Book: Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610



Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610
Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610

Эмманюэль Ле Руа Ладюри

КОРОЛЕВСКАЯ ФРАНЦИЯ

(1460-1610)

от Людовика XI до Генриха IV

Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610

К ЧИТАТЕЛЮ

В настоящем томе из нашей серии книг по истории Франции, как и в следующем, озаглавленном «Старый порядок: от Людовика XIII до Людовика XV (1610-1774)», рассматривается так называемый новый период нашего прошлого, иначе говоря — период постмедьевальной и предновейшей истории.

Обе книги определяют границы длительной исторической эпохи: она начинается со смертью Карла VII (1461 г.), подведшей окончательную черту под гигантским (и в данном случае это определение не является слишком сильным) кризисом Столетней войны, и завершается (все тот же этап новой истории) с кончиной Людовика XV (1774 г.). Действительно, после окончания его царствования начнется под сенью несчастного Людовика XVI слишком растянутая во времени «французская революция», которая, по мнению Франсуа Фюре, длится от Тюрго до Гамбетты (с 1775 г. примерно до 1880 г.). Единство этих трех великих веков, которые выпали на нашу долю, определяется необычайной устойчивостью королевского строя, который отныне чувствует себя достаточно уверенно (несмотря на временные потрясения, провоцируемые Антикапетингской лигой около 1590-х годов). В стране, таким образом, утверждается «классическая монархия», общий и предварительный взгляд на которую излагается далее в порядке проходящих на едином дыхании лет от Людовика XI до Людовика XV.

* * *

Это вступление должно послужить своего рода увертюрой к настоящему и последующему томам в их трехвековом единстве.

Отсюда неизбежное возвращение к некоторым темам, но каждый раз под различным хронологическим углом зрения. В развернутом виде они излагаются во введении к настоящему тому. Затем, и почти сразу, они появляются в последующей главе с материалами демографического, экономического и социального характера, озаглавленной «Возрождение», где речь идет исключительно о периоде с 1460 по 1560 год.

Касаясь же трехвековой эпохи, о которой упоминалось выше (от Возрождения до Просвещения), добавим, что единство наших двух томов на очень длительном отрезке времени является следствием относительного упрочения демографической ситуации, общества, экономики, которые, несмотря на переживаемую время от времени нестабильность, не становятся отныне жертвой феноменов разрушительного апокалипсиса, возникавших в прошлом в период между «черной чумой» и трудными временами Жанны д'Арк или юного Карла VII.

История собственно государства не является — далеко нет — альфой и омегой нашей книги. В ней рассматривается также в чисто социальном плане становление сторон в королевстве при последних Валуа, а затем и при Бурбонах. Тем не менее именно особенности эволюции государства служат оправданием in situ той периодизации, которая придает смысл разделению нашего исследования на два следующих друг за другом тома. В первом из них, озаглавленном «Государство королей», рассматривается эпоха от Людовика XI до Генриха IV, когда аппарат управления и «государственная служба» (словосочетание уже существует) во главе с канцлером функционируют еще, и в особенности, как отправитель правосудия, также как государства растущей «открытости» — слово, которое отнюдь не означает, что структуры, о которых идет речь, непременно справедливы по отношению ко всем подданным. В следующем томе — с 1610 до 1774 года — материал рассматривается через призму того, что зачастую характеризуется упрощенным термином «абсолютизм», хотя это можно было бы, следуя бальзаковской лексике, назвать по-королевски широким «поиском абсолюта», который не всегда увенчивается успехом.

В течение 165 лет — от убийства короля Равальяком до смерти от оспы Людовика XV — королевство вначале предстанет как военное государство при Людовике XIII, и особенно при кардиналахминистрах Ришелье и Мазарини, а затем как административная и даже абсолютная монархия, которой придется пережить различные превратности судьбы в период от Кольбера до триумвирата Эгийона, Мопу, Террея.

Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610

ВВЕДЕНИЕ.

Классическая монархия

Понятие классической монархии определяет процесс становления французских территорий в период между 1450 и 1789 годами: оно соответствует весьма «удлиненному по времени» Старому порядку, который будет тянуться и разваливаться — то мирно, то с яростным грохотом — с конца Столетней войны до заката царствования Людовика XVI. На протяжении этих трех долгих столетий многие «системы» могли бы служить иллюстрацией общей концепции монархии. В их число помимо французской династии последних Валуа и Бурбонов можно было бы включить для сравнения королевские режимы, правившие в различных государствах Германии и Италии, в Испании, в Англии Стюартов и первых ганноверцев. За пределами Европы японский сёгунат эпохи Токугавы (XVII-XIX века) дает — в чисто внешнем плане — полезные ориентиры.

Первая «центральная» черта подчеркивает сакральный характер монархического института. Ее известными проявлениями являются церемонии коронации (превозносимые со времен Средневековья, чтобы насолить Империи) и касания королем кожных болячек с исцелительными или чудодейственными последствиями. Такое прикосновение включает обширный ряд ритуалов. В Версале столь различные деяния, как прикосновение к ранам золотушных, сбор пожертвований для бедных и вечернее раздевание монарха при свечах, предстают как лечение телесных и материальных напастей. Оно предписывается королем больным и бедным или исполняется первым камердинером при особе Его Величества. Такого рода врачевание неразрывно связано с религиозными обрядами: прикосновению к язвам предшествует причащение короля, немного напоминающее Евхаристию с вином и хлебом, что в принципе могут исполнять только священнослужители. Раздевание короля сопровождается вечерней молитвой дежурного священника и т.д.

Различные ритуалы требуют подбора на определенное время сотоварищей, которых для этого король назначает из аристократов высокого ранга. Таким образом на основании традиционной трехкомпонентнои схемы достигается сопряжение вокруг особы самого суверена как объединителя культов церемоний, идеи о превосходстве высшей военной знати и, наконец, заботы о здоровье, что служит метафорическим источником процветания, в том числе экономического, более широкой общности.

Сакральность суверена имеет и другие, менее церемониальные, но более драматические последствия: король при коронации дает клятву искоренять ересь в своем королевстве. Таким образом, классическая монархия во Франции и в других странах в религиозном плане (по крайней мере в принципе) является веронетерпимой, несмотря на то что время от времени и в течение достаточно долгого периода наблюдается феномен ограниченного сосуществования с еретическим инакомыслием. Такое случалось, например, в различные моменты Религиозных войн или в период действия Нантского эдикта (1598 г.) до его отмены (1685 г.). Тенденции к религиозной монополии тем не менее остаются устойчивыми: они опираются и на апофегму XVI века — «Единый закон, единая вера, единый король», а также и на афоризм «Религия королевства есть религия его подданных» (Cujus regio, ejus religio). Правильно понятый или кажущийся понятым интерес государя вынуждает его отстаивать определенное единообразие веры среди королевских подданных. Он добивается таким образом вечного спасения для самого себя. Государство устанавливает в этих целях религиозное единообразие. Оно заключает пакт социального характера[1] во всех смыслах этого слова с официальной Церковью. Разрушительные последствия, которые порой порождаются таким монополизмом, не осознаются массой ослепленных современников. Макиавелли — вопреки сврему цинизму, а может быть, и благодаря ему — самым первым стал проповедовать насильственное обращение нонконформистов. В этом смысле наши короли, известные как религиозные гонители (например, Людовик XIV), не отличаются особой жестокостью по сравнению со своими коллегами. Испания эпохи Возрождения изгоняет евреев, мавританцев. Англия со времен Елизаветы, ссылаясь на уголовное законодательство, практикует дискриминацию папистов, и не только ирландского происхождения. Далекая Япония в эпоху нашего Людовика XIII уничтожает христианское меньшинство. Пример терпимости голландцев найдет своих подражателей во Франции лишь во времена Бейля или Вольтера. А практические последствия появятся намного позже.

Сакральная сущность монархии, с другой стороны, органически вписывается в целостную систему символов и функций. Возрождение их проясняет: они включают в себя понятие королевского сана и справедливости, которые имеют фундаментальное значение для института суверена в своей целостности. Эта справедливость и этот сан бессмертны или по крайней мере долговечнее эфемерной физической персоны следующих друг за другом королей. Подтверждаются изречения XVI века: «Король, корона и справедливость не умирают никогда» и «Правосудие не прерывается». Чтобы лучше продемонстрировать вечность королевского служения, английские юристы елизаветинской эпохи выдвинули теорию двух тел у короля: одно — смертное, как и у любого человека, а другое — бессмертное, которое воплощает институт монархии. Оно на регулярной основе переходит от предшественника к преемнику. Во Франции (закон 1538 г.) монарх имеет двух ангелов-хранителей: одного — для его частной персоны, другого — для его официального титула. Когда умирает Франциск I, вечность высшего служения представлена манекеном покойника в натуральную величину, который до деталей похож на оплакиваемого усопшего. Манекен облачен в красное, как парламентарии, отправляющие правосудие. Его выносят приподнятым в полный рост, и эту гигантскую куклу располагают на самом почетном месте в погребальном кортеже покойного короля. Члены парламента в ярко-красных одеяниях сопровождают величественную куклу, подчиняясь обычаям и нормам, которые соблюдались при кончине предшествующих королей, как в том, что касается изображения монарха, так и в порядке следования сопровождающих.

Отсутствие скорби или черной одежды подчеркивается пунцово-красными одеяниями судей. Лучше, чем любая речь, эти одеяния напоминают, что правосудие не умирает как главная часть короны или как внешнее и нетленное тело короля. Так проявляются различные аспекты первой функции наших прежних глав государства: сакральность, справедливость, а вскоре и суверенное верховенство. Жан Боден даст позднее, в 1576 году, определение последнего понятия в шести книгах своего труда «Республика». Шпага Франции у главного оруженосца, гарцующего на коне перед изображением усопшего монарха, напоминает о второй — военной — функции, неотделимой от королевского сана.

В XVII веке, после смерти Генриха IV, составляющая правосудия сохраняется: на торжественном заседании Парламента, созванного после гибели Беарнца, принимается решение о возведении на престол Марии в качестве регентши и малолетнего Людовика XIII сразу после убийства (1610 г.). Между тем во времена первых Бурбонов абсолютизм находится на подъеме. Но отныне подчеркиваются, в ущерб обезличенному сану королей, верховенство биологическое и чисто семейное кровное родство, переходящее от отца к сыну, другими словами, утверждается мистика крови.

Теперь уже не так, как во времена Франциска I, когда подлинное прекращение междуцарствия, хотя и краткого, сведенного к нескольким неделям, наступало с момента захоронения умершего короля. Передача власти отныне должна осуществляться в самый момент кончины De cujus: мертвый хватает живого, и новый государь возрождается как солнце, как Феникс во всем своем королевском величии, без промедления, в первые минуты, следующие за кончиной его родителя или родственника по восходящей линии. Дневное светило заслоняется печальным облаком смерти лишь на несколько мгновений. При правлении Людовика XIII наблюдается сосуществование чисто династического утверждения «кровной» природы абсолютного суверена и укрепления и расцвета государства правосудия, характеризуемого ростом численности служилого сословия и увековечением передачи должностей по наследству.

При Людовике XIV и Кольбере возрастают, в свою очередь, влияние и самостоятельность финансовой функции государства по сравнению с судебными органами, роль которых возросла в предшествующие периоды. Но Канцелярия — воплощение законности и справедливости (в принципе) — сохраняет свою первенствующую роль. Однако она утрачивает ряд полномочий в пользу Генерального финансового контролера, один титул которого составляет целую программу и влиятельным обладателем которого станет Кольбер.

Сакральность, справедливость, суверенитет, воинская доблесть, фискальность не исключают, говоря высоким слогом, «народности». Будем точны: король остается полусвященным, представляется Божьим избранником или по крайней мере посланцем Всевышнего. Тем не менее идея об узах, тесно связывающих монархический институт с народом, с «нацией» и, во всяком случае, с королевством, продолжает жить, хотя еще и не приобрела блеска общественного договора, который ему придаст на склоне лет Жан-Жак Руссо. «Король, — пишет Сен-Симон, — находясь на вершине своего могущества, не должен забывать, что его корона — это fideicommis»[2], которая ему собственно не принадлежит и которой он не распоряжается. Он не должен забывать, что получил ее из рук в руки от своих отцов в порядке субституции, а не свободного наследства (я оставляю в стороне условия, устраняемые в результате насилия или верховной властью, ставшей деспотической). Следовательно, он не должен забывать, что не может ее касаться, что в случае угасания легитимного рода, чьи представители мужского пола поочередно являются претендентами на нее по тому же праву, по которому он сам ее (корону) обрел, ни он (упоминаемый король) и никто из них не может распоряжаться наследованием престола, который они никогда не увидят вакантным; что право на это возвращается нации, от которой они сами получили корону, солидарно на всех представителей мужского пола их рода и до тех пор, пока они будут живы. Он не должен забывать, что все три династии [Меровинги, Каролинги, Капетинги] не передавали корону друг другу простым указом (эдитом) или только по своему собственному желанию; что если бы такой властью они обладали, «…то каждый король был бы вправе передавать корону, кому ему заблагорассудится, по примеру Карла VI…» (ненавистный для Сен-Симона пример, поскольку этот сумасбродный король лишил права престолонаследия своего сына в пользу суверена Англии). Французская и европейская традиция с XV по XVIII век твердо настаивает, как и Сен-Симон (консерватор в других вопросах), на определенных правах народа, трех сословий, или, как скажут позднее, нации, в отношениях с государем. Формулируется это по-разному: в XV веке речь идет о гражданском или мистическом теле всего королевства, теле, к которому принадлежит монархия и от которого она зависит. В XVI, более обывательском, веке говорится о браке монарха с королевством; приданое, вносимое королем (т.е. королевский домен), является неотчуждаемым, чего бы ни хотел или ни делал правящий государь, подобно тому как приданое жены является священным для ее супруга. Во всех этих случаях в основе лежит церковная модель, идет ли речь о мистическом теле королевства, аналогичном телу Церкви, или о мистическом браке короля со своими подданными, сравнимом с венчанием епископа с прихожанами своей епархии. В XVII веке такие нонконформистские мыслители, как Клод Жоли (противник Мазарини) и Пьер Жюрьё (гугенот-оппозиционер), идут дальше: они говорят уже о договоре, о пакте между королем и народом.

Не соглашаясь с такими крайностями, французские юристы, даже наиболее официальные, всегда утверждали, что королевская легитимность неизбежно связана с законностью институтов и обычаев, на которые король не может покушаться. И хотя утверждается принцип Princeps legibus solutus est (государь не связан законом), это означает не столько зависимость подданных от произвола одного, сколько утверждение права суверена, за отсутствием иного выхода при иммобилизме парламентов, на инициативу в законодательной области, диктуемую повседневными нуждами вследствие социальных, даже умеренных, изменений. О тираническом произволе и речи не может быть. По крайней мере в принципе. Подданные вправе сказать свое слово, если они не выходят за рамки закона. Им достаточно его превозносить, чтобы защитить свои права и свое имущество.

Конкретно различные формы народного участия находят воплощение в представительном институте трех сословий королевства, именуемом Генеральные штаты. В XV и XVI веках они созывались довольно часто. Но с 1614 по 1789 год они не собирались. Тем не менее их существование будет сохраняться в коллективной памяти как всегда возможный источник легитимности. Национальная ассамблея трех сословий, столь нелюбимая Бурбонами и ставшая фатальной для них на закате их правления, в провинциях дополнялась целой пирамидой различных представительных собраний. Можно оспаривать их демократический характер. Но никто не может отрицать, что они олицетворяли различные сословия, проживающие в той или иной области. Вспомним Штаты Лангедока, в которых заседали бароны, 22 епископа этой провинции и представители городов. Под сенью южных Штатов на регулярной основе функционировали «присутствия», или микрорегиональные ассамблеи в каждой из 22 епархий области. Они формировались так же, как и генеральная ассамблея провинции: в них входили клерки, бароны и мировые судьи городов и поселков. В других «периферийных» землях (Провансе, Бретани, Нормандии) действовали свои ассамблеи. Правда, в Нормандии со второй половины XVII века они уже не созывались вследствие процессов «централизации», получивших развитие при Мазарини и Людовике XIV. На Иберийском полуострове подобным же образом действовали Кортесы Арагона, Кастилии и Португалии, намного пережившие свои французские аналоги. Английский парламент — палаты общин и лордов — возник на основе собраний такого же типа. Его фантастическая историческая судьба в качестве образца для представительных институтов всего мира и праматери парламентов не может скрыть его происхождения: своим особым путем Английский парламент также возник из системы Кортесов и Генеральных штатов. Но созывался он несравненно более регулярно, чем Генеральные штаты во Франции. Наконец, сошлемся на пример действовавшего под эгидой картонного монарха Польского сейма с его правилом liberum veto, когда самый ничтожный магнат мог использовать эту процедуру, чтобы заблокировать любые пожелания собрания, даже если оно выступало единодушно.



Что касается Франции, то, несмотря на абсолютистский фасад, который в XVIII веке постепенно начнет разрушаться, Старый порядок останется (помимо прочего) обществом сословий, или «штатов». На протяжении длинной цепи поколений король и Генеральные и провинциальные штаты будут лишь видимой частью гораздо более обширного конгломерата, состоявшего из общин, корпораций и представительных институтов. В условиях, когда со времен Ришелье до Людовика XVI Генеральные штаты фактически не созывались, местные парламенты, и в частности Парламент Парижа, превращаются в инстанции национального масштаба. Они участвуют в возрождении мистического тела королевства, прочно «устроившегося в седле» в период с 1715 по 1788 год и демистифицированного после 1789 года.

Монархия в своей классической форме связывается с функционированием двора, центром которого является суверен. Странствующий во времена Валуа при Бурбонах он обосновывается в Париже, в Фонтенбло, особенно прочно — в Версале. Помимо других целей институт двора был направлен на нейтрализацию местных магнатов. В Японии времен Токугавы даймё являлись крупными региональными властителями, обладавшими реальной властью в своих провинциях. Они регулярно отправлялись в Эдо (Токио), чтобы составлять там двор сегуна. Последний таким образом осуществлял регулярный контроль над этими удаленными от центра властителями: периодически пребывая при дворе, они превращались в заложников. Во Франции Людовик XIV обеспечивал привязанность к себе вельможных сеньоров и их послушание, предоставляя им пансион, что обязывало их жить в Версале, по крайней мере в течение определенного времени. Система дорогостоящая, но рентабельная, ибо платой было внутреннее спокойствие в королевстве. Отныне «дворяне группировались вокруг трона как декоративный ордер и говорили тому, кто становился в их ряды, что он собой представляет». Несмотря на эту орнаментальную эволюцию, сеньоры не становились рабами Короля-Солнца. Максимально — марионетками! Их пребывание в Версале позволяет Его Величеству держать в своих руках паутинные нити клиентелистской сети: влиятельнейшие аристократы (Аркур, Конде, Вильруа) находились на вершине пирамидальной структуры почтительных высокородных отношений. Они связывают их с друзьями, вассалами и арендаторами, с крестьянами, сеньорами которых они являются. Двор возвышается над всеми этими переплетающимися нитями как доминирующий и центральный институт: сеньоры — в основании, а монархия — на вершине. Но монархия подчиняет себе не только могучую шпагу рыцарей, но также посох и кропило прелатов. Действительно, епископы, как и сеньоры, челноками снуют между двором и провинцией. Даже будучи набожными и добровольно приверженными своим епархиям, они вменяли себе в обязанность регулярно появляться в ближайшем окружении монарха, опасаясь навлечь его немилость. Но держать таким образом при себе епископов значило обладать возможностью через них манипулировать десятками тысяч викариев и кюре. За неимением специальной бюрократии на местах, эти священники, даже не понуждаемые к тому, выступали в роли добровольных и естественных представителей власти.

Во Франции, а также в Испании и Вене двор возвышался над геометрическим построением иерархических структур. Они служили основанием монархической системы или подразумевались ею. Они никогда не были столь четко различимыми, как накануне их крушения в результате революции. Смысл иерархии имеет несколько аспектов: все более глубокие различия между рангами вдоль вертикальной оси, проходящей от королевской семьи вниз до рядовых дворян, минуя герцогов и пэров, — указывая на различия между духовным и мирским, а также между чистым и нечистым, между законно- и незаконнорожденным. Деление двора на клики и партии, которые возникают вокруг различных ветвей и поколений королевской семьи. Сосуществование таких противоположностей, как христианское отречение от двора и от мира, с одной стороны, и факты женского мезальянса (гипергамии) — с другой: женщины, обладающие крупным приданым, добиваются более видных мужей, чем они сами, и более высокого общественного положения, чем то, которое они имеют от рождения. Они таким образом, как форель, преодолевают целый каскад презрения и пренебрежения. Будучи сравнительно скромного происхождения, но обладая большим состоянием, эти женщины постепенно получали доступ на самые высокие этажи двора.

За пределами двора и правительства для классической монархии характерна лишь частичная, и порой слабо централизованная, система административного управления. В Англии провинциальное дворянство (gentry) зачастую обладает на местах практически всей полнотой власти через посредство мировых судей (justice of the peace). Во Франции губернаторы провинций или их заместители пользовались на местах властными полномочиями, которые им делегировал король. Но они также до начала XVII века были по своему положению автономными или полунезависимыми сеньорами. С разрешения или без разрешения короля они формировали собственную местную клиентуру. Положение изменится, пожалуй, только с введением должности интенданта, которая стала появляться в XVI веке и широко распространилась при Генрихе IV, Людовике XIII, и особенно при Ришелье. По приказу Людовика XIV и Кольбера их начали вводить повсюду и на постоянной основе (после коллапса в годы Фронды). В значительной, по меркам той эпохи, и более скромной, по нашим современным критериям, мере эти интенданты округов, или областные комиссары, предстают как прародители префектов и суперпрефектов, власть которых существенно ослабнет лишь после принятия закона о децентрализации в 1981 году. Эта сеть интендантов тех давних времен будет не без основания охарактеризована Токвилем как воплощение централизма. Однако, когда присматриваешься, как они действовали на местах при 40- или 50-летнем Людовике XIV, становится очевидным, что во многих случаях централизм был лишь в зачаточном состоянии. Возьмем, к примеру, округ Алансон того времени, который находился и неблизко, и недалеко от столицы. Интендант там предстает чаще всего как арбитр, как посредник. Он постоянно лавирует между органами местной и центральной власти: администрация сбора податей с простолюдинов; откупщики по косвенным и соляному налогам; городские общины, Генеральный контролер, находящийся в Версале; королевская армия, расквартированная на отдых в своих зимних квартирах в Нормандии, безденежные солдаты которой промышляют контрабандой соли; епископы, трибуналы бальи… Городская мафия, откупщики, которые существовали и до интендантов, сохраняли основные властные полномочия, которые чисто технически отнюдь не заслуживают эпитета «централизованные». По отношению к ним интендант не предстает в качестве властного хозяина, которому надо беспрекословно подчиняться. Он играет роль скорее посредника, примирителя и, конечно, координатора. Он участвует таким образом в сближении и объединении различных элит, что было одной из отличительных черт правления Людовика XIV. Да, этот монарх и даже его преемники или подчиненные порой претендовали на всемогущество. Однако, несмотря на культ личности государя, компенсирующий de facto реальные слабости власти, классическая монархия остается объективно и субъективно децентрализованной, во всяком случае, менее централизованной, чем политические системы, которые придут ей на смену в XIX веке. И монархия a fortiori менее вездесуща, чем многие режимы XX века, которые нередко вмешивались в сферу частных интересов, в специфические дела гражданского общества.

Сам термин «гражданское общество» побуждает нас сказать несколько слов о некоторых глубинных «субструктурах» в связи с классической монархией в период с XV по XVIII век. К таким «субструктурам» отнесем только демографию и семью.

Классическая монархия неотделима прежде всего от определенного типа демографии, сложившегося в ходе длительного развития. Скажем, что речь идет в основном о трех с половиной веках (1450-1789 гг.), когда катастроф, конечно, хватало, но они не носили такого разрушительного характера, как в предшествующие периоды. Вспомним только первое тысячелетие новой эры с нашествиями варваров, экономическими и демографическими спадами, которые их сопровождали или являлись их следствием, буйным ростом возделывавшихся полей и, по корреляции, крушением разгромленных навсегда старых имперских структур (несмотря на их частичное возрождение в последующие времена, при Каролингах). Чтобы обнаружить второе подобное крушение (хотя и меньшего масштаба), придется спуститься по реке времени до XIV-XV веков, к эпохе «черной чумы» и Столетней войны: в 1340-1450 годах население Франции примерно в нынешних границах гексагона сократилось вдвое — с 20 до 10 млн. человек. Что касается собственно государства, то монархическое древо было надрублено до сердцевины. Королевскую власть поразил кризис, который на первый взгляд казался (и напрасно) непоправимым. И английская, и французская ветви королевского рода претендовали на легитимность. Борьба между ними проходила на территории королевства. К концу этого испытания, после 1453 года, постепенно было восстановлено территориальное единство, возобновился экономический и демографический рост, построение классической монархии могло начаться или продолжаться в более благоприятных условиях.

Так постепенно вырисовывается единство этого исторического периода, в рамках которого в 1450-1780 годах будет жить, расти и в конечном итоге развалится великий институт классической монархии. Своеобразие рассматриваемой эпохи сводится к следующему: она не прерывается гигантскими катастрофами, подобными эпидемиям чумы позднего Средневековья или Столетней войны, которые могли бы сократить вдвое, хотя бы на несколько десятилетий, общую численность населения. Конечно, случаются трудные периоды: Религиозные войны, Фронда, голод при Людовике XIV (1694 г., 1709 г….). И то и другое сопровождается сокращением населения Франции, но максимально на десятую часть общей численности. Этого, конечно, достаточно, чтобы породить страдания большинства, но уже недостаточно, чтобы обратить вспять процесс укрепления государственности. Впрочем, общая масса французского населения больше не меняется: из века в век она обеспечивает деяниям государя необходимую и прочную основу. То же самое наблюдалось и в Англии, где с XVI по XVIII век также отмечался значительный демографический рост. Аналогичная ситуация в Испании, несмотря на некоторое умеренное сокращение населения полуострова в конце 1500 — начале 1600-х годов. В Японии численность населения резко подскочит, а затем стабилизируется, и тоже с XVII по XIX век — не ранее и не позднее — после умиротворяющего объединения, которого добилась династия Токугава.

Пример Германии, напротив, дает иную картину: на этом обширном этническом и культурном пространстве классическая монархия в новое время не достигла «нормального» расцвета французского, английского, испанского типа, несмотря на важные достижения в Австрии, Пруссии, Баварии и т.д. В результате мы видим — и этот факт тем более примечателен, — что как раз в сердце Германии в 1620-1650 годах происходит демографическая катастрофа, которая весьма напоминает (только короче по времени) ту, что обрушилась на все западные страны в XIV и XV веках. Сокращение населения в областях между Одером и Вогезами достигало 40%. Отсутствие на территории Германии сильного централизованного государства, способного прогнать или отпугнуть иностранные армии, является одной из причин этого бедствия (которое, в свою очередь, надолго отобьет желание создавать объединенное государство). В этих условиях в период 30-летней войны чужестранные армии могли наслаждаться вволю: они совершали кровавые злодеяния; солдаты и кочующие беженцы служили разносчиками эпидемий; оккупационные войска создавали обстановку неспокойствия, отбирали рабочий скот, уничтожали посевы, усугубляя опасность голода. Чтобы оградить себя от столь опасных рисков, Франция, Англия и Испания после «смутного времени» (XIV-XV вв.) создали относительно прочные классические монархии, вооруженные силы которых были способны превратить национальную территорию в «святая святых». Существование постоянных армий, строительство пограничных крепостей дали весьма существенные результаты: Париж вплоть до 1814 года больше не подвергался оккупации неприятельскими войсками. Вместе с тем превращение территории в святилище имеет свою цену, и в этой связи можно говорить об экстернализации[3] стоимости. Обобщим только что сказанное о Германии: народы, которые не находятся под покровительством классической монархии и сильного государства, имеющего постоянную армию, часто становятся жертвами набегов организуемых на их территории, открытые всем ветрам, военачальниками соседних монархий. Результаты этих набегов зачастую опустошительны: наши соседи по другую сторону Вогезов и Рейна пережили во второй четверти XVII века стремительное ухудшение демографической ситуации и состояние апокалипсиса, когда численность населения снизилась на половину или на треть, с чем другие западные страны, в силу преимуществ определенного уровня объединения страны под сенью монархии, уже не сталкивались после 1450-х или 1500-х годов. То же самое можно сказать и о Польше. В эпоху, которая по французской хронологии соответствует концу правления Мазарини и началу деятельности Кольбера, на эту страну обрушивается демографическая катастрофа, по своим масштабам напоминающая бедствия, переживавшиеся Германией во времена Тридцатилетней войны. И пороки польского государства, не продвинувшегося ни на шаг по пути классической монархии, следует поставить в один ряд с другими факторами, первым из которых является тот, что Польша находилась в окружении русских, скандинавских, а позднее германских этносов. С точки зрения чисто институциональной, во всяком случае, введение в практику принципа liberum veto в 1652 году означало, что все решения Сейма должны приниматься только единогласно. Эта норма противоречит по меньшей мере полуавторитарным структурам наших классических монархий. Ее появление ненамного предшествовало демографическому опустошению Польши в результате войн с русскими и шведами и их нашествий (1654-1667 гг.). И напротив, классическая монархия в течение многих веков своего расцвета постоянно сохраняла минимум демографической стабильности. Она обусловила даже различные периоды роста населения на территориях, где утвердилась.

* * *

Демография не сводится только к известной формуле: «Считайте, считайте своих людей, и считайте как следует». Она включает и ряд положений, относящихся к семейным структурам. Они не могут не находиться в определенной связи с институтом монархии. В классическую эпоху, как и во все времена, королевский дом живет по правилам «расширенной семьи» в самом прямом смысле. Под крышей большого дворца живут монарх, его жена, любовница (если есть таковая), их дети и внуки, а также супруги со своим потомством. По меньшей мере все эти люди, а также вдовствующая королева, пока она жива, регулярно появляются во дворце на более или менее длительное время, чтобы засвидетельствовать свое почтение королю. Кроме того, в обширных помещениях постоянно или временно проживает много слуг и куртизанок.

Такой тип «сверхрасширенной» семьи во главе с авторитетным и почитаемым патриархом в лице обладателя трона полностью соответствует типу подобных, хотя и более скромных семей, существовавших во всем обществе. Конечно, семьи подданных, которые мы имеем в виду, не являются в каждом отдельном случае столь многочисленными, как громадная «фамилия», жившая в Блуа, Фонтенбло или Версале. С учетом этого обстоятельства отметим, что в Южной Франции даже в XVIII веке расширенная семья, включающая женатого сына и его потомство, которая живет в доме старых родителей, — весьма распространенное и даже каноническое явление, во всяком случае, на селе и в горной местности. Напротив, в Северной Франции патриархальная семья оттесняется семьями в составе родителей и их детей. Тем не менее даже в северных областях во многих семьях (помимо отца, матери и их детей) проживает родственник по восходящей или побочной линии, не говоря уж о служанках и прислуге, которых всегда много в дворянских поместьях. Таких «расширенных» семей могло быть в эпоху Старого порядка 10% всех семей области Валансьенн и даже 17% в округе Сент-Омер. Более того, некоторые семьи изначально призваны были стать расширенными, но в момент визита переписчика или кюре — учетчика душ еще могли быть немногочисленными. Любая «расширенная» семья в составе детей, матери, отца и его старой матери-вдовы «начиналась» с того, что была кровнородственным ядром (когда мужчина еще был совсем молодым холостяком и будущая вдова проживала вместе с этим еще неженатым старшим сыном и еще живым супругом в одном доме). Но после кончины вдовы эта же семья вновь становилась ядром и т.д. Таков семейный цикл, и в любом случае последующее естественное или спазматическое расширение семейства всегда остается возможным, в зависимости от перспектив его членов, даже тогда, когда это расширение фактически еще или уже не состоялось.



Присутствует, таким образом, зеркальный эффект: монархия формирует патримониальную и патриархальную структуру. Она основывается, в частности, на большом расширении семейного очага суверена, который на свой манер отражает более простое, но все еще довольно сложное устройство сотен тысяч «расширенных» семей (во Франции каждая десятая семья — «расширенная»), в которых глава семьи является господином не только для своей жены и детей, но также и для прямых и побочных родственников, внуков, прислуги и т.д.

Легитимность монархической власти имеет своим источником также и то, что подданные легко идентифицируют эту власть с иерархическими узами, которым они подчиняются в ежедневной семейной и частной жизни. Могущество обычая…

* * *

Вот еще одна субструктура, явившаяся необходимой опорой монархии, — крестьянская, или сельская, община. Она бесконечно старше наших королевств. Она предшествовала им. И переживет их. Возникшая в далекие и безмолвные протоисторические времена или зародившаяся позднее от того или иного религиозного и местного братства, которые формировались in situ в Средние века (например, братство Святого Духа в деревнях и поселках юго-востока Франции), крестьянская община трансформировалась в важный инструмент властных структур, на которые опирались король и его слуги. Чтобы собрать налоги, государям недостаточно территориальных сеньорий, тысячи которых разбросаны по всей территории страны, поскольку сеньоры склонны оставлять себе те средства, которые обязаны передавать в королевское казначейство. Римская империя в эпоху заката многое потеряла в результате подобной практики со стороны владельцев крупных доменов. Вот почему правительство принимает другое решение, эффективность которого подтвердится историей: обратиться не к сеньорам, а непосредственно к общинам, отстранить дворян-хозяев земли и собирать налоги «у самого истока». Поступая так, государство одновременно повышает роль и социальный статус общин. Но парадокс в том, что другим концом той же палки оно открывает пути для последующих антиналоговых бунтов. Короче говоря, между монархическим государством и общинами завязываются отношения любви и ненависти. Они находят свое выражение в знаменитых лозунгах антифискальных восстаний: «Да здравствует король без оброка и соляного налога!» или «Да здравствует король, несмотря ни на что!». Во всяком случае, в силу хотя бы этих привилегированных отношений с деревней представители власти, и особенно их последнее звено — интенданты, будут вмешиваться во внутренние дела общин, особенно в то, что имеет отношение к бухгалтерии сельской коммуны. Они таким образом будут препятствовать сельским жителям тратить слишком много на свои мелкие муниципальные нужды или на погашение процентов по долгам коммуны. Просто потому, что при вседозволенности Его Величество рискует лишиться части фискальных доходов, ибо крестьяне будут слишком бедными, чтобы платить одновременно двойной обременительный налог: местный и государственный. Такое вмешательство центральных властей в дела сельских общин будет типичным во Франции в так называемые кольберовские 1660-1680-е годы. Тем не менее в отсутствие контролеров и сборщиков налогов, назначаемых государством, крестьянская община при Старом порядке, как это ни покажется парадоксальным, обладала более широкими полномочиями, чем муниципалитеты нашего времени. Она, в частности, сохраняла право формировать налогооблагаемую базу и взимать налоги.

От деревень перейдем теперь к городам, после пешек — к крупным фигурам на монархической шахматной доске. В средиземноморской и германской Европе сформировалась сеть вольных городов: Макиавелли описал германские города как «обладающие широкой свободой, подчиняющиеся императору, когда им заблагорассудится, не опасающиеся никого из своих соседей, будучи окруженными рвами и стенами; имеющие в достаточном количестве артиллерию и на общественных складах продукты питания, воду и дрова на целый год». В Германии в эпоху Возрождения, по словам флорентинца, существование города предполагает наличие толстых городских стен — гарантов независимости коммуны.

Напротив, во Франции и, может быть, в некоторых других странах «добрый» город — характерный признак крупных, подлинно монархических государств XVI века.

* * *

По отношению к «доброму» городу государь — индивидуальный или коллективный — ведет себя в нашей стране более интервенционистски, чем в других странах, в частности в слабой германской Империи. Защищаемые королевской армией от нашествий, наши города со временем откажутся от крепостных стен, и эта тенденция получит особо широкий размах в эпоху Просвещения. В результате такой демилитаризации в городах вместо крепостных стен появятся большие бульвары, благодаря инициативам монарха возрастет безопасность всего государства. Таким образом, в городском бюджете можно будет урезать значительные расходы как на строительство, так и на ремонт городских стен.

В плане политическом «добрый» или просто классический город представляет собой в эти времена смешение власти королевской и чисто городской, своего рода «смешанное общество». Вполне логический компромисс. Сосуществуют два института — королевский и городской: в этих условиях король не может ни задушить, ни даже значительно ослабить влияние именитых горожан. Он столь же нуждается в них, сколь они в нем. Бурбоны будут все больше вмешиваться в выборы городских эдилов, их помощников и других должностных лиц, которые ранее в большей степени контролировала местная олигархия. Королевское участие в городском управлении будет неизбежно расширяться: сотрудничество между городскими элитами и монархической властью станет одним из элементов структур королевства. Тем не менее даже в этой ситуации центральное правительство не устраняет до конца городских нотаблей. Носители королевской власти являются также влиятельными на уровне местного управления.

Вот пример. Донфрон начала XVIII века: уважаемый Сюрланд — мэр и глава полиции, в то же время заместитель представителя интенданта и родственник сборщика тальи[4]. Будучи одновременно представителем города и короля, он по горло занят делами, иногда темными, города, мэрии и близлежащих сел. Учитывая, что в таком положении находилось большое число лиц, можно считать власть интендантства (иначе говоря — монарха в провинции) немыслимой без поддержки городской «мафии», частью которой являются и сами носители власти. Они способны заставить уважать себя; внушая страх и контролируя стратегические звенья общественных отношений, они тем самым укрепляют монархическую администрацию, светской ветвью которой неофициально являются. Интендант Алансона, например, очень счастлив, что может воспользоваться услугами разного рода, которые ему может предоставить Сюрланд. Эти узы, объединяющие городские власти в сообщество, содействуют созданию властных сетей, которые обеспечивают подчинение города государству и деревни — городу.

Чтобы такие и подобные им узы сформировались, необходим определенный минимальный уровень численности городского населения: нормальное функционирование классической монархии и других правящих институтов (Церкви и т.д.) начиная с XV века объективно требует, чтобы по крайней мере 10% населения королевства жило в городах, где располагаются главные учреждения управления, торговли, церковной власти и т.д. Впрочем, этот не подлежащий сокращению минимум в течение веков будет превзойден, и намного: к 1725 году 16% «французов» будут проживать в городах с населением свыше 2000 жителей. И этот показатель превысит 45% в трех регионах (Лионском, Форез и Божоле), в которых наиболее крупными городами станут Лион и Сент-Этьен, намного обогнав многочисленные небольшие города. В начале XVI века лишь чуть больше 10% населения страны проживало в городах, а к 1788-1789 годам — уже около 20%. Особенно заметно росло население Парижа. Здесь накануне Религиозных войн проживало около 300 000 человек, а к концу правления Людовика XIV в Париже и Версале, где находились центральные учреждения монархии, численность населения уже превышала 500 000.

Такая масса людей неизбежно порождает значительный эффект возбуждения, или «индукции», посредством которого классическая монархия подключается ко всей или к части национальной экономики. Райли (Wrigley) и Хайами (Hayami), историки, исследующие XVII и XVIII века, проиллюстрировали это на примерах Лондона и Токио. Но Париж — Версаль, и наша сеть областных и субрегиональных столиц ненамного отстают от них: служилое или бездельничающее дворянство живет в городах, что ведет к дефеодализации сельской местности. Стимулируемое таким образом потребление предметов роскоши умножает численность и повышает квалификацию ремесленников в городском секторе. Париж создает вокруг себя концентрические окружности «экономического мира» в результате воздействия политики на производство: Парижский бассейн в эпоху Бурбонов постепенно принимает другой облик в результате воздействия спроса столицы на вино, древесину, мясо и зерно, что оказало влияние на окружающие фермерские хозяйства, которые, впрочем, себя обеспечивали[5].

Парадоксально, но чем ниже производительность на селе, тем больше хозяйств подпадало под воздействие концентрированного спроса на продукты питания, напитки, топливо и т.д. Горожане должны есть, одеваться, обогреваться. Сельскохозяйственный примитивизм не ослабляет, а, напротив, усиливает воздействие рынка, что бы там ни думали наши уважаемые экономисты. Формировалось зонирование, или система ареалов: на частично концентрических участках в современных пригородах Парижа возделывают сады и виноградники, на равнине Бос осваивают свободные пашни, в Нижней Нормандии сеют кормовые травы[6]. Так материализуется спрос, потребности очень большого города, двойного города Париж — Версаль. Все это было бы немыслимо, если бы до того не проявилась в этой двойной агломерации политическая и прежде всего королевская сущность: классическая монархия во Франции — это также луга Ожа или обширные виноградники Аржантея во времена Людовика XV. Вдоль рек, по которым снабжается столица из близлежащих районов или издалека, появляются пакгаузы и «терминалы»: Руан на Сене, Орлеан на Луаре становятся транзитными центрами. Растущий поток информации пересекает от рынков Иль-де-Франс всю территорию страны, выравниваются региональные цены на сельскохозяйственную продукцию. Разными путями большой столичный город оказывает воздействие на деревню: густонаселенный двойной город Париж — Версаль способствует появлению в зерновых зонах Парижского бассейна, обеспечивающих город хлебом, сельских предпринимателей — крупных земледельцев и сборщиков налогов в сеньориях. У них остается мало общего с традиционным крестьянином, «мулом государства», о котором охотно говорил Ришелье. Это послушное животное должно было производить ровно столько, сколько надо для собственного и своей семьи пропитания. В остальном ему вменялось в обязанность аккуратно платить налоги, особо не жалуясь на их обременительность и не давая поводов говорить о нем что-то иное. Фактически начиная с эпохи министра-кардинала на заливных землях, ориентированных на столичные рынки пшеницы, уже эффективно действовала группа крупных фермеров. Образ «мула государства», возможно, уместный для других регионов страны, безнадежно устарел по отношению к этой фермерской элите (это замечание еще более верно в отношении богатых фермеров Лондонского бассейна: они также работают на нужды столицы; они даже ушли далеко вперед с технической точки зрения и обладают большим капиталом, чем их французские коллеги). Новая метаморфоза «невидимой руки»[7]: классическая монархия невольно формирует новый сельский тип homo oeconomicus. Отныне крупный, экономически мотивированный сельский хозяин стоит выше забот о ежедневном пропитании и уплате налогов; он быстро распространяется и возвышается над сельским плебсом на осадочных плодородных почвах бассейнов, окружающих столицы западных стран.

В связи с такими явлениями концепция классической монархии предусматривает и последствия, которые порождаются ею за пределами собственного круга в экономической и социальной областях. Эти последствия, в свою очередь, сказываются и на рассеянных по всей стране политических структурах местной власти: они лежат в основе существования монархических институтов. Возьмем сельскую общину, о которой уже говорилось: в границах Парижского бассейна она модернизируется по-своему. Земледельцы, торговцы, ремесленники, стимулируемые ростом столицы монархии и соответственно расширением рынка, составляют, как никогда ранее, прочный каркас политической роли муниципалитетов, имеющих решающее значение на микротерриториальном уровне. Через этот канал, а также через налоговую систему монархия способствует укреплению и расширению местных органов власти. Это — паралогизм, но только кажущийся, когда речь идет о власти суверена, которую довольно произвольно характеризуют как централистскую по отношению ко всему и вся. В действительности, инициируя и расширяя торговые обмены, государство вливает новую кровь в крестьянскую общину. Теперь ею управляют более «меркантильные» сельские жители, поведение и взгляды которых далеко не те, какие были у их предков. Для представителей короля община всегда остается самоопределяющимся и привилегированным партнером.

Наряду с королевским государством, оттеняя его роль и даже как его составная часть, действует и другой тип общины. Это — гильдии купцов или ремесленников, корпорации, сообщества, жюранды, даже братства по ремеслу: существование различных профессиональных объединений позволяет опровергнуть избитое утверждение, согласно которому классическая монархия может должным образом развиваться только в такой социальной среде, где много крупных торговцев и мелких ремесленников.

Гильдии начинают особенно активно развиваться во Франции с периода Возрождения, последовавшего за Столетней войной. Это дойные коровы монархической власти. Она вымогает у них различные налоговые платежи в виде штрафов, взносов, за регистрацию уставов и т.д. В то же время монарх в обмен на финансовую поддержку, которую они ему оказывают, дарует жюрандам и гильдиям легитимность. Гильдии же, в свою очередь, за счет этого повышают свой авторитет и сплоченность в городе, в котором в установленные дни и в строгом порядке организуют гражданские или религиозные процессии хозяев мастерских и лавочек. И опять монархия не душит, а поощряет, вплоть до отдаленных уголков провинций, многоплановую созидательную деятельность признанных общин, которые еще долго будут служить фактором роста. Лишь значительно позднее они превратятся в мальтузианский тормоз и в качестве такового будут осуждены Тюрго.

Короче говоря, монархия не мыслит себя без приподнятой на трех опорах общинной плиты, на которой она располагается сама, завязывая в единый узел сельские, городские, ремесленные сообщества.

После этих нескольких замечаний о «субструктурах» монархического института я хотел бы открыть черный ящик и описать не детали механизмов, а совокупность систем, которые приводят в движение этот институт и позволяют ему влиять на общество в целом. Следует различать способы обретения и использования монархической власти, а с другой стороны — стиль работы ее учреждений. Среди этих способов выделяются королевские должности, откупа, наконец, привлечение наемных клерков — предшественников современных бюрократов.

Королевская должность, пишет Ролан Мунье (Mousnier), позволяет ее обладателю выполнять от имени короля «функции, связанные главным образом с деятельностью судебных органов и административным управлением ими». Такая должность учреждается королевским эдиктом или «жалованной грамотой». Ее могут создать только король или соответствующим образом уполномоченные его представители. Тем не менее в некоторых случаях ее может учредить и высокородный сеньор в областях, находящихся за пределами сугубо королевской власти. Занятие королевской должности дает право на почет и привилегии, включая при необходимости предоставление дворянского звания и освобождение от налогов. Эта должность оплачивается подношениями или денежными пожалованиями. Они не очень велики и не могут превышать 2% капитализированной стоимости исполняемой должности. Должность носит стабильный характер: даже король лишь с известным трудом может отстранить ее обладателя. И это ограничивает произвол так называемой абсолютной монархии. Королевская должность «приостанавливает власть властью». Она предвосхищает роль других судебных или парасудебных институтов, которые ограничивают исполнительную и законодательную власти в условиях современной демократии: деятельность Верховного суда и вообще судов в Соединенных Штатах; несменяемость судей, постановления Государственного совета и решения Конституционного совета в современной Франции.

На гребне своей исторической эволюции (XVII-XVIII вв.) королевская должность на вполне законных основаниях может быть приобретена в полную собственность тем, кто хочет стать ее обладателем, а затем может быть перепродана, или завещана, или передана по наследству… Учреждение в 1604 году ежегодного налога, получившего название «полетта» (paulette), ввело в законное русло порядок осуществления этих актов, связанных с передачей по наследству. Потребности монархии в деньгах во время войн XVII века и позднее обеспечивают долголетие упомянутого ежегодного налога. Особенно много должностей и их обладателей появляется с начала XVI века до эпохи Кольбера. Такое увеличение их числа может оправдываться потребностью государства в денежных средствах: в период от Людовика XIII до Людовика XIV государство создает повсюду и распродает все новые и новые органы государственной власти. Оно распределяет их между покупателями, чтобы наполнить казначейские сундуки. Одновременно встают принципиальные вопросы: ведь таким образом происходят укрепление монархического государства и его все более действенный контроль над обществом. В 1515 году был по меньшей мере 4041 обладатель купленных должностей из общего числа 5000 во всем королевстве. А в 1665 году их уже 46 047 — почти в 10 раз больше. Неэффективность реформ 1770 года не позволит Франции отменить институт королевских должностей, как это будет сделано в Пруссии в эпоху просвещенного деспотизма Фридриха II. Эта задача будет решена Революцией 1789 года. В XVII веке королевские должности, как и мануфактуры, будут служить одной из главных сфер капиталовложений французской буржуазии.

Система королевских должностей очень быстро преобразилась, по крайней мере на высшем уровне: в Париже (к которому позднее присоединится и Версаль) королевских служителей очень много и в Парламенте, где они носят мантии верховных судей, и в Королевском совете[8], входящих в высшую группу, принимающую решения; они есть и среди главных докладчиков; вместе с государственными советниками, министрами и государственными секретарями, а также с интендантами провинций они составляют основу государственной власти, исходящей напрямую от королевского величия. Пьер Губе, имея их в виду, говорил о политическом классе, а Пьер Шоню — о техноструктуре. Это выражение имеет смысл настолько, насколько «принимающие решения» на деле не полагаются на простых клерков и служащих, в том что касается исполнения решений, особенно когда они касаются главных вопросов.

После королевских должностей следует сеть откупщиков. Перефразируя Ролана Мунье, скажем, что в соответствии с откупными соглашениями «король отдает в аренду доходы от главным образом косвенных налогов и от своих доменов откупщикам». Отметим мимоходом слово «домен»: монарх вначале поступал как крупный помещик и сеньор Старого порядка на севере Франции. Те считали нормальным уступать свои права, и особенно при сдаче земли в аренду, одному или нескольким фермерам, чтобы избавиться от забот об их непосредственном использовании. С этой точки зрения монархия ведет себя патримониально (по выражению Макса Вебера). Король уступает свое право на взимание налогов и поместье на ограниченный срок (в аренду) в обмен на годовую арендную плату. Разница между суммой, которую суверен получает от своих фермеров, и доходом, который они получают в действительности от налогоплательщиков и других должников за вычетом неизбежных затрат на сбор, «составляет чистую прибыль упомянутых арендаторов». И именно этим мотивом они руководствуются, соглашаясь на такие операции. Государство таким образом избавляется от забот и расходов, связанных со сборами налогов, но зачастую оказывается обворованным своими откупщиками, против которых оно время от времени принимает жесткие меры, прибегая к банкротству или используя чрезвычайный трибунал, называемый Палатой правосудия. Откупщики выдают в счет будущих доходов векселя, способствующие развитию кредита и из-за которых им время от времени угрожает банкротство. Распыление этих «ферм и откупов» в XVI веке затрудняло эффективное поступление налоговых платежей. С 1559 года принимаются меры по укрупнению сдаваемых в аренду откупов в форме «генеральной аренды (откупа)». Эти первые попытки принимают более конкретный характер при Генрихе IV с введением Сюлли «пяти больших подрядов», за которыми в эпоху короля Людовика XIII и Кольбера последовали и другие «амальгамы». Они затрагивали различные секторы: соляного налога (габель), импортных и экспортных таможенных сборов, косвенных налогов на потребление вина, сидра, водки; платежей с королевского домена, который, в свою очередь, подразделялся на домен «телесный» (земли, леса, сеньории) и «бестелесный» (почтовые сборы, а с конца XVII в. — платежи за нотариальные акты). К откупщикам, которые занимаются всеми этими делами, следует добавить дельцов, которые занимаются так называемыми чрезвычайными делами (продажей должностей, переплавкой монет…). Доходы от этих операций идут на расширение «бюджетных» доходов Его Величества в военное время. Добавим, наконец, к ним, вслед за Роланом Мунье, простых, но солидных кредиторов, к услугам которых при необходимости прибегает государство, оказавшись в трудном финансовом положении. И еще есть категория «советчиков», то есть тех, кто выдвигает идеи о новых налогах, предназначенных для пополнения наличными или кредитными деньгами королевского «казначейства». В случае принятия и успешности этих предложений они тем или иным способом вознаграждаются представителями монарха. Эти люди (арендаторы, откупщики, дельцы и советчики) формируют так называемую группу финансистов. Они значительно теснее связаны с государством, чем их нынешние коллеги. Финансисты Старого порядка объединяются вокруг системы откупа, не растворяясь в ней полностью.

* * *

Даниель Дессер (Dessert) разрушил лубочное представление о финансисте или генеральном откупщике как о «возникшем из ничего», сыне слуги или мелком лакее в начале своей карьеры, а затем разбогатевшем, но оставшемся по-прежнему вульгарным до мозга костей. На самом деле финансисты зачастую потомки тех, кто сам получил дворянский титул, либо их предшественники, находившиеся на службе у короля. Финансисты, не имеющие подобных титулов, старались в самом начале своей карьеры приобрести дворянское звание путем покупки королевской должности ad hoc. Но они далеко не миллионеры, зачастую обременены долгами, превышающими в несколько раз их состояние, как, например, Фуке. Да, через их руки проходят огромные суммы, предназначенные для короля или его поставщиков. Но они просачиваются у них между пальцами. Они не занимаются в любом случае первоначальным накоплением капитала, даже желая этого. Они просто получающая, а зачастую теряющая сторона в этой большой системе «дебет — кредит», характерной для фискального дела. Даниель Дессер рассматривает этих высокопоставленных финансистов как один из четырех или пяти «столпов», поддерживающих здание монархии. В их числе — высшая «аристократия двора и шпаги», высшее государственное чиновничество (в мантиях Совета), самые именитые судьи (в мантиях Парламента) и финансовые круги. Эти различные группы связаны между собой семейными узами по принципу (по крайней мере в большинстве случаев) женской гипергамии. (Обладающие большим приданым дочери финансистов выходят замуж за сыновей судей, а дочери судей вступают в брак с высоко стоящими на социальной лестнице молодыми аристократами.) Переплетение семейных связей между руководящими группировками процветает также и на уровне епископата[9]. Здесь толпились обреченные на безбрачие набожные господа, родившиеся в среде различных фракций правящих классов.

Квадрипартизм (примерный) элиты, предстающий перед взором историков, не может заставить нас забыть некоторые унижающие предрассудки: по оценкам общественного мнения, судья «старой породы» весит больше, чем финансист, а придворный сеньор — больше, чем высокопоставленный судья. По крайней мере так было до конца XVII века. Это пренебрежение распространялось на крупных представителей «людей мантии», зараженных снобизмом придворной знати. Оно касалось a fortiori финансистов, пользовавшихся еще меньшим уважением в обществе. «Лучшие земли нуждаются в навозе»,говорила госпожа де Гриньян о женитьбе своего сына на богатой дочери генерального откупщика.

Герцогиня де Шольн (Chaulnes) заявила своему сыну герцогу Пикиньи, который женился на дочери разбогатевшего финансиста Боннье: «Хороший брак, сын мой… Очень хорошо, что вы приобретаете навоз, чтобы удобрить свои земли». Вот так: когда речь заходит о финансистах, общественное неуважение доходит до ссылок на фекальный характер их богатств, как у ловкачей, имеющих дело с королевскими налогами и кредитами. Экскрементные и оскорбительные эпитеты адресовались также незаконнорожденным. Не заходя столь далеко в презрении, согласимся, что классифицировать или выстраивать людей по ранжиру — значит устанавливать иерархию. Устанавливать различия среди слуг и прислужников монархии, между аристократической знатью, королевскими служилыми людьми и финансистами — значит располагать тех и других на лестнице ценностей, которые разделяются современниками. Иерархия может опираться на более или менее точные факты и тем не менее вписываться в глубинные основы образа мышления эпохи. С этой точки зрения Франция — не исключение: «антифинансистские» настроения в Англии, Испании или Австрии почти не отличались от наших.

Налоговые откупа существовали и за пределами королевства. Исторически их значение во Франции увеличивалось по мере укрепления государства: при Мазарини на косвенные налоги приходилось менее четверти или пятой части доходов государства. При Кольбере и позднее они достигали, а порой и превышали половину их суммы.

В некоторых отношениях король, распределяющий должности и откупа, напоминает, повторим это, крупного земельного собственника полусеньориального типа. Крупный участок земли такой дворянин отдает в аренду на короткий срок. Другую часть своих земель разбивает на мелкие участки и за определенную плату сдает в вечное пользование или на срок жизни нескольких поколений, рискуя даже тем, что его потомки сумеют лишь с большим трудом вернуть эти многочисленные и парцеллизированные участки через несколько поколений амфитеотов[10].

После королевских служилых людей, откупщиков, арендаторов и финансистов рассмотрим другой тип (которому предстоит большое будущее) слуг монархии. Эта новая категория, в свою очередь, подразделяется на комиссаров и служащих, которые, соответственно, являются предшественниками наших высших государственных чиновников и госслужащих (напоминая нашу метафору о доменах, отметим: крупные землевладельцысеньоры Старого порядка имели в своем распоряжении помимо ленников и фермеров оплачиваемых служащих).

Королевские комиссары, как указывает их название, получали от суверена обозначенные в письменных патентах властные полномочия для исполнения определенных обязанностей в соответствии с «поручением». Среди них — послы, государственные советники, губернаторы провинций, их заместители и интенданты финансовых округов в областях. Некоторые из них до получения патента занимали королевские должности. Так же обстояло дело с интендантами, многие из которых вышли из генеральных докладчиков. В зависимости от обстоятельств они могли (или нет) получать и доходы от королевской должности, и возможные вознаграждения, причитающиеся им по их новому статусу комиссара. Служащие по своему положению значительно ниже комиссаров. (Но были исключения: некий Пеке, чиновник по ведомству иностранных дел при Людовике XIV и во времена Регентства, был фактически среди принимающих решения, конечно, менее влиятельным, чем его патроны Торси и Дюбуа, но ни в коем случае не второстепенным.) Статус служащих монархии по сути не очень отличается от статуса госчиновников в XIX и XX веках, за тем исключением, что их должностные права и обязанности скорее складывались из практики, чем определялись юридически. «Они получали жалованье, различное по размеру в зависимости от стажа, годовые наградные, пособия в исключительных случаях: на обустройство в Версале, в связи со своими бракосочетаниями или замужеством своих дочерей, пожизненные доплаты (премии) за службу, не подлежащие налогообложению. Их пенсии после выхода в отставку зачастую были равны их окладам и назывались «сохраняемое жалованье», часть которого после смерти продолжали выплачивать вдове, а другую часть — детям». Система служащих уже отвечала до известной степени специфическим требованиям бюрократии. Действительно, чиновники по своему статусу располагались на разных иерархических уровнях: так, «первый клерк» в Версале четко выделялся среди своих сослуживцев. Обязанности, исполнявшиеся служащими, определялись их технической и юридической квалификацией. Их отбор и наем все больше подчинялись универсальным критериям и все меньше зависели от происхождения и даже фаворитизма. Доходы принимали характер платы за наемный труд. Это не прибыль, не доход, а жалованье: оно позволяет получателю «вести достойный и соответствующий его рангу образ жизни».

Представлялось закономерным на этапе формирования этой системы объединять служащих и комиссаров в рядах государственного чиновничества. Но при этом социальная дистанция между первыми и вторыми оставалась значительной. Интенданты смотрели свысока на скромных чиновников, бумагомарателей, работающих в поте лица на самом нижнем уровне пирамиды — в казенных кабинетах в Париже или в провинции. И тем не менее эти две группы были уже достаточно прогрессивными по сравнению со структурами королевских служителей и откупщиков, отмеченных печатью институционального архаизма. В Консульство Бонапарта задним числом была подтверждена общность судеб комиссаров и служащих, окончательно упразднен институт королевских служителей и откупщиков, что было декретировано еще Революцией и обеспечило торжество власти и иерархии наемных чиновников, вышедших из среды служащих старой системы. Был учрежден двухвековой институт префектов: эти высокопоставленные чиновники продлят и усилят роль комиссаров-интендантов, свирепствовавших уже во времена наивысшего подъема классической монархии.

Она, таким образом, представляется организмом неоднородным, в рамках которого бок о бок существовали и королевские служители, и откупщики, и чиновничество. Стиль работы органов королевской власти скорее связан с прошлым, но вместе с тем в нем появляется и нечто новое. Классическая монархия привержена принятию решений по итогам обсуждения на собраниях Высшего совета, других советов управления, на заседаниях судебных инстанций, выборных лиц и т.д. Общественные силы на местах — гражданские или религиозные — также не остаются в стороне. Вспомним многочисленные дебаты в советах городов, в капитулах каноников… Широко была распространена практика управления с использованием советов в Испании: в 1721 году были известны советы Кастилии, финансов, по владениям в Вест-Индии, по военно-морским делам: сословные советы, военный совет и др. Полисинодия[11]во Франции в 1715 году была не радикальным новшеством, а скорее попыткой экстраполяции: число советов, которых и так уже было немало, просто увеличилось; они стали открытыми для аристократии и обрели более широкие властные полномочия. Да, уже в 1718 году с практикой полисинодии было покончено. Но центральная власть (в принципе) осталась приверженной традиционному Королевскому совету с его каноническими подразделениями.

Вместе с тем в монархическую эпоху существует и другой, неколлективный способ принятия решений. Он господствует в армии, представляя собой цепочку индивидуальных и авторитарных решений; они нисходят, как бурный водопад, по вертикали званий и командных должностей. В крайнем случае крупные военачальники, а иногда и сам король накануне сражения собираются для коллективного обсуждения, сидя на лошадях, стоящих по кругу мордами внутрь, а крупами наружу. Пришлось дожидаться исчезновения монархии Старого порядка, чтобы принцип единоличного принятия решений вышел за армейские рамки и стал применяться гражданскими властями[12].

Линии властной подчиненности, которые Бонапарт «прочертит» через министров, префектов, супрефектов и их подчиненных, положат конец обычаю коллегиального управления. Сверху вниз по этим линиям будут передаваться авторитарные решения ответственных деятелей, в том числе и в невоенных областях.

* * *

Короче говоря, классическая монархия в плане осуществления власти и суверенитета предстает как гиперболический образ всего общества, как его наглядная схема, в которой элиты, и в частности дворянство, столь широко представлены, что не остается места для крестьян и в меньшинстве оказываются буржуа или мелкие буржуа. Само собой разумеется, что прямые креатуры монарха сохраняют в высших эшелонах королевского аппарата, ущемляя других, многие рычаги управления. С учетом этого ограничения служилое дворянство, «люди шпаги», придворные, финансисты, писатели, судьи дворянского звания, а также прелаты монополизируют или почти монополизируют все верхние этажи монархического государства. Они без особых проблем сотрудничают в рамках официального или полуофициального истеблишмента с недворянским меньшинством, обладающим высокой квалификацией в различных областях, таких как правосудие, финансы, литература. Эти представители олигархии подразделяются в зависимости от стратегических целей и культуры. Они подчиняются не только своим узкоклассовым интересам, которые могли бы представлять собой нелепые подражания потребностям аристократии. Кроме того, на низовом уровне управленческие службы королевской системы возглавляют самые настоящие разночинцы. Но они не являются простыми исполнителями. Их власть на местах довольно значительна. Социальные конфликты разного рода возникают внутри монархической машины; они отражают и по-своему выражают противоречия, которые пронизывают не государственный аппарат, а общество в целом.

До сих пор мы рассматривали классическую монархию только изнутри или в ее отношениях с сообществами, которые ее окружают. Но она также тесно связана и с технологией своего времени, которая, в свою очередь, неотделима от общественных отношений. Я намерен рассмотреть здесь три области техники, оказавшие большое влияние на эволюцию государственных институтов. Прежде всего, огнестрельное оружие и, естественно, появление постоянной армии. Затем средства информации: бумага (старое изобретение), но особенно печатное дело (только появившееся). И наконец, импорт драгоценных металлов — золота и серебра, который предопределяет существование определенного технологического уровня в горно-шахтном деле в Европе и Америке и в осуществлении трансатлантической навигации. А с другой стороны, импорт драгоценных металлов повлек за собой огромные изменения в фискальной системе, породил враждебную реакцию в обществе.

* * *

Огнестрельное оружие и милитаризация части общества. Новые методы поражения человека и разрушения сооружений, появление массы людей, специально обученных для их использования, стали мощным козырем в руках классической монархии начиная с XV и XVI веков. Испанское королевство в значительной мере обязано им завоеванием Мексики. Япония, возможно, обязана им своим национальным единством, по крайней мере в эпоху сёгуната, поскольку это единство постепенно формировалось в течение второй половины XVI века, в результате сражений, в ходе которых использовалось до 10 000 аркебуз, сделанных по португальским образцам. Что касается Франции, то здесь четко просматривается взаимосвязь между становлением классической монархии в период с конца правления Карла VII до конца XV века и развитием постоянной армии, хорошо оснащенной огнестрельным оружием, показавшим свою высокую эффективность уже при Карле VIII. Повышается огневая мощь, растет численность армии: в XIV веке постоянное ядро королевской армии в мирное время насчитывало всего 2000 человек, после 1450 года — уже от 10 000 до 15 000, а в XVIII веке (тоже в мирное время) — 135 000. Все военнослужащие отныне регулярно (в основном) получают жалованье. Его размер зависит от звания, а не от статуса офицера более или менее благородного происхождения. Появляются артиллерийские части, специализированные подразделения по производству пороха и т.д. Военные расходы монархии растут, что служит основной причиной роста налогов. Расходы на содержание армии, которые трудно установить, достигали уже при Генрихе IV трети королевского «бюджета», половины — при Людовике XIV (до 70% в военное время). Численность королевской армии, обладающей большой огневой мощью на базе легкого и тяжелого оружия, достигла 300 000 человек в военное время (примерно к 1710 г.). Базовое воинское соединение постоянной армии европейской державы в мирное время достигало 1000 человек в XIV веке, десятка тысяч — в эпоху Возрождения и сотни тысяч — в XVIII веке. К концу правления Людовика XIV и при Людовике XV в военное время, в период крупных конфликтов один француз мужского пола из каждых шести или семи человек на постоянной или временной основе служил в армии. Он выступал в роли постоянного солдата, или милиционера, или временного новобранца. С начала и до конца рассматриваемого периода технический прогресс олицетворялся именами крупных администраторов, таких как Бюро в артиллерии (умер при Людовике XI), изобретателя бронзовых пушек и длинноствольных орудий в годы медленного исчезновения средневековых крепостей. А потом Грибоваль на закате Старого порядка также подарит королевству пушки, которым Европа будет завидовать и в годы Первой империи.

* * *

Старые и новые средства информации. Другая серия технологических инноваций, влияние которых на классическую монархию было глубоким, — информационные системы. Они появляются с известным временным разрывом к концу Средневековья: речь идет о бумаге, о книгопечатании, короче — о «галактике Гутенберга». Увлекать писаниной французская королевская власть стала еще в XIV веке, вскоре после появления бумаги. В течение последующего периода в Парижском бассейне появилось множество бумагоделательных машин. Они поставляли бумагу государственным и приравненным к ним учреждениям: Парламент и Сорбонна — крупные потребители печатных произведений и собиратели архивов. Книгопечатание пришло с другой стороны Вогезов. Сразу же оно стало силой централизирующей или, скорее, «бицентристской». Оно, конечно, процветало в Париже, где местные организации и учреждения — общественные, государственные или университетские — находят ему широкое применение. Одновременно оно развивается в Лионе — воротах на Юг. Типографии наводняют провансальские земли лионскими, то есть франкоязычными, печатными материалами, обеспечивая переход Юга на официальный язык власти, то есть на французский. И этот путь был более эффективным, чем все королевские ордонансы, даже из Виллер-Котре. В XVII веке происходит, особенно в Парижском регионе, объединение активных и авторитетных владельцев типографий. Они возобновят союз с государством. С самого начала этот «брак» приобретает репрессивные черты: уже в конце XVI века учреждается официальная цензура, декретируется обоюдоострая процедура — предоставление королевских разрешений, монополий и привилегий на издание книг. Авторы вследствие этого становятся и защищенными, и несвободными. Новые средства информации обеспечивают распространение ' университетского, среднего и даже начального образования; оно необходимо для подготовки офицеров высокого уровня и скромных чиновников для государства или общественных учреждений. Численность этих людей на различных уровнях управления увеличивается. Классическая монархия — носительница образования и инициатор его развития — существует в эпоху, когда 10% мужского населения умеет расписываться. Сам по себе этот процент — только симптом. Он свидетельствует о самом начале распространения некоторых признаков Просвещения, хотя еще и нечетких, затуманенных. Он предполагает растущее глубокое влияние книгопечатания. В течение веков численность образованных постоянно растет. К концу правления Людовика XVI 50% взрослых мужчин умели расписываться. Общество вступает в опасную, штормовую зону: сумма фрустраций, порождаемых относительной сверхобразованностью людей, находящихся слишком низко на социальной лестнице, начинает перевешивать сумму преимуществ, которые извлекает государство от постоянного роста народной образованности. Классическая монархия рискует быть поглощенной пучиной образовательного процесса, развитие которого она одобрила, если не сказать — даже поощряла. Но палка эта о двух концах: книгопечатание и образование в течение долгого периода стимулировали развитие государства, а теперь оказывают дестабилизирующее воздействие. Но в любом случае некоторые потребности и нужды уже неустранимы: с XVI по XVIII век королевские учреждения широко используют афиши, административные циркуляры и формуляры, которые печатаются в типографиях. Нет ни одного учреждения, и особенно королевского, которое не имело бы своих официальных или официозных издателей.

* * * 

Драгоценные металлы. После огнестрельного оружия и новых средств информации третий «скачок вперед», которым воспользовалась классическая монархия, связан с появлением денежных средств в гораздо больших размерах. Может быть, речь идет о более широком применении новых кредитных инструментов: векселя станут весьма полезным средством перевода налоговых доходов из провинции в столицу. Но они существовали в сфере торговли уже с XIV века. С XIV по XVIII век они будут немного усовершенствованы. Однако фундаментальные изменения связаны не с обращением «бумаги», даже банковской, а с массой драгоценных металлов в государственных казначействах и у частных лиц. Длительные и сверхдлительные контрасты конъюнктуры в этом отношении имеют капитальное значение. Возьмем кризис XIV-XV веков, последовавшие за ним возрождение и рост, которые к середине XVI века угаснут. Уже подчеркивалась роль демографического фактора: обезлюдение в 1348-1450 годах, затем подъем и восстановление прежней численности населения к 1560 году. Но свое значение имели и валютно-денежные факторы.

Подъем классической монархии на основе роста налоговых поступлений, принявших более регулярный характер со второй половины XV века, предполагает конец хронического недостатка золота и серебра; он в конечном итоге был устранен благодаря принятию целого ряда технологических мер. Глубочайший кризис ликвидности, большой валютно-денежный голод обрушился на страну в 1395-1415 годах. Причины этого были более или менее на поверхности: торговый баланс Европы с Востоком с 1000 года был постоянно дефицитным вследствие закупок пряностей, шелка, жемчуга, а также в результате паломничества, крестовых походов, оплаты выкупов. Отрицательный торговый баланс еще больше усугубился к 1400 году в результате внутренних катастроф, сопровождавшихся к тому же увеличением закупок пряностей и сокращением поставок суданского золота. Во Франции, которая в этом плане не отличалась от Англии, Испании, Италии, Фландрии и Бургундии, наихудшее десятилетие, самое большое безденежье пришлось на 1392-1402 годы. В Бриуде, в самом сердце изолированного Центрального массива, вынуждены были в 1423-1425 годах изготовлять монеты из свинца. В целом в Западной Европе запасы ценных металлов сократились (цифры приблизительные) в серебряном эквиваленте с 2000 т в 1340 году до 1000 т в 1465 году. И по контрасту подъем, который последует за этими провалами, будет необычайным. Он «превратит в пыль» все предыдущие рекорды: только в Англии запасы в серебряном эквиваленте в 1700 году достигнут 1100 т. Во Франции, где первые признаки роста уже четко проявились в самом начале правления Людовика XI, запасы в серебряном эквиваленте к 1700 году достигли 2500 т, 40% которых ежегодно будут переводиться в государственный бюджет. В целом в Европе в 1809 году запасы в серебряном эквиваленте достигнут 50 000 т, то есть в 50 раз больше, чем в скудном XV веке, и в 25 раз — в «богатом» или, скажем, менее скудном XIV веке. Немецкое и венгерское серебро, а затем золото Антильских островов «спасли» Запад в 1460-1530 годах. Затем, в 1560-1625 годах наступила очередь перуанского и мексиканского серебра. Позднее, в 1720-1780 годах, после нескольких (менее болезненных) спадов в XVII веке примут эстафету золото Бразилии и серебро той же Мексики. Все это было бы немыслимо без широкого технологического прогресса, а также без «крупных открытий» в привычном смысле этого термина: технология создания глубоких шахт начала совершенствоваться с первых лет Возрождения. Немецкие инженеры и публицисты свидетельствуют об этом прогрессе еще в XVI веке. С другой стороны, трансокеанские путешествия, получение сплавов с ртутью в 1500-1570 годах создали условия для первого проникновения в сокровищницы, в частности, серебра Нового Света.

* * *

Эти технические и «металлические» данные позволяют по-новому увидеть перспективы становления налоговой системы. Конечно, она уже имеет весьма почтенный возраст, и все согласны, что монархические государства, включая Францию, «постепенно перешли от чрезвычайного налога для ведения войны к постоянному военному налогу, а затем к постоянному налогу и в мирное время. К 1360 году эта эволюция налоговой системы практически завершается». Но от провозглашения принципа до реального увеличения доходов — большая дистанция. Она будет преодолена лишь более века спустя, после рокового 1360 года. Воспроизведем ход событий, начав издалека: при Филиппе Красивом (1285-1314 гг.) до крупных фискальных изменений — правда, чисто юридических — в 1350-1360 годах общие доходы государства в серебряном эквиваленте составляли 46,4 т, 39% которых обеспечивались за счет королевского домена, а остальное (уже большая часть) — за счет «чрезвычайного» налога, иначе говоря, за счет налогов, которые в этот период еще не были узаконены. В 1355-1356 годах суммы, утвержденные земельными собраниями (исключая домен), достигали 24 т, а в 1430 году усеченная Франция Карла VII имела примерно 52,5 т. Объединенное королевство при том же Карле VII в конце его правления располагало (по оценкам) 75 т: уровень, достигнутый при Филиппе Красивом, таким образом, просто несколько превзойден (+60%). Фискальная революция еще не столь сенсационна. Людовик XI тем не менее собирает более 100 т в серебряном эквиваленте (135 т в военное время; и королевский домен играет незначительную роль; налог в его чистом виде обеспечивает почти всю сумму). Налоговые сборы при Генрихе II к концу 50-х годов XVI века не превышают 190 т. В конце царствования Генриха IV объем налогов уже оценивается в 200 т. Мазарини легко добирается до 1000 т реальных расходов. Эта цифра останется почти канонической до начала правления Людовика XVI, за исключением периодов крупных конфликтов (война за испанское наследство, Семилетняя война). В эти трудные времена расходы достигают 1600 т (в 1705-1710 гг.), затем 1800 т (после 1760 г.). Но столь высокий уровень расходов удерживается лишь в течение очень кратких периодов. Таким образом, подлинная налоговая революция с регулярным увеличением вдвое веса бюджетных средств начинается не в середине XIV века, при Иоанне Добром с его пресловутым выкупом, как это утверждают некоторые историки-формалисты. На самом же деле она развивается начиная с Людовика XI, Генриха II и, в конце концов, при Бурбонах — от Генриха IV до юного Людовика XIV. И это тоже классическая монархия или по крайней мере один из ее основных аспектов. С увеличением государственных налоговых сборов росло антифискальное недовольство — первопричина всех восстаний. Драгоценные металлы, книгопечатание, пушки — эти технологические достижения нового времени оказали всеобъемлющее влияние на классическую монархию. Они направляли и стимулировали ее укрепление, хотя оно и сопровождалось накоплением внешних и внутренних антагонизмов.

Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610

Первая часть.

РАСЦВЕТ ВАЛУА

Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610

I. ВОЗРОЖДЕНИЕ

В этом томе речь идет не только об истории государства и особенно власти, об олицетворяющих их группах людей, объединениях, партиях и т.д., как это может показаться на первый взгляд. Ибо нет государства без гражданского общества, территории, экономики, религии, культуры… Французское пространство, будучи во времена Людовика XI ромбовидным и обретя еще размытые очертания гексагона при Генрихе IV, сохраняло в 60-х годах XIV века в основном (grosso modo) границы, обозначенные в «разграничительном» Верденском трактате, который, как каждому известно, был подписан в 843 году новой эры, внуками Карла Великого. Но прочерченные в ту эпоху в центре империи линии стали реальными границами значительно позднее, в завершение медленного, растянувшегося на несколько веков приближения к ним при Капетингах.

В год смерти Карла VII (1461 г.) Рона, Сона и Шельда обозначали пунктиром границу, которая оставалась подвижной и легко преодолеваемой. Только дофинский отросток, полученный в 1349 году в качестве апанажа, выходил за пределы этой линии к востоку и на другую сторону Роны. Последующие изменения границ, относящиеся к постсредневековому периоду и до конца XVI века, состоятся в Провансе и Лотарингии. В то же время Франция окончательно утратит Фландрию, которая позднее станет частью современной Бельгии. Эти продвижения и отступления напоминают длительную и изматывающую процедуру, к которой порой прибегают провинциальные нотариусы. Можно ли сегодня, в ретроспективном плане, считать их несущественными? Ведь в ту же эпоху или позднее Испания и Португалия, а затем Россия и Англия готовятся завладеть целыми субконтинентами, каждый из которых в 15 или 30 раз обширнее, чем собственно французское обиталище: речь идет о двух Америках, Австралии, Сибири… Но не будем впадать в анахронизм! Если придерживаться простых критериев эпохи Ренессанса, которые не столь требовательны и строги, как наши, французская территория является гигантской: простому человеку 1550-х годов, если, конечно, он не стремится побить рекорд, потребуется целый месяц, чтобы пересечь ее с севера на юг и три с половиной недели — с востока на запад.

Общая площадь территории колеблется где-то между 425 000 кв. км во времена короля Карла Лысого[13], границы королевства которого восстановит Людовик XI, наследник четырехвековых усилий, и 460 000 кв. км «Франции» конца XVI века (против 551 000 кв. км в 1987 г.). Расширение площади, хотя и незначительное, происходит и в силу чисто естественных изменений: в результате аллювиальных наносов Роны и морских течений некоторые средиземноморские и речные порты, такие как Арль, Латт, Монпелье, Нарбонн, оказываются окруженными сушей, хотя в различные периоды Древнего мира и даже Средневековья они принимали крупные суда.

На побережье Атлантики или Ламанша и на реках, которые в них впадают, аналогичные явления (затягивание песком, зарастание водорослями, отступление воды, заиливание водных поверхностей) наблюдаются в Байонне, Люсоне, Ньоре, Бруаже, Лильбонне, Арфлёре и Абвиле или угрожают им. Вода — соленая или пресная — в своей «нормальной» форме отступает. Напротив, начиная со второй половины XVI века, когда она становится льдистой массой, идет наступление. В Савойе (еще не французской), в Дофине в 1590-х годах местные ледники при своем движении даже снесли несколько маленьких деревень. С геологической точки зрения эти явления незначительные. Но они отражают незначительное ухудшение климата. Гнилая погода летом, сильный и все чаще повторяющийся град наносят ущерб урожаю, усугубляют голод или увеличивают число холодных лет. Так было в 1560— 1570 годах, а также в 1709 году и в различные периоды XVII века, в частности в холодные 90-е годы.

«Территориальное» или «пространственное» сознание во Франции пробуждалось медленно. Изобретения Гутенберга позволили начать распространение первых карт королевства. Они поначалу были нечеткими, неполными, посредственными. Издавались они за пределами страны: в Ульме, Нюрнберге и Флоренции в 1480-1500 годах. Собственно французская картография появилась позднее. Важных результатов удается добиться благодаря Оронсу Фине (умер в 1555 г.) и особенно Шарлю Этьенну, издавшему в 1552 году «Путеводитель по дорогам Франции».

С картами или без карт короли и их чиновники имели лишь эмпирические познания и о границах своего собственного домена, который, словно зараженный бактериями роста, стремится постепенно достичь границ всей территории королевства в самом широком смысле этого понятия. Испанская монархия — конфедерация: она объединяет различные короны — Арагонскую, Кастильскую и т.д. Французское королевство — результат аннексий. Оно поглощает различные земли, ранее бывшие княжествами. Постепенно они попадают в административное поле, где напрямую главенствует власть короля. И газ, наполняя шар, обретает его контуры: так была присоединена Бургундия в 1477-1479 годах после насильственной смерти Карла Смелого. С 1470 по 1486 год та же участь постигнет наследство Арманьяка, а также земли доброго короля Рене — Анжу, Мен, Мортен и Прованс. Этот процесс поглощения развивался и в направлении к центру королевства, в результате чего исчезли большие территориальные анклавы, владетели которых в соответствии с духом XV века верили в возможность еще долго сохранять широкую административную автономию и даже независимость. А в XVI, несколько «сдвинутом» веке, который длился с 1515 года до царствования Людовика XIII, под короной короля одно за другим оказались Ангулемское графство, Бретань, провансальские и северофранцузские земли коннетабля Бурбона (Овернь, Бурбонне, Божоле и др.) и, наконец, сложное Бурбон-Наваррское наследство, которое намного выходило за аквитанские границы.

Чтобы найти еще самостоятельные княжества, вскоре потребуется покинуть Францию, пересечь Рейн. И здесь их будет целый легион, вплоть до классической эпохи. По эту сторону Вогезов королевский домен в государственном смысле слова составлял 60% королевства в первые годы правления Людовика XI и в момент прихода к власти Людовика XIII уже контролировал почти 100%.

Демографическая проблема рассматривается здесь в условных границах нашего территориального гексагона в 1700-е годы, формированию которой в середине XV века еще было далеко до завершения. Но эта территориальная условность весьма удобна. Она позволяет на длительном отрезке времени провести сравнения численности населения. «Французское» население, проживавшее на таким образом обозначенной территории, к 1330 году составляло примерно 20 млн. человек. С 1340 по 1440 год целый ряд катастроф (чума, войны, голод, экономические и демографические кризисы, порождавшие и усугублявшие друг друга) обескровил страну: численность населения в обозначенных границах упала до 10 млн. (или меньше?) в самые мрачные годы правления Карла VII. Никогда больше с XII по XX век Франция не будет столь малонаселенной. Период с 1450 по 1560 год — «гипервек» — вклинивается как время медленного, мощного и беспрерывного подъема. Отныне почти все войны ведутся за пределами страны. Хотя короли охотно вступают в войны, они стоят относительно недорого французскому налогоплательщику и не могут разорить страну или сократить ее население (или очень умеренно), как это произойдет позднее, при Людовике XIV, когда будут введены чрезмерные налоги. К 1560 году потолок численности населения достигнет уровня 20 или почти 20 млн. жителей, то есть столько же, сколько было в начале XIV века, до смертоносных войн, эпидемий чумы, всех тех несчастий, начало которым положил 1340 год. Гексагон плотно заселен при Филиппе Красивом; он стал полупустым во времена Жанны д'Арк и вновь заполнился в последние годы правления Генриха II. Что это: история качается, как маятник, или она неподвижна? Оставим в стороне метафору. На самом деле в течение очень длительного исторического периода имело место частичное сокращение населения страны, за которым следовало полное или почти полное восстановление его численности. Обратимся — один раз не в счет — к глубинным процессам: с 1300 по 1715 год численность населения почти постоянно остается на уровне около 20 млн. человек (иногда чуть больше, иногда чуть меньше). Да, она сокращается до 10 млн. в чрезвычайный период катастроф (1340-1450 гг.). Затем теми же темпами возрастает до обычного уровня 20 млн. человек в течение последующего века (1450-1560 гг.). Потом сохраняется на этом уровне, хотя и с незначительными, и чаще всего в положительную сторону, колебаниями, в течение долгого XVII века, точнее с 1560 по 1715 год.

Насколько можно судить, это «правило» 20 миллионов, просуществовавшее более четырех веков, диктовалось и экологическими причинами: учитывая агротехнику (еще достаточно примитивную), определенную регулярность эпидемий заразных болезней в течение этой продолжительной эпохи, воздействие нищеты, голода, фактического нормирования продовольствия, смертоносные инфекции и поздние браки, используемые, за неимением лучшего, как «контрацептивное оружие», — все это обусловливало невозможность существенного превышения роковой цифры «20 млн. душ». Лишь в XVIII веке этот казавшийся непреодолимым барьер был наконец взят. С 1700-1715 годов численность населения начала действительно расти. И это не было, как в XVI веке, просто возвратом к прежнему рекорду. Потолок будет преодолен. В период от Регентства до 1815 года население возрастет до 30 млн. Совсем другое дело по сравнению с периодом от Людовика XI до Людовика XIV. С 1340-х до 1560-х годов демографическая кривая напоминала трассу бобслея. Она то спускалась до самой низкой отметки, то взлетала вверх. К 1450 году процесс начал существенно меняться. Тенденция к повышению постепенно вытесняла тенденцию к понижению.

Если говорить о втором периоде, периоде роста и восстановления численности населения (1450-1560 гг.), то следует учитывать действие трех факторов, а именно: более высокая рождаемость; более ранние браки (что, естественно, продлевает период эффективной деторождаемости у замужних женщин); снижение смертности. В реальности первый фактор как таковой почти не сыграл своей роли. Если измерить приблизительно деторождаемость у женщин интервалом между двумя родами, то прекрасный XVI век мало чем отличался от мрачноватого XVII века. При Франциске I, как и при Людовике XIV, в отсутствие широкого применения противозачаточных средств, молодые супруги не могли рожать больше одного раза в два года. Один ребенок рождался каждые 24 или 30 месяцев — с учетом времени беременности, кормления ребенка грудью, а затем зачатия и вынашивания следующего.

Напротив, под влиянием временно благоприятного экономического развития или в силу старинных обычаев браки при Франциске I были более ранними, чем во времена Короля-Солнца. Нормандские девушки периода Возрождения выходили замуж в среднем уже в 21 год, тогда как в годы Великого века — в 24-25 лет. Эти четыре года разницы позволяли рожать уже на два ребенка больше. Такая прибавка сыграла существенную роль в демографическом буме, наблюдавшемся в первые 60 лет XVI века.

Наконец, смертность в рассматриваемую эпоху, согласно статистическим данным, была меньше, чем в другие времена. Были, естественно, и достаточно благоприятные периоды между 1455 и 1560 годами, в частности до 1520 года. В этот период в отдельные благоприятные годы смертность падала до сравнительно низкого уровня — 30-31%. В результате произошел довольно значительный демографический прирост, на который не смогли повлиять мелкие (?) несчастья последующих десятилетий (после 1520 г.). С 1460 по 1520 год, вследствие сохранения разумного спроса на зерновые со стороны населения, которое благодаря обилию еще свободных земель остается сравнительно разбросанным, голодные годы случаются довольно редко (позднее их станет во много раз больше в связи с достижением демографического пика). Заработки, которые с конца XV века в течение длительного периода были высокими, также подтверждают, что уровень жизни народа оставался «приличным». Это способствует росту числа «простонародья» и снижает некоторые угрозы жизни, поскольку население относительно хорошо питается и, следовательно, менее подвержено физиологической нищете и болезням. Позднее, в 1520-м и последующие годы, когда наступит голод, доходы упадут, питание ухудшится. Но вместе с тем улучшится эпидемическая обстановка. С 1536 года резко на убыль пойдут заболевания проказой, а с 1525 года все реже и реже случаются катастрофические эпидемии чумы. Более длительные промежутки между эпидемиями чумы при Франциске I и Генрихе II объясняются, возможно, принятием строгих карантинных мер в городах. Они оказались сравнительно эффективными, что принесло пользу и крестьянам.

Констатируем, без претензий на детальное объяснение причин, что в период между последними годами правления Карла VII и началом царствования Карла IX в стране произошел резкий демографический рост. Было нормальным, что вслед за веком (с 1340 по 1450 г.) значительного сокращения населения наступил (после 1450 г.) период его спасительного роста.

Вследствие этого навязчивая боязнь смерти, хотя и не исчезнет полностью, перестает беспокоить высших представителей культуры, религии или светского общества — счастливые перемены по сравнению с XV веком, веком погребальных танцев, трупов и мрачных медитаций над разлагающимися останками.

На более скромном уровне населением овладевает броуновское движение. Став более многочисленным, оно не желает жить скученно в одном месте. Оно не знает, куда податься, и бросается во все стороны. Миграционные перемещения обретают различные формы: рост городского населения; транзитная миграция (ремесленники, паломники, школьники или студенты); миграция нищеты (нищие и просто обездоленные большими массами покидают бедные земли Бретани и Руэрга, направляясь к плодородным землям Лангедока, Вексена, Нормандии); заселение деревень; наконец, иммиграция в ранее покинутые, порой многообещающие земли, например в виноградарскую Бордоскую область: многие деревни Жиронды были покинуты во время войн с англичанами. Но начиная с эпохи Людовика XI сюда энергично направляются новые переселенцы, покинув окситанские или франкофонские зоны. Наконец, иногда возникали и эмиграционные потоки. Так, выходцы из Франции (ее южных и центральных районов) заселяли Испанию, и именно в тот момент, когда выходцы из Испании, в свою очередь, эмигрировали в только что открытые земли Америки.

* * *

Весь этот народ надо было кормить, обеспечивать ему минимальный жизненный уровень, за исключением голодных лет. Традиционная агрикультура дает максимум возможного. Производство зерна с 1450 по 1500 год быстро растет. Этот зерновой прорыв стал возможен в результате довольно легко достигнутого освоения земель, заброшенных во времена Столетней войны. Надо было просто выкорчевать кустарники, что не было непреодолимым препятствием. Позднее производство зерна стало возрастать значительно медленнее, и к 1550-1565 годам оно достигло своего потолка. Последние участки поддающейся освоению или свободной земли оказывались окраинными, малоплодородными, труднодоступными, удаленными от путей сообщения и рынков сбыта. Отсюда резкое повышение цен на зерно в XVI веке. Оно усугублялось возросшим спросом, зачастую не находящим удовлетворения. С другой стороны, рост цен стимулировался наличием большого количества золота и серебра (поступавшего из Центральной Европы, а затем с нового континента). Рост дороговизны время от времени порождал голод: он вновь появился после 1520 года. Что касается других отраслей, то растительная продукция становится разнообразнее, но не слишком: виноградники расширяются вблизи портов, через которые идет экспорт (Нант, например), и крупных центров потребления, насчитывающих десятки или сотни тысяч пьющих (Лион, Париж…). В городских зонах растет потребление мяса. В других местах животноводство пребывает в летаргии. Здесь пастбища уступают место посевным культурам, в которых испытывается срочная нужда, поскольку их производство в обычные годы позволяет удовлетворить только минимальные национальные потребности из-за невысокой производительности труда. Но слабое развитие животноводства ведет к недостатку навоза, что, в свою очередь, снижает производство зерновых. Это — пресловутый порочный круг устаревшей агрикультуры, от которой в это время начинают избавляться фламандцы (но не французы) во имя круга добродетельного. Наконец, лесные массивы и к 1550 году остаются огромными. Не исключено, что в это время леса покрывали треть национальной территории. В будущем такое обилие лесов становится удушающим и, напротив, ставит проблемы, так как человек жив не лесом единым. Кузницы, стекольные фабрики, общие потребности в топливе и деловой древесине приведут в последующие века к сокращению лесов. В результате расширятся пахотные земли, легче станет с продуктами питания.

* * *

На селе социальные группы, от которых зависит несколько неадекватное развитие сельского хозяйства, по-разному переносят последствия этого. В регионе от Лангедока до Иль-де-Франса на земельные участки обрушилась волна их дробления. Парцеллы становятся все мельче и мельче. Таков неотвратимый результат демографического роста в «прекрасный» XVI век. При появлении каждого нового поколения происходит новый раздел земельных наделов, так как выживающих детей становится больше умирающих родителей. Наследственное право, базировавшееся на местных обычаях, которые были скомпрометированы в период Возрождения, склоняется к преимуществу одного из сыновей — чаще всего старшего — и в ущерб его братьям и сестрам. Но это лишь в незначительной мере сдерживает топор наследственного права. Отсюда процесс пауперизации, от которого страдают прежде всего мелкие собственники и арендаторы: у каждого из них все меньше гектаров или доли гектара, чем у их предшественников. Во всяком случае, без технологического прогресса производительность гектара земли почти не растет. Количественный дефицит земли не компенсируется качественным улучшением приемов ее обработки, за исключением той или иной локальной ситуации, как, например, в случае с виноградарством вокруг Нанта. Тенденции к обнищанию на селе per capita усугубляются снижением реальной заработной платы: она снижается обыкновенно из-за роста цен, но особенно в результате возрастающего предложения труда, что, с учетом отсутствия заметного увеличения рабочих мест, снижало его оплату. В целом эта двойная тенденция к обнищанию затронула прежде всего сельскохозяйственных поденщиков, прислугу и других разнорабочих, а с другой стороны — мелких землевладельцев, наделы которых сокращаются при переходе от отца к сыну до нескольких гектаров и даже соток. Напротив, крупные фермеры — «аристократы плуга» — оказались на гребне достаточно приличного процветания: состояние рынка им благоприятствует, реальная заработная плата, которую они платят своим батракам, снижается, а рента, которую они обязаны выплачивать земельным собственникам, остается порой стабильной или повышается, но, как правило, в разумных пределах.

* * *

Классу собственников (знать, королевские служилые люди, сеньоры, высшее духовенство, крупные купцы, состоятельные буржуа) принадлежит примерно половина земли (другая половина — крестьянам). Доля этой господствующей группы имеет тенденцию к увеличению в результате политики приобретения новых земель, которую проводят крупные землевладельцы или те, которые хотят стать таковыми. Право старшего сына в дворянской среде и порядок наследования[14] церковного имущества позволяют этому высшему классу избегать угрозы распыления наследственных земельных владений. Он теряет в результате девальвации сеньориальных податей, которые иногда падают почти до нуля. Но восполняет эти потери благодаря частым повышениям реальной арендной платы; благодаря индексации десятины[15]; эволюция последней сопровождает, и не более того, рост (скромный) сельскохозяйственного производства, а иногда само ее существование ставится под угрозу, например, в 1530-1560 годах, в результате первых забастовок[16] крестьян, обязанных выплачивать десятину. Причем в той или иной мере крестьян на это толкают гугеноты.

Сеньории, однако, умели менять регистр: от доминирования сеньориальных податей[17] они перешли к господству земельной ренты, базировавшейся на размере арендных платежей. Скорее организатор, чем паразит, сеньориальная система порой играет роль направляющей силы во времена возрождения деревень и в период Ренессанса вплоть до начала Религиозных войн.

* * *

Ситуация в городах, в торговле, промышленности по сути не отличалась от положения дел на селе и в сельском хозяйстве. Поразителен хронологический параллелизм: начало роста городов с середины XV века и последовавшее затем их быстрое развитие; некоторое замедление к 1515 году при сохранении до 1560 года весьма заметного процветания торговли и мануфактур. Но процветания не для всех! Демографический рост, лежавший в основе этого процветания, выбросил на рынок труда рабочую силу в избыточном количестве, что привело к снижению реальной заработной платы. Обнищание наемных рабочих увеличивало, конечно, прибыли предпринимателей, но в долгосрочной перспективе мешало существенно увеличить массовое потребление, то есть сдерживало массовое производство. (Хотя производство предметов роскоши, например шелка и изделий из него, резко возросло.)

Даже умеренный подъем торговли, городов, мануфактур продлится недолго. Религиозные войны прервали его. Первые бои в 1560-1565 годах были достаточно благополучно пережиты, но в 1567-1575 годах былое оживление городской экономики станет далеким воспоминанием. Оно уступает место застою или крушению. Имеющаяся разрозненная статистика (соляной налог, портовые сборы в Марселе, торговля пряностями в Лионе, экспорт вин из Бордо, пастелевых лепестков из Тулузы, доходы от налогов на судоходство по рекам Луара и Рона) подтверждает эту периодизацию: подъем в течение ста лет, затем стагнация и спад. Общий подъем западных стран, связанный с улучшением в демографии и других областях, обусловил подъем начиная с 1450-х годов деловой активности городов, магазинов, лавочек. И в этом деле роль драгоценных металлов, поступивших из Америки — главного поставщика валютных средств, — была лишь второстепенной (с 1500 г.). Основной прирост импорта серебра из Перу, а точнее — Потоси, действительно произошел примерно в 1560 году.

Привел ли рост несельскохозяйственного сектора экономики, продолжавшийся более века (1450-1560 гг.), лишь к восстановлению высокого уровня, который был отмечен до Великой чумы в 1300-1340 годах? Или речь шла о стремительном преодолении потолка, оставившем далеко позади все рекорды, которые были установлены до наступления «времени несчастий»? В области сельского хозяйства, как было показано выше, речь шла скорее о восстановлении прежнего уровня, чем о подлинном подъеме. Городской сектор из-за большей своей гибкости был ipso facto более динамичным. Однако в некоторых случаях «оживление» даже не было всеобъемлющим. В Бордо, например, объем экспорта вина в «прекрасном» XVI веке оставался ниже, несмотря на внушительный рост, блестящих рекордных показателей начала XIV века. В эти времена этот крупный жирондийский порт регулярно отправлял 850 000 гектолитров в год в северные страны, в частности в Англию. И лишь в середине XVII века эти средневековые рекорды были наконец превзойдены. Напротив, в других районах наблюдались настоящие прорывы, которые оставляли далеко позади показатели времен Средневековья, до времен Великой чумы. Руан, например, включая собственно город и пригороды за пределами городских стен, насчитывал в XIII веке 35 000 жителей, а в 1347 году — возможно, 41 000. Начиная же с 1560 года соответствующий показатель, похоже, достигал 70 000 человек и оставался, с некоторыми взлетами и падениями, примерно на этом уровне вплоть до Революции. Таким образом, с XIII по XVI век имел место подлинный рост, отклонение от многовекового необратимого курса, когда вышеупомянутые мальтузианские потолки, столь разрушительные в аграрной отрасли, почти не сказывались или сказывались незначительно. Беспрецедентные превышения прежнего уровня, о которых идет речь, были особенно очевидны в динамичных областях с большой гибкостью: государственное строительство, культура… Но не будем преувеличивать значение этих скачков, по крайней мере для городов: Франция к 1500 году с ее 10% городского населения еще не преодолела определенной «слаборазвитости», даже по отнюдь невысоким критериям того времени. По контрасту, Испания и Португалия в ту же самую эпоху уже штурмовали океаны и континенты. На границах королевства Валуа появились предприятия капиталистического типа, созданные главным образом итальянцами, нидерландцами, немцами и иберийцами, установившими контроль и над деловым Лионом. Королевские же подданные зачастую сдержанно относились к отдаленным предприятиям.

Не следует преувеличивать роль государства и должного управления в развитии промышленности и торговли. Первые «меркантилистские» тенденции появились при Людовике XI, и до 1560 года шел процесс их формирования. Они сводились к проявлениям «умеренного национализма времен процветания». Речь шла о том, чтобы привлечь на территорию королевства и удержать золото и серебро (со времен Средневековья Церковь считала эти металлы бесполезными, тем более что они порождали ростовщичество, т.е. грех). Речь шла также о запрете предметов роскоши, золотого шитья и шелковых тканей, которые в ту эпоху считались синонимом импорта, сопровождавшегося вывозом и потерей валюты. Речь шла, наконец, о поощрении горнорудной отрасли и производства товаров национальной промышленности, предназначенных для экспорта или внутреннего рынка, в надежде, что это поможет вернуть валюту в страну или воспрепятствовать ее вывозу за пределы королевства.

Карл VII был прежде всего не лишенным ловкости «воссоздателем». Людовик XI был первым, кто разработал некоторые меры экономического порядка, направленные на защиту национальных ресурсов и предпринимательства. В этой области он соответствовал своей эпохе, был сыном начала Возрождения: он, скорее всего, размышлял о нехватке наличности, которая стала очевидной еще в 1400 году. Но решения, которые он вынужден был принимать, чтобы выйти из этой ситуации (так же будут поступать и его преемники), были скорее симптоматическими или гомеопатическими, чем реально действенными. Однако подъем экономики произошел бы и без принятия этих решений, поскольку его корни лежали в глубинных демографических и социальных процессах. Что касается Людовика XI или Франциска I, то их целью в этом направлении было оздоровление финансов королевства за счет возможного роста богатств страны. Когда говорили о богатстве государства, на самом деле думали о доходах правительства. При этом совершенно простодушно считали возможным увеличить богатство страны за счет увеличения доходов правительства.

Особенно ярко эти расчеты государства просматриваются в сельском хозяйстве, которое в этот период было как раз на подъеме. Однако правительственная политика по отношению к крестьянам исчерпывалась предоставлением абсолютной свободы действий, за исключением конфискации через налоговый механизм части сельскохозяйственной прибавочной стоимости (по мере того как она появлялась, благодаря подъему производства в течение длительного времени). Так в различные века формировались «прожорливые» бюджетные стратегии времен Людовика XI и Ришелье. Пришлось ждать… появления в 1760-х годах физиократов, чтобы правительство стало проводить политику поощрения развития сельскохозяйственного производства и чтобы она перестала быть чисто фискальной.

Что касается торговли и промышленности, то здесь робкие шаги правительства попадали на менее благоприятную почву, чем та, которая была у торговых народов фламандского или североитальянского типа. Крупные купцы Франции были, как правило, иностранного происхождения: итальянского — в Лионе, португальского или фламандского — на Атлантическом побережье. Французские коммерсанты занимались в первую очередь внутренней, или «молчаливой», торговлей (silent trade), которая была значительной, конечно, но маломасштабной и о которой мало говорилось. Несмотря на исключительный успех предпринимательства в Лионе (благодаря прежде всего итальянцам и в меньшей мере — немцам), преуспевший коммерсант, а также его сыновья и капиталы довольно быстро «сворачивали» на канонические тропы повышения своего социального положения: покупки королевских должностей, приобретение наследственного дворянства. А для дворян торговать (исключая морскую торговлю, значительную, конечно, по объему) — значит нарушать законы, унижаться.

Во всяком случае, внутренний рынок, имея в виду наиболее прибыльные сделки, оставался узким. После 1500 года в результате обнищания, последовавшего за снижением реальной заработной платы и дроблением земельных участков в ходе наследования, произошло сокращение возможностей роста массового потребления (не устранив их полностью). В то же время рост доходов имущих обусловил рост потребления предметов роскоши. Это, конечно, большой козырь для торговли с дальними странами. Но на пути ее развития возникали труднопреодолимые препятствия. Ведь последовательное развитие «капитализма» потребовало бы постоянного роста массового потребления, как это случится, например, с хлопчатобумажными изделиями после начала промышленной революции. Но ничего подобного не происходило во времена Возрождения.

* * *

Общая картина внешней торговли дает ясное представление об узости ее рамок. Абстрагируемся в данном случае от «импорта» золота и серебра: он лишь указывает на позитивный характер платежного баланса. При таком условии выясняется, что французский импорт в 1551-1556 годах на 54,3% в стоимостном выражении состоял из шелка и шелковых тканей. Этот процент, относящийся только к предметам роскоши, представляется огромным. Он убедительно показывает, что внешняя торговля не имела ничего общего с гигантскими, живущими натуральным хозяйством сельскими массами населения. Действительно, международная торговля более чем наполовину касалась горстки привилегированных потребителей — любителей изделий из шелка. Она оставляла в каменном спокойствии молчаливое большинство подданных короля. Второе место в импорте занимали оружие, изделия металлообрабатывающей промышленности, металлы (на эти три статьи приходилось 20,8% импорта). Эта цифра свидетельствует, конечно, об одной из структурных слабостей Франции, располагавшей меньшими запасами природных ископаемых, чем Германия или Англия (попытки организации горных разработок в Вогезах, серебряных рудников в лионском регионе в период от Людовика XI до Генриха II не могли существенно изменить ситуацию в связи с недостатком геологических ресурсов, хотя королевство и располагало различными месторождениями, в частности, железной руды). Наконец, третьей статьей импорта были пряности, сахар и квасцы (три продукта, также предназначавшиеся для элиты), на долю которых приходилось 8,1% общего объема французского импорта. И это обстоятельство еще раз подчеркивает, что импорт был лишь в незначительной мере связан с массовым потреблением.

Будучи импортером дорогих предметов роскоши, Франция экспортировала, напротив, товары с незначительной добавочной стоимостью: товары первичного сектора (сельского хозяйства и солеварен) или вторичного (промышленности). Проще говоря, экспорт насчитывал всего пять наименований: зерно, соль, вина, сукно, ткани. Вина и соль шли на север. На юг отправлялось немного пшеницы и особенно сукно из Лангедока в Левант. Из мешковины, производившейся в Бретани и в области Лиона, изготовлялись паруса для кораблей, рубашки и саваны. Они отправлялись в Италию, на Средний Восток и в возрастающих объемах в Испанию. И все это не в массовом масштабе: ведь даже при положительном торговом балансе выручаемая от экспорта валюта шла на покрытие значительной части оттока золота и серебра, предназначенных для оплаты ввоза предметов роскоши, шелковых тканей и пряностей, закупки которых интересовали лишь незначительное меньшинство населения. Относительно малозначимый характер импорта, как в зеркале, отражал ничтожный объем экспорта по сравнению с валовым объемом продукции автаркического сельского хозяйства, почти непосредственно за счет которого проживало 80% многочисленного населения страны. Конечно, развивались и некоторые передовые отрасли промышленности, в частности полиграфия в Лионе. Но в стране, где население было в основном неграмотным, в количественном отношении они представлялись незначительными вкраплениями, но оказывали тем не менее решающее дестабилизирующее воздействие на культуру.

В финансовой области достижения королевства представляются при первом анализе достаточно значительными. С 1475 года страна обладала твердой денежной единицей — золотым экю. Турский ливр — счетная единица — девальвировался довольно медленными темпами: в 1475 году он был эквивалентен 22 г серебра, а в 1560 году — 14 г. Но следует, правда, учитывать, что серебряная монета, на которой основываются наши расчеты стоимости денег, также теряла значительную часть своей покупательной способности в результате роста цен на различные товары в XVI веке. Не будем распространяться о причинах роста цен (среди них и инфляционный эффект поступлений американского серебра, но особенно демографический рост, который повышал спрос и таким образом стимулировал рост цен, в то время как предложение потребительских товаров, главным образом пищевых продуктов, оставалось неадекватным). Просто констатируем, что индекс цен в Париже вырос со 100 пунктов в 1510 году до 606 — в 1580 году, то есть уровень инфляции составлял 2,6% в год, что для времен Старого порядка было необычным и значительным. Но это определенно ниже галопирующих темпов в инфляционный XX век, когда в отдельные периоды годовое повышение цен на 10% не было редким явлением.

Вместе с тем инфляция и рост происходили в довольно узких границах: это хорошо видно при анализе объемов чеканки монет — они «поражают» своей фактической скромностью.

При исчислении в турских ливрах и при расчетах на пять следующих друг за другом лет объем чеканки монет превышал 2,5 млн. турских ливров в 1500 году, 3,2 млн. — в 1525 году. К 1550 году эта цифра достигла 6 млн., а к 1575 году превысила 7 млн. Славный рост! Но если учесть инфляцию и пересчитать в постоянных ценах на основе эквивалента, выраженного в пшенице, то получается менее радостная картина: объем чеканки монет в те же пятилетки в пересчете на пшеницу составлял 2,164 млн. лир[18] пшеницы в 1500 году; 1,171 млн. — в 1525-м; 1,544 млн. — в 1550-м и 822 млн. лир — в 1575 году. Последняя цифра относится к наименее урожайным годам во время Религиозных войн. Но три предыдущие цифры, относящиеся к периодам внутреннего мира, не свидетельствуют, однако, о выраженном росте, а скорее наоборот. Чеканка монет, осуществлявшаяся от имени короля, материализовала связь между государством и экономикой. Относительная летаргия в период Возрождения вынуждает исключить всякое восхваление, в том что касается экономических, финансовых и политико-государственных достижений. Верно, банковская система была хорошо организована в Лионе. Оригинальная система платежей на торговых ярмарках позволяла избегать большей части расходов драгоценных металлов. Предприниматели регулировали взаимную задолженность путем бухгалтерских записей. Лион, как финансовая биржа, оказывал влияние на значительную часть территории Франции. Парадоксально, но наряду с Руаном и Бордо Лион был одним из центров страхования морских операций при Генрихе П. В более общем плане нотариально заверенные облигации (на нижнем уровне) и переводные векселя (аккредитивы на вершине) создавали обширную систему ронского кредита, которая позволяла купцам и производителям обходиться без звонкой монеты. К услугам кредиторов различных категорий прибегало само государство, казначеи Франции, генеральные интенданты; буржуазия Парижа через механизм рентных доходов Парижской мэрии[19]; итальянские и немецкие финансисты из Лиона к концу правления Франциска I и при Генрихе II. Судебные процессы против представителей крупных финансовых династий (которые, как в случае с суперинтендантом Санблансе в 1527 г., доводили обвиняемого до виселицы), громкие банкротства, как в случае с Большой сделкой в Лионе в 1558 году, позволяли государству периодически освобождаться от задолженности денежным воротилам, что, однако, не мешало ему вновь обращаться к ним, когда злосчастное банкротство забывалось. Прорывы частных банков к финансированию и управлению бюджетами городов, таможен, сеньорий и церквей не могли скрыть слаборазвитости в целом наших банковских и финансовых структур или просто их полное отсутствие, за исключением Лиона и ряда других более мелких городов. Французы сумеют взять в свои руки финансово-денежную систему, оказавшуюся под контролем иностранцев, только в конце XVI века.

* * *

В географическом плане это смешение передовых отраслей (меньшинство) и отсталых производств (большинство), каковым предстает экономика королевства, достаточно легко определяется: полюсы силы располагаются в обширной северной зоне, в которую входят Нормандия, Иль-де-Франс и север Бургундии (после ее аннексии Людовиком XI). Но еще надо ликвидировать анклавность этого крупного северо-восточного региона. Восстановление французской полосы, соединяющей север королевства с югом, и выход к теплым морям обусловили новый расцвет Лиона, стимулировавшийся также трансальпийскими выходцами.

В XVI веке это послужит одним из оправданий — довольно, правда, невнятным — Итальянских войн. С 1465 года началась стратегическая и масштабная переориентация: при Медичи центр экономического развития перемещается из Женевы в Лион.

В 1502 году уже действовало более 40 флорентийских фирм в месте слияния Соны и Роны. Лион импортирует шелк и шелковые ткани из Италии, металлы и холст — из Германии, сукно — из Англии. А сам экспортирует французский текстиль и скобяные товары. В Лионе производятся печатная продукция и некоторые виды шелковых тканей. Такая экономическая активность повлекла за собой демографический рост, который в пропорциональном плане оказался существенно выше, чем удвоение населения в более общем плане. При Людовике XI население Лиона насчитывало 20 000 человек, а во времена Франциска I — 65 000. Рост населения сопровождался его пролетаризацией, как и в других сельских и городских регионах Франции. Покупательная способность лионского пролетария, исчисляемая в зерновом эквиваленте, снизилась со 110 пунктов в 1510 году до 85 — к 1560 году. А за более длительный срок — с 1505 по 1595 год — покупательная способность населения сократилась примерно наполовину.

Лионское процветание распределялось, мягко говоря, неравномерно. Происходили смещения некоторых торговых потоков: «французская ось» после заката ярмарок в Шампани сместилась из Руана и Парижа в сторону Лиона и юга, пересекая Среднюю и Нижнюю Луару или Савойю. Но и понятие юга, в свою очередь, изменяется и географически, и по существу: он был провансальским и правобережным по Роне, то есть нацеленным на Эг-Морт и другие порты Лангедока (Агд, Монпелье, Латт), через которые поступали пряности и вывозились сукна с севера или из Каркассонна. С включением Прованса в королевство Валуа (1481 г.) Марсель стал единственным и конечным портом для обслуживания торговых потоков между севером и югом Франции, что обусловило снижение роли портов Лангедока. Расширение торговли через Марсельский порт началось уже в середине XV века: ежегодный рост налогов на торговые сделки составлял 5,02% с 1438 по 1465 год, стабилизировался на уровне 1,03% с 1465 по 1515 год, а с 1515 по 1540 год составлял 2,8%. В этих условиях увеличение населения превышало средние показатели по стране: в 1500 году марсельцев насчитывалось 10 000, а в 1554 году — уже 30 000. Город не стал гигантским: марсельцы, которые не обладали размахом своих итальянских друзей или конкурентов, устраивались мелкими ростовщиками и торговцами в странах Леванта и Северной Африки. Они торговали зерном, кожей, добывали кораллы на больших глубинах. На берегах Ласидона сформировалось состояние Форбенов, потомков кожевника Лангра, оказавшегося в Провансе в конце XIV века. Они контролировали мэрию и Канебьер в 1475-1484 годах, пока не сформировали семейный клан, из которого вышли архиепископы, адмиралы и придворные кавалеры во времена Людовика XIV. В целом новые крупные состояния не могли появиться, если бы Людовик XI не аннексировал Бургундию: она открыла Франции большие перспективы по оси Рона — Сона.

Атлантический фасад в принципе давал выход на более широкие горизонты, чем континентальная ось Париж — Лион — Марсель. На первый взгляд они казались бесконечными в условиях безбрежного XVI века. Но, к сожалению, западные порты королевства, в отличие от Антверпена, Лиссабона, Севильи, не сумели принять должное участие в новой трансокеанической торговле. Возьмем Нант: присоединение его к Франции в 1491 году (десять лет спустя после Марселя) давало «благоприятный толчок» к улучшению конъюнктуры, которая и без того в течение ряда веков была позитивной. Внутренние регионы (долина Луары и Париж, где производилась перевалка грузов) становились еще более доступными для нантцев. Однако их достижения оказались скромными. Население этого портового города, престиж которого казался высоким, увеличилось всего с 15 000 (конец XV в.) до 25 000 (конец XVI в.). До начала 1550-х годов здесь нередки эпидемии чумы. Они мешали развитию. Испанские торговцы обосновывались на пристанях нижней Луары. Но 2 000 кораблей (как правило, с ореховым корпусом), которые заходили в Нант, ограничивались — и это уже было неплохо — экспортом вин и импортом соли или трески, морской йод которой облегчал судьбу заболевших базедовой болезнью. Создание Счетной палаты в Нанте в начале XVI века почти не изменило рутинности процесса. Ничего примечательного не наблюдалось и в Бордо. Здесь тоже экспорт вин, соли, оливкового масла, чернослива и пастели из Тулузы и импорт трески, поставлявшейся баскскими рыбаками, финансировавшимися за счет капиталов Жиронды. Естественно, связи между портом при впадении Гаронны в океан и Англией или Нидерландами углублялись. Но структурные изменения города произойдут лишь в XVIII веке с развитием импорта-экспорта колониальных товаров, водки и тонких вин. Эпоха Просвещения в регионе Бордо будет отождествляться с завоевательным мондиализмом мыслителя и виноградаря Монтескье; Ренессанс в Жиронде предпочел в конечном итоге скептицизм сеньора Монтеня.

Как бы парадоксально ни показалось, но в XVI веке подлинной Атлантикой для Франции был Ламанш. Торговцы Руана осознавали возможности Америки и Азии. Но они так и остались бы мелкими торгашами, если бы не опирались на поддержку внутренних районов и мощного парижского рынка, то есть в конечном счете — на протоцентрализованное государство. Руан, увы, задыхавшийся в долине, насчитывавший 45 000 жителей к 1510 году и уже 70 000 — в 1560 году, то есть в три раза больше, чем население Нанта, в конце XV века, когда уже началась эпоха процветания, продолжал торговать классическими товарами: пшеницу и вино экспортировал; соль и сельдь импортировал. С 1475 по 1515 год импорт соли увеличился в 6 раз. Но очень скоро количественный рост стал сопровождаться географической диверсификацией: в 1508 году, спустя всего лишь 16 лет после открытия Америки, мореплаватели Верхней Нормандии заинтересовались Ньюфаундлендом. В 1542 году 60 кораблей покинули нижнюю Сену и направились к этому большому острову для лова трески. В 1517 году был основан Гавр, что расширило возможности торговли, хотя он и строился для других целей. Суконная фабрика в Руане благодаря валяльным машинам расширила производство. Свою продукцию она обменивала на шерсть из Кастилии, квасцы из Центральной Италии, перец и сахар из Лиссабона, Севильи и Мадейры. Моряки Руана стали доставлять красные красители из Бразилии. Другие руанские купцы направятся к Африке, Мадагаскару, Суматре. Их предприятия уступали антверпенским, но намного превосходили возможности Нанта, Марселя или Бордо.

* * *

История королевской власти ограничится характеристикой деловых центров и жизни деревни или изучением взаимосвязей между экономикой и демографией.

Франция в границах эпохи Возрождения насчитывала 1200 «закрытых» городов, то есть окруженных толстыми стенами. Таким образом, один «закрытый» город приходился на 10 000, а позднее, по мере роста населения королевства, — на 15 000 сельских жителей. 500 городов были местопребыванием королевских судов или центрами судебных округов. На вершине сети городов находились 300 «добрых» городов[20], то есть, по всем подсчетам, 3-4 «добрых» города на каждый сегодняшний департамент, или, по грубым прикидкам, один «добрый» город на округ (современный). К числу главных черт «доброго» города относились присутствие военного гарнизона, наличие административных учреждений, деятельность группы представителей правосудия и, наконец, «престиж» городских торговцев в глазах крестьян — ремесленников пригородов. Самым крупным городом был Париж, численность населения которого к концу 1460-х годов достигла цифры 1400 года — 150 000 человек, что представляло большой контраст по сравнению с низкой населенностью города в 1420-1430 годах. Самый большой город Иль-де-Франс постепенно, от поколения к поколению приближался к «рекордной» цифре 300 000 человек, которая была достигнута, вероятно, около 1560 года, а затем снизилась до 200 000 к концу Религиозных войн.

Накануне эпохи, которой посвящена эта книга, король Карл VII покинул Париж, вызывавший у него недобрые воспоминания об англо-бургундских заговорах. По его примеру короли династии Валуа в период Возрождения часто пренебрегали Лувром, и их резиденции располагались на берегах Луары или в Фонтенбло. Это пренебрежение не нанесло особого вреда Парижу, обладавшему собственной динамикой развития и остававшемуся административной столицей королевства, не будучи во всех случаях местом принятия королевских решений.

За этим «главным» городом следовали очень большие города (50 000 жителей), большие (20 000), средние (от 5000 до 10 000) и малые (2000). Нельзя забывать и мелких «сите», которые в крайнем случае насчитывали менее 1000 жителей.

Конец общего спада в середине XV века привел, как это ни парадоксально, к ослаблению ряда городских центров, которые до того, опираясь на свое стратегическое положение и воспользовавшись изменениями торговых потоков, процветали… благодаря Столетней войне. Таковыми были Фуа, Тарб, Байонна. Но в основном в 1450-1560 годах происходило расширение и усиление городов. Это не исключало «голода и сытости», то есть периодов быстрого и замедленного роста.

В период роста некоторые города (Роман, Перигё к концу XV в.) достигли своего прежнего уровня, другие намного превзошли его (например, Руан в течение XVI в.). В конце периода подъема, к 1560 году численность горожан (если говорить о поселениях с населением свыше 2000 жителей) уже несколько превышала 2 млн., но не больше 2,5 млн.

8 городах, где замужество разрешалось в более раннем возрасте, чем это будет установлено в XVII и XVIII веках, рост населения шел естественным путем, если этому не препятствовали зловещие удары эпидемии. Но в основном численность горожан возрастала за счет иммигрантов из деревни. Об этом свидетельствуют непрекращающееся увеличение городского «антропонимического фонда»[21], «фамильные потрясения». В наиболее крупных центрах на иммигрантов (родившихся, как правило, в королевстве) приходилось 30 и даже 40% их жителей. Этот демографический бонус увеличивал численность городских семей: она достигала 4-5 человек на семью (например, в Карпантра в 1473 г.) вместо трех во время спада 1420— 1430 годов. Вновь прибывшие иммигранты пополняли по пре-имуществу активные сферы городской жизни (профессии, свя-занные с питанием, домашняя прислуга, свободные профессии). Некоторые города развивались в результате роста торговли или временного обретения статуса столицы. Например, Тур во времена Людовика XI оказался охваченным лихорадкой земельной спекуляции и раздела земли. Но в некоторых случаях надежды далеко не оправдывались: построенные на крупных реках (Сене, Гаронне) мосты составляли в XIII и XIV веках гордость Руана, Ажена и т.д. Однако многие из них были восстановлены лишь в XVIII веке.

Интеграционный феномен сопровождал рост городов, но в то же время ограничивал (не устраняя полностью) усиление анархии, которую он порождал. Растущее число корпоративных ассоциаций, поощрявшихся королевской властью, объединяло ремесленников, которые в XV веке пользовались еще свободой предпринимательской деятельности. Корпоративизм был особенно развит на севере Франции. Эти профессиональные объединения, основанные на клятвенной верности их членов («жюранды»), платили монарху определенную таксу в качестве налога, что его очень устраивало. После 1500 года корпорации стали сдерживать социальную мобильность, благодаря которой сами они и зародились: их членам стало трудно пробиться в цеховые старшины. Расширение ремесленничества привело, таким образом, к замораживанию корпоративизма, что, в свою очередь, приведет позднее к ограничению роста ремесленного производства.

Однако в 1500-1530 годах динамизм ремесленного производства еще сохранялся. Наряду с цеховыми организациями, теоретически светскими, появились почти повсеместно религиозные или культовые братства. Они пользовались покровительством какого-нибудь святого, возникали «спонтанно или по чьей-то инициативе», носили характер развлекательный, профессиональный, религиозный, политический, театральный, куртуазный, благотворительный, милосердный. Они отличались свободой действий, фантазий, объединяли людей одной профессии, но также одного прихода, квартала, территории. Эти «ячейки» увеличивают также численность развлекательных псевдомонашеских объединений, в которые допускались только светские люди. Они обуздывали с помощью хорошо отрегулированного беспорядка дикий протест, который мог бы возникнуть среди молодежи против сексуальных и семейных порядков.

Такие озорные «аббатства» под названиями «Бонгувер», «Могувер»[22] формировали «диагональную» солидарность. Они объединяли людей от 28 до 36 лет, женатых и холостяков, интегрировали в свои ряды иммигрантов. С 1500 года они стали преподавать правила вежливости в отношениях с женщинами и девушками, которые в праздничные дни пляшут вместе с «миленькими монахами» из «монастыря» Могувера: слабый пол в нежном возрасте уже не замыкается полностью в рамках жизни у очага, в прачечной или на мельнице. Все эти братства, корпорации, псевдоаббатства являлись, на свой лад, школами власти. Они регулировали городскую жизнь и способствовали на низовом уровне относительно гармоничному функционированию городов в глобальных рамках королевства.

Силы общины и взаимного притяжения людей не исчерпываются только братским или псевдомонашеским корпоративизмом ремесленников и молодежи. Их субстанциональность черпается также из городской культуры, которая была присуща и бедным, и богатым горожанам. Из-под ее влияния выпадали только маргиналы и очень обездоленные. Это одноэтажная культура![23] Она, как и церковь — под сводом и на паперти, — объединяет священное и бурлеск; чередует благословение причастия и парад ослов с митрами на головах. Рискуя шокировать христиан-ригористов, эта культура предполагала, что Бог не считает зазорным при случае предаться безудержному смеху. Она укрепляет сплоченность коллектива бесконечными повторениями «сатирических шаржей, нравоучений, клятв, триумфальных парадов на конях». «Голосом и телом» она участвует в прискорбных антиеврейских беспорядках, по крайней мере в некоторых провансальских городах. С точки зрения «общинно-корпоративной» высокая элитарная культура служит дополнением общегородской культуры. Воспевая местную историю, она прославляет городской патриотизм. Что касается Меца и ряда других городов, то об этом свидетельствуют произведения Филиппа де Виньоля или его коллег[24].

Факт, что после «черной дыры» Столетней войны в «добрых» городах с новой силой возобновилась мода на воспитание. И не только среди элиты. Остается полностью в стороне только мелкий люд (40% городского населения). За исключением этой группы все более и более избирательная педагогика предлагает начальное, а с 10 лет — основное образование. Затем следуют курсы нотариата или коммерции. Университет посещает незначительное число молодежи до 28 лет. В каждом крупном городе на рынок труда поступает несколько десятков выпускников университета, которые в лучшем случае занимают престижные или высокооплачиваемые должности. Распространение просвещения, даже на начальном этапе, ориентирует лучшие умы на изучение античных достопримечательностей родного города, которые становятся предметом гордости и поводом для пышных мемориальных празднований. Гордостью города становятся и общественные монументы. Было бы преувеличением утверждать, что речь уже шла о городском благоустройстве. Подобное время от времени материализуется по случаю королевских визитов в возведении на улицах и в переулках декораций из дерева или с использованием тканей. Тем не менее в городах было немало сооружений: крепостные стены, башенные часы (уже стали исчислять время), игольчатая стрела кафедрального собора, мэрия, а также централизованные бордели, работавшие во имя общего блага. Реакция моралистов наступит лишь после 1490-1500 годов, когда сифилис «деборделизирует»[25] улицы и сознание и когда в решении этой задачи очищения в их поддержку выступят первые протестанты.

Воспевая общие институты рынка, Возрождение и особенно Реформация придадут ему определенную направленность. Они будут утверждать, что рынок предназначен для торговли в ее чистом виде, и пытаться исключить из сферы его действия некоторые секторы, такие как любовь (отныне проституция осуждается) и религия (индульгенции предаются позору).

XV век — век столиц, прежде всего Парижа, но также Тура, Авиньона, который даже без физического присутствия папы сохранял остатки былого понтификального, финансового и прочего величия. Упомянем также некоторые города — центры владений «удельных князей, крупных вассалов и властителей периферийных княжеств» (Дижон, Ренн…). После завоевания их французами они перестали быть столичными городами, но их роль была подтверждена Валуа. Без каких-либо колебаний они разместили здесь парламенты, университеты, счетные палаты. В противном случае как бы они смогли установить контроль над провинциями?

В более общем плане в период от Людовика XI до Генриха II лояльность французских городов подтверждалась многократно. Потребуется — и это станет глубоким расколом — проявление религиозного и идеологического противостояния гугенотского происхождения в национальном масштабе, чтобы в ответ сформировалась католическая мятежная «лига» против легитимной династии. Но в начале XVI века положение было совершенно иное: источники лояльности городов были старинными и живучими. Исторически города соперничали в большей степени с местными сеньорами, чем с монархами. Уже к 1500-м или 1550-м годам королевские представители в провинциях сотрудничали с мэриями. Лучшие теоретики монархического централизма в XVI веке жили… в Тулузе[26]. Было бы ошибочным считать этот город (только потому, что находится на юге) сторонником федерализма или независимости.

Типичной в этой области была уже позиция Людовика XI: он изо всех сил поощрял создание городских советов и других органов. Таким образом он эмансипировал городскую элиту. Делалось это не бескорыстно: таким путем король пытался приобщить города к своим политическим проектам, широко прибегая при этом к неотразимому рычагу регулирования освобождений от налогов. Последние же вели к пропорциональному увеличению различных поборов с крестьян — вечной дойной коровы системы. Государственная власть, несмотря на свое стремление к видимому всемогуществу, была de facto децентрализованной и регионализованной. Королевский совет по отношению к городам действовал больше как административная судебная инстанция, чем как Совет министров. «Губернаторы и генеральные представители в провинциях были вице-королями, но не суперпрефектами». В Париже, как и в провинции, парламенты по своим законным полномочиям могли бы играть и роль почти префекта. Но в действительности эти высокие судебные собрания состояли из чиновников-выходцев из местной элиты или интегрированных в нее. И этого достаточно, чтобы отличить их от префектов, которых используют наши власти сегодня.

Зачастую освобожденные от налогов по велению суверена (который считал менее опасным обременять крестьянство) горожане сами себя облагали различными налоговыми сборами, выплачиваемыми либо косвенным путем, либо через механизм коммунальных сборов. Речь шла о налогах на потребление скота, муки, вина и т.д.: чем больше пили в городе, тем больше у города было средств для ремонта окружающих его стен; вино спасало стены, таверны укрепляли крепостные сооружения. Конец XV века — время экономического подъема — был золотым временем для городских финансов. Их объем возрастал с развитием торговли и промышленности. Монархия эпохи Возрождения черпала из этого золотого источника через механизм заимствований или рентных доходов мэрии (Париж, 1522 г.), о которых мы уже упоминали. Проценты на кредиты, которые регулярно выплачивались за счет этих поступлений, давали гарантию получения доходов и безопасности (относительной) семьям кредиторов, которые зачастую принадлежали к сливкам общества или просто к sanior pars[27] города.

Внутригородская интеграция, достаточно сердечное согласие с монархическим центром… Без пояснений такое двойное утверждение было бы упрощением. На самом деле в городе были различные социальные слои: на вершине — sanior pares или senior pars. Они представляли собой элиту в широком смысле, состояли из влиятельных людей и не всегда первой молодости. Это были королевские представители, члены судебного аппарата, крупные купцы. До последней трети XV века они зачастую оставались близкими друг другу. Но после 1500 года между ними произошло размежевание или даже раскол — «предательство клерков». Отныне королевские представители дистанцируются от торговцев, их эндогамия четче обозначается или возрастает. Они становятся дворянами или занимают дворянские должности. Им предоставляются фискальные суперльготы. Но sanior pars, рассматриваемая как единое целое, продолжает тем не менее стоять выше ремесленников, даже организованных. Эта «здоровая часть» с еще большим презрением относится к крестьянам, которые в большом количестве проживали в городах, составляя от 20 до 30% городского населения, особенно на юге. Какие контрасты! Мы уже отмечали, что городская культура в некоторых областях — фольклорной и праздничной — была одноэтажной, доступной почти для всех. Но в ней, с другой стороны, была своя иерархия презрении, которая будет расширяться и приобретать более яркие различия по мере обнищания низов и роста роскоши в верхах и порождать раскол между социальными группами.

Социальная напряженность в городах будет действительно возрастать и ставить перед властями, если не перед самим королем, некоторые проблемы по мере удаления золотых времен больших доходов и высокого уровня потребления плебса, которые достигли наивысших показателей в 1450-1475 годах в результате падения численности населения, а также прекращения войн и быстрого восстановления территорий, поставлявших продовольствие. Нельзя, конечно, рисовать в розовом свете в сущности скромное благополучие. 26 кг мяса в год на душу населения в Карпантра в 1483 году и, пожалуй, несколько больше в северных областях — это еще очень далеко от протеинового рая. Англичане начиная с Джона Фортескью[28] не лишали себя удовольствия посмеяться над потребительскими стандартами французов, которые намного уступали их собственным. Тем не менее, этот в общем приличный (но не более того) уровень жизни во второй половине XV века был более высоким, в том числе по потреблению мяса, чем в период обнищания, который наступит после 1500 года в результате демографического роста во время недостаточного увеличения сельскохозяйственного производства. Свидетельства углубляющейся бедности, которая, конечно, не в новинку, многочисленны. В пространственном отношении резче проступали различия между городскими зонами («Zoning»)[29], которые, впрочем, еще до конца не определились. В результате зонирования бедные выталкивались в предместья и на более высокие этажи домов там, где такие дома были, например в Париже и Лионе. Бедность порождала определенное недовольство, хотя городские бунты уже раньше, во второй половине XV века, перестали быть особо тревожным событием. Их число даже заметно «уплотнилось» в период от Карла VIII до молодого Франциска I. В 1540-х годах они вновь обрели определенную боевитость на Атлантическом побережье Франции, в частности в Бордо. Будь то в период подъема или спада недовольства, этическая структура бунтов сохранялась неизменной в 1450-1560 годах. Она определяет модель мятежей низов: они скорее символичные, чем смертоносные; «они больше разрушают, чем грабят, больше растрачивают, чем обворовывают».

Городское насилие, с учетом всех факторов, выходило за узкие границы простых обвинений в адрес политической, муниципальной, королевской власти. Как простое правонарушение, гражданское или уголовное, это насилие — привычное явление. Оно возникает среди сравнительно интегрированных групп (домашняя прислуга, лакеи, студенты). Оно не ограничивается привлечением маргиналов. Насилие преследуется юстицией, против него ведется скрытая борьба. Но оно пользуется отсутствием профессиональной полиции, которую кое-как заменяют «крики негодования», что давало право любому преследовать воров и покончить с преступлением, опираясь на коллективное высочайшее соизволение городской группы, оскорбленной преступным актом[30].

В итоге в первые годы Возрождения установилось относительное равновесие внутри городов и в их отношениях с высшими властями. Но оно не могло устоять перед новшествами XVI века.

Протестантская Реформация за десятилетие, прошедшее с 1550 года, произведет идеологические изъятия, о которых мало кто мог бы подумать за сто лет до этого. Крепнущее государство начало, с успешной медлительностью, операцию по урезанию прав местных властей. Артиллерия обесценивает роль городских укреплений. Они еще ценились при Людовике XII, но стали менее эффективными при Генрихе II и тем более при Генрихе IV. Часть буржуазии, — та, которая устроилась на королевской службе, «предала» свою социальную группу и сформировала городское дворянство. Она теперь свысока смотрела на добропорядочных торговцев, населявших городские улицы. Наконец, в результате демографического взрыва увеличилось число отверженных. Потеряло значение классическое различие, проводившееся в городах, между «Христовыми бедными», которым всячески помогали, так как они считались детьми города, и чужеродными бедняками, которых цинично оставляли умирать под городскими стенами. В 1560 году прозвучит похоронный звон колоколов в связи с исчезновением известного городского единодушия, которое было, пожалуй, лишь видимым…


II. РОЗЫ И ВОЙНЫ[31]

Сто лет назад, около 1460 года, на престол взошел новый король, который со временем сумел заставить всех уважать свою волю. Но мы пока не на этом этапе. Идеологическо-религиозные конфликты еще впереди. Политическая система легко просматривается во всей своей простоте на уровне как властных структур, так и противостояния интересов.

Политическая среда, в которой протекает правление Людовика XI, уже больше не носит «феодального» характера в полном смысле этого термина. Это, однако, не мешает от имени «нечистокровного феодализма» создавать или восстанавливать из всего, что попадается под руку, рыцарские ордена (Золотого руна Бургундии, Святого Михаила — для французов). Их цель — в сакральных формах и по возможности в рыцарском стиле подчинить высшую знать власти государя. Освобожденной от налогов знати в принципе не приходится жаловаться. A priori власть ее не обманывает, и остается точной апофегма Филиппа Контамина: «Знатность — это и уровень жизни».

Тем не менее с 1460-х годов французская монархия становится жестко административной и налогоненасытной: при восшествии на престол Людовика XI налоги в абсолютном выражении могли показаться невысокими. Но по сравнению с другими регионами Европы налоги во Франции были уже самыми многочисленными и самыми высокими. Понятия государства, нации, родины, королевства или страны (эти слова долгое время оставались взаимозаменяемыми) распространяются и среди элит, и до известной степени в широких массах, включая крестьян. Эти понятия и чувства находят воплощение в личности и верховенстве короля. Они распространяются на одном языке — французском: наряду с местными наречиями его понимают и зачастую на нем говорят повсюду, вплоть до южной Луары. Начинается его долгое продвижение на юг, к нижнему течению Роны и Гаронны, в ущерб наречию «ок»[32]. Что касается монарха, то он не обязан строго уподобляться труднодостижимому и привлекательному образу добродетельного государя. Отныне теоретики признают, что он может прибегать к хитрости и «обманному притворству» при условии соблюдения внешней благопристойности. Макиавелли еще не родился, но уже недалек его час. Государь, если он француз, считается императором в своем королевстве. Он прямой повелитель всех своих подданных4 включая высокопоставленных, обязанности которых теперь более многотрудные, чем были когда-то обязанности всемогущих «вассалов» феодального типа. Революционная волна 1350-1420 годов, которая, к большому изумлению монархов, столь расширила роль представительных собраний, начала откатываться назад. Последние, называемые Генеральными или провинциальными штатами, сохраняют, однако, определенную, хотя и подчиненную роль. Церковь Франции уже давно называется галликанской, то есть национальной, хотя и признает известное превосходство римского первосвященника. То, что церковь теряет в самостоятельности по отношению к суверену, она компенсирует усилением внутренней сплоченности. Что бы ни говорил Мишле, она не стала главной жертвой «режима» возрождающихся Валуа. Во всяком случае, не в большей мере, чем дворянство. Корпус чиновников, alias королевских служилых людей[33], пользуется стабильностью своего положения. Им даже предоставляются должности, подлежащие продаже и дающие право на причисление к своего рода дворянству, признаваемому в частном порядке, но не указанному еще государством, как это будет в следующем веке. В противовес региональным княжествам, которые все еще остаются сильными и влиятельными, королевское государство поощряет самоутверждение городов. Это даже превосходило их желания. И они тем не менее упоминаются в числе лучших пособников Людовика XI в его- борьбе против притязаний владетельных князей на автономию. Но это выйдет из моды во время правления короля, при котором Франсуа Алле[34], звезда Парламента, провозгласит, обращаясь к некогда главным смутьянам, новый девиз почти имперского звучания: «Никому не дано право ограничивать права короля». Действительно, среди важнейших прав монарха было и право вершить суд, то есть подчиняться, хотя и внешне по собственному желанию, этическим императивам правосудия.

* * *

Родившись в 1423 году, «маленький чахлый цветок из французского сада» — будущий король Людовик XI под руководством преподавателя Жана Мажори хорошо освоил латинский язык, христианскую религию, усвоил понимание необходимости относительного счастья для своих подданных и для самого короля. Физические данные и внешний вид наследника Карла VII не впечатляли. Тем не менее, будучи ребенком, он прошел военную подготовку: стрелял из лука, метал копье, фехтовал. Глубоко почитая святых и Богоматерь, он разъезжал по королевству со впечатляющей скоростью почтовой службы своего времени. Хороший наездник, несмотря на приступы геморроя, он был участником всех, даже самых незначительных, паломничеств. Он пользовался этим, чтобы решать свои политические или дипломатические задачи. Человек своего поколения, хорошо смотревшийся на фоне церковной готики, этот христианин, хотя и погруженный в себя, не нарушал цветущий в эту эпоху образ религии. Он распространил по стране чтение молитвы «Ангелуса», «падал на колени» в многочисленных церквах. Пресвятая Дева, кресты, реликвии были его козырями в игре на арене власти, игре, которая далеко не всегда была очень праведной. Людовик составил 66 статей устава Благородного ордена Святого Михаила, своего рода ордена Почетного легиона XV века. Он назван в честь архангела, чье имя носит нормандское аббатство, которое, находясь под угрозой с моря, никогда не попадало в руки англичан. Французский монарх — еще раз напомним об этом — взял за образец орден Золотого руна Бургундии, который сочетал языческую мифологию и христианское рыцарство: Людовик XI присоединил к переживаниям о духовном заботу о дворянстве при условии, что оно подчиняется воле суверена и соблюдает в новом духе ритуалы рыцарского оммажа, поощряемые освобождением от налогов.

Образованный, грозный словоблуд Людовик XI не был человеком духовного или греко-римского Возрождения, каким станет Франциск I. Но этот умный государь, ловко сеявший раздоры среди своих противников, действовал уже в предмакиавеллиевском стиле (флорентийский мыслитель был человеком чистой техники власти, не обремененной никакими этическими или трансцендентными соображениями). Лучше, чем это делали короли-первосвященники (или считавшие себя таковыми) в Средние века, Людовик XI отделял категорию религиозного, к которой он относился с искренним уважением, от категории политического, где хитрость и насилие, даже с церковным благословением, являлись делом обычным. Черный юмор, цинизм и крепкое словцо украшали его переписку. Людовик был способен на любезность и привязанность. Его жестокость, индивидуальная и коллективная, вписывается в нормы того времени. В последние годы его подозрительность усилится. Но он старался щадить народы Франции, а также Италии. В этом плане он неоднократно вел себя безукоризненно. Он вел себя как христианский король в том, что касалось цели, если уж не методов, им использовавшихся. Его мысли были направлены на общее благо в духе Аристотеля или Фомы Аквинского. Но в голове Людовика оно принимало монархическую и национальную форму в противовес региональным интригам, свойственным принцам крови.

Враг принцев и покровитель дворян, Людовик оставался первым дворянином в королевстве. Он считал себя большим охотником, какими будут до 1789 года и следующие Валуа, а затем и Бурбоны. Занятие охотой — это компенсация многочасовых сидений в кабинете. Будучи набожным, Людовик не интересовался женщинами. Институт королевских любовниц, введенный Карлом VII начиная с Агнес Сорель, просуществовал до Людовика XIV (Монтеспан) и Людовика XV (Помпадур, дю Барри). С Людовиком XI же этот институт заглохнет на одно поколение. Наш герой соблазнил нескольких мещанок, что не стоило ему особого труда. Но если он и брал с собой женщину, то брал на охоту, на крупе своей лошади, чтобы умеренный вкус к любовным утехам сочетать с подлинной страстью погони за дичью. Этот холодный супруг с годами стал верным мужем. Напротив, он всегда был плохим сыном, имея, правда, на то определенные основания. Отец не поил его молоком человеческой нежности. Людовик не любил своего родителя Карла VII и выступил против него (1440 г.) задолго до восшествия на престол. Антагонизм или по крайней мере яркий контраст «между поколениями королевской семьи — между отцом и сыном, и даже внуком, — каждое из которых опирается на свою «клику», будет длиться вплоть до Людовика XV, зачастую определяя конфигурацию партийных и политических группировок. Будучи еще дофином, Людовик XI первым представил образец этого.

В течение 22 лет хитроумный король держал в своих руках власть, опираясь на Высший совет, состав которого менялся. В него входили принцы, высшие церковники, крупные сеньоры. Но наряду с ними в этот ареопаг привлекались дворяне невысокого происхождения и даже иностранцы (фламандцы, швейцарцы, итальянцы, иберийцы), а также, как правило, дворяне — представители местной или региональной власти: сенешали, губернаторы. Хотя и в меньшем числе по сравнению с людьми второго сословия, в Совете были представлены также обладатели мантий — парламентских, судебных, финансовые управляющие, другие разночинцы и даже королевские медики, например Адам Фюме, для которого близость к королю означала покровительство и привилегии.

В эти же годы стала утверждаться роль «мастеров прошений» (судебных докладчиков) королевского дворца. Они воплощали собственное правосудие суверена. При Людовике XI их было всего 5-6 человек, а во времена Людовика XIV — уже 70. Эта первоначальная полудюжина свидетельствует о малочисленности государственного аппарата, хотя и не лишенного эффективности. На свежую голову судебные докладчики, действуя под эгидой монарха, рассматривали прошения о помиловании, прощали за то или иное правонарушение. Будучи членами властвующей элиты, они затем занимали должности епископов или сенешалей.

Королевство оставалось, таким образом, правосудным: парламенты были ярким коллективным воплощением короля-судьи. Король в них нуждался, даже несмотря на их полунезависимость, чтобы вести тяжбы с принцами и территориальными княжествами, которые как лоскутное одеяло покрывали четвертую часть королевства. Провинциальные парламенты были созданы и действовали в Тулузе, Дофине, Бордо, Бургундии, Руане, Экс-ан-Провансе и даже в Перпиньяне. В каждом из них заседало 20-30 советников в мантиях. Во главе был Парижский парламент, который стремился, созывая специальные сессии и заседания в Оверни (1481 г.), установить более жесткий контроль над южными свободными землями. Людовик XI, конечно, всячески притеснял это высокое парижское собрание. Он энергично вмешивался в назначение председателей Парламента и даже его рядовых членов. Тем не менее парламентарии укрепляли «нетленный» характер своей собственной коллективной судебной «конторы» через механизм полуофициальной передачи по наследству своих обязанностей. Они сохраняли посты на протяжении всего царствования, отстаивая право на свое существование. А это — главное для самого института.

Правосудие с его машиной, парламентами, находилось на авансцене. Но органы управления государственными финансами благодаря мощному усилению Людовиком XI налогового пресса также получили известное развитие, оставив далеко позади роскошные (относительно) времена, когда налоги еще сильно не давили. При Людовике XI налоговые сборы возросли с 1,2 млн. до 4,6 млн. турских ливров, или, в весовом выражении, с 50/75 т серебра до 100/135 т. Эти цифры свидетельствуют о том, что развивающаяся экономика и демография предоставляли широкие возможности для увеличения налогов. Нечто подобное наблюдалось в эту же эпоху и в Англии Эдуарда IV, где отмечалось динамичное развитие, несмотря на войну Алой и Белой Розы. Людовик обнаружил, что королевство может платить налоги. Более того, французские налоги оказались и не столь гнетущими для торговли и обменов, поскольку к концу режима основным источником ресурсов стали прямые налоги. Косвенные налоги (соляной и различные сборы с обращения товаров) были низкими (14%). Вклад же королевского домена (леса, сеньориальные платежи и т.д.) был вообще незначительным (2%). Знак нового времени!

Что касается расходов, то в обычное время более половины государственных ресурсов предназначалось для армии, ставшей уже регулярной. И мы знаем, что такая ситуация будет продолжаться вплоть до Революции: рука правосудного государства не может быть рукой безоружной. Быть справедливым — значит быть сильным.

Кроме того, крупные расходы (16%) идут на содержание двора и королевского дома, который нельзя упрекнуть в скупости, а также на оплату различного рода привилегий и пенсий (32%). Двор и королевские пособия являются для крупных сеньоров той альтернативой, которая лишает их желания (по крайней мере на это надеются) царствовать по своим законам в собственных провинциях. На расходы, связанные с государственной службой («жалованье») при Людовике XI уходила лишь двадцатая часть всех расходов: служилые (обладатели откупов, судьи и др.) были вынуждены, чтобы округлить свое незначительное жалованье, принимать «благодарственные» или «на прокорм», которые им выплачивали налогоплательщики из рук в руки. Генеральные финансовые инспекторы, депутаты, генеральные сборщики, казначеи и т.д. заполняли налоговую корзину, обеспечивая сбор прямых налогов и платежей с доменов. Все это проходило спокойно, без возмущений благодаря всеобщему процветанию, символом которого стало создание повсюду королем и другими лицами королевских ярмарок, рынков на благо «товара» и для поддержания подданных. У Людовика XI не было нужды время от времени выбирать среди высших финансистов одного или нескольких козлов отпущения, чтобы привлечь их к ответу или казнить и таким образом скрыть тот или иной провал или погасить народное возмущение. Такие персонажи либо отошли в прошлое (Мариньи, Жак Кёр), либо появятся в будущем (Санблансе, Фуке). Однако не следует думать, что сбор налогов проходил как по маслу. В городских волнениях (на мануфактурах Анже и Реймса при въезде короля, в Орийаке, Бурже, Санлисе и Ле-Пюи в 1470-х годах) принимали участие ремесленники, которым втайне сочувствовали и дворяне (эта схема вскоре станет привычной). И те и другие возмущаются злоупотреблениями муниципальной олигархии и лиц, занимающихся сбором налогов от имени монарха. Сельские же жители, за редким исключением, во времена Людовика XI вели себя спокойно. Они почти безропотно платили государственные налоги. Это благодушие деревни наводит на мысль a contrario, что города, когда они начинали «возбуждаться», преследовали в первую очередь цели добиться привилегий, которые спасли бы их от более тяжелых налогов, которые ipso facto перекладывались на глубинку. Мудрая предосторожность: города начинали кричать до того, как с них принимались стричь шерсть. Другой характерный признак социальной или фискальной обстановки, которая не так уж плоха, хотя и нельзя ни в коем случае считать ее идеальной: несколько не очень урожайных лет породят в 1482 году определенные проблемы с продуктами питания. Но это не будет сопровождаться всеобщими массовыми выступлениями ни в городах, ни на селе.

Экономическая политика (это, конечно, громко сказано) Людовика XI направлена (это подтверждается сотней официальных документов) на то, чтобы «создать благоприятные условия для торговли и производства вообще, воспрепятствовать экспорту драгоценных металлов, обеспечить французским предпринимателям строго определенную долю в транспортных перевозках и потеснить различных недругов, воздействуя на торговые обмены». Обстоятельства этому способствовали. Одиннадцатый Людовик был королем в эпоху хорошей и даже замечательной конъюнктуры, к существованию которой он сам никак не был причастен…

В этих условиях налоги сильно выросли (в Анжу за 20 лет они утроились), но оставались терпимыми и сносными. В некоторых отношениях это перераспределение средств и богатств, производившееся государством, даже стимулировало экономику. При этом прежде всего преследовалась цель обеспечить расходы на армию, численность которой увеличивалась. Ее основу составляла кавалерия, базовое подразделение которой называлось «копье» — каждое в составе четырех всадников.

В начале царствования в королевстве насчитывалось 1700 копий, а накануне кончины Людовика XI — 4000 копий, то есть 16 000 кавалеристов. В случае необходимости (войны), помимо элитных кавалерийских частей, численность армии могла возрасти до 60 000 человек. Это мало по сравнению с сотнями тысяч солдат во времена Людовика XIV и миллионными армиями наших мировых войн. Однако все относительно: в те времена достаточно было просто быть более сильным, чем твой сосед. По сравнению с 4000 копий Бретань могла выставить максимум 400; Бургундия Карла Смелого — 2200; Миланская область — сотню… Франция или то образование, которое обозначалось этим словом, располагала в эту эпоху наиболее мощной армией в мире, оснащенной самыми современными пушками, которые выходили из строя (от усталости металла), только произведя не менее ста выстрелов чугунными, а затем и медными ядрами. Причем ядра летели со скоростью звука, в три раза быстрее, чем в годы Столетней войны.

Это могущество на начальном этапе нарастало не само по себе: в 1460-х годах Франция колебалась между чисто французской, английской, даже испанской моделью, то есть моделью монархии, направленной на объединение, но еще не на централизацию, при которой король действительно управляет с помощью группы сорокалетних советников, знати и (в меньшей степени) разночинцев (крупных чиновников и специалистов); а с другой стороны — моделью германского или итальянского типа, где князья и города, действуя на полицентристской основе, не считались с императором (за Рейном), а когда его не было, это не могло компенсироваться присутствием римского понтифика (по ту сторону Альп). Во Франции налицо было много факторов, которые могли бы действовать в пользу расчленения страны и создания своего рода конгломерата княжеств по немецкому образцу: Столетняя война толкала страну именно в этом направлении. Постепенно исчезающий призрак национальной балканизации был окончательно устранен лишь в XVII веке в результате деятельности Ришелье и учреждения Кольбером интендантств[35]. При вступлении же на престол Людовика XI опасность была еще весьма реальной, так как число принцев капетингской крови продолжало увеличиваться по мере разветвления родового древа, от которого они произошли.

Орлеанский дом, основанный братом короля Карла VI, деда Людовика XI, владел землями в Орлеанской области, в Валуа, Ангумуа (всего 5000 кв. км). Этот дом прославится, не создавая особой опасности для трона, благодаря поэту Карлу Орлеанскому и незаконнорожденному Дюнуа, бывшему соратнику Жанны д'Арк. Отношения между этим знаменитым воином и новым королем теплотой не отличались. Дома Анжуйский и Бургундский (о которых речь пойдет дальше) были обязаны своим появлением семейству и наследникам короля Иоанна Доброго, прапрадеда Людовика XI. Провинция Анжу, управлявшаяся славным королем Рене, а также его братом и сыном, состояла из самой области Анжу плюс Прованс и Барруа (всего 32 000 кв. км) с дополнительными землями в Лотарингии и Неаполе. Алансон (6000 кв. км) принадлежал брату первого короля Валуа (умер в 1350 г.). Бурбоны, последующая судьба которых от Генриха IV до Хуана Карлоса сегодня, включая и Людовика XIV, будет невероятно удивительной, произошли от младшего сына Людовика Святого (умер в 1270 г.). Бурбоны обладали 38 000 кв. км в самом центре королевства (земли Бурбонне, Оверни, Фореза, Божоле). Наконец, Бретань. Она досталась от внука брата Людовика VII (умер в 1180 г.), женившегося в 1213 году на законной наследнице герцогства.

Заметим, что по праву женского наследования независимость Бретани имела более солидное юридическое основание, чем бургундские земли. Последним удалось на время выйти из-под власти королевской короны лишь в результате отклонения от норм феодально-династического наследственного права. Это отклонение могло стать и необратимым, но никогда таким не стало.

Риск самоопределения крупных княжеств еще больше усугубился после того, как Людовик XI в 1461 году передал Берри (14 000 кв. км) своему младшему брату «месье Шарлю». Молодой король оказался перед лицом глобальных опасностей в результате претензий на его территории со стороны двух «крутых рогов» (Бретань, Бургундия) и уязвимости «мягкого подбрюшья» — Бурбонне. К проблемам этих разбросанных образований, которые постепенно определили генеалогию Капетингов, прибавлялись другие заботы, связанные с существованием нескольких крупных феодальных родов, не относившихся к монаршей семье и обосновавшихся на юго-западе страны (Альбре, Арманьяк, Фуа).

Центральной проблемой была бургундская, которая будет решена силовым путем лишь в конце 16-летнего правления Людовика XI. Бургундские земли были выделены Иоанном Добрым в 1361 году в пользу своего младшего сына Филиппа Смелого. Это могло бы создать в крайнем случае лишь «франко-французскую» проблему — простой спор между золотолилейным сувереном и его дижонскими кузенами, теоретически подчиненными его персоне как королю Валуа. Однако наследники Филиппа Смелого до крайности запутали дело, расширив свои домены (за счет ловко задуманных браков) вплоть до нидерландских территорий и южных провинций Голландии, где были распространены романские языки: Льеж, Намюр… Таким образом они установили контроль над одним из двух главных центров торгового капитализма — антверпенским полюсом (второй полюс — североитальянские земли, за которые будет бороться Людовик XII). «Бургундская» цивилизация — полуфламандская, полуфранкофонская — утвердилась в XV веке со своими частично централизованными институтами, зачастую скопированными с институтов Валуа: Большой совет, Парламент, Генеральные штаты. Сохранялось влияние и романского права. Утонченный стиль жизни «бургундского» двора послужит образцом для католической Европы, зачарованной золотым руном. Появление этой цивилизации сопровождается расцветом культуры. Она воплощается в трудах историков Шастеллена и Монстреле, в скульптуре Слутера и монастыря Шампмоля, в живописи Ван Эйка («Мистический агнец») и Ван дер Вейдена. Было ли это сформировавшееся государственное образование, где виноделы Бургундии, как отделившиеся от Франции ветви соседствовали с купцами Брюгге на подступах безграничной Германии, жизнеспособным? Могло ли оно составить ядро Лотарингии — посредника между латинянами и германцами? Этого не произошло.

Последующие пять столетий покажут, что государственные образования (за исключением Швейцарии, Лотарингии и Бельгии) будут формироваться на лингвистически различных горных склонах — романском или немецком, идет ли речь о Франции или Савойе, Голландии или Баварии, или просто об Империи[36]. Таким образом, Людовику XI, амбициям территориальной монархии, базировавшейся на франкофонской элите, был брошен вызов — создание смешанного государства. При этом у Валуа сохранялись значительные шансы на победу. И эти шансы не были упущены.

В более широком смысле, с концептуальной точки зрения, гражданская война, так называемая война Лиги общественного блага, которая была развязана против Людовика XI в 1465 году, предоставила возможность выбора: или объединяющая монархия с созданием в будущем централизованного государства, или растрескавшееся зеркало мелких княжеств[37]. Общественное благо — аристотелевское понятие, которое на первый план выдвигает интерес «политического тела», но воинственные заговорщики 1465 года понимали это «тело» буквально как собрание частиц королевской крови, каждая из которых защищает свои собственные интересы под пресловутым (и порой искренне уважаемым) флагом всеобщего интереса. Этот бунт выдвинул на авансцену и такую бесцветную личность, как Карл — младший брат Людовика XI. Восставшие провозглашают его своим лидером. А Людовик XI, еще будучи дофином, во время Прагерии (1440 г.) оказался на политической авансцене как сын, взбунтовавшийся против своего отца Карла VII[38]. Аналогичная ситуация сложилась также и в 1465 году, во времена «общественного блага»: те же самые сеньоры, повзрослевшие на 25 лет, руководят новым мятежом. Но на этот раз на высшем уровне не сын выступает против отца, а брат выступает против брата: Карл против Людовика, а не Людовик против Карла. Королевская семья из-за соперничества между представителями разных поколений или между кузенами вплоть до междоусобицы в самой семье будет и при Валуа, и при Бурбонах служить источником войн между главами семейств, некоторые из них при поддержке крупных сеньоров будут выступать и против своего ближайшего родственника, каковым окажется не кто иной, как легитимный суверен. Действия будут приобретать военный или просто протестный характер. Соперничающие идеи и социальные группы будут олицетворяться тем или иным принцем крови. И с этой точки зрения Лига общественного блага — это уже Фронда, или протестные брожения в аристократической и даже династической среде, которые будут возникать вплоть до XVIII века. И только Французская революция положит конец такого рода выступлениям.

Вместе с тем Лига общественного блага имела и свои особенности: княжества, объединившиеся против мнительного короля, зачастую представляли собой подлинные государства со своими центральными и местными органами управления. Те французские территории, которые станут клиентами Конде, борющимися против короля в 1650-х годах и тем более против принцев Орлеанских накануне 1789 года, таковыми не будут. Явные и скрытые цели Лиги общественного блага носили крайне враждебный государственной централизации характер, поскольку в случае победы несколько наиболее влиятельных принцев получили бы автономию. Но амбиции бунтовщиков распространяются и на высшие учреждения государства, над которыми принцы, как это бывало при Старом порядке, хотели бы установить контроль, преодолев на этом пути все препятствия, даже рискуя перерезать друг другу горло. Одним из главных политических лидеров мятежа являлся Дюнуа[39] (таких лидеров было мало): он выступал за установление контроля заговорщиков над королевскими финансами, распределением королевских должностей, над армией, самим монархом (которого намеревались сместить) и над его правительством. Так уже в эти времена представлялось устройство возрождающегося или классического государства: правосудие, полиция, армия, финансы и высший орган власти. Заговорщики хотели бы, считая это возможным, контролировать центр совместно, а на периферии — каждый свою территорию самостоятельно. Квадратура круга? Тем не менее не будем только умалять их замыслы, считать их «дряхлеющими феодалами». В других условиях контроль знати, и в первую очередь дворянства, над государством мог бы стать отправной точкой эволюции по английскому образцу: аристократия, в ожидании появления других социальных групп, взяла бы под контроль правительственную машину, налоги и т.д. Заговорщики созвали бы Генеральные штаты, что действительно предусматривалось в их манифестах. Если предположить, что такое национальное собрание состоялось бы (что практически исключалось при Старом порядке), оно могло стать ядром представительной системы власти…

Впрочем, замыслы Лиги общественного блага изобиловали противоречиями: можно ли было, стремясь к благу всего стада, при этом желать его побольше обстричь? Один из повстанцев, Немур, выдал истинные замыслы: он наивно заявил, что надо облегчить судьбу народа и в то же время увеличить огромные пенсии, которые двор выплачивал сеньорам.

В период своего апогея Лига объединила против законного монарха большинство семей королевского древа и связанных с ним по прежним бракам. Среди них — Бургундский, Бурбонский, Беррийский, Алансонский, Бретонский дома. Все это формировало континентальный плацдарм (правда, не совсем монолитный) в Северной Франции. К ним присоединялись крупные французские кланы на юге: Альбре, Арманьяк. В марте 1465 года появились признаки антикоролевских волнений в Бретани и в центре. В апреле монарх, опираясь на престиж королевской власти и вооруженные силы, взял инициативу в свои руки. Он занимает стратегические пункты в Берри и Бурбонне, в предполагаемых или действительно повстанческих зонах. Но бретонская и особенно бургундская угроза Парижу вынуждает его в спешном порядке отступить на север, чтобы склонить на свою сторону этот большой город. Недалеко от него, в местечке Монлери, 16 июля 1465 г. между королевскими силами и войсками Лиги произошла битва, не принесшая победы ни одной из сторон. Бургундцы во главе с Карлом Смелым, расслабленные годами мирной жизни, были не в состоянии, одержать победу, испытывая серьезные затруднения вследствие слабого тылового обеспечения (результат слишком мягкого налогообложения). Что же касается Людовика XI, то, обжегшийся, но отнюдь не выбитый из седла, он отступил в зону безопасности, под стены Парижа. Его военная сила и недоверие масс к знати позволили ему завоевать симпатии горожан. Тем не менее он не считает себя достаточно сильным, чтобы наступать. Он медлит, уступает пространство, чтобы выиграть время. Он отдает Нормандию своему непослушному брату Карлу. Позднее, опираясь на свое военное превосходство, он заберет ее обратно. На восточном фланге он уступает Бургундию, враждующую с «бунтовщиками» Льежа и Валлонии. В 1467 году три герцога (Бретонский, Бургундский и Нормандский — новый титул брата Карла) возобновляют гражданскую войну[40] против Людовика XI, который выигрывает ее, так как с самого начала его регулярная армия оказалась более сильной на полях сражений. Однако он использует также для достижения победы деньги, партизанские методы и поддержку зарождавшегося «общественного национального мнения». Бретань вынуждена была принять условия мирного договора, подписанного в Ансени 10 сентября 1468 г. Карл, брат короля, отказывается от Нормандии и Берри (1469 г.). Таким образом, к большому облегчению Людовика XI, исчезает возможность союза между мятежными Бретанью и Бургундией. Между тем весной 1468 года созываются Генеральные штаты королевства. Они подтверждают неотъемлемость Нормандии, то есть безусловную принадлежность этой провинции к домену короны. Принимая такие решения, Генеральные штаты действовали из соображений лояльности к монархии, но также и из солидарности с налогоплательщиками, так как создание крупного удела (нормандского) означало бы недобор в казначейство, то есть увеличение налогов.

Дальше события развивались — и это нельзя было предусмотреть заранее — по логике первых «антифеодальных» побед, хотя и не без осложнений по ходу дела. В Перонне (октябрь 1468 г.), например, во время плохо подготовленного Францией «саммита» Людовик XI, желавший обязательно встретиться с Карлом Смелым[41], оказался против своей воли в полной от него зависимости. Карл Бургундский, возмущенный восстанием в Льеже[42], в организации которого он обвинил Людовика, унизил его, заставив участвовать в подавлении этого мятежа вместе с ним. Потом он отпустил его на свободу. «Загаженная лиса ускользнула из волчьего логова».

Монарх Валуа извлек урок: после Перонна Людовик XI возобновил переговоры, но вел их с еще большей осмотрительностью, чем раньше. Его же противник, страдающий манией величия, напротив, стал совершать ошибки одну за другой. Ладно еще, что в июне 1472 года он потерпел поражение при Бове, жители и даже жительницы которого воспылали патриотизмом. Среди горожанок особо отличилась Жанна Ашетт. И Людовик XI по своему обыкновению в награду за поддержку предложил ряд привилегий этому городу и многим другим. Но Карл Смелый, со своими почти имперскими завоевательскими поползновениями считавший себя Цезарем или Ганнибалом, направился в восточную часть Нидерландов, Лотарингии, Германии и Верхнего Эльзаса. Не питал ли он надежду объединить Нанси и свои фламандские и бургундские владения в единое лотарингское целое? Эти фантастические прожекты привели к тому, что герцог Бургундский погряз в осаде Нойсса в Рейнской области (1474-1475 гг.). Тем не менее король Франции оставался в трудном положении: в июле 1475 года союзник герцога Бургундского английский король Эдуард IV высадился в Кале во главе 23-тысячной армии. Что последует за этим — останется дипломатическим шедевром Людовика: тонкие умные ходы вместо кровавого и дорогостоящего использования силы. Короче говоря, речь шла об элегантном использовании методов: будучи в расцвете своих умственных способностей, прибегнув к хитрости, Людовик XI уже сумел поссорить Карла Смелого с «предателем» Сен-Полем[43], коннетаблем Франции и главным сообщником англо-бургундцев на континенте. Через своих агентов хитроумный король хорошо знал о нерешительности англичан, которые, хотя недавно и высадились на территорию Франции, не были готовы к большой войне. При помощи своей агентуры в британском лагере Людовику XI удалось начать переговоры, затем последовала встреча на высшем уровне, которая на этот раз была прекрасно подготовлена (память о Перонне была еще свежа, полезными были и советы Комина[44], бывшего на службе у бургундцев и перешедшего на сторону короля). Эдуард и Людовик встретились в Пикиньи в августе 1475 года. За огромные деньги, которые были выплачены сразу и позднее, удалось добиться ухода восвояси вторгшейся армии: она вернулась на остров, не поучаствовав в сражениях. В ожидании, пока британцы покинули лагерь, Людовик решил утолить их жажду вином из бочек, погруженных на триста телег. Это было достойно пера Рабле или кисти Брейгеля: столы, ломящиеся от яств и кувшинов, не без умысла окруженные пузатыми приглашенными, неодолимо притягивали к себе вояк с той стороны Ламанша, спешивших предаться чревоугодию. Между тем некоторые гасконцы и другие пытались громко насмехаться над унизительной ситуацией, в которую поставила себя армия Эдуарда. Людовик XI — кого ласковыми уговорами, кого с помощью денег — заставил их замолчать. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы у вояк из Лондона сложилось впечатление, будто они потеряли лицо. Великолепное совмещение вакхической мизансцены с деликатной предусмотрительностью. Так закончились — и как блестяще! — более чем столетие длившиеся франко-английские войны. Они возобновятся значительно позднее, к концу XVII века. Богатство Франции, находившейся на подъеме, позволило и позволит за счет налогов выплачивать отступные англичанам, которые они называли «данью» (унизительной для Валуа, но какое это имело значение), обеспечивая таким образом десятилетия английского невмешательства. Но, по правде говоря, северные соседи и не заставляли себя упрашивать, когда речь зашла о том, чтобы, за исключением Кале, впервые замкнуться в блестящей островной изоляции. И Людовик XI интуитивно чувствовал, что англичане предпочитают воздерживаться от континентальных авантюр. В этой ситуации Людовик стал настойчиво заботиться об общем благе подданных королевства, которое трактовалось в соответствии с нормами, конечно обновленными, позднего томизма[45].

В этот же период и в том же духе, но с большими людскими потерями, королю Франции удалось блистательно разделаться с опасными проблемами Бургундии. Много молодежи погибнет ради достижения этой цели. Но тысячи из этих жертв были рейтарами из Швейцарии, Лотарингии или Карла Смелого, а не прямыми подданными короля Франции, всегда стремившегося сберечь своих. И по понятиям той эпохи, как и многих других, в этом главное — побеждать врага ценой жизни других, купленных за большие деньги. Итак, герцог Карл был разбит в Грансоне, затем в Морате швейцарцами, которых насторожила его эльзасская и — в более широком плане — германская политика. Преданный своими подчиненными, он был убит в Нанси (январь 1477 г.) как раз в тот момент, когда его армии потерпели поражение от швейцарско-лотарингской коалиции, которую щедро финансировал Людовик XI. Мечта о Лотарингии рухнула. Привлекательная Мария Бургундская, осиротевшая дочь Карла Смелого, после вполне объяснимых колебаний бросилась в объятия Максимилиана Австрийского, за которого вышла замуж в августе 1477 года, что спровоцировало новые жестокие войны на северо-восточных границах между Австрийцем и королем Франции. Однако вскоре после падения с лошади Мария умирает (1482 г.). В декабре подписывается Аррасский мир: на целые века Австрийский дом воцаряется в Нидерландах, которые упорно отстаивают свою неукротимую идентичность и хранят мрачные воспоминания о военных набегах своих соседей с юго-запада. Франция же приобретает или сохраняет «Пикардию, Булонне, Бургундию» и в хронологической последовательности Артуа и Франш-Конте. Exit Lotharingia. Умирает безумная и прекрасная мечта об общей франко-нидерландской культуре в рамках Бургундии, границы которой должны были бы расширяться до бесконечности. Окончательно изгоняется призрак «великого заговора» — бургундского и бретонского, принцев и герцогов, и даже англичан, — организаторы которого в 1474-1475 годах планировали расчленить королевство и устранить морально или физически самого короля.

В возрождающейся Франции отношения по линии восток — запад неотделимы от оси отношений юг — север, а окситанские диалекты — от лангдойля: при Людовике XI, спустя два с половиной века после Симона де Монфора, Окситания во второй раз была присоединена к королевству. Было бы, конечно, глупо представлять ее как своего рода колонию «Септантриона» (Севера). При Карле VII Юг, и в первую очередь Лангедок, в меньшей мере Бордо, служил средоточием французских свобод, противостоящих англичанам — выходцам с севера. «Неоккупированная зона», существовавшая в 1940-1942 годах, станет лишь абсолютно карикатурным отражением этой ситуации. Тем не менее сохранение лингвистических различий и жизнестойкость окситанских, или провансальских, наречий создавали почву для разного рода сепаратистских тенденций. Однако в 1470-1480 годах по ним будут нанесены решительные удары. Карл Аквитанский, бывший Берри, брат короля, в 1472 году умирает. В 1473 году в Лектуре убит Жан V Арманьякский. Другому, более ловкому крупному феодалу региона Гастону IV из Фуа пришла счастливая мысль умереть в своей собственной постели в 1472 году. Сразу же реальная власть в его пиренейском графстве переходит к прямым представителям Людовика XI. Остается последний из великих Арманьяков — Немур, он же «Бедный Жак». В 1477 году за свое сообщничество с «вероломным» коннетаблем Сен-Полем он был казнен, и при его агонии Людовик XI испытал запоздалое сожаление. После смерти в 1480 году Рене Анжуйского — доброго короля Рене, заслуги которого в культурных достижениях Прованса будут впоследствии преувеличены, — эта южная провинция переходит к королю Франции (минуя промежуточное «царствование» Карла II из Мена). Окончательно Людовик завладеет этой провинцией при далеко не всегда бескорыстном сотрудничестве влиятельной семьи Форбенов в 1481 году. С захватом Марселя, значение которого он хорошо понимает, Людовик XI завершает формирование главной оси французской нации. Эта ось начинается у стен Марселя и идет по рекам Рона, Сона, Луара и по суше до Парижа, через Лион. В действительности эта «линия» начала формироваться уже давно: с 1378 года подбор куртизанов для папского двора в Авиньоне осуществлялся в местах, расположенных вдоль линии Рона — Сона, которая продолжалась далее в сторону Йонны, Сены, Марны, Соммы, Мёза и Мозеля.

От влияния Франции в окситанском крае ускользал только Комта-Венессен, который от людей лангдойля защищало Авиньонское папство. Авиньонская культура от этого только выигрывала. В это время она славилась своей великой школой живописи, сформировавшейся под французским и итальянским влиянием вокруг Ангеррана Шаронтона.

В политическом плане административное закрепление присутствия Валуа на юге путем насаждения представителей Людовика XI было лишь одной стороной дела. Другой стороной являлась культура: книгоиздание на французском языке, в частности, в Лионе позволило добиться того, чего не смогли достигнуть в крестовых походах против альбигойцев в XIII веке, несмотря на их априорно профранцузский характер. На крыльях печатных памфлетов и книг лангдойль достиг берегов Гаронны и побережья Лионского залива. Именно при Людовике XI, с опозданием на 15-20 лет по сравнению с Германией, сначала в Париже, а потом и в провинции будет установлена новая печатная техника. Твердо проводимая хитроумным королем политика «дефеодализации» Франции не смогла бы иметь успех и тем более закрепить его лишь военными или институциональными методами, сколь бы масштабными они ни были. С книгопечатанием начинается объединение подданных короля, хотя и медленнее, чем унификация письменного и даже разговорного языка. Это постепенно, в течение всего прекрасного XVI века, конкретизирует начавшееся слияние севера и юга в пользу только языка севера (языка «ойль»). «Окситанец», по своей, конечно же, французской манере, Людовик XI имел и свою средиземноморскую политику. Оставим в стороне его распри с арагонцами, у которых он вырвал Руссильон (1462-1475 гг.). Но не надолго. Окончательное решение каталонских вопросов будет достигнуто лишь в 1659 году при Мазарини, после девяти веков различного рода отсрочек, начиная с Пипина Короткого: прелату удается наконец присоединить руссильонские земли к королевству Людовика XIV, которые Карл VIII, восстановив завоевания Людовика XI, уступит Испании (1493 г.)[46]. Политику Людовика XI по отношению к Италии можно резюмировать в нескольких словах: держать Папу «в состоянии почтения» и сохранять, действуя как честный посредник, равновесие на полуострове. Если говорить о первой цели, слова «в состоянии почтения» имели различные значения. С одной стороны, Людовик XI стремился лишить французское духовенство самостоятельности и свободы выбора (при назначении епископов, аббатов в монастырях и т.д.), которые оно получило в принципе по буржскому акту «Прагматическая санкция» (1438 г.). Людовик XI (его желания, впрочем, менялись в зависимости от обстоятельств), будучи более могущественным, чем Карл VII в 1430-х годах, то отменял, то вновь признавал Прагматическую санкцию, ранее дарованную его отцом. Он оказывал давление на провинциальных священников, добиваясь избрания епископов из числа своих креатур, которые зачастую являлись крупными сеньорами. Контролируя таким образом прелатов (а с другой стороны, подчиняя себе в светской области представителей судебных профессий, профессиональных корпораций, а также судебные советы при мэриях), Людовик XI приобрел эффективные рычаги контроля над городами[47]. Однако в конечном итоге королевская опека епископата вызвала недовольство Церкви, особенно галликанской[48]. Она ревниво оберегала свою независимость «по всем азимутам» от государства и от Рима. Чтобы усилить свое влияние, Людовик XI вынужден был опираться на третью силу в системе церковной власти (помимо его самого и французской Церкви), то есть на папство. Хотя в его глазах Папа — сомнительный друг, с которым он охотно позволял себе обращаться грубо, он все-таки мог быть и его союзником. Отсюда (среди многих других примеров непостоянства политики) королевский ордонанс от октября 1472 года, который получил название Амбуазского конкордата, промульгированного после переговоров со Святым престолом. Это соглашение признавало за Папой право в течение части каждого календарного года собирать церковные доходы, но при этом он обязался советоваться с королем при назначении на высшие церковные посты, то есть епископов. Таким образом над французской Церковью была установлена совместная монархо-папская гегемония, обслуживаемая королевским духовенством, которое то огорчалось, то радовалось одновременно привилегированному и подчиненному своему положению.

В самой Италии в последние годы правления Людовика его отношения со стремящимся к господству папским престолом тем не менее испортились. Противясь папским устремлениям, Франция с 1478 года стала опираться на сильные «капиталистические» или по крайней мере торговые государства на полуострове: Флоренцию, Милан, иногда Венецию. Людовик XI использует в этих целях чисто дипломатические, а не военные методы. Вопреки репутации жестокого человека, которую ему создадут посмертно (и не всегда без оснований), он в данном случае использовал главным образом мягкие, мирные методы. Полуострову это пошло на пользу, и он обязан Людовику и некоторым другим руководителям многими десятилетиями внутреннего спокойствия, которые оказались небесполезными для великих свершений Возрождения в эпоху Медичи. Напротив, Карл VIII и «добрый» Людовик XII зальют кровью страны по ту сторону Альп. Странно выглядит Людовик XI (хотя хитрый и даже злобный) как государь-миротворец на фоне дьявольских его образов, созданных Вальтером Скоттом и другими представителями романтизма. Государь-миротворец, Людовик XI был также королем в эпоху возобновления развития производства и торговли. Наметившийся в середине века экономический подъем обретет окончательные формы и мощь примерно в 1470-1480 годы.

Людовик XI умирает 30 августа 1483 г. Его сыну и наследнику Карлу VIII всего 13 лет. Он уступает на последующие восемь лет фактическое правление государством (или отдает под «опеку») своей старшей сестре Анне — женщине умной, серьезной, прекрасной шахматистке… Она — вылитый отец, но без его излишней жестокости. Отец говорил о ней, что она — «наименее безумная женщина в королевстве, поскольку мудрых в этой стране совсем нет». Муж этой дамы Пьер де Боже, младший брат герцога Бурбонского, тоже играл немалую роль в этот период междуцарствия или, вернее, регентства. Естественно, в это время должна была проявиться враждебная реакция крупных феодалов против грубых методов усопшего Людовика XI, стремившегося лично за всем следить, все контролировать. В противовес им группа Боже, даже когда она хочет выглядеть либеральной, открыто отстаивает линию на строгое сохранение монаршей власти. Тем не менее Боже вынуждены сотрудничать с двумя враждебными группировками: они сформировались, в частности, вокруг принцев королевской крови. Одна из них поддерживает герцога Орлеанского. Он станет королем Франции под именем Людовик XII после смерти в 1498 году Карла VIII, не оставившего прямого наследника..

Другая камарилья сформировалась вокруг более отдаленных родственников — двух кузенов короля: герцога Бурбонского, старшего брата Боже, и представителя рода Валуа-Анжу Рене II Лотарингского, правнука «доброго короля» Рене по материнской линии. Все эти три камарильи (socialites)[49] стремятся прежде всего к власти: идеологические различия незначительны. Все они по очереди и в противовес друг другу будут требовать созыва Генеральных штатов в соответствии с укоренившейся привычкой высшей знати Старого порядка, независимо от того, оппозиционно они настроены или нет. Это требование в 1483 году первыми выдвинули сторонники Боже, а затем в течение ряда лет — герцог Орлеанский. В действительности же этот персонаж, став 15 лет спустя Людовиком XII, на практике будет проводить ту же политику, что и Карл VIII. Тем не менее позиции, занятые теми и другими после вступления на престол Карла, оказались различными: супружеская пара Боже стала ближе к реальной власти, чем два ее конкурента. Так возникли противоречия. Последняя воля Людовика XI давала преимущества Боже. Но они рисковали быть оттесненными толпой противников и соперников, которые стремились проникнуть в Высший совет, остававшийся таким, каким был после кончины недоверчивого короля. Анна и Пьер столкнулись с такими же трудными проблемами регентства, которые выпадут после них на долю Екатерины и Марии Медичи, Анны Австрийской и Филиппа Орлеанского. Они охотно дали согласие на созыв Генеральных штатов, надеясь противопоставить народную волю (или то, что так называлось), воплощаемую этим представительным собранием, аппетитам принцев Орлеанских, Бурбонских, Лотарингско-Анжуйских и других «феодалов», которые, со своей стороны, стремились отстранить от власти семью новых «регентов».

Генеральные штаты, собравшиеся в Туре в январе 1484 года с участием представителей трех сословий, сформировались по итогам выборов, которые в условиях той эпохи отнюдь не были фиктивными: они проводились по административным округам (бальяжам) или городам.

Бургундский дворянин Филипп По, победив в своей провинции, стал защитником общих интересов Франции. Он воспользовался заседаниями Генеральных штатов в 1484 году, чтобы потребовать в своей знаменитой речи суверенитета «народа», имея в виду представителей служилого люда и дворянства. Он выступил даже против высокопоставленных лиц королевской крови, выдвинув (чисто платонически) принцип выборности королей подданными или штатами королевства — традиционная риторика, навеянная Античностью, средневековой теологией и практикой некоторых европейских стран. Она могла бы при случае даже оказаться революционной, но она устраивала Боже, которые по тактическим соображениям решили сыграть на противопоставлении «народа» принцам.

Другое важное достижение Генеральных штатов в 1484 году — решение о снижении налогов в национальном масштабе. Предварительно Генеральные штаты заручились согласием на это Боже и других советников Карла VIII. только прямые налоги были сокращены с 4 млн. ливров (таков был их примерный уровень в последние годы Людовика XI) до 1,5 млн. в 1484 году. Неслыханное сокращение: оно ослабило королевскую армию, но не разрушило ее. Она оставалась достаточно сильной, чтобы разгромить принцев, если они решатся на очередное безумное восстание. Но столь резкое снижение налогов свидетельствовало и о гибкости государственного аппарата. Он довольно подвижен и компактен, чтобы без тяжелых потерь позволить уменьшить на 62,5% расходы на свое содержание. Правда, служащие той эпохи жили не только за счет королевского жалованья, но и за счет взяток и доходов от семейных землевладений. Монархия в юношеские годы Карла VIII легко перенесла столь радикальное урезание бюджета, которое для наших сегодняшних государств-мастодонтов немыслимо или катастрофично.

В среднесрочной перспективе это ослабление фискального пресса станет одной из причин (среди многих других) последующего стратегического маневра. Вместо войны против Бургундии и Бретани, которые вскоре будут умиротворены, королевская армия с 1494 года приступит к эфемерным завоеваниям в Италии. Она будет жить там за счет местного населения, почти ничего не стоя французскому налогоплательщику.

Последствия снижения налогов будут ощущаться до конца XV века и даже позднее. В своем апогее, то есть в 1482 году, налоговые сборы Людовика XI достигали (включая косвенные налоги) 5,4 млн. ливров, или 130 т чистого серебра. Впоследствии, преодолев минимальный уровень 1484-1485 годов, объем налогов колебался при Карле VIII вокруг цифры 2,35 млн. ливров, то есть 60 т серебра. Это значительно ниже фискальных потолков, зарегистрированных при Людовике XI. Скромные налоговые сборы в пользу наследников этого короля ни в коей мере не препятствовали продолжению военной экспансии на итальянском полуострове за счет, естественно, самих итальянцев.

Более того, эти фискальные феномены происходили на фоне экономического и демографического подъема конца XV — начала XVI века, когда население Франции постепенно увеличивалось, достигая наибольшей численности — около 20 млн., что было в 1320-х, 1550-х или 1560-1720 годах. И с этой точки зрения умеренность «финансового насоса» с 1484 года служила мощным стимулом роста экономики, чему способствовала также долголетняя благоприятная конъюнктура. Люди, прельщенные налоговыми послаблениями, строят, осваивают новые земли, не опасаясь безденежья из-за непомерного налогового бремени.

В марте 1484 года Генеральные штаты распускаются. Ни Боже, ни Карл VIII, несмотря на обещания, никогда не созовут их вновь. Роспуск Генеральных штатов положил конец либеральному периоду регентства, отмеченному решением о сенсационном снижении налогов и благожелательным отношением к жалобам элиты. Происходит поворот к более авторитарному типу правления, но без возврата к методам, порой тираническим, Людовика XI. Во всяком случае, примечательно', что Генеральные штаты (в течение последующих 130 лет они будут собираться нерегулярно, от случая к случаю) не сумели преобразоваться, как у англичан, в систему парламентского контроля, способного надежно ограничивать королевскую власть. Каковы причины этой неспособности Франции и (в более широком плане) континента? Может быть, стоит взглянуть на проблему с другой стороны? В этом случае необходимо отметить исключительность островного примера, «английского чуда»: по ту сторону Ламанша создание Парламента, который в эпоху Ренессанса был в эмбриональном состоянии, станет в итоге «наконец найденной формой» представительной структуры, которую затем можно будет экспортировать (не без труда) в течение нового периода истории в другие страны Европы и за ее пределы. Напротив, возрождающаяся Франция слишком велика, неоднородна и разнолика, слишком слабо объединена, чтобы проводить регулярные выборы Генеральных штатов в национальном масштабе. Налогоплательщики считают, что процедуры такого масштаба слишком дорогостоящи или даже бесполезны и неразумны. Существования провинциальных штатов во многих областях (Лангедоке, Нормандии), некоторые из которых сами по себе сравнимы с небольшими государствами, уже достаточно для счастья подданных, когда им выпадает удача принять в них участие. За пределами окситанской зоны французское дворянство лангдойля, за исключением самых высших и самых почитаемых страт, несколько отстранено от принятия государственных или королевских решений. Но оно удовлетворяется фискальными привилегиями: ему позволено не платить налоги в отличие от британской аристократии, которая вынуждена их платить, как простолюдины (commoners)[50]. Французская знать освобождена и от налогов, и от ответственности. Напротив, английские дворяне являются налогоплательщиками и облечены ответственностью.

С этой же стороны Ламанша положение знати, пусть и несколько униженное, не лишено определенного комфорта, хотя в отдаленной перспективе монархии придется за это заплатить. В самом деле, французская конфигурация не способна породить структуры управления, в которых бы приняла участие знать, а затем и простолюдины, на основе чего после многих зигзагов утвердится Английское королевство.

Французы северных областей, говорящих на «ойль», в свое оправдание могут сослаться на существование оригинальных структур, хотя и не обладавших столь решающими полномочиями, как по другую сторону Ламанша, но благодаря которым власть Валуа вынуждена была считаться и с автономией некоторых элит: мир и влиятельность служилых, «парламентов», (во французском смысле слова) в действительности предоставляли судебным институтам Парижского бассейна и других регионов широкую свободу маневра по отношению к королю. Этим путем влияние и давление низов доходили через посредство судов до самых верхов государственного аппарата.

После завершения работы Генеральных штатов в 1484 году остались открытыми два вопроса, которые благодаря мощи монархии и талантам Анны де Боже будут решены надолго или окончательно в зависимости от того, идет ли речь о гражданской войне или о Бретани.

Прежде всего о гражданской, или «безумной», войне: эта война, плохое повторение войны Лиги общественного блага, длилась с декабря 1486 года до июля 1488 года. Она упростила очертание противодействующих группировок: партии госпожи Боже, ставшей госпожой Бурбон в 1488 году, противостояла группа герцога Людовика Орлеанского, первого принца крови. В 1486 году герцог Орлеанский, будущий король Людовик XII, со всеми своими оппозиционными силами вступил в союз с «королем римлян» Максимилианом[51] и герцогом Бретонским Франциском П. В его лагере оказались главные сеньоры королевства или некоторые из них: коннетабль Бурбон, родственник семьи Боже, быстро отказался от своих авансов, тогда как сир Альбре, граф Ангулемский, кардинал Пьер де Фуа и многие другие остались в партии… Принцам-заговорщикам[52] не хватает — и не без оснований — имеющей капитальное значение поддержки городов начиная с Парижа. Их не поддерживают также Парламент и Университет. И тот и другой опасаются замыслов этой клики крупных сеньоров. После многих военных перипетий Людовик Орлеанский, который не смог противостоять артиллерии и наемникам своих старших кузенов, был разбит в Сент-Обен-де-Кормье (ныне Иль-э-Вилен) вместе со своими бретонскими союзниками (27 июля 1488 г.). «Безумная» война, конечно, не опустошила переживавшую подъем Францию, как это было в годы Столетней войны. Но битву при Сент-Обене нельзя назвать и увеселительной прогулкой: 7000 солдат, из которых 21,4% королевских, остались лежать на поле сражения. Молодой и (пока еще) блестящий стратег Ла Тремуйль из знатной, быстро возвышающейся семьи разгромил коалицию и одновременно армориканцев (что было чревато тяжелыми последствиями для Бретани). Взятый в плен герцог Орлеанский кочевал из одной крепости в другую. Его заточение продлится три года: в июне 1491 года Карл VIII, не предупредив свою сестру Анну Бурбонскую, бывшую Боже, решил освободить узника, который в этот момент содержался в башне Буржа. Оба молодых человека — король и принц — бросаются в объятия друг к другу. Этот политический акт делает честь уму столь часто высмеиваемого молодого Карла. Анна, женщина жестких решений, была застигнута врасплох этим маленьким путчем, в результате которого две до сих пор враждовавшие ветви королевской семьи примирились. Отныне наступает длительный перерыв в аристократических распрях. Присущая им энергия покидает границы королевства и направляется к Италии, которая охотно обошлась бы и без нее. Восстановленное таким образом согласие в клане Валуа вместе с тем сказалось и на поисках окончательного решения бретонской проблемы.

Но эта проблема не единственная: существует южный вопрос, застарелый, но все еще возможный ирредентизм запад-ноокситанских земель, то есть тех земель, которые сегодня мы называем Аквитания и Юго-Запад. Мятежные принцы Комменж, Ангулем, Альбре, Фуа управляют этой обширной зоной от Шаранта до Пиренеи во времена «безумной» войны. Правда, подданные их не слушаются: они больше роялисты, чем регионалисты. В результате успешной зимней кампании 1487 года, которой руководили Анна и Карл, вся зона от Сента до Бордо и от Байонны до Партене была вновь завоевана. Карлу ничего не оставалось, как женить бывшего мятежника графа Ангулемского на грозной Луизе Савойской. От этого брака появится Франциск I.

Следующая проблема — Бретань. Она неоднородна и лингвистически расколота: франкофонная — на востоке и кельтскофонная — на западе. До 1341 года, года смерти герцога Жана III, этот полуостров можно было рассматривать как «безусловную вотчину Французского королевства». Но после кризисного периода возродившийся соблазн обретения независимости красной нитью проходит через годы правления пяти герцогов, начиная с Жана V, который правил 43 года (1399-1442 гг.), и кончая Франциском II. Герцогство чеканит свои монеты. Его собственные институты — Совет в узком составе и Счетная палата славятся эффективностью. Две тысячи (хотя и малотоннажных) бретонских судов свидетельствуют об экономическом возрождении. Они обеспечивают торговлю от Зеландии и английского побережья до Испании. На армориканских берегах в XV веке расцветает блестящее искусство, прославившееся неформальной школой архитектуры и скульптуры Фолгаута[53].

Но никакие культурные и материальные достижения недостаточны для обретения национальной независимости. Во всяком случае, победы Людовика XI, хотя и частичные, в борьбе против принцев крови, которые оспаривали его власть над французской территорией, ставили Бретонское герцогство во все большую изоляцию. По этой причине в 1480-х годах Бретань была обречена на поиски компрометирующих ее союзников за пределами королевства: в Империи, Англии, Испании. Участие герцога Франциска II Бретонского в «безумной» войне в составе аристократической коалиции дало предлог для французского нашествия, которым руководил Ла Тремуйль и которое опустошило полуостров. Бретонцы, как и герцог Орлеанский, были разгромлены при Сент-Обен-де-Кормье. Договор, заключенный в Сабле, или «Садовый договор» (август 1488 г.), и смерть герцога Франциска II (сентябрь) множат ряды женихов, добивающихся руки молоденькой дочери усопшего герцога — Анны Бретонской. Маленькая, хрупкая и образованная, но упрямая девушка (позднее в народе ее назовут «герцогиней в сабо»), Анна хотела бы сохранить в каком-либо виде свободу своего герцогства. Для себя лично она желает мужа-короля, даже императора. В 1490 году, будучи 14-летней девочкой, она решается протянуть руку Максимилиану, ближайшему наследнику императорского титула, от которого ждет поддержки в противостоянии с французами. «Рука в обмен на ногу»: в качестве знака своего согласия имперский жених, задерживаемый в восточной части своих владений, ограничивается направлением в Бретань своего официального представителя, который просовывает свою голую ногу в псевдобрачное ложе, где для проформы возлежит Анна Бретонская. Между тем французы продолжают опустошать герцогство. Они и слышать не хотят о фальшивой свадьбе[54]. Театрально, со сценами, достойными «Илиады» или «Прекрасной Елены», они организуют осаду Ренна, чтобы заставить Анну разорвать свой «одноногий» и платонический брак. Она выходит замуж за Карла VIII в декабре 1491 года и будет ревниво любить его, но без полной взаимности. Так заканчиваются мечты о независимости полуострова и начинается интеграция (по меньшей мере частичная) Бретани в состав королевства, окончательное (и то не совсем!) значение которой определится лишь в 1532 году при подписании эдикта об объединении, а сам эдикт будет обнародован в Нанте после переговоров с государствами региона.


III. ИТАЛЬЯНСКАЯ ОТДУШИНА

В мае — июне 1491 года Карл VIII полностью принимает на себя «дела». Его сестра Анна Боже, затем Бурбонская, долго игравшая основную роль, только родила дочь и несколько отошла от политики. Во всяком случае, она более или менее искренне пытается уйти в тень в связи с последними примирительными инициативами, предпринятыми Карлом. Своим собственным решением он вернул свободу и свою дружбу кузену Людовику Орлеанскому. Весной 1491 года Карл уже действительно «совершеннолетний». Он так невелик ростом, что когда гарцует на лошади, то кажется, что над седлом торчит одна голова. Он некрасив, толстогуб, с большим орлиным носом, длинными волосами, рыжей бородой. Глаза черные, навыкате. Взгляд живой, пронзительный. Лицо очень скоро похудеет, станет еще более некрасивым. Король спортивен, его почерк тверд, он умеет быть величественным и скрытным, мечтательным и загадочным. Но будем справедливы: Карл весьма далек от гениальности. В меру увлекающийся римской и французской историей, мудрыми книгами, житиями святых, книгами по архитектуре, живописи, романами, зная латынь и итальянский язык, он предстает достаточно образованным, во всяком случае, по сравнению со многими французскими властителями, которые в 1490-х годах служили предметом насмешек в этом плане со стороны просвещенной Европы, и особенно Италии. В Высшем совете проницательность не всегда присуща новому королю, которого г-н Кийе, не без преувеличения, характеризует даже как «полнейшего дебила». Карл тем не менее демонстрирует в этом ареопаге радушие, решимость и заразительный оптимизм, скорее «проглатывая препятствие», чем устраняя его.

Карл был заядлым охотником. В его спальне жили и слуги, и собаки, которые грызли обои и мочились на мебель. Игрок и любитель турниров (один из многих предлогов для проведения военных маневров), он насквозь пропитался рыцарским духом и председательствовал на куртуазных собраниях Ордена Святого Михаила под изображением архангела. Он влюбляется во многих дам, но без особой пылкости, лишь умеренно любит свою преданную и привязчивую Анну. Набожность Карла повседневна и глубока, он постоянно обуреваем желанием отправиться в крестовый поход. С 1497 года его набожность удваивается. Из-за этого, хотя вначале у него и были мимолетные увлечения, он не позволяет себе иметь официальную любовницу. Корректный, смелый, способный на нежность и любовь, щедрый, открытый, справедливый, добрый, окруженный воинственной молодежью, прекрасный артиллерист, Карл олицетворял, конечно не без погрешностей, идеал религиозной и справедливой монархии. Монархии, желающей быть воинственной за пределами королевства, но малой ценой. Во всяком случае, этот человек далек от тех стереотипов, которые культивировались до наших дней некоторыми знаменитыми историками. В общем итоге они представляют предпоследнего короля XV века как человека неумного, даже безрассудного.

Внешнюю политику юного суверена можно выразить двумя фразами: нейтрализовать с наименьшими усилиями коалицию трех держав — Империи, Англии и Франции, — которая могла бы взять королевство в тиски, и заставить Италию признать суверенитет над неаполитанскими территориями. Король считает их — обоснованно или нет — принадлежащими Франции по праву наследования вследствие своего анжуйского происхождения.

Что касается Англии, то по условиям Этапльского договора (1492 г.) Франция в очередной раз за крупные деньги выторговывает уход или невмешательство лондонского монарха в дела северных провинций. Этот договор гарантирует, что Бретань, ставшая сателлитом Валуа, больше не будет яблоком раздора между французской и британской монархиями. Меркантильные аппетиты белокурых соседей с Севера войдут в поговорку: но пока они удовлетворены платежами в звонкой монете, осуществляемыми агентами Карла VIII. Во всяком случае, как мы уже отмечали, Англия в начале 1450-х годов вступила в фазу символического превращения в островное государство: безумие Генриха VI начиная с 1453 года послужило прелюдией к сведению счетов в годы войны Алой и Белой розы. Деньги, которые были переправлены через Па-де-Кале сначала Людовиком XI, а затем его сыном, помогли англичанам создать фундамент того, что предопределит могущество Тюдоров и внутри страны, и на море: они откажутся от континентальных авантюр.

На других фронтах в 1493 году некоторые территориальные уступки умиротворяют Империю и на какое-то время — Испанию. Чтобы умаслить эти крупные государства, Франция отказывается за компенсацию в золоте и тюках шелка от тех пограничных столбов, которые установил Людовик XI во Франш-Конте, Артуа и Руссильоне. И здесь также аргумент армориканцев убедителен: эти «уступки» французов на своих восточных (и южных) границах подталкивают Максимилиана на ответные шаги — на отказ (негласный) от претензий на Бретань, которые он мог бы выдвинуть, сославшись на свое краткое «супружество» с герцогиней Анной. Значит ли это, что Франция, «успокоившаяся» таким образом за свой атлантический фасад, принесла в жертву ценные плацдармы, неразрывно связанные с ее «естественными границами» на Западе и Юге? Нет ничего более ошибочного. Три покинутые территории — Артуа, Конте, Руссильон окончательно будут присоединены к королевству намного позднее, при Людовике XIV. Есть что-то от анахронизма в преждевременных заявлениях в конце XV века относительно утраты этих территорий. В 1490-х годах мы еще далеки от образа гексагонального государства, вышедшего далеко за пределы Эна и оси Сона — Рона. История не может предъявить Карлу VIII упрек в том, что он отказался (не зная этого) от геометрического образа страны с шестью фасадами. Терять по-настоящему можно только то, чем действительно владеешь.

Остаются итальянские прогулки молодого короля. Их юридические обоснования представляются в наши дни надуманными, но они не были безосновательными для людей XV века, преисполненных уважения к юридическим тонкостям. По завещанию (безупречному — по мнению одних, спорному — по оценке других) Людовик XI наследовал, рассуждая чисто теоретически, владения Анжуйского дома, включая Неаполитанское королевство и даже чисто «воображаемую» территорию Иерусалима. В январе 1494 года со смертью действительного монарха неаполитанских земель Ферранта I Арагонского встает вопрос о наследовании. Карл VIII решает воспользоваться ситуацией и выдвинуть свои исторические претензии к только что взошедшим на трон наследникам Ферранта[55]. Казалось, складываются благоприятные обстоятельства: принужденная стараниями Людовика XI и Анны Боже к известному послушанию (но не постоянному), высшая знать королевства не в состоянии и не желает замышлять новую грандиозную войну, даже «безумную». Между Карлом VIII и его кузеном Людовиком Орлеанским восстановлена дружба: так была заделана брешь, через которую могли «прорваться» новые гражданские войны между французами. Восстановивший свое единство двор, который приручает уже и высшую аристократию, расширяется вокруг суверена. В годы первой войны в Италии (1494-1495 гг.) численность его будет увеличиваться, роскошь расти и обходиться он будет все дороже. С учетом этих явлений профессиональные придворные, число которых множится, не выглядят просто как бывшие солдафоны или их потомки, вступившие на путь умиротворяющего культурного самообразования при королевском дворе. Эти люди остаются скорее воинами на службе у монархии. Она отвлекает их от междоусобных распрей, чтобы использовать как военную силу во внешних и национальных делах. На самом деле в 1493-м мирном году французы скучают, или скучает скорее голубая кровь, которая бурлит в их жилах. Часть знатной молодежи не прочь пуститься в погоню за приключениями, славой и даже богатством. И удобный случай вводит в грех: герцог Орлеанский при поддержке группы друзей (среди которых маршал Крэвкёр) хочет воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы заявить свои права на Миланское герцогство, которые перешли к нему от бабушки Валентины Висконти. Но Карл VIII отнесся к этому с прохладцей, так как его мысли заняты только Неаполем. Другие дворцовые партии, включая Боже, скрытно, но безуспешно противодействуют лоббистам экспансионизма и экспансионистским прихотям, которые одолевают молодого Карла. Королева Анна не испытывает энтузиазма, думая о расставаниях — даже временных — с мужем, которые наверняка повлечет за собой война по другую сторону Альп.

Анализируя все это, становится ясно, что королевство в начале 1490-х годов находится в поисках или при рождении «средиземноморской политики», которая представляется в виде своего рода огромной морской змеи, протянувшейся через всю нашу историю от Валуа до Помпиду.

Прошли уже времена, когда районы Лангедока и Роны, некогда служившие базой отправления крестового похода Людовика Святого, были последним прибежищем жалкой монархии молодого Карла VII. При Карле VIII Франция, усилившаяся за счет собственной экспансии и приобретений Людовика XI, вновь превратилась в то, что теперь назвали бы сверхдержавой. Действительно природа боится пустоты? Во всяком случае, не вызывает удивления, что этот избыток живой энергии стремится найти выход в том месте, где он встречает меньшее сопротивление и которое его больше привлекает, то есть в возрождающейся и разделенной Италии. Захват полуострова представляется более достижимой целью по сравнению с Англией, Испанией и Империей — тремя мощными и способными на возмездие партнерами.

Конечно, есть и гуманистическая мотивация, но не она является основной. Председатель Парижского парламента Жан де Гане, сопровождающий Карла VIII в его походе по ту сторону Альп, демонстрирует свое стремление «покопаться в итальянских библиотеках». Но эти просветительские заботы мало волнуют штаб и бюрократию армии вторжения. Литературный и художественный расцвет во Французском королевстве станет непосредственным или отдаленным последствием Итальянских войн. Но на начальном этапе не это было главным побуждением в стремлении французов преодолеть перевалы. В Лионе, Марселе и на всем юго-востоке «южная» инициатива молодого короля встречает благоприятный отклик, в том числе у коммерсантов и предпринимателей… Она подпитывается и неумирающей мечтой о крестовом походе, которую безуспешно пытались превратить в реальность Папы Пий II, а затем Иннокентий VIII. Карл VIII, как ребенок, вдохновляемый Святым Франциском из Паолы, воплощал бы тогда в таком походе образ Людовика Святого под опекой «некоей» Анны Боже, которая выступала бы в роли Бланки Кастильской. Эта туманная галлюцинация не столь уж и безосновательна: в 1453 и 1490 годах в Константинополе появляются турки и обосновываются на обоих побережьях Адриатики, то есть в Албании, Отранто и Анконе. Для противостояния этим угрозам необходим не только святой король, но и новый Карл Великий и даже подвиги Роланда, который смог разгромить сарацинов лучше, чем кто-либо. Для полноты аналогии Карл назвал своего старшего сына Карл-Орланд, чтобы придать ему больше набожности и неистовости (как у Орландо), чем он обладал на самом деле.

Перед глазами молодого французского монарха был пример Фердинанда Арагонского: этот король разбил мавров в Гренаде и «обратил в свою веру» маранов (испанских евреев). Таким образом, с благочестивой жестокостью он направил воинственный пыл кастильских баронов против внешнего врага и неверных. Иначе они охотно развязали бы междоусобные войны в самой Испании. В сердце короля Валуа невольное соперничество, короче говоря, любовь-ненависть берет верх в отношениях с арагонцами: со своей утопией о крестовом походе он сознательно пытается имитировать их «религиозное» поведение в Испании. Он копирует также, но по-своему и почти безотчетно их поступки, так как Италия должна стать для него чем-то вроде Америки, но не станет, в то время когда иберийские каравеллы уже достигли Карибского моря. Карл стремится (и вот проявляется нелюбовь вместо восхищения) изгнать арагонскую династию из Неаполя. Он намерен превратить всю Италию в «твердый рог», патронируемый Францией, который перекрыл бы Испании путь к Леванту в пользу наших сограждан. По крайней мере на это надеются в Амбуазе, Плесси-ле-Туре, Лионе. Но не будем насмехаться над близорукостью Карла, которая заставляет его принимать добычу за тень, Америку или Индию за Средиземноморье. В 1490-х годах ни один европейский монарх, за приятным исключением иберийских королей и их итальянских советников, не способен был замыслить такую великую стратегию, которая преднамеренно имела бы трансокеанический масштаб.

Первая итальянская война была отнюдь не плохо подготовлена. Займы у заальпийских городов, выручка от заклада королевских драгоценностей и части королевского домена, а также новые налоги дают 2 млн. ливров, необходимых для подготовки кампании. Знаток проблем военного обеспечения, Карл VIII в сентябре — октябре 1494 года, по окончании подготовки к войне, располагал армией в 40 000 человек, в числе которых 30 000 солдат (наполовину французов, наполовину иностранцев — швейцарцев, итальянцев…). Армия насчитывала 60 пушек, сотню судов, в том числе 10 крупнотоннажных, не всегда, правда, с надежными экипажами, которые пришлось комплектовать и узниками королевских тюрем. Аркебузы заменили арбалеты. Создана качественная метеорология: астрологи предсказывали солнечную и сухую осень. И этот прогноз оправдается.

Впервые с начала (и конца) Столетней войны «Французское государство» держит в своих руках стратегическую инициативу за пределами своих границ — в узком или широком смысле этого слова. И оно сохранит ее до Наполеона III и позднее, если говорить о заморских и колониальных экспедициях, вплоть до маршала Лиотея. Четыре длинных века перехода к действиям… Стоил ли этот несколько странноватый неаполитанский эпизод великой надежды на славу (даже в длительной перспективе) под эгидой аристократии, христианства и королевского величества?

В Рапалло, близ Генуи, французский флот под командованием Людовика Орлеанского и Урфе в сентябре 1494 года впервые высаживает десант при поддержке корабельной артиллерии: она обстреливает отлогий берег прямо с борта. Это — великолепная комбинированная операция. Жители Лигурии знакомятся с французской артиллерией и «яростью войск королевства, среди которых швейцарские наемники отличаются необузданностью и даже варварством». В октябре Карл уже в Миланской области, где посещает образцовую ферму. В ноябре во главе 10 000 солдат он прибывает в Тоскану. Интересуется великолепием возрождающейся Ломбардии, а затем в Плезансе вкушает прекрасные местные сыры. В Пизе удостоверяется в наклонном положении знаменитой башни и без огласки подтверждает часть городских свобод. Во Флоренции, из которой только что изгнаны Медичи, он в компании с Савонаролой, который принимает его за нового Кира, присутствует при последних мгновениях Пико делла Мирандолы. Потрясающая сцена: предновая монархия, преддверие религиозной реформы и энциклопедический гуманизм встречаются в этой погребальной палате. Даже при всем почтении к требованиям национального единства этот прекрасный эпизод выглядит предпочтительнее, чем пошлая интрига в Перонне или комическая «Илиада» осады Ренна. В общем, в тосканских землях Карл принят — по праву или нет — как восстановитель свободы.

В Сиене Карл был дружелюбно встречен местной Волчицей в римском стиле и песнопениями на латинском в честь Девы Марии. А в это время в Мулене Францией правит Пьер Бурбонский, тогда как обе Анны — Бретонская и Божё-Бурбонская — ожидают возвращения (все более желанного) своих мужей и брата. Жена главного воина — королева поглощена своей беременностью и с нетерпением ждет курьера.

В конце декабря 1494 года Карл вступает в Рим, где он совершает возложения рук на сотни золотушных больных и демонстрирует свое послушание папству, но не Папе. Он отдает должное папскому титулу, но ведет себя несколько развязно по отношению к сомнительной личности Его Святейшества (?) Александра VI Борджиа. Карл достаточно добр, чтобы не отстранить его в пользу более франкофильски настроенного преемника. Однако он вынуждает его выдать высокопоставленных заложников, в том числе незаконного сына Папы Чезаре Борджиа. Вечный город подвергается краткой военной оккупации, в общем безобидной, несмотря на несколько крайностей со стороны наемников, тут же приговоренных молодым сувереном к повешению. В этих делах Карл ведет себя, как и его преемники, то есть как галликанский монарх, оставаясь при этом праведным католиком. Он ходит в римские церкви, что выглядит как предвестие его проблематичного посещения Святых мест. В длительной перспективе более важным стало установление контактов с небольшими, но уже почти централизованными государствами, каковыми были Флоренция и Ватикан. Задолго до издания трудов Макиавелли монархия Валуа все чаще будет вдохновляться итальянскими образцами: они станут близки французам благодаря войнам по другую сторону Альп и появлению большого числа иммигрантов с полуострова, оседавших в Лионе или Париже. Заодно правители королевства расстанутся с собственными традициями, специфические особенности которых оказались более феодально-сепаратистскими и децентрализаторскими.

28 января 1495 г. французская армия покидает Рим и направляется на юг. Она обходит небольшой город Фрозиноне, жители которого сожалеют, что не смогли увидеть французского короля. Последний только что был крестным отцом одного еврея в Ферентино. Но утешатся, выгнав из города своего пронеаполитански настроенного епископа.

22 февраля Карл в Неаполе, в «моем городе Неаполе», как он напишет своему зятю Бурбону. Он носит деревянные шпоры, чтобы показать, что «вступает в город как мирный хозяин». Стреляя один-два раза в минуту, королевская артиллерия подавила неприятельские крепости. Забыт ли крестовый поход? Конечно, нет. Тем не менее Валуа в первую очередь утверждает свою власть во вновь приобретенных землях. «Туманному будущему Святой земли предпочитается эфемерное настоящее неаполитанской». Завоеватель защищает евреев, заботится о бедных, демократизирует муниципальные структуры большого города, в котором до того правила только знать. Французские предводители посвящают первую половину дня мессе и местным делам, а вторую — делам двора и сердечным. Многие военные заражаются сифилисом, недавно завезенным из Америки через Испанию[56]. 12 мая Карл, незадолго до того соблазнивший наездницу из хорошей семьи, вновь вступает — на этот раз торжественно — в свой любимый Неаполь. Кавалькада выдержана в строго королевском стиле. Но современники вследствие ряда недоразумений несправедливо приписали ему имперские претензии, что не послужило на пользу делу Франции в Италии и в Европе. Тем временем уже в марте 1495 года обозначились жесткие реалии, противоречившие увеселительному духу, которым до сих пор был проникнут этот рейд по полуострову. Действительно весной 1495 года Карл столкнулся с непристойнейшей «апрельской шуткой», которая не имела ничего общего с весенней: в начале этого месяца было подписано, опубликовано и разослано соглашение о создании лиги с враждебными французским намерениям целями. Она объединила Венецию, Папу, Милан, Испанию и Империю. Прозрение наступило: надо уходить. Конец мая. Королевская армия в тщетной надежде все же сохранить Неаполитанское королевство существенно сократилась, оставив на месте несколько арьергардных гарнизонов. Боевые части насчитывают всего 9000 всадников. Они начинают двигаться на север. У них нет выбора: либо проползти на животе под носом у более многочисленного противника, готового перекрыть дорогу, либо попасть в итальянскую западню. Французские сеньоры стремятся поскорее возвратиться домой: они боятся наступления жары и даже, как утверждают некоторые, обрести рога из-за неверности жен, оставшихся в землях Луары или Сены. Некоторые из них, включая короля, запасаются (но от случая к случаю) сувенирами, предметами искусства, особенно римской эпохи и периода Возрождения. Однако большая часть военных удовлетворилась тем, что в течение нескольких месяцев наслаждалась экзотикой и приветливостью неаполитанок.

Искусство отступления для стратегов проще пареной репы. Карл VIII и его штаб успешно преодолевают это испытание. Длительный поход на север на обратном пути из Неаполя являет собой образец энергичности и разумности. Велик вклад в его успех находящихся на службе у короля швейцарских солдат — лучших солдат той эпохи. Бросок французской армии в сторону Форново, выход из Апеннин в нижнюю часть Па-данской равнины (6 июля 1495 г.), представляет собой блестящее достижение. Он предвосхищает (но с гораздо меньшими людскими потерями) первые итальянские сражения Бонапарта или битву при Маренго.

Правда, речь идет не о завоевании наиболее плодородных в мире равнин в наполеоновском стиле, а о скорейшей эвакуации с этих территорий, преодолевая сопротивление противника, и спешном возвращении в метрополию. В Форново 9000 королевских солдат (под хоругвями Сен-Дени — символа крестовых походов) одолевают 30-тысячную армию противника (главным образом итальянцев), оставившую тысячи погибших на поле сражения. Furia francese (французский натиск) удался лишь благодаря умелым маневрам, которые опытное в такого рода делах командование сумело осуществить во время жаркого сражения. Осенью 1495 года Карл VIII возвращается во Францию, не понеся существенных потерь в живой силе. Территориальный итог операции — ноль. Последние французские гарнизоны будут с позором вытеснены с неаполитанских территорий, которые они сумели удерживать лишь в течение одного лета. Но общие расходы на это предприятие оказались незначительными: ни Францию, ни Италию война не разорила. Льстивая пропаганда наградила Карла VIII массой титулов: и «орудие божественной справедливости», и «глава христианских народов», и «воплощение Давида», и «миротворец», и «новый Карл Великий». Культурные последствия окажутся посредственными, но в длительной перспективе они станут решающими: настолько велика разность потенциалов французской и итальянской цивилизаций. При этом первая значительно обогатится от контактов со второй. Усилилась и военная мощь королевства. Но до скорой своей смерти (1498 г.) Карл больше не ступит ногой за пределы границ. В общем итоге правления неаполитанские фантазии не более чем каприз молодости. Они не сравнимы с 15 годами материального подъема и внутреннего роста, которым существовавший режим, за неимением других особых достоинств, не препятствовал и не мешал. Доходы монархии от «собственного домена», состоявшего из земель, сеньориальных платежей, пошлин и т.п., то есть зависящие от эволюции производства и товарооборота, в финансовом выражении возросли за 1484-1498 годы на 74%. Конъюнктура, таким образом, была благоприятная, хотя рост доходов объясняется также и более полным сбором налогов и других податей. Их размер, который Людовик XI увеличил в 1481 году до 4,6 млн. ливров, затем — до 3,9 млн. накануне своей смерти, в 1484-1486 годах сокращается до 1,5 млн., достигает своего пика — 2,6 млн. ливров в 1494 году и вновь сокращается до 2,1 млн. в 1498 году. В годы своего правления Карл расходует мало, входя в число суверенов, отличавшихся умеренностью расходов, чего позднее будут желать либеральным народам апостолы свободы действий (laisser-faire). Но молодой король умирает весь в долгах, оставив казну пустой, что свидетельствует о том, что если он и брал взаймы у богатых кредиторов, то не обременял настолько же своих налогоплательщиков. Создание ярмарок, судебных должностей, начало составления региональных кутюмов в письменной форме свидетельствуют о том, что государство отдает себе известный отчет об экономическом росте, происходившем в данном случае без его вмешательства, что оно заботится о том, чтобы определить юридические рамки, в которых должны привычно жить разные народности, отказывающиеся (понемногу) от насилия, прибегая с меньшей кровью и меньшими денежными расходами к судебным тяжбам и подчиняясь постановлениям судов. «Молчаливый осмос» начинает сплачивать новые провинции — Бургундию, Прованс и Бретань — вокруг динамичного и порой двуединого образования, каким представляется королевство при Валуа.

Людовик XII, дядя Карла VIII, становится королем по закону престолонаследия после смерти последнего от несчастного случая. Он является внуком Людовика Орлеанского-старшего и Валентины Висконти, что дает ему право претендовать на Миланское герцогство. Он — поздний ребенок Карла Орлеанского и Марии Клевской. Убитый дед, отец — многолетний узник англичан, безденежье, трудная, беспокойная, одинокая юность под строгим контролем недоверчивого Людовика XI — все это не могло облегчить миссию будущего короля. В ранней молодости он был насильно женат, в соответствии с замыслом Людовика XI объединиться с Орлеанским домом, на дочери хитроумного суверена Жанне Французской — девушке достойной, любящей, смелой, но несчастной калеке, бесплодной и набожной. (Многие короли и среди них Людовик XII, Франциск I, Генрих IV были таким образом зятьями предшествующего суверена и в то же время наследниками в первой или второй очереди оного уже в силу Салического закона[57]: по-видимому, предполагалось, что по этой причине их эвентуальная легитимность еще более укрепится. (То есть Салический закон не всегда действовал «сам по себе», когда речь заходила о возведении на престол нового монарха.) Супруг Жанны не ожидал от этого брака ни счастья, ни потомства — это именно то, чего очень желал Людовик XI, враждебно настроенный по отношению к «Орлеанской» ветви и желавший ее угасания. По достижении совершеннолетия Людовик Орлеанский последовал обычаю, согласно которому высокопоставленный член королевской семьи на определенном этапе своей жизни должен вступить в оппозицию, в том числе с применением насилия, к действующему монарху: будущий король Людовик XI, будучи дофином, был причастен к Прагерии, направленной против его отца Карла VII, находившегося в то время на троне; брат короля Карл, младший брат Людовика XI, поступил так же четверть века спустя, выступив против своего старшего брата под предлогом борьбы за общественное благо. В 1480-х годах Людовик Орлеанский стал одним из лидеров «безумной» войны против Карла VIII и особенно против клана Боже. Так нарастала старая неприязнь между Орлеанцем и Анной Боже. Он, как утверждают, поносил ее всячески и даже называл шлюхой. Со своей стороны, после подавления бунтов она прикажет заключить его на долгие годы в тюрьму, обречет на холод, воду, хлеб и сало. Конечно, он заслужил своим неповиновением темницу, где возмужает и состарится. В XVI веке, когда монархия совершенно окрепнет, эти молодежно-феодальные выступления против действующего монарха выйдут из моды. По крайней мере до 1560-х годов, когда она опять проявится в связи с региональными конфликтами. Храбрый, спортивный, заядлый охотник, в меру недоверчивый, авторитарный и порой вспыльчивый, «энергичный и отважный в поступках», одаренный умом выше среднего и достаточно образованный, в молодости безудержный «бабник», на весьма примерный супруг во втором браке с Анной Бретонской (после отмены брака с Жанной Французской), совсем не жестокий (но не на войне), Людовик XII не предстает великим и жестоким макиавеллистом. Он сумел продемонстрировать дружеское великодушие по отношению к Ла Тремуйлю и семье Боже, которые, между прочим, жестоко обходились с ним в годы его молодости. Он вписывается в рамки культуры несколько ограниченной и умеренной монархии — такой, как ее описал его современник Клод де Сейсель[58]. По мнению Макиавелли, возможно упрощенному, надо стремиться к идеалам власти строгой, абсолютной, свободной от этических, религиозных, социальных ограничений… Сейсель — побочный сын савойского маршала, ставший одним из приближенных Людовика XII, — напротив, предлагает государю модель (не лишенную хитростей, даже цинизма) ограниченной королевской власти с тройным тормозом: религиозным, правосудия и полиции. «Полиция» в данном случае означает подчинение указам предшествующих королей: монарх должен соблюдать их, как и те законы, которые издает лично, ибо сам Бог обязан соблюдать установления, которые он промульгирует в своей Вечности. Но не будем тем не менее увлекаться розовой краской при характеристике и правления, и самой личности Людовика XII. Его первой жене Жанне Французской (во время процесса о расторжении брака, который затеял ее супруг-король) пришлось приложить много усилий, чтобы подобрать адвокатов и благожелательных свидетелей. Один этот факт свидетельствует о том, что Людовик, как и другие Валуа, со знанием дела использовал запугивание. Однако это не помешало тому, чтобы в речах проповедников, враждебно настроенных к «аморальному» поведению короля, просматривалось нечто вроде общественного мнения в целом в пользу несчастной отверженной королевы (1498 г.). Впрочем, Людовику XII хватило ума и великодушия, чтобы не свидетельствовать против всех мирян и клириков, которые справедливо осуждали его поведение. Жанна Французская умрет через несколько лет (1505 г.) с репутацией святой, основательницы монашеского Ордена Благовещения.

Людовик XII, король Ренессанса, демонстрирует власть, путешествуя по стране пешком или верхом на коне вместе со своим двором, легко перемещающимся ввиду своей немногочисленности (менее тысячи человек): «Амбуаз, Париж, Анже, Орлеан, Блуа в первую очередь, но также Мелён, Бурж, Тур, Руан, Реймс, Труа, Дижон, Амьен, Абвиль, Сен-Дени-ан-Франс, Нуайон, не говоря уж о многочисленных посещениях Гренобля и особенно Лиона, служат иллюстрацией для всех и каждого странствующего характера этой возрождающейся монархии». Движение и власть — зачем это? В актив Людовика XII запишем, что впервые в современной истории проявляется четко и ясно стремление оценить по справедливости еретиков. С 1501 по 1509 год король поддерживал и защищал единоверцев отца Вальдо от местных властей и особенно властей римских, папских, церковных. Так было положено начало плодотворной стратегии беспристрастности (относительной) и открытости. С тех пор, если оставить в стороне (огромные «исключения») годы правления Генриха II и Людовика XIV, жестко преследовавших религиозных диссидентов, такая политика во многих случаях останется типичной для Французского королевства. Такая позиция «открытости» (по данному пункту) неразрывно связана с приверженностью монарха галликанским нормам поведения, что спровоцирует его на столкновения с Папой, особенно с Юлием И, который откровенно враждебно вел себя во время Итальянских войн. В борьбе с Ватиканом Людовик XII обращается к театральной пропаганде: Пьер Гренгуар пишет против Юлия II пьесу «Игры государя глупцов». В то же время в ход пускается и недавно появившаяся техника книгопечатания: Жан Лемэр Бельгийский, «камердинер» Людовика, публикует в 1511 году в Лионе книгу «Превосходство галликанской Церкви», оскорбившую римлян. Поддержка адептов отца Вальдо неизбежно выражается в позитивных и благожелательных действиях в большей или меньшей степени подвластных королю судебных инстанций. Речь идет и о Большом совете (в национальном масштабе), роль которого Людовик XII окончательно определил в 1498 году, и о классическом Парижском парламенте. Людовик строго следит за развитием ветвей древа юстиции, то есть всех судебных инстанций от парижского Шатле до Парламента в Экс-ан-Провансе. Составление письменных уложений — кутюмов — другая великая идея правления. Ее возглавляет и продвигает кардинал д'Амбуаз, которому помогают, в частности, первый президент и королевский адвокат в Парижском парламенте. Эти двое являются своего рода предшественниками высшей «государственной знати» в лице президентов в бархатных шапочках и служителей короля в Парламенте, которая, как показывают исследования Дени Рише, получит развитие в годы между правлениями Генриха III и Людовика XIV. Придание письменной формы кутюмам ясно выражает суть законодательной власти в данную эпоху, когда больше значения придается констатации того, что делается (по кутюмам в провинциях), чем принятию таких законов, какие должны быть. Ибо в таком случае их выполнение будет в полной зависимости от гипотетической воли короля, что в действительности и случится во времена Людовика XIV и великих кольберовских «кодексов». Написание кутюмов получило особое развитие при Людовике XII и позднее, при Генрихе П. Напротив, упорядочение финансов, чему дал энергичный толчок Людовик XI и которое развернется в полную силу во времена Сюлли и особенно Кольбера, при Людовике XII приостановится. Будучи скорее поборником правосудия, чем финансистом, Людовик XII удерживает налогообложение на уровнях и в объемах значительно менее высоких, чем те, которые наблюдались 20 лет назад, в разорительные времена «Роз и войн». Королевство, со своей стороны, остается вне досягаемости слишком слабого государственного и королевского фиска — настолько многочисленны освобождения знати и городов от налогов. Но вместе с тем королевство и в это время нельзя считать фискальным раем или оазисом справедливости. Все это указывает на то, что Людовик XII представлял собой нечто большее, чем посредственный государственный деятель, каковым его стремятся представить в талантливо написанной и недавно изданной его биографии. Оказавшийся на троне в результате генеалогических случайностей, он про демонстрировал способности, которые, конечно, не достигают уровня гениальности Генриха IV, но позволяют ему занять почетное место в числе дюжины монархов, которые проходят друг за другом в нашей новой истории.

В плане военном или дипломатическом Людовик XII проявлял упорство, настойчивую последовательность в замыслах, постоянную волю поставить военные средства на службу ясно намеченных целей, хотя и не всегда глубоко продуманных и достижимых. «Отец народа», как его назовут, всегда может опереться на французское население, которое в эту эпоху переживает возбуждение от быстрого здорового развития и созидательной активности.

В то же время король не располагает стратегами, на уровне тех планов, которые они призваны реализовать. Ла Тремуйль стареет, и его таланты меркнут. Выдающийся генерал Гастон де Фуа умирает молодым. Немур показал себя полным нулем в Неаполе. Но с военными гениями или без них, сердцевиной замыслов короля остается завоевание Миланской области. С 1495 года, когда Карл VIII думал только о Неаполе, Людовик Орлеанский начал войну за завоевание Миланского герцогства, которое, как он считал, должен законно унаследовать от Валентины Висконти. Окруженный в Новаре войсками Лодовико Моро, Людовик Орлеанский в ту пору был обязан своим спасением финальному броску армии короля Карла, которая обрела второе дыхание благодаря прорыву при Форново.

Став, в свою очередь, монархом (1498 г.), Людовик не видел более срочного дела, чем завоевание «своего» дорогого Миланского герцогства. Но вначале ему надо было расстаться с Жанной-калекой и затем жениться на Анне Бретонской. Решительная сторонница независимости Бретани, она тем не менее была счастлива сочетанию на гербе Франции горностаевых вкраплений Бретонского герцогства с цветами лилий Французского королевства (январь 1499 г.).

Супруг ловко проводит дипломатические приготовления. Он включает в свою игру венецианцев, которые питают надежды получить за это территориальные приращения на границах с Миланской областью. В результате переговоров Папа Александр VI (отнесшийся снисходительно к новой женитьбе Людовика) позволяет на время склонить себя на сторону Франции. Чезаре Борджиа, обольстительный и опасный бастард этого Папы, получает от Валуа заверения, что он добьется руки французской принцессы с юга — Шарлотты д'Альбре, с приятным довеском в виде обширного герцогства и цепи ордена Святого Михаила для молодого супруга. С помощью Людовика Чезаре становится герцогом Валентийским.

Наконец, и швейцарцы выступают в поддержку (временную) замыслов монарха Франции, обуреваемые желанием добиться права контроля над миланской долиной, снабжающей их пшеницей. В этих условиях, которым особую значимость придает союз с венецианцами и савойцами, королевская армия (23 000 человек, в том числе 5000 наемников-швейцарцев) в сентябре 1499 года завладевает Миланом почти без выстрела. Предварительно армия осуществила на равнинной части региона кровавый террор, что вписывалось в военные обычаи эпохи, от которых не отказался и грозный Людовик XII, хотя в мирное время он отличался мягкостью. Так, вступление в регионы по ту сторону Альп сопровождалось насилием, вместе с тем монарх проявлял определенный литературный и художественный гуманизм. Людовик доказывает это в ряде областей, когда оказывает свою моральную и даже материальную поддержку латинистам, эллинистам и итальянистам, таким как Бюде, Сейсель, Ласкари, наперекор галлофильскому шовинизму писателя Жана Буше[59]. Но все это, конечно, еще далеко от восхищенного отношения к классикам гуманизма, которое станет характерным для времен Франциска I…

Повторное завоевание Миланской области в 1499 году было кратковременным. Французы быстро становятся непопулярными. Лодовико Сфорца, так называемый Моро, без особых трудностей возвратился в марте 1500 года в свою столицу, стал ее полным хозяином, изгнав солдат короля Людовика.

Немедленно, не теряя присутствия духа, французский суверен направляет Ла Тремуйля во второй поход по другую сторону Альп. В апреле 1500 года в Новаре в результате предательства Лодовико «выдается» королевским войскам. Удивительная сцена. Сгруппированные по принадлежности к областям или деревням, швейцарские наемники с той и другой стороны принимают совместные решения: они сговариваются выдать Моро, который окончит свою жизнь в Лоше жалким пленником. Милан вновь занят французами под руководством кардинала Амбуаза. Войдя во вкус, французские войска, как когда-то Карл VIII, направляются к Неаполитанскому королевству, которое они в 1501 году, действуя жестоко, завоевывают при вооруженном участии испанцев. Однако вскоре между союзниками возникает ссора. Гонсалве Кордовский, которого, не соблюдая никакой меры, величают «великим полководцем», изгоняет армию Людовика из южных регионов Апеннинского сапога за несколько сражений (Чериньола, затем Гарильяно, где, кстати, отличился в 1503 г. Байяр — яркий прототип благородного воина Франции). Неаполь потерян. Людовик XII, действуя по классическим правилам, вымещает свою злость за поражение на некоторых финансистах метрополии, избранных козлами отпущения. Некоторым утешением служит тот факт, что Милан — жемчужина семейства Висконти — в течение некоторого времени остается в руках солдат короля. Неаполитанские амбиции похоронены окончательно, если не считать их проявления гораздо позже в интронизации в 1735 году неаполитанских Бурбонов — подчиненной ветви Бурбонских древ Версаля и Мадрида.

Северная Италия, где с 1506 года царит мир при обилии хлеба и дешевого вина, тем не менее остается «высшей надеждой и высшей идеей» для вершителей судеб в Блуа и Париже, опирающихся без всяких угрызений совести на уже подавляющее демографическое превосходство Франции, вступившей в эру Возрождения. Являлась ли итальянская земля объектом борьбы за богатство или это был обманчивый мираж? Во всяком случае, генуэзцы, особенно плебейские слои, недооценивали решимость французов в этом деле и в 1507 году попытались взбунтоваться против господства и присутствия своих западных соседей. Французская армия численностью 15 000 человек, в том числе Байяр, перешла через горы и покарала Геную, но не очень строго и не использовав все возможности наказания (весна 1507 г.). Продвижение французов вдоль реки По продолжится в последующие годы: в 1508-1509 годах была создана Камбрейская лига, которая объединила под знаменами крестового похода (вечный предлог!) короля Франции, подталкиваемого Маргаритой Австрийской, германского императора, арагонского короля (бывшего еще накануне союзником Генуи и ведущего двойную игру) и, наконец, Папу… против Венеции, проявлявшей больше непокорности, чем Генуя[60]. Каждый из членов коалиции рассчитывал на расширение своей территории. Поддавшись обману или наущениям, монархия Валуа, обладая крупными пехотными соединениями, предоставляет фаланги для проведения решающих военных операций. Королевские военачальники рассчитывают таким образом укрепить свои позиции в миланских землях, продвигаясь ad libitum к востоку Паданской равнины. Действительно, войска Людовика, который лично участвует в боях, наносят поражение венецианской армии в ходе кровопролитного сражения при Аньяделло (май 1509 г.)[61]. В этой связи на Людовика XII в королевстве обрушивается поток льстивых похвал. Но не лила ли Франция в этом случае воду на мельницу Юлия II, генуэзца по происхождению, пылкого приверженца Ренессанса, просвещенного покровителя Рафаэля, стремившегося к тому же связать свое имя с защитой «Лигурийского» итальянизма против сателлитов королевства лилий? Королю, щедро осыпанному похвалами, вскоре придется на себе ощутить коварство и приступы ярости Папы, материализовавшиеся в перемене союзников. Изменив курс, выдав индульгенцию Венеции, Юлий II, который столь же легко отлучает и канонизирует, как другие благословляют, берет на вооружение лозунг «Изгоняйте варваров». Странное дело, он использует этот лозунг против армий вторжения французской монархии — самой современной в Европе (а в будущем против и швейцарцев, и германцев, и испанцев). Папа Юлий, своего рода Микеланджело в тиаре, вояка, распутник или, как говорили в те времена, «раб рабов» («cerfdes cerfs»)[62], выбрасывает в Тибр ключи Святого Петра и берет в руки меч Святого Павла. В 1510 году он создал враждебную Людовику XII коалицию, в которой помимо Ватикана окажутся швейцарцы (раздосадованные невиданной жадностью французских нанимателей), а также арагонцы, венецианцы и даже англичане. В Равенне (апрель 1512 г.) после артиллерийской дуэли завязалось яростное сражение. Французы выигрывают битву, но проигрывают войну. В битве в возрасте 24 лет гибнет их полководец Гастон де Фуа, блестящий и по-рыцарски благородный племянник Людовика XII, решивший сражаться в самых первых рядах авангарда. Присутствие французов в Северной Италии несколько раньше «прославилось» неслыханной массовой бойней мирных граждан в Брешии. С этого момента оно стало сокращаться повсюду, за исключением нескольких крепостей. Однако весной 1513 года армия Валуа, мобилизовав все силы, во главе с Ла Тремуйлем и Тривуольцио вновь вернулась, но успеха не добилась. Швейцарцы наносят обоим полководцам поражение в битве при Новаре в начале июня. Тем не менее спустя 18 месяцев упрямый Людовик, уже будучи на пороге смерти, все думает о возвращении в миланские земли. Но задачу эту придется завещать наследнику.

Такое упрямство Людовика XII не было ни навязчивой идеей, ни чистой фантазией. Покорить окончательно миланские земли означало бы в действительности установить контроль, по крайней мере частичный, над нижней частью Паданской равнины от Альп до Апеннин. Это означало бы обеспечить королевству получение доходов — хотя бы фискальных — в богатейшем четырехугольнике передового капитализма: Венеция — Флоренция — Генуя — Милан. Правда, с этим четырехугольником конкурировал другой полюс (и с более блестящим будущим) передовой экономики, находившийся вокруг Антверпена, Брюгге, Амстердама… Когда Людовик XI завладел Бургундией, он имел намерения заняться Нидерландами или их южными регионами, но не достиг цели: фламандцы французов не любили. К тому же они уже отчетливо осознавали свою коллективную идентичность. Четверть века спустя Людовик XII решил действовать с другого фланга капитализма — вдоль реки По. Предприняв несколько попыток, одержав несколько побед, Франция в конечном счете потерпела неудачу и на некоторое время была обречена оставаться маргинальной полупериферией по отношению к собственно капиталистическим регионам — Нидерландам и Северной Италии.

Впрочем, в этой второй зоне силы были явно неравны. Людовик XII сталкивается здесь сразу с несколькими противниками: папство (которому Лютер еще не обломал рога) переживает наивысший подъем престижа как носитель культуры, духовности… Облеченное растущей мирской властью, папство как нельзя лучше воплощает сильную, но разобщенную Италию. На юге Апеннинского сапога и на пиренейских границах антифранцузский пыл Папы поддерживает Испания. Венеция, вековой закат которой еще и не начался, пользуется поддержкой крестьян, проживающих на материке. Наконец, швейцарцы, которые в любой момент готовы двинуться на Милан с того времени, как французское присутствие, которое они на первых порах поддержали, стало для них помехой. Людовик XII, следуя своей привычной тактике, придерживался политики малых дел. Она состояла в том, чтобы направлять в Ломбардию на каждом «спазматическом» этапе завоевания армейский контингент численностью до 20 000 солдат. Это слишком мало (к великому счастью), чтобы разорить французского налогоплательщика и подорвать лестную репутацию короля как «Отца народа», сберегающего жизнь и налоги подданных и пользующегося поэтому огромной популярностью в своем королевстве. Но этого также слишком мало, чтобы одержать на полях сражений по другую сторону Альп военную победу. Впрочем, Людовик XII, несмотря на благоговение своей супруги Анны Бретонской перед Папой и Италией, не отказывается от поощрения стремления галликанской Церкви к автономии, чтобы успешнее противостоять козням Юлия И. Такая национальная политика, естественно, отвечает глубинным чаяниям духовенства Франции и большой части светской элиты. В определенном смысле она предвещает антиримские инициативы Лютера и англиканские шаги Генриха VIII, которые увенчаются успехом в соответствующих странах. Но в этом вопросе, в отличие от того, что предпримет позднее (и добьется успеха) английский монарх, король Франции проявит себя слишком нерешительным, чтобы продвинуться далеко вперед: ведь Людовик — не Филипп Красивый[63]. Он, естественно, поддержал дерзкие тезисы Турской ассамблеи епископов (1510 г.) и Пизанского убогого собора (1511 г.), носившие в обоих случаях враждебный Ватикану характер[64]. Однако после смерти неподражаемого Юлия II король встает на путь подчинения (не столь славный…) апостольской столице и откровенной поддержки с 1513 года пропапских тезисов большого собора в Латране[65]. Правда, новый Папа Лев X (менее непредсказуемый, чем Юлий), возведенный на престол в 1513 году, охотно протягивает руку помощи действительно наихристианнейшему королю.

В своем стремлении дестабилизировать Италию, Людовик, с другой стороны, спровоцировал на своих собственных границах несколько незначительных, но болезненных неприятностей. В последние годы правления противники королевства доставляют немало хлопот «Отцу народа»[66]: в 1512 году Арагон окончательно подчиняет себе юг Наварры и таким образом переносит северные границы Испании в наваррской зоне на линию хребта Пиренейских гор. Отсюда антииспанизм династии Альбре — Бурбон — Наварра, который будет еще остро проявляться в поведении Генриха IV. Что касается швейцарцев, то они попытались бросить вызов крепостным стенам Дижона. Ловкий Ла Тремуйль, за неимением других возможностей, добился их ухода ценой денежного выкупа и территориальных уступок. Но эти уступки не были одобрены Людовиком XII. В этом же году Генрих VIII высаживается в Кале и принуждает к постыдному «бегству» французскую армию в «битве» при Гингате, недалеко от Сент-Омера (август 1513 г.). Людовик XII вскоре овдовел, он глубоко опечален кончиной Анны Бретонской в январе 1514 года. Одряхлевший к своим 50 годам, он уладит все проблемы на северном фронте, женившись на обольстительной и галантной Марии Английской, сестре Генриха VIII. «Ничуть не меланхолична и вся в забавах» — ей всего 16 лет. Наихристианнейший король, изнуренный физическим недугом или медовым месяцем, утехам которого он отдается с рвением неофита, уходит в мир иной 1 января 1515 г.

Попав — и в общем неудачно — в итальянское осиное гнездо, Людовик XII тем не менее оказал стране огромную услугу, экспортировав столь лелеявшийся дворянством воинственный пыл и избавив таким образом своих подданных от гражданской войны в 1498-1515 годы (и первое, возможно, объясняет второе). Королевство ведет себя воинственно за своими пределами, в частности в юго-восточном направлении, но, за исключением отдельных вооруженных стычек между частными лицами, оно находится в состоянии глубокого мира внутри своих границ, которые иногда подвергаются лишь мелким нападениям со стороны англичан, швейцарцев… Ни Карл VII, ни Людовик XI, ни даже малолетний Карл VIII не могут похвастаться достижением такого внутреннего мирного спокойствия, которого добился Людовик XII и которое сохранится при Франциске I и Генрихе II, столь же поглощенных внешней политикой. Какое свидетельство неосознанной национальной мудрости! Взаимокомпенсируемые хитрости разума: спокойствие дома, в рамках границ, достигается ценой крупных человеческих и финансовых издержек за их пределами…

Заслуга в этом принадлежит, конечно, королю, но в большей мере — государственному аппарату — гражданскому и особенно военному, который намного усилился за два поколения после Столетней войны: теперь он достаточно силен, чтобы отбить у крупных сеньоров охоту вступать в междоусобные войны. И чтобы они возобновились (значительно позднее, в 1560-1561 гг.), магнатам потребуется такой весомый предлог (еще немыслимый в 1515 г.), как «ересь», или «новая религия».

Кроме того, Людовик XII предпочитает брать в долг, чем увеличивать налоги. С восшествием на престол он вводит существенные налоговые послабления, которые приветствует народ. Скуповатый, он был патологически прижимист: все это на пользу налогоплательщика. Он повысит налоги (умеренно) за счет налогового потенциала бурно развивающейся страны только в последние годы своего правления. Его популярность понятна. Она еще больше возрастет после его смерти в результате и пропаганды, и снисходительности потомков. Контраст в этом плане огромен по сравнению с жестокими 1420-ми или 1560-ми годами. Но что же происходит с самой властью и центрами принятия коллективных решений? Наблюдаются ли здесь единство, относительная гармония или банальные раскол и разногласия? В этой связи следует различать королевскую семью и за ее пределами — политическую элиту в целом.

У семьи есть свои слабые места. С племянником, сыном своей сестры Марии Орлеанской, Гастоном де Фуа Людовик близок и по духу и по крови. Что же касается королевской четы — Людовика и Анны, то здесь царит надежная привязанность и порой горячая любовь, хотя есть нюансы, связанные с некоторыми различиями в стратегии и тактике. Королева доставляет своему супругу чувственное удовлетворение, что обеспечивает семейную гармонию. Телесные прелести Анны, возможно, и преувеличиваются, но она обладает «живым, тонким, рассудительным умом», увлечена литературой и искусством. Королева перенесет, как это было в обычае в те времена, много беременностей. Но выживут только две девочки — Клод и Рене. Анна скончается в 37 лет, прожив короткую, но богатую жизнь. В неудачной «Истории Франции» Лависса об Анне говорится с пренебрежением, она, в частности, названа «прекрасной бретонкой и плохой француженкой». Упрек необоснован. Можно ли требовать от женщины, которая, конечно, гордилась тем, что она королева Франции, но первое замужество которой поначалу было очень тяжким, чтобы она с опережением на три века сжигала себя с улыбкой на устах на якобинском алтаре во имя единства великой страны? В промежутке между двумя замужествами Анна в течение некоторого времени была вдовой, которую никто не ограничивал, и полновластной герцогиней. Сразу после свадьбы с королем Людовиком она настойчиво пыталась сохранить автономию и даже независимость Бретонского герцогства, которым продолжала править. Еще более поразительно, что она, упорная и надменная, пользуясь моментами слабости своего супруга Людовика XII, добивалась уступок в пользу их общей дочери Клод Французской. В 1504 году речь идет о выдаче ее замуж за Карла, будущего Карла Пятого, внука императора Максимилиана и короля Фердинанда Арагонского. В соответствии с договором, заключенным в этом году в Блуа между представителями Максимилиана и королем, ряд территорий Франции или дорогой ценой ею завоеванных (Бургундия, Бретань, Генуя и даже графства Асти и Блуа) должны были быть переданы венценосной чете и, таким образом, изъяты из-под контроля Валуа. Нет более ярких свидетельств того, в каком инфантильном состоянии пребывала нарождающаяся французская дипломатия. Людовик XII, независимо от своей привязанности к королеве, пошел на это, чтобы добиться благорасположения Максимилиана… даже с риском отказаться от своего обещания, которое он не воспринимал полностью всерьез, если это благорасположение потеряет свою привлекательность. В конце концов речь шла еще пока о помолвке, а не о самом замужестве. Более того, с самого начала король Франции держит наготове два решения. В 1506 году, после тяжелой болезни, которая предоставляет случай проверить свою высокую популярность «Отца народа», он решает выпутаться из этой передряги, в которую его втянула Анна. Он созывает в провинции Турень собрание высшей знати и депутатов городов, которое иногда называют, греша большим преувеличением, «Турские штаты». Участники этой ассамблеи, несомненно, привержены нации. Такова распространяющаяся мода. Они готовы исполнять все прихоти власти, чего она и ожидает от их послушного неопатриотизма: совершенно искренне они «нежно» умоляют монарха избежать расчленения страны. И чтобы этого достичь, они просят его выдать дочь замуж за кузена Франциска Ангулемского (будущего Франциска I), который может взойти на трон, если Людовику XII так и не удастся произвести на свет потомков мужского пола[67]. Таким образом, брак Клод и Франсуа стал бы франко-французским решением, союзом кота и мышки королевства. И, следовательно, логично было бы избежать пагубного «брачного союза» — с австро-испано-фламандским Карлом… Поставленная перед свершившимся фактом этой резолюции Штатов, Анна вынуждена проглотить горькую обиду (в действительности свадьба Клод с Франциском Ангулемским состоялась уже после смерти бретонки). В дальнейшем набожная королева будет мучиться угрызениями совести и большими сомнениями, размышляя о войнах, которые ее супруг Людовик вел против Папы… Она решительная армориканка, правоверная католичка, австриячка! Франция, если не последняя, то самая малозначительная ее забота.

Неожиданно в этих делах она нашла поддержку у кардинала д'Амбуаза[68]. Однако он не решается идти в этом далеко. Как показывают эти разногласия между супругами, Анна олицетворяла другую логику, особую феодальную, ультракатолическую ветвь в наборе альтернатив, которые вставали перед королевской системой. Венценосные супруги, как и прежде, питают друг к другу любовные чувства, что представляло контраст по сравнению с галликанским протоцентрализмом, характерным для Людовика XII и его группы. Анна же вписывалась в старое русло тенденций к расчленению территорий и расколу среди принцев, которые проявились, и в гораздо более опасной степени, во времена Прагерии, «общественного блага» и «безумной» войны. Они представляются нам преступными, абсурдными и реакционными лишь потому, что мы судим о них с доминирующей сегодня точки зрения о необходимости национального единства, которое в то время являлось лишь одной из возможных перспектив для «действующих лиц» на дипломатическом игровом поле. Однако, по правде говоря, Анна — лишь слабая женщина, простой симптом, и самое большое, «шум в коридоре». Она все меньше значит в сравнении с энергичной Луизой Савойской, тесно связанной с Людовиком семейными узами и тем фактом, что она являлась матерью Франциска Ангулемского[69]. Эта высокородная дама стремится быть хранительницей французских принципов. И не без оснований: ведь ее сын Франциск, став королем, ее Цезарем, будет выступать в роли их хранителя или зерцала. Луиза будет этим гордиться и извлекать для себя пользу.

При всем этом можно ли утверждать, что идея брака, который не состоится, Клод Французской с будущим Карлом Пятым, была безусловной глупостью? В конечном итоге, став супругом португалки[70], Карл позднее положит начало вековой борьбе Австрийского дома на границах Германии, Испании и Фландрии против Валуа, а затем против Бурбонов. Но если бы Карл женился на француженке, могли бы дела пойти по другому, более мирному, более «европейскому» пути? Глупо задавать подобные вопросы. Пустые мечтания… Как бы там ни было, Анна со своей враждебностью к определенного рода французскому национализму окажется, к сожалению для нее, вне направления развития истории, по воле которой будет расти блоковое противостояние между формирующимися лингвистическими отечествами — Францией, Испанией и даже Германией — под легким покровом слабого императорского единства. Гордая и амбициозная Анна соблазнилась — и ее можно понять — перспективой (иллюзорной?) блистательного союза своей дочери с Карлом Пятым, который через некоторое время в любом случае станет хозяином части Европы и не менее обширной части Америки.

Тайны власти находятся внутри королевской семьи. Но за ее пределами она — ничто без олигархов: владетельных сеньоров, простого дворянства, разбогатевших в одночасье буржуа, alias разжиревшей публики. И те и другие по воле короля входят в состав Высшего королевского совета. В начале правления Карла VIII коалиция высокородной знати и принцев крови во главе с семейством Боже контролировала основную часть правительства и первенствовала в борьбе против запевал «безумной» войны. Но в 1490-х годах их место заняли разночинцы и мелкопоместные дворяне. Среди них выделялись Этьен дю Веек и особенно Гийом Брисонне. Семья Брисонне, торговцев панталонами и чулочно-носочных фабрикантов из Тура, благодаря успехам в торговле, в финансовых делах, в выполнении доверительных миссий, поднялась высоко, вплоть до окружения Людовика XI и Карла VIII. На момент, о котором идет речь, в ее составе пять епископов и один архиепископ. Она завершит свою карьеру в XVIII веке среди людей в мантии, а не при шпаге. Вот еще одно доказательство среди многих других, что для возвышения по социально-политической лестнице не всегда обязателен доступ к высшим авторитетам аристократии наиболее благородной крови. В последнее десятилетие XV века Гийом Брисонне, человек талантливый и богатый, проявляет особое рвение в обогащении, желании занять различные посты, используя для этого деньги или давление. Он предстает фактическим премьер-министром короля Карла VIII. В 1495 году, то есть тогда, когда Папа не может ни в чем отказать французским войскам, оккупировавшим Рим, он становится кардиналом. «Панталонная» профессия отца Гийома послужит поводом для появления язвительных куплетов о Его Преосвященстве.

Восшествие на престол Людовика XII ознаменовалось мощным возвращением дворянства на вершину власти, что, впрочем, не сопровождалось радикальными изменениями принципов правления. Пьер Роган, маршал де Жье (1451-1513 гг.), влияние которого было в апогее в первые шесть лет правления «Отца народа», по происхождению принадлежит к самой высшей аристократии Бретани. Но он — младший из самой младшей ветви и, следовательно, в известной мере выглядит выскочкой. Правда, в эти времена короли не слишком ценят безупречную генеалогию у других. Они предпочитали окружать себя бастардами и младшими по генеалогии, поскольку и те и другие были более податливыми. Хороший солдат, прекрасный командир роты Роган подавил бунт горожан в Бурже. Людовик XI полюбил его за это еще больше и произвел в совсем молодом возрасте в маршалы Франции, позволив ему в течение десяти лет спать в своих покоях. Обогатившись за счет земель неудачливого коннетабля Сен-Поля, Жье проявляет большую тягу к деньгам, ко всем мирским благам. Правда, это широко распространенная черта у властей предержащих: модель бескорыстного руководителя в идеале, а зачастую и в реальности станет обязательной лишь в XIX веке. Следовавшие один за другим короли Людовик, Карл, Людовик не будут покушаться на состояние Пьера де Рогана: до 1503 года он, вместе с кардиналом д'Амбуазом, «мог все» за счет влияния на Людовика XII. Выражаясь современным языком, у д'Амбуаза «иностранные дела и культы», а у Жье — «внутренние и военные дела». Умеющий работать с документами и в боевой обстановке, маршал проявляет проницательность. Он высказывает смелые предложения о создании национальной инфантерии численностью 20 000 человек. Они неосуществимы в ближайшее время, но предвосхищают стратегию будущего, в которой дворянская кавалерия прекратит играть a priori первые роли.

Двойная свадьба объединяет Жье и его сына с двумя сестрами из влиятельного дома Арманьяков. Эта спаренная свадьба — вершина успеха новоиспеченного супруга. Среди коллег из высокородных семей это порождает зависть, которая и ускорит падение маршала. Ловкий карьерист Жье совершает ошибочный ход и сталкивается в 1504 году с королевой Анной, феодально-армориканский и раскольнический менталитет которой противостоит «национальным» тенденциям господствующей группы, в которую входит и наш герой (сторонник брака Клод Французской с Франциском Ангулемским). Анна

Бретонская, которая была и остается ярой сторонницей независимости герцогства, досадует на него за такую позицию. Да, он — бретонец, но это обстоятельство лишь усугубляет в ее глазах его положение давнишнего коллаборациониста французов[71].

С другой стороны, Жье из интриганских соображений и по причинам личного соперничества расстался с влиятельной Луизой Савойской-Ангулемской, матерью будущего короля Франциска I. Он, кроме того, настроил против себя кардинала Амбуаза, своего бывшего соратника, который, огорченный тем, что не стал Папой, решил удовлетворить свои претензии на власть на французской политической сцене. И он терпеть не может с кем-то делиться. Жье с 1504 по 1513 год — год своей смерти — был сначала в опале, затем в почетной ссылке в своем поместье. Это падение, случившееся по окончании громкого процесса, от которого на короткое время его спасает независимая позиция судей Большого совета[72], ни в чем, однако, не повредит его потомкам: представители ветви Рогана будут входить в «суперэлиту» королевства вплоть до эпохи первых Бурбонов.

Жье, он же Роган, входил в состав Высшего королевского совета[73] как олицетворение военной верхушки благородного происхождения. Со своей стороны, высшие круги Церкви представлены в этом органе кардиналом Жоржем д'Амбуазом. Этот неутомимый клерк с 1498 по 1510 год, то есть до самой своей смерти, занимает самые высшие должности в правительстве. Человек власти, из большой семьи, «большой и жирный, с фиолетовым носом, с толстым брюхом и тройным подбородком», Амбуаз, как и Роган, принадлежит к высшей аристократии. Амбуазы обосновались на берегах Луары с 1100 года, имеют влиятельных родственников. В XV веке выходцы из их семьи служат Орлеанскому дому. Поэтому не удивительно, что Жорж д'Амбуаз сделает блестящую карьеру под покровительством одного из Орлеанцев, которого назовут потом Людовиком XII. Среди 17 сестер и братьев кардинала д'Амбуаза (будущего) — уже влиятельные советники Людовика XI и епископы Пуатье, Лангра, Альби. Как раз в этом городе прелат Луи д'Амбуаз, опираясь на епископские сеньориальные права и свое влияние, выступает в суде против местных буржуа (мещан). Он таким образом дает свою интерпретацию, в общем-то, точному тезису, но содержащему массу исключений, согласно которому город и монархия являются необходимыми союзниками против «феодализма».

Судьба Жоржа д'Амбуаза «индексируется» взлетами и падениями карьеры его патрона и интимного друга Людовика Орлеанского. Как и он, Жорж был в затруднении после поражения в «безумной войне». Потом все нормализуется: Амбуаз, куртизан на первых ролях, руководит восстановлением отношений между королем Карлом и Орлеанским домом в ожидании взлета с вступлением на трон Людовика XII. С этих пор он фактически первый министр и вскоре назначен кардиналом при посредничестве не делающем ему чести Борджиа. А позже он — представитель Людовика на зарубежных территориях, оккупированных французской армией. Он почти диктатор в Милане, но вскоре уступает полномочия своему племяннику Шомону д'Амбуазу, молодому военному из этой же семьи. Вместе с тем кардинал поддерживает и стремится укрепить университет в Павии (Ломбардия).

Неудачливый кандидат на папский престол, Жорж находит утешение за это поражение в получении должности римского легата на французских территориях. Это превращает его в первое лицо галликанского духовенства, при сохранении высоких государственных должностей. Создатель Камбрейской лиги против Венеции, кардинал манипулирует различными группировками при дворе с ошеломительной изощренностью. Распрощавшись с надеждой на тиару и избрав для своих амбиций другую сторону Альп, он повергает своего конкурента Жье с помощью Анны Бретонской, «феодальная» ностальгия которой идет вразрез с «национальными» устремлениями маршала. Затем, вновь изменив тактику, он председательствует на церемонии помолвки Франциска Ангулемского с Клод Французской. Эта помолвка делает отныне несбыточной (против желания королевы-бретонки, бывшей союзницы кардинала) всякую надежду на расчленение королевства, будь то в результате отторжения Бретани или Бургундии. Жорж прежде всего француз или роялист, и он скинул Жье только для того, чтобы взять на вооружение проводившуюся этим маршалом объединительную политику. Он в очередной раз оставляет Анну по ту сторону метафорического Куэнона[74] вместе с призрачными пробретонскими иллюзиями. Амбуаз хорошо изучил политику Жье и действовал его методами. В то же время Жорж с радушием относится к проникновению в архитектуру итальянского влияния, что происходит на фоне бурного развития строительства в обстановке общего подъеме экономики. А разве не царствовал кардинал в Милане? В апогее его правления (1506 г.) новенький архиепископский замок в Гайоне, на границах туманной Нормандии, сочетает ультраготику земель Сены с Ренессансом итальянского полуострова, стрельчатую листву с арабесками пилястр. Умирая, он оставляет огромное состояние в 2 млн. золотом и семью, закат которой после его смерти (1510 г.) будет медленным и достойным.

На этот раз чередование представителей трех сословий было как бы соблюдено: после армии, а также высшей знати (Жье), за которой последовало высшее духовенство (Амбуаз), пришла очередь третьего сословия, «разжиревшего народа», также делегировавшего одного из своих представителей в коридоры власти. Флоримон Роберте (родился ок. 1460 г.) — выходец из разночинной семьи: поначалу Роберте были довольно скромными клерками или чиновниками, но со временем, к концу XIV века, вознеслись до влиятельных постов при дворе и в местном правительстве графства Форез. Затем мелкими шажками эта семья достигает желаемого — переходит на службу к герцогам Бурбонским — позднее королям Франции. Какое удачное плавание вниз по Луаре! Пьер де Боже рекомендует Флоримона Роберте Карлу VIII, который поручает этому еще молодому человеку различные дипломатические и финансовые миссии по обе стороны Альп. В результате женитьбы (ок. 1500 г.) Флоримон породнился с влиятельной «галактикой» туренских буржуа и получил дворянское звание. Все это под эгидой семьи Брисонне, которая наряду с другими во второй половине XV века «поставляла» королевству значительную часть административного аппарата. Полиглот (он знал четыре языка: французский, немецкий, итальянский и испанский) и, следовательно, редкая птица, Роберте в начале XVI века стал важной персоной, любимой и ценимой Людовиком XII. Король использует его в качестве первого секретаря. Он «знаток всех досье и всех секретов, фактически премьер-министр, человек более влиятельный и более компетентный, чем кардинал Амбуаз». Высокородные сеньоры любезно и даже заискивающе обхаживают его: люди высокого происхождения умеют преклоняться перед могущественными в данный момент лицами, когда считают это выгодным, и готовы тотчас же ими пренебречь, как только начнет меркнуть их недавно ярко блиставшая звезда.

В середине 1510-х годов Роберте решительно делает выбор, отвергая Анну Бретонскую, в пользу национального союза, символом которого является предполагаемый брак Франциска Ангулемского и Клод Французской. Эта политически удачная и менее счастливая в личном плане свадьба позволит удержать в составе королевства обширные владения Орлеанского дома и армориканский полуостров. Неоспоримый патриотизм Флоримона Роберте не мешает ему, по обычаям того времени, получать подачки от Испании, итальянских городов, австрийского лобби за мелкие услуги. После смерти Жоржа д'Амбуаза Флоримон становится при властителе первым лицом, которому неофициально доверено вести — что совсем немало — и финансы, и иностранные дела. Будущий Франциск I его любит и, став королем, докажет свои чувства, сохранив влиятельность Роберте (но теперь уже не единоличную). Получивший дворянское звание, баронский титул «Брат д'Аллюи», собственник обширных земельных угодий, золотой посуды, несметного количества экю и прочих подношений от лиц, которые его использовали, строитель луарского замка Бюри с украшениями эпохи итальянского Ренессанса, человек изысканного вкуса, Роберте умирает в 1522 году — в расцвете своего могущества. На смертном одре его посетил Франциск I, которому, между тем, он стал родственником[75]. Прекрасная карьера для рода недавних писарей из Фореза. Процессия со 140 факелами сопровождает министра в последний путь. Высокопоставленный чиновник Флоримон, очищенный от плебейского происхождения, — это уже Кольбер, только без его гения и без Короля-Солнца. Становятся понятными льстивые стихи, которые адресует ему поэт Молине:

Прелестное создание, блистательный Флоримон,

Сияющее солнце на лазурном троне франка,

Твоя ангельская мудрость заботится особо

Об общей пользе.

Ведущие государственные деятели — Роган-Жье, Амбуаз, Роберте приобщаются к проблемам правящей олигархии, элиты власти — Королевского совета при Людовике XI, Карле VIII и Людовике XII. При Франциске I этот орган разделится на Совет представителей придворных кланов, который решал скорее юридические задачи, и Высший совет, или «деловой совет», эквивалентом (приблизительным) которого сегодня может являться Совет министров в узком составе. При Карле VII и трех его преемниках это разделение задач между Советом представителей и Высшим советом еще далеко не завершилось. До 1515 года Королевский совет — это «коллективный король», заседающий в присутствии и под руководством суверена. Совет занимается всем: следит за приобретением белого коня для торжественных въездов Карла VIII в какой-нибудь крупный город, но занимается и важными делами — войной в Италии, подавлением городских бунтов и т.д.

Состав Совета меняется по воле короля, так же, как присутствие или отсутствие любого советника. Руководящее ядро состоит из нескольких десятков человек. Обновляется оно медленно, что обеспечивает преемственность. «Ядро», о котором идет речь, было сформировано Людовиком XI, и частично его состав сохраняется вплоть до кончины Людовика XII.

Будучи политической олигархией, Совет состоит из небольшой группы лиц высшего ранга. Они прекрасно понимают интересы Божьи и даже государственные, но не забывают в своих молитвах и себя, проявляя особое внимание к вознаграждениям за свою преданную службу в виде мирских благ, земель, сеньориальных привилегий и драгоценностей.

В социальном плане советники подразделяются на две группы: незначительное большинство составляет знать, которая включает в себя принцев крови и более скромных представителей высших слоев. Довольно многочисленное меньшинство состоит из буржуа или разночинцев — выходцев из «разбогатевшего народа».

Обе группы работают в Совете в полном согласии. Но в повседневной жизни они разделены. Они различаются образом жизни, поскольку дворяне в большинстве своем остаются военными. Их разделяют также различия в проявлениях снобизма, отказ (частичный) вступать в смешанные браки, что не исключает некоторый, чисто женский мезальянс в той форме, как его практикуют богатые разночинки и прочие дочки министров-буржуа, помешанные на замужестве с дворянами. Члены Совета, будь они голубой крови или нет, одинаково преданны монарху. Эта преданность имеет принудительный характер и отличается от вассалитета феодального типа. В 1484 году принцы крови попытались создать в Совете группу, которая была бы предана только им, однако с провалом «безумной» войны органическое единство руководящего ядра восстанавливается. Стратегия Итальянских войн служит ему объединяющим фактором. «Великий замысел» войны на полуострове оказался способным вызвать энтузиазм или по крайней мере аппетит у могущественных и верных.

В первых рядах знати Совета теоретически находились принцы крови. И это прежде всего представители Орлеанского, Бурбонского, Алансонского[76] родов. Эти «агнаты», иначе говоря, «потомки по мужской линии» капетингской крови, владеют богатыми и обширными, передаваемыми по наследству земельными уделами. Они обладают некоторыми признаками суверенных государств, которые центральная власть как раз и стремится уничтожить. Напыщенные «члены Совета с рождения», принцы крови, занимают в этом органе власти маргинальные, а порой и двусмысленные позиции. Дискриминационные меры против них (например, в случае с Людовиком Орлеанским в 1485 г.) свидетельствуют о преимущественно враждебном отношении правящей группы к их претензиям, считающимся чрезмерными, ибо они преследуют цель установить в рамках королевства феодальную и коллегиальную систему, которая была бы на службе интересов и в распоряжении могущественных земельных властителей. Однако уже с конца XV века логика развития французского государства требует совершенно иного. И эта логика одерживает верх. Даже Анна и Пьер Боже, уже сошедшие с вершины власти, находясь на которой они вели честную протоцентралистскую игру, не смогут избежать подозрений со стороны королевских сановников, которые будут упрекать чету Их Высочеств в том, что они демонстрируют большое влияние в Бурбонне и в других регионах. И именно его центральная власть стремится ограничить независимо от прежних заслуг Боже.

В зависимости от обстоятельств, к принцам крови в Совете с его изменчивой конфигурацией присоединяются крупные ленные владельцы не капетингского рода и обладатели обширных периферийных княжеских уделов, такие как Альбре в Пиренеях и Шалоны в Франш-Конте, соблазняемые поочередно Францией или Империей. Режим Валуа отводит этим влиятельным лицам в Высшем королевском совете роль статистов или держит для полноты состава с перспективой последующего изгнания или полного подчинения. «Централизующая» ассимиляция заходит столь далеко по отношению, в частности, к ветви Альбре, что она оказывается буквально поглощенной через брачные союзы королевской семьей. И именно от этой ветви династия получает своего последнего наследника Генриха Наваррского, сына Жанны д'Альбре, и основателя в 1589 году под именем Генриха IV нового ответвления монархического древа Бурбонов.

Можно ли было ожидать для Альбре более катастрофического завершения?

Модель «пылесоса» (французская королевская власть поглощает расположенные на своих границах крошечные княжеские уделы близлежащих иностранных государств, чтобы после их реформирования поставить себе на службу не без пользы для них самих) была задействована и по отношению к обширнейшей Бургундии, которая после расчленения направит в Королевский совет своих лучших представителей. С этого момента они будут довольствоваться плодотворным сотрудничеством с Францией, не обретя в свое время в Дижоне хозяина, который был бы достаточно могущественным и достойным их политических или светских амбиций[77].

Карл Смелый умер, да здравствует Людовик XI или Карл VIII! Такова логика, которой руководствуются бургундские перебежчики. Хитрая сирена из Плесси-ле-Тур щедро заплатила за их предательство. Среди них выделяются знаменитый Комин и несколько звезд поменьше, но также и «королевская братия» Крэвкёр и Рошфор, которые получат в награду за свой переход на Запад и как оплату за свои многочисленные деяния должности маршала и канцлера. Назовем еще несколько лиц, перешедших на сторону Франции и бывших вначале бургундофилами, но в более отдаленных землях (Франш-Конте, Швейцарии, Голландии). Я имею в виду трех Филиппов, названных так из чистого восхищения этим именем и славой Филиппа Доброго, герцога Бургундского. Речь идет о брессанце Филиппе Савойском, alias Филиппе Безземельном (само это прозвище объясняет, что в конечном счете он искал себе кредиторов во Франции).

Речь идет также о швейцарце Филиппе д'Ошбере, который довольствуется среди своих соседей-«иностранцев» крохами, выделяемыми ему швейцарскими простолюдинами. И наконец, упомянем еще германо-нидерландского Филиппа Клевского, он же Филипп — любитель порнографии, если верить знаменитому историку из Тель-Авива Микаэлу Арсгору. Этот Клевский перевертыш, принц Ренессанса, читатель Тита Ливия и Мелюзина, создатель фламандского зоопарка хищных зверей, ценитель картин с изображением обнаженных женщин остается тем не менее ярким приверженцем религии, охотно стегает себя лисьим хвостом (он мягче кнута), чтобы наказать себя за многочисленные отступничества (он служил всем и вся). Во второй половине своей карьеры этот авантюрист высокого полета окажет большие услуги французам[78]. Продолжая анализировать роль знати, представленной в Совете, рассмотрим теперь военных руководителей. Будучи дворянами, они являются или бургундскими уроженцами, или даже «примкнувшими» бретонцами: Эстутвиль, Роган-Жье, Крэвкёр, Бодрикур (сын соратника Жанны д'Арк и Карла VII) придают Совету больше престижности в силу и своего происхождения, и практических знаний, а также гарантий лояльности, которые предоставляет постоянная армия уже нового типа. Благодаря им окончательно исчезает угроза гражданской войны, так называемой «безумной» войны или войны во имя «общественного блага». Такие войны решительно пресекаются этой группой профессиональных солдат. Так формируется на самом верхнем уровне государства (и на других) модель служилой знати. Она содержится за счет королевского правительства, получает от него земли, сеньориальные привилегии в награду за безупречную преданность.

Эта часть знати отличается от социальной группы, которая существовала три века назад под тем же названием: она состоит из преданных людей, а не феодалов в строгом смысле этого слова.

Военная деятельность не является единственным смыслом существования служилой знати. Некоторых из них, людей подлинно голубой крови, монарх использует как руководителей административно-финансовых округов или сенешалей, а также для выполнения доверительных дипломатических или иных миссий. И кроме того, они, если не избегать тавтологии, дают советы в Королевском совете. Монморанси — первые бароны Иль-де-Франс — позорно сотрудничали с Англией во время Столетней войны. Они вновь появляются в Совете в последней трети XV века. Этим они обязаны одному из младших своего рода, известному безграничной преданностью монарху Валуа. В их роду будут коннетабль и даже короли без корон в провинции Лангедок в «смутные времена». Любитель ораторствовать, Филипп По, бургундец, перешедший на сторону Франции, настоящий дворянин, закоренелый холостяк, образец безупречного рыцаря, крестовые походы которого, правда, никогда не выходили за пределы Канебьера, безоглядно блефовал на Генеральных штатах 1484 года в интересах Боже, развивая темы суверенитета народа, используя это прежде всего для обличения принцев крови. Он обогатится членов Королевского совета Валуа. Падение Карла Смелого сыграло роль, хотя и не всегда определяющую, в такой эволюции судеб и перемене клановых приверженностей. на должности советника монархии[79], как и его коллега Аллюэн, который представлял фламандское лобби в Совете (надежды его не оправдаются из-за итальянской политики преемников Людовика XI).

Выше упоминалось понятие «агнаты» по отношению к принцам крови — потомкам королевской семьи по нисходящей мужской линии. Но служилые дворяне, вступая в брак с женщинами из королевской семьи (это знаменитый «королевский брачный союз», лелеемый добропорядочными дворянскими семьями), перестают быть простыми дворцовыми обитателями (гостями дворца суверена). Отныне они сами формируют новые родовые ответвления, также принадлежащие к древу Капетингов. Так разветвляется королевское древо, обширное монархическое родство по мужской линии, включающее как агнатов, так и единоутробных потомков в окружении обитателей королевского дворца, которые колонизуют даже верхние эшелоны аристократии, подступы к Королевскому совету. Одновременно, помимо кровных связей и дворцового застольного братства, эти высокопоставленные персонажи находятся постоянно в положении выручаемых-выручающих по отношению к власти или королевской казне: они предоставляют свои средства казне, когда она пуста, и гребут из нее, с благословения монарха полной мерой, когда это позволяют бюджетные доходы или когда этому дает основание значимость оказанных ими услуг.

Теперь о Церкви, которая также представлена в Совете: Брисонне, Амбуаз, Ла Балю в 1460-1500 годах положили начало традиции превращения кардиналов в министров и государственных деятелей. Эта традиция продлится в XVI веке (Тур-нон), достигнет наибольшего расцвета в XVII веке (Ришелье, Мазарини) и весьма достойно завершится в XVIII веке (Дюбуа, Флёри, Тансен, Берни).

Будучи одновременно и приверженцем «мантий», и сторонником ослабления церковного влияния, Людовик XIV допускает лишь одно отступление от этого правила: настолько он не доверял вообще людям, которые облачались в «красное» (получали кардинальский сан) в Риме и свою лояльность должны были свидетельствовать Папе, а не французскому монарху. В более широком смысле некоторые епископы, имевшие или не имевшие собственный домен, присутствовали в Совете при королях Карле VIII и Людовике XII из соображений политической и технической целесообразности, а не для того, чтобы заниматься духовными или религиозными делами. Среди них помимо Брисонне и Амбуаза фигурируют члены семьи Помпадур — настоящего епископского питомника, — вышедшей из лимузенской знати. Один из них — Жоффруа де Помпадур сумел преуспеть в противостоянии с архиепископом Бордо в результате частной войны, закончившейся победой «помпадурских сил» (гражданские войны к этому времени исчезают, а частные, хотя и случаются реже, на некоторое время переживут гражданские). Большой охотник до барышей, этот Жоффруа, епископ Перигё (затем Ле-Пюи) и ведущий счетовод, был влиятельным членом Королевского совета во времена Боже до тех пор, пока не попал в полуопалу за участие в 1486 году в орлеанском заговоре. Тем не менее семья выйдет из этих епископальных и «советнических» передряг окрепшей и более влиятельной: они окажутся благотворными для расцвета фортуны этого рода.

Между привилегированными сословиями (духовенством и особенно знатью) и разночинцами в Высшем совете находятся еще канцлеры Франции. Среди них — один Брисонне, два Рошфора (бывшие бургундцы), некий Жан де Гане. Их семьи принадлежат к судейской, нотариальной или торговой буржуазии, преодолевающей промежуточные этапы в процессе «одворянивания», впрочем, не всегда обязательные.

В рамках «кадровой политики», которая проводилась королем (или от его имени), семьи канцлеров не совсем чистых кровей приближают нас, наконец, к пресловутому «разбогатевшему народу», отдельные представители которого (Роберте, Брисонне) нами уже здесь рассматривались.

Среди нескольких десятков буржуа или экс-буржуа, которые поочередно присутствуют в Высшем совете в течение десятилетий от Людовика XI до Людовика XII, встречаются интеллектуалы — потомки членов Парламента, эксперты по финансовым, военно-морским, дипломатическим делам, торговый или судейский люд, просто выскочки из семей мясников и даже королевский врач Адам Фюме, который стал докладчиком по государственным делам. Корпус докладчиков формировался из юристов, входивших в Высший совет или состоявших при нем. В Совете заседали люди различного происхождения, потомки «людей мантии», включая врачей, но также и выходцы из неаполитанской коллегии адвокатов (Мишель де Риез) и даже дворянские бастарды (Сейсель).

В целом присутствие представителей «богатого народа» в Высшем совете стало особенно заметным в последние годы правления Людовика XII. Временами они составляли, как это было, например, в период, когда туда входили Флоримон Роберте, Гане, Понше, Котро, Юро, Бон-Санблансе и низкородный дворянин Батарне, доминирующую социальную группу. Однако в начальный период правления Франциска I произойдет отторжение буржуазии: будут отстранены Санблансе и семья Понше. Они станут жертвами гнева нового короля, а также классической охоты на козлов отпущения. В целом в течение полувека — от Людовика XI до Людовика XII — Высший совет достаточно точно отражал многообразие мнений, соотношение сил и снобизм, которые существовали в высших элитах нации. В своей основе эти элиты состояли из дворянского большинства и влиятельного буржуазного меньшинства. При этом первая группа оставалась малоподатливой перед более или менее безуспешными попытками представителей второй группы добиться высшего социального статуса и полной интеграции с дворянством. В Высшем совете царило также взаимное презрение и высокомерие. И в этом плане орган, о котором идет речь, полностью соответствовал своему времени. Несмотря на некоторые отклонения, Совет, как коллективное воплощение мудрости (предполагаемой) короля Франции, придерживался национальной и в целом антифеодальной линии, но ни в коем случае не антидворянской. Опираясь на армию, он пресекал дестабилизирующие попытки, возникавшие по замыслу принцев крови. В Совет назначали только по выбору короля. Такой авторитарный подход фактически предопределял платоническую роль Генеральных штатов, которые в принципе могли бы быть адекватной структурой коллективного представительства. Несмотря на эти недостатки, Совет был относительно «типичным» для правящих классов страны. Они привносили в него мелочность, извечные споры по вопросам рангового старшинства. Совет регулировал процессы их внутреннего размежевания и более фундаментальные распри между голубой и не совсем голубой кровью. Он был менее изолирован от верхних слоев общества в целом, чем его аналог в эпоху «административной монархии» XVII века и государства Людовика XIV. Конечно, это государство будет более обширным, развитым, мощным и организованным, чем небольшой руководящий аппарат в эпоху Валуа. Но Государство-Солнце в результате станет лишь более «величественным» и более изолированным от живых сил, воплощенных в дворянстве, духовенстве, купечестве. Этот отрыв произойдет только в пользу самого Совета, состоящего из высоких представителей «людей мантии» и их потомков, которые заполнят и даже монополизируют Высший совет и его окружение с 1661 по 1715 год.


IV. СТРАТЕГИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ — ГУМАНИЗМ И ПЛЮРАЛИЗМ

Франциск I, праправнук Карла V, происходил из младшей ветви рода и не мог бы законно вступить на трон, если бы у Карла VIII и Людовика XII были наследники по мужской линии. Молодой человек воспитывался в семье, где процветали любовь к литературе, увлечение спортом, а порой и различные шалости. Франциск не избежит соблазна проявить себя во всех трех этих ипостасях. Его детство и молодость прошли совсем рядом с центром и высшими эшелонами государственной власти. Он — возможный претендент на трон не только в случае (который и представится), если у короля не будет сына. Но таковым он является и по линии своей матери Луизы Савойской, примыкавшей к древу рода Людовика XI: действительно, она — дочь сестры герцога Боже, который, в свою очередь, является зятем хитроумного короля. Наконец, женившись на «тихой, набожной и милосердной» Клод Французской, дочери Людовика XII, которая за девять лет замужества семь раз станет матерью, Франциск с самого начала дает своему предшественнику, у которого нет наследника по мужской линии, утешение сознавать, что его преемником станет зять. Но это относительное утешение: Людовик не очень любит Франциска.

Наследник короля прошлых времен Карла Пятого, племянник по семейному родству другого короля (Людовика XI) и зять третьего (Людовика XII), Франциск с полным основанием претендовал на высшее положение, которое и займет в 1515 году, после смерти «Отца народа».

Шести футов ростом, широкоплечий, с мускулистыми ляжками, худыми кривыми ногами, плоскими стопами и длинным носом, Франциск обладает живым умом и подвижным телом, он щедр, открыт, но готов пойти и на обман. Он порой наивен, любитель скорее говорить, чем думать. Посредственный латинист. Но проявляет интерес ко всему. Поэт, влюбленный в авторов прошлого, книги которых он заставляет читать ему во время еды, он также любитель свежего воздуха, посвящая утро делам, вторую половину дня — охоте, а вечер — развлечениям при дворе и танцам. Наездник, хороший солдат, посредственный генерал. Он не является жестоким. Его, в частности, протурецкая политика носит уже достаточно светский характер. Она во многом отличается от политики приверженных религиозным ритуалам королей Средневековья.

В этом смысле, и только в этом, он — макиавеллист. Женившись на Клод Французской, затем на Элеоноре Португальской, сестре Карла Пятого, Франциск, с другой стороны, живет почти семейно с герцогиней д'Этамп. Она терпит многочисленные похождения своего любовника, дозволяемые обычаями двора и престижем королевского титула. Франциск, его мать Луиза и сестра Маргарита образуют нерасторжимое трио любви и взаимопонимания: Луиза — властная женщина, интересующаяся всеми делами, обожающая своего «Цезаря», — сумеет управлять королевством железной рукой в период после поражения при Павии, омраченный пребыванием короля Франции в мадридской тюрьме. Принцесса Маргарита Ангулемская, в замужестве Маргарита Наваррская, отстаивает в королевском доме принципы гуманизма и (в области религии) умеренный протестантизм. Видная писательница, защитница первых гугенотов, или «предгугенотов», мистическая Маргарита никогда не преступит черту, отделяющую ее от чистой ереси. Но ее дочь Жанна д'Альбре и внук Генрих IV станут зачинателями бурбонского протестантизма, который до 1610 года (и даже позднее) придаст особый оттенок французской монархии, поскольку она в течение длительного периода будет проявлять благосклонность к обоим культам — папскому и протестантскому (Людовик XIV лишь на время наведет здесь порядок).

Гуманист и защитник династии, Франциск сумел окружить себя когортой пропагандистов, которые заботливо, «по всем медийным правилам», следят за его имиджем и навязывают его общественному мнению или тому, что его заменяет, используя устную, письменную, печатную пропаганду, а также живопись, скульптуру и рисунки.

Государь, как и его отец, избирает своим символом Саламандру — амфибию, которая является воплощением постоянства и цельности. Он — противник злобных чудовищ, всегда готовый поддержать добрый огонь и затушить вредоносный, поддержать праведников и покарать зло. Монарх — «Франциск во всем», король французов, носитель надежды, военной ц культурной славы. Метафорически появившийся на свет от Пресвятой Девы, он телесно является сыном «госпожи Осмотрительность», иначе говоря — Луизы Савойской, бесподобной воспитательницы, «компаса» недавнего дофина, для обучения которого перевели «Киропедию» — роман о воспитании молодого человека, или повесть о морали (принадлежащую перу Ксенофонта), относящуюся к воспитанию, полученному Киром, в которой говорится также о педагогике, монархическом устройстве, качествах, присущих государю как должностному лицу. Справедливый король, Франциск, конечно, вождь, dux, образец военных добродетелей. Избранник Бога, которого Всевышний одарил красотой (он — «прекрасный принц»), обаянием, сделавшим его образцовым дворянином. Благородный герой в саду, охраняемом гесперидами, Франциск предстает таким образом вторым Гераклом и стремится также быть наследником Хлодвига, который объединяет вооруженную лилию с облаченной в доспехи Саламандрой. Император в своем королевстве, рыцарь Франциск не уступает набожному цезарю: второй Константин, он поддерживает — но не более того — мечты о крестовых походах, которые призваны подвигнуть «на великий поход к Иерусалиму». Битва при Мариньяно — и никто не считает это случайностью — совпала с днем празднования Воздвижения Креста Господня. Похожий в этом на возлюбленного, прославляемого в библейской «Песни песней», Франциск как при посещении городов, так и в повседневной жизни женатого мужчины принимает двойное подношение: символической девственности[80] городов и любви, которую питает к нему королева Клод. Его «школьный учитель» Франсуа Демулен возносит его под небесное покровительство неоплатоновского треугольника: красивый, добрый, справедливый. Герой французов, достойных этого имени, обладает иммунитетом против всех опасностей благодаря поклонению ангелоподобному Святому Франциску Ассизскому и архангелу Святому Михаилу, покровителю знаменитого рыцарского ордена.

Приверженец Ренессанса, окруженный целым сонмом символов, Франциск, по примеру своих предшественников, страстно влюблен в Италию, даже обагренную кровью. Как когда-то греческие города перед лицом Филиппа Македонского или как сегодня разделенная Европа перед лицом супердержавы, итальянские города государства (Венеция, Милан, Флоренция, Рим, Неаполь, Генуя, Феррара и Турин) не обладают каким-либо весом в сравнении с крупным государством Валуа. Франциск хочет завладеть Миланской областью, как этого хотел его тесть Людовик XII и он претендует на это герцогство, опираясь на бесспорные династические права своего предка Валентины Висконти[81]. В любом случае Италия — заманчивая добыча, но французы, потерпевшие поражение при Новаре (июнь 1513 г.), были вынуждены покинуть Ломбардские долины. Появление на троне нового короля возродило стремление к реваншу. В 1515 году армия численностью 40 000 человек, предводительствуемая Франциском, переходит через Альпы. В июле она разбивает лагерь в Мариньяно. Французскую армию отличает наличие мощной, мобильной и современной артиллерии под руководством обер-шталмейстера Галио де Женуйяка. Швейцарцы, союзники герцога Миланского Максимилиана Сфорца, были наголову разбиты, если не уничтожены. Одержав эту победу, Франциск триумфально вступает в Милан. В 1516 году он заключает во Фрибурге «вечный» (sic) мир со своими недавними швейцарскими противниками, но не верит в то, что это выражение удачно. Тем не менее этот мир будет соблюдаться. Он откроет границу королевства на центрально-восточном направлении, предоставив французской армии на несколько веков возможность брать в наемники «пушечное мясо» из немецких областей Швейцарии. Что касается принца Миланского Максимилиана Сфорца, то ему ничего не оставалось, как направиться во Францию, где его бывший враг предоставил ему пансион.

Попытка императора Максимилиана восстановить свой контроль над Миланом завершилась неудачей. Однако французское господство в этом городе продолжалось недолго. В ноябре 1521 года Лотрек, брат подружки Франциска, мало искушенный в стратегии, был изгнан из знаменитого города войсками Империи при поддержке самих горожан. В апреле 1522 года в Ла-Бикокке (недалеко от Милана) «грозные швейцарские пехотинцы», нанятые за счет Франции тем же Лотреком и пришедшие усилить королевскую армию в соответствии с новым соглашением о союзе, достигнутом во Фрибурге, были разбиты итальянским полководцем Просперо Колонной. Французы вновь были отброшены на исходные позиции как и в те времена, когда Карл VIII, а затем Людовик XII теряли и опять теряли только что завоеванную ими Италию. Кроме того, в 1520-х годах в самой Франции обстановка обострится: продовольственные кризисы, проникновение лютеранских идей, первые предательства коннетабля Бурбона, который является родственником (дальним) королевской семьи и одним из самых могущественных сеньоров королевства. В апреле 1524 года мелкий провинциальный дворянин Байяр, который сделал карьеру, воюя на стороне монарха, был убит во время трудного отступления французских армий, медленно вытесняемых из Италии в направлении метрополии. На время был оккупирован даже Прованс. Франциск тем не менее не теряет мужества: как новый Ганнибал, он сам во главе многочисленного войска вступает на полуостров, повторив переход через Альпы. Однако французская армия была наголову разбита в битве при Павии (24 февраля 1525 г.) в результате безрассудных действий монарха в отличие от предусмотрительности, проявленной при Мариньяно, когда была проведена артиллерийская подготовка. В ходе этого зимнего сражения, которое сопровождалось самым крупным опустошением рядов французской аристократии со времен Азенкура[82], сам Франциск попал в плен. Пробыв в плену в Мадриде более года, он был освобожден Карлом Пятым в 1526 году в обмен на унизительное соглашение. Впрочем, французский суверен был решительно настроен не соблюдать его условия. И в очередной раз (после счастливого возвращения во Францию) он предпринимает наступление. В августе 1527 года французская армия под командованием того же бездарного Лотрека оказывается в Северной Италии. Затем, спустившись вдоль Итальянского сапога и подвергнув осаде Неаполь, она, как и ее руководитель, завершает эту жалкую кампанию, став жертвой эпидемии летом 1528 года. В соответствии с условиями «Дамского» мира (август 1529 г.), заключенного при посредничестве Луизы Савойской и ее родственницы Маргариты, тетушки императора[83], Франция в очередной раз «отрекается» от решительно неудачливых итальянских амбиций.

Но они продолжают жить! В 1533 году флорентийская принцесса Екатерина Медичи в 15-летнем возрасте выходит замуж за 12-летнего Генриха, младшего сына Франциска. И никто представить себе не может, что спустя три пятилетия смерть старшего брата сделает этого ребенка наследником отца под именем Генрих И. Этот брак сына французского короля с племянницей Юлия Медичи (ставшего в 1523 г. Папой под именем Климент VII) дает предлог для сближения между двором Фонтенбло и Ватиканом. В разговорах с понтификом Франциск напоминает и о своей высшей надежде — вновь завладеть Миланской областью. В который раз!

Таким образом признается, что без поддержки Папы французское господство в Италии невозможно.

Засим следуют действия: король приступает к широкомасштабным военным приготовлениям. Они предусматривают даже создание эфемерных провинциальных легионов за счет рекрутирования крестьян по романскому образцу. В ноябре 1535 года смерть Франческо Сфорца, подлинного герцога Миланского с 1525 года, вновь ставит проблему Миланского наследства. В январе 1536 года французы завоевывают Савойю — аванпост областей на Паданской равнине. Несколько месяцев спустя Карл Пятый в отместку осуществляет краткое вторжение в Прованс, что вызвало большое недовольство коренных жителей юго-востока. После достижения равновесия сил в 1539-1540 годах последует сенсационное — и, скорее всего, притворное с обеих сторон — примирение между Франциском и Карлом. Последний под предлогом сокращения маршрута поездки в свои обширные владения, охваченные волнениями в результате восстания в Генте, пересечет, и даже с большой пышностью, Францию с юга на север. На всем пути ему будут выказывать различного рода любезности и знаки уважения. А иногда его будет сопровождать и сам король. Этот запоздалый «медовый месяц» между шурином и зятем (Франциск во втором браке женат на Элеоноре, сестре Карла) совпадает с возвышением Анн Монморанси, смелого вояки, ставшего коннетаблем в 1538 году, который являлся сторонником по возможности лояльных отношений и мирного сосуществования с Империей.

Несмотря на эту демонстрацию добрых намерений, императорский визит во Францию, каким бы сенсационным он ни казался, на самом деле был просто обманом. В апреле 1540 года Франциск отвергает предложение Карла расстаться с миланской мечтой в обмен на компенсации за счет Нидерландов. В действительности король остается заинтересованным в первую очередь в обладании очагом капитализма (правда, в относительном упадке), который представляют собой Милан и Северная Италия. Он пренебрегает «полюсами» развивающейся экономики, расположенными во Фландрии, и районами значительного роста в Северной Европе. Будучи гуманистом, Франциск стремится быть «италоцентристом». Падение Монморанси в 1541 году способствует усилению при дворе Валуа воинственной партии, которую олицетворяют герцогиня д'Этамп и несколько прелатов, в том числе кардинал Турнон. Матримониальные интриги монарха в Германии также оборачиваются против императора. Речь идет о принудительном браке в 1541 году Жанны д'Альбре, племянницы Франциска, с герцогом Вильгельмом Клевским, являвшимся противником Карла Пятого. А с другой стороны, замышляется скандальный союз между французами и турками, заклятыми врагами императоров и христианского мира. Называют и другие кризисные ситуации.

Последняя Итальянская война времен правления Франциска началась в 1542 году после убийства в июле 1541 года императорскими агентами в Италии двух французских дипломатов (в наше время к этому отнеслись бы с меньшей обидой).

Эта война выявила «шокирующий франко-турецкий союз» (предвестник промусульманской, при определенных обстоятельствах, политики Франции в течение четырех последующих веков). Оттоманские галеры участвуют в осаде Ниццы в 1543 году. Некоторые другие бесперспективные операции повлекут за собой кратковременное появление императорских войск около Парижа, а британцев — вплоть до Булони, которую Тюдоры будут оккупировать в течение некоторого времени. Противоборство с Карлом Пятым завершится в 1544 году, а в 1546 году — с британцами.

Тем не менее у французов сохраняется прочный плацдарм в Италии: с 1536 по 1559 год Пьемонт оставался оккупированным французскими властями и практически аннексирован, послужив испытательным полигоном для нового института региональных комиссаров и интендантов, которому предстояло блестящее будущее.

«Итальянское» упрямство Франциска сегодня нам кажется анахронизмом. Не потому ли, что французская территория с начала XVII века в действительности расширялась по другим направлениям, прежде всего на восток и на север…

Но в контексте того времени и в рамках духовного мира монарха итальянское наваждение, однако, вполне совместимо с политическими и особенно культурными амбициями человека, вкусы которого — а не только его армии — заставляют его смотреть на другую сторону Альп. Быть гуманистом в 1530-х годах значило быть миланцем, флорентийцем, венецианцем, римлянином. И то, что это стремление обретало порой и военные формы, может показаться шокирующим в XXI веке, но в те времена мало кто этим возмущался. Громкий или нет, пацифизм в те времена был неуместен. Правда, и война (несмотря на некоторые ужасающие исключения в течение столетий) была, как правило, менее разрушительной, чем сегодня, вследствие использовавшихся средств и еще «примитивных» (по нашим современным критериям), а потому и малоэффективных технологий…

Более того, если ставить вопрос в рамках сравнения возможного последующего влияния востока и юга, то частично оккупированная французами Италия, так, как это мыслили Карл VIII, Людовик XII и Франциск I, пострадала бы, возможно, меньше, чем в результате клерикального и ханжеского угнетения, которое она пережила в конце XVI и XVII веках, находясь в значительной части под господством реакционной, можно сказать, инквизиторской Испании. В этой перспективе не должны ли мы считать, что Павия в 1525 году была поражением не только для Франции (что само собой разумеется), но также для последующего прогресса свободы на полуострове? Правда, мадридская династия, обеспечивая Миланскую область — арсенал иберийской артиллерии, неисчерпаемым финансированием за' счет средств, поступавших из Америки, много сделает для подъема ее промышленности, металлургии, торговли и даже сельского хозяйства. Но может ли второе служить эквивалентом первого?

Значительно легче, чем на войне, итальянизм побеждает в искусстве. В этой области влияние Франциска I — подчеркнем еще раз — представляется весьма весомым. Первоначальные проекты строительства замка в Шамборе принадлежали, скорее всего, Доменико Кортоне, сформировавшемуся в окружении Медичи. В Блуа французские каменщики, которые построили фасад лоджий, вдохновились, очевидно, творением Браманте в Ватикане.

Начиная с 1528 года Франциск, не отказываясь ни от долины Луары, ни от странствий двора по стране, значительную часть своей руководящей или строительной деятельности переносит в предместья Парижа. Это признак прогресса идей централизации, но также результат влияния фаворита Анн Монморанси, обладавшего обширными поместьями вокруг столицы. Так появляются новые монаршие сооружения: в Булонском лесу так называемый Мадридский замок, задуманный в 1527 году с участием керамиста Джироламо делла Роббиа, славится «своим многоцветным декором, размещенным в медальонах, на фризах, плитах».

В Фонтенбло, ставшем во второй трети века одним из главных центров европейской культуры («новым Римом», как утверждают льстецы), Россо и Приматис демонстрируют маньеристский стиль. Коллекция картин, терпеливо собранных хозяином дворца, включает произведения Леонардо, Понтормо, Микеланджело, Бронзино, Тициана. Королевские агенты, дипломаты или художники, такие как Гийом дю Белле, Аретино и сам Приматиччо, скупают шедевры, ввезенные из-за Альп. Разместившись по распоряжению короля на левом берегу Сены напротив Лувра, надменный Челлини, скульптор, ювелир и медалист, создает на французской земле серию работ, из которых до наших дней сохранились золотая солонка и скульптура нимфы в Фонтенбло. Франциск активен и в библиотечных делах: за большие деньги французские послы в Риме и Венеции заказывают изготовление копий с греческих рукописей для короля Валуа. Библиотека в Фонтенбло, обогатившаяся в огромной мере за счет приобретений королевской четы, включает также коллекции, собранные ранее в Блуа, и книги, конфискованные у коннетабля Бурбона. Официальный издатель Робер Этьенн в 1539 году печатает произведения на греческом, латинском и древнееврейском языках. Монтень, произведения которого наполнены цитатами на древних языках, вряд ли был бы мыслим без предварительного «издательского меценатства» монарха. Начиная с 1530-1540 годов Королевский коллеж (сегодня — Коллеж де Франс), основанный королем, независимо от Сорбонны и в пику ей представляет грамотным слушателям целое созвездие дисциплин и кафедр. Здесь в творческой манере преподают греческий, древнееврейский, латинский языки, медицину, математику и космографию. Демонстрируется государственная воля вывести преподавание и научные исследования из-под контроля Университета, в котором еще доминирует Церковь. Это — начало секуляризации, одно из проявлений прогресса.

В области религии гуманизм Франциска и его сподвижников также основывается на италофилии, тональность которой на данном этапе характеризуется пропапскими чертами. Она не содержит ничего, что могло бы обидеть католиков во времена, когда и Папы, такие как Лев X и Климент VII, проявляют склонность к гуманизму…

В 1438 году, во времена Карла VII, буржская Прагматическая санкция, весьма галликанская по духу, предоставила епархиальному духовенству, и в частности каноникам, право избирать епископов (это не означало, конечно, что король отказывался от любого давления на религиозные учреждения, чтобы продвигать своих кандидатов на епископскую должность). Этот эдикт (по существу, антиримский) предписывал жесткие ограничения на переводы годовых отчислений в пользу Ватикана и другие действия (денежные платежи и судебные апелляции), которые в другие века свободно осуществлялись между французской Церковью и Вечным городом. Впрочем, и те и другие обменивались несколько преувеличенными обвинениями в разбазаривании государственных ресурсов золота и серебра. Естественно, этот кощунственный акт Карла VII в высшей степени раздражал Римскую курию. Впоследствии, при Людовике XI, эта Прагматическая санкция станет своего рода футбольным мячом в игре между Францией и Ватиканом: ее даровали или вновь отзывали, аннулировали или вновь вводили — все зависело от того, находились ли стрелки отношений между Ватиканом и Плесси-ле-Туром на отметке «ясно» или «облачно». После победы при Мариньяно Франциск решил расширить французское влияние в Италии и с этой целью стал заботиться о развитии отношений с Римом, не отказываясь тем не менее от использования (эффективного, но умеренного) своих прерогатив главы галликанской церкви в отношении ультрагалликанцев, каковыми являлись парижские парламентарии. И он решает раз и навсегда «перевернуть страницу» Прагматической санкции.

В соответствии с Болонским конкордатом (1516 г.), заключенным между Францией и Римом на волне блестящей победы при Мариньяно, капитулы каноников были окончательно лишены права принимать участие в избрании епископов. Это означало конец определенной «демократии» или по крайней мере церковной олигархии, даже если она и была лишь обманом зрения. Отныне епископов будет назначать король, а Папа — учреждать епископства. Основными жертвами этого правила станут наживавшиеся на старых порядках каноники и другие, рангом ниже епископа. Происходит, таким образом, дальнейшее усиление королевского централизма. Раньше король полуофициально распоряжался, а теперь официально назначает более сотни епископов, которые в решающей мере будут обязаны ему своим постом и крупными доходами. Ватикан также в 1516 году расширяет свое влияние: он обладает отныне правом голоса в создании епископств вопреки антипапскому «примиренчеству», которым похвалялась галликанская Церковь в конце Средних веков. Две державы — итало-римская и французская, таким образом, шагают вместе. Причем первая извлекает пользу (рикошетом) от корыстных уступок второй. Этот итало-французский континуум достаточно прочен. Трудно себе представить в этих условиях, что Франциск может последовать примеру Генриха VIII и разорвать «бесшовную мантию» римской Церкви. Действительно, зачем ссориться со Святым Престолом, которому королевство многим обязано и в отношении которого король ограничивается более или менее любезными французскими националистическими колкостями? И королевский галликанизм (не смешивать его с парламентским галликанизмом[84]), и Ватикан выигрывают от конкордата, заключенного в 1516 году в Болонье. В то же время другие течения остаются неудовлетворенными: ультрагалликанисты Парламента или Сорбонны, а также представители «французского примиренчества» хотели бы унизить Рим перед всеобщим или Национальным собором, а не только позабавить монарха Валуа. Таким образом, болонский эпизод наносит обиду ультрагалликанистам и «примиренцам». Цизальпино — трансальпийское соглашение — было заключено через голову Парламента и Сорбонны и в ущерб им. Франциск и его верный оруженосец канцлер Дюпра вынуждены были использовать все ресурсы давления, чтобы вынудить строптивую Сорбонну и Парламент, остававшийся сторонником Прагматической санкции, дать необходимую апробацию конкордату 1516 года, который фактически упразднял санкцию.

Оба парижских учреждения в конце концов проглотят пилюлю, сопроводив свое недоверчивое согласие секретными протоколами с изложением своих протестов. Чтобы покончить с этими проявлениями сопротивления, Франциск называет парламентариев «бандой сумасшедших» и угрожает забвением некоторым из них.

Но одно дело — заключить соглашение с Римом, а другое — вступить в борьбу с нарождающейся воинственной ересью. По этому вопросу позиция Франциска и его друзей совершенно четкая, она легко вытекает из предпосылок, которые мы упоминали выше: до тех пор, пока обновление в области духовного идет лишь путями гуманизма (даже протестантского), монарх позволяет это делать и даже поощряет. Но как только возникает явное инакомыслие, которое становится опасным, он начинает жестоко карать.

На этот раз протестантский гуманизм не может появиться только из Италии — она слишком клерикальна или понтификальна, — он появляется из Нидерландов — родины Яна Стандука. В конце XV века он развивал в Париже в коллеже Монтегю учение о Священном писании и о жизни отцов Церкви. Его усилия попадают на благоприятную почву, так как французское общество в последний век Валуа в действительности остается глубоко христианским и проявляет глубокое стремление к божественному.

Духовенство, среди которого есть, конечно, и зараженные абсентеизмом, прелаты и простые священники, сохраняет в целом преданность этим идеям. Инициативы по реформированию церковного института встречают, естественно, на начальном этапе положительный отклик, но в дальнейшем сталкиваются с резко враждебной реакцией. Попытки синтеза христианства и идей Возрождения встретили благоприятный отклик. Во времена Людовика XI Гийом Фише установил в подвалах Сорбонны немецкое типографское оборудование. Он использовал его для издания текстов античности и для того, чтобы сблизить идеи Платона и христианское видение «во имя общей концепции красоты». А Лефевр д'Этапль (умерший в возрасте 80 лет в 1536 г.) издает в экуменическом духе Аристотеля, псалмы и Святого Павла. Нидерландский гуманист Эразм становится в 1490-1500 годах великим европейцем, каковыми много позднее станут Вольтер, Гюго, Золя. Он публикует в 1516 году (год заключения конкордата в Болонье, поистине рубежный год) на основе греческого оригинала Новый завет, который в глазах людей, приверженных букве божественного слова, обесценивает древний латинский перевод Библии (Вульгату) Святого Жерома — гениальное произведение, но с большим количеством ошибок. Жером легко допускал двусмысленность. Эразм, который уже был образцом современного интеллектуала или определенного типа современных интеллектуалов, писал очень быстро, в темпе, согласовавшемся с методами и техникой печатания.

Он стремится выявить подлинное лицо Христа, которое изменили до неузнаваемости различные толкования и предубеждения, сложившиеся в течение веков. Эразм не порывает тем не менее с существующей Церковью, но его публикации первых христианских писаний, соответствующие оригиналу, послужат основанием для обвинений его в том, что он «снесет яйцо, наседкой которого станет Лютер». Во Франции, находясь в ближайшем окружении власти, Гийом Бюде, ярый сторонник политического самодержавия, также развивает, и с большой последовательностью, гуманистические тенденции: в своих трудах он тоже настаивает на существовании тесной связи между античным эллинизмом и откровениями религии. Маргарита, сестра Франциска, объединяет вокруг себя дружеский кружок, в который входят Лефевр д'Этапль и Гийом Брисонне — епископ города Мо. Этот священнослужитель — блестящий представитель нового поколения Брисонне. Он резко отличается от предшествующих поколений этого семейства, которым были свойственны карьеризм и погоня за высокими должностями. Епископ Мо «устраняет образы святых, предпочитает французский язык в литургии, распространяет среди своих прихожан переводы Священного писания».

«Еретическое» нашествие на французские земли начинается с 1519 года, с поступлением в Париж — не без помощи издателей — первых брошюр Лютера в пачках по 100 экземпляров.

Палинодии Сорбонны (которая не осуждает полностью враждебность Лютера к папским индульгенциям), бюрократическая инерция, которую проявляют Парижский парламент и окружение короля, и, наконец, терпимый гуманизм Франциска задерживают до 1523 года первое серьезное неодобрение новых идей. И они используют эту достаточно длительную отсрочку, чтобы пустить корни, прочность которых докажет время. Лютеранская пропаганда усиливается в 1520-х годах, совпадая с разгромом при Павии, предательством коннетабля Бурбона и периодами резкого повышения цен на пшеницу.

Такая кризисная атмосфера не могла не способствовать усилению религиозных противоречий. Лютеранство выдвигало перед христианами на этой стороне Вогезов несколько вопросов первой величины: ставя акцент в соответствии с посланием Святого Павла, которым до сих пор пренебрегали, на спасительной вере, оно отбрасывает ветхий хлам формализма и суеверного ритуализма, которые заслоняют верования каждого. В то же время лютеранство выдвинуло — и это представляло главное испытание — важнейшее требование к верующим: до Лютера можно было соглашаться на словах или в глубине души с определенной церковной культурой, завещанной историей и тесно связанной с живой структурой коллективного общества, можно было уважать принципы этой культуры, отдавать должное ее торжественным церемониям, заниматься благотворительностью, с радостью участвовать в молебнах, различных праздничных мероприятиях… Но после 1520 года, когда Франция, в свою очередь, оказалась под влиянием идей монаха из Виттенберга, уже недостаточно было быть полностью погруженным в культ или в культуру. Делать надо значительно больше и лучше: нужно верить, следуя идеям Лютера. Верить. И только верить. Но достичь чистой, простой веры не так-то и просто, даже если к этому относиться с самым горячим желанием. Сам Паскаль сумел выпутаться из поставленных таким образом проблем лишь благодаря хитроумной находке — пари — которая обессмертила его имя.

Будучи гуманистами, Франциск и его сестра предпочли бы поддерживать мирное сосуществование принципов официальной Церкви и инакомыслия. Это невинное и очень евангелическое пожелание было неосуществимо в долгосрочной перспективе.

Ведь Лютер, логически сворачивает на путь антигуманизма. Действительно, какое значение может иметь языческая античность, от которой хотят спасти и очистить христианскую доктрину? Саксонский предсказатель знакомит с классической культурой, тем не менее осыпает бранью несчастного Эразма, имя которого действительно отождествляется с возрождением греческой и латинской литературы. Он называет его «ядовитым полемистом, эпикурейским кабанчиком, жалким писателем, оглашенным, нечестивцем, болтуном, софистом, невеждой». Он квалифицирует идеи Эразма как «смесь клея и грязи, мусора и помоев», и, как напишет (не без вселенской меланхолии) Жан де Люмо, «придется дожидаться XX века, чтобы Эразм-христианин был вновь открыт».

Значительные силы — лютеранские «слева» и интегристские «справа» — подталкивают к расколу. Но Франциск упрямо противится и лишь скрепя сердце отказывается от примиренческих позиций, каковыми являются, естественно, и его собственные. Много раз, вопреки воле репрессивно настроенных судей, он спасает свободу или жизнь дворянина и набожного интеллектуала, приверженца евангелических идей Луи де Беркена[85]. В 1529 году, воспользовавшись отсутствием короля, Парламент приказывает втайне от монарха сжечь Беркена.

Королю придется смириться со свершившимся фактом: в конечном счете, он нуждается в Папе (и, стало быть, в партии сторонников сожжения еретиков) в целях осуществления своих итальянских замыслов и реализации идей конкордата.

Тем не менее королевский «центризм» еще не сказал своего последнего слова. В 1530 году дело о разводе Генриха VIII с Екатериной Арагонской было передано в Сорбонну для теологических консультаций. Обоснованно или нет, но этот развод обозначит в истории Англии начало «правильного выбора» и потрясающих перемен на острове. Порывая с Римом, британские руководители откроют путь для мощного развития страны в течение двух последующих веков и на другом берегу Ламанша: будут привнесены (хотя к этому специально не стремились) зародыши духовной и интеллектуальной свободы, будет волей или неволей проявляться терпимость по отношению к левому пуританскому экстремизму, который вскоре зародится на уязвимом фланге англиканизма. Произойдет, наконец, частичное обновление экономики благодаря разрешению продажи имущества британских монастырей.

Но в той мере, в какой Франция окажется затронутой (в дипломатическом плане) злоключениями короля Тюдора, Валуа демонстрирует решительные прогенриховские симпатии. Вопреки враждебности Сорбоннского синдика, закоренелого интегриста Беда, Франциск заставит Университет утвердить развод своего лондонского кузена-короля. Конечно, французская монархия имеет для этого основательные причины, которые заключаются в необходимости проявлять уважение, заслуживаемое Великобританией. Но решительность Франциска в этих обстоятельствах — это палка о двух концах. Во-первых, эта решимость носит прогалликанский характер: Франциск, поддержанный и Парламентом, запретил Беда консультироваться с Римом по делу Генриха VIII, так как это чревато угрозой для прав и привилегий Французского королевства. Во-вторых, она идет в прогуманистском русле: Гийом дю Белле, имя и семья которого отождествляются с французским продвижением по пути Возрождения, является одним из главных помощников Валуа и Генриха в этом эпизоде отношений с Сорбонной, а при необходимости — и в борьбе против нее. Легко понять во всем этом деле относительную «беззаботность» короля Франции. В конце концов ни Генрих VIII, ни даже Лютер a priori не дают серьезных оснований для озабоченности сословного общества, каковым является монархическая Франция начала XVI века: английский суверен, самое большее — раскольник, его развод противоречит римским установлениям, но не меняет систему догм. Что касается Мартина Лютера, то он выступает в поддержку церковной иерархии, в которой господствуют епископы, и, таким образом, не посягает на основополагающие структуры «первого сословия», иначе говоря — духовенства. Такое всепрощенчество отнюдь не распространяется на лидеров радикальной Реформации, будь она швейцарской во главе с Цвингли или французской, а вскоре женевской во главе с Кальвином.

Идеи Цвингли и Кальвина действительно направлены на подрыв церковного сословия, которое многие люди, справедливо или нет, до тех пор считали священным. И распространение этих идей в королевстве может лишь привести к обострению взрывоопасных противоречий, несмотря на неоспоримую добрую волю (поначалу) Франциска. В этом, впрочем, заключается основное невезение Реформации во Франции: вместо осторожных шагов с самого начала, как это было у Лютера и Генриха, она сразу приняла революционный характер, взрывающий догмы, иерархию, церковные институты. Даже алтари с их статуями, витражами, сокровищами подверглись вандальскому надругательству. В общем, для успеха Реформации во Франции не хватило одного: ее должны были бы навязать твердо, но осмотрительно сверху — официальные власти, как это было сделано в Саксонии и в Англии. Надругательство над статуей Мадонны в Париже в 1528 году спровоцировало, напротив, первые яростные действия монархии.

Раскол, конечно, еще не был необратимым: в 1533 году на начальной стадии в Париже достаточно еретическая проповедь Никола Копа, бывшего некоторое время ректором Университета и нашедшего убежище в Базеле, вызвала со стороны Парламента лишь умеренные гонения. Впрочем, король сделал все, чтобы сдержать пыл. С точки зрения властей на местах, более опасным было дело с афишами, разразившееся в 1534 году. На этот раз размытая граница между проримскими ортодоксами и реформаторами-«предгугенотами» перестанет быть малозаметной. Теперь она проведена по ниточке, и гильотинный нож репрессий может настолько же легко опуститься, насколько очевидным стало отныне противостояние.

Эти афиши, составленные французским пастором Антуаном Маркуром, находившимся в ссылке в Невшателе, и развешанные в Париже 18 октября 1534 г., содержали нападки или категорическое и полное отрицание «святой мессы», реального присутствия Христа в просвире и, конечно, таинства причастия. Они, таким образом, значительно отличались от (относительного) «поссибилизма», который культивировал Лютер, и сближались с радикализмом цюрихских адептов Цвингли (действительно, Невшатель не так уж и далеко от Цюриха!).

Цвингли, как и Маркур, отвергает и высмеивает присутствие 30-летнего мужчины (Христа) в кусочке теста (Святое причастие). Кроме того, Цвингли полностью отменил епископат в приходе, который он контролировал, в пользу неприметной и глубоко эгалитарной Церкви. Но, как скажет позже один английский монарх, «нет епископа, нет и короля» (по bishop, по king). To есть устранение прелатов в церковной системе ставило под сомнение полусвященную-полумирскую природу личности монарха.


V. НЕТЕРПИМОСТЬ И ОСТАЛЬНОЕ

С делом об афишах (1534 г.) первый рубеж противостояния был преодолен. Наихристианнейший король не может оставить незамеченным такой бурный всплеск. Лично он не проявляет усердия. Но он позволяет разразиться в Париже народной истерии, кампании репрессий и допускает сожжение на кострах еретиков по решению Парламента и с одобрения Сорбонны.

«Биеннале» 1534-1535 годов служит хронологической вехой: с этой даты протестантская Реформация вступает в жестокое противостояние с гуманизмом короля, поскольку, по мнению второго, первая заходит слишком далеко.

Начинает явно вырисовываться образ фанатичного, ультракатолического Парижа, который будет доминировать всю вторую половину XVI века.

Появление в 1530-1540 годах во Франции, затем в Женеве и, в известной мере, в Страсбурге Кальвина и кальвинизма лишь усугубляет напряженность.

Евхаристические теории Кальвина в целом менее революционны, чем рассуждения Цвингли, но церковная теория Кальвина сближается с теориями цюрихского мэтра и находится в оппозиции к лютеранскому полуконсерватизму. Учение Кальвина разрушительно для католической иерархии, хотя в основе и того и другого лежит единая субстанция. В этом-то и заключается загвоздка для Франции эпохи Валуа.

Кальвинистская Церковь, ориентированная на местные административные структуры, завоевывает влияние среди пасторов-гувернеров, докторов-профессоров, пожилых, дьяконов. Эти различные категории в принципе подчиняются муниципальному «цезаропапизму» городского правительства, которое появляется в Женеве в ожидании, пока и в других населенных пунктах примут такие же решения. Женевское правительство, в свою очередь, контролируется из-за кулис Кальвином и его друзьями. И нет лучшего способа высмеять мудреную социальную архитектуру галликанской Церкви с ее многоуровневой «архитектурой», начиная с кардинала и кончая мелким церковным служкой, которому предшествуют архиепископ и каноник. В этих условиях любое примирение, по существу, представляется обреченным на провал. Чистый и строгий кальвинизм предполагает такие изменения в умонастроениях, которые могут быть полностью достигнуты только в рамках маленьких государств или незначительных политических систем (Женева, а позднее пуританские братства в Северной Америке)… Крупные державы (Франция и даже Англия) противятся кальвинизму просто по причине больших территорий, на них невозможно в короткие сроки изменить умонастроения.

В этих условиях перед Кальвином стояла нелегкая задача, и напрасно он посвящает Франциску I введение к своему труду «Наставление в христианской вере». Не действует и то (но кто мог поверить в это в ту эпоху!), что он предстает в роли отца или скорее предка человечества нового стиля, в рамках которого люди, проникнутые Божьей благодатью или благим предназначением и стремящиеся доказать это соблюдением строгости в общественной деятельности, построят самые современные капиталистические общества, включая общество в Северной Америке… Все это, однако, не может поколебать Франциска I (хотя он, стремясь быть тактичным в отношении протестантских князей в Германии, порой снисходителен к тем из своих подданных, которых вскоре будут называть гугенотами). Тем более все это не может заставить парламенты Парижа, Тулузы, Экс-ан-Прованса терпимо относиться к кальвинизму. В результате один за другим с 1540 по 1542 год следуют королевские эдикты против ереси, предназначенные для использования парламентами и церковными властями. Адепты отца Вальдо в горах Прованса, которые присоединились к лагерю протестантов, в 1545 году были частично уничтожены, правда, по инициативе скорее региональных, а не национальных властей. Генрих II, еще менее гибкий, чем его отец, усугубит доставшуюся ему в наследство практику гонений, не превращаясь, однако, в стопроцентно послушное орудие римского понтифика. Гуманизм Франциска, одерживающий победы в культурных областях, робкий и противоречивый в религиозном плане, беспрепятственно развивается на политической сцене, где государи, подданные, император состязаются в подношении даров и в подчеркнутой щедрости.

В Лионе в июле 1515 года на пути в Италию (и в Мариньяно…) монарха приветствовали духовенство, королевские представители, сенешаль, судьи, муниципалитет, буржуа и именитые граждане, местные купцы из Германии, Лукки, Флоренции. И те и другие с радостью встречают «королевский поезд», в котором следуют принцы и сеньоры, военные глашатаи, трубачи и горнисты. В рассказах, скетчах, народных сказаниях излагаются различные эпизоды из Библии, из жизни Хлодвига или из мифов о Геракле — когда он пребывал в саду гесперид.

Все эти темы, навеянные Ренессансом, соседствуют в полной гармонии с историями готической эпохи. Неумеренная демонстрация роскоши и великолепия подарков наблюдается со стороны и городов, и королевского двора. Торжественно-праздничный въезд короля — самое яркое зрелище, которое город устраивает для себя и для короля — средний горожанин может наблюдать раз или два в своей жизни. В незабываемом параде участвуют в торжественном порядке все социальные группы. Это прекрасная возможность укрепить на целое поколение отношения взаимной преданности горожан и продемонстрировать верность монархии.

Такое же зрелище наблюдалось и в лагере «Золотое полотнище» в июне 1520 года на границе с Калезис (Calaisis)[86]. Здесь Франциск I, Генрих VIII, аристократия обеих стран состязаются в пышности, наряду с демонстрацией французским королем своих намерений упрочить (сложная задача) благорасположение английского суверена: в конце концов тяжелые воспоминания о Столетней войне и последующих британских набегах далеко не забыты. Более того, недавнее вступление Карла Пятого на трон Империи, которая теперь становится австро-германо-испанской, делает европейское равновесие объектом трехполюсной игры, то есть игры между Францией, Империей и Англией, последняя из них занимает промежуточное положение и потому обхаживается двумя другими, не стесняющими себя при этом в расходах. Уже довольно старинная традиция «саммитов» между государями в ходе франко-британской встречи в «Золотом полотнище» приобретает особую торжественность благодаря обновленному украшению тканями в неолатинском стиле.

В Ардре, недалеко от места, в котором действительно пройдут встречи, сооружается из дерева круглый театр в римском духе, имитирующем стиль архитектора Витрувия. Что касается обширного жилища самого Генриха в золотом городке лагеря возле Гина, то оно также сооружено из дерева, украшено пилонами в «античной манере» с изображениями Купидона и Бахуса, наливающего прозрачное вино в серебряные кубки. Этот дорогостоящий поворот в сторону Англии, которая вскоре станет еретической, является составной частью гуманистической системы, воплощающей стратегию Франциска.

Еще до встречи в «Золотом полотнище», в ходе выборов императора в 1519 году, денежные расходы короля за счет казны разбогатевшего государства граничили с явной экстравагантностью. И в этом случае гуманистические соображения и древнеримские аллюзии служили дополнением к чисто политической мотивации, продиктованной желанием монарха Франции добиваться короны императора. Разве не был он любимым Цезарем, как его называла мать Луиза, разве не был он также «императором в своем королевстве», как твердили теоретики монархической власти? В таком случае почему бы не стать полноценным императором в границах еще далеко не тронутой червоточиной римско-германской империи? Быть французским кандидатом на этот высший пост и выиграть это рискованное пари значило обрести «исключительный наднациональный титул», стать мирским противовесом римского понтифика и занять наиболее престижный властный пост в христианском мире. Это значило — и было особенно важным — не допустить окончательного объединения Германии и Испании под властью одного Габсбурга, который вскоре станет Карлом Пятым. В этом заключались рациональные мотивы выдвижения его кандидатуры. На первый взгляд этот шаг казался достаточно странным для суверена лилий. Франциск явно недооценивал антифранцузские настроения среди главных выборщиков Империи, будь они из Саксонии или Бранденбурга. Нельзя было быть благополучным франкофонским кандидатом в германофонской стране, даже если «Германия» являлась в это время лишь географическим понятием. Чтобы подкупить всех семерых выборщиков, Франциск впустую израсходовал огромные суммы в звонкой монете — экю (так как семья Фюггеров, патриотов с другого берега Рейна, отказалась принять его векселя и предпочла финансировать кандидатуру Карла). Растранжиренные таким образом 400 000 крон не помешали противнику Валуа быть избранным: любая французская кандидатура была бы снята в конечном итоге. Новый император, урожденный Габсбург, был единогласно избран 28 июня 1519 г.

Является ли в чем-то показательным провал на выборах императора? В области книгопечатания, Реформации, гуманизма «возрождающаяся» Франция в течение долгого времени оказывается запаздывающей, на роли блестящего второго, даже когда речь идет о том, чтобы сделать что-то новое из старого и восстановить старинные греко-латинские или библейские традиции. Но тем не менее по прошествии нескольких упущенных лет или десятилетий эта страна сумеет более или менее удачно воспользоваться появившимся шансом. Так обстояло дело с великими открытиями: португальцы, генуэзцы, испанцы (опираясь на соглашение с Папой, предоставившим двум иберийским государствам право собственности на все неизвестные еще земли и моря на Дальнем Западе), шли впереди на одно или два поколения в том, что касается открытия «дороги пряностей» и нового континента. Но уже в 1500-х годах бретонские рыбаки и купцы Нормандии достигают соответственно Ньюфаундленда, омываемого богатыми треской водами, и Бразилии. Движение начато, и оно будет продолжено. Людовик XI, Карл VIII и Людовик XII интересовались в первую очередь торговыми путями по Средиземному морю. Франциск I тоже не забывает ни миланский юго-восток, ни восток Империи. Вместе с тем он обращает взор и на атлантический запад: в 1517 году этот человек, обладающий безграничной любознательностью, основывает порт Гавр. В 1524 году флорентиец Веррацано, уполномоченный должным образом французским сувереном и профинансированный банкирами Лиона и Руана, с помощью нормандских моряков обследует Атлантическое побережье Северной Америки, следуя вдоль побережья нынешних Вирджинии, Каролины, Мэриленда, Нью-Йорка, Массачусетса, Мэна и до Ньюфаундленда. Картография нового мира делает гигантский шаг вперед благодаря одному путешествию этого мореплавателя. Спустя десять лет житель Сен-Мало Жак Картье, также «уполномоченный» королем, предпринимает первое путешествие по хорошо известному ему маршруту рыбаков до Ньюфаундленда и до устья (еще неизвестного) реки Святого Лаврентия. В результате других экспедиций под руководством Картье, а затем Роберваля на берегах этой реки была основана французская колония. Но она просуществовала недолго, дело сорвалось. Тем не менее позднее, во времена Шамплена (1608 г.), основан Квебек. Франция (за которой по пятам последует Англия) остается первой неиберийской страной, серьезно вовлеченной в освоение Америки. И нет оснований отрицать заслугу в этом прозорливого Франциска I, даже если использованные средства были до смешного незначительными. Но велики культурные последствия: индейцы, которых нормандские или бретонские моряки привозят в Руан, Дьепп, Сен-Мало или посещают с дружескими или враждебными целями на бразильском и канадском побережьях, уже формируют у людей двойной образ туземца — каннибала или добродушного дикаря. Второй образ получит большое распространение в трудах Монтеня, Руссо и даже Леви-Строса. В территориальном плане выбор французов менее удачен: в 1540-х годах они склоняются в пользу арктической Америки, покидая на новом континенте зоны с теплым или умеренным климатом, оставляя их испанцам и англичанам, которые таким образом оставят за собой лучшие земли.

Что касается развития или укрепления государства, то гуманизм, одним из выразителей которого в окружении короля являлся автор труда «Зерцало государей» Бюде, провозглашает лишь весьма общие идеи. Они извлекаются из наследия классической античности… и традиций позднего Средневековья, которые когда-то олицетворяла Кристина де Пизан. Они идут в русле укрепления определенного авторитаризма (хотя еще преждевременно говорить об абсолютизме в буквальном смысле: децентрализованные структуры — дворянские, аристократические, кутюмы, которые столь дороги Клоду Сейселю, остаются еще слишком прочными). Обрисовываются контуры образа государя: он обязан защищать веру в Бога, отстаивать справедливость, мудрость и быть осмотрительным, сообразуясь с реальностью. Эти советы служат поддержкой процесса формирования новой роли короля, который по примеру своих предшественников идет по пути ограничения власти крупных феодалов. Коннетабль Бурбон в 1523 году выражает возмущение в связи с попытками короля наложить руку на его огромные богатства. Он «предает» Валуа и переходит на сторону императора. Не без труда Франциску I удается добиться осуждения коннетабля членами Парламента и присоединить к королевству большую часть Бурбонского наследства коннетабля, которое включает целые провинции в центрально-восточной части Франции. Это дело вызывает в памяти хронологию прошлого: в XV веке Прагерия при Карле VII, Лига общественного блага во времена Людовика XI, «безумная» война при Карле VIII создали серьезную военную угрозу центральной власти. А коннетаблю Бурбону в XVI веке удается сплотить лишь горстку приверженцев. Так проявляется прогресс национального умиротворения и растущего повиновения властям, тем более что это послушание добровольное, поскольку выгодно обеим сторонам — и королю, и его подданным. У французов укореняется привычка жить вместе, избегая гражданских войн. Но им придется опять пережить их в результате появления в 1560-х годах противоречий религиозного характера.

Антифеодализм не означает принципиальную враждебность по отношению к дворянству. Напротив, гуманизм Франциска по сути носит аристократический характер, именно при его правлении в правительстве появляется своего рода «сеньориальная реакция». В конце жизни Людовика XII «разбогатевший народ», состоявший из разночинных богачей и ученых, по случаю получивших дворянский титул, и нескольких мелких представителей дворянства, занимал доминирующие позиции в Высшем королевском совете. Это Гане, Понше, Роберте, Котро, Юро, Бон-Санблансе, имена которых отнюдь не ассоциировались с голубой кровью, стали главными людьми королевства. Замена команды становилась неизбежной: в 1527 году после инсценировки судебного процесса был повешен крупный финансист Санблансе[87]. Он стал козлом отпущения и послужил оправданием необходимости приведения в порядок финансов, пострадавших от королевской щедрости и в результате крупных расходов, последовавших за поражением при Павии. Казни других финансистов, в том числе генерального казначея Жана де Понше, будут продолжаться до 1535 года. Спустя несколько лет изменения будут продолжены. Уйдет канцлер Дюпра, родившийся в доброй буржуазной семье в Оверни и прославившийся, в 1517 году в частности, глубиной своих протекционистских программ, направленных на поддержку национальной промышленности и предотвращение утечки из страны золота и серебра. После его смерти в 1535 году подавляющее большинство в Высшем совете составят крупные сеньоры: «дофин, Маргарита Наваррская и ее супруг Генрих д'Альбре, Монморанси, адмирал Шабо[88], Клод д'Аннебо[89], Клод де Гиз, кардиналы Лотарингии и Турнона». Для Старого порядка такие перемены были привычным делом: за Стадией «буржуазной» (или скорее «людей мантии») в конце правления Людовика XII последовали более «аристократические» периоды во времена Франциска. Таким же образом технократы Людовика XIV уступят место крупным сеньорам при полисинодии в эпоху Филиппа Орлеанского.

Но не следует переоценивать значение таких перемещений: они всегда были обратимыми. Вместе с тем важное положение, которое почти всегда занимал коннетабль Монморанси (несмотря на неоднократные опалы) во времена Франциска I, по-своему демонстрирует ту выдающуюся роль, которую признавал за лучшими представителями знати король, сам выросший среди блестящих аристократов и разделявший систему всех рыцарских и культовых ценностей. Показательно, что пост коннетабля перешел от принца крови (Бурбона) к сеньору не из королевской семьи, хотя и тесно связанной с Капетин-гами (Монморанси[90]): отстраняется один представитель знати, чтобы освободить место для других, правда, не столь высоко стоявших на головокружительной лестнице чинов и званий. Обширное территориальное — в данном случае бурбонское — владение постепенно сокращается в пользу высшего придворного общества, а конкретно — монморансийского, которое обладает целым архипелагом сеньорий.

Однако данное явление характерно лишь для наиболее высокопоставленного эшелона государства. А в глубинах правительственного «Левиафана» непрерывно продолжает набирать силу служилая элита: она не имеет почти ничего общего с сиятельными куртизанскими кругами Фонтенбло или Лувра, черпая свои силы в основном из среднего класса, который уже больше не является в чистом виде буржуазным, но еще и не в полной мере дворянский. Последний сосредоточен в провинциях, в армии или в окружении монарха. Будущие королевские служители, как правило, горожане: они выпускники факультетов права, программа которых была обновлена Гийомом Бюде и Андре Альсиа. Города (в особенности родители школьников), Церковь создают в XVI веке гуманитарные коллежи, где молодые зажиточные горожане изучают латынь. Самые одаренные или самые богатые из них готовятся стать однажды членами новой олигархии на региональном или национальном уровнях. Франциск I, подчиняясь фискальной необходимости, но также и законным потребностям развития государственной службы, распродает налево и направо королевские должности и не испытывает при этом трудностей в подборе полноценных кандидатов для королевской службы — настолько широкое развитие получило среднее образование в течение века и за годы его правления. В начале царствования Франциска I насчитывалось 5000 чиновников, а в 1665 году — 50 000, то есть в 10 раз больше, с темпами роста 1,55% в год. Если предположить, что эти темпы или даже большие сохранялись и в годы правления Франциска I — период процветания и расширения числа служащих, то к концу его пребывания у власти в 1547 году их уже должно было бы быть от 8000 до 9000. Надо учесть, что Франциск, недовольный укреплением судебной ветви власти, на которой гнездилось большинство служилых людей, внес глубокие изменения в финансовую сферу, хотя она в то время была лишь одной из главных ветвей этого большого древа и в полной мере не относилась к центральному стволу. В 1524 году во исполнение серии эдиктов, детализация которых могла бы занять слишком много времени, было создано, а в 1532 году усовершенствовано централизованное казначейство: казначей только что созданного денежного запаса хранит в сундуках за тремя замками в Лувре собираемые «обычные» (с королевского домена) и «чрезвычайные» (от прямых и косвенных налогов) доходы. Кроме того, казначей «нерегулярных» поступлений собирает доходы от церковной десятины, поступлений от займов, но в особенности доходы от продаж королевских должностей, о чем говорилось ранее. Через созданную таким образом систему «денежного запаса» можно в принципе контролировать потоки расходов государственных учреждений, армии и т.д. Я подчеркиваю «в принципе», так как государство остается дырявой корзиной: многие расходы осуществляются на месте за счет провинциальных доходов, которые никогда не попадают в столицу.

Контролируются расходы, но также и приток доходов: чтобы строже следить за их поступлением, в 1542 году законом учреждаются 16 генеральных сборщиков налогов. Их округа вскоре совпадут с генеральными управлениями провинций, в рамках которых позднее прославятся своей деятельностью интенданты. Эта примечательная структурная реорганизация ни в коей мере не повлекла за собой масштабного увеличения налогового бремени, поскольку Франция, переживавшая период экономического роста, выплатила в виде чистых доходов 90 т серебра королю и его представителям в 1515 году и 140 т в 1547 году (реальное увеличение было менее значительным, поскольку металлические деньги тем временем обесценивались в результате общего роста цен, который произошел в годы правления Франциска, и эта тенденция сохранится и после его окончания). Что касается рентных платежей в пользу Парижской мэрии, которые (теоретически) положили начало государственному кредиту во Франции, то эти суммы в общем оставались незначительными. Таким образом, при Франциске I происходит качественное улучшение фискальной системы, которое, как это часто случается, не сопровождалось значительным количественным увеличением налогового бремени. Но именно количественная недостаточность уровня налоговых обложений вызовет финансовые трудности правительства, поскольку масса налоговых платежей оставалась неадекватной по отношению к возрастающим денежным расходам из-за непрекращающихся войн.

В результате этого обзора личность Франциска I, не являясь выдающейся (а кто из наших королей, за исключением Генриха IV, заслуживает этого определения), предстает как безусловно цельная и отвечающая духу своего времени во всем, что было в нем самое лучшее. Отсюда его успехи: происходит разумное сочетание готического архаизма и гуманизма Возрождения, совпадающее со вкусами и потребностями городского общества в эту эпоху… С незначительным числом чиновников (менее 10 000 гражданских служащих) и армией численностью 40 000 человек в военное время (следует сравнить с 50 000 гражданских служащих и 300 000 солдат в военное время при Людовике XIV) в стране поддерживался мир, культура и экономика развивались (87% железоделательных предприятий в 1542 г. насчитывали менее 50 лет существования). Внешние войны, хотя и безрассудные, сердцевины национальной жизни не затрагивали. Короче говоря, государство правило или по крайней мере обеспечивало мир внутри территорий, которые оно контролировало, экономно используя необходимые для этого средства.

Не будем, однако, особо придаваться оптимизму: большие достижения, которые мы отметили, в строительстве замков и финансах, совершенствовании финансовой системы, неудавшиеся войны и многое другое затрагивали прежде всего высшие или средние слои общества. Что же касается классов, которые презрительно называются «низшими», то их положение было иным. В Париже средний заработок чернорабочего в строительстве уже давно достиг своего потолка на уровне около 0,2 сетье пшеницы в день в пересчете, который мы произвели сами, денежного вознаграждения на зерновой эквивалент, чтобы облегчить сравнение одного века с другим. Это было золотое для заработной платы время для поколений людей, которых стало или оставалось мало в 1450-1470 годах, когда именно предложение рабочей силы (ограниченное) диктовало свои законы. Затем последовало жестокое снижение заработной платы рабочих. Тем не менее до конца XV века сохранялись еще остатки от прекрасного прошлого. Катастрофа наступила во времена Франциска I, который, как, впрочем, и его преемники, был тут ни при чем. В действительности проявились железные законы демографического роста, усугубленные неадекватным ростом производства продовольствия и неконтролируемым и не поддающимся контролю повышением цен на зерно: заработная плата чернорабочего в Париже снизилась до 0,08 сетье во времена Мариньяно и даже до 0,06 сетье (т.е. в три раза меньше, чем во времена старого Карла VII или молодого Людовика XI) накануне смерти Франциска I. Не лучшим было положение и в сельских районах под Парижем, в Лионе. Продолжая тему заработной платы в Париже, подчеркнем, что в последнее десятилетие пребывания у власти Франциска I она упала так же низко, как в худшие периоды правления Людовика XIV (1690-е гг. и 1706-1715 гг.) Буржуа де Пари[91] в своих писаниях после поражения при Павии жалуется на голод, эпидемии, отсутствие безопасности, обрушившиеся на столицу и соседние города: он не знает, но предчувствует наступление пауперизации. Что касается лионских типографских рабочих — передового рабочего отряда, то они в 1539 году положат начало современной практике забастовок. Плоды Возрождения созревали не для всех: «подкласс» бедных и бродяг стал во много раз многочисленнее. В Лионе, пытаясь сгладить последствия растущего обнищания, муниципальные власти создали «Благотворительную службу подаяния» (1531 г.), субсидировавшуюся за счет городских средств: она раздавала хлеб, помогала брошенным детям и сиротам. Несмотря на эти мужественные усилия (смехотворные в масштабе королевства), городские бунты — частое явление в XVI веке. Большой продовольственный бунт (la Grande Rebeyne) в Лионе в 1529 году, как раз накануне создания службы подаяния, является наиболее ярким примером. Но уже давно, с самого начала XV века, не было столь крупных восстаний плебейских масс, которые затрагивали бы не только города, что само собой разумеется, но и сельскую местность. А именно это и происходит в 1542 году на Атлантическом побережье в Вандее, Шаранте, в области Бордо, несмотря на относительное фискальное благоволение властей и не менее замечательное фискальное послушание населения. Предлогом было увеличение соляного налога: стало обязательным платить его в полном размере в областях, где до сих пор он взимался в меньшем размере. Антифискальные мятежи начала 1540-х годов были достаточно быстро подавлены, и Франциск I с присущим ему великодушием прощает бунтовщиков (по правде говоря, у него не было другого выбора, поскольку война за рубежом помешала ему довести до конца тапи militari — репрессивную политику, которую он, возможно, предпочел бы осуществить в охваченных волнениями местах). Тем не менее крестьянское восстание против соляного налога явилось тревожным сигналом: в нем нашла отражение ожесточенность мелкого люда. Бедняки не могут согласиться с тем, чтобы новые налоги еще больше подрывали их семейный бюджет, который, как они смутно ощущают, постепенно уменьшается в течение последних двух поколений. Эти выступления предвещают большие крестьянские восстания, которые запылают с регулярными промежутками в 1548-1707 годах в Южной Франции, особенно на юго-западе.

Франциск I умирает 31 марта 1547 г. Накануне он расстался с Анной де Писслё, герцогиней д'Этамп, отношения с которой 20 лет внешне выглядели так, будто они заключили долгосрочное соглашение. «Этот ветреник умел хранить верность». В конце апреля забальзамированное тело короля было перенесено в замок Сен-Клу, принадлежавший кардиналу дю Белле. Изображение усопшего, лицо и тело, исполненное Франсуа Клуэ, заняло место на парадной кровати в специально обставленном зале почета Сен-Клу. В течение 11 дней по монархическому обычаю этому изображению подают пищу. (Кажется, эта идея была заимствована из церемониала усопших римских императоров, в то время как обычай выставлять манекен пришел из поздней готики и похорон Карла VI и Карла VII, в очередной раз обнаружив in vivo синтез Средневековья и Возрождения, столь типичный для эпохи Франциска.) 22 мая изображение короля, хотя и посмертное, в торжественной обстановке в сопровождении представителей всех высших органов власти появляется в Париже. Так обозначается непрерывность монархии и в особенности королевского правосудия, которое символизируется манекеном короля и окружающими его парламентариями в красных мантиях. Во время погребения в Сен-Дени (23 мая 1547 г.) гроб опускают в могилу, символы суверенной власти (корона, скипетр и рука правосудия) располагают на его крышке, затем их снимают. Теперь наконец можно воскликнуть: «Король умер, да здравствует король, да здравствует Генрих II, Божьей милостью король Франции, которому Бог предвещает долгую жизнь!» Манекен Франциска был как второе «тело» Его Величества: он обеспечивал мирную передачу высших знаков власти от умершего государя его преемнику. Бурбоны, которые в этом деле окажутся меньшими формалистами, чем Валуа, после 1610 года постепенно откажутся от этого ритуала — пережитка далекого прошлого — в пользу чисто династической, индивидуальной и кровной персонификации королевских функций, персонификации, которая в будущем неоднократно наносит им ущерб. Нельзя никогда полностью отождествлять идею с эфемерной или телесной личностью одного человека или даже рода. В 1547 году изображение-манекен, которое в междуцарствие символизирует переход власти, придает также суверенитету как таковому конкретное и автономное существование, своевременно отделенное от обоих лиц — мертвого и живого, которые сменяют друг друга на троне через несколько недель. А тот факт, что при изготовлении этому манекену придавалось физическое сходство с первым, а не со вторым, сути дела не меняет.

Итак, усопшему Франциску I наследует в 1547 году Генрих II — строгий и полный сил молодой человек, которого не пугают его новые обязанности. Трудолюбивый, сознающий долг служения короне и делу спасения своих народов, достаточно умственно развитый, прилично владеющий испанским и итальянским, спортивный, как и его отец, с которым у него случались серьезные конфликты, Генрих — весь «из мускулов и костей», опасающийся располнеть, любитель охоты и «Нимврод», он не обладает тем шармом и качествами экстраверта, которые делали популярным его предшественника. Отнюдь не феминистки, а историки прошлого времени будут упрекать его так, будто речь идет о пороке, за связь с Дианой Пуатье, которая была на 20 лет старше его. Они будут, не имея на то особых оснований, высмеивать сыновнюю привязанность Генриха к Монморанси, который, конечно, был посредственным полководцем, наглым, корыстолюбивым и грубым. Но он выступал за сохранение мира и потому зачастую играл позитивную роль. Что касается Дианы, то наша эпоха будет к ней более справедливой. В общем, это был любовный треугольник: в отношении любовницы — чувственность, в отношении жены — преданная любовь: супруга Генриха II Екатерина Медичи была королевой осмотрительной, умеющей держать себя в надлежащих рамках. Она проявит свои качества государственного деятеля лишь тогда, когда станет вдовой и регентшей.

Ситуация при дворе в момент восшествия на престол Генриха II известна: сосуществование — порой антагонистическое — между фракциями Монморанси и Гизов. Тем не менее на ней следует остановиться, так как это имеет методологическую ценность для понимания всех дворцовых конфликтов в течение трех веков Старого порядка.

Коннетаблю Анн де Монморанси уже полных 50 лет. Он является близким фаворитом молодого монарха, сразу снявшего с него временную опалу, в которой оказался по велению предшествующего короля, и имеет много детей. Один — Франсуа — женился на Диане Французской, побочной дочери Генриха II, а другой — Генрих — останется в истории (особенно лангедокской) под именем д'Амвиль или Дамвиль. Он женился на Антуанетте де Ла Марк и, следовательно, стал внучатым зятем любовницы короля: Диана Пуатье в этой связи будет вынуждена в конце концов выступить в поддержку монморансийской фракции. С другой стороны, внучка сестры коннетабля Луиза выйдет замуж за принца Конде, одного из тех Бурбонов, связи которых с протестантами вскоре станут широко известными.

И наконец, та же Луиза вторым браком будет замужем за Гаспаром де Колиньи, от которого родит трех сыновей, также связанных с еретиками и имеющих влиятельное положение в государстве и обществе: один из них, Оде, — кардинал; второй, Гаспар-младший, — адмирал Франции, третий, Анри д'Андело, — генерал-полковник от инфантерии.

Таким образом, четко выявляется монморансийская стратегия: максимально использовать брачные союзы левой руки[92](за неимением лучшего) с королевской семьей, привлечь таким путем в свой лагерь побочную родственницу и любовницу монарха, одновременно завязать другие брачные союзы, правда, более удаленные от королевского рода — с Бурбонами. В идеологическом плане ориентация Бурбонов и позиция семейства Колиньи позволят роду Монморанси продемонстрировать верность знати, Парламенту, а также протестантам, влияние которых, несмотря на политику гонений против них Генриха II, во французском обществе в последней четверти XVI века уже достаточно значительно.

С другой стороны выступают Гизы, происхождение и семейные связи которых относятся к наиболее могущественным и разветвленным. Лотарингские властители, они в то же время близкие родственники монарших домов Европы. Клод де Гиз, отец всех, кто чего-нибудь стоит в этой семье, женился на представительнице Бурбонского дома. Его сын Франсуа в 20 лет станет при Генрихе II одним из крупнейших полководцев Запада. Он будет для нового короля тем козырем, которого столь остро не хватало Франциску I, военный штаб которого зачастую (но не всегда) не соответствовал должному уровню.

Молодой Франсуа де Гиз располагается, таким образом, на противоположной стороне по отношению к убеленному сединами Монморанси, который больше блистает за столом переговоров, чем на полях сражений. Женившись на Анне д'Эсте, Франсуа де Гиз стал внучатым зятем Людовика XII и таким образом породнился с домом Валуа. Клод д'Омаль, младший сын того же старшего Клода, женился на дочери Дианы Пуатье (опять она) — Луизе. Дочь старого Клода Мария вышла замуж за Якова V Шотландского, от которого у нее будет дочь Мария Стюарт, вскоре ставшая женой старшего сына Генриха II, будущего короля Франции под именем Франциск II, чье правление будет скоротечным. Гизы, среди которых есть еще два кардинала, во всяком случае, стремятся путем заключения обычных браков или браков левой руки сблизиться с самыми высокопоставленными семьями Франции, Лотарингии, Шотландии, а также с Римским двором. Их воинственное устойчиво прокатолическое влияние уравновешивает — и даже более того — влияние Монморанси-Колиньи, носившее более умиротворительный и скрытно прокальвинистский характер. Госпожа Лафайет в своем прекрасном эссе о дворцовых интригах, которое предпослано «Принцессе Клевской», использует в качестве главного примера противостояние Гиз-Монморанси, иллюстрирующее парадигмы интриг в окружении монархов: они соотносятся с политико-религиозными антагонизмами и, с другой стороны, связаны с различными ветвями и разветвлениями семьи суверена при Генрихе II, а позднее — при Людовике XIV, естественно, уже с другими действующими лицами.

В военном плане начало правления впечатляет: опираясь на союз со Швейцарией, возобновленный в 1540 году, Генрих вместе с преданными ему Монморанси и Франсуа д'Омалем (который вскоре станет герцогом Гизом) заставляет англичан, проведя комбинированные операции на суше и на море, вернуть Булонь, которую они оккупировали в последние годы правления Франциска I. Более того, французы с согласия шотландской королевской семьи похитили в результате внезапной операции молодую Марию Стюарт, племянницу Гизов, которая отныне предназначается дофину, будущему Франциску II. Триумфальный въезд Генриха II в Руан, состоявшийся в октябре 1550 года, заставляет вспомнить проблему морских, океанских и даже американских перспектив Франции. После успеха с возвращением Булони, который стал, правда, возможен наполовину в результате морского сражения, перспективы эти улучшаются. Инсценировка в Руане сражения между сотнями голых индейцев, несколько десятков которых были действительно доставлены из Америки, а в роли остальных выступали бравые нормандцы с раскрашенными в коричневый цвет телами, обозначает в метафорической манере третью опору (или третье возвращение к источнику) возрождающегося гуманизма: после «вернитесь» в античность и к Библии — вот вам полный портрет Дикаря, а вскоре и Доброго дикаря, который станет столь дорогим Монтеню.

В 1552 году «валуанская» стратегия после шести десятилетий (или около того) средиземноморских авантюр начинает переориентироваться на Восток. Правда, военные силы королевства продолжают сохранять прочные позиции в Пьемонте, оккупация которого, по мнению людей, мыслящих поверхностно, представляется вечной. Французам удается на время даже закрепиться на Корсике (1553 г.). Но как раз военные усилия Франции в Италии, в Пьемонте или на полуострове, свидетельствуют о повороте в сторону реальных границ «метрополии»: миланские и даже неаполитанские амбиции все еще присутствуют в проектах монархии, но лишь в качестве мечты, по-видимому, непотопляемой… но все более и более химерической. Перед лицом габсбургской опасности все острее встает вопрос о союзе с протестантскими государями Германии, представляющемся естественным в умах вершителей из Высшего королевского совета. Наряду с антиримским галликанизмом, столь распространенным во Франции, идеи которого разделял и король в начале 1550-х годов, такой союз может несколько сдерживать воинственный антикальвинизм, который все же (и никто ничего не может сделать) в конце концов воодушевил Генриха. Двойной галльский тропизм — против Карла Пятого и в пользу германских заправил лютеранства — вынудил Генриха II пойти в наступление против Империи на лотарингской или северо-восточной границе королевства, в области, которую иногда называют «австрийской». Отмобилизованная французская армия (40 000 человек) состоит теперь в подавляющей массе (знамение времени) из пехотинцев, появляется новый вид вооружения — пистолеты. В итоге этого путешествия по Германии завоеван благодаря примененной королевскими войсками хитрости город Мец. Франсуа де Гиз отстоял оказавшийся в руках французов город, блестяще отразив контрнаступление осаждавших его войск во главе со стареющим Карлом Пятым, увязшим под стенами лотарингского города в ходе тяжелой зимней кампании (1552 г.). Результатом этого «путешествия по Германии» короля Генриха и «австрийских» более или менее удачных сражений, которые за ним последовали, стало окончательное присоединение к Франции Меца, Туля и Вердена, франкофонских (или «немецких») земель, отныне фактически отторгнутых от Империи. Среди результатов кампании — также «закрепление» савойских, пьемонтских и корсиканских завоеваний (но только на время). Таков впечатляющий итог Восельского перемирия (февраль 1556 г.). Генрих II на короткий период становится арбитром европейских конфликтов. Гизы кичатся своими боевыми заслугами, а Монморанси — репутацией миротворца.

Продолжение будет менее блестящим (но контрудар, возможно, был неизбежным). Не пошла ли Франция по недомыслию на поводу у переполненного язвительностью и недовольством Папы-неаполитанца Павла IV, вступившего на престол в 1555 году и являвшегося непримиримым противником Карла Пятого и еще в большей мере испанцев? Во всяком случае, вновь избранный понтифик затеял серьезные интриги для освобождения своего родного Неаполя от испанского ига. И почему бы не добиваться этого с помощью французов? В конечном итоге Ватикан навлек на себя репрессии, и в сентябре 1556 года началось нашествие испанцев в государства Святого престола. Французская армия под командованием Франсуа де Гиза совершит поход на юг Италии — теперь это уже почти мания, — спеша на помощь Папе. Все так же безумно надеются пройти дальше Рима, чтобы вновь заполучить Неаполитанское королевство, как будто дело происходит во времена Карла VIII. Химерическое наследство Анжуйцев. Французские полководцы Гиз, Бриссак, Монлюк в очередной раз увязают на полуострове. Вдобавок и испанцы рвутся в бой на северных границах Франции. Их предводителем является Эммануэль-Филибер Савойский, который стремится к реваншу над французами: ранее они захватили все его территории в альпийских массивах. У Сен-Кантена (август 1557 г.) ему удается разгромить войска короля Валуа. Вина за это ложится на их командующего Монморанси, который все больше теряет способность руководить сражениями. Гизу ничего не остается, как скорее вернуться из Италии, чтобы восстановить положение. Ему это удается благодаря захвату Кале, находившегося в руках англичан, которые между тем сочли момент благоприятным для объявления войны Франции. В конечном счете Генрих II был основательно потревожен, но не разгромлен. Он оказывается за столом напротив представителей ставшей менее агрессивной сражающейся стороны и подписывает наконец в 1559 году в Като-Камбрези мир. Для Франции он означает «стратегическое отступление» на заранее укрепленные позиции. (Правда, монарх, обеспокоенный протестантскими выступлениями, которые ширились на внутреннем фронте, возможно, хотел мира на границах, чтобы иметь развязанными руки для подавления последователей Кальвина.) Таким образом, в Като-Камбрези Франция вынуждена была вернуть все, что она имела в Италии, в широком смысле слова — Савойю, Пьемонт, Корсику: итальянский полуостров становится в большой мере испано-папским, а Венеция пока остается сама по себе. Однако королевство Генриха сохраняет — и это не мелочи — Мец, Туль и Верден. Город Кале, который столь долгое время — с 1347 года — находился в руках англичан, также возвращается в лоно «матери-родины» или того, что не носит еще этого имени. Два буферных государства — Лотарингия и Савойя — гарантируют лучше (если принять все во внимание) французские границы, чем это могли бы сделать другие завоевания, как, например, аннексия в прошлом Савойи в течение 20 лет. Кроме того, сестра Генриха II выходит замуж за герцога Савойского, упрочивая таким образом традицию матримониальных обменов между Капетингами и Савойцами, которая будет жить еще долго и при королях Бурбонах. Филипп II становится наконец зятем Генриха II. И эта женитьба[93] — один раз не в счет — укрепляет на деле мир между двумя народами. Отступление сопровождается также и другим стратегическим маневром: в глубине души Генрих, может быть, еще и не отказался от Италии. Но мир «Като» означал расставание с мечтой о полуострове, которую Валуа напрасно лелеяли с 1494 года. Последующие события оправдают этот отказ: после смерти Генриха II, погибшего на турнире (10 июля 1559 г.), последуют 35 лет Религиозных войн. Значительно позднее Генрих IV и его преемники проявят некоторые «итальянские» амбиции, но в основном они уже не будут территориальными, по крайней мере вплоть до аннексии Корсики, Ниццы и Савойи, которая состоится соответственно в 1769 и в 1860 годах. Присутствие Габсбургов — как венских, так и испанских — на фламандских, германских и пиренейских границах остается трудным вопросом. Но и в данном случае парижские власти, слишком обеспокоенные внутренними религиозными проблемами, в продолжение почти целого поколения не будут иметь сил и энергии, чтобы заниматься вплотную своими границами на периферии. Отныне и до конца века нация вынуждена будет проявлять умеренность и сдержанность во внешних предприятиях. Кроме того, мир «Като» породит неожиданные последствия: французская знать с 1494 по 1559 год свои силы и энергию использует в военных походах. Сьёр де Монталамбер в 12 лет участвовал в битве при Форново в 1494 году, в 1557-1558 годах в возрасте 70 лет, несмотря на желтуху, он сражался в рядах королевской армии в Нидерландах. Но вот наступает «мирный» 1560 год, и те же самые аристократы, не имея дел вне страны, подталкиваемые обстоятельствами, находят себе применение в истреблении друг друга в гражданской войне. Внешние войны в плане территориального расширения королевства (не без того, чтобы продвижение вперед не сопровождалось менее значительными отступлениями назад) постепенно привели к «расширению культурного пространства», по выражению Кристины де Пизан. Войны, как правило и по определению, протекают «с грохотом и в неистовстве». Они стоят дорого. В этой связи они предстают в качестве одной из косвенных причин укрепления (в общем-то благотворного) государства. Это укрепление в любом случае протекает тихо и мирно, в соответствии со своей собственной логикой. Система достаточно проста: воюющие армии, в нашем случае — французские, нуждаются, конечно, в больших деньгах. В результате экономического подъема, который, хотя и медленно, продолжается по крайней мере вплоть до первых катастроф 1560-х годов, средние классы и правящие группы накопили довольно значительные денежные средства, на которые и обращают свои взоры военные. Чтобы добраться до них, государство продает представителям этих классов и групп за звонкую монету административные и особенно судебные должности, что в чисто институциональном плане отвечает необходимым потребностям королевства, постоянно пребывающего в состоянии хронической административной полууправляемости, усугубленной распространением частного самоуправства. И королевству в своих же собственных интересах приходится с каждым годом все больше увеличивать управленческий аппарат. В этом смысле можно сказать, что войны, как это ни парадоксально, на внешних фронтах подкрепляют внутренний и гражданский мир, расширяя органы правопорядка. Отсюда медленный, но верный рост числа служилого чиновничества. К моменту смерти Генриха II численность служилых людей достигает как минимум 10 000. Этот государственный аппарат, несмотря на истошные крики разного рода публицистов, включая и добряка Рабле, противника «жирных котов», не является ни чрезмерным, ни всепроникающим.

Во всяком случае, правление Генриха II совпадает с великой эпохой финансовых и административных преобразований: за 12 лет пребывания у власти этот монарх в данной области совершил столько, сколько Франциск I, тоже отличавшийся активностью в этом направлении, сделал за 32 года. Да, налоги при Генрихе увеличиваются, но их рост сам по себе не является пагубным, если не считать неравномерного и несправедливого распределения их гнета, который касается в большей мере непривилегированных и сельских жителей. Население внесло в казначейство или, вернее, в различные королевские и полугосударственные кассы 140 т серебра в эквивалентном исчислении в 1547 году и 190 т — в 1559 году. Но с учетом экономического и демографического роста и постепенного обесценения металлических денег по отношению к реальным товарам в период общего повышения цен рост налогов — конечно, значительный — ни в коем случае не является невыносимым. Король играет на размере пошлин, то увеличивая, например, экспортные сборы, чтобы наполнить свои сундуки, то затем, снижая их, чтобы ублажить купцов и третье сословие, что в конечном итоге стимулирует внешнюю торговлю. Бесспорно, дворянство поставляет воинов и, естественно, освобождается — не без злоупотреблений — от налогов. Духовенство, надежно контролируемое после конкордата 1516 года, вносит свои «десятины», которые по сути являются скрытым налогом[94]: они порой достигают 20% отчислений со всех доходов Церкви. Крестьянам приходится платить тяжелые налоги, и они порой протестуют. Средние и высшие классы платят королю значительно больше, чем во времена Франциска I, с учетом платежей по займам муниципалитетов. Наконец, государственный кредит не ограничивается выпуском парижских займов. Недостаточность или неадекватность налогов (которые по своим размерам далеки от того, чтобы содрать все до нитки со всей массы налогоплательщиков) вынуждает Высший королевский совет прибегать в больших масштабах к займам. Фактически или по праву последние обеспечиваются за счет изъятий из королевского домена, но больше всего за счет доходов от налоговых поступлений, которые передаются в распоряжение банкиров-кредиторов. К концу 1550-х годов общая задолженность государственных учреждений, накопившаяся с начала века, достигает порядка 43 млрд. ливров. Это в три раза больше, чем годовой бюджет. Процентные ставки составляют не менее 16%, что, конечно, не устраивает монарха-заемщика. Чтобы управлять всем этим, в Лионе (в значительно большем масштабе, чем в Париже) сформировалась мощная финансовая организация. Ведь лучшие банковские сети трансальпийского происхождения появились раньше и, таким образом, были в наличии в Ронской области. Синдикат банкиров, особенно итальянцев, который уже давно работает «в упряжке» с французским государственным сектором, становится официально договаривающейся стороной в контракте, получившем название «Большая сделка» и подписанном представителями монарха. Обосновавшиеся у слияния Соны и Роны выходцы с полуострова, которым объективно помогло поступление в больших количествах драгоценных металлов из Америки через Испанию, предоставляют суверену займы в золотых или серебряных монетах. В свою очередь, они берут взаймы у зажиточных людей Франции и других стран (дворян и простолюдинов), чтобы пополнить свои запасы наличности. Они возмещают сами себе расходы, а затем делают выплаты своим кредиторам второго эшелона за счет средств, которые извлекают из предоставленных королем фискальных привилегий, в частности, в южных регионах Франции. Эта «черпалка» функционирует почти без сбоев в течение всей жизни Генриха II. Во всяком случае, хозяин Лувра устроился лучше, чем испанский Филипп II, обанкротившийся в 1557 году в результате непосильных расходов на войны, которые он вел против своего французского коллеги. Смерть Генриха II в 1559 году и последовавшие религиозные волнения причинили значительный ущерб Большой сделке, которой уже угрожал острый кризис 1558 года. Позднее встанут проблемы формирования национальной финансовой элиты, которые постепенно будут решены. В XVII веке она станет автохтонной, а не итальянской, парижской или лионской. Но может ли она наконец удовлетворить (grosso modo) «бюджетные» потребности, которые будут возрастать быстрее, чем когда-либо, и, по-видимому, неудержимо? Финансы позволяют понять систему общего управления. Франциск I охотно использовал услуги секретарей по финансам, «служителей, которые готовили и визировали королевскую корреспонденцию», причем по всем сюжетам и вопросам они касались далеко не только денег, валюты или займов. Флоримон Роберте в первой четверти века придал большой вес институту секретарей, главным руководителем которых был он сам. С самого начала правления Генрих II расширяет и систематизирует этот институт, он назначает четырех секретарей по финансам, которых вскоре нарекут «государственными секретарями». Он подбирает кандидатов на эти должности из бывших служителей своего отца (уже активно работавших на такого рода должностях). Назначает на эти посты и новых людей из своего личного окружения тех времен, когда он был дофином, либо из окружения Монморанси или даже Гизов. Речь идет одновременно и об обновлении государственных структур, и о подборе преданных политике Генриха. Каждый из четырех секретарей в соответствии с направлениями розы ветров, а скорее — почтовых дорог, контролирует всю переписку с обширным сектором королевства, в том числе и по дипломатическим вопросам, которые географически соответствуют этому сектору в плане внешней политики. Так, секретарь по Нормандии имел в своем «департаменте» Англию, по Аквитании — Испанию, по Дофине — Италию и т.д. Все заслуживающее внимания пространство внутри страны и за ее пределами распределялось между секретарями и ими курировалось. Четыре руководителя обозначенных таким гибким образом участков являются выходцами из высших или средних слоев «людей мантии», за исключением «классической» знати, которая все еще самоистребляется на полях сражений: власти считают работу пером в том виде, как она выполняется письмоводителями, недостойной для дворян. Государственные секретари, которые наследуют сами себе, подобно «картриджам», являются также выходцами из некоторых «семей мантии», таких как Боштель, Нёфвиль-Вильруа, Роберте, Лобеспин… С 1550 года они занимаются всеми делами и посланиями короля: ведут переписку с послами, командующими армией, губернаторами и генеральными наместниками короля в провинциях и т.д. Во время войны и постоянных переездов короля одни сопровождают двор, другие — штаб и войска во время похода. Им приходится смириться с этим некомфортным «кемпинг-тайм», как выразился один британский посол, не любивший непрекращающиеся переезды. Команда клерков, переписчиков и подручных, помогающих госсекретарям в их работе, насчитывает для всех четырех максимум 30 человек. Это еще одно свидетельство малочисленности государственного аппарата в начале второй половины XVI века, а также в конечном счете и неоспоримой эффективности его с учетом еще довольно скромных размеров всей системы.

Государственные секретари — это богатые люди, владельцы сеньорий. Тем не менее они ведут себя как весьма почтительные исполнители по отношению к таким крупным сеньорам, как Гиз и Монморанси, с полным правом присутствующим в Высшем королевском совете. Несмотря на эту демонстрацию искренней, а порой и притворной смиренности, присутствие на важнейших заседаниях Совета придает госсекретарям значительный вес, который будет возрастать и во времена последующих королей в ущерб высшей аристократии. «Люди мантии», таким образом, отвоюют в высших эшелонах, где обсуждаются и принимаются решения, место, которое они утеряли в пользу «людей шпаги» во времена Франциска I. Во всяком случае, впервые в нашей истории благодаря введению нового института при Высшем королевском совете была создана настоящая министерская структура с распределением обязанностей. Правда, это распределение носит чисто географический и пока еще нефункциональный характер. Но ничто не теряется в ожидании… При Людовике XIV уже будут секретари не только по Нормандии или Аквитании, но также по военным и морским делам, по делам протестантов. Переход к такому положению вещей совпал с эпохой Религиозных войн.

В рамках такого исполнения функций высшими и квазивысшими властями разумно предпринятый Франциском I опыт рационализации финансов был продолжен и систематизирован его преемником. При обручении с государством Франциск I обнаружил в своей свадебной корзине громоздкую и архаичную организационную структуру финансов (т.е. три малочисленные группы: казначеев Франции, главных финансистов, генеральных сборщиков налогов плюс один меняла при казначействе). Он ее упростил, централизовал в несколько этапов, учредил должность казначея государственных доходов. Такая же система была создана на провинциальном уровне. Он разделил национальную территорию на 16 налоговых округов (или главных управлений) вместо ранее существовавших четырех. Развивая политику предшественника, Генрих II внес свой оригинальный вклад, учредив в окончательном виде, по крайней мере с 1556 года, посты финансовых интендантов. Их было сначала двое или трое. При Генрихе II они были простыми распорядителями, набранными из числа «главных управляющих королевского дома, специализировавшихся на финансовых делах». Король, таким образом, заменил почти несменяемых казначеев и генеральных управляющих финансами сменяемыми комиссарами, которые были полностью ему подвластны. Следуя всегда за двором или находясь рядом с ним, финансовые интенданты постоянно следили за доходами и расходами, а также за реальными и метафорическими «сундуками» Управления государственных доходов, через которое проходили все доходы и расходы. Облеченные полномочиями, позволяющими руководить системой финансов, финансовые интенданты уже выступали в роли заместителей государственных секретарей под руководством какого-нибудь из влиятельных членов Королевского совета, таких как Монморанси, которому король мог поручить руководить в общем плане финансами: учреждение финансовых интендантов способствовало таким образом зарождению министерств и специализации на уровне высшей власти, о чем говорилось ранее. В общем, мы присутствуем при рождении или по крайней мере при развитии предбюрократического государства, роль которого подчеркивается в трудах и размышлениях Макса Вебера.

Таким перед нами предстает Генрих II, непохожий на ту распространенную лубочную картинку, где он зажат между Екатериной и Дианой. Было бы неверно упрощать личность монарха: даже если его индивидуальность не отличается чем-то необычным, выдающимся, в его деятельности, с учетом влияния компетентных советников, проявляется стремление создать и поддержать разумное, рациональное, современное, действительно «функционирующее».

Несомненно, плодотворное правление Генриха II положило подлинное начало знаменитому институту интендантов, прародителей нынешних префектов и даже суперпрефектов. Сильное впечатление, произведенное на короля мятежом в Аквитании в 1548 году, когда Парламент Бордо проявил свою полную беспомощность hie et nunc, а затем нужды войн и управления аннексированными территориями вынудили Генриха предпринять первые шаги в этом направлении. Губернаторы и их генеральные заместители были прежде всего крупными сеньорами с большим числом своих клевретов, а по профессии — военными. Юридическая, финансовая культура у них отсутствовала. Поступления ценных металлов и многочисленность людей с университетским образованием подвигли власти на принятие беспрецедентных мер в области и финансовых, и юридических назначений. Генрих назначил помощниками губернаторов и их генеральных секретарей «судебных председателей», генеральных докладчиков, специалистов по судебным и финансовым делам, суперинтендантов или просто интендантов юстиции, которые восполняли изъяны знаний и умения высокопоставленных персон, каковыми были губернаторы. Последние никоим образом не противились такой помощи, получили выгоду и король, и парламенты Бордо и Парижа. Несмотря на наличие (зачастую) у парламентов воли, они были слишком громоздки, слишком много времени уходило у них на обсуждения, чтобы иметь возможность самостоятельно поддерживать порядок в самых удаленных областях сферы своей деятельности. Аннексированные территории (Корсика, Пьемонт) первыми воспользовались учреждением нового института интендантства. После смерти Генриха II, проявившего свои творческие способности в этой области, институт этот сохранится и получит большое развитие в XVII веке.

Более того, в 1552 году военные, а следовательно, и финансовые нужды «путешествия по Германии» дадут основания для создания около 60 гражданских и уголовных судов с продажей ad hoc должностей в пользу Казначейства. Независимо от военной мотивации, которая их породила, эти гражданские суды среднего уровня, существование которых отныне необратимо, заполнили белые пятна на карте. Другими словами, они ослабили последствия недостаточно развитой судебной системы, от чего страдала Франция. Преодолевая ревность Парламента, который рассматривал их как нелояльных конкурентов, эти суды вынуждены были бороться, чтобы завоевать место под солнцем.

Изобретательные администраторы — Генрих II и его окружение (и как не отдать должное за эту изобретательность в осуществлении власти всемогущему Монморанси, который обычно столь низко оценивается потомками) — были одержимы некоей «пространственной» концепцией управления. Она делает их новаторами, хотя бы по сравнению с предшествующим правителем Франциском I. Карл Пятый был человеком своего времени, зачарованным башенными часами, склонным к уединению, в мысли о старости, смерти и вечном спасении. Его сын Филипп II мыслит себя королем территориальным и даже «географическим», приверженцем всего современного. В одном из больших залов, особенно любимом этим государем, во дворце Эскориал все стены были завешаны картами испанской империи от Филиппин до Милана, от Вест-Индии до Испании. Филипп, подобно тому, как делал бы глава империи в наше время, буквально просматривает, словно через видеоскоп, подвластные ему безграничные территории. Генрих II действует в эту же эпоху в границах не такой обширной страны, тем не менее французский король также увлекается созерцанием линий широт и меридианов, пересекающих его территории. Полномочия, которыми он наделяет в начале своего правления государственных секретарей в деле управления провинциями и также, в зависимости от их географического положения, в области дипломатии, распределение регионов между интендантами и судами — все это свидетельствует о том, что команда и ее руководитель сознают значительно лучше роль пространства, чем их предшественники. Правда, в это время гигантскими шагами продвигается вперед картография. Это время, когда Шарль Этьенн впервые публикует «Путеводитель по дорогам Франции» (1552 г.). Кроме того, правление Генриха II было ознаменовано большой работой по составлению и изданию региональных кутюмов. Это — еще одна форма организации территориального правосудия путем установления местной законности, которая до тех пор имела лишь полуофициальное признание.

С высоты птичьего полета сеть органов власти по географическим клеткам представляется в виде конгломерата построек короля и его приближенных. Само собой разумеется, что они сосредоточены в северной половине страны, вдоль Луары, но теперь, конечно, их становится все больше в Иль-де-Франс — этом заповеднике власти, где расцветает государственный аппарат, который стремится быть династичным, семейным и привычным, парижским, предцентрализованным, дворцовым. Большой дворец — это прежде всего обширная столовая: кормить 350 человек в день за королевским столом, как делает Генрих II, — значит добиться признания со стороны высшей знати, которая через клиентелистскую систему сотрудничает в осуществлении управления и контроля над страной. А что касается замков, то архитектурные творения Генриха II и его ближних за 12 лет правления весят столько же, сколько достижения в этой области Франциска, правившего страной больше трех десятилетий. И это — немалое достижение. Несмотря на неравенство в длительности правления, по весу прекрасного строительного камня оба короля стоят друг друга. Правда, Франция в 1550-е годы, находясь на вершине своего богатства (каким бы элитарным и неравномерно распределенным оно ни было), может позволить себе финансировать роскошные постройки. Пьер Леско завершает большой фасад квадратного двора Лувра, «где две прославленные крылатые фигуры на верху здания держат над королевским гербом замкнутую императорскую корону», указывая, что монарх является и «императором в своем королевстве». Но еще важнее то, что в это же время гениальный художник, всемогущий предприниматель Филибер де Л'Орм и несколько других строителей меньшего масштаба начинают, заканчивают, продолжают или тщательно отделывают «кое-какие строения» для великих клиентов: для Генриха II — в Турнели, Булонском лесу, Сен-Жермен-ан-Ле, Фонтенбло, Шамборе, Блуа, Амбуазе; для Дианы — в Ане и Шенонсо; для Клермон-Тоннера, родственника Дианы, — в Анси-ле-Фран; для Монморанси — в Экуане, Шантильи, Ла-Фер-ан-Тарденуа; для Колиньи, племянника Монморанси, — в Танлее; для Гизов — в Жуанвиле и Медоне; для Екатерины Медичи — в Шомон-сюр-Луар и Монсо-ан-Бри… Кому бы ни принадлежали дворцы — королю или его ближним, они завораживают народ. Но обязательными также становятся прямые контакты с простонародьем, общение с толпами народа, праздничные церемонии при посещении городов. В первые годы своего правления Генрих II добросовестно посетил больше 30 городов, в том числе и самые крупные: Париж, Лион, Руан. Для посещаемого города — это еще один повод прошествовать перед монархом в длинной процессии представителей учреждений и объединений: органов правосудия, трибуналов, гильдий купцов и ремесленников, военизированной молодежи. А при случае в них участвуют турки в тюрбанах, швейцарцы, «дикари», а для экзотики еще и «придурки» Руана. В дружеской атмосфере наряду с горожанами в параде участвуют и представители высшей власти: канцлер и главные докладчики, коннетабль со шпагой Франции, солдаты караула, иначе говоря — правосудная верховная власть в сопровождении военной силы. Они идут впереди короля, окруженного принцами крови. Во времена Генриха праздничное вступление в город сохраняет назидательный характер. При этом город обращается скорее к монарху, чем к народу: живые картины, театральные сцены, откровенные намеки из области мифологии напоминают королю, что он призван придерживаться добродетелей в исполнении своей первейшей обязанности, будь они религиозными (набожность, вера) или общегражданскими (мудрость, миролюбие, справедливость, осмотрительность). Добродетели его второй обязанности (сила, смелость, боеспособность) и даже третьей (плодовитость, процветание, счастье для подданных) также являются предметом соответствующих иллюстраций. Этот своего рода театр превозносит также (иногда до тошноты) личности государя в его индивидуальном и династическом воплощении. Генриха сравнивают с Ясоном, обнаруживающим золотое руно, с галльским Гераклом и даже с Зевсом, превращающим ликийцев в лягушек (очевидно откровенное политическое использование греко-латинской культуры. Ведь было бы действительно неприличным и святотатством напрямую сравнивать обладателя трона с Христом, когда, к счастью, есть олимпийские боги, чтобы снять подхалимский зуд, который одолевает верноподданных). Кровь короля, его род являются мишенью особых почестей, эквивалента которым не найти в предшествующем веке. Зарождается настоящий королевский расизм, который Бурбоны вознесут до самых небес. Уже леди Флеминг, кратковременная любовница Генриха, не побоялась заявить в 1550 году, по свидетельству злого на язык Брантома: «Я сделала все, что могла, чтобы, благодарение Богу, забеременеть от короля, и должна сказать, что королевская кровь содержит в себе нечто более приятное и сладостное, чем любая другая. Не говоря уж о такой безделице, как подарки, которые тебе за то преподносят».

Тщательно все взвесив, можно утверждать, что после заключения мира в Като-Камбрези и накануне случайной смерти Генриха королевство находится в равновесии, которого, в сущности, оно никогда и не теряло. Страна — на вершине экономического и демографического благополучия, постепенно нараставшего в течение ста лет Возрождения, благодаря которому были восстановлены и обновлены основы промышленности, торговли, градостроительства. Франция середины XVI века — это империя с обилием хлеба, вин, сукна, тканей и соли, вызывающая восхищение путешественников. В актив монархии надо зачислить и такой важнейший факт: дворянская знать спокойна или на время успокоена. Времена Прагерии, Лиги общественного блага, «безумной» войны и просто недисциплинированности коннетабля Бурбона кажутся — обоснованно или нет — очень далекими. Внешняя политика после нескольких шумных успехов и скоропроходящих неудач переориентируется на восток и северо-восток, где находятся, как показало тщетное использование других возможностей, подлинные шансы государства. Наше будущее на Востоке (но не на слишком удаленном). Юг, хотя и не забыт, отныне в силу обстоятельств рассматривается с большей осторожностью.

Однако прекрасные национальные шпалеры едва скрывают некоторые трещины. Пауперизация, начавшаяся при Франциске I, становится отныне постоянным явлением, она дает о себе знать, и нет оснований, чтобы было иначе, так как длительный демографический рост не сопровождался адекватным ростом богатств (хотя они из века в век и увеличивались), чтобы обеспечить каждому из низших слоев общества достойные доходы, которые отмечались 100 или 80 лет назад. Плохой урожай 1556 года даже породил на севере Франции настоящий продовольственный кризис, такой, какие регулярно случаются с 1520-х годов. Бунты 1548 года в Ангулемской провинции и в области Бордо в связи с ростом соляного налога предвещают цикл крестьянских войн и городских мятежей, которые наложат отпечаток на весь XVII век: восстания на юго-западе в 1548 году (после инцидентов в 1542 г.) были первой ласточкой. Правительство Генриха и Монморанси решилось даже в этой связи действовать по принципу «и нашим, и вашим». И такой подход станет типичным. С одной стороны, оно жестоко подавит бунт ангулемских и жирондистских повстанцев, среди которых были крестьяне, священники, буржуа, мелкое дворянство. А с другой, приказав казнить десятки повстанцев, оно уступит в основном. У юго-западных провинций (до 1789 г.) будут окончательно выкуплены и перепроданы тяжелые соляные налоги северного типа, которые администрация стареющего Франциска и делающего первые шаги Генриха сочла возможным навязать им на первом этапе фискальной прожорливости и иллюзий — преждевременную интеграцию. Восставшие навели порядок в этих гиперуравнительных мечтаниях.

В борьбе с ересью такие полумеры исключены. Нет больше места для колебаний, которыми отличался Франциск I в начале своего правления, когда религиозные конфликты, пока еще недостаточно обнажившиеся, были как «ночное морское сражение», в ходе которого трудно отличить друга от врага, ортодоксию от инакомыслия. Но так было до 1534 года, до дела с афишами. Генрих же с самого начала проводит политику «отлучения», которую детально отработает его далекий преемник Людовик XIV. В королевстве не должно быть места для некатолической веры, называйся она христианской или даже более (гипотетически) христианской, чем официальные верования действующей Церкви.

И тем не менее, несмотря на несколько экстремистских попыток, изложение законодательного обоснования которых займет слишком много места, Франция в 1550-1560 годах при всей своей враждебности к кальвинизму не станет, как Испания, страной инквизиции. Конечно, в соответствии со сложной и порой противоречивой юриспруденцией, которая формируется в течение десятилетия в середине века, церковные судьи рассматривают дела о еретических «преступлениях». Однако последнее слово зачастую остается за светскими судьями, в особенности когда скандал становится публичным. По этим делам нормально функционируют канонические системы апелляции снизу вверх, начиная с местных сеньориальных судей до Парламента, включая местные трибуналы, судебные разбирательства на уровне сенешалей и административно-судебных округов. Так формируется прочная, порой жестокая, антигугенотская традиция французских парламентов на два века вперед, тем более что эти высшие судебные инстанции были очищены или сами решительно избавились от меньшинства судей с протестантскими симпатиями, которые еще встречались в тех или иных местах в начале правления Генриха.

Незначительным, но все же утешением являлось то, что Французское королевство благодаря верховенству гражданских властей, сохраняемому в противовес тому, чем мог бы стать чисто клерикальный произвол, не скатилось до уровня крайнего фанатизма и нетерпимости, которые в течение длительного периода будут характерными для иберийского сообщества, выражаясь в инквизиторской политике.

За десять лет, начиная с 1557 года, жертвами преследования ереси на судебной основе станут сотни людей. Это немного по сравнению с кровавой бойней, которая разразится во время надвигающейся 35-летней гражданской войны. Вершиной репрессий будет погром в чисто парижском стиле гугенотов во время собрания протестантов на улице Сен-Жак (сентябрь 1557 г.). Кульминацией станет и казнь Анны дю Бург (1559 г.), мужественной руководительницы мелких протестантских фракций в Парламенте, которые после гибели «мученицы» будут ликвидированы. Парижский парламент до конца своих дней будет одноцветно католическим.

Однако борьба против ереси имела меньшее влияние, чем рост реформационных течений, главным образом кальвинистского толка. С 1541 года Кальвин постоянно живет в Женеве, что совпадает с годами правления Генриха II (только Кальвин умрет в 1564 г.). Распространение доктрины женевского мэтра приобретает международный характер: она проникла в Венгрию, Шотландию. Франция на этой европейской шахматной доске — лишь одна из многих клеточек. С 1555 по 1565 год из города на берегах Женевского озера во французские владения будет направлено более сотни миссионеров. Франкофония облегчает дело. Между тем авторитетный последователь Теодор де Без придает теориям о предопределении наиболее жесткие формы: они призваны закалить как сталь кальвинистские души по обеим сторонам Атлантики. Принцы из Бурбонского дома обращаются в новую веру. Они кузены, правда отдаленные, — насколько это станет решающим в будущем! — короля Валуа. К женевскому учению присоединяются Колиньи, то есть племянники Монморанси, и другие сеньоры. Духовная культура, начавшееся приобщение к грамоте относительно привилегированных групп населения и, наконец, урбанизация способствуют значительному успеху идей, которые наносят удар по консерватизму неграмотных. Городские дворянские, «профессиональные» (если этим прилагательным обозначить свободные профессии) круги, купеческие и ремесленные классы частично также склоняются к «ереси». Но в больших городах, таких как Париж, как бы в противовес этой тенденции растут очаги католической набожности, роль которых со временем станет значительной. Но как бы там ни было, с 1561 года на французской территории существует более тысячи гугенотских церквей. К концу 1550-х или в начале 1560-х годов (так быстро все меняется) конгломерат лютеранских, цвинглиевских и особенно кальвинистских доктрин насчитывает во Франции (не считая Эльзаса) более миллиона активных или по крайней мере симпатизирующих сторонников, что составляет примерно 5% (а может быть, и больше) населения страны. Эти цифры к концу 1560-х годов возрастут. Но в отсутствие всякой прореформационной склонности центральной власти (Генрих II далеко не Генрих VIII) шансы на то, что вся страна качнется в сторону новой веры, остаются незначительными. Тем не менее, даже если не заходить так далеко, за пределами полуобращенных в новую веру городов уже наблюдается эффект «масляного пятна». В частности, в Севеннах формируются значительные островки сельского протестантизма. Действительно, к северу от городов Монпелье, Ним, Юзес и даже Лодев влияние местных епископов Брисонне, Пеллисье, Сен-Желе, являющихся друзьями, протеже и почти посланцами Маргариты Наваррской, а также всемогущих местных сеньоров, таких как Крюссоль (из рода герцогов Юзесских), тот Крюссоль, который принял новые догмы по искреннему убеждению и по расчету (он — крупный земельный собственник на юге), наконец, слабость административного аппарата в гористых, изолированных, труднодоступных областях — все это создает благоприятные условия для проникновения и постепенного укрепления ереси на хуторах и в селах в 1530-1540 годах. Нотариальные книги содержат указания по наследованию, стереотипные но многозначительные формулировки. И те и другие встречаются в брачных контрактах, в завещаниях. Они позволяют проследить шаг за шагом или обнаружить вехи проникновения в Севенны лютерано-кальвинистской культуры, «нового восприятия», спиритуализм которого становится более свободным и очищенным, менее сосредоточенным на благоговении перед Чистилищем или молитвах за усопших… И вот еще удивительный пример: возьмем новобрачную, которая в силу семейных обстоятельств или по личным мотивам склонна к ереси — случай все более и более частый в этих краях в середине века. Когда она предстанет перед алтарем, ее свадебное платье не что иное, как гонелль (рыба «ночная бабочка») прекрасного желтого цвета. И в основе этой ситуации — любопытный каламбур, о котором недвусмысленно пишут нотариусы: латинское слово luteus означает желтый, оно ассоциируется со словом Luter (закупорить желтой замазкой) или просто с Лютером (Luther). Так пусть будет «платье под Лютера».

30 июня 1559 г. на турнире Генрих II смертельное ранен пикой в левый глаз. 10 июля он умирает. Событие чревато тяжелыми последствиями. Если предположить, что этого несчастного случая не было, то нормальное продолжение правления, по всей вероятности, ознаменовалось бы жестоким преследованием ереси, но без гражданской войны. Пример режимов Лондона и Мадрида во времена Елизаветы и Филиппа II, когда господствующая Церковь — соответственно англиканская и католическая — сумела сохранить контроль и даже практически полностью свою монополию вопреки диссидентским течениям (в данном случае папистскому и протестантскому), представляется достаточно показательным. С учетом такой гипотезы Франция все равно не стала бы, повторимся, страной инквизиции по испанскому образцу. Галликанское и антиримское течение (к которому добавится через 80 лет после смерти Генриха диссиденствующий янсенизм, напрямую вклинившийся в католицизм) было достаточно сильным, чтобы предотвратить столь печальный исход. Впрочем, Генрих II в начале своего правления стал на несколько лет выразителем французской враждебности по отношению к Ватикану. Но к концу жизни он питал лучшие чувства к главе всемирного католицизма.

Такая временная националистическая линия короля Франции нашла поддержку у дю Мулена и Франсуа Рабле, в чьей знаменитой «Четверти ливра» жестоко высмеивались папские подпевалы, прилипалы, лизоблюды и прочие папоманы. Некоторые из принявших новую веру вообразили, что Генрих-папофоб станет симпатизировать протестантизму. Но эти надежды вскоре были развеяны.

Драма лета 1559 года затмила эти схоластические споры. Начинается регентство, поскольку новый король Франциск II еще не достиг совершеннолетия. А при Старом порядке периоды регентства традиционно совпадали с периодами уязвимости государства — по причине междуцарствия, не замедлят разразиться гражданские войны, да еще при наличии непреодолимых религиозных противоречий. Они продлятся более трех десятилетий. Тут же и другое следствие огромного значения в демографическом и экономическом плане. Окончательно завершится яркий и радостный Ренессанс или просто Ренессанс — такой, который расцвел во Франции в 1450-1560 годах. Гражданские войны, которые вот-вот должны разразиться, ускорят по всей стране неизбежный демографический и экономический паралич. Этот паралич сам по себе, возможно, был неизбежным и должен был однажды наступить, как это произошло и в остальных странах континентальной Европы в различные сроки после предрешенного завершения векового и полного цикла развития — «ренессанса», или восстановления. Во Франции точная хронология этого обвала диктуется политическим, королевским, военным событийным рядом в период жестокого двухлетия 1559-1560 годов. Религиозные войны с их разрушительными, обескураживающими, парализующими любые действия последствиями сыграют роль катализатора. Сдвиги на поверхности ускорят неизбежные перемены, которые затронут глубинные основы. По показателям (конечно, упрощенным) эволюции народонаселения и валового сельскохозяйственного производства к 1560 году французское общество достигнет стабилизации и надолго застрянет на этом этапе, что будет проявляться в медленных или резких позитивных или негативных колебаниях; они будут компенсировать друг друга, но не будут ставить под угрозу базисный уровень. И продлится это в течение жизни семи поколений.

Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460-1610

Вторая часть.

УПАДОК ВАЛУА

VI. РАСКОЛ

Период между 1340 и 1560 годами совпал, как мы помним, с двухвековым демографическим циклом, когда численность населения во всех провинциях сначала упала с 20 млн. человек в 1340 году до 12 млн. к 1450 году, а затем достигла прежнего уровня в канун Религиозных войн. В течение этого периода основные переменные величины, характеризовавшие условия жизни, а проще говоря — доходы сельского населения, столь же головокружительно взлетали и падали. В первой фазе цикла — фазе демографического спада (примерно до 1440-1450 гг.) — одновременно наблюдался соответственный рост реальных доходов. Однако при этом снижались объемы сельскохозяйственной продукции и земельная рента (наклон кривых этого спада — пока он происходил — был различен), а также и цены (в разной степени) на сельские и промышленные товары. Сельскохозяйственная продукция дешевела быстрее, чем промышленная. Для больших земельных владений и сельских хозяйств этого периода характерна тенденция к концентрации и, следовательно, к сокращению численности как тех, так и других при росте их площадей.

В течение следующей фазы цикла (с 1450 по 1560 г.) картина кардинально меняется — вместо спада наблюдаются подъем сельскохозяйственного производства (хотя, естественно, недостаточный), рост земельной ренты и цен, снижение (временами катастрофическое) реальной заработной платы и постепенное дробление земельных участков (как следствие увеличения численности земледельцев, сельских арендаторов и иных держателей земель, в результате демографического подъема).

После 1560 года и вплоть до 1715 года острота и размах этих — до той поры чрезвычайно резких — пиков и спадов значительно сглаживаются, хотя они отнюдь не исчезают полностью. Другими словами, резкие взлеты и падения демографических, экономических, социальных показателей, свойственные этому двухвековому периоду (1340-1560 гг.), не имеют продолжения после смерти Генриха II. И, разумеется, цифра 20 млн. человек остается более или менее стабильной на протяжении всех ста пятидесяти пяти лет, отделяющих правление Франциска II от времени смерти Короля-Солнца. С этого наивысшего уровня — 20 млн. — уже не будет впредь столь же катастрофических спадов и апокалипсических провалов, как затяжной кризис во времена раннего Средневековья. Естественно, религиозные столкновения в 1560-1590 годах несколько снизили общую численность населения королевства. Но спад в этот период — при отягчавших его эпидемиях, военных конфликтах и голодных годах — не был чрезмерно значительным, и его нельзя сравнивать с ужасающими итогами второй четверти XV века. К тому же и возврат к средней норме совершался достаточно быстро. Так, на основе сложных расчетов историк-демограф Жак Дюпакье определяет численность населения в начале XVII века для территории, лежащей в границах современной Франции, примерно в 18-20 млн. человек. Само собой разумеется, что в годы тяжелых испытаний периода Фронды и непосредственно до и после нее, в голодные времена вступления на престол Людовика XIV (1661 г.), и, наконец, во многие годы из последних 25 лет его правления эти цифры более или менее существенно уменьшались. Достаточно напомнить о двух завершающих этот период катастрофах, вызванных неурожаем зерновых в 1694 и 1709 годах, когда численность населения в различных регионах снижалась (впрочем, ненадолго) на 15% в первом случае и на 9% во втором. Однако эти эпизоды не меняют общей картины. В целом численность населения Франции времен четырнадцатого Людовика не только достигла высших показателей эпохи, но даже росла, хотя очень медленно и неравномерно. Прирост был скромным, но ощутимым. Жак Дюпакье, опираясь на результаты работ Национального института демографических исследований, определяет численность населения в тех же географических рамках в 21 млн. при Кольбере и в 22 млн. человек к моменту смерти «Великого монарха». А если брать весь долгий XVII век, то результаты окажутся не столь уж далекими от «нулевого демографического роста», правда, с очень небольшим знаком «плюс». Наши демографы, которые так встревожены нынешним быстрым и бесконтрольным ростом населения стран «третьего мира», смогли бы, конечно, вздохнуть спокойно, если бы этот рост шел теми же сверхмедленными темпами, как во Франции времен четырнадцатого Людовика. Правда, скажем по справедливости, они вряд ли признали бы приемлемыми для нашего времени сами причины, следствием которых были эти «разумные» темпы прироста населения (аскетическое воздержание в добрачный период, поздние браки и, самое главное, голод, эпидемии, налоговые тяготы, войны и нищета).

Добавим, что пока речь идет о «классическом» периоде (1560-1715 гг.), сельская экосистема того времени сохраняла относительную стабильность или же, самое большее, проявлялись некоторые признаки чрезвычайно медленных положительных сдвигов. Спады сельскохозяйственного производства, отмеченные на протяжении этих 150 лет в кризисные периоды, при кратковременных депрессиях, в военное время или при неблагоприятных погодных условиях, временами весьма глубоки (хотя отнюдь не столь катастрофичны, как в бедственном XV в. вплоть до 1450-х годов). Конечно, между 1560 и 1715 годами также неоднократно отмечались неурожаи зерновых, и в частности во время Религиозных войн, Тридцатилетней войны и Фронды, в первые годы личного правления Людовика XIV, войны Аугсбургской лиги и войны за Испанское наследство, «приправленных» голодом 1693-1694 и 1709-1710 годов. В эти периоды производство зерновых ненадолго сокращалось. В некоторые годы производство, видимо, могло снижаться до объемов, равных 80% нормального, «обычного» для тех лет, уровня. Затем возникала необходимость как можно быстрее компенсировать такой спад. Наивысшие объемы производства зерновых, отмеченные в XVI веке, вновь были достигнуты, а временами превышены во времена Кольбера. Но чего-либо похожего на постоянный рост не наблюдалось по меньшей мере до 1715-1720 годов. Так, например, хорошие результаты, которыми были ознаменованы 1665-1685 годы, были сведены на нет новыми спадами, отмечавшимися в последнее десятилетие XVII века и в два первых десятилетия следующего века… Мы остаемся, таким образом, в пределах «нормы» долгого XVII века: катастрофические периоды не столь уж продолжительны, но и подъемы ни разу не оказывались непрерывными, «неуклонными». Однако в некоторых отраслях сельскохозяйственного производства, в частности в виноградарстве Лангедока и в окрестностях Бордо, наблюдался заметный рост. Он обеспечивал подъем или сохранение жизненного уровня сельского населения тех южных областей, где сельскохозяйственное производство было товарным.

На протяжении длительного времени постоянство основных тенденций развития имело своим следствием смягчение, а порой обращение вспять процессов передела земельной собственности. Периоду «галопирующей демографии» между 1450 и 1560 годами сопутствовало ускоренное дробление земельной собственности простолюдинов, тягловых земель, мелких земельных участков. Этот период дробления, в свою очередь, был резким контрастом предшествующей ему фазы концентрации земельных владений, обусловленной в период между 1348 и 1450 годами снижением численности сельского населения.

Ничего подобного не происходило или, во всяком случае, не проявлялось в столь острой форме в период с 1560 по 1715 год. Численность населения все это время остается стабильной при небольших подъемах и спадах, а может быть, и несколько растет к концу этого периода. Но это не идет в сравнение с тем, что происходило в период с конца правления Карла VII до смерти Генриха II, когда наблюдались чрезвычайно резкие демографические спады и всплески. В новых условиях топор наследований перестанет оказывать свое разрушительное действие в XVII веке. В некоторых случаях дело доходит до появления обратных процессов. Так, например, действие новых факторов дает себя знать в Парижском районе: здесь динамизм демографического, экономического, финансового влияния столицы, подкрепленного вскоре воздействием ее версальского сателлита, предоставляет широчайший рынок сбыта для продуктов земледелия территории, равной площади нескольких департаментов нынешней Франции. В том же направлении действует и фактор наличия в самом Париже богатых и могущественных собирателей земельных владений (дворянства, духовенства, чиновников и военачальников и даже купцов), которые стремятся укрупнять свои владения за счет изрядных кусков земель Парижского бассейна.

Так возникают в этих краях новые или расширяются старые латифундии — площадью до ста, а иногда и более гектаров — во времена Генриха IV, Людовика XIII и Людовика XIV; их обладатели-накопители сдают эти земли крупным фермерским хозяйствам в аренду, получая ежегодно земельную ренту, ставки которой устанавливаются по согласию сторон раз в три, шесть или девять лет. Эти хозяйства уже довольно эффективны экономически, хотя из-за недостаточного количества рогатого скота и навоза их продуктивность не поднимается до уровня, достигнутого английскими коллегами — крупными фермерами окрестных земель Лондона. Будучи, по французским меркам, прекрасными сельскими хозяевами, фермеры парижских окрестностей остались известными в нашей истории также и под своими прозвищами «сборщиков платежей для сеньоров» и «деревенских выскочек».

На протяжении длительного времени в эту эпоху складывается система норм для основных источников доходов в сельском хозяйстве и всевозможных вычетов из них. После катастрофического падения уровня реальной заработной платы в аграрном секторе экономики XVI века дальнейшего снижения не происходит и временами отмечаются некоторые положительные сдвиги, в частности, во времена правления Людовика XIII и Людовика XIV. Во всяком случае, этот уровень больше ни разу не опускается ниже рекордно низкой цифры, отмеченной в канун и во время Религиозных войн. Надо ли уточнять, что ниже опуститься ему было бы трудно… Дальнейшее снижение привело бы в конце концов к гибели всего сельского пролетариата от голода.

Если заработки стабилизируются на низшем предельном уровне, то удержания становятся «нормальными», лишь достигнув своего потолка. Сказав это, мы рискуем столкнуться с одним веским возражением. Дело в том, что в XVII веке отмечался несколько повышенный рост земельной ренты, иначе говоря — арендной платы, относительно ее уровня в XVI веке. Отметим, однако, что это повышение, хоть и в самом деле ложилось тяжелым бременем на плательщика, имело сугубо локальный, региональный характер и коснулось, как известно сегодня, лишь областей Лангедока и, может быть, Средиземноморья или Юга в целом, где арендная плата становится чрезвычайно высокой во времена правления Людовика XIII и молодого Людовика XIV. Но разве не происходит это потому, что в этих краях, где налоги взимаются в натуральной форме, что ущемляет интересы землевладельцев, последние находят выход, перекладывая на плечи своих арендаторов, уже несущих непосильную ношу, растущий гнет тягот, увеличенный стараниями министров-кардиналов, Ришелье или Мазарини… В других местах, там, где существует иная налоговая система, и в частности в главных областях Парижского бассейна, земельная рента оказывается во времена трех первых королей Бурбонов совершенно неспособной побить те рекорды, которые она поставила на протяжении прекрасного XVI века, века расцвета Ренессанса, во времена Франциска I и даже Генриха II. Тут можно было бы только отметить, что в тех областях, где преобладали крупные хозяйства, эта земельная рента росла почти автоматически вместе с расширением обрабатываемых площадей, поскольку такие земли включались в сельскохозяйственный оборот в обширных поместьях, принадлежащих представителям «имущего класса» — дворянам, военным и гражданским чинам, высшему городскому сословию. Что же касается денежной ренты, которую можно уподобить процентам, выплачиваемым по своим долгам заемщиком заимодавцу, то она продолжала — на протяжении всего XVII века — тяжко обременять крестьян и их «казну» (она вряд ли заслуживала такого названия — настолько тощими были крестьянские кошельки). Действительно, большинство селян — крестьян и прочих — как и прежде, увязают в долгах, занимая у богатых и не очень богатых, располагающих как в городе, так и в деревне драгоценными запасами звонкой монеты. Однако и в этом отношении положение в XVII веке отнюдь не представляется значительно ухудшившимся по сравнению с предшествующим столетием. Действительно, от века к веку происходило заметное снижение общепринятых долговых процентных ставок, и с 10% в XVI веке они упали в XVII веке до 5,5%, что облегчало положение столь многочисленных на селе должников. Но, с другой стороны, снижались и темпы инфляции. В самом деле, тот продолжительный период роста, «революции» цен, который растянулся почти на весь XVI век, захватив годы правления шести последних королей династии Валуа, в годы первых Бурбонов стал лишь полузабытым и уже далеким воспоминанием. Эти Бурбоны стали современниками процесса остановки роста цен, достигших определенного потолка, и даже некоторого их снижения (при Кольбере), особенно заметного при исчислении цен в граммах серебра. Началась череда периодов с низкой или нулевой инфляцией, короче говоря — фаза дефляции. Первыми ее жертвами как на селе, так и в городе становятся должники: их задолженность не сокращается теперь от удешевления денежных знаков, которое больше не происходит. Дефляция закрепляет эту задолженность. Если сопоставить действие обоих этих процессов — снижения ссудного процента и дефляции, то можно заметить, что результатом становится их взаимная компенсация. Прекрасная операция! Задолженность сельских жителей закрепляется снижением уровня инфляции и тут же облегчается снижением ссудного процента. Подводя итог, можно утверждать, что эта задолженность, хотя и была тяжелым, а порой и невыносимым бременем в своих абсолютных размерах, видимо, не выросла значительно в XVII веке по сравнению с предшествующим столетием. И мы снова приходим к нашей мысли об определенной стабилизации вычетов.

И наконец, рассмотрим последнюю по счету, но не последнюю по значению церковную десятину. Она чаще всего взималась с урожая зерновых. В XVII веке размер десятины также не мог заметно расти ни абсолютно, ни относительно. У нее мог быть прирост только в результате окончания движения за отказ от выплаты десятины, начавшегося в шестом десятилетии XVI века среди крестьян-гугенотов, к которым примкнуло и немало недовольных селян, остававшихся притом добрыми католиками. Конец бойкота десятины и успокоение образумившегося крестьянства, наступившие в классическом веке (после опасных крайностей эпохи Религиозных войн, обостривших все противоречия), пошли, очевидно, на пользу духовенству, главному получателю десятины. По существу, однако, в течение этих двух веков положение мало изменилось и в абсолютных цифрах, и в относительных величинах. В самом деле, в процентном отношении, согласно обычаю, десятина составляла в большинстве областей Франции 8 или 9, а иногда и 10%. Эти цифры меняются от места к месту, но чаще всего остаются в пределах этого коридора. Утверждение, что эти цифры, даже и столь высокие, мало способны к росту в период между правлениями Франциска I и Людовика XIV, означает подчеркивание относительной стабильности реальных доходов духовенства: просто оно возвращает себе в течение боголюбивого XVII века — после бойкота десятины 60-х годов XVI века — тот уровень или объем десятины, которыми его дальние предшественники пользовались в годы Ренессанса, до начала отказов от уплаты десятины. Тем более что общее количество собранного зерна (за вычетом твердой ставки десятины после уборки урожая) не выросло сколько-нибудь заметно с XVI по XVII век.

В отношении этой массы замерших на высшей точке своего подъема удержаний, включающих и выплаты сеньорам, мне известно лишь одно исключение, но оно имеет огромное значение. Речь идет о налоге, и в этом случае можно говорить об очевидном его росте и даже взлете в плане и концептуальном и количественном. Чистые доходы государства около 1560 года достигали почти 200 т в серебряном эквиваленте, затем снова 200 т между 1600 и 1630 годами. При Ришелье и Мазарини они постепенно доходят до 500 т к 1645 году и до 800 т около 1690 года. Достаточно, чтобы толкнуть крестьянство (и горожан) на налоговые бунты. Бунтовщики выступали в особенности против прямых налогов, против косвенных налогов, получаемых через откупщиков, и, наконец, против обременительной постойной повинности — предоставления постоя двигающимся по стране армиям.

Охватывая взглядом в целом весь период с 1340 по 1715 год — а его мы рассмотрим позднее полностью или частично, — приходим к выводу, что общим знаменателем для него с самого начала является становление полнонаселенной Франции, где число жителей в лучшие годы достигало 20 млн. душ, из которых 85-90% — сельское население. Но такой высокий демографический показатель отмечался лишь несколько раз в течение двух первых веков (1340-1560 гг.) рассмотренного периода. Он выглядел чем-то вроде идеальной нормы для того времени или своего рода экологическим потолком, но отнюдь не такой константой, какой он станет на длительный срок позднее, начиная с 1550-1560 годов и вплоть до 1700-1715 годов. В любом случае за этот период технические параметры орудий труда, положение дел в формировании единого языка (резкие диалектические различия), ситуация с религией (доминирующий в крестьянской массе католицизм, несмотря на локальный рост островков распространения сельского кальвинизма) изменяются довольно медленно. Может быть, только намечается медленное и ограниченное движение к товарному сельскому хозяйству, к крупному сельскохозяйственному производству современного, скажем даже — капиталистического, типа. Добавим, чтобы точнее охарактеризовать изложенную здесь периодизацию, охватывающую столь длительные отрезки истории: годы с 1340-го по 1560-й сложились в «большой двухвековой цикл», которому ранее мы дали более подробную характеристику, показав его исключительное значение и скрытые в нем корни дальнейшего исторического развития. Теперь продолжим. Период с 1560 по 1715 год является (по завершении этого «большого цикла»), скорее всего, просто временем закрепления на тех основах, которые были названы: теперь есть надежная демографическая стабильность или очень медленный прирост населения, нередко возникающая депрессивная атмосфера с кризисами тяжелыми, но не продолжительными. И при этом, однако, никаких катастрофических провалов.

Что касается уровня жизни, который остается весьма низким у большинства селян, то в эти годы наблюдается установление некоторых общих средних норм и по населенности территорий, и по уровню доходов и высоких обложений. Даже при преимущественном росте государства и его налоговой системы (следовало бы добавить: и при росте грамотности населения и некоторой капитализации сельского хозяйства) продолжают действовать неизменные правила: чтобы консолидировать общество, необходимо утвердить и как можно шире распространить принцип силы и социального единства, который реально воплотится после трагических Религиозных войн в разросшихся на всех уровнях властных структурах эпохи Бурбонов со времени прихода к власти Генриха IV и до смерти Людовика XIV.

Уточним, что Религиозные войны 1560-1595 годов нанесли довольно чувствительный удар по экономике Франции и ее населению. Конечно, речь не идет в этом случае о катастрофическом провале, как это случилось около 1450 года, когда население страны было сведено к 12 млн. душ (а может быть, и менее того?), о чем мы уже неоднократно упоминали.

В самом деле, к 1600 году, после трех или четырех военных десятилетий, население Франции все еще насчитывает 19 млн. душ в рамках ее нынешних границ и 17 млн. в границах «королевства» того времени. Таким образом, общий итог потерь, если таковые и были, не намного превышает 1-2 млн. человек, считая от демографических максимумов 1560 года. Бурный демографический рост в первые годы XVI века оказался сломленным несколькими бедственными десятилетиями в период между Карлом IX и временем Лиги, но затем уступил место стагнации с несколькими периодами очень плавных спадов и отнюдь не таких провалов, какие случились во времена Изабеллы Баварской и Карла VII.

Тем не менее в тяжелых испытаниях не было недостатка и во второй половине XVI века. Массовые беспорядки, истребление скота и разрушение построек, гибель людей, реквизиция лошадей, прекращение торговли сельскохозяйственными продуктами нанесли существенный ущерб сельскому производству. Конечно, мы не можем судить об этом ущербе по «статистическим данным» той эпохи — их тогда не существовало. Некоторое представление о кризисе, поразившем в то время сельский мир, можно составить, рассмотрев результаты взыскания десятины и арендной платы — двух форм изъятия духовенством и землевладельцами части продукта труда у сельского производителя. Снижение продуктивности сельского хозяйства должно было неизбежно приводить к сокращению объемов и десятины, и арендной платы. И если взглянуть с этой точки зрения на несколько средних цифр, известных для земель, протянувшихся с севера на юг от Камбре до Арля через Париж, Дижон, Клермон-Ферран и Монпелье, то можно убедиться, что в годы низшей точки кризисного периода и в послекризисные годы, то есть с 1580 по 1600 год, по сравнению с высшими показателями предшествующих лет (1550-1570 гг.), сбор десятины и арендной платы упал в северных районах на 30%, на 20-25% вокруг Парижа и на 35-43% на востоке центральных областей и на средиземноморском юге — согласно имеющимся у нас данным по Бургундии, Оверни, Лионне, средиземноморскому югу. Этот спад, как можно заметить, весьма значителен в провансальских землях, поскольку там протестантизм принял особенно острые формы и они стали ареной кровопролитной войны, порожденной религиозным фанатизмом.

Не будем забывать также и о бойкотировании десятины. Мы уже отметили, что эти выступления против десятины выражались в том, что, побуждаемые каким-либо гугенотским или просто антиклерикальным демоном, крестьяне отказывались в 1570-1585 годах от выдачи духовенству некоторой части зерна и иной продукции, которую они обязаны были выплачивать. При этом, однако, арендные выплаты, которые никак не затрагивались антидесятинными стачками, в свою очередь, оказывались уменьшенными в объеме. Следовательно, такое сокращение отражает сокращение общего количества производимого продукта, которым производились выплаты, иначе говоря — снижение валовых сборов сельскохозяйственной продукции. Они снизились по меньшей мере на 10%, а может быть, и на 15% и более по мере того, как Религиозные войны, десятилетие за десятилетием, оказывали свое если не опустошительное, то уж далеко не благоприятное воздействие на обитателей сел и деревень. Следовательно, даже если эти кризисные явления и неглубоки — особенно если сравнить их с ужасающими катаклизмами предшествующего века, — они абсолютно реальны, и, можно сказать, пугающе реальны. Их последствия бывали весьма серьезными: например, периодически наступавшие голодные годы, объяснимые, помимо прочих причин, также и падением объемов валовой продукции. Поскольку ее едва хватало для населения в обычные годы, достаточно было одного неурожайного сезона, обусловленного неблагоприятной погодой, чтобы начался настоящий голод. Снижение валового производства ниже определенной критической черты происходит теперь и чаще, и проще, чем во времена гражданского мира, подобного тому, который царил с 1490 по 1560 год. И нетрудно понять, почему голодные годы учащаются в 1560-1575 и в 1584-1595 годах. При этом некоторая часть бедноты бунтует, поскольку падение производства и доходов само по себе становится причиной недовольства, но действует и косвенным образом: положение бедноты усугубляется под воздействием самых различных факторов, свойственных той эпохе. Так, например, достаточно было незначительно увеличиться налоговому бремени в течение трех последних десятилетий XVI века, чтобы снижение доходов налогоплательщики восприняли как совершенно невыносимое, что привело к «жакерии» и «босяцким бунтам».

Если рассмотреть экономику не сел, а городов, торговлю, промышленность, ремесленное производство, то здесь негативное воздействие Религиозных войн чувствуется значительно сильнее. Перерывы в движении товаропотоков и повреждение дорог воюющими армиями — все это для крестьян было только полбеды, хотя они и лишались при этом части доходов, получаемых в мирное время от продажи своей продукции городу. Но крестьянство способно даже в таких условиях обеспечить свое относительно нормальное выживание или хотя бы нищенское прозябание за счет более или менее полной местной хозяйственной автаркии и меновой торговли. Но в городах, которые могут жить лишь за счет товарообмена или, в крайнем случае, за счет изъятия части продукта, поступающего извне, а иногда и очень издалека, положение складывалось совершенно иначе.

В этом отношении показателен пример Лиона. Этот город подобен зеркалу, которое почти мгновенно, верно, хоть и не очень точно, отражает состояние, колебания и беды рынка не только регионального, но даже и общенационального. Здесь катастрофа наступила очень быстро: взятие города протестантами в 1562-1563 годах привело к волнениям, которые вызвали резкий спад товарооборота, но… только до наступления успокоения в 1564-1569 годах. В свою очередь, это успокоение продлилось недолго. В 70-е годы XVI века, с возобновлением военных действий, депрессия охватывает все новые и новые территории. Вывоз тканей из разгромленных земель Пуату и Лангедока в направлении Соны и Роны сокращается. Основные наземные и водные пути перекрыты из-за действий разбойничьих шаек. На грани разорения лионские купцы умоляют своих кредиторов «предоставить им отсрочку платежей или признать их несостоятельными должниками». И экономика города неумолимо клонится к упадку. «С 1580 года суммы откупных 2,5% на ввозимые товары упали до 3/5 уровня 1571-1575 годов, составляя лишь половину того, что было выручено в 1565-1570 годах и лишь треть рекордных 1522-1523 и 1543-1545 годов». К тому же, здесь речь идет о счете в турских ливрах, которые все это время теряли стоимость. Если считать в стабильных ценах, эти результаты были бы еще хуже. В других местах положение было отнюдь не лучше, будь то к северу, или к югу, в Арле или Шалоне. Если рассматривать положение по отраслям и опять обратиться к примеру Лиона и его области, можно отметить, что торговля сукном и шелком продолжала сокращаться и дошла до самого низкого уровня. Торговля пряностями, которая была столь активной еще в 1573 году, оказалась свернутой в течение тех четырех последних десятилетий века, пока длилась война. Не лучшее положение сложилось в области финансов. К 1560 году в Лионе после многих лет постепенного и прочного обустройства обосновалось множество итальянских и немецких банков. В следующие годы 3/4 их разоряются, и до 1590 года доживает всего два десятка банков. Денежные поступления из Америки, заметно возросшие после 1570 года, мало повлияли на процессы, повлекшие крах первейшей банковской сети королевства. В других местах Западной Европы (в мирное время) эти средства, конечно, стимулировали экономику. Но в государстве времен Валуа, в тех нездоровых условиях, причиной которых на местах являлся затяжной военный конфликт, приток этих средств сопровождался прежде всего стабилизацией или «застоем», иначе говоря — отсутствием уверенного и постоянного роста производства, притом что этот относительный спад совпал по времени с ростом цен, как и повсюду на Западе в XVI веке. Но он был дополнен еще и падением или, если не брать худший вариант, длительным сохранением на низшем уровне реальной заработной платы. Необычайно обильный приток белого металла из Потоси обеспечивает тем временем столь высокую привлекательность золотому экю, что в 1577 году монархия обязывает своих подданных производить сделки в экю (но не в ливрах). Такими мерами надеялись остановить обесценение денег. «Но это была лишь небольшая задержка на пути к инфляции».

Для Лиона, судьба которого в этой ситуации весьма типична, а также и для других французских городов, попавших в аналогичные условия, результатом были 35 лет бедствий или по меньшей мере тяжелых испытаний. Но повторим еще раз: французская экономика избежала полного краха, хотя и не смогла — в отличие от экономик других — стран в полной мере воспользоваться теми условиями, которые сами по себе были бы для нее благотворными, — обильным притоком американских денег и приростом населения, а этот прирост продолжался во многих регионах Старого Света, на долю которых выпала удача сохранить гражданский мир (удача, впрочем, весьма относительная — в Испании, например, отсутствие внутренних волнений сохраняет человеческие жизни, но и свидетельствует о действенности проводимых там против еретических меньшинств репрессий, что в конечном итоге причинит ущерб развитию культуры и общему прогрессу иберийского полуострова). Несмотря на то что кое-где, и в особенности в приморских областях, существовали очаги роста, питаемые развитием крупных международных торговых потоков, характерных для последних лет этого века, можно констатировать, что в целом население и производство во Франции оставались вплоть до конца 90-х годов в продолжительном демографическом и экономическом застое. Были и отдельные моменты регресса, впрочем, незначительные. С возвращением в страну мира при Генрихе IV выявилось, что эти потери легко возместимы.

Итак, начиная с 1560 года для системы характерно отсутствие роста или умеренный регресс (или же по меньшей мере приостановка подъема) прежде всего в результате появления мощного тормозящего воздействия (прямого или косвенного) экзогенного фактора — протестантизма. Этот фактор возник на идеологической почве, точнее — на почве религиозной. В глубинной Франции этот фактор вызывает резкое противодействие. Протестантизм пытаются сокрушить ударами в самое сердце, но искоренить его не удается. Отпор протестантизму дают (далеко не всегда руководствуясь недобрыми побуждениями) адепты воинствующего католицизма, его экстремистского крыла, которые не могут, однако, заглушить голоса тех, кто выражает мнение умеренных кругов галликанской церкви. И вскоре первым результатом этого конфликта становится война, точнее, череда Религиозных войн. А ранее мы отметили, сколь негативными последствиями обернулись эти войны для демографии и экономики страны.

Кто же эти протестанты и сколько их было в начале ужасного десятилетия, последовавшего за 1560 годом? Надо ли, вслед за Жанин Гаррисон, полагать, что во всем королевстве насчитывалось 1400 «еретических» церквей, из коих 800 находились в южных областях, а из 20 млн. «французов» 1,75 млн. мужчин и женщин всех возрастов индивидуально или, чаще, целыми семьями восприняли полностью или частично реформационную пропаганду или подверглись в той или иной мере ее влиянию? Это составляло бы 8,75% всего населения страны. Из этого числа миллион приходился бы на южные области, на четко очерченный в форме полумесяца гугенотский юг, охватывающий Онис и Сентонж, Гиень и Гасконь, Лангедок и Дофине. Даже если считать эти цифры немного преувеличенными и, стало быть, допускающими корректировку в сторону сокращения сомневающимися в них историками, они очерчивают некую высшую количественную границу, дают представление о наибольших возможных масштабах рассматриваемых величин.

В любом случае имеющиеся данные достаточно точны. Следует ли полагать на этом основании, что поддержка гугенотов в основном южанами придает всему движению «провансальскую» окраску? В действительности распространение протестантства, его привлекательность долгое время наблюдается повсеместно. Оно, даже будучи воспринято лишь меньшинством, прочно обосновалось в северных районах, в Нормандии, в Мо и т.д. Почему же при этом еретическое учение столь широко охватило южные провинции? Возможно, там его подавляли не так уж жестоко. Сорбонна и Парижский парламент не имели возможности, не выходя за пределы своих полномочий, первая — осуждать, а второй — вешать и сжигать в Монтобане с той легкостью, с какой они это делали в Понтуазе. И, что более важно, местный сепаратизм областей провансальского наречия, имеющий зачастую религиозную подоплеку, получал поддержку сочувствующих еретикам крупных местных сеньоров, пользующихся некоторой автономией в силу своего положения на периферии королевства, таких как Жанна д'Альбре, Крюссоли… При этом надо сказать, что протестантов, даже южан, не слишком заботили лингвистические проблемы окситанского наречия. В своих Библиях и на пастырских проповедях они без колебаний использовали французский язык и таким образом содействовали процессам интеграции страны, ее офранцуживанию.

В своем большинстве протестант 1560 года — это образованный человек, горожанин или, точнее, «не селянин». «Ересь» находит многочисленных сочувствующих и даже адептов среди духовенства, включая высших церковных иерархов. В 1563 году восемь французских епископов были вызваны на допрос в римскую инквизицию по подозрению в примиренческом или по меньшей мере слишком снисходительном отношении к друзьям и идеям Кальвина. Другая социальная группа, затронутая кальвинизмом больше прочих, — это дворянство, в том числе и сельское. Представители высших кругов аристократической иерархии, вплоть до принцев крови, королевской родни, — Бурбоны-Конде-Альбре-Наварры, примкнув к сторонникам гугенотов, увлекли за собой весь Беарн — домен Наваррского дома. И волей-неволей пришлось всей этой области стать сторонницей кальвинистского инакомыслия, следуя правилу: «Скажи мне, кто из князей тобой правит, и я скажу, какова твоя вера». К примеру, многочисленный дворянский клиентелиат Бурбон-Наваррского дома, разбросанный по окситанским областям юго-запада, в своей значительной части решительно примкнул к кальвинистам и увлек за собой окрестное или зависимое от него крестьянское население. Таково неожиданное отдаленное и опосредствованное наследие, оставленное Маргаритой Ангулемской, сестрой Франциска I, почтенной сторонницей евангелизма, матерью Жанны д'Альбре. Нынешняя Юго-Западная Франция с ее островками протестантизма и сейчас еще сохраняет остатки этого наследия.

Близкое к дворянству и большей своей частью входящее в это сословие офицерство — а многие офицеры были придворными особ королевской крови — многозначительно пополнило ряд протестантов первого поколения. И до того, как парламентам Тулузы и Бордо пришлось подвергнуться «самоочищению» и стать твердой опорой жесткого католицизма, в них было внушительное гугенотское меньшинство. В случае необходимости оно могло застопорить или «саботировать» репрессивные меры против протестантов. К тому же и президиальные суды (новые гражданские и уголовные суды, учрежденные Генрихом II), не будучи уверенными в прочности своего положения перед лицом господствующих парламентских сил, зачастую переходили со всеми своими присными в стан «новой религии», как это было в Ниме, Безье, Сенте… Лиценциаты, доктора и в особенности адвокаты — чаще всего это купеческие сыновья и к тому же сами состоятельные, образованные, готовые со своей социальной ступени шагнуть в дворянское сословие, — выдвигают из своей среды, если верить глубоким исследованиям Жанин Гаррисон, целую армию протестантских пасторов. А на юге судьи и другие должностные лица, составляющие муниципальную олигархическую верхушку, которая держит в своих руках все рычаги власти на местах, способны обеспечить надежное прикрытие кальвинистам от преследований со стороны королевской и церковной власти. И действительно, зачастую движимые побуждениями, обычно свойственными элите, они благоприятствуют распространению новых идей. Так, в Памье в 1556 году они запретили появляться в городе иезуитам, которые были для них «сборищем неприятных и назойливых личностей». Нотариусы, секретари судов и прочий судейский люд, «те, кто носил или мантию, или кафтан», не обладали серьезным интеллектуальным багажом. В южных провинциях их было множество, и даже не имея университетского образования, они достаточно хорошо владели французским языком, хотя, конечно, не без примеси окситанского. Они легко переходят в женевскую веру. В деревнях Лангедока, особенно в районе Севенн, к 1560 году гугенотское ядро состоит, как правило, из местного сеньора, писаря, деревенского судьи, приходского священника-«отступника» и нескольких ремесленников и земледельцев.

Если мы рассмотрим теперь то, что происходило в среде поучающих и поучаемых, или — говоря языком того времени — регентов-наставников и школяров, то обнаружим здесь гораздо более яркую и контрастную картину. В самой середине века тут кипели протестантские страсти. Кипели они, хотя и с несколько меньшей силой, среди книготорговцев и печатников. Правда, после 1560 года настроения здесь меняются. Сыграли ли при этом свою роль репрессивные меры или же стали более эффективными пропагандистские усилия римской Церкви? Во всяком случае, добрая часть университетского люда — этого, по нелестному определению Мишле, «самоуправного сборища педантов» — переходит (или просто возвращается) к неокатолицизму быстро набирающей силу антиреформационной волны. Крупные и мелкие торговцы, а они в Монпелье, как и в Бордо, большей частью евреи или мараны[95], относятся к «ереси» более чем сочувственно. Однако у богатейших негоциантов, занимавшихся торговыми сделками международного масштаба, это сочувствие принимало весьма осторожные формы, поскольку их коммерция при таком размахе становилась уязвимой в условиях, когда рвались торговые связи, когда купцов бросали в тюрьмы и им приходилось иметь дело со многими другими тяжкими последствиями религиозных столкновений и гражданских войн. Что же касается ремесленников — сапожников, кожевников с их вечно грязными руками, текстильщиков, мастеров по работе с металлом и в несколько меньшей степени мясников, булочников и прочих изготовителей съестного, то именно они составляют основную массу адептов реформационной религии. И более того, из них формируются многочисленные отряды главного прибежища гугенотов: с котомкой инструментов за плечами, составляющих весь капитал ремесленника, они легко добираются до Саутгемптона или Женевы, чтобы укрыться от преследований со стороны противников кальвинизма. Они обычно молоды, немного более образованны, чем их старшие товарищи, и к тому же более мобильны. В руках протестантских пасторов они являются человеческим материалом для создания армии борцов за новую веру.

В отличие от этого, свою надежную опору папистские конформисты находят в крестьянской массе, среди селян, составляющих 85% населения королевства. Они более или менее верны своей привычной старой Церкви и, подобно судовому балласту, обеспечивают ее устойчивость и уверенность в победе. Тем не менее несколько небольших сельских районов в Пуату и главным образом в Севеннах дружно переметнулись к сторонникам Реформации. Существенно способствовали этому настроения протестантского экстремизма, возобладавшие среди местных сеньоров и немногочисленных буржуазных и ремесленных меньшинств окрестных городков и торговых сел. И здесь сослужил свою службу — хоть уже в ином контексте — все тот же принцип: «Кто правит тобой, тот и веру дает». Женщины составляют в большинстве своем наиболее консервативную часть населения, приверженную «старой вере», хотя среди них есть и такие видные представительницы реформационного движения, как Жанна д'Альбре или Луиза де Колиньи[96]. Подводя итог, можно сказать, что сопротивляются кальвинизму две силы: женщины и крестьянство. Недостаточная грамотность служит побудительным мотивом их совместных усилий.

В идеологическом отношении французский протестантизм окончательно сформировался в 60-х годов XVI века. Его основные идеи кристаллизуются вокруг концепции жесткой предопределенности, неустанно повторяемой всеми глашатаями кальвинистской доктрины. Теодор де Без (1519-1605 гг.) занял место идейного и политического наследника Кальвина еще до смерти (1564 г.) своего учителя. Характерный факт: Без — выходец из среды бургундского офицерства, ставший парижанином, культурным человеком. Находясь во Франции, он возглавляет после смерти Генриха II гугенотское меньшинство, являясь его идейным руководителем. Он хорошо умеет вести переговоры, примирять спорящих ради достижения нужных компромиссов, которые приходится время от времени находить с католиками, стоящими у власти. Того требует жизнь. Что же касается положений доктрины, то тут он не допускает никакой гибкости и твердо придерживается догматов — положения об извечном божественном предначертании, согласно которому Адам, заранее отвергнутый Богом, осужденный на вечную погибель, закоснел, презренный, «в неправедности и скверне». Среди потомков этого первого человека оказалось лишь несколько «избранных», коих милосердие Христово, одна только Божья благодать предопределяет к спасению. Хотя и отличающиеся суровостью, эти богословские построения не порождают, однако, a priori, пуританства в отношениях полов в духе Викторианской эпохи. Оно появится во французских протестантских кругах несколько позднее. Так или иначе, эти построения укрепляют то холодное презрение, с которым гугеноты относятся к католической Церкви. Они обвиняют ее в том, что предлагаемый ею католикам путь к спасению она видит в участии их в смехотворной благотворительности, в мелких пожертвованиях, но не в вере и благодати.

Можно представить себе, что при каких-то условиях вся Франция целиком — и такое допущение не лишено оснований — стала бы протестантской, как это случилось несколько ранее с Саксонией и Англией. (Но в том-то и дело, что это было «несколько ранее», пока еще не действовали папистские ограничители.) Один такой случай как будто бы представлялся в марте 1562 года, когда армия Конде[97] на короткое время получила возможность захватить Екатерину Медичи и Карла IX. Таким образом Конде-гугенот мог — если бы перешел к действиям — на законном основании использовать монархическую власть в интересах своей партии. Но такой захват, если бы он совершился (а он не состоялся), мог ли обеспечить хоть какую-то возможность прочного успеха и полного и окончательного принятия Францией еретических идей? Этими идеями постепенно стали бы проникаться — опять же если допустить успешность такого путча — королевское законодательство, затем — установления галликанской Церкви и, наконец, вся Церковь в целом. В результате такой переворот, начатый Конде, смог бы, по всей вероятности, привести лишь к новым потрясениям. А ближайшим результатом такого переворота и «реакцией» на него стало бы возникновение большой ультрапапистской революционной партии, такой, какой реально станет Лига… но 20 годами позже. Действительно, Франция была глубоко проникнута католицизмом, будучи частью латинизированного пространства, исконно связанного с римской Церковью. И эта Церковь, в свою очередь, была гораздо менее тесно связана с англосаксонскими и германскими странами, находящимися вне этого пространства и представлявшими питательную среду для протестантства. К тому же радикальный и крайне логичный образ мышления французских интеллектуалов привел к тому, что уже со второго поколения Реформация в XVI веке у нас была доведена, с подачи Кальвина, до таких жестких крайностей, каких не бывало в стране Лютера и во владениях Генриха VIII. Таким образом в королевстве, где правили Валуа, между старой консервативной Церковью с ее римско-латинскими корнями, с одной стороны, и мощными революционными новациями пикардийского женевца — с другой, пролегала слишком глубокая пропасть, чтобы стал возможен массовый переход представителей исконных клерикальных структур на позиции церковных реформаторов, переход, какой совершился бы по тому образцу, которым 30 или 40 лет ранее стали Виттенберг и Лондон[98].

Но даже будучи обречен обстоятельствами и, главное, деятельностью людей на положение религии меньшинства, французский протестантизм демонстрирует необычайную живучесть в некоторых прогрессивно настроенных кругах. Помимо прочих причин эта жизнеспособность обязана той удивительной смеси плодотворного архаизма с соблазнами модернизма, которую представляют собой идеи Кальвина, его последователей и единомышленников. Архаична основная мысль их концепции — жесточайшая предопределенность сущего. Она остается совершенно чуждой нашим современным воззрениям (нечто эквивалентное ей молено, пожалуй, найти — в ее секуляризованной версии — в работах некоторых исследователей — сторонников примитивного генетизма). Зато в XVI веке эта крайняя жесткость находила многочисленных сторонников среди людей, сознание и культура которых, даже будучи весьма примитивными, несли на себе подспудный отпечаток августинства[99] и были проникнуты упованием на милость Божью. Модернистская сторона этой концепции состояла в отказе от иерархии святости в епископальной Церкви, даже — и особенно — высших ступеней канонизации, что нанесло удар по основе давних построений старорежимных церковников. И это не могло не принести удовлетворения некоторой части элиты того времени: культурный подъем, навеянный Ренессансом, предрасполагал ее к восприятию социальных сдвигов, происходивших вопреки клерикальному консерватизму.

В результате сложилось сильное протестантское меньшинство, но также — а именно в этом суть проблемы — мощное католическое большинство. Официальная религия не только не сдавала своих позиций в стране, но давала все больше доказательств крепнущей жизнеспособности. Во Франции 1560 года в тех границах, которые лишь позднее станут государственными, по меньшей мере 16 млн. селян не так уж были подвержены воздействию грамотности, культуры и уж тем более влиянию города… Эти люди были не слишком склонны отрекаться от привычной для их деревни религии. Она им подходила, соответствовала сезонному образу их жизни, цикличности сельского труда: зима и весна, жатва и сбор винограда. В этой религии ценился такой культ святых, который был неприемлем для гугенотов. Святые и повествующие о них жития освящали и давали свое покровительство каждому дню года, каждой профессии и каждой специальности. Еще и теперь наше духовное родство с реформационными пропагандистами той поры сказывается в слишком часто встречающемся отождествлении деревенских святых или их городских собратьев с переряженными идолами запоздалого язычества. Однако в действительности хагиодулия[100] является, как это было доказано недавними исследованиями, подлинным, хотя и своеобразным наследием эпохи ранней христианизации как на Западе, так и на Востоке. Таким образом, располагая издавна многими преимуществами, могучий католицизм во Франции времен трех последних представителей династии Валуа не имел никаких оснований к тому, чтобы признать себя побежденным. Зачем ему или хотя бы его наиболее решительным представителям было отказываться от своей почти полной монополии влияния на умы, которой он располагал до появления кальвинистских и лютеранских смутьянов? Церкви всегда претило самоубийство и даже просто сосуществование со своими противниками. Тем более что начиная с 60-х годов XVI столетия католическая Церковь удачно опробовала некоторые новшества, появившиеся в королевстве. И вскоре эти позитивные сдвиги принесли ощутимые плоды.

Духовенство болезненно воспринимает наступление гугенотов на позиции Церкви. К тому же его доходы, исчисленные в их покупательной способности в постоянных ценах, основательно снизились в результате отказов от выплаты десятины, а также и вследствие реального снижения продуктивности сельского хозяйства. Урожайность падала, поскольку различным образом действовали вызванные Религиозными войнами мешающие сельскому хозяйству факторы.

Несмотря на все эти беды, уже близки признаки духовного подъема, который повлечет за собой подъем и в иных областях. Оставшиеся католическими города — особенно те из них, которые были на границе межконфессионального раздела (в таком положении находятся Авиньон и Тулуза, окруженные с севера, востока и юга «еретиками» соответственно Дофине, Лангедока и Беарна), — сохраняют веропослушание, несмотря на испытания, которым они подвергаются из-за своего соседства с протестантами. Они ограждают себя твердостью в вере римско-католической. В то же время на местах обновление Церкви выражается в реформировании (католическом) многих ее институтов и установлений церковной иерархии. Духовенство начинает борьбу против своих собственных слабостей и отныне отвергает конкубинат священников, совмещение духовных должностей и пребенд, пресекает практики возведения в сан некомпетентных клириков, практику «отсутствующих» (в своем приходе) священников, что чаще всего относилось к епископам. В конце концов все эти усилия оказались довольно успешными — проповеди, чтение которых, конечно, никогда не прекращалось, множились и становились все более полными и яркими. Высшее духовенство само стало выходить к народу с проповедью, хотя до этого не считало для себя зазорным уходить от своей обязанности по донесению слова веры до паствы. Теперь они отправляются к этой пастве пешком, верхом, в портшезе или на муле, невзирая на возраст и старческую подагру. Они не колеблясь пускаются в путь к дальним забытым приходам, расположенным в самых малодоступных местностях их диоцеза. И сколь далеким уже кажется теперь то, совсем недавнее, время, когда скандальное семейство Борджиа позорило трон Святого Петра. Сейчас более настоятельно, чем в недавнем прошлом, требуется соблюдение моральных норм, опирающихся на Божьи заповеди: элите предписывается избегать богохульства, ссор и ростовщичества[101], быть усерднее в служении Богу, заниматься благотворительностью. Хотя дела не всегда соответствовали моральным требованиям, но по крайней мере сами требования были весьма четко сформулированы. В свою очередь, постепенно утверждается сакральный характер этики жертвенности и самоограничения. Некоторые кардиналы в поучение пастве отказываются от традиционной процедуры торжественного вступления в города через городские ворота, где их раньше радостно встречали красивые молодые женщины. Генрих III пошел еще дальше и, подавая пример христианского смирения, отказался пользоваться королевскими подколенным ковриком и креслом, которые полагались ему как самодержцу во время его присутствия на церковных службах. Католическая Реформа (и речь здесь идет, как верно отметили Жан Делюмо и Марк Венар, именно о реформе, а не просто о Контрреформации) развивается в двух направлениях: доктринальном и практическом. Реагируя «логично», начинают превозносить все те реликвии и изображения, которые гугеноты намерены были уничтожить. Культу Богородицы с нарочито подчеркнутым концептом непорочного зачатия отводится еще более высокое место. Большее значение придается зримым формам церковных таинств: мессы рекомендовано служить по возможности ежедневно, чаще приводить верующих к исповеди и к Святому причастию. Все относящееся к Евхаристии восславляется и выставляется на всеобщее обозрение. На алтари ставятся ларчики и дарохранительницы со Святыми дарами. Народные гуляния в последний день Масленицы, схожие с языческими празднествами, естественно, сохраняются. Городок Роман и сейчас хранит память о широкой Масленице 1580 года. Но строгости великопостного периода соблюдаются теперь более тщательно.

При этом дело не сводится только к насаждению чего-то похожего на солдатскую дисциплину. По ряду причин, среди которых и подспудное воздействие протестантства, налицо стремление добиться подлинного духовного пробуждения, воздействия на внутренний мир верующих, чтобы они возжелали очистить свою совесть от греха. И верующие поднимают головы и сбрасывают «старую кожу». Ассоциация кающихся грешников выводит на улицы вереницы верующих, одетых в рясы с капюшоном. Иезуиты, эти мастера педагогики, создают свои первые коллежи[102], где в дальнейшем будет формироваться и правительственная, и церковная элита. Печатаются в тысячах экземпляров книги духовного содержания не только в Париже, но и в дальних провинциальных городах. Театральные спектакли религиозного содержания, а также более суровые спектакли, такие как публичные казни гугенотов, которым предшествуют, если получится, их публичные покаяния, привлекают толпы зрителей и часто подкрепляют их римско-католическую веру, унаследованную от предков. Но в других случаях охваченная религиозным рвением толпа устраивает недостойные побоища или даже антипротестантские погромы (так было в Васси в 1562 г.), или избивает католиков (как в Ниме в 1567 г.[103] А там, где еще оставались группы еврейского населения, например, в Воклюзском регионе, их принуждали к самоизоляции, чтобы они не стали примером для верующих, и подвергали все более грубой дискриминации, к которой вела воспитательная деятельность католиков, видевших в израэлитах убийц Спасителя.


VII. СЕМЕЙНЫЙ КОНФЛИКТ

Итак, во Франции к 1560 году существуют две противостоящие друг другу Церкви: одной привержены гугеноты, другой — сторонники Папы Римского. К первой принадлежит меньшинство верующих, ко второй — большинство. Церкви ожесточенно борются между собой. Какого курса должно придерживаться государство в таких условиях? Будет ли оно поддерживать протестантов? Это было бы немыслимо, хотя некоторые представители правящей верхушки и даже сама Екатерина иногда допускали такую возможность. Или напротив, не должно ли государство встать на путь религиозной нетерпимости и жесткого ультракатолицизма? Или же использовать еще одну, последнюю возможность сыграть примирительную роль в конфликте двух религий? Такова альтернатива: быть ли ему жестким или мягким, ястребом или голубем, герцогом Гизом или канцлером Лопиталем. Этому вопросу суждено долго оставаться актуальным. Конфликт между католиками и гугенотами, кровопролитный или бескровный (в разные периоды по-разному) начался уже в 1520 году. Он обостряется к 1560 году и тянется в различных формах до XVIII века, а в дальнейшем его острота снижается, тональность смягчается.

Жесткая линия, линия грубого подавления проводилась задолго до 1560 года — при Франциске I, во второй половине его правления, и особенно при Генрихе И, продолжателем которого явился и Франциск II (хотя на деле этот королишка при своем недолгом правлении давал действовать в основном сторонникам Гиза — всемогущим экстремистам, собравшимся в его Высшем совете). Много позднее Людовик XIV возродит политику преследования гугенотов, ставшую весьма действенной во времена его личного правления (1661-1715 гг.). Короли — истребители гугенотов! При них протестантофобия все-таки смягчалась и сглаживалась их галликанизмом. И в самом деле, они были далеки от полной поддержки позиций Ватикана. Но, по правде говоря, для повешенного или сожженного на костре кальвиниста плохим утешением было бы сознавать, что он убит по воле галликанской Церкви, душой и телом преданной государю, а не тем духовенством, которое строго следовало предписаниям римской курии.

И наконец, находит воплощение иной подход, более мягкий, который сводится, конечно, не к «терпимости» (рано еще употреблять это слово), а скорее к «сосуществованию», впрочем, чрезвычайно бурному, которое временами перерастало в войны — и холодные, а иногда и горячие. А в некоторые благоприятные и, главное, более поздние моменты это сосуществование приводило к подлинному умиротворению: так было, например, в последние годы Старого порядка. Таким образом, стратегия сосуществования изобиловала многими вариантами. Если брать ее в целом, она выглядит прямым контрастом с периодами умышленных преследований гугенотов в духе крайностей Генриха II или Людовика XIV. Эта тактическая линия стала исподволь применяться, поначалу ощупью, Франциском I в начальные годы его правления вплоть до 1534 года, когда известное дело с «хулительными афишами» положило ей конец. Но уже 26 лет спустя эта тактика была официально и законодательно вызвана к жизни Екатериной Медичи, позднее — Генрихом III и, конечно, Генрихом IV, а также и Людовиком XIII (хотя и не без военных эпизодов). После некоторого «замораживания» правления Людовика XIV примирительные тенденции вновь возобладали в эпоху Людовика XV (отнюдь не без потрясений) и, конечно, во времена Людовика XVI. Небезынтересно отметить, что именно Екатерина Медичи, которая после смерти Франциска II держит в руках всю власть в государстве, как раз и являлась неизменным инициатором политики сосуществования религий. До этой итальянской дамы такая линия была лишь намечена, да и то неофициально, Франциском I, чтобы позднее, еще при жизни этого короля, быть преданной забвению.

Как же объяснить удивительную терпимость (конечно, весьма относительную), проявленную Екатериной Медичи к гугенотскому сообществу в те времена, когда в 1560 году, после смерти своего сына Франциска II, она завладела наконец всеми рычагами власти? А ведь как отлична ее позиция от той, которую занимал нетерпимый Генрих II! Конечно, нельзя в данном случае сводить все только к самой личности «правительницы королевства». В государственном аппарате многие[104]питают симпатии к идее реформирования духовенства, осуществляемого либо самой Церковью, либо извне. Эти люди поддерживают и подталкивают Екатерину, ставшую хозяйкой в королевстве, к примирению, как они себе его представляют. Их влияние в администрации королевства неоднократно склоняет чашу весов в пользу компромисса в результате переговоров. Для них этот компромисс более предпочтителен, чем костры инквизиции и виселицы, применяемые к еретикам.

При этом, однако, особая и, можно сказать, направляющая роль вдовы Генриха II остается неоспоримой. Будучи племянницей двух пап — Льва X и Климента VII, заставших при своей жизни лишь самые первые идейные потрясения, принесенные лютеранством, она с молодых лет оставалась восприимчивой к новым веяниям, пока это ее качество не было изменено или полностью уничтожено воздействием римских событий 1527 года. Ее дядя, папа Климент VII, сам мог служить примером такой открытости, как и все члены семейства Медичи, отнюдь не догматичные и, пожалуй, более открытые к восприятию светлого наследия античности, чем к усвоению обыденных наставлений католических церковников. Воспитанная в двух культурах — французской и итальянской, прожившая годы со своим супругом и его любовницей в своего рода «браке втроем», Екатерина умела с легкостью решать проблемы, возникавшие при подобном сожительстве. Присущее ей неприятие всего испанского мало располагало ее к поддержке того воинствующего ханжества, которое, при содействии Испании и под флагом инквизиции, уже нахлынуло на Италию и теперь — после некоторых своих успехов — ожидало возможности окончательно затопить и владения Валуа. Жена Генриха II, ставшая с 14 лет настоящей француженкой, восхищавшаяся своим свекром Франциском I, делается выразительницей тех требований к Риму, которые выдвигают галликанские националисты.

И наконец, к 1560 году занятое ею в силу обстоятельств положение в высших властных структурах склоняет ее к тому, чтобы отдать предпочтение стратегии протянутой руки. Ведь, желая завладеть всей полнотой власти или хоть частью этой власти — а один лишь Бог мог знать, сколь властолюбива была эта женщина, — она должна была вступить в борьбу со старой командой, сложившейся некогда вокруг Генриха II и Дианы де Пуатье. А эта команда — ее называли «старый двор», — включая в себя, помимо всех прочих, Гизов, маршала Сент-Андре и Монморанси, неоднократно выступала в первых рядах сторонников антипротестантских репрессий. Чтобы отнять у этого «триумвирата» рычаги власти, следовало в какой-то мере отмежеваться от его политики подавления инакомыслия. Так в конечном итоге терпимость стала желательной, хотя и не всегда практикуемой.

В 1561 году, отделяющем смерть Франциска II от избиения протестантов в Васси, Франция стояла перед важным выбором: некоторым уже виделась такая Франция, которая, совершив крутой поворот, стала бы страной, официально принявшей протестантство. Пустые бредни? Если взглянуть на вещи со всей серьезностью, то можно увидеть совершенно четко два противостоящих друг другу лагеря и Екатерину, вырвавшуюся из тисков своей зависимости от Гизов. Она покровительствует гугенотам. Временами, как наваждение, ей приходит в голову мысль: не пора ли вести монархию в лагерь гугенотов, значительно укрепившийся и набирающийся все новых сил? И в самом деле, сотни протестантских церквей возникли по всей стране за несколько лет, последовавших за 1558 годом, годом выхода «ереси» из подполья, куда загнали ее, словно джинна в бутылку, репрессии, предпринятые по велению Генриха II.

С 1561 по 1563 год было издано множество эдиктов, близких по своему характеру к веротерпимости[105], — и это стало замечательным новшеством после жесткой линии, которой придерживались Франциск I (в свои последние годы) и Генрих II. При этом Екатерина действовала, не только руководствуясь логикой своего веровосприятия — не слишком формалистического и ничуть не догматичного, — она работала в дружном, хотя и непродолжительном, сотрудничестве со своим канцлером Мишелем де Лопиталем, которого она, впрочем, опередила в своем законотворчестве в том, что касается сосуществования конфессий. Лопиталь являлся представителем примирительно настроенных умеренных кругов чиновничества государственного и судебного аппарата Франции, насчитывавшего 11000 или 12 000, должностных лиц, для которых он, в своем качестве хранителя государственных печатей, был и ментором, и стентором — и начальником, и выразителем их интересов.

Небезынтересна сама карьера Лопиталя. Этот аппаратный деятель происходил из среды разночинной медицинской интеллигенции, ее верхнего слоя. Он пользовался протекцией некоторых членов семейства Капетингов и группировок, входивших в эту семью — в широком смысле этого слова, — чем и объясняется столь значительное его возвышение. Семья же эта в те времена стала ultima ratio — наиболее весомым аргументом и опорой для всех оппозиционных группировок в стране. Отец будущего канцлера долгое время служил Бурбонам, но опала, которой подвергся коннетабль, предопределила их падение, хотя впоследствии им суждено снова подняться, и мы знаем, каких высот они в конечном итоге достигнут (Генрих IV, Людовик XIV…). Сам же Лопиталь сумел заслужить благосклонность Маргариты Французской — сестры Генриха II и дочери Франциска I. Маргарита была доброй католичкой, что не мешало ей совершенно искренне привечать и протестантов. Лопиталь связан также и с Гизами — он пользуется их покровительством и дружит с дамами этого семейства, среди которых выделяется Анна д'Эсте — супруга герцога Гиза и дочь Рене де Феррара (воспитанной на гуманистических идеях и близкой к сторонникам кальвинизма, отцом которой был Людовик XII). Именно благодаря покровительству Гизов Лопиталь смог сделать столь блестящую карьеру и со временем стать канцлером, не будучи при этом рьяным католиком. Писатель и поэт, пишущий на латыни, Лопиталя по его воззрениям можно отнести к евангелистам эразмовского толка. Превыше всего он ставит единение всех христиан вопреки всем распрям между сторонниками папистов и гугенотов. Королевское государство, по его убеждению, должно быть светским и стоять выше конфессиональных споров. Лопиталь заключает тактический союз, который он желал бы превратить в союз стратегический, с той частью дворянства и третьего сословия, которая оказалась восприимчивой к идеям протестантства.

На собрании Генеральных штатов в 1560 и 1561 годах вместе с этими людьми он предпринимает попытку вернуть государству — для последующей продажи в пользу государственной казны — часть церковной собственности. Эти действия (слабое и отдаленное подобие мероприятий английского короля Генриха VIII, распродававшего монастырское имущество «и скопом, и в розницу»)[106] примирили с правящей группой и гугенотов, и умеренных католиков, желавших, чтобы возродившая свое достоинство, освобожденная от излишних богатств Церковь содействовала своим имуществом спасению Франции и собственному спасению. На коллоквиуме в Пуасси (сентябрь-октябрь 1561 г.) Лопиталь и королева-мать (в этот период она довольно сочувственно относилась к идеям гугенотов, как, впрочем, и ее сыновья) попытались завязать диалог теологов и наиболее видных представителей обеих сторон. Здесь были прелаты и министры, кардинал Лотарингии (тоже из Гизов) и Теодор де Без (гугенот). Камнем преткновения в этой истории явилась догма о присутствии Тела Христова в Святых дарах причастия. Одно лишь сомнение в истинности этой догмы, высказанное Безом, вызвало негодование кардиналов, поднявших голос против святотатства. Особенно усердствовали кардиналы Турнона и Лотарингии, которые вскоре были поддержаны Испанией — и иезуитами, и папистами. Тем не менее в 1561 году Екатерина и Лопиталь сумели создать нечто подобное национальному союзу, члены которого, конечно, не могли искренне любить друг друга. Этот союз имел своих представителей на высших государственных должностях, где мы видим и ультракатоликов (Гизы), и умеренных (Лопиталь), равно как и протестантов (Колиньи, Оде де Шатийон). Странное сожительство католиков и кальвинистов! Эта ситуация должна была иметь свое развитие. В 1561 году сразу за воротами Парижа гугеноты обретают практически полную свободу своей религии. Тем не менее сохраняется значительная напряженность в теологической области: что бы ни думала и на что бы ни надеялась Екатерина, невозможно соединить воду и огонь, наличие и полное отсутствие Тела Христова в Святых дарах причастия. Напряженность сохраняется и в обществе: соперничающие общины приходят в столкновение и уже убивают друг друга во имя Веры. На чашу весов брошены богатства Церкви, разжигающие алчность мирян и опасения духовенства впасть в нищету. На юго-западе страны возникает опасность крестьянской жакерии. Хрупкое единение двух лагерей рушится после избиения протестантов в Васси в марте 1562 года. Это был погром, учиненный солдатами герцога Гиза в его присутствии и в его собственных землях. И в конце 1562 года судьбы королевства, Церкви и даже законной власти висят на волоске. Власть можно взять! Конде и гугеноты могли бы в этот период захватить Карла IX и королеву, с ее собственного согласия, и со временем привести страну в лагерь протестантов. Им не хватило решимости или понимания ситуации, и они упустили эту возможность. История не может угощать подобным блюдом два раза кряду. А Гиз не упустил случая предоставить все шансы католицизму, который одержал свою наполовину урезанную победу, хотя при этом не обошлось без глубоких ран. 31 марта 1562 г. Гиз со своими сторонниками перевозит весь двор, вместе с королевой и королем, практически превращенными в пленников, в столицу. Почти та же судьба постигнет Людовика XVI и его семейство 5 и 6 октября 1789 г., когда их силой заставят покинуть Версаль и вернуться в Париж. Но Екатерина — это не Людовик Капет: не имея достаточно силы, чтобы воспрепятствовать путчистам — парижанам и сторонникам Гиза, она пытается хитростью обойти своих противников.

После событий марта 1562 года французские протестанты, все более активно поддерживаемые Лондоном[107], оказываются отрезанными от королевской власти. Резня в Васси вынудила их бунтовать, что и происходит в Орлеане и Руане. Справедливости ради надо сказать, что они сами только и ждали повода для мятежа. Чтобы помешать их контакту с англичанами, сильная королевская армия (30 000 солдат) победоносно осаждает гугенотский Руан осенью 1562 года. Двуличная, по своему обыкновению, Екатерина сама стреляет по гугенотам, ремесленникам этого города, оборонявшим его стены. Втайне, однако, она мечтает о примирении. Успехи католиков в Руане, а затем в Дрё (в декабре 1562 г.), с одной стороны, и, с другой, насильственная смерть или пленение главных папистских вождей, прозванных «триумвирами» (Гиз, Сент-Андре, Мон-моранси), повлекшие за собой ослабление позиций экстремистов, создали в 1563 году возможность возврата к миру и идеалам Лопиталя. Регентша решает, и политика религиозной терпимости по отношению к гугенотам вновь в чести, хотя и в несколько урезанном виде (Амбуазский эдикт 1563 г.). Вожди протестантов снова занимают места в Высшем совете рядом с католиками, разбившимися на две группы: умеренную и жесткую.

Два года войны — сначала холодной, затем горячей (1561— 1562 гг.) — полезны хотя бы тем, что ярко высвечивают как ее участников, так и руководителей противостоящих друг другу партий. Пока правосудное государство с Екатериной и Лопиталем во главе старается избегать крайностей и, несмотря на трудности на своем пути, силится держаться середины, протестанты или, скорее, их «боевики» все более радикализуются. Их опорой по-прежнему остаются 1400 «прочно стоящих» с начала 60-х годов XVI века протестантских церквей, и эта цифра не будет увеличиваться. Паства этих церквей располагает по большей части минимумом и материальных средств, занимает низкое социальное положение и неграмотна.

Гугенотские области — «гугенотский полумесяц» — охватывают весь Юг (в широком понимании этого географического термина) и, стало быть, несколько защищены как от репрессивных мер, принимаемых Парижским парламентом, так и от слишком частых вторжений королевской армии. Эти плодородные области простираются от Ла-Рошели к Ажену и доходят до Монпелье и Нима, поднимаясь затем на север до Гренобля и даже до Лиона. «Полумесяц» покрывает значительную часть Севенн, но весь центр и Бретань при этом остаются верными традиционному католицизму. Их не затронули новые веяния по причине местной изоляции, невежества жителей и непродуктивности их хозяйств, что характерно для мест с пересеченным рельефом, каменистыми гранитными почвами. Отметим существенное отличие этой картины от того, что мы увидим в XVII веке: пока еще южный гугенотский полумесяц не один во Франции — области по среднему течению Луары и особенно район Орлеана находятся (правда, теперь уже ненадолго) во власти гугенотов; Нормандия все еще склоняется на их сторону, а Орлеан, Каэн, Руан представляют собой оплот протестантизма и часто становятся ареной кровавых событий в начальный период Религиозных войн (1562 г.).

Во главе реформистской партии стоит часть семейства Капетингов (Бурбоны-Конде) и кое-кто из видных сеньоров. Некоторые из них состоят в родстве с королевским семейством, в частности Рошфуко, Роганы и особенно Шатийоны-Колиньи. Они приходятся племянниками самим Монморанси, а один из этих молодых людей связан с династией Валуа благодаря браку с Дианой Французской, побочной дочерью Генриха II.

Бурбоны-Конде, будучи боковой ветвью потомков Людовика Святого, являются воплощением некоторой легитимности претензий на наследование монархии. В этом отношении они выгодно отличаются от Гизов — «феодалов-полуиностранцев», лотарингцев, стремящихся добиться признания себя наследниками Карла Великого. Возглавляют семью Бурбонов несколько вождей. Самый старший из них — Антуан де Бурбон, король Наварры, который, как и его жена, Жанна д'Альбре, довольно долго дружил с «еретиками». Но Антуану, если пользоваться терминологией из области культуры и политики, была свойственна нестабильность — он все еще лелеял надежду вернуть себе те расположенные за Пиренеями территории Наваррского королевства, которые были «украдены» в 1512 году испанцами[108]. И ради этого, рассчитывая расположить в свою пользу набожного Филиппа II, Антуан Наваррский с первых же дней правления Карла IX прекращает свои заигрывания с протестантами и возвращается в лоно римской Церкви «со всем своим достоянием и своими присными». А Жанна д'Альбре, напротив, решительно примыкает к кальвинистам. Мы уже имели случай отметить, что она своей властью обратила в гугенотскую веру свой Беарн согласно известному принципу: «Скажи, кто твой правитель, и я скажу, какова твоя вера». Она включает в ряды протестантов и своего сына Генриха, который со временем станет королем Генрихом IV. И наконец, еще один кальвинист — Луи де Бурбон, принц де Конде, младший брат короля Наварры. Он легко подпадает под влияние окружающих. Нежный с дамами, он не обладает неуклонной римской твердостью, столь необходимой прирожденному вождю гугенотов. Но этот мужественный воин создал костяк военных структур протестантской партии и подзолотил герб Бурбонов — восстановил их военную и политическую репутацию, значительно подорванную после измены коннетабля. В истории восхождения Бурбонов к вершинам власти (что будет окончательно закреплено возведением на престол в 1589-1594 гг. Генриха IV) Конде сыграет существенную вспомогательную, но не главную роль.

Действительно, на первых порах Конде представляет собой переходную фигуру, а затем в решающем 1562 году подлинным вождем гугенотской партии становится адмирал Колиньи. Через Монморанси, который приходится ему дядей, он связан с королевской семьей. Семейными узами он связан также и с Бурбонами, поскольку его племянница Элеонора де Руа замужем за Луи де Конде. Колиньи — тонкий интеллектуал, прекрасный латинист, человек мысли и действия. Ему хорошо ведомы печальные неизбежности гражданских войн, заставляющие его «мятежную» партию пойти на заключение соглашений с елизаветинской Англией. Для протестантских церквей Колиньи — кладезь военной мудрости, ибо еще в правление Генриха II он был одним из военачальников королевской армии. Но ему предстоит иметь дело с сильным противником. Что касается армии, то твердые католики и сторонники Гизов располагают широкими возможностями. Герцог и коннетабль де Монморанси — оба совершенно нетерпимые к еретикам — являются законными командующими королевскими войсками и благодаря этому обладают весомым превосходством над противостоящими им мелкими протестантскими отрядами, набранными «с бору по сосенке» и состоящими из представителей сочувственно настроенного дворянства, простых французов-добровольцев и немецких наемников. Важно еще и то, что Гизы держат в своих руках местные парламенты. И наконец, не портит дела и то, что кардинал Лотарингии, брат герцога Гиза, является одним из высших руководителей французской Церкви. А служители этой Церкви в своем большинстве поддерживают главным образом лагерь ультрапапистов (хотя умеренные епископы, такие как Жан де Монлюк и Морвилье[109], бесспорно, сохраняют еще свое влияние). Общественных групп, выступающих в поддержку католического экстремизма, множество. Они опираются на молчаливое большинство в деревнях и во многих городах. Это большинство чувствует себя глубоко уязвленным уже самим по себе скандальным фактом появления нового религиозного культа, конкурирующего со старым, и горит желанием выразить свое возмущение. Уже с самого начала правления Карла IX появляются некоторые зародыши возникших в дальнейшем папистских лиг. В общенациональном масштабе это известный «триумвират» (Гиз, Монморанси и Сент-Андре). А на региональном уровне действует рыцарь Блэз де Монлюк — французский сторонник Филиппа П. Он вдохновляет на борьбу католиков тех юго-западных областей Франции, где особенно активны гугеноты.

Однако с 1563 года на несколько лет в стране устанавливается мир. Государство снова способно хоть сколько-нибудь эффективно осуществлять одну из своих естественных задач — восстановить гражданское согласие, примирив сторонников короля, гугенотов и интегристов. Начатое 24 января 1564 г. в обстановке разрядки 27-месячное путешествие по Франции, задуманное Екатериной, чтобы показать великое государство своему сыну Карлу IX, само стало важным умиротворяющим фактором, позволившим почувствовать и понять, как относятся подданные к монархии, а монархия — к подданным. Весь двор сопровождал в этом путешествии молодого самодержца. Покинув Париж, все двинулись на восток и через Труа добрались до Бар-ле-Дюка. Отсюда они отправились на юг, двигаясь вдоль Соны и Роны. В суровые зимние месяцы 1565 года король и его двор пересекли весь Лангедок, посетив Монпелье, Каркассонн и Тулузу. Их пребывание в Байонне дает повод для разноречивых толкований: состоявшиеся здесь контакты между французским правительством и Испанским двором дали повод гугенотам считать, что именно тогда была начата подготовка Варфоломеевской ночи. Подозрение было неосновательным, но пророческим. От Байонны через Шаранты путешествующий король и его двор направились в вассальные земли и в Бурбонне. Возвратились в Париж весной 1566 года. В итоге, с учетом всех отклонений от маршрута и возвратов к нему, было пройдено пешком или верхом около 4500 км. По пути вершилось управление страной благодаря присутствию короля и во время происходивших через день остановок кортежа. Традиция такого способа правления давняя и мало чем отличается от метода, который использовал в свое время непоседливый Карл Пятый или, скажем, такой властитель, как марокканский султан Мюлей Хасан, правивший именно так с 1873 по 1894 год. Народ Франции, который королевский двор мог видеть во время своего путешествия, постепенно представал лишь в виде смены провинций и городов. На их обитателей король и его окружение производили тем большее впечатление, чем меньше тратили времени на каждый из городов и каждую из провинций. А если верить описавшим это путешествие великолепным хронистам Бутье, Деверпу и Нордману, его участники отнюдь не пренебрегали возможностью посвятить свое время туристским достопримечательностям (памятникам древности). И это был редкий случай, когда двору пришлось изменить трем обычным направлениям своих прогулок, которыми были до того Шампань, Нормандия и долина Луары. Теперь он оказывается на несколько сезонов в землях, где говорят на провансальском наречии, на языке «ок», — в землях Аквитании, Прованса, Лангедока, над которыми (в каждой области по-своему) «висит угроза» протестантского проникновения. Люди двора пытаются получить реальное представление о королевстве. A priori, на основе знакомства с некоторыми весьма примитивными картами, они приписывали ему форму ромба или квадрата (нынешнего шестигранника в то время еще не существовало). Некоторые из них даже знают, что на территории квадрата проживают по меньшей мере 16 млн. человек (в действительности — около 20 млн. в нынешних границах Франции). Как ни парадоксально, но в текстах того времени этот квадрат становится кругом, речь там идет о «круговом обходе», объезде по окружности. Екатерина и Карл, как они считают, передвигаются вокруг государственных территорий, ставя на них «марку» их принадлежности, демаркируя особенно чувствительные участки границы своим присутствием там. Это были границы с Лотарингией, Савойей, Испанией… Путешествующий королевский двор выглядел, как двинувшийся со своего места городок с населением, которое по численности не станет меньше в течение следующих веков: 15 000 лошадей, от 10 000 до 15 000 человек (из коих три четверти — мужского пола) со всем багажом, нужным для того, чтобы привыкшие к комфорту путешественники не скучали в дороге, и соответствующими запасами провизии, удовлетворяющей их изысканные вкусы… А с ними и эпидемии (в частности, эпидемия чумы, поразившая кортеж в долине Роны).

Но пребывает ли руководство государства на одном месте или путешествует — стратегия его меняется мало. Конечно, уже проходит то время, когда Екатерина и ее окружение искренне или притворно-открыто демонстрировали свои прогугенотские настроения (как то было в 1561 г.). Теперь чаша весов в верховной власти склоняется в сторону католицизма, хотя политика правительства по-прежнему направлена на поддержание хоть какой-то возможности мирного сосуществования противоборствующих религиозных партий. В этом духе выдержан Амбуазский эдикт 1563 года (март). Этим эдиктом закреплялся возврат (временный) к миру. Было официально разрешено протестантство для тех вершащих суд и расправу властителей, которые того пожелают, но лишь в одном из городов каждого судебного округа. При этом на местах людям приходилось лавировать между основными коалициями, состоявшими из родни короля и крупных сеньоров: партией Гизов на востоке страны, коалицией Бурбонов-кальвинофилов, сохранявших свое влияние в Пикардии, в Нормандии и на юго-западе страны, семейством Монморанси с его вотчиной в Лангедоке, но имевшим опору и в самом центре старого домена Капетингов между Орлеаном и Суассоном. Королева-мать сумела (ненадолго) избавиться от представителей крайних течений: в начале 1564 года она удалила из Высшего совета Гизов, католических консерваторов-интегристов, а также и всех Шатийон-Колиньи, гугенотов. Но если судить здраво, то окажется, что после этого она очутилась в еще большей изоляции, чем ранее, — в противоположность Генриху II, который держал при себе обе враждующие партии, используя в своих интересах каждую из них или сталкивая их между собой. Партию сторонников Екатерины, неотделимую от власти и пользующуюся поддержкой высшего духовенства и умеренного чиновничества (Лопиталя, епископа Монлюка, прокурорского сына — епископа Морвилье), можно считать стоящей на правом краю центристов. Она занимает господствующие позиции и укрепляется, находя более или менее твердую поддержку со стороны крупных сеньоров, остающихся или ставших центристами (кардинал де Бурбон, Монморанси). Все эти политические комбинации, строясь и перестраиваясь, приводят к укреплению роли чиновничьих аппаратов государственных секретарей (Лобеспина и обоих Роберте), получивших официальный статус со времен Генриха II и уже являющихся по сути зачатками будущих министерств. Теперь квадрига государственных секретариатов уже не удовлетворяется своим подчиненным положением и той сугубо исполнительской ролью, которая в течение десятилетия, предшествовавшего периоду гражданских войн, казалась их уделом.

Силу этому странствующему правительству дает то, что немного похоже на частично обретенное единство. Но оно остается слабым, находясь в изоляции между молотом Гизов и гугенотской наковальней. Чтобы навести порядок и погасить разгорающиеся конфликты между сторонниками соперничающих конфессий в нескольких провинциях, оно отправляет туда маршалов Франции и нескольких правительственных комиссаров. Им удается несколько успокоить народ, уповающий на то, что на каком-то этапе своего путешествия сам король явится к нему собственной персоной и его целительное присутствие все уладит. В течение первой трети своего правления Карл IX, используя незначительные материальные средства, но задействовав могучий авторитет символа власти, почти сумел сохранить непрочный мир в своем королевстве. Но двойственность его политики остается неизменной. И политика умиротворения, несомненно, действует. Государство, не располагающее достаточными силами и средствами, желало бы стоять над обеими мощными и агрессивно настроенными партиями. Но в то же время появляется искушение раз и навсегда покончить с распространением протестантских идей, уже породивших первые волнения. Почему бы не ликвидировать некоторых наиболее видных руководителей гугенотов, чтобы избежать массового избиения их рядовых сторонников? Как говорили в те времена: одна голова лосося всегда дороже тысячи лягушек. При этом лососем, конечно, должен был стать Колиньи, но расчеты окажутся ошибочными: когда начнется Варфоломеевская ночь, убивать станут всех подряд, без разбора.

Однако ночь Святого Варфоломея со всеми подробностями избиения гугенотов хотя и близка, но еще впереди. А мы, вместе с Карлом IX, еще на некоторое время останемся в «докоперниковом» периоде, когда Солнце обращается вокруг Земли, а король — вокруг центральных областей своего королевства, чтобы подданные могли проявить свое почтение и уважение к нему, а там, где это возможно, были приведены к покорности и повиновению. Изображения короля, вступающего на своем пути в очередной город — а он посетил десятки городов, — представляют его, согласно воззрениям сопровождающих и встречающих, в образе то библейского Давида, поражающего Голиафа, то Соломона, Иешуа, сокрушающего идола Ваала, или Иосафата, сражающегося с моавитянами. Католики не против таких сравнений. В восторге от них и протестанты, знатоки библейских текстов. Обращаясь то к ветхозаветным персонажам, то к именам из Нового завета, принимая облик то царя Израиля, то христианнейшего короля, на своем пути Карл тысячи раз возложил руки на золотушные язвы своих подданных. Он обрел таким образом множество приверженцев, и его харизма действовала как на простолюдинов, так и на элиту нации. Он заявляет urbi et orbi, что правит «благочестиво и правосудно», причем первое влечет за собою второе. Не довольствуясь обращением к иудейско-христианскому наследию, он ищет поддержки и у героев, заимствованных из греческой мифологии (или же, на худой конец, это делает за него сама «общественность») — и в иконографии его торжественных вступлений в города он появляется в облике то Персея, освобождающего Андромеду, то Тесея, уничтожающего Минотавра, то Геракла, убивающего Цербера.

Образы, почерпнутые из истории Древнего Рима, наделяют его чертами мудрых императоров, которые сумели покончить с гражданскими войнами или помешать их возникновению. Это императоры Август, Антонин Пий, Траян, Александр Север. При этом налицо стремление раз и навсегда порвать со всеми имперскими атрибутами, поскольку угроза со стороны Империи Габсбургов еще не устранена окончательно, и поэтому в некоторых случаях Карл изображается в облике вымышленного короля галлов — Паризиуса или Люкдюнуса — или же некоего галльского Геракла, могучего и человечного, в котором угадываются персонажи истории Франции — конечно, Хлодвиг (по причине его крещения), Карл Мартелл и Карл Великий (выступавшие против сарацинов и идолопоклонников-саксонцев), Людовик Святой… и даже Раймунд Тулузский, возглавивший первый крестовый поход.

Это обращение к историческим метафорам, вероятно, могло хоть как-то восполнить слабость реальной военной силы, которой располагала монархия. Но Карл действовал также и путем издания ордонансов, свидетельствующих о логичной последовательности дальнейших шагов власти, хотя и не осуществимых в тот момент: он обязывает епископов и губернаторов проживать в их диоцезах и округах, возвращает себе право взыскания некоторых налогов. Он заявляет о своем праве самому назначать муниципальных чиновников в городах. Такой способ правления при помощи дальних путешествий, приправленных символикой в целях пропаганды и публикацией ордонансов сохранится вплоть до начала 60-х годов XVII века. И к этому времени можно было ожидать переворота, подобного тому, который произведен Коперником: Король-Солнце во славе своей встанет в центре своего государства, чтобы спокойно править им. И все орбиты кардинально изменятся: теперь и двор, и все подданные должны будут обращаться вокруг Его Величества, но не наоборот…


VIII. ТОЧКА ПЕРЕЛОМА

Но до этого еще далеко. В сентябре 1567 года длившийся четыре года хрупкий мир рассыпался в прах. В 1566 году гугеноты (которые и сами не всегда вели себя безупречно) подверглись кровопролитным нападениям католиков в Памье и затаили обиду. Но главное — они напуганы той угрозой, которая исходит от испанских отрядов — знаменитых tercios[110]под командованием герцога Альбы[111], появившихся на северных и восточных границах королевства. Они пришли, чтобы подавить восстание фламандцев — кальвинистов-иконоборцев, стремящихся к независимости, но могут расправиться заодно и с кальвинистами королевства. Французские протестанты опасаются также и швейцарских наемников Карла IX. На швейцарцев возлагалась задача следить за отрядами войск Мадрида и «опекать» их. Но они могли при случае взяться и за искоренение «ереси». На осень 1567 года протестантские вожди Колиньи и Конде наметили проведение действий, которые они считали превентивными, но противники расценили их как агрессивные. Неподалеку от Мо они попытались захватить королеву-мать вместе с молодым королем, опять-таки надеясь сосредоточить таким образом в своих руках всю легитимную власть в монархии. Мысль не новая, и снова неудача. Провал попытки захвата в Мо имел своим следствием возобновление военных действий, хотя и непродолжительных, но весьма ожесточенных. При поддержке своих сторонников в городах и сочувствующей части дворянства, опираясь на дружественные связи с германскими протестантами, гугенотская партия — а теперь это именно партия — смогла совершить настоящий подвиг — мобилизовать 30 000 бойцов из французов и немецких рейтаров. И те и другие выступают против существующего истеблишмента и его вооруженной силы, с которыми теперь и Гизы, и сама Екатерина. Взбешенная попыткой захвата ее и сына в Мо, она окончательно порывает с протестантами, к которым питала симпатию с 1561 года. Теперь гугенотам приходится противостоять еще и ряду видных членов католического меньшинства семейства Бурбонов (например, Монпансье), и части людей из окружения Монморанси (таких, к примеру, как Косее).

Второй Религиозной войне (сентябрь 1567 г. — март 1568 г.) сопутствует выдвижение новой программы: принцы — сторонники Реформации настоятельно требуют созыва Генеральных штатов, которые должны подготовить переход к более «подконтрольной» им монархии, соответствующей по духу предстоящему десятилетию «делателей королевств». Политические требования сочетаются таким образом с требованиями религиозного характера. Такое сочетание чревато далеко идущими последствиями. И уже просматривается перспектива того, что вскоре, в 70-х годах столетия, возникнет полупротестантская область — территория Объединенных провинций Юга. И одновременно подходит к концу целая эпоха (хотя и непродолжительная). Дело в том, что пока еще, и в последний раз, на карту поставлена судьба Парижского бассейна (на всем его протяжении — от долины Луары через Иль-де-Франс и далее до восточной границы). Он все еще мог остаться стратегическим и географическим достоянием гугенотов в случае их победы. В дальнейшем, на протяжении следующих войн, протестантизм будет вынужден отступать к своим базам в южных областях. Отныне он будет способен вернуть себе сильные позиции в Северной Франции лишь при поддержке многочисленных умеренных католиков — так называемых роялистов. Без них он не сможет играть сколько-нибудь весомую роль. Дело в том, что начиная с 1562 — переломного — года «карьерный взлет» протестантизма оказывается заторможенным. Уже схлынула мощная волна новообращений, хотя еще идет процесс консолидации партии, строительства партийных структур. Но это уже далеко не тот период бурного «прилива новых членов», который имел место в конце 50 — начале 60-х годов столетия.

В событийном плане в ходе второй Религиозной войны поражение гугенотов под Сен-Дени в 1567 году показывает их неспособность поставить столицу под свой контроль, хотя в этом сражении убит вставший под знамена войск Карла IX их старый друг-недруг коннетабль де Монморанси, что могло послужить им лишь слабым утешением. И вскоре у обоих лагерей уже не остается средств для содержания своих армий, состоящих по большей части из наемников. Иначе говоря, Франция, а не только казна тех и других, разорена в результате этих опустошительных войн. Мир, который станет лишь перемирием, подписан в Лонжюмо в 1568 году. По его условиям, восстанавливаются некая половинчатая веротерпимость по отношению к еретикам и более или менее мирное сосуществование приверженцев обеих религий, готовых пустить в ход когти при первом же удобном случае.

Третья Религиозная война (август 1568 г. — август 1570 г.), как того и следовало ожидать, не была отделена от второй чем-то, подобным Китайской стене. В период от заключения (отнюдь не чистосердечного) мира в Лонжюмо (1568 г.) и до возобновления военных действий не прекращались притеснения гугенотов, нападения на них, несмотря на проявляемую монархическим государством некую терпимость. В некоторых же — более опасных — случаях это происходило и при прямом пособничестве королевского правительства агрессивным действиям католиков. Но и протестанты отвечают им тем же, как это было осенью 1567 года, когда случилось избиение католиков в Ниме, ставшее уменьшенным прообразом Варфоломеевской ночи, если брать ее зеркальное отражение. В 1568 году гугенотские вожди Конде и Колиньи оставляют свои замки в Бургундии из страха перед Таванном — ультракатоликом и губернатором провинции. Начинается их исход к Ла-Рошели в сопровождении все более многочисленной толпы, состоящей из родственников, друзей и единомышленников. Их переправа вброд через Луару уподобляется чуду перехода евреев через Красное море при их бегстве из Египта от притеснений, чинимых фараоном. Библейские аналогии поднимают дух этого воинства, тогда как католики взывают к помощи того смертоносного ангела, о котором говорится в Апокалипсисе. Против обоих вождей гугенотов, которых вскоре поддержат младший Конде и Генрих Наваррский, выступает, как и прежде, кардинал Лотарингский с примкнувшим к нему юным герцогом Гизом. Екатерина тем временем не перестает вспоминать обиды, нанесенные ей протестантами. Теперь, после их неудачной попытки организовать в Мо ее похищение, эти обиды воспринимаются болезненнее. При этом в силу присущей ей привычки она по-прежнему верит в возможность окончательного компромисса по завершении боев. Помимо Карла IX она может полагаться и на своего младшего сына — герцога Анжуйского, будущего короля Генриха III, который, не будучи одарен способностями большого стратега, не лишен, однако, мужества воина. Зона ожесточенных кровавых боев постепенно смещается к юго-западу, поскольку в Парижском бассейне обновленный католицизм сумел потеснить, подавить и изгнать ересь, и эта область отныне надежно провакцинирована против приступов реформационного недуга. В этой войне Колиньи и Конде проигрывают свои большие сражения (при Жарнаке — 13 марта 1569 г., при Монконтуре — 3 октября 1569 г.). Конде погибает в бою, и роялисты глумятся над его трупом, выставленным на всеобщее обозрение на спине ослицы. В этих отвратительных надругательствах принимает участие и Генрих Анжуйский. И такого рода картины будут не раз повторяться в ходе гражданских войн.

Адмирал Колиньи был неважным тактиком в ближнем бою, но в трудные времена показал себя прекрасным стратегом. Он начинает перестройку своей армии на Юге, который заявляет о своих симпатиях к кальвинизму. Начиная свой «великий поход» (1569-1570 гг.), адмирал спустился в долину Гаронны, где существовало множество гугенотских общин (Клерак, Тоннен, Ажен…). Без колебаний он отбирает здесь имущество, а иногда лишает жизни многих католиков. При этом он опирается на сложившиеся здесь вокруг местной кальвинистской элиты локальные республики в Ниме и Монпелье. С этими новыми географическими козырями французское протестантское пространство принимает свой окончательный вид. На севере его крайней точкой становится Ла-Рошель и ее корсары, бороздящие океан, остающийся во власти католиков. На юге его основная опора — Лангедок и Гиень, а на востоке — Дофине. Колиньи, получив подкрепление для своих отрядов в долине Гаронны и в Лангедоке, теперь может замкнуть кольцо своего маршрута, направившись на север вдоль Роны. Он вступает в Бургундию, откуда бежал двумя годами ранее. Бургундские поборники Святого Духа, ярые католики, тоже пополнившиеся новыми силами, поднимают население на борьбу с «ересью». Но и на этот раз обе стороны — и гугеноты, и паписты, — крайне нуждаясь в деньгах, не имеют больше средств на содержание ни наемников, ни солдат регулярной армии. В этих условиях и был заключен Сен-Жерменский мир (август 1570 г.) — мир непрочный и недолговечный, который вернет течение времени и событий в стране в привычное русло. Этот мир по-прежнему неладно скроен — провозглашены свобода совести (но только теоретически) во всем королевстве, безопасность для мест отправления религиозного культа гугенотов, относительное равноправие обеих соперничающих конфессий. Таким образом, правящая элита кое-как воссоединяется.

Колиньи получает возможность снова влиться в нее на некоторое, теперь уже недолгое, время. Эта элита группируется ныне вокруг сыновей Екатерины и оставшихся в живых членов семейств Бурбонов, Гизов и Монморанси, а также вокруг ряда новых светских и духовных сановников (Лобеспина, Вильруа, итальянца Бирага). Персонажи обеих противоборствующих сторон образуют ядро или входят в непосредственное окружение Высшего совета. Среди католиков постепенно выделяется умеренное крыло, которому вскоре дадут название «политического». В их попытках достичь примирения отчетливо заметны признаки влияния воззрений и трудов Монтеня. В свою очередь, воинственный Монлюк, убежденный антипротестант, проповедует жесткость по отношению к гугенотам: он констатирует, что успехи на полях сражений благоприятствуют утвердившейся религии, но «эти чертовы писаки» со своими бумажками, те, кто подписывает соглашения о перемирии, повышают шансы на сохранение чуть ли не мирного сосуществования с гугенотами. По его мнению, такое сосуществование прискорбно и опасно для истинной веры. В группе молодых принцев и Гизы, и Наварры, Конде, Анжу, Алансоны — все они союзники или кузены, воспитанные в окружении Екатерины, — уже готовятся к междоусобной борьбе и если и достигают примирения, то лишь для того, чтобы в следующий момент успешнее вцепиться друг другу в глотку. Все они погибнут насильственной смертью.

После заключения Сен-Жерменского договора (1570 г.) вновь вступает в свои права привычная логика или, скорее, геополитика Французского государства. Ни для кого, кроме Гизов и их парижских союзников, тесно с ними связанных, и речи быть не может о том, чтобы подчинить королевство имперским ультракатолическим устремлениям какого-то Филиппа II, и поэтому, как это и ранее случалось в периоды разрядки или даже оттепели, коими изобилует история монархии во Франции, с 1570 года для гугенотов в стране наступает время поблажек и послаблений. На непродолжительное время они получают возможность пользоваться некоторой, впрочем, довольно ограниченной, свободой. Правители страны более благосклонно взирают на то, что находится по ту сторону Рейна и пролива Ламанш: на друзей французских протестантов — лютеран Германии, Нидерландов и Англии. Екатерина, как профессиональная сваха, уже присматривается к возможности женить своего сына Генриха, герцога Анжуйского, на Елизавете Английской. А Елизавета, хоть и не очень верит в такую возможность, «развлекает публику», любезничая с французами по этому поводу в дипломатической переписке. Можно же и пожеманничать ради достижения разрядки или взаимопонимания, хоть оно едва отмечено сердечностью. Не останавливаясь перед риском нанести оскорбление Филиппу II, флорентинка задумывается о возможности вернуть себе влияние на Миланскую область (это было давней мечтой ее свекра Франциска I, которым она всегда восхищалась и которому стремилась подражать, в частности предлагая некоторые «новые» решения политических вопросов). Отнюдь не впадая в протестантство, она тем не менее подумывала о перестройке внутренних структур католической Церкви при содействии Англии и Империи, пренебрегая отношением Испании к этим планам.

В осуществлении своих планов она рассчитывает опереться опять же на своего любимого сына — герцога Анжуйского и на троицу своих итальянских советников (Гонди, Невера, Бирага[112]), а также на неизменную группу центристов, состоящую из аристократов и сановников (молодого Монморанси, Лобеспина, Морвилье[113]). Обе группы вскоре разойдутся во мнениях, поскольку итальянцы занимают крайние позиции в своем католицизме, в отличие от умеренных католиков, таких как Лобеспин. А Екатерина желает теперь связать с судьбой французской короны и партию гугенотов, поставив ее в подчиненное положение. С этой целью она вынашивает планы женитьбы молодого вождя кальвинистов Генриха Наваррского из семейства Бурбонов на своей дочери Маргарите Валуа. Старый прием матримониальной стратегии! Он используется ради того, чтобы попытаться такой женитьбой связать всех Бурбон-Конде с интересами старшей ветви рода. Людовик XIV не будет оригинален, когда в свое время решит выдать своих внебрачных дочерей последовательно за трех наследников семейства Конде-Конти. Это своего рода заимствование техники прививки «корзинкой», используемой садоводами, когда на один ствол прививается несколько ветвей так, чтобы они сходились вместе выше пенька-подвоя. Екатерина помышляет о национальном единстве, но, действуя таким образом, тем самым ipso facto исключает из него ультракатолическую партию Гизов. При этом Екатерина — добропорядочная мать семейства — доходит до применения при помощи своего сына, герцога Анжуйского, мер физического воздействия — избиения юной принцессы Маргариты Валуа, когда та позволяет себе влюбиться в молодого герцога Гиза, что грозит поставить под вопрос наваррские планы ее матери.

А у гугенотов Колиньи вскоре после заключения Сен-Жерменского мира возвращается ко двору и пожалован королевской милостью Карла IX. Оставаясь главой протестантской организации, он опирается на высших представителей гугенотского движения, низовые звенья которого сохраняются во многих регионах страны. Организацию питают более или менее регулярно поступающие взносы ее членов. Это, видимо, первый в новой истории Франции пример «партийной» организации (Католическая лига вскоре станет вторым такого рода примером). Адмирал, по правде говоря, отнюдь не ограничивается подражанием Екатерине, которая, как мы видим, поглядывает за Ламанш, замышляя маловероятную женитьбу своего сына на королеве Елизавете. Колиньи прежде всего гугенот, но он к тому же истинный француз и реалист, и он не поглядывает за пролив, и его внимание привлекает лишь то, что находится по эту сторону Ламанша. Здесь он ставит себе целью поддержать только что вспыхнувшее в Нидерландах восстание против испанского владычества. Именно на этой почве он намерен проводить сильную национальную политику. Такая политика не должна быть стеснена всякого рода запретами и ограничениями, которые столь часто выдвигались интегристами мадридской ориентации и противоречили государственным интересам Лувра или Фонтенбло. Колиньи пытается даже осуществить некоторые практические шаги в этом направлении: с горсткой единомышленников-кальвинистов в 1560-х годах он предпринимает попытку (совершенно безуспешную) колонизовать Флориду. Он устремляет свой взор не за пролив, а за океан…

И вот произошло совпадение во времени: Карлу IX, родившемуся в 1550 году, пошел 20-й год, и он был бы рад освободиться от гнетущей материнской опеки. Появление возможности сделать свой собственный политический выбор совпадает по времени с наличием множественности предлагаемых разными поколениями решений. Противоречия между Екатериной и Карлом IX становятся прообразом грядущих расхождений (правда, обратных по своей направленности) между королевой-матерью и другим ее сыном — герцогом Анжуйским, будущим королем Генрихом III, который унаследует трон после смерти Карла. Екатерина, конечно, не прочь потревожить Филиппа II перспективой (весьма, правда, маловероятной) английского брака Генриха Анжуйского. Однако с присущей ей осторожностью она вовсе не склонна пойти на окончательный разрыв с испанцами, что неизбежно случилось бы, возьмись Франция оказывать помощь против них мятежному населению Голландии. Но Карл — молодой человек, жаждущий славы, и ему чужды опасения матери. Что касается смелой политики во Фландрии, то он примыкает к Колиньи, которого ласково называет своим отцом, и полностью поддерживает его планы. Так сходятся линии дворцовых интриг королевы-матери, стремящейся сохранить свою власть, и сына, желающего избавиться от ее опеки, со стратегическими линиями государственной политики, принимающей (или не принимающей) в расчет целесообразность пронидерландской или антииспанской ориентации.

В этой обстановке возникает тонко рассчитанный Екатериной контрзамысел, который так долго и старательно вынашивался ею, что после своего провала обернулся против своей вдохновительницы, породив сокрушительные «побочные результаты». С июля 1572 года королева-мать замышляет убийство Колиньи руками кого-нибудь из окружения Гизов. При этом было бы достигнуто несколько целей одновременно: устранение Колиньи позволяло скомпрометировать Гизов, которых обвинили бы в стремлении продолжать традицию кровной мести, издавна сложившуюся в их отношениях с родом Шатийон-Колиньи (адмирала, как известно, обвиняли в том, что он не скрыл своего удовлетворения при известии об убийстве протестантом Польтро де Мере старшего Гиза[114]). Для Екатерины важно было «заполучить обратно» Карла IX, которого ликвидация Колиньи освободила бы наконец от влияния слишком любимого им наставника и который стал бы вновь прислушиваться лишь к советам своей матери. Таким образом королева достигала двоякой или даже троякой цели, поскольку одновременно избавлялась бы и от Гизов (опозоренных убийством, которое стали бы приписывать им), и от Шатийон-Колиньи, «устраненных» в лице главы их семейства. А брак католички Маргариты Валуа с кальвинистом Генрихом Наваррским, много терявшим со смертью своего фактического опекуна, каким являлся для него адмирал, и уже обреченным на скорый переход в католичество, обещал принести весьма щедрые плоды на ниве руководимой Екатериной борьбы за национальное согласие. Ей досталась бы почетная роль умиротворительницы соперничающих сторон.

Затея во многом спорная, но имеющая, однако, некоторые прецеденты в истории Франции. Попытка политического убийства в 1572 году не первая и не последняя в этом ряду. С точки зрения открывавшихся ею перспектив было бы, возможно, лучше, если бы она удалась. Однако этого не случилось. 22 августа 1572 г. (через пять дней после пышной свадьбы Генриха Наваррского и Маргариты) один из служителей и подручных семейства Гизов — Морвер стреляет в Колиньи из аркебузы, но рана несмертельна. Немедленно все подозрения гугенотов падают сначала на лотарингцев, а затем и на королеву-мать.

Первоначально — и самые надежные свидетели это подтверждают — ничто из того, что вскоре станет ночью Святого Варфоломея, ни в коей мере не замышлялось, хотя предчувствие чего-то подобного уже давно «носилось в воздухе». Но развитие событий все более и более ускользало из-под контроля главных действующих лиц. Потребовалось совпадение разнородных факторов, чтобы все это вместе привело ко всеобщей резне. Не будем, однако, обелять и снимать ответственность со всех и с каждого: «виновными» в этом были умонастроения, свойственные тому времени, — в них таились скрытые причины любого погрома.

Вернемся к рассмотрению развития событий. После неудачного выстрела Морвера Екатерина почувствовала грозящую ей опасность. Вечером 23 августа она говорила с обычными своими приближенными, а также и с некоторыми другими людьми, которые случайно оказались поблизости. Это были прежде всего итальянцы (Бираг, Невер, Гонди-Рец), затем Ангулем (побочный сын Генриха II), Таванн и, конечно, герцог Анжуйский, а также — несколько позднее — и Гизы.

Возникла необходимость пойти на «крайние меры». Чтобы обезопасить виновных (Екатерину, Анжуйского и Гизов), теперь следовало убить уже не одного, а несколько десятков протестантских руководителей, съехавшихся в Париж на только что состоявшуюся свадьбу Генриха Наваррского. Пощадить должны были одних лишь членов королевской фамилии (самого Генриха и Конде). Однако, чтобы начать бойню, нужно было заручиться согласием Карла IX. И в конце концов, поддавшись давлению на него со всех сторон, поздним вечером король уступил уговорам и дал согласие на избиение гугенотских вождей. Убийствами заговорщики надеются устранить всех тех, кто выдвигает обвинения против организаторов покушения и может представлять опасность. Эти убийства совершаются 24 августа 1572 г. между 3 и 5 часами утра. Колиньи и все наиболее видные представители гугенотской аристократии гибнут от рук внезапно напавших на них солдат Гиза и короля. Следовательно, продуманная и организованно направляемая «ночь длинных ножей» завершилась до наступления дня. На данном этапе эта акция была и неблаговидной, и преступной, но все еще позволяла надеяться на возможность держать ее под каким-то контролем, направлять по воле правительства, будь то и воля преступная…

Однако начиная с 5 часов утра 24 августа 1572 г. происходит непоправимое: правители теряют контроль над ситуацией. Теперь на сцену выходит парижский народ, и это слово здесь обозначает отнюдь не только «простонародье», но и прежде всего местных руководителей органов муниципальной власти и отрядов ополчения (приверженцев Гизов) — тут «и полицейское начальство, и командиры квартальных стражников, и их десятники» вкупе с богатыми торговцами, младшими армейскими офицерами, ремесленниками и… проходимцами всех мастей. Королевское правительство хоть и предпринимает несколько похвальных попыток сдержать разгул страстей, но оказывается совершенно не в состоянии обуздать разбушевавшихся горожан, давших волю своим чувствам, созвучным, по их мнению, официальным установкам. В течение нескольких дней — и особенно в воскресенье, 24 августа, в понедельник и во вторник — шло поголовное истребление гугенотов: старых и малых, женщин, детей и нерожденных младенцев, протестантской элиты, среднего класса, ремесленного люда — и разграбление их имущества. Затем мало-помалу накал страстей начинает спадать. Было ли убито в эти дни в Париже, население которого, хотя и поредевшее в ходе войны, все еще составляло почти 300 000 жителей, 3000 или, может быть, 4000 человек? Историки и сейчас продолжают об этом спорить.

В дюжине провинциальных городов, где в период с августа по октябрь 1572 года прошли свои, местные, варфоломеевские ночи, они принимали форму то городских погромов (как в Париже утром 24 августа), то просто массовых избиений, организованных слишком старательными местными властями (как это было поначалу и в столице в первую «ночь длинных ножей»). Однако, как в одном, так и в другом случае ни Карл IX, ни его правительство не имели отношения к этим событиям. И уж в том, что касается провинции, умысла королевской власти обнаружить нельзя.

Эти события освещены в трудах двух историков — Жанин Гаррисон и Наталии Дэвис, причем вторая подчас обогащает нюансами заключения первой. Опираясь на их труды, попытаемся предложить объективный анализ происшедшего.

Варфоломеевская ночь — мятеж на религиозной почве, последовавший за убийствами, совершенными по приказу правителей, и вылившийся в события, далеко перекрывшие по своему значению сами эти убийства. Задачей при этом было прежде всего насильственное восстановление «истинности» — истинной католической веры, поруганной гугенотами. Разве не гугеноты в 1571 году, уже после заключения Сен-Жерменского мира, вызвали возмущение народа разрушением Гастинского креста, воздвигнутого в память о «заслуженном» наказании, которому были подвергнуты двое купцов-протестантов, скрывавших у себя сторонников «женевской веры»? Варфоломеевской ночью надо было очистить Париж от «еретической скверны», от «надругательств над верой», проистекавших не только из действий протестантов, но уже из самого факта их присутствия в столице. И разве они не творили стократ надругательств над скульптурами святых и Девы Марии, не профанировали то, что свято?…

Собравшись в толпы, убийцы совершают над своими жертвами обряд очищения огнем и водой: после 24 августа их тела, живые или мертвые, сбрасывают в Сену или сжигают. Среди парижан многие слишком долго страдали от нищеты и нехватки продуктов питания, вызванных постоянно возобновлявшимися после 1561 года войнами. Им проще всего видеть причину своих страданий в гугенотском движении. Именно оно — помимо своей воли — стало первопричиной всех несчастий. В протестантах видят зачинщиков всех конфликтов, ввергнувших страну в нищету. Само существование во Франции этих безбожных еретиков навлекло на нее Божий гнев (таким образом и сама она в какой-то мере стала грешной). А Божий гнев нашел свое выражение в различного рода катастрофах (голодные годы, войны, эпидемии, наводнения и прочие стихийные бедствия). Выход один — уничтожать кальвинистов, ибо известно: сдохнет гадина — высохнет яд. Последняя книга Пятикнижия и Апокалипсис в горячечных проповедях с алтарей дают десятки образцов текстов, оправдывающих подобные избиения.

Городские массы, жаждущие восстановления порядка в обществе и сакральной иерархии, берут в свои руки отправление правосудия. Они действуют тем более решительно, что королевское правительство само подтолкнуло их к этому, организовав первые убийства, которые несколько позже его же и напугали. Как бы то ни было, среднее звено муниципального начальства не только действовало вместе с убийцами, но и по собственной воле возглавляло их отряды. Разгул насилия таким образом в глазах насильников выглядит как что-то законное, и законное вдвойне, поскольку церковники — особенно в Бордо — всячески раздувают вспыхнувшие страсти.

К тому же Господь дает тому свое благословение: в полдень в понедельник, 25 августа 1572 г., на кладбище Невинно убиенных, в святейшем из всех святых мест, случилось чудо — зацвел боярышник. Теперь убийства творятся ради причастности к святому делу, а не ради собственного обогащения. Грабежи, которыми при этих событиях действительно сопровождаются убийства, играют побочную роль: нельзя серьезно утверждать, будто подспудной причиной этих убийств была классовая борьба, желание бедняков раз и навсегда покончить с богачами. Конечно, во всех социальных группах было немало гугенотов, и больше всего их сторонников — потенциальных жертв резни — было среди высших представителей буржуазии и дворянства. Однако как с одной, так и с другой стороны, как среди убийц, так и среди убитых были и люди состоятельные, и бедняки.

Дегуманизация жертв, мужчин и женщин, в глазах их губителей, позволявшая с еще большей легкостью обрекать их на смерть, проявлялась в надругательствах над телами погибших: им вырезали внутренности, отрезали половые органы и т.п. В первую очередь подобному осквернению был подвергнут труп Колиньи. Никакого уважения к тем, кого не хотели считать людьми и видели в них лишь отребья рода человеческого. Над всем этим воцаряется нечто подобное атмосфере мрачного празднества, которая действует как настоятельный призыв принять в нем участие: колокольный звон зовет парижан к вечерне. А накануне при королевском дворе состоялась свадьба Генриха Наваррского и Маргариты, закончившаяся праздничным балом-маскарадом, ставшим неким прообразом грядущих событий: на нем принцы-гугеноты (Конде и Наваррский) были сначала в облачении странствующих рыцарей, а затем переоделись в турок с зелеными тюрбанами на головах и были низвергнуты в ад тремя сыновьями Екатерины (Карлом IX, герцогом Анжуйским и Алансоном), в костюмах ангелов-воителей, а потом переодевшихся в амазонок, вооруженных луком и стрелами и с обнаженными бюстами.

Стала ли Варфоломеевская ночь переломным событием, с которого начался спад политико-религиозной конъюнктуры, для всего, что было связано с гугенотским движением? В самой постановке такого вопроса содержится ответ: действительно, начиная с 1572 года рост протестантской партии застопорился. В некоторых отношениях она не вернет себе прежнего положения на протяжении последующих веков. Поток обращений в кальвинистскую веру хоть и не иссякает полностью (он будет существовать во все времена), но слабеет год от года. Набирает силу обратное явление — возврат верующих к исконному католицизму. Зачем связывать свою судьбу с делом явно бесперспективным: бежать с тонущего судна свойственно не только крысам. К тому же протестантским группировкам был нанесен убийственный урон в боевых столкновениях и в результате репрессий. Их численность резко пошла на убыль и вследствие массового исхода гугенотов в направлении Женевы, Германии, Нидерландов и Англии. Так волей-неволей протестантская партия была вынуждена взять курс на сохранение численности на уровне примерно миллиона человек или немного меньше (5% населения Франции). Эта норма станет канонической для XVII века, во всяком случае до отмены Нантского эдикта.

Но пострадали в результате всех этих событий не только протестанты. Королевская власть, виновница происшедшего, в свою очередь, справедливо «получила по заслугам» (как ни вульгарно это выражение, оно вполне уместно в данном случае). Уважительное отношение народа к монархии, словно множество нитей, связывало ее с глубинной сущностью страны, оказалось потерянным, эти связи порвались или ослабли. В самом деле, как скрыть тот факт, что сам король Карл IX, подстрекаемый, конечно, своей матерью Екатериной и братом — герцогом Анжуйским, непосредственно виновен в некоторых ночных убийствах, послуживших детонатором катастрофы? Потускнел ореол святости, окружавший личность короля, будь он из рода Валуа или даже самого Капета. Два цареубийства, которые состоятся в 1589 и в 1610 годах, и станут первыми успешными в длинном ряду подобных актов долгой истории рода Капетингов, явятся свидетельством того, что наступили изменения в массовом сознании и, может быть, исчезло навсегда то, что ранее вызывало почтение к действующим институтам государства.

Крушение мифа о непогрешимости монарха происходит прежде всего в умах протестантов, глубоко потрясенных убийствами единоверцев. И само собой разумеется, что в отрицании легитимности королевской власти (подводящем к мысли о суверенитете народа) по-прежнему доминирует — для «еретического» сектора общественной мысли — концепт всевластия Господа. Ибо быть настоящим гугенотом значит оставаться всегда и везде убежденным теоцентристом. Но теперь высшая воля небес будет направлять свою мощь прежде всего представительным собраниям, как дворянским, так и прочим, которые предстают как выразители воли всей нации (они смогут передавать затем свои полномочия монарху по контракту, сохраняя над ним свой контроль). При этом Всевышний больше уже не станет оставлять инициативу в земных делах в руках светского властителя, который, начав с лучших намерений, всегда может впоследствии поддаться своим неблаговидным прихотям.

Среди многочисленных антимонархических памфлетов, вышедших из-под пера женевских сектантов в период, последовавший за ночью Святого Варфоломея, отметим сочинение Теодора Беза «Права государственной власти на ее подданных», французское издание которого вышло в 1574 году. В своем произведении этот выдающийся теолог и глава гугенотской партии оправдывает восстания, признавая их законными, и вновь подтверждает мысль о существовании договора между народом и суверенным правителем. Без считает, что такой договор в любой момент может быть расторгнут народом в одностороннем порядке в том случае, если суверен, — существование которого имеет смысл, лишь пока он служит своим подданным, но не наоборот, — перестанет выполнять свои обязанности или обещания. Без наделяет дворянскую верхушку и городскую буржуазию правом требовать соблюдения прерогатив народа в противостоянии с королем в том случае, если он стал деспотом, как это и произошло, по мнению автора «Прав…», с Карлом IX в кровавые дни 1572 года.

В другом произведении под названием «Взять реванш в борьбе с тиранами»[115] (1577 г.) автор трактует ряд аналогичных вопросов и обрушивается на Макиавелли, которого характеризует как защитника тирании. Более оригинален и столь же проникнут идеями протестантов «Будильник для французов» (по всей видимости, публикация относится к 1575 г.[116]). Его автор предлагает осуществлять наследственную передачу королевской власти лишь с одобрения выдвинутых народом выборщиков. Он одним из первых дает высокую оценку альбигойской ереси XIII века. Он восстает против добровольного рабства, в которое отдают себя народные массы. Этому рабству дает объяснение Ла Боэси в своем памфлете «Один — против». По его мнению, это рабство обусловлено совокупностью различных факторов, которые сводятся им в три группы: во-первых, это обычай и привычка; далее у него следует благоговение, которое подданные питают к религиозной обрядности и всему сакральному, то есть к тому, что поддерживает и венчает тиранию; и наконец, он указывает на механизм умножения страха — деспот окружает себя способными на все клевретами, каждый из которых, в свою очередь, подбирает себе приспешников, так же действуют и они, и в конце концов все население оказывается в руках хорошо организованной сети устрашения, или, как мы сказали бы сейчас, — «аппарата» устрашения.

Приведем в заключение существенные соображения Франсуа Отмана. Этот бывший агент гугенотской партии предлагает в своем труде «Франко-Галлия» (1573-1574 гг.) модель такой монархии, которая была бы ограничена в своих действиях вмешательством ассамблей, представляющих ее подданных, и в первую очередь дворян. Отман опирается при этом на примеры, почерпнутые из истории галлов и франков. Он отвергает древнюю легенду о троянских предках этих двух народов, которая в Средние века позволяла французской знати провозглашать себя потомками троянцев, считавшихся родоначальниками и галло-франков, и латинян, прочих галло-римлян. Часть французского дворянства вплоть до XVIII века будет идти по стопам Отмана и его эпигонов, отрицая троянские корни аристократии и связывая ее происхождение с чисто германскими корнями (еще более, впрочем, мифическими). И все это так, будто германские корни способны были в дальнейшем помочь обоснованию проектов установления опеки над монархией со стороны дворянства и словно Людовик XV смог бы однажды стать Меровеем или Хлодионом Волосатым.

Но если не заглядывать так далеко вперед и вернуться к рассматриваемому нами периоду, то для протестантов весь этот фейерверк идей Беза, Отмана и других погаснет столь же быстро, как сгорает кучка соломы. Как только станет ясно, что у Генриха III не будет ребенка мужского пола, гугеноты, начиная с их идеологов, станут приверженцами крепнущей легитимности их единоверца Генриха Наваррского, потомка Людовика Святого. Но если Беарнец и сумел постепенно добиться признания своих прав на королевский трон, то вовсе не благодаря своему демократизму (хотя ему очень хорошо удавалось польстить нравам широких масс), а благодаря присущему ему обостренному чувству национального единения в духе Салической правды и качеств, унаследованных с кровью Капетингов. Элементы конституционного или даже демократического порядка, найденные гугенотами и оставленные ими без дальнейшей разработки, будут — вот парадокс! — использованы их врагом — Католической лигой, стремившейся передать судьбы страны в руки тех, конечно, кто был бы верен Господу и, следовательно, верен массам и ультракатолическим центрам. От римского интегризма до парижского популизма остается теперь всего один шаг, и он будет легко сделан. Таким образом, можно утверждать, что в этом отношении в дальней перспективе Варфоломеевская ночь оказалась выигрышным делом — после 70-х годов XVI века пути всех великих политических и политико-религиозных новаций, будь то Лига или Фронда, или янсенизм, или, наконец, Французская революция, окажутся все в меньшей степени пролегающими через протестантство, оттесненное на обочину политико-религиозной жизни (Сюлли, Роган, Тальман, Жюрьё, Бейль станут в этом отношении лишь исключениями, подтверждающими правило). По путям обновления двинется (и будет двигаться вплоть до календарного конца XVIII в.) прежде всего многочисленная паства католической церкви, состоящая из церковных фанатиков и сторонников демократизации (взять, к примеру, Католическую лигу), а также из антиклерикалов, вольтерьянцев и даже людей, отошедших от христианства.

В 1574 году ранняя смерть Карла IX привела на трон его младшего брата — герцога Анжуйского, ставшего королем под именем Генрих III. Он молод, привлекателен, умен и даровит, блестящий оратор и рассказчик. Нынешние историки, как нам представляется, отбросили легенду о гомосексуальных наклонностях этого монарха. Просто ему нравились переодевания и использование маски. К тому же теперь не смотрят на маскарадные забавы столь же строго, как в прошлом. Постоянно окруженный «малышами» — в основном своими фаворитами, Генрих с их помощью стремится держать на почтительном расстоянии от себя соперничающие с ними группировки (в частности, тех, кто окружает его брата Алансона, Бурбонов-Конде, Монморанси и самых опасных для него — Гизов). Он приближает к себе смелых, преданных ему молодых людей, любителей поволочиться за женщинами, в большинстве своем выходцев из среднего слоя дворянства, «дворянства второго ряда». Его связывают с ними нежные чувства, без каких-либо патологических отклонений. Генрих — человек образованный и разносторонний, он увлекается вырезанием бумажных виньеток, любит роскошные наряды, пользуется румянами и притираниями, разбирается в зоологии, коллекционирует мелких собачек и экзотических животных. Всем этим Генрих привлекает всеобщее любопытство в 70-х годах XVI века и приводит в замешательство некоторых своих современников. В ранней молодости он показал себя смелым воином, служа примером для подражания. Когда ему исполнилось 30 лет, он вдруг стал проводить много времени за рабочим столом, погруженный в государственные бумаги, как и полагалось человеку, выполняющему высокие государственные функции, или, точнее говоря, что соответствовало тому представлению, которое современники Религиозных войн имели о таком человеке. В этом отношении Генрих III (может быть, по примеру Филиппа II Испанского?) внес свой вклад в создание образа, которому суждено долгое будущее, — образа короля-бюрократа, книжного червя. Чертами этого образа в дальнейшем будут наделять французских самодержцев, а в более широком плане — государственных деятелей периода новой истории, столь отличных в этом отношении от монархов-воинов Средних веков или королей времен Ренессанса. Генрих любил, чтобы соблюдались нормы придворного церемониала, и ввел в употребление обращение к королю — «Ваше Величество». Ел он в одиночестве и, чтобы его не беспокоили за столом, отгораживался от прочих смертных специально сделанной низкой перегородкой. И в этом случае он — последний представитель династии Валуа — выступает как предтеча того представления об абсолютном характере королевской власти, которое сложится в эпоху первых Бурбонов, и особенно при Людовике XIV.

И в своем служении Богу Генрих также проявляет себя как новатор. Его вера глубока, искренна, открыта для внешнего мира. Она приводит его в процессии кающихся новообращенных, в их шествия с самобичеванием в монашеских рясах с капюшоном. Эти показные демонстрации набожности кающихся южан или северян с участием самого Генриха III остаются непонятыми и высмеиваются в Париже. В этом городе Католическая лига к концу своего существования уже заложила основу того стиля католической северной суровой набожности (гораздо менее показной), который будет присущ XVII веку. Сборищу кающихся собратий предстоит еще долгое существование, но не повсеместно, а главным образом на родине стиля барокко (Италия, Испания), а также на юге Франции. И на этот раз сей обширный регион возьмет на себя роль надежного хранилища отживших в других местах обычаев ушедшей в прошлое эпохи — кающиеся и протестанты, эти враждующие братья, надолго обоснуются на нашем юге и будут оставаться там еще и тогда, когда на авторитарном и централистском севере они уже давно будут в большинстве своем либо изгнаны, либо оттеснены. Такова уж извечная «музейная» роль культурных окраин любой страны, южных окраин Франции в данном случае.

Набожность Генриха отнюдь не сводится к его чистосердечной и деятельной вере. В тех провинциях, которые оставались преимущественно католическими, она становится для него одним из средств укрепления своей власти. Конечно, приверженцы Лиги публично демонстрировали свое презрение к набожности короля и высмеивали те приемы, которыми он пользовался, чтобы выказать ее на публике. Они никак не смогут помешать ему заслужить высокое звание христианнейшего короля, ставшее еще одним слагаемым его легитимности, сколь бы ущербной эта легитимность ни была. В свою очередь, и Генрих IV сумеет удостоиться этого титула после своих нашумевших переходов из одной веры в другую и обратно.

Набожный Генрих, естественно, хотел, чтобы в нем видели короля-отшельника, отказывающегося от мирских соблазнов. Не раз он на некоторое время оставлял помпезные церемонии светской придворной иерархии, чтобы скрыться за стенами монастыря или затеряться среди участников той или иной религиозной процессии и вместе с ними умерщвлять свою плоть ради искупления грехов и бед Франции (или своих собственных). Один из близких друзей короля — Анри де Бу-шаж, граф де Жуайез, оставил его двор, чтобы стать монахом Ордена капуцинов. И такой пример был подан не им одним. Такова своего рода константа, постоянно присущая высшей аристократии во французском обществе. Подтверждение тому мы находим в судьбе такого человека, как Ранее, ушедший к траппистам на склоне своей жизни, или герцог Бургундский — внук Людовика XIV, который втайне принял аскезу, оставаясь в вихре светских развлечений Версальского двора.

С одной стороны, религиозность Генриха и его друзей, отказная ее сторона, уводит их от мирских дел и помыслов, но в то же время решительно обращает их ко всему мирскому благодаря принадлежности к Ордену Святого Духа, основанному в 1578 году. Орден был посвящен Третьему лицу Святой Троицы и страстям Христовым, а его членами могли стать лишь представители высшей аристократии. Ему вменяется в обязанность блюсти доброе имя королевского правосудия и высших должностных лиц. В основе своей католический, этот орден дает королю потенциальную возможность собрать вокруг себя целую команду из верных ему людей, не грешивших «ошибками» кальвинистов и не запятнавших себя крайностями Лиги. У ордена большая история — не меньшая, чем история испанского Ордена Золотого руна или английского — Подвязки: вплоть до Великой революции очень многие во Франции станут соискателями голубой ленты Ордена Святого Духа, до появления в 1802 году ордена Почетного легиона, ставшего его светским эквивалентом.

В несколько ином идейном направлении вокруг короля в конце 80-х годов столетия собрался кружок, включавший помимо самого Генриха несколько светлейших умов того времени, и в том числе таких, как Пибрак, Баиф, Понтюс де Тийар[117], Ронсар. Было среди них и несколько дам (Линьероль — супруга маршала Реца), которых можно считать провозвестницами чего-то подобного прециозному феминизму, расцветшему в следующем веке. Это сообщество любителей наук и словесности ведет более или менее последовательно борьбу с астрологией, и Генрих решительно порывает с суевериями Екатерины, все еще нежно любимой им матери. Члены этого сообщества предлагали продуманное толкование основ морали в назидание правителям и народу.

Именно в личной жизни Генриха III, которая была одновременно и частной, и публичной, неразрывно связанной с делами государства, возникла завязка той трагедии, которая вышла далеко за рамки его личных проблем. Генрих любил женщин (и пользовался у них успехом), был способен питать сильные чувства и в то же время не гнушался быстротечных связей. В 1575 году он влюбился в не лишенную очарования скромную лотарингскую принцессу Луизу де Водемон и сочетался с ней законным браком. Будучи женат, с годами король все более строго следует предписанным христианам Церковью нормам супружеской любви и верности. Но брак Генриха и Луизы остается бездетным, и все их надежды на появление потомства скоро рассеиваются. Законы Салической правды определяют, что в этом случае наследовать трон могли лишь Бурбоны, ибо они были хоть и очень дальней, но все же подлинной ветвью генеалогического древа Капетингов. И конкретно таким наследником мог быть именно Генрих Наваррский, гугенот, как и все Бурбоны-Конде, его кузены. Для Генриха III причиной глубоких терзаний стала необходимость выбора между соблюдением легитимности престолонаследия и требованиями правоверного католицизма.

Примечательный факт: для этого весьма набожного монарха первое оказалось более важным, чем второе. Конечно, он дал свой совет Наваррцу о переходе в католичество, что и было единственно верным решением. Но можно понять причины того, что, когда столкнулись противоречия, казавшиеся неразрешимыми, Генрих стал подвержен время от времени мучившей его депрессии, хорошо известной в наши дни. Полемисты обоих противоборствующих лагерей вскоре — и совершенно безосновательно — назовут эти приступы помешательством.

Наконец, следует записать еще один плюс в актив Генриха III, как, впрочем, и в актив Екатерины, его матери, несмотря на всю неоднозначность ее поступков и личности: я имею в виду постепенное продвижение общества к терпимости. Терпимости, которая, разумеется, пока еще весьма относительна — ведь, что бы там ни было, описываемые события относятся к XVI веку! И под этим углом зрения можно видеть, сколь быстро Генрих менялся, взрослел и обретал зрелость. Герцог Анжуйский, франт и повеса 21 года от роду, католик-экстремист, который в ночь Святого Варфоломея в 1572 году способствовал началу первых убийств, давших толчок последовавшему через несколько часов после этого массовому избиению гугенотов в Париже, совершенно преобразился за какие-то пять или шесть лет, став куда более рассудительным королем.

Конечно, эта зрелость пришла к нему под влиянием всех обстоятельств и событий того времени, но надо отдать ему должное: он смог усвоить непростые уроки этих событий. Среди них упомянем поездку незадолго до того ставшего королем Генриха в Польшу (1573-1574 гг.), страну, где спокойно соседствовали самые разные вероисповедания. Да и в самой Франции, приходится констатировать (в поддержку аргументации тех, кто выступал за сосуществование конфессий), все три последние Религиозные войны, уже завершившиеся к этому времени, и те, которым еще предстоит завершиться, заканчивались — каждая — миром хотя и ненадежным, но оставляющим протестантским церквам — воистину неистребимым — определенную возможность продолжения их существования и деятельности в условиях некоторой свободы.

Войны, о которых идет речь, — это, согласно общепринятому порядку их нумерации, четвертая, прекращенная с подписанием Булонского эдикта в июле 1573 года, пятая, завершившаяся заключением в мае 1576 года мира «брата короля» — мира слишком мягкого к гугенотам, по мнению Генриха, и благоприятствующего им — и, наконец, шестая, окончившаяся в 1577 году подписанием в Пуатье нового эдикта. Со временем Генрих III был вынужден констатировать, что «во всех трех сословиях люди не очень склонны беречь единство религии» — они всегда готовы поднять крик, клеймя протестантов, однако теряют весь свой задор, как только речь заходит о том, чтобы из своего кармана дать деньги на дополнительные налоги, необходимые для финансирования сильной армии, которая, может быть, окажется способной покончить наконец с гугенотами.

Достаточно насмотревшись на это, уже к 1577 году Генрих делает для себя надлежащие выводы: теперь он по меньшей мере наполовину пацифист. И к тому же, надо сказать, если он и тверд в вере и весьма набожен, то отнюдь не фанатичен.

Как работал Генрих III? Из кого состояло при этом его окружение? Его связь с матерью остается прочной, но есть и заметное отличие от того, что происходило во времена Карла IX, когда Екатерина Медичи буквально диктовала свою волю молодому королю, частенько терявшемуся в ее присутствии. Но в отношениях с Генрихом у нее остается только почетная роль ближайшей советчицы короля, любящей его и любимой им, привилегированной и тем не менее выполняющей его волю. Мать и сын живут в полном согласии, лишь ненадолго нарушаемом неизбежно возникающими разногласиями. В этих столкновениях родительница выступает то как умеренная сторонница Гизов, то (и это случается чаще всего) как ярый их приверженец или же тайно им сочувствующий, что никак не соответствует взглядам короля. Но своей супругой, скромной Луизой де Водемон, король мог бы только гордиться, если бы не ее бесплодие, создававшее столь существенные проблемы для королевской четы. Происходя из семейства лотарингских принцев крови, Луиза могла бы сблизить своего любящего супруга с теми своими лотарингскими родственниками, среди которых были и Гизы. Но идеологический, религиозный, политический и военный антагонизм, который противопоставлял их семейству Валуа, был столь глубок, что никакая женская рука, даже нежная и родственная, не была способна скрепить то, что Католическая лига готовилась окончательно разрушить.

Рассмотрим, наконец, трудные вопросы, связанные с младшим братом Генриха III — Франсуа-Эркюлем, герцогом Алансонским, ставшим, в свою очередь, герцогом Анжуйским. Фракционная грызня часто является продолжением соперничества между братьями в королевских семьях, и Франсуа не стал исключением из этого правила.

Франсуа был интриганом по характеру, но интриганом неловким, неумелым. Чаще всего он поддерживал партию «политиков», группировавшуюся вокруг Монморанси-Дамвиля и объединявшую в своих рядах, особенно на юге Франции, и умеренных католиков, и гугенотов. Многие историки сурово судят Франсуа-Эркюля, который действительно выглядит как человек малопривлекательный, вероломный и не очень умный. Но следует ли ставить ему в вину то, что он прозорливо предугадал уместность в тех условиях того союза умеренных (папистов, не связанных с Лигой, и протестантов), возросшие силы которого в дальнейшем смогут обеспечить Генриху III его недолгое политическое выживание и, более того, окончательную победу Генриха IV? Вероятно, Франсуа-Эркюль был вовсе не столь глуп, как это представлялось его современникам и неосновательным биографам.

И за пределами узкого семейного круга у Генриха III существуют серьезные трудности с его «окружением». Его дед Франциск I и особенно его отец Генрих II — иначе говоря, Валуа довоенного периода — умели так или иначе распутывать сложные и опасные узлы противоречий, создававшихся мощными семействами Гизов, Монморанси, Бурбонов. Эта троица, проникнутая имперскими устремлениями, имеющая прочные связи с Капетингами, стремилась к такому разделу государственной власти, который был бы всем им выгоден. Но начиная с 1560 года Религиозные войны резко обострили извечные противоречия между этими кланами. Гизы стали поборниками католического интегризма. Наиболее видные из Бурбонов примкнули к протестантам, а Монморанси оказались где-то посередине. Генрих III рисковал оказаться в одиночестве. В таком враждебном окружении он должен был подумать о создании группы своих приверженцев. И он занялся этим, подыскивая себе сторонников среди и «дворянства шпаги», и возведенных в дворянское достоинство чиновников, и простолюдинов.

Военное дворянство — «дворянство шпаги» дало ему группу «миньонов» — любимчиков. Сейчас уже почти полностью отброшены россказни об их гомосексуальных связях[118] с Генрихом, и мы не будем к ним возвращаться. Эти слухи распространялись весьма усердно и полемистами Лиги, и их оппонентами — гугенотами, в равной мере враждебно воспринимавшими ту политику «золотой середины», олицетворением которой начиная с 1577 года постепенно становился король. Монарх действительно любил этих своих приближенных, мужественных бойцов, прекрасно владевших шпагой, осыпал их роскошными подарками. Эти люди — забияки и дуэлянты, но в то же время люди дела, инициативные офицеры — составляют часть или, в трудные времена, весь основной костяк личной охраны Генриха III. Они возвращают ему бодрость духа в те моменты, когда он, как это с ним часто случается, впадает в депрессию. Вне Парижа они правят провинциями и городами, ведут в бой королевскую армию. Один из них — Франсуа д'О[119], вопреки обыкновению, порвал с военной карьерой, как позднее это сделал Сюлли, ради карьеры финансиста. «Миньоны» вполне вписываются в давние, и подчас плодотворные, традиции королевского фаворитизма, ведущие свою 300-летнюю историю со времен Филиппа III Смелого, с 70-х годов XIII века. Эти традиции найдут свое продолжение и в дальнейшем.

Первое поколение драчливых королевских любимцев — Келюс, известный под прозвищем Кейлюс, д'О, Можирон, Дю Гаст, д'Эпине, Сен-Люк, Ливаро, Дентвиль, Сен-Сюльпис — состояло в основном из друзей юности Генриха, хорошо знавших его еще до вступления на трон. Ряды этой группы довольно быстро поредели: одни попали в немилость (заслуженно или нет) получившего бразды правления короля, другие, и их было большинство, погибли, как это случилось с участниками знаменитой «дуэли любимчиков» (2 апреля 1578 г.), в которой они завязали бой против сторонников клана Гизов под пустяковым (отношения с дамами) предлогом. (Не будем забывать, что в ту эпоху политическое убийство являлось одним из самых распространенных способов «обновления кадров». И это положение начнет понемногу меняться, а затем, после 1600-го и особенно после 1660 года, изменится существенно.) Бреши, образовавшиеся в рядах друзей короля и его бывших приближенных после этого первого побоища, открыли путь наверх для новой, второй смены любимчиков, состоявшей из людей еще более деятельных. Из их числа выдвигаются две крупные личности, по своему типу напоминающие Растиньяка, — это Эпернон и Жуаёз[120]. За Жуаёзом постоянно следует многочисленная толпа родственников и приближенных. И тот и другой были выходцами из кругов добропорядочного южного дворянства, но отнюдь не высшей аристократии. Оба они выдвинулись и «поднялись» в Париж по воле монарха, высоко оценившего их смелость, качества характера, преданность, непомерное честолюбие и некоторую эксцентричность. Из них Генрих создал для себя заслон, прикрывающий его от Гизов и всей их камарильи. Обоих он сделал герцогами, давая им важные поручения, высокие военные, гражданские, дипломатические должности, а также и места в государственном и провинциальном управлении, приносившие им и власть, и доходы. Они были и рукой, и шпагой последнего из Валуа. А Жуаёз стал даже свояком короля, поскольку Его Величество женил его на лотарингской принцессе — сводной сестре королевы Луизы. Неоднозначный по возможным последствиям брак, который мог сблизить Жуаёза с Гизами! Но его убили в 1587 году. А карьера герцога д'Эпернона со взлетами и падениями продолжалась еще долгое время и после смерти короля-покровителя вплоть до тех времен, когда министром короля стал Ришелье.

Генрих был непритязательным королем и храбрым солдатом. После коронации он понимает, что его жизнь в Лувре более полезна для королевства, чем смерть — даже героическая — на полях сражений. Он поручает «миньонам» представлять короля в боях, где на их долю выпадает немало ран. Сам же Генрих берет на себя штабную работу, становится старательным штабным писарем. Здесь он трудится в окружении своих приближенных — придворных клерков, преданных и надежных помощников. На смену любимцам со шпагой пришли «миньоны с перьями». С первых дней своего правления Генрих проводит основательную чистку в своем окружении, в результате которой в Высшем королевском совете значительно возрастает число гражданских чиновников. Среди них можно отметить Бирага, Морвилье, Лобеспина, Пибрака и, наконец, Шеверни[121], которому вскоре предстоит стать канцлером. Надо сказать, что государственные секретари еще при предшественнике Генриха начали специализироваться по различным областям управления (жандармерия, хозяйство королевского дома и т.п.), не ограничиваясь рамками территориальных проблем (Нормандия, отношения с Англией и т.д.). Так намечаются контуры структуры наших нынешних министерств, также строящихся теперь, как никогда ранее, на функциональной основе. Одним из самых авторитетных государственных секретарей был представитель семейства парижских коммерсантов XV века Вильруа. Тем не менее он вынужден был, особенно после 1585 года, мириться с первенством фактического премьер-министра, которым стал в это время д'Эпернон. Таким образом, на какое-то время шпага продолжала сохранять некоторое преимущество по сравнению с пером.

После коронации Генриха III 1577-1585 годы были периодом состояния, близкого к миру, хотя и нарушаемому отдельными столкновениями. Такого рода мир был установлен между силами государства, официально считавшимися католическими, объединившимися вокруг короля, и протестантами, точнее говоря — неким рыхлым конгломератом, состоящим из кальвинистов и умеренных католиков, который получил название «политического союза» и имел опору во множестве местных органов власти, разбросанных по широкому пространству южных провинций. Они сильны — хоть и не на всей территории — в Лангедоке, Гиени, Гаскони, Беарне, Дофине, Пуату, Онисе и Сентонже. Сложившись таким образом, эта политически-протестантская система опиралась на значительное число мелких и крупных городов (Андюз, Ним, Монтобан, Ла-Рошель и др.), где верховодили кальвинисты. Не изменяя своей специфической политической окраске, союз стремится заручиться поддержкой наиболее известных родственников короля и видных вельмож, не разделяющих официально принятых воззрений. Среди них Монморанси-Дамвиль — губернатор Лангедока, младший Конде, Генрих Наваррский и даже — на некоторое время — сам брат короля Франсуа-Эркюль, герцог Алансонский. Возникла и сложилась сеть городских собраний и самозванных советов горожан, кооптированных, как правило, из протестантов города, которая назначала или избирала членов следующей ступени властной иерархии совета провинции. Наконец, венчал эту структуру федеральный совет, который должен был помогать советами своего рода «лорду-протектору» Объединенных провинций Юга. Таким «лордом» стал сначала Монморанси-Дамвиль — младший сын коннетабля, ловкий политик и военачальник, хотя и не обладавший высокой культурой и умом (некоторые утверждают, что он был неграмотен…). Оторвав этого человека от его обширного и чисто парижского семейства, его «бросили на губернаторство» в Лангедок, где он прекрасно разобрался в особенностях провинциальных порядков, которые в 70-е годы XVI столетия оставались обычно не очень-то понятными для уроженцев севера страны. Он остается католиком и, стало быть, может объединить вокруг себя и гугенотов, и умеренных католиков, или «политиков». Затем возникла фигура Генриха Наваррского (будущего короля Генриха IV), покинувшего двор Генриха III в феврале 1576 года[122] и перешедшего в протестантство. Он становится общепризнанным, хоть и не во всех случаях Добивающимся повиновения, правителем Объединенных южных провинций. Отныне южные провинции все более укрепляют свои позиции во властных структурах — и военных, и политических.

Если говорить о военной стороне дела, то в середине 70-х годов этого столетия гугенотский и умеренно-католический Юг оставался еще в руках довольно умелых и опытных сеньоров-воинов, таких как Монморанси-Дамвиль в Лангедоке или Ледигер в Дофине. С 1576 года им обоим, при всем их могуществе, приходится перейти в подчинение к Генриху Наваррскому, ставшему верховным вождем всех гугенотов, хотя он далеко не всегда добивается от своих непокорных подчиненных соблюдения дисциплины. Тем не менее Генриху вскоре удается повсеместно упрочить свое командное положение, которое поначалу давало ему довольно скромные возможности. Дело в том, что после смерти своего отца (1562 г.) он становится старшим в роду Бурбонов — теперь он первый принц крови. А в 1584 году умирает Франсуа-Эркюль, последний из братьев Генриха III. Поскольку ни у Франсуа-Эркюля, ни у короля не было детей мужского пола, Генрих Наваррский после этой смерти становится единственным престолонаследником. И хотя ему еще предстоит ждать своего вступления на престол Франции, но уже теперь его авторитет среди сторонников, особенно многочисленных в землях к югу от Луары, заметно возрос. При всем при том стратегических талантов у Генриха отнюдь не прибавилось. Тем не менее одержанная им победа над королевскими войсками под командованием Жуаёза в битве при Кутра в 1587 году дала ему репутацию неплохого полководца.

После 1573 года и до конца века правящая элита Объединенных провинций Юга в политическом и социальном отношении формировалась одновременно и из служилого (военного) дворянства, и из представителей офицерства, которые далеко не все были дворянами или лишь недавно ими стали. Такого рода пополнение правящего круга из разных социальных слоев не отличается сколько-нибудь существенно от формирования правящей олигархии во всем королевстве, как на севере, так и на юге. Это справедливо и для иных процессов, протекавших удивительно похоже как в Монпелье или в По, так и в Париже или в Амбуазе. Вот и перешедшее из рук Монморанси-Дамвиля в руки Генриха Наваррского рыхлое южное политическое новообразование за два десятилетия своего существования проявляет постепенно крепнущую (и уже хорошо знакомую нам!) тенденцию к централизации власти, хотя не следует, конечно, переоценивать соответствующие процессы, учитывая их пока еще зачаточный характер. Утвердившись в своем положении, Генрих Наваррский действует как полагается Капетингу. Первоначально «политико»-кальвинистское административное управление на юге находилось в значительной части в ведении городов. Под нажимом Генриха и его окружения оно все более переходит в руки федеральной администрации. Все больше веса приобретают провинциальные органы в ущерб администрации городов, дворянство возвышается над простонародьем, а сам Генрих — над своим окружением. Но пока еще на Юге возобладают общенациональные протестантские ассамблеи — прообраз тех, которые появятся в XVII веке, и они окажутся достаточно сильны, чтобы суметь навязать в 1577-1585 годах уступившему им Генриху III относительно мирное сосуществование, преимущественно католического королевского Севера и «политического» чисто кальвинистского Юга.

Конечно, это сосуществование изобилует эпизодами кровавых столкновений и разбойных нападений, привычных для южан. Оно сопровождается чередой любовно-политиканских интриг и в Оше, и при малом протестантском дворе в Нераке, интриг, не имеющ