Book: Рождение солдата



РОЖДЕНИЕ СОЛДАТА

Вячеслав Николаевич Балашов

Рождение солдата

Глава первая

I

В сопровождении связного Яшина, молодого и доб­родушного на вид солдата, командир первого ба­тальона гвардии майор Спирин долго кружил по узким, запутан­ным лабиринтам запасной траншеи, пока, наконец, не вышел на лесную прогалину старого, замшелого урочища.

Рождение солдата
Здесь он остановился, стряхнул с шинели глину, при­слушался.

На передовой было тихо.

Было тихо и в урочище. Только печально шуршала опадавшая листва да где-то в деревьях пронзи­тельно и надоедливо кричала неуго­монная сойка.

— Какая маленькая пичужка, и столько от нее шу­ма! — сказал Спирин.

У него было хорошее настроение. Ночь прошла спо­койно, и он впервые за много тревожных суток от­дохнул и выспался, а с полчаса назад командир полка сооб­щил о прибытии пополнения, в котором батальон так нуждался. Да и денек сегодня выдался на редкость пого­жий — тихий, солнечный, морозный.

Комбат глубоко вздохнул и невольно посмотрел вокруг.

Высоко над головой синело осеннее холодное небо, слегка затуманенное дымкой марева. Вправо от про­галины, за второй линией траншеи, петлявшей среди багряного кустарника и при­никших трав, виднелись оголенные, покрытые инеем пни недавно срубленных деревьев. А дальше, где проходила передовая, стоял стеной желтый лес. Влево от прогалины, всего в каком-нибудь де­сятке метров начиналась лощина, переходив­шая постепенно в кочковатое, мшистое болото, порос­шее клюквой, голубикой, морошкой, редкими чахлыми березками и пахучим багульником.

Закурив папиросу и взглянув еще раз на передовую линию, на сумрачно молчавшие столет­ние деревья уро­чища, Спирин пошел дальше.

Он шагал по узкой лесной тропе. Под ногами шур­шали листья. Многие деревья стояли обна­женные, жал­кие, израненные осколками снарядов и мин. То здесь, то там виднелись свежие во­ронки.

На одном из поворотов, преграждая дорогу, лежала искалеченная березка. Спирин остано­вился, приподнял ее, но березка со скрипом и стоном рухнула на землю, вздрогнула и замерла.

— Отжила свой век, — сказал Яшин.

Спирин ничего не ответил. Он шел и думал о том. какое дадут пополнение, сколько потребу­ется на роты зимнего обмундирования и как его лучше перевезти с ДОППа. (ДОПП — дивизион­ный обменный продовольственный пункт ) Потом мысли снова вернулись к березке, вспомнилась недавняя гибель старшего адъютанта батальона Саранцева, которого сразила шальная пуля. «А мне везет», — размышлял Спирин, радуясь тому, что он, несмотря на постоянную опасность, до сих пор цел, невредим и даже ни разу не ранен.

Почти у самого хозвзвода Спирин столкнулся со сво­им заместителем по политической части — гвардии капи­таном Ширяевым.

— Это хорошо, что мы с тобой встретились, Сергей Васильевич, — обрадовался Спирин. — Ты знаешь, что с минуты на минуту должно подойти пополнение?

— Знаю.

— Люди, наверное, придут голодные и грязные. Вот я тебя и попрошу: займись, пожалуйста, питанием и ба­нен. А я пойду встречать.

— Люди уже пришли, — поправляя очки и щуря близорукие глаза, сказал Ширяев.

— Как пришли? — забеспокоился Спирин. — Где же они?

— В лощине, за санвзводом. Там безопасней. И об обеде и бане я уже распорядился.

— Вот и отлично! — сразу успокоился Спирин.— Тогда пойдем вместе.

Дорогой он спрашивал:

— Как народ? Подходящий? Воевать может?

— Народ, по-моему, неплохой, молодежь, — спокой­но, почти флегматично отвечал Ширяев. — Много сиби­ряков... А как на передовой?

— Пока тихо.

Яшин приотстал и, сгребая сапогом листья, усмех­нулся: «Вот друзья. Как сойдутся — водой не разоль­ешь». И он стал думать о том, что же соединяло и роднило этих двух, так не похожих друг на друга офице­ров. Спи­рин был строен, подтянут — настоящий кадровый офи­цер, Ширяев казался несобранным и, не­смотря на ши­нель, петлицы и пистолет, висевший на боку, не похо­дил на военного.

На первый взгляд, между этими двумя людьми ничего не могло быть общего. Но в батальоне, в полку, в диви­зии все знали о крепкой дружбе Спирина с Ширяевым. Они в боевой обстановке были единым целым и как бы дополняли друг друга. Если Спирин был энергичен, инициативен, но горяч и. зачастую, невыдер­жан, то Ши­ряев отличался исключительным спокойствием, трезво­стью мысли, и они, несмотря на различие характеров, жили мирно и все вопросы боевой, политической и хо­зяйственной жизни батальона решали вме­сте.

2

Спирин и Ширяев спустились в лощину, поросшую ярко зеленым сосняком, багряной горьковатой осиной и желтым березняком. На поляне, возле ручья, груп­пами сидели и лежали солдаты.

Несмотря на солнечный, ясный день, в лощине было сумрачно и прохладно. На деревьях, кустарнике и по­блекшей траве блестел иней, а от ручья и болотца под­нималась испарина.

Увидав майора и капитана, солдаты вскочили, а мо­лодой белобрысый сержант в короткой стеганой фу­файке, со шрамом на виске, поправив сбитую на затылок пилотку, зычным голосом крикнул:

— Смирно! — и пошел навстречу офицерам. В не­скольких шагах от них он остановился и, вы­бросив рыв­ком к пилотке руку, звонко отчеканил: — Товарищ гвардии майор! Второе отделение первого взвода мар­шевой роты, в составе двенадцати солдат, прибывшее в ваше распоряжение, ждет дальнейших указаний. Ко­мандир отделения гвардии сержант Светлов, — и, щелк­нув каблу­ками кирзовых сапог, встал в полуоборот, про­пуская Спирина и Ширяева. «Герой, — подумал Спирин о сержанте. — Побольше бы таких».

Затем он поздоровался с солдатами, которые отве­тили недружно и разноголосо.

Сержант Светлов нахмурился и сердито посмотрел на товарищей. А Спирин, скользнув по небритым и угрю­мым лицам острым, всё замечающим взглядом, уже спрашивал:

— Как настроение, товарищи? Наверное, устали с дороги и проголодались? Сегодня что-нибудь ели?

— Никак пет! — ответил за всех Светлов.

— Плохо. Придется вас накормить. А в бане давно мылись?

— Давненько.

— Значит, и в баню надо. У нас баня жаркая, с пар­ком.

— На передовой? — спросил Светлов, улыбаясь.

— То баня другого сорта. Или знакомы, с такой баней?

— Уже два раза в госпитале побывал... — ответил Светлов.

— А еще кто был на фронте? — спросил Ширяев. Двое подняли руку.

— Маловато... А коммунисты и комсомольцы есть?

— Есть, — ответило сразу несколько голосов.

Обойдя группы бойцов, Спирин заметил в стороне, в кустах, еще четырех солдат, сидевших у костра, и на­правился к ним. Солдаты поднялись. Это были молодые, рослые парни с открытыми, простодушными и в то же время грубовато-суровыми, загорелыми лицами. Трое из них были одеты в шинели, четвертый — в дубленый бе­лый полушубок, на голове его глубоко сидел лохматый вол­чий треух.

Подойдя к ним, Спирин спросил, что они делают.

— Отдыхаем, курим и сушим портянки, — ответил солдат в полушубке, с любопытством погля­дывая то на Спирина, то на Ширяева.

Он был широкоплечий и. как видно, сильный. Голубые глаза его смотрели прямо и пытливо.

— Сибиряк? — спросил Спирин.

— В кон попали, товарищ гвардии майор, — бойко ответил солдат. — Без всякой примеси. При­родный си­биряк и охотник. Видите, вон ворона летит? Не целясь сшибу. — и с гордостью добавил: — Дома, в тайге, я белку промышлял. Без промаха бил из мелкокалиберки в глаз.

Спирин улыбнулся.

— А как величают?

— Зовут меня Матвей, а фамилия Черных.

— Настоящая сибирская фамилия.

— Это верно, — согласился Матвей и смело, без сму­щения, спросил: — А вы кто же будете, разрешите узнать?

— Командир батальона.

Матвей вдруг оробел. В штабе полка он слышал от связных, что командир первого батальона требовательный. вспыльчивый и сердитый. А Спирин, заметив смущение и растерянность сиби­ряка, тронул его за рукав полушубка и уже строго ска­зал:

— Почему не по форме одеты?

— Как не по форме? — всё больше робея, смахнул с лица рукой пот Матвей. — Мне его выдали. В марше­вой роте выдали.

— Это ничего не значит. У нас не тыл, а фронт, передовая. Если зимой эта вещь хороша, — Спирин дотронулся до полушубка. — то сейчас, осенью, вас в пей первый же фашист ухлопает.

Лицо Матвея стало вдруг сосредоточенным, и он ис­подлобья опять взглянул на стоящего ря­дом майора. «Ишь глазищи какие! И нос горбинкой. Беркут, настоя­щий беркут!»

А Спирин настаивал:

— Снимите полушубок, сейчас же снимите. И вол­чий треух снимите...

— А в чем же и буду? — вырвалось у Матвея. Спирин и Ширяев засмеялись. Заулыбались и остальные солдаты. Но Матвей стоял расстроенный и хмурый.

— Не беспокойтесь, — вмешался и разговор Ши­ряев. — Вам в хозвзводе выдадут новую шинель и шапку.

— А я думал, товарищ гвардии майор мне предла­гает прямо сейчас раздеваться... — повеселел Матвей и. видя, что все хохочут, тоже захохотал звонко и зарази­тельно. И глаза у него снова стали веселыми, наивными, а лицо простым и добродушным.

— Вот и договорились, — сказал Спирин. — А то вы в этом полушубке и на солдата не похожи, как баба из тобольской тайги.

— А вы откуда знаете, товарищ гвардии майор, какие бабы в тобольской тайге? Или бывали в тех ме­стах?

— Бывал. Сам родом из Тобольска.

— Выходит, земляки! — искренне обрадовался Мат­вей. — В каких краях своего родного чело­века встретил! И давно вы здесь?

— Давненько, — ответил сдержанно Спирин, а узнав, что Матвей доброволец и почти не имеет никакой воен­ной подготовки, спросил — В каком подразделении же­лали бы служить?

— В разведке, — не задумываясь, ответил Черных.

— Это трудное и рискованное дело.

— А мне, товарищ гвардии майор, такое и надо. Эго как раз по моей натуре... Только я не один, со мной дружки. Вот, — указал он на угрюмого солдата с чер­ными густыми бровями, сросшимися у переносицы н большими узловатыми рабочими руками, — Степан Стар­цев. А это Алексей Анд­реев, — кивнул он головой в сторону второго солдата, тоже рослого, с умными спокой­ными глазами.

И вот Ванча Сизых, — тронул он за рукав шинели третьего бойца, рыжеватого и веснушча­того, с ма­ленькими хитрыми глазами.— Они тоже хотят быть разведчиками. Ребята, что надо.

Спирин, взглянув сперва на Старцева и Андреева, потом на Сизых, подумал: «Как будто бы не пло­хие». А вслух спросил:

— Тоже сибиряки?

— Не все, — ответил Матвей. — Ванча Сизых — зем­ляк, из одной области. Остальные — просто дружки.

— Когда же вы успели сдружиться?

— Дорогой. В одном вагоне ехали. Матвей всё больше нравился Спирину своей непо­средственностью и искренностью. Но он понимал, что Перед ним стоит еще не солдат, а просто хороший, про­стодушный па­рень — колхозник из далекой таежной де­ревни, привыкший к тайге, простым нравам и обычаям, которого надо учить да учить, чтобы из него полу­чился стойкий защитник Родины, настоящий советский солдат.

То же самое он подумал и об остальных. Но чтобы убедиться в своих предположениях, Спирин стал рас­спрашивать Степана, Алексея и Ванчу о их прошлой жизни.

Старцев оказался слесарем пензенского велозавода; Андреев — ленинградцем, студентом Политехни­ческого института, но уже побывавшим с частями народного ополчения в боях под Нарвой и Шимском, где он был тяжело ранен; Сизых — таежным охотником, медвежат­ником.

Все они были комсомольцы и в армию вступили, как и Матвей, добровольно.

— Ну что же,— сказал Спирин, обращаясь к Мат­вею, — раз такое дело, придется и их зачислить. А те­перь идите обедать. Вы знаете, где у нас хоз­взвод?

— Найдем, — уверенно ответил Матвей. У него было приподнятое настроение. Наконец, меч­ты его сбылись, наконец, он разведчик. Да какой раз­ведчик! Гвардеец!

Глава вторая

I

Второй эшелон батальона размешался в соседней впадине, небольшой и неглубокой, поросшей могу­чими, стройными, как свечи, соснами и елями, сквозь ветви которых скупо и несмело проглядывало солнце.

Почти под каждой сосной и елью по восточному склону впадины и на дне ее виднелись холмики земли — старательно замаскированные блиндажи и землянки. В них размещались хозяйственный и санитарный взводы, склады с продуктами, фуражом, вещевым довольствием и боеприпасами. Даже для лошадей, упря­жек санитар­ных собак и кухонь были вырыты глубокие ямы-щели.

Подходя к дымившимся кухням, стоявшим под на­весом сосновых веток, Матвей увидал шуструю чер­но­глазую повариху Аню, старательно отжимавшую тряпку.

Аня была невысокого роста, в ватнике и штанах, в засаленной пилотке, из-под которой выбивались ко­лечки черных, как смоль, волос, и она скорее походила на черномазого озорного подростка, чем на девушку.

— Барышня-солдат! — позвал Матвей.

Аня посмотрела по сторонам и, сообразив, что это обращаются к ней, спросила с усмешкой:

— Тебе чего, солдат-кавалер?

— Нельзя ли вновь прибывшим получить по два обеда?

— А то мы совсем отощали! — осклабился Ванча Сизых и, подмигнув товарищам, попытался обнять пова­риху.

— Или захотел вот этой штуки? — Аня тряхнула мокрой, дымящейся на морозе тряпкой.

— Ай-я-яй! — покачал головой Матвей. — К ней по-людски, запросто, по-гвардейски, со всей душой, а она к тебе с тряпкой.

— А вы не лезьте. Я при исполнении служебных обязанностей.

Матвей, сбив на затылок волчий треух, звонко захо­хотал.

— Ах ты, чалдон! — сказала Аня, добрея и с любо­пытством разглядывая сибиряка —Так и быть, давай котелок, накормлю до отвала.

Обедали возле кухонь, прямо на траве, под сос­нами.

Обед был из двух блюд, сытный. Это сразу припод­няло настроение солдат. Они стали оживленнее, разго­ворчивее.

2

Не успели солдаты нового пополнения пообедать, как явился старшина хозвзвода Глушко, здоровен­ный пожилой украинец, и объявил, что баня готова.

— Получайте на складе белье и быстрее до яра. Матвей вскочил:

— Айдате, ребята! — заторопил он товарищей, — а то в баню поналезут и вымыться не дадут!

Он первым получил белье, шинель, шапку и побе­жал к лощине. По дороге наломал березовых веток — попариться.

Выбежав на опушку леса, он остановился, невольно за­любовавшись открывшимся перед ним видом. У его ног лежала одна из огромных впадин Валдайской возвышен­ности. Отсюда казалось, что над необозри­мыми, слегка затянутыми синей дымкой марева просторами, полыхал невиданных размеров пожар. Деревья — березы, осины, черемуха, ясень, клены, — подожженные могучей рукой осени, горели желтыми, пунцово-красными, оранжевыми, фиолетовыми, пурпурными и багрово-яркнмн огнями. Только кое-где виднелись синие и черные пятна — хвой­ные массивы и пустыри разрушенных и сожженных нем­цами деревень. А внизу, на дне впадины, среди ярко зе­леных сосен и елей, тонкими струйками поднимался кверху голубова­тый дымок топившейся бани.

С минуту Матвей с волнением и радостью рассмат­ривал необозримые лесные просторы.

Подошли Алексей, Степан, Ванча и еще несколько солдат-новичков, которых сопровождал старшина хоз­взвода.

— Вот это да! — сказал Ванча.— Вот это красота! Вроде как у нас, в Сибири.

— Видец ничего, подходящий, — согласился Мат­веи. — Особенно вон по тому перевалу, — указал он на видневшуюся на горизонте возвышенность, поросшую тесом. — Тайга настоящая!

— На том перевале мало красивого — вмешался в разговор старшина Глушко. — Тот перевал считай на сегодняшний день не наш.

— Как так не наш? — не понял Матвей.

А так, — продолжал старшина. — Там уже второй год немец сидит. А наша оборона сюда ближе. Видите второй перевал? Так это и есть передовая линия.

Матвей с недоверием взглянул на старшину — не шутит ли. Но тот был серьезен, даже угрюм. И Мат­вей, всё еще сомневаясь и не веря, стал вглядываться в за­туманенный дымкой перевал.

Раньше, в Сибири, да н дорогой в вагонах-теплуш­ках, когда он ехал сюда, линия фронта ему представ­ля­лась совершенно не такой. Он почему-то думал, что на фронте день и ночь грохочет артиллерия, трещат пуле­меты, в воздухе беспрерывно кружат и пикируют само­леты, а в том месте, где идет бой, обязательно го­рят де­ревни и черные клубы дыма застилают небо.

И вдруг вместо этого он увидел самую мирную, са­мую обычную картину.

Матвей разочарованно вздохнул. «Вот тебе и на! — подумал он. — Какой же это фронт?»

По в это самое время в воздухе что-то засвистело, завыло. зашипело, и сперва невдалеке, а потом со­всем рядом, в кустах, раздались оглушительные взрывы сна­рядов.

Солдаты врассыпную метнулись к оврагу и скрылись среди деревьев.

Матвей, оглушенный и испуганный прыгнул вниз и, не обращая внимания на ветви, хлеставшие его по лицу, устремился за товарищами.

Когда он был уже на дне впадины, сверху, где толь­ко что раздавались взрывы, донесся истошный вопль.

Матвей вздрогнул и остановился.

— Что? Что там такое? — спросил он у пробегав­шего мимо солдата.

— Говорят одного из наших убило, — торопливо от­ветил тот, — кажись, твоего друга. Сизых.

Матвей бросился обратно.

На самом пригорке, метрах в трех от черной, еще ды­мившейся воронки, в кругу солдат, сидел покачи­ваясь, без шапки Сизых. Глаза его были неподвижны и широко открыты, а по искаженному, бледному лицу текли круп­ные капли пота.



— Ванча, паря! — закричал Матвей, бросаясь к Товарищу.

Но тот качнулся и упал.

Прибежали с носилками санитары и унесли убитого.

Матвеи с друзьями — Алексеем и Степаном — вер­нулись к бане.

Старшина хозвзвода, не зная о горе сибиряка, но заметив, как побледнело и сразу осунулось лицо Черных, спросил:

— Как, струхнули, товарищ гвардии разведчик?

— Нет, ничего! — ответил как можно спокойнее Матвей и достал кисет. Но руки у него дро­жали и паль­цы не слушались.

Чтобы не заметил этого старшина, он сунул кисет опять в карман, подошел к толпе солдат, стоявших у входа в баню, заглянул в предбанник.

— И тут полным-полно, — сказал он нарочно гром­ко, — выходит до морковкина заговенья не вымоешься. Разве это баня?

Баня действительно была небольшая, врытая тремя стенами в крутой овраг; четвертая стена выходила к ручью. Рядом дымили две походные кухни, в которых грели воду.

За ручьем вилась и терялась среди зарослей сосняка лесная проселочная дорога. По ней уже давно не ездили, и она поросла травой, теперь пожелтевшей и поникшей.

3

Неожиданная гибель Ванчи Сизых до того потрясла Матвея, что он притих и ни о чем другом не мог думать, прислушивался к каждому шороху, к каждому посторон­нему звуку — ждал нового обстрела.

Потолкавшись среди солдат и убедившись, что в ба­ню попадешь нескоро, Матвея вдруг потя­нуло в лес, в родную стихию. Ему захотелось уединиться, как-ни­будь отвлечься от назойливых и тяжелых дум, забыть нелепую смерть друга, и он предложил Алексею и Сте­пану пройтись.

Алексей и Степан, понимая, что происходит в душе Матвея, согласились. Сперва они подо­шли к ручью, вы­текавшему из зарослей осинника, посмотрели, как гре­ют воду в кухнях, потом уг­лубились в лес.

Они шли молча, изредка перебрасываясь ничего не значащими словами.

Матвей незаметно поглядывал на друзей, пытаясь узнать, о чем они думают, какое у них на­строение. Но лица Алексея и Степана были суровы, замкнуты. На них трудно было прочесть что-либо.

«Неужто я один так испугался? — размышлял Мат­вей. — Неужто я один так боюсь войны?»

По обеим сторонам дороги стояли седые, старые ели и сосны, зеленел ковер мха.

— И всё же это не лес, — говорил Матвей, которому было тяжело молчать. — Вот у нас в Сибири — это да! Одни кедры чего стоят. Во какие, в три-четыре обхвата. А высота! Глянешь — и верхушки не видать. — Вдруг он замолчал и бросился к обочине дороги. — Глядите, ре­бята, ель! Наша, сибирская! Даурка. Ей-богу!

— Брось ерундить, — сказал Степан. — Тебе уже на­чинает казаться.

— А вот и не, кажется! — взволнованно говорил Матвей. — Посмотрите на шишку. Видите? У вашей ели шишка длинная, с зазубринками на конце, а у нашей сибирки — закругленная, глад­кая... Видите?..

Степан равнодушно посмотрел на шишку, на ель и, не найдя ничего интересного, зашагал дальше. Но Алек­сей, будучи человеком мягким и внимательным, видя взволнованное лицо Матвея, который, казалось, нашел не старую ель, а клад, поднял несколько шишек, стал их внимательно разглядывать.

В низине, где лес был особенно густой и тенистый, а ноги утопали во мху и цеплялись за кустарник грушанки, черники и папоротника, Матвей исчез.

Вскоре издали раздался его голос:

— Ребята, сюда!

Алексей и Степан, не зная зачем их зовут, полезли в заросли ельника. И чем дальше они уда­лялись от до­роги, тем заросли становились гуще. Под ногами тол­стым слоем лежал вечно зеленый мох, а с нижних веток елей, уже отмерших и сухих, свисали седые лишай­ники.

Степан некоторое время шел молча, раздвигая ру­ками кусты и поминутно снимая с лица пау­тину, затем стал ворчать и, наконец, остановился.

— Дальше не пойду.

Но голос Матвея раздался совсем недалеко и был такой радостный, что Алексей сказал:

— Брось, Степа. Не порть настроение нашему сиби­ряку. Разве ты не замечаешь, как на него действует лес? Он в нем весь преображается и чувствует себя как рыба в воде.

Вскоре они выбрались из зарослей. Здесь ели росли реже и лучи солнца проглядывали меж ветвей.

— Сюда, сюда! — кричал Матвей. — Вы глядите, ре­бята, грибов-то сколько! Собирай! Золо­тистые — это ры­жики, белые — грузди! Собирай!

— А зачем? — спросил Степан.— Мы не дома, да и возвращаться пора.

Матвей помрачнел, вытряхнул из шапки грибы и ре­шительно сказал:

— Верно! Пойдемте. Я вас выведу к бане кратчай­шим путем.

— А не заблудимся? — спросил Алексей.

— Будьте покойны.

Опять пробирались сквозь чащобу. Ветки елей и со­сен цепко хватали за шинели, за ноги. Местами из-под мха проступала бурая, торфяная жижа.

Но Матвей шел вперед уверенно, словно он здесь бывал десятки раз.

Лесные мшистые места несколько отвлекли его от мрачных мыслей, напомнили о родной тайге. Там, в да­лекой таежной деревне, жизнь его, Матвея, катилась по проторенной дорожке. Ко­гда ему было восемь лет, он пошел в школу, а подрос, стал помогать отцу промыш­лять зверя и в семнадцать лет считался одним из луч­ших колхозных охотников в округе. Он самостоятельно про­мышлял белку, куницу, соболя, ходил на волков и даже на медведей...

«А как, интересно, сложится моя жизнь здесь, на фронте? — подумал он. — Неужто мне больше никогда не доведется побывать в родных краях?..»

Матвей так задумался, что даже не заметил, как вы­брались на дорогу, но не на ту, по которой шли раньше.

— Мы, кажется, не туда попали, — насторожился Степан.

Матвей спокойно ответил:

— Это ничего не значит. Чуешь, тянет дымком?

Когда друзья вернулись к бане — заканчивали мыться последние солдаты.

— Наверное, ни воды, ни пару? — спросил Матвей у пожилого солдата-банщика.

— Да уж баня не та, что была. Ежели кто любит, как следует помыться и особенно попа­риться, можно сказать, пустые хлопоты... А у тебя, товарищ, не найдет­ся на закурочку табачка?

— Как не найдется! Для тебя, папаша, последний готов отдать, — Матвей отсыпал солдату-банщику из кисета на несколько цыгарок махорки. — Сибирка. Потя­нешь — нутро жжет.

— Вот спасибо, вот уважил! — сразу подобрел тот.— А ты что, сынок, любишь попариться?

— 'Страсть как люблю, — сознался Матвей.

— Тогда вот что, —произнес солдат, понизив го­лос.— Ступайте вон в те кусты. Там есть другая баньки. Малюсенькая такая, всего на три-четыре человека. Мы ее специально топим для штабных и старшины хозвзво­да. Товарищ старшина у нас тоже ба-альшой любитель попариться...

Матвей подмигнул товарищам и направился в кусты. Прежде чем раздеться, он по-хозяйски осмотрел баню, вылил ведро холодной воды на раскаленные камни:

— Пусть будет пожарче.

А через час он, красный и довольный, говорил солда­ту-банщику:

— Ну и удружил же ты нам, папаша! Ха-арошая. жаркая у вас банька. Настоящая фронтовая!

Глава третья

1

Разведывательный взвод был расположен у под­ножья безымянной высоты, метрах в трехстах от хоз­взвода.

Еще издали зоркий глаз сибиряка заметил среди со­сен расчищенную и посыпанную песком площадку, кото­рая одной стороной примыкала к безымянной высоте, густо поросшей березняком, а другой — подходила к бо­лоту.

Посредине площадки, под соснами, стояли столы, за которыми солдаты-разведчики чистили оружие.

У Матвея учащенно забилось сердце. Он с детских лет считал разведчиков необыкновен­ными, особенными людьми. И поэтому, шагая вдоль замшелого, подерну­того прозеленью болота, он с нарастающим любопыт­ством и волнением смотрел вокруг.

Здесь ему казалось всё иным, незнакомым, интерес­ным.

Прибывших встретил уже немолодой, бравый гвар­дии старшин сержант, с обветренным ли­цом и лихо за­крученными черными усами. Он был коренаст, в кубанке, в ватной стеганке, корот­ких хромовых сапогах, а на поясе у него висели финка, подсумок с дисками и четыре гра­наты. Всё это было пригнано и придавало ему какой-то особый боевой, залихватский вид.

— Вам кого? — спросил он прибывших.

— Начальство, — ответил Матвей, проникаясь чув­ством уважения к гвардии старшему сер­жанту.

— Я помощник командира взвода и парторг. А вы, собственно говоря, кто такие?

— Пополнение.

Гвардии старший сержант осмотрел прибывших с ног до головы, покрутил усы, но ничего не сказал. Ни у Матвея, ни у его друзей не было никакой военной выправки.

К разговаривающим, подходили разведчики. Некото­рые из них были еще в зеленых маскхала­тах, измазан­ных глиной.

Это были молодые и крепкие парни.

— Значит, пополнение? — переспросил помкомвзвода и погладил усы.

Матвей понял, что тот не доволен ими, щелкнул каб­луками новых армейских сапог, вытя­нулся:

— Так точно. В ваше распоряжение, товарищ гвар­дии старший сержант, прибыло три солдата — Андреев, Старцев и Черных.

— Ну, а моя фамилия Горелов, — уже приветливее сказал гвардии старший сержант и, не­много подумав, добавил: — Это хорошо, что пополнение. Но вам, това­рищи, придется подождать. Командир взвода гвардии лейтенант Васин только что лег отдыхать. Он двое су­ток не спал.

— Ну что ж, подождать так, подождать, — Матвей достал кисет. — Это можно. Закуривай, товарищи, — обратился он к разведчикам. — Мохряк-самосад. Но стоящий табачок.

— Сейчас попробуем, — сказал один из разведчиков, запуская руку в кисет. — Откуда будете родом, товарищ?

— Из Сибири.

— То-то я смотрю знакомая физиономия.

— Или тоже из Сибири? — встрепенулся Матвей.

— Почти.

— А откуда именно?

— Из Донбасса.

Кругом засмеялись. А Матвей сказал:

— Ежели землячок, то давай познакомимся поближе. Разведчик, шаркнув ногой, церемонно поклонился:

— Сын своих родителей, потомственный донбасский шахтер Трофим Петрович Иванчук.

Иванчуку было не больше двадцати лет. И он совсем не походил на шахтера. В воображении Матвея шах­теры были здоровые, с смуглыми лицами, изъеденными угольной пылью, и большими узловатыми руками. А у Иванчука — нежные, девичьи черты лица, грустные гла­за и узкие плечи.

На первый взгляд, это был тихий и застенчивый сол­дат. Но вихрастый чуб, задорно выбивав­шийся из-под пилотки, резкие энергичные движения и временами вспыхивавший в глазах плутова­тый огонек говорили о другом.

— Значит, мы теперь друзья? — спросил Иванчук. глубоко затягиваясь крепким табаком.

— По гроб, — ответил Матвей.

Затем Иванчук познакомил Матвея и его друзей — Алексея и Степана — с другими разведчи­ками.

— Гвардии ефрейтор Кочерга, — представлял Иванчук.— Наш комсомольский бог и ярый противник выпи­вок, табаку и тому подобных мужских развлечений. До мозга костей идейный то­варищ...

Кочерга был маленького роста, кругленький, с большими торчащими ушами и с глазами, вы­ражавшими удивление и восторг.

До войны он работал в одной из средних школ Киева старшим пионервожатым и готовился стать учителем истории. Дотошный характер и длительное общение с ребятам» оставили на его привычках не­изгладимый след. Он во взводе, с товарищами, обра­щался, как с пионерами — всех поучал, всем советовал. За это его Иванчук в шутку прозвал другом, учителем и отцом родным.

Следующий разведчик, с которым Иванчук познако­мил Матвея, был рядовой Махов — прямая проти­вопо­ложность Кочерге.

Махов был длинный, худой, немного сутуловатый и неразговорчивый.

— Ветеран разведвзвода, — рекомендовал Иван­чук. — Кавалер всех трех степеней. Интеллигент по про­исхождению и пролетарий по натуре.

— Ну, ты наговоришь, — буркнул Махов.

2

Пока разведчики знакомились, курили, расспрашивали прибывших о том, что делается в тылу страны, подошли еще два новичка. Один из них был гвардии сержант Светлов, другой — плотный и невысокого роста казах Албеков.

— Ого! В нашем полку всё прибывает! — обрадовано воскликнул Кочерга, поглядывая на шрам Свет­лова. — Комсомольцы?

— Так точно.

— Откуда? Из тыла или из госпиталя?

— И из тыла, и из госпиталя, — сказал неопреде­ленно и сдержанно Светлов.

А казах Албеков не спеша добавил:

— Сперва мы были на фронте, а потом лечились в тыловом госпитале.

— Выходит обстрелянные, — заключил любознатель­ный Кочерга. — А в каких подразделениях слу­жили?

— В разведке. Про дивизию генерала Панфилова слышали?

— Еще бы.

— Так мы из этой самой восьмой гвардейской диви­зии,— сказал с гордостью Албеков.

— Ну и как, — вмешался в разговор Иванчук, — пришлось добыть хотя бы одного паршивого язы­чишку?

Албеков молча расстегнул шинель и ткнул желтым от табака пальцем в грудь, где блестел орден Ле­нина.

— Не паршивых, а больших языков таскали. Штаб­ных офицеров таскали, — произнес он торжественно. — Сам генерал Панфилов хвалил.

Орден на разведчиков произвел неотразимое впечат­ление, и теперь они на Албекова смот­рели с нескрывае­мым уважением.

Начались расспросы, воспоминания.

— А кто оружие чистить будет? — спросил Горе­лов.— Да и отдыхать пора. Ночью мы опять патрули­руем по траншеям передовой.

Разведчики нехотя стали расходиться. Ушел с ними и Матвей.

3

Новая обстановка и новые знакомства как-то неза­метно вытеснили из сознания Матвея тяже­лые чувства, навеянные гибелью Ванчи Сизых, и ему опять, как и раньше, всё казалось простым, попятным и ясным.

Живя в таежной деревне, Матвей был глубоко уве­рен в скорой и неминуемой победе наших войск над фа­шистскими полчищами. А когда увидел дорогой, на уральских станциях и полустан­ках, бесчисленные эше­лоны с солдатами, тапками и орудиями, направлявши­мися на фронт, эта вера еще больше выросла и окрепла. Да и о своей личной судьбе он мало задумывался. Она тоже ему казалась вполне ясной, особенно сейчас, когда он находился на фронте, на переднем крае, среди быва­лых разведчиков, которые так тепло и дружески приня­ли его в свою семью.

Полный надежд, Матвей обошел с полдюжины блин­дажей, глубоко врытых в безымянную высоту, надеясь найти такой, где бы можно было устроиться. Но такого блиндажа не нашлось.

— У нас номера гостиниц пока все заняты, — зата­щив к себе в блиндаж Матвея, говорил Иванчук. — Но по одному можно разместить.

Он сидел, развалившись на мягком, обитом красным плю­шем диване, и, положив ногу на ногу, кокетливо и по­кровительственно смотрел на сибиряка, который был удивлен тем, как рос­кошно живет ею новый друг.

Небольшой и приземистый блиндаж был обит поло­сатыми плащ-палатками, топчаны покрыты тяжелыми шерстяными одеялами, на столе стоял патефон и в беспорядке лежали пластинки. Тут же лежали пачки галет.

— Трофеи, — обвел взглядом блиндаж Иванчук.

— Богато живете, — сказал Матвей.

— Можно было бы жить лучше, да начальство не разрешает. Ему подай «языка» и доку­менты, а насчет других трофеев — ни-ни. Говорят, это барахольство. Но нашему брату, развед­чику, без некоторых трофеев никак нельзя, — и он извлек из-под топчана новенький офи­церский мундир, бриджи, лакированные сапоги, фураж­ку и колодку с крестами. — Как оденусь, да как при­вешу вот эти причандалы, — тряхнул он крестами, — ни один чёрт не отличит меня от немца...

Расстались Матвей и Иванчук друзьями.

«Вот это парень, — подумал с восхищением сибиряк о новом товарище, — настоящий раз­ведчик...»

После долгих и напрасных поисков он, наконец, на­брел на старый, замшелый, бревенчатый сарай, стояв­ший в стороне, в зарослях сосняка.

«Это еще подходяще, — решил Матвей. — Вот мы в нем и заночуем. А дальше видно будет».

4

Когда друзья вошли в сарай, из темного, дальнего угла раздался простуженный голос:

— Вам кого? И кто вы такие?

— Как видите, солдаты, прибыли на фронт бить немца, — ответил Матвей, по-хозяйски огля­дывая сарай. Он был просторный н почти пустой. — Располагайся, ре­бята. Здесь свободно.

— А вы знаете, куда и к кому пришли?

— Знаем, — ответил Матвей, снимая вещевой ме­шок. — Мы пришли, разлюбезный товарищ, отдохнуть, а к кому — это лишнее слово. На фронте мы все свои, солдаты...

— Что-о? — вскочил с нар говоривший.

— Не кричи, не кричи, паря, — сказал Матвей. — У меня душа крика не принимает.

— Я командир разведывательного взвода!

Матвей с испугом и недоумением уставился на гвар­дии лейтенанта Васина.

Тот был невысокого роста, плотный и еще совсем молодой.

— Извините... Мы не знали... Мы по ошибке, — за­лепетал Матвей, пятясь назад, к выходу. — Мы сейчас уйдем... Мы уже уходим...

— Нет, обождите, — остановил сибиряка Васин и, застегнув ворот гимнастерки, грозно спро­сил:— Вы кто?

— Смею доложить, товарищ гвардии лейтенант, — козырнул Алексей, — мы пополнение, присланы к вам в разведвзвод для прохождения дальнейшей службы.

— Мне такие разведчики не нужны! — сказал Васин, глядя на вновь прибывших и стара­тельно расчесывая на пробор волосы.

— Как не нужны? — испугался Матвей.

— Так и не нужны. Вы на солдат не похожи. Откуда прибыли?

— Из маршевой роты.

— Сразу видно.

Матвей тянулся изо всех сил.

Но вспышка гнева у Васина прошла быстро, и он, приведя себя в порядок, уже спокойно спросил:

— Как пошли в разведку — добровольно или вас по­слали?

— Добровольно.

Васин внимательно осмотрел Матвея и его друзей, а узнав, что их прислал Спирин, открыл дверь и громко крикнул:

— Корольков!

В сарай вбежал солдат.

— Отведи их Корольков, в первое отделение. Там для них место в блиндаже найдется?



— С жильем плохо, — замялся Корольков.

— Не беспокойтесь, товарищ гвардии лейтенант, — сказал Матвей. — Нам бы топорик да пи­лочку, а блин­даж мы себе сварганим. Разрешите идти?

— Идите.

Матвей круто, по всем правилам воинского устава, повернулся и, четко отбивая шаг, вышел из сарая.

— Вот, мать честная, нарвались! — зашептал он, улы­баясь и крутя головой. — Думал, про­пали. А он отход­чивый оказался.

— Ты, Матвей, брось свои привычки, — сказал спокойно, но внушительно Степан, сдвигая брови. — Кото­рый раз ты нас ставишь в дурацкое положение?

— Не буду, ей-богу, ребята, больше не буду...

Па западе, в лесных массивах урочища догорала ве­черняя заря, и горизонт всё больше окуты­вал туман. Из-за деревьев, из лощин выползали сумерки.

Было время ужина. От кухонь шли с котелками и термосами солдаты. Матвей не утер­пел, ос­тановил од­ного из них, заглянул в котелок:

— Как кормежка?

— Жить можно. Значит, харч неплохой?

— Иди ты к чёрту! — обозлился солдат. — Что пристал, как репей?

— Получил? — спросил Степан.

В хозвзводе Матвей перезнакомился с поварами, по­возочными.

— Зачем они тебе нужны? — удивился Алексей.

— Люди всегда пригодятся.

Возле кухни, у которой орудовала черпаком Аня, Матвей почтительно снял шапку и, бо­ясь подходить близко, помахал ею в воздухе.

— А-а, старый знакомый!—весело приветствовала его Аня. — Давай котелок, накормлю вкусной кашей!

— Это дело! Вот за это спасибо!

— Ты, парень, не подсватывайся к Ане, — пошутил пожилой с прокуренными желтыми усами повар. — А то тебе за нее ноги переломают.

— Кто?

— Найдутся. Ты знаешь связного комбата?

— Яшина, что ли?

— Во-во! Он парень жох.

— Ну и я, не тюха-матюха, — сказал Матвей и ото­шел к товарищам.

После ужина он раздобыл у старшины хозвзвода лопаты, пилы, топоры, попросил Горе­лова указать место, где можно строить блиндаж.

— А сумеете?

— Сумеем, — уверенно ответил Матвей.

— Шестинакатный?

— Можем и восьми. За накатами дело не встанет. На помощь Матвею и его друзьям при­шли Светлов и Албеков. И работа закипела.

Глава четвертая

1

Место, выбранное Гореловым для блиндажа, оказа­лось сухое, песчаное. Рыть котлован было легко. Земля еще не успела промерзнуть. Затем, когда котлован был готов, валили вековые сосны и ели, распили­вали их и уже готовый сруб переносили к месту будущего жилья.

Руководил работой Матвей. Он был неутомим, и ему нравилось командовать.

«Вот ежели бы сюда наш, сибирский, кондовый лес, — размышлял он. — Мы бы такой блнндажик от­грохали — пальчики оближешь».

И Матвей, желая сделать блиндаж не хуже тех, ко­торые строят саперы, брался за самую тяжелую ра­боту, покрикивал на товарищей. Время за работой летело быстро, и он даже не заметил, как на землю опус­тилась тревожная солдатская ночь.

Небо поблекло и покрылось тучами. В лесу станови­лось всё темнее и темнее. Порою моросил дождь. Под ногами похрустывали ветки, сбитые пулями. От болота, клубясь, полз густой туман.

На западе, где проходила передовая линия, небо всё чаще озарялось яркими вспышками ракет и слы­шалась беспорядочная трескотня автоматов и ручных пулеметов.

Матвей, обуреваемый любопытством, часто погляды­вал на подрагивающие огни ракет, прислушивался к стрельбе, стараясь понять и представить себе, что сейчас делается там, на передовой.

Совсем рядом, в лесной чащобе, пронзительно закри­чала сова.

— Ишь ты, проклятущая, орет как, — сказал Мат­вей. — Это она не спроста базыннт.1 (БАЗЫНИТ – громко плачет) Когда я еще был мальцом, у нас на кладбище часто вот также базынила сова. А на другой день непременно кто-нибудь помирал.

— Темный ты человек, товарищ Черных, — возму­тился Албеков.

— Это почему?

— Скажи, какое отношение имеет сова к покойнику?

— Никакого.

— Зачем же ты тогда всё это говоришь?

— Так просто... А ты таскай, таскай бревна, — и Матвей направился к котловану.

Вдали затрещал крупнокалиберный пулемет против­ника, и в лощине, над болотом, взметнулся целый рой трассирующих пуль, а в небе тревожно и часто замель­кали красные, белые и зеленые ракеты. В лесу, справа у хозвзвода, потом совсем рядом, за ручьем раздались выстрелы.

Матвей, бросив бревно, уткнулся лицом в землю, замер. В его разгоряченном мозгу промелькнула мысль — враг проник в тыл, и теперь окружает второй эшелон батальона. И он со страхом ждал, что вот-вот сейчас покажутся из-за кустов немцы. «А у нас никакого оружия».

Но прошла минута, другая, а немцев не было. К то­му же стрельба неожиданно оборвалась, и в лесу опять стало тихо-тихо.

Стряхнув с колен и с живота прилипшие листья, хвою и грязь, Матвей, довольный тем, что не поднял па­ники, заложил за спину руки и как ни в чем не бывало подошел к котловану.

На бревнах сидели Алексей, Степан, Светлов и Ал­беков, попыхивая цигарками.

Матвей тоже присел и, достав расшитый кисет и бу­магу, как бы между прочим, спросил у Светлова:

— Что это за пальба?

— Фашисты разрывными бьют.

— А-а! — протянул Матвей.

— А ты что думал?

По лесу опять тонко запели пули и почти над самы­ми головами разведчиков оглушительно захлопали вы­стрелы.

От неожиданности Матвей вздрогнул и, вспомнив о нелепой гибели Сизых, бессознательно, подчиня­ясь ин­стинкту самосохранения, свалился с бревна.

— Землю трамбуем? — вдруг раздался совсем рядом насмешливый голос.

Матвей, как ужаленный, вскочил. Перед ним стоял Горелов, покручивая усы.

— Землю трамбуем? — повторил он.

— И не думал, — ответил Матвей.

— Что же вы тогда сейчас делали? – А?

— Клюкву собирал.

Но Горелов строго сказал:

— За такую клюкву у нас на фронте во время боя знаете, что бывает? — он оторвал на цы­гарку бумаги и полез в карман за табаком.

— Может, вы, товарищ гвардии старший сержант, сибирского желаете? — стараясь как-ни­будь загладить свою вину, протянул Горелову кисет Матвей. — Это та­кой табачок, что раз потя­нешь — и не только Москву, а и Тобольскую тайгу увидишь.

— Тайгу мне незачем видеть, — холодно ответил Го­релов. — У меня свой не хуже, — заку­рил, осмотрел котлован, сделал несколько замечаний, а собираясь ухо­лить, предупредил Матвея: — Учтите, товарищ Черных, что я вам сказал. На войне нашему брату, солдату, мно­гое прощается, а вот трусость и паникерство никогда! Парень вы здоровый н как будто бы боевой, а не умеете держать себя в руках.

Матвей молчал. А Горелов продолжал:

— Совет вам дружеский даю, товарищ гвардии ря­довой, — меньше смотрите по верхам, не слушайте раз­ные басни об окружениях, а больше приглядывайтесь к бывалым солдатам и вникайте в боевую жизнь. Глав­ное — усвойте, что вы не где-нибудь, а на войне, на пе­редовой линии, и ваша святая обязанность честно вы­полнять воинскую присягу. Вы знаете, что в ней гово­рится?

— Не совсем.

— Тогда вот, возьмите, — протянул Горелов текст присяги. — Выучите назубок, чтоб в лю­бое время дня и ночи могли без запинки ответить. И смысл продумай­те. Как следует продумайте.

В черном куполе неба, за стеной леса, на горизонте, опять часто замигали ракеты и опять трассирующие пули поплыли огненными струями над болотом, а в лесу оглу­шительно захлопали разрывные пули. Где-то далеко, во вражеском тылу, заухала тяжелая артиллерия и сна­ряды со сви­стом и воем понеслись над лощиной. У Мат­вея сжалось сердце, но внешне он ничем не выдал сво­его волнения.

С минуту разведчики, молча наблюдали за полетом трассирующих пуль и за тем, как, излучая ослепительно яркий свет, стремительно взлетали вверх и медленно па­дали ракеты; прислушива­лись к взрывам снарядов.

— И часто так бывает? — спросил Матвей.

— Каждую ночь, — ответил Горелов.

— Значит, опасно спать?

— Л мы по ночам и не спим. Здесь, во втором эше­лоне, спать, конечно, можно. Л вот на пе­редовой никак нельзя. Там больше днем отдыхают, а ночью все под ружьем.

— Л фашисты далеко отсюда?

— С километр.

— А от передовой?

— Сущий пустяк. В иных местах метрах в ста от нашей траншеи: слышно как разговаривают. И сидят они, проклятые, на главенствующих высотах. В солнеч­ный день всё видят, что у нас дела­ется. Одним словом, веселая жизнь...

Горелов, поговорив еще несколько минут, ушел, а разведчики снова взялись за работу.

2

Всю ночь они пилили, таскали и укладывали бревна. И всю ночь беспрерывно вспыхивали и гасли ракеты, без умолку трещали автоматы и пулеметы. Порою, ра­боту приходилось прекращать: не давали пули. Они, про­летая по болоту, рикошетили и тоненько повизгивали над головами раз­ведчиков.

Матвей хотя и храбрился и не подавал вида, что всё происходящее пугает его, но в нем уже не было ни преж­ней веселости, ни прежнего задора. Душевная сумя­тица и тревога Матвея усили­лись после неожиданного и нелепого случая.

Перед рассветом Алексей, укладывавший на блин­даже последний накат бревен, вдруг почув­ствовал, что его словно что-то укусило повыше локтя и пальцы сразу одеревенели.

Алексей спрыгнул с блиндажа и, всё еще не чувствуя боли, принялся снимать варежку. Его окружили товарищи.

— Алешка, друг, что с тобой? — с тревогой и уча­стием спрашивал Матвей. — Что же ты молчишь? Ушиб Руку? Обожди, дай я тебе, паря, помогу снять...

Варежка оказалась полна крови.

— Ранен! — ахнул Матвей.

— Как будто бы, — растерянно произнес Алексей и сморщился от первого приступа боли.

— Беги, паря, скорее в санвзвод, к сестричке, — за­суетился сибиряк. — Хочешь, я тебя провожу?

— Нет, не надо. Я один пойду, — и Алексей, зажи­мая рану здоровой рукой, побежал в санвзвод.

3

В просторном, обшитом досками блиндаже санвзво-да, наполненном богатырским храпом уставших за день людей, на столе тускло мигала самодельная, без стекла, лампа, сделанная из орудийного снаряда. Ко­поть струй­кой ползла к низкому, завешанному плащ-палатками, потолку.

В блиндаже пахло йодом, кровью, спиртом, потом и прелыми портянками.

Вдоль правой стены, на нарах, чуть ли не вповалку, спали в шинелях, в сапогах и пилотках санинст­рукторы и санитары, а напротив, у печки-времянки, на расклад­ной кровати — командир санвзвода гвардии младший лейтенант медицинской службы Васильева. Она тоже спала одетая. Шапка сползла с ее головы, и белокурые волнистые пряди волос закрывали молодое красивое, но необычайно бледное лицо.

В другой половине блиндажа, пустой и чистой, стоял посредине стол; сбоку у стены на перевернутом ящике, покрытом марлей, были разложены медикаменты первой необходимости, а выше, на гвозде, висела на розовой ленточке гитара.

Алексеи нагнулся над кроватью Васильевой и даже протянул здоровую руку, чтобы разбудить спя­щую, но вдруг замер.

Белокурая девушка-офицер была удивительно похожа на Тамару Игнатьеву, однокурсницу по инсти­туту, в кото­рую Алексей был влюблен и которая погибла в первые дни войны под Ленинградом на оборон­ных работах.

Алексей с минуту, не отрываясь, смотрел на такие знакомые и такие милые черты, потом, увидев как сте­кает на пол кровь, решительно нагнулся:

— Товарищ гвардии младший лейтенант! — позвал он. — Товарищ гвардии младший лейтенант! Про­сни­тесь!

Васильева вскочила, надела шапку.

— Что случилось? Вы ранены? — спросила она. Разведчик показал руку.

— Курочкин! — позвала Васильева одного из сан­инструкторов. — Приготовьте скорее спирт, бинт и жгут.

Санинструктор поднялся с нар и бросился к ящику с медикаментами.

— А вы проходите сюда, — указала Васильева Але­ксею на другую половину блиндажа.

Потом она помогла снять шинель, гимнастерку, об­терла руки спиртом и принялась осматривать рану.

Курочкин держал лампу-коптилку, и у него дрожали руки, а красные от постоянного недосыпания глаза вни­мательно следили то за выражением лица Алексея, то гвардии младшего лейтенанта.

Васильева, осмотрев рану, с облегчением сказала:

— Ничего опасного. Пуля немного задела ткань. Сей­час смажем йодом, перевяжем и через несколько деньков всё пройдет. — Она разорвала пакет и ловкими, привыч­ными движениями начала накладывать бинт, то и дело спрашивая: — Не больно? Не туго?

Алексей чувствовал прикосновение ее мягких, теплых и нежных пальцев, слышал ее ласковый голос, видел ее белокурые волосы, выбивавшиеся из-под шапки, кончик маленького розового уха, и чувство благо­дарности под­нималось в нем к этой совершенно незнакомой, худень­кой и хрупкой девушке.

Когда повязка была наложена, Васильева выпрями­лась, улыбнулась.

— Вот и всё.

— Большое вам спасибо, — сказал Алексей. Ему бы­ло приятно видеть эту девушку, и он, чтобы за­держаться еще хотя бы на минуту, поинтересовался: — Значит, ни­чего опасного?

— Совершенно, — сказала Васильева. Алексей поблагодарил ее еще раз и вышел. Приближался рас­свет. Над лесом стояла тяжелая тишина. Только вдали, где проходила линия фронта, по-прежнему мигали огни ракет, слышались редкие выстрелы, да в ямах у хозвзвода мирно пофыркивали лошади.

Сделав несколько шагов, Алексей остановился: у него вдруг закружилась голова и к горлу подступила легкая тошнота. Он покачнулся н, чтобы не упасть, схватился за ствол сосны.

В крохотном окошечке блиндажа санвзвода подра­гивал огонек. Он, как маяк в ненастную погоду, звал и манил к себе.

Алексей закрыл глаза, и перед ним промелькнула картина только что виденного: большой душный блин­даж, спавшие вповалку санитары, милое лицо Василье­вой и никак не вяжущаяся с мрачной обстановкой ги­тара на розовой ленточке.

«Кто на ней, интересно, играет? — почему-то поду­мал Алексей. — Неужели гвардии младший лейте­нант?»

У хозвзвода послышались голоса, загремели термоса и котелки. Это из рот пришли за завтраком.

Алексей еще раз взглянул на окошечко санвзвода и медленно побрел по тропинке.

Воспоминания о Тамаре, мысли об этой незнакомом девушке целиком захватили его, и он не заметил, как подошел к почти уже выстроенному блиндажу.

— Как дела?

— Что тебе сказали в санвзводс? — Алексея обсту­пили товарищи.

— Гвардии младший лейтенант говорит, через не­сколько дней всё заживет.

— Тогда отдыхай, — посоветовал Матвей. — Пойдем, я тебе из листьев постель устрою.

Но Алексей отказался и вместе с друзьями принялся за работу.

Глава пятая

1

Днем неожиданно подул резкий северный ветер и ударил мороз.

Прорываясь через перевалы, впадины и лесные мас­сивы, леденящие потоки воздуха обрушились на бе­зы­мянную высоту, и метель багряных листьев закружила над расположением разведвзвода, щедро устилая землю цветистым ковром. Но и тут ветер не давал покоя мерт­вой листве. Налетая порывами, он подхватывал ее, кружил и нес к болоту-зыбуну, бросал в черную стоячую воду и. словно обессилев, затихал.

Над сумрачным урочищем, приготовившимся к дли­тельной зимней спячке и растревоженным разбуше­вавшейся стихией, с криком кружились стаи галок и ворон.

Разведчики, закончив строительство блиндажа, стоя­ли на площадке возле своего нового жилья и с чув­ством неясной тревоги смотрели на багряную метель, на бы­стро оголяющиеся деревья, и у каждого из них невольно рождались думы, связанные с будущим, домом, с Ро­диной.

Вдруг откуда-то сверху донесся тоскливый журавли­ный клёкот.

Все пятеро разведчиков подняли головы и на зату­маненном горизонте, над самой кромкой урочища, где уже громоздились серые тяжелые тучи, увидели косяк журавлей.

Птицы летели углом, вытянув вперед длинные шеи, отбросив назад красные тонкие ноги, мерно и тя­жело, словно по команде, взмахивая крыльями. Впереди летел вожак —старый журавль, который вел това­рищей в да­лекие, теплые страны.

Лететь косяку было трудно. Он часто расстраивался. Стороны угла рвались. Но вожак издавал преду­преди­тельный тревожный клик, и все журавли, подхватив его, с отчаянным усилием, перебивая ветер, вы­равнивались и с упорной настойчивостью стремились на юг.

— У нас в Сибири ударили морозы и лег снег, — сказал Матвей, проводив взглядом косяк. — И тут, в этих местах, не сегодня-завтра снег ляжет.

— Откуда знаешь? — спросил Албеков.

— Я всё, брат ты мой Карим, знаю, что касается природы. Видишь стаю пичужек? Они тоже спешат на юг. А почему? Потому что, как и журавли, чуют ненастье.

К разведчикам подошел Горелов.

— О чем толкуем?

— Так. кое о чем, — сказал Матвей. — Я говорил, скоро будет снег, а вот Албеков не верит.

— Как скоро?

Матвей потянул раз-другой носом воздух, взглянул на север, на вершины покрасневших сосен и уве­ренно заявил:

— Сегодня.

— У вас что, особое чутье? — усмехнулся Горелов.

— Особое не особое, а будет так, как я сказал.

— Посмотрим... А сейчас пойдемте получать прида­ное.

Дорогой Албеков посмеивался над Матвеем, над его предсказаниями и даже предлагал поспорить на недель­ную норму табака.

— Не стоит, — отмахнулся сибиряк.

— Или боишься?

— Не боюсь, а просто не хочу оставлять тебя без курева.

— У тебя с погодой получается так же, как с совой... Матвея задело за живое.

— Хорошо, давай по рукам... Товарищ гвардии сер­жант, будьте свидетелем.

— А мне что-нибудь перепадет? — пошутил Горелов.

— Не без этого.

Албеков был глубоко уверен, что Матвей просто сболтнул насчет погоды, а теперь не хочет при­знаться. Но пока разведчики толкались у вещевого склада и пункта боепитания, всё небо заволокли тучи, а воздух вдруг повлажнел и на землю посыпалась ледяная крупа.

— Что! Я говорил! — торжествовал Матвей. — Со мной, паря, никогда не спорь.

— Обожди, обожди радоваться, — слабо защищался Албеков. — Снега еще нет.

— Нет, так будет.

А ветер всё усиливался. Он безжалостно трепал и рвал во все стороны березняк, раскачивал столетние де­ревья и нес над поляной, над болотом тучи багряной листвы.

2

Снаряжение разведчика состояло из новенького, густо смазанного ружейным маслом, автомата, двух боеком­плектов патронов, гранат, финского ножа, набора топо­графических карт, компаса, каски, саперной лопаты, фляги, шерстяных носков, пары теплого нательного белья, стеганки и пестрого маскхалата.

— Нас обрядили как настоящих женихов, — радо­вался Матвей, примеряя маскхалат.

Но маскхалат на нем топорщился, сидел мешком, капюшон то и дело сползал на лицо.

— Ну и ну! — глядя на себя и товарищей, смеялся сибиряк. — Настоящие лешаки или медведи. Как же в этой одежонке, товарищ гвардии старший сержант, в разведку ходить?

— А вы приведите себя в порядок, завяжите как следует все шнурки. Покажите ему, товарищ гвардии рядовой Албеков.

— Смотри, — сказал Албеков. — Прежде всего я за­вязываю шнурки на ногах. Завязывай и ты у себя. Вот так. Теперь на животе. Сильно не затягивай, трудно бу­дет дышать. Теперь завязывай у подбородка. Бан­тиком завязывай, а то потом не развяжешь. Так. Теперь на за­тылке. Только сперва надень как следует каску и по­правь капюшон.

— Ишь ты, премудрость какая!

Затем, подражая Горелову, Матвей прицепил к поясу финку, гранаты, надел на руку компас. В таком наряде он нравился самому себе. «Был бы фотограф — снялся бы и карточку отослал домой своей гулёванке '». (Гулёванка — любимая)

В оставшееся время дня Матвей с друзьями обору­довал блиндаж. Разведчики поставили печку-вре­мянку, сделали из березовых кольев и листа фанеры стол, со­орудили нары, сколотили из ящиков дверь, на­таскали хвои, раздобыли в хозвзводе сена под головы.

Когда все работы были закончены, Светлов сказал:

— Теперь отдыхать, товарищи!

Только сейчас Алексей, Степан и Албеков почувство­вали, как сильно устали они за последние сутки, молча, один за другим, полезли на нары.

— А вы что же не ложитесь, Черных? — спросил Светлов, увидев, что тот зажег коптилку и пристраи­вает­ся к столу.

— И я лягу. Только вот письмишко напишу родным Сизых.

Вскоре разведчики спали богатырским сном, а Мат­вей сидел, облокотясь о стол локтями, и беспре­рывно курил.

Думы о Ванче разбередили его душу, а приглушен­ный шум урочища напомнил о тайге.

«Что бы я сейчас, интересно, делал, ежели бы был дома? — подумал он. И сам себе ответил: — Охо­тился бы в тайге или колобродил на посиделках».

Не в силах больше сдерживать наплыв дум и на­хлынувшую тоску, Матвей осторожно встал, вышел из блиндажа, закрыл за собой дверь и отправился в хоз­взвод.

Но ему не везло. У Анн он застал Яшина; старшина Глушко, только что вернувшийся с ДОППа, был рас­строен: авиация противника разбомбила на станциях Дворец и Черный Дол эшелоны с обмундированием, и теперь батальон остался без зимней одежды. Пробовал Матвей заглянуть и в санвзвод. Но там было не до него: в блиндаже, на носилках, метался тяжело раненный...

«Пойду-ка я лучше к Иванчуку, — решил Мат­вей, — послушаю патефончик. Может, пройдет хандра».

3

Иванчук обрадовался приходу Матвея, а узнав, что у того скверное настроение, покровительственно похло­пал по плечу:

— Ничего, друже. Это на фронте случается не только с такою зеленью, как ты, а и с бывалыми солда­тами, такими, как я. У меня сегодня, откровенно говоря, тоже настроение не из весёлых. — Подняв крышку патефона, он положил на диск пластинку. — Я тебе сейчас заведу мою любимую... Подарок композитора — одного стари­кана подполковника.

— А не помешаем? — покосился Матвей на спавших разведчиков.

Иванчук рассмеялся.

— Чтобы их разбудить, надо из пушек палить над са­мым ухом. Да и то, пожалуй, не проснутся. Хлоп­цам этой ночкой здорово досталось.

Раздались торжественные и в то же время грустные звуки вальса «На сопках Маньчжурии».

— Нравится? — спросил Иванчук и, не дождавшись ответа, вполголоса запел:

Тихо вокруг

Сопки покрыты мглой.

Вот из-за туч блеснула луна,

Могилы хранят покой

Потом вдруг, оборвав на полуслове мелодию, сказал:

— Хватит! Довольно киснуть! Давай лучше, друже, подумаем, как провести вечер. У тебя какие планы? Ни­каких? Тогда пойдем в санроту. Она здесь недалеко — прямиком минут двадцать ходьбы. У меня там такая краля есть... И тебя я в люди выведу, человеком сделаю.

— Ну что ж, я как пионер, — в тон Иванчуку ска­зал Матвей, — всегда готов.

Шли лесом, избегая дорог и троп.

По урочищу, как и днем, ошалело метался ветер, в воздухе и по земле кружила листва. В лицо била ле­дяная крупа. Тучи плыли низко, едва не задевая вер­шины деревьев. И от этого в урочище было еще темней и глуше.

«Всё же я выспорил, — радовался Матвей, погляды­вая на небо, — по всем приметам вот-вот должен пойти снег». Но по мере удаления от второго эшелона баталь­она, настроение его опять стало меняться. Им всё больше овладевала тревога.

Наконец он не вытерпел, обратился к Иванчуку:

— Послушай, Тимоха, а ежели нас хватятся? Тогда что? Ведь в воинском уставе сказано...

— Ерунда, — махнул рукой Иванчук. — Устав для пехтуры создан. Это бедной царице полей повер­нуться не дают. А мы с тобой, товарищ Черных, разведчики — соловьи залетные. Мы на особом положе­нии...

— Так-то оно так, а всё же...

— Если боишься, вернись. Я и один схожу.

Слова Иванчука обидели сибиряка. Разве он мог оставить товарища одного? По неписаному охотничь­ему закону — товарищество превыше всего, и он, Матвей, проживший всю жизнь в тайге, никогда не нару­шит его.

Миновав перевал, разведчики спустились в лощину, где размещались тылы полка, пересекли поляну и уже собирались нырнуть в заросли сосняка, в которых стоя­ли зимние палатки санроты, как навстречу из-за пово­рота дороги показались Спирин и Ширяев, возвращав­шиеся с совещания.

Иванчук схватил Матвея за рукав, потащил в зарос­ли, но Спирин, узнав разведчиков, прика­зал:

— Стой! Куда это вы? Кто вам разрешил? Несмотря на темноту, Матвеи увидел, а может быть

ему просто показалось, как у комбата гневно сверкнули глаза.

— Я кого спрашиваю? — повысил голос Спирин.

— Мы просто так, товарищ гвардии майор... Мы... — начал, было Матвей, но, ничего не при­думав, выпалил: — Мы в санроту... к бабехам посидеть...

— Ах, вот как! — с трудом сдерживая приступ ярости, сказал Спирин. — На посиделки, зна­чит, собра­лись... А не хотите ли, женихи, в штрафную роту? — И, не сдерживаясь, закричал: — Сегодня же, сейчас же от­правлю!

В разговор вмешался Ширяев:

— За нарушение воинского устава их нужно нака­зать. И наказать строго. По всем законам военного вре­мени. Но они, наверное, не подумали как следует о том, что делают...

— Конечно, не подумали, — уцепился Матвей за сло­ва гвардии капитана, — и вы нас про­стите, пожалуйста, товарищ гвардии майор! Сроду этого больше не будет. Слово комсомольское даю.

Вспышка гнева у Спирина прошла, и он уже спокой­но обратился к Ширяеву:

— Как, капитан, можно ему верить?

— По-моему, можно.

Спирин задумался. Матвей и Иванчук стояли на­вытяжку, ждали решения.

— На первый раз, — сказал Ширяев, — можно огра­ничиться наложением внеочередных на­рядов.

— Нет, товарищ гвардии капитан, так не пойдет, — опять загорячился Спирин. — Черных, как новичку, я. пожалуй, дам три наряда. А вот Иванчука арестую,— и, повернувшись к Иванчуку, сказал: — пять суток стро­гого. Вы уже не первый раз нарушаете воинский устав. И это будет по­следний раз, когда я смягчаю нака­зание. А сейчас бегом в батальон, на кухню, картошку чистить!

— Есть бегом в батальон, на кухню картошку чис­тить, — повторили разведчики, круто по­вернулись и, что есть духу, понеслись по лесной дороге.

Пробежав с полкилометра, Черных и Иванчук пере­шли на шаг.

— Ну, мы с тобой. Черных, и нарвались! — тяжело дыша, возбужденно заговорил Иванчук. — Если бы ты не прикинулся овечкой и не разжалобил гвардии капи­тана, быть бы нам в штрафной роте. Комбат у нас такой: попадешь — не сорвешься. И нюх у него какой-то соба­чий — обяза­тельно накроет.

— Значит, тебе уже доставалось? — спросил Матвей, свертывая цыгарку.

— Да еще как! И всё, представь себе, из-за прокля­того прекрасного пола.

Матвей сбоку посмотрел на Иванчука, крепко затя­нулся самосадом, хотел что-то сказать, по­том раздумал и ускорил шаг. В душе он ругал себя за легкомыслие, за то, что связался с Иванчу­ком, давал себе зарок быть впредь осмотрительнее и держаться ближе к Алексею, Степану и Горе­лову.

Не заходя в разведвзвод, он вместе с Иванчуком явился к Глушко и доложил о случившемся.

— Это кстати, — обрадовался старшина, —а то у нас накопилось чувалов шесть малюсенькой картошки, от которой повара наотрез отказываются. Вот я вам и удру­жу на первый случай. — Он вызвал Аню и приказал ей:— Отдаю этих штрафников в полное ваше распоря­жение. Посадите их рядом с кухней, обеспечьте ножами и поглядывайте, чтобы чистили картошку на совесть, по­тоньше снимали кожуру.

— Вы не очень беспокойтесь, товарищ гвардии стар­шина, — заговорил вежливо Иванчук, чувствуя, что над ними издеваются. — Ножи нам не нужны, у нас свои есть. Да и у кухни на виду у всех нас сажать незачем. Вы лучше найдите нам место поукромнее. Поместите нас хотя бы в пус­тую землянку.

— Никак не могу, товарищи разведчики,— развел Руками Глушко, с трудом сдерживая улыбку.— Вы же штрафники и за вами нужен глаз. Заберите их, Аня.

Глава шестая

1

Новичков подняли в шесть часов утра. Одевались быстро, молча. Матвей слышал, как у Албекова от хо­лода постукивали зубы.

День начался с построения и переклички. Горелов выкрикивал:

— Албеков!

— Я!

— Андреев!

— Я! — раздавалось в предутренней морозной ти­шине.

На деревьях, растерявших за ночь последнюю листву, лежал иней. Шел редкий крупный снег. Сне­жинки одна за другой, лениво кружась, медленно оседали, покрывая белым ковром израненную и исстра­давшуюся землю.

Было на редкость тихо. И когда где-нибудь разры­вался снаряд или мина, гулкое эхо прокатывалось по лесу, двоилось во впадинах и медленно замирало вдали.

Глядя на побелевшие деревья и землю, на товарищей, испытывая легкий морозец, Матвей чувствовал себя бод­рым и как в детстве радовался первому снегу.

После завтрака Горелов снова выстроил взвод на площадке между безымянной высотой и болотом, ко­то­рое теперь, на фоне побелевшей земли, казалось еще мрачней, и без всяких вступлений сказал:

— Времени у нас на учебу, товарищи, мало, поэтому будем заниматься усиленно. Кто боится трудно­стей, го­ворите сейчас—отчислим в хозвзвод картошку чистить и портянки считать. В разведке нужны сме­лые, дисци­плинированные и стойкие люди. Одним словом — орлы! Понятно?

Матвей стоял как на иголках. Он знал, к кому отно­сятся эти слова Горелова. «Поддевает,—думал он с обидой. — Разок по неопытности сплоховал, а он уже и рад... Вот ехида».

— Значит, таких нет? — переспросил Горелов. Взвод упорно молчал.

— Тогда приступим к занятиям. Первые три часа — изучение материальной части оружия. Потом два часа топографии. Затем строевая, обед, час отдыха и снова два часа изучение материальной части оружия. Каж­дый разведчик должен владеть автоматом, пистолетом, гранатой и ножом, как своей собственной лож­кой. Но­чами тоже будем учиться.

«Круто берет», — подумал Матвей.

А Горелов уже отдавал приказание командирам от­делений развести свои подразделения и приступить к занятиям.

Матвею с первых же минут пришлось туго. Он никак не мог запомнить отдельные части винтовки и их взаимо­действия. Еше труднее ему показалась топография. Здесь нужно было запомнить десятки, сотни ус­ловных названий: как обозначается село, одиноко стоящий дом, сарай, лес, кустарник, речка, дорога...

Другие разведчики были уже знакомы и с винтовкой, и с автоматом, и с топографией, и им всё дава­лось легко, а Матвею приходилось изучать всё вновь.

И вот тут он впервые пожалел, что не посещал стрелковый кружок в родной деревне и плохо зани­мался в маршевой роте, пользовался нетребовательностью ко­мандира.

Была и другая причина, почему Матвей плохо пони­мал и туго осваивал материальную часть оружия и топо­графию. Ему в маршевой роте и в особенности сейчас здесь, на фронте, казались все эти занятия лиш­ними, проволочкой времени. Он умел хорошо, без промаха стрелять, и ему хотелось как можно скорее на­стоящего дела — пойти в разведку, добыть «языка», отличиться.

Своими мыслями Матвей во время одного из переры­вов поделился с товарищами. Здесь же присутст­вовал и Горелов.

Услышав такие слова, старший сержант, не только не согласился с сибиряком, но и строго-настрого преду­предил:

— Чтобы я таких разговоров больше не слышал. Это вредные разговоры. Разведчик обязан знать всё. Разведчик, как и минер, два раза не ошибается. Понятно?

Матвей утвердительно кивнул головой, но по выраже­нию глаз и обиженному лицу Горелов понял, что тот не согласен с ним, и гвардии старшин сержант, покрутив ус, сдержанно сказал:

— Предположим вы, гвардии рядовой Черных, уже стопроцентный разведчик и ваше отделение полу­чило боевое задание. Какая ваша обязанность? Что вы дол­жны прежде всего уяснить?

Горелова и Матвея окружили разведчики.

— Ну, ну, отвечайте!

— Я сначала обдумаю, как мне лучше захватить «языка», — бойко ответил Матвей.

Раздался дружный смех.

Горелов, покручивая усы, продолжал:

— Предположим. А вы знаете, какую конкретно бое­вую задачу будет выполнять отделение и вы лично?

Матвей молчал.

— А знаете ли вы, на какой местности будете дей­ствовать и что из себя представляет противник?

— Я узнаю...

— Когда? Во время выполнения боевого задания? Тогда будет поздно. А вам известны сигналы, место сбора после выполнения задания, пропуск? Нет? То-то и оно! Да и насчет снаряжения, одежды подумать надо как следует. В таком виде ни в какую разведку идти нельзя.

— Почему? — удивился Матвей. — Я же в полном боевом порядке...

— В полном, это верно, а насчет порядка — сей­час посмотрим... А ну, бегом во-он до того пенька, ви­дите?

Матвей снял автомат и, пригибаясь к земле, понесся, что было сил. Он бежал и слышал, как стучит обо что-то лопата, как звенит проклятая фляга и побрякивает в карманах.

«Осрамился, совсем осрамился», — думал он, и уже видел, как Горелов крутит ус и с насмешкой смот­рит на него.

Сконфуженный и подавленный Матвей вернулся к товарищам. Но сделал вид, что с ним ничего не слу­чилось и нарочито бодро спросил:

— Как?

— Плохо, — ответил Горелов. — Даже очень плохо. Никуда не годится. Эдак, вы не только себя погу­бите, но и всех своих товарищей. Вас за целую версту слышно. А знаете почему? Потому что у вас ручка ло­паты не об­мотана тряпкой, а на фляге нет чехла. Да и карманы у вас, как видно, не в порядке. А ну, выворачивайте... Все карманы выворачивайте.

Матвей достал из карманов зажигалку, перочинный нож, зеркальце, горсть медных и серебряных мо­нет...

— У вас не карманы, а кладовая, — сказал Горелов, насмешливо поглядывая то на содержимое карма­нов, то на Матвея. — Разве разведчику полагается носить всё это? Да и бегать вы не умеете. Вы шлепаете по твердому грунту всей ступней.

— А как надо? — всё больше смущаясь, спросил Матвеи.

— Ставить ногу сперва на носок, потом на пятку. Вот так, — показал Горелов. — Тогда не будет лиш­него шума.

Матвей готов был провалиться. «Ловко он меня об­ставил. Надо бы больше, да некуда», — думал он, не смея взглянуть на товарищей.

Вечером он вернулся к себе в блиндаж усталый, не­хотя поужинал и лег на жесткие нары.

Он лежал и думал, какая все-таки трудная и сложная специальность разведчика. От ходьбы строевым шагом, от перебежек, ползания по-пластунски у него ныли спина, руки и ноги, а от непонятных топографи­ческих знаков, казалось, распухла голова.

— Что, досталось с непривычки? — спросил с сочув­ствием Светлов.

Матвей не ответил, притворился спящим.

2

Горелов с невиданным упорством н терпением доби­вался от каждого разведчика обязательного усвое­ния всего, что проходили на занятиях. Когда он видел, что кто-либо из солдат не понимал, — снова прини­мался объяснять, а потом заставлял повторять одно и то же Десятки раз, называя это «детальной отработ­кой».

Но особое внимание Горелов уделял действиям раз­ведчиков ночью.

— Ночь — наш друг, — внушал он новичкам.— Только ночью, под покровом темноты, мы можем дей­ствовать незаметно, внезапно и с малыми потерями, — и тут же предупреждал: — Но ночь — друг не вся­кого раз­ведчика. Если разведчик не подготовлен, не натренирован и не чувствует в себе уверенности —лучше ночью не суйся, пропадешь...

И Горелов в подтверждение своих слов приводил де­сятки убедительных фактов, когда разведчики во время выполнения боевого задания теряли ориентир, сбивались с намеченного пути, попадали на минные поля или под огонь противника.

— А примерно за месяц до вашего прибытия, у нас в разведвзводе такой случаи был. Послал комбат отде­ление «языка» добыть, а оно сбилось во тьме с пути и чуть-чуть своих не забросало гранатами. Хорошо, один из разведчиков узнал голос командира первой роты, а то бы своих перебили...

Новички любили слушать простые, незамысловатые и в то же время поучительные рассказы Горелова, дела­ли для себя практические выводы, не жался ни сил, ни времени познавали сложную и трудную специ­альность разведчика.

Матвей тоже тянулся за товарищами, не хотел быть в числе последних. И когда он усвоил взаимодей­ствие частей винтовки, когда на топографической карте начал свободно находить по условным знакам любой предмет и пункт, с глаз словно спала пелена тумана.

Матвею теперь нравилось разбирать и собирать ору­жие, ходить по заданному азимуту. И надо сказать, на местности он ориентировался легко и быстро, во всем чувствовались повадки таежного охотника.

Однажды отделение, пробираясь сквозь заросли леса, наткнулось на торфяное болото. Идти в обход не было времени, и Горелов дал приказ держаться направления заданного азимута. Но, пройдя с сотню метров, развед­чики почувствовали, как под ногами колеблется и опу­скается почва. Идти становилось всё труднее и труднее. Местами бурая студеная вода уже заливала за голе­нища сапог.

— Напрямик не пройдем, — заявил Матвей Горе­лову. — Это зыбучий падун. (Падун- болото) Под нами трясина, и мы можем ввалиться так, что не выберемся. Видите впереди зеленую осоку? Там самое бучило. — Уловив во взгляде гвардии старшего сержанта недоверие, срезал финкой березку, отсек ветви, заострил с одного конца и сунул в торфяную жижу. Сперва шест углублялся медленно, потом вдруг пошел легко и вскоре совсем исчез. — Глу­бокое бучило. Дна нет.

— Как же быть? — спросил Горелов. — Назад идти?

— Зачем назад? — сказал Матвей, оглядывая бо­лото. — Можно взять левее. Там есть желтая стежка. Разрешите я проведу?

И он уверенно зашагал по зарослям камыша.

3

Ежедневно в разведвзвод заглядывали Спирин и Ши­ряев.

— Как дела, землячок? — всякий раз спрашивал комбат Матвея.

— Подвигаются помаленьку, — отвечал тот смущен­но и сдержанно.

Спирин, поговорив с Гореловым и солдатами, уходил. Зато Ширяев подолгу задерживался у разведчи­ков.

Как политработник, а в недавнем прошлом учитель и директор школы, как чуткий и наблюдательный чело­век, он хорошо знал и понимал все те сложные, а не­редко и болезненные переживания молодых, недавно прибывших на фронт солдат, прилагал все усилия, чтобы помочь каждому из них найти свое место в строю. Де­лал он это осторожно, умело, не только лично, но и через других — командиров и солдат. Ширяев был глубоко убежден и настойчиво внушал подчиненным, и в первую очередь заместителям командиров рот по политической части, парторгам и комсоргам, что главное в их работе, даже на фронте, не ругать и не клей­мить человека, а умело воспитывать и развивать в нем всё хорошее и своевременно предупреждать и пресе­кать всё плохое. Но особое внимание он обычно уделял разведчикам но­вого пополнения.

Так было и в этот раз.

Общаясь ежедневно с разведчиками-новичками, про­водя политинформации и беседы, он зорко при­гляды­вался к каждому из них.

Степан Старцев с первого взгляда произвел на Ши­ряева хорошее впечатление своими уверенными, не­сколь­ко медлительными движениями, большой физической силой, немногословной сдержанной речью. За всем этим скрывались воля и решительность. «Из этого паренька толк выйдет», — подумал он. Неплохое впечатление про­извел на него и Алексеи Андреев. Капитан сразу же обратил внимание на грамотную речь этого молодого солдата, на его повышенный интерес к политике. Не ускользнули от него и излишняя впе­чатлительность и зам­кнутость Алексея. «Тоже будет хороший разведчик, но его надо отвлечь от излишних дум».

Зато Матвей Черных на Ширяева произвел двой­ственное впечатление. С первого взгляда он понра­вился ему своей непосредственностью, простотой и любозна­тельностью. И в то же время в нем было что-то такое, что заставило Ширяева насторожиться. Присматриваясь к новому разведчику, к его несколько развяз­ным дви­жениям, вслушиваясь в простую, восторженную речь, он всё больше убеждался, что перед ним не­уравновешен­ная, широкая русская натура.

Последующие встречи Ширяева с бойцами подтвер­ждали правильность его первых впечатлений. Кроме того, он, например, заметил, что Степан скучает по своей довоенной специальности, а у Алексея об­наружилась склонность к агитационной работе. Не ошибся он и в Матвее. Сибиряк поражал его настойчиво­стью, упор­ством, любознательностью и бесшабашностью.

Своими впечатлениями Ширяев поделился с Горе­ловым и Васиным, и Степан вскоре стал во взводе ру­жейным мастером, Алексей — агитатором отделения. Не был оставлен без внимания и Матвей. Посещая разведвзвод, Ширяев видел, как Горелов беседовал с сибиряком и как строго относился к нему. Гвардии старший сержант ничего не прощал Матвею и всё время держал его под неусыпным контролем, требовал точного исполнения приказов и четких дей­ствий.

Однажды, выйдя за хозвзвод, где происходила учеба разведчиков, Ширяев увидел такую картину. Матвей, прижимаясь к земле, полз по-пластунски, а рядом с ним с часами в руках шагал Горелов.

— Ходу, ходу! — приказывал тот. — И ползите ров­нее. Зачем на колени становитесь? Голову плотнее к земле! Плечи, плечи шире! Представьте, что ползете в глубоком снегу. Поэнергичней работайте головой и плечами!

Когда Матвей прополз сто метров и поднялся, он был весь мокрый от пота, красный и тяжело дышал. А Горе­лов внушал ему:

— Нет у вас. Черных, настоящей солдатской смекал­ки и ответственности. Зачем голову поднимаете? Вы знаете, что противник рядом и ведет прицельный пуле­метный огонь? Или жить надоело? А ну, ложитесь. Еще разок попробуем. Пусть товарищ гвардии капитан по­смотрит. Только предупреждаю: плотнее голову к земле и не становитесь на колени. А ну, пошел!

Матвей старался изо всех сил. В этот раз он прополз по всем правилам. Даже придирчивый Горелов не мог сделать ни одного замечания.

Несколько дней спустя Ширяев был свидетелем, как Горелов настойчиво учил Матвея перебежкам и окапы­ванию.

«Это хорошо. Это правильно, — подумал он. — С та­ким, как Черных, иначе нельзя».

Глава седьмая

1

Незаметно пролетела неделя, а на восьмые сутки, когда разведчики после утомительных дневных заня­тий с наслаждением курили, готовясь ко сну, Горелов объявил, что Матвей, Степан и Алексей должны срочно отправиться в штаб батальона.

Разведчики молча поднялись и стали собираться. Го­релов внимательно наблюдал за каждым их дви­жением, изредка делая замечания. То он видел, что кто-нибудь из разведчиков неправильно навертывает портянку, то не так заправляет в голенища сапог маскхалат. Он рылся в подсумках — проверял, протерты ли патроны, осматри­вал оружие.

«И чего он лазает, и чего ему от нас нужно, — с оби­дой думал Матвей, которому хотелось спать. — Или мы маленькие дети, не знаем...»

Только проверив всё до мелочей и убедившись, что и одежда и оружие у разведчиков в полном по­рядке, Горелов разрешил им идти, напутствуя сове­тами.

В лесу было темно. Моросил мелкий дождь. Под ногами хлюпала грязь и вода.

— А погода того, не из завидных, — сказал Матвеи, надвигая поглубже шапку на лоб.

Ему никто не ответил. Шли гуськом, один за другим. Первым шагал Матвей, за ним Алексей, замы­кающим — Степан.

Из-за леса, где проходила линия фронта, то и дело взлетали ракеты и слышались прерывистые очереди пулеметов и автоматов.

«На передовой опять неспокойно, — подумал Матвей»

Вскоре разведчики вышли из леса и запасными тран­шеями добрались до штаба батальона.

Штабной блиндаж был глубоко врыт в сопку, порос­шую густым сосняком и опоясанную двумя коль­цами замысловатых и запутанных траншей — круговой оборо­ной на случай неожиданного налета немцев.

Почти у самой сопки, словно из-под земли, вырос часовой.

— Стой! Кто идет?

— Свои, разведчики, — сказал Матвей.

— Пропуск?

— Штык!

— А знаете, как пройти? Идите по траншее прямо, потом свернете направо, потом еще раз направо, за­тем налево и уткнетесь в блиндаж.

В низком и темном коридоре, разделявшем блиндаж на две части, Матвей замешкался, и первым, оты­скав дверь, вошел Степан.

— Разрешите? — переступив порог, сказал Степан; заметив сидящих за столом Спирина, Ширяева и стар­шего адъютанта батальона Фомина, сделал шаг вперед, вытянулся и отрапортовал: — Товарищ гвардии майор, рядовые Андреев, Черных и Старцев по вашему прика­занию прибыли!

— Вот и отлично, — поднялся Спирин. — Привыкаем понемногу к боевой жизни?

— Так точно, товарищ гвардии майор!

Спирин с головы до ног осмотрел прибывших, остался доволен. Разведчики были подтянуты, оружие на них пригнано, ручки лопат аккуратно обмотаны тряпками.

— Это хорошо, — сказал Спирин, и неизвестно к чему относилось «хорошо» — не то к Тому, что раз­ведчики привыкают к боевой жизни, не то к тому, что они под­тянуты и внешне сильно изменились за эти несколько дней. Потом он объяснил, что Андреев и Старцев будут охранять штаб, а Черных пойдет с ним на передовую.

2

Не прошло и пяти минут, как Алексей и Степан уже патрулировали у сопки, а Матвей с Яшиным со­прово­ждали комбата, отправлявшегося проверять оборону рот.

Сначала Спирин шагал впереди, а Матвей и Яшин — сзади. Но, пройдя метров триста по траншее, Спирин вынул из кобуры пистолет и приказал:

— Яшин, вперед! — затем, повернувшись к Матвею, предупредил: — Осторожно! Противник рядом.

Матвей вздрогнул и невольно посмотрел на бруст­вер — не лежат ли там, притаившись, немцы; заторо­пился.

Придерживая на груди автомат, Яшин первым всту­пил в траншею обороны второй роты, за ним, мет­рах в пяти, Спирин. Матвей оказался замыкающим. Он то­же держался на некотором расстоянии.

Траншея была узкая и глубокая. Пахло сыростью и глиной. Местами ноги погружались в жидкую грязь или в воду. На спусках и подъемах, крутых поворотах щель была обита кольями и оплетена лозой. Но вот Яшин, а за ним и Спирин вдруг исчезли.

Матвей, держа в одной руке автомат, а другой шаря впереди себя, брел как слепой.

В траншее, покрытой на зиму хворостом, было душ­но и смрадно, как в затхлом омшанике, в котором прели листья и трава.

На каждом шагу из темноты раздавались приглу­шенные голоса часовых; услышав «свои», требовали пароль.

Матвея поразили сложность и запутанность обороны, и он, боясь отстать от Спирина, спешил вперед, то и дело натыкаясь на неожиданные повороты.

Над линией обороны противника беспрерывно взле­тали ракеты, озаряя землю ярким дрожащим све­том.

Порою над траншеей проносились огненные струи трас­сирующих пуль.

Но оборона батальона, погруженная в мрак, упорно молчала.

— Почему наши не стреляют? — спросил Матвей у Спирина, пугаясь тишины.

— А зачем зря выдавать расположение огневых средств?

В одном месте Спирин остановился, стал прислуши­ваться.

Матвей тоже прислушался и ясно услышал глухие удары кирок и лопат.

— День и ночь роют, — шепнул часовой. — Подкоп делают под нашу оборону.

— Неужто так близко? — изумился Матвей. — Да тут и ста метров не будет!.. Их бы, товарищ гвардии майор, проклятущих, гранатами... А то как бы беды не было...

— Пусть, пусть копают, — спокойно сказал Спи­рин, — мы отобьем у них охоту...

Обойдя оборону второй роты, Спирин, Матвей и Яшин, спустились по крутым узким ступенькам вниз и очутились в мрачном подземном убежище.

В глубине подземелья смрадно чадила коптилка, возле которой сидели телефонист и заместитель ко­ман­дира роты по политической части гвардии лейтенант Малютин. А дальше, на нарах, спали вповалку только что сменившиеся с постов солдаты.

— Здравствуйте!—сказал негромко Спирин, опу­скаясь на корточки возле разговаривающих. — А где на­чальство?

— Капитан ушел в первый взвод. Спирин достал кисет:

— Закурим?

— Покурить, товарищ гвардии майор, не мешает, — обрадовался Малютин, и Матвей увидел его рябое жел­тое лицо и непомерно усталые, серые, почти бесцветные глаза. — У нас, по правде сказать, все эти дни плохо­вато с табачком.

Услышав голос комбата, один за другим поднимались солдаты, подсаживаясь к разговаривавшим.

— Вы извините, товарищи, что я вас потревожил, — сказал Спирин, вглядываясь в знакомые суровые лица — Ведь вы, кажется, только сменились?

— Ничего, ничего, товарищ гвардии майор, — с жад­ностью вдыхая махорочный дым, промолвил один из солдат. — Мы еще отдохнем, выспимся... Спасибо, что зашли...

Спирин протянул солдатам кисет.

— А не обидим? Нас здесь много.

— Курите, завтра опять разбогатеем.

— Ну, ежели так, то спасибо.

С минуту курили, наслаждаясь запахом табака. Но вот один из солдат, окутанный облаком дыма, спро­сил, что новенького на фронтах, как обстоят дела под Ленин­градом и Сталинградом, отбиты ли танковые атаки на Кавказе, под Моздоком.

3

Спирин сел поудобнее, рассчитывая на длительную беседу, как вдруг невдалеке послышались разрывы сна­рядов. Потом разрывы стали раздаваться по всей линии обороны.

— Бьет прицельным, — сказал Спирин, прислуши­ваясь.

Прошло около десяти напряженных и томительных минут. Взрывы то удалялись и затихали, то разда­вались почти совсем рядом, — и тогда всё дрожало и на подвешенную плащ-палатку сыпался песок.

В блиндаже стало душно, пыльно. Спирин уже с тру­дом видел Яшина, телефониста, Малютина и Мат­вея, сидевшего неподвижно на корточках у стены.

Матвей тяжело переживал каждый артиллерийский обстрел, и теперь его глаза расширились и застыли в на­пряженном ожидании очередного снаряда.

Но вот, наконец, обстрел кончился. Он кончился так­же неожиданно, как и начался.

— Товарищ гвардии лейтенант, — приказал Спирин Малютину, — обзвоните роты...

— Слушаюсь, товарищ гвардии майор! — вскочил Малютин и приказал телефонисту: — Вызовите на про­вод командиров рот.

— Начинайте с роты Ветлугина, — подсказал Спи­рин: — Его рота дальше и уязвимей остальных.

— Пятьдесят третьи на проводе, — доложил телефо­нист и обтер рукавом шинели грязное, закопченное и потное лицо.

— Алло! Алло! — закричал в трубку Малютин. — Го­ворит из Жасмина пятьдесят первый. Вы меня слышите? Сорок восьмой интересуется, есть ли у вас «черные» 1 и «красные» 2, и как обстоит дело с хозяйст­вом. Небо! У вас один «черный» и два «красных»? А как хозяйство? Ничего особенного? А как у Озера? Один «красный»?

Затем Малютин обзвонил взвода второй роты и, за­жав рукой трубку, стал докладывать Спирину, стояв­шему рядом.

— А в пулеметной и минометной?

— Сейчас выясню.

Узнав, что в этих ротах всё благополучно, Спирин успокоился. Отдав командирам рот приказание смот­реть в оба и привести в полный порядок поврежденные траншеи, он собрался продолжить беседу, но снова ря­дом раздались взрывы гранат, короткие нервные пуле­метные и автоматные очереди, и в блиндаж кубарем скатился часовой.

— Товарищ комбат, беда! — прокричал он. — Немцы! На второй взвод немцы напали!..

У Спирина блеснули глаза. Он одним прыжком очу­тился у телефонного аппарата и схватил трубку. Но телефон молчал.

— В ружье! — приказал комбат солдатам. — Занять в траншее свои места! — и бросился к выходу.

За ним последовал Яшин и Матвей.

Они бежали по узким, запутанным траншеям, низко пригибаясь. Кругом ошалело свистели пули, рва­лись мины, и от сотен ракет было светло, как днем.

Несколько раз Спирину, Яшину и Матвею приходи­лось приседать, прижиматься к мокрым и холодным стенкам траншеи: совсем рядом поднимались столбы земли.

И Матвею, плохо понимавшему, что происходит во­круг и куда они бегут, путь до второго взвода пока­зался бесконечно длинным.

Но вот и второй взвод.

— Что здесь у вас случилось? — спросил Спирин пулеметчика Егорова.

— Ничего особенного, товарищ гвардии майор, — ответил тот спокойно. — Вражеская разведка пыта­лась проникнуть к нам в оборону, да мы ей показали...

По голосу пулеметчика и затихающей стрельбе Спи­рин понял, что опасность миновала.

— И много их было?

— Шестеро, — и Егоров рассказал, как он подпустил вражеских разведчиков почти к самой траншее и нажал гашетку. — А тут меня другие поддержали огоньком. Так что три фашиста остались на месте, а чет­вертый, должно быть сильно раненный, дополз до своего прово­лочного заграждения и застрял там.

Спирин приподнялся, но тут же присел.

— Фить! Фить! — взвизгнули пули.

— Вот как у нас! — глядя на Матвея, сказал ком­бат. — Чуть-чуть без головы меня, подлецы, не оста­вили, — потрогал рукой щеку, по которой текла кровь.— Еще бы на палец, на два поправее — и всё. Вот, земля­чок, дела-то какие! У нас, брат ты мой, не зевай...

Он говорил возбужденно, и у него горели черные глаза. «Беркут, настоящий беркут», — подумал Мат­вей.

4

Всю ночь Спирин проверял оборону рот, и всю ночь за ним неотступно следовали Яшин и Матвей.

Фронтовая ночь была беспокойной, полной неожи­данностей и опасности.

Только на рассвете Спирин, почувствовав тяжесть в голове и ногах, решил вернуться в штаб батальона.

Светало. Небо заметно побледнело. Расширился го­ризонт. Над обороной противника реже взлетали ракеты и ленивей пострачивали пулеметы.

— Еще одну ночь долой, — сказал Спирин и сунул в кобуру пистолет.

— Как пойдем в штаб? — спросил Яшин. — По лощине или в обход?

— В обход. Через лощину мы сейчас не пройдем. Она просматривается и простреливается противни­ком.

Шли по лесной дороге. Израненные, без вершин, Деревья выглядели жалко, сиротливо. Растеряв свой

Летний наряд, они стояли обнаженные, протягивая друг другу черные обледеневшие ветви. Только на вековых дубах держалась бурая листва, да крепилась ольха. Правда, после морозов листья на ней почернели, но всё еще не облетали. В пожелтевшей и приникшей к земле траве и в кустарнике белел снег.

— Ну как, землячок, нравится передовая? — нару­шая молчание, обратился Спирин к Матвею.

— Ничего, подходящая, — уклончиво ответил тот, боясь попасть впросак и показать свою военную не осве­домленность.

Потом Спирин стал расспрашивать, как идет учеба.

— Наверное, достается от Горелова? Он строгий и требовательный командир.

— Что он строгий и требовательный — это верно, — сознался Матвей. — Зато он научит...

Разговор на этом оборвался. Спирин свернул с до­роги на узкую, чуть заметную тропу. Матвей и Яшин пошли сзади, вполголоса переговариваясь между собой.

Из-за туч несмело выглянуло солнце. Его ласковые лучи весело заскользили по деревьям, кустарнику и лег­ли на израненную землю. Затем снова набежали тучи, дали потускнели, померкли, и опять пошел дождь.

Теперь дождь сеял, не переставая. Деревья, кустар­ник и трава намокли, отяжелели шинели, с шапок на ли­ца скатывались крупные капли.

Спирин шел всё медленнее. Всегда подтянутый и стройный, он сейчас казался сутулым, и его походка была неуверенной и расслабленной.

Вдруг он, сойдя с тропинки, остановился. Матвей и Яшин, думая, что комбат что-нибудь заметил в лесу, тоже остановились и стали вглядываться в лесную глухомань.

Матвей, охваченный любопытством, высоко поднимая ноги и боясь, чтобы не зашуршала трава, сделал не­сколько шагов и шёпотом спросил:

— Что там такое, товарищ гвардии майор? Спирин не ответил, продолжая вглядываться в даль.

Матвей подошел ближе и увидел землисто-серое, без­жизненное лицо комбата. Широко открытые глаза были неподвижны.

Матвей в испуге попятился назад, замахал рукой.

Яшин осторожно подошел и заглянул комбату в лицо.

— Спит, — сказал он. — Совсем извелся человек.

Матвей не верил, что можно спать на ходу, с откры­тыми глазами. Но Яшин стал его убеждать, что в на­чале войны, когда не было стабильного фронта и от­дельным частям приходилось неделями отбиваться без сна и отдыха от наседавшего врага, многие солдаты и командиры спали на ходу.

Спирин стоял, покачиваясь и улыбаясь. Ему, как видно, снился приятный сон. Но вот невдалеке разо­рвался снаряд. Комбат вздрогнул, тряхнул головой и, с удивлением взглянув вокруг себя, на Матвея и Яшина, зашагал дальше.

Теперь он шагал быстро, ставя ногу твердо, по-воен­ному.

— Это у комбата от переутомления и разных пере­живаний. — объяснял Матвею Яшин. — Ты к нам в ба­тальон прибыл восемь суток назад. И восемь суток гвардии майор не сомкнул глаз. Я тоже, откровенно го­воря, измучился так. что лег бы сейчас и, кажется, це­лую неделю проспал бы... Гитлеровцы за последнее время что-то озлобились, ни днем, ни ночью покою не дают... Да и за нашего брата, солдата, гвардии майор крепко переживает. Пойми сам. что ни сутки, то три — четыре человека выбывают из батальона убитыми и ра­неными. А из штаба полка приказ за приказом: усильте бдительность, укрепляйте оборону, выставляйте парные караулы... Это всё, конечно, хорошо н правильно. А где люди? Нет у нас людей. Оборона батальона видал какая? Растянулась, чуть ли не на три километра, да по какой местности: тут тебе и лощина, тут тебе и лес, тут тебе и болото...

Яшин смачно выругался и замолчал. Молчал и Мат­вей.

Вскоре из-за деревьев показалась сопка, где поме­щался штаб батальона.

У блиндажа было многолюдно, оживленно. На поляне сидели тесным кругом на корточках человек семь солдат и разбирали груды писем.

Увидав комбата, солдаты вскочили.

— Ну, как? — спросил Спирин, окидывая беглым взглядом радостные лица. — Дождались?

— Целых три мешка получили! — за всех ответил Фомин. — И вам есть, товарищ гвардии майор! Да не одно, а штук пятнадцать!

Спирин взял пачку писем, быстро просмотрел. Одно было из дома, от жены, остальные от незнакомых людей. Но Спирин заранее знал их содержание. Это родные за­прашивали его о своих близких — солдатах вверенного ему батальона.

Сунув в карман шинели письмо от жены, Спирин распечатал несколько конвертов.

«Уважаемый и дорогой товарищ! — читал он в пер­вом письме. — Убедительно прошу вас сообщить мне, что случилось с моим сыном Родионовым Виктором Се­меновичем? Почему он не пишет?..»

Спирин дочитал письмо до конца. Бедная мать! Она еще надеется и ждет! А ее Виктора уже давно нет. Ее Виктор разорван прямым попаданием снаряда.

Во втором письме — из Чкалова девочка, судя по по­черку третьего или четвертого класса, спрашивала об отце, сержанте Трофимове.

«К сожалению, и тебе не могу помочь, милая де­вочка, — подумал Спирин. — Папы твоего тоже нет в живых...»

И у него с каждым прочитанным письмом портилось настроение. В каждой строчке, в каждом слове было столько надежд, тревог, тоски и отчаяния! Многие листы бумаги пестрели от пятен, расползавшихся чернил. Это были слезы матерей, жен, детей...

С трудом дочитав последнее письмо, Спирин протер глаза и, сильно сутулясь, словно неся на плечах непо­мерно огромный груз, направился в блиндаж.

В дверях он столкнулся с Ширяевым. Капитан сразу заметил, что с комбатом творится что-то неладное, спро­сил:

— Что с тобой, Константин Федорович? Уж не за­болел ли?

— Устал и хочу спать, — ответил Спирин.

Он посмотрел мутными глазами на пачку писем, кото­рую держал в руках и протянул ее Ширяеву. — Про­читай, Сергей Васильевич, и сегодня же напиши, пожа­луйста, ответы... Кстати, проверь, почему и кем задержи­вается в полку отсылка извещений родным погибших... А я пойду немного отдохну.

— Достается комбату, — произнес вполголоса Мат­вей. — Почище чем нашему брату, солдату.

— А ты думаешь как? — сказал Яшин и, тоже суту­лясь, пошел за Спириным.

Глава восьмая

1

Матвей и его друзья быстро привыкали к фронтовой жизни. Теперь их больше не страшил полет трассирую­щих пуль, свист снарядов и вон мин. Они изучили про­стреливаемые места и знали, где, когда и как можно ходить. У болота, которое тянулось от блиндажей раз­ведвзвода на запад и терялось в лесной глухомани, можно было появляться только днем. С наступлением темноты до самого рассвета его беспрерывно прострели­вали немцы. Лощина, отделявшая второй эшелон от штаба батальона, простреливалась частично, и солдаты обычно ходили по дну высохшего ручья. Высотку, за ко­торой располагалась минометная рота, противник дер­жал под неустанным контролем. Чтобы попасть к мино­метчикам, надо было давать круг километра в полтора. Но солдаты-разведчики ходили напрямик. Они подпол­зали почти к самой вершине высотки, ложились и ждали, когда умолкнет вражеский пулемет. Как только насту­пала тишина, они вскакивали и стремительно, одним броском, пробегали простреливаемое пространство, скры­вались в кустах противоположного склона высотки.

Над заболоченным почерневшим урочищем всё чаше шли дожди вперемежку с метелями, а разведчики про­должали напряженно заниматься боевой подготовкой: изучали, как надо действовать огнестрельным и холод­ным оружием, ходили на лыжах, ночевали в лесу, учи­лись ползать и по тысячам незримых примет разгады­вать замыслы врага.

Ученье было трудное и изнурительное. Весь октябрь занятия проводились под дождем, среди непролазных болотных топей. Разведчики возвращались в расположе­ние взвода грязные, мокрые, еле волоча ноги. А в ноябре вдруг ударили морозы, и повалил снег, занося окопы, траншеи, фронтовые узкие тропы, блиндажи и землянки.

Пурга слепила глаза, ветер и стужа перехватывали ды­хание. Но и в эти дни разведчики ходили по азимуту, условно переползали линию фронта, сутками наблю­дали за поведением противника.

Матвеи, уже понимавший сложность, ответственность и рискованность профессии разведчика, стоически пере­носил все испытания, лишения, трудности. А после того как Горелов похвалил его перед строем за старание и несколько раз ставил во главе взвода при движении по лесной болотистой местности, ему стала нравиться такая жизнь. Он как-то сразу вырос в собственных гла­зах, осмелел, даже стал бравировать своим бесстрашием и посмеиваться над товарищами, которые вели себя на передовой и при обстреле местности осторожно — приги­бались в траншеях, ложились при нарастающем вое мин.

Совсем иначе действовала трудная жизнь разведчика на Албекова. Частые недосыпания, ночевки в лесу и на болотах, изнурительное ползание по снегу — всё это при­вело к тому, что у него открылась и закровоточила рана, полученная еще под Москвой, в боях за Волоколамское шоссе. Порою боль была настолько острой, что Албеков с трудом сдерживался, чтобы не вскрикнуть, не схватиться рукой за бок. который с каждым днем ныл всё сильнее. Но он тщательно скрывал это и от Васильевой, и от Го­релова, и лаже от товарищей, боялся, что его отправят в медсанбат, оттуда в госпиталь, а тогда — прощай разведвзвод. А он не хотел расставаться с ним. Он не хотел терять своих боевых товарищей.

Механизатор-хлопковод по профессии, замкнутый по натуре, Албеков медленно и трудно сходился с людьми. Но если сходился, то был настоящим и верным другом, тяжело и болезненно переживал разлуку. Он до сих пор никак не мог забыть свою восьмую гвардейскую панфи­ловскую дивизию, свой родной взвод и боевых товарищей, с которыми его разлучило ранение.

Страшась новой разлуки, превозмогая постоянную боль, он осунулся и с каждым днем становился мрачнее. На вопросы друзей, что с ним, выдумывал десятки при­чин или отделывался шутками.

А однажды, после занятий, когда он сидел, кутаясь в шинель, у пылающей печки и, закрыв глаза, тянул вполголоса унылую, до тоски монотонную песню без слов, Матвей спросил:

— О чем тоскуешь. Карим?

— Так просто, — нехотя ответил Албеков.

— А всё-таки?

— Жену вспомнил, — и, посмотрев на нары, не слы­шат ли их разговор другие, еще тише продолжал: — Она меня ждет не дождется. Я глупость одну сделал — из госпиталя написал письмо, что скоро приеду. А меня взяли и не отпустили.

— А обещали?

— В том-то и дело...

— Это никуда не годится. Ну, ничего. Карим, не рас­страивайся, мы еще дома побываем. А сейчас брось, не хандри. Ты погляди, на кого стал похож: кости да кожа.

Албеков вынул из кармана зеркальце, внимательно посмотрел на себя:

— Старый стал.

— И я об этом говорю. Наверно, войны боишься?

— Войны все боятся.

— А я не боюсь, — весело тряхнул головой Мат­вей. — Теперь я ничего не боюсь: ни бога, ни чёрта, ни немцев.

— Нет, и ты войны боишься, — настаивал Албе­ков. — Ее. Матвей, все боятся. Жить всем хочется...

— А почему же я тогда такой? Посмотри на меня, — расправил широкую грудь сибиряк. — И портрет у меня, что надо, круглый, как луна. Почему?

— Потому что ты легкий человек. Прыгаешь как

воробей.

— А ты? — обиделся Матвей.

— Я — нет. Я много думаю. Всё время думаю.

— Как бы с фронта сбежать?

Албеков ничего не ответил и придвинулся ближе к печке, вглядываясь в горящие дрова.

Матвей несколько раз заговаривал с ним, но тот, покачиваясь. упорно молчал. Казалось, он спал, но губы о, синие и распухшие, шевелились и что-то шептали.

У Матвея было озорное настроение. Сегодня на стрельбе он изрешетил всё яблоко мишени — сажал пуля пулю, — и Горелов объявил ему благодарность за отличные результаты.

— Карим, а Карим! Почему ты молчишь! — спро­сил Матвей и, подняв с пола соломинку, осторожно по­щекотал Албекову в носу, а когда тот чихнул, откинул голову назад и громко захохотал.

— Ты всё дурачишься! — обиделся Албеков.

— А что же мне желать? Не плакать же!

На другой день с Матвеем стряслась большая и, каза­лось, непоправимая беда.

2

После завтрака разведвзвод встал на лыжи и вышел на очередное учение.

Первым размеренно шагал Матвей, прокладывая лыжню в глубоком и рыхлом снегу. Ему хотелось по-настоящему размяться: ударить палками о мерзлую землю, прыгнуть с кручи и с ветерком скатиться в падь. Но он сделать этого не мог. Многие разведчики еще плохо ходили на лыжах: часто спотыкались о корни и пни деревьев, наезжали друг на друга, сбивались с лыжни — и взвод вытянулся в длинную, то и дело рвущуюся цепочку.

В урочище было тихо. На ветвях сосен и елей лежа­ли шапки снега. Кустарник и кучи бурелома-валежника казались белыми холмиками. Меж деревьев и в просе­ках колыхалась предутренняя темь. На небе, синем и морозном, мерцали чуть-чуть заметные звезды и месяц с безразличием смотрел на пробивающихся сквозь ча­щобу людей.

Но вот побледнел восток и на вершинах деревьев за­алели лучи солнца. Потом лучи спустились ниже, загля­нули в заросли ветвей и. наконец, засверкали радост­ными, веселыми бликами на заснеженных лесных поля­нах и просеках.

Когда разведчики вышли из урочища, солнце, боль­шое и огненное, уже катилось по багряному горизонту и небо из синего превратилось в нежно голубое на за­паде и розовое — на востоке.

На опушке разведчики покурили и двинулись дальше.

Теперь они шли по открытой, залитой солнцем мест­ности. Шли на определенной дистанция друг от друга, зная, что эта местность просматривается противником.

Надеялись проскользнуть незамеченными. Но немцы заметили их и открыли беглый артиллерийский огонь.

Разведчики залегли и стали быстро окапываться, дин лишь Матвей продолжал идти, посмеиваясь над товарищами. Снаряды рвались далеко. Но вдруг его отчего-то приподняло и с силой бросило на снег. А Матвей вскочил. Рядом разорвался еще снаряд. Матвей метнулся одну сторону, потом в другую, но и там рвались снаряды. Сибиряка охватил страх, и он, теряя способность соображать, бросил палки, стряхнул с ног лыжи, побежал.

— Ложись, ложись! — закричал Горелов. Матвей ничего не слышал, ничего не понимал. Он был весь во власти слепого страха.

— А ну, Светлов, — приказал Горелов, — приведите го в божеский вид!

Но Светлов не сделал н десяти шагов, как рухнул на пег, сраженный осколком.

Видя, что Матвею грозит верная смерть, и обозлённый всем случившимся. Горелов рывком руки надвинул на лоб кубанку, вскочил и, низко пригибаясь к земле, бросился наперерез.

— Ложись, ложись! — кричал он Матвею, но тот про­должал бежать, часто спотыкаясь и падая.

Горелов несколькими прыжками настиг его, сбил с ног и придавил к земле.

Матвей пробовал вырваться, Горелов сильнее при­жал его и предупредил:

— Лежи, а то убью!

3

После этого случая Матвей притих, избегал смотреть в глаза товарищам. Весь вечер он был молчалив и за­думчив. Ночь не спал, ворочался, тяжело вздыхал. Мысли одна мрачнее другой теснились в голове. Стоило закрыть глаза, и он видел: то его окружают немцы, то ему снарядом отрывает ноги. А от сознания, что из-за него погиб Светлов, на душе было тяжело и тоскливо, отчаяние комом подкатывало к горлу.

«Что я наделал! Что я, дурак, наделал!» — ругал себя Матвей, и ему казалось, что он уже конченый человек. В полночь, терзаемый тяжелыми думами и угрызениями совести, он осторожно встал и вышел из блин­дажа.

Над шапками сосен и елей висел месяц, в холодной и далекой синеве неба зябко подрагивали звёзды. Болото и склон высоты были залиты тусклым фосфорическим светом.

Кругом было на редкость тихо: ни выстрелов, ни шо­роха ветвей.

«Как в могиле», — прислушиваясь к тишине, поду­мал Матвей.

Постоял, потоптался на месте, выкурил подряд две цыгарки и решил: «Схожу в санвзвод, попрошу у се­стрички что-нибудь от тоски».

Проходя мимо кухонь, он услышал задорный голос Ани:

— Эй, эй, друг! Ты что же не заходишь? Иди сюда!

— Некогда мне, — отмахнулся Матвей.

— Или заболел?

Матвей, ничего не ответив, ускорил шаг. Он без стука вошел в блиндаж санвзвода. Васильева и двое санитаров возились около раненого.

— Что у вас? — спросила Васильева, взглянув на усталое лицо Матвея. — Ранены?

— Нет, больной.

— Тогда посидите немного, я сейчас.

Матвею вдруг стало неловко, что он пришел, но встать и уйти — у него не хватало сил. «Люди делом занимают­ся, — наблюдая за работой Васильевой и санитаров, ре­шил он, — а я с глупостью».

Окончив перевязку, Васильева вымыла руки.

— Теперь, давайте займемся вами, —сказала она, протирая пальцами слипавшиеся от бессонницы и пере­утомления глаза.— Что у вас?

— У меня, сестричка, тоска, спать я вовсе не могу. Васильева прикоснулась рукой ко лбу Матвея. Он был

холодный.

— Температуры у вас нет. А насморк есть?

— Нет, этого за мной не водится.

— Значит, у вас не грипп.

— Конечно, не грипп.

— Что же с вами?

— Дайте мне, сестричка, чего-нибудь такого, чтобы стало легче на душе.

У Матвея был такой подавленный, такой расстроен­ный вид, что Васильевой захотелось приободрить, успо­коить его, и она, подумав, сказала:

— Хорошо, товарищ Черных, я вам сейчас дам лекар­ства, — налила в кружку кипяченой воды, протянула две таблетки. — Нате, проглотите, запейте водой, и вам сразу станет легче. Это сильное средство, оно действует сразу от всех болезней.

— Вот спасибо.

— Придете в блиндаж, укройтесь как следует и по­старайтесь обязательно уснуть. Встанете утром — и всё пройдет.

Матвей вернулся в блиндаж, лег на нары и, как со­ветовала Васильева, закутался в шинель, поворочался с боку на бок и притих. Его клонило ко сну.

«А ведь верно сестричка сказала, что лекарство силь­ное, — подумал он, прижался к Алексею и тут же уснул.

4

Проснулся Матвей утром. В блиндаже никого уже не было. На столе лежал клочок бумажки, на котором рукой Алексея было написано: «Отдыхай. По указанию младшего лейтенанта Васильевой, ты на сегодняшний день освобождаешься от занятии».

Прочитав записку, Матвей с тревогой подумал: «Не­ужто я и в самом деле заболел? Как некстати». Выпил с жадностью половину котелка холодной родниковой оды и опять лег.

Он лежал в остывшем за ночь блиндаже, стремясь до конца понять и осознать всё то, что с ним случилось, как ему быть дальше. Раньше, когда он ехал на фронт, да и в первые дни пребывания здесь, в разведвзводе, н был глубоко убежден, что из него выйдет хороший раз­ведчик, рвался на поиск и никогда серьезно не думал о смерти. Ему раньше, а в особенности в последние дни, казалось, что он ее не боится и в нужную минуту по­жертвует собой во имя Родины. Но вчерашний случай всё изменил. Матвей, к своему стыду и ужасу, понял, что он боится войны, страшится смерти, понял, что ему хо­чется побывать в родных краях.

Он закрыл глаза, желая воскресить в памяти образы отца, матери, деда, сестренки, родной деревни, сумрачной тайги. Но вместо них он снова увидел заснеженное поле, султаны земли от взрыва снарядов, лежащего на снегу Светлова и себя — жалкого, растрепанного. И хо­лодный пот выступил на лбу. Ему стало стыдно, про­тивно, страшно.

«Нет, как видно, из меня не получится разведчик,— с тоской решил Матвей.

Он завернулся с головой в шинель, пытаясь ни о чем не думать. Но мысли одна тяжелее другой не давали ему покоя. И вдруг он вспомнил о присяге. Как ужален­ный, вскочил, достал из кармана гимнастерки вчетверо сложенный и уже потертый листок, который дал ему Горелов в первую, памятную ночь, разгладил и стал то­ропливо читать.

Тяжело и часто дыша, Матвей прочитал раз, другой, и чем больше вчитывался, тем сильнее волновался. Правда, он и раньше знал, что воинская присяга — клятва солдата перед Родиной. Но только сейчас, после совершения проступка, гибели товарища, он всей душой, всем сердцем понял весь ее смысл, всё ее значение.

— Что же мне теперь делать? — спрашивал себя Матвей с отчаянием. — Ведь я нарушил клятву... Я стру­сил... И меня ждет суровая кара...

Быстро застегнув крючки шинели, он туго затянулся ремнем, надел шапку и неожиданно для себя решил: «Пойду в штаб и всё расскажу гвардии майору и гвар­дии капитану. А там пусть как хотят, так со мной и по­ступают». Но тут, же заколебался: «Как я покажусь им на глаза?».

Разбитый, с тяжелым настроением, Матвей вышел из блиндажа.

Было ясное морозное утро. Сосны и ели стояли бе­лые от инея, а небо было светло голубое, яркое, озарен­ное розоватыми лучами солнца. Всё кругом говорило о красоте и вечности жизни.

Посмотрев вокруг и боясь встретиться с Аней или с кем-нибудь из санвзвода, Матвей свернул с тропинки и побрел по лесу. Он шел, раздвигая руками ветви. По­рою проваливался в воронки.

«А куда я, собственно, иду?» — спросил он себя.

Над головой что-то хрустнуло, зашуршало по веткам, и к ногам упала объеденная шишка. Матвей поднял голову и увидел высоко на ели пепельного цвета белку кисточками на ушах и пушистым хвостом. Обеспокоен я появлением незваного гостя, она некоторое время ела без движения, и ее черные, блестящие как бусинки глаза, не мигая, смотрели вниз, на Матвея. Потом белка зашевелилась, перескочила с ветки на ветку, подорвалась к гирлянде желто-розовых шишек, ловко откусила одну из них и принялась ее грызть. Матвеи некоторое время смотрел на крохотного зверька, ловко орудовавшего шишкой, и побрел дальше, мысли его снова и снова возвращались к вчерашнему случаю. «Дурак я, дурак, — ругал себя Матвей. — Опозорился. Совсем опозорился. На весь батальон опозорился. Вот что теперь обо мне скажут Горелов, Спирин Ширяев?» И он лез в самые гущи сосновых и еловых зарослей, словно хотел убежать от самого себя, от своих гнетущих мыслей.

Временами, наткнувшись на заячий или лисий след, и останавливался и, как в былое время, в тайге, когда промышлял зверя, старался узнать, давно ли и куда эти звери прошли. То он принимался думать, как ему исправить свою ошибку. «Послали бы в разведку, я бы обязательно добыл «языка». Без «языка» я не вернулся ». И в мыслях рисовались картины, как он пробирается один ночью среди вражеских солдат и укреплений к штабу, как врывается в блиндаж и захватывает в плен обезумевшего от страха фашистского генерала. «А вдруг не удалось бы? Тогда что?» И в разгоряченном вообра­жении стали рождаться картины героической смерти. «Я дешево бы свою жизнь не отдал. Я уложил бы гору немцев, а последней гранатой подорвал бы себя. Пусть знают все — и Алексей, и Степан, и Горелов, и Спирин, и Ширяев, и Аня, и все, все, что Черных не трус...»

5

Едва Матвей успел вернуться в блиндаж и лечь, при­шла Аня, которая уже знала от Иванчука все подроб­ности вчерашнего происшествия. Ни слова не говоря, она присела на край нар, заглянула ему в лицо.

Матвей притворился спящим. Но нервное, прерыви­стое дыхание выдавало его.

— Матвейчик! — позвала Аня.

Матвей не отвечал.

Аня еще ближе придвинулась и, низко наклоняясь, заговорила:

— Эх ты, горе-солдат! Аника-воин! И чего ты так убиваешься?

Матвей молчал. Его душили тоска и слезы. А девушка, как будто бы ничего не замечая, продол­жала:

— Может быть, мне в тысячу раз тяжелее, чем тебе. И то я креплюсь.

— Нет, я пропал, пропал... — застонал Матвей.

— Не болтай глупостей! — сказала строго Аня.

Эти слова и тон обидели и отрезвили Матвея. Он приподнялся и, глядя на Аню влажными, потемневшими глазами, зло спросил:

— Чего тебе от меня нужно? Зачем пришла?

— Слюни тебе вытереть. Вот зачем.

Матвей с удивлением и неприязнью еще раз взглянул на Аню. Ему хотелось сказать ей что-нибудь резкое, оскорбительное, такое, чтобы она обиделась и ушла. Но подходящих слов не находилось, п он с запальчивостью крикнул:

— Мне утешители не нужны! Иди лучше утешай своего Яшина.

— К счастью, оп в этом не нуждается.

— Ну и я как-нибудь сам обойдусь.

— Эх ты, дурнушка, дурнушка! — вдруг тепло и ла­сково сказала Аня. — И что ты мелешь?

Матвей растерялся. Одним взглядом, одним прикос­новением руки девушка обезоружила его, и он опять лег, ожидая слов сочувствия.

Но Аня не стала уговаривать его и даже не пыта­лась делать это. Она молча смотрела на него и гладила теплой, грубоватой рукой по волосам. Потом, когда Матвей успокоился, заговорила:

— Так распускаться н размагничиваться, парень, нельзя. Пропадешь! Поверь моему слову, пропадешь. У меня в жизни почище было. Я чуть-чуть руки на себя не наложила. Да хорошо, во-время спохва­тилась, — и Аня, вздохнув, начала рассказывать о себе.

Она была родом из Таловского района Воронежской области и до войны работала в колхозе зоотехником.

Когда началась война и немецкие полчища обрушились на Украину и Белоруссию, она с двумя доярками и братишкой погнала колхозный скот на север.

— Нам было строго-настрого приказано и председателем правления, и секретарем райкома партии гнать

скот только по проселочным дорогам и не днем, а ночью... А мы нарушили приказ...

— И немцы разбомбили стадо? — приподнялся Мат­вей.

— Не только стадо, — не сразу ответила девушка.— А и доярок, и братишку... Они под бомбежкой хотели загнать скот в лесок. А я... я испугалась и спряталась в овраг... Потом, когда увидела всё и поняла, что наде­лала — решила больше не жить: двое суток шла по до­роге как помешанная и всё думала, что мне сделать с собой...

— Ну, а потом?..

— Увидала отправляющуюся на фронт воинскую часть и решила стать солдатом. — Аня опять вздохнула и отвела глаза в сторону. — Но мне вместо автомата дали черпак. Вот с тех пор я и воюю на кухне...

Несколько минут сидели молча. Потом Аня, вспо­мнив, что ей надо готовиться к раздаче обеда, ушла. А Матвей, подложив руки под голову, лежал и думал о рассказе Ани, о себе, пытаясь найти хотя бы малень­кую зацепку к оправданию своего проступка. И не на­ходил.

И ему по прежнему было тяжело, обидно, тоскливо. Во второй половине дня вернулись с учения това­рищи.

— А ты всё лежишь, герой? — дернул за ногу Мат­вея Албеков.

— Не трогай, — остановил Алексей, — пусть спит.

И разведчики, протирая оружие, заговорили о заня­тиях.

— Сегодня у нас Албеков тоже отличился, — рас­сказывал Степан.— Смотрю, подползает к проволочному заграждению, приподнимается и бух животом на про­волоку, запутался и висит, как мешок с мякиной...

— И вовсе не так было. Совсем не так... — запроте­стовал Албеков, незаметно придерживая рукой больной бок. — Я сперва, соломенный мат положил...

— Не оправдывайся, Карим! На, за храбрость ко­телки. Вымой их как следует и сходи за обедом. Твоя очередь. Попроси у Ани, чтобы она налила побольше и погуще.

— Не беспокойся, — сказал весело Ал беков, хотя ему сегодня было особенно нехорошо. — Аня нас не обидит.

Матвей не встал обедать. Он делал вид, что спит, а сам незаметно, из-под шинели, наблюдал за товари­щами, прислушивался к их разговорам.

Разведчики сидели за маленьким столом и, перегова­риваясь, с аппетитом ели. После обеда они забрались на нары, покурили и притихли. А Матвей всё лежал и думал...

С наступлением темноты пришел Горелов н объявил, что после ужина отделение будет продолжать «отраба­тывать» преодоление проволочных заграждений и ноч­ной бой в траншеях противника.

— А вы себя как чувствуете, Черных?

— Хорошо, — ответил Матвей.

— Тогда собирайтесь.

Матвей встал, проверил оружие, надел маскхалат, пристегнул к поясу подсумок с гранатами, дисками, ко­роткую саперную лопатку, флягу, ножницы для резания проволоки.

Всё это он делал быстро, заученно, но без всякого ин­тереса. После горьких минут раскаяния в своих поступ­ках, воспоминании о доме, страстных мечтаний как мож­но скорее отличиться и доказать свою преданность Ро­дине, на него нахлынула волна безразличия и хандры.

Глава девятая

1

Матвей пытался всё переосмыслить, переломить себя, с болезненным интересом наблюдал за подготовкой н проведением каждой разведки.

Когда разведчики других отделений уходили ночью в расположение одной из рот, чтобы оттуда двинуться на территорию противника, он не спал и с замиранием сердца ждал их возвращения. Нередко в ночной непроглядной тьме вдруг раздавались частые выстрелы, и небо озарялось сотнями ракет. Матвей вскакивал.

Он знал, что разведки часто, и даже очень часто, кончались неудачно. В такие ночи разведчики возвраща­лись усталые, грязные, злые. Матвей всматривался в зна­комые лица и, когда убеждался, что потерь нет, верну­лись все, успокаивался. Но были нередко случаи, когда он недосчитывал одного, двух и более разведчиков. Тогда он незаметно уходил в санвзвод, проверял, не поступали ли туда раненые, жадно ко всему прислу­шивался, стараясь узнать о судьбе тех, кто не вер­нулся.

Ему казалось, что Спирин, Ширяев и все солдаты батальона знают, что он, Матвей, трус и паникер. И его удивляло и тревожило, почему с ним не говорят об этом, почему его не ругают и не судят. Ему не раз хотелось пойти к Горелову и сказать: «У меня слабое сердце, и из меня никогда не получится разведчик. Переведите меня в хозвзвод». А другой, более настойчивый голос твердил: «Не позорь себя и сибиряков, Матвей. Возьми себя в руки».

И он все эти дни жил как в тумане, чего-то ждал, чего-то боялся, тосковал по дому, потерял всякий инте­рес к учебе. И только одно его интересовало: он хотел во чтобы то ни стало узнать, как себя чувствуют на фрон­те другие солдаты, что они испытывают на передовой, при обстреле, в бою.

А в это время во взводе шла отработка наиболее трудных тем: действия групп захвата и прикрытия, бой в траншее, блокировка дзота.

«Хотя бы скорее в разведку, — думал Матвей, — один конец. Из этого пекла всё равно живым не выйти».

С такими мрачными мыслями он вставал, завтракал, ходил на занятия, обедал, ложился спать. И если бы его вовремя не поддержали Ширяев, Горелов, Спирин и то­варищи, он окончательно бы растерялся и, может быть, погибы бы в первом же бою, напрасно и глупо.

Но Ширяев и Спирин следили за каждым шагом Матвея. Между ними из-за сибиряка даже однажды произошел крупный разговор.

Узнав случайно из беседы между связным Яшиным И Корольковым о проступке Матвея, Спирин вспылил. Его возмутило и оскорбило, что и Васин и Горелов, сообщая в донесении о гибели Светлова, ни словом не обмолвились о проявлении трусости Черных.

— Это что же получается? Выходит, нас с тобой, Сергей Васильевич, обманывают. От нас с тобой скры­вают. Выходит, это не донесение, а липа! Неужели и ты об этом «ЧП» до сих пор ничего не знал?

— Нет, знал! — спокойно ответил Ширяев.

— Как? — изумился Спирин. — Знал и молчал!

— И всё из-за твоей горячности, Константин Федо­рович. Помнишь, что ты сказал Иванчуку и Черных в лощине, у санроты?

Спирин молчал. А Ширяев, взяв комбата за пуговицу гимнастерки, так же спокойно продолжал:

— Ты обещал при первом же проступке откоманди­ровать обоих в штрафную роту. Следовательно, если бы Васин и Горелов официально донесли о Черных, мы должны были бы отправить его в военный трибунал или и штрафную роту. Но Черных — хороший, честный и пря­мой парень. Он совершил свой проступок по неопытности и, кроме того, не на поле боя, а во время учебы.

— И всё-таки я его вынужден буду наказать.

— Тогда нужно будет наказывать и Горелова, и Ва­сина, и меня.

Спирин с удивлением посмотрел на Ширяева.

— Что же вы прикажете мне делать? — переходя на «вы», спросил он зло. — Закрывать глаза на безобра­зия, смотреть на всё сквозь пальцы и тем самым разла­гать в батальоне дисциплину?

— Зачем такие крайности, товарищ гвардии майор?— тоже переходя на официальный тон, заговорил Ширяев.— Я ведь вместе с вами отвечаю и перед партией и перед военным командованием за воспитание, дисциплину и боеспособность каждого солдата в батальоне. Вот я и прошу: поручите мне довести это дело до конца.

— Ну и либерал же ты, Сергей Васильевич! — сдался Спирин.

После этого разговора, встречаясь с Матвеем, Горе­ловым и Васиным, они делали вид, что ничего не знают и даже ничего не подозревают. Только однажды, как бы между прочим, Ширяев предупредил Горелова:

— С нашим сибиряком творится что-то неладное. Вы заметили, как он изменился? Он до странности стал рассеянным, вялым и всё молчит.

— Хорошо, я с ним поговорю, — сказал Горелов.

— Как раз этого делать не надо, — возразил Ши­ряев. — Вы лучше попридержите его около себя, сво­дите в роты, поползайте с ним по траншеям. Пусть при­выкает к боевой жизни. И, главное, не ругайте, не напо­минайте о его проступке, который ему так неприятен, разок, другой похвалите в присутствии товарищей.

 — Понимаю, — кивнул головой Горелов и в тот же вечер объявил разведчикам отделения, что они завтра весь день проведут на передовой, в третьей роте.

2

Утром, еще затемно, разведотделение под командой Горелова отправилось па передовую.

Разведчики долго кружили по запасным траншеям, потом спустились в лощину, поросшую ивняком, и по ло­щине дошли до развалин деревни.

Совсем рассветало, и на заснеженных полях, густо покрытых свежими воронками, заиграли первые лучи солнца.

|-— Теперь берегитесь, товарищи! — сказал Горе­лов.— Это место находится под наблюдением и обстре­лом противника. Дойдем до того дерева и по одному через высотку...

Не успел он закончить, как впереди взвился столб земли и оглушительный раскат взрыва потряс воздух.

— По одному, бегом!—скомандовал Горелов.

Первым бросился вперед, придерживая на груди ав­томат, Степан; за ним Албеков и еще несколько развед­чиков...

Матвей замер в ожидании. Вот и Степан, и первая группа разведчиков добежали до дерева. Вот они вска­рабкались на высотку и скрылись из виду.

Потом Матвей, увидав, как запрыгал по воронкам Алексей, весь согнулся и большими шагами пустился за ним. Горелов был замыкающим. Несмотря на свой воз­раст и грузность, он бежал легко и свободно, подбадри­вая Матвея.

Они были уже почти на вершине высотки, когда снова раздались взрывы. Алексей и Горелов упали в снег и быстро поползли вперед.

Матвей тоже упал и тоже быстро пополз.

Мины и снаряды рвались всё чаще и всё ближе.

«Пропаду, ни за что пропаду». — думал Матвеи, и ему хотелось вскочить, но он силой воли подавлял это желание и плотнее прижимался к земле.

Наконец, он ползком и перебежками преодолел вы­сотку и, когда оказался вне обстрела, облегченно вздох­нул. Горелов в окружении разведчиков стоял на дне ов­рага и вытирал платком потное лицо. Алексей и осталь­ные разведчики отряхивали с маскхалатов снег и землю.

— Давайте немного отдохнем, — предложил Горелов, доставая кисет и незаметно поглядывая на Матвея, — а то у меня поджилки трясутся.

Матвей с удивлением посмотрел на своего командира. «Значит, не я один боюсь, и он тоже».

Словно угадав мысли Матвея, Горелов сказал:

— Я второй год на фронте, был три раза ранен, а вот никак не могу привыкнуть к обстрелу. Побаи­ваюсь. По-моему, это неприятное чувство испытывает любой человек.

— И герои? — цепко хватаясь за слова Горелова, спросил Матвей.

— Герои такие же, как и мы с вами, люди, — уклон­чиво ответил гвардии старший сержант н. боясь, что его не так поймут, добавил: — Но для них Родина, приказ командира — превыше всего. Герои за них готовы, не за­думываясь, отдать жизнь до последней капли крови...

От слов Горелова Матвею стало легче.

«Я боюсь войны, — подумал он, — но Родина для меня дороже моей жизни».

Придя в роту, Горелов установил в траншее стерео­трубу и, поручив Алексею организовать наблюдение за противником, отправился с Матвеем осматривать обо­рону.

З

На передовой было спокойно, только изредка кое-где потрескивали короткие пулеметные очереди да хлопали одиночные винтовочные выстрелы.

Между третьим и вторым взводами, где траншея была мелка из-за болотистой местности, Горелов лег на живот и пополз первым.

Он прополз не замеченным. Но, когда пополз Матвей, со стороны противника затрещали частые выстрелы.

— Плотнее прижимайтесь к земле! — крикнул Горе­лов. — Ползите по-пластунски!

Матвей весь вытянулся и, бороздя носом по снегу, нервными толчками пополз вперед.

— Спокойнее, спокойнее! — командовал Горелов. — Не поднимайте голову! Не становитесь на колени!

Когда Матвей выполз из-под обстрела, Горелов ска­зал:

— Молодец! В руках держать себя умеете. А это для разведчика — главное.

Матвей, красный от возбуждения, радостно загово­рил:

— Понимаете, товарищ гвардии старший сержант, я ползу, а пули возле самого уха — взы-взы, взы-взы. Как пауты (слепни). А я и думаю: врешь, не возьмешь, всё равно проползу. И прополз.

— Храброго пуля никогда не возьмет.

Матвей приподнялся, но Горелов вовремя одернул его:

— Назад! Или без головы захотел остаться? Здесь кругом снайперы, — и он, натянув на палку подшлемник, поднял его над траншеей. И в тот же миг над головой раздалось несколько резких, оглушительных хлопков. — Видите? — показал Горелов изорванный подшлемник. — Разрывными бьют.

В первом взводе Горелов остановился у поваленной снарядом березы, лежавшей на бруствере траншеи, по­правил капюшон халата, приподнялся.

— А мне можно? — спросил Матвей.

— Посмотрите. Только осторожно.

Матвей, как и Горелов, поправил па голове капюшон халата, несмело приподнялся. Сперва он увидел прямо перед собой поляну, поросшую кустарником, который был весь иссечен пулями, редкие деревья и замерзшее болото, потом снежный вал, подходивший вплотную к бо­лоту. По другую сторону болота белел точно такой же вал.

«Траншея», — догадался Матвей, и как раз в этот момент из-за снежного вала выполз немец. Он боязливо посмотрел в сторону нашей обороны и, торопливо пере­бирая руками, пополз по льду.

Матвей с лихорадочной поспешностью вскинул авто­мат и. почти не целясь, выстрелил. Немец ткнулся го­ловой в лед и замер.

С минуту из-за снежного вала никто не показывался. Потом появился шест, которым немцы пытались достать убитого, а затем и каска.

Матвей прицелился и выстрелил второй раз. Каска подпрыгнула, а в траншее закричали и забегали.

— Вот так Черных! Вот так сибиряк! — воскликнул Горелов. — Теперь бежим. Сейчас немцы устроят такой концерт, что чертям тошно будет!

И только они успели укрыться во взводном блиндаже, как в воздухе завыли мины и землю потрясли разрывы снарядов.

— Теперь эта музыка на целый лень, — сказал один из солдат, отдыхавших на нарах. — Так и знай, кто-ни­будь из наших, или убил или поранил Фашиста.

— А вы откуда знаете? — спросил Матвей.

— Это у них такое правило заведено. Как стукнут наши ихнего солдатишку, так они начинают моло­тить.

Блиндаж всё чаше сотрясало от близких разрывов. Солдаты, посмеивавшиеся над противником и друг над другом в начале обстрела, притихли, сидели на полу и лежали на нарах сосредоточенные, угрюмые.

И только один Матвей был радостный, возбужден­ный. Он впервые за все дни пребывания на фронте почувствовал себя настоящим солдатом и готов был под разрывами мин и снарядов бежать к товарищам, рас­сказать им о своей удаче.

Глава десятая

1

Вечером в блиндаже разведчиков нового пополнения было многолюдно, оживленно.

Матвей, всё еще находившийся под впечатлением сегодняшних событий, десятый раз рассказывал, как он полз под пулями противника и как убил двух немцев.

— И ты не боялся? — спросила Аня.

— Ни капельки! — с гордостью ответил Матвей, но, перехватив недоверчивый взгляд Албекова. заспешил: — Вот ей-богу! Я и сам удивляюсь, — продолжал он. обращаясь не к Ане, и не к Албекову, а ко всем присутствую­щим. — До этого случая, честно, по-комсомольски, со­знаюсь — боялся. А вот когда полз под пулями и стрелял в немцев — ни капельки! У меня не боязнь, а злоба была. Понимаете, ребята, я как увидел врага живьем — дух за­хватило. Ну. думаю, сволочь, не уйдешь — вскинул вин­товку и бац. бац!

— Ай-яй-яй! Какой ты у нас храбрый! — закачал го­ловой Албеков.

— А я думаю. Черных говорит правду о том, что пере­жил и перечувствовал, — заступился за Матвея Алексей, поправив фитиль у чадившей на столе лампы-коптилки,— и у нас нет никаких оснований ему не верить...

— А что скажет наш друг, учитель и отец родной? — обратился Иванчук к маленькому и кругленькому Ко­черге, которого так и подмывало высказаться.

Весёлый и привыкший к насмешкам Кочерга серьезно и сдержанно ответил:

— К разрешению этого вопроса надо подойти с раз­ных точек зрения. А принципиально я согласен с Андре­евым.

— Это всё слова, — сказал Иванчук, намекая на тру­сость Матвея. — А где доказательства? Понимаешь, где факты?

— Тебя интересуют доказательства и факты? Пожа­луйста! — сказал Кочерга, принимая замечания Иванчука на свой счет. — Повторяю, товарищи, я верю Чер­ных и целиком присоединяюсь к мнению Андреева... Чтобы понять Черных, его поступки и переживания, надо знать психологию солдата вообще и советского в част­ности...

— Поконкретней, поконкретней! — одернул Кочергу Иванчук. — Без психологии и философии. Мы народ тем­ный... — он говорил спокойно, вежливо, но в интонациях его голоса чувствовались насмешка и желание чем-нибудь поддеть Кочергу.

— Хорошо. Я буду конкретен. Сугубо конкретен.

— Сделайте одолжение.

— Я много раз участвовал в боях и как стрелок-пехо­тинец, и как разведчик...

— Предположим.

— Не предположим, а это факт, товарищ Иванчук! — начиная горячиться, сказал Кочерга.

— И что же из этого следует?

— А вот что: я всегда, в каждом бою испытываю отвратительное чувство страха до того момента, пока командиры не подают команду — вперед! После этого я всё забываю. У меня пропадают страх, сомнения и даже боязнь за свою жизнь. В эти моменты я всегда хочу одного: как можно скорее ворваться в траншею против­ника, смять его и уничтожить. Во мне, как и у Черных, в решающие моменты поднимаются, нет вспыхивают, злоба и ненависть к врагу. Они как бы ослепляют меня, закрывают от меня весь мир. Я кроме немцев и их обо­роны в это время ничего не вижу... И вы знаете, това­рищи, какой со мной в первом бою каверзный случай был? Пошли мы в атаку, а немцы нас из пулеметов, автоматов, минометов так и прижимают к земле, так и косят. Кое-как, с трудом добрались мы до их обороны и раз — в траншею! А она пустая. Мы — туда, мы — сюда. Оказывается, у фашистов были запасные выходы во вторую линию траншеи. Нет, говорю себе, не уйдете! Выскочил из траншеи и наперерез. Что было крутом — не помню. Сколько пробежал, тоже не помню. Только вижу, фашисты скопом прут. Я в них гранату, потом дру­гую... Фашисты растерялись — кинулись назад. А я бегу сверху, у траншеи, и поливаю из автомата...

— Здорово! — не утерпел Матвей.

— Здорово, да не очень. — сказал Кочерга. — Слу­шайте дальше. Когда с врагами всё было кончено, воз­вращаюсь к своим герой-героем. А командир отделения меня н взял в оборот... Ты. говорит, что же делаешь! По­чему нарушаешь воинский устав и бегаешь по открытой местности во весь рост? Ты знаешь, говорит, если бы я не выдвинул вперед пулеметчика Авдеева, крышка бы тебе. Разве ты не видел, что по тебе из автомата били? Нет. говорю, не видел. И в самом деле я ничего, кроме немцев не видел... И еще со мной был один случай.

— Теперь пошел наш друг, учитель и отец родной! — засмеялся Иванчук.

— А разве Кочерга не прав? — спросил Махов, си­девший до этого молча. — Я тоже перед боем себя не­важно чувствую...

— Выходит. — сказал Горелов, внимательно выслу­шав разведчиков. — нашему брату, солдату, легче всего

бою. В бою он смелеет и даже перестает бояться. А по-моему, это неверно. О том, что некоторые слепнут в бою — это, пожалуй, правда. Но что можно спросить с такого солдата? Он бежит, а куда и зачем, не знает. По этой самой причине мы, разведчики, часто не выпол­няем боевого приказа по захвату «языка». То мы не так блокируем дзот, то мы, ворвавшись в траншею, перестре­ляем не только тех немцев, которых нужно, но и «язы­ков». Бой, товарищи, самое ответственное и самое труд­ное дело. Вы помните, что о нем говорится в воинском уставе?

— Помним, — ответил Матвей. — Бон — это испыта­ние физических, моральных и боевых качеств солдата.

— Значит, самое трудное н самое ответственное на войне для солдата — бой. Вскочить по приказу коман­дира и броситься вперед очертя голову — это еще не при­знак геройства и бесстрашия. Человека может гнать вперед и страх за собственную шкуру, и боязнь остаться одному...

Затем незаметно разговор перешел к учебе. Развед­чики нового пополнения интересовались, долго ли они еще будут лазать по своим тылам и когда их пошлют в раз­ведку, на поимку «языка».

— Теперь уже скоро, — сказал Горелов и встал, — Время, товарищи, позднее. Пора расходиться...

2

Проснулся Матвей с радостным чувством. За подсле­поватым крохотным окном глухо шумели старые сосны и бушевала метель. Порою ветер, ворвавшись в падь, со свирепой яростью обрушивался на блиндаж, жалобно завывал в трубе и свистал в щелях неплотно подогнан­ной двери.

Полежав минут пять, Матвей встал, зажег лампу-коптилку, растопил печку, подмел пол и сбегал в хоз­взвод за завтраком.

Вернулся он весь в снегу, с мокрым и красным лицом.

— Ну и метет! — сказал он, отряхивая снег и обти­рая подкладкой шапки лицо.

После вчерашнего события он снова воспрянул духом, а от сознания того, что ему больше не надо сторониться и избегать товарищей и что никто из взвода, батальона не скажет про него, что он трус и паникер, на душе было невероятно легко.

«Горелов обо мне хорошего мнения. — размышлял Матвей. — Да и остальные разведчики за меня горой. — Он вспомнил, как вчера защищали его Алексей, Кочерга, Махов; как дружески похлопывал его по плечу и поздрав­лял с первой победой Степан. — Вот только Албеков ко мне что-то всё придирается, наверное, за то. что я часто посмеиваюсь над ним. А он этого не любит. — И вдруг ему пришла в голову мысль: — А может и с Каримом творится что-нибудь неладное? Не зря он так поху­дел».

Эта внезапная мысль заставила Матвея вспомнить замкнутость, странное повеление Албекова, и он, взяв со стола коптилку, подошел к нарам.

Но Албеков спал вниз лицом, завернувшись в шинель. Рядом с ним спал Степан, разбросав в разные стороны свои большие, сильные руки.

«Крепкий парень. — подумал Матвей о Степане, при­слушиваясь к его ровному глубокому дыханию. — К это­му попадешь — не сорвешься. И язык умеет держать за зубами. Уж этот не проболтается. Одним словом, настоя­щий разведчик». — И он снова стал вглядываться в му­жественное, суроное лицо товарища.

Степан, спавший крепким солдатским сном, вдруг по­тянулся, его лицо расплылось в счастливой улыбке. По­том он повел густыми черными бровями, открыл сперва один глаз, затем другой и с удивлением уставился на сибиряка.

— Что, пора вставать? — спросил он. вскакивая и сладко потягиваясь. — Эх, Матвей, и сон же замечатель­ный приснился: лома, в Пензе, побывал, отца, мать видел, со своей девахой вдоволь наговорился и даже был с ней в летнем театре...

Услышав разговор, проснулись другие разведчики.

— Не проспали? — спросил Алексей.

— Проспать не проспали, но поторапливайтесь, — посоветовал Матвей. — В нашем распоряжении осталось минут двадцать. Завтрак и чан я принес.

Разведчики повскакали с нар. обтерлись снегом, бы­стро позавтракали, надели маскхалаты, привели себя

в полный боевой порядок и направились к блиндажу Го­релова, где обычно происходили построения и пере­клички.

3

Еще не рассвело, но метель заметно приутихла и вскоре перестала совсем. Только крупные снежинки, одна за другой, лениво кружась, ложились на деревья, кустар­ник, на белый, пушистый ковер земли.

Горелов в своей неизменной кубанке с красным до­нышком, с закрученными усами, произведя построение, перекличку и осмотр личного состава взвода, повел отде­ление ко второй линии обороны.

Здесь разведчики, получив персональные задания, за­легли и стали наблюдать за мнимой обороной против­ника.

— Замечайте всё, — предупредил Горелов разведчи­ков, — и твердо помните, что ночью нужно вести наблю­дение не сверху вниз, а снизу вверх. Так будет виднее и в то же время вы останетесь незамеченными. Точнее определяйте расстояние до каждого предмета. Учитывайте обстановку. В темноте предметы обычно кажутся дальше. Чтобы легче было вести наблюдение, мысленно разбейте участок на сектора, наметьте ориентиры...

Минут двадцать разведчики внимательно наблюдали за местностью. Потом Горелов стал проверять каждого из них.

Вскоре очередь дошла и до Матвея.

— Изучили? — спросил Горелов, ложась рядом.

— Изучил, — уверенно ответил Матвей.

— Расскажите, как изучали.

— Так, как вы учили, товарищ гвардии старший сер­жант. Разбил участок на три сектора. Наметил ориен­тиры. Первый сектор у меня от края леска до той вон сосны с подбитой верхушкой; второй сектор от сосны до белого камня. Видите?

— Вижу. Ну, а третий где?

— От белого камня до того болотца...

— Так. Правильно.

— Потом осмотрел весь участок, все предметы и на­чал изучать их по секторам, справа налево...

— Правильно. Теперь взгляните внимательно на местность. Так. Хорошо. Отвернитесь и перечисляйте мне все предметы в первом, во втором и третьем секторах. Матвей бойко, без запинки перечислил.

— Верно! У вас, Черных, острый глаз и отличная память, — похвалил Горелов. — А теперь еще раз взгля­ните на местность.

Матвей окинул взглядом весь участок, затем стал рассматривать каждый предмет по секторам.

— Осмотрели?

— Так точно!

— Докладывайте.

— Во втором секторе, справа, у пня появился новый предмет. Куст.

— Молодец! Наблюдать умеете... Вот теперь давайте закурим вашего табачку, — дружески сказал Горелов.

4

В обеденный перерыв Матвея вызвали в штаб ба­тальона.

Волнуясь и гадая, зачем он потребовался Спирину, сибиряк заглянул сперва в ту половину блиндажа, в ко­торой помещались писарь и связные.

— Тебе, парень, повезло, — похлопал Матвея по плечу писарь, обычно строгий и неразговорчивый. — Ком­бат объявил тебе в приказе благодарность, и этот приказ будет читаться во всех подразделениях. Чуешь, парень? Сразу попадешь в знатные люди. А сейчас иди к комбату, он тебя ждет. Смотри, лицом в грязь не ударь, пред­ставься по всем правилам. Комбат любит дисциплину и порядок.

Матвей туже подтянул ремень, поправил шапку и по­стучал в дверь.

— Да, да! Войдите! Матвей переступил порог.

— Разрешите, товарищ гвардии майор? — он вытя­нулся и отрапортовал: — Гвардии рядовой Черных по ва­шему приказанию прибыл!

Спирин встал, подошел к Матвею и крепко пожал руку.

— Поздравляю вас, товарищ гвардии рядовой Чер­ных, с первыми боевыми успехами, — и вдруг задорно, весело сказал: — Здорово вы их! Вот что значит твердая рука и зоркий глаз! Сразу чувствуется сибиряк-охотник.

Свалить за несколько минут двух врагов —для начала не плохо!.. А сейчас, товарищ Черных, снимайте автомат, подсумки и садитесь к столу. Как раз у нас чай готов. Наверное, давно не пили из самовара?

— Давненько, — сознался Матвей.

— Тогда присаживайтесь.

Матвей положил в угол автомат, подсумки, расче­сал и пригладил волосы, смущенно сел рядом с Ши­ряевым.

Тот ободряюще улыбнулся и, щуря близорукие глаза, спросил просто и тепло, как равный у равного:

— Любите крепкий чай?

— Страсть как люблю, товарищ гвардии капитан. У нас в Сибири все охотники чайком любят побаловаться.

— И я, грешник, люблю, хотя и не охотник, — подса­живаясь к самовару, сказал Спирин, — чаек, да еще креп­кий, да еще горячий — целебное средство! Выпьешь па­рочку-троечку стаканчиков — и на душе как-то полегче. Затем Матвей, польщенный вниманием, рассказал, как он убил двух немцев, но говорил он уже без той взволно­ванности, которая у него была вчера.

— Слышишь, Сергей Васильевич, какой у меня зем­ляк? — сказал Спирин. И к Матвею: — Я никогда. Чер­ных, в вас не сомневался. Разве сибиряк может подвести?

— Я тоже в Черных всегда был уверен, — поддержал комбата Ширяев. — Из него со временем выйдет хороший разведчик, при условии, конечно, если он будет настойчив и упорен...

— Эти качества для разведчика необходимы как воз­дух, — не спуская с Матвея глаз, произнес Спирин. — И вы знаете, Черных, почему? Потому, что разведчик в армии, да еще на фронте, большой человек. Он глаза и уши армии... Вы не улыбайтесь. Я серьезно говорю. Кто дает штабу сведения о силах и обороне противника? Разведчик! А знать силы и оборону противника — это за­ранее, наполовину, на семьдесят процентов, выиграть у противника бой, сражение. Один разведчик для Родины может сделать в несколько раз больше, чем солдаты це­лого батальона, полка, дивизии.

— Как же это так? — удивился Матвей и даже по­ставил кружку на стол.

— Очень просто... А вы пейте, ешьте! Не стесняйтесь. Воды у нас хватит. Берите сало, хлеб, мед...

— Я и так пью, ем, — смущенно ответил Матвей.

А Спирин продолжал:

— Я расскажу один интересный и поучительный слу­чай. Летом батальон целую неделю наступал на одну высотку. И не взял ее. Полк наступал — не взял... А по­чему? Потому, что мы не знали ни сил, ни обороны про­тивника...

— Так и не взяли? — спросил Матвей.

— Нет, взяли. По уже после того, как разведчики добыли о противнике и его обороне исчерпывающие дан­ные. Оказалось, на высоте сидела всего-навсего одна рота немцев. Но у нее была кольцевая оборона с большим количеством тайных огневых точек...

— И много потеряли народа?

— В первые дни наступления — порядком, а когда получили точные данные, — всего несколько человек. Мы нагрянули на немцев ночью, неожиданно. Среди солдат противника поднялась паника. Они побросали оружие и давай бог ноги. А мы их огоньком. Они бегут, а мы их огоньком. Человек пятьдесят на поле боя осталось... Вот, что значит, товарищ Черных, разведка. Скоро и вы будете творить чудеса. У вас есть все данные к этому. Вы волевой, смекалистый, настойчивый и хороший стре­лок. Одним словом, настоящий сибиряк. Только глядите, не зазнавайтесь. А то вдруг закружится голова от пер­вого успеха...

— Ну, нет, что вы, товарищ гвардии майор, я не из таких.

Они много говорили о трудностях фронтовой жизни и жизни разведчиков, о тайге, охоте...

Ширяев больше слушал и только изредка вставлял отдельные слова и фразы, незаметно наблюдая за пове­дением и настроением Матвея. И он видел, как снова оживает сибиряк.

Глава одиннадцатая

I

В сумерках, когда Спирин и Ширяев, уже одетые в маскхалаты, собирались отправиться на передовую, явился Васин.

Спросив разрешения обратиться, он протянул комбату лист бумаги.

— Рапорт Черных.

— О чем? — удивился Спирин. — Или опять мой зем­ляк выкинул какой-нибудь фортель?

— Черных просит разрешения поохотиться на вра­жеских солдат и офицеров.

— Но ведь он только что был здесь и ни слова об этом не сказал!

— Говорит, духу не хватило. Спирин засмеялся.

— Оказывается, Сергей Васильевич, он нас с тобой побаивается.

— Не нас, а тебя, Константин Федорович, — попра­вил комбата Ширяев. — И это плохо.

— Ничего. Пооботрется — поймет, что в армии, да еще на фронте, без строгостей нельзя. — Прочитав ра­порт, он улыбнулся и вопросительно взглянул на Ва­сина. — А ваше мнение?

— Снайперизм, товарищ гвардии майор, — дело хо­рошее и нужное, но оно потребует много времени, отвле­чет Черных от разведки. А это нежелательно. Поэтому я решил отказать...

— А какое мнение парторга? — спросил Ширяев.— Вы с ним говорили?

— Никак нет. Но мнение Горелова я заранее знаю, он сам увлекается снайперским делом и, конечно, цели­ком будет на стороне Черных.

Спирин снова взглянул на Васина, на его розовое круглое лицо, серые глаза, потом на Ширяева.

— А как думает комиссар?

Ширяев откинул с головы капюшон маскхалата.

— Я лично не отказал бы молодому солдату, прояв­ляющему хорошую инициативу.

— Но, товарищ гвардии капитан, поймите: мы же разведчики! — воскликнул Васин.

— И всё же инициативу Черных нужно поддержать. Обязательно нужно.

— Почему? — Спирин иголкой снял нагар с лампы-коптилки, поправил фитиль.

Ширяев вынул из кармана гимнастерки записную книжку.

— Только за последние три месяца мы потеряли убитыми и ранеными девятнадцать разведчиков, — ска­зал он, перелистывая страницы. — В чем основная при­чина таких значительных потерь? Кроме того, насколько я помню, большинство заданий не было выполнено, или были выполнены частично. Васин кашлянул.

— Вы меня извините, товарищ гвардии капитан, но какое отношение это имеет к рапорту Черных?

— Прямое. Самое прямое, товарищ гвардии лейте­нант, — произнес сдержанно Ширяев, но и Спирин и Ва­син почувствовали в его голосе волнение. — Вы, товарищ Васин, командир разведвзвода. Вам вверена судьба и жизнь людей. А знаете ли вы, почему мы несем такие большие потери и почему не выполняем боевые задания?

— Не совсем...

— Ну так знайте, из-за плохой и односторонней под­готовки разведчиков.

— Вот как! — вырвалось у Спирина.

— Да, да! Вот вам неоспоримые и неопровержимые данные. Они взяты мною не откуда-нибудь, а из донесе­нии товарища гвардии лейтенанта Васина и парторга разведвзвода Горелова. Четыре разведчика погибли из-за недооценки и пренебрежения маскировкой. Семь развед­чиков — из-за невыдержанности и неумения наблюдать. Они дали возможность противнику обмануть себя. Остальные восемь человек выбыли из строя потому, что при сближений с противником проявили нерешитель­ность, оказались плохими стрелками и не сумели за­щитить себя. Это так?

— Да, так, — согласился Васин.

— Таким образом, — продолжал Ширяев, поправляя очки и щуря близорукие глаза, — ваши люди еще плохие наблюдатели, плохие стрелки, а следовательно, и неваж­ные разведчики.

— Насколько я вас понимаю, — не сдавался Васин, обиженный за себя и за своих солдат, — вы считаете, что в разведчике должны сочетаться три разных спе­циальности: разведчик, наблюдатель и меткий стрелок?

— Да, безусловно.

— Тогда у меня во взводе не найдется ни одного мало-мальски подходящего разведчика. Одни из них отличные наблюдатели, но никудышные снайперы...

— А я вам, товарищ гвардии лейтенант, не говорил, что все разведчики должны быть обязательно снайпе­рами. Я сказал другое: каждый разведчик должен быть отличным наблюдателем и неплохим стрелком. А это вещи разные.

— И что ты, Сергей Васильевич, предлагаешь? — спросил Спирин.

— Пересмотреть подготовку разведчиков и шире использовать их инициативу.

— Например?

— Комсомольцы разведвзвода, в частности комсорг Кочерга, уже не один раз ставили вопрос перед товари­щем Васиным о снайперизме. Но он считал, да и сейчас считает, что это их будет отвлекать.

— А разве это не так? — Васин поднял красное, воз­бужденное лицо.

— Это отчасти так. Но вы берете одну сторону и со­вершенно забываете о другой. Снайпернзм, начатый по инициативе ваших людей, разовьет в них упорство, на­стойчивость, хитрость, смекалку и умение быстро ориен­тироваться на местности. А эти все качества необходимы для разведчика. Затем, нельзя забывать специфики на­шего фронта. Ведь мы же находимся в глубокой, но активной обороне. И наша основная задача всяческими путями изматывать и выводить из строя врага.

Васин взглянул на Спирина, надеясь получить под­держку, но тот вдруг порывисто встал и, считая разговор оконченным, сказал:

— Сдавайтесь, товарищ гвардии лейтенант. Вы уже обезоружены.

Васин вытянулся:

— Хорошо. Предположим всё это правильно. Как же мне быть дальше?

— Придется перестраиваться. Подумайте над тем, что сказал гвардии капитан, и я подумаю. А завтра встре­тимся и примем решение.

— А как быть с Черных?

— Удовлетворите его просьбу, но не в ущерб разведке. Васин козырнул и вышел, а Спирин весело сказал:

— Ну, Сергей Васильевич, ты меня, откровенно го­воря, удивил. Я до сих пор тебя считал только политиком, а ты оказывается и военспец!

— Нужда не тетка, — отшутился Ширяев, надевая на голову капюшон.

2

Часа за два до рассвета Горелов привел Матвея с Алексеем в район обороны второй роты и на высотке, у опушки леса, показал снайперские посты, оборудован­ные еще осенью.

— Здесь будет основной пост, — сказал он и кивнул головой на заснеженный кустарник, в котором зияла узкая щель, идущая от оврага. — А у той вон березки — второй, запасной. Место хорошее со всех точек зрения: ничем не приметное, есть скрытые подходы, и оборона противника как на ладони.

Матвею место понравилось. Одно его беспокоило — находилось оно далековато, между запасной и передовой линиями траншей. Но он промолчал, вместе с Алексеем осторожно деревянной лопатой расчистил подходы, сгре­бая снег в овраг, оправил смотровые щели, бойницы, место для упора винтовок.

Горелов наблюдал за работой разведчиков, изредка вполголоса делая замечания. Потом, когда всё было го­тово, проверил оборудование снайперских постов, как Матвей и Алексей будут их использовать, указал зону наблюдения. А перед уходом предупредил:

— Сегодня ваша основная задача — изучение обо­роны и поведения противника. Весь день будете действо­вать как снайперы-наблюдатели. Огня не открывать. Себя не обнаруживать. Старшим оставляю вас, Андреев.

— Слушаюсь, товарищ гвардии старший сержант! — сказал Алексей.

— Будьте бдительны, остерегайтесь снайперов про­тивника.

— Не беспокойтесь, всё будет в порядке, — заверил Матвей.

Разведчики легли и стали наблюдать. Но видимость была настолько плохая, что они с трудом различали свою оборону. Лишь по временам, когда взлетали ракеты, из тьмы вдруг показывалась передовая противника, да и то искаженная причудливыми, дрожащими тенями. Но свет гас — и всё вокруг погружалось во мрак.

Над кустарником то и дело посвистывали шальные пули.

«Нужно голову держать пониже, — подумал Матвей, когда одна из пуль стукнула в стенку смотровой щели и, тонко визжа, срикошетила, — а то какая-нибудь дура шлепнет».

Только в девятом часу начало светать. Светало мед­ленно. Горизонт мало-помалу расширялся, отдельные предметы прояснялись, принимали определенные очер­тания.

Матвей и Алексей разбили полосу наблюдения на три зоны. К дальней зоне были отнесены местность и все предметы, находившиеся по ту сторону обороны против­ника; к средней — траншея врага и подходы к ней; к ближней — проволочное заграждение и «ничейная» земля. Наметили ориентиры.

Осмотр дальней зоны, поросшей лесом и кустарником, был произведен быстро, но ничего не дал разведчикам. Только на тропе, между деревьев, промелькнуло пять сол­дат с термосами за плечами.

— Засеки время и место. — сказал Алексей.

Потом стали внимательно рассматривать среднюю оборону противника, которая тянулась по склону второго перевала.

Разведчикам видна была зигзагообразная линия, то приближавшаяся к нашей обороне, то отступавшая назад и терявшаяся среди деревьев и складок перевала. Бруст­вер, серый и грязный, как видно, от снега, выбрасывае­мого из траншей, резко выделялся на белом фоне.

Изучая каждый изгиб местности, каждый предмет. Матвей обнаружил на неровном бруствере множество ба­нок от консервов и патронов, моток колючей проволоки, рваные ботинки, носки, изломанные лопаты, мешковину, пучки соломы, навоз, веники из сосновых и еловых ветвей.

— Совсем опаршивели. Где живут, там и гадят.

— А, по-моему, это они умышленно так загрязнили бруствер — промолвил Алексей.

— Тоже сказанул! Какая же у них цель?

— Затруднить наше наблюдение. Матвей еще раз обвел бруствер взглядом.

— А ведь, пожалуй. Алешка, ты прав. Ежели, бы бру­ствер был чистый, на нем бы каждое пятнышко было за­метно. А теперь, попробуй, найди амбразуру или врага,— и он принялся осматривать ближнюю зону.

Проволочное заграждение в три кола тянулось вдоль траншеи противника. Первый и второй ряды были всего в нескольких метрах от бруствера, третий — у подножья ничейная» земля — мертвое про­странство, поросшее мелким кустарником и сильно изры­тое взрывами мин и снарядов.

Осматривая зону, Матвеи заметил странный, дугообраз­ный предмет, висевший на проволочном заграждении.

— Алешка, ты видишь? На проволоке, у воронки?

— Вижу. Но что. не пойму.

— Это замерзший немец.

— Не похоже.

— А ты вглядись, как следует. На нем целая гора снега.

— Да, пожалуй. Ты прав.

— И ты знаешь, когда его ухлопали? В ту самую ночь, когда я первый раз попал с гвардии майором на передовую.

Матвей вдруг замолчал и впился глазами в бруствер траншеи противника. Ему показалось, что в одном месте что-то шевельнулось. Он даже перестал дышать. Ну да! Он не ошибся. Над бруствером, где снег был особенно чист и бел, снова мелькнула тень. Это было не прямо, а слева — сбоку. Кроме того, мешала ветка, покачивав­шаяся почти у самой смотровой щели не отрывая взгля­да от бруствера, Матвей протянул руку, чтобы загнуть ветку. От движения кустарника посыпался снег. И только сибиряк успел лечь, как над бруствером показалась го­лова немца. Матвей машинально, даже не подумав над тем, что делает, выстрелил. И в тот же миг произошло что-то странное — оглушительно хлопнуло над самым ухом, опалило лицо, а из рук вылетела винтовка.

Не понимая, что произошло, Матвей с удивлением взглянул на Алексея.

— Ложись! Снайпер!

Матвей ткнулся лицом вниз и только тут увидел свою изуродованную винтовку.

— Мать честная! Да в меня стреляли!

— Жаль, что не ухлопали, — сказал Алексей зло и. наклоняясь к лицу сибиряка, спросил: — Ты что же де­лаешь, чертова голова?

— Снайпера сшиб.

— А ты помнишь, какой нам был дан приказ? Матвей молчал, собирая части разбитой винтовки.

— Ты чуть-чуть себя не погубил и пост рассекретил... Теперь вставай, пойдем! Нам здесь больше делать нечего.

З

Возвращались друзья в разведвзвод молча. Алексей был расстроен и зол на Матвея и на себя за то, что не сумел предупредить случившееся. За всё время пребыва­ния на фронте он не имел ни одного нарушения, и теперь ему было неприятно, что так всё глупо получилось. Ведь он сам, добровольно, чтобы поддержать Матвея, решил заняться снайперским делом, хотя и не имел к этому особого интереса и влечения. Ему больше была по душе работа агитатора. И он, проводя в отделении, а нередко и во взводе, читки газет, сводок Совниформбюро. беседы, часто кончал призывом лучше овладевать военными зна­ниями, точно выполнять приказы командиров. Делал он это с чистой совестью, зная заранее, что ни один солдат не улыбнется иронически и не покажет на него пальцем. А вот сейчас, после этого случая, он уже не сможет прямо и честно смотреть товарищам в глаза, не сумеет говорить о проступках других. Теперь он как комсомо­лец, агитатор и солдат потерял право на это. С другой стороны, Алексей был рад, что так всё кончилось. Не по­пади разрывная пуля в винтовку, не было бы у него друга.

А в это время Матвей, шагая сзади по узкой запасной траншее, часто поглядывая на разбитую винтовку и ощупывая исцарапанное лицо, недоумевал, как мог вра­жеский снайпер выследить их. Они же были на новом, никому не известном и хорошо замаскированном посту. «Неужто по моему выстрелу? Но я же первый стрелял. И я его убил». Матвей был уверен, что убил именно того самого страшного и неуловимого снайпера, который почти ежедневно выводил из строя в батальоне одного-двух солдат. «Может быть, там их не один?» О том. что он мог промахнуться, Матвей не допускал и мысли. Он бил всегда наверняка, наповал.

Потом Матвей стал размышлять, что ему будет за на­рушение приказа, за искалеченную винтовку. О жизни своей, о том, что она была на волоске и что его спасла простая случайность, он почему-то не думал. Не ощущал он, к своему удивлению, и чувства страха. Его пугало одно — встреча и объяснение с Гореловым и что об этом узнают Спирин и Ширяев. Да еще ему было неудобно перед Алексеем. Он знал, что подвел его.

Горелов встретил Матвея и Алексея вопросительным и в то же время настороженным взглядом. По настрое­нию и поведению разведчиков, по разбитой винтовке, ко­торую Матвей положил на стол, он понял всё.

Покрутив усы и еще раз взглянув на вошедших, Горе­лов сказал:

— Выходит, отохотились! Ну, докладывайте о своих доблестных подвигах! Старший!

Но Матвей шагнул вперед.

— Товарищ гвардии старший сержант, я во всем виноват. Разрешите я и доложу.

— Хорошо, Черных, докладывайте, — сказал Горелов, присаживаясь на нары.

— Я во всем виноват, — повторил Матвей и, вол­нуясь, рассказал, как всё было.

Горелов слушал внимательно. Он был не только бы­валым разведчиком, но и опытным снайпером, имевшим на своем счету пятьдесят двух убитых вражеских солдат и офицеров.

Из всего рассказа Матвея его особенно заинтересо­вало, где и как над бруствером появилась голова сол­дата; как и при каких обстоятельствах сибиряк отгибал ветку, через какой промежуток времени был произведен выстрел снайпером после выстрела Матвея; наконец, от­куда, с какого направления он был произведен.

Из сбивчивых ответов Матвея и более обстоятельных Алексея Горелов сделал неожиданные, ошеломившие разведчиков, выводы.

Гвардии старший сержант был глубоко убежден, что над бруствером траншеи показывался не солдат, а макет, и что Матвей был обнаружен не в момент вы­стрела, а в то время, когда он поднимал руку и пригибал ветку.

— Обождите. Как же так! — опешил Матвей. — Не может этого быть. Меня сроду никто не проводил.

— А вот враг провел, — сказал Горелов. — Да еще как! Вокруг пальца обвел, а вы и не заметили.

— Нет, этого не может быть! — настаивал Матвей. — Я своими собственными глазами видел живого фашиста. И я ручаюсь, не промазал. Кокнул.

Горелов нагнулся и достал из-под нар макет «головы» немецкого солдата — в каске, с желтым лицом.

— Вот такого?

Матвей, пораженный сходством, молчал.

— Снайпер цел и невредим, — продолжал Горелов. — Мне недавно звонил с наблюдательного пункта второй роты Иванчук. В двенадцать тридцать четыре снайпером опять убит наповал солдат-стрелок. Вот такую дырку сделал в голове, — и он указал на макет, у которого между глаз, почти у самого переносья, зияло круглое от­верстие. — Это тоже его работа.

— Неужто меня обманули? — снова заволновался Матвей. — Вот никогда не думал.

— Двуногие звери оказывается похитрее четвероно­гих. А у вас, товарищ гвардии рядовой Черных, несмотря на острый глаз и меткую стрельбу, не хватает смекалки. Да и с дисциплиной не всё в порядке... Вас с Андреевым за нарушение приказа нужно было строго наказать. Но мне понравилась ваша правдивость. За это хвалю. А вот за самовольство получите два наряда вне очереди.

— Слушаюсь! — вытянулся Матвей.

Придя в разведвзвод, Матвей призадумался. Он никак не мог смириться с тем, что его, опытного охотника, от которого даже не могли укрыться самые хитрые и самые малые зверушки и которого считали и в тайге, и здесь, на фронте, лучшим стрелком, обманул враг. Да что обма­нул! Чуть не убил.

Глава двенадцатая

I

После одной из утренних поверок Горелов объявил, что отделение ночью отправится в секрет.

Разведчики обрадовались. Им надоело сидеть во вто­ром эшелоне. Был рад и Матвей.

До обеда он спал, а потом его начали томить без­делье и ожидание наступления темноты. Чтобы как-ни­будь убить время, он перебрал в своей вещевой сумке скудное солдатское хозяйство, высушил портянки, смазал и тщательно протер автомат, проверил диски и запалы к гранатам.

Но время, как нарочно, тянулось медленно. «Скорее бы ночь. — затосковал Матвей, и вдруг взгляд его остановился на индивидуальном пакете, лежавшем на столе. — Это бинт Алешки. А у меня нету. Нужно и мне достать. Без бинта в секрет идти нельзя. Мало ли что может случиться».

Однако после посещения санвзвода настроение Мат­вея еще ухудшилось, и он. чтобы как-нибудь развеяться, зашел на кухню к Ане. Но скверное настроение не про­ходило.

С тяжелым чувством он вернулся к себе в блиндаж.

— Где ты болтаешься? — набросился на него Албеков. — Товарищ гвардии старший сержант два раза при­ходил. Пора идти, а тебя нет.

Матвей ничего не ответил, натянул на себя маскха­лат, завязал шнурки, пристегнул к поясу подсумок с дис­ками, а второй с гранатами, взял автомат и направился к выходу. Но его остановил Степан:

— Обожди минутку. Сейчас помкомвзвода придет. Матвей сел на нары и стал наблюдать за товарищами. Разведчики одевались молча, и на их лицах была

сосредоточенность. Только Албеков пытался шутить над самим собой и товарищами. А когда стал надевать через голову куртку маскхалата, застонал и лицо его искази­лось от боли.

— Ты что? — спросил Алексей.

— Локтем стукнулся о стол. — соврал Албеков. — Одерни, пожалуйста, на спине куртку.

«Нет, с Каримом творится что-то... — подумал Мат­вей. — После секрета надо будет сказать ребятам. Хотя нет, я лучше сам с ним поговорю».

Скрипнула дверь, и в блиндаж вошел Горелов.

Он не спеша, по-хозяйски осмотрел каждого развед­чика — как тот одет, как пригнаны оружие, лопата, фляга. Поинтересовался, все ли надели теплое белье.

— А теперь можно отправляться.

Урочище было заткано тьмою. От мороза потрески­вали деревья. На небе не было ни луны, ни звезд.

Разведчики двигались среди деревьев цепочкой, бес­шумно. Только Матвей был оживленней обычного, пы­тался заговаривать то с одним, то с другим.

Это не понравилось Горелову, и он всю дорогу наблю­дал за ним, прислушиваясь к его словам. «Нервничает парень».

В первой роте разведчиков встретил Васин. Он был

е грязном маскхалате, небрит, и по выражению его лица, голосу чувствовалось, что он очень устал.

Васин подробно проинструктировал разведчиков, как надо вести себя в секрете, рассказал обстановку и что из себя представляет противник на этом участке фронта.

— Запомните, — сказал он в заключение: — ни при каких обстоятельствах не обнаруживать себя и в то же время немедленно доносить обо всем замеченном, — он вылез из траншеи и указал рукой: — Ползите прямо, до самых кустов. Проползите метров сто и ложитесь.

В небо взлетела ракета. Васин, а за ним и остальные разведчики ткнулись в снег, замерли. Ракета, излучая ослепительно зеленоватый свет, описала дугу и упала на землю. Стало до жути темно.

2

Ползли гуськом, метрах в трех друг от друга. Горе­лов прокладывал путь. Наконец он остановился.

— Здесь мы и заляжем, — сказал Горелов шёпотом, указывая на кусты в лощине. — Отсюда противник виден как на ладони. Вон, видите, прогалина? Там его траншеи. Они идут по высотке к лесочку. А вон деревня, от нее прямо сюда дорога. По этой дороге свободно могут пройти танки. Разведку противника можно ждать со сто­роны леса и лощины.

Распределили сектора наблюдения, залегли, закопа­лись в снег. Небо постепенно прояснилось, и Матвей уви­дел вдали высотку, лес и деревню, о которой говорил Горелов. Но траншеи и дороги, идущей от деревни, он так и не увидел. «Занесены снегом, — решил он, — по­этому и не видно».

Но после долгих наблюдений он всё-таки разыскал их.

В темноте всё казалось подозрительным, каждый шорох заставлял настораживаться.

Матвей лежал, напрягая слух н зорко всматриваясь вдаль.

Сперва ему казалось, что они зря залегли здесь, что отсюда, из лощины, ничего не увидишь и не услышишь. Но вот справа, на высотке, затрещал пулемет. И тут же заговорил пулемет слева, на другой высотке. «Значит, на моем участке две огневых точки». Затем он заметил, как в нескольких местах вдоль снежного вала, словно из-под земли, вылетают снопы искр. «Топят в блиндажах печи>. И в это время вдали залаяла собака, а в траншее отчет­ливо послышались шаги и бряцание оружия. «Поверка или смена караула».

Потом опять всё стихло. Только ракеты с шипением то и дело взлетали в небо, да где-то далеко, на горизонте, часто вспыхивали зарницы артиллерийской канонады, но разрывов снарядов слышно не было.

«Как теперь там, дома, — подумал Матвей. — наверно, спят. А может быть, отец и мать лежат и вспоминают обо мне, — тряхнул головой, словно пытаясь сбросить навяз­чивые мысли. — Ты в секрете, а думаешь о постороннем... Гляди прямо перед собой», — уговаривал он себя.

Прошло два или три часа. Начали мерзнуть руки и ноги. Не поднимаясь, он быстро задвигал пальцами, ста­раясь согреться. «Теперь бы пимы, волчий треух да шубу».

Далеко за полночь послышался неясный глухой рокот.

— Слышишь? — Матвей толкнул Алексея в бок. — Что это? Не танки?

— Самолеты. — объяснил Горелов. — Здесь недалеко аэродром противника.

Гул самолетов не стихал почти до самого утра. По небу усиленно бороздили мощные прожекторы. Не­сколько раз за ночь совсем низко через линию фронта перелетали на приглушенных моторах «У-2». Они подле­тали к самым базам врага, сбрасывали бомбы, зажига­тельные ампулы и незаметно скрывались. Немцы подни­мали тревогу: прожекторы обшаривали небо, стучали зенитки, с аэродрома взлетали десятки мессершмиттов. Но «У-2» бесследно исчезали: они шли над самым лесом, невидимые ни с земли, ни с воздуха.

«Вот тебе и «У-2», вот тебе и «огородники»! — восхи­щался Матвей. — Не гляди, что деревянные, а юркие», — он с восторгом встречал и провожал каждый пролетав­ший самолет.

Потом он опять стал думать о далекой таежной де­ревне, о теплой избе, печке. И чем он больше думал, вспоминал былую привольную жизнь, тем ему станови­лось холоднее и тоскливей.

Почти перед самым рассветом Матвей заметил у вра­жеских траншей странные тени.

— Немцы! — с испугом, почти одними губами произ­нес он и невольно посмотрел назад.

Горелов приподнялся на руках и свистящим шёпотом, от которого у Матвея по телу поползли мурашки, ска­зал:

— Не назад, а вперед смотри!

Матвея била дрожь, и он, ища поддержки, взглянул на Алексея. Но тот, не отрывая глаз, смотрел туда, где шевелились неясные расплывчатые тени. Тогда Матвеи, нервно сжимая в руках автомат, принялся считать пол­зающие по снегу тени, которые были хорошо видны из лощины.

«Один, два, три, четыре, пять... — считал он. — Что они там делают? Почему ползают на одном месте?»

Из-за туч на несколько секунд выплыл месяц, осве­тив дали.

— Снимают спирали, — шепнул Степан Горелову. — Видите?

— Вижу, — ответил тот и, знаком подозвав к себе Степана, шепнул ему на ухо несколько слов, и тот быстро исчез.

Немцы с полчаса лазали перед своей линией обороны. Потом исчезли.

— Теперь, ребята, глядите в оба, — предупредил Го­релов.

И он не ошибся. Вскоре из траншеи стали бесшумно выползать солдаты.

— Андреев, быстро в роту! — приказал Горелов Але­ксею. — Передайте гвардии лейтенанту Васину, что гото­вится налет...

Алексей, прошептав «слушаюсь», нырнул в кусты... А из траншеи всё продолжали выползать солдаты. Они, пробежав несколько шагов, падали на снег и зами­рали.

Разведчики нервничали, то и дело поглядывая на своего командира. Но Горелов лежал без движения и как будто бы стремился навсегда запомнить всё вокруг — и рядом черневшие деревья, и мутное небо, и прятав­шийся за тучами месяц, и ползущие по снегу тени вра­жеских солдат.

«И чего он тянет, и чего он тянет! — думал с тоской Матвей. — И так всё ясно».

Вернулся Степан. Он был весь мокрый.

— Гвардии лейтенант приказал, в случае чего неза­метно отходить...

— Тогда нам здесь больше делать нечего, — решил Горелов.

Снова ползли по глубокому рыхлому снегу. Снег за­бивался в рукава, обжигал разгоряченные лица.

Наконец Матвей вполз на бруствер, оглянулся назад и спрыгнул вниз. На душе у него стало сразу спокойно и даже радостно. Скользя по узкой и темной траншее, видя солдат, готовящихся к отражению налета, он испы­тывал такое чувство, будто вернулся в родной дом, в ко­тором не был долгое время.

3

Однако чувство нервного подъема продолжалось недолго. Гнетущая тишина, сосредоточенность солдат и томительное ожидание боя отравляли сознание. Радость пропала, и в душе опять шевельнулась тревога.

Матвей огляделся по сторонам, ближе придвинулся к Горелову, Алексею и Степану, которые надевали на гранаты оборонительные чехлы. «Пожалуй, и мне нужно сделать это же». Вынул из подсумка гранаты, оборони­тельные чехлы, запасные диски. Выбрал поудобнее место, изготовился к стрельбе и бросанию гранат. «Скорее бы. скорей бы».

А немцев всё не было.

Матвею казалось, что с тех пор, как они вернулись в расположение своей обороны, прошла целая вечность, и он уже начинал сомневаться в правильности выводов Горелова, как вдруг по траншее раздалось:

— Ползут, ползут!

Матвею стало жутко. Приступ тоски и озноба охва­тил его, и он еще раз с тревогой оглянулся по сто­ронам.

Вдоль извилистой линии траншеи густой цепью стояли, припав к брустверу, солдаты-стрелки и раз­ведчики; у площадок застыли в напряженном ожидании пулеметчики. Своих, разведчиков, Матвей узнавал по белым маскхалатам, выделявшимся на мрачном фо­не траншеи; солдаты-стрелки и пулеметчики были в шинелях.

Без команды не стреляй! — вдруг услышал он шё­пот Алексея и не столько увидел, сколько почувствовал совсем рядом друга. — Мы их сейчас угостим, мы их сей­час накормим до отвала свинцовой кашей!..

От спокойного шёпота Алексея Матвею сразу стало легче, и он напряжением силы воли подавил в теле не­приятный озноб, сдернул с правой руки варежку, поло­жил в нишу гранаты и впился глазами в преду грешною темь. «Ползите, ползите!.. — подбадривал он себя. — Мы вас сейчас угостим...»

Немцы приближались медленно и бесшумно. Они про­ползли кустарник, выползли на голое место, специально расчищенное для лучшего наблюдения и обстрела, и при­таились.

— Почему они залегли? — удивился Матвей.

— Накопляются к броску, — ответил Горелов. — Приготовиться! Бей короткими очередями.

И только Матвей успел положить палец на спусковой крючок, как немцы поднялись и молча, бросились к тран­шее.

Словно из-под земли, со свистом взлетели вверх одна за другой три красных сигнальных ракеты, и в тот же миг грохнул дружный залп стрелков, застрочили пуле­меты, заговорили автоматы разведчиков, захлопали гра­наты.

— Огонь. Огонь! — раздался зычный голос Горе­лова.

Матвей тоже стрелял и что-то кричал, всё сильнее нажимая на спусковой крючок. И пока дергался автомат, водил им по метавшимся в панике и падавшим немцам.

Чувство томления, боязни и тоски сменились небыва­лым подъемом и жгучей ненавистью.

— Нате! Получайте!.. — А когда перестал дергаться автомат, он схватил гранату и выпрыгнул из траншеи: — Вперед! Ур-а-а-а!

Но его сзади схватили крепкие руки Горелова:

— Назад! Не было такого приказа!

Бросив гранату в убегающих немцев, Матвей вытер рукавом с лица пот и обессилено прислонился к траншее.

Невдалеке ослепительно блеснул огонь и вздрогнула земля. Потом еще и еще. Это артиллерия немцев спасала своих разведчиков.

Матвей присел, прижался к стенке траншеи.

На солдат сыпались земля, комья льда и снега, их обдавало удушливым смрадом разрывов. Но они не ухо­дили со своих мест, ожидая нового нападения.

Рядом, за поворотом траншеи, раздался приглушен­ный крик. Мимо, пригибаясь, пробежали санитары.

Горелов вскочил и побежал за ними. Через несколько минут он вернулся усталый, угрюмый.

— Кто ранен? — спросил Матвей.

— Махов.

— Сильно?

— Осколком в спину.

Артобстрел продолжался минут десять, потом взрывы и стрельба стали ослабевать, и вскоре над всей линией фронта повисла мертвая тишина.

«Неужто, это и есть бой?» — спрашивал себя Матвей.

Степан, Алексей и Горелов стряхивали с маскхалатов землю, солдаты-стрелки уже оправляли поврежденные траншеи.

Матвей тоже поднялся и стал отряхиваться, думая о только что происшедшем. Раньше бой ему казался зна­чительно сложнее и совсем не таким, каким он был на самом деле.

Радуясь, что всё обошлось благополучно, Матвей стал возбужденно рассказывать товарищам, как он первый увидел выползавших из траншеи немцев, как он расстре­ливал их в упор.

— А где ваш автомат? — спросил Горелов.

— Здесь, в траншее, — смутился Матвей.

— Это, товарищ дорогой, никуда не годится. Разве так с оружием обращаются? И еще я вам хочу сказать, товарищ гвардии рядовой Черных, невыдержанный вы человек и недисциплинированный солдат. Кто вам раз­решил выпрыгивать из траншеи и кричать «вперед»? Вы знаете, чем это всё могло кончиться?

Матвей молчал.

— Чтобы это было в первый и последний раз, — и уже мягче добавил:—А сейчас — домой, отдыхать.

Разведчики, как обычно, цепочкой, соблюдая ровные интервалы, двинулись во второй эшелон бата­льона.

Глава тринадцатая

1

Вспоминая о ночных событиях, Матвей еще и еще раз с радостью убеждался, что и в секрете, и в бою он вел себя не хуже других, хотел услышать от товарищей по­хвалу и оценку своим действиям. Но те, уставшие и на­мерзшиеся за длинную зимнюю ночь, были сдержанны, а вычистив оружие и позавтракав, завалились спать.

Это обидело сибиряка, и он, надев стеганку, отпра­вился в хозвзвод к Ане. «Хотя она и не разведчица, и не строевая, — думал он дорогой, — но душевный человек».

Но, к великому огорчению Матвея, Аня была на де­журстве, и не одна.

— Ты что здесь днюешь и ночуешь? — спросил oн ее.

— Вроде этого, — приветливо улыбнулась девушка. — А всё из-за кого? Из-за вашего брата.

— Неужто мы такие прожорливые?

— Прожорливые, не прожорливые, а кухня топится почти целые сутки. Не успеешь сварить завтрак, — обед, за обедом — ужин. И так каждый день...

Несмотря на сильный мороз, Аня была в одной гимна­стерке — худенькая, стройная, с раскрасневшимся ли­цом, — и Матвей, не утерпев, озорно, по-воровски, взгля­нув по сторонам на возившихся у других кухонь поваров, пытался обнять ее.

— Ну, ну, ты, леший! — закричала сердито Аня, от­талкивая Матвея. — Не распускай ручищи!

— Или нельзя? — засмеялся Матвей.

— Лучше помоги котлы отскоблить. Бери тряпку, нож. — И Аня так взглянула на Матвея, что у него екнуло сердце, и он, долго не раздумывая, сбросил с себя стеганку, засучил рукава, сунул голову в котел и от­чаянно заскреб ножом.

Он старался изо всех сил, надеясь после работы поси­деть с Аней в ее чистеньком блиндажике. Но не успел он закончить, как послышались шаги.

Сибиряк быстро разогнулся и растерянно замер. Ря­дом, поправляя очки, стоял Ширяев.

— Виноват, извиняюсь, — забормотал Матвей, пряча за спину тряпку и нож.

— А я думал, вы, товарищ Черных, после событий сегодняшней ночи спите без задних ног.

— Ошибка произошла, товарищ гвардии капитан. Мои дружки спят, и я тоже думал последовать их при­меру, а вот товарищ Воробьева попросила, говорит — не управлюсь, ну и я...

— И вы как рыцарь не сумели отказаться?

— Не сумел, товарищ гвардии капитан. Из чувства товарищеской взаимопомощи... — И захохотал звонко, заразительно, как не смеялся уже давно.

Глядя на Матвея, захохотали и Аня с Ширяевым. Потом Матвей стал расспрашивать гвардии капитана о положении на других фронтах.

— Меня особо интересует Сталинградский, как там?

Узнав, что положение наших войск на Сталинград­ском фронте значительно улучшилось и что наши войска на отдельных участках не только отбивают атаки врага, но и контратакуют, Матвей с восхищением сказал:

— Вот где дела творятся! Нам вчера товарищ гвар­дии старший сержант читал письмо сталинградцев. Ока­зывается, там, на берегах Волги, решается судьба нашей Родины, — и с горечью добавил: — А мы? Что мы здесь, на Северо-Западном, делаем?

— То же, что и защитники Сталинграда, — спокойно и уверенно ответил Ширяев.— Мы, товарищ Черных, тоже защищаем Родину и помогаем другим фронтам.

Аня с недоверием взглянула на гвардии капитана. А Матвей принял такой ответ за шутку. Он с первых дней пребывания на Северо-Западном фронте считал оборону батальона прозябанием.

А Ширяев также спокойно продолжал:

— Правда, мы сидим в глубокой обороне и у нас нет таких сражений, как под Сталинградом, но мы выпол­няем важное задание Верховной Ставки.

И Ширяев, незаметно наблюдая за выражением лица Матвея и радуясь в душе, что тот опять воспрянул ду­хом, стал рассказывать, что Северо-Западный фронт во взаимодействии с Волховским оттягивают силы против­ника от Ленинграда, не дают возможности врагу заду­шить город Ленина в кольце блокады и сковывают в «демянском котле» крупные силы врага.

— Перед нами задача — сковать, измотать, а затем уничтожить силы противника, находящегося в «демян­ском котле». И чем мы больше здесь, на Северо-Запад­ном фронте, уничтожим врагов, тем легче будет защит­никам Ленинграда, Сталинграда и всей стране.

Ширяев вскоре ушел, Матвей тоже заспешил к себе в блиндаж. Он был взволнован беседой с гвардии капита­ном, и ему хотелось поделиться с товарищами и тем, что он узнал, и своими мыслями. Но те спали как убитые.

Ждать до обеда у Матвея не хватило терпения, и он отправился в хозвзвод — побывал на продовольственном и вещевом складах, пункте боепитания, в блиндаже у легко раненных и у повозочных.

Угостив своих многочисленных знакомых табаком, он с радостью и волнением рассказал о ночных событиях, разговоре с гвардии капитаном. И если еще недавно он поносил на чем свет стоит гиблые здешние места, про­клинал оборону, то теперь не только сам всё видел в ином, новом свете, но и пытался доказать, убедить в этом других. Если кто с ним не соглашался, горячился, называл упрямца Фомой Неверным, отсылал к Ширяеву.

Побродив по второму эшелону, Матвей решил тоже лечь, но, несмотря на усталость, уснуть не мог. Радостное чувство не проходило, и он, спросив разрешение у Горе­лова побегать на лыжах, взял винтовку, скрылся в лесу.

2

Сосны и ели стояли в безмолвном оцепенении, обли­тые скупыми холодными лучами зимнего солнца. Изуро­дованный лес казался пустым и мертвым. Ничто не на­рушало его царственного покоя.

«Как после пожара или мора. Ни зверушки, ни птахи. Ничего не видать. И всё война...»

В нескольких шагах звонко тенькнула синица. От не­ожиданности сибиряк вздрогнул и остановился, с любо­пытством глядя на эту маленькую непоседливую птичку.

А синица, словно не замечая присутствия человека, вела себя спокойно, весело. Тенькая и подергивая хво­стом, она то бойко прыгала с ветки на ветку, кувырка­лась, висела вниз головой, то внимательно осматривала все щели, все углубления на коре дерева. И казалось, что ее больше ничего не трогало, ничего не волновало.

Но вдруг синица тревожно заметалась, а по ослепительно белой глади поляны проплыла тень.

Матвей, придерживая рукой шапку и жмурясь от искрящегося снега и лучей солнца, взглянул вверх. Со­всем низко над поляной плыл ястреб-тетеревятник, зорко выслеживая добычу.

Загораясь охотничьей страстью, Матвей сорвал вин­товку, привычным движением вскинул ее к плечу и, поймав цель на мушку, плавно нажал на спусковой крю­чок. Грохнул выстрел и гулким эхом, пугая тишину, по­катился по лесу, лощине и распадкам. А ястреб дернулся и тяжело рухнул на землю.

— Есть! — воскликнул Матвей, поднимая птицу. — Одним хищником меньше.

Он растянул крылья, посмотрел на изогнутый клюв, острые когти и, сунув голову ястреба за пояс, зашагал дальше.

И чем он глубже забирался в лес, тем гуще станови­лись зароет, тем чаще на снегу стали мелькать следы птиц и зверей.

Вот у кучи валежника, занесенного снегом, запе­стрела мелкая бисерная строчка следов. Она, несколько раз опоясав кучку валежника, уходила к другим кучам и деревьям и снова возвращалась. Это полевые мыши выходили из своих норок. Л вон через поляну протяну­лись петляющие следы.

— Беляк прошел, — сказал Матвей, взглянув на крупный след с четырьмя растопыренными пальцами задних лап. — Совсем недавно прошел. Должно быть, я его спугнул с лежки.

В следующую минуту внимание Матвея привлекли парные следы. «Чьи это, — подумал он, нагибаясь, — ласки или куницы? — и тут же сам себе ответил: — Ку­ницы. Определенно куницы. И при том голодной. Ишь как прыгала».

Внимательно всматриваясь в снег, пошел по следам, которые вели от одной сосны к другой. Иногда следы вдруг пропадали. Матвей останавливался, осматривал ствол дерева, осторожно обходил вокруг.

У одной из дуплистых сосен, он заметил примятый снег, клочки мха, лыка, листьев, прутья и алые капельки крови.

— Куница. Она и есть. — По капелькам крови на снегу и дереве решил, что куница со своей жертвой, белкой, в дупле. Снял винтовку, отошел на несколько ша­гов назад и выстрелил в беличье гнездо четверти на две ниже отверстия.

На миг из дупла показалась остренькая мордочка ку­ницы с напуганными черными глазами. Но она тут же задергалась и исчезла опять в гнезде.

Матвей вскарабкался на дерево, просунул в дупло руку и достал оттуда окровавленную куницу, потом на­половину съеденную белку.

— Эка, проклятущая, как разделала... А зверушка, видать, подходящий был, — он слез, отряхнулся, повер­тел в руках куницу. — Еще одного хищника-душегуба к ногтю... Вот так бы и фашистов каждый день... — он со злобой далеко забросил в кусты только что убитого им зверя. — Ну да! Каждый день... И бить их надо орга­низованно, всем фронтом... А нас, солдат, тысячи, мил­лионы, мы — сила!

Эта мысль, показавшаяся Матвею такой важной и в то же время такой простой, поразила его, и он крайне удивился, как это она, эта мысль, не пришла ему раньше и как не додумаются до этого другие. Ему казалось, что если бы все солдаты поставили перед собой цель: уни­чтожать по одному, по два немца-фашиста, и тогда бы конец войне, тогда бы не страдало бы столько людей, и не лилась бы рекой кровь. Да и он, Матвей, его друзья — Алексей, Степан, Албеков и многие сотни, тысячи и мил­лионы солдат не сидели бы в сырых и холодных блин­дажах, не мерзли бы в лесах и траншеях, не мокли бы под дождями и не тосковали бы по родному краю, семье.

Вскоре эта мысль полностью захватила Матвея, и он, не в состоянии думать больше ни о чем другом, волнуясь и горячась, повернул обратно.

В лесу уже блуждали сумерки, и только на вершинах сосен и елей еще алели последние отблески скупой вечер­ней зари.

Но вот и они исчезли, и лес стал погружаться во мрак.

У одной из лесных прогалин, окаймленных березня­ком, Матвей остановился как вкопанный. На трех бере­зах сидела стая иссиня-черных тетеревов-косачей. Они сидели спокойно, не чувствуя опасности. И сердце охот­ника-промышленника, стосковавшегося по любимому занятию, сладко и тревожно заныло, а руки сами потяну­лись к винтовке.

Однако Матвей не торопился стрелять. Он как зача­рованный стоял и смотрел на косачей.

Но вот один из старых тетеревов-косачей тихо завор­чал, зачуфыкал, поглядел по сторонам, приподнялся и вдруг упал с дерева на поляну, шевельнул несколько раз крыльями, головой и исчез под снегом.

За ним последовали другие тетерева.

«На ночь готовятся. Ну и пусть отдыхают, — решил Матвей. — Сегодня пугать не стану, не до них. А в дру­гой раз обязательно сшибу».

И он, перекинув за спину винтовку, заспешил во вто­рой эшелон.

3

Деревья сомкнулись сплошной стеной, и снег, потеряв свою белизну, посинел, а местами, где лежали тени, ка­зался серо-грязным.

Матвей бежал быстро, и ему стало жарко. Распахнув стеганку и сбив на затылок шапку, он сбавил шаг и тут только заметил, что переменилось направление ветра и спал мороз.

«Как бы не было оттепели, а то и дождя», — подумал он, прислушиваясь к глухому шуму леса и поглядывая вверх.

Над вершинами сосен и елей курились и тяжело воро­чались косматые тучи. Они, громоздясь и наползая друг на друга, вскоре заволокли небо.

В лесу стало совсем темно. На западе тревожно за­мелькали огни ракет. Пулеметы и автоматы, молчавшие днём, теперь, с наступлением темноты, словно подзадори­вая друг друга, трещали без умолку, и шальные пули всё чаще высвистывали между деревьями.

Матвей спустился в лощину, где проходила дорога, соединявшая батальон с полком.

Здесь, в лощине, было безопаснее, но зато густой, мокрый и леденящий туман слепил глаза, скрывал дали. Поэтому, когда Черных вернулся в блиндаж, его сте­ганка, шапка, волосы серебрились от инея.

Разведчики, выспавшиеся за день, сидели у печки, в которой жарко пылали дрова.

— Эх, ребята, каких я сейчас косачей в лесу видал! — загремел Матвей, растирая руками затекшее лицо. — Так и чесались руки сбить одного на ужин.

Ив чем же дело? — спросил Степан.

— Не хотел пугать. Завтра вечерком мы вчетвером пойдем.— Тут он вспомнил о разговоре с Ширяевым и о своих мыслях в лесу, подсел к товарищам.

Он говорил возбужденно, горячо, когда не хватало подходящих слов, размахивал руками.

— А ну, дыхни, — потребовал Албеков.

— Думаешь, жолдас (солдат), я пьяный? — обиделся Мат­вей. — Я сегодня капли в рот не брал. Даже положенные законом сто граммов не выпил.

— Тогда у тебя голова болит.

— И не одна голова, а и душа, а болят они знаешь почему? Потому что вот такие, как мы с тобой, мало бьют немцев, плохо помогают Ленинградскому и Сталин­градскому фронтам.

Албеков покачал головой:

— Уй, какой ты!

— Какой?

— Злой.

— У него хорошая злость, — сказал Алексей, поме­шивая в печке. — Уметь ненавидеть врага — большое дело!

— Тогда на, получай, — и Албеков протянул Матвею письмо.

Матвей поспешно разорвал конверт, нагнулся к печке.

— Из дома?

— Ага! — глаза у него блестели и быстро бегали по строчкам. — Новостей-то, новостей! Целый воз! Вы знаете, ребята, мой батька тоже ушел на фронт добро­вольцем. И дед просился, да его не взяли, и теперь он гостинцы для фронта готовит — теплую одежду и пель­мени...

— И у нас в МТС готовят подарки фронту, — сказал Албеков.

— Разве и ты получил?

— Не только я, а и Степан.

— А ты? — спросил Матвей у Алексея.

— Мне всё нет, — сказал Алексей, и лицо его потем­нело. — И наверно, зря жду.

У него в блокированном Ленинграде остались мать и два брата, о которых он ничего не знал с сентября 1941 года.

— А ты еще напиши, — посоветовал Матвей товари­щу. — Обратись в военкомат, в обком комсомола. Они тебе помогут разыскать родичей.

— Я уже всюду писал, и всё зря...

Разговор на этом оборвался. Только в печке весело потрескивали дрова, гудел и завывал в трубе ветер, да в крохотное оконце монотонно стучали капли дождя и ледяная крупа.

4

Матвей проснулся от разрыва снаряда. «Опять лу­пят», — приподнялся, посмотрел на циферблат массивных старинных часов — подарок деда. Была глубокая пол­ночь. Только закрыл глаза — опять тряхнуло, с потолка посыпался песок. «Теперь надолго зарядили». Лежал, думал, что сейчас, в эту минуту, делается на передовой и под Сталинградом. А мозг сверлила какая-то смутная, неосознанная тревожная мысль. И вдруг он вспомнил о косачах. Вскочил, заглянул в крохотное окошко. Стекло было разрисовано тонкими узорами мороза. «Пропадут. Непременно пропадут», — забеспокоился сибиряк, не­слышно сполз с нар и вышел из блиндажа.

Дождя уже не было. Тучи заметно поредели. Кое-где на темном небе поблескивали звёзды. Урочище, черное и мрачное, глухо шумело, стучали замерзшие, обледене­лые ветви.

«Как быстро в этих местах меняется погода, — уди­вился Матвей. — То мороз, то дождь. То снова мороз. Вот и разберись».

Его мысли отвлекла частая, всё усиливающаяся стрельба в районе второй роты. Вслушиваясь в беспоря­дочную трескотню, он различал короткие, нервные оче­реди ручных пулеметов, прерывистые глухие очереди автоматов, хлопки винтовок, взрывы гранат.

«Наверное, налет. — забеспокоился Матвей, и перед его глазами ясно, до физического ощущения встала кар­тина налета немцев, когда он впервые со Спириным по­пал на передовую, вспомнилось, как прижимался к стене блиндажа во время артналета, как бежал под огнем противника по запутанным траншеям. «Достается стрелкачам».

Он стоял, слушал и ждал, что вот-вот из блиндажа выбежит Васин и крикнет: «Подъем! В ружье!».

Но Васин не показывался, а стрельба постепенно сти­хала. И Матвей понял, что налет не удался.

Вернувшись в блиндаж, он снова лег. Однако уснуть е мог. Слова гвардии капитана глубоко запали в душу. но когда на миг забывался и дремота заволакивала сознание, видел стаю косачей, погребенных под снегом. Не давали Матвею покоя косачи и всю первую поло­вину дня. А в обеденный перерыв он не выдержал, отпро­сился у Горелова, взял в хозвзводе вилы и отправился к поляне.

Несмотря на то, что прошла всего одна ночь, уро­чище было не узнать: у обледеневших деревьев поникли к земле ветви; снег осел, выглядел серым, грязным; ме­стами из-под ледяного покрова чернели кучи бурелома, валежника, вороха бурой листвы.

Идти было трудно — лыжи скользили по корке льда, разъезжалась в разные стороны. Но Матвей шагал уверенно, держась в нужном направлении. Еще издали он увидел старые березы, окаймлявшие яму. Но сегодня она скорее походила на ледяную ладь лесного озера.

Как и предполагал Матвей, ни один из косачей не взлетел. Ночевье в снегу по воле капризной природы пре­вратилось в их могилу.

Стукнув палкой по коре льда, он вслух подумал:

— Разве же птице пробить такую толщу? — взглянул на березы, на поляну и, безошибочно определив место нахождения косачей, начал осторожно вилами разгребать снег.

У ног зашевелились черные перья. Матвей ударил косача вилами, ловко свернул ему голову и отбросил в сторону, так как рядом, в снегу, зашевелился еще один тетерев. Он и того поддел вилами.

— От меня, шалишь, не уйдешь!

Вскоре Матвей, обвешанный тяжелыми, жирными тетеревами, торжественно возвращался к себе в подраз­деление, заранее предвкушая, какое неотразимое впечатле­ние произведет его добыча на товарищей, Глушко и, осо­бенно, на Аню.

Глава четырнадцатая

1

По случаю добычи Матвеем тетеревов-косачей, полу­чения из дома посылок Степаном и Веприным, развед­чики устроили праздничный ужин.

После занятий в блиндаже Васина, как в самом про­сторном, собрались все бойцы разведвзвода. Должны были с минуты на минуту подойти Спирин и Ширяев.

Матвей, помогавший Ане готовить ужин, накрыл плащ-палатками стол, нарезал горы хлеба. Потом вместе с Алексеем и Албековым стал подносить с улицы котелки с вкусно пахнущим мясом и картошкой.

В блиндаже было тесно, шумно, оживленно.

— Сегодня мы душу отведем! — говорил Кочерга, по­тирая руки.

— К этой еде, да по маленькой бы, — подергивал но­сом над душистым паром котелка Иванчук.

— Ни грамма нету, — оправдывался Глушко, который тоже был приглашен на ужин. — Мои люди третий день дежурят на ДОППе.

Разводчики шутили, подзадоривали друг друга, жале­ли, что кончился шнапс, добытый ими в последнем по­иске.

Только Васин и Горелов часто поглядывали на часы. Спирин и Ширяев запаздывали, а разведчикам надо было поужинать, часок-другой отдохнуть и двигаться на передовую — патрулировать.

Но Спирин с Ширяевым так и не явились. Вместо них прибежал, запыхавшись. Яшин и сообщил, что комбат и замполит просили их извинить, но на передовой неспо­койно и они отправились в роты.

Разведчики сразу притихли. Настроение было испор­чено. А когда они взялись за ложки, тревожно зазумме­рил телефон.

Васин, предчувствуя что-то недоброе, схватил трубку. Десятки глаз вопросительно уставились на него.

— У телефона тридцать пятый. — сказал Васин, и лицо его вдруг помрачнело, а на скулах заиграли нерв­ные желваки. — Слушаюсь! — бросил трубку и, обведя разведчиков взглядом, глухо произнес: — Придется, то­варищи, ужин прервать до утра... А сейчас в два счета привести себя в полный боевой порядок и на передо­вую...

— Что такое?

— Что случилось? — спрашивали разведчики.

— Командир второй роты убит... Снайпером, наповал.

Отодвинув котелки и сунув ложки за голенища, раз­ведчики начали поспешно одеваться, разбирать оружие, сложенное в углу. Суетились, толкали друг друга. Иван­чук никак не мог найти шапку; у Веприна исчезла рука­вица, Албекову подменили автомат.

Общее волнение передалось и Матвею. Он торопливо застегивал пуговицы полушубка, но петли выскальзы­вали из непослушных пальцев.

— Быстрее, быстрее, товарищи! — торопил Горелов.

— Второму отделению взять веревки и «кошки», — приказывал Васин.

— И так всегда, — сокрушенно вздыхала Аня, с со­жалением поглядывая то на разведчиков, то на дымив­шийся, почти не тронутый ужин. — Проклятая жизнь. И когда она только кончится!

Но на нее не обращали внимания, и блиндаж быстро опустел.

Заскочив к себе, разведчики облачились в маскха­латы, пристегнули подсумки с запасными дисками и бе­гом устремились к передовой. У самой траншеи они столкнулись с четырьмя стрелками, несшими на плащ-палатке тело командира второй роты.

Разведчики, молча прошли мимо, но Матвей не утер­пел, остановился. Пуля снайпера попала убитому между глаз, чуть пониже переносицы и разворотила затылочную часть.

«Всё разрывными гад, бьет», — подумал Матвей.

Волнение и озноб усилились, и он побежал догонять товарищей, которые, опасаясь лишнего шума, редкой це­почкой заскользили по траншее.

2

У ротного блиндажа разведчики остановились. Васин и Горелов спустились вниз, в подземелье, и сейчас же по цепочке пронеслось:

— Старцев, Андреев, Кочерга и Албеков — к ком­бату!

— «А почему меня не вызвали?» — заволновался Матвей.

Через несколько минут разведчики вышли из блин­дажа.

— Ну? — остановил Матвей Алексея.

— Получили задание. Сейчас будем навешивать «кошки» на проволочное заграждение противника.

— Зачем?

— Потом узнаешь, — и заторопился.

«А меня не посылают, значит, не доверяют», — оби­делся сибиряк, присел на корточки и стал с нетерпением ждать дальнейших событий.

В траншее было темно и холодно. Застоявшийся сы­рой морозный воздух так и пронизывал тело.

Просидев с полчаса, Матвей, чтобы избавиться от чувства одиночества и горьких дум, приподнялся, намере­ваясь посмотреть, как действуют товарищи, но в это время подошел Яшин.

Между сибиряком и связным были натянутые отно­шения, но сейчас Матвей обрадовался встрече.

— Скажи, паря, что готовится?

— Небольшой сабантуй, — и Яшин, желая показать свою осведомленность, присел рядом: — Гвардии майор сегодня даст фашистам прикурить. Он уже договорился с генералом и командованием дальнобоек РГК (резерв главного командования) насчет огонька.

За бруствером траншеи послышался шорох, и на головы сидевших свалились Алексей и Албеков.

— Ну, ну, вы, лешаки, поосторожней, — с притворной строгостью заворчал Матвей.

Алексей и Албеков. довольные, что так быстро и удач­но выполнили задание, были возбуждены, веселы.

— А где остальные? — поднялся Яшин.

— Сейчас вернутся.

И действительно, вскоре появились Степан и Кочерга.

— Теперь, товарищи, по местам. — приказал Горе­лов и, взяв у Алексея конец веревки, стал осторожно подергивать.

Вдали послышался приглушенный скрежет проволоки, из траншеи противника взвились в небо сигнальные ра­кеты, раздались выстрелы, крики, ругань, возгласы команды, топот ног.

— Клюнуло! — сказал Горелов и пригнулся, услы­шав пронзительный нарастающий свист снарядов.

И тотчас вздрогнула земля, и вся оборона противника покрылась ослепительно яркими вспышками разрывов.

За дальнобойной артиллерией заговорили быстро и отрывисто сорокапятимиллимстровки, поставленные на прямую наводку, батальонные и полковые минометные батареи.

Огонь был до того густ, что, казалось, вся передовая противника горит и дымится.

Матвей, плотно прижимаясь к холодной леденящей стене траншеи, видел в амбразуру море огня, видел, как при вспышке разрывов крупнокалиберных снарядов взле­тали вместе с султанами земли толстые бревна — накаты блиндажей, цементные колпаки дзотов. Потом море огня перекинулось в глубь обороны, и в тот самый момент, ко­гда изуродованная и дымящаяся удушливой гарью пер­вая линия траншеи противника погрузилась во мрак, воздух потрясло мощное, всё нарастающее «ура».

Матвей от неожиданности вздрогнул и, охваченный страстным порывом, весь напрягся, ожидая команды, чтобы одним взмахом выпрыгнуть из траншеи и бросить­ся вперед, туда, где засел враг.

Но команды не было, и рядом стоявшие Горелов, Але­ксей и Албеков не двигались с места.

Не понимая, что происходит, Матвей потянулся к Го­релову, почти в самое ухо крикнул:

— Что? Новые войска подошли?

— Не-ет! — ответил Горелов. — Это звуковики. Матвей не раз видел и слышал мощные установки

ПОАРМа (политотделармии), но никогда не предполагал, что они могут наделать столько шума. Казалось, что тысячи людей под­нялись из своих укрытий и широкой, могучей лавиной, сметающей всё на своем пути, устремились вперед.

— Ура-а-а-а! Ура-а-а-а-а-а! а-а-а! — неслось в ночной тьме.

Передовая противника снова ожила, захлебываясь затакали пулеметы, торопливо, прерывисто затрещали автоматы, захлопали гранаты, чаще прежнего замелькали ракеты. И снова вся мощь артиллерийского и миномет­ного огня обрушилась на траншею врага.

Матвей совсем осмелел, не отрываясь смотрел на ослепительные вспышки разрывов снарядов.

Но вот противник, поняв хитрость, оправился от испу­га, и шквал ответного огня хлестнул по обороне баталь­она. Первая же взрывная волна сбила Матвея с ног, осы­пала землей и снегом.

— В ниши! — скомандовал Горелов. — Быстрее в ниши!

Матвей ощупью нашел продолговатое углубление в стене траншеи, залез в него и замер.

Отсюда, из ямы, взрывы слышались глуше. Сибиряка то и дело подбрасывало, а в ушах однотонно отдавалось: бум, бум, бум, бум!..

«А вдруг придавит?» — подумал Матвей, и ему стало страшно.

— Товарищ гвардии старшин сержант, — позвал он.

— Лежите, лежите! — отозвался Горелов.

И от одного звука голоса, от сознания, что рядом на­ходится командир, на душе стало лете.

Сколько времени противник вел обстрел — Матвей не знал. Ему казалось, прошла целая вечность. На самом деле — всего несколько минут.

Услышав, наконец, возглас Горелова: «Вылазь», — Матвей с трудом поднялся. Ноги и руки у него одереве­нели, были тяжелые, словно чужие. В ушах всё еще зве­нело и бухало.

— Жив? — спросил Горелов.

— Пока живой, — ответил Матвей, разминая затек­шие члены.

Словно из-под земли вынырнул маленький и круглень­кий Кочерга. Он, как обычно, был в приподнятом на­строении.

— Товарищи, наша миссия окончена! — объявил он. — Сейчас я был в блиндаже. Оказывается, во втором батальоне действовала дивизионная разведка.

Горелов поинтересовался результатами.

— Говорят, двух «языков» притащили.

— А наша в чем заключалась задача? — спросил Матвей.

— В отвлечении противника.

От разочарования Матвей даже плюнул.

До самого рассвета разведчики патрулировали по траншеям, помогали расчищать завалы.

Противник, обозленный ночными событиями, вел бес­покоящий огонь — через каждые две-три минуты снаряд разрывался в районе обороны батальона. Это нервиро­вало и солдат-стрелков и разведчиков. Несколько раз за ночь между нашей дальнобойной артиллерией и дально­бойной артиллерией противника завязывалась дуэль. Но методический обстрел передовой не прекращался. Только уже совсем утром, когда разведчики возвращались во второй эшелон, над траншеями повисла мертвая тишина. Казалось, всё замерло и уснуло — ни выстрела, ни крика, ни шороха ветра. Но это длилось недолго — в небе по­явились две «рамы», которые назойливо, с подвыванием закружились над передовой.

— Как стервятники, — сказал Матвей, поглядывая на чистое, дымящееся морозом небо. — И чего они вьются?

— Просматривают и фотографируют местность, — зевнул Алексей. Он был грязный — в глине и пороховой гари. От усталости и пережитого с трудом передвигал ноги.

Матвей тоже зевнул и, прикрывая рот рукой, сказал:

— Эх, мы сейчас и зададим храповицкого! Только бы добраться до наших пуховиков.

— А вчерашний ужин? — спросил Иванчук.

— Ну его к чёрту! — отмахнулся Матвей. — Если хочешь, пожертвую свою порцию.

— Я тоже могу отдать, — сказал Алексей, — откро­венно говоря, так хочется спать, что даже голова кру­жится.

Но ни Матвею, ни Алексею не суждено было в этот день сомкнуть глаз. Не успели они расстегнуть пояса и снять тяжелые подсумки, как появился связной Король­ков.

— Черных и Андреев! — сказал он. — Срочно к гвар­дии майору!

Разведчики заспешили в штаб.

У комбата сидели Васин и Горелов.

— Я вас вызвал по важному и неотложному делу,— сказал Спирин, разглядывая Матвея и Алексея. Он был возбужден, а под глазами темнели круги — результат бессонных ночей и вечных тревог. — Полчаса назад вра­жеским снайпером убит наш лучший наблюдатель Тевилев. Это восемьдесят первый человек, которого уничто­жает снайпер. — Спирин взял из угла две головные ми­шени-макеты. — Вот полюбуйтесь его работой. Бьет точно, — в лоб.

Матвей внимательно посмотрел сперва на пробоины одного макета, потом другого. Входные отверстия были совсем маленькие, чуть заметные; зато выходные — огромные, по кулаку.

— Чистая работа?

— Бьет здорово, — согласился Матвей. — Но он, чув­ствуется, не охотник.

— Откуда это видно? — заинтересовался Васин.

— Бьет не в глаз.

Комбат, наблюдавший за каждым движением зем­ляка, спросил:

— А вы так сумели бы, товарищ Черных? — указал он на пробоину в макете.

— Сумел бы, и даже почище — без промаха, в глаз.

— Прямо-таки в глаз?

— Точно.

Спирин не спеша, но ловко скрутил на указательном пальце цыгарку, также не спеша набил ее махоркой, за­курил и, прищурив один глаз, продолжал:

— Тогда будем говорить прямо, я вас, товарищи, вызвал сюда за тем, чтобы узнать, сумели бы вы, если вам поручат, уничтожить вражеского снайпера?

— Сумели бы! — поспешно ответил Матвей.

— Снайпер опытный и коварный.

— Знаем.

— Учтите, из этого поединка может быть два выхода: или вы его уничтожите, или он вас. Третья возможность исключается.

Матвей облизнул языком сухие губы.

— И это мы знаем.

— Хорошо, — решительно одернул гимнастерку Спи­рин. — Я вам, товарищ гвардии рядовой Черных, и вам, товарищ гвардии рядовой Андреев, приказываю высле­дить и уничтожить вражеского снайпера.

Матвей повторил приказ.

— Разрешите выполнять?

— Нет, подождите.

Усадив разведчиков за стол, Спирин ознакомил их с фотоснимками передовой противника, карточками наблюдателей, рассказал о вражеском снайпере, о его повадках.

Снайпер появился на этом участке фронта полгода назад и вывел из строя многих наблюдателей, снайпе­ров и разведчиков батальона. Но в июле он был ранен Гореловым и до сентября не подавал никаких признаков жизни.

— Отличительные особенности вражеского снай­пера, — сказал в заключение Спирин, — осторожность, хитрость, меткость огня и исключительная выдержка. Этого на «ура» не возьмешь.

Потом комбат вместе с Матвеем, Алексеем и Горе­ловым отправился во вторую роту, осмотрели оборону — траншеи, бруствер, амбразуры; определили, где устано­вить перископ, как лучше оборудовать бойницы.

Остальная часть дня у разведчиков ушла на проверку оружия, на обдумывание и разработку плана действий.

Матвей заметно волновался; волновался и Алексей. Но внешне они держались по-разному. Если волнение Матвея выражалось в излишней веселости и словоохот­ливости, то Алексей был сдержан и молчалив.

Глава пятнадцатая

1

Ранним утром, еще затемно, Матвей и Алексей были на передовой, установили перископ и стали ждать рас­света.

День выдался серый, мрачный. Лощина и перевал, где проходила передовая противника, тонули в тумане.

Матвей часто поглядывал на небо, на горизонт, при­слушивался к шуму урочища, с нетерпением ждал пере­мены капризной погоды. Но только ночью подул резкий ветер. Он разогнал тучи, и на небе замерцали звезды.

Следующее утро разведчиков застало опять на дне траншеи, у перископа. Они попеременно,- тщательно, предмет за предметом, метр за метром, от одного ориен­тира к другому, просматривали оборону противника. Ко­гда попадались подозрительные предметы, терпеливо изучали их. Время от времени в траншее противника сменялись солдаты. Над бруствером покачивались кон­чики штыков, по которым разведчики безошибочно опре­деляли количество солдат и в каком направлении те дви­галась. Затем, засекая время, они установили, что патрули сменяются через каждые два часа.

Всю первую половину дня Матвею и Алексею помо­гало солнце. Его холодные, но яркие лучи старательно освещали бруствер, траншеи врага. Зато наша оборона оставалась в тени. Но к концу дня солнце предательски изменило разведчикам и переметнулось на сторону нем­цев. Скользя теперь по западному склону неба, оно, как огромный прожектор, бросало пучки слепящего света на нашу оборону. Наблюдать становилось всё труднее — ло­мило глаза.

Желая получше навести перископ на цель, Матвей несколько раз осторожно повернул его и только хотел за­крепить, как вдруг труба подпрыгнула и рухнула в траншею.

— Засекли!

Алексей поднял разбитый перископ.

— Да-а! — сказал он после минутного молчания.— Не зевают.

На третьи сутки разведчики решили заняться выявле­нием места расположения и укрытия вражеского снай­пера.

Установив перископ на левом фланге обороны третье­го взвода, Алексей опустился на корточки, спиной при­жался к стенке траншеи и, зажав в руках палку с маке­том головы солдата, предупредил напарника:

— Внимание, поднимаю! Матвей припал к перископу.

И только над траншеей появился макет, как раздался знакомый хлопок разрывной пули, и Алексей, почувство­вав не удар, а всего-навсего легкий толчок, быстро от­дернул палку.

Макет был пробит у переносья.

— Как? Заметил откуда бьет?

— Нет, — ответил смущенно Матвей.

— А знаешь, — сказал Алексей, разглядывая про­боины. — снайпер находится намного правее. Вот смотри. Входное и выходное отверстия пули лежат не на одной прямой линии, — и он, достав полевую тетрадь-книжку и логарифмическую линейку, принялся высчитывать градусы.

Затем разведчики выставили макет на правом фланге третьего взвода. Но теперь снайпер бил слева.

Алексей сделал расчеты, сопоставил с первыми и при­шел к выводу, что снайпер должен находиться где-то ря­дом с перебитым колом проволочного заграждения, кото­рый условно был назван ориентиром № 7.

2

На пятые сутки утром разведчикам всё же удалось по вспышке выстрела засечь вражеского снайпера.

Расчеты Алексея оказались правильными: вражеский снайпер был обнаружен в десяти метрах от ориентира № 7. Он укрывался в траншее за мотком колючей про­волоки, лежавшей на бруствере и сильно занесенной снегом.

Теперь для Матвея, как снайпера-истребителя, насту­пал самый опасный и самый ответственный момент. Если до этого он вместе с Алексеем, наблюдая за обороной противника в перископ, сидел на дне траншеи и был в безопасности, то сейчас, чтобы поразить цель, ему пред­стояло выйти из укрытия. Одно могло его спасти — осто­рожность, тщательная маскировка и железная выдержка.

Как разведчика, отправившегося в тыл врага, так и снайпера-истребителя, вступившего в единоборство со снайпером противника, уже никто не может ни защитить, ни спасти. Он должен действовать самостоятельно, по своему усмотрению, и жизнь его во многом, а нередко и целиком, зависела от него самого.

— Гляди, Матвей, не горячись и не поддавайся на провокацию, — предупредил Алексей друга, когда тот опустил на глаза сетку.

Матвей ничего не ответил, поднялся и осторожно, одним глазом, посмотрел в амбразуру, сделанную в плет­не траншеи. Потом также осторожно вынес вперед вин­товку с закопченным стволом и мушкой, положил на бруствер, навел на цель и замер.

Первые две-три минуты у него от напряжения рябило в глазах и звенело в ушах. Но он постепенно успокоился, и всё прошло. Теперь все его мысли были поглощены одним: как бы поскорее уничтожить врага.

Два раза Алексей поднимал макет, и два раза Матвей видел, как под мотками проволоки вспыхивали белесые, чуть заметные облачка порохового дыма и как дым, рас­ползаясь по проволоке, исчезал. По снайпер не показы­вался.

Та же история повторялась и в последующие дни.

Выдержанность и неуловимость вражеского снайпера не на шутку сердили и раздражали Матвея. Порою ему хотелось послать пулю наугад, в центр мотка, где зияло круглое черное отверстие. Но благоразумие подсказывало не делать этого, так как он мог не уничтожить, а только вспугнуть врага, и тогда надо было начинать всё сначала.

Матвей похудел, а глаза его от постоянного напряже­ния и морозного ветра покраснели и горели лихорадоч­ным, мрачным огнем.

Спирин и Ширяев, опасаясь, что сибиряк может поте­рять самообладание и допустить непростительный и не­поправимый промах, предложили ему временно, дня на два прекратить охоту. Но Матвея это обидело, и он, за­верив комбата и замполита, что будет осторожен и осмо­трителен, с невиданным упорством продолжал поединок.

Но вражеский снайпер, как видно, сообразил, что за ним охотятся, организовал целую серию провокационных действий, чтобы вызвать ответный огонь. Он менял место своего пребывания, производил выстрелы из ложных амбразур, выставлял чучела, макеты и каски. Однако Матвей не поддавался ни на какие соблазны, терпеливо ждал удобного и верного случая.

Но такой случай не приходил.

Это волновало и тревожило не только Матвея и Але­ксея, но и всех разведчиков взвода.

3

Поединок затягивался, и вот однажды, когда Матвеи г. Алексеем, позавтракав, направились во вторую роту, их догнал Кочерга. В руках у него было чучело, одетое в маскхалат.

— Внимание! — закричал Кочерга. — Последнее изо­бретение! — И дернул за веревку. У чучела поднялись руки; затем он потянул вторую веревку — чучело заки­вало головой. — С этой вещицей мы любого снайпера спровоцируем. Надо только как следует разыграть.

Я и пьеску придумал. Короткую, одноактную. И дей­ствующих лиц в ней всего четыре: ты, Матвей, ты, Але­ксей, я и вражеский снайпер. Декорация тоже не слож­ная: траншея, перископ, чучело и лопата.

— А зачем лопата? — удивился Матвей.

— Потом узнаешь... А сейчас пойдемте быстрее, а то начинает светать...

В ротном блиндаже разведчики познакомились с за­писями ночных наблюдений, раздобыли лопату и толь­ко после этого заняли свои места. Матвей приник к ам­бразуре; Кочерга с чучелом присел у перископа; Алексей принялся скалывать лед со дна траншеи и выбрасывать его за бруствер.

— За тобой теперь следят десятки глаз, — шепнул Кочерга Алексею. — Стучи сильнее, производи побольше шума.

Передовая противника настороженно молчала. Мол­чала и наша передовая. Только Алексей, как дятел, одно­тонно долбил промерзшую, неподатливую землю.

— Теперь бросай лопату за бруствер, — скомандовал Кочерга. — Бросай так, будто она у тебя случайно вырва­лась из рук.

Алексей последний раз взмахнул над траншеей лопа­той, и она покатилась по снежному валу вниз.

— Внимание! — произнес Кочерга, поворачиваясь к Матвею. Он поставил вертикально чучело и еще раз по­вторил: — Внимание!

Голова чучела на миг появилась над бруствером и сейчас же опять нырнула в траншею. Потом чучело снова показалось, но теперь уже по грудь, вытянув впе­ред руки, словно пытаясь достать лопату. И тут же над траншеей хлопнул выстрел.

— А-а-а! А-а-а-а! — закричал Кочерга, тонко и прон­зительно, часто дергая веревки.

Матвей от этого крика вздрогнул и плотнее прижался к амбразуре.

— А-а-а-а-а! Бра-атцы! По-огнбаю! — еще тоньше завопил Кочерга.

Раздался второй хлопок разрывной пули, и крик сразу оборвался. Но чучело, упав на бруствер, всё еще продолжало подергивать головой и возить по снегу ру­ками. Потом затихло.

А снайпер так и не показался. Матвей разочарованно вздохнул и поднял руку, чтобы вытереть с лица пот, как вдруг сбоку мотка проволоки увидел немца, который вы­полз из укрытия посмотреть на свою жертву.

Затаив дыхание, одним движением Матвей подвел мушку под цель и плавно нажал на спусковой крючок. От волнения и напряжения он даже не услышал вы­стрела, но зато ясно увидел, как дернулась и тут же исчезла в траншее голова вражеского снайпера.

— Есть! — радостно воскликнул Алексей, наблюдав­ший в перископ.

— Ловко я ему вмазал! В самый глаз! — сказал воз­бужденно Матвей.

И разведчики, зная, что сейчас начнется обстрел пере­довой, бросились к ротному блиндажу.

Глава шестнадцатая

1

 

После первого боевого крещения жизнь разведчиков нового пополнения внешне ничем не изменилась. Они так же, как и раньше, днем и ночью, в мороз и непогоду упорно осваивали свою профессию. Так же, как и раньше, даже, пожалуй, с еще большей настойчивостью, Горелов добивался от каждого из них четкой, сознательной отра­ботки каждой темы, каждого шага, каждого движения; не проходил мимо малейшего проступка, постоянно вну­шал, что в армии нет и не может быть мелочей.

Порою разведчикам даже казалось, что их командир излишне строг.

И никто из солдат не знал, что этот требовательный и на вид такой придирчивый и неумолимый человек, лю­бил каждого из них отцовской любовью. Всего полгода назад и у него был сын — рослый, широкоплечий, пол­ный жизненных мечтаний, которого любил и которым гордился Горелов. Но война отняла у него единственного сына, и он, глубоко и тяжело переживая неизгладимую потерю, перенес свою суровую отцовскую любовь на этих юношей, кропотливо воспитывал из них бесстрашных воинов-разведчиков, ревностно оберегая их жизни.

И разведчики нового пополнения быстро, на глазах у всех, становились другими. Если совсем недавно по одежде, походке, движениям можно было без труда, с первого взгляда, догадаться и безошибочно определить, что это неопытные и необстрелянные солдаты, то теперь они приобрели уверенность, лихую выправку и повадки заправских разведчиков.

Это, прежде всего, сказалось на Матвее Черных.

Бывая ежедневно на передовой, попадая под об­стрелы, слыша стоны раненых, рассказы солдат и коман­диров, он с каждым днем становился сдержанней, вдум­чивей и спокойней. Теперь его уже не раздражали вечер­ние и утренние поверки, ежедневные осмотры Гореловым оружия, одежды и обуви. Теперь он знал, какое огромное организующее и дисциплинирующее значение они ока­зывают на солдат.

Стал понимать Матвей также всю силу и важность тех привычек, которые вырабатывались и у него и у его товарищей в результате постоянных упражнений и на­стойчивых требований Горелова. Когда он усваивал до автоматизма то или иное упражнение, то действовал ре­шительно, уверенно, не раздумывая, не оглядываясь на товарищей и не дожидаясь подсказки командира. Зато когда не знал или знал слабо, — действовал неуверенно, на каждом шагу сомневался в правильности своих реше­ний и поступков. А это сковывало и парализовывало ини­циативу.

Сам того не замечая, Матвей всё чаще смотрел на армейскую жизнь, на войну, на окружающий мир и на все события глазами Горелова, Ширяева, Спирина и своих боевых товарищей.

2

В ноябре Матвея, Степана, Алексея и Албекова произвели в ефрейторы. Это первый солдатский чин. Но Матвей был до того рад, что. казалось, счастливей его нет человека во всем мире. Нашив лычку, он хо­дил гордый, заломив шапку и выпятив вперед грудь.

Аня сразу заметила перемену в настроении развед­чика, но, не зная в чем дело, спросила:

— Послушай, Матвейчик, какая тебя сегодня муха укусила?

— А покультурнее нельзя?

Аня прыснула со смеху:

— Ну и чудак же ты, Матвейчик! Честное слово!

— Во-первых, я вам, товарищ гвардии рядовой, больше не Матвейчик, а гвардии ефрейтор Черных, — сказал сухо Матвей. — Во-вторых, товарищ гвардии ря­довой, я вам делаю замечание: вы не умеете себя вести со старшими по званию...

— Ах, вон оно что! — пропела Аня. — Значит, с повы­шением вас? Поэтому вы и нос задираете, товарищ гвар­дии ефрейтор? Ну что же, ладно, задирайте! — она вдруг понизила голос и с обидой добавила: — Раз так, то до­вольно, больше ко мне не ходи, бесстыжий!

Матвей сообразил, что поступил необдуманно.

— Аня! — заговорил он почти просительно. — Аня! Ты меня не поняла. Я пошутил...

Девушка дернула плечом, сделала презрительную гри­масу и отвернулась.

И сколько Матвей ни уговаривал ее, сколько ни дока­зывал, что он пошутил, Аня твердила одно:

— Уходи, уходи и больше не приходи!

— Ну и уйду, — обиделся Матвей. — Ты думаешь, плакать буду? Как бы не так!

Но вечером, после ужина, желая помириться с Аней, он затащил Алексея в блиндаж санвзвода, в котором ча­сто собирались в свободное время солдаты второго эше­лона.

Открыв рывком двери, Матвей на миг остановился.

В блиндаже было многолюдно, накурено. Сквозь зе­леноватую пелену дыма он с трудом рассмотрел присут­ствующих. Здесь были санитары, санинструкторы, раз­ведчики, хозяйственники. На нарах сидел Иванчук, на­игрывая" на гармошке-трехрядке «страдания». У печки грелась, накинув на плечи шинель, Васильева. Ее золо­тистые волосы были заплетены в тугие косы, обвивавшие голову.

«А где же моя зазноба? — подумал Матвей. — Ага, вон она, в углу».

И помрачнел. Рядом с Аней стоял Яшин и что-то на­шептывал ей на ухо.

Матвей зло взглянул на своего соперника и вдруг, сорвав с головы шапку, прыгнул на середину блиндажа и озорно крикнул:

— Барыню! Нашу сибирскую! С перебором! Иванчук тряхнул чубом и, припав к гармонике, рванул мехи, а его пальцы быстро забегали по перламутро­вым пуговицам.

Матвей, ни на кого не глядя, слегка покачиваясь, словно плывя, прошелся по кругу и остановился против Яшина, лихо топнул ногой, поставил сапог на пятку и завертел носком.

— А-а! Наши задаваки! — воскликнула Аня, делая вид, что только сейчас заметила разведчиков.

Но Матвей даже не взглянул на нее, еще раз топнул ногой, подпрыгнул и стал отходить к середине круга.

Яшину, как видно, не хотелось уходить от Ани, но отказаться от вызова он не мог: присутствующие уже подзадоривали, хлопали в ладоши, требовали выхода. Да и перед Аней и Матвеем ему было неудобно — еще поду­мают, что он трусит.

Надвинув поглубже шапку и ободренный ласковым девичьим взглядом, Яшин подпрыгнул, расправил руки, как птица крылья, выпрямился и, мелко дробя ногами, уверенно пошел по кругу.

Матвей с первого взгляда понял, что перед ним опас­ный и опытный противник, но излишне горяч и самоуве­рен. Поэтому он, нарочно плясал вяло и даже однообраз­но, явно приберегая силы!

— Нет, не устоять Черных против Яшина!

— Кишка тонка! — раздавались голоса.

А Матвей, ничуть не смущаюсь, подровнявшись с Аней, запел:

Барыня, барыня

Чего тебе надобно?..

— Спокойнее, спокойнее, не горячись, — шепнул Але­ксей, понимая, что происходит в душе его друга, и, про­бравшись в угол, сел на ящик так, чтобы ему было видно и пляшущих, и Васильеву.

Гвардии младший лейтенант сегодня была оживлен­нее и веселее обычного. Глядя на Матвея и Яшина, изо всех сил старавшихся друг перед другом, она хохотала до слез.

Матвей и Яшин плясали долго и зло. Давно были сброшены полушубки и сняты шапки, давно по лицам тек ручьями пот и почернели на спинах гимнастерки, а они всё плясали и плясали, не желая уступить друг другу первенства.

Яшин побледнел, и у него уже не было ни тон лихости, с которой он вышел на крут, ни той нагловатой уверен­ности, с которой он смотрел вначале на Матвея. Матвей, чувствуя это, приказывал Иванчуку:

— Ходу, ходу! Давай быстрее! — и с гиком, с при­баутками носился по кругу, выделывая замысловатые коленца, вызывая смех у солдат и выматывая у против­ника последние силы.

Яшин всё чаще спотыкался и мутными, ничего не ви­дящими глазами смотрел себе под ноги, тяжело, поры­висто дышал.

— Сдавайся! — кричал Матвей. — Сдавайся саратов­ский водохлеб! Замучаю!

— Это как сказать. Это мы еще посмотрим, — хрипел связной.

Матвей упал на одно колено, потом на другое, вско­чил, сделал ухватиком ноги, подбоченился и, пройдясь под общий хохот по кругу, остановился перед Яшиным. Насмешливо и вызывающе взглянул на противника, речи­тативом заговорил:

Милый чо, милый чо?

Милый, сердишься на чо?

Али люди чо сказали,

Али сам заметил чо1

Аня не выдержала, подалась вперед:

— Яшин, Яшин! Покажи хвастливому чалдону! Яшин пытался перейти вприсядку, но вдруг качнулся

вперед, назад и сел на земляной пол, широко, по-рыбьи, ловя ртом воздух.

Кругом засмеялись, а Васильева решительно заявила:

— Довольно, перестаньте! Это уже не пляска! Аня сорвала со стены гитару, сунула в руки Алексею.

— Сыграйте, Андреев! — И, посмотрев на Иванчука горящими лукавыми глазами, сказала: — Трофнмчик, спой что-нибудь. Я очень прошу!

— Для тебя, Анечка, всегда готов, — кокетливо улыб­нулся Иванчук, откладывая в сторону гармошку. — Но у меня невыдержанный репертуар...

— Ничего, спой, Трофнмчик!

— А товарищ гвардии младший лейтенант против не будет?

— Нет, нет, пожалуйста, — сказала Васильева, — на­ оборот, я очень люблю пение и с удовольствием послу­шаю. Спойте «В землянке».

Иванчук спрыгнул с нар, скрестил картинно на груди руки и, кивнув Алексею, проникновенным голосом запел:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

О тебе мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой —

Я хочу, чтоб услышала ты

Как тоскует мой голос живой

В блиндаже смолкли разговоры, и во взглядах солдат появились раздумье и печаль.

У Иванчука лицо тоже стало напряженным.

Ты сейчас далеко-далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти — четыре шага...

Аккомпанируя, Алексей незаметно поглядывал на Ва­сильеву.

«О ком она тоскует? — думал он. — Мужа у нее нет. Это я точно знаю. Значит, она тоскует о ком-то другом. Но о ком? Кто он?..»

И разведчик, молча наблюдая за Васильевой, ловил ее каждый взгляд, и настроение у него падало с каждой минутой.

Мучаясь в догадках и терзаясь в сомнениях, он ре­шил уйти.

Матвей стал просить его. Но Алексей поднялся и ре­шительно двинулся к выходу.

3

Выйдя из блиндажа, Алексей твердо решил больше не ходить в санвзвод и избегать встреч с Васильевой.

«Между нами не может быть ничего общего, — рас­суждал он с обидой. — Она — гвардии младший лейте­нант, командир взвода. А я кто? Рядовой. К тому же у нее кто-то есть. Пусть не здесь, пусть в другом месте, но она его любит, она о нем думает, тоскует... А я-то, я-то, дурак, воображал...»

Алексей усмехнулся и, чтобы отвлечься от невеселых дум, стал смотреть по сторонам.

Между деревьев, по снежному насту дымила поземка. А над безымянной высотой, над шапками сосен и елей висел огромный красный шар луны. И от этого вершины деревьев тоже казались кроваво-красными. Было крова­во-красным и болото.

Но мысли Алексея снова и снова возвращались к Ва­сильевой, жизнь которой была во многом похожа на его жизнь, и они, встречаясь, с удовольствием вспоминали о прошлом, о Москве, о Ленинграде. У них были даже общие знакомые.

Однако не всегда Васильева была приветлива и разговорчива. Иногда Алексей заставал ее грустной, в сле­зах. А за последнее время она как-то стала замыкаться, избегать встреч и старалась как можно меньше бывать в санвзводе.

«Теперь мне всё ясно, — рассуждал Алексей, шагая по лесной тропе. — Но почему же она мне до сих пор об этом не сказала ни слова, даже не намекнула? Может быть, стесняется, не хочет обидеть меня? Но это с ее стороны не честно».

Алексей был уже у ручья, отделявшего хозяйствен­ный и санитарный взводы от разведывательного, как вдруг услышал сзади себя шаги.

Это был Матвей. Догнав товарища, он весело рас­смеялся.

— Ну, Алешка, у тебя сегодня и видец был! По всему видать, что ты втюрился по самые уши и даже больше...

— Перестань, Матвей!

— А сестричка, по правде говоря...

— Ты перестанешь или нет? — остановился Алексей, и в голосе его зазвучали нотки угрозы. — Человеку не­здоровится, а он зубы скалит...

Матвей многозначительно свистнул. А придя к себе в блиндаж, сообщил Степану и Албекову:

— Вы знаете, ребята, наш Алешка ужасно сильно заболел.

— Что с тобой? — спросил Албеков у Алексея.

— Любовная болезнь, — засмеялся Матвей. Алексей лег на нары, завернулся с головой в шинель.

Матвей примостился рядом. Пролежав в темноте не­сколько минут спокойно, он заворочался:

— Алешка, ты спишь? Алексей не отозвался.

— Спит, — громко вздохнул Матвей. — У влюбленных всегда так: или они томятся и страдают от бессонницы, или спят без задних ног. Это от расстройства нервов.

— А ты откуда знаешь? — приподнялся Албеков.

— Я, брат ты мой, Карим, в любовных делах всё знаю. Перед самой войной со мной такая же, примерно, история была. Я, как и Алешка, влюбился. Только его любовь ко сну клонит, а я по ночам от любви этой самой, подушки жевал. Ночи напролет не спал.

— Значит, крепкая твоя была любовь.

— Крепче бы надо, да некуда. Алексей не выдержал, вскочил.

— Кончите вы болтать или нет? — закричал он.

— Разве ты не спишь, паря? — с притворным удив­лением спросил Матвей. — А мы думали, ты уже давно храповицкого задаешь и видишь приятные сны... Тогда всё, паря, молчим!

Глава семнадцатая

I

В это же время, в чистеньком, по-домашнему убран­ном блиндаже поваров, на раскладной кровати сидели Аня и Васильева. Аня зазвала к себе Васильеву спе­циально для того, чтобы поделиться своими чувствами и переживаниями. А их у нее было так много и они были такие радостные, что распирали грудь, рвались наружу.

— Хотя это и нехорошо и даже как-то неудобно, но я от вас, товарищ гвардии младший лейтенант, ничего скрывать не стану, — говорила Аня, смеясь и немного смущаясь. — Вы думаете, почему Черных и Яшин сего­дня так старались? Это всё из-за меня. И Иванчук, вы думаете, зря распевает песенки и романсы? — она трях­нула копной черных волос, уткнулась в колени Василье­вой. — По-отеха! Честное слово! Тут война, немцы, можно сказать, под самым носом, а они вздумали влюбляться и друг перед дружкой ухаживать за мной!..

— Я вас, Аня, что-то не понимаю.

— А тут и понимать нечего... — Аня взглянула на Васильеву и вдруг звонко рассмеялась. — Знаете, о чем я сейчас подумала? Если бы я была мужчиной, то обя­зательно влюбилась бы в вас. Только в вас, товарищ гвардии младший лейтенант. И больше ни в кого!

— Это почему же? — Васильева покраснела.

— Вы такая красивая, такая симпатичная, такая ми­лая... У вас личико бледное, глаза большие, голубые! А косы! Одни косы чего стоят!

— А еще, еще что? — улыбаясь спросила Васильева.

— Вы такая стройненькая, аккуратненькая, и голосок у вас душевный. И с людьми обходиться умеете. У вас всё получается как-то просто, тихо и по-хорошему. А я нет. Я так не могу и не умею... Я какая-то сумасшедшая... Наговорю, наговорю человеку, а то смех разберет — удержу нет: и смеюсь, и смеюсь... Вы знаете, как меня прозвал старшина Глушко? Дурносмешкой.

Васильева, чтобы сделать приятное Ане, стала дока­зывать ей, что та и умная и веселая.

— И вы это говорите серьезно? — спросила Аня. — Значит, я не урод?

— Вы, Аня, типичная русская девушка...

— Вы наговорите!

— Честное слово! Не случайно в вас влюбилось сразу столько молодых людей.

— Нужна мне их любовь. Как же! — капризно на­дула Аня губы.

Но глаза ее говорили совсем другое. Они смеялись, ликовали, и Васильева, уловив это, спросила:

— Неужели вам никто не нравится?

Аня обняла Васильеву и, не переставая улыбаться, запела:

Ой ты. белая березка,

Ветра нет, а ты шумишь.

Об одном миленке вспомнишь —

О другом сердце болит.

Потом, вдруг оборвав песню, спросила:

— А вы, товарищ гвардии младший лейтенант, верите во фронтовую любовь?

— Верю. Почему же в нее не верить? На фронте, по-моему, любовь может быть даже крепче и сильнее, чем в мирных условиях... Почему? Потому что на войне человек оторван от всего близкого, дорогого. В таких условиях дружба и любовь должны быть особенно креп­кие...

Аня слушала внимательно, и на лицо ее набегали то тени раздумья, то недоверия. Наконец, не вытерпев, она сказала:

— Это теоретически. А практически, на деле, так бывает?

— Бывает. Я знала одного старшего лейтенанта и связистку. Это было в другой дивизии. Ах, Анечка, как они любили друг друга. Они друг без друга жить не могли. И, когда старший лейтенант в одном из боев про­пал без вести, она ночью одна исползала всё поле и всё-таки нашла, притащила на себе в санроту и вместе с врачами, можно сказать, вырвала его из когтей смерти...

— Вот это любовь! — вздохнула Аня. — А мои ухажеры не такие, — девушка грустно улыбнулась. — У них один глупости на уме. Особенно у Иванчука.

— Что вы говорите! — удивилась Васильева. — А на вид он такой интеллигентный, такой тихоня, как красная девица.

— Это он только на людях. А попробуйте, останьтесь с ним один на один, так он сразу руки в ход и такое не­сет, что уши вянут...

— А Черных и Яшин?

— Яшин — одного поля ягодка с Иванчуком... А вот Черных я никак не пойму. Он какой-то такой, что его сразу не раскусишь. На людях шутит, чудит, а как оста­нется со мной, становится тихоньким и таким послуш­ным...

— Значит, вы ему нравитесь.

— Наверно, — серьезно сказала Аня

— А он вам?

— Ни капельки.

— Так и ни капельки?

— Ну, может быть чуть-чуть, вот столечко, — пока­зала она на кончик пальца.

— А Иванчук и Яшин?

— Эти мне совсем не нравятся.

— Зачем же вы им головы морочите? — удивилась Васильева.

— Просто так, от скуки.

— Это нехорошо, Аня.

Аня хитро, с лукавой усмешкой, взглянула на Ва­сильеву:

— А мучить Андреева это хорошо? Васильева смутилась.

— Кто его мучает?

— Вы. Он в вас по уши влюблен.

— Андреев? Влюблен, в меня? — почти шёпотом спро­сила Васильева, и в ее глазах запрыгали сперва искорки испуга, потом радости.

— Не может быть!

— А то вы не знаете!

— Честное слово, не знаю! Чем угодно клянусь, ни­чего не знаю!

— А вы присмотритесь, понаблюдайте и тогда всё узнаете, — посоветовала Аня.

2

Оставшись одна, Аня разделась, поправила в коптилке фитиль и, поставив на стол зеркальце, стала рассматри­вать себя. В старом, выцветшем платье она была строй­ная, женственная, совсем не похожая на ту Аню, которая ходила в шапке, стеганке, ватных брюках и валенках. Потом она принялась внимательно разглядывать глаза, лоб, щеки, нос, губы, брови. Ей хотелось быть томной, грустной и задушевной. Такое лицо, по мнению Ани, дол­жно было особенно привлекать мужчин. И она опускала глаза, поджимала губы. Но желаемого выражения не получалось. В мальчишески-энергичном лице, обветрен­ном и загорелом, было что-то озорное, непокорное, смеш­ливое.

— Эх, если бы я была такая, как Васильева! — с за­вистью произнесла Аня. — Уж я тогда бы поводила за нос своих вздыхателей...

Недовольная собой, но желая во что бы то ни стало быть красивой и привлекательной, она достала из чемо­дана вазелин, помаду и пудру, купленные еще дома, и тяжело вздохнула. Эти незамысловатые предметы на­помнили ей о родных местах, захваченных немцами, о матери и замужних сестрах, оставшихся в Таловском районе и теперь томящихся в неволе. Вспомнились и белые хаты, и теплые летние вечера, и тенистые левады, и шумное веселье расходившихся девчат и хлопцев. За­тем перед ее глазами встали первые дни войны, плач женщин и детей, бомбежки и пожары.

Так и не прикоснувшись ни к чему, ока опять задви­нула чемодан под кровать и легла. Теперь ей было не до красоты, и ухаживания Матвея, Иванчука и Яшина поте­ряли всякий смысл.

Ане даже стало вдруг обидно, что те на нее смотрят так бесцеремонно.

«Вот почему они ко мне так относятся и почему к Ва­сильевой совсем по-другому? Неужели только потому, что я повариха и вечно торчу у кухни?»

Придя к такому выводу, Аня решила завтра же обратиться к Ширяеву с просьбой отпустить ее в роту.

Она долю лежала с открытыми глазами, слушала, как за окошком стонет и поскрипывает израненная сосна, как в углу, шелестя листвой, дерутся и пищат мыши; думала о доме, о своем настоящем, будущем...

А утром, раздавая завтрак, Аня была, как всегда, раз­говорчивой, веселой. Но когда Матвей заикнулся, нельзя ли вечерком зайти к ней в блиндаж, вызывающе, с язви­тельной усмешкой спросила:

— А зачем? Чего ты у меня не видал?

— Так просто, посидеть.

— Тоже кавалер! Сколько ходит и ни одного цве­точка не принес. Хотя бы желтых листьев на дубу нарвал.

— А ежели не листьев, а букет цветов преподнесу? Тогда что?

— Расцелую.

— Это точно?

— Точно.

— Будьте свидетелями, — обратился Матвей к това­рищам.

— А когда цветы? — поинтересовался Албеков. — Весной?

— Нет, сегодня, после ужина.

— Если сегодня, — сказала Аня, — десять раз поце­лую.

— А отступного не запросишь?

— Гвардейцы никогда не отступают, — засмеялась Аня и глубоко опустила черпак в котел.

Давая обещание Матвею, Аня пошутила. Она даже подумать не могла, что здесь, в лесу, среди бают, в эда­кую непогодь, когда от мороза трещат деревья и низовая поземка заволакивает снежной мутью дали, когда всюду громоздятся непролазные сугробы, можно достать хотя бы один разъединственный цветочек или зеленую травку.

Были уверены в несерьезности слов Матвея и его товарищи. А Горелов, приступая к занятиям, даже пожа­лел о пропавших поцелуях.

— Смейтесь, смейтесь, товарищ гвардии старший сер­жант, — сказал Матвеи с невозмутимым спокойствием. — А я свое возьму. Обещанное от меня никуда не уйдет.

Во время занятий в лесу и на опушке он то и дело отставал от товарищей, старательно роясь в снегу.

— Чем вы заняты? Почему вы то и дело отвлекае­тесь? — поинтересовался Горелов.

Матвей осторожно достал из-за пазухи маскхалата пучок белых, фиолетовых, желтых, синих и голубоватых цветов.

Горелов с удивлением посмотрел на нежные цветы. Одни из них уже отцвели, другие только распускались, третьи были — нераскрытые бутончики.

— Вот так чудо! — воскликнул он. — Мне скоро со­рок лет, а я первый раз вижу, чтобы зимой, под снегом, были цветы, — взял голубой, а затем фиолетовый. — Как они называются?

— Анютины глазки.

— А этот? — дотронулся Горелов до беленького цве­точка на тоненьком стебельке.

— «Пастушья сумка». Видите у него листочки сумоч­кой? Вот он и называется «пастушья сумка».

— Ну и дошлый же вы парень! — только и сумел ска­зать гвардии старший сержант, а вспомнив об обещании Ани, громко захохотал. — Оказывается, вы, Черных, когда захотите, чёрта из-под земли достанете!

Возвращаясь в обед во второй эшелон, Матвей за­вернул к болоту, выбрал кочковатое, замшелое место, разгреб снег, наломал ярко зеленых веточек грушанки, брусники и клюквы. Потом, примостясь в затишье, за густыми ветвями елей, рассортировал и уложил всё до­бытое в букет. Зеленые веточки грушанки, брусники и клюквы ярко оттеняли такие нежные и такие хрупкие на вид цветы.

— Ну, теперь берегись, товарищ Воробьева! — сказал победоносно Матвей и, утопая в снегу, стал выбираться из болота.

4

Алексей, Степан и Албеков, увидев букет, были уди­влены не меньше Горелова. Они наперебой рассматри­вали каждый цветок, а Карим Албеков, всё еще не веря, осторожно потрогал пальцами — не обман ли здесь.

Но цветы были самые настоящие. Только не пахли.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Ты, Матвей, настоя­щий фокусник. А я еще хотел с тобой спорить...

— Опять на табак? Албеков кивнул головой.

— Жаль, — сказал Матвей. — А то у меня туговато с куревом.

— Табаку я тебе и так дам. И еще кое-что могу пред­ложить... — пошарил в сумке, извлек оттуда флакон ду­хов. — На, побрызгай на цветы. Хорошо, ух как хорошо и приятно будут пахнуть!

Матвей распечатал флакон, несколько раз вдохнул и от удовольствия улыбнулся:

— Действительно, духи что надо. Здорово пахнут. Где раздобыл?

— В тылу, когда домой собирался.

— И это ты с тех пор таскаешь? Hу и скрытный же ты.

— Жене берег.

Матвей еще раз понюхал и туго закрыл флакон проб­кой.

— А почему на цветы не побрызгал?

— Подожду. А то до вечера выдохнутся.

— «Белая сирень» — духи устойчивые, — сказал Але­ксей.

— Они могут пахнуть и два, и три, и пять дней, — с гордостью заявил Албеков.

После обеда Матвей начал собираться на свидание.

Он побрился, подшил к гимнастерке новый воротничок, натер до блеска пуговицы.

— Всё хорошо, — посмотрев в зеркальце, сказал он с сожалением, — одно плохо — косматый я. Как дьячок. Хоть косы заплетай.

— Это беда небольшая и вполне устранимая, — дымя цыгаркой, заявил Степан. — Хочешь, подстригу?

— А умеешь? — искренне обрадовался Матвей.

— Садись, окарнаю — мать родная не узнает. А твоя гулёванка и подавно.

Матвея готовили как жениха на свадьбу. Албеков после стрижки предложил ему вымыть голову и поду­шиться; Алексей дал носовой платок; Степан свою но­венькую габардиновую гимнастерку, привезенную из дому.

Матвей, пошучивая сам над собой, ни от чего не от­казывался. Ему хотелось сегодня покорить сердце Ани. После того памятного случая, когда девушка, в тяжелую для него минуту, сама пришла к нему в блиндаж, он всё чаще стал поглядывать на нее. И если раньше, в первые дни пребывания в разведвзводе, она ему казалась озор­ным хлопчиком и он с ней заигрывал, чтобы получить побольше и погуще супа и каши, то теперь он находил Аню привлекательной и красивой. Ему нравились ее быстрые лукавые глаза, которые могли быть и озорными, и внимательно нежными, мелкие белые зубы, яркие губы, заразительный смех. Одно не нравилось сибиряку — рез­кость девушки. Она могла так отчитать, что после этого людям на глаза не показывайся — засмеют. А солдаты — народ насмешливый.

Вечером, в условленное время, Матвей отправился в хозвзвод.

Еще издали, сквозь снежную муть, он увидел тусклый, словно бьющий из-под земли огонек. «Значит, дома, — он ускорил шаги. — Интересно, она одна или еще кто есть». Бесшумно подкрался к окну и замер. То, что он увидел сквозь заснеженное снегом стекло, ошеломило его, словно обухом ударило по голове. Не веря глазам, он почти вплотную приник к окошку. Нет, это ему не почу­дилось и не померещилось. Внизу, посредине блиндажа стояли друг против друга Яшин и Аня. Яшин держал ее за руки, пытаясь привлечь к себе; Аня беззаботно смея­лась и, слабо защищаясь, мотала головой. Но по смеху, по глазам, по всем движениям, Матвей понял, что она защищается просто так, для видимости.

Дальше Матвеи ничего не видел. У него от нахлынув­шей злобы, от обиды потемнело в глазах, и он. вскочив на ноги, крепко сжал руки в кулаки: «Сейчас я им обоим морды набью: Аньке, чтобы не крутила и не морочила голову: Яшину — пусть не пристает и поперек дороги не становится». И он двинулся было к двери, но, сделав шаг. другой, остановился. «А чего я этим добьюсь?» — взгля­нул на букет и, надвинув шапку на лоб, зашагал к блин­дажу санвзвода.

Не стучась и не прося разрешения войти, он ввалился в блиндаж и протянул удивленной Васильевой цветы.

— Подарок вам от Алексея Андреева.

— Какая прелесть! — воскликнула Васильева, и у нее на щеках выступил легкий румянец смущения. — Какая прелесть! — И она, прижав к груди цветы, тихо и счаст­ливо засмеялась.

Глава восемнадцатая

1

Васильева сперва не поверила Ане, посмеялась над тем, что Алексей влюблен в нее, но потом, пораздумав, воскресив в памяти разговоры, поведение и настроение разведчика, пришла к выводу, что, пожалуй, это так. И ей захотелось лично убедиться в правильности Аниных слов и своих предположений. Но Алексей не показывался.

Это несколько удивило и обидело Васильеву, так как он ей тоже нравился. После получения букета цветов она много думала об Алексее, о его неудачно сложившейся жизни. Она знала, что до войны он учился на третьем курсе института, знала о его ранении и об исчезновении его матери и братьев. «Да и моя жизнь, собственно го­воря, сложилась не лучше».

Фронтовые условия были суровы. Но Васильева пере­носила их стоически, старалась каждую минуту быть по­лезной солдатам, делала всё зависящее от нее, чтобы приблизить день победы над врагом. Она всегда, в любое время суток, готова была к обработке и отправке ране­ных в санроту и медсанбат; по-матерински заботливо ухаживала за больными; почти каждый лень бывала в ротах; не давала покоя ни Глушко. ни Ширяеву, когда замечала, что ухудшается питание в батальоне или не доставляется своевременно белье из полкового или диви­зионного вещевых складов; хлопотала о банях; прово­дила занятия с личным составом санвзвода.

Все ее дни были загружены так. что она нередко с тру­дом добиралась до кровати, падала и тут же засыпала как убитая. Но и по ночам ее часто тревожили — то при­возили раненых, то надо было произвести осмотр развед­чиков, отправлявшихся на выполнение боевого задания, то вдруг вызывали к начальнику службы полка.

Хрупкая и на вид тихая и болезненная. Васильева при первой встрече с личным составом санвзвода и солдатами рот произвела на всех двойственное впечатление. С од­ной стороны, все были довольны, что к ним прислали такую девушку, а с другой стороны, им было от души жаль ее. Никто не верил, чтобы она могла справиться с работой во взводе и навести санитарный порядок в ротах.

— Эта барышня муху не обидит, — говорили о ней сол­даты. — А где же ей, бедняжке, с нашим братом сладить.

Но Васильева, к удивлению всех, даже Спирина, ока­залась спокойной, волевой и требовательной. Правда, она никогда никому не приказывала, никогда ни на кого не повышала голос, и когда обращалась к кому-нибудь из своих подчиненных или к солдатам рот, то скорее про­сила, чем предлагала. И удивительное дело. — ее слу­шали так, как не слушали, пожалуй, ни одного коман­дира. Все ее приказы-просьбы выполнялись моментально и с большой охотой. Каждый солдат считал за честь и счастье сделать что-нибудь приятное для гвардии млад­шего лейтенанта. Васильева, или как ее называли п потах «душевная сестрина», была любимицей солдат. И они, сами того не замечая, стали больше следить за собой, в блиндажах тщательнее производилась уборка, а кое-где на крохотных окошках даже появились марлевые занавески.

С командованием батальона Васильева тоже жила дружно. Даже требовательный Спирин. который первое время предвзято и скептически относился к новому ко­мандиру санвзвода. вскоре проникся к ней чувством ува­жения. И только один Глушко никак не мог смириться с тем, что какая-то девчонка постоянно вмешивается в его дела — изменяет меню, графики бань, бракует приве­зенное белье, проверяет, как хранятся продукты, как моются котлы кухонь, откуда берется вода для питья и для приготовления пищи.

— От навязалась на мою голову, — ворчал он, — ни один комвзвода не шпынял меня так, как эта «душевная сестрица»...

Но и для Глушко распоряжения Васильевой были за­коном. Он, конечно, с удовольствием отчитал бы ее по-отцовски и так вежливенько попросил бы не вмешиваться в его хозяйственные дела, но он знал, как к ней относятся Ширяев и Спирин. Попробуй, ослушайся, так они тебе таких чертей всыпят, что жарко будет. И несмотря на частые стычки с Васильевой, Глушко тоже любил заха­живать в блиндаж санвзвода. который был своеобразным клубом, а его душою Васильева.

И всё-таки нередко Васильева чувствовала себя оди­нокой. Она никогда ни с кем не говорила о своей прош­лой жизни, никому не раскрывала свою душу. С одним лишь Алексеем она как-то незаметно, с первой встречи, сблизилась и нашла общий язык. Ей с ним было приятно беседовать. Из всех солдат и офицеров второго эшелона, он был самым начитанным и самым интересным собесед­ником. С ним можно было говорить на любую тему. Да и внешностью он был недурен собою: статен, подтянут, с правильными и выразительными чертами лица, боль­шим лбом и спокойными пытливыми глазами, смотрев­шими прямо и смело.

Алексей, обычно раза два в неделю, выбрав свобод­ное время, захаживал в блиндаж санвзвода. И после ка­ждой встречи между ним и Васильевой устанавливались всё более дружеские отношения.

Но после пляски Матвея и Яшина Васильева больше не видела Алексея.

Чувствуя, что между ней и разведчиком легла какая-то тень, терзаясь в догадках и сомнениях, желая выяс­нить, в чем именно дело, Васильева несколько раз посы­лала Аню за Алексеем, просила его прийти в блиндаж санвзвода, поиграть на гитаре. Но Алексей отказывался, ссылаясь на занятость.

Васильева обиделась, убрала букет необыкновенных цветов и тоже решила избегать встреч.

2

Неизвестно, как сложились бы в дальнейшем взаимо­отношения Алексея и Васильевой, если бы они вскоре не столкнулись лицом к лицу у штаба батальона.

Это было так неожиданно, что оба растерялись. В первый миг Алексей даже не знал, как держаться.

Выручила его Васильева. Она подошла к нему пер­вая и запросто протянула руку:

— Здравствуйте, товарищ Андреев!

— Здравствуйте, товарищ гвардии младший лейте­нант!

— Давно, давно мы с вами не виделись.

— Да, давно, — со смущением ответил Алексей.

—Ив этом виноваты вы.

— Я? Не может быть! — вырвалось у разведчика.

— Да, вы. — сказала Васильева, и во взгляде ее, ласковом и пристальном, промелькнули и радость, и во­прос, и упрек. — Вот скажите, почему вы не заходите к нам? Может быть, я вас чем-нибудь обидела?

Алексей промолчал. В душе его была целая буря. Ему не хотелось обманывать Васильеву, но и не хотелось го­ворить правды.

А Васильева, видя смущение Алексея и расценивая его молчание по-своему, вдруг заспешила:

— Ну, я побегу... А вы скоро возвращаетесь во взвод?

— Сейчас.

— Тогда пойдемте вместе.

Некоторое время они шли молча по занесенной тропе. Ноги проваливались в рыхлом снегу, обильно выпавшем за ночь. Были завалены снегом и болото, и пни выруб­ленного леса, и кустарник, и запасные траншеи, в кото­рых суетились с лопатами солдаты. Лежал снег и на заиндевевших, тяжело обвисших проводах, петлявших между деревьев. И от этого кругом было чисто, бело. Только небо, высокое и прозрачное, без единого облачка, отливало яркой лазурью.

Чтобы избавиться от неловкого чувства, Алексей спросил:

— Вы, наверное, приходили к гвардии капитану?

— Да. Он дал мне рекомендацию для вступления в партию. А вы?

— В штаб за сводкой Совинформбюро.

— И что новенького?

— К сожалению, сводки сегодня нет, — и опять замолчал.

Васильева, думая, что Алексей молчит умышленно, ругала себя, что не ушла одна.

Почти у самого хозвзвода она, замедлив шаг, сказала:

— Вот мы и дошли. Я думаю теперь вы будете заглядывать к нам?

— Зачем? — спросил Алексей и впервые прямо глянул на Васильеву.

— Посидим, поговорим...

— А разве... разве у вас здесь нет знакомых?

— Знакомых у меня — весь батальон, а друзей, близких. хороших друзей, кроме гвардии капитана Ширяева,

пока нет.

Алексей пристально посмотрел на Васильеву.

— Гвардии капитан Ширяев — ваш хороший зна­комый?

— И даже больше. Сергей Васильевич — мой бывший учитель истории и директор школы, в которой я училась, а затем политрук роты.

— Вот как! — воскликнул Алексей. — А как вы попали вместе в эту дивизию, в этот батальон?

— Случайно. Меня сюда назначил после ранения от­ел кадров санпункта. Я приезжаю в батальон, вхожу

блиндаж комбата и вдруг вижу: Сергей Васильевич! так обрадовалась.

Мимо пролетела мина и на пригорке с шипением зарылась в глубокий снег.

— Не разорвалась, — сказал Алексей. На пригорке чернел кустарник, наполовину занесен­ный снегом, виднелось десятка два столбиков с полиняв­шими надписями.

Васильева долго смотрела на них, и лицо ее стало за­думчивым и печальным.

Алексей спросил, о чем она думает.

— Видите, вон те столбики? Это могилы моих дру­зей, товарищей и просто земляков. Здесь их, таких стол­биков, много. Мы весной брали эти высоты...

— Сто тридцатая дивизия?

— Да, это моя родная дивизия. — Васильева тяжело вздохнула. — И вот я от нее отстала. Меня ранило, и я отстала.

— И вы жалеете об этом?

— Очень.

— Вам жаль дивизии?

— Да, дивизии. Но почему вас это так удивляет? Алексеи замялся.

— Говорите, я хочу знать.

— А вы не обидитесь?

— Нет.

— Вы, наверное, жалеете не о дивизии, а о каком-нибудь человеке?

— Вы, Андреев, недавно в армии и как видно мало пережили и плохо еще знаете солдатскую жизнь...

— Может быть.

— А я пришла в 130-ю дивизию в июле 1941 года, в самые тяжелые для Родины дни. Тогда она называлась Коммунистической. Я вместе с этой дивизией защищала родную Москву, освобождала Калининскую и, частично. Ленинградскую области. Сотни верст прошла я с ней. Теперь она заслуженная. Слышали о 53-й гвардейской дивизии?

— Слышал.

— Так это она и есть. В ней сейчас опытные солдаты и офицеры, а в начале войны она состояла из студентов, рабочих, служащих, артистов и научных работников Москвы. Абсолютное большинство из них раньше ни­когда не держало в руках винтовок. Но посмотрели бы вы. как они воевали! Они шли в бой смело, не щадя себя. Многие знали, что не вернутся, но шли, шли во имя спасения Родины, будущего. Весь наш путь был усеян могилами. — Васильева на миг замолчала. Глаза ее го­рели, щеки пылали. — Теперь вы, наверное, поймете меня, мое настроение и почему я так привязалась, а если хотите знать, и полюбила свою дивизию...

Алексей был поражен рассказом Васильевой. Он смо­трел на нее так, как будто бы видел впервые, и она каза­лась ему еще чище и лучше, чем была раньше.

— Товарищ гвардии младший лейтенант! — волнуясь, воскликнул он. — Простите меня!

— За что!

— За то, что я вас раньше не так понимал...

Васильева сделала вид, что не слышала последних слов, заговорила снова:

— И вот мне опять пришлось побывать в этих ме­стах, но уже с другой дивизией... — Она вдруг подняла на Алексея большие, полные слез глаза: — Скажите, при­ходилось вам когда-нибудь испытывать чувство тоски и одиночества?

— Приходилось, — почти шёпотом сказал Алексей.

— Наверное в Ленинграде? Во время блокады?

— Не только... Я и сейчас иногда чувствую себя оди­ноким.

— Я это знаю.

— Откуда? — удивился Алексей.

— Я за вами наблюдала не один раз. Вы очень замкнутый человек и всё переживаете в себе.

— А вы?

— Я нет. Я боюсь одиночества и поэтому всегда стремлюсь быть среди людей, в подразделениях.

Они снова помолчали. Затем Алексей несмело спро­сил, кто из родных у нее остался в Москве.

— Одна мама. Старенькая-престаренькая мама.

— И что она пишет?

— Сильно скучает и каждый день ждет свою ма­ленькую дочку. Она меня, представьте себе, всё еще счи­тает маленькой и ничего не смыслящей девчонкой... — Васильева улыбнулась, но тут же лицо ее стало строгим и печальным. — А я. я столько видела всего, столько пережила, что если бы всё это описать, хватило бы на сотни толстых томов... У меня вечно стоят перед глазами изуродованные люди, просящие помощи... И я часто ду­маю и содрогаюсь от ужаса — сколько еще прольется крови и сколько из нас не вернется назад. А ведь мы все мечтаем о победе и о благополучном возвращении. Нас всех, или почти всех, с нетерпением ждут дома и ра­дуются каждому сообщению Совинформбюро о продви­жении наших войск. А каких колоссальных жертв стоят эти победы? За эти годы я насмотрелась. Не успеет на­чаться бой, а в санвзвод уже поступают всё новые и но­вые партии раненых...

— Не надо об этом говорить, — сказал Алексей. — Не расстраивайте себя зря. Вы и так устали. Вам бы не мешало, как следует отдохнуть.

— Это правда, — согласилась Васильева. — Вот я высплюсь...

— А удается вам когда-нибудь это сделать? Васильева улыбнулась, тряхнула головой и вдруг

опять заспешила:

— Oб этом не спрашивайте... А сейчас, пока, до сви­дания. Мне пора, а то я совсем заболталась... — Она легко взбежала на пригорок, где дымились кухни, оста­новилась. — Заходите! Сегодня же вечером приходите! Я вас буду ждать! — донесся ее звонкий голос.

— Хорошо, приду! Обязательно приду! — поднял над головой шапку Алексей.

3

Тяжело дыша. Васильева вбежала в блиндаж и обес­силенная опустилась на раскладную кровать.

Дежурный санинструктор, молоденький, синеглазый солдат-доброволец, кинулся к своему командиру, но, увидев ее счастливые, смеющиеся глаза, остановился, смущенно пробормотал:

— Ух. как вы меня напугали, товарищ гвардии млад­ший лейтенант. А я, грешным делом, подумал, не случи­лось ли с вами что.

— А что со мной может случиться?

— Зря ходите одна. На фронте всё может приклю­читься...

Васильева сняла шапку, и золотые, тяжелые косы упали на плечи. Потом она сбросила шинель, обвила косы вокруг головы, закрепила их шпильками. Всё это она делала быстро, ловко. А глаза ее продолжали излучать радость и тепло.

Жаворонков не вытерпел, спросил:

— Наверное, письмецо хорошее получили из дома, товарищ гвардии младший лейтенант?

— Больше чем письмецо! — улыбнулась Васильева.

— Посылку?

— Не-ет, и никогда не угадаете. И вы знаете, по­чему? Потому, что у меня просто хорошее, даже замеча­тельное настроение.

—Ас чем оно связано?

— Какой вы, оказывается, любопытный.

— Виноват, товарищ гвардии младший лейтенант, — забормотал, краснея. Жаворонков и стал докладывать, что в санвзводе всё в порядке, что первое отделение при­нимает на вещевом складе белье, второе топит баню, а третье в первой роте производит саносмотр личного состава.

— Ах, да! — спохватилась Васильева. — Ведь сего­дня же банный день первой роты. А я и забыла... Надо пойти посмотреть.

Она заглянула на вещевой склад, поинтересовалась качеством белья.

— Лучше не копайтесь и не ищите божьих бука­шек, — сказал Глушко. — Белье почти новое.

Но Васильева всё же забраковала две рубашки и от­правилась к баням.

На опушке леса она остановилась на том самом месте, где осенью Матвей любовался необозримыми просторами. Теперь, зимой, их было не узнать. Кругом, насколько хватал глаз, лежали снега, чернели угрюмые урочища, синели поросшие лесом лощины и распадки. И над всем этим стояла пугливая, безмолвная тишина.

Всё еще находясь под впечатлением встречи и разго­вора с Алексеем, Васильева с радостным волнением смо­трела на заснеженные, затянутые морозной дымкой ма­рева дали, и ей казалось, что это необитаемые земли, где не ступала еще нога человека.

Затем она по крутой, зигзагообразной тропе спусти­лась вниз, проверила, продезинфицированы ли бани, де­ревянные шайки, мочалки, как греется в походных кух­нях вода...

— Зря беспокоитесь, товарищ гвардии младший лей­тенант, — заверил командир второго отделения, седоу­сый сержант, — всё будет в порядке...

Когда Васильева вернулась в санвзвод, стемнело.

«Теперь скоро должен прийти Алексей», — она за­жгла коптилку и вместе с Жаворонковым стала наводить порядок в блиндаже.

Пока Жаворонков подметал пол, она заправила на нарах плащ-палатки, постелила на стол чистую про­стыню, сменила в стакане, где стояли цветы, воду. Чтобы убить неприятный запах пота и лекарств, побрызгала оде­колоном стены, одежду, вещевые мешки, окровавленные носилки.

— Что у вас сегодня за праздник? — незаметно по­глядывая на Васильеву, на ее вдохновенное, счастливое лицо, как бы между прочим спросил Жаворонков, и в его бесхитростных глазах промелькнули лукавые искорки.

— Вечером к нам обещали прийти из разведвзвода, — сказала Васильева. — А у нас такая грязь и так не­уютно...

— И вы это из-за разведчиков так стараетесь? — искренне удивился Жаворонков и даже перестал подме­тать.

— А что? — насторожилась Васильева.

— Да их уже нет! Они получили задание, и ушли на передовую. Минут десять назад сюда забегал Ан­дреев.

У Васильевой сразу померкла радость, и пропало же­лание убирать блиндаж.

Глава девятнадцатая

I

С этого дня разведвзвод почти не выходил с пере­довой. И чем хуже становились дела у немцев под Сталинградом и Ленинградом, тем они беспокойнее вели себя на Северо-Западном фронте.

С тыла па фронт и с фронта в тыл беспрерывно дви­гались небольшие группы солдат, подводы, машины. А за цепью высот, где находились вражеские аэродромы, кру­жили десятки транспортных самолетов.

«Где же наша авиация?» — с досадой думал Матвей, часто поглядывая на небо и надеясь увидеть красно­звездные самолеты, которые в те дни на этом участке фронта были редкими гостями.

Но какая радость охватывала сибиряка и всех развед­чиков, когда на горизонте вдруг показывались наши штур­мовики. Потрясая воздух мощным гулом, они обычно шли развернутым строем, низко, почти над самой зем­лей. Линия фронта на миг замирала, тысячи глаз устре­млялись в небо. Но вот самолеты достигали передовой, и вся вражеская территория покрывалась белыми и голу­боватыми вспышками. Немцы били из пулеметов, винто­вок, автоматов, скорострельных зенитных орудий. А штур­мовики, не меняя курса, упрямо шли к намеченной цели.

У второй цепи высот они сбавляли газ, делали крутые виражи, и тогда до разведчиков доносились глухие взрывы.

Матвей видел огненные вспышки, столбы густого чер­ного дыма и языки пламени. То взлетали на воздух бое­припасы, продовольственные склады и бензохранилища противника.

В тихую морозную погоду обостренный слух разведчи­ков улавливал отдаленные глухие раскаты грома. Это в районе деревень Рамышево, Нарфино и фанерного за­вода шли жестокие, не прекращающиеся ни днем, ни ночью бои.

Немцы, попав в окружение в «демянском котле», пы­тались любой ценой, потерей любого количества солдат расширить узкую, всего в десять—двенадцать километ­ров, горловину.

Однако это им не удавалось, и они бросали десятки разведгрупп в разных направлениях с целью найти сла­бые места в нашей обороне.

Солдатам первого батальона, в том числе Матвею и его друзьям, приходилось туго: они каждую минуту ждали налета врага.

Не один раз пробовала достать «языка» и батальон­ная разведка. Но все попытки кончались неудачей.

Матвеи приуныл. Он никогда раньше не предполагал, что так трудно достать «языка».

2

Однажды разведчики, находясь в секрете, увидали кошку. Она бежала по снегу прямо на них.

Горелов приподнялся. Кошка, заметив людей, в нере­шительности остановилась.

— Кис, кис, кис! — позвал Горелов.

Кошка замяукала и несмело пошла к разведчи­кам. Горелов хотел взять ее, но она метнулась в сторону и наткнулась на сибиряка, который ловко схватил ее.

— Осторожней! — предупредил гвардии старший сер­жант. — Может быть она заражена холерой или чумой.

Матвей с испугом посмотрел на серую худую кошку, но та уже мирно мурлыкала и терлась головой о маск­халат.

— Нет, она здоровая, — сказал Матвей, — только уж больно тощая... — и сунул за пазуху.

Степан, не любивший кошек, спросил:

— Зачем она тебе?

— Как зачем? Всё повеселее будет.

Возвратясь в расположение второго эшелона, Горе­лов доложил обо всём виденном и случившемся Васину. А тот — Спирину.

Комбат и Ширяев заинтересовались случаем с кош­кой, вызвали к себе разведчиков, бывших в секрете, по­дробно расспросили где, когда и при каких обстоятель­ствах появилась кошка, откуда она бежала, не было ли следов людей, долго и внимательно рассматривали карту местности.

«И охота же им возиться с паршивой кошкой, — не­доумевал Матвеи. — Да в какое она имеет отношение к фашистам и воине?»

Но Спирин, окончив опрос разведчиков, сказал:

— Появление кошки в районе высоты 162 не слу­чайно и для нас представляет большой интерес. Все де­ревни вокруг сожжены. Значит, где-то за болотами, в лесу, или расквартированы немецкие части, которых раньше в этом районе не было, или скрывается местное население. И еще мы можем сделать один очень важный вывод: раз кошка отощала и ушла с насиженного места, значит, у ее хозяев дела плохи, значит, ее хозяева голо­дают. Кошка, как вам известно, привыкает не столько к человеку, сколько к месту, и это место она покидает в исключительных случаях. И в первую очередь, из-за голода... Но это, товарищи, пока всё предположения, а для того, чтобы знать точно, нам придется немного по­шарить по тылам противника, — и комбат взглянул на Васина. — Как вы на это смотрите, товарищ гвардии лейтенант?

— Я с вами вполне согласен, товарищ гвардии майор.

— А ты, Сергей Васильевич? — обратился Спирин к Ширяеву.

— Я тоже не возражаю.

Встал вопрос — кого послать. Васин предложил отде­ление Горелова.

— Это много, — возразил Спирин. — Достаточно двух человек.

— Тогда пойдут гвардии старший сержант и...

— И гвардии ефрейтор Черных, — подсказал Горе­лов.

— Не возражаю, — согласился Спирин.

У Матвея тревожно и в то же время радостно заби­лось сердце.

«Вот тебе и кошка, вот тебе и божья тварь», — поду­мал он и стал вслушиваться в разговор командиров.

3

Двое суток командование батальона готовилось к пе­реброске разведчиков через линию фронта. Было точно установлено и определено место перехода, засечены огне­вые точки, выверено время, когда сменяются часовые про­тивника.

На третьи сутки, в сумерках, Горелов и Матвей, во­оруженные автоматами, пистолетами, финскими ножами и гранатами, отправились на выполнение задания. Их сопровождали Спирин, Ширяев, Васин, командир первой роты и разведчики.

Разведчики шутили с товарищами, подзадоривали уходящих. Но у каждого из них в мыслях невольно вста­вал вопрос: придется ли им вновь встретиться?

У опушки леса, где проходила линия обороны первой роты, Спирин остановился.

— Ну, ни пуха вам, ни пера! — сказал он, глядя на Горелова и Матвея. — Дальше мы не пойдем, чтобы не обнаруживать ни вас, ни себя.

Горелов, положив руки на автомат, висевший на груди, стал спускаться в лощину. Матвей последовал за ним, испытывая двойственное чувство. С одной стороны, ему хотелось скорее стать настоящим разведчиком, отли­читься; с другой стороны, его мучила тревога и неиз­вестность.

Стараясь не думать об опасности разведки и отго­няя мрачные мысли, он шагал за своим командиром.

Был пасмурный теплый вечер. Тяжелые снеговые ту­чи низко висели над землей, заволакивая дали.

Без особого труда Горелов и Матвей добрались до первой линии проволочного заграждения противника и залегли.

Пролежав минут пятнадцать и не обнаружив ничего подозрительного, Горелов решил действовать. Приказав

Матвею наблюдать за траншеей противника, он разгреб снег между кольями, подставил под нить проволоки ро­гатку, затем вторую, прополз в образовавшийся лаз, осмотрелся и махнул рукой. Когда пролез и Матвей, он снял рогатки.

Точно так же разведчики миновали вторую и третью линии проволочного заграждения. Теперь им оставалось перемахнуть через траншею и скрыться во вражеском тылу. Но как только они поднялись, чтобы ползти дальше, совсем рядом, в траншее вдруг грозно зарычала собака, и тут же послышался резкий окрик часового.

Разведчики притаились. У Матвея сильно стучали зубы. Только сейчас он понял всю безвыходность своего положения, и его охватил страх. Ему хотелось вскочить и броситься назад к своим. По рядом с ним лежал Горе­лов, его командир, которого он уважал и в которого ве­рил. Горелов лежал спокойно, и дыхание у него было ровное, глубокое. И это несколько приободрило Матвея. «Может, всё обойдется по-хорошему:».

А собака не унималась, рычала, рвалась из траншеи. Часовой дал по кустам, где лежали разведчики, очередь из автомата.

— Назад! — скомандовал Горелов.

Пришлось снова ставить рогатки-подпорки, снова пролезать через три кола проволочного заграждения.

В другом месте разведчики чуть-чуть не наткнулись на неприятельский секрет.

— Дело табак! — сказал Горелов.

— Давайте махнем через зыбучий падун, — предло­жил Матвей.

— А пройдем?

— Пройдем. Через падун я с ручательством проведу. Они снова спустились в лощину. Склоны высоты то

и дело освещались ракетами.

В полночь погода резко изменилась: подул низовой порывистый гетер, пошел снег. Сначала он был редкий, потом превратился в настоящий вихрь.

Разведчики устали, промокли и, наконец, перейдя линию фронта в районе болот, углубились в лес.

А ветер с каждой минутой креп. Снег крутил и ме­тался, в лицо била жесткая ледяная крупа. Вековые сосны, ели и березы раскачивались, издавая таинствен­ные, тревожные и жалобные звуки.

— Вот попали, — сказал Матвей.

— Это ничего, — ответил Горелов.— Это даже хо­рошо. Теперь немцы сидят по блиндажам и избам.

В лесу Матвей чувствовал себя как рыба в воде. Не­смотря на темь ночи и метель, он ориентировался легко и свободно, по только ему одному известным приметам отыскивал нужное направление, ловко обходил незамер­зающие болота, завалы, подозрительные высотки и ло­щины.

Тревога и страх прошли. Теперь он держался как бывалый охотник в тайге и Еерпл в свою счастливую звезду.

Глава двадцатая

I

Всю ночь разведчики пробродили по лесу, но ника­ких признаков жилья и вообще присутствия человека не обнаружили. Да и трудно было что либо обнаружить в этакую непогодь. Только на рассвете, когда несколько приутихла пурга, они совсем случайно наткнулись в ельнике на землянку, занесенную снегом, из крохот­ного и подслеповатого окошка которой струился туск­лый желтый свет.

Разведчики, промерзшие и еле державшиеся на но­гах, переглянулись. Затем Матвей остался у ели, а Го­релов подполз к окошку.

В землянке на столе горела лучина, рядом, на ска­мейке сидела женщина и что-то старательно толкла в ступке. Дальше виднелись черная от копоти печка и нары с целым ворохом одежды.

Убедившись, что ничего опасного нет, Горелов посту­чал в окошко. Женщина вскочила, и на лице ее застыл испуг.

— Кто? Кто там? — послышался ее слабый, срываю­щийся голос.

— Свои, мамаша. Выдь на минутку.

Но женщина не вышла. Тогда разведчики, приги­баясь, спустились вниз, с трудом протискались в тесную и мрачную землянку. Поздоровались. Женщина молчала.

Ее худое, изможденное лицо подергивала нервная дрожь, а глубоко ввалившиеся глаза горели лихорадочным огнем.

— Не бойтесь, мамаша, — пытался успокоить жен­щину Горелов. — Мы вас не тронем.

С нар, из-под вороха тряпья и овчин, поднялся худой, как скелет, косматый старик в посконной рубахе.

— А вы кто такие будете? — спросил он охрипшим голосом.

— Свои, дедушка, советские, — сказал Горелов как можно спокойнее. — Выходим из окружения.

Старик посмотрел на разведчиков, на их белые маск­халаты, добротные валенки, новенькие автоматы, и в его глазах появились настороженность и недоверие к при­шельцам.

«Вот так встреча», — подумал Горелов и откинул назад капюшон маскхалата.

Женщина, увидев на шапке незнакомца красную пятиконечную звезду, часто заморгала глазами, как-то вдруг помолодела и, всплеснув руками, бросилась к раз­ведчикам.

— Наши, наши, советские!.. Родные вы мои, желан­ные вы мои!.. — обнимая по очереди то Горелова, то Матвея, смеясь и плача, запричитала она. — Неужто это правда!.. Папаша! Да это же не власовцы, а наши, со­ветские!..

Старик, сутулясь, поспешно накинул на себя рваный овчинный полушубок, сунул ноги в валенки.

— Сыночки, милые! Пришли! А мы вас так ждали, так ждали!.. — говорил он, всё еще не веря, что видит советских солдат, а из глаз его, тусклых и безжизненных, текли слезы радости. — Пришли! Пришли... а я думал не дождусь, помру в неволе...

— Фашисты проклятые совсем нас замучили. Мочи больше никакой нету! — вторила старику дочь. — Видите, на кого мы похожи: еле на ногах держимся, — и она, всхлипывая, стала рассказывать, что здесь, в лесных непролазных топях, ютятся тридцать шесть семейств кол­хозников, бежавших осенью 1941 года от врага и теперь вымирающих от голода.

— Да разве ж можно жить от такого харча? — ска­зал старик и трясущейся рукой достал из ступы горсть коричневой истолченной в пыль дубовой коры. — И глав­ное, выхода никакого. Через линию фронта не пройти и в деревню вернуться нельзя. Там так эти антихристы лютуют, так лютуют, что и сказать нельзя... Под корень русского человека изводят...

— Расстреливают? — подался вперед Матвей.

— Ежели б расстреливали сразу, без мучений, лад­но, — плакал старик, и его косматая, давно не мытая и не чесанная голова тряслась. — А то прежде чем лишить жизни — мучают, да как мучают — заставляют рыть окопы да подземелья.

Горелов насторожился:

— Какие подземелья?

— Разные, мил человек: и под продовольствие, и под бензин, и под бомбы... Они вас, антихристы, боятся, вот и прячут всё под землю, вот и заставляют наших, рус­ских, по ночам в лощинах рыть подземелья...

— А чтобы всё, значит, держать в тайне, — перебила женщина старика, — фашисты тех людей, которые копают эти самые подземелья, потом убивают.

— А не выдумка это?

Старик с обидой и упреком посмотрел на Горе­лова.

— Жалко, немного не застали, только вчера похоро­нили человека, бежавшего из-под расстрела... Ежели хо­тите убедиться своими глазами, ступайте к терновской лощине.

— К терновской? А далеко это отсюда?

— Верст двадцать. Ежели бы у меня была силенка, я бы вас самолично проводил.

— Нам это, дедушка, ни к чему, — сказал Горелов с притворным равнодушием.

— И зачем вы, товарищ, зря говорите, — обиделся старик. — Неужто вы думаете, что мы такие темные и ничего не понимаем? Вы же советские разведчики. А мы русские, советские колхозники, мы вас ждем, родные вы мои, не дождемся. И неужто вы думаете, мы вас под­ведем?..

— Отстань и не приставай, папаша, к людям, — ска­зала женщина. — Вы лучше, товарищи, расскажите, что делается кругом и скоро ли вы нас вызволите из не­воли?

— Скоро, скоро, мамаша! — и Горелов начал рассказывать, как были остановлены немцы под Москвой, как им не удалось взять Ленинград и какие жестокие сражения идут сейчас под Сталинградом.

Старик и женщина слушали внимательно, и по их изможденным лицам текли слезы. Потом женщина, заме­тив, что у Матвея слипаются глаза, засуетилась:

— Вы, наверное, устали и хотите спать. Прилягте, отдохните, родные. У нас спокойно, никто сюда не при­дет и никто вас не увидит.

Было уже светло. Горелов с Матвеем решили день провести в землянке, отдохнуть, а вечером двинуться дальше.

Они легли, положив под себя оружие, и тут же уснули.

2

Несмотря на большую усталость, Матвей спал не­долго: не прошло и часа, как он вскочил.

— Ты что, родной? — услышал он рядом.

Матвей протер глаза, осмотрел землянку и облегченно вздохнул.

— Сон нехороший, мамаша, видел. Будто немцы на­пали на нашу часть.

— Спаси и помилуй, господь, — закрестилась жен­щина.

Выкурив цыгарку крепкого самосада. Матвей снова лег. Но им вдруг овладело чувство смутной тревоги. За всё время пребывания в армии он впервые так близко и остро почувствовал органическую и неразрывную связь с разведвзводом, батальоном. И ему захотелось как можно скорее вернуться обратно. «Может, и в самом деле там что-нибудь случилось?»

Встал, напился волы и вышел из землянки.

День был серый, пасмурный. Из земли то тут. то там поднимались голубоватые струйки дыма. «Да тут целая деревня».

У кучи дров старик в рваном полушубке, подпоя­санном веревкой, и в облезлой бараньей шапке, сидя на пне, с трудом тяпал топоромрубил хворост.

— Давай, дедушка, я тебе помогу, — сказал Матвей.

— Ну-ну, подсоби, сынок. А то сил нет.

Матвей работал со старанием, перерубил целую гору хвороста и вернулся в землянку только во второй поло­вине дня.

— Ты уже не спишь? — удивился Горелов.

— Да он и не спал, — сказала женщина. — Что-то томится сердешный.

Закусив вместе с хозяевами и оставив им килограмма два сухарей, несколько пачек гречневых концентратов, разведчики стали прощаться.

— Спаси вас Христос, — перекрестила женщина Го­релова и Матвея. — Скорее выручайте нас, не дайте пропасть...

— Не беспокойтесь, мамаша, выручим, — говорил уве­ренно Горелов.

А старик, грустный, еле держась на ногах, молчал. Только выйдя из землянки, он взглянул на разведчиков и дрогнувшим голосом спросил:

— К фронту будете двигаться или еще куда?

— К фронту, — ответил Горелов. — Далеко отсюда передовая?

— Ежели идти прямовот она. рядом. Но здесь опасно, болота зыбучие. А вкруговую, далеко, верст три­дцать, а то и все тридцать пять будет, — и старик принялся объяснять, как можно лучше пройти на­прямик.

— Понятно, понятно, папаша. Спасибо. Только про­шу ни слова.

— Будьте спокойны, — заверил старик. — Я и моя дочь знаем, что к чему, и умеем язык держать за зу­бами... Счастливого пути, дорогие сыночки. Скорее воз­вращайтесь. Мы вас будем ждать.

— Ждите, ждите, дедушка. Непременно придем, — заверил Матвей.

3

Над лесом сгущались тени, отдельные деревья сли­вались в сплошное темное пятно.

Сначала Горелов if Матвей шли на восток, по пути, указанному стариком. Но когда скрылись из вида зем­лянки, повернули на запад.

— Куда же мы идем? — спросил Матвей.

— Надо проверить данные старика. Это очень важ­ные сведения.

Взяли дистанцию: Горелов шел впереди, Матвей ша­гах в семи сзади.

Так они двигались около трех часов.

В лесу было темно, тихо, и лишь на востоке слыша­лись выстрелы да вспыхивали зарницы: там проходила передовая линия фронта. Только когда разведчики вы­шли из леса, из-за туч выглянула луна и кругом вдруг стало светлоснег на поле заискрился, отливая голубым отсветом.

Разведчики пересекли поле и опять углубились в лес, который здесь был не так густ. Часто попадались следы лыж. полозьев саней, следы гусениц танков, тягачей и тяжелых орудий.

И странное дело, чем становилось опаснее, тем мень­ше боялся Матвей. Его сейчас волновало одно: разве­дать те места, где враг укрывает продовольствие, бое­припасы, бензин, и как можно скорее вернуться к своим.

Наконец показалась терновская лощина, поросшая сосняком.

Приготовив автоматы и гранаты, Горелов и Матвей пошли тише, осторожно раздвигая кустарник. Порою они останавливались, прислушиваясь к всё нарастающим звукам автомашин и тягачей.

Внизу, на дне лощины, мерцали подслеповатые огни фонарей, чернели какие-то предметы. По дороге, туда и обратно то и дело проносились грузовые ма­шины.

Разведчики подошли совсем близко к краю лощины и залегли в зарослях кустарника. Отсюда, сверху, она была видна как на ладони.

Лощина была огромная и вся забита грузовыми ма­шинами и штабелями ящиков. Несколько в стороне, в крутом склоне зияли черные провалы складов, возле которых суетились солдаты и пофыркивали машины с бензобаками.

— Замечай, парень. Всё замечай, — прошептал Го­релов. — Это, по всему видать, их центральная база.

И он, достав из кармана стеганки записную книжку, стал быстро набрасывать план лощины, расположение складов с боеприпасами, бензохранилищ, блиндажей и караульных постов.

Глава двадцать первая

1

Задерживаться долго у лощины было опасно, и Горе­лов с Матвеем вскоре двинулись в обратный путь. Они шли быстро, избегая дорог и троп.

Небо очистилось от туч и облаков, посинело, а мороз заметно окреп и снег звонко поскрипывал под палками лыж.

Настроение у разведчиков было приподнятое. Им везло. Добыть такие сведения, какие добыли они, не часто удается даже опытным, профессиональным развед­чикам. Особенно рад был Матвей. Ведь это была, по сути дела, его первая разведка, первое серьезное зада­ние.

«Теперь бы скорее попасть домой, в разведвзвод», — думал он и с радостным волнением представлял себевстречу с Ширяевым, Спириным, товарищами.

Пройдя примерно полпути, разведчики сделали при­вал, немного отдохнули, подкрепились и двинулись дальше.

Всё шло как нельзя лучше. Они миновали располо­жение танковых и артиллерийских частей, пересекли первое и второе поле. Теперь им надо было пройти еще одно открытое пространство, и онив безлюдном, ста­ром урочище.

Но тут-то и изменило счастье разведчикам. Пересе­кая ровное, как скатерть поле, облитое мутно-молочным светом месяца. Матвей и Горелов почти одновременно увидели двигающихся им навстречу, со стороны фронта, группу лыжников.

— Немцы! — остановился как вкопанный Матвей.

— Вижу! — сказал Горелов.

Лыжники двигались цепочкой, и поэтому их не трудно было сосчитать.

— Восемь человек!

Немцы тоже заметили разведчиков. Они на миг оста­новились, а затем пошли прямо на разведчиков.

Желая обмануть врага, разведчики вышли на дорогу и, делая вид. что продолжают намеченный путь, напра­вились в противоположную сторону от линии фронта.

Принимая такое решение, Горелов рассчитывал, что немцы примут их за своих, успокоятся, а дойдя до леса, видневшегося на горизонте, ему с Матвеем удастся скрыться.

Некоторое время расстояние между немецкими лыж­никами и разведчиками не менялось, потом Горелов и Матвей пошли быстрее. Немцы тоже ускорили шаг, а когда поняли, что им не угнатьсядали предупреди­тельный выстрел.

— Нажимай на все педали! — сказал Горелов. Разведчики пошли еще быстрее. Лыжники начали

отставать, но почему-то больше не стреляли. Это насто­рожило разведчиков, а подойдя ближе к лесу, они ясно услышали гул моторов.

Горелов и Матвей повернули влево и пошли по це­лине. Немцы дали несколько выстрелов. Теперь для них было ясно, что эти двое неизвестных избегают мест со­средоточения войск, дорог и пытаются, во что бы то ни стало, уйти от преследования, и они усилили погоню.

В свою очередь, и Горелов сделал важный для себя вывод. По звукам выстрелов он понял, что у противника только автоматы, а это намного изменяло положение дел. Если из винтовки можно было вести прицельный огонь на километр и даже больше, то из автомата всего на триста-триста пятьдесят метров. Из поведения вра­жеских лыжников он сделал и второй, не менее важный вывод, — раз они не подают световые сигналы и не под­нимают тревогу, значит, у них нет ракет, а выстрелы за рокотом моторов не слышны.

Пробежав километров пять, разведчики остановились на хребте перевала. Горелова интересовало, все ли во­семь солдат преследуют их, не отправился ли кто из них в лес, предупредить своих.

— Нет, все восемь, — сказал Матвей. Горелов повеселел:

— Тогда мы живем.

Цепочка немцев с каждой минутой растягивалась всё сильнее. Трое лыжников вырвались далеко вперед, двое, хотя и отстали, но тянулись за ними. Зато остальные были еле видны.

Если бы был поблизости лес. то разведчики давно оторвались бы от врага, запутали бы следы и ушли. Но впереди лежало поле, покрытое ровным настом снега, и лыжня предательским следом оставалась позади.

«Теперь бы ветерок или поземку», — думал Матвей.

Но на небе не было, ни облачка, и месяц с ехидством смотрел на земные просторы, на копошившихся в снегу людей, и ему не было никакого дела до всего происходя­щего.

2

До самого рассвета продолжалась погоня. Два раза Горелов и Матвей отрывались от преследователей, но оба раза у гвардии старшего сержанта лопались ремни крепления, и пока разведчики заменяли их новыми, внизу в лощине появлялись черные точки, которые быстро при­ближались и увеличивались.

— Не отстают, — сказал Матвей, вглядываясь в без­молвную даль.

Первые три немца были примерно на расстоянии кило­метра, еще двое в полутора километрах; остальные где-то за следующим перевалом.

— Хотят отличиться и на нас заработать по желез­ному кресту.

— Давайте их перестреляем, — вдруг предложил Матвей.

— Это не так просто, да и шуму наделаем. Подождали, пока из-за перевала покажутся остальные трое немцев, и опять налегли на палки.

Теперь разведчики шли среди редкого, чахлого кустар­ника. Над синеватым покровом снега то тут. то там тор­чали группами и в одиночку березки, сосенки и ели. Мест­ность постепенно понижалась. Лыжи то и дело провали­вались, цеплялись за кустарник, пни и заросли трав. От разведчиков валил пар, и они всё чаше на ходу хватали снег.

Горелов и Матвей торопились. Они знали, что если до рассвета не оторвутся от противника и не уйдут, то днем им придется туго. Сейчас их преследует всего во­семь человек. А днем, может быть, начнут погоню сотни солдат. Это будет даже не погоня и не преследование, а облава. Стоит только поднять тревогу, и все части, соединения, прячущиеся в лесах, лощинах и раскварти­рованные в деревнях, придут в движение.

«Эх, если бы изменилась погода!» — мечтал Матвей.

Но небо по-прежнему было ясное, чистое.

Только на рассвете, когда разведчики подошли к тор­фяному болоту, подул легкий ветерок и на востоке появи­лось белое, как вата, облачко. Сибиряк ожил.

— Вы видите? — указал он на облачко. Горелов с безразличием посмотрел на восток.

— Это наше спасение.

Горелов не ответил. Его в эту минуту больше интере­совало болото, над которым дымила испарина. Это был нехороший признак. Испарина говорила о том, что бо­лото не замерзло. А раз так, то переходить через него было нельзя. Обойти его стороной тоже невозможно — оно простиралось на десятки километров.

— Вот так зашли! — сказал Горелов и кивнул голо­вой на болото. — Дымится. Значит, зыбун. Куда теперь подадимся — вправо или влево?

Матвей внимательно посмотрел на снежную равнину и уверенно заявил:

— Мы зашли в самое надежное место. Падун нас не задержит, не беспокойтесь.

— В чем же тогда дело? Почему мы стоим?

— Давайте, товарищ гвардии старший сержант, пере­бьем преследователей, — опять заговорил Матвей. — Из этой западни они никуда не уйдут. И бояться шуму не­чего. Здесь кругом — ни души. В этих гиблых местах ни одна часть стоять не будет. А потом... — И он указал на восток. — Глядите! — Белое облачко уже превратилось в фиолетовую тучу. — К вечеру, а может быть и раньше непогода будет... Все следы заметет. И концы в воду…

Горелов был осторожным разведчиком и обычно избе­гал встреч и стычек с противником. Но сейчас он. взве­сив все шансы за и против, решил, что Матвей, пожалуй, прав. Самое лучшее средство отвязаться от настойчивых преследователей, обеспечить себе жизнь и тайну развед­ки — уничтожить врага.

3

На берегу болота разведчики устроили ложный при­вал, который давал право преследователям думать, что их жертвы находятся в печальном состоянии и еще один-другой нажим и с ними всё будет кончено. С этой целью разведчики под елью вытоптали место для лежания, вы­бросили из вещевых мешков последние пачки концентра­тов и две банки консервов. Затем Горелов сделал надрез финкой на руке, вымочил бинт в крови, измял его и бро­сил так, чтобы его сразу заметили.

— Пусть думают, что кто-то из нас ранен.

После этого разведчики встали на лыжи и зашагали по зыбкой равнине.

Несмотря на то, что болото было покрыто снегом. Матвей безошибочно выбирал надежный, верный путь. Ориентиром ему служили чахлые березки и ели. Он знал, что там, где деревья, — болото заросло толстым слоем мха.

Горелов молча наблюдал за сибиряком, который вел себя как заправский таежный охотник, готовившийся пе­рехитрить осторожного и опасного зверя.

Он умышленно петлял и делал огромные зигзаги.

«Западню готовит, — сообразил Горелов. — Смекали­стый парень».

Пройдя с полкилометра, разведчики залегли в ель­нике, выбрали поудобнее место для обстрела, проверили автоматы и стали ждать.

Вскоре появились три немца, а за ними еще двое. Солдаты столпились у привала разведчиков, стали сове­щаться, часто поглядывая на болото.

Горелов и Матвей следили за каждым движением врагов, опасаясь, что вдруг эти пятеро немцев, не подо­ждав отставших, продолжат преследование. Тогда поло­жение сразу осложнится, так как остальные, услышав выстрелы, могут уйти назад.

Но опасения разведчиков оказались напрасными. Солдаты, поспорив между собой, сняли из-за плеч кожа­ные ранцы, сели на снег и принялись подкрепляться.

Минут через тридцать пять — сорок подошли осталь­ные. Солдаты снова посовещались и, не дав отдохнуть только что пришедшим, заскользили по снегу.

Немцы шли цепочкой — метрах в пяти друг от друга. Все они были рослые, как на подбор. Впереди шагал огромный белобрысый детина в зеленом вязаном шлеме.

— Бить будем одиночными, — приказал Горелов. — Подпустим вон до той березки, и тогда...

Матвей понимающе кивнул головой.

— Вы, товарищ гвардии старший сержант, берите на мушку первых, а я начну с последних.

Немцы быстро приближались. Уже были слышны скрип снега, похлопывание лыж и отдельные голоса. А разведчики, затаив дыхание, лежали в укрытии и с на­растающим напряжением следили за каждым шагом врага.

Но вот первый немец поравнялся с березкой.

— Огонь! — скомандовал Горелов.

Первый немец с удивлением поднял голову, и тут же грянуло два глухих выстрела.

Белобрысый детина выронил палки, шагнул раз-дру­гой, пошатнулся и упал на снег. Свалился без крика и последний немец. Затем упало еще двое. Остальные чет­веро растерянно заметались, махая палками и хлопая лыжами по снегу, пытались повернуть назад. Но пока они проделывали это, свалились замертво еще двое. Остальным двум всё же удалось укрыться в зарослях ельника.

Разведчики, надеясь, что те пойдут по лыжне, стали ждать. Но прошло несколько минут, а немцев всё не было.

Оставалось одно из двух: или те залегли, или уходят под прикрытием деревьев. Так или иначе, но медлить было нельзя.

— В обход! — скомандовал Горелов.

Матвей вскочил и, прячась в ельнике, побежал вправо. Он бежал быстро, не замечая, что ветви больно хлещут по лицу. Все его мысли, все его желания были сосре­доточены на том, как бы не прозевать и не упустить немцев.

Пройдя по прямой метров триста, он повернул к бе­регу и на одной из прогалин увидел своих врагов. Не разбирая пути, часто проваливаясь в снегу и в болотной жиже, они тоже спешили к берегу.

— Ага!.. — скрипнул зубами Матвей, и его охватило чувство торжества и мести.

Намного опередив немцев, он вышел на берег и, скры­ваясь за кустами, пробрался к тому месту, где те долж­ны были выйти из болота; притаился. Вот так же он не один раз выслеживал загнанного зверя.

Немцы уже были на расстоянии прицельного вы­стрела, а Матвей всё медлил. Он с каким-то жестоким спокойствием смотрел, как они с отчаянным усилием, ру­ганью выбирались из трясины.

Наконец немцы, выйдя из нее, поспешно вытерли об полы шинелей лыжи, оглянулись назад и побежали прямо на Матвея.

Матвей вскинул автомат и два раза нажал спусковой крючок. Потом он обшарил трупы убитых, забрал доку­менты, письма и пошел навстречу Горелову.

4

Во второй половине дня тучи заволокли небо и опять вихрем закружилась метель.

Горелов и Матвей, пользуясь ненастьем, остаток дня и всю ночь, не давая себе ни минуты отдыха, шли на восток и только незадолго до рассвета достигли знако­мых местстарого, замшелого урочища.

Теперь им оставалось недалекопройти километров пять среди вековых елей и бурелома, спуститься к зыбу­чему болоту, а там и наша оборона.

Усталые, мокрые Горелов и Матвей шли, мало обра­щая внимания на то, что делается вокруг.

Вот и конец сумрачному урочищу. У болота, где де­ревья переходили в кустарник, они стали спускаться вниз и тут заметили совсем свежие следы.

Разведчики внимательно осмотрели их. Это были следы врагов. Всего несколько минут назад здесь прошла большая группа немецких солдат. Она направлялась в сторону нашей обороны. Сомнений больше не остава­лосьвраги решили пробраться в наш тыл через бо­лото.

— Дело дрянь, — сказал Горелов. — Придется свора­чивать в сторону, а то как бы...

У самого болота послышался подозрительный шорох, и между кустов из пелены метели появилось до взвода вражеских солдат.

У Матвея перехватило дыхание и ноги налились свин­цовой тяжестью.

А немцы, окрикнув разведчиков и не получив ответа, уже не скрывали своего присутствия, рассыпались в цепь и, подбадривая друг друга резкими криками, запрыгали по кустам.

Матвей, всё еще не понимая всего случившегося, смо­трел на быстро приближавшихся вражеских разведчиков. Казалось, всё конченоникакого выхода. Оставалось одно — дорого продать свою жизнь. И Матвей готов был сделать это. Но вдруг он услышал шёпот Горелова:

— Приготовиться! Пойдем на прорыв.

Эти слова были произнесены спокойно, немного глухо­ватым голосом, и они были сказаны так, что у Матвея сразу пропал страх перед врагом.

.«Нет, врете, живьем не возьмете», — подумал он с нарастающей злобой.

Немцы были уже совсем рядом, им оставалось сде­лать еще один бросок, и в это время раздалась команда Горелова: «Вперед!» — и короткие очереди потрясли ноч­ную тишину.

Матвей тоже дал несколько коротких очередей, весь согнулся, ударил лыжными палками о снежный наст и бросился вниз, к болоту. А дальше ничего не видел и не слышал. Не помнил он и как добрался до болота, как вместе с Гореловым бежал по зарослям лозника, куги и камыша. Только пробежав несколько десятков метров по топям, он остановился, тяжело дыша. Остановился и Горелов. Сзади, среди ночной тьмы и метели, взлетали в небо ракеты, слышались крики и захлебывающиеся очереди автоматов.

Постояв с минуту, разведчики снов;, кинулись вперед. Они бежали, не разбирая дороги. Под ногами ломался тонкий лед, хлюпала вода, за ноги то и дело хватали цепкие заросли карликовых березок, сосен, камыша и куги.

Но вот крики и выстрелы стали постепенно стихать. Немцы не рискнули идти в зыбучее болото и топи.

Тяжело дыша от усталости, Матвей брел за Горело­вым. Вдруг он споткнулся и схватился обоими руками за чахлую, давно засохшую березу. Но она оказалась подгнившей, и Матвей рухнул в ледяную болотную жижу.

Горелов подхватил товарища, помог ему встать на ноги. Прислушался. Криков больше не было слышно. Стрельба заметно ослабла. Только ракеты по-прежнему одна за другой врезались в небо.

Чувствуя, как холод сковывает тело, слыша, как сильно стучат у Матвея зубы, Горелое бодро сказал:

— Главное сделано — ушли от немцев. Теперь надо выбираться из этой трясины.

Разведчики долго кружили по болоту, пока, наконец, не вышли на сухое место. Одежда на них обледенела. Всё тело Mai вея покалывали сотни иголок. Валенки от мо­роза съежились и стучали как деревянные колодки.

— У меня всё нутро застыло, — признался он Горе­лову.

— Крепись, уже скоро конец нашей маяте.

Горелов тоже весь обледенел, его усы и брови пре­вратились в сосульки. Но он крепился и даже шутил. В его могучем теле таилась огромная, ненасытная жиз­ненная сила.

Словно сквозь сои Матвей услышал окрик часового и голос Горелова. Он с трудом открыл глаза, и радость обожгла сознание. Впереди был бруствер траншеи. «Зна­чит, мы пришли, — подумал он. — Значит, мы дома».

Глава двадцать вторая

1

Через полчаса Горелов и Матвей, переодетые в сухую одежду, красные от выпитой водки, сидели в штабе ба­тальона и рассказывали о результатах разведки.

Спирин, слушая разведчиков, часто переспрашивал, уточнял то, что его интересовало, быстрыми движениями наносил на карту какие-то линии, стрелки, черточки, кру­жочки, крестики. Лицо его, худое и смуглое, было возбу­жденно, а глаза то быстро бегали по карте, то вдруг останавливались на лицах разведчиков. Чувствовалось, что он о чем-то напряженно думал, что то вспоминал, взвешивал, сопоставлял.

— Да, это так! Это так! Иначе и быть не может! — воскликнул он, наконец, и глаза его, еще раз скользнув по карте, задержались на Ширяеве. — Данные дивизи­онной и армейской разведок о месте расположения баз противника не верны! Да, да! Это так! Это теперь для меня так же ясно, как дважды два — четыре. Базы в рай­оне квадратов 43 и 28 — ложные, декоративные. Они со­оружены противником для отвода глаз, для введения в заблуждение и нашей разведки, и нашей авиации, и нашего командования. Настоящие, подземные базы про­тивника с горючим, боеприпасами и продовольствием находятся вот здесь, — указал он карандашом на кар­ту, — в терновской лощине, в квадратах 85 и 84... Ваши предположениятоварищ гвардии старший сержант, с моей точки зрения, верны! Горелов вскочил.

— Сидите, сидите! — сказал Спирин.

Ширяев с улыбкой смотрел на воодушевленное, энер­гичное лицо своего начальника и друга. За время со­вместной службы он настолько изучил его, что по отдель­ным движениям, по взгляду мог судить о настроении Спирина.

Сейчас Спирин был особенно взволнован и резок в движениях. Ширяев знал, что это результат каких-то больших внутренних переживаний, каких-то важных мыс­лей и выводов. Ему хотелось спросить, узнать о них, но он молчал, ждал, когда комбат сам расскажет. И он не ошибся. Спирин, закурив папиросу, вдруг спросил:

— Ты знаешь, Сергей Васильевич, почему я пришел к таким выводам? — и уверенно заговорил: — Посмотри как следует на карту, сопоставь данные разведки, и ты сам всё поймешь... Во-первых, базы противника в ква­дратах 43 и 28 находятся почти на открытом месте и плохо замаскированы. Во-вторых, при налетах нашей авиации, если ты замечал, раздавались взрывы незначи­тельной силы и вспыхивали незначительные пожары... Значит, на этих, так называемых базах, находится столько взрывчатых веществ и горючего, чтобы создать видимость и обмануть бдительность наших летчиков. В-третьих, противник, окруженный со всех сторон и пи­тающий свою армию продовольствием, боеприпасами и горючим только при помощи транспортной авиации, сей­час дорожит каждым сухарем, каждым снарядом, каж­дым литром бензина, прячет их так, чтобы мы не могли обнаружить. Отсюда рытье подземных складов, уничто­жение местного населения... Доводы убедительны?

— Да, убедительны, — сказал Ширяев.

— Сосредоточение танковых частей в квадратах 73, 76 и 79 тоже не случайно. Танки хорошо замаскированы и занесены снегом.

— И какой же вывод можно сделать из этого? — по­интересовался Ширяев.

— Из одного факта, что танки стоят в лесу, хорошо замаскированы и занесены снегом, — выводы сделать, ко­нечно, нельзя. Но если учесть, что противник находится в мешке и занимает глубокую круговую оборону, если учесть, что за последние месяцы танковые атаки со сто­роны противника совсем прекратились, то многое станет ясно.

— Что например?

— Из-за недостатка бензина, из-за стратегических и тактических соображений противник значительную часть танков зарыл в землю, превратив их в доты и дзоты, а другую часть танков сосредоточил в ряде пунктов, в частности, в квадратах 73, 76 и 79, то есть вблизи бензобаз... Логично?

— Вам бы, Константин Федорович, быть не команди­ром батальона, а командармом, — пошутил Ширяев.

— Академия и война кое-чему научили, — ответил серьезно Спирин.

Потом он, отдав приказ старшему адъютанту баталь­она Фомину срочно заминировать район болот и отпра­вив Горелова и Матвея в санвзвод, так как у обоих раз­ведчиков оказались слегка обмороженными руки и ноги, стал поспешно собираться к отъезду на командный пункт полка.

2

Возвращаясь к себе в разведвзвод на рассвете, Горе­лов, выпивший немного лишнего, был разговорчив и склонен к философствованию.

— Что ни говори, а интересный каш брат, русский солдат. Выносливей его ист. Верно я говорю? — И сам себе отвечал: — Верно. Вот возьмем, к примеру, вас, Чер­ных, или меня. Несколько часов назад мы были не люди, а ледяшки. Думали всё, конец нам пришел. Ан нет. Выпили малость, закусили, отогрелись и снова ожили. А отдохнем в санвзводе, отоспимся, и тогда опять можно идти куда угодно, хоть к чёрту на рога. Не страшно.

Матвей, тоже выпивший изрядно, наоборот, всю до­рогу молчал, зябко ежился. Его клонило ко сну. Он часто зевал, с трудом улавливал смысл того, что говорил Го­релов.

Еще было темно, но приближение рассвета уже чувст­вовалось по той особой тишине, которая бывает только »а рассвете, по свежему дыханию ветерка, серому небу, приятному запаху дыма, доносившемуся из хозвзвода.

Разведчики невольно ускорили шаг и вскоре в ло­щине, среди деревьев, показались блиндажи второго эшелона. У хозвзвода, в ямах, пофыркивали лошади, и из кухонь, спрятанных в шалашах, струился ароматный дымок. Он прямыми, негнущимися столбами поднимался вверх, растекался по косматым ветвям елей и медленно растворялся в предутреннем мраке.

От всего этого веяло чем-то родным и близким.

Первым, кто заметил разведчиков, была Аня.

— С возвращением вас! — закричала она весело.

— Спасибо! — ответил Горелов.

— Наверное, проголодались? Хотите по кусочку мяса!

— Это было бы неплохо, — погладил усы Горелов. — Это было бы кстати.

Аня нырнула в шалаш и тут же вынесла в миске два дымящихся куска мяса.

— Отведайте.

Но Матвей отказался.

— Или заболел? — забеспокоилась Аня.

— Что-то знобит.

— Тогда идите в санвзвод, — посоветовал Горелов. — А я малость подзаправлюсь и тоже приду.

Однако Матвей в санвзвод не пошел, а отправился к себе в подразделение.

Над болотом стояла густая испарина. Несмотря на сильные морозы, оно еще не замерзло, а только покры­лось толстым слоем пушистого снега и казалось безобид­ной белой равниной. По склону безымянной высоты чернели сосны, а ниже виднелись провалы блиндажей, заделанных плащ-палатками.

Стараясь не шуметь, Матвей открыл дверь своего блиндажа и остановился. Мирно спавшие Алексей, Сте­пан и Албеков, знакомый запах жилья пробудили в нем приятно-радостные чувства. Он даже ощутил, правда, на один миг, точно такое же чувство, какое он обычно испы­тывал, когда возвращался домой после долгого пребыва­ния в тайге.

— Ребята!— позвал он.

Албеков шевельнулся и открыл глаза. Увидев Мат­вея, он проворно вскочил.

— Матвейка! — в его голосе, в движениях было столько неподдельной, искренней радости, что Матвей до того расчувствовался, что обнял Карнма, с которым, обычно, часто ссорился.

Проснулись и Алексей с Степаном.

Алексей быстро протер глаза, сел на нары н весело крикнул:

— Карим, поцелуй его за меня!

— Это можно! — ответил тот, целуя Матвея. — По такому случаю и десять, и сто раз поцеловать можно. — И тут же не вытерпел, просяще мальчишеским тоном заговорил: — Ну, как, всё в порядке? Рассказывай, где был, что видел?

— Обожди, не тараторь, — остановил его Степан,— Человек с дороги, голодный должно быть.

Албеков бросился к печке:

— Мы тебе, чёртушка, кое-что здесь приготовили. Только разогреть нужно.

— Не трудись. Я уже поел.

— Как поел? Где поел? — с разочарованием спраши­вал Албеков.

— У комбата.

— Тогда рассказывай...

Алексей и Степан уступили место Матвею в середине. Но Матвей с трудом забрался на нары, ткнулся головой в еловые ветки, заменявшие подушку, и тут, же уснул.

3

Матвей спал как убитый и проснулся только на вто­рые сутки вечером от веселого девичьего смеха.

«Аня, — подумал он. — А еще, чьи же это голоса? Ага, Албекова и Иванчука».

Разведчики наперебой, друг перед другом, стремились показать свое остроумие, свое превосходство. Это, как видно, нравилось и льстило Ане, и она то и дело весело хохотала.

Матвей лежал, прислушиваясь к разговору и смеху. Он выспался, отдохнул, и тяжелые мысли как-то сами собой рассеялись, мир стал светлее и ярче. Потом, когда надоело лежать, он заворочался. Разговор на миг прекратился. Но Аня тут же весело и шутливо ска­зала:

— Вставайте, товарищ гвардии ефрейтор, довольно спать. Так можно проспать не только царство земное, но и небесное... Ну, вы и спите! Я с гвардии младшим лей­тенантом два раза приходила к вам. И оба раза зря.

— Люди, почему не разбудили? — вскочил Матвей.

— Пробовали, да ничего не вышло. Вы так спали, что из пушек палине разбудишь.

Матвеи не поверил.

— Честное комсомольское, — сказала Аня. — Посмо­трите на свои руки и ноги.

Они были не только смазаны, но и забинтованы. «Нет, она молодец!» — решил Матвей об Лене. Поболтав немного, Аня собралась уходить. Матвей стал упрашивать ее побыть еще немного.

— Не могу. Скоро ужин будет готов. Поднялся и Иванчук.

— А ты куда? — поинтересовался Матвей.

— Пойду в хозвзвод водички напьюсь.

— Зачем ходить, когда у нас целое ведро стоит? Пей сколько хочешь, — сказал Албеков.

— У вас не такая, — засмеялся Иванчук.

— А тебе какой надо? Особой, сладкой? — съязвил Матвей.

Когда Аня с Иванчуком ушли, Алексей, шутя, ска­зал:

— Тут что-то неладно. Гляди, Матвей, прозеваешь девушку!

— Ты думаешь? — насторожился Матвей и проворно стал одеваться.

— Не чуди, — остановил его Степан. — Или ты хо­чешь, чтобы над тобой смеялся весь батальон?

Матвей заколебался. А Степан продолжал:

— Я бы никогда ни за одной юбкой не побежал. Если дружишь с девушкой, или любишь девушку, то должно быть взаимное доверие и уважение.

— Правда, правда, — закивал головой Албеков.— Верность должна быть вот здесь, — прижал он руку к сердцу. — Правду я говорю?

— Конечно, — сказал Алексей. — А у тебя, Карим, жена хорошая?

Албеков весь засиял и полез в карман за фотографи­ческой карточкой.

— У меня женадруг и верный товарищ.

— Да, дружба и верностьвеликое дело, — задум­чиво сказал Степан.

У блиндажа раздались шаги. Албеков, думая, что возвращается Иванчук, предложил товарищам:

— Давайте, ребята, разыграем его!

Но это был не Иванчук, а гвардии капитан Ширяев. Он был весь, в снегу и вошел в блиндаж не как обыч­нотихо и спокойно, а порывисто, чуть ли не вбежал.

—Товарищи!—произнес он, и голос его дрогнул, а глаза заблестели:—Товарищи! — повторил он.— Случилось, наконец, то, чего мы так долго ждали! Наши войска под Сталинградом перешли в наступление по всему фронту!.. Только что получена сводка «В послед­ний час»... На северо-западе Сталинградского фронта оборона противника прорвана на протяжении тридцати километров и на юге на двадцать километров... Наши войска за три дня наступления продвинулись на шестьдесят-семьдесят километров... Занят город Калач и ряд станций. Прервана железная дорога, снабжавшая войска противника... Взято в плен более тридцати тысяч солдат и офицеров... На поле боя осталось свыше четырнадцати тысяч трупов...

У Алексея из глаз брызнули слезы. А Матвей преры­вистым голосом спрашивал:

— Товарищ гвардии капитан! Товарищ гвардии капи­тан! Неужто это правда? Значит, крышка фашистам? Капут Гитлеру?

— Крышка! Капут! — ответил взволнованный Ши­ряев. Положил на стол листовку и, направляясь к двери, сказал: — Ну, я побегу. Мне нужно обойти все подразде­ления и блиндажи.

Он обеими руками поправил шапку, затем висевший на боку пистолет и вышел.

Глава двадцать третья

1

Сообщение Совинформбюро о начале разгрома немец­ких войск под Сталинградом с молниеносной быстротой распространилось среди личного состава батальона. Сол­даты и командиры, с таким напряжением и столько вре­мени следившие за невиданным в истории человечества сражением, ликовали.

Трудно описать и передать то оживление, тот подъем и ту радость, которые царили среди людей, оторванных от семей, мирной жизни, заброшенных войной в глухие урочища и болота, постоянно находившихся в непосред­ственной близости от врага и смерти.

Солдаты и командиры обнимали друг друга, поздрав­ляли с победой. У многих на глазах блестели слезы ра­дости. Кругом слышались оживленные разговоры, воз­гласы, смех.

Неизвестно, по чьей инициативе, над каждым блин­дажом второго эшелона появились красные флажки. А старшина хозвзвода Глушко, расчетливый и скупой на выдачу продуктов, велел поварам готовить праздничный, из трех блюд, обед. Сегодня он был до того щедр, что даже не пожалел взять из неприкосновенного запаса ящик какао и несколько ящиков молока-сгущенки.

— Варите, товарищи, погуще да послаще, — говорил он поварам. — В такой день не жалко!

В сообщении Совинформбюро ни слова не было ска­зано о Ленинграде, но по солдатскому беспроволочному и надежному телефону уже из уст в уста передавалось, что н под городом Ленина готовится такой улар, после которого немцам никогда не оправиться. Солдаты гово­рили об этом как о деле уже решенном, и в их охрипших, простуженных голосах были радость и уверенность, была неизмеримая гордость за свою Родину и за свою армию.

Ширяев, обходя подразделения, не узнавал людей. Он смотрел в возбужденные, радостные лица, сияющие глаза солдат, слушал их страстные возгласы и сам зара­жался этим подъемом и веселостью.

«Да, это начало великих событий, — думал он. — Это начало разгрома и гибели врага!>— По сотне незри­мых примет Ширяев чувствовал не просто нарастание боевого духа у солдат, а перелом в их взглядах на врага, на исход войны.

Перед ним были уже не те солдаты, с которыми он отходил под напором врага с боями к Москве в 1941 го­ду. И даже не те солдаты, с которыми он просидел здесь, в обороне, в этих топях и болотах, больше года.

Те солдаты были молчаливые и угрюмые. Слушая сводки об оставлении нашими частями и соединениями деревень, сел. станций, городов, они тяжело вздыхали, избегали смотреть друг на друга, изнывали от неизвест­ности, тоски и горя.

Многие не знали, где их семьи, у многих семьи были на территории, оккупированной врагом. И когда Ширяев появлялся в подразделениях, его прежде всего спраши­вали: до каких пор будут отходить наши войска и до ка­ких пор немцы будут глумиться над нашим народом, разорять и топтать нашу землю? А солдат первой роты Чемоданов, родом из Курской области, потерявший дом и семью, однажды, в минуту отчаяния, даже заявил, что он больше ни во что не верит.

Теперь же перед ним были совсем другие солдатывеселые, жизнерадостные, шумные. И громче всех, и больше всех радовались те, у которых семьи были на территории, захваченной противником

— Вот чует мое сердце, чует, что родичи живы! — говорил каждому Чемоданов. — И я их найду. Ей-богу, найду. И жинку, и мать, и деток. Всех найду. Только бы скорее в наступление!

И те, к кому он обращался, с удивлением смотрели на товарища. Его словно подменили. Если раньше он ходил угрюмый, небритый, сторонился всех, то теперь с его выбритого и вдруг помолодевшего лица не сходила улыбка. И ходил он не сутулясь, а прямо, с высоко под­нятой головой.

— Ух, мы и всыплем фашистам! — говорил другой, пожилой солдат Фисенко, семья у которого жила под Ка­лачом.

— Пора! — вторил им автоматчик Рябов, родом из Орловщииы. — Час расплаты давно настал.

Солдаты рвались в бой, мечтали о мести.

2

Волна подъема захватила и разведчиков. Они с жад­ностью набрасывались на сводки Совинформбюро, рас­сматривали карту боевых действий под Сталинградом, с интересом изучали положение дел на других фронтах, в частности, под Ленинградом, рвались в разведку.

— Теперь фашистам крышка! — твердил Матвей. Сообщение Совинформбюро до того воодушевило его, что он не только окончательно уверовал в скорую победу советских войск над немецкими захватчиками, но и в свое бессмертие, и мечтал, как он вместе с товарищами по оружию пройдет освободителем по советской земле, как вступит на вражескую территорию и повергнет в прах ненавистных фашистов. С повышенным любопытством прислушивался он к разговорам солдат, с нетерпением ждал, когда войска Северо-Западного фронта тоже перейдут в наступление.

Но на фронте внешне всё было по-прежнему. Немцы так же, как и раньше, производили какую-то перегруппи­ровку своих войск, так же вели из артиллерии и миноме­тов беспокоящий огонь, делали налеты на наши подраз­деления.

Ничего существенного, казалось, не произошло и в жизни батальона и разведвзвода.

И всё же острый глаз Матвея замечал, как нарастают события н как незримо, но верно закручивается стальная военная пружина.

По мнению Матвея, совсем не случайно, командир полка вызвал к себе ночью на командный пункт Спи­рина, Ширяева и Васина. Совсем не случайно, вернув­шись от командира полка, комбат собирал командиров рот и их заместителей. Совсем не случайно, в батальоне появились инструкторы ПОДИВА, работники оператив­ного и разведывательного отдела дивизии и армии.

В ротах шли партийные и комсомольские собрания, в подразделениях второго эшелона — митинги. И везде слы­шались одни и те же бодрые, уверенные и гневные слова.

— Скорей бы! Скорей бы в наступление!

3

Одно тревожило и угнетало Матвея. Все разведчики сутками пропадали на передовой, а он сидел во втором эшелоне, с досадой и нетерпением ожидая, пока заживут обмороженные руки, ноги и лицо. Правда, он считал себя здоровым и готовым к выполнению любого задания, но Васильева была иного мнения. Она. как медик, не разре­шала ему даже выходить из блиндажа.

— Вот попал, — жаловался Матвей товарищам. — Ты бы. Алешка, посодействовал. Будь другом, скажи сестричке, пусть снимет с меня арест... У меня же нет ничего, всё зажило.

— А почему ты сам не попросишь?

— Я уже ей все уши прожужжал. И никакого толку.

— Подхода не имеешь, — пошутил Степан. — Ты же ам говорил, что гвардии младший лейтенант душевная...

— Душевная-то она душевная, — сказал Матвей и многозначительно посмотрел на Алексея, — толыо смотря к кому. Вот к Алешке — свеча восковая, а ко мне кре­мень...

На другой день разведчики явились возбужденные и радостные. По лицам Алексея, Степана и Албскова Мат­вей сразу, с первого взгляда, догадался, что произошло что-то значительное. И он не вытерпел, стал расспраши­вать, что случилось.

— Ты не меня, а вон его спроси, — кивнул головой Албеков на Иванчука. — Он сегодня именинник.

Иванчук сидел на нарах и с невозмутимым спокой­ствием курил немецкую сигарету. Но глаза его, серые, с зеленоватым отливом, смеялись.

— Тнмоха!

Иванчук сбил с сигаретки пепел и холодно посмотрел на Матвея.

— Брось, Тимоха, валять дурака.

Иванчук захохотал и, притянув к себе Матвея, стал весело рассказывать:

— Эх, Мотря, жаль, тебя не было! Ты бы посмотрел, как Трофим Петрович, недисциплинированный и невы­держанный разведчик, ловко облапошил немцев...

Оказывается, Иванчук, наблюдая за вражеской транс­портной авиацией и аэродромом, раскрыл тайну свето­вых сигналов. Об этом он немедленно доложил Спирину, который, отозвав разведвзвод в район бань, приказал при появлении транспортных самолетов противника выпустить серию ракет: сперва три белых, затем три красных, по­том три зеленых.

— И представь себе, друже. такую картину: двадцать восемь самолетов, один за другим, как по щучьему ве­лению, открывают люки и сбрасывают к твоим йогам груз. А в этом грузе... — Иванчук проворно, словно жонг­лер, вынул из многочисленных карманов две бутылки шнапса, красочного сахарного деда мороза, несколько кружков копченой колбасы, сверток ветчины, баночки с икрой, халвой и вареньем. — Одним словом, фашисты выручили... Оделили нас рождественскими подарками...

Свою удачу Иванчук собирался отмстить с друзьями опустошением двух бутылок шнапса, но как назло явились Кочерга и Корольков. Иванчук незаметно при­крыл плащ палаткой всё принесенное и с притворной вежливостью протянул Кочерге руку:

— Комсомольскому богу! Другу, учителю и отцу род­ному!

— Будущей артистической звезде! — отшутился Ко­черга.

— Что это вас, товарищ комсорг, уже давненько не видно? — продолжал язвить Иванчук. — Или опять ка­кая-нибудь идейка в голову стукнула?

— Вы, товарищ Иванчук. прозорливец какой-то. На три метра в землю видите! У меня действительно есть одна замечательная идея. Выйдемте, товарищи, на ми­нутку из блиндажа!..

Разведчики, улыбаясь и перемигиваясь, исполнили желание своего комсорга.

Кочерга с Корольковым, сойдя с тропинки па засне­женную поляну, стали быстро разворачивать белое полот­нище, сшитое из четырех простыней, на котором было что-то нарисовано.

Разведчики с интересом смотрели на полотнище, а когда оно было растянуто, звонко и заразительно за­хохотали.

— Вот это да! — закричал Матвей, хватаясь руками за живот. — Вот это чертило!

На полотнище крупным планом был изображен на фоне виселицы бесноватый фюрер. На голове его торчал хохолок, безумные глаза остекленели, на худом костля­вом теле висели клочья мундира и штанов, а вверху, над виселицей, на немецком языке было написано: «Капут».

— Остроумно, — сказал Алексей.

— Для чего это? — поинтересовался Албеков.

— Для приманки.

Глава двадцать четвертая

1

Темной, вьюжной ночью Кочерга, Алексей, Степан, Иванчук и два батальонных сапера выползли на брус­твер второй роты, осмотрелись и бесшумно направились в сторону противника.

У самого проволочного заграждения они залегли, еще аз осмотрелись, прислушались к ночным посторонним звукам и, не уловив ничего подозрительного, принялись за работу. Пока саперы возились с расстановкой мин натяжного действия, Алексей и Кочерга размотали полотнище, прибитое к двум сосновым жердям; Степан и Иванчук привязали нижние концы жердей веревкой пням. Затем они вчетвером стали поднимать жерди, из траншеи противника с глухим шипением, будто воду опускали горящие головни, взлетело в небо несколько ракет, а с высот по низине хлестнули пулеметные очереди трассирующих пуль.

Разведчики и саперы, разрывая снег, прижались к самой земле, замерли. Но метель была до того сильная, что свет ракет не достигал проволочного заграждения, а трассирующие пули, казавшиеся в темноте огненными светлячками, тянулись тонкими струями выше снежного наста.

Несколько минут разведчики и саперы не двигались, а когда потух свет ракет и замолчали пулеметы, вскочили, подняли жерди вместе с полотнищем, закрепили верхние концы за деревья и быстро поползли назад. В ротном блиндаже их ждали Ширяев, Горелов, Матвей и Албеков.

Как и в первый приход Матвея, в углу темного и мрачного подземелья сидел у телефонного аппарата связист, над головой которого чадила коптилка, так же, как . тогда, на нарах лежали усталые, замерзшие, только что сменившиеся с постов солдаты. Но теперь они не молчали, а вели оживленный разговор о сражениях под Сталинградом, о Котельниковской группировке немцев, которые по замыслам фашистского командования и Гитлера лично должны были прорваться к Волге и освободить из «котла» шестую армию Паулюса.

— Трудновато придется нашим, — говорил бородатый солдат волжанин, дымя едкой махоркой. — Им вроде как на два фронта придется действовать.

— О трудностях и говорить не приходится, — согласился с ним из угла нар простуженный бас. — Только другого выхода нет. Не выпускать же врага из «котла».

— Это верно, — кивал головой бородач. — Выпускать нам немца из-под Сталинграда несподручно.

— Не беспокойтесь, не выпустят. — не вытерпел Мат­вей. Ему тоже хотелось высказаться, изложить свою точку зрения на все события, поспорить, но он стеснялся Ширяева, внимательно прислушивающегося к разго­ворам.

Ширяев любил бывать в блиндажах на передовой, беседовать с народом, а еще больше любил слушать простые, мудрые солдатские рассказы. Всё это ему да­вало возможность не только сблизиться с солдатами, но и глубоко, безошибочно познать и изучить настроение каждого из них. И когда после ночного обхода рот, про­верка обороны, он садился за очередное донесение для заместителя командира полка, то в разделе «Политико-моральное состояние личного состава» меньше всего ссылался на данные заместителей командиров рот по политической части, а излагал свои мнения и думы о сол­датах, о их настроениях, боевой и политической под­готовке.

Когда вернулись разведчики и саперы, разговоры в блиндаже прекратились. Ширяев протер платком запо­тевшие очки и, щуря близорукие глаза, посмотрел на во­шедших. Взгляд его говорил: «Как, всё хорошо обо­шлось?».

— Полный порядок, товарищ гвардии капитан! — ответил весело Кочерга, потирая большие красные уши.— Классически получилось. Теперь дело за погодой и снай­перами.

— А не раскиснет за ночь ваше творение?

— Не должно, мы полотнище натерли воском.

— Если так, отдыхайте, — посоветовал Ширяев. — Когда надо будет, разбужу.

Разведчики пристроились кто на нарах, кто на зем­ляном полу, свернулись калачиком и тут же уснули. Уснули и солдаты-стрелки. В блиндаже теперь не спали трое: Ширяев, связист и Матвей.

Телефон что-то капризничал, часто зуммерил. Связист наклонялся к аппарату н заученно, механически повто­рял:

— Алло! Алло! Виноград слушает, — но, узнав, что проверка, успокаивался. Ему до того хотелось спать, что он с трудом при каждом зуммере открывал глаза. Вто­рой, подсменный связист был ранен при отыскивании об­рыва провода, а замена почему-то не являлась.

— Идите, отдыхайте, — сказал Ширяев. — Мы с Чер­ных за вас подежурим.

Связист молча снял с головы трубку, протянул гвар­дии капитану и, не вставая с места, откинул голову на­зад, прислонился к стене и тут же уснул.

— А вы почему не отдыхаете? — спросил Ширяев Матвея.

— Не хочется. Я за эти пять суток выспался вволю. Матвей часто выходил из блиндажа, но сейчас же

возвращался.

— Всё метет? — спрашивал гвардии капитан.

— Метет. Низовая. Так и крутит.

Затем Матвей садился на корточки, затихал. Но он не спал и даже не дремал. Он сидел и злился на метель, которая заставляет его бездействовать в такое горячее и напряженное время.

2

Не стихла метель и утром. Разведчики зло шутили над выдумкой Кочерги. Но в полдень снег прекратился, и на поголубевшем небе засияло солнце.

Горелов, Матвей и Албеков заняли свои снайперские посты. Через узкие бойницы им хорошо были видны и оборона противника, и проволочное заграждение, и по­лотнище с изображением Гитлера и виселицы.

Заметили полотнище и немцы. Да и не заметить его было нельзя: оно висело совсем рядом, в каких-нибудь шестидесяти метрах от их траншеи. Сперва в одном месте под бруствером блеснуло стекло, затем в другом. «Перископы», — подумал Матвей и усилил наблюдение. Он слышал топот ног, возбужденные голоса.

Появление полотнища с карикатурным изображением Гитлера вызвало переполох у командования противника.

А бесноватый, полуголый фюрер, ежась от холода и не спуская своих безумных глаз с петли, стоял во весь рост на «ничейной» земле, возбуждая любопытство не­мецких солдат.

Из года в год, из месяца в месяц, изо дня в день им Внушали о величии, божественности, бессмертии фюрера, и они привыкли трепетать при одном упоминании этого имени. И вдруг такая неслыханная дерзость и насмешка! Как тут было не посмотреть! И над бруствером траншеи то тут, то там стали появляться головы солдат в зеленых пилотках.

Вправо и влево от Матвея, пугая дневную морозную ти­шину, прогремели почти одновременно два выстрела. Это стреляли Горелов и Албеков. Матвей, выследив цель, тоже выстрелил. Затем, не спуская глаз с траншеи противника, он быстро перезарядил винтовку и стал ждать новой цели. Но в воздухе раздался противный, всё нарастающий вой, и за спиной, за бруствером траншеи, загремели раскатистые взрывы.

Матвей присел. А в воздухе всё чаще выли мины и посвистывали снаряды, всё чаще вздрагивала земля и вскоре всё слилось в единый сплошной гул.

В самый разгар налета Алексей вдруг увидел в пери­скоп выползавших из траншеи саперов противника.

— Прямо у траншеи немцы! — крикнул он на ухо Матвею.

Матвей вздрогнул и, сознавая всю опасность, поднялся из укрытия, прильнул к амбразуре, а увидев ползущих по снегу шестерых немцев, одетых в маскхалаты, как-то сразу успокоился и даже забыл о разрывах мин, снаря­дов и повизгивании шальных пуль и осколков.

Теперь для Матвея, кроме вражеских солдат, ничего не существовало.

3

Саперы были хорошо обучены и натренированы. Они ползли парами, прячась в снегу. Но вот они достигли первого ряда проволочного заграждения, приблизились к кольям и, не поднимаясь, стали перерезать ножницами проволоку.

Когда были перерезаны первые две проволочные нити, солдаты отвели их концы в стороны, сунули в снег и по­ползли дальше.

Вторая линия проволочного заграждения находилась на склоне перевала, обращенного в нашу сторону, и по­этому саперы, как только стали спускаться вниз, оказа­лись как на ладони. Это хорошо понимали вражеские солдаты, и они ползли быстро, рывками, почти не маски­руясь.

— Бей! — приказал Алексей.

Матвей прицелился и выстрелил в немца, ползшего в центре. Тот дернулся, ткнулся головой в снег и замер.

Ползший сзади, второй фашист, с удивлением поднял голову и тоже свалился.

Матвею удалось убить и третьего солдата, а с осталь­ными покончили Горелов и Албеков.

Противник, видя, что первая попытка не удалась, уси­лил огоньбыли пущены в ход все пулеметы и дально­бойная тяжелая артиллерия. Черные султаны земли вста­вали вдоль всей обороны второй роты, а пули часто сту­чали о бруствер, сдувая и взвихривая снежную пыль. Немцы хотели прижать к земле наших солдат, вывести из строя огнем пулеметов невидимых снайперов.

Матвей больше не прятался на дне траншеи. Он был уверен, что немцы неспроста усилили огонь. И не ошибся. Вскоре из траншеи выползло еще шестеро солдат, кото­рые так же, как и первая группа саперов, разбились на пары и поползли к проволочному заграждению.

Пятеро немцев ползли по всем правиламплотно прижимаясь к земле и старательно пряча головы в снегу; шестойчасто останавливался, то и дело поднимал руку к лицу. Матвею это показалось странным, и он стал вни­мательно наблюдать за ним, не упуская из вида и дру­гих. «Плачет», — вдруг догадался сибиряк, оттолкнул Алексея от перископа и припал к трубе. Немец был со­всем рядом, перед самыми глазами. Он оказался маль­чишкой лет восемнадцати с красным лицом и белыми бровями. Он действительно плакал, плакал навзрыд и полз навстречу своей гибели.

Однако слезы врага не разжалобили Матвея, наобо­рот, его охватило чувство, которое он испытал в первом бою и на болоте, когда с Гореловым уничтожил лыж­ников.

Прильнув щекой к холодному ложу винтовки, он ре­шил: «Начну со слезомоя». Но прежде чем нажать на спусковой крючок, еще раз взглянул на плачущего сол­дата, подползавшего ко второму ряду проволочного за­граждения. Взглянул и замер - в руке немца мелькнул белый платок.

Заметили белый платок и Горелов с Албековым. Это Матвей понял потому, что те, уложив пятерых немцев, прекратили стрельбу.

Не снимая палец со спускового крючка, Матвей сле­дил за каждым движением шестого немца. А тот, разры­вая в клочья маскхалат, прополз второй и третий ряд проволочного заграждения, приподнялся, взмахнул плат­ком и, пригибаясь к земле, запрыгал в нашу сторону.

Но немец сделал всего несколько шагов, споткнулся, потом вскочил, выпрямился и замертво свалился в снег.

— Свои сшибли! — сказал Алексей.

— Вот так номер! — вытер с лица пот Матвей и, по­молчав немного, добавил: — Видать силой посылают...

— Выдумка Кочергискандальная история для не­мецкого командования... если, не замнут здесь на месте, о ней будут знать в Верховной Ставке Гитлера.

— Почему же тогда они эту самую карикатуру сна­рядом не сшибут? — удивился Матвей. — Дали бы разок-другой и всё.

— А кто рискнет расстрелять фюрера?

Разведчики замолчали, так как из траншеи снова по­казались немцы. Но и эта группа солдат достигла всего лишь второй линии проволочного заграждения.

Напрасными оказались и следующие попытки.

Только поздней ночью, когда разведчики были ото­званы во второй эшелон для отдыха и подготовки к вы­полнению очередного боевого задания, немцам всё же удалось кошками сорвать полотнище.

Глава двадцать пятая

1

После, двухсуточного отдыха вечером Матвея и Го­релова вызвали в штаб батальона.

В жарко натопленном блиндаже было душно, тесно. Густой табачный дым струйками полз кверху, образуя под потолком зеленовато-голубую завесу. Матвей с тру­дом разглядел сидевших за столом Спирина, Ширяева, Васина и еще двух офицеров.

— Это мои знаменитые разведчики, — сказал полу­шутя, полусерьезно Спирин офицерам о Горелове и Мат­вее. — Прошу их любить и жаловать.

— Очень приятно, — поднялся маленький, худощавый и черный, с коротко подстриженными усиками майор. — Я начальник разведотдела дивизии. Гвардии майор Топо­лев. А это, — указал он на молодого, высокого и строй­ного, с женственно красивым лицом и большими задум­чивыми глазами капитана, — командир разведроты гвар­дии капитан Мельников.

— Мы уже знакомы, — сказал капитан.

— Тем лучше. Тогда давайте приступим к делу. — Тополев, погладив усики, плотно захлопнул дверь и рас­стелил на столе карту. — Теперь внимание, товарищи! Согласно указаниям командующего армией, командир дивизии приказал проникнуть через линию фронта в тыл противника, освободить из неволи наших людей, загнан­ных немцами в лес, на болото и гибнущих от голода, уничтожить базы противника в квадратах 84, 85 и, если возможно, если позволит обстановка, захватить «языка». Как видите, задание очень важное, — Тополев взглянул на Горелова и Матвея, словно желая проверить, какое впечатление произвели его слова на разведчиков, и про­должал: — Для выполнения боевого задания сегодня, и двадцать два ноль-ноль, разведгруппа в количестве пятидесяти человек под командованием гвардии капи­тана Мельникова сосредоточивается в районе третьей роты и, соблюдая все предосторожности, двигается по лощине к болоту...

— Лощина заминирована, — сказал Горелов.

— Там сейчас работают полковые и дивизионные саперы.

— Проходы уже проделаны, — доложил Спирин.

— Вот и отлично, — потер руки Тополев. — Затем разведгруппа незаметно для противника переходит линию фронта, углубляется в тыл, отыскивает наших людей и срочно, под охраной взвода гвардии лейтенанта Васина, переправляет их на нашу сторону. В это время развед­группа в количестве тридцати бойцов под командой гвар­дии капитана Мельникова сосредоточивается в районе баз противника. Как только люди будут переправлены через линию фронта, гвардии лейтенант Васин дает три зеленых ракеты. Это будет одновременно и сигналом к началу действий диверсионных групп, задача которых заключается в том, чтобы неожиданным, стремительным налетом ошеломить и уничтожить охрану баз, сжечь ма­шины, подорвать склады с боеприпасами, горючим и также быстро и незаметно исчезнуть. Вот, собственно говоря, и всё. Проводниками будут гвардии старший сержант Горелов и гвардии ефрейтор Черных. Вопросы ко мне есть? Нет? Тогда не будем задерживаться. За дело, товарищи!

К Матвею подошел Спирин:

— Чувствуете, землячок, какое вам оказано дове­рие? — сказал он. — Смотрите, не подкачайте! Держитесь уверенней и не отрывайтесь от Горелова.

— Слушаюсь, товарищ гвардии майор.

В намеченное время пятьдесят разведчиков двинулись по лощине к болоту. Они шли цепочкой друг за другом на расстоянии двух-трех метров. Ночь была темная, снежная.

Быстро, без всяких происшестви1, они добрались до болота.

— Теперь осторожней, — предупреждал каждого раз­ведчика Мельников. — Мы идем через трясину.

Матвей первым вступил на зыбкую почву. Тонкая корка льда, покрытая толстым слоем снега, гнулась и трещала. Во многих местах сквозь снег просачивалась вода. Ноги путались в камыше и в поваленных, наполо­вину сгнивших кустах карликовых берез. Но Матвей шел уверенно, каким-то особым чутьем таежного охотника предугадывая опасные места и ловко избегая трясин.

А сзади за ним, в полном безмолвии шли цепочкой сорок девять боевых товарищей.

2

Степан, перед самым уходом в разведку получивший из дома письмо, в котором мать извещала о гибели его отца под Сталинградом, шел замыкающим. Он шел по болоту уверенно, но почти механически, погруженный в свои горестные думы, и только когда Васин объявил, что они уже во вражеском тылу, с удивлением посмотрел по сторонам.

Он впервые был на территории, занятой противником, и думал увидеть что-то особенное. Но и лес, и поля, и небо были точно такие же, как по ту сторону зыбучих болот. Были такими же и снег, хрустящий под полозьями лыж, и мороз, покалывающий лицо, и ветер, шумевший в вершинах сосен. И всё-таки Степан почувствовал ко всему этому какую-то отчужденность, даже неприязнь. По этой земле ходит враг, он дышит этим воздухом, он смотрит своими наглыми глазами, глазами захватчика и убийцы, на этот лес, поле и небо. Он пожирает и уничто­жает, как саранча, всё то, что принадлежит советскому человеку, что создавалось таким трудом...

И чем внимательнее Степан вглядывался в окружаю­щее, тем лихорадочнее работали его мысли, сильнее кло­котала злоба.

Разведчики долго шли по густому, замшелому лесу, сильно побитому артиллерией, пока, наконец, не остано­вились у одной из лощин.

— Что там такое?—спросил Степан у Иванчука.

— Не знаю. — ответил тот. — Наверное, у кого-нибудь крепление лопнуло.

Но к ним подбежал связной Мельникова.

— Впереди, у группы сосен, землянки. Гвардии капитан приказал увеличить дистанцию и быть наготове.

Степан невольно потрогал автомат и стал смотреть перед. Разведчики уже подходили к группе старых сосен. Вот они миновали кустарник, вот вышли на поляну и остановились.

Приблизившись к толпе разведчиков, Степан заметил на негу два окоченевших трупа, рядом с которыми валялись Взбитый глиняный горшок и разорванная подушка. , — Это они... Это те самые старик и женщина, у которых мы были, — говорил Матвей, и голос у него дрожал.

Разведчики осмотрели лесное подземное селение. Но езде было одно и то жепочти у каждой землянки лежали полу заметенные снегом трупы женщин, стариков, детей.

Сомнений больше не оставалось. Здесь недавно орудовали фашисты. Это следы их рук.

Мельников, опасаясь попасть в ловушку и видя, как изменилось настроение у разведчиков, подал команду двигаться к квадратам 84-85.

3

К намеченной цели разведчики подошли глубокой ночью, на опушке леса разбились на группы прикрытия захвата.

После краткого совещания командиров и наблюдения за местностью группы прикрытия залегли в кустах, группы захвата поползли вдоль лощины.

Матвей с друзьями, попав в одну из групп захвата, ползли рядом.

Они ползли медленно, то и дело останавливаясь.

По дну лощины от одного шалаша к другому мимо штабелей ящиков расхаживали два часовых. У бензо­хранилищ тоже виднелись парные часовые.

Когда Матвей. Степан, Алексей и Албеков начали осторожно спускаться в лощину, их догнал Горелов.

— Вам, Старцев, и вам, Черных, без шума снять вон тех двух часовых, — указал он на дно лощины. — А вам. Андреев и Албеков, перерезать связь противника с тылом и фронтом...

Приказ Горелова ошеломил Матвея. Он всего ожи­дал. Только не этого. Правда, ему как охотнику, прихо­дилось в тайге орудовать ножом, но то были звери, а это люди. Пусть враги, но всё-таки люди.

Матвей на миг представил себе, как он будет действо­вать, и ему стало холодно. Но делать было нечего. При­каз командира — закон.

Сдерживая поднимавшуюся в теле дрожь, он молча передал Горелову лыжи. Степан проделал то же самое. Потом разведчики вынули финки и поползли — Степан впереди. Матвей за ним.

Невдалеке, по дороге, прошла группа саперов, чело­век десять, гремя лопатами и о чем-то громко споря между собой. За ними прошагали часовые.

Матвей и Степан, зарывшись в снег, притихли. Но вот Степан, выждав удобный момент, когда скрылись саперы и часовые за шалашом, вскочил и бросился к штабелю ящиков, находившихся почти у самой дороги.

Матвей видел, как он прыгнул в тень, прижался к ящикам и застыл в напряженном ожидании.

Сибиряк тоже притаился, наблюдая то за дорогой, то за товарищем. У него дрожали руки и так сильно сту­чало сердце, что стук его отдавался в висках. Слегка кружилась голова.

На расстоянии Матвей уже не боялся немцев. Он теперь мог без колебания вступить в единоборство с лю­бым вражеским снайпером, мог сутками лежать в снегу, в секретах и засадах, мог перейти фронт, разведать расположение частей и огневых точек, но то, что пред­стояло ему сделать сейчас, пугало его...

А часовые, словно предчувствуя близкую опасность, долго не возвращались, прятались от ветра за шалашом, наконец, один из них, в короткой шинели, больших ботинках и обмотках, потер руками окоченевшие уши и потрусил по дороге.

Вот он добежал до штабеля ящиков. Вот он поравнялся со Степаном. Матвей, позабыв про опасность, поп­олнялся. Он первый раз видел так близко от себя живого вооруженного врага. Кроме того, он знал и хорошо понимал, допусти Степан малейшую ошибку или медлительность — и всё пропало...

Но Степан, как всегда, действовал осмотрительно и наверняка. Пропустив часового мимо себя, он вдруг рванулся вперед, с силой ударил его ножом между лопаток и же схватил, зажав ему рукой рот. Часовой, не издав ни одного звука, цепляясь руками за ящики, рухнул на снег. Степан ударил его второй раз, но уже не в спину, а в горло. Часовой захрипел, задер­гался и затих.

«Готов». — подумал Матвей с облегчением. Он видел, как Степан опустился на корточки, не спеша вытер о шинель убитого руки, нож, как оттащил безжизненное тело ближе к ящикам в тень, засыпал снегом кровь, как потом выпрямился и стал наблюдать за вторым часовым.

Второй часовой долго кружил по дороге, а увидев своего товарища сидящим у ящиков с завернутой на голову шинелью и, думая, что тот пристроился покурить, достал замерзшей рукой сигарету, нагнулся, чтобы прикурить, но тут же охнул, и ткнулся лицом в снег...

Степан быстро обшарил карманы вражеских солдат, забрал документы и, выскочив из-за ящиков, замахал рукой.

4

Вскоре группы захвата были в расположении склада, дни разведчики должны были нападать на блиндажи, ругне поджигать и взрывать штабеля ящиков, машины, третьи — бензохранилища.

Когда Матвей с товарищами был у намеченной цели, из блиндажа вышел полураздетый немец, а за ним выбе­жала огромная серая овчарка.

Собака насторожилась и, почуяв чужих, бросилась на Мельникова. Но бывший с ним рядом Алексей, стремясь спасти командира, дал короткую очередь. Собака подпрыгнула и упала замертво, а немец мет­нулся обратно в блиндаж. Албеков бросил ему вслед гранату.

И лощина сразу ожила: повсюду затрещали выстрелы, захлопали взрывы гранат, послышались крики, ругань, вопли.

Сонные немцы, не пенимая, что случилось, выбегали раздетыми из блиндажей и падали, сраженные пулями. И лишь гитлеровцы того блиндажа, на который должны были напасть Матвей и его товарищи, успели запереться и забаррикадироваться. Разведчики пробовали ломать дверь, но из блиндажа открыли стрельбу, и Албеков был ранен в плечо.

Разведчики растерялись. На помощь им подоспел Горелов. Узнав в чем дело, он вскочил на крышу блин­дажа, сунул в трубу противотанковую гранату и. крик­нув «ложись!», кубарем скатился вниз.

Раздался оглушительный взрыв, и в то же время над лощиной взвилась серия красных ракет. Это был сигнал к отходу.

И только разведчики групп захвата успели подняться наверх и скрыться в лесу, как начали рваться снаряды, бочки и цистерны с бензином. Облака черного дыма и огня поднялись над тем местом, где еще несколько минут назад был склад. Вдоль линии фронта и в тылу против­ника часто и тревожно замигали ракеты. Противник под­нимал тревогу.

— Нажимай, товарищи!—торопил разведчиков Мель­ников. — Теперь нам мешкать нельзя!

Он надеялся под покровом ночи и метели незаметно проскользнуть между вражескими частями, расположен­ными в лесу, и, пользуясь замешательством и паникой немцев, которые пока не знали истинных причин взрыва центральных баз, добраться до района замшелого уро­чища и болот. Чтобы замести следы отхода, он приказал срубить две пушистые ели и волочить их по снегу.

Но движение разведчиков затрудняли три раненых бойца и двое пленных.

Немцы бежали по снегу, подпрыгивая и спотыкаясь.

— Ходу, ходу! — приказывал Матвей, которому вме­сте с другими четырьмя разведчиками было поручено конвоирование пленных. — Я вас научу, как надо бегать!

Толстый немец, добытый Матвеем, часто останавливался, показывал на грудь.

— Ничего! — говорил Матвей. — Здесь недалеко. От Берлина до Старой Руссы было в тысячу раз дальше, — он поднимал автомат.

Временами разведгруппам приходилось останавливаться. менять направление, так как то впереди, то сбоку друг взлетали ракеты или слышался рокот заводимых моторов танков.

Но после долгих петляний разведчикам все, же удалось благополучно добраться до урочища.

У болота пленным предложили лыжи. Алексей, говоривший по-немецки, предупредил их, что впереди трясина.

— Пощадите, пощадите! Я не пойду туда!—закричал толстый немец.

— А вот это видел? — потряс Матвей перед самым го носом противотанковой гранатой. — Огрею раз-другой по башке, тогда узнаешь, как орать. Пошел вперед! бери пример со своего друга-приятеля. Видишь, как шагает!

Но немец, ушедший далеко вперед, вдруг швырнул сторону палки и кинулся в камыши, как видно желая рыться. Однако трясина жадно схватила его.

Глава двадцать шестая

1

Разведчики, измученные тяжелым и опасным заданием, но довольные его исходом, сидели у штаба батальона и с наслаждением курили. Некоторые, подложив под головы вещевые мешки, лежали на снегу. Матвей, которому всё пережитое уже казалось далеким прошлым, весело рассказывал:

— Ворвался это я, значит, братцы вы мои, в блиндаж — и раз из автомата по нарам!..

— А там пусто! — сказал Иванчук.

— Верно! — подтвердил Матвей, не замечая насмешкиТогда я фонариком под нарыи обомлел. Гляжу, перед самым моим носом фашист. Что, думаю, за чёртНе померещилось ли мнеПротер глаза: - нетне померещилось. Вот, думаю, это да! «Вылазь, — говорю,— фриц поганыйИ по казенной части его прикладом ка-а-ак двину! А он ка-а-ак заорет: «Капут, Гитлер!..»

Раздался дружный хохот. Матвей сбил на затылок шапку, собираясь продолжить рассказ, но из блиндажа вышел Васин.

— Черных, к комбату, — приказал он.

— А что делать остальным? — спросил Горелов.

— Остальные пусть идут отдыхать.

Разведчики зашевелились и, отряхивая с капюшонов и с плеч снег, двинулись по лощине ко второму эше­лону.

— И мы со Степаном потихоньку пойдем, — сказал Алексей Матвею. — Ты нас догонишь.

— Ладно, идите, — и теряясь в догадках, зачем его вызывает Спирин, Матвей пошел за Васиным.

В блиндаже, кроме Спирина, были Ширяев, Тополев и Мельников.

По возбужденным липам офицеров, по их резким дви­жениям Матвей сразу же догадался, что между ними только что произошел какой-то крупный разговор. И это еще больше насторожило разведчика.

А Тополев, взглянув недружелюбно на Спирина и видя, что тот молчит, обратился к Матвею:

— Мы вас, товарищ гвардии ефрейтор, думаем забрать в дивизионную разведку. Как вы на это смо­трите?

Лицо Матвея помрачнело. Па миг он попытался пред­ставить себе, как расстанется с друзьями, разведвзводом, батальоном, Спириным, Ширяевым, и не мог. Здесь для него всё оказалось вдруг таким близким и родным.

— Ну, так как же? Пойдете? — спросил Мельников.

— Это что, приказ?

— Пока предложение.

— Нет, не пойду, — решительно ответил Матвей, и глаза у него стали синими, холодными.

— Для вас это выдвижение.

— Не нужно мне никаких выдвижений.

— А если мы прикажем?

— Дело ваше, товарищ гвардии майор, — ответил Матвей глухим голосом. — Но это будет неправильно.

Тополев с удивлением взглянул на сибиряка. В дру­гое время он обязательно накричал бы, но сейчас, после удачной диверсии, когда ему захотелось заполучить отличного снайпера и следопыта, он сдержанно спро­сил:

— Почему?

— Во-первых, у меня здесь во взводе дружки.

— Земляки?

— Вроде этого.

— Мы и их можем взять.

Як взводу привык. Тополев нервно потрогал усики:

— Это всё во-первых, а что во-вторых?

— Я к батальону привык.

Спирин, довольный ответом Матвея, не без иронии сказал:

— Как видно вам, товарищ гвардии майор, придется брать к себе в роту весь мой батальон.

— Весь ваш батальон мне не нужен, а вот отдельных людей я у вас возьму.

И он снова начал уговаривать Матвея. Но тот твердо стоял на своем.

— Хорошо, — рассердился Тополев. — Я вас прину­ждать не буду. Подумайте как следует, а завтра-после­завтра скажете. А сейчас можете идти.

2

Матвей вернулся к себе в блиндаж расстроенный. Ни слова не произнося, он тщательно протер рукавицами лыжи, снял мокрый маскхалат, полушубок и принялся за разборку автомата.

— Зачем тебя вызывал комбат?—спросил Степан, поглядывая на быстрые и нервные движения сиби­ряка.

— Так просто, — буркнул тот.

— А почему у тебя такая кислая физиономия? — на­сторожился Алексей.

— Устал и спину разломило что-то, — соврал Мат­вей и полез на нары.

Но Горелов остановил его:

— Обождите, Черных, ложиться. Сперва позавтра­каем.

— Я не хочу.

— А ты попробуй, — принялся уговаривать его Алексей. — Не каша, а одно объедение! Ведь правда, товарищ гвардии старший сержант?

— Каша действительно мировая, — сощурил свои умные карие глаза Горелов. — Гречневая, жирная. При­дется Ане объявить благодарность. Молодец девка! Вот бы вам. Черных, такую в жены.

— Нет, спасибо...

— Почему так? — удивился Горелов, зная отношение Матвея к Ане. — Девушка неплохая.

— Может быть... Но об этом пока не стоит гово­рить, — сказал Матвей, берясь за ложку. — Сперва надо с фашистами кончать.

— Это, пожалуй, верно, — согласился гвардии стар­ший сержант, которому явно не нравилось настроение Матвея. — Вот обождите, Черных, кончится война и мы с вами поедем ко мне, на Волгу, жениться. В наших краях не девушки, а ягодки лесные. А Волга! Вы знаете, что такое Волга?..

— Знать-знаю. Но бывать там не бывал.

— Многое потерял, парень. Вот где приволье! Как взберешься, бывало, на Жигулевские горы, как гля­нешьдух захватывает. Внизувода плещется, а даль­ше леса, поля и снова леса... Красота, одним словом. Это было любимое место отдыха рабочих нашего за­вода.

— А разве вы не кадровый? — удивился Алексей.

— Нет, товарищ Андреев, я сугубо штатский человек. Весь век на заводе работализготовлял самую мир­ную продукцию.

Слушая Горелова и незаметно поглядывая на Але­ксея и Степана. Матвей становился всё мрачней.

Фронт быстро роднит солдат, и они быстро привы­кают друг к другу, делятся между собой последней кор­кой хлеба, последней щепотью табака, радостью и горем. Свое подразделение они, сами того не замечая, называют домом. Придет в штаб или во второй эшелон батальона из роты с каким-нибудь поручением солдат и тут же торо­пится обратно: «Мне нужно засветло добраться домой». А если на передовой неспокойно, он начинает нервничать: «Как там у нас».

Для Матвея взвод и батальон тоже были родным домом. Это он окончательно понял сегодня, после раз­говора с начальником разведотдела дивизии.

3

Весь день Матвей провел в каком-то напряженно-тре­вожном состоянии, нигде не находя себе ни места, ни покоя. «Неужто меня возьмут?» — задавал он себе в со­тый раз один и тот же вопрос. И чем больше он думал о предложении Тополева и о возможности скорого рас­ставания с товарищами, тем тяжелее становилось у него на душе.

Он часто курил, несколько раз залезал на нары, пытаясь уснуть, но, полежав немного, вставал, с жадностью воду, выходил из блиндажа и тут же возвращался parно.

Алексей долго наблюдал за сибиряком.

— Да что с тобой? — не вытерпев, спросил он.

— Ничего особенного, — ответил уклончиво Матвей и отвернулся. Он не хотел преждевременно огор­чать и расстраивать товарищей, переживал свое горе один.

Но в тот, же день Степан случайно узнал настоящую причину странного поведения сибиряка. Получив обед в хозвзводе, он собирался уходить, но я остановила его. Задав несколько малозначительных вопросов и поинтересовавшись, что сейчас делают Матвей с Алексеем, она попросила передать им, чтобы они обязательно зашли сегодня вечером в блиндаж санвода. И как бы между прочим, добавила:

— И вы, товарищ гвардии ефрейтор, приходите. А то м скоро скучно будет одному.

Степан, думая, что Аня шутит, спросил, почему он должен остаться один.

— А разве вы не знаете? — удивилась Аня. — Черных Андреева берут в разведроту.

— А вы откуда знаете?

— Мне Яшин по секрету сказал. Степан больше не стал слушать Аню, расплескивая

обед, бросился в разведвзвод. Мысль о том, что он оста­нется один, без друзей, потрясла его. «Нет, нет, не может этого быть! — убеждал он себя. — Тут что-то не то. Аня. наверно, что-нибудь напутала

Вбежав в блиндаж, он, задыхаясь от волнения и бега, остановился против Матвея, сидевшего на чурбаке печки, и раздельно, порывисто спросил:

— Скажи Матвей... Скажи... правда, что тебя и Але­ксея берут в разведроту?

— А разве уже есть приказ? — почти вскрикнул

Матвей.

— Значит, это правда?

Матвей непослушными пальцами пытался свернуть цыгарку. Но у него ничего не получалось: бумага рва­лась, табак сыпался на пол.

— Значит, это правда? — повторил Степан. — Как же так, Матвеи? Тебя и Алексея берут в дивизионную раз­ведку, а ты молчишь?

— И это называется друг! — с обидой сказал Але­ксей. — Э-эх, ты!..

— Вы зря на меня... — и Матвей передал разговор с Тополевым.

— А как комбат смотрит на это? — допытывался Степан. — Неужели он не отстоит вас?

— Гвардии майор горой за нас. Но что он может сделать, ежели ему прикажут? Ничего. В армии приказ всё...

— А приказа Тополев и Мельников добьются, — ска­зал Алексей. — Обязательно добьются, из принципа до­бьются. Заготовят проект, а генерал, не зная, в чем дело, подмахнет. Вот и всё...

Обедали молча, нехотя, избегая взглядов друг друга.

4

Алексей тоже тяжело переживал возможную и ско­рую разлуку с боевыми товарищами. Он переживал, по­жалуй, даже острее и глубже, чем Матвей и Степан.

Его город находился в блокаде, мать и братья неиз­вестно где. Семья явно распалась. Пе безжалостно разру­шила и растоптала война. И вот он, потеряв всё дорогое, здесь, на фронте, в непосредственной близости от врага, среди постоянных опасностей и лишений, встретился с людьми, как и он, оторванными от привычной жизни, сдружился с ними, и теперь они для него были самыми близкими, самыми дорогими, второй семьей.

И вдруг его хотят взять. От одной мысли, что он больше не будет в разведвзводе и в батальоне, его охва­тывало щемящее чувство одиночества.

Томясь и тоскуя, Алексей решил сходить в санвзвод.

Ему хотелось видеть Васильеву, хотелось поговорить с ней.

Он шел быстро, не обращая ни на что внимания, цели­ком поглощенный своими мыслями.

А вечер был на редкость погож: морозен, небо голу­бое, затканные инеем деревья и уползающие вдаль мас­сивы урочища тихи и безмолвны.

Пройдя по тропинке вдоль курящегося испариной болота, Алексей пересек лощину, по дну которой струился прозрачный ручеек, поднялся на пригорок.

Из блиндажа санвзвода доносились звуки гармоники, и голос Иванчука грустно и насмешливо выводил:

Живет моя отрада в высоком терему,

Но в терем тот высокий нет ходу никому...

Алексей был самолюбив и, как все самолюбивые люди, застенчив и мнителен. Представив себе нагло­ватые и многозначительные взгляды Иванчука, он вдруг заколебался, хотел повернуть обратно, но дверь отвори­лась и на пороге появилась Аня.

— Заходите, заходите.

— Мне гвардии младшего лейтенанта. Можно вы­ть на минутку?

— Ее нет. Она еще не вернулась с передовой. А вы заходите. Она вот-вот должна прийти.

— Нет, спасибо, я после зайду, — и Алексей зашагал по тропинке к передовой.

У опушки леса, в густом сосняке, где начиналась траншея, он остановился и вдруг ясно услышал поскри­пывание снега и торопливые шаги. «Это она». Быстро поправил шайку, ремень и невольно прислушался к бие­нию сердца. Оно стучало громко и четко. «Чего я, соб­ственно, волнуюсь

Из-за поворота тропинки показалась Васильева. Уви­дев Алексея, она немного растерялась и в то же время обрадовалась.

— Не меня ли вы встречаете? — сказала она смеясь.

— Да, вас.

— Это очень мило с вашей стороны.

— Минутку, одну минутку! — преграждая путь, взволнованно заговорил Алексей. — Мне с вами надо обя­зательно поговорить... Сегодня же надо... Если у вас сейчас нет времени, скажите, когда и где мы встретимся?

Васильева с удивлением взглянула на Алексея. Она его еще никогда не видела в таком возбуждении.

— Или что-нибудь случилось?

— Меня и Матвея переводят в дивизионную раз­ведку.

— Хорошо, мы встретимся, — сказала Васильева, бледнея.

— Где и когда?

— Мне всё равно. Я сейчас сниму пробу и буду сво­бодна. .

— Тогда я вас подожду здесь. Хорошо?

— Хорошо.

И она заспешила к кухням.

5

Васильева В хозвзводе была минут тридцать, и это время Алексею показалось целой вечностью. Он ходил взад и вперед, нервничая и волнуясь.

— Долго я? — подходя, спросила Васильева.

— Нет, ничего.

— Я немного задержалась: повар в одном котле пере­солил картофель.

Они пошли рядом. На них из-за косматых, заснеженных ветвей елей смотрела луна. Она, казалось, смеялась и лукаво подмигивала: знаю, мот, всё знаю.

— Ну, рассказывайте, — сказала Васильева. — Толь­ко говорите всё. Что у вас случилось?

— Сегодня утром начальник разведотдела дивизии и командир разведроты предложили нашему комбату отко­мандировать в разведроту меня и Матвея.

— Ну и вы... вы, конечно, с радостью согласились?

— Почему вы так думаете? — замедлил шаг Але­ксей.

— Ведь вам же безразлично, где и в какой части служить?

Алексей ничего не ответил. Они вышли на поляну, поросшую кустарником и покрытую холмиками могил, остановились у одиноко растущей ели.

— Помните, Алексей, наш разговор, здесь, у этих могил? — спросила Васильева.

— Помню, — тихо произнес разведчик.

— И помните, что вы тогда мне сказали?

192

— Да, помню. Но с тех пор прошло много времени и многое изменилось.

— Что же изменилось?

— Я раньше никогда не думал, что можно так при­выкнуть к своему подразделению, скучать и даже тосковать по нему — А сейчас?

— Сейчас верю. И мне не хочется уходить из взвода батальона.

Васильева несмело дотронулась до руки Алексея и ласково посмотрела ему в глаза.

— Это правда?

— Да, правда. Мне не хочется расставаться ни с раз­ведвзводом, ни с вами.

Васильева взяла руку Алексея и, глядя куда-то вдаль, на холмики могил, заговорила:

— Вот видите, Алексей, как в жизни бывает. Слу­чайно встретились мы с вами, подружились и из-за какой-то случайности приходится расставаться. Расста­ваться навсегда.

— Почему навсегда? — вздрогнул Алексей. — Или вы больше не хотите со мной встречаться?

— И вам не стыдно говорить это? Ведь мы с вами находимся не где-нибудь, а на фронте...

Они с тоской посмотрели друг на друга, потом Ва­сильева заговорила снова:

— Вчера я получила из 53-й гвардейской дивизии письм