взрослый человек и имею право вести себя так, как считаю нужным. Особенно если мое поведение никому не приносит вреда.

– Приносит! – громко и вызывающе ответил Рашид. – Ты забыла своего отца! Я, например, помню его, и мне очень жаль, что этот уважаемый человек, который провел в тюрьме многие годы, получит смертельный удар от своей дочери.

Лейла молчала, уставившись в пол, преодолевая острое желание заплакать. Она часто плакала в минувшие дни, и все это время перед ее глазами стоял отец. Был ли это страх перед ним или за него, или раскаяние, или гнев из-за отсутствия права самой принимать решения? Возможно, все вместе. Она спросила, не поднимая головы:

– Ты собираешься сообщить моему отцу?

– Нет. Не волнуйся. Я не сообщу ему и никому, но не ради тебя, а ради него самого. Тебе не нужно падать передо мной на колени и умолять не выдавать тебя. Я знаю, что ты и не сделаешь этого. И не из страха перед унижением, а потому, что потеряла благородство. Ты пала. Я сделаю это ради него. Я не выдам его позор!

– Но…

– Послушай меня хорошенько, – перебил Рашид резко. – У меня есть одно условие.

– Какое?

– Ты должна отказаться от продолжения, раскаяться в содеянном и обещать хранить честь отца!

– Она волнует тебя до такой степени?

– Тебе, которая плевала на эту честь, видимо, трудно поверить, но мне действительно она дорога.

Помолчав немного, Лейла ответила:

– Хорошо. Я согласна на твое условие.

Разговор был окончен. Оба молчали. Но Рашид не знал, почему во время этого тяжелого молчания на его глаза внезапно навернулись слезы, и он не смог справиться с нахлынувшей грустью. Он опустил голову, подпер лицо руками и отдался своему горю. Лейла увидела, как плечи его затряслись от рыданий.

Это было самое худшее из того, что она могла ожидать. Более того, в глубине души она боялась этого момента. Даже когда Рашид ударил ее и оскорбил, Лейла испытала скрытое облегчение и стала отвечать ему. Когда она узнала, что Рашид сделал с Игорем, она расстроилась и ругала его про себя. Но уверенность в том, что ее поведение оправдано, крепла в ней с каждым днем. И даже когда Рашид пригрозил отцом, Лейла почувствовала, будто он бросил ей спасательный круг, и согласилась на его условие. Тем самым он представил последнее доказательство своей власти и в то же время навязал решение, к которому ей самой трудно было прийти.

Когда Рашид заплакал, Лейла вся сжалась, глядя на него и не в силах сказать что-либо. Его плач словно заставил ее почувствовать: она совершила ошибку. Если бы она могла извиниться, повернуть время вспять, протянуть руку и утешить его…

Всего несколько минут назад Рашид виделся ей ужасно далеким. Лейле казалось, что их разделяет не два шага, а огромное расстояние, словно они находились на разных полюсах: она пыталась объяснить ему, что имеет право на собственный выбор, он же пытался доказать отсутствие у нее такого права. В то же время она чувствовала, что колеблется и готова сдаться, принять его сторону, попросить у него – своего отца – и себя самой прощения, но Лейла держалась и сопротивлялась с упрямой гордостью.

Но когда случилось то, чего она боялась, и боль Рашида прорвалась наружу, Лейла почувствовала, что у нее нет больше сил сопротивляться.

Она поднялась, протянула руку и дотронулась до его плеча. Но он резко стряхнул ее руку и, заметив, что плачет в ее присутствии, быстро взял себя в руки и вытер глаза. Затем встал и ушел.

Слушая его удаляющиеся шаги, стихавшие постепенно, Лейла понимала, что он больше не вернется.

Все следующие дни Рашид смотрел вокруг невидящими глазами, словно очнувшись и оказавшись перед множеством вопросов, на которые ему следовало найти ответы. Что у него осталось? Что он будет делать завтра? И кем он стал теперь?

Весь мир внезапно опустел. Жизнь потеряла свою святость, мечты утратили блеск, мир лишился содержания и стал пустынным и безлюдным, в нем не за что было ухватиться, чтобы не раствориться в этой дремучей пустоте. Даже Лейла потеряла чистоту. Как ему пережить этот крах?!

Несмотря на глубокую обиду, Рашид не мог забыть Лейлу. Любовь к ней поселилась в душе, как хронический недуг, пробуждающий тайный страх перед смертью. Любовь особенно терзала Рашида по пятницам, когда стрелки часов приближались к пяти – обычному часу их встречи: в это время она по обыкновению ждала его, и он стучал к ней в дверь. Каждую пятницу в этот час Рашид начинал блуждать в тумане печали и отчуждения, не находя себе места.

Любовь к Лейле вскипала каждый раз, когда он случайно проходил вечером мимо общежития и видел свет в окне ее комнаты, расположенной на седьмом этаже. Из воспоминаний прошлых лет на него обрушивался ее милый раскатистый смех, надолго посеявший в его сердце тихую розовую радость.

Любовь к ней поднималась в душе каждый раз, когда разговор заходил о родине, и тогда на Рашида веяло запахом жасмина. Этот запах соединился в его сознании с вечерами тех незапамятных дней, когда он был еще юношей. Он возвращался домой после партийных собраний переулками, радостный, нисколько не сомневаясь в том, что будущее целиком в его руках, и он может вылепить его, как сам того пожелает. Потом, приехав в Россию и встретив Лейлу, он не представлял своего возвращения на родину иначе, как с ней. Родина в его сознании все более принимала облик Лейлы.

Часто его любовь вскипала сама по себе, как неотпускающая боль, скрытая во всем сущем: в воздухе, небе, дожде, снеге, вкусе мяты, добавленной в чай.

Однажды, спустя несколько месяцев, Рашид вернулся домой после двухдневного отсутствия. Галина, как обычно, встретила его разъяренная. Более того, в тот день она объявила о своих сомнениях:

– Скажи мне, кто она?! Немедленно назови ее имя!

Рашид молчал.

– Возвращайся к ней. И не смей больше приходить в этот дом! – крикнула жена, грубо толкая его в сторону двери.

– Ты ошибаешься … – пробормотал Рашид. – Я никогда тебе не изменял.

– Послушай, у меня нет больше сил терпеть это положение. Ты уходишь, ночуешь неизвестно где, а сюда приходишь только поесть и поспать! Ты не думаешь ни обо мне, ни о том, кого я ношу в животе.

– Ты беременна? – перебил Рашид удивленно.

– Не знаю, заслуживаешь ли ты, чтобы я родила тебе ребенка. Но это случилось помимо моей воли. А что теперь? Смогу я его выходить или он умрет от голода?

Некоторое время Рашид смотрел на Галину, а потом поймал себя на том, что с силой обнимает ее. Жена вновь доказывала ему, что она достойная женщина, и это помогало ему сносить все ее пороки.

С новостью Галины в его душе воцарился некоторый мир. Он собрал все свои силы и стал готовиться к возвращению в Иорданию вместе с женой. Он убедил ее, что им лучше уехать туда, и обещал ей лучшую жизнь.

Несмотря на перемены последних лет, родина для Рашида оставалась воплощением некоей непорочности. Она избежала разрушения и олицетворяла для него последнее убежище, где ему хотелось укрыться в уверенности, что здесь он найдет спасение.

Но и там Рашид вскоре почувствовал себя чужим. Он был случайным человеком в стране, переставшей принадлежать ему. Он обнаружил, что его представления о родине не более чем романтическое кружево, сплетенное из мечтаний и долгих лет жизни на чужбине. Рашид обернул этим кружевом понятие родины, и оно оказалось вырванным из реальности и стало абстрактным, парящим в пространстве, отделенным от места и времени символом всего того, по чему он тосковал, находясь вдали.

Но понемногу это понятие спускалось с высоты и обретало реальные черты настоящей родины.

Рашид не ожидал, что его душу так быстро переполнят отчаяние и разочарование.

Отчаяние стало жечь его немилосердно. Оно обожгло его впервые, когда он встретился со старыми друзьями и увидел, как их партию разорвало на мелкие клочья, и она гибла, увязнув в бессилии и разногласиях. Рашид удивился, как он мог раньше верить в мощь этой партии, силу ее видения и глубину.

Отчаяние охватило его из-за засухи. Не было воды. Ни дождя, ни надежды – ничего, кроме молитвы.

Приступы отчаяния нападали на Рашида, когда он, изнывая от жары, обливаясь потом, проводил большую часть времени в разъездах, обходя в поисках работы одно за другим все государственные и негосударственные учреждения. Он уже стыдился брать деньги на расходы у отца – обычного служащего, тем более что эти расходы не покрывали нужд двоих. Отчаявшись найти место врача, Рашид был согласен пойти на любую работу.

Что касается Галины, то ее жалобы раздавались все чаще. Жизнь в комнате у родителей Рашида стала надоедать ей. Ее раздражала постоянная нехватка воды, горячий ветер, приносивший с собой запах пустыни и проникавший в окно, стоило его открыть, гости, приходившие без предупреждения, которых следовало встречать с приветливой улыбкой. Еще больше ей надоело молчание, так как она наотрез отказалась выучить арабский. Она не могла выносить больше заунывный напев муэдзина, особенно когда этот голос, будто исходивший из мифической трагедии, своим печальным призывом к молитве нарушал на рассвете ее сон.

А когда Галина родила, то совсем обезумела от потока гостей и множества женщин, окруживших ее и малыша, и больше не скрывала раздражения по поводу матери Рашида, настойчиво пытавшейся оставить невестку в постели и взять на себя заботу о ребенке. Терпение Галины лопнуло, когда свекровь попыталась натереть кожу несчастного младенца солью, и она крикнула по-русски непонятные слова, смысл которых, однако, был ясен по тону и взгляду, которым она наградила мать Рашида: Галина прогоняла ее и, может быть, даже бранила[7].

Выхватив ребенка из рук свекрови, Галина оставила ту растерянной и униженной. Жить вместе становилось невозможно.

Правда, Рашид мог бы терпеть недовольство жены и дальше, если бы перед ним не закрылись все двери. Впереди был тупик. Все обстоятельства постепенно приводили его к одному выводу. И Рашид объявил Галине:

– Да, ты права. Наверное, нам лучше вернуться в Россию.

Они возвратились с деньгами, которые отец Рашида получил в банке под залог своей заработной платы, чтобы сын мог открыть какое-нибудь собственное дело в России.

Лейла

После обещания, данного Рашиду, Лейла переживала тяжелые дни. Буря с Рашидом еще не улеглась, когда она обнаружила, что попала в другую бурю: как она объяснит Игорю свое внезапное решение разорвать отношения? Боль, которую она ему причинила, превосходила ту боль, которую она испытывала за него. Он пытался удержать Лейлу, и она, плача, объяснила, что не в ее силах поступить иначе. Ей стоило большого труда убедить его, но в итоге Игорь подчинился.

На протяжении долгих жестоких ночей Лейла продолжала видеть перед собой его образ, отчего ее грех становился двойным.

Позднее она встречала Игоря лишь несколько раз, случайно, и разговор их не выходил за рамки обычных приветствий. Со временем беспокойство на душе постепенно улеглось.

Однажды весной, когда с того болезненного разрыва прошло более года, Лейла увидела Игоря на улице. Моросил дождь. Она шла по набережной Невы, а он шагал рядом с девушкой и не заметил Лейлу. Она остановилась и наблюдала за ними, пока пара не скрылась из глаз. Лейла прислонилась к низкому парапету, отделявшему тротуар от реки, и долго смотрела в серую холодную воду, которая словно подползала к ее душе, обдавая жгучей волной – он забыл ее!

Вдруг она услышала голос:

– Девушка!

Лейла обернулась и спросила удивленно:

– Что-то случилось?

– Да, случилось! – ответил незнакомец, разглядывая ее. – Я тут писал реку в пасмурный день, а вы привлекли мое внимание, и я решил включить вас в картину.

– К сожалению, я долго не простою. Могу быстро промокнуть, – сказала она, заметив, что дождь усилился и перешел в настоящий ливень.

– Конечно, я понимаю, стоять трудно, – ответил он разочарованно.

Лейла двинулась дальше, но художник вновь остановил ее.

– А нельзя ли увидеть вас еще раз? Если позволите. Для картины, конечно.

– Думаю, это будет сложно. Обстоятельства не позволяют.

– Очень жаль.

Она ускорила шаги. И с каждым шагом все отдалялся образ Игоря, идущего под руку с девушкой. Затем он исчез окончательно, и Лейла вспомнила о нем лишь через неделю, проходя той же дорогой. В ее воображении он снова где-то вдалеке держал за руку девушку. Еще через неделю Лейла вновь прошла той же набережной и снова не встретила Игоря. Разбередившая душу сцена потихоньку размылась и застыла во мраке души. Зато художник опять окликнул ее:

– Девушка!

Она обернулась. Он сказал, глядя ей в лицо:

– Не пойму, откуда красота такая!

Лейла улыбнулась, и художник сказал:

– Меня зовут Евгений. Можно просто Женя.

– Чем могу служить вам, Женя?

– Немного времени. Совсем немного, чтобы я мог запомнить детали вашего лица.

– Сожалею. Время не позволяет, – сказала Лейла, извиняясь, и хотела уйти.

– Остановитесь! Пожалуйста! – позвал Евгений. Но она отрицательно помахала рукой и пошла дальше.

Она больше не проходила по той набережной и не знала, откуда Женя узнал ее адрес, но однажды увидела его стоящим на пороге общежития.

– Что вам нужно от меня?

– Хочу с вами познакомиться.

– Боюсь, что знакомство со мной ничего не даст вам. Лучше поискать другую.

Сказав это, Лейла быстро вошла в общежитие, не дожидаясь ответа. Но Евгений продолжал преследовать ее. Иногда она встречала его у дверей общежития, иногда он ждал ее у здания факультета, а однажды оказался даже у двери ее комнаты.

– Послушайте, Женя. Я не хочу говорить с вами сухо, но вы должны понять, что ваше преследование мне ни к чему и может доставить кучу неприятностей.

– Но я влюблен в вас. С того самого момента, когда увидел вас впервые.

– Очень жаль.

– Наоборот, я счастлив. Вам не знакомы стихи Маяковского: «Скажите матери…»?

Женя напомнил ей Андрея. Но она закрыла перед ним дверь, как сделала это когда-то перед Андреем.

Однако независимо от нее Евгений стал нравиться ей. Его настойчивость импонировала Лейле, и она даже начинала скучать по нему, когда доходила до дома, так и не встретив его по дороге выходящим из-за угла с букетом цветов или ожидающим на автобусной остановке, поспешно протягивающим руку, чтобы помочь ей шагнуть с автобусной ступеньки на тротуар.

В те дни солнце светило ярко, вызывая желание радоваться. Лейла обменивалась с художником коротким разговором, затем извинялась и поспешно ускользала из осады, словно от какой-то безумной колдовской напасти.

Так прошел месяц. Месяц, когда она каждый раз стремительно убегала от одной и той же мысли, проникавшей в душу и дразнившей своим пьянящим ароматом.

Лейла ускользала, пытаясь скрыться от собственных мыслей, но солнце продолжало сиять не с неба, а из райского окна, и в ее душе возродилась дремлющая жажда жизни, любви, свободы и радости.

Она полюбила Евгения. И однажды поняла, что идет на встречу с ним по собственному желанию.

Достоевский сказал, что сердце человека – это арена вечной борьбы между Богом и дьяволом. В сердце Лейлы разгорелась борьба, но – в каком-то тумане, где ей трудно было отличить Господа от сатаны. Она не распознала их, попадая вновь в объятия любви. Был вечер, сгустились сумерки. Женя нежно обнял ее и поцеловал – не губами, а словно всем своим существом. Лейла возвращалась домой в темноте, но мир в тот вечер казался необыкновенно светлым.

Между тем, несмотря на любовь, все ее существо, словно парализующим силы электрическим током, пронизывало ощущение, будто она опять играет с огнем.

И все же Лейла была не в силах повернуть назад, ибо чувствовала, будто дорога, на которой она оказалась, ведет только в одном направлении. Какая-то неизвестная сила толкала ее – то ли божественная, то ли дьявольская, но она дарила яркий свет, который увлекал вперед. Лейлу переполняло желание жить, любить и быть свободной!

Она стала встречаться с Евгением у него дома. Он читал стихи, и они занимались любовью. Иногда он рисовал ее, но в одежде, поскольку Лейла наотрез отказалась позировать обнаженной.

– Но почему? Я рисую тебя ради красоты и искусства, а не ради другой цели.

– Ни для какой цели! Это дело решенное. И не старайся, я все равно не соглашусь на это.

– Я не понимаю, почему.

– Ты и не должен понимать, Женя.

В ее поведении было много такого, чего он не понимал. Например, он не мог объяснить ее постоянных переживаний по поводу того, чтобы кто-то не увидел их вместе. Женя также не понимал, кто этот «кто-то» и какое ему дело до них. Все ответы Лейлы были неясными и неубедительными.

И хотя она несколько успокоилась после отъезда Рашида, и у нее больше не было ощущения, что чьи-то глаза неустанно наблюдают за ней, тем не менее, на протяжении нескольких месяцев выбирала для прогулок с Евгением места подальше от глаз студентов-арабов.

Но ее спокойствие и ощущение безопасности рухнули в один нежданный момент. Это случилось через месяц после переезда Лейлы в коммунальную квартиру. Наташа открыла дверь и позвала Лейлу:

– К тебе гость.

Лейла вышла и увидела Рашида, стоящего в дверях с пакетом в руке.

Наконец он увидел ее – удивленную, красивую и такую близкую. На мгновение душу его пронзило жгучее желание простить ее. Но эта вспышка погасла очень быстро.

– Твои родители попросили передать тебе кое-какие вещи. Я обещал твоему отцу, что доставлю их.

– Правда? Это хорошо. Проходи. Я рада, что ты пришел.

Лейла стала угощать Рашида, расспрашивать о делах и о том, как поживают родители. Она говорила и держалась так, словно между ними ничего не произошло. Как бы он желал, чтобы так оно и было! Он даже готов был пожертвовать всем на свете ради того, чтобы это его желание сбылось, и время возвратилось назад. Рашиду хотелось сделать невозможное: чтобы Лейла и Андрей не встретились никогда, и она досталась ему, ему одному.

Он зажег сигарету и выдохнул дым, задумчиво уставившись в одну точку. Лейла забеспокоилась:

– Что-то не так, Рашид?

Он взглянул на нее. Пепел от сигареты упал на его брюки, и он начал стряхивать его, пробормотав:

– Говорят, ты прогуливаешься с каким-то русским парнем…

Лейла заволновалась, но всеми силами попыталась это скрыть:

– Кто говорит?

– Это не важно.

– Нет, важно! – ответила она, понимая, что это действительно не столь важно. Но старалась выиграть время, чтобы подготовить ответы на более важные вопросы.

– Хорошо. Я могу назвать имена тех, кто видел тебя. И что дальше?

– У них только одно занятие – трепать языками.

– Допустим. Но они в самом деле видели тебя.

– А что такого, если я хожу с русскими студентами – друзьями по факультету?

– Говорят, он художник.

Лейла замолчала. Рашид говорил с убийственным спокойствием, и это спокойствие заставляло ее ощущать весь ужас своего положения. Ей следовало повести разговор таким образом, чтобы Рашид не потерял самообладания. Задача казалась невыполнимой, поскольку Лейла хорошо знала Рашида. Знала, как он умен, и понимала, что его поведение зависит не от того, что говорится. Он действовал сообразно тому, о чем догадывался сам. Как же быть? Что ответить?

– Хорошо. Я не буду изворачиваться. У меня и вправду есть друг-художник, с которым я гуляла два-три раза по городу. Но я имею право спросить: почему за мной наблюдают? Почему кто-то обсуждает мои дела и поступки?

Разве я не располагаю личной свободой, как, например, те, которые пересказывают сплетни? У них полная свобода действий, и даже если они предадутся разврату, им никто слова не скажет. Мне невыносимо такое положение.

Пока она говорила, Рашид продолжал задумчиво глядеть перед собой, будто не слыша ее слов. Когда она закончила, он сказал с тем же задумчивым выражением:

– Я не понимаю одного: почему ты выбираешь в любовники русских? Почему не арабов?

Его вопрос вызвал у Лейлы раздражение. Рашид действительно думал о чем-то своем и не слышал ни слова из того, что она говорила.

– Вот видишь, – сказала она разгневанно, – ты даже не слушаешь меня. Мои слова и мое мнение ничего не значат для тебя.

– Я бы хотел услышать ответ на свой вопрос.

– Если бы ты слушал меня, ты бы услышал ответ. Если бы ты однажды задал себе самый главный вопрос, это избавило бы тебя от тяжелых объяснений. Почему ты, прогрессивно мыслящий человек, боровшийся за свободу и справедливость, отнимаешь у меня свободу? Я не понимаю. Пусть я ошибаюсь, но я ошибаюсь в том, что касается меня лично. Я не понимаю, что дает тебе право следить за мной, допрашивать, бить и угрожать мне. Где все те лозунги, которые ты не перестаешь повторять? Слушай, Рашид, я могу не отвечать ни на один твой вопрос, и могу сказать просто и коротко: это моя жизнь, и я поступаю, как хочу. Но, как видишь, я этого не делаю.

– А почему?

– Видимо, ты не ценишь то, что я не делаю этого из уважения к тебе и к нашим отношениям.

Он засмеялся язвительно:

– Не думаю, чтобы дело было в уважении или в нашей дружбе.

– А в чем, по-твоему?

– В страхе! Ты боишься. Боишься не меня и не других, и даже не своего отца. Ты боишься саму себя. Если бы ты действительно верила в то, что говоришь, ты бы никого не боялась. Ты просто сказала бы: «Это моя жизнь, и я поступаю, как хочу». Но ты не уверена, что идешь по правильному пути. Ты не уверена, что свобода означает беспредел. И считай, что это мой ответ на вопрос о свободе: то, о чем ты говоришь, – это не свобода, а переворот. В наше время распущенности бороться за свободу стало делом нелегким, потому что человек борется не против власти или общества, а, в первую очередь, сражается с самим собой, – за чистоту, непорочность, за идеалы, в конце концов! Я понимаю, что это очень трудный выбор. И как бы я хотел, чтобы ты выстояла, но увы…

Из их разговора Рашид убедился, что Лейла грешит во второй раз. А может быть, в третий, или четвертый, или… Один Бог знает, какое место занимает этот человек в списке ее любовников… Рашид не знал, как пережить эту новую боль, когда старая еще не улеглась в его душе.

Он не ожидал, что в этом мире есть хоть что-то, способное отвлечь его от страданий. Но случилось так, что Рашид забыл о Лейле на целых две недели. Неожиданно разорвался занавес, висевший перед глазами, и забрезжил слабый свет, в котором Рашид заприметил призрак жизни. В тот период Ельцин распустил парламент, депутаты объявили о своем несогласии и в знак протеста отказались покинуть здание парламента. Вместе с ними там оставались многие другие люди. Здание было блокировано, вода и электричество отключены, прекращена доставка продуктов, запрещен вход журналистам. В течение двух недель Рашид следил за происходящим так, будто сам находился в блокаде. И будто то железное заграждение, которое московская милиция соорудила вокруг здания, сомкнулось вокруг него самого. Но чем больше сжималась блокада, тем свободнее Рашиду становилось дышать. Он неожиданно убедился, что борьба еще не окончена, и жертва еще не испустила последний дух, и есть надежда…

Стойкость депутатов, добивавшихся исполнения закона, их заседания, проходившие при свечах, их вечера с патриотическими песнями и стихами, затем демонстрации, вспыхивавшие ежедневно на площадях и улицах Москвы в поддержку депутатов, – все это было подобно дозам кислорода и сгущенной крови, которыми питали раненое тело, чтобы вдохнуть в него жизнь. И Рашид дышал в точности так, как если бы реанимировали его самого.

На протяжении двух недель он проводил большую часть времени перед телевизором, наблюдая прямую трансляцию с поля сражения. Иногда вставал, чтобы позвонить по телефону, и кричал на Галину, если та, воспользовавшись моментом, переключала на другой канал. Он разговаривал с друзьями, чтобы те разделили с ним эти жизненные потрясения.

– Это то, во что я всегда верил в глубине души: битва не окончилась так просто, как казалось. Борьба еще идет, но это долгая и тяжелая борьба. То, что происходит сейчас, доказывает, что честные люди легко не сдаются. Ты слышал, что сказал сегодня …? Это заявление, свидетельствующее о сильной позиции и воле. Дружище, я настроен оптимистически. Даже если эта битва не принесет им победы, она вновь откроет борьбу, которая, как нам казалось, окончилась навечно.

Надежда его оказалась напрасной. Силой оружия битве был положен конец – на тринадцатый день пушки танков обстреляли здание парламента, и там вспыхнул огонь. Осажденные вышли из здания – или полумертвые, или побежденные – как казалось Рашиду, навсегда. Затем на танки поднялись подростки и стали танцевать, радостно размахивая российскими флагами. Триколор объявил о своей победе над красным пламенем, все еще вспыхивавшим в окнах, над алой кровью, вытекавшей из раненых тел, над светом свечей, над словами стихов и гимнов, которые разорвались, разлетелись и сгорели.

Все это Рашид не просто наблюдал на экране телевизора, – случившееся вспыхивало, сгорало, истекало кровью в пространстве его души, и он испытывал все большее удушье, задыхаясь. Когда Ельцин объявил о своей полной победе со словами: «Мы сегодня расчищаем остатки той грязи, которая скопилась за последние семьдесят лет», в душе Рашида умерли последние надежды и мечты. Его дух остался блуждать во мраке, обнаженный, бледный, не в силах выбраться из костра, и разгораясь, словно в вечном аду.

В один из тех вечеров зазвонил телефон, и Галина, подняв трубку, недовольно сказала:

– Это твоя землячка, хочет поговорить с тобой.

– Скажи ей, что я сплю. И вообще, если позвонит еще раз, отвечай, что я не хочу ни о чем с ней говорить.

Галина осталась довольна ответом до такой степени, что тотчас передала его слова буквально. И хотя Рашиду была неприятна ее грубость, он не выразил возмущения. Вместо этого укрылся одеялом с головой, безуспешно пытаясь уснуть.

Лейла следила за событиями в Москве с тем же волнением, напряжением и надеждой, и когда все окончилось так печально, не устояла перед желанием поговорить с Рашидом. Но он отказался. Она ожидала такую реакцию, но все же позвонила со слабой надеждой, что он ответит, и она спросит о его делах и скажет, что тоже потрясена произошедшим.

За то время Лейла ни разу не встретилась с Женей. И когда события окончились, решила навестить его. Хотелось встряхнуться, освободиться от тревоги последних дней. Но едва вошла в квартиру, остолбенела и возмутилась: Женя заканчивал картину, где она была изображена нагой. Лейла не поверила своим глазам: «Кто позволил тебе? Как ты можешь делать это без моего разрешения?!» Она кричала и в ярости поливала картину красками, словно сама стояла обнаженная перед публикой, не зная, чем прикрыть наготу. Женя пытался остановить ее, но она залила краской и его, затем бросила картину на пол и стала резать ножом, оказавшимся под рукой.

– Ты сумасшедшая! Перестань! – голосил Евгений, но она не переставала рвать картину.

– Зачем ты это сделал? Зачем? – спрашивала она, тяжело дыша.

– Я пишу все, что заслуживает быть запечатленным.

– Но я запретила тебе делать это! Тебе следовало считаться с моим мнением!

– Я не нашел убедительного объяснения твоему запрету.

– Это не твое дело – убедительно или нет! В любом случае ты должен был считаться с моим желанием! – кричала Лейла, хватая другие картины, на которых он изобразил ее в одежде, и разрывая их тоже, сама не зная почему.

Нервы ее не выдержали. Лейла упала и разрыдалась. А Женя, облитый краской, стоял неподвижно, ошеломленно глядя на уничтоженные картины.

В последовавшие дни она не находила себе места – от гнева, обиды, переживаний, размышлений о Рашиде, отце и сплетнях. Она шагала по улицам, и горизонт впереди разрывался и заливался красками разных тонов, и все они были мрачными. Ни радуги после дождя. Ни звездочки на небе. Небо в Петербурге далекое, и темнота его мягкая, без звезд.

Они не виделись месяц. Женя не пришел к Лейле, как она ожидала. Вначале она хотела, чтобы он извинился. Потом ей хотелось, чтобы он просто пришел. А когда этого не случилось, она стала биться в темноте в поисках проблеска света, способного спасти ее от всего, – в поисках любви.

Лейла добралась до квартиры Евгения изможденная. Она мечтала броситься в его объятия, послать к черту весь мир и спастись самой.

Она нашла его с девушкой. И ощутила полную безысходность – не было пути ни вперед, ни назад, ни вправо, ни влево. Все исчезло, оставив место одной-единственной мысли: любви нет.

Лейла слышала разговор и не улавливала его смысл. В конце концов, девушка ушла, и Женя затащил Лейлу к себе. Она продолжала стоять и не слышала его. Потом сказала, глядя куда-то в пустоту:

– Я не предполагала, что ты способен мне изменить.

– Мне очень жаль, но ты не должна забывать, что я ничего не обещал тебе.

Она взглянула на него с укоризной, словно видела впервые:

– А по-моему, любви для этого достаточно. Она сама по себе обещание.

– Лейла, послушай, мы очень разные…

– Я считала, что любовь способна заполнить все пропасти между нами.

– Прошу тебя, будь рассудительней и постарайся понять меня. Я художник и жажду свободы. Мое искусство не терпит никаких оков. А ты…

– Не надо философствовать, Женя, – перебила она его, – все гораздо проще: тебе захотелось попробовать любовь с брюнеткой – не больше и не меньше. Ты попробовал, и тебе оказалось достаточно.

– Скажем, что я решил, будто и тебе захотелось попробовать любовь с блондином.

– Мне никогда не приходило в голову, что ты смотришь на любовь как на эксперимент.

– Лейла! Вопрос…

– Хватит! Я не хочу больше слушать!

На улице она начала рыдать, – мир для нее таял в кромешной тьме.

Люда заметила ее состояние и попыталась разговорить и утешить.

– Я уверена, что ты страдаешь от любовной тоски, – замечала она с улыбкой, но Лейла молчала. Если бы Женя не изменил ей, она рассказала бы о нем Людмиле. Но его измена с каждым мгновением все больше превращала ее любовь в обыкновенный грех, и эта мысль ядом отравляла сознание.

Интересно, если бы она осталась там, под наблюдением отца, вела бы она себя так же свободно? Или расстояние, разделяющее их, придало ей смелости? И неужели она действительно боится? Тогда почему не заявит открыто о своей свободе, как утверждает Рашид? И неужели Рашид верит в то, что говорит, или просто не желает признавать свободу за ней, отказавшей ему?

Может быть, не повстречай она Люду, эти вопросы не встали бы перед Лейлой с такой остротой. Люда была свободна не только от общественных условностей, но в первую очередь – от внутреннего конфликта.

Но однажды Людмила поставила Лейлу на грань признания. Люда не поверила в то, что Лейла никогда не была в постели с мужчиной.

– Не говори мне, что ты никогда не была влюблена, это неправда, – сказала она с явным недоверием.

– Была, – ответила Лейла и решила сообщить соседке половину правды, но не всю целиком.

– И вы встречались? – спросила Люда. Лейла кивнула в знак согласия.

– И не спали вместе? – спросила вновь Людмила с нескрываемым удивлением, и Лейла отрицательно покачала головой, затем перешла на рассуждения о платонической любви, ожидая, что соседка засомневается в ее словах. Но ее удивила реакция Люды, взглянувшей полными удивления глазами:

– Ты говоришь правду? Влюбленные не спят друг с другом до свадьбы?

– Да, девушке не простят, если она в брачную ночь не окажется девственницей.

– И даже если она спала до этого с будущим мужем?

– Да как она может гарантировать, что он станет ее мужем?

– А почему нет?

– Есть много моментов и деталей, которые трудно объяснить, а тебе трудно их понять. Короче, все, что я могу сказать, – секс до брака у нас запрещен.

– Ну ладно, тогда объясни мне, потому что я действительно хочу понять: а как люди обходятся до брака? – спросила соседка со смехом.

– Ждут, пока не поженятся, – ответила ей Лейла, тоже смеясь.

– Несчастные! Я не представляю, как человек может жить в таких строгих условиях. Вот ты, например, как к этому относишься?

– Нормально. Меня это не волнует.

– Но неужели…

– Я не думаю об этом. Мне приходится думать о многих других вещах.

Людмила не ответила, но продолжала удивленно смотреть на нее.

Шагая по улице, Лейла улыбнулась, вспомнив тот разговор с Людой. Но тут же на память пришла фраза, от которой улыбка слетела с ее лица: «Так я и росла, тихо и молча ненавидя мать». И Лейла вновь содрогнулась всем существом.

Было холодно и сухо. На Лейле было легкое пальто, и она проскользнула в магазин одежды в надежде спрятаться от холода, пока не подъедет автобус. Она немного походила по магазину и, подойдя к большому зеркалу, вдруг увидела смотрящее на нее лицо отца. Увидела таким, каким видела часто, – с тем же выражением глаз – ее глаз, – и непроизвольным движением бровей – ее бровей.

На этот раз ее сходство с отцом было настолько очевидным, что казалось, будто Лейла – его копия. Это открытие напугало ее до такой степени, что она поспешно отошла от зеркала и выскочила на улицу, не обращая внимания на холодный пронизывающий ветер.

Лейла шла по улице, и мучительная мысль жгла ее: она похожа на своего отца не только лицом, которое увидела в зеркале, но и множественностью лиц.

Эта мысль породила в ней другой страх: если она начнет исследовать собственные лица, не обнаружит ли она, как и в случае с отцом, что множественность лиц сделала ее человеком без лица?

Теперь она хорошо понимала это состояние и вглядывалась в него другим лицом. Не лицом втайне непокорной Лейлы, и не лицом Лейлы, внешне уважающей традиции, и не лицом Лейлы насмешливой и равнодушной, а лицом слабым, беспомощным и печальным. Это было лицо одиночества, смотревшее на все другие лица с негодованием, но не находившее в себе смелости уничтожить их.

Шагая по улице и обдуваемая холодным ветром, она думала о том, что путь к свободе, которой она жаждала, лежит не только через выражение непокорности перед отцом, Рашидом и обществом, но в первую очередь – через бунт против самой себя и собственного многообразия лиц ради обретения одного лица, с ясными и четкими чертами, честно и открыто выражающего одну сущность.

Это долгий и тяжелый путь. И Лейла не знала, было ли решение, принятое после измены Жени, – никогда больше не сдаваться перед любовью и свободой – шагом на этом пути, или оно вело на другой – обратный – путь.

Она не знала. Но эта мысль неожиданно навела ее на другой вопрос, всплывший неизвестно из каких темных уголков души: интересно, а если бы на месте Жени был Андрей, он также изменил бы ей?

Сердце ее настойчиво отвергало эту мысль.

Искала ли она в Игоре и Жене Андрея? – спросила Лейла себя с удивлением. Искала ли она ту отвергнутую любовь и то счастье, которые однажды заставили землю возвыситься до небес, и небо – слиться с землей?

Лейла остановилась и взглядом, в котором внезапно вспыхнула давняя затаенная грусть, стала вглядываться в прохожих, не находя среди них Андрея.

Андрей

В Москве Андрей ощущал на себе влияние случившегося развала, который сносил приехавшего, как и большинство народа, словно настоящее землетрясение.

Понемногу он начал понимать, что те преобразования, которые долгое время вызывали у него энтузиазм и заставили поверить в светлое будущее, были не более чем красивой иллюзией, заставлявшей его поворачиваться каждый день, как подсолнух, но – в сторону ложного света, ибо настоящее солнце закатывалось у него за спиной.

Действительность была слишком далекой от той, которая могла бы вызывать энтузиазм или оптимизм, тем более что сам Андрей скатывался к крайней нужде. Он больше не получал скудную зарплату, ему выдавали купоны, которые Андрей обменивал на продукты, выстаивая длинные очереди. Бывало, продукты заканчивались прежде, чем подходила его очередь. Часто он довольствовался больничной едой, состоявшей из тарелки супа – воды с плавающими в ней макаронами, ломтика черного хлеба и тарелки отварной крупы с кусочком каучукового мяса, который Андрей чаще всего не съедал.

А на улице голод принуждал многих забыть стыд и выбросить его на помойку, где они могли найти что-то более стоящее, – условно съедобное.

Больница, где работал Андрей, как и все остальные больницы страны, начала испытывать острую нехватку в медикаментах и оборудовании.

Андрей никогда не забудет ту холодную ночь, когда во время ночного дежурства Леонид Борисович – друг Нелли Анатольевны и заведующий отделением, где он проходил специализацию, отправил его, вручив деньги на дорогу из собственного кармана, в другую больницу за дозой мочегонного средства, чтобы спасти жизнь больной, страдавшей острой гипертонией.

– И куда они толкают страну? Уже все разрушили! – воскликнул в сердцах Леонид Борисович.

Андрей впервые видел его недовольным. Обычно тот молчал, спокойно и сосредоточенно выполняя свою работу, и редко говорил о чем-либо, не имеющем отношения к медицине, словно происходившее вокруг мало интересовало его.

Хотя Андрей разделял недовольство своего учителя, у него все же сохранялась слабая надежда. Андрей видел, что экономический кризис и хаос, охватившие страну после распада СССР, неизбежны, и это был налог, который следовало заплатить за истинный прогресс в будущем. И, несмотря на непомерные трудности настоящего, он надеялся, что этот распад станет отправной точкой для новой России.

– К сожалению, вы повторяете то, что не перестают твердить средства массовой информации: другие республики были бременем для России и тормозили ее развитие. СМИ ведут спланированную и организованную кампанию и знают, чего хотят, – как можно скорей бросить страну в пропасть. Очень жаль, что вы и подобные вам молодые люди верят им.

Леонид Борисович проговорил это тихим и ровным голосом, будто объяснял какой-то медицинский вопрос.

– Леонид Борисович, вы говорите так, словно были коммунистом, – прокомментировал Андрей, и заведующий ответил с улыбкой:

– Не обязательно быть коммунистом, чтобы видеть трагедию происходящего. Я русский и переживаю за судьбу России. Одного этого достаточно, чтобы чувствовать опасность положения.

Андрей не поверил, что положение настолько серьезно, как представлял Леонид Борисович. Он был убежден, что, каким бы страшным ни был хаос и какие бы тяжелые экономические потрясения ни переживало общество, любой другой режим, без всякого сомнения, лучше социализма. Он считал, что нет ничего хуже этой вечной и хронической нужды, очередей и коммуналок, поддельного равен ства и реальной несправедливости в обществе, где безграмотный рабочий живет намного лучше, чем человек, занимающийся наукой и культурой, где процветают бюрократия и коррупция, репрессии и закрытость, где отсутствует демократия.

В то же время Андрей предпочитал не оказаться в числе тех, кто уделял политике слишком много внимания. Его мысли занимали планы по устройству личной жизни: он хотел стать хорошим врачом и наладить быт, не особо погружаясь в происходящее кругом.

«История с ее большими и малыми преобразованиями проходит независимо от того, принимаю я участие в ее обсуждении или нет», – как-то подвел он итог разговора с Леонидом Борисовичем, на что тот ответил:

– Поверьте, как бы вы ни старались построить свою жизнь вдали от политики, экономики и связанных с ними проблем, в наше время вам не удастся отделить личное от общего. Вы будете похожи на человека, плывущего в маленькой лодке в бушующем море и пытающегося направить ее по своему желанию, не считаясь с ветром и волнами.

Пока Андрей старался остаться вдалеке от бурных перемен эпохи, скрытое противостояние в больнице между Леонидом Борисовичем и его заместителем Романом Викторовичем начало проявляться все откровеннее. Роман Викторович, поддерживаемый руководством больницы, намеревался сделать медицинские услуги платными, а Леонид Борисович категорически это отвергал. Он был убежден, что подобное решение направлено не столько на получение больницей дополнительного источника доходов с целью ее усовершенствования и закупок медикаментов и оборудования, как утверждал его заместитель, сколько продиктовано личными интересами и жаждой наживы. Леонид Борисович был уверен, что в случае принятия такого решения в подобных экономических условиях, как нынешние, тысячи других людей – помимо тех, которые умирают от голода – умрут от болезней.

– Это будет еще один позор для России! – повторял он.

В итоге конфликт разрешился в пользу Романа Викторовича, а Леонид Борисович был понижен в должности и стал обычным врачом в терапевтическом отделении, которое возглавлял многие годы подряд. Ни для кого не стало неожиданностью, когда его место занял Роман Викторович. Последний быстро взялся за переустройство кабинета и смену старой мебели, которой пользовался его предшественник. И едва Роман Викторович сел в новое, обитое натуральной кожей кресло, как немедленно ввел в медицинскую практику новое правило, к которому долго стремился: «Пусть платят!» И распахнулись, наконец, двери кабинетов врачей-специалистов, палат и операционных перед каждым, кто мог заплатить. А бедные, с пустыми карманами, вынуждены были терпеть боль, ожидая в длинных и изнурительных очередях, пока лечили новых русских.

Андрея больше всего задело то, что отставка Леонида Борисовича произошла после предъявления ему обвинений, которые, – был уверен Андрей, – скорее всего, сфабриковал Роман Викторович. В больнице перешептывались, будто последний сговорился с руководством больницы, которое было недовольно Леонидом Борисовичем за его политические взгляды и возражения против отказа от бесплатного медицинского обслуживания. Его обвинили в хищении медикаментов и продаже их больным, затем поспешили понизить в должности до тех пор, пока не закончится расследование.

– Вот видите, какими грязными приемами они пользуются. Они, провозглашающие демократию, не допускают, чтобы кто-то возражал против них. Но они меня не сломят! – говорил Леонид Борисович упавшим голосом.

– Действительно, грязный прием, – согласился Андрей с чувством сожаления и досады. Он испытывал перед Леонидом Борисовичем почти стыд и не находил объяснения своему чувству.

В то время Андрей еще не знал, что последствия этой перемены коснутся и его самого. Вскоре его причислили к сторонникам Леонида Борисовича, и перед ним стали закрываться двери операционных, его лишили даже дополнительных дежурств после того, как Роман Викторович заявил ему:

– К сожалению, у многих положение хуже, чем у вас, и они нуждаются в этих дежурствах.

Поневоле Андрей оказался в одном лагере с Леонидом Борисовичем, и это укрепило их взаимоотношения.

Леонид Борисович мог бы выйти из этой ситуации, пойдя на некоторые уступки: смягчив свою позицию или дав взятку следователю, ведущему дело. Но он категорически отказался даже обсуждать подобные варианты.

– Если они позволяют себе играть в грязные игры, то я отказываюсь бросать им под ноги свои принципы и убеждения! Раз я не виновен и прав, они меня не сломают!

Андрей слушал своего учителя, восхищаясь его стойкостью и почти веря в его неколебимость, однако Леонид Борисович, в конце концов, все же сломался.

Сокрушительный удар настиг его в связи с убийством жены, которая поплатилась жизнью не за политические или нравственные убеждения, а защищая свой месячный заработок. Она получила его монетами и положила в полиэтиленовый пакет, когда в кассе библиотеки, где она работала, не оказалось купюр.

Темным вечером, когда она возвращалась с работы домой, на нее напал вор, привлеченный звоном монет. Быть может, он решил, что звон исходит от золота, а не от тех копеек, которых человеку едва хватает на несколько дней.

После этого случая Леонид Борисович оставил работу. Андрей дважды заходил к нему домой и оба раза находил его пьяным. Напившись, Леонид Борисович усаживался в углу и проводил остаток вечера в рыданиях. Андрею казалось, что ему станет легче, если он услышит хоть что-либо об убийце жены. С этой целью Андрей попытался проследить за тем, как идет следствие, но очень скоро обнаружил, что он единственный, кто интересуется данным делом. Поиски убившего женщину в темном московском углу мало волновали милицию, которая перепоручила свои задачи мафии, – то ли из страха, то ли в надежде получить от нее хоть какие-то крохи из денег, которые та не переставала выжимать отовсюду.

«Человеческая жизнь больше ничего не стоит», – думал Андрей, видя, как его славный учитель угасает день ото дня.

Леонид Борисович был свержен с вершины стойкости и силы и, как сломанная палка, выброшен в никуда. Андрей запомнит это унижение, длившееся на протяжении полутора лет, как еще один позор того бесславного времени.

В какой-то момент Андрей и другие друзья Леонида Борисовича обнаружили, что тот исчез. Не нашли его ни среди живых, ни среди мертвых, и Андрей решил, что он покончил с собой, пока однажды утром ему на глаза не попалась заметка на последней странице еженедельной газеты под заголовком: «Бомж, который никогда не ругается».

Под таким названием было опубликовано журналистское расследование о бомжах в одном из городов Сибири. Рассказывалось о том, как внимание журналиста привлек один из бродяг, который все время молчал, несмотря на попытки разговорить его, пока другой бродяга не сообщил, что тот вообще мало говорит, ведет себя довольно странно и совсем не ругается, и что зовут его Леонид Борисович. Судя по толковым медицинским советам, которые странный бомж давал иногда больным товарищам, полагали, что он врач.

После этой заметки Андрей наполнился решимостью найти Леонида Борисовича. Когда тот исчез, Андрей и не думал искать его за пределами Москвы, – не потому, что не хотел, а потому, что не имел денег на покупку билета даже в свой город, куда не ездил ни разу с тех пор, как приехал в столицу.

Все, что он мог сделать тогда для Леонида Борисовича, – это спасти остатки его домашней библиотеки. После исчезновения бывшего заведующего Андрей время от времени приходил к его квартире в надежде, что однажды тот откроет ему дверь. В один из таких визитов он нашел дверь открытой. Однако его ждало разочарование. Увиденное лишило Андрея последней надежды: квартира была разграблена, и воры не оставили ничего, кроме книг, разбросанных на полу. Зрелище ошеломило Андрея, и он с болью подумал, что это печальное разорение, постигшее жизнь и дом Леонида Борисовича, отражает разорение, охватившее всю Россию. В тот момент Андрей усомнился, что в утробе этого разорения может зародиться что-либо правильное.

Он начал понемногу переносить библиотеку Леонида Борисовича в свою комнату в общежитии. И когда закончил, почувствовал настоятельную потребность поговорить с Нелли Анатольевной и попросил одного из московских коллег разрешения позвонить с его домашнего телефона. Время перевалило за десять вечера, когда он добрался до дома своего друга. Тот сказал:

– Проходи. Только имей в виду, что время позднее.

Но Андрей не отступил, зная, что Нелли Анатольевна ложится поздно. Когда после нескольких гудков никто не поднял трубку, Андрей готов был поверить, что уже действительно поздно, и собрался уходить. Но в этот момент на другом конце провода раздалось «алло», и Андрей услышал голос мужа Нелли Анатольевны. Андрей стал извиняться:

– Извините, пожалуйста, что беспокою в такое позднее время.

– Что вы хотите?

– Можно поговорить с Нелли Анатольевной?

Воцарилось молчание, после чего мужчина произнес:

– Действительно, уже поздно.

– Она спит?

– Нет… Она умерла.

Спустя два дня Андрей стоял над ее могилой. Уже два месяца она покоилась в земле. Дочь сказала, что мать умерла от инфаркта и что, наверное, ее можно было спасти, «но обстоятельства не позволили, поскольку не было ни денег, ни лекарств, ни ответа из Москвы, и никто не брал на себя расходы по перевозке».

Он сидел рядом с могилой, охваченный горькой смесью печали, сожаления и стыда, будто был каким-то образом причастен к смерти Нелли Анатольевны. Если бы он не перестал звонить ей, если бы навестил ее хоть один раз за все это время, если бы… Андрей не знал, на кого свалить вину за случившееся – на себя или на обстоятельства. Потом стал вспоминать, что делал два месяца назад. Долго пытался вернуться памятью в те дни, словно в его силах было что-либо изменить. Он чувствовал, что должен что-то сделать. Но было действительно поздно. Она умерла. Отчаяние раздирало сердце. И становилось вдвойне тяжелей от мысли, что если бы даже время вернулось назад, то он, скорее всего, не смог бы ничего сделать.

В конце недели, которую Андрей провел в своем городе, он встретился с Владимиром. Тот приехал, чтобы уговорить Сергея отправиться с ним в Москву для совместной работы. Андрей не хотел рассказывать о том, какое печальное событие привело его самого в родной город, но после нескольких выпитых вместе рюмок водки, не удержавшись, выложил все о смерти Нелли Анатольевны и добавил прерывающимся голосом:

– Больнее всего то, что она любила эту родину, а родина предала ее.

– Слушай, оставь эти свои лозунги. Нету никакой родины. Родина – это лишь красивая сказка, мечта, которой развлекаются бедные и нищие. Твоя настоящая родина – это твой карман. Если он полный, то все страны тебе родина, а если ты нищий, то чужой даже на своей земле, – возразил Владимир, который, судя по всему, жил в достатке. И, немного помолчав, заключил: – У меня, например, дела в порядке. Имею в Москве склад, продаю одежду оптом, и все идет как нельзя лучше. Ты не хочешь поработать со мной? Мне нужны надежные люди.

– Нет. Мое призвание – медицина. Скоро я вернусь в Москву, чтобы закончить специализацию.

– Как хочешь. Кстати, Сергей тоже, как и ты, вначале отказывался, но потом согласился. Послезавтра мы вместе уезжаем в Москву.

– А что, Сергея одного не достаточно? Почему ты еще и мне предлагаешь работу?

– Сергей не будет работать со мной в бизнесе, он ничего в нем не смыслит. Он станет охранником. Он, конечно, отличный парень, но его сильная фигура внушает страх, и его присутствие в магазине отпугнет многих.

– Ты будешь использовать его в качестве пугала, – улыбнулся Андрей.

– Только не вздумай сказать это при нем. Он парень щепетильный и еле-еле согласился на такую работу.

Встретившись с Сергеем, Андрей заметил, что его друг не слишком рад отъезду и возможности работать в Москве. Он с усмешкой пожаловался, что его человеческие и умственные качества больше никому не нужны, особенно после закрытия завода, где он работал. И теперь он должен воспринимать себя исключительно как груду мышц. И добавил без всякой усмешки, словно пережевывая слова, не в силах их проглотить:

– Мне противно это ощущение, но у меня нет выхода. Иначе придется просить милостыню.

Несмотря на все обстоятельства, Андрей, в отличие от Сергея, чувствовал себя свободным. Конечно, он сильно нуждался, но продолжал верить, что профессия медика, в конце концов, приведет его к берегу мечты.

В Москве, куда он вернулся через десять дней, его ждало решение об отчислении с учебы за продолжительный пропуск. Андрей пытался объяснить Роману Викторовичу причину своего отъезда, чтобы тот отменил свое решение, но самое большее, чего смог добиться после многочисленных попыток и привлечения к делу некоторых преподавателей-врачей, – это разрешения на продолжение учебы, но – за плату.

Это было невыполнимое требование. Услышав о нем, Андрей немедленно ворвался в кабинет заведующего, набросился на него и чуть не задушил, – не в отместку за свое отчисление, а за то, что тот сделал с Леонидом Борисовичем. Более того, Андрей вдруг увидел в нем того вора и преступника, который убил жену Леонида Борисовича. Он видел в нем виновного в смерти Нелли Анатольевны и в смерти тысяч людей, не имевших возможности заплатить за лечение. В тот день Андрею казалось, что Роман Викторович несет на себе все грехи времени.

Он действительно чуть не убил заведующего.

Этот случай погубил будущую учебу Андрея, но, попав в тюрьму, он послал это будущее вместе с учебой и медициной ко всем чертям. Если бы не вмешательство некоторых знакомых врачей-преподавателей, Андрей сгнил бы в тюремной камере.

Коммунальная квартира

Максим Николаевич остался сидеть в темноте в своем кресле, когда погас свет, – не шевелясь, будто ничего не произошло, как будто свет был явлением преходящим и миновал.

Но, почувствовав некоторую растерянность, поднялся и вышел из комнаты. В коридоре он услышал возню, доносившуюся из кухни. Максим Николаевич остановился – не Наталья ли это? В голове пронеслась тревожная мысль, что они вновь могут оказаться одни в квартире, и что это ее новая уловка – отключить электричество с целью поймать его. Он стоял, боясь пошевельнуться, чтобы не быть услышанным.

В это время донеслись шаги со стороны кухни, и Максим Николаевич решил немедленно вернуться к себе и запереть дверь. Но в темноте споткнулся о тумбочку, стоявшую рядом с его дверью. Услышав чирканье спички, он обернулся и застыл на месте: в темноте высветилось лицо Людмилы. На мгновение ему показалось, что ее лицо вспыхнуло и выступило перед ним из густого мрака, царившего не только в этой квартире, но и во всей его жизни. Он будто увидел ее впервые: красивые глаза невинно блеснули, и она, улыбаясь, шутливо сказала:

– Осторожно, предметы не видят вас.

– Да, в темноте трудно что-либо разглядеть, – ответил он растерянно и невпопад и тут же понял нелепость своего ответа, услышав звонкий смех Люды, еще одной искрой рассеявший унылый мрак.

Но через мгновение лицо угасло, и затих смех. Максима Николаевича охватила черная тревога, что тьма навсегда поглотила лицо Люды. По какой-то загадочной, неизвестной ему причине эта мысль вызвала в его душе необъяснимую печаль.

– Кстати, у вас есть свечи? – услышал он голос Люды, не видя ее и не понимая, почему она не зажжет спичку еще раз.

– К сожалению, нет.

– У меня тоже нет. Я поискала на кухне, но не нашла. И даже спичек осталось всего несколько штук.

Он сочувственно покачал головой, но тут же вспомнил, что она не видит его. И продолжал стоять, храня молчание.

– Вы еще здесь или уже ушли?

– Я ухожу, – сказал он и сразу пожалел о сказанном.

Какое-то странное чувство тянуло его остаться, но вопреки своему желанию он добавил:

– Наверное, в этом случае лучше всего лечь спать.

Помимо его воли тело само по себе поспешило уйти, поступив так, как поступало упорно всю жизнь, и язык отвечал за него сам, произвольно, как привык делать всегда.

Что-то треснуло в привычной гармонии между его желаниями и поведением. Максим Николаевич хорошо ощутил эту трещину, когда оказался в своей комнате в окружении темноты и невыносимого одиночества. И на каком-то уровне сознания начал искать повод, чтобы вернуться на кухню. Он вышел и встал у входа, затем обратил внимание на то, что огни на противоположном берегу реки горят как обычно.

Люда все еще была на кухне, и ее силуэт виднелся в дрожащем свете газовой горелки. И хотя из окна кухни было заметно, что весь квартал погружен в темноту, он сказал:

– На том берегу реки свет горит, и я подумал, что неисправность, может быть, только у нас в квартире.

– А на этом берегу – сами видите.

Больше нечего было сказать, и Максим Николаевич почувствовал, что следует уйти. Его охватила неловкость – не только перед Людой, но и перед самим собой, – он ведет себя как подросток. Он повернулся, собираясь уйти, но Люда остановила его:

– Оставайтесь! Посидим вместе при свете газа. Я не люблю сидеть в одиночестве, особенно когда темно.

– Если я не помешаю, – обрадовался Максим Николаевич ее предложению.

Сидя напротив него за столом, она разглядывала его смелым и любопытным взглядом, так, что ему не хватало смелости поднять на нее глаза. И спросила его без всяких предисловий:

– Максим Николаевич, я все время думаю, почему вы избегаете соседей?

Некоторое время он молчал, уставившись в стол. Ее непосредственный вопрос не вызвал у него раздражения, наоборот, – его удивили ее откровенность и прямота. Как удивила веселая манера разговора и общения еще раньше, с того памятного события с туалетом. Людмила была веселая, спонтанная, с очаровательной легкостью умела избегать неискренности. Он поднял взгляд на ее лицо: оно казалось четким и ясным, несмотря на дрожащие вокруг тени, словно эта ясность исходила откуда-то из ее светящихся глубин. На лице соседки играла улыбка – не то дьявольская, не то ангельская, но в любом случае изумительная. Максим Николаевич сказал:

– Я думаю, человек начинает избегать других, когда не знает, чего может от них ожидать. Иногда приходится сторониться, когда не находишь ответа на вопрос: могут ли люди действительно дать тебе что-то или можешь ли ты сам быть им чем-либо полезен?

– А я не задаю себе вопросов, особенно сложных. Мне кажется, человек начинает задаваться вопросами, когда чувствует себя слабым, и чем глубже это чувство, тем сложнее становятся вопросы.

Он бы не согласился до конца с ее мнением, однако почувствовал, что в отношении его самого Людмила, безусловно, права. Он был одним из тех, кто потерпел поражение и чувствовал себя бессильным.

В этот момент открылась входная дверь, и послышались шум и звон стекла, – вернулась Наталья со своего вечернего похода по сбору пустых пивных бутылок. Она положила мешок рядом с дверью и машинально, как это делают летучие насекомые, устремилась на доносившийся из кухни слабый свет.

– Ну и мрак! Еле нашла дорогу домой. Говорят, машина наехала на электрический столб, и света не будет до… – она замолкла, пораженная, увидев Максима Николаевича, сидящего в компании Людмилы. Если бы горел свет, то картина, возможно, не показалась столь странной. Но по непонятной причине Наталья решила, что их сидение вместе при приглушенном свете – свидетельство тайной и порочной связи.

– Ты что, язык проглотила? – спросила Люда, а Максим Николаевич поспешил подняться и уйти.

Наталья проводила его ошеломленным взглядом, пока его фигура не исчезла в темноте. Лишь после этого повернулась к Люде, и та недовольно переспросила:

– Ну что язык проглотила? И почему так смотришь на меня? Что-то случилось?

Наталья бросилась на стул и в отчаянии опустила голову:

– Господи, какая же я идиотка!

Повернувшись к Люде, бросила ей с упреком:

– А ты! Тебе, конечно, нравится, если каждый мужик интересуется тобой.

– Конечно, мне приятно. А ты считаешь, меня это должно возмущать?

– Значит, он в самом деле интересуется тобой? – подвела Наталья горький итог увиденному.

– Не знаю. Спроси у него, – ответила Люда холодно и, поднявшись, ушла к себе в комнату, оставив Наталью в одиночестве переживать свое удивление и разочарование.

Максим Николаевич между тем отказывался верить, что внезапно возникшее в душе чувство – искра любви, и продолжал объяснять его как обыкновенное любопытство. Любопытство по отношению к женщине, отличающейся от других яркой индивидуальностью, которую, казалось, он открыл для себя только в тот вечер. Это любопытство в последующие дни заставляло его несколько раз пробираться на кухню, когда Люда находилась там одна, чтобы переброситься с ней коротким разговором, который обрывался, едва входил кто-нибудь из жильцов. После минуты общения – будь то разговор или обмен взглядами – сознание Максима Николаевича взволнованно начинало прибавлять все новые детали к удивительному портрету соседки, будто он собирал восхитительную мозаику, которая день ото дня становилась все полнее и все больше завладевала его мыслями, не давая возможности перевести дух. Он был очарован красотой Людмилы, ее умом, смелостью и более всего – ее талантом. Его приводило в умиление, что эта женщина обладала даром художника, и он не смог побороть любопытство, когда однажды увидел через приоткрытую дверь ее комнаты, как она наносит на деревянные фигурки рисунки, рожденные ее фантазией. Максим Николаевич остановился, глядя на Людмилу с восхищением, и сказал:

– Мне кажется, это редкая картина – вы занимаетесь творчеством в то время, когда все остальные заняты погоней за деньгами.

Она ответила ему со звонким смехом:

– Будьте уверены, если бы я увидела деньги, не преминула бы побежать за ними. Я занимаюсь не столько творчеством, сколько работой – единственной, которую сейчас нашла. И если бы появилась более прибыльная, то без колебаний оставила бы творчество.

Вначале ее ответ расстроил те романтические представления, которые он пытался составить о ней, но вскоре ему удалось вновь привести их в порядок. Он решил, что это новое обстоятельство не столько нарушает ее портрет, сколько придает ему более реальные черты, отчего он становится правдивее и отражает полную гармонию между внешностью Людмилы и ее душой. Более того, Максим Николаевич пришел к выводу, что любой другой ответ противоречил бы ее очаровательной натуре.

Когда он собрался уйти, Люда вдруг окликнула его:

– Скажите, Максим Николаевич, почему вы стали часто со мной разговаривать? Может быть, я вам нравлюсь?

Она задала вопрос, глядя холодными, немилосердными глазами. Милосердие! Это было именно то, в чем Максим Николаевич в тот момент нуждался больше всего. Он стоял перед ней словно обнаженный, не в силах скрыть свои тайные помыслы, которые пржде пытался подавить.

Никогда раньше он не испытывал недостатка в самообладании. Он умел совладать с собой в любой ситуации, давая волю одним порывам и скрывая другие. А Люда легко и безжалостно, одной фразой лишила его всех приемов маскировки, которые могли бы дать ему хоть малейшее ощущение безопасности.

Максим Николаевич ответил, путаясь, объясняя свое поведение тем, что ему просто иной раз хочется поговорить с кем-нибудь. И хотя слова его не убедили Людмилу, она рассмеялась и ответила: «Я всего лишь пошутила».

Что касалось самого Максима Николаевича, то его состояние трудно было охарактеризовать шуткой. Любовь с безумной быстротой захватила все его существо и начала подавать опасные сигналы, игнорировать которые больше не имело смысла.

В ту ночь он проснулся почти в бреду. Сердце тяжело билось, словно очнувшись от кошмара, но Максим Николаевич тотчас понял, что кошмар не ушел и не уйдет вместе со сном, а станет тем настойчивей и ужасней, чем яснее будет становиться сознание.

Следующее утро принесло ему такой сюрприз, который не привиделся бы и во сне. Он вернулся в квартиру с полдороги в университет, обнаружив, что забыл – он стал забывчив в последнее время – взять с собой кое-какие важные бумаги. А начав поспешно перебирать бумаги на рабочем столе, услышал голос Люды. Его руки застыли на месте.

– Ты любишь меня. Я это знаю, но не понимаю, почему ты боишься признаться.

Ошеломленный, Максим Николаевич повернулся к ней. Она стояла у двери, одетая в банный халат. Он пробормотал:

– И что даст такое признание?

– Ничего. Но я смотрю, как ты страдаешь, и думаю: «Боже, какой несчастный! Предпочитает умереть в страданиях, чем признаться и побороться за свою любовь».

– Но ты замужем, и я не намерен портить твою семейную жизнь. Тем более что твой муж – хороший человек, и я не хочу причинить ему зла.

– Это оправдания, за которые держатся слабаки. А кто любит по-настоящему, тот не считается с ними.

– И ты станешь моей, если я поборюсь за тебя?

– Нет. Ты не тот мужчина, которого я ищу. Но меня переполняет любопытство узнать твою любовь поближе.

Говоря это, Людмила направлялась к нему медленными шагами, тяжесть которых он ощущал, будто она ступала по его сердцу, учащая пульс и перехватывая дыхание. Ноги его подкосились, но он сделал усилие и устоял, скрывая чудовищное волнение. Не дав ему даже секунды для осознания происходящего, Люда приблизилась на расстояние дыхания. Быстрым движением развязала пояс халата, и он упал и свернулся на полу у ее ног. Она стояла перед ним полностью обнаженная. Воздух вокруг наполнился чудесным ароматом, исходившим от ее тела. Максим Николаевич сам чуть не рухнул и не свернулся возле ее ног, как этот кусок ткани.

Он протянул руки и привлек ее к себе. Они вместе упали на кровать. Он целовал каждый сантиметр ее тела, сжигаемый страстью, теряясь и исчезая в колдовском упоении. В тот момент огромное недостижимое счастье вдруг сконцентрировалось в прекрасном женском теле, которое без всякого отказа таяло в его объятиях …

Потом Людмила выскользнула из его объятий и встала:

– Я и не предполагала, что ты такой мастер в этом деле.

Максим Николаевич тоже соскользнул с кровати, упал к ее ногам и поцеловал их:

– Приходи снова и увидишь: я буду еще горячей.

В тот день он поверил, что перед ним распахнулись врата рая, не подозревая, что начинался самый страшный кошмар его жизни. Каждый день он ждал прихода Люды, ждал, когда она появится в дверях, скинет халат и бросится в его объятия. Он не знал, как ему справиться с ужасными приступами тоски, нападавшими ежеминутно, и задыхался, мучимый жаждой, в надежде хоть на малейший глоток.

Но беда заключалась в том, что Наталья, увидев Максима Николаевича в тот злополучный вечер в обществе Люды, впервые со времени его появления в квартире услышала, как с грохотом рушатся ее мечты и планы овладеть соседским сердцем или хотя бы крохотной его частью. В тот вечер она поняла главное: даже если Люда и не вступила в борьбу за него, одно лишь то, что она привлекла его внимание, могло отвлечь его не только от Натальи, но и от всех женщин на свете.

С того времени Наталья превратила квартиру в исследовательскую лабораторию и направила самый большой микроскоп на Максима Николаевича. Микроскоп фиксировал малейшие его движения, увеличивая их многократно, анализировал параметры дыхания, брал пробы со дна его взглядов. Все это Наталья делала ради того, чтобы получить ответ, от которого зависела ее судьба: заражен ли Максим Николаевич вирусом любви к Люде?

К этой цели Наталья привлекла все силы, направленные ранее на захват сердца соседа, и стала преследовать его повсюду, особенно там, где присутствовала Люда, внимательно прислушивалась к каждому его слову и вздоху. Теперь Наталья как можно позднее уходила на работу, чтобы не давать соседу возможности оставаться с Людмилой наедине. Даже в те тихие вечера, когда каждый из жильцов уединялся в своей комнате, она, напрягая слух, вслушивалась в тишину, боясь, как бы эта тишина не скрывала тайное свидание между Максимом Николаевичем и Людой. В те же самые минуты Максим Николаевич сидел у себя в комнате, также слушая тишину, в надежде, что ее нарушит хоть какой-нибудь запах, звук, жест Люды.

Вместе с обострением любовного кризиса он был вынужден еще глубже спрятать свою тайну, – не из страха перед Наташей, установившей за ним усиленный контроль, но ради Ивана, которому он стыдился смотреть в глаза в те редкие минуты, когда им приходилось встречаться.

Но чем больше он пытался скрывать свои чувства, тем больше это отталкивало Люду от него. Своим ошеломляющим визитом она стремилась заставить его вступить в борьбу за нее. Не ради победы над Иваном, который и без того потерпел поражение, и не ради того, чтобы она досталась ему, поскольку Максим Николаевич не был мужчиной ее мечты. Она искала ответ на один вопрос: способен ли этот покорный мужчина, который не сражается ни за что, побороться за любовь? Она видела, как он таял от одного ее взгляда, брошенного на него, и готов плакать у ее ног, понимала, что он изнывает от любовной тоски и силы оставляют его день за днем. Но все его чувства внезапно замирали, едва он замечал рядом кого-то из посторонних.

Временами Людмиле хотелось взорвать его покой, пристыдить, выдать тайну его любви, но гордость заставляла отказаться от этой мысли. Она боялась быть втянутой в глупую игру с Натальей, где могло показаться, будто она вступила в соперничество ради него. Это внушало ей отвращение, и ситуация представлялась ничтожной и не заслуживающей внимания.

В водовороте этого кризиса Максиму Николаевичу показалось, что Бог протянул ему руку спасения, посылая Людину мать в гости. Своим приездом она отвела от него внимание, и все занялись ею, точнее, она заставила всех заниматься собой – от Люды и Ивана до Лейлы, которая обычно держалась особняком и ни в чьи дела не вмешивалась.

В день ее приезда Наташа забыла о соседе, следуя за гостьей, которая сначала показалась ей интересной. С первого взгляда она начала подмечать детали, которые не увидел бы никто другой. Едва переступив порог, заметила позади камина дыру, из которой, как шпионские антенны, торчали два тараканьих уса. Увидев на полу коридора монету, она долго бранила дочь и не успокоилась до тех пор, пока не надела очки и не убедилась, что Люда, уверяющая, что это блестящий кусочек фольги, права.

Потом москвичка сняла очки, но тут же нацепила их, указывая на потолок: «А это что?» – имея в виду паутину в углу потолка. На кухне гостья обратила внимание, что оконные шторы грязные, чем сильно смутила Наталью. Очень скоро она обнаружила за холодильником Максима Николаевича тайное тараканье гнездо. Войдя в комнату Натальи, раскритиковала хозяйку за неудачно выбранное место для дивана – у окна, откуда проникал холодный воздух и дул прямо в спину сидящему.

– Здесь! Поставьте здесь! – сказала она, указывая на свободное место рядом с дверью. И Наташа поспешила внять ее указаниям и переставила диван, жалуясь, что действительно страдает от болей в спине. Но, поставив диван на новое место, она столкнулась с другой проблемой – стало неудобно смотреть телевизор, стоявший на тумбочке по ту сторону двери. Таким образом, ей пришлось передвинуть всю мебель в комнате. И в последующие несколько дней она мучилась от нешуточных болей в спине.

Вечером Татьяна Сергеевна – так звали Людину мать – отказалась от приглашения Лейлы переночевать у нее в комнате. Прилегла на диван, стоявший рядом с кроватью, и тут же заявила:

– Я не могу спать на таком жестком диване.

Тогда Лейла уступила ей кровать, но дама продолжала отказываться:

– Думаю, их не сильно побеспокоит мое присутствие за эти два дня, не так ли?

– Тебе видней, мама, – ответила Люда удивленно.

Тот день завершился благополучно, и Максиму Николаевичу удалось увидеть Людмилу и поговорить с ней, пока Наташа наводила порядок в своей комнате.

Он ненадолго оказался на кухне наедине с Людой, и, зажигая газ, чтобы поставить чайник, спросил, не поворачиваясь к ней, будто разговаривая сам с собой:

– Я ужасно тоскую по тебе. И жду не дождусь, когда ты придешь ко мне снова.

– Жди, если у тебя нет других занятий.

– У меня много занятий, но ты перевернула все мое существо и лишила возможности заниматься чем-либо, кроме как думать о тебе.

– А мне не нравится, когда другие разговаривают со мной, не глядя мне в лицо, словно через задницу.

Она сказала это громко и вышла из кухни без всякого волнения. И тут же забыла о нем, тем более что приезд матери вытеснял все остальные заботы. Людмила надеялась, что та останется в хорошем расположении духа до конца своего пребывания. Однако хорошее расположение духа длилось совсем недолго и закончилось в первый же день. На второй день Татьяна Сергеевна принялась искать повод, чтобы излить накопившуюся желчь. И нашла его наконец, обнаружив в чашке чая, поставленной перед ней, волос пса Маркиза. Она тут же вылила чай в раковину, выговаривая Люде за жалкую судьбу, которую она себе избрала.

– Что за гадость! Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Поменять отдельную квартиру на эту помойку! Господи! Как можно быть до такой степени глупой?!

– Мама, пожалуйста, оставим этот разговор. Что случилось, то случилось. И твои слова ничего не изменят.

Но мать не успокоилась и целый день ходила раздраженная, то читая нравоучения, то упрекая, то крича в лицо Люде, хранившей молчание:

– Почему ты не отвечаешь? Я как дура разговариваю сама с собой. Конечно, ты всегда была такая, вся в отца. Ведешь себя глупо и не утруждаешь себя оправданиями.

А едва Иван вернулся домой, Татьяна Сергеевна обрушила на него всю свою злобу, набросившись с упреками:

– И как тебе сердце позволило сделать такое? Или ты не понимаешь, что натворил? Наверное, не понимаешь, потому что, думаю, нормальный человек так бы не поступил. Не знаю, как ты миришься с таким положением. Все потерял: квартиру, деньги, – и остался в долгах. И все равно продолжаешь рисковать, не знаю только, на что надеешься. Даже вид у тебя стал как у бомжа, – посмотри на себя в зеркало! Как тебе не стыдно появляться перед людьми с такими грязными нестрижеными ногтями!

Иван не находил ответа и молчал, потупившись. Но присутствие тещи и ее выговор принесли Ивану такую награду, о какой он давно не мечтал, – Люда вдруг посочувствовала ему и приняла его сторону.

– Хватит, мама! Все произошло не по воле Ивана, и нечего сваливать всю вину на него. Часто он оказывался жертвой не зависящих от него обстоятельств, я это хорошо знаю.

Едва Иван услышал это, неожиданное для него мнение, его настроение переменилось, и он даже стал признателен теще. Иван поспешил догнать жену, направившуюся в кухню, и сгреб ее в охапку. Люда повернулась:

– Не думай, что я сказала это искренне, мне просто хотелось усмирить маму.

– Все равно я рад был это слышать, – и он запечатлел на ее губах горячий поцелуй, который Максим Николаевич заметил, уходя с собакой на вечернюю прогулку. Он невольно остановился, печально глядя на них, затем спохватился и торопливо пошел дальше.

Эта сцена так и осталась стоять перед его глазами, словно обнаженный клинок, который вырывается из сердца, чтобы вновь вонзиться. Максим Николаевич не мог спать из-за овладевших им болей – неизлечимых, разливавшихся по жилам и разрывавших душу на мелкие клочья, – изнурительных любовных страданий.

На следующий день пес Маркиз разбудил хозяина от тяжелого сна. Лишь на рассвете Максим Николаевич погрузился в беспокойный сон, продолжавшийся до десяти утра. Это был один из редких случаев, когда он опаздывал на работу, и он счел опоздание еще одним признаком начавшегося внутреннего раскола, от которого, возможно, ему не суждено оправиться.

Максим Николаевич вывел собаку на улицу. Приведя ее обратно, поспешно, без всякого желания, отправился на работу. Стоя на остановке в ожидании автобуса, вдруг увидел Люду, идущую по противоположному тротуару. Не раздумывая, в считанные мгновения он пересек улицу и зашагал следом за ней. Что-то вдруг заставило ее остановиться и обернуться, и тут ее взгляд упал на соседа. Но едва Максим Николаевич догнал Людмилу, он тотчас пожалел о своем поступке. Неизвестно было, зачем он пошел за ней и что хотел сказать. Он чувствовал, что похож на безумного подростка.

– Почему ты идешь за мной? Ладно, не говори, что тебе по пути.

– Я хотел спросить, – проговорил он, запинаясь.

– О чем?

Максим Николаевич остановился и спросил, глядя ей в глаза:

– Почему ты такая жестокая?

– А в чем я проявила жестокость?

– Ты сама знаешь.

– О чем я знаю?

Он потряс головой, не находя слов, с шумом выдохнул воздух и побродил взглядом по улице, затем снова глянул на нее и спросил сдавленным голосом:

– Ты можешь объяснить, зачем ты пришла ко мне в тот день?

– Мне захотелось приключения. – Она улыбнулась.

– Развлеклась мной, значит?

– Понимай, как хочешь. Раз ты боишься рисковать.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что ты хочешь меня, но ничего не предпринимаешь, а сидишь и ждешь.

– Но ты знаешь, что я ничего не могу сделать.

– Ну и жди, – ответила Людмила безразлично и холодно.

Максим Николаевич продолжал стоять, а она пошла дальше. Но вскоре обернулась с улыбкой:

– Я только хотела предупредить, что сегодня вернусь домой поздно, потому что мать делает пребывание дома невыносимым.

С сердцем, готовым выскочить из груди, он хотел спросить, ждать ли ее в эту ночь, но промолчал.

На самом деле Люда действительно задумывала провести еще один любовный раунд с Максимом Николаевичем, но планам ее не суждено было осуществиться. Вернувшись домой поздно вечером, она нашла мать кипящей от гнева. Люда оставила ее на целый день одну в квартире, «в которой воняет говном!» – крикнула она в лицо Людмиле, как только та переступила порог. Вскоре гнев матери привел к перебранке, в разгаре которой мать разбила сувениры, недавно раскрашенные Людмилой и поставленные на подоконник для просушки. При этом мать не переставала выплескивать свои обиды: старые и новые. Она опять вспомнила своего мужа – Людиного отца, бросившего ее двадцать лет назад. Вновь обвинила Люду в том, что она копия своего отца, – ни сердца, ни сочувствия, а думает только о себе.

* * *

Лейла и Наташа, находившиеся в это время на кухне, проскользнули каждая в свою комнату. Но вскоре Люда постучала в дверь Лейлы и, зайдя к ней, села на кровать, держась обеими руками за голову и обливаясь слезами. Лейла впервые видела Людмилу плачущей. До сих пор ей казалось, что та умеет только смеяться.

– Мне надоело, – проговорила Люда сквозь плач жалобным голосом. – Ей ничего не нравится, все, что я делаю, она считает глупостью. Почему я вышла за Ивана? Почему я позволила ему обменять отдельную квартиру на эту комнату? Почему я соглашаюсь на низкую плату за свой труд? Почему у меня такая прическа? Почему я покупаю прозрачное нижнее белье, как у проституток? Почему я такая глупая, что оставляю ложку в чашке чая? Я не могу больше терпеть. Я лопну, если она не уедет сейчас же.

Люда говорила, а Лейла в это время смотрела на ее мать, стоявшую в дверях. Мать слышала все, что сказала Людмила, и проговорила, задыхаясь от ярости:

– Значит, ты меня выгоняешь?

Люда подняла голову и взглянула на нее влажными глазами, затем вытерла их рукавом и ответила:

– Не выгоняю, но твое присутствие тяжело для нас обеих.

– Хорошо. Я уеду завтра утром. Но больше ты лица моего не увидишь.

В тот вечер атмосфера между Людой и ее матерью оставалась слишком напряженной, и Лейла предложила, чтобы Люда и Иван провели эту ночь в ее комнате. Людмила удивленно спросила:

– А ты?

– Переночую у кого-нибудь из подруг в общежитии.

Тогда к Люде вернулось ее веселое настроение:

– У подруги или у того красивого смуглого парня?

– Ты опять все неправильно понимаешь.

– Слушай, если я и в самом деле неправильно понимаю, то это значит, что ты глупая.

– Считай меня такой, – ответила Лейла, собирая вещи, чтобы уйти.

* * *

В дни, последовавшие за бурным визитом матери, Людмила потеряла малейшее желание выяснять отношения с Иваном. Ей требовались отдых и перемирие, прежде чем начать вновь думать об избавлении. Что до Ивана, то он испытывал признательность тем силам, которые привели в квартиру тещу, полагая, что благодаря ее приезду он вернул себе жену, пусть даже по причине необузданного характера ее матери. Они вновь стали спать вместе на одной кровати, и он, как и прежде, возвращаясь домой, слышал заботливый голос Люды, спрашивавшей, ужинал он или нет.

Как-то утром, в один из тех мирных дней, когда снег веял за окном, словно белый флаг перемирия, Люда проснулась в хорошем настроении. Выскользнув из-под одеяла и не разбудив мужа, пошла на кухню, чтобы поставить на плиту чайник. Затем умылась, вернулась в комнату и сняла ночную рубашку, но в это время услышала свист закипевшего чайника и побежала на кухню раздетая, в одном нижнем белье. Прогулка по дому в нижнем белье была одной из ее забытых привычек, оставленной в отдельной квартире. По дороге на кухню она услышала легкий шум, донесшийся из комнаты Максима Николаевича, и поняла, что тот еще не ушел на работу. Но это не смутило ее.

Тем временем Иван проснулся и направился в кухню следом за женой. Увидев ее полуголой, незаметно подкрался к ней и, обняв за талию, стал целовать в спину. Людмила повернулась, возбужденная его поцелуем:

– У меня встреча по работе, я опоздаю.

– Не опоздаешь. Я напою тебя любовью, и у тебя появится кипучая энергия, – ответил он и хотел унести ее в комнату, но она возразила:

– Останемся здесь.

– Но…

– В квартире никого нет, кроме нас.

Иван пронес ее два шага и прислонил спиной к холодной стене, отчего она слегка вскрикнула.

Максим Николаевич, погруженный в свои переживания, вдруг услышал сумасшедший смех Людмилы, который разнесся в угрюмой утренней тишине разноцветной радугой. Затем смех стих и перешел в частые вздохи сладострастия, гремевшие в пустоте его хронического одиночества, заполнявшие ее, окружая и сжимая воздух вокруг него, отчего становилось тяжело дышать.

Возбужденные возгласы, издаваемые Людой, мгновенно разорвали омут тишины, в котором укрывался Максим Николаевич. Они превращали его в изнывающего призрака, бродящего по темной комнате, из которой он не смел выйти, несмотря на то, что дверь была открыта.

Ему казалось, что время растекается, как черная вязкая жидкость, и он в ней захлебывается, тонет, задыхается. Он закрыл дверь комнаты, но его память стала кровоточить от голоса Людмилы еще сильнее, и все вокруг приобрело горький вкус – вкус смерти. Ему показалось, что если бы даже он умер в этот момент, то ее вздохи от совокупления с другим мужчиной не стихли бы никогда, а раздавались бы бесконечно, словно огненный ливень, превращающий в вечный ад безлюдную пустыню его души.

Вдруг квартиру огласила продолжительная трель дверного звонка, после чего раздался сильный стук в дверь.

– Кто этот ненормальный? – с подозрением спросила Люда. Иван же не промолвил ни слова и сжался. Он догадывался, кто это мог быть.

– Узнай лучше ты, кто стучит, – сказал он и, сорвавшись с места, в мгновение ока скрылся в ванной.

У двери стояли трое мужчин – огромные и с холодными глазами. Они спросили об Иване, и Люда мгновенно поняла, кто перед ней: это были люди из мафии, которых прислал кто-то из кредиторов Ивана.

Людмила ответила, что Ивана нет дома, но мужчины ворвались в квартиру. Двое стали допрашивать ее, в то время как третий молчал, не сводя с нее глаз. На ней был короткий шелковый халат, наспех накинутый на голое тело и открывавший ноги, длинные светлые волосы спадали на плечи, розовое лицо хранило следы недавнего любовного порыва. Она была неотразима.

Один из двоих предложил обыскать квартиру. Людмила бросила на него вызывающий взгляд:

– Я не позволю!

Мужчина усмехнулся и попытался отодвинуть ее, но третий вдруг произнес приказным тоном:

– Она же сказала, что не позволит.

Услышав это, первый удивленно оглянулся, желая удостовериться по выражению лица товарища, говорит ли тот серьезно. Тот потребовал, чтобы двое покинули квартиру. Было ясно, кто из них главный. Он задержался на мгновение и сказал:

– Скажи, что мы все равно найдем его, хоть у черта на рогах.

На лице Люды появилась насмешливая улыбка:

– У вас и там имеется свой филиал?!

– Там у нас центр, – ответил он, оглядывая ее с любопытством.

Едва дверь за непрошеными посетителями закрылась, Люда поспешила в ванную. Однако не нашла Ивана ни там, ни в комнате, ни на кухне, ни даже у Максима Николаевича – нигде! Она вернулась в ванную и, встав в дверях, оглянулась, удивляясь его странному исчезновению. И тут он появился из старой Наташиной стиральной машины – с бледным лицом, стряхивая с головы и плеч прицепившееся грязное белье. Минуту Людмила с удивлением смотрела на мужа, затем истерически расхохоталась и, не в силах удержаться на ногах, опустилась на порог ванной.

Иван, в замешательстве натягивая одежду, объявил, что сейчас ему лучше исчезнуть и подыскать какое-нибудь надежное место, чтобы провести там ближайшие дни, и не возвращаться в квартиру, пока не удастся разрешить ситуацию. Люда резко оборвала смех и твердо ответила:

– Будет лучше, если ты не возвратишься никогда.

* * *

Как Иван и предполагал, они вернулись, – на следующий день. Но, вопреки его ожиданиям, бандиты пришли не втроем. Явился лишь один из них – тот, который казался самым главным.

Было одиннадцать часов утра, и Люда собиралась уходить. Но пришедший сказал, что хочет поговорить с ней, и предложил где-нибудь выпить вместе кофе. Она отказалась, и тогда незнакомец последовал за Людмилой к выходу. Перед домом он пытался ее остановить, чтобы объяснить серьезность ситуации:

– Послушай, ты, наверно, не знаешь, с кем имеешь дело.

– Знаю, – перебила она его.

– Я намного важнее, чем ты себе представляешь. И я обычно не хожу по домам в поисках мошенников. Вчера меня к вам привел случай. Я был недалеко, и меня одолело любопытство посмотреть на этого Ивана, который кинул всех.

Бандит сказал, что Иван в большой опасности, и что он пришел сегодня, чтобы разъяснить ей суть дела. Людмила слушала, не выказывая волнения, учуяв в его разговоре нечто иное, чем озабоченность делами Ивана. Ей показалось, что он говорит о себе и о собственной значимости и, объясняя причины своих визитов, пытается не столько внушить ей страх, сколько вызвать у нее интерес. Тем не менее, она сказала, что проблемы Ивана больше ее не волнуют, и что им лучше не искать его в этой квартире, куда он больше не вернется.

Незнакомец покачал головой в знак недоверия:

– Похоже, Иван потерпел полный крах в бизнесе, но завидно преуспел в выборе жены.

– Об этом еще рано судить, – ответила она и собралась идти дальше.

Но бандит вдруг остановил Людмилу, открыв перед ней дверь автомашины:

– Я могу довезти тебя куда угодно.

«Куда угодно» – звон этих слов разносился в воздухе, и она смотрела на внутреннее убранство шикарного черного автомобиля с сиденьями, обитыми натуральной кожей. На секунду она подумала, что это и есть ожидаемый ею мир, и она – повелительница – войдет в него, чтобы взойти на его престол королевой, а не случайной прохожей, входящей в одну дверь и тотчас выходящей через другую.

– Спасибо, я не тороплюсь, – сказала она, с достоинством отойдя.

И направилась дальше.

Приход бандитов в квартиру напугал не одного Ивана. Наталью их визит привел в такой ужас, что могло показаться, будто они пришли за ней. В суматохе она совсем забыла о Максиме Николаевиче. Ей мерещилось, что в один прекрасный день она будет изгнана из квартиры, чтобы дожить остатки своих дней бездомной на улице. Все ее мысли сосредоточились на квартире.

– Они никого не щадят и забирают все, что хотят, и управы на них никакой нет. Я знаю. Слышала про них такие истории, от которых мурашки по телу бегают. Они стали настоящей властью в стране. Ой! Что же со мной будет, если они придут с оружием и выгонят меня?! Подруги на работе говорят, что они предупреждают только раз, а во второй хладнокровно убивают, если ты не выполнишь их требования. Ой, горе! Мне и податься-то некуда!

Теперь, едва завидев у подъезда дома черную автомашину, Наталья начинала беспокойно причитать и ходить взад-вперед, не в силах усидеть на месте, то выглядывая в окно, то думая о том, что надо бы сообщить в милицию.

И хотя Людмила успокаивала ее, говоря, что никто не заберет квартиру в качестве расплаты за Ивановы долги, Наталью не покидало ужасное чувство, будто зловещая судьба нависла над домом. Ей и в голову не могло прийти, что эта черная автомашина преследовала Люду, а вовсе не Ивана.

Хозяин машины, которого звали Виктор Денисович, в течение двух недель приезжал несколько раз, примерно к восьми вечера, и оставался стоять у подъезда до тех пор, пока Людмила не спустится к нему. Она отказалась встречаться с ним где-либо в другом месте. Однако она не захлопнула перед ним дверь наглухо, а оставила в ней небольшую щель. Люда заставляла его немного подождать и спускалась к нему в половине девятого, чтобы начать с ним обычный разговор:

– Зачем вы приезжаете? Вы напугали всех жильцов в доме.

На что он каждый раз отвечал:

– Все в твоих руках. Если не хочешь, я не буду сюда приходить, но с условием, что встретимся в другом месте.

– Я не вижу повода для встреч.

– Есть повод.

– Какой?

– Мы. Я имею в виду – я и ты. Ты мне очень нравишься.

– Вам не кажется, что вы тоже должны мне нравиться, чтобы я согласилась на встречу?

Это был ее постоянный ответ, несмотря на то, что за две недели беседы между ними протекали по-разному. И хотя ее отношение к новому ухажеру определилось с того момента, когда она почувствовала на себе его внимание, ей хотелось, чтобы он подогрелся на медленном огне, и чтобы желание его достигло предела раньше, чем она начнет каплями выдавать свое «да».

За месяц Людмила превратилась в главную заботу жизни Виктора. Он преследовал ее везде, временами появляясь неизвестно откуда. Однажды, когда она стояла на автобусной остановке, его автомобиль неожиданно возник впереди, перекрыв движение автобуса, под недовольные крики пассажиров и ожидающих на остановке людей. Эта сцена позабавила Люду, и все же она отказалась сесть к нему. Вместо этого она со словами: «Какой же ты сумасшедший!» отошла от остановки, чтобы увести его подальше. В другой раз она обнаружила его стоящим у входа в фирму, через которую продавала раскрашенные сувениры. Виктор спросил о поделках и о том, сколько она получает за них, и, услышав ответ, сказал, что готов заплатить ей в несколько раз больше, если она посвятит ему время встречи с работодателями.

– А что ты сделаешь с сувенирами?

– Не знаю, не думал еще. Может быть, выброшу в реку. Туристам будет приятно смотреть на замерзшую реку, усыпанную разноцветными матрешками.

– Но я работаю целыми днями не для того, чтобы туристы любовались ими бесплатно.

– А что ты хочешь, чтобы я с ними сделал?

Людмила немного помолчала, затем ответила:

– Хочу, чтобы ты разложил их перед Исаакиевским собором и сам продавал туристам.

– Ты умеешь шутить, – сказал он без тени улыбки.

– А может, я говорю серьезно, – ответила она с усмешкой.

Виктор действительно устал преследовать ее. Для него Людмила была уже не просто красивой женщиной, которую он хотел завлечь в постель и затем бросить. Она была другая. Она бросала ему вызов с такой смелостью, на которую не способны даже власти. Перед ней он чувствовал слабость, и все его огромные возможности теряли смысл: ее ничем не напугать, ничем не соблазнить. Как-то раз Виктор преподнес Людмиле охапку самых дорогих роз, а она оставила их на капоте автомашины, словно положив на край черной могилы. В другой раз он остановил ее на улице после двух часов преследования, перед дорогим магазином импортной одежды, и предложил:

– Если хочешь, мы сейчас зайдем в этот магазин, и ты возьмешь себе бесплатно все, что понравится, и никто слова не скажет. Даже наоборот, все – от продавщиц до хозяина магазина – будут тебе улыбаться.

Предложение было весьма заманчивое, тем более что Людмила знала: оно абсолютно реально. Однако она и тут нашлась:

– Я предпочитаю, чтобы люди улыбались мне от души. И сомневаюсь, чтобы кто-то мог от души улыбаться вору.

Любой другой, посмевший заявить Виктору такое, был бы немедленно стерт в порошок. Но эти слова произнесла она, вызывающе глядя на него прекрасными глазами, блеск которых вызывал в его сердце жгучий трепет.

Она будет его. Не потому, что, не моргнув глазом, бросает ему вызов, а потому, что отказ Людмилы и ее вызов внушают Виктору не столько огорчение, сколько разжигают такую страсть, какой он не испытывал никогда прежде ни к одной женщине.

Он пришел к ней, измученный окончательно. Но она не впустила его, и они остались стоять на лестничной площадке.

– Что мне сделать, чтобы ты согласилась? Я готов исполнить любое твое требование, даже если попросишь сесть перед Исаакиевским собором и продавать сувениры туристам, – проговорил Виктор в отчаянии.

И тогда Люда поняла, что победила.

Она ответила улыбкой, которая показалась ему неожиданным светом, возникшим в туннеле отчаяния:

– Тогда позволь мне вначале подготовить их, а то я продала все, что было.

Виктор принял ее слова за согласие. Но это было странное согласие: после этого они встречались несколько раз в общественных местах, но он не удостоился даже прикосновения ее руки.

В это время Максим Николаевич прилагал максимум усилий, чтобы найти способ помочь Люде, которую, как он полагал, после исчезновения Ивана преследовала мафия. На глазах у Наташи он стал останавливать Людмилу, чтобы спросить о том, как обстоят дела у нее и у Ивана. И то, что она не проявляла особого беспокойства, объяснял ее сильным характером. Это обстоятельство внушало ему еще большую симпатию к ней. Более того, оно отдаляло ее от него на такое расстояние, которое измерялось не метрами, а разницей между духом сильного и духом слабого. И, несмотря на то, что теперь обстоятельства, казалось, больше благоприятствовали сближению с Людой, Максим Николаевич чувствовал себя как осенний лист, безнадежно уносимый ветром отчаяния. Он смотрел на себя в зеркало и видел свои пятьдесят лет, тусклый взгляд, пепел в волосах и сердце, тикавшем безмолвно, словно выброшенный и забытый на окраине жизни механизм. Глядя на себя, он все больше убеждался в том, что не получит ее никогда. Он был старше Люды на двадцать с лишним лет, и вместе с тем у него складывалось ощущение, будто старшей была она – не годами, не жизненным опытом, а тем необычайно высоким градусом жизни, который у Максима Николаевича частенько опускался ниже нуля. Она умела выжимать эссенцию из вещей и пить их нектар, тогда как он умел лишь валяться в отбросах.

Его охватило уныние. За весь этот напряженный период ему только дважды удавалось остаться наедине с ней в квартире. В первый раз он долго собирал остатки сил, чтобы набраться храбрости и в последний момент постучать к ней в дверь.

– Я хотел справиться о тебе. Как дела, Люда?

– У меня все отлично. А как ты?

– Не могу сказать, что у меня все отлично.

– А что портит тебе жизнь? Не говори, что ты страдаешь из-за меня.

– Так и есть.

Разговор был прерван скрипом открывающейся входной двери. Оглянувшись, Максим Николаевич увидел Наташу и растерянно проговорил:

– Ладно. Мне лучше уйти.

Люда осталась сидеть неподвижно, занятая раскрашиванием сувениров. И даже не подняла головы, чтобы проводить его хотя бы взглядом.

Во второй раз он был смелее. Поняв, что они в квартире одни, пошел на кухню, где Люда, напевая, мыла посуду, и присел за обеденный стол.

– У тебя очень нежный голос.

Она повернулась и прислонилась спиной к раковине, вытирая руки об одежду.

– Ты здесь? Я не заметила, как ты вошел.

– Меня привлек твой голос.

– Наверняка мы одни в квартире, иначе ты не осмелился бы заговорить со мной.

– Да, мы одни.

Реакция ее была убийственной. Она подошла и уселась к нему на колени. Максим Николаевич едва не задохнулся от радости и удивления. Затем обнял ее и вдохнул ее запах.

– Ты ведешь себя как проститутка, но беда в том, что я безумно люблю тебя.

– Ты не прав. Проститутка ведет себя так, как велят ей другие, а я делаю лишь то, что велит мне душа.

Не дав ему опомниться, Людмила впилась ему в губы так, словно пыталась высосать из них сок его души. Он понес ее в свою комнату, уверенный, что она слышит громкое биение, рвущееся из его груди: это сердце распахивалось перед могучим жизненным приливом, чтобы принять его и перекачать в обвисшее тело.

Максим Николаевич вздрагивал, словно от взрыва скопившейся тоски. Он не знал, сколько времени провел с Людмилой, но ощущал это время как зеленый луг, который расстилался на ее теле. Он таял на этом лугу, испарялся в воздухе и постепенно распространялся вокруг, проникая в дыхание жизни. Он не помнил, как долго длилось это ощущение, но само это воспоминание теперь останется с ним навечно, как еще одна звезда, зажженная Людой на мрачном небосклоне его жизни.

«Скажи мне, что побуждает тебя заниматься любовью со мной?» Этот вопрос вертелся у Максима Николаевича в голове, когда они лежали рядом, обнявшись, но он не задал его. Он знал, ее ответ будет неожиданным, но Людмила не скажет того, что он мечтал услышать: «Потому что люблю тебя». Когда она встала, он не удержался от вопроса и, как и ожидал, получил готовый и короткий ответ:

– Просто я тебя захотела.

Как он и предполагал, она не сказала «потому что люблю тебя». Тем не менее, в последующие дни надеялся, что Люда вновь соскучится по его объятиям. Что еще раз нагрянет совершенно неожиданно и теплым дуновением согреет его холодное одиночество. Но она становилась лишь отчужденнее. Когда, как и при каких обстоятельствах у нее возникало желание к нему? Максим Николаевич не знал. Ради того, чтобы остаться в квартире наедине с ней, он стал пропускать лекции в университете, и – победа! – она пришла к нему еще дважды. Дважды вдохнула в него жизнь и дважды заставила умереть, а затем исчезла.

Приближался новогодний праздник, и Виктор пригласил Люду отпраздновать его вместе с ним в одном из дорогих ресторанов.

– Но только после полуночи, так как мой ребенок не простит мне, если я не отмечу Новый год вместе с ним и с его мамой.

Люда знала, что он женат и у него есть ребенок, но в этот момент поняла, что Виктор, известный бандит, наводящий на всех ужас, как и все остальные мужчины, боится собственной жены. Ее задела мысль, что она у него на втором месте, и Людмила отказалась, сказав, что предпочитает отметить праздник у себя дома. И сделала равнодушный вид, хотя в действительности до равнодушия было далеко. Более того, она собиралась войти в наступающий год рука об руку с Виктором, и было решено, что с первого дня нового года он станет для нее просто Витей.

Люда знала, что он придет к ней в новогоднюю ночь, и ради этого стала искать, кто бы из друзей и знакомых мог одолжить ей денег на покупку кое-каких вещей. Она намеревалась выглядеть так, чтобы ослепить Виктора, поджечь его сердце, лишить разума, стереть из его памяти все другие женские лица и имена и сразить навечно, сделав пленником своей любви.

Не найдя никого денежного и щедрого, Люда подумала о Лейле, и та ее не подвела. У Лейлы имелись деньги, полученные недавно от родных на расходы по случаю окончания учебы. И Лейла думала, что одной из причин Людиного расположения к ней была признательность именно за ту услугу. Люда часто напоминала об этом случае, смеясь:

– Я не понимаю, как ты поверила мне и рискнула суммой, предназначенной на такие важные расходы, ради того, чтобы я купила себе платье и туфли. Или ты была глупая, или я заслуживаю доверия.

– Ни то, ни другое. Мне казалось, что ты умрешь, если не получишь денег. И я сжалилась, не думая о том, на что ты собираешься их потратить.

В то время еще никто не знал, в чем заключался секрет повышенного внимания Люды к этому празднику, особенно при тех обстоятельствах, когда ее преследовала мафия, а Иван прятался, скитаясь по неизвестным домам. Он звонил раз в неделю, и Наталья, схватив трубку, в безумном ужасе умоляла его не возвращаться, потому что не хочет быть свидетельницей убийства в ее квартире, так как мафия следит за домом день и ночь.

Все удивлялись, что Люда готовилась к празднику с такой тщательностью: купила дорогое платье, итальянские туфли, фальшивые драгоценности, подобранные, однако, со вкусом и изящные. Кроме того, она уделяла внимание разным деталям – скатерти, посуде, и одолжила у Натальи хрустальные рюмки и салатницы, остававшиеся у той еще со старых времен. Был составлен список блюд, которые Людмила собиралась приготовить. Она вела себя странно, словно готовила какой-то сюрприз.

– Да, будет сюрприз, – отвечала она на настойчивые расспросы Натальи.

Наталья, а вместе с ней и Лейла, решили, что они разгадали секрет, когда позвонил Иван и сообщил, что намерен вернуться в новогоднюю ночь и отпраздновать вместе с Людой. Он уверен, что ни мафия, ни кредиторы не пожерт вуют новогодним весельем ради того, чтобы отправиться на его поиски. Соседки молчали, оставляя за Людой право объявить обо всем. Но случилось так, что она сама сильно удивилась, когда, открыв дверь тридцать первого декабря, увидела за ней Ивана – обросшего, исхудавшего, с покорными глазами. Он стоял, держа в руке три увядшие красные гвоздики, а она изумленно взирала на него. На объятия мужа Людмила никак не отреагировала.

– Зачем ты пришел? – спросила она, еще не оправившись от неожиданности.

– Я не представлял, что встречу Новый год без тебя.

Максим Николаевич, увидев его, решил уйти, тем более что мягкий тон Наташи в разговоре с ним наводил на мысль, что соседка имеет на него виды в эту ночь. Он сказал, что отметит праздник у дочери. Лейла ушла праздновать с друзьями в общежитие. Оставалась одна Наташа, у которой не было выбора, но которая чувствовала себя лишней на празднике влюбленных супругов, встретившихся после долгой разлуки. Но Люда удержала Наталью, успокоив ее несколько странной фразой:

– Даже если бы у тебя был выбор, я бы не позволила тебе уйти.

Иван также решил, что этот праздник Люда устроила в его честь. В доме – его доме, где он, наконец, будет спать на кровати – своей кровати, обнимая любимую женщину – свою жену. Он смотрел вокруг себя с неподдельной радостью, затем подолгу разглядывал Люду, завороженный ее необычайной красотой – жена была в длинном голубом платье с разрезом, открывавшем левую ногу по самое бедро. Тело ее напоминало тело русалки, волосы, подобранные кверху, открывали мраморную шею. Ее лицо, глаза цвета неба в ясный день, ее украшения… Она была настолько красива, что Ивану с трудом верилось, что все это принадлежит ему.

– Ты прелесть! – восклицал он, очарованный.

И ходил за женой как тень: если она останавливалась – останавливался он, если садилась – он садился, если шла на кухню – он шел следом, не переставая говорить, как соскучился по ней, как она красива и как он страдал вдали от нее. Она лишь изредка отвечала, все время поглядывая на часы, пока стрелки не приблизились к двенадцати – часу, когда звон курантов должен оповестить о начале нового года и положить конец ее скуке. Тогда Люда начала считать минуты: десять минут первого, тридцать, час ночи… За окном праздничные разноцветные фейерверки озаряли городское небо, снег кружился в воздухе под звуки музыки, доносившейся отовсюду, веселые возгласы раздавались в общем хаосе веселья, а Иван сидел рядом с ней, обнимая за голые плечи и выдавливая обещания лучшей жизни. Стрелки часов перешагнули за час. Глаза Людмилы были устремлены на плотно закрытую дверь, в ожидании звонка, который положит начало ее собственному Новому году.

И он прозвенел – ровно в половине второго, и будто благодатный ливень оросил удушливую, застывшую от ожидания атмосферу квартиры, и все вокруг расцвело и приобрело иной вкус. Иван хотел открыть дверь сам, но Люда остановила его:

– Сиди, я открою.

И поспешно направилась к двери. Лицо Виктора было скрыто за огромным букетом алых роз. Позднее Наталья, пересчитав их, ахнула: «Боже мой, двадцать пять! Кто же дарит такой букет в наше время!»

Люда кокетливо изумилась:

– Виктор Денисович! Какая неожиданность!

Букет, скрывавший лицо гостя, объяснил Ивану все. Он смотрел на них и видел перед собой двадцать пять дул, направленных в него самого. Эти двадцать пять роз цвета крови провозглашали его бесславный конец. Он взял бутылку водки, наполнил рюмку и выпил до дна.

Наталья узнала гостя: это был тот самый высокий мужчина с бритой головой, похожей на арбуз, – человек из мафии, хозяин черной машины. Она много раз видела его из окна, когда он стоял с Людой у подъезда. Увидев, как соседка помогает ему в прихожей снять пальто, Наталья от изумления потеряла дар речи. Затем, немного оправившись, быстро и взволнованно шепнула Ивану:

– Это он, мафиози, который ищет тебя.

Иван не проронил ни слова, и лишь глаза его расширились и округлились, как у человека, только что испустившего дух.

Виктор тоже удивился присутствию Ивана. Они холодно протянули друг другу руки, и Люда представила их:

– Иван. Виктор Денисович.

Иван взглянул на гостя пристально и увидел в нем не врага, преследующего его ради денег, а соперника, пытающегося отобрать самое дорогое, что у него есть, – Люду. До сих пор он отказывался допустить существование этого соперника, но теперь вдруг увидел, что битва началась, и что она неизбежно окончится для него поражением прежде, чем успеет разгореться.

Какое-то время Иван сидел в глубоком молчании, выпивая рюмку за рюмкой. Люда между тем оживилась и начала ухаживать за гостем. Кокетливо извиваясь перед ним, она накладывала ему еду и наливала выпивку, а в это время гость пожирал ее наглыми глазами.

Стрелки часов медленно ползли, отсчитывая тяжелые минуты, как две ноги, увязшие в непроходимом болоте. Разговор состоял из коротких и бессвязных фраз, которыми обменивались Люда и Виктор, – о погоде и обо всем, что не имело смысла в эту минуту, тогда как глаза их говорили яснее всяких слов.

Неожиданно Иван схватил руку жены и произнес:

– Когда я сегодня вошел в квартиру, то подумал, что мне в этой жизни ничего не нужно, раз у меня есть такой ангел. Но оказалось, что ты шлюха, сотворенная дьяволом! Бог, наверное, не захотел пачкать себе руки настоящей тварью.

Вопреки его ожиданию, ответ он услышал не от Людмилы, а от Виктора:

– Позволь добавить, что не только твоя жена, но и все жены на свете сотворены дьяволом. Но, уверяю тебя, твоя жена – прекраснейшее из всех его творений.

Не справившись с подступившим гневом, Иван набросился на него, но Виктор без особого усилия, одним толчком бросил его на пол и готов был бить и дальше, если бы не Люда.

– Хватит! Я не хочу, чтобы вы превращали праздник в драку.

Но Иван не унимался. Он встал и набросился на Люду с криками:

– Я убью тебя, шлюха!

– Не говори того, на что ты не способен! – выпалил ему в лицо Виктор и оттолкнул легким движением, отчего Иван вновь упал на пол.

Гость угрожающе произнес:

– Имей в виду, что ради Люды и по случаю праздника я сегодня сделаю вид, будто не видел тебя. Но если увижу еще раз, пеняй на себя. – Затем, повернувшись к Люде, предложил: – Пойдем отсюда?

– Да, – ответила она без колебаний.

Одевшись, она начала спускаться по лестнице быстрыми и упругими шагами, и одна прядь, выбившись из прически, упала ей на плечо как золотой луч. Виктор остановил ее возле подъезда и набросился с поцелуями.

– Не здесь, – попыталась Люда остановить его.

Но он не отступал:

– Я хочу тебя сейчас!

– Давай пойдем в другое место.

– Я не могу ждать!

– Давай хотя бы сядем в машину.

Виктор объяснил, что приехал на такси, так как предполагал провести эту ночь у нее и побоялся оставить машину на улице без присмотра.

– Тогда возьмем бомбилу и поедем куда-нибудь.

– Я хочу тебя сию же минуту!

Он посмотрел на лестницу, ведущую в подвал, и потащил ее за руку вниз.

– Нет. Только не в подвале! – возразила Люда, впервые в жизни испытывая ужас, – не только перед ним, но и перед самой собой, чувствуя, что готова уступить и сделать то, к чему он ее принуждал.

Казалось, на всем свете не могло быть места хуже для занятий любовью: пол был загажен, в воздухе жутко воняло сыростью, мутная тьма смешивалась с рассеянным светом, падавшим откуда-то сверху.

Виктор стал целовать шею Людмилы так жадно, словно хотел высосать из нее кровь. Мыши и крысы разбежались по норам, напуганные его шумным дыханием.

– Осторожно. Ты испачкаешь мне пальто, – предупредила она, когда он прижал ее к стене.

– Пусть пачкается. Оно тебе больше не понадобится. Я куплю тебе новое, – ответил Виктор, пытаясь поднять подол платья. Узкое в бедрах, оно не поддавалось, и тогда он, схватив его на разрезе, разорвал до самого живота.

Людмила звонко расхохоталась:

– Мне нравится это безумство.

И смех ее перешел в стон… В воздухе не осталось воздуха, все звуки внешнего мира перешли в бешеные стенания, свет погас в бурном потоке мрака, на улице повалил черный снег, издававший запах гнили. Она задыхалась, чувствуя, как плоть ее разрывается, будто в нее навечно воткнули ржавый клинок.

Люда вернулась в квартиру на пятый день, проведя все это время в гостинице «Европейская». Она была одета в длинную роскошную шубу и держала в руках сумку из натуральной кожи.

Иван оказался дома. Он сидел на кровати и ждал ее. Шторы были задвинуты, и он сидел в темной комнате, переполненной табачным дымом, так, словно не покидал своего места со времени ухода жены. Так оно и было. За все те дни он не выходил из комнаты и ничего не ел, если не считать нескольких кусков, которые ему пришлось проглотить по настоянию Натальи и Лейлы. Не для того, чтобы продолжать жить, забыв о жене, как уговаривали соседки, а для того, чтобы жить и помнить о ней.

– Что за духота? – недовольно спросила Люда, словно между ними ничего не произошло.

Она направилась к окну, намереваясь открыть его. Но Иван преградил ей дорогу:

– Явилась наконец?

– Разве это не мой дом?

Несколько мгновений он молчал, глядя на нее волчьими глазами, затем раздался звук пощечины, за ней – другой, и Люда громко закричала, призывая на помощь.

Лейле и Наташе не без труда удалось вырвать Люду из рук Ивана. Они отнесли ее и уложили на кровать Лейлы. Глаза у Людмилы распухли, лицо изуродовали синяки, из ран на лбу и губах сочилась кровь, волосы растрепались, на теле было множество ушибов. От Люды в ней оставались только серьги, которые она почти не снимала, – с изумрудом, подарок отца на день рождения, полученный еще в детстве.

Пока Лейла оказывала соседке первую помощь в ожидании машины скорой помощи, Иван, все еще вне себя от ярости, начал выбрасывать из комнаты Людины вещи.

– Скажите ей, чтобы больше сюда не возвращалась! А эти грязные тряпки она найдет на улице.

Но, несмотря на охрипший голос, ответ Людмилы прозвучал твердо и ледяной стрелой достиг ушей Ивана, перекрыв его громкий крик:

– Мы еще посмотрим, кого выгонят из этого дома!

* * *

Когда Виктор на следующий день пришел к ней в больницу и увидел, в каком она состоянии, то процедил с напряженным спокойствием:

– Ну что ж… Похоже, он намного глупее, чем я ожидал. Он сам подписал себе приговор.

Но Люда схватила его за руку:

– Пожалуйста, Витя, не делай этого.

Он удивленно посмотрел на нее:

– Что с тобой? Тебе все еще жалко его?

– Не жалко. Но я не хочу, чтобы из-за меня проливалась кровь.

– Но меня удовлетворит лишь его кровь.

– Прошу тебя, проучи его – и достаточно. А если убьешь, только подаришь ему избавление.

Виктор помолчал, обдумывая ее слова. Затем сказал:

– Да, наверно, ты права. Я сделаю так, что он сам пожелает себе смерти.

Вечером того же дня Наталья, открыв дверь, увидела двух огромных парней. Не спросив разрешения, они ворвались в квартиру и, оттолкнув ее, бросились в комнату Люды и Ивана. Наталья, потеряв дар речи, с трудом добралась до комнаты Лейлы и рухнула на стул.

Несмотря на уговоры Натальи и Лейлы, Иван категорически отказался покинуть квартиру и решил остаться дома, даже если это будет стоить ему жизни.

Застыв на месте, соседки вдвоем прислушивались к крикам и стонам Ивана. Его избили до полусмерти и оставили залитым кровью и с перебитыми костями.

Через неделю, выздоровев, Люда вернулась в квартиру. На теле ее почти не осталось следов от ударов, синяки, портившие ее красивое чистое лицо, тоже прошли. Все осталось в прошлом, и лишь шрам от раны на лбу она теперь будет прикрывать челкой, как нестираемый след времени бедствий. И вид этого шрама в зеркале будет постоянно напоминать ей о тех днях, направленный как стрела в самую сердцевину ее памяти, где притаился Иван – худой, обросший, стоящий у двери с тремя увядшими гвоздиками и радостно восклицающий: «Я не представлял, что встречу Новый год без тебя».

– Какая ты жестокая! Как ты могла так поступить с ним? – укоризненно спросила Лейла.

– Кто? Я жестокая?! А разве не тебе пришлось спасать меня от его рук?!

– Но ты хорошо знаешь, почему он это сделал.

– Ничто не дает ему права бить меня.

– Твои раны зажили за несколько дней. А его раны, боюсь, не заживут никогда.

– Он в тяжелом состоянии?

– Я имею в виду не телесные раны. Но и они у него не простые. Ноги перебиты, на теле много ушибов. Я ходила к нему однажды, и у меня сердце чуть не разорвалось от жалости.

– Он расплачивается не только за то, что сделал со мной, но и за все свои глупости и неудачи. И это – не считая тех лет, которые я прожила с ним в нищете и мучениях.

Разговор на этом прекратился. Лейла поняла, что они говорят на разных языках.

После этого случая ненависть Люды к Ивану прошла, и она решила, что все закончилось, но ответ Виктора на следующий день удивил ее.

– Нет. Еще не закончилось, все только начинается.

– Что ты собираешься с ним сделать?

– Я брошу его в тюрьму.

– Зачем? Достаточно и этого. Говорят, ему очень плохо, и нужно время, чтобы он выздоровел. Оставь его! Давай забудем о нем.

Людмила говорила настойчиво и отказалась обсуждать с Виктором дальнейшую судьбу мужа. Она действительно хотела забыть Ивана, поскольку у нее имелась более приятная тема для размышлений – обещанная Виктором поездка в Париж. Предстояло впервые выехать за пределы России, и Люда готовилась к путешествию с таким чувством, будто собиралась ступить ногой на первую ступеньку Рая.

Прошел месяц после новогодних праздников, и в ночь отъезда Люда вдруг заметила, что за все те дни ни разу не встречала Максима Николаевича, который совершенно выветрился из ее памяти.

– Где он? – с удивлением спросила она у Наташи.

– Не знаю. После Нового года приходил сюда раза два и больше не возвращался. Наверное, у дочери.

– Ты наверняка рассказала ему обо всем. Не верю, чтобы ты устояла перед удовольствием почесать языком.

Максим Николаевич находился у дочери. В день праздника она встретила его с беспокойством, заметив его грустное выражение лица:

– Ты болен, папа?

– Я просто устал, – ответил он коротко.

В последующие два дня Максим Николаевич оставался молчаливым, мучимый ощущением беспомощности, которое он испытывал каждый раз, когда думал о Люде. На третий день он отправился назад. И чем ближе подходил к дому, тем быстрее становились его шаги, – так ускоряет ход, заприметив вдали огни маяка, заблудившийся в море корабль.

– Она ушла с бандитом и оставила бедного Ивана сходить с ума, – выдала Наталья новость с явным злорадством.

– С бандитом? – переспросил Максим Николаевич, ошеломленный этим известием. Но тут же понял, как наивно его удивление.

– Ага. С бандитом. И, конечно, не из-за любви к нему, а ради его денег, – победно провозгласила Наталья.

Ее слова словно повисли в воздухе, обвились вокруг его шеи и начали безжалостно душить.

«Я должен ее забыть!» – повторял он про себя.

Кровь поднималась от сердца и приливала к лицу. Максим Николаевич начал бесцельно ходить по комнате, но – безрезультатно: адская боль одолевала его все больше и больше. Он открыл окно, и в комнату проник ледяной воздух. Максим Николаевич стоял перед окном, чувствуя, как холодная дрожь пронизывает все его тело, и надеялся, что вместе с телом застынет и поселившаяся в нем боль. Но ощущение было такое, будто он раскалывается как сосуд, внутри которого притаилась воспаленная душа, а снаружи в это время бушует мороз.

Впервые в жизни он почувствовал настоятельную потребность в Боге. Если бы он упал сейчас на колени и взмолился в слезах, прося избавления, и в ответ божественный свет проник бы из окна, окутал его, просочился в душу, очистил бы ее, испарил бы в воздухе любовь к Людмиле, ее образ и предал бы их вечному забвению!

Но ему вдруг стало страшно, и сердце сжималось от ужаса, когда он представлял свое сердце, свободное от Люды, – словно лишался жизни. Максим Николаевич ужаснулся до такой степени, что испугался сам себя, – вдруг он невольно преклонит колени и обратится к Богу, и Всевышний откликнется на его мольбу! Он стоял неподвижно, устремив взгляд в окно, охваченный ужасом, что произойдет чудо и божественный свет польется на него и омоет, очистит, оставит пустым, как мертвеца. Чуда не случилось, а показалось, будто дневной свет начал угасать со странной быстротой. Небо и деревья заволокла серая вечерняя грусть, и Максим Николаевич целиком погрузился в отчаяние и – одновременно – какую-то черную радость, которая растекалась внутри него как печальная мелодия, ежесекундно напоминая, что Люда все еще жива в его сердце.

Он вернулся к дочери, убежав из коммуналки, прекрасно понимая, что ничего нельзя сделать, – он все равно не забудет Люду. Не потому, что совершенно бессилен, а потому, что сам не желает забыть ее.

Никогда прежде ему не доводилось переживать столь мучительных дней. Люда завладела его мыслями еще более жестоко, и прежние страдания казались теперь красивыми и вызывали ностальгию. Те самые страдания, когда часы были наполнены ароматом Люды, и Максим Николаевич вдыхал его, считая ее недоступной, хотя она была рядом, и он мог увидеть ее в любое время. И если бы он поборолся за нее – хотя победа казалась невозможной, – то, может быть, удостоился бы большего внимания с ее стороны. В то время, несмотря на свои «красивые» переживания, он был доволен судьбой и готов был провести остаток жизни в таком положении – влюбленным соседом, обитающим на окраине жизни Людмилы и изнывающим от жгучего желания… Мечтал, чтобы она нагрянула к нему в неожиданный момент, и, как свежий ветер, хоть на миг принесла облегчение.

Он был готов прожить так всю жизнь, но теперь Люда досталась бандиту. Максим Николаевич спал – и думал во сне о том, что она отдалась бандиту, дышал – и думал о том, что она отдалась бандиту, подолгу оглядывался вокруг себя – и, не видя ее, думал о том, что она продалась бандиту. Он ходил на работу, читал лекции и возвращался домой, осознавая лишь одну истину: Людмила теперь с бандитом. Вся его жизнь со всеми ее мелочами отошла на задний план, оставив место одной-единственной мысли, которая как яд разливалась по всему его существу: Люда теперь принадлежит бандиту. И это означало нечто, чего он не мог постигнуть окончательно: абсолютный захват, не силой оружия или любви, а силой денег, которых у него никогда не было и не будет. Максим Николаевич не видел смысла что-либо предпринимать и стал время от времени пропускать занятия в университете, перестал следить за новостями. Мир вокруг него превратился в сплошной хаос и бессмыслицу.

Однажды вечером, прогуливаясь с собакой, он остановился, пристально глядя в направлении своей коммуналки. Неожиданно почувствовал, что ветер подул туда же, развевая полы его пальто. Затем ветер усилился, деревья наклонились, словно собираясь улететь в ту сторону. Все вдруг зашевелилось и устремилось в одном направлении, и его ослабленное тело, пытавшееся устоять перед порывом, зашаталось. Ветер подхватил Максима Николаевича и понес вместе с собакой, которую он держал на поводке, по улицам и переулкам города, пока его не прибило к двери коммунальной квартиры.

Он мог стерпеть любую боль, но только не тоску по Людмиле! Максим Николаевич не представлял, что горечь возвращения в квартиру окажется сильней горечи одиночества. Ледяной февральский ветер превращал улицы в белый замерзший ад, вызывая в душе жгучую тоску по теплу.

Люды в квартире не было, и он стал жить надеждой на ее возвращение.

Но когда Люда вернулась, он испытал шок от исходившего от нее холода, напоминавшего мелкий снег, который равнодушно засыпает все живое и превращает его в холодный лед невыносимого отчуждения.

Это была другая Людмила, более жестокая в своем великолепии, преобразившаяся до неузнаваемости. На ней была роскошная одежда и дорогие украшения. Она вернулась из поездки, нагруженная чемоданами и взволнованными рассказами о другом мире, который Наталья не могла представить себе даже во сне. Максим Николаевич сидел в своей комнате, задыхаясь от тоски, пытаясь промочить пересохшую глотку холодным чаем, невольно напрягая слух и вслушиваясь не в разговор, а в голос Люды.

В дни ее отсутствия, когда этот голос не звучал, мир был немым и выражал себя одним беспорядочным шумом.

На кухне Люда рассказывала Наталье о ночных огнях Парижа и его улицах, которые во время дождя блистают, как зеркала, о красочных магазинах, чистых автобусах и обходительности парижан. Наталья же время от времени вставляла, вздыхая:

– Да, нам до них еще далеко.

Максим Николаевич не смог побороть желания ощутить дыхание Люды. Выйдя из комнаты, он прошел перед ней несколько раз. Но она его не заметила – ни взглядом, ни словом. Словно он был ничто. Иссякла даже ее всегдашняя склонность к пререканиям с ним.

Максим Николаевич чувствовал, что находится на грани краха.

На второй день после приезда пришел Виктор. Максим Николаевич видел, как Людмила встретила его с распущенными волосами, спадавшими на плечи, в розовом шелковом разлетающемся халате, распространяя в воздухе душистый аромат, будто недавно распустившийся цветок.

– Я ждала тебя, – сказала она ему, целуя в щеку.

В ту ночь, когда все остальные уже спали, а Максим Николаевич валялся без сна, посреди ночной тишины он услышал стон Людмилы, словно она изнывала под тяжелой ношей. Он поднялся и сел на кровати, задыхаясь, унылыми глазами вглядываясь в темноту, чувствуя, как ее сладострастные стенания вонзаются в него подобно мечам и разрывают душу на части.

Наутро он вывел собаку. На дворе стоял двадцатиградусный мороз.

Максим Николаевич шел, сам не зная куда, вдыхая тяжелый морозный воздух, и глаза его отказывались различать окружающий мир. Он тонул в темном тумане, сгущавшемся все больше и больше, и мир вокруг приобретал могильную черноту.

А Люда, не обратившая внимания на его присутствие, не заметила и его отсутствия. После возвращения из Парижа она стала раздражаться по поводу квартиры, будто не жила в ней никогда раньше. Привыкнув за две недели к роскошным парижским ресторанам, она теперь с отвращением смотрела на кухню, где по стенам, посуде, раковинам и старым шкафам свободно разгуливали тараканы. Она вернулась в свою комнату, обставленную ветхой мебелью, после двух недель, проведенных в пятизвездочной гостинице. Ей стало противно мыться в старой ржавой ванне, которой было никак не меньше полувека.

– Если хочешь, я куплю тебе новую квартиру, – сказал Виктор, когда жалобы ее участились.

– Нет, я хочу эту квартиру. Хочу иметь ее целиком и сделать в ней шикарный ремонт, – заявила она твердо.

– Никаких проблем! – ответил Виктор.

Он взял на себя разговор с хозяином комнаты, которую снимала Лейла, чтобы уговорить его продать комнату. Также он стал решать вопрос Ивана, который владел половиной комнаты, где жила Люда. Что касалось Наташи и Максима Николаевича, то Люда сказала:

– Этих двоих оставь мне.

Хозяин комнаты, которую снимала Лейла, попытался воспользоваться случаем и продать ее по назначенной им цене, но после встречи с Виктором подчинился и согласился на цену, названную нежданным покупателем. Люде не стоило особых усилий уговорить Наташу, особенно когда той предложили в обмен на комнату отдельную однокомнатную квартиру с удобствами.

Осуществилась ее мечта – пожить наконец в отдельной квартире, но она почему-то не испытывала никакой радости. И пока готовилась к переезду, постоянно грустила, не понимая себя. Неожиданно она обнаружила, что ей тяжело покидать квартиру, словно ее вежливо и за награду выдворяли – туда, где ее ждало одиночество и отчуждение. Наталья решила забрать с собой все до мелочей, терзаясь, что не может унести с собой самое главное – воспоминания и мелочи жизни, светлые и темные, посеянные в углах этой комнаты, ее стенах и самом воздухе. Оставшиеся два месяца она жила печальными воспоминаниями. Временами она плакала, выслушивая планы Людмилы по переделке комнаты. Перемены касались не только пола, стен и потолка, – словно кто-то разрушал дорогие годы Наташиной жизни и безжалостно выбрасывал их на помойку во дворе, где им предстояло сгнить под нетающим снегом.

Квартира, которую выбрал для нее Виктор, находилась на окраине города, – с окнами, выходящими на железную дорогу, по которой курсировали поезда, разрывая тишину грохотом, подобным ритмичному шуму мельничных жерновов, безжалостно перемалывающих время.

Когда Наташа в первый раз пришла осматривать квартиру, то сразу забылась, стоя на кухне у окна и вглядываясь в поезда, проносившиеся в разных направлениях. Она думала о том, что никогда не сядет ни на один из них, потому что поезд ее жизни остановился на последней станции – здесь, на окраине города, с видом на железную дорогу, проехать по которой у нее уже нет ни малейшей надежды.

Возле того окна на кухне Наташа будет проводить одинокие вечера, наблюдая, как печаль струится вместе с желтыми осенними листьями, разлетающимися по воздуху, с дождем, снегом и ночной темнотой, а она будет сидеть, попивая чай в таком глухом одиночестве, какого не знала никогда раньше. И будет вспоминать южные поезда, доброе время, неудачные любовные истории, коммунальную квартиру и Максима Николаевича, и задавать себе вопросы, на которые заранее знает ответ: любил ли ее кто-либо? Была ли она кому-нибудь интересна? Есть ли смысл в ее жизни – прошлой и настоящей?

Наталья будет задаваться этими вопросами не в поисках ответа, а потому, что человек, ступив ногой в море отчаяния, начинает обнажать перед самим собой все те мрачные факты, на которые долгое время закрывал глаза. Ему надо найти достаточно доводов, чтобы утонуть.

* * *

С первых мгновений наступившего года у Ивана было тайное предчувствие, что его ожидают мрачные дни. Но он не представлял, что этот мрак проглотит его целиком.

Неожиданно к нему в больницу явился Виктор и, увидев Ивана в больничном коридоре, заговорил угрожающе:

– Слушай, я сразу по существу. Нужно, чтобы ты немедленно дал Люде развод и отказался от своей доли в комнате. Если бы это зависело от меня, я не заплатил бы тебе ни копейки, но Людмила настаивает, чтобы ты получил за это деньги.

– Она не получит ничего, даже если продастся всем бандитам и пришлет их ко мне всех разом! – ответил Иван, не моргнув глазом, глядя в лицо визитеру вызывающе и угрюмо.

– Заткнись, подлец! – крикнул ему в лицо Виктор. Он схватил руку Ивана и больно согнул ее. – Ты в самом деле не понимаешь, с кем имеешь дело. Ты не ценишь, что тебя пощадили, а, как идиот, настаиваешь, чтобы тебе перерезали глотку.

– Ты меня своей спесью не напугаешь, бандит! – крикнул Иван.

Виктор ушел, отпуская угрозы, а Иван стоял, кипя от гнева. Затем вернулся в палату.

Было начало марта. Ласковое солнце светило безумно ярко, снег сверкал так, словно смеялся. Но весна, которую Иван рассматривал сквозь больничное окно, казалась ему далекой и недосягаемой, как мечта.

За минувшие дни он часто думал о самоубийстве. И однажды чуть не совершил его, проглотив разом кучу таблеток, которые собирал день ото дня, словно монеты для покупки своего избавления. Но Ивана спасли. И установили за ним наблюдение. Потом, в одну бессонную ночь, он решил не убивать себя, а бороться до конца, – не ради победы, но для того, чтобы выйти из битвы и дойти до финиша не ползком и не на костылях, а с честью и высоко поднятой головой.

Он не согласится на развод. И не откажется от своей доли в комнате, а посвятит остаток жизни одной-единственной цели: убить Людмилу. Он превратится в ночной призрак и будет появляться перед ней внезапно. Пока однажды не застанет ее одну и не воткнет ей в сердце нож, а затем умрет рядом с ней, захлебнувшись в ее крови и собственном горе.

Через два дня Ивану предстояло выйти из больницы – хромым, опирающимся на палку, – но он пылал такой жаждой мести, что готов был немедленно приступить к осуществлению своего замысла. Однако едва Иван успел выйти за порог больницы, как перед ним появилась милицейская машина, оттуда вышел милиционер и сообщил ему, что он арестован по обвинению в мошенничестве против нескольких лиц, а также в нападении на супругу и попытке ее убийства.

В милицейском участке Ивана ожидал Виктор. Перед уходом он бросил несколько фраз:

– Я мог бы стереть тебя в порошок, как муху, но предпочитаю, чтобы ты сгнил в тюремном подвале. Я постараюсь, чтобы твое дело забыли на какой-нибудь полке, до которой не доберется ничья рука.

Несмотря на гнев, вызванный отказом Ивана дать развод и его упрямым нежеланием уступить свою долю в комнате, Люду расстроил арест Ивана. Она понимала, что в итоге получит развод и без его согласия, если подаст в суд. А свою долю в комнате он продаст.

– У него нет выхода, и он рано или поздно поймет это, – сказала она Виктору. – А его арест еще больше настроит остальных против нас.

– А кто сказал, будто меня волнует, что думают другие по поводу нас?

– Именно это мне и нравится в тебе. Но ради меня постарайся не казаться таким жестоким.

– Ради тебя я готов на все, но только не на это. Поскольку понимаю, что в тот момент, когда другие почувствуют мою мягкость, мне придет конец. Сейчас время волков, мое солнышко.

Чтобы Виктор не казался таким страшным и не пугал окружающих блеском клыков, когда они бывали вместе, Люда делала все, чтобы придать его лицу человеческое выражение, особенно в то свободное время, которого у них было в избытке, и они не знали, чем его заполнить. Она стала таскать его с собой по музеям, и он ходил за ней, скучая, поглядывая на часы чаще, чем на картины. Она долго упрашивала его сходить с ней в театр, и когда Виктор наконец согласился, здорово пожалела о своей затее: неожиданно во время спектакля раздался его громкий храп, нарушив аристократическую тишину старинного Мариинского театра и ворвавшись в плавную мелодию Чайковского, под звуки которой на сцене парили балерины в нарядах белых лебедей.

И заснул не один он.

Зрелище показалось Людмиле необычайно забавным, и она чуть не рассмеялась. «Ну и комедия!» – подумала она.

– Играет музыка, балерины парят на сцене, как неземные, а зал спит. Это надо видеть! Ужасно смешно, – так она описывала Лейле свои культурные мероприятия с Виктором, давая волю смеху.

– Это не комедия, это упадок. Ивана еще не выпустили?

– Он упрямый. А Виктор еще упрямей, – ответила Люда. Смех ее неожиданно стих, и лицо ненадолго нахмурилось. Но через мгновение она, будто найдя решение, воскликнула: – А может, он послушается тебя, если ты навестишь его и поговоришь? Своим отказом он только усложняет ситуацию. Ведет себя глупо и упрямо, как осел. Я совершенно не понимаю этой логики. За полученную сумму он мог бы расплатиться с частью долгов. Скажи ему об этом и объясни, что лучше согласиться, в первую очередь, ради него самого, и пусть каждый из нас пойдет своей дорогой.

Люда просила Лейлу в уверенности, что это последний шанс для Ивана, и если он откажется воспользоваться им, то ему останется винить лишь самого себя. Она же со своей стороны делает все возможное, чтобы в будущем совесть не мучила ее.

Иван шел на свидание с Лейлой, опираясь на палку, которая останется с ним теперь до конца жизни. Он сидел, положив палку рядом, и молча смотрел в пол, не отвечая на ее расспросы о делах и здоровье. Затем поднял голову и обвел взглядом потолок и стены, и Лейла увидела его глаза, полные слез. Раздавшийся вдруг в тишине жалобный всхлип потряс Лейлу до глубины души. Его худое тело по драгивало, и даже воздух вокруг волновался и переполнялся грустью.

– Видишь, что она сделала со мной? Я никогда в жизни не ожидал от нее такого! Клянусь, не ожидал.

Иван прерывисто вздыхал, душимый рыданиями. Лейле было жаль его до такой степени, что у нее тоже выступили на глазах слезы. Она подумала, что Иван не сможет больше говорить. Однако ему необходимо было излить горе, и он, пересиливая рыдания, продолжал говорить обрывками фраз:

– Посмотри. Я стал хромой. Ей мало было, что изменила мне с бандитом, разбила сердце и растоптала достоинство, так еще переломала мне кости. И сверх того, бросила меня в тюрьму. Разве это справедливо, Лейла? Скажи мне! Справедливо это?

– Несправедливо, Иван. Я хорошо понимаю. И все понимают. Но таково время. И поэтому я согласилась прийти к тебе. Не ради Люды, а ради тебя. Пожалуйста, пожалей себя. Дай ей развод, продай свою долю в комнате и забудь о ней. Ты многое потеряешь, если не сделаешь этого.

– А разве мне осталось что терять?

– Да, осталось. У тебя еще все впереди.

– Но я разбит, Лейла. Разбит, и у меня нет желания жить. И чем больше я думаю о своем положении, тем больше чувствую себя на грани безумия.

– Если ты будешь отказываться дальше, то в этой тюрьме тебе не будет ни жизни, ни смерти.

Спустя несколько дней после разговора с Лейлой Иван согласился на развод и отказался от своей доли в комнате, поняв, что в тюремных застенках его ждет долгая и мучительная смерть. Но, несмотря на данное согласие, он оставался сидеть в тюрьме, всеми забытый, еще несколько месяцев. Люде Виктор сообщил, что его выпустили. У матери, приезжавшей к нему в больницу несколько раз, больше не было денег на билеты. Люда, до которой перестали доходить какие-либо вести об Иване, решила, что он уехал к матери в Тверь. Она сильно удивилась, когда однажды, по прошествии нескольких месяцев, его мать постучалась к ней в дверь – дверь бывшей коммуналки – и стала, плача, умолять вызволить Ивана, обезумевшего во мраке тюремной камеры.

* * *

Дача, полученная Максимом Николаевичем во времена социализма и расположенная в пригороде Ленинграда, пустовала уже несколько лет. Прежде о ней заботилась жена и проводила здесь лето, но в минуту мимолетной славы забыла о ней. Год за годом сырость разъедала стены и воздух деревянного дома, пока Максим Николаевич не открыл дверь. Не успел он переступить порог, как на него повеяло резким запахом гнили. Стоя в дверях и безуспешно пытаясь разглядеть темные глубины дома, он почувствовал, будто вступает в прежнюю жизнь, которая растворилась в его памяти, как растворилась внутренность дома в мутном мраке, где, издавая унылый гнилостный запах, витали призраки разложившихся дней. И едва угасающий дневной свет лениво проник в дверь и добрался до углов, перед Максимом Николаевичем открылась горькая правда: из дома было украдено все, что можно украсть, и он опустел, как и его жизнь.

Дачный домик состоял из двух комнат и веранды, которая одновременно служила кухней. Он вошел, минуя веранду, и зажег свет в одной из комнат, затем, озираясь, остановился посреди нее вместе с собакой. На лице его не было волнения, – он не удивился, хотя и не ожидал такого. Максим Николаевич напоминал человека, стоящего перед зеркалом и спокойно взирающего на хорошо знакомое изображение – картину времени.

Случившееся с домом было неожиданностью, поскольку хозяин вспоминал о нем лишь как о месте, где можно найти уединение. И ему не приходило в голову, что дом нетрудно ограбить и разорить.

Максим Николаевич стоял, держа в руке пакет с едой, купленной им для собаки, без единой мысли. Затем опустился на голый пол, прислонившись спиной к стене. Собака села рядом, словно его тень.

Он не знал, сколько времени просидел так, глядя в пустоту, не сомневаясь, что руки и ноги дрожат не столько от ледяного воздуха, сколько от беспощадного холода, охватившего его душу. Он наклонился к собаке и прилег рядом с ней, желая согреться больше ее присутствием, чем теплом ее тела. И подумал, что он и собака понемногу растворятся в этой пустоте, рассеются и исчезнут, когда наступит утро. Эта мысль не вызвала у него сожаления. Напротив, он ощутил странное умиротворение, решив, что полное небытие, когда от него не останется ничего – ни тела, ни души, – идеальный конец его существования. Эта мысль увлекла его до такой степени, что он вздохнул, сожалея о ее несбыточности даже в том случае, если бы его последним завещанием дочери было не предавать его тело земле, а сжечь и рассеять пепел по ветру.

Голова Максима Николаевича находилась близко от собачьего сердца, и он слышал его быстрые удары. Потом он закрыл глаза, и удары сердца перешли в быстрые шаги людей, передвигавшихся в каких-то мутных картинках: его маленькая дочка Аня в резиновых ботиках, убегающая от внезапно хлынувшего ливня и вбегающая в дом, недовольный голос Ларисы, приказывающей ей снять грязную обувь у двери, треск горящих в печи дров, затем – снова голос Ларисы, просящей его собрать развешанное на дворе белье. Максим Николаевич быстро поднялся и, выйдя во двор, увидел Люду, собирающую белье. Не успел он приблизиться к ней, как она тут же пропала. Исчезла, будто ее и не было, хотя от белья оставались лишь те предметы, которые она не успела снять. Он с удивлением оглянулся вокруг и вновь увидел ее – голую, купающуюся под дождем. Он направился к ней тихим шагом, чтобы не спугнуть вторично, но она исчезла снова, словно тело ее растаяло под дождем. Больше он не видел Людмилу, хотя обыскал все углы. Тем не менее, он ощущал ее присутствие в дыхании высоких сосен и в шуме дождя, в порывах ветра, в оставшемся белье и… в нем самом. Максим Николаевич очнулся, но его все еще мучило горькое чувство разочарования. Он с ужасом подумал, что его сознание, уставшее думать о Люде наяву, будет неизбежно думать о ней во сне. И поднялся. Собака беспокойно заворочалась и тоже встала.

Максим Николаевич бросил ей еду на пол, а сам вышел и уселся на пороге дома, натягивая на себя полы пальто и всматриваясь в ночь. И вновь ощутил аромат Людмилы в дыхании величественных сосен и увидел ее лицо. Оно заполняло все вокруг, как ночная тишина, и властвовало над всем – прекрасное и жестокое.

Наутро, когда он ненадолго погрузился в сон, его разбудил женский голос:

– Максим Николаевич! Господи! Почему у вас такой вид? Я еле узнала вас.

На мгновение он подумал, что это Наташа, и сердце его хватил ужас при мысли, что она и тут добралась до него. Но, открыв глаза и всмотревшись внимательно, узнал соседку, жившую в доме напротив, – Ирину Анатольевну. И хотя с момента их последней встречи прошло не более четырех лет, ему показалось, что она постарела, по меньшей мере, лет на десять. Она была удивлена не меньше его и стала осыпать вопросами, не дожидаясь ответов: как его дела, как Лариса Петровна, почему он неожиданно появился в доме в таком жалком виде? Сообщила, что ночью заметила свет в одной из комнат и подумала, кто бы там мог быть, но ей и в голову не пришло, что это Максим Николаевич. Потом рассказала о грабителях, которые день за днем растаскивали вещи из забытого дома, пока они с мужем не решили спасти оставшееся и перенести к себе, поскольку Максим Николаевич и Лариса давно пропали и перестали появляться. Она сказала, что даже ездила в Ленинград, чтобы известить Ларису о случившемся, но вернулась разочарованная, обнаружив, что супруги переехали и никому не оставили своего нового адреса.

«Такая же болтливая, как раньше», – подумал Максим Николаевич, но ее болтовня не вызвала у него раздражения, как не раздражала никогда прежде, – ее редкая доброта с лихвой компенсировала этот недостаток. В былые времена, когда они с семьей приезжали сюда на лето, Максим Николаевич уставал от постоянных визитов соседки и ее беспрерывных разговоров, но ни разу не засомневался в ее искренности, когда Ирина Анатольевна встречала их радостно и провожала с глазами, полными слез. Он увидел, как глаза ее вновь наполнились слезами, неспешными и неподдельными, когда она услышала о смерти Ларисы. Она села рядом с ним на пороге и грустно вздохнула, а затем расплакалась.

Она подумала, что Максим Николаевич скорбит из-за смерти Ларисы. Он, со своей стороны, не приложил никаких усилий, чтобы разубедить ее, а лишь кивал головой, соглашаясь с каждым ее словом по поводу достоинств Ларисы и той пустоты, которую она оставила в его жизни. Затем соседка вытерла слезы и, поднявшись, стала настойчиво звать его на завтрак к себе в дом, где они жили вдвоем с мужем. Он не знал, чем обосновать свой отказ, поскольку дом, как она и говорила, стоял пустым, и оставаться в нем было тяжело. Однако Максим Николаевич отказывался с необъяснимым упрямством.

– Ну ладно. Сколько вы здесь пробудете?

– Не знаю, – ответил он задумчиво.

– Значит, вы будете здесь долго?

– Может быть.

Ирина Анатольевна удивленно повела губами, затем воскликнула, словно вспомнив о чем-то:

– Хорошо! Раз вы будете здесь жить, то не спать ведь вам на полу! Пойду разбужу Василия, чтобы помог мне кое-что перенести.

Максим Николаевич не спросил о том, что осталось из мебели и вещей. Ему хотелось попросить лишь самое необходимое для одного человека, то есть только кровать и одеяло. Но он побоялся смутить соседку – а вдруг все кровати украдены? – и промолчал. Однако в итоге получил больше, чем мог желать, не зная, сохранились ли эти предметы или были пожертвованы добрыми соседями: кровать, тумбочку, одеяла и постельное белье, кое-какую посуду, стол, стул и даже немного дров, чтобы разжечь в печи огонь.

Из разговоров с соседями Максим Николаевич выяснил, что люди здесь, несмотря на то, что жили лишь в несколько десятках километрах от города, не понимали и не верили в перемены, произошедшие в стране. Они полагали, что развал, постигший деревню, – худшее, что могло произойти. Ирина Анатольевна была сильно возмущена тем, как власть может сидеть сложа руки и наблюдать этот беспорядок, пока воры и преступники разгуливают на свободе и веселятся. И когда Максим Николаевич ответил, что власть теперь оказалась в руках тех самых воров и преступников, она раскрыла от удивления рот и выкатила глаза, не находя слов.

Она знала: Максим Николаевич рассуждал не как несведущий в делах обыватель, а говорил только правду и позволял себе высказывать ее лишь в том случае, если был в ней абсолютно уверен. Сказанное Максимом Николаевичем внушало страх, и присутствующие впали в долгое молчание. После чего Ирина Анатольевна пробормотала, будто разговаривая сама с собой:

– Странно! Неужели в стране не осталось честных людей, что власть оказалась в руках воров?

Никто не ответил на этот вопрос, и снова наступило молчание.

Когда они, наконец, стали расходиться, Василий, который был куда менее разговорчив, чем его жена, сказал:

– В любом случае вы правильно сделали, что приехали сюда жить. Воздух здесь, посреди хвойных лесов, свежий и чистый, не такой, как в городе, – грязный и отравленный.

Максим Николаевич поддержал его кивком головы, понимая, что Василий прав не только в прямом, но и в переносном смысле: пыльный и отравленный воздух города не успел сюда проникнуть, и добрая здоровая русская душа еще вселяла надежду.

Но в сердце Максима Николаевича надежды не осталось. Потому что эта надежда была связана не с русской душой вообще, а исключительно с одной душой – Людмилы. Душой, которую он любил беспамятно, хоть и не понимал ее до конца. Она казалась ему составленной из противоречий, такой, которая, вместе с тем, умела выражать себя так захватывающе честно и искренно, что сводила его с ума и лишала сил.

Он приехал в деревню, оставив работу и друзей и никому не сообщив об этом, в надежде если не победить любовь, то хотя бы излечиться от ее мук. Хотел заглушить боль в сердце и обрести способность вновь жить обычной жизнью с ее неизбывными страданиями. Но произошло нечто другое. Вдали от города и его обитателей, от пыльного и отравленного воздуха та жизнь постепенно стала забываться, оставляя место одной лишь любовной горячке, завладевшей им с новой силой. Леса вокруг источали один только Людин аромат, дни своим бледным светом не освещали перед ним в этом мире ничего, кроме Людиного лица, а ночами все погружалось во мрак и засыпало, кроме любовной тоски по Людмиле. Когда неподалеку от дома над замерзшей рекой свистел ветер, Максиму Николаевичу казалось, что он слышит стон Люды, изнемогающей под тяжелым мужским телом.

В уединении его любовные страдания очистились от примесей, будто оказавшись погруженными в более благоприятную среду. Временами он обнаруживал себя сидящим на железнодорожном перроне, в ожидании поезда, и едва тот с грохотом подходил, испуганно вставал и отправлялся домой, – через лес, пробираясь по сугробам, доходившим до колен, а пес Маркиз шел рядом, запыхавшись, не понимая, что происходит с хозяином. Через две недели приехала дочь Аня. Когда он открыл дверь, она облегченно выпалила:

– Слава Богу, ты здесь! Не знаю, что было бы со мной, если бы я тебя не нашла.

– Что случилось? – спросил Максим Николаевич с удивлением и беспокойством.

– Папа! – воскликнула она с упреком, входя. – Ты еще спрашиваешь, что случилось? Исчезаешь внезапно, никому ничего не сказав, и спрашиваешь, что случилось? Я чуть не умерла от переживаний. Я узнала о твоем отсутствии два дня назад. Думала, ты у себя, пока мне не позвонил один твой коллега по университету и не спросил, почему ты уже много дней не появляешься на работе. В коммуналке соседи сказали, что тебя там давно нет. Я опросила всех знакомых, друзей, но никто ничего толком не знает. Я хотела заявить в милицию, но тут вспомнила про дом и примчалась сюда, надеясь на удачу… Ну почему? Почему ты ведешь себя так, папа? Что с тобой случилось? Скажи мне, ради Бога! Ты не представляешь, сколько я пережила, пока искала тебя. И всю дорогу сюда проплакала – от страха, что не найду тебя.

Максим Николаевич смотрел на дочь, пока она рассказывала о пережитых тревогах, а потом подошел и крепко обнял ее, чуть не плача. Это был один из тех редких моментов – вернее, единственный момент, – когда он почувствовал, что освободился от любви к Люде. Отцовское чувство с неимоверной силой нахлынуло на него, окатило, растеклось… А любовь неожиданно отошла на задний план, сжалась и стала до того незначительной, что на мгновение он испытал одновременно стыд и сожаление: что же он наделал? Почему начал издеваться над собой и дочерью? Максим Николаевич почувствовал угрызения совести, вспыхнувшие огнем в его сознании, сразу обжигая и излечивая, освещая его мир бледным пламенем, сквозь которое он увидел окружающее другими глазами. Потом он будет вспоминать эти недолгие мгновения, пытаясь вновь ощутить вкус того – другого – счастья и другой боли.

Аня попыталась уговорить его вернуться вместе с ней, – к нормальной жизни, работе, друзьям. Она считала причиной его кризиса разочарование в жизни, достигшее предела. Отец не опроверг ее точки зрения и не подтвердил ее, но возвращаться категорически отказался: ему необходимо побыть одному, чтобы пересмотреть кое-какие моменты своей жизни.

В тот вечер они долго беседовали. В какой-то момент Аня вспомнила, что его соседка по коммунальной квартире, «та молодая женщина, которую, кажется, зовут Людмилой», расспрашивала о нем и утверждала, что он ей очень нужен.

Аня уехала, исчез ее силуэт, машущий из окна вагона. Забылся их разговор вместе с мгновениями освобождения, и в памяти осталась лишь мельком оброненная короткая фраза о той молодой женщине, «которую, кажется, зовут Людмилой», и ее поисках Максима Николаевича.

«Интересно, зачем я ей понадобился? – подумал он – Может быть, у нее проблемы с тем бандитом? А может, он ей надоел, и ей требуется совет, как избавиться от него без проблем? Или дело касается Ивана? Или же она попросту соскучилась по мне? Неужели в этом дело? А почему бы и нет! Ведь она привыкла открыто заявлять о своих желаниях: она соскучилась по мне и хочет увидеться со мной и утолить свою тоску. Да, видимо, так и есть. И это объяснение полностью соответствует ее натуре. Понятно, что никакая другая причина не заставила бы ее искать меня. Людмила думает, что я не тот человек, который способен помочь ей в трудной ситуации. Ясно, что она скучает по мне. Она думает, что мне нечего предложить ей, кроме своей любви. Ей нужна любовь. Она точно не любит этого бандита, а любит его деньги – только и всего. А меня же она любит! Правда, она ни разу не призналась в этом и даже не намекнула… Зато она приходила ко мне, бросалась ко мне в объятия и пожирала с безумством. Чем, если не любовью, можно объяснить ее поведение?! Даже если она отказывалась признаваться».

В ту ночь Максим Николаевич не спал совсем, размышляя, о том, что мог означать ее вопрос. С безрассудным юношеским счастьем и нетерпением он считал минуты до наступления утра, когда помчится к Люде, задыхаясь от любви, как мчится на его зов пес Маркиз, высунув язык и радостно глядя добрыми и покорными глазами: «Вот я, хозяин, в твоем распоряжении!»

Он вышел в половине девятого утра, попросив соседку присмотреть за собакой в случае, если задержится допоздна. Он подсчитал, что дорога до квартиры займет часа два, и он доедет в половине одиннадцатого, когда Люда будет в квартире одна. Несмотря ни на что, он обнимет ее, едва она откроет дверь. Он будет обнимать ее долго, целовать, вдыхать ее запах, смотреть на нее, ощупывать ее жадно, пока не насытится. Нет. Он понимает, что не насытится ею никогда, даже если останется в ее объятиях навечно. Но он попробует отпить от нее как можно больше – про запас, словно она должна исчезнуть через мгновение, даже если решила навсегда остаться с ним.

Ему казалось, что поезд движется невыносимо медленно, и снег падает так же медленно, и деревья неподвижно стоят на местах, внушая невыносимую скуку. А душа его между тем летела к Люде, опережая тело на многие километры, обнимала ее и вновь возвращалась в тело, прикованное к вагонному сиденью еле-еле ползущего поезда и изнемогающее от тоски и желания.

Максим Николаевич не стал отпирать дверь своим ключом, а предпочел позвонить, чтобы Люда сама открыла ему. Это придавало моменту встречи романтическую окраску: в первый момент она будет удивлена, а потом они обнимутся. Картина казалась настолько захватывающей, что рука его дрожала, нажимая кнопку звонка.

Дверь открыл ее любовник Виктор и спросил, что ему нужно. Максим Николаевич не нашел ответа. Он почувствовал, что готов упасть. Услышал, как задрожала земля, сотрясая все его существо, разрушая мечты и унося их в бездонную пропасть. Он запнулся, как человек, ошибившийся дверью, которому открыл кто-то чужой. И стоял растерянный, а Виктор недовольно повторял свой вопрос:

– Что вам нужно?

И тут появилась Люда. Люда, во всем своем очаровании, с распущенными волосами, быстрым шагом направлялась к двери.

– А-а, Максим Николаевич! Проходите. Что же вы стоите, как чужой? Вы ведь все еще живете в этой квартире, не забыли?

В тот момент он и в самом деле забыл, что является одним из жильцов этой квартиры и имеет право входить в нее без спроса. Но продолжал чувствовать себя чужим и застыл в дверях растерянный, не зная, что делать и как себя повести.

– Снимайте пальто и проходите. Почему вы стоите? – удивленно переспросила Люда. – Если хотите, проходите на кухню, попьем чайку. У меня к вам есть разговор.

– Да, Аня сказала, что я вам нужен, вот я и пришел, – пробормотал Максим Николаевич, словно оправдываясь за свой визит.

– Хорошо, что пришли. Вы мне действительно нужны.

Ее слова не внушали надежды. Она говорила с явной холодностью, тем более что Виктор высился рядом, без особого интереса слушая их разговор. Однако ее слова выводили Максима Николаевича из замешательства и давали возможность взглянуть ей в лицо, по которому он так соскучился. Он не знал, о чем пойдет разговор, но знал, что он поможет ему преодолеть мимолетную растерянность.

Наливая чай, Людмила сказала, что намерена купить квартиру целиком, и что все соседи согласились на продажу своих комнат, за исключением его и Ивана. Что касается Ивана, то «он скоро согласится», – заявила она твердо. А насчет Максима Николаевича… – «Я надеюсь, что у нас с вами не возникнет трудностей», – сказала она, глядя ему прямо в лицо. Он не ответил. Затем посмотрел на Люду, и глаза их встретились.

– Что скажете? – спросила она серьезно, не отводя взгляда.

«Что я могу сказать?» – подумал он. Согласиться на продажу комнаты означало одно – порвать последнюю нить, связывавшую его с ней. Разрубить последнюю нить надежды и заживо погрузиться в омут отчаяния. Он продолжал молча смотреть на нее. И заметил, что она и бровью не повела, попросив его порвать последнее связующее звено между ними, будто он был обычным соседом – не больше и не меньше.

– А если я не соглашусь? – спросил он глухо.

В ее глазах отразилось удивление:

– Я не верю, что вы можете отказать.

– Почему?

– Потому что знаю вас, – ответила она с улыбкой. – И знаю ваш характер и вашу нелюбовь ко всякого рода проблемам и конфликтам.

– И все же? – переспросил он настойчиво.

Люда помолчала некоторое время, задумавшись, все так же глядя ему в глаза, затем сказала:

– Я надеюсь на ваше согласие. И советую вам не противиться, потому что вы все равно проиграете.

Воцарилось молчание.

Первой заговорила Люда:

– Я убеждена, что дело в конце концов решится в мою пользу, но поверьте, не хочу, чтобы у вас были неприятности. Лучше не упрямьтесь. Ну? Что скажете? Мы вам хорошо заплатим.

Аня предлагала продать комнату после смерти Ларисы и переселиться к ней. На вырученные деньги Аня с мужем могли бы открыть небольшой магазин. Тогда он отверг это предложение, так как хотел жить один. Теперь он откажется вновь, но уже в силу других причин – судьбоносных. Ему казалось, что отказ от комнаты означает уступить Люду, а это, в свою очередь, равносильно для него уступить жизнь. И уступить кому? Ее любовнику-бандиту! Это стало бы верхом всех его уступок, так как если Максим Николаевич признает поражение и согласится, то он потеряет не Люду, которая в любом случае не принадлежит ему, а лишится права на любовь к ней. Он собственными руками разрушит то единственное основание, на котором могла существовать его любовь, и порвет единственную нить, которая могла связывать его с ней. Если это случится, то он неизбежно спросит себя однажды: «Что ты сделал во имя этой любви?» И ответ будет только один: «Ничего. Абсолютно ничего». Тогда он окажется обнаженным перед самим собой, не располагая ни единым доводом, которым мог бы прикрыть историю своих поражений и слабостей. Он до такой степени испугался этого, что решил не соглашаться, даже если ему грозит гибель от рук ее любовника. Да! Пусть Людин любовник убьет его, – смерть от руки этого бандита не только избавит его от мук, но придаст смысл его страданиям, покажет, кто есть убийца, и сделает из него жертву, но не покорившегося.

– Я не согласен.

Он сказал это решительным тоном, и Людина рука, разливавшая чай, застыла в воздухе. Потом она отставила в сторону чайник и взглянула с удивлением. На лице ее появилась улыбка, и ему показалось, что глаза ее сверкнули необычным блеском, когда она спросила:

– Максим Николаевич, вы это серьезно?

– Да. Серьезно.

– Объясните мне причину.

– Я просто хочу оставить комнату за собой.

Она продолжала смотреть на него с недоверием. Затем сказала:

– Максим Николаевич, поймите! Я не угрожаю, а разъясняю ситуацию, но вы, похоже, не понимаете. Виктор может разными способами заставить вас продать комнату, и ему это ничего не стоит. Но вам это будет стоить многого, поэтому нам лучше решить вопрос без проблем. И потом, я вам сказала, что все согласились на продажу, и мне кажется, что оставаться в этой квартире вам будет неудобней, чем мне, тем более что я частенько бываю в ней не одна. Вы не согласны со мной?

– Нет, не согласен.

В этот момент Люда громко рассмеялась, не сводя с него взгляда. Он даже не понял, был ли это иронический смех, или смех удивления, или что-то еще. Но Виктор, услышав его, появился в дверях:

– Все в порядке?

– Да, – ответила Люда, прекратив смеяться. Затем встала со стула, уступая его Виктору, а сама уселась к нему на колени. Ее поведение показалось Максиму Николаевичу показным, содержащим какой-то намек, и он отвел глаза. Но тут же взгляд его невольно направился вновь в их сторону. Виктор двумя руками обнял Люду за талию и погрузился носом ей в волосы, вдыхая их запах, а потом отвел волосы и стал водить губами по ее шее. Она кокетливо проговорила:

– Виктор, перестань. Ты не видишь, мы еще разговариваем?

– Ну и продолжайте…

Максим Николаевич, кое-как державшийся до этого момента, почувствовал, что раскалывается изнутри. Его охватило настойчивое желание встать и убежать. Но ноги будто сковало, словно он был приговорен сидеть на стуле перед ними до своего полного уничтожения. Ему казалось, что Виктор, охватывая Людину талию, охватывает его самого, сдавливает и сжимает его душу. Он чувствовал, что Виктор водит губами не по Людиной шее, а проводит ими по нему, медленно сжигая его и рассеивая по ветру его прах.

Неожиданно все его мысли о борьбе, стойкости и отказе потеряли смысл. Убийце для совершения убийства не потребуется тело, потому что он – Максим Николаевич – не более чем мыльный пузырь, лопнувший мгновенно, от одного поцелуя, запечатленного бандитом на шее Люды.

Он не мог видеть Людмилу в объятиях ее любовника и, собравшись с силами, встал, чувствуя, что вот-вот упадет.

– Максим Николаевич, куда же вы? Мы еще не закончили разговор.

– Мне нужно идти.

Люда встала и пошла за соседом, сделав Виктору знак не следовать за ней.

– Максим Николаевич, но мы еще не решили насчет комнаты. Для меня это очень важно.

– Можете решить этот вопрос с Аней и договориться с ней обо всех деталях. Деньги тоже заплатите ей, – проговорил он быстро, словно ему было противно слышать собственный голос.

– Значит, вы согласны ее продать?

– Да.

– Правда?.. Ладно. Это хорошо.

Если бы он поверил своим ушам, то сказал бы, что в этой ее фразе было больше разочарования, чем радости. Но он не поверил, так как теперь, как ему казалось, все звуки на свете несли одно разочарование.

Он шел по улице медленно, понемногу отдаляясь от дома. Он настойчиво пытался побороть свои мысли и ощущения, и ему показалось, что это ему удалось. Но чтобы это удавалось ему и дальше, нужно идти осторожно и неторопливо, будто по краю обрыва, на дне которого бушует огонь, и любое неосторожное движение или легкий порыв ветра могут привести к падению. Он знал, что рано или поздно упадет и сгорит в мучениях, но настойчиво шел, осмотрительно и не спеша, чтобы не свалиться на улице.

Если бы Максим Николаевич оглянулся в сторону дома, то увидел бы Люду, провожавшую его взглядом из окна на втором этаже. Но ему не пришло в голову оглянуться, как не могло прийти в голову, что в душе Людмилы в эти минуты вспыхнула искра печали. Он не обернулся, несмотря на сильное желание Люды, чтобы это произошло.

* * *

Люде было семь лет, когда осенним утром мать разбудила ее, говоря, что ее ждет приятный сюрприз. Она помогла встать с постели и повела за руку, другой рукой прикрывая ей глаза. Подведя ее к окну на кухне, выходившему на большой двор, мать убрала руку и сказала:

– Посмотри – снег! Выпал ночью. Чудесно, правда?

Не только двор, но и весь мир блистал густой белизной, но Люда не обрадовалась, а лишь уныло посмотрела в окно.

– Ты не рада? Ты разве не любишь снег? – удивленно спросила мать.

– Я думала, когда ты уберешь руку, я увижу папу, – ответила Люда без особого выражения, грустно глядя перед собой.

В тот момент ей привиделся силуэт отца, который медленно шел по снегу, удаляясь от дома. Она мечтала, чтобы он обернулся, увидел ее и помахал ей рукой, как делал всегда, уходя из дома. Но он не обернулся. И больше она его не видела – ни в воображении, ни наяву. И все же она продолжала ждать его возвращения, и чем больше вырастала, тем сильнее становилась ее обида на отца. Тогда Люда не понимала – как была не в силах понять и позднее, – как мог ее папа, говоривший, что она – самое дорогое, что у него есть, уйти однажды из-за ссор с матерью и не вернуться. Она знала, что мать прилагает максимум усилий, чтобы не позволить ему видеть Люду, – в наказание за его уход, но продолжала ждать его. Вначале ей хотелось, чтобы он забрал ее с собой, потом она ждала его возвращения, чтобы увидеться, затем стала надеяться хотя бы на письмо. Ничего подобного не случилось. Ей не хотелось верить, что ее папа мог подчиниться давлению матери и отказаться от встреч с дочкой. Она предпочитала думать, будто он умер, чем смириться с мыслью, что он с такой легкостью отказался от нее. И начала внушать себе, что отца больше нет. Часто, укрывшись с головой одеялом, она подолгу рыдала – беззвучно и горько, прячась от матери, чтобы та не догадалась о ее переживаниях и не обрадовалась его смерти. Позже Люда выяснила, что отец жив. Случилось это, когда она узнала об алиментах, которые мать каждый месяц получала от него через суд. И лишь окончательно убедившись, что с отцом все в порядке, осмелилась задать вопрос:

– Значит, папа не умер?

– А кто тебе сказал, что он умер? – удивленно спросила мать.

– Я сама так подумала.

– Можешь считать, что умер. Тебе очень не повезло, что он твой отец.

– Но он так любил меня!

– Он никого не любит, кроме себя. Он забыл о тебе и легко от тебя отказался.

Почему отец признал поражение и примирился с матерью, пожертвовав дочкой, Люда не понимала. И мечтала увидеть его, чтобы спросить: «Почему ты забыл меня, папа? Почему ты не боролся за меня?»

Однако, повзрослев, она стала думать иначе. И каждый раз приходила к одному и тому же выводу, вызывавшему у нее усмешку: «Даже если я увижу его, задам ему этот вопрос и услышу ответ, что изменится? Ничего». Она убеждала себя в том, что они с отцом, встретившись теперь, не узнали бы друг друга. А если бы и узнали, то, совершенно чужие, не стали бы ни о чем спрашивать друг друга. Теперь Людмиле было все равно, тем более что она больше не нуждалась в отце. И если бы кто-то разбудил ее однажды утром и прикрыл ей глаза, сказав, что ее ждет сюрприз, она ожидала бы увидеть что угодно и кого угодно, но только не отца, – его она не желала видеть совсем.

Людмила верила в это до того самого утра, когда пришел Максим Николаевич и согласился на продажу комнаты. Когда он ушел, она, проходя мимо окна, случайно увидела его, с трудом бредущего по снежной улице и постепенно удаляющегося от дома. И застыла на месте, глядя ему вслед и чувствуя, как тлеющая под пеплом искра вновь разгорается в ее душе и больно обжигает. Ей хотелось, чтобы он вернулся, но этого не случилось. Потом ей захотелось, чтобы он обернулся и помахал ей рукой. Но он не сделал и этого. И когда Максим Николаевич совершенно исчез из вида, Люда испытала ужас – от мысли, что он может не вернуться никогда.

* * *

– Так вы договорились или нет? – спросил ее Виктор, когда она села рядом с ним в машину.

– Есть некоторые детали, которые еще нужно обсудить.

– А нельзя попросить его прийти, как в прошлый раз?

– Он может появиться нескоро. А я не хочу ждать.

Так, спустя два дня после их встречи, Люда неожиданно для себя отправилась на поиски Максима Николаевича. Всю дорогу, сидя рядом с Виктором, она молчала, задумчиво глядя через стекло на падающий снег, и на душе ее было холодно и грустно. Шел последний в этом году снег, который обыкновенно приходился на ту пору, когда на Ладоге таял лед и раскалывался на огромные глыбы. Белые ледяные громадины потоками воды сносило в Неву, а оттуда – в море, где они окончательно исчезали в пенистой пучине.

– Ты чего такая грустная?

– Кто? Я? – переспросила Людмила растерянно, словно застигнутая врасплох. Затем добавила: – Нет, не грустная. Мне просто надоел снег.

Она потянулась к сумочке и нащупала листок с адресом Максима Николаевича, который взяла у его дочери.

Когда они доехали, Люда попросила Виктора подождать в машине:

– Боюсь, твое присутствие помешает разговору. Оставайся здесь и жди. Не ходи за мной.

– Ладно. Только постарайся недолго.

Максим Николаевич, увидев гостью, остановился в дверях, как вкопанный. Люда прошла в дом, не объясняя цели своего визита, и обошла комнаты, осматривая скудную обстановку.

– Значит, ты живешь в этой пустоте?

– Зачем ты приехала? – спросил Максим Николаевич с тем же выражением удивления на лице.

– Навестить тебя. Или я помешала? Я соскучилась по тебе.

Ему хотелось верить, что Люда действительно приехала, чтобы увидеться с ним, и что ее привела тоска. Он хотел в это верить, но теперь, особенно после последней их встречи, было глупо и наивно полагать, будто она его любит, или любила, или могла любить, или может полюбить хотя бы на минуту. Она попросту позабавилась с ним несколько раз и забыла. И сюда ее могло привести лишь какое-нибудь обстоятельство, связанное с ее теперешней жизнью: может быть, она не договорилась с Аней по каким-то вопросам, касающимся сделки, и приехала в сопровождении своего любовника, оставив его ждать в машине, как оружие, направленное на Максима Николаевича. Присутствие третьего даже на расстоянии играло в разговоре решающую роль. Он хорошо это понимал и потому считал глупым со своей стороны отдаться чувствам и поверить словам Людмилы с наивностью влюбленного юноши.

Вместе с тем ужас смешался в его сердце с неукротимой радостью: вот она перед ним, живая, со своим неповторимым ароматом и ярким светом, наполняющим его неуютный дом колдовским очарованием.

– Зачем ты приехала?

Максим Николаевич задал вопрос в третий раз, в глубине души умоляя ее дать другой ответ, чем тот, который подсказывал ему разум. Но, как это бывало всегда, ответ оказался совершенно неожиданным.

Людмила подошла вплотную, прильнула к нему всем телом, обняла за шею и жадно впилась ему в губы. Он почувствовал, как сгустился воздух, стало тяжело дышать, остатки его сил стали растекаться, кости и плоть превратились в вязкую бесформенную жидкость, которая, казалось, вот-вот вытечет, и от него останется одна пустая обвисшая кожа.

– Ты все еще любишь меня? – шепотом спросила она, дыша у самого уха.

– Ты уничтожила меня.

Он сказал это слабым голосом, не в силах произнести больше ни слова. Веки его опустились, он почувствовал головокружение, и сквозь стоящий в ушах свист услышал далекий голос, велевший отвергнуть ее сейчас же. Именно сейчас, когда она пришла к нему сама, охваченная тоской и желанием, хвати ему смелости сделать это, он бы излечился от нее. Но Максим Николаевич понимал, что не сумеет устоять перед ней, и голос вскоре пропал, исчез в бурном потоке любви и страсти, с безумной силой вырвавшемся из его сердца.

– Что ты еще хочешь от меня?

– Я хочу тебя.

Говоря это, Людмила увлекла его на кровать. Дверь все еще была открыта, и виднелся стоявший неподалеку черный автомобиль.

– Ты не боишься его? – спросил Максим Николаевич, указывая на дверь.

Она холодно ответила:

– Нет, не боюсь. Забудь о нем. Или ты сам его боишься?

Он сел на краю кровати, глядя на нее. Минуту назад он бы не поверил, что она придет и ляжет рядом со словами «я хочу тебя», пока любовник ждал ее на улице. Это казалось невероятным, но вместе с тем так оно и было. Ни один человек на свете, кроме Люды, не осмелился бы пойти на такое. Именно это и пленяло Максима Николаевича, и лишало сил.

Он хотел бы оставить ее здесь, в его пустом доме, на этой кровати. Чтобы она не вставала и не уезжала со своим любовником, а осталась навсегда. Он потянулся рукой к ее волосам и наклонился, касаясь ее уха, шеи, нежно дотронулся до ее тела, и рука его постепенно стала сжиматься.

– Ты хотел бы задушить меня, правда?

– Да.

– Тогда сделай это, когда мы будем заниматься любовью, чтобы я испустила последний вздох в момент удовлетворения.

– Ты думаешь, я не способен на такое?

– Да, думаю.

– А если сделаю?

– Сделай. Обещаю, что не буду сопротивляться.

– И рискнешь жизнью?

– И рискну жизнью.

Не успела она окончить фразу, как по его телу пробежал сильный разряд, и он содрогнулся, – ее рука стала ласкать его плоть.

Максим Николаевич вновь вернулся в жизнь – через дверь, за которой жили воздух, вода, небо и земля. Ее губы вновь напомнили ему позабытый вкус летней утренней росы, полной грудью он вдохнул запах ее тела – тонкий аромат цветущих деревьев. Лес проснулся от спячки и наполнился птичьей возней, солнечными бликами и дыханием распускающейся листвы.

Его руки мягко коснулись ее тела. То ли забывшись, то ли оттого, что руки не слушались его, Максим Николаевич продолжал обнимать ее мягко, с радостью невинного ребенка, и пальцы его нигде не сжимали ее тело.

– Я же говорила, что не сможешь! – проговорила Люда победно.

Он не ответил. Просто лежал рядом с ней, упоенный блаженством. Удовлетворенная страсть продолжала растекаться по его жилам опьяняющей волной. У него не было желания ни говорить, ни делать что-либо. Ему хотелось уснуть, не выпуская ее из объятий. Блаженство, полученное теперь от близости с ней, было иным. Прежде казалось, будто тело пытается взобраться на крутую гору, чтобы достичь вершины, и чтобы душа его взлетела оттуда на быстрых крыльях и воспарила в небе. Но он достигал вершины, а душа оставалась заложницей его тоски. Но в этот раз душа обрела крылья и вольной птицей воспарила в безграничном небе.

Он знал, почему.

Люда тоже была на пике блаженства, щеки ее порозовели. Она встала и начала спокойно одеваться, напевая:

…Без меня тебе, любимый мой,

Земля мала как остров.

Без меня тебе, любимый мой,

лететь с одним крылом…

И ушла. Максим Николаевич услышал шум включенного мотора, затем донесся шорох удаляющихся колес. Ему не было грустно. Его душа все еще парила на крыльях. В тот момент, когда Люда лежала в его объятиях, а ее любовник ждал, сидя в черном автомобиле, Максим Николаевич понял одну истину, которая обдала его ярким светом и внушила уверенность. Он понял, что Люда не принадлежит этому бандиту, как не принадлежит ни ему самому, ни кому-либо другому, – она принадлежит лишь самой себе. Она свободна, и одно это вселяло ему надежду: она вернется.

А Людмила ушла, переполненная радостью. Она была уверена: он ее не забудет.

* * *

Став единственной хозяйкой квартиры, Люда решила стереть воспоминания о времени совместной жизни не только из собственной памяти, но и из углов квартиры. Она хотела изменить в ней все, не оставив ничего, что напоминало бы о той поре, когда общими были воздух, вода и туалет. Для этого она вызвала бригаду рабочих вместе с архитектором, а также дизайнера, и ознакомила их с общими представлениями о тех преобразованиях, которые желала осуществить.

Люда решила убрать стену, отделявшую их с Иваном комнату от коридора, и переделать ее в большую гостиную, как было прежде – с камином и зеркалом над каминной полкой. Что касается широких окон гостиной, выходящих на Неву, то, глядя на них, Люда представляла себе почти сказочную сцену: темные холодные ночи, по берегу реки бродят бездомные и украдкой бросают взгляды на переливающиеся светом окна зала, где видят элегантно одетых людей. Эти люди плавно передвигаются по сверкающему залу и то и дело чокаются хрустальными бокалами, чей звон отзывается жуткой завистью в душах несчастных, что бродят под окнами. И в том зеркале в дорогой деревянной оправе, что висит над камином, Люда будет видеть себя стоящей перед неугасающим огнем.

Две комнаты – принадлежавшую Наталье и ту, которую снимала Лейла, – она решила переделать в спальни из-за близости к ванной. Бывшей комнате Максима Николаевича предстояло превратиться в жилую комнату с библиотекой и большой мягкой фигурой черного пса в углу. Все оставшиеся кухонные принадлежности, включая и ветхую мебель, Людмила без сожаления решила отправить на свалку, чтобы заменить новейшим кухонным оборудованием. Она договорилась, что работа начнется в середине июня. Тогда она передаст рабочим ключ от квартиры, а сама уедет, чтобы провести лето в путешествиях по городам мира и на берегах далеких морей, где будет загорать под жарким солнцем, на золотых песках, вдыхая новый воздух, освобождая легкие от тяжелого осадка канувших в лету дней.

Все время, остававшееся до отъезда и начала переделки квартиры, Люда посвятила подготовке ремонта по европейским стандартам. Чтобы выбрать материалы, ей пришлось объездить вместе с инженером и дизайнером все магазины города. Обои для стен приходилось выбирать из сотен расцветок, нужно было решить, из какого дерева будут изготовлены двери, подобрать к ним ручки, выбрать паркет, решить, какой керамикой отделать стены в ванной и на кухне. Подобрать краны, ткань для штор и люстры. В итоге, обнаружив, что ежедневно приходится делать выбор из вариантов, которым нет числа, она впала в панику.

Лейла оставалась жить вместе с Людой, как последнее напоминание об эпохе коммуналки. Но жила она теперь как гостья, до времени окончания учебы и отъезда, и Люда отказалась брать с нее плату за оставшиеся два месяца.

Чем ближе подходил срок отъезда на родину, где Лейла не была уже семь лет, тем более противоречивым вставало лицо родины в ее воображении. Однако вскоре жесткие черты этого лица стали смягчаться, – не благодаря храбрости Лейлы и вере в собственные силы, а потому, что она решила отсрочить момент столкновения, отложив окончательное возвращение еще на несколько лет. Она договорилась с руководством института о продолжении учебы в ординатуре и получении звания специалиста, причем за сниженную плату, что должно было помочь убедить отца согласиться. У врача без специализации нет будущего: «Сейчас время специалистов, папа». Она была уверена, что это ее главная битва, в которой она обязана одержать победу.

Идея возвращения в Россию ради получения специальности превращала поездку на родину в простой визит, который продлится всего лишь несколько месяцев. И это обстоятельство служило той волшебной палочкой, с помощью которой Лейла отсрочивала неизбежное противостояние еще на несколько лет. Она позволяла памяти свести представления о родине к привычным картинам, теплым и любимым, неизменно вызывавшим в ее душе ностальгию.

Временами из глубины памяти прилетал запах свежего миндаля, придавая петербургским дождям бархатный зеленый привкус.

Порой двери ее памяти неожиданно распахивались, и перед мысленным взором вставали те далекие пятничные утра, когда семья собиралась на завтрак, усевшись вокруг тарелок с традиционными блюдами, а от чая пахло только что сорванной мятой.

А тихие дороги Петербурга частенько возвращали Лейлу на улицы родного квартала, где каждый день в четыре часа дня раздавался неповторимый голос Ум Калтум[8]. Вспоминались школа и одноклассницы, и то, как они собирались вокруг Сумайи, певшей тоскливым голосом:

Знали бы родные, любимый мой,

Как я тебя люблю, знали бы…

И тогда любовь оканчивалась слезами, наполнявшими их глаза, и они вместе исполняли обряд любовных томлений и страданий.

Лейла шла по улицам Петербурга, напевая эту песню и не зная, как и в какой момент ее воспоминания перемешались: будто давным-давно, когда она еще сидела с подругами во дворе школы, разделяя с ними отчаяние и страдания, лицом того скрываемого от родни любимого, которое вставало в ее воображении, было лицо Андрея.

Андрей

Андрей вышел из тюрьмы, поставив крест на своем врачебном будущем и не видя иного пути, кроме возвращения в родной город, – побежденным, с поникшей головой, чемоданами, полными книг Леонида Борисовича, словно сам Леонид Борисович сопровождал его.

Это были книги по философии, истории, литературе, и Андрей полагал, что найдет в них пищу, которая непременно заполнит в будущем долгие часы голода, пустоты и скуки. Особенно теперь, когда оборвались последние звенья романтизма, который, как Андрей прежде надеялся, должен был привести к берегу его мечты – добиться успеха в медицине – деле, которое он знал и любил.

В то же время он начал понимать, что ни медицина, ни литература, ни философия, ни история и никакая другая наука не в силах защитить человека от жестоких ударов эпохи.

Он вернулся на прежнюю работу, в поликлинику. Здесь он вновь нашел Катю, Ольгу и других коллег, но положение их ухудшилось настолько, что все они выглядели внезапно постаревшими.

Андрей работал, притворяясь довольным, и проводил свободное время так, что казалось, будто все в его жизни идет своим чередом. Иногда встречался с друзьями в дешевых закусочных или просиживал с ними допоздна за картами, время от времени флиртовал с медсестрами и молодыми пациентками, ходил к ним домой в поисках той, которая полюбила бы его и заставила забыть боль убитых надежд. Часто углублялся в чтение или работал в поликлинике несколько дней подряд, пытаясь убежать от отчаяния, пока не настал день, когда он объявил матери с тяжким вздохом:

– Я больше не могу. Я задохнусь в этом положении.

Действительно, Андрей был недоволен всем: месяцами не получал зарплату, и они с матерью перебивались кое-как. Неделя за неделей, день за днем жизнь становилась все безрадостней, и он оказался одним из тысяч голодающих и не имеющих никакой надежды на будущее врачей.

Андрею не доставляло удовольствия общение с друзьями в дешевых закусочных, и каждый раз он уходил оттуда, испытывая тошноту, – не только от плохого вина и паленой водки, но и от низости положения, в котором оказались все. Ради денег – любых денег – люди готовы были продать душу дьяволу.

Ни одна из женщин, с которыми ему приходилось иметь связь в ту пору, не способна была подарить ему и минуты настоящего счастья. Он чувствовал, что чем больше сближался с ними, тем больше увязал в своем одиночестве. Он понял, что сердце его превратилось в крепость, неприступную перед всеми видами любовных атак.

Ни чтение, ни поэзия больше не способны были ни открыть пути к мечтам, ни рассеять уныние, ни позволить увидеть, как солнце побеждает грусть серого дня, ни заставить ночной мрак растянуться за окном цветущим маковым лугом.

Все дни стали похожими друг на друга – облачные, туманные, и все пути упирались в непроходимую стену.

Фактически он был не свободен.

Спустя год после возвращения на работу в больницу Андрей позвонил Владимиру и спросил:

– Твое приглашение все еще в силе?

– Я уже год жду твоего звонка.

На следующий день он подал заявление об уходе. Затем завернул в газету диплом и документы по двухгодичному обучению в ординатуре, положил в пакет и запрятал в чемодан. «Временно, пока не вылезу из нищеты и не встану на ноги, а тогда продолжу учебу», – думал он в тот момент.

Мир предпринимательства, куда вступил Андрей, был совершенно новым – не только с точки зрения взаимоотношений и категории людей, с которыми ему приходилось иметь дело, но также с точки зрения ценностей.

– В нашем деле, друг, все зависит от прибыли. Хочешь преуспеть – научись оставлять в стороне свои эмоции, – заключил коротко Владимир.

Андрей внимал ему как школьному учителю, поскольку боялся потерпеть неудачу. Но Владимир успокоил его:

– Этого не случится, – ты умный и способный. Но самое главное – чтобы ты оправдал мое доверие. Все, кто работал до тебя, оказались ворами. И потом, не думай, что дело это сложное, как твоя медицина. Коммерция – во всяком случае, здесь, в России, – не требует ни знаний, ни больших способностей, ни ума. Рынок – он как потрескавшаяся от засухи земля – моментально и бесследно поглощает любой выброшенный на него товар.

Задачи, поставленные Владимиром перед Андреем, фактически сводились к должности директора оптового склада. Он руководил всем, контролировал процесс купли-продажи, следил за ведением счетов, общался с клиентами.

За месяц Андрей освоил работу склада и неожиданно для самого себя проявил немалые способности в привлечении новых клиентов, а также выдвинул ряд идей по усовершенствованию бизнеса. Сергей же безропотно исполнял роль, отведенную ему Владимиром, который брал его с собой повсюду как личного сопровождающего, – особенно, когда приходилось ездить с крупной суммой денег. Несмотря на то, что Владимир беспрекословно исполнял требования мафии, он жил в постоянном страхе, о чем Сергей узнал с первых дней работы с ним. Владимир боялся не только мафии, но и уличных воров и бандитов, и даже самих работников склада.

– Друг наш мастер делать деньги, но он трус. Иногда я думаю, что трусость погубит его, – поделился как-то Сергей с Андреем.

Тот ответил, смеясь:

– Тебе же лучше. А то я боялся, что приду сюда и найду тебя стоящим у входа в магазин в качестве пугала, засиженного воронами.

– Может быть, в действительности так оно и есть. Но, похоже, одно мое присутствие внушает Владимиру некоторое спокойствие.

Через два месяца работы Андрей получил от Владимира вознаграждение за хорошую работу, а вслед за ним – поручение съездить в Ленинград, чтобы встретиться с некоторыми коллегами по бизнесу. Андрей счел это поручение большей наградой, чем денежная.

Ленинград! Внезапно город ожил в его памяти, – со всеми дорогими сердцу картинами, событиями и лицами.

Ленинград!

Он приедет рано, и до начала рабочего дня будет время, чтобы встретиться с городом и увидеть его после шести лет разлуки.

Андрей увидит Ленинград в семь утра, – рассчитывал он накануне, – позавтракает на железнодорожном вокзале, в том самом буфете на втором этаже, где однажды познакомился с официанткой, затем пройдется немного по Невскому и дойдет до самого начала, чтобы свернуть оттуда на Дворцовую площадь. Он пройдет мимо Эрмитажа, прогуляется по берегу Невы, где на противоположной стороне виднеются ленинградские маяки и золотые башни Петропавловской крепости. Как он соскучился по этим захватывающим картинам!

Таковы были его планы, но едва поезд тронулся, в душе начало пробуждаться фантастическое желание, чтобы «скорый» преодолел не только пространство, но и время, и Андрей вновь возвратился в прошлое.

Он задумался, глядя на пейзажи, стремительно мелькавшие за окном, и вдруг образ Лейлы стал завладевать его мыслями. Вначале этот образ мелькал в потоке размышлений и исчезал, как те предметы, расположенные по обочинам железной дороги, которые появляются перед глазами, чтобы тут же исчезнуть. Потом этот образ стал задерживаться все дольше и дольше, как начинают задерживаться предметы, когда поезд замедляет ход, пока не остановится, и вид за окном не застынет окончательно. «Скорый» быстро преодолевал расстояния, и картины за окном сменялись одна за другой, а помыслы Андрея с самого начала перенеслись на конечную станцию и остановились на образе Лейлы. Поезд его мыслей вернулся назад во времени, и Андрей словно оказался во вчерашнем дне – там, где они с Лейлой играли на снегу.

Голос, прозвучавший в семь утра по внутреннему радио, сообщил, что они прибыли на конечную станцию – Санкт-Петербург, добавив, словно между прочим, как привык объявлять несколько десятилетий подряд: «Ленинград – город-герой». Этот голос напомнил, что теперь у города иное название.

Не успел Андрей выйти из поезда, как убедился, что находится в другом времени, а может, даже в другом городе. Железнодорожный вокзал мало напоминал тот, с которого он уезжал шесть лет назад: залы ожидания и кассы сменили расположение, а на их месте появились маленькие киоски, торговавшие всем подряд. Поднявшись на второй этаж, он обнаружил, что буфет переделан в зал для игровых автоматов. В главном зале памятник Ленину был заменен на памятник Петру Первому, а на месте увядших цветов, неизменно лежавших у подножья памятника, устроились бродяги и спящие пьяные.

Андрей вышел из здания вокзала в подавленном настроении. Он остановил такси и назвал водителю адрес, который сердце подсказывало ему со вчерашнего вечера: общежитие, где он оставил Лейлу шесть лет назад.

Улицы, по которым проезжал Андрей, лишний раз свидетельствовали о том, что город переменился – он выглядел постаревшим и обветшалым, с неровными дорогами и бледными и унылыми зданиями. И лишь громадные рекламные щиты, возвышавшиеся над домами, выделялись на сером фоне яркими пятнами. Реклама «Пепси-колы», шоколадных батончиков «Марс» и кофе «Нескафе» заменила лозунги, прославлявшие партию, рабочих и социализм.

Эта реклама напоминала лицемерную улыбку, которую словно наклеили на мрачное лицо города. Андрей отвернулся, не в силах видеть перемены. И, перестав смотреть в окно, прикрыл лицо рукой, погруженный в размышления. Мысли были смутные и беспокойные.

В дверях общежития его остановила старушка вахтерша и отказалась пропустить, возмущаясь и обращаясь к нему на «вы» – не в знак уважения, а как к представителю ненавистной ей прослойки.

Вахтеры в общежитиях – обыкновенно старухи пенсионерки – всегда отличались злобным нравом и готовы были напасть на всякого постороннего, осмелившегося переступить порог их владений. Андрей знал, что эту злобу можно усмирить за небольшую цену. Раньше он подкупал их шоколадной конфетой или пачкой печенья, а бывало даже – яблоком и шутливым разговором. Обычно дежурили одинокие, забытые и покинутые люди. Новое время наградило их звериными когтями и лишило всех признаков человечности, принеся им на старости то, чего они никак не ожидали: унизительную нищету и голод.

Андрей мог бы стерпеть ее гнев и договориться мирным путем – обещать отблагодарить или сразу раскошелиться на небольшую сумму, но в ее облике, пылавшем злобой, он увидел еще одно олицетворение той мрачной атмосферы, которая висела над городом и сеяла в душе отчаяние и безысходность. И он ничего не пообещал, не стал договариваться, а лишь проговорил, бросив на вахтершу грозный взгляд:

– Вам лучше пропустить меня.

И – странное дело – она вдруг подчинилась и отступила, хотя затем начала вновь ворчать ему вслед. Старуха брызгала слюной, а ее разъяренные глаза готовы были выскочить из орбит.

Она пригрозила, что вызовет милицию, и Андрей, уже не видя ее, ответил: «Делайте что хотите!» Но она ничего не предприняла, а лишь продолжала осыпать его угрозами и ругательствами.

Общежитие пустовало. Стоял август, студенты разъехались на каникулы, администрация общежития ушла в отпуск, и даже воздух общежития, казалось, был на каникулах. Андрей ощутил застарелый запах, исходивший от стен, пола и потолка, и удивился, как он, прожив здесь шесть лет, ни разу не почувствовал вони. Но, несмотря на противный запах, воспоминания о прошлом нахлынули на Андрея с такой силой, что по телу пробежали мурашки. Он вспомнил, как ходил здесь, поднимался и спускался по этой лестнице, прибегал ко всяким уловкам, чтобы воспользоваться телефоном-автоматом, не опустив в него двухкопеечную монету. Вспомнил Рашида, их совместные похождения, вспомнил кухню, и, когда заглянул в нее, ему в нос ударил нестерпимый запах гнилых отбросов. Вспомнил, как на этой кухне частенько охотился за девушками.

Комнату Лейлы, где она жила в год обучения на подготовительном факультете, теперь занимали абитуриентки, готовившиеся сдавать вступительные экзамены.

«Естественно, что она переселилась в другую комнату, когда окончила языковой курс, и, может быть, даже сменила несколько комнат. Но где же она остановилась, в конце концов?» – размышлял Андрей. Он не нашел никого, кто сумел бы ответить на этот вопрос, хотя обошел несколько комнат. Большинство из них пустовали, а из открывавшихся дверей выглядывали незнакомые ребята, и никто из них не знал Лейлу.

Проведя больше часа в ожидании неизвестно кого и чего, он наконец встретил студента, который сообщил, что Лейла уже год как не живет в общежитии, а снимает где-то квартиру. Но адреса той квартиры парень не знал.

Андрей хотел спросить о Рашиде, но он почему-то не сделал этого и промолчал. И решение пришло само собой: он спросит о Лейле в деканате по обучению иностранных студентов, – наверняка там в курсе, как обстоят у нее дела.

– По-моему, она уехала недели две назад, – ответила сотрудница деканата, сверившись с записями.

Служащая возвратилась к своим делам, а Андрей все стоял и молчал.

Она удивленно повернулась:

– Что-нибудь еще?

– Нет, – он собрался уходить, но у двери остановился и спросил снова: – Она не вернется?

– Думаю, что нет.

К несчастью, многие работники деканата были в отпуске, а она, поступившая сюда недавно, не располагала сведениями ни об одном из студентов.

Андрей вышел и медленно пошел по коридору, положив руку в карман, а в другой держа сумку. Возле окна он остановился. Его охватило горькое разочарование, смешанное с недоумением: как он мог не приезжать сюда целых шесть лет?

День был светлый и жаркий, и все в нем казалось предельно ясным – до такой степени, что не оставалось никакого сомнения: Лейлы здесь нет, а город теперь мрачный и унылый. Целый час Андрей бесцельно бродил по улицам и слышал, как отголоски его мыслей отдаются в душе жалобной мелодией.

Часов в одиннадцать он позвонил предпринимателям и договорился о встрече. Андрей провел с ними несколько часов, и они договорились по ряду вопросов.

Он закончил свои дела к шести вечера, а поезд на Москву отходил в полночь. Как ему провести ближайшие шесть часов? В деловом отношении поездка его, скорее всего, была удачной, но в остальном оказалась безрезультатной. Ему не удалось найти ни одного из прежних друзей по институту – коренных ленинградцев: двое из них поменяли место жительства и телефонные номера, некоторые не ответили на звонок, а у других телефоны были без конца заняты, а может – отключены. Не нашел он также никого, кто бы мог свести его с Рашидом. «Наверное, тоже уехал», – подумал Андрей, забыв справиться о друге в деканате. В итоге его охватило отчаяние.

День был исключительно белый, и казалось, солнце не зайдет никогда, и он останется блуждать как чужой, ожидая конца унылого дня, в городе, к которому испытывал любовь и привязанность.

В восемь часов Андрей решил отправиться на вокзал, намереваясь просидеть там оставшееся до отъезда время. Зайдя в метро, вдруг резко остановился: ему показалось, что среди бомжей, сидящих неподалеку от входа, мелькнули знакомые глаза. Он быстро вернулся и убедился, что был прав. Сама Светлана Аркадьевна, мать его друга по институту, сидела на земле среди бродяг. Андрей узнал ее, несмотря на жалкий вид: она выглядела сильно похудевшей и изможденной. «И все-таки есть в человеке то, что не стареет и не меняется, – взгляд», – подумал он, глядя на нее с удивлением.

Она тоже смотрела на него изумленно, не узнавая.

– Вы Светлана Аркадьевна? – спросил Андрей, желая убедиться окончательно.

Она ответила кивком головы, все еще недоумевая. Он добавил:

– Я Андрей, друг Саши. Вы не узнаете меня? Я всегда приходил к вам домой вместе с Сашей, и мы занимались. Вы угощали меня такими вкусными пирожками с капустой, которые сами пекли.

Она кивнула головой и отвела взгляд.

– Светлана Аркадьевна, что с вами? Почему вы сидите здесь?

– Сашу убили.

Они молчали несколько минут: Андрей смотрел на нее, а она глядела в пустоту. Потом он протянул руку и помог ей встать. Они направились в соседний парк. Шагали бок о бок и снова молчали.

Они присели на скамейку. И, помолчав еще несколько минут, Андрей спросил:

– Как это случилось?

Светлана Аркадьевна, вопреки его ожиданиям, рассказывала без слез. Ему хотелось, чтобы она заплакала, но та говорила сдержанно, будто рассказывала о ком-то постороннем, а не о своем сыне:

– После окончания института Александр не захотел заниматься медициной, особенно при таких низких зарплатах, которые к тому же не выплачивают в срок. И пошел работать к предпринимателю, торговавшему металлами.

Потом я узнала, что у этого предпринимателя проблемы с мафией, и его несколько раз пытались убить. Я умоляла Сашу оставить эту работу, но он всегда успокаивал меня, говоря: «Я всего лишь мелкий работник, никого не интересую, ты за меня не переживай». Но я все равно переживала… А позже мне сообщили, что Александр убит, – выстрелом в голову… Сказали, что его убили по ошибке, и пуля предназначалась его хозяину. Я сделала все возможное, чтобы следствие продолжалось, взяла денег в долг у всех знакомых, чтобы заплатить следователям. Но в итоге убийцу не нашли, и дело закрыли.

Помолчав некоторое время, Андрей опять спросил:

– А как вы дошли до такого положения?

– Мафия отобрала у меня квартиру.

Она сказала об этом спокойно, и Андрей не стал спрашивать, как это произошло. Захват бандитскими группировками квартир, особенно расположенных в оживленных районах города, уже не вызывал удивления ни у кого.

– Вы голодны? – спросил снова Андрей после долгого молчания.

– Да, – ответила Светлана Аркадьевна.

Он повел ее в ближайшее кафе, но работники, увидев ее жалкий вид, отказались впустить. Тогда Андрей купил ей порцию шаурмы и бутылку сока, и они вернулись в парк. Она ела медленно. И, закончив, долго глядела на горизонт, а затем заговорила вновь, но совсем на другую тему:

– Эти теплые светлые дни напоминают мне те времена, когда мы ездили на юг. После войны – на уборку урожая. Ехали в грузовых поездах, без малейших удобств, но никто из нас не обращал на это внимания. Наоборот, нас радовало все: солома, на которой спали, зеленые леса и луга за окном, комплименты, которые бросали нам, девушкам, парни, стоящие на перронах. Нам казалось, будто вся земля и все вокруг – наше, все люди родные, а хлеб, который мы соберем, будут есть дети на далеком севере. Мы чувствовали себя настоящими победителями и хозяевами, когда пели «Катюшу», и голоса наши заглушали шум поезда.

Она помолчала немного, глядя на заходящее солнце, затем произнесла:

– Я не понимаю, отчего и откуда это безумие…

Через некоторое время Андрей спросил:

– Почему вы не плачете?

Она взглянула на него с неодобрением:

– Потому что слезы – дурная примета. Боюсь, что если буду оплакивать Сашу, он в самом деле умрет. Я вижу его каждый день и обещаю, что не буду плакать, пока не найдут убийцу.

Андрей встал. У него так сдавило в груди, что он не мог оставаться здесь ни минуты. Он отдал Светлане Аркадьевна часть своих денег и ушел.

Андрей брел, сам не зная куда. Солнце начинало садиться. Ноги сами собой привели его к озеру, окруженному соснами. Раздевшись, он вошел в воду и поплыл. Затем перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Стемнело, и кругом воцарилась странная тишина. Но Андрею казалось, будто до него доносятся далекие девичьи голоса, распевающие «Катюшу». Вместе с песней с верхушек деревьев и из серого пространства до Андрея доносились грохот движущегося поезда и веселые приветствия людей, стоящих вдоль железной дороги и размахивающих кепками. Андрей увидел простирающиеся вдаль пшеничные поля и услышал Сашин голос: «Пошли ко мне, мама сказала, что приготовит сегодня вкусные пирожки с капустой». Затем ему послышался их топот, когда они бежали по тротуару, чтобы успеть вскочить в трамвай. За его окном улицы Ленинграда тянулись тихо, изгибались надежно, и люди шли уверенно и не торопясь.

Ему показалось, что там, на вершинах деревьев, воздух был другой: чистый и легкий.

Он перевернулся на живот и доплыл до берега. Быстро оделся и зашагал. С волос его все еще капала вода. Он пытался идти быстро, но ему это не удавалось: пробираться сквозь тяжелый воздух было нелегко.

Когда поезд тронулся, Андрей вдруг понял, что Ленинград, где он прожил шесть лет и с которым были связаны лучшие воспоминания его жизни, город, который он любил и по которому постоянно тосковал, превратился в звезду, сверкавшую на небосклоне прошлого. Ленинграда больше нет, как нет больше Саши и не будет Лейлы. По сторонам железной дороги клонились сосны, издавая последние вздохи ушедшего времени, а в далеком небе угасала закатившаяся звезда любимого города.

Лейла

Волнение Лейлы стало возрастать, когда стюардесса объявила о посадке самолета в международном аэропорту Аммана. Это волнение походило на то, которое она испытала, когда впервые прибыла в Москву семь лет назад, не имея ни малейшего понятия о том, что ждет ее в незнакомой стране. Лейла вспомнила пережитые тогда напряжение и страх, когда она с чемоданами в руках прошла последний пункт таможенного контроля и вышла в неизвестность. Но отступать было некуда, и ей предстояло окунуться в этот новый для нее мир.

В аэропорту ее встречали отец и брат Мазен. Отец был немногословен, и Лейла бы не поверила, что он рад ее приезду, если бы не арбуз. Заметив недалеко от дороги, ведущей из аэропорта, палатки с горами арбузов, она, не видевшая их с прошлого года, удивленно воскликнула: «Ой, арбузы!» Отец спросил: «А что, ты еще не ела их в этом году?»

Лейла покачала головой. Отец тут же остановил машину и купил сразу три арбуза, и она сочла это искренним выражением его радости, подумав, что отец не умеет выражать чувства словами.

Стояла жара. Кипарисы, растущие по сторонам дороги, были покрыты пылью и клонились от ветра. За ними тянулись голые луга, по которым тут и там кружились пыльные столбы, похожие на диких животных, разгуливающих по своим владениям. Когда подъехали к городу, Лейла различила доносившийся издалека призыв к молитве. Этот печальный голос, который она не слышала целых семь лет, вызвал в душе непонятную грусть. Отец пробормотал короткое заклинание. С первых минут встречи он казался Лейле другим, не тем, кого она покинула семь лет назад: волосы поседели, лицо постарело.

Но главное отличие заключалось не в этом. В чем? – она не могла понять.

Дома, обходя комнаты вместе с матерью, Лейла увидела через приоткрытую дверь родительской спальни отца, сидящего на полу в молитвенной позе. Она знала о перемене, произошедшей в нем, и, тем не менее, зрелище показалось ей необычным. Мать с удовольствием прокомментировала:

– Наконец-то он обратился к Богу и теперь не пропускает ни одной молитвы. А иногда встает по ночам и читает Коран.

Мазен же добавил насмешливым тоном:

– Но он все еще работает с народом: зимой участвует в массовых молитвах о ниспослании дождя. В прошлом году организовал такую молитву и призывал к участию в ней с таким же рвением, как призывал раньше к демонстрациям и протестам.

Мать недовольно замахала руками:

– Но молитва, в отличие от демонстрации, всегда уместна и приносит свои плоды.

– И дождь пошел? – спросила Лейла с любопытством.

– Нет, – ответила мать. – Но я имею в виду, что она в итоге ведет в Рай, а не в тюрьму.

Вздохнув, мать добавила:

– Как бы там ни было, отчаиваться нельзя. Дождь наверняка будет.

– А ты видишь на небе что-то, кроме адского пекла? – спросил Мазен тем же насмешливым тоном.

Мать ничего не ответила. На небе действительно стояло одно лишь палящее солнце – ни облака, ни дождя, ни надежды.

В тот день отец был чем-то обеспокоен: уходил и возвращался, разговаривал со всеми, кроме Лейлы, хотя внимательно прислушивался к каждому ее слову и пожеланию. Если она просила воды, отец спешил сам подать стакан.

Вечером, когда все разошлись и Лейла осталась одна на веранде, отец пришел и сел с ней рядом. Неожиданно он положил руку ей на плечо, и она приблизилась к нему, чтобы он мог ее обнять. Она почувствовала быстрые удары его сердца, затем услышала его взволнованный голос:

– Я горжусь тобой. Ты оправдала мое доверие.

И в этот момент, когда отец обнимал ее с волнением и силой, Лейла поняла, что ее успех принадлежит не только ей, но и отцу. Это было его решение – отправить дочь на учебу, и неудача означала бы в первую очередь поражение для него.

За те семь лет, что она провела в России, отец написал ей всего один раз, а потом стал ограничиваться приветами, которые передавал через других. Лейла вдруг поняла, что за этим его молчанием стояло тяжкое, терзающее беспокойство, не позволявшее ему писать. В течение семи лет судьба Лейлы не только беспокоила отца, а – скорее всего – мучила его до того самого дня, пока он не убедился, что его решение об отправке дочери на учебу за границей не было ошибочным и его замысел оказался удачным. И даже, возможно, это решение – или она сама, Лейла, – было единственным удачным замыслом во всей его жизни.

Оказавшись в теплых объятиях отца, который прижимал ее к себе с необычайной нежностью, Лейла почувствовала к нему глубокую жалость. Ей захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Но что она могла? Тем более что за этой удачей, которой он так гордился, она скрывала новое оправдание для поражения другого рода. Лейла закусила губу, борясь с ужасным чувством вины.

Возможно, отец никогда не узнает о том, что она совершила, и, очевидно, нет повода для страха, – во всяком случае, в эти минуты. Но факт, что внутри успеха скрывалось самое большое разочарование для отца, камнем давил ей на душу и вызывал стыд и сожаление.

За те три месяца, которые Лейла провела на родине, она увидела, что этот бунтарь, против которого она когда-то, дрожа от страха, осмелилась восстать, превратился в человека слабого, грустного, побежденного, сидящего на полу со склоненной головой и вымаливающего милости у Бога. За все это время он ни разу не спросил дочь о том, что произошло в Советском Союзе. В тех редких случаях, когда разговор заходил об этом, он недолго слушал, а затем, не дожидаясь окончания беседы, вставал и уходил. И лишь однажды, когда Лейла начала рассказывать о белых ночах Петербурга, с любопытством поинтересовался:

– А как тогда люди держат там уразу?

– Я не знаю ни одного, кто держал бы там пост, папа.

Лейла тут же пожалела о своем ответе, но отец не возразил и не высказал недовольства. Это обстоятельство навело ее на другую мысль: ее верующий отец, не пропускавший ни одной молитвы, встававший по ночам для чтения Корана, не пытался повлиять на кого-либо из своих детей и увлечь их на тот же путь. Ее сестра Юсра была свободна в выборе одежды и друзей, а брат Мазен, который был моложе ее на четыре года, обладал уже сформировавшимися и далекими от религиозных убеждениями. А с ней, Лейлой, отец и вовсе не говорил на эту тему. Он исповедовал религию так, словно дело касалось его лично – и только. Лейла ожидала, что отец по причине своей религиозности воспрепятствует ее возвращению в Россию для продолжения учебы, но этого не случилось. Более того, он начал интересоваться расходами на обучение, которое теперь стало платным. Лейла не знала, откуда взялись те деньги, которые он вручил ей месяц спустя, – сумму, покрывавшую расходы на весь первый год учебы.

В тот момент, когда самолет вновь уносил Лейлу от родины и близких ей людей, эта родина со всеми деталями осталась в ее памяти одним лицом отца – печальным, опущенным в молитвенном поклоне и взывающим к Аллаху полными горести глазами.

* * *

Осеннее солнце в Петербурге белое, – удивилась Лейла. Семь раз видела она здесь осень и ни разу не заметила белизны. Все вокруг казалось бесцветным, холодным, грустным и чужим.

Она испытала подобие дрожи, которая пробирает человека, когда он вдруг попадает из тепла в холод или наоборот. И вспомнила необычный способ, к которому русские прибегают зимой для закалки, а еще, как в прошлом году они с Людой ездили в баню, расположенную на окраине города.

Это была общественная баня, разделенная на мужскую и женскую половины. Обычное деревянное строение на берегу озера, которое в ту пору года было покрыто льдом. Вымывшись, они с Людой уселись в горячей парной. И тут Людмила неожиданно выскочила из парной, босиком, в одном купальнике, и побежала в сторону озера. Там, издав безумный крик, она стремительно бросилась в прорубь. И другие, зараженные ее радостным воплем, последовали за ней.

Русские полагают, что резкий переход от очень горячего к очень холодному закаляет тело и повышает иммунитет. И когда человек подвергает себя подобному эксперименту, он не ощущает ничего, кроме двух крайностей, а все находящееся между ними кажется настолько легким, что делается незаметным.

Подобный прием, подумала Лейла, сокращает расстояние, разделяющее противоположности, и преодоление его превращается в несложное дело. Но у нее никогда не хватало смелости пойти на это. Жизнь частенько бросала ее из одной крайности в другую, и поэтому она предпочитала теплую воду, – в надежде, что та смягчит остроту потрясений.

На полпути в общежитие Лейла решила сменить направление и заехать к Люде.

Из квартиры, бывшей раньше коммунальной, доносились стук молотков и шум рабочих. Но дверь открылась быстро.

– Ты вернулась две недели назад и ни разу не позвонила мне? – упрекнула ее Люда, когда они обменялись объятиями.

– Не было ни одной свободной минуты, – оправдывалась Лейла. – Пришлось заниматься вопросами учебы и жилья.

– Тебе повезло, что ты нашла меня здесь. Я изредка прихожу сюда – проверить, как идет работа. Сама временно живу в другой квартире, которую сняла до окончания ремонта. А он не желает заканчиваться, как говорится, «ремонт начать легко да закончить трудно», – говорила Люда, проводя Лейлу через груды стройматериалов, плиток, кранов, раковин и прочих предметов.

Некоторые из стен были снесены, и повсюду трудились рабочие. Двое из них тщательно расписывали потолок, стоя на железном столе – том самом, который в прошлом году был частью кухонного инвентаря и доставлял Наташе немало хлопот: ей приходилось ежедневно чистить его.

Люда стала воодушевленно рассказывать, каков будет окончательный облик квартиры:

– Уверяю тебя, она станет еще красивее, чем была прежде, я имею в виду – до революции.

– Не сомневаюсь. Но, может быть, мы пойдем куда-нибудь в другое место, где потише?

– Я как раз хотела это предложить, потому что здесь сидеть невозможно.

Они пошли в ближайшее кафе. Люда сразу заговорила о своих путешествиях за границу – в Европу и Америку, где она побывала за прошедшие месяцы. Давясь от смеха, рассказала о смешных историях, случавшихся с Виктором по причине его невежества и глупости.

Когда она закончила, Лейла спросила:

– А ты не скучаешь по Ивану?

– Я? – возразила Люда насмешливо. – Что за вопрос! Конечно, нет.

Лейле уже приходилось слышать подобный ответ прежде, но по другому случаю.

Однажды, в самый разгар скандала Людмилы с Иваном, пришел Виктор, и Наташа, открывшая дверь, оказалась с ним лицом к лицу. На следующий день она задала Люде вопрос, показавшийся до крайности наивным:

– Ты и вправду любишь его? У него глаза такие холодные, – как у мертвеца.

– Я? – ответила Люда так же насмешливо, как сейчас. – Что за вопрос! Конечно, люблю.

После недолгого молчания Людмила заговорила:

– Лейла, выслушай меня, пожалуйста. Не знаю, как остальные, но я чувствую себя состоящей из двух половин: одна белая, воплощающая добродетель и нравственность, а другая черная, жаждущая денег и готовая пойти ради них на что угодно. К сожалению, черная половина обладает большей властью надо мной. Я ненавижу бедность и лишения. Верно, что Иван приложил много усилий, чтобы заработать денег, но не сумел. Я всегда тоскую по красивой жизни. Мне надоело, что место красоты в моей жизни занимают фантазии, мечты и идеалы. Я хочу иметь все, в том числе собственную квартиру, а не грязную коммуналку, где у меня одна комната. Хочу иметь красивую мебель, одежду, драгоценности, хочу выйти из этой тюрьмы, путешествовать, жить в хороших гостиницах, есть в дорогих ресторанах. Хочу, чтобы мой кошелек был полон денег, чтобы, глядя на витрины, я не думала с горечью, что не могу купить ту или иную вещь. Хочу досыта удовлетворить все желания и освободиться от унизительного ощущения бедности. Наверное, мои слова вызывают у тебя презрение. Мне очень жаль, но я не в силах пойти наперекор своей душе. Такая уж я по натуре… Дух мой далеко не так силен, чтобы получать радость от воздержания и довольствования малым.

Лейла, однако, не испытывала презрения и слушала с любопытством. Верно, что понятие красоты имело для Люды чисто материальный смысл, и верно то, что она привыкла соединять красоту и добродетель и считала тех, кто видит красоту в одних лишь материальных ценностях, заслуживающими презрения. Однако внимание Лейлы привлекло не содержание Людиного монолога, который она слушала, не критикуя. Ее взволновало состояние абсолютного внутреннего мира, которого достигла Людмила, и от этого слова ее звучали красиво, – они воплощали гармонию между душой, телом и разумом.

Возможно, Лейла впервые в жизни увидела красоту, воплощенную не в нравственном или материальном плане, а выраженную иначе и высказанную одной фразой, которая затем еще долго раздавалась в ее памяти: «Я не могу пойти наперекор своей душе».

Люда полагала, что ее взгляды заставят Лейлу и остальных презирать ее, и вместе с тем предпочитала не перечить самой себе.

И вопреки ее опасениям, чувство, охватившее Лейлу, не было презрением, – она испытывала отчаянную грусть, поскольку больше всего на свете нуждалась в достижении той самой гармонии. Она понимала, что, возможно, никогда не достигнет вершины, которую покорила Люда, и душа ее так и останется ареной неутихающих сражений.

Андрей

После злополучной поездки в Петербург Андрей желал только одного – чтобы обстоятельства не заставили его посетить этот город еще раз. Ему хотелось сохранить в памяти картину прежнего Ленинграда, далекую от уродливой действительности. Но действительность была изуродована везде, и с ней так или иначе приходилось мириться.

К удивлению Андрея, Владимир не проявил никакого интереса к результатам его поездки. Все его внимание было направлено на одну сделку, которую ему неожиданно предложили, и о которой он воодушевленно говорил: «Если она удастся, я стану миллионером».

Владимир собирался заняться торговлей мясом – замороженным, поставляемым из Европы по низкой цене. Целую неделю Андрей сопровождал его в разъездах и тоже заразился мечтой о волшебном и быстром обогащении. Однако мечтам его предстояло растаять так же быстро, как растаял кусок мяса, который он взял домой, чтобы приготовить и попробовать. На следующий день он отправился в лабораторию с другим куском мяса, и там подтвердили, что оно гнилое.

– Оно гнилое, люди отравятся им, – заявил Андрей, вернувшись с результатами проверки и показывая их Владимиру.

Но тот отказался даже взглянуть на них:

– Ты ошибаешься. Это мясо продается на рынке, и никто им не отравился.

– А ты откуда знаешь? Разве теперь кто-то проверяет, отчего умирают люди, особенно бедные?

– Слушай, не надо читать мне лекцию относительно ценностей, которые больше никого не интересуют. Если я не возьмусь за эту сделку, за нее возьмется кто-то другой, то есть мясо все равно попадет на рынок. Так зачем ты требуешь, чтобы я уступил этот шанс другим?

– Ты можешь заработать честным путем.

– Похоже, с тобой бесполезно спорить.

– Если ты пойдешь на эту сделку, наши отношения оборвутся. Больше я с тобой работать не буду.

– Дело твое. Я не стану тебя уговаривать. Ты, наверно, помнишь, я и раньше не пытался тебя уговорить. Ты сам позвонил мне.

– Второй раз этого не случится.

– Посмотрим.

В тот момент Андрея поразила перемена, произошедшая с его старым другом: неужели деньги в самом деле так повлияли на Владимира? Или он скрывал в себе другого человека и теперь не стыдился его показать?

Так или иначе, но сложившиеся обстоятельства представляли собой идеальную среду для нравственного разложения.

Андрей сказал, что не позвонит Владимиру во второй раз, и собирался сдержать слово, хотя и не доверял ситуации. И в то же время смотрел на дело как на принцип, за который он будет держаться, даже если придется голодать.

В итоге ему не пришлось голодать, как не пришлось вторично звонить Владимиру. Вспоминая тот период своей жизни, Андрей думал, что только вмешательство высших сил выручило его. Лишь так можно объяснить совпадения, которые помогли ему встать на ноги. Важнейшим из них была встреча с предпринимателем, поставлявшим Владимиру товары из Турции и время от времени беседовавшим с Андреем по телефону. По причине, известной одному Богу, этот человек поверил Андрею и согласился поставить ему товар без предварительной оплаты. Так начался их совместный бизнес с Сергеем, который также оставил Владимира.

Как-то в поезде, когда Андрей возвращался из короткой поездки в Петербург, он вспомнил о трудностях, пережитых им в самом начале, – вспомнил с тихой радостью, без муки. Ибо единственное, что очищает прошлый опыт от боли и страданий и облекает их в красивую рамку, навевающую приятные воспоминания, – это счастливый конец. Андрей в компании с Сергеем за два года сделал крупные шаги на пути к успеху и стал самостоятельно ввозить товар и поставлять его другим фирмам. Кроме того, он стал владельцем нескольких магазинов одежды в Москве и Петербурге.

Он сидел в вагоне поезда, отправлявшегося в Москву через несколько минут, и задумчиво смотрел в окно. Несмотря на достигнутый успех, Андрей не чувствовал себя счастливым. И помимо воспоминаний о трудностях, в памяти то и дело мелькал образ его самого, тогда еще студента, отправившегося в Москву из Петербурга, но в другом вагоне, – более дешевом, чем тот, где он сидит сейчас, в другой одежде, – куда более скромной, чем та, которую он теперь носит, и с другими мечтами, в которых не слышался звон монет. Но эти мечты – он помнит – отличались таким блеском, который теперь не могли разжечь все заработанные им деньги.

Неужели я не рад тому, чего достиг? – спросил Андрей себя с удивлением. Ведь теперь есть деньги, дающие силу и свободу. Но эти деньги вдруг оказались бессильны побороть охватившее его горькое ощущение: на душе пусто. Он не знал, как заполнить эту пустоту. Ему казалось, что едва поезд тронется, тот, прежний, Андрей – в простой одежде и богатый душой – останется ждать на перроне, а он будет отдаляться от него все дальше и дальше.

Он сидел в глубокой задумчивости, а когда повернулся, то увидел ее, стоящую в двери купе и сверяющую его номер с номером, указанным в билете. У нее были длинные вьющиеся волосы, как у цыганок, но светлые. Худая и высокая. Движение поезда заставило ее покачнуться. Она села на сиденье напротив Андрея и, взглянув на него испытующе, произнесла вопросительным тоном:

– Надеюсь, вы не из тех, кто храпит во сне?

– Не из тех.

– Это хорошо, а то я ненавижу спать там, где кто-то храпит.

Запах ее духов напоминал запах лимона. Одета она была в длинную юбку и широкую блузу, в ушах – деревянные серьги, а на шее – расписные бусы, тоже из дерева. У нее были большие глаза и тонкий нос. Андрей не понял, красива она или нет.

– Представьте, я чуть не опоздала на поезд из-за глупого гаишника. Остановил машину, на которой я ехала, и пристал к водителю с каким-то мелким нарушением. Чтобы не опоздать, я заплатила ему из своего кармана, но записала его фамилию и обещала, что он очень скоро увидит в газете статью, где будет главным героем.

– И что он ответил?

– Не придал значения. И с пренебрежением махнул рукой.

– Ничего удивительного. К великому сожалению, кругом один упадок и разложение. Самое ужасное, что когда не стало закона, обнаружилось, что нет и моральных устоев, и все ведут себя так, будто неожиданно сбросили с себя маски, которыми прикрывались раньше.

Она с любопытством посмотрела на него и воскликнула:

– Только не говорите, что вы коммунист!

– Нет, не коммунист. Но, похоже, скоро стану им, – ответил Андрей, смеясь, и в его памяти возник образ Леонида Борисовича.

– Ну и зря, – ответила незнакомка.

– Почему?

– Верно, что положение сейчас не самое лучшее, но мы не должны отрицать достигнутые успехи и возвращаться к старому.

– А что достигнуто? – спросил Андрей с насмешливым любопытством.

– Свобода и демократия, не замечаете? Это прекрасное достижение. Сейчас перед человеком открыты все пути, и у него есть возможность выглядеть так, как он того желает: добрым или злым. А раньше все находились в замкнутом пространстве, где существовала одна правда, одна модель, которой нужно было придерживаться нам всем. И каждый, кто осмеливался выглядеть иначе, считался врагом народа. Разве не так?

– Да, верно, – Андрей не мог с ней спорить.

– Конечно, то, что происходит сейчас, – не самое лучшее, но это всего лишь начальный этап, и мы должны пережить его трудности.

– Вы считаете, что в будущем станет лучше?

– Обязательно. Никогда не поддавайтесь сомнениям, – сказала незнакомка с улыбкой. – Свобода выглядит как широкое поле, открытое всем ветрам, которые дуют во всех направлениях, разнося разные зерна. Там произрастают сорняки, но там вы найдете и самые прекрасные, удивительные и редкие цветы. Глупо вырывать то, что кажется вредным, и раньше времени возводить забор, не пуская ветер. Вы знаете, к чему это приводит? Полезное начинает гнить и портиться, пока не погибнет, а если выживет, то пытается расти и тянется вверх в поисках другого воздуха. Так и случилось. Сейчас мы видим, как ветер вырвался из-за забора и дует со всей силой, меняя все вокруг. Но скоро он ослабнет, и мы увидим, как расцветет свобода.

– Вы гарантируете? – шутя, спросил Андрей.

– Да. Я уверена в этом.

Глядя на незнакомку во время разговора, Андрей проникался к ней все большей симпатией, черты ее лица становились все приятнее, а когда она, улыбаясь, произнесла последнюю фразу, то показалась Андрею и вовсе красавицей.

– Вы журналист?

– Да. Вы, наверно, догадались об этом по моей болтливости. Мы, журналисты, такие – готовы болтать всегда и везде.

– Хотите чего-нибудь выпить?

– Да. Пива. Оно помогает уснуть.

Он сделал заказ проводнику, и они выпили по бутылке пива за знакомство. Ее звали Настя, она была из Петербурга и работала в «Комсомольской правде».

Битый час Андрей ждал момента, когда ему представится шанс сесть рядом с ней. В деле обольщения женщин он проявлял неторопливость и рассудительность, и, как правило, готов был отказаться от своих намерений по отношению любой из них, лишь бы не выглядеть незрелым и нетерпеливым. Но то, как быстро Настя упала в его объятия, удивило его самого. Она встала с места и направилась к двери, но быстрый ход поезда заставил ее покачнуться. Андрей протянул руку, пытаясь помочь ей устоять на ногах, но она, не удержавшись, в мгновение ока оказалась у него на коленях. И безудержно рассмеялась.

– Можете остаться, вы мне совсем не мешаете, – сказал он.

– Знаю. И я солгу, если скажу, что мне это неприятно.

Он обнял ее за талию.

– Я хотела сходить в туалет.

– А нельзя ли с этим повременить?

– Можно.

– Ты удивительная женщина.

Она и впрямь казалась ему удивительной – не только речью и поведением, но и той яркой индивидуальностью, которая вдруг заставила его полюбить в Насте все: ее длинные вьющиеся волосы, распустившиеся и рассыпавшиеся на плечах, упругую грудь, аромат духов, отдававший свежестью цитрусов. Все это взволновало его необыкновенно. И когда она оказалась в его объятиях, мир стал сразу прекрасным и многообещающим.

Настя была увлеченным журналистом, придерживающимся либеральных взглядов. Время от времени она ездила в Москву для проведения журналистских расследований, о которых затем писала. Ее статьи показались Андрею несколько странными. В стране бастовали рабочие, перекрывали железную дорогу и не пропускали поезда, требуя зарплаты, которую не получали месяцами после продажи шахт в частные руки, а в это время Настя копалась в могиле прошлого, чтобы извлечь оттуда очередного мертвеца и осудить его за происходящие ныне катастрофы.

– Каждый раз ты судишь социализм и коммунизм, будто они несут ответственность за все происходящее сейчас, – однажды высказал свое мнение Андрей.

– Андрюша, они и вправду несут ответственность, и странно, что ты в этом сомневаешься. Поэтому я и пишу о них. Люди должны понимать: сегодняшние события – не что иное, как последствия преступлений и глупых просчетов прошлого.

Андрей не затягивал спор с ней по двум причинам. Во-первых, он не имел твердой позиции и не знал, согласен с ней или нет. А во-вторых, ему не хотелось тратить короткие часы их встреч на разговоры о политике.

Настя нравилась ему. Его прельщала ее доброжелательность в обращении, подкупал ее свободный дух. Рядом с ней, казалось, все было легко. «Андрюша, поверь, все будет хорошо», – все время успокаивала она Андрея, даже когда тот не тревожился.

Как-то раз в один из его приездов в Петербург Настя сообщила ему, что в шесть часов – к тому времени он заканчивал свои дела – она будет у своего друга на дне рождения, который отмечают в бане.

– Приходи прямо туда. Тебе понравится. Там есть русская баня, бассейн, массажная, джакузи и комната для отдыха. Мы с друзьями приготовили вкусный ужин, съедим его прямо там. Короче, чудесно проведем время. Тебе обязательно понравится наша компания.

Когда Андрей прибыл к месту вечеринки, то увидел, что баня расположена на территории, окруженной забором. Охранник отказался пропустить его. Он разрешил только позвонить по внутреннему телефону и вызвать Настю. Та ответила, что выйдет сию же минуту, и, смеясь, добавила: «Но голая».

Андрей подумал, что это шутка. Но они с охранником так и застыли на месте, увидев, что она направляется к ним в чем мать родила. Она шла быстро, и груди ее сотрясались при ходьбе. Волосы были мокрые и спадали на плечи, на лице играла радостная улыбка.

– Ты заболеешь! – воскликнул Андрей, от неожиданности не найдя что сказать.

– Не волнуйся, я закаленная.

Изнутри доносился праздничный шум. Настя познакомила его с друзьями: Алексеем, Еленой, Катей и другими. Все они оказались коллегами. Некоторые были в купальных костюмах, а некоторые – как Настя, абсолютно голые.

Удивление Андрея вызвала не столько их нагота, сколько свобода, с которой все обращались друг с другом, особенно девушки. Ему показалось, что эти женщины были другими, чем те, которых он знал до сих пор. Казалось поразительным, что девушка могла безо всякого стыда ходить, садиться, вставать, плавать и танцевать обнаженной, будто бросая вызов своей свободой. Он почувствовал неуверенность, поскольку эта новая разновидность девушек ставила под сомнение всю его прежнюю ловкость в обращении с женщинами. По своему опыту Андрей знал, что обнаженность несет в себе признаки не только сексуальности, но – в не меньшей степени – и романтичности. Обнажение представляло собой конечную цель. Путь к нему лежал через стихи, красивые слова, стыдливые взгляды, поцелуи, сорванные во время прогулки под дождем. Каждый раз он приходил к этому моменту иным путем – в какой-то степени известным и в то же время всегда загадочным и неизведанным. Обнажение девушки перед ним всякий раз происходило по-особому, и всякий раз оно представляло для него новую победу, которой он упивался неторопливо и с восторгом, словно выпивал хорошего вина.

При виде бесстыдно обнаженных женских тел, демонстрирующих себя с вызывающей откровенностью, Андрей почувствовал, что произошел скачок, что все пути к любви пройдены за один шаг, а конечная цель поставлена в начало. Эта нагота словно заявляла ему со спокойным равнодушием: «Хорошо. Теперь тебе предстоит найти другие пути, подумать о других приемах, говорить на другом языке и любить другими чувствами. Сейчас другое время».

Выпивая бокал за бокалом, Андрей все больше свыкался с обстановкой. Решив танцевать, он сбросил плавки, прежде чем выйти на площадку. Удивленные возгласы Насти привлекли к нему внимание, и кругом раздались радостные восклицания и громкие аплодисменты. Андрей сразу почувствовал легкость. С каждым мгновением и с каждым выпитым бокалом эта легкость возрастала, и в конце концов он начал получать удовольствие от вечеринки. Неожиданно для себя он соприкоснулся с чудом неповиновения. Здесь, где не было ни Бога, ни закона, ни табу, Андрей ощутил вкус свободы, который проникал в него и растворял не только условности, но и все остальное, будто сама жизнь избавлялась от тяжести и становилась до такой степени легкой, что воспринимать ее всерьез казалось просто смешным.

И тогда вечеринка начала доставлять Андрею несравненное, безумное наслаждение. Он танцевал до упаду, ел и пил без всякого контроля, посидел в парной, а выйдя оттуда, бросился в бассейн. Потом снова пил, рассказывал анекдоты и смеялся от души. После этого подошел к Насте и, обхватив ее за талию, шепотом спросил:

– Долго еще будет длиться вечер?

– Да он только начинается.

– Но я хочу тебя сейчас!

– Так возьми меня.

– Здесь? – спросил Андрей, сильно удивленный.

– А что в этом такого? – сказала она смеясь.

– Но нельзя ли где-нибудь уединиться? – спросил он, не воспринимая ее слова всерьез.

– Как хочешь.

Она взяла его за руку, и они проскользнули в маленькое пустое помещение, предназначенное для отдыха, и закрыли дверь. Через несколько минут оттуда донеслись Настины громкие крики и кокетливые оханья.

– Пойдешь за меня замуж? – спросил Андрей.

До того момента он никогда не думал о женитьбе, но внезапно, в один день, в считанные часы, в одно мгновение решил изменить жизнь и сделал предложение, словно боялся передумать, если хоть немного повременит. Неожиданно ему захотелось пуститься в эту авантюру, – именно с Настей.

Она в его глазах и в самом деле была удивительной: свободная, с дикой, первозданной красотой – агрессивной, жесткой и в то же время привлекательной до безумия. В те минуты ему казалось, что только она способна сделать его таким же независимым, как она сама, и он увидит яркие черты новой действительности, дотронется до нее, испытает ее вкус. Он ощущал настоятельную потребность примириться с жизнью в ее новой ипостаси и принять ее с позиции человека вольного, а не подчиненного и покорного.

Что же до прежнего Андрея, того бедного врача и мечтательного романтика, то, казалось, он уходил и исчезал далеко позади вместе с безвозвратно ушедшим временем.

Рашид

К тому времени, когда Лейла вернулась в Петербург, Рашид уже сделал первые шаги на пути к успеху. Он работал день и ночь. Нападавшие на него время от времени приступы тоски по прошлому он стал душить работой. Бизнес он начал с того, что открыл в оживленном месте напротив одной из станций метро небольшое кафе, рассчитанное на людей среднего достатка и ниже, где подавались вареные сосиски с картошкой и напитки. Предприятие стало приносить неожиданно высокий доход, и Рашид подумывал об открытии второго кафе, более благоустроенного – для клиентов, от которых не несло бы запахом дешевой водки и пота, и которые, напившись, не устраивали бы к утру кровавых драк и не воровали бы ложек и стаканов. Он задумывал открыть ресторан, красиво отделанный, с другим меню, другой посудой и для других посетителей – новых русских, которых высокие цены приводили в восторг. Они давали возможность потратить переполнявшие их карманы деньги.

Рашид преуспел в бизнесе так же, как преуспевал когда-то в руководстве партийной организацией и сохранении разного рода знакомств. Он легко зарабатывал деньги и был по голову занят счетами и новыми связями, независимо от того, нравились они ему или нет. В эти связи входили отношения с мафией, которой он ежемесячно выплачивал немалую сумму, – за то, что она охраняла его от самой себя. Он аккуратно платил рэкетирам и строил свои отношения с ними умно и рассудительно, избегая конфликтов, но не доверял им. В те дни он купил пистолет и, получив лицензию на его ношение, никогда не расставался с оружием.

И хотя законы новой арены битвы – бизнеса и финансов – были незнакомы Рашиду и требовали новых приемов, которыми ему никогда не приходилось пользоваться раньше, и новых качеств, которыми он не обладал, он начал упорно бороться, чтобы не позволить жизни сразить его еще раз. С того времени в его мыслях не осталось больше места для общих интересов, общих чаяний или даже общей идеи. Иногда он вспоминал слова, сказанные им Лейле, о том, что свобода стала ныне самым сложным выбором – свобода сохранить человеческое лицо и красивые идеалы. Теперь он сам нарушал эти слова, каждый раз приходя к одному и тому же выводу: какой смысл сохранять человеческое лицо, когда жизнь приобрела звериное обличье? Отныне он считал глупым продолжать тяжелую борьбу за справедливость, тем более что конец ее предрешен: она лишь сделает из тебя легкую добычу для зверя.

К окружающим Рашид начал относиться в точности так, как относились они к нему, – исходя из собственных интересов. Личный интерес и прибыль стали основой, на которой он строил новые связи: он понял, насколько наивно с его стороны полагаться на что-либо другое, если он желает победить.

И расчет оказался верным. Совсем скоро боль его души стихла за шумом последовавших друг за другом удач и деньгами, и он обнаружил, что в состоянии залечить глубокие душевные раны быстрыми победами, одержанными на новом поприще, и заполнить пустоту канувшей в лету эпохи иллюзий богатством, накапливавшимся день ото дня.

Обычно Рашид сам закрывал кафе. Перед этим он проверял счета вместе с дежурным работником и получал от него дневную выручку и стопку бумаг с записями сделанных в тот день заказов. Рашид подсчитывал общую сумму и сравнивал ее с полученной выручкой. Обычно он делал это в присутствии одного из сотрудников – Веры или Степана. Уборщица в это время гремела посудой на кухне, а повар Олег напевал что-то под нос, готовя мясо на завтра.

Однажды, когда он был занят подсчетом стоимости заказов, уборщица заглянула к ним с Верой и попрощалась, сказав, что закончила работу. Он ответил ей, не поднимая головы. Затем заглянул повар и тоже попрощался. И только закончив все подсчеты и дав Вере поставить свою подпись, Рашид заметил, что они с ней остались в кафе одни. Он надел пальто, но Вера медлила.

– В чем дело? – спросил он.

– Будь любезен, помоги мне надеть пальто.

Он смутился, оправдываясь перед ней тем, что мысли его заняты. Потом взял пальто и протянул ей. Она повернулась и сунула руки в рукава, все ближе подходя к Рашиду. В этот момент он ощутил застывшую кругом тишину, ночь и желание, сквозившее в дыхании Веры, когда она повернулась к нему. Она сбросила пальто на пол и начала расстегивать пуговицы его рубашки. Все случилось неожиданно. Целуя Веру, он мгновенно закрыл глаза и думал только о ней.

В ту ночь жизнь распахнула перед Рашидом еще одну дверь, в которую он не осмеливался постучаться сам, – дверь, ведущую к женщинам.

Вскоре Вера была уже не единственной его любовницей. Он демонстрировал отчаянную смелость, и женщины как-то вдруг стали доступными ему.

Рашид заметил, что с его стороны достаточно выказать малейшее желание, чтобы большинство из них проявили готовность лечь с ним в постель.

В последующие месяцы он переспал с несколькими женщинами, о которых не мечтал и не мог даже подумать за все прошедшие годы. Второй после Веры была молодая продавщица в магазине, расположенном на первом этаже их дома. Они, уединившись, занялись сексом на полу магазина, среди картонных коробок, а позже она стала звать его к себе домой. Переспал и с парикмахершей, подстригавшей ему волосы, и с одной из официанток своего кафе. Рашид начал заниматься сексом с животной страстью, и если не находил случайной женщины, то искал проститутку.

В момент совокупления он доводил себя до изнеможения, прерывисто дышал, словно тонул в омуте, пока, обессиленный, не откидывался на кровати, без движения, блуждая в мутном тумане, упиваясь терпким наслаждением, которое с каждым разом лишь усиливало его желание.

Странно, что память, излечившаяся от мучительных любовных страданий и превратившая их в хроническую боль, время от времени будившая Рашида ночью отдаленным светом, – эта память стала преподносить ему сюрпризы. В те минуты, когда он с закрытыми глазами занимался любовью с той или иной любовницей, перед ним вставали лица совсем других женщин. Частенько он видел перед собой подружек Андрея, которых тот в дни учебы приводил в комнату, девушек, которых, ему казалось, он успел позабыть. Его удивляло, что он видел их раз за разом, лежащими под ним и стонущими от наслаждения и боли, и это возбуждало его еще сильнее.

Потом он стал видеть незнакомые лица, которые каким-то образом сохранила его память, – девушек, виденных им случайно в различных местах и при различных обстоятельствах. Были среди них те, с кем он учился на начальных курсах университета, те, которых встречал на улицах. Среди них оказалось лицо девушки, которую он долго пытался вспомнить и не мог – кто она, где и когда они встречались? Пока его не озарило однажды, когда он сидел за проверкой счетов: это была буфетчица в общежитии, где он, второкурсник, жил в то время. Когда она шла, груди у нее так и подпрыгивали, словно она не носила лифчика. Как он тогда желал ее! Но, помнится, один из друзей опередил Рашида.

Потом в разные моменты перед ним вставали лица девушек с фотографий из журнала «Спутник», который он постоянно читал на арабском языке до приезда в Советский Союз. Эти девушки шли по полю со снопами пшеницы, водили трактора или стояли рядом с заводскими станками.

Но однажды, занимаясь сексом с проституткой, Рашид поразился, увидев лицо университетской преподавательницы, читавшей им лекции по научному коммунизму. У него с нею были очень уважительные отношения, и зачастую между ними возникали дискуссии, после которых она неизменно выражала восхищение им и его убеждениями.

«Неужели я мечтал о том, чтобы переспать с ней?» – спросил он себя, испытывая одновременно стыд и удивление.

Эта игра памяти нравилась Рашиду, и он бессознательно ожидал появления нового лица – из давно минувших дней и позабытых мест.

Он видел множество лиц, но, как ни старался и как ни напрягал воображение, никогда не мог приметить в этой веренице лица Лейлы.

Боясь, что Галина заподозрит его в измене, Рашид стал изображать преувеличенное желание к ней. Дело доходило до того, что временами, вернувшись от какой-нибудь женщины, он торопливо мылся и тут же бросался к ней, искусно играя роль соскучившегося любовника.

Его деланное вожделение убеждало жену, что она, несмотря на полноту, имеет над ним сексуальную власть, и усыпляло ее бдительность. Тем более что теперь она была занята делами куда более важными, чем Рашид: обустройством квартиры, купленной ими недавно, диетами для похудения, новыми знакомствами в спортивном комплексе, где она проводила по два часа ежедневно – принимала массаж, затем, тяжело и прерывисто дыша, занималась аэробикой. Галина мечтала иметь тело как у манекенщиц, – не ради того, чтобы нравиться Рашиду, а чтобы обладать достоинствами, необходимыми для вступления в новую эпоху, ведь сейчас она стояла на твердом фундаменте, сложенном из денег, и даже самый сильный порыв ветра не способен покачнуть высящегося на нем.

Через несколько месяцев отчаянных усилий у нее наконец появились первые проблески надежды: вес немного снизился. Это событие совпало по времени с открытием Рашидом третьего ресторана.

Галина готовилась к праздничному событию. Купила вечернее платье и аксессуары и остановилась возле французского комплекта нижнего белья, красного цвета, очень дорогого. В свое время она и мечтать не могла о том, чтобы надеть белье ценой в триста долларов. Она представила себя в нем перед… Нет, не Рашид стоял перед ней в тени, готовый броситься на жену. Это был другой мужчина, которого она не различала, но мучительно ждала момента его страстного нападения.

На вечере Галина с любопытством наблюдала за мужем, словно видела его впервые: все взгляды были устремлены на него, за него произносились тосты, сыпались поздравления. Он же переходил от одного столика к другому, смеялся, разговаривал то с одним гостем, то с другим, не обращая на нее внимания и не замечая ее присутствия.

Его пренебрежение взбесило ее. И даже испугало. Галину охватил ужас от мысли, что в действительности Рашид ей не принадлежит. Затем к страху примешалась горечь, когда она испытала давнее и хорошо знакомое чувство: она, покинутая и никому не нужная, сидит где-то за столиком, и никто ее не замечает.

Неожиданно Галина позвала мужа громким и сердитым голосом, заставившим присутствующих вздрогнуть:

– В чем дело, Рашид? Ты забыл о жене? Ты выпиваешь, принимаешь поздравления, будто меня нет, словно я не прошла этот путь вместе с тобой, и все это дело только твоих рук. Вы, мужчины, всегда такие: не признаете ничьих заслуг и не желаете делить успех с кем бы то ни было.

Рашид смутился и, не найдя иного способа уладить неловкую ситуацию, деланно засмеялся. Подойдя к ней и обняв за плечи, сказал:

– Несомненно, ты права! И мне ничего не остается, кроме как признаться перед всеми, что если бы не ты, я бы ничего не добился.

Но Галине было мало признания мужа. Она хотела, чтобы остаток вечера он провел рядом с ней, искупая свой грех и расплачиваясь за те адские минуты, которые она пережила, представив, будто он ей не принадлежит. Ей хотелось, чтобы все взгляды устремились на нее, особенно – мужские, и чтобы кто-то немедленно пригласил ее на танец. Галина представила себя танцующей обнаженной, в одном лишь красном белье, и испытала пьяный восторг, вообразив, как из глаз Рашида посыплются искры ревности. И дело не просто в обиде на мужа. Главное, что картина, где она в объятиях одного мужчины, а в глазах другого кипят гнев и ревность, была сама по себе потрясающей.

Ничего подобного не произошло. Хуже того, мечты Галины разбились по совсем другой причине – из-за маленького сына, оставленного дома с няней. Та, отчаявшись успокоить плачущего малыша, в конце концов решила позвонить матери.

Рашид попросил одного из служащих отвезти жену домой.

– Ты долго еще пробудешь? – спросила она голосом, в котором было больше угрозы, чем вопроса.

– Как видишь, я не могу уйти раньше гостей. Если бы это зависело от меня, я бы уехал с тобой сейчас.

– Ты лжешь! – ответила Галина грубо.

Рашид на мгновение склонил голову, затем поспешил заговорить с работником, объясняя ему адрес и делая вид, будто ничег