Book: ОТ/ЧЁТ



ОТ/ЧЁТ

Василий Сретенский

ОТ/ЧЁТ

Купить книгу "ОТ/ЧЁТ" Сретенский Василий

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Мой однокурсник и коллега Василий Михайлович Сретенский, автор этой книги, до недавнего времени преподавал историю и культурологию в Московском университете политологии, экономики и права (МУПЭП). Наши нечастые встречи были вызваны отчасти пересечением научных интересов, отчасти большим количеством общих знакомых. Примерно год назад я получил от него папку с написанным фломастером на обложке словом «От/чёт», именно так. В посылке находился блок флэш-памяти и бумаги, главным образом ксерокопии. Но были там и листки, исписанные крупным почерком Василия Михайловича с характерными завитками в буквах «д» и «б», и компьютерные распечатки. В приложенной к ним записке он просил меня подержать присланные материалы у себя, а если он в течение месяца-двух не попросит их обратно, распорядиться ими по своему усмотрению.

Через какое-то время я узнал о его скоропостижной кончине и некоторых обстоятельствах ухода из жизни, которые, как представляется, дают мне право выполнить последнюю волю покойного.

В нашей среде принято публиковать так называемое научное наследие, то есть те материалы, над которыми ученый работал, но не успел опубликовать. А В.М. Сретенский был ученым, хотя и не очень известным. Его кандидатская диссертация «Русские коммуны в Америке 1860-х — 1970-х гг.», статьи о Вильяме Фрее, Григории Мачтете и других коммунарах позапрошлого века хорошо знакомы специалистам, но не широкой общественности.

В последние годы главным направлением его исследований была история транспорта России XVIII и XIX веков, до появления железных дорог.

Так получилось, что папка с названием «От/чёт» представляет собой единственную форму научного наследия В.М. Сретенского. Правда, не все материалы, в ней содержащиеся, могут быть названы таковыми в строгом смысле. Приведя их в относительный (довольно произвольный) порядок и соотнеся компьютерный текст с бумагами, я решил опубликовать то, что сам он, видимо, считал наиболее важным, по крайней мере в последние дни жизни.

Хочу от всей души поблагодарить филолога Ладу Арро, переводчика Нику Соловьеву и редактора Валерию Ахметьеву, помогавших мне разбирать материалы В.М. Сретенского и готовить их к публикации.

К.А.С.

ОТ/ЧЁТ

То, что я сейчас пишу, — не дневник и не воспоминания. Дневник я начинал писать много раз, но дальше записей четырех дней подряд не продвинулся. И дело здесь вовсе не в лени и не в загруженности делами. Может быть, привычку записывать за собой надо вырабатывать в детстве, как, например, привычку мыть руки после и перед.

Не знаю.

С воспоминаниями все проще и хуже. Воспоминаниям мне почему-то удается предаваться лишь с Полом и еще в другом месте. Пол, мой друг детства, Великий Воспоминатель, по профессии своей бытописатель, то есть журналист. Но то за деньги, а для души он помнит все, что с нами происходило с трехлетнего возраста, когда нас свел вместе обряд вытирания носов платком нашей нянечки Ани (это по словам Пола, я не помню). Пол регулярно вспоминает сам и напоминает мне все давно и в общем-то справедливо забытое (мной), но бережно хранимое (им). Происходит это при наших регулярных встречах и, с неизбежностью разливов Нила, смывается алкогольной волной. Так что к утру следующего за вечером воспоминаний дня все возвращается на круги своя: я смутно помню, где мы были и о чем говорили последние 15 часов, Пол помнит все.

Что же касается другого места, то оно другое место и есть. Сидя в другом месте, я действительно многое вспоминаю (а многие события мысленно переигрываю в свою пользу), но память о прошлом поневоле выходит с душком, который не то чтобы совсем мне неприятен, но и не совсем необходим.

Начнем сначала: здесь и сейчас я ничего не вспоминаю, а просто фиксирую события, случившиеся со мной за последние две недели. Фиксирую объективно и по возможности точно, поскольку события эти не то чтобы необычные, а просто невозможные. Ибо что может случиться в реальной жизни с доцентом кафедры истории и культурологии, пережившим 40-летие и оставившим позади все возможные развилки жизни? Объясняю: во-первых, он может стать профессором; во-вторых, что скорее, он может не стать профессором. Больше ничего.

Да, кстати, здесь — это в Москве, у себя дома, в двухкомнатной квартире сталинского дома на Третьей Фрунзенской улице. «Хорошо оборудованный склеп» — так назвала ее одна моя недолгая гостья. Не знаю, мне нравится. А сейчас — это шесть часов пополудни в субботу. У меня впереди еще вечер и почти вся ночь, чтобы изложить свои поступки и, по возможности, соображения, которые привели меня к решению покинуть этот мир именно сегодня и именно тем способом, который я выбрал. Хотя, возможно, мое решение и не совсем мое. Скорее оно было предопределено цепью событий, начавшихся в последнее воскресенье августа, две недели назад.

Итак…

ВОСКРЕСЕНЬЕ

В тот день, по установившейся традиции (а я ее сам установил и чту последние десять лет), я отправился на «вернисаж» в Измайлово, а точнее, в его антикварные ряды, представляющие собой вполне жизнеспособный гибрид блошиного рынка и отлаженной структуры по сбыту «фальшаков» объевшимся икрой иностранцам и женам новых наших богачей средней руки. Больше всего тут икон, на которых новодельщики даже трещинки поленились нарисовать, а также самой разнообразной домашней утвари последних трех веков, утащенной у одиноких старушек.

К моим интересам все это отношения не имеет. Я собираю поддужные колокольчики конца XVIII — начала XX века. Подделывать их не имеет смысла, да и грабить старушек ради них тоже. Колокольчиков на антикварном рынке и без того много. Но для собирателей-профессионалов ценность представляют отнюдь не все. Имеет значение место и время производства, качество исполнения и оформления, целостность экземпляра. Меня интересуют главным образом колокольчики производства мануфактур городка Слободского Вятской губернии, с надписями. Чем реже встречается надпись, тем колокольчик ценнее.

В этот раз ничего интересного не было: две-три связки бубенцов, два-три поддужных колокольчика конца XIX века и огромная рында с надписью «Независимый», неведомо как попавшая в сухопутную Москву. К тому же дождь — мелкий, но вредный в своем стремлении идти часа три, а то и до вечера — заставлял торговцев, уже принявших по рюмочке, сворачивать дела, убирая со скамеек крашеные доски и ржавое железо. Конечно, если бы я приехал на ярмарку с утра пораньше, может быть, мне и удалось бы обнаружить что-нибудь ценное. Но, во-первых, вставать с утра пораньше (как я думал) мне придется в течение всего учебного года. А во-вторых, до часу дня, глядя на невнятные облака, которые в тот день заменяли небо, я не мог определить, пойдет дождь или нет. В конце концов верность необязательным делам взяла верх, и я поехал, заранее зная, что зря.

(Жена моя бывшая, Алена, все, помнится, говорила: «На что настроишься, то и получишь». Якобы такая освященная веками бабушкина мудрость. От Алены-то я порой получал совсем не то, на что настраивался. А на развод так вообще не настраивался. Но это так, a propos.)

Заход был явно пустой, но я дошел-таки до конца ряда, кляня погоду, ленивых перекупщиков, себя, топающего своими промокшими кроссовками прямо и направо, туда, где скамейки заканчивались и вещи лежали прямо на земле, на газетке или на старой скатерти. Там, в конце ряда, за поворотом и за лотками, расположился вечно унылый и в унылости своей монументальный торговец старьем. Как почти все местные антиквары, он был бородат, толстощек, краснолиц и слегка пьян. Цены у него обычно низкие, но и товар, как правило, завалящий. Впрочем, пару колокольцев, не самых редких, я у него когда-то купил и даже оставил свой номер телефона в надежде на право первой руки. На этот раз, кроме двух утюгов, связки ржавых ключей, жестяного блюда для жарки кабана, стопки открыток тридцатых годов прошлого века да сундука со старыми книгами, у него ничего не было. От нечего делать я стал перебирать книги, явно собранные по чердакам, и притом по чердакам нехоженым. Сверху лежал комплект «Нивы» за 1913 год, затем «Новый Завет и Псалтырь» Синодальной типографии без двух последних страниц; «Воинский устав о строевой кавалерийской службе», петербургское издание 1842 года; «Паломник Киевский, или Путеводитель по монастырям и церквам киевским для богомольцев, посещающих святыню Киева», тот же 1842 год. Еще ниже — Бахирев, «Русский карточный игрок», первое издание, типография Тузова, 1875 год; Княжнин, «Ям. Посиделки. Девичник», опять Петербург, 1808 год. Будь я заядлый книголюб, может быть, все наличные деньги у этого сундука оставил бы, а может, даже побежал бы банкомат искать. Но подлинного интереса я не испытывал, говоря себе, что всех интересных книг не купишь. Это ж не колокольчики.

Дождь накрапывал все сильнее, книги, которые я выкладывал на грязную холстину рядом с сундуком, отсырели. Вид у них был жалкий, как у бомжей в метро. Где-то ближе ко дну сундука лежала тоненькая книжка без переплета, но в хорошем состоянии, все страницы на месте. На обложке значилось: «Черты Ветхого и Нового Человека», далее шел текст небольшой поэмы, страниц на двенадцать. Название показалось мне знакомым, но поэму эту я точно не читал. Книжка маленькая и совсем уж какая-то несчастная. На внутренней стороне бумажной обложки черными выцветшими чернилами был нарисован колокол. Внутри рисунка характерным почерком, каким писали в конце XVIII — начале XIX века, нанесены какие-то слова, значки и цифры (я не вчитывался).

— И почем будет? — спросил я.

Торговец, подобно Гаю Юлию Цезарю, делал три дела одновременно. Он поедал дикого вида лапшу из пластмассовой коробки, рассказывал соседу о своем путешествии на электричках в село Кузьма Тульской области за медной посудой, керосиновой лампой и самоваром, а попутно грубо намекал на сексуальную распущенность всех предметов и явлений, встреченных по пути, плюс нетрадиционную сексуальную же ориентацию транспортных милиционеров, отобравших у него большую часть улова. Доведя до эмоционально оправданного финала фразу: «А и говорю: да засунь ты этот самовар…», он повел носом в сторону книги и невнятно побормотал: «Двести», вроде как и без желания что-то продавать, и тут же начал рассказывать байку про одного мужика, ну, ты его знаешь, он тут часто бывает, который купил года два назад в магазине, все чин чинарем, часы настольные восемнадцатого века, с фигурками, эмалью, все как надо. Но все мучился: чего не бывает, вдруг сунули новодел? Решил отвинтить их от подставки, открутил одну ножку, а внутри сережки золотые начала XIX века с брильянтами по полмизинца, ну, блин, полногтя мизинца. Их сейчас жена его носит.

Я, собственно, и спросил-то без такого же желания что-либо покупать, но тут нашел на меня азарт коллекционера. Вспомнил, что эту же поэму, может, чуть в лучшем состоянии (потому что сухом) неделю или две назад видел в букинистическом отделе магазина на Тверской, зайдя туда с тайной надеждой обнаружить на полке или в коробке на полу «Описание постепенного развития почтовой гоньбы в России и существовавших до сего времени способов содержания станций», издания 1860 года, брошюрку в 34 страницы (результат этого и подобных визитов: not a chance). Стоила там эта же самая поэма, тоже без переплета, со слегка потрепанными уголками, две с половиной тысячи нынешних рублей.

Ну кто, скажите, из настоящих коллекционеров откажется купить совершенно ему ненужную вещь по цене в десять с лишним раз меньше, чем она может стоить? Я ведь и колокольчики свои ни разу в антикварных магазинах не покупал не потому, что себе позволить не мог, а потому, что главное удовольствие состоит в том, что ценную, очевидно ценную, нет, всем очевидно ценную, черт, нет, всем специалистам очевидно ценную вещь приобрести совершенно задаром. А тут еще как-никак колокольчик нарисован. Вот я и купил. Дождался конца его байки, сунул двести рублей, не торгуясь (что неправильно), взял книжку и пошел. А чтобы перед собой оправдаться, на обратном пути приобрел не глядя бубенчик третий номер и небольшой, миллиметров 40 в диаметре, колокольчик гречушной формы с литым ушком и, похоже, собственным языком, что редкость.

(Поэтому в общем-то и взял. В моей коллекции дай Бог десять процентов старинных колокольчиков с собственными языками.)

С тем и ушел.


Если разведенный холостяк, и к тому же полный сирота сорока четырех лет, виновато осознает, что он опаздывает к себе домой, то у него либо высокая температура с явно выраженным бредом, либо фантомные боли семейной жизни. (Кстати, да. У меня постоянное фантомное ощущение обручального кольца, ампутированного семь лет назад.) Есть, правда, третий вариант: друг детства обещал привезти три бутылки саке «Choya», купленные сдуру в «Рамсторе» в Химках по дороге из Шереметьева в Домодедово, и уже час томится под дверью, пиная ее ногами и тихо матерясь. Впрочем, внутренним взором я видел, что томится он скорее в своей машине под звуки «Hoochie Coochie Man» и «Клинское» пиво, пристрастие к которому — единственная доступная Полу форма патриотизма.

В общем, так оно и было. У подъезда стояла разбитая «восьмерка», в ней сидел Пол. Машину эту он не меняет уже пять лет, называет ее в добром расположении духа «Буренка», в похмельном — «Корова». Мелодия была «Back Door Man». Пиво, видимо, в ожидании саке — «Самурай».

(Пол. Родители почему-то думали, что звать его будут Афанасий Полушкин. Но имя и фамилия не совпадали с ним ни в какой период жизни. В семье его звали Афой. Мы дразнили его Ухом и Обезьяной. Последнее прозвище закрепилось ко второму классу, потому что он был маленького роста, а все тело покрывал черный пушок. Позже выяснилось, что и борода с усами у него растут на все лицо чрезвычайно густые и черные.

Но к тому времени (к бороде и усам) он откликаться на прежние прозвища, а тем более природное имя, категорически не желал. Лет в двенадцать, когда все внешкольное звуковое пространство заполнила песня «Come Together», Обезьяна раскрутил родителей на покупку гитары клинской фабрики музыкальных инструментов имени Пятнадцатилетия Октября и потребовал называть его Полом.

С гитарой как-то не сложилось. Высшим его музыкальным достижением стало присутствие на сцене с погремушкой в руках во время исполнения нашим школьным ансамблем бессмертного творения Джона Фоггерти «Mole-e-e-e-na». А имя Пол за ним закрепилось уже на журфаке альмаматери. К тому же на обезьяну стройный молодой человек под два метра ростом, стригущийся коротко вопреки моде, но отпустивший казацкие усы, больше не походил.)

Сюрприз. Пока я шел к машине, Пол достал новенькую цифровую видеокамеру и начал снимать. Терпеть не могу любительской видеосъемки, но, чувствуя вину за опоздание, я ничего говорить не стал. Когда Пол наигрался с камерой и взялся за руль, мы поехали за китайской едой в палатку «Хуанхэ» на Фрунзенской (не пить же сакэ под картошку). За эти восемь минут туда и четыре обратно Пол в подробностях рассказал мне мотивы и способ приобретения отвратительного агрегата по превращению живых людей в дергающихся манекенов с неестественно выгнутой шеей и торчащими во все стороны руками. Мне удалось за то же время разнообразить разговор шестью «да», двумя «нет», двенадцатью «ну да» и одним «да что ты». И еще напомнить, что надо купить набор очоко в магазине через дорогу.

У меня дома Пол снова предался духовному разврату, время от времени, как все неофиты домашних видеосъемок, сопровождая свои действия глубоким и насыщенным комментарием типа: «Ну, вот мы и вошли. Вот, значит, какая у Василия квартира. А что это Василий делает? А это он ботинки снимает, сумку кладет на полку и книжку достает. Посмотрим, какая это книжка интересная…» Все это сюсюканье я немедленно пресек, заставив Пола заняться делом, к которому он предназначен судьбой.

Бросив видеокамеру на столик рядом с музыкальным центром, Пол в одно мгновение смешал себе коктейль, что стало первым его сознательным поступком за все время с начала нашей встречи. Я сделал то же самое.

Коктейль этот мы изобрели на пару в апреле 1989 года, когда Пол, прибыв из своей первой зарубежной командировки, привез с собой в пустую страну все необходимое. Рецептуру коктейля из воздуха того времени выловил я, но название «Мой», а главное, принцип составления придумал Пол. Он утверждает, что «Мой» индивидуален, как радужная оболочка глаза, и, вероятнее всего, прав, поскольку для того, чтобы отмерить ингредиенты, используются пальцы левой руки, обхватывающей стакан (лучше всего китайский hand made из «Икеи»).

«Господь создал пальцы разной толщины, — вещал Пол в тот самый первый раз, — и в этом заложен глубокий смысл. Наливая жидкость в стакан на толщину пальца, мы выражаем собственное Я лучше, чем словами и поступками». В соответствии с этим новооткрытым божественным принципом в коктейль «Мой» входят: джин «Beefeater», налитый на дно бокала на толщину мизинца того, для кого коктейль готовится; вермут «Martini dry», на толщину безымянного и среднего пальцев, и тоник «Schweppes», на толщину указательного. Таким образом, в стакане, плотно обхваченном кистью руки, должна находиться жидкость (смешать, не взбалтывать), доходящая ровно до уровня указательного пальца. Черная оливка и зеленая маслина, брошенные на дно стакана, символизируют, по словам Пола, гармонию внешнего пространства. Лед не полагается, незачем портить хорошие продукты. Соломинка, по нашему общему мнению, убивает вкус коктейля, который я предлагал назвать «Эгоист», но журналистский опыт Пола, вкупе с его напором и пятью порциями новоизобретенного коктейля, принятыми подряд, убедили меня в том, что название «Мой» точно выражает идею, заложенную в напитке.



Пары глотков оказалось достаточно, чтобы побудить нас к дальнейшим действиям. На кухне Пол откопал большую эмалированную миску и приготовил водяную баню с температурой 39 градусов, чуть не спалив мой ртутный термометр. После чего, довольный, перелил первую порцию сакэ в токкури. Критически осмысляя его действия, я решил, что правильнее нагревать токкури заранее, но говорить под руку не стал.

А вот перед микроволновкой мы вступили в полемику по вопросу, имевшему принципиальное значение: греть ли еду в пластиковых стаканах, в которых она продается, или выложить ее на тарелки? Моя аргументация строилась на четкой логике и строго научной методологии. Во-первых, стаканы придают бессмысленному набору чуждых русскому брюху продуктов универсальную и строго упорядоченную форму цилиндра, что позволит согласовать явно несогласуемое. Во-вторых, в одной микроволновке за один присест разогревается четыре стакана с едой, а это значит, что вместо бессмысленной беготни между кухней и комнатой с тарелками в руках мы все унесем за один раз и предадимся радостям плоти. В-третьих, тарелки утром Пол мыть не будет, эта часть забав достанется мне.

Аргументация Пола была смехотворна: дескать, жир, используемый при приготовлении, скопился на дне стакана и там же останется, пока не съешь явно пересушенный верхний слой. «Начинаешь есть с сомнением, заканчиваешь с неудовольствием» (Пол). В результате открытого голосования победил Обезьяна, причем, к моему несказанному удивлению, его точку зрения поддержало большинство с перевесом в два голоса. Каков народ, таково голосование, сказал Пол. Черта с два, не важно, как голосуют, важно, как считают, сказал я и полез доставать тарелки.

Зато выбор музыки остался за мной. Для начала «Solid Sender». На смену — «Harmonica Blues».


В первой четверти XIX века в парижских салонах строго соблюдался трехчастный порядок ведения беседы: политика, литература, театр. Наши с Полом застольные разговоры упорядочены не менее строго, хотя набор тем не такой разнообразный. За коктейлем Пол во всех подробностях излагает, что случилось с ним, городом и миром в последние дня три. Я обычно издаю поощряющий набор звуков. За столом он пускается в воспоминания или выдает на пробу очередную теорию жизни собственного засола.

В этот раз Пол поведал новость всех завтрашних «желтых» газет. Оказывается, за лето в подъездах и собственных квартирах были избиты и вдобавок ограблены несколько профессоров. Живут они в разных концах Москвы, работают в вузах, академических институтах, один в музее. Некоторые знакомы, другие никого из ограбленных не знают. Пять человек только что вернулись из научных командировок на Запад, трое вообще никуда из страны не выезжали.

— Но зацепки есть, — доверительно сообщил Пол после первой фарфоровой чашечки саке. — Заметьте, все подвергнувшиеся нападению — гуманитарии: историки, филологи, один философ-культуролог.

— Структуральных лингвистов нет?

— Нет. Но! Вилка есть в этом доме или так и придется рисинкой закусывать?

Я дал ему вилку.

— Но! Как японцы тостуют?

— «Компай», то есть «до дна».

— Компай!

— Но?

— А как тут не до дна?

— НО?!

— Все ограбленные были коллекционерами!

Насладившись эффектом, Пол с видимым сожалением добавил:

— Правда, коллекционерами книжными, библиофилами то есть.

Я бросил в него свои палочки.


Семь чашечек спустя разговор повернул в должное русло. Пол начал пересказывать нашу с ним беседу, содержание которой я забыл лет двадцать пять назад. Дело, помнится (Полу, конечно, не мне), было в Крюкове, на даче у нашего одноклассника, в 1978 году. Мы что-то отмечали — не то окончание школы, не то поступление в институты. По сути же была громкая пьянка, замешенная на юношеской сексуальной неудовлетворенности, с крупинкой романтической любви. Или наоборот, не помню.

Разговор состоялся после танцев, но до того, как у кого-то первого вдруг возникла настоятельная необходимость выйти в сад, проклиная тогдашнюю моду на коктейль «Международный», то есть смесь коньяка, ликера и шампанского. Пол, всегда любивший выступать в роли провокатора, отстаивал ту точку зрения, что человеку дается две попытки жизни. Первая — черновая, вторая — набело. Я тогда ее высмеял, заявив, что при отсутствии четких критериев установить, является данная жизнь первой попыткой или второй, невозможно. И вот теперь Пол в подробностях воспроизвел свою аргументацию четвертьвековой давности, добавив кое-что новое.

— Я утверждаю… — Вилка, вертикально зажатая в кулаке Пола, напоминала жезл. — Я утверждаю, — повторил Пол, — что по прошествии тридцати лет можно в качестве критерия выбрать следующий: соотношение заявленной жизненной программы с результатами.

— Что считать заявленной жизненной программой? В третьем классе я хотел быть танкистом.

— В третьем классе жизнь воспринимается как комикс. Или мультик. Я говорю о той программе, которая так или иначе начинает воплощаться с окончанием средней школы. Или раньше, если человек способен принимать осознанные решения, влияющие на последующую жизнь в предложенных обстоятельствах.

— Предложенными обстоятельствами может быть война, теракт или случайная встреча с компанией пятнадцатилетних придурков.

— Немедленная гибель в этих условиях — скорее всего свидетельство чернового варианта, если к этому времени жизненная программа не была уже выполнена.

— Все это умозрительные построения, они ничего не доказывают.

— Так я и говорю, двадцать пять — тридцать лет действий, не важно, последовательных или наоборот, противоречивых метаний из стороны в сторону уже совершенно точно указывают на то, какую жизнь человек проживает. Смотри: в том нашем разговоре участвовали пять юношей и три девушки. Нас двоих пока оставим. А вот остальные…

Мы стали перебирать остальных.

Марат, хозяин дачи, поэт и легкоатлет, победитель всех возможных олимпиад. Окончил мехмат МГУ, сейчас занят компьютерным обеспечением рационального размещения товаров на полках в серии универсамов «Перепродажа». Вердикт — черновик.

Даша — все каникулы проводила в походах, костер, гитара, «Милая моя, солнышко лесное». Географический факультет, муж-однокурсник, оказавшийся через двадцать лет средней руки олигархом. Домохозяйка, живет на даче, сын, в частной школе в Англии, дочь-тусовщица, у самой три пластические операции и пошлейший «мерседес». Вероятно, черновик. Хотя кто его (в смысле ее) знает.

Иван, доводивший учительниц до истерики своей способностью задавать неудобные вопросы. Лучший друг всех несчастно влюбленных одноклассниц и жилетка для их слез. Поступил в военное училище, бросил, ушел в МАИ, ни года не работал инженером. Сейчас один из самых авторитетных спекулянтов билетами Большого театра. Черновик без вариантов.

Александра, Саша — всех жалела, больше всех — детей и животных. Всегдашняя вожатая октябрят. Плюс хомячки и попугайчики. Педагогический с третьей попытки. Не потому что дура, а потому что влюбилась в учителя и два года «готовилась» с ним к поступлению. Два неудачных брака с ровесниками. Сейчас владелица туристического агентства. Детей нет. Правда, есть собака. Ротвейлер. Пожалуй, черновик.

Аркадий, сын и внук милиционеров. Человек без чувства юмора. Поступил в милицейское училище, дослужился до подполковника, сейчас держит два киоска в Подольске. Пол — черновик пять к одному. Я — не исключен беловик, но пари бы держать не стал.

Марина. Отличница. Председатель школьного совета дружины. Прима театрального кружка. Такую осанку я видел только в Третьяковке, у скульптурных портретов дам XVIII века работы Шубина. Ее занесло в Институт управления. Сейчас бухгалтер, пятеро детей, муж-алкоголик умер два года назад. Увы, черновик.

Саке закончилось, что заставило нас перейти к последнему пункту программы — твердому кофе по-ирландски. Понятно, что твердость напитка определяется количеством налитого в чашку виски, в данном случае «Jameson». Правильной музыкой под кофе был признан Дюк Эллингтон «New Orleans Suite».

— Судя по всему, — подвел итог нашему импровизированному исследованию Пол, — из всей компании отчетливо беловой вариант только у одного человека — у тебя. Если я не ошибаюсь, ты с четвертого класса уже собирался стать историком? И стал им. Именно ты проживаешь жизнь набело.

— Ну а ты? Ты собирался стать журналистом и стал им.

— Никогда! Никогда я не собирался стать журналистом. Я всегда хотел быть писателем, даже тогда, когда ты хотел быть танкистом.

— Так что же ты не пишешь?

— Я пишу.

— Что? Статьи?

— Нет, рассказы.

— Давно?

— Да лет семь уже.

— И о чем?

— О человеке, который никогда не расставался с портфелем.

— Почему?

— Потому что он легче воздуха. Когда любимая девушка заставила его бросить портфель, он улетел.

— Да я, собственно, спросил, почему я никогда не читал ничего из того, что ты пишешь? Почему семь лет ты пишешь один рассказ?

— А я разве сказал, что хочу быть известным писателем? Или писателем печатающимся? Для того чтобы стать известным писателем, действительно надо много и разнообразно писать, а главное — публиковать. Чтобы не забыли. Или наоборот. Можно вообще почти ничего не писать. Хотя абсолютное большинство людей помнят любого писателя по одному роману или даже рассказу, чаще всего потому, что не удосужились этот роман или рассказ прочитать в школе, но им про него рассказали. Опубликуй один рассказ, одно стихотворение в нужное время, в нужном месте — и все, ты известный писатель. Можешь до конца жизни наслаждаться отзывами о себе вроде: «Глубина таланта этого автора пришлась читателям строго по пояс».

— Что-то я не уловил. Ты не хочешь писать много. Ты не хочешь писать мало?

— Не то. Я пишу много. Но все время один рассказ. Просто я хочу написать такой рассказ, который никто никогда не напишет.

— Неужели ты хочешь…

— Нет.

— Что значит «нет»?

— А то и значит. Я не собираюсь добиваться ни совершенства формы, ни уникальности содержания, если ты это имеешь в виду. Я хочу написать один рассказ так, чтобы в нем было сообщение, тождественное самому себе. Чтобы смысл и форма до последней буквы, до последнего знака совпадали и не были равны чему-либо еще.

— А потом?

— Когда потом?

— Ну, когда напишешь.

— А потом не будет. Эта задача невыполнима. По крайней мере в русской литературе. ПИСАТЕЛЬ — это не итог. Это самодостаточный процесс поиска Грааля, в котором чаша — плетение словес, а кровь — истина, сквозь эти словеса проступающая. Истины же на Руси спокон века не находили.

— Слушай, Пол, до меня сейчас дошла разница между нашей отчизной и Европой.

— Ну, слава тебе, Господи! Разрешена последняя загадка истории. Западники со славянофилами могут отдыхать и не ворочаться в истлевших гробах, их кости…

— Ты послушай, это же твоя теория, только модифицированная. Россия — территория осуществления черновых вариантов жизни. Здесь у нас все делается наспех, абы как, без оглядки, потому что…

— Потому что это проба жизни, эскиз, первый набросок!

— Дошло наконец. В России и жизни не жалко. Власть тратит жизни десятками тысяч в каком-нибудь шестнадцатом веке и миллионами — в двадцатом, потому что все это только так: написал черновик и выбросил. А правильное воплощение жизни в России состояться не может. Смотри Чаадаева, «Первое философическое письмо». Второе не смотри.

— А где?

— Дам я тебе, с возвратом, почитаешь.

— Я спрашиваю, где может состояться правильное воплощение российского черновика?

Вопрос, заданный Полом, показался нам настолько важным, что пришлось перейти к чистому виски.

Давай рассуждать. Давай. Беловой вариант жизни может состояться на Западе. За Запад! Или на Востоке. Компай! На Западе люди точно знают, чего хотят. На Востоке — что необходимо. На Западе жизнь устоявшаяся и размеренная. Нет неожиданностей. Нет истории, потому что осуществляется лучшее из опробованного. На Востоке… а о каком Востоке мы говорим? Не о мусульманском точно. Индия? Китай? Япония? Предлагаю гипотезу. До девятнадцатого века Китай был страной беловых вариантов всего Востока. Это очевидно, как и то, что в двадцатом веке на Китай полагаться нельзя. Но! В семнадцатом — девятнадцатом веках в Японии эпохи Токугава произошла перезагрузка. Япония двадцатого века — страна окончательного варианта жизни для душ Востока. А Южная Корея — для Северной. А как быть с Африкой? А никак. Африканские души переселяются в Россию, чтобы стать черновиками. Россия — страна Пушкиных, Запад — страна гётов. Кого? Гёте — беловой вариант Тредиаковского. Стоп. Василий Кириллович Тредиаковский умер в 1768 году. А Иван Вольфганыч Гёте родился в 1749-м. Не получается. Значит, Гёте — беловой вариант Симеона Полоцкого.

На том и порешили.

Заканчивался вечер под диск «По волне моей памяти». Это единственное музыкальное творение на доступном нам обоим языке, которое мы можем слушать вместе. Я давно заметил, что от любимых Полом бардов у меня значительно раньше времени наступает похмельный синдром. Пол же предложенного мной как-то раз БГ назвал «индейской разлюли-малиной», что положило конец нашим спорам о путях развития отечественной актуальной музыкальной культуры раз и навсегда.

ПОНЕДЕЛЬНИК

В одном современном романе британского, кажется, автора (я их последнее время беру не глядя с полки в абонементе Исторической библиотеки) героиня все время откладывала самоубийство, объясняя это тем, что она с каждым новым днем может узнать что-то для себя новое. Так вот, я должен авторитетно заявить, что откладывать самоубийство для того, чтобы узнать, как сакэ сочетается с ирландским виски, не стоит. Все-таки, как во времена оны говаривал мой научный руководитель, нужно уметь расставлять приоритеты.

В общем, утро понедельника было продолжением и развитием утра воскресенья. Погоды как таковой, видимо, за окном не было. Внутреннее самочувствие было под стать. Проснувшись в десятом часу, я отправился проведать Пола.

Квартира у меня двухкомнатная, комнаты расположены вдоль длинного коридора, ведущего от входной двери к кухне. Для того чтобы сказать Полу «доброе утро», надо выйти из той комнаты, где мы с ним вчера беседовали (назовем хоть так) и где я остался спать, повернуть налево, прошагать шесть шагов и открыть дверь «комнаты с колокольчиками».

Эта комната жилая условно. Я ее отвел под коллекцию. Там на потолке один знакомый умелец соорудил мне деревянный каркас в виде перекрещивающихся ромбами брусьев из дуба. В брусья врезаны латунные крючки, на которые я на леске подвешиваю свои колокольчики. Потолки в квартире большие, и колокольчики свешиваются метра на полтора, находясь примерно на уровне моего лица. Те, что подвесить нельзя или нежелательно (а таких у меня немного), расставлены на буковых полках у правой стены. Вдоль левой стены — полки с литературой: художественной, по специальности и о колокольчиках. Рядом кресло-кровать для гостей мужского пола. Если Пол засиживается за полночь, то отправляется в «комнату с колокольчиками», а далее, по обстоятельствам, или спит до полудня, или готовит нам завтрак. Но в этот раз он смотался рано утром, не разбудив меня и даже не оставив записки. Забытая в моей комнате видеокамера так и лежала на журнальном столике. Я убрал ее в ящик письменного стола и пошел жить дальше.

Если с завтраком (йогурт и кофе) я справился, то дорога к месту работы стала предметом дискуссии между разумом и телом, что наглядно подтверждало теорию Леона Батиста Альберта о трех составляющих человеческой личности (теле, разуме, чувстве) и воле как единственном качестве человека, способном их примирить. Третья составляющая с утра отмалчивалась, воля не прощупывалась вообще. Поэтому победило тело, заявившее, что в таком состоянии, в котором оно пребывает, троллейбус и маршрутка, со всеми их ускорениями и торможениями, пробками и выхлопными газами, абсолютно невозможны ни как средство передвижения, ни как способ прийти в себя. А только как способ из себя выйти. И то, что окажется снаружи, вряд ли кому-нибудь понравится.

Разуму, попытавшемуся вставить два слова на тему о том, что у троллейбусов выхлопных газов нет, было немедленно указано, что расстроенный вестибулярный аппарат принадлежит телу, а страдать будут все. Вообще я заметил, что язык тела чувству понятнее. А значит, квалифицированное большинство, как правило, не на стороне разума. В общем, пришлось спускаться в метро на Фрунзенской, выходить на проспекте Вернадского, а дальше пешком. Единственное утешение рационального сознания — лишний раз использован проездной на метро.

Первый рабочий день в моем кампусе по традиции посвящен утрясанию расписания. Симпатичная инспектриса, которая готовит это самое расписание на юридическом факультете, слегка похожа на таксу. Маленькая и стройная шатенка, она цокает своими шпильками, как коготками, по факультетскому паркету и с удивительным проворством проникает сквозь закрытые двери деканатских кабинетов. Ее острое личико с веселыми черными глазками и доверчивой улыбкой с такой стремительностью обращается к каждому вошедшему, что сразу с порога хочется ее погладить. Два раза я безотчетно поднимал руку, потом неловко делал вид, что поправляю прическу и галстук.



Но! (Как говорит Пол.) Ее отзывчивость к преподавателям и все время откуда-то берущимся студентам приводит к тому, что дело часами не двигается с места, поскольку она стремительно бросается за тапочками каждого входящего, то есть, конечно же, берется выслушивать его просьбы и пожелания, забывая обо всех остальных окружающих. Всего-то через три часа удалось выяснить, что: а) мой спецкурс на третьем курсе стоит во вторник четвертой парой; б) лекция по культурологии на первом курсе — первой парой в пятницу; в) семинар — в тот же день второй парой и два семинара с утра в субботу.

Ну, суббота — дело святое. По моим наблюдениям, суббота создана не для евреев. Она придумана специально для вузов, для занятий историей, физкультурой и информатикой и более ни на что не пригодна. А вот то, что спецкурс мой поставлен не первой парой в понедельник, я расценил как явное доказательство возможности чуда в наше полное ложных суеверий время.

Процесс утрясания утрясания, крайне бестолковый по своей сути и утомительный по содержанию, навел меня на мысль посвятить остаток дня и вечер коллекции. Я засел было за компьютер, чтобы привести в божеский вид каталог и решить наконец вопрос, мучающий меня, как трещина в пятке, последние месяцев шесть. Вопрос такой: должен ли каталог в «Ворде» (а другими приложениями я не владею) выглядеть как таблица или как обычный текст?

В моей коллекции часть колокольчиков — сувенирные. Я их не покупаю, их мне дарят. Друзья привозят из разных районов страны и из-за границы. Я их обозначаю шифром К/С, порядковым номером, а в каталоге указываю высоту, диаметр, материал, из которого сделан (преобладают латунь и керамика), время и страну приобретения. Колокольчики с шифром К/С-Р предназначены для того, чтобы брать их в руки и звонить. Они-то и стоят на полках. Но их у меня мало, и среди них старинных или исторических один-два.

Со старинными колокольчиками (шифр К/И) все гораздо сложнее. Во-первых, они делятся на поддужные и подшейные. Эти последние, так называемой гречушной формы, без ярко выделенной юбки, не звенят, а гремят. Во-вторых, поддужные колокольчики хотя и имеют примерно одинаковую форму (для начала XIX века — валдайскую), но изготавливались не только на Валдае, но и в Вологде, в Сибири (Тюмени и Шадринске), в Московской губернии, в Касимове, в городке Слободском Вятской губернии. Вот вятские (а также гречушные слободской разновидности) как раз и составляют небольшую, но лучшую часть моей коллекции. Остальные колокольчики — подарки и те, что чем-то привлекли внимание. Ведь (и это в-третьих) на колокольчиках бывают изображения — орлы или ангелы в клеймах, плоды и цветы; надписи, порой очень оригинальные. Наконец, встречаются колокольчики с необычным соотношением тулова и юбки, с поясками и проточками, с надписями на обрезе юбки. И это не говоря о разнообразных формах ушка, петли, за которую цепляют язык, и самого языка!

Мне до сих пор не удалось разработать такой шифр, в котором были бы отражены все элементы классификации, как то: место и время изготовления, материал, предназначение, форма и наличие индивидуальных черт. А за то, чтобы обозначать в шифре авторство, я даже и думать не брался.

В связи с увеличением числа бубенчиков до десяти тут же обозначилась новая серьезная проблема: нужно ли к шифру Б и порядковому номеру арабскими цифрами вводить в дополнение год приобретения, а также номер бубенчика в соответствии с его весом и звучанием? И не будет ли новый шифр, например Б-4/03-5, слишком громоздким? Увы, ни одной из этих проблем мне в тот вечер, как, впрочем, и во все последующие, решить не удалось, потому что около пяти часов мне в дверь позвонили.

Я и так не люблю гостей, заявляющихся без звонка, хотя бы даже от подъезда, по домофону. А тут первый раз за день задумался — и на тебе! Но открыл.

На пороге стоял чопорный, пожилой, совершенно лысый, кто? — напрашивается «джентльмен», но уж джентльменом он никак не был. Мужчина? Ну да, в общем. Строгий костюм по моде 1975 года и, похоже, того же года производства сегодня смотрится супермодным. Остроносые полуботинки. Белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Галстука нет. Морщины, но в меру. Очень правильные и очень белые зубы. Грустные глаза. Тонкие когда-то, а сейчас шишковатые пальцы. Часовщик на пенсии.

Он представился Кербером Семеном Сигизмундовичем, отказался от чая и кофе, ничего другого предлагать я не стал.

Беседу нашу дословно у меня воспроизвести не получается. Семен Сигизмундович говорил с видимыми затруднениями, нехотя и как будто что-то ища взглядом у меня за спиной. Долгие паузы между его высказываниями я вынужденно заполнял невнятным, то утвердительным, то вопросительным бормотанием.

Семен Сигизмундович, пристально глядя куда-то в окно, начал с того, что он библиофил и надеется, что как коллекционер я его пойму. Я выразил осторожную надежду, что да, подавляя желание заглянуть себе за спину. Его интересует духовная и масонская литература конца XVIII — начала XIX века. Я больше взглядом, чем словами, показал, что ничего не имею против. И вот он сегодня узнает, что Иван Степанович… Мое невнятное недоумение было быстро развеяно: Иван Степанович — усатый торговец с Измайловской ярмарки. Так вот, этот самый Иван Степанович, постоянный, так сказать, поставщик Семена Сигизмундовича, продал мне книгу, которая его чрезвычайно интересует. Что ж за книга? Да поэма анонимного автора, опубликованная в 1818 году под названием «Черты Ветхого и Нового Человека». То есть… То есть готов он купить у меня эту поэму по цене чуть сверх разумной или обменять ее на колокольчик, коий был мне немедленно продемонстрирован.

По первому взгляду колокольчик был если не уникальный, то из редких. В очень хорошем состоянии, целый, без трещин и вмятин, со своими, а не чужеродными ушком, петлей и языком. По форме — валдайский. Тулово от юбки отделено валиком и двумя проточками. На тулове три клейма с двуглавыми российскими орлами. На юбке хорошо читалась надпись в три яруса. Два верхних яруса составляла надпись: «Разливайся песня звонко, колокольчик не молчи». В нижнем ярусе подпись: «Лил Михаил Катаев в Слободском» и дата «1805».

Передо мной был самый ранний датированный поддужный колокольчик из Слободского, с никогда ранее не встречавшейся надписью. Более того, фамилия мастера «Катаев» попадалась мне в литературе, но изделия его были неизвестны. А первыми датированными работами до сих пор считались колокольчики мастера Луки Каркина 1806 года, Михаила Макушина — того же года (но я его работ не видел) и Василия Бородина 1807 года с надписью: «Кого люблю того дарю». Этот последний колокольчик я сам купил там же, на Измайловском рынке, за полторы тысячи рублей, всласть поторговавшись, дважды уходя насовсем и возвращаясь, сопровождая торговлю кручением шеей, закатыванием глаз и тому подобными церемониальными приемами, главная цель которых — не сбить цену, а проявить уважение к продавцу и роду его занятий. Ну и чтоб ему было потом о чем рассказать.

А за такой колокольчик, какой оказался передо мной (если он подлинный), я отдал бы всю свою библиотеку и половину коллекции.

Стараясь не подавать виду и понимая, что уже подал, что весь с потрохами в его, Семена Сигизмундовича, власти, я рассмотрел колокольчик в лупу. Не заметил явных признаков подделки. Вернул колокольчик владельцу и пробормотал что-то такое в принципе согласное с нотками сомнения, долей удивления и слабоуловимым мотивом недоверия во внезапно осипшем голосе. Все это парфюмерное разнообразие моих чувств гость пропустил мимо ушей. Он сидел и ждал, ясно понимая, что мне даже не надо говорить «да».

Я все же поинтересовался, чем привлек моего посетителя именно тот экземпляр поэмы, что сейчас находится у меня, и получил вполне убедительный ответ.

— Дело в том, — сообщил мне библиофил, — что при издании поэмы первоначально была допущена ошибка. Вместо утвержденного цензором варианта в типографии набрали черновик. Когда же ошибка обнаружилась, первый выпуск в несколько десятков уже сброшюрованных экземпляров пришлось пустить под нож. Несколько книжек — совсем малое количество — сохранилось. Не для продажи, а в качестве… сувенира, что ли, для самого автора и нескольких его друзей. Вот эти экземпляры и обладают определенной ценностью, но исключительно для специалистов и коллекционеров.

Я извинился, вышел в коридор, где, как мне казалось, на тумбочке у входа должна была со вчерашнего вечера лежать поэма. Ее там не было. Я вернулся в комнату, где сидел коллекционер, извинился еще раз, осмотрел комнату с колокольчиками (стеллажи и полки), кухню (все открытые поверхности), коридор (пол), снова комнату с колокольчиками (пол и кресло-кровать), кухню (внутренности трех полок), коридор (за и под тумбой, шкаф для одежды, газетницу), зачем-то заглянул в ванную и туалет, вернулся в комнату, но ничего там осматривать не стал.

Мой гость сидел, похоже, в той же позе, в какой я его оставил, и терпеливо ждал. Я сказал ему, что да, мол, купил поэму, что обмен, предлагаемый им, меня в принципе (в принципе! сжевать бы язык!) устраивает. Но в данный момент у меня нет на руках книги, я отдал ее, э… утром, э… коллеге… специалисту… которому она может быть интересна, но в ближайшее время собираюсь получить ее обратно…

Он даже не удивился, как будто ждал, что так оно и будет. Огорчился, да, это было заметно, но ни одного вопроса («Неужели? Так быстро?»), ни одного замечания («Как жаль. Зачем вы так поспешили?») от него я не услышал. Он предложил мне оставить колокольчик у себя на несколько дней, как знак предварительной договоренности, положил на журнальный столик визитную карточку, чопорно попрощался и ушел. На визитке значилось: «Кербер Семен Сигизмундович. Стоматолог». И номер телефона.

После его ухода я обыскал всю квартиру целиком, но книги не нашел. Значит, это Пол, решил я. За ним такое водилось. Он мог и в холодильник залезть без ведома хозяев в любом доме, и зонтик, взятый для того, чтобы добежать до «Буренки», таскать потом полгода и вернуть в виде подарка на Новый год. А уж книгу с полки снять… Но духовная поэма неизвестного автора начала XIX века! Ее-то зачем тащить? Он что, читать ее будет?

Я набрал номер мобильника Пола. Недоступен. Дома трубку взяла жена Людмила свет Богдановна. Процесс общения с ней по телефону напоминает мне игру «Угадай что-то там», причем игроком всегда бываю я, а ведущей — она.

(Давным-давно, на первом курсе, у нас с ней зацвел неспешный роман, в ходе которого я был представлен ее родителям, а Людмила — Полу. Ну, собственно, на этом роман и завял, а Людмила с головой ушла в походы, байдарки, песни у костра и чем там еще в то время Пол брал девушек. Тут, правда, и у Пола с девушками все… На время. Мы дружили домами, но последние лет шесть, после того как Людмила убедила себя, что Пол пьет исключительно для того, чтобы не оставлять мне всю водку, мы разговариваем только по телефону, причем она задает мне заранее заготовленный набор вопросов и выдает свою оценку моей жизни в целом, а также и последних дней (недель, месяцев) в частности.)

В этот раз первым вопросом викторины был: «Где Пол?» После того как выяснилось, что меня интересует ответ на тот же самый вопрос, в виде исключения был дан ответ. Мой друг (сказано было: «ТВОЙ друг») отсутствует со дня нашей с ним встречи. После этого из нашего обмена междометиями можно было понять, что вина за отсутствие Пола в семье лежит на известной сомнительной личности, чью натуру Людмила раскусила на первом курсе альмаматери. Положим, тогда она ничего раскусывать не собиралась, но женская память изменчива.

Вечер был безжалостно загублен. Я уже собрался поставить «How Blue Can You Get», выпить глоток «Glenfiddich'а» и разогреть в микроволновке куриные крылышки из «Ростикса», как вновь раздался звонок. На этот раз телефонный.

— Здорово, культуролог!

Звонил академик Охотников, мой научный руководитель времен диплома и кандидатской. Его бас накрыл меня сразу и целиком, заставив забыть о дурацком вечере, состоявшем из одних обломов. «К» в его обращении подозрительно походила на «X», но я предпочел этого не заметить.

— Добрый вечер, Глеб Борисович, как поживаете?

— Хреново, как еще в моем возрасте поживать. Да я не затем звоню, чтоб с тобой лясы точить. Дело у меня к тебе. Слушаешь?

— Да, Глеб Борисович.

— Дурочка одна у меня на кафедре диссертацию накарябала, о московских масонах начала XIX века. Нужен отзыв от твоего ПТУ. С проректором я уже договорился. Он мне должен и будет должен. Напишешь за неделю?

— А что ж к нам в ПТУ, что не в Институт истории?

— Говорю ж тебе — дура. К тому ж на седьмом месяце. Что ж мы будем народ смешить? Значит, так, у тебя две задачи. Слушаешь?

— Да.

— Проследить, чтобы не было целиком списанных страниц из Пыпина, Соколовской или Серкова. Это — раз. Написать что-то невнятно одобрительное. Это — два. Сделаешь?

— Для вас, Глеб Борисович…

— И ладушки. Сможешь заехать ко мне в среду? Диссертацию возьмешь, еще кое о чем поболтаем.

— Обязательно.

— Ну так до среды.

Академик отключился, а я пошел на кухню за «Гленфильдихом», бормоча под нос: «Это — раз, это — два, тоже мне Бриллинг нашелся».

ВТОРНИК

Первая лекция спецкурса в семестре у нас пробная. Студенты ходят от преподавателя к преподавателю, выбирают, куда записаться. Мой курс «Христианские ценности в истории мировой культуры» малоизвестен, он в сетке расписания только с прошлого года. Задумал я его «открытым», то есть не подчиненным жесткому плану, что в альмаматери, например, совершенно невозможно, а в моем коммерческом вузе — запросто. Называется «Инновационные технологии в образовании». Суть спецкурса — в ассоциативных связях христианских символов, представлений и обычаев с другими явлениями культуры, как современными нам, так и ушедшими в прошлое. Темы выбираются произвольно, по настроению, а сама тематика постоянно расширяется, захватывая все новые и новые сферы культурного пространства. В этот раз я выбрал д ля первой лекции Иуду — главным образом потому, что подготовил эту тему в прошлом году, но читать тогда не стал. Мне хотелось посмотреть, смогу ли я заинтересовать кого-то, начав с середины и двигаясь от этой точки не к началу или концу, а все время куда-то вбок.

Выйдя из дома, я почувствовал себя в силах выдержать наземный транспорт, вошел в двадцать восьмой троллейбус и немедленно об этом пожалел, будучи притиснут к окну толпой студентов. По моим наблюдениям, студенты — это существа, чье сознание пересекается с реальностью лишь несколько раз в году, причем на лекциях и семинарах — никогда. Все их время занимает так называемое общение, то есть максимально нелепая смесь рук, смеха, взглядов, шепота, смеха, эсэмэс, восклицаний, смеха… и все это сразу обрушилось на меня.

Не склонный обычно пристально разглядывать кого-либо из современников, я волей-неволей уставился на девушку, к которой был почти прижат. Собственно, сначала я увидел ее губы. По-детски припухлые, не красные, а розово-светло-коричневые, они были мне почему-то очень знакомы, как будто я их видел уже не раз, да и буквально только что. Потом уже до меня дошло, что они мне напомнили. Обычно, готовя себе завтрак и перемешав сахар в чашке кофе, я опускаю чайную ложку в баночку с йогуртом. И в те утра, когда все складывается — сахар не просыпается, кофе из турки не проливается, яйцо на сковородке не расплывается отвратительной желтой кляксой, — на поверхности йогурта кофейная пенка образует контур вот таких губ.

А тогда я стоял и пялился на эти губы, радуясь уже тому, что их обладательница меня в упор не видит и можно смотреть и смотреть еще. На губы, на пушок щек, на волосы, густые, прямые, удивительного цвета: темные у корней и совершенно светлые, как бы совсем выгоревшие, у концов. Я даже не знаю, была ли она красива. Она была молода, лет восемнадцати-девятнадцати, но производила впечатление очень спокойной, уверенной в себе и, не знаю почему, хорошей в самом детском понимании этого слова. Хотелось взять ее за руку и больше не отпускать в течение всей остальной жизни.

И размышлял я тогда о том, что вот именно такие девушки всегда достаются другим и никогда мне. Вот коллега мой, доцент X, уже бы и сказал что-то игриво-шутливое, и, глядишь, телефон бы урвал, с его ста семьюдесятью двумя сантиметрами, морщинами и одним вставным зубом. Вспомнился мне тогда еще китайский мудрец, который переплыл в одной лодке с двумя красавицами с одного берега реки на другой и за это время успел пережить в своем воображении все возможные любовные наслаждения с каждой из них в отдельности и с обеими вместе.

Она вышла на остановке у первого корпуса гуманитарных факультетов альмаматери. А я, не китаец, не мудрец и, увы, даже не доцент X, поехал дальше, вяло рассуждая, на каком факультете такая девушка должна учиться: очевидно, не на философском и, вероятно, не на юридическом. Исторический? Филологический? Госуправление? Да какое до того дело мне, преподавателю, следующему в троллейбусе номер двадцать восемь по казенной надобности?


Аудиторию мне выделили поточную, уходящую рядами столов куда-то за горизонт. В этой аудитории студенты героической судьбы любят отсыпаться на задних рядах после ночных подвигов, а студенты судьбы страдальческой — в голос беседовать о своем, о девичьем. Но правда, и народу на «пробник» набралось много: десятка четыре, а то и все пять, ошарашенных своей решимостью посещать занятия третьекурсников. Большая часть слушателей мне была знакома по первому курсу, так что контакт найти удалось довольно легко. Одно только удручало — приходилось напрягать голос, а я не люблю «вещать» на лекции. Да еще образ моей случайной попутчицы никак не шел из головы. Глаза у нее были такие… понимающие, что ли. К тому же она была «низкий каблук».

Я делю своих студентов на две категории: костюм и джинсы. Студенток — тоже на две категории: низкий каблук и высокий каблук. Если на девушке туфли с высоким каблуком, то, как правило, много косметики, полкило украшений, дорогая, реже стильная одежда. Такие студентки, как правило, генетически не приспособлены к усвоению знаний. Кроме того, они перманентно заняты устройством своей судьбы. По этим двум причинам, кстати, они до аудиторий почти никогда и не доходят: пьют кофе и курят на «сачке». Но если «высокий каблук» умна и деловита, лучше не вставать у нее на пути — сметет и не заметит. А «низкий каблук» мне нравится тем, что девушка в мокасинах или кроссовках почти никогда не чувствует себя центром мира. Ей все вокруг (еще) интересно, она любит учиться, а главное, ОНА ПОНИМАЕТ, ЧТО ЕЙ ГОВОРЯТ!!! А это так приятно.

Сретенский В. М.

ОБРАЗ ИУДЫ В ХРИСТИАНСКОЙ КУЛЬТУРЕ [лекция]

Образ Иуды (а мы сейчас говорим не об обрАзе, подлинном живом Иуде, а именно об Образе — обработанном, описанном и преображенном исходном материале) в христианской культуре не вполне очерчен и прорисован. Он постоянно на виду и в то же время размыт, на нем трудно сфокусировать взгляд, проще не заметить, как мы обычно не замечаем все явления пошлые, то есть, по Далю, древние, стародавние и тем самым общеизвестные и наскучившие.

В православном народном сознании имя Иуда — синоним предательства. И пожалуй, больше ничего в нем не найдешь. Ясно, просто и скучно. Никакого преображения, никакой фантазии, только брань: «Наш Иуда ест без блюда». Или набор благоглупостей: «Иудою свет пройдешь, да удавишься», «Чем Иудою быть, лучше на свет не рождаться».

Было бы совсем странно, если бы народная фантазия совсем никак не погуляла на столь просторном поле. Погуляла. Но разгул этот и широк, и в то же время узок. Вот как, например, в Белоруссии в XIX веке объясняли, почему нельзя класть ложку на стол донышком вверх. Оказывается, так поступал Иисус, в отличие от всех своих учеников, которые опускали ложки донышком. Иуда рассказал об этом стражникам, и таким образом они узнали Иисуса. Почти во всех народных сказаниях Иуда сознательно и вполне последовательно выбирает сторону зла. В одном из таких сказаний, записанном в Смоленской губернии, Иисус, спустившись в ад, предложил Иуде покинуть его. «Мне и здесь хорошо», — отвечал Иуда, лежа на печи. В другом сказании Иуда научил бесов выращивать на погибель людям адское зелье — табак. Побывал он и разбойником, и «беззаконным чертом».

В культуре «высокой» не все так однозначно. Вот как, например, представлен Иуда (пунктиром) в ближайшем к нам XX веке.

Первое десятилетие. Леонид Андреев. Рассказ «Иуда Искариот» (1907 г.). Иуда в начале рассказа — полное собрание человеческих мерзостей. Он уродлив: слеп на один глаз, с черепом, «точно разрубленным с затылка двойным ударом меча». Его голос то мужской глубокий, то женский крикливый. Иуда корыстолюбив, коварен, он притворщик и лжец, он видит в людях только дурное. Но затем оказывается;-что он, и только он, видит в Иисусе Бога. Предавая его, он доказывает слепоту ВСЕХ вокруг — учеников, не вставших на его защиту; матери, оплакивавшей его как человека; судей, считавших, что они избавились от Иисуса, предав его казни. Один лишь Пилат зряч: он говорит толпе, что подсудимый невиновен, и получает благодарность Иуды: «Ты мудрый, мудрый!..» Иудой, по Андрееву, движет вера в то, что он, и только он, будет подле Иисуса, когда тот вернется на Землю. Предательство станет высшей формой верности, а верные узрят свое предательство.

Тридцатые годы. М.А. Булгаков. Роман «Мастер и Маргарита», слишком хорошо известный, чтоб о нем здесь много говорить. Отметим лишь, что, ослепленный, как и все в те годы, вспышкой чистой власти, Булгаков все внимание уделил персонажам, ее олицетворявшим. И прежде всего Пилату — заложнику власти и ее орудию. Иуда же в романе — не более чем животное на двух ногах, лишенное индивидуальности, страха, сомнений. Он полон похоти и алчности, да и то не до страсти. Похоть и алчность — лишь признаки данной формы существования белковых тел. Все доносчики, что фигурируют в романе, составляют с Иудой один вид. Донос для них — естественная форма обеспечения собственной жизни, более легкая, чем труд, и менее рискованная, чем воровство. Поэтому смерть Иуды в той же (нет, в большей) мере — проявление силы власти, как и смерть Иешуа. Собственно говоря, Иуда в романе не более чем пустота, которую следует заполнить властью. Он — оправдание власти, поскольку не является ее порождением; более того, власть и нужна для того, чтобы все человеческое сообщество не стало скоплением иуд.

Годы семидесятые. Рок-опера Эндрю Ллойда Вебера и Тима Райса «Jesus Christ Superstar», Опера написана в 1970-м и поставлена в Нью-Йорке в 1971 году. Это время завершения молодежного бунта, замешенного на идеалах анархизма, известного также как «студенческая революция» 1968 года. Иисус здесь — прямой выразитель этих самых «молодежных» идеалов, представлявших собой суперотрицание действительности, облеченное в дурацкую форму левацких идей — от анархизма до маоизма, — на фоне гипертрофированной сексуальности. Он выступает против власти каждым своим словом и каждым жестом. Иуда же — бунтарь, не признающий власти бунта, он анархист в степени «х», его предательство — признание в том, что между правителем и лидером бунтарей нет разницы, оба они отбирают свободу. Бунт Иисуса оборачивается новой властью, бунт Иуды — предательством и саморазрушением. Лучшей иллюстрации анархизма, а точнее — того, как учение Прудона, Бакунина и Кропоткина было понято и истолковано в XX веке, найти, на мой взгляд, невозможно.

Последнее десятилетие XX века. Жозе Сарамаго, португальский писатель, нобелевский лауреат 1998 года. Роман «Евангелие от Иисуса» (1997 г.).

Иуда в этом романе единственный из всех сознательно «играет» в команде Иисуса и против Бога. Он нашел в себе силы усомниться в замысле Бога-Отца. Только он понял, что Иисус собирается принять казнь вопреки божественной воле. Иисус в отчаянии, что его жизнь будет лишь поводом к возвеличиванию Бога в сонме других богов и к последующей тысячелетней резне во имя дикой (а на самом деле гегельянской) идеи самовозвеличивания Бога посредством истории человечества, просил всех апостолов донести на него в Храм. Согласился же с его замыслом и выполнил просьбу только Иуда. Он не брал денег и повесился сразу же, как Христа арестовали и повели на суд.

Что же дает основания для столь разнообразных трактовок образа Иуды? Рассмотрим факты, известные нам из первоисточника (как говорят историки), то есть из Нового Завета.

Прежде всего мы узнаем, что Иуда был одним из двенадцати призванных, которым Иисус дал «власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь» (Евангелие от Матфея, 10: 1).

Следующее упоминание об Иуде мы встречаем только за неделю до казни Иисуса, в сцене миропомазания. Вот ее описание у Иоанна: «Мария же, взявши фунт нардового чистого драгоценного мира, помазала ноги Иисуса и отерла волосами своими ноги его; и дом наполнился благоуханием от мира. Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать его, сказал: Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботиться о нищих, но потому что он был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали. Иисус же сказал: оставьте ее…» (Евангелие от Иоанна, 12: 3–7).

Вопрос: почему Иуде Иисус говорит не оставь, а оставьте? Ведь Библия не знает обращения во множественном числе как формы вежливости. Если уж сказано «оставьте», то сказано многим, если не всем. Ответ в текстах других евангелистов: «Увидевши это, ученики Его вознегодовали и говорили: к чему такая трата?» (Евангелие от Матфея, 26: 8); «Некоторые же вознегодовали и говорили между собою: к чему сия трата мира?» (Евангелие от Марка, 14: 4).

Итак, сообщение Иоанна вступает в противоречие как с указаниями его товарищей, так и с собственным дальнейшим текстом. Не один Иуда усомнился. Вместе с ним роптали и другие. А это бросает тень сомнения не только на саму сцену миропомазания в передаче Иоанна, но и на его заявление: «Иуда — вор».

С другой стороны, эта же сцена миропомазания дает Матфею эмоциональный повод для объяснения предательства. Рассказ о сговоре с первосвященниками он ставит встык с этой сиеной: «Тогда один из Двенадцати, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам И сказал: что вы дадите мне, если я вам предам Его. Они предложили ему тридцать сребреников» (Евангелие от Матфея, 26: 14–15). Так же строит рассказ Марк: «И пошел Иуда Искариот, один из Двенадцати, к первосвященникам, чтобы предать Его им» (Евангелие от Марка, 14: 10). А вот у Луки сцены миропомазания нет. Нет и повода: «Вошел же Сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа Двенадцати. И он пошел и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им» (Евангелие от Луки, 22: 3–4).

Затем, во время Тайной вечери (то есть в четверг — прошла неделя), Иисус предсказывает предательство Иуды: «Он же сказал в ответ: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст меня… При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал» (Евангелие от Матфея, 26: 23, 25). Эти строки позже толковались как одновременное опускание рук в блюдо Иисусом и Иудой, что особенно заметно в некоторых иконописных сюжетах Тайной вечери. Но у Марка та же сцена передана по-другому: «…ядущий со Мною предаст меня» и «…один из Двенадцати, обмакивающий со мною в блюдо» (Евангелие от Марка, 14: 18,20). У Луки: «И вот рука, предающая Меня, со Мною за столом» (Евангелие от Луки, 22: 21). То есть Иисус образно, как всегда, указал лишь на то, что предатель находится рядом с ним, за одним столом.

У Иоанна же Иисус указывает на предателя хлебом: «…тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам» (Евангелие от Иоанна, 13: 26), но никто этого предсказания не понял, равно как и того, что сказал Иисус Иуде после того, как подал ему кусок хлеба: «…что делаешь, делай скорее».

В ночь на пятницу Иуда привел воинов в Гефсиманский сад, где молился Иисус, и поцеловал его со словами «…Радуйся, Равви!» (Евангелие от Матфея, 26: 49); или же: «Равви! Равви!» (Евангелие от Марка, 14: 45); или же, наоборот, поцеловал молча, а говорил Иисус: «Иуда! целованьем ли предашь Сына Человеческого?» (Евангелие от Луки, 22: 48); или же вообще не целовал, если верить Иоанну: «Иисус же, зная все, что с Ним будет, вышел и сказал им: кого ищете? Ему отвечали: Иисуса Назорея. Иисус говорит им: это Я. Стоял же с ними и Иуда, предатель Его» (Евангелие от Иоанна, 18: 4–5).

О дальнейшей судьбе Иуды повествует один лишь Матфей: «Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и раскаявшись, возвратил тридцать сребреников первосвященникам и старейшинам. Говоря: согрешил я, предав кровь невинную. Они же сказали ему: что нам до того? смотри сам. И, бросив сребреники в храме, он вышел, пошел и удавился» (Евангелие от Матфея, 27: 3–5). В Книге же Деяний приводятся слова апостола Петра на собрании «ста двадцати мужей» об Иуде: «Он был сопричислен к нам и получил жребий служения сего; Но приобрел землю неправедною мздою, и, когда низринулся, расселось чрево его и выпали все внутренности; И это сделалось известно всем жителям Иерусалима, так что земля та названа Акелдама, то есть „земля крови“».

Итак, если убрать противоречия в рассказах евангелистов, то все, что нам известно об Иуде с хотя бы какой-то долей достоверности, умещается в пять тезисов:

1) один из двенадцати доверенных учеников Иисуса предложил первосвященникам и старейшинам «выдать» Иисуса, то есть показать, где его можно найти;

2) за это он выторговал себе награду (тридцать сребреников);

3) Иисус знал о готовящемся предательстве, но не помешал ему;

4) Иуда привел воинов к месту, где находился Иисус;

5) затем он раскаялся, вернул деньги и покончил с собой.

Спорными же в Евангелиях являются четыре главных момента:

был ли Иуда единственным, кто осуждал Иисуса за использованное миро;

целовал ли он Иисуса, указывая на него стражникам;

вернул ли он деньги, полученные за предательство, в Храм или купил на них участок земли;

каким способом он покончил с собой: повесился или, может быть, бросился со скалы, если в деяниях апостолов говорится о «рассевшемся чреве».

Наиболее распространена все-таки версия о самоповешении, причем иконописцы и авторы книжных миниатюр изображают Иуду повешенным на дубе или на финиковой пальме, а также на перекладине ворот.

Другими словами, евангелисты сообщают, ЧТО произошло, противоречат друг другу в рассказе о том, КАК это происходило, и совсем не говорят о том, ПОЧЕМУ, если не считать объяснением вселение в Иуду дьявола. А если и считать, то почему в Иуду, а не в кого-либо еще? Почему Иуда решил предать именно на Пасху? Почему он ждал неделю, чтобы показать Иисуса? Почему его вообще надо было показывать, если «множество народа постилали свои одежды» при въезде в Иерусалим (Евангелие от Матфея, 21: 8)? Почему Петр отрубил ухо рабу первосвященника, но никто не пытался расправиться с Иудой? Таких «почему» можно задать еще много, но что в этом толку, если мы не владеем больше никакой сколько-нибудь достоверной информацией о тех событиях?

И вообще, кто он такой, этот Иуда? Тут есть одно размышление, мне не принадлежащее. По прозванию Искариот можно предположить, что он происходил из города, название которого по-гречески звучит как Кериот, видимо, небольшого поселения Кериафу в Иудее. Тем самым Иуда отличается от всех других апостолов, родившихся и живших в Северной Палестине — Галилее. Другой вариант трактовки его прозвища — красильщик (от еврейско-арамейского корня skr — красить), возможно, указывает на занятие до того, как он стал одним из двенадцати.

Но что же делать со всеми поставленными (и не поставленными, но ожидающими своей очереди) вопросами? Есть два пути. Первый — не обращать внимания на противоречия и просто верить. Вера преодолевает все преграды, разрешает все сомнения, так что этот путь самый правильный. Именно так считал Нонн из Хмимма, египетский литератор V века, написавший поэму о Христе, по сути — переложение Евангелия от Иоанна. Вот один из ее фрагментов, в котором Нонн раскрывает тему предательства Иуды в «гомеровском» духе древних сказаний:

…Пророческими устами

Духа горних небес потрясенный вещей десницей

Взволновался Христос и в сердце, и в разуме бурно

И засвидетельствовал, исторгнувши пылкие речи:

«Смертный предаст Меня, один из преданных другов.

Смерти предаст, изменник — Он с нами под кровлей одною»…

…Изрек Христос: «Кому в винной

Влаге хлеб омочив подам, орошенный, во длани —

Тот Меня и предаст». И в кубке винном омочивши

Хлеб остатний, подал его нечестивцу Иуде,

Хлеб, возвещающий всем об убийстве корыстолюбивом.

В хлеб освященный вмешав безмерную жажду,

Демон, спутник греха, завладел совершенно сим смертным.

Рек Христос, посылая ведующему согласье:

«Делай скорее, что делаешь!»…

Но что делать, если просто веры недостаточно, если вера не отменяет способности и желания думать, а значит, сомневаться? Тогда возникает еще одна развилка: объяснить поступки Иуды можно, осуждая или оправдывая.

Попытки осуждения мыслью, а не верой предпринимались уже в самые первые столетия существования христианства. Так, в сохранившемся до наших дней арабском «Евангелии детства» (глава XXXIV) говорится о первой встрече Иисуса и Иуды:

«В том же городе была другая женщина, у которой сын был мучим сатаной.

Он назывался Иудой, и всякий раз, когда злой дух овладевал им, он старался укусить тех, кто был около него.

И если он был один, то кусал свои собственные руки и тело.

Мать этого несчастного, услышав о Марии и Сыне Ее Иисусе, встала и, держа сына на руках, принесла его Марии.

В это время Иаков и Иосиф вывели из дома Младенца Иисуса, чтобы Он играл с другими детьми, и они сидели вне дома и Иисус с ними.

Иуда приблизился и сел справа от Иисуса. И когда сатана начал его мучить, как обыкновенно, он старался укусить Иисуса.

И как не мог Его достать, он стал наносить Ему удары в правый бок, так что Иисус стал плакать.

И в это мгновенье сатана вышел из ребенка того в виде бешеной собаки.

И этот ребенок был Иуда Искариот, который предал Иисуса.

И бок, который он бил, был тот, который иудеи пронзили ударом копья».

Здесь мы встречаем идею изначальной предназначенности Иуды к предательству, в сочетании с христианской идей мимесиса — подобия. Встреча Иуды и Иисуса в детстве предвосхищает то, чему предназначено случиться, и уподобляется будущему, как в дальнейшем христианском сознании все свершающееся в настоящий момент уподоблялось прошедшему, свершенному и описанному в Библии.

Мысль о судьбе Иуды как исполнении предназначенности ко злу в еще большей мере содержится в литературном произведении, широко известном на Руси как «Сказание об Иуде предателе». Оно ошибочно приписывалось св. Иерониму, настоящий же автор имени своего потомству не оставил. Католические сказания об Иуде, близкие к этой повести, восходят к агиографическому своду Якопо из Вранце «Золотая легенда» XIII века, а самые ранние русские переводы сохранились от века XVI.

В повести говорится, что Иуда родился в Иерусалиме, в семье «Рувима, также иначе именовавшегося Симон, от колена Данова, некоторые говорят, от колена Иссахарова». В ночь зачатия матери Иуды Сибории было явлено откровение, что она родит сына «злого очень». После рождения сына Сибория написала «на хартии» имя его, вложила вместе с ним в ковчежец и пустила по морю. Морские волны принесли его к острову, называемому Искариот, где Иуда был подобран и выращен женой царя острова, объявившей, что она родила наследника.

Здесь мы встречаем набор древнейших бродячих сюжетов о тайном знамении перед рождением младенца и попытке избавиться от него, но не убийством, а «отбрасыванием». На ум сразу же приходят Эдип, Ромул и Рем, Моисей.

Далее в сказании говорится, что когда родился настоящий сын, Иуда его много бил. Когда же открылось, что Иуда не царский сын, то настоящего он убил, после чего бежал в Иерусалим, где вошел в число слуг Пилата. И опять мы вспоминаем Моисея, воспитанного дочерью фараона и убившего египтянина.

Пилат послал Иуду сорвать яблоки из соседнего сада, принадлежавшего его отцу Рувиму. И когда Иуда рвал яблоки, Рувим увидел его, стал бранить, и в драке Иуда убил Рувима, а яблоки принес Пилату. После чего Пилат отдал имущество Рувима Иуде, а Сиборию выдал за него замуж. Этот поворот сюжета возвращает нас опять к Эдипу. Более того, в современной научной литературе «Сказание об Иуде» трактуется именно как вариант «эдипова мифа».

Но на самом деле все сложнее. Мы можем вспомнить еще один античный миф: о Геракле и яблоках Гесперид. Выполняя последнее поручение царя Эврисфея, Геракл ищет сад титана Атланта. По дороге он убивает великана Атласа, заставлявшего всех путников с ним бороться, и египетского царя Бусириса, захватившего Геракла во сне и собиравшегося принести его в жертву своим богам, чтобы прекратился неурожай. В сопоставлении с этим мифом мы видим, что убийство отца в саду эдипово только отчасти. Оно нужно прежде всего для того, чтобы Иуда выполнил свое главное предназначение — приблизился к Иисусу и предал его. Так и в мифе о Геракле его поход за яблоками сам по себе ничего не значил (Эврисфей оставил яблоки Гераклу, тот отдал их Афине, та вернула их Гесперидам), но был необходим герою для того, чтобы освободиться от службы.

Иуда после кражи яблок тоже освобождается от службы Пилату. В горе Сибория признается Иуде, как она поступила с сыном, и Иуда узнает, кто он такой. По совету матери-жены он идет к Иисусу, получает от него прощение во всех грехах и принимает поручение носить ковчежец с милостыней. Завершается повесть моралью: «Хорошо, что сей в воздухе погиб, за то, что оскорбил ангела и человека, из пределов ангельских и человеческих изгнан был. Нигде, как только в воздухе с демонами надлежало ему водвориться и погибнуть». Если верно предположение, что происхождение повести очень древнее (может быть, II века нашей эры), то ее широкое бытование свидетельствует о том, что известное нам сейчас как протестантское (и уже кальвинистское) представление о предназначенности каждого человека к спасению или погибели на самом деле всегда присутствовало в христианстве и концентрировалось в образе Иуды.

Однако существовал и другой вариант объяснения-обвинения. Первая попытка отойти от идеи предназначенности в трактовке образа Иуды была предпринята Папием Иерапольским, учеником Иоанна Богослова (правда, его мысли об Иуде известны нам только в более позднем изложении Иринея Лионского). Папий утверждал, что корень поступка Иуды зарыт неглубоко. Он в изначальном сомнении, в предпочтении разума вере. Иуда усомнился в словах Иисуса, приводимых Иоанном: «Придут дни, когда будут расти виноградные деревья, и на каждом будет по десяти тысяч лоз, на каждой лозе по десять тысяч веток, на каждой ветке по десять тысяч прутьев, на каждом пруте по десять тысяч кистей, и на каждой кисти по десять тысяч ягодин, и каждая выжатая ягодина даст по двадцать тысяч мер вина. И когда кто-либо из святых возьмется за кисть, то другая возопит: „Я лучшая кисть, возьми меня; через меня благослови Господа“». Самое замечательное в рассказе Иоанна, переданного Папием, — это ответ Иисуса на сомнение Иуды: «Это для верующих достойно веры. Когда же Иуда предатель не поверил сему и спросил, каким образом сотворится Господом такое изобилие произрастаний, то Господь сказал: это увидят те, которые достигнут тех (времен)».

Итак, предательство объясняется не предназначенностью, а неизбранностью, несмотря на призвание, то есть в точном соответствии со словами Иисуса: «много званых, мало избранных».

В IV веке святой Ефрем Сирин предложил еще одно объяснение. Иуда в нем символизирует собой будущее — то самое, которого ждут все христиане: «И дабы милосердие не посрамилось в наказании его, не нашлось никого из сынов мира и истины, кто убил бы его, но сам повесил себя на веревке, чтобы показать, что в последний день злоба человеческая таким же образом погубит и истребит сама себя». Тем самым идея мимесиса, торжествуя, соединяет начало и конец христианской эры. Судьба же Иуды предвещает человечеству кратковременное торжество и окончательное падение сил зла.

Иуда осужденный становится одним из мотивов иконописи. Так, в русской иконописи XV–XVI веков нередко можно встретить повторяющиеся сюжеты схождения Иисуса в ад после воскрешения и Страшного суда. Общей деталью обоих сюжетов становится изображение Сатаны в адском пламени с Иудой на коленях.

[слайды]

Показательно, что эти детали православной иконописи перекликаются со средневековыми католическими текстами. В «Житии св. Брендана», жившего в VI веке, есть описание его встречи с Иудой во время плавания по «морю-океану». Вот что рассказал тот: «Я есмь несчастнейший Иуда, наинегоднейший торгаш… днем и ночью я пылаю среди горы, которую вы видели, словно кусок свинца, расплавленного в масле. Там находится Левиафан со своей свитой…. Это губительная преисподняя, испускающая пламя. Так происходит каждый раз, когда она проглатывает нечестивые души».

Апофеозом Иуды виновного выглядит фреска «Поцелуй Иуды» в Капелле дель Арена, написанная Джотто около 1305 года. Одутловатое, чуть звероподобное лицо Иуды, обнимающего Иисуса, представлено как невероятно искаженное отражение правильных черт лика Христа. Снизу вверх смотрит Иуда в глаза своей жертве и одновременно судье. Поза его такова, что он как будто хочет пасть на колени и не смеет в оцепенении ужаса от содеянного. Подлость человеческая и самоосознание подлости — вот что, на наш взгляд, символизирует Иуда у Джотто.

Но пожалуй, наиболее яркий сюжет религиозной живописи из тех, что связаны с образом Иуды, — это «Тайная вечеря». Самое известное воплощение этого сюжета принадлежит кисти Леонардо да Винчи, это фреска трапезной монастыря Санта-Мария делле Грацие в Милане.

[слайд]

Работая над фреской, Леонардо отошел от прежнего канона, в соответствии с которым Иисуса и апостолов следует изображать по одну сторону стола, а Иуду — по другую, подчеркивая несовместимость праведности и падения, [слайды]

У Леонардо Иисус и двенадцать апостолов расположены по одну сторону стола. Иуда, сидящий вторым справа от Иисуса, обращен к зрителям даже не в профиль (как полагалось его изображать на иконах, поскольку он «написан не на небесах, а на земле, вместе с распинателями Господа» — так писал Ефрем Сирин), а почти затылком к зрителям. Он отшатнулся от Спасителя, зажав в правой руке деньги, полученные за предательство.

[слайд]

Но нас сейчас должно интересовать не это, а то, что левой рукой Иуда тянется не к блюду (как у Матфея), а скорее к чаше, рядом с которой лежит правая рука Иисуса. Две руки, почти встречающиеся у чаши, образуют почти правильную параболу: от плеча правой руки Иисуса до плеча левой (естественно) руки Иуды. А что такое парабола? Греческое «parabole» переводится на русский как «сравнение». Возможно, нам предложено сравнить Иисуса и Иуду. По каким «параметрам»? Мы сейчас можем только догадываться. Но это не все. Еще одно значение слова «парабола» — притча. То, что Иисус говорил притчами, известно любому, даже тем, кто не держал в руках книг Нового Завета. Намекает ли Леонардо на какую-то из притч Иисуса? И если да, то на какую? Или «парабола рук» как-то связана с тем, что после Тайной вечери Иисус возгласил: «Доселе Я говорил вам притчами; но наступает время, когда уже не буду говорить вам притчами, но прямо возвещу вам об Отце» (Евангелие от Иоанна, 16: 25)?

И еще. В русской иконописи XV — начала XVI века (то есть именно того времени, когда жил и работал Леонардо), в изображении Тайной вечери Иуда, что в московской,

[слайд]

что в новгородской школе,

[слайд]

изображен тянущимся через весь стол к чаше, стоящей в центре, причем Иисус свою руку к чаше не подносит. Мотив чаши, столь важный как для Тайной вечери (причастия), так и для последней молитвы в Гефсиманском саду («моление о чаше»), в русской иконописи стал одним из центральных со времени написания Троицы Андреем Рублевым.

[слайд]

Не хотелось бы проводить необдуманные параллели, но чаша в этой иконе — композиционный центр, первый из нескольких кругов, вставленных друг в друга. Почему на русских иконах Иуда с такой жадностью тянется к чаше, содержание которой Иисус через мгновение объявит кровью Нового Завета, «за многих изливаемой во оставление грехов», — тоже загадка, пока не разрешенная.

И уж если пошла речь о загаданном, но не имеющем отгадки, то дождитесь лекции о роли колокола в христианском сознании, и мы вновь поговорим об Иуде повешенном.


Но есть, как я уже говорил, и другой подход к разрешению если не всех, то части загадок: оправдание Иуды.

В первой половине III века Ориген Александрийский, преподаватель риторики и грамматики, пресвитер (правда, недолго, вскоре он был лишен сана и, более того, посмертно осужден на Вселенском соборе 553 года), учитель Григория Назианзина и Григория Нисского, написал трактат «Против Цельса». В нем он подробно и тщательно опровергал положения самого едкого и злого памфлета против христианства и самой личности Иисуса, известного по имени автора — Цельса.

В третьей книге своего трактата, в девятой главе, Ориген утверждал, что «в душе Иуды, очевидно, боролись противоположные чувства: он не был всей душой настроен против Иисуса, но не сохранял по отношению к Нему всей душой и того чувства уважения, каким проникается ученик к учителю. …И этим поступком [самоубийством] он сам над собой произнес приговор и в то же время показал, какую силу имело учение Иисуса над Иудой — этим грешником, вором и предателем, который все же не мог совершенно исторгнуть из своего сердца учения Иисуса, преподанное ему». Так Ориген в рамках христианской традиции сформулировал постулат о двойственности натуры Иуды, борьбы в нем сил добра и зла. Самоубийство в таком случае необходимо трактовать как победу сил добра в душе Иуды.

Через тысячу двести лет после Оригена этот же постулат воспроизвел не кто-нибудь, а друг и капеллан Авиньонского папы Бенедикта XIII. Он прочел проповедь об Иуде, в которой тот представлен человеком грешным, но раскаявшимся. Не вынеся тяжести своей вины, Иуда бросился к Казнимому, чтобы слезами вымолить прощение, но не смог пробиться на Голгофу через толпу. Тогда он повесился. Освобожденная от груза тела душа его взлетела на Голгофу. Иуда получил прощение, душа его очистилась и заняла свое место подле Христа, рядом с другими его учениками.

Возмущению присутствовавших на проповеди не было предела, и папе пришлось скрывать своего любимца от тех, кто грозил с ним расправиться. А мы отметим, что странная проповедь была прочитана в начале XV века, тогда же, когда на Руси появляется много икон с Иудой и чашей.


Теперь вернемся назад, к V веку нашей эры. В то время в Палестине, в иудейской богословской среде, был написан трактат «Тольдот Иешу» («Родословие Иешу») — памфлет на христиан. Автор трактата опирался на Талмуд и евангельские тексты, в том числе апокрифические. Так вот, Иисус, по «Тольдоту», мог творить чудеса потому, что овладел тайной тетраграммона — произношения четырех еврейских букв, означающих тайное личное имя Бога. Написание этих четырех букв известно всем. В русской транскрипции они (по отдельности) звучат, как «йот», «хе», «вау», «хе», а вместе составляют слово «Яхве». Но Яхве не является истинным именем Бога, а как бы его псевдонимом, разрешенным для произношения. Подлинная же транскрипция имени Бога — «непроизносимое имя» — хранилась в храме Соломона и составляла великую тайну еврейского народа.

Тот, кто сможет произнести «непроизносимое имя», получит доступ ко всем тайнам бытия и власть над вещами, людьми и природными явлениями. Многие пытались это сделать, пробираясь в святая святых храма Соломона, но забывали слово, как только выходили наружу. Лишь Иешу догадался написать слово на кусочке пергамента и вложить его в рану на бедре. Забыв транскрипцию при выходе из храма, Иешу почувствовал боль в бедре и обнаружил в ране записанное им тайное имя Бога, что дало ему силу творить чудеса. Но Иуде Искариоту удалось сделать то же самое — и он мог повторить все те чудеса, что творил Иешу.

В так называемой Страсбургской рукописи трактата написано: «Как только Иешу со своими приближенными прибыл к царице [Елене — правительнице Иудеи], она послала за мудрецами. Тут Иешу встал и сказал ей: обо мне пророчество: „Псы окружили меня“, но мне сказано: „Не бойся их, ибо Я с тобою“. Как только мудрецы вошли и Иуда Искариот с ними, он (Иешу) снова поднялся и, обращаясь к царице, сказал: на мне сбылись слова „взойду на небо“, и еще „но Бог избавит душу мою…“. С этими словами он поднял руки, как орел крылья, и взлетел, и народ удивленно воскликнул: как он может взлетать между небом и землей?!

Мудрецы Израилевы сказали об Иуде Искариоте: также и этот овладел буквами и взлетит! Тотчас тот, таким образом, взлетел в воздух, и люди пришли в изумление: он летает подобно орлу! Но вся сила Искариота, чтобы летать в воздухе, чего никто не мог сделать, заключалась в непроизносимом Имени, которое держало на весу и не давало упасть. Как только Иуда увидел, что он оказался над Иешу, он помочился на него, отчего тот был осквернен и упал на землю, а за ним и Иуда».

В другом варианте «Тольдота» — «Венской рукописи» — мы находим несколько иные подробности этой истории: «Тогда мудрецы сказали Иуде Искариоту: да поддержит тебя Господь, повергни его, взлети и оскверни его своим семенем, чтоб иссякла вся сила его. Повинуясь их приказу, Иуда тотчас же запачкал и забрызгал злодея своим семяизвержением, отчего тот осквернился и упал на землю. Но вместе с этим он сделал и другое дело: ибо забрызганный семенем злодей забыл тайное Имя. И когда он осквернил Иешу, то осквернился семенем и сам и следом за ним рухнул на землю. Но народные мудрецы, знавшие тайну, никак не выдали себя, но поносили и ругали Иуду Искариота, и когда вскипели распря и ссора, то говорили другим, что Иуда дурно поступил с Иешу». Таким образом, выходит, что Иуда был кем-то вроде тайного агента «иудейских мудрецов», разоблачившим происки колдуна Иешу, но «засветившегося» перед властью и народом. В лучших традициях спецслужб, много раз описанных писателями детективного жанра (рекомендую Ле Карре), руководство отреклось от своего агента, списав на него все огрехи тайной операции.

Существовало и еще одно не вполне чуждое христианству объяснение-оправдание Иуды. Мы не знаем, когда оно появилось, но вот что пишет о некой секте каинитов в своей первой книге «Против ересей» св. Ириней Лионский: «Другие опять говорят, что Каин происходит от высшей силы, и Исава, Корея, содомлян и всех таковых же признают своими родственниками, и поэтому они были гонимы Творцом, но ни один из них не потерпел вреда, ибо Премудрость взяла от них назад к себе самой свою собственность. И это, учат они, хорошо знал предатель Иуда, и так как он только знал истину, то и совершил тайну предания, и через него, говорят они, разрешено все земное и небесное. Они также выдают вымышленную историю такого рода, называя его Евангелием Иуды».

Логика каинитов в передаче Иринея проста и непрошибаема: не будь предательства Иуды, не было бы искупительной жертвы Христа (не мог же он сам на себя донести, это бы уж слишком напоминало игру в поддавки). Иисусу нужен был помощник. А может быть, это Иуде нужен был исполнитель высшего предназначения, и он нашел такового в Иисусе. В любом случае Иуда становится соисполнителем Божественной воли, взявшим на себя не меньшую, а может быть, и большую часть страданий. Ведь Иисус страдал недолго и позже был возвеличен, а проклятия Иуде звучат и по сей день.

О тайном знании Иуды писал в 1913 году Ю. Николаев в книге «В поисках божества». Он приводит две версии объяснения-оправдания Иуды: «…каиниты пытались и в евангельском повествовании найти оправдание для Иуды, которого они выставляли также носителем Откровения. Они полагали, что Иуда был единственным апостолом, посвященным во все тайны мирового искупления: он знал о необходимости пролития крови Иисуса Христа и потому предал Его на смерть и тем разрешил загадку великой победы над низшими силами. …Существовало и другое толкование роли Иуды: по этой версии Иисус Христос слишком ясно раскрывал перед непосвященными тайны глубочайшего познания, доступного лишь немногим избранным. И за раскрытие этих тайн Он был предан на смерть Иудой — представителем высшего посвящения. Мы не знаем, какое из этих двух объяснений предательства Иуды содержалось в „Евангелии Иуды“, бывшем в большом почете у каинитов».


Показательно, что во второй половине XIX века и в начале XX об Иуде стали писать много и охотно, возрождая при этом традицию каинитов. Приведем лишь два примера. В1857 году Де Куинси опубликовал книгу, в которой заявил: «Не одно из дел, но все дела, приписываемые традицией Иуде Искариотскому, — это ложь». И далее утверждал, что Иуда предал Христа, чтобы вынудить его объявить о своей божественности и разжечь народное восстание. Через полвека, в 1904 году, Нильс Рунеберг для своей книги «Христос и Иуда» взял эпиграфом слова Де Куинси. По мнению Рунеберга, Иуда был единственным из апостолов, кто угадал тайную божественность и ужасную цель Иисуса. (Собственно говоря, именно эту точку зрения воспроизводит Сарамаго, о котором я говорил в начале лекции.)

Чуть ранее, в 1880 году, французский богослов и миссионер Анри Дидон в книге «Иисус Христос» объяснил поступок Иуды закономерным проявлением свободы воли, присущей человеку от Адама: «Воля человека свободна; она может располагать собой, как ей угодно: она может поддаться соблазну или противостоять ему, поработить себя греху или освободиться от него. Человек, долго противящийся велениям Божиим, мало-помалу ожесточается и черствеет. Божественные внушения не трогают его сердца, не увлекают его; он становится доступным и покорным воле злого духа. Зло воплощается в нем, овладевает им всецело, доводит до рабского подчинения пороку, и под гнетом этого господства бесовской власти нет такого преступления, которое не могло бы созреть в душе погибшего человека, нет противодействия его страшной преступной силе. Он ненавидит все доброе; он ненавидит Самого Бога. Этим психологическим законом объясняется тайна возникновения преступного замысла в душе Иуды Искариота».

(Кстати, если кто-то из вас понял, в чем заключается здесь психологический закон свободы воли, пусть мне это после лекции объяснит. Если удастся, обещаю зачет по итогам семестра.)

В 1907 году появляется рассказ Леонида Андреева, с которого я эту лекцию начинал. На него отозвался своей рецензией-эссе Максимилиан Волошин. В ней Иуда предстает образом «человека, достигшего высшей чистоты и святости, который добровольно принимает на свою душу постыдное преступление как подвиг высшего смирения», утверждая, что этот образ «возник еще в Индии». Волошин имеет в виду Арджуну, ученика Кришны, хотя, на наш взгляд, это сопоставление никуда не годится.

Столь пристальное внимание к личности Иуды не могло не вызывать к жизни точку зрения, отрицавшую возможность самого его существования (и здесь мы возвращаемся к роману Булгакова: если не было Христа, то тем более не было и Иуды). И вот в 1923 году в Берлине вышла книга P.M. Бланка «Иуда Искариот в свете истории». В ней мы читаем: «Иуда не предавал Иисуса иудейским первосвященникам: нечего было предавать им, Иисус не совершил никакого проступка против еврейских законов, он ничего не сделал и ничего не сказал против еврейской религии. Иудейские первосвященники не судили Иисуса и не приговаривали его к смертной казни: не имели они для этого ни формального права, ни материального повода. Да и не было, по всей вероятности, никакого Иуды Искариота. Но кто же судил Иисуса? За что он был распят? Вина Иисуса была начертана на распятии, как всегда у римлян. „Царь иудейский“. Вполне определенное обвинение». Не правда ли, как явно перекликается эта точка зрения с той, что высказал в романе Булгакова Берлиоз: о выдуманном Иисусе, «которого на самом деле никогда не было в живых».

Итак, мы видим, что образ Иуды, оставаясь плоским, одномерным в народном сознании, в элитарной культуре приобретает объем и значение одного из универсальных культурных символов христианского мира, способного выразить самые разнообразные интенции, причем такого спектра, который не доступен положительным образам христианства (Иисусу, Богоматери, апостолам) и которым не вполне соответствуют образы Ада. Причем образ Иуды как бы «пульсирует». Он то совсем уходит в тень, то вдруг начинает сверкать все новыми и новыми гранями (особенно ярко в XV и XX веках).

Конечно, по степени влияния на культуру человечества этот образ не может сравниться с персонажами высшего уровня в условной классификации религиозных символов. Ему далеко до Иисуса, Мухаммеда, Конфуция и Будды. Но, спустившись всего на одну ступеньку пирамиды великих религиозных образов, мы мало кого сможем увидеть рядом с Иудой.

Пожалуй, только одно божество более древней (но дожившей до времен христианства) мифологии эволюционировало в том же направлении и стало столь же мощным культурным символом своей эпохи, каким Иуда может стать для века XXI. Я говорю об образе бога Гермеса — шалопая и мальчика на побегушках ранней античности и Гермеса Трисмегиста эпохи эллинизма и всего Средневековья. Только две эти личности в культуре западного мира столь полны тайн и загадок, только они балансируют между светом и тьмой, между верой и знанием, только они обладают двойной притягательностью добра и зла одновременно.


Аплодисменты. Два обычая нынче пришли к нам из Свободного Мира: свободно закусывать на лекции, попивая колу и кофе; и, побросав стаканчики под ноги, аплодировать в конце лекции, половину при этом не услышав, а вторую не поняв.

Пока я собирал свои разрозненные бумажки, заменяющие мне конспект лекции, подошел студент третьего курса Андрей. Фамилию я его тогда не вспомнил, а сейчас она и не нужна уже. Но самого его я помнил очень хорошо. Симпатичный, сразу видно — из потомственных интеллигентов, с чистым от прыщей лицом и умными глазами. Парень он старательный и на первом курсе выполнил мой норматив зачета-автомата месяца за два до сессии. Но при этом у меня чуть ли не с первого занятия сложилось впечатление, что предмет мой ему по японскому барабану, тому, который полтора метра в диаметре.

Я вообще-то в первый раз такое видел. На первом семинаре он сидел за одной партой с самой красивой девушкой в группе. Я еще тогда подумал, какая хорошая пара складывается. Но на каждом последующем моем семинаре (а они шли раз в неделю) он садился рядом с другой своей однокурсницей. Так получилось, что за семестр он сумел исчерпать весь девичий потенциал группы. Во втором семестре я ушел в институт повышения квалификации, то есть сел какую-то книжку писать, то есть, если совсем точно, пьянствовать с Полом чуть ли не каждый день, и как он вышел из столь затруднительного положения, не знаю.

Теперь он записался на мой спецкурс. И мало того, как выяснилось, подошел пригласить меня поехать с компанией студентов, его однокурсников, в воскресенье на шашлыки. В нормальном состоянии я бы отшутился и отказал. А тут эта девушка утром, да какое-то состояние похмелья без повода. В общем, взял и согласился. И тут же пожалел, как когда-то жена моя Алена, солнце мое зимнее, сделает что-то и сразу жалеет. (Мне кажется, что и замуж она вышла за меня, сразу об этом пожалев, и детей мы не заводили, чтобы потом не жалко было.) И подумал: ну не приду к электричке на Белорусский вокзал к девяти, как договорились, ну что они, без меня не уедут? Успокоился и забыл. А вскоре и не до того стало.

После лекции я заглянул на кафедру, подсел к компьютеру, зашел на сайт Национальной российской библиотеки в Петербурге, выбрал в каталоге слово «Черты». Третья карточка из 68 была та, что мне нужна. В левой ее части — два ряда цифр. Вверху 18.126.3.214. Внизу 423–583. Справа надпись: «Черты Ветхого и Нового Человека. Молитвенное размышление. (Стихотворение). М., в Университетской типографии, 1818.12 о.» Значит, поэма мне не привиделась. Значит, она есть в библиотеках. Срочных дел у меня на вторник не было, и я решил посмотреть поэму и попробовать понять, чем она так привлекла Кербера. Так что я проехал свою «Фрунзенскую» и вышел на третьей после нее платформе. Но в каталоге «Безымянной» библиотеки никакого «Молитвенного размышления» не значилось. Первая книга после разделительной таблички «Черты» была «Черты деятельного благоучастия по учению святых отцов православной церкви». Ниже: Варфоломей (Левицкий). И штамп: «Ввиду наличия в библиотеке нескольких изданий этого сочинения добавочные описания на каждое издание не делаются. Шифр см. на основной карточке».

Я даже обрадовался этому. Останься я в этой библиотеке ожидать заказ, пришлось бы идти обедать вниз, в местную столовую — последний оплот советского общепита. Как-то давно, в присутствии Пола, который сам неплохо готовит (когда ему не лень, а я способен ждать), я недоумевал, как можно до такой степени испортить обычный кусок говядины (антрекот) и картошку (пюре). Пол мне все быстро объяснил: мясо надо жарить на маргарине, чей срок годности истек в позапрошлом году, а пюре замешать без соли на водопроводной воде.

С легким сердцем (как писали в моем любимом XIX веке) направился я сквозь штриховку дождя в Историческую библиотеку, по дороге рассуждая, чем пообедать: печеной картошкой с начинкой или блинами (итог рассуждений — картошку сейчас, блины с собой на ужин). Но обед обедом, а в каталоге «Исторички» поэмы тоже не было. Я было решил прогуляться до книжного на Тверской, зайти в антикварный отдел, но тут опять пошел дождь, ветер подул совсем не летний, так что я махнул рукой на все эти черты ветхого и какого-там-еще человека и поехал наконец домой, к своим колокольчикам.


Ну почему, интересно, у меня никогда не бывает плохих предчувствий! Я поднялся на свой второй этаж в отличном настроении и увидел открытую дверь и искореженный замок. Только я вошел в квартиру, как в дальнем конце коридора, у поворота к кухне, обозначилась фигура внушительных размеров. Не знаю, что бы я сделал в следующий миг — бросился бы на незнакомца или (что скорее) от него, вызванивать милицию по мобильнику, — но он, сделав лишь один шаг вперед и согнув руки в локтях ладонями ко мне, заговорил по- испански:

— Le pido perdyn рог mi entrada inoportuna. Ahora trato de explicar todo. Me llamo Pablo Cuard. Hoy por la macana he llegado de Barcelona a Moscé[1].

Он протянул мне свою визитную карточку. На ней значилось: Pablo Cuard. El editor. Ниже название издательства: «La Palabra Viva»[2]. И адрес: Barcelona, Avinguida de Roma, 38. И номер мобильного телефона.

Я пригласил его в комнату, но тут же увидел, какой в ней разгром, и запнулся на пороге.

— Пойдемте на кухню, — предложил мой незваный гость, — там почти ничего не тронуто. Я постараюсь вас долго не занимать.

Мы пошли на кухню, где мне наконец удалось его рассмотреть. На редактора он был похож не больше, чем штык на нож для рыбы. Выглядел скорее как полковник в отставке, руководящий службой охраны какой-нибудь фирмы или небольшим детективным бюро. Высокий, примерно как Пол, но при этом худощавый, без следов какого-либо брюшка, он производил впечатление моего ровесника, может, на два-три года постарше. Только в темных и жестких волосах было многовато седины. Одет он был во все черное и дорогое (костюм-двойка, шелковая рубашка, галстук; запонки и булавка для галстука, видимо, серебряные). Туфли (черные и чуть ли не ручной работы) он не снял, мне пришлось сделать вид, что так и надо.

Очень спокойно, тихим голосом, он рассказал мне, что приехал в Москву на книжную ярмарку, которая открывается завтра, что у него ко мне дело, связанное с моей работой. У моих родственников в Испании он получил адрес и номер домашнего телефона, но дозвониться мне домой у него ни вчера, ни сегодня не получилось. Он на свой страх и риск приехал на Третью Фрунзенскую в надежде застать меня дома. Дверь в квартиру была открыта, в квартире все перевернуто. Вот он и остался, чтобы не получилось большего ущерба. Закрыл на кухне дверцы холодильника и полок, но в комнатах ничего не трогал.

Мы договорились с ним встретиться на ВВЦ в четверг, когда выставку откроют для посетителей, я дал ему номер своего мобильного телефона, и он ушел, извинившись за доставленные мне неудобства и отмахнувшись от моих невнятных речей: смеси благодарности, нетерпения и извинений.

Закрыв дверь на внутреннюю щеколду, я пошел в комнату с колокольчиками, где убедился, что вся моя коллекция на месте. Нет, не вся, колокольчик, оставленный Кербером, пропал. Да книги все валялись на полу так, как будто их брали со стеллажей по одной, а потом бросали в кучу.

А вот в другой комнате, видимо, взялись за дело по-настоящему, не ленились. Ящики письменного стола были все вытащены, а их содержимое вывалено на пол. Вся одежда тоже валялась на полу, вперемешку с постельным бельем и полотенцами. Полки шкафа и тумбы были пусты. В двух местах, где обои отходили от стены, под окном и у двери, они были надорваны. Со стен аккуратно были сняты старинные гравюры (ничего не порвали), а потом брошены поверх белья. Нетронутыми оказались только компакт-диски, ну и сам проигрыватель.

Понятно, что так не воруют, попытался я рассуждать, собирая полотенца и заталкивая их на полку. Понятно, что они что-то искали, и, в свете вчерашнего посещения Кербера, скорее всего поэму. Может, сам Кербер и искал. Да нет, ему за семьдесят, да и не произвел он впечатления столь решительного человека. Но может, нанял кого? А колокольчик взяли, чтобы меня на счетчик поставить? Но что такого в той поэме, чтобы трудиться дверь взламывать и мое белье изучать? Ну двести она будет долларов стоить, ну пятьсот, ну евро. Но надо быть свихнувшимся психом, демонстративным сумасшедшим, чтобы вот так за ней охотиться.

А может, это испанец? Все тут перерыл, а уйти не успел. Вот и прикинулся гостем. И буду я его в Останкине послезавтра искать. Долго.

Телефон. Снова академик.

— Привет, ученик!

— Здравствуйте, сенсей.

— Чем занят?

— Да вот… порядок навожу.

— Молодец. «Там, где живет благородный муж, нет места неустроенности».

— Учитель сказал: «Если человек негуманен, что толку в порядке? Если человек негуманен, что толку в церемониях? Если…»

— Стоп, и так хорошо. Так вот, без церемоний, я что звоню. Тут у меня блокнот на тумбочке раскрытый лежит. В нем написано: «Позвонить Василию». Это тебе, что ли?

— Вы мне вчера звонили, Глеб Борисович.

— Ты запомни, ученик: не каждый академик маразматик. Я помню, что звонил. Договорились мы с тобой?

— Да, Глеб Борисович, завтра ближе к вечеру я у вас буду.

— Ну, так бы и сказал. И не надо было сегодня звонить. Он, как обычно не прощаясь, повесил трубку.

Третья сила. Это могла быть третья сила. Ляпнул тот торговец Степан Иванович еще кому-нибудь, тот и залез в квартиру. НО ЗАЧЕМ? За двенадцатью страницами всеми забытого текста? Бред.

Не буду ничего больше убирать. Спать пойду.

СРЕДА. УТРО

Cerrajero. Serrurier. Schlosser. Вот. Мне нужен слесарь. Замочный Смит. Два часа на телефоне в попытке дозвониться до домоуправления, две минуты разговора с кем-то из тех толстых женщин, которые там зачем-то сидят, — и день можно вычеркивать толстым черным фломастером. Хорошо, что я догадался позвонить тому умельцу, который обустраивал мою комнату с колокольчиками. Через час он был у меня с двумя замками.

В ожидании мастера я начал разбирать содержимое письменного стола, точнее, то, что было им до налета. Сначала я решил разложить все по ящикам так, как раньше лежало. Потом подумал: зачем мне эти ручки чернильные, калькуляторы без батареек, записные книжки и календарики, подаренные коллегами на последние десять дней рождения? Зачем мне паспорт на миксер, купленный в 1987 году и сломавшийся в 1988-м? Взял черный пакет для мусора и побросал туда все, что валялось на полу. Оставил только материалы к лекциям, разложив их в три ящика: история России, история мировой культуры, спецкурс. Принес портфель из коридора, вытащил записки по Иуде, бросил в ящик со спецкурсом. В портфеле осталась одна сиротливая бумажонка — распечатка карточки из питерской библиотеки. Я собрался и ее бросить в мешок.

И тут до меня дошло: если книга издана в университетской типографии, хоть и в затертом 1818 году, то на 99 процентов она хранится в библиотеке альмаматери. Я взял мешок с мусором и высыпал все обратно на пол. Один раз копнуть, и вот он — старый, аспирантских времен, читательский билет в библиотеку альмаматери. С фотографии на меня смотрел некто с дурацким выражением лица. Бог мой, он там даже улыбался! Консультации с зеркалом обнадежили: если не всматриваться (а кто будет?), то меня нынешнего легко можно спутать с этим радостным недоумком. Еще одно движение ногой — и из той же кучи выпал набор со штампами.

За те минут сорок, что потребовались мастеру для установки новых замков, мне удалось молотком расколотить четыре ручки, наскрести сухих чернил, развести их одеколоном. Потренировавшись на взятом из той же кучи листке бумаги, я оттиснул на внутренней стороне обложки читательского билета штамп «ПЕРЕРЕГИСТРИРОВАНО 2001–2006», зачеркнул в графе должность «аспирант» и сверху написал круглыми буквами: «доцент». Потом бросил в портфель зонтик и портативный сканер-ручку, расплатился с мастером и поехал в библиотеку альмаматери.


— Вам надо поменять билет, — сказала самая милая из библиотекарш Москвы, выдавая мне поэму. — Скажите в вашем зале, пусть не экономят на бланках.

Тоненькая книжка, которую я положил перед собой на стол, была бы близнецом купленной в Измайлове, если бы не бумажная обложка, коленкоровая полоска, приклеенная на форзац, и от руки тушью написанный шифр 2 Ес/23. На первой странице заголовок: «ЧЕРТЫ ВЕТХАГО И НОВАГО ЧЕЛОВЕКА». Подзаголовок: «Молитвенное размышление». Ниже, под виньеткой, выходные данные: «Москва. В университетской типографии». На оборотной стороне эпиграф: «От- вращшу Тебе лице, возмятуся (вся): отьимеши дух и исчезнут и в перст свою возвратятся: послеши Духа Твоего, и сожидутся, и обновиши лице земли. Псал. CIII. ст. 29, 30». Внизу страницы: «Печатать позволяется, с представлением 5 экземпляров в Цензурный комитет для казенных мест. Москва, декабря 16-го дня 1818 года. Экстраординарный Профессор, Надворный Советник и Доктор Медицины Николай Щеголев». Между эпиграфом и дозволением цензора — вензель Московского университета. Рядом оттиснут овальный штамп с надписью внутри: «Императорского московского университета». Чуть ниже — написанные карандашом шифры: II Ред/4379 и 248513.

Поэма начиналась строфой:

Блажен, в ком Божий Дух рождает

Ум новый, верой просвещен,

И сердце чисто созидает;

Кто им помазан, освящен.

Он правдой, мудростью обилен,

Против страстей, пороков силен.

Не быв их узников оков,

Всегда возносится свободно

Как чадо духа благородно,

К тебе, отец благих духов!

Как показалось, МОЯ поэма начиналась как-то не так. Но сейчас мне было не до того. Я начал водить сканером по строчкам, время от времени поглядывая на дисплей и проверяя, как он берет текст. Все было хорошо, букву «ять» сканер считывал как твердый знак, «і» вообще воспринимал как родную, только «фита» выглядела чудовищной закорючкой, но это как раз не страшно.

Беда, как всегда, пришла, откуда не ждали. В узеньком зале-вагончике я сел в самом конце, спиной к болгарским журналам и лицом к входу. Почувствовав содрогание пола под чьими-то каблуками, поднял голову: на меня, как танк на кустарник, надвигалась ученая дама. И пока она шла, каблуки отстучали мне всю ее жизнь: два неудачных брака, две диссертации; скоротечные романы с коллегами, аспирантами и студентами; бестолочь призывного возраста, без дела болтающаяся по дому; смешки второкурсниц по поводу ее косметики и золотых бирюлек, навешанных на разные части тела.

Подойдя ко мне, этот призрак высшего образования одной рукой (золото и красные когти) вцепился в поэму, а другой стал хватать сканер. Губы, такие красные, как будто с них содрали кожу, раздвинулись. Клыки, нет, резцы, нет, не помню, но что-то страшное мелькнуло, и я зажмурил глаза, крепко зажав сканер в руках.

— Я доктор наук и не позволю, — заверещала дама, — это хамство, я заказывала неделю назад, у меня работа, вы вернете немедленно…

И что-то там еще. Я не вслушивался, сосредоточившись на сканере. После короткой игры в «а ну-ка отними» мне удалось убрать его в карман. Книгу я и не пытался отстаивать. Дама-доктор продолжала верещать, обращаясь одновременно ко мне и подбежавшей испуганной библиотекарше. Что- то там про лишение билета, работы, чего там еще? Чести? Жизни? Де… денег, кажется.

В итоге бедная библиотекарша долго извинялась за то, что выдала книгу с номера этой бронеженщины, а я — перед библиотекаршей, что черт меня дернул родиться в России… нет, не то: заказать поэму именно сегодня. Последняя строфа в сканер попала не полностью, но я был рад и тому, что ушел из сего святилища научной мысли целым.

Я собирался пообедать по дороге к академику, но дурацкая сцена в библиотеке отбила аппетит. К тому же я, похоже, опаздывал, так что отправился сразу на Киевский вокзал, на электричку.

* * *

Академик живет на два дома. Зимой — в большом университетском доме на Ломоносовском проспекте. Летом — на даче, в поселке, который он в последние лет пятнадцать предпочитает называть Перестройкиным.

(Биографию Глеба Борисовича Охотникова можно прочитать во многих справочных изданиях, например, здесь: «Историки России. Кто есть кто в изучении отечественной истории» М., 2000. Он родился и вырос в Кургане. По комсомольской путевке отправился учиться в педагогический институт в Москве, поступил на исторический факультет и окончил его с очень красным дипломом в 1957 году. А кафедру истории СССР в том институте возглавляла живая легенда советской исторической науки Фелица Ивановна Тучкина, в те времена — член-корреспондент Академии наук СССР, а потом и полный академик, и не только у нас, но и в Болгарии, Польше, ГДР и Монголии, почетный доктор Лондонского политехнического колледжа и Марсельского университета, руководитель сектора истории XIX века в академическом И н- ституте истории, директор исторической редакции издательства «Познание», лауреат Сталинской премии, кавалер орденов Ленина и Трудового Красного Знамени и прочая, и прочая, и прочая… Под ее научным руководством Глеб Борисович защитил диплом, а потом и кандидатскую диссертацию по теме «Декабристы и Маркс».

Восходящую звезду советской науки принял в свои объятия исторический факультет альмаматери, где Фелица Ивановна, разумеется, преподавала на полставки. Женитьба по любви на единственной дочери помощника секретаря ЦК по международным вопросам решила многие бытовые проблемы. А открытая полемика с научным руководителем на тему, считать ли события 1861–1863 годов первой революционной ситуацией (как утверждала Фелица) или только предреволюционным кризисом (как упорно доказывал непокорный ученик), принесла ему славу независимого и свободомыслящего ученого.

Защита докторской диссертации на тему «Ленинская концепция разночинского этапа в освободительном движении России XIX века» прошла на ура. С тех давних пор книга «Декабристы и Маркс» выдержала пять изданий и сейчас готовится шестое, дополненное и исправленное (у меня, кстати, три издания: 1984,1990 и 1999 годов, все с дарственной надписью). Нет кандидата наук, который бы не штудировал его монографии «Разночинцы и Ленин», «Герцен и предреволюционный кризис 1860-х гг.», а вольнодумствующая интеллигенция времен застоя зачитывалась его блестящей по форме и сомнительной с точки зрения ортодоксального марксизма брошюрой «Чаадаев, Белинский и Гоголь — отражения в зеркале власти». При том, что регалий у него сейчас поболе, чем у незабвенной Фелицы, и ходят слухи о представлении к ордену «За заслуги перед Отечеством» чуть ли не второй степени.)

Опять дождь. Лавируя между лужами, по дороге от станции к даче академика я вдруг вспомнил игру, в которую очень часто играл в детском саду. Мы называли ее «хваталки». Пару лет назад мне попалась в руки методичка для детских садов и младших классов школы. В ней я обнаружил описание этой игры, с другим, правда, названием — «Калейдоскоп». Написано было примерно следующее: «В этой игре возможно любое число участников больше трех. Рекомендуется играть всей группой или целым классом в помещении или на свежем воздухе. В начале игры дети берутся за руки, но становятся не в круг и не в ряд, а хаотично, располагаясь друг к другу лицом, боком, спиной. По счету воспитателя или вожатой они разжимают руки, делают оборот на 180 градусов (для групп физподготовки — в прыжке) и сжимают руки в новой конфигурации. Тот, кто не сумел взяться за руки соседей, а также те, кто, в результате очередного перехвата рук, оказались сцепленными парой, из игры выбывают и переходят в разряд болельщиков. В конце остается пара победителей. Игра проходит весело, живо, со смехом и длится, в зависимости от числа участников, от пяти до пятнадцати минут».

Веселье весельем, но в частых играх в эти самые «хваталки» вырабатывалась стратегия продвижения к центру (где больше возможностей уцелеть), выталкивания конкурентов на край, сговора с другими игроками, образования коалиций и противоборствующих групп. Постепенно мы стали воспринимать «хваталки» не как игру, а как войну. Тактика выживания в хаотичной борьбе всех против всех сменилась тактикой противоборства четырех команд. Эта борьба, выйдя за пределы игры, переместилась в спальню, столовую и дворик для прогулок. Стратегия следующей игры обсуждалась часами, разрабатывались планы «отжима» возможных лидеров команды противника, введения в бой резерва и продвижения группами от края к центру. Индивидуальные игроки, не вошедшие ни в одну из команд, были «съедены» очень быстро, затем выпала из игры самая слабая команда девчонок, так и не сумевшая сплотиться вокруг одного лидера.

В конце концов самая организованная и отчаянная команда, с жесткой дисциплиной и строгой иерархией, стала приносить постоянные победы двум мальчикам, что и сделало продолжение игры бессмысленным.


Дача у академика большая, но старая. В соседстве с трехэтажными замками соседей она казалась школьной учительницей, попавшей на презентацию нового банка. Глядя на побуревшую крышу, я подумал, что в игре под названием «Жизнь» много от «хваталок». Я-то игрок индивидуальный, мое место всегда на краю. А вот как далеко от центра нынче академик? За чьи руки он сейчас держится? И когда ему нужно сделать прыжок с переворотом на 180 градусов?

Варвара, домработница (это когда-то, а сейчас скорее надсмотрщица) Глеба Борисовича, проводила меня в библиотеку, Следуя примеру Фелицы, Глеб Борисович покупал все книги в двух экземплярах: один для городской квартиры, а другой для дачи. Его же собственный вклад в оформление библиотеки — шкафчик красного дерева, в котором он держит французский коньяк шести разных марок.

Сам академик, могучего телосложения старик, с огромными бровями и сказочно толстым носом, встретил меня, сидя в глубоком кожаном кресле, и, не здороваясь, перебросил на ближний ко мне край журнального столика экземпляр диссертации.

— Что там в истории России происходило, еще не забыл, про пирамиды толкуя?

На расстоянии до шести метров любые его слова воспринимались как удар молнии в соседний фонарный столб. Ну еще бы! Пятьдесят лет читать лекции и держать любую аудиторию на коротком поводке может только человек, управляющийся с голосовыми связками, как машинисте паровозным гудком.

Я привычно вытянул ноги в другом кресле, не собираясь отвечать. Старик поворчал еще, постепенно стихая, потом хлопнул каменной своей десницей по дрожащему столику и заявил:

— Вот что, ученик. Я тебе предлагаю вернуться в историю, вернуться в науку, которая как-никак имеет свой предмет. Что ты преподаешь?

— Культурологию, мастер.

— А что это?

— Ну, это еще называют историей культуры или историей мировых цивилизаций.

— Нет. Ты преподаешь особым образом выстроенный набор слов, причем слов, существующих только и исключительно в данном варианте этой, с позволения сказать, науки. Здесь каждый автор создает свой собственный язык, то есть набор терминов, без которых его рассуждения либо не будут поняты, либо не будут иметь смысла. И что это за терминология, прости Господи? Вот пришел я намедни в Останкино, и один из ваших, из разночинцев, передачу по культуре ведет, мне вопрос задал: «Как российская историческая наука позиционирует себя в современном культурном дискурсе?» А я немедленно в ответ: «Ахххладительно себя позиционирует. Уже в точке замерзания находится, как в…»

— А кстати, почему разночинцы мои, а не ваши?

— Да потому что я казак! Мои предки Сибирь открывали и сибирок покрывали. А твои в это время кадилом махали да бумагу марали.

(И это мне говорил автор шести монографий и какого-то немереного количества статей, заметок, рецензий, комментариев, тезисов, рецензий, преди- и послесловий, писем в редакцию и язвительных ответов на них!)

— Они тут камеру остановили, — продолжал он, — руками замахали, ну, я им со второго дубля врезал: «Она, мол, позиционирует себя в качестве трансформера актуальных смыслов прошлого в контексте постпостмодернистского сознания на пути к его деконструкции». Или их. Не помню уже.

— И что?

— Ну что, съели, не поморщились. А под конец он еще раз выразился: будем, говорит, теперь по этому поводу ностальгировать. Я уж уходить собрался, на ходу ему бросил: лучше будем, ммм… А о чем мы вообще говорим?

— О культурологии.

— Нет, мы говорим о том, что тебе, мил друг, надо бросать свое ПТУ и возвращаться к родным пенатам! Что тебя держит? Зарплата? А зачем тебе деньги? Семьи у тебя нет. Что ты с деньгами делаешь? Может, на ипподром ходишь каждые выходные? Или детским домам помогаешь? Нет, тебе сейчас не деньги нужно зарабатывать, — а научный авторитет. Да и что это за деньги! Вот я как в 1960 году защитил кандидатскую, так каждый день в «Метрополе» обедал, пока не женился. Вот это были зарплаты!

Я не знал, что тут сказать, да старик меня и слушать бы не стал, увлеченный устройством моего будущего.

— Придешь на кафедру в альмаматерь. Годик старшим научным походишь, выбью тебе ставку доцента. Тему докторской подберем, например: «Гужевой транспорт России второй половины восемнадцатого века». Просто и ясно. И фиг подкопаешься. Колокольчики твои туда главой лягут.

Мне наконец удалось вклиниться в этот поток метафорических репрезентаций. Я поблагодарил академика за заботу и обещал тщательным образом все обдумать, а чтобы мои сомнения не выглядели обидными, решил резко сменить тему.

— Глеб Борисович, — говорю, — тут у меня загадка историческая, которую, кроме вас, похоже, решить некому.

Учитель насупился, нос свой выдающийся приподнял. Значит, доволен. Изложил я ему историю покупки поэмы. Рассказал и о визите Кербера, и о пропаже книжки.

Академик выслушал все, казалось, вполуха, потом потянулся, пошлепал к буфету, вытащил початую бутылку «Remy Martin Extra Perfection», плошку с жареным миндалем и два круглых бокала, каждый размером с джакузи. Плеснув не глядя в каждый бокал, он протянул один мне, подвинул орешки, почесал толстый, в прожилках, нос, приложился к бокалу.

— Ну, тут ты, мил друг, в точку попал, В России, может быть, три человека и есть, кто про эту поэму знает. У меня теперь интереса былого нет, а вот от Кербера тебе быстро не отвязаться. А когда-то мы за ней на пару гонялись, за поэмой этой. Не знаю, откуда он что разузнал, но не от меня. А тебе я, пожалуй, расскажу, больше-то уж точно некому.

Покручивая в руках свой бокал с той каплей, что в нем была, и жестом предложив мне позаботиться о себе самому, он рассказал, что, работая над темой о декабристах, он откопал в Центральном государственном архиве Октябрьской революции[3] допрос некоего штабс-капитана Ярославцева. Тот участвовал в заседаниях Северного общества, но на Сенатскую площадь не вышел. День 14 декабря он провел в сомнении, решая, что важнее: долг перед государем или верность друзьям. Ничего не решив, дождался флигель-адъютанта с солдатами и спокойно отправился в Петропавловку. Там на допросах перед высочайшей комиссией он рассказал все, что знал, и много лишнего.

— А постой-ка, погоди.

Академик вынул себя из низкого кожаного кресла и отправился в недра дачи. Вернулся он, неся несколько рукописных листов.

— Вот, лично снял копию с записок Александра Дмитриевича Бобровкова. Он был чиновником по особым поручениям при военном министре Татищеве, а в декабре 1825 года был назначен делоправителсм следственной комиссии по делу декабристов. В «Русской старине», при первой публикации записок 1898 года, этот фрагмент не печатали, так что он широкой публике, а может быть, и вообще никому не известен. Почитай сейчас, да, пожалуй, и домой возьми.

ИЗ ЗАПИСОК А. Д. БОБРОВКОВА

«К концу января 1826 года взяты и допрошены были не только главные деятели заговора, но и почти все участники, так что разве очень немногие, и то совершенно незначительные, остались еще неизвестными. Между прочих неявных злоумышленников был привлечен к следствию штабс-капитан гвардейской конной артиллерии Ярославцев, арестованный поличному приказу генерала Сухозанета. Сей штабс-капитан, будучи допрошен, рассказал о заседаниях северной отрасли общества злоумышленников и планах возмутить войско не позднее 1826 года и произвесть революцию со всеми ужасами с нею неразлучными.

Но боле всего внимание комиссии было привлечено к его рассказу о пребывании в Москве в 1818 году в отряде гвардейского корпуса. С особым пристрастием Ярославцев был допрошен о том, что ему известно о заговоре Никиты Муравьева и князя Шаховского, преследовавшем цель убийства августейшего государя. Однако выяснилось, что в этих ужасных по замыслам собраниях он участия не принимал, поскольку сошелся близко с поручиком лейб-гвардии Измайловского полка Петром Сафоновым и все время уделял посещениям особой масонской ложи, поименованной „Вервь раскаяния“. В собраниях той ложи, в коих, по свидетельству Ярославцева, принимали участие 24 персоны из числа московского дворянства и офицеров гвардии, в числе других разговоров слышал он, что составлена некая поэма, которую посвященные члены именовали „Молитвой Иуды“. Поэма эта якобы, по словам Ярославцева, обладала некой силой, воздействие которой может быть ужасно. На вопросы: на что сия поэма способна оказать воздействие и какого рода это воздействие может быть — штабс-капитан ясного ответа дать не мог. Однако указал, что автором сей поэмы называли Алексея Петровича Хвостинина, вскоре умершего странною смертью.

Отставной гвардии поручик Петр Сафонов, спешно привезенный из Москвы в Санкт-Петербург, тех слов Ярославцева не подтверждал, указав, что подполковник Хвостинин действительно опубликовал поэму „Черты Ветхого и Нового Человека“ в 1818 году. Но поэма та была одобрена цензурою и ничего, кроме молитвенного сочинения, собой не представляла. Сам он, Петр Сафонов, хотя посещал собрания Союза благоденствия, но целей его не одобрял. А по прошествии 1821 года сие занятие совершенно оставил, уединившись с семьей в подмосковном имении Зяблиновка.

В дальнейшем решено было оставить вопрос о поэме без последствий, а Петру Сафонову, до дальнейших распоряжений на его счет, из Москвы не выезжать и в гражданскую, а паче военную службу не вступать. При вынесении сего решения следственный комитет руководствовался высочайшим соизволением государя не привлекать к суду бывших членов Союза благоденствия, которые хотя знали вполне цель общества, но отпали от него после объявленного закрытия на съезде в Москве в 1821 году. Это соизволение последовало на основании донесения Следственного комитета от 30 мая 1826 года.

Штабс-капитан Ярославцев, за малостью его вины, состоявшей в знании и недонесении, а также из уважения к заслугам престарелого отца его, генерал-лейтенанта Григория Павловича Ярославцева, командовавшего кавалерийской бригадой в походе 1813–1814 годов, был отнесен к 11-му разряду при вынесении наказания: к лишению чинов и разжалованию в рядовые с последующею выслугой. Сия возможность предоставлялась им в действующей армии на Кавказе, однако не далее чем через год Ярославцев, отправившись в вылазку с командой добровольцев, пропал без дальнейших о нем известий и вскоре был поименован в числе погибших — один из пленных сообщил о казни русского солдата, державшегося с необыкновенным достоинством и отвагою, в одном из горских аулов».

За то время, что я читал записки Бобровкова, у меня сформировалось недоказуемое, но оттого не менее четкое впечатление, что академик заманивает меня в какую-то чащобу, ему одному знакомую. Удрученное мое состояние Глеб свет Борисович расценил по-своему:

— Вижу, и тебя поэмка зацепила. Вот что я тебе скажу: сходи в рукописный отдел «Безымянки», посмотри личный фонд Романыча-Славинского. Ты его знаешь, конечно. Он об истории дворянства писал в позапрошлом теперь уже веке. Есть в его фонде папочка, в которую он складывал документы, касающиеся биографии Алексея Хвостинина. И даже ка- кие-то наброски для будущей работы, статьи или книги. Да видно, руки не дошли. Посмотри, покопайся, может, что и отыщешь. А отзыв о диссертации ты мне через недельку завези. Заодно и расскажешь, что раскопал. — Когда-то, лет сорок назад, эта поэмка меня очень интересовала, да не меня одного, как ты уже знаешь.

С тем я от светила нашей исторической науки и откатил.

СРЕДА. ВЕЧЕР И НОЧЬ

Дома пришлось опять возиться с вещами, распихивать их по полкам. Зато нашлись домашние джинсы и рваная майка с логотипом Uria Неер, даренная Аленой в 1996 году. Стало лучше. Перед сном скопировал поэму в компьютер и распечатал.

[файл: «Поэма-1»][4]

Блажен, в ком Божий Дух рождает

Ум новый, верой просвещен,

И сердце чисто созидает;

Кто им помазан, освящен.

Он правдой, мудростью обилен,

Против страстей, пороков силен.

Не быв их узников оков,

Всегда возносится свободно

Как чадо духа благородно,

К тебе, отец благих духов!

Но, ах! когда я приникаю

Души моей во глубину,

Еще в нее не проникаю;

И уж покой и тишину

Глас некий у меня отъемлет;

Мое, трепеща, ухо внемлет.

Нещастный! ты погиб навек;

Коль смерть твои закроит вежды,

Той прежде сбытия надежды,

Что ты стал новый человек.

Чтоб мысль я к истине простерши,

Ея уроки изучал:

Дни с настоящими протекши

Сличая, опыт извлекал

Уму и сердцу в наставленье:

Вот памяти употребленье!

Но в ней мой разум бременит

Груз вредных суетных мечтаний;

А ты, свет истинных познаний!

Забвеньем от меня сокрыт.

И сердце слабо, вероломно

Сколь редко дышит для тебя, —

Всегда к вещам земным преклонно;

Одно разсеянье любя,

Одни забавы, блески ложны.

И то, как в вихре прах ничтожный;

Мятется по среде сует;

То в мрачном утопает горе,

Как судно мало в бурном море;

И — Твой лишь взор в нем жизнь блюдет.

Могу ли в сердце быть спокоен,

Коль суетою развлечен? —

Могу ли в духе быть устроен.

Когда страстями окружен? —

Поют, играют как Сирены,

Поверх кипящей в море бездны;

И я к ним в сретенье лечу.

Как лютые рыкают звери,

Грызут, ломают сердца двери;

Коль заключиться в нем хочу.

Жизнь без тебя, о Боже! мука.

Ищу друзей, родных бесед;

Здесь миг отраде — и тотчас скука;

Один — и все покоя нет.

Снедают днем заботы злыя;

Во тьме ночной мечты пустыя

Дреманья веждам не дают.

Я зажигаю свет лампады.

Стою пред самым Солнцем правды,

И ленность, сон меня гнетут.

Когда и где я не мятуся,

О Боже, свет блаженных дней!

Когда с Тобою быть кажуся,

Что и тогда в душе моей?

Хаос — смешение чувств разных,

Всегда с собою несогласных. —

Я к миру от тебя лечу;

Здесь наскучив суетою.

Своей гнушаюсь слепотою,

И видеть света не хочу.

Я не хочу — но льстивы чувства

Давно мне в сердце изменя.

По тонкой кистею искусства

Скрывают образ от меня.

Ничтожной суетности мира,

И бренного опять кумира

Меня к подножию влекут:

Уже теряюсь я в желаньях

И что! коль в сих очарованьях

Забуду Твой, о Боже! Суд? —

Я весь и грех — но только слово

Коснется чести моея;

И мщенье все во мне готово:

Судить о ближних — страсть моя.

В бедах без меры малодушен;

Закону рабски я послушен;

Изобличений не терплю.

На нищего воззреть стыжуся;

Как язвы, нищеты боюся;

Хвалы и ложныя люблю.

Творенье гнусное, ничтожно

К кому прибегну, Боже! я? —

Спасенье в ком мое неложно,

Кроме щедроты Твоея?

Когда от мира отрешуся? —

Когда к Тебе я прилеплюся? —

Тогда ль, как сердце лет зима

Сожмет мне хладною рукою,

Снег сыпля над моей главою,

И потемнеет блеск ума?

В очах погибшего невежды

Луч мудрости горит, и вдруг

Просиявает луч надежды.

Но плоть и мир и злобы дух

Острее прочих стрелы мещут:

Уже стопы мои трепещут.

Создатель мой! благих путей

Я падаю при первом шаге

Ах! утверди меня во благе

Ты Духом крепости Своей!

Ничто, ничто во мне не прочно. —

Едва я крепость ощутил;

Уж недеяние порочно

Меня лишает вовсе сил.

Самодовольствие слепое

Отьемлет все мое благое.

Всещедрый Боже, Всесвятый!

Дай Духа Твоего мне страха,

Чтоб помнил я, сын персти, праха,

Что я — ничто, все — есть Ты! —

Великое терпенье благо!

Желаю утвердиться им;

Но ах! всего источник злаго

В душе моей неистощим.

На месте твердости грубею,

Ожестеваю и хладею.

О Боже! милость мне яви:

К нещастным быть жесток боюся,

В молитве хладен бысть страшуся.

Дай духа мне Твоей любви.

Любовь — душа всея вселенной;

Отец Любви — Любовь — сам Бог:

Любовь для смертных — дар бесценной,

Всех благ единственный залог.

Что больше на земли прелестно,

Что больше в небесах любезно,

Любви божественной, святой? —

Еще отец любви! взываю,

Стократ мольбы усугубляю,

Дай духа мне любви благой.

Творенье созидая ново,

Создатель! к смертным Ты сынам

Послал Свое в их плоти Слово,

И в нем явился миру Сам.

Омыть растленье всей природы,

Чрез Сына Твоего все воды

Твой Дух нисходит освятить.

Вод Духа от Тебя чрез Сына

Хоть капля да падет едина

Меня, о Боже! Возродишь.

Но я ли, персти сын, дерзаю

Взносить мысль бренну к небесам?

И я ли — плоть и кровь — мечтаю

Причастен Духа быть дарам? —

Почто дух слабый содрогаешь?

Ты пред собою созерцаешь

Не в дыме, в молниях Синай.

Но благости ее престолу

Ты предстаешь: — повергнись долу,

И кроткий, нежный глас внимай.

«Сыны земли не чады неба,

Известна злоба их сердец:

Но естьли дети просят хлеба,

Подаст ли камень им отец? —

Не паче ль чад прощеньям внемлет,

Молитвы слезные приемлет,

Отец, что в небесах живет? —

Проси ты с детской простотою,

Молитвой чистою, святою,

Святаго Духа Бог пошлет». —

Не веры страха душ жестоких

И злобы вечныя духов:

Но той, что в истинах высоких

Открытых неба для сынов

Не ум лишь блеском поражает,

Но вместе сердце согревает,

Живит своею теплотой: —

Как землю мертву, охладелу,

В оковах льдов оцепенелу,

Весною солнца луч златой.

Водимый светом сей лампады,

Я мимо прелестей, — сквозь бед

Пройду, ища себе отрады;

И узрю, как земных надежд

Рассыплются песчаны горы,

Прельщая ложно смертных взоры.

До тех пор далее пойду;

Пока вне смертности юдольной.

Там — кончится мир сей дольной,

Спасенья знаменье найду.

От бурь свирепых страстной жизни

Здесь — при кресте — я отдохну:

Смотря на край моей отчизны;

Свободно, сладостно вздохну. —

Се якорь моея надежды! —

Сии горе подъяты вежды

Закрылись, чтоб узрел я свет.

Сии ад ноги подпирают;

А длани небо преклоняют.

Сын веры точно не умрет! —

Твоих здесь истин созерцанье

Душ кротких, Боже! простотой

Являет милости лобзанье

С превечной правдою святой.

Так вера истину сретая,

И добродетель с ней лобзая,

Составит светоносный Крест

В душе моей доселе темной.

Тут скажет раб Твой изумленный

«Не Божий ли все это перст?»

Меж тем, как сей и капля крови

В дань сердца требует всего,

И сердца полного любови.

Ах! даруй Духа Твоего,

Пролей мне, Боже! чувства новы.

Да будут в дань Тебе готовы:

Твоим мой Духом обнови. —

Господне слово непреложно,

И уповаю я не ложно;

Пошлешь Ты Духа мне любви.

Тогда на Крест Христов взирая.

Паду к подножию его,

И ног колена преклоняя

И вместе духа моего.

За вздохи те неизреченны,

От Духа Твоего рождении

Грехов прощенье получу.

Омою кровь от ран слезами,

Отру главы моей власами.

Слезами землю омочу.

Ты будешь в каждом помышленьи,

И в каждом вздохе у меня,

И в каждом взора мановеньи.

Глас горлицы, луч каждый дня,

Жатв море — и одна былинка,

Вод капля мала, гор песчинка

Тебя мне будут вспоминать.

Твоей я правды не забуду,

Твои щедроты славить буду,

И только о Тебе вещать.

И о Твоем предвечном Сыне

Я не умолкну никогда;

Среди людей и наедине

Его я буду петь всегда.

И жизнь и смерть Его прославлю,

И память там о Нем восставлю,

Где Он забыт давно в сердцах,

Или объятых суетою,

Или покрытых слепотою,

Иль в гордых, гибнущих мечтах.

Тогда быв страха чужд и лести,

В слух мудрых, сильных на земли,

Реку: — себя, как чада персти,

Превыше смертных чтоб не чли.

Реку: — Господь всем обладает,

Ему вся слава подобает; —

И в сонме всех земных Владык,

Единый Бога, веры чтитель,

Друг ближних, правды покровитель,

Пред взором Истины велик.

Не позабуду мой Спаситель

Что вверить мне благоволил;

Как агнцев бдительный блюститель,

Пасти мне коих поручил.

Их мысли, чувства испытаю,

Млеком иль брашном напитаю,

С мужами быв, как зрелый муж,

С младенцами простым младенцем,

Все чистым открывая сердцем,

Что нужно им к спасенью душ.

Не дам, не дам себе покою,

Пока тьмы чадам свет явлю,

Нагого ризою покрою,

И хлеб мой с нищим разломлю.

Утешу скорбных, сколько можно,

Всем буду все, в любви чем должно;

Но помнить вечно буду я,

Что есмь еще раб неключимый.

Что не заслуга — долг хранимый,

Что все есть Благодать Твоя:

Свобода возноситься духом,

Твои доброты созерцать:

Твой глас внимать открытым слухом;

Свобода говорить — молчать.

Свобода избирать благое,

Решительно отринув злое;

Труды, насилия нести,

В любви дух мирный сохраняя,

Весь ум в завет Твой погружая,

От страстных сердце уз блюсти.

И простоты дар первобытной, —

Как истина, открытой всем,

Воздержной, скромной, безкорыстной,

Не подзревающей ни в чем;

У коей чувство верно, право,

И око мудро, не лукаво;

Без коей совесть не чиста,

Спокойствие души непрочно;

Без коей сердце непорочно,

И жизнь не может быть свята.

Что сотворят мне твари бренны,

Коль я предамся весь Тебе?

Творец — Владыка Ты вселенны,

И жизнь и смерть в Твоей судьбе.

«Детей ли мать своих забудет?

Пусть помнить их она не будет;

Тебя я не забуду ввек». —

Надежней я в Твоем Сионе,

Чем в матернем младенец лоне,

Коль так Сиону сам Ты рек.

Не назову я духа телом.

Не нареку и духом плоть;

Мечтая в воображеньи смелом

Постигнуть, сколь велик Господь.

Ты не объят числом и мерой. —

Но что блаженнее, коль верой

Жить буду, в сердце мысль храня,

Что пред Тобой весь круг Вселенны

Есть миг лишь с Вечностью сравненный,

И — помнишь, Боже! Ты меня.

Чем дальше мысли углубляю

В сокровище Духовных благ:

Творец! тем больше ощущаю,

Сколь беден я и слеп и наг.

Твои ж щедроты неизследны,

К Тебе зову из мрачной бездны:

Пошли мне Духа Твоего.

Он там, где хощет, жизнью дышит;

Сердцами кротким к благу движет:

Он жизнь, Он есть душа всего.

Моя мысль в бездне погрязает,

Мой дух желания томят;

Мой жаждет взор — изнемогает;

Но знаю я…

Последние несколько строк в сканер не попали, но это никак не могло помешать восприятию поэмы как в целом, так и в частностях. И вот мой вывод: если есть на свете снотворное лучше, то я его не знаю. Мне хватило 12 строф! Проснулся в два часа ночи на своем диване, но в одежде и при свете. Пошел принял душ, и сон совсем прошел. Лег, выключил свет. Раз, два, три, четыре, тыща. Включил свет, дочитал поэму. И вот мой второй вывод: поэма отчетливо масонская. Даже не посвященному в тайны учения, но хотя бы отчасти знакомому с масонской литературой это становится ясно с первых же строк.

Во-первых, в последней строке первой строфы Бог именуется «Творцом благих духов», в смысле ду́хов, что соответствует масонской традиции видеть в человеке последнее творение духовного мира и первое творение материального. Достаточно вспомнить второй параграф первой главы сочинения Ивана Лопухина «Некоторые черты о внутренней церкви», где он пишет, дай Бог памяти: «Дух Божий царствовал в духе Адамове, проникал светом своим все свойства души, все его чувства — и одевал его сиянием оного, яко ризою».

Автор, кстати, обращается к Творцу и Создателю, но не к Сыну (Христу), что опять-таки соответствует масонской традиции знания, уходящего в глубины дохристианского мира. Между прочим, Спаситель в поэме тоже не Иисус, а Бог-Творец.

Во-вторых, два стиха третьей строфы («А ты свет истинных познаний / Забвеньем от меня сокрыт») воспроизводят одно из главных положений масонства о тайном, истинном знании, подученном человечеством (Адамом, Моисеем, пророками, волхвами, мудрецами Египта) непосредственно от божества и забытом впоследствии.

В-третьих, в поэме жестоко эксплуатируются масонские образы:

солнце (правды) — главное начало деятельности, все работы масонов строились с учетом положения солнца;

вода— источник жизни, возрождение, очищение от скверны;

капля крови — символизирует искупление Христом человечества, у масонов — вступление в орден;

хлеб — духовная пища, символизирует преодоление соблазнов.

В-четвертых, строки «Надежней я в Твоем Сионе / Чем в матернем младенец лоне» отсылают к знаменитому масонскому гимну Хераскова «Коль славен наш Господь в Сионе».

В-пятых, насколько я помню, в «Нравоучительном катехизисе истинных франкмасонов» правило восьмое изложено так: «Какие суть самые верные знаки последования Иисусу Христу? — Чистая любовь, преданность, крест». «Преданность» — это, по сути, вся поэма целиком. «Любви» посвящена целая строфа. Только до нее добраться надо и не заснуть. Ara, вот — № 14 от начала:

Любовь душа всея вселенной;

Отец Любви — Любовь — сам Бог:

Любовь для смертных дар бесценной,

Всех благ единственный залог.

Что больше на земли прелестно.

Что больше в небесах любезно,

Любви божественной, святой? —

Еще отец любви! взываю.

Стократ мольбы усугубляю,

Дай духа мне любви благой.

Еще пять строф вниз — и пожалуйста, «крест»: «Здесь при кресте я отдохну». Следующая строфа: «Так вера истину стретая… Составит светоносный крест». Еще две строфы вниз: «Тогда на крест Христов взирая / Паду к подножию его».

И самое главное — строфа шестая от конца:

Свобода возноситься духом,

Твои доброты созерцать:

Твой глас внимать открытым слухом;

Свобода говорить — молчать.

Свобода избирать благое.

Решительно отринув злое;

Труды, насилия нести,

В любви дух мирный сохраняя,

Весь ум в завет Твой погружая.

От страстных сердце уз блюсти.

Этот гимн свободе воли отражает важнейший постулат масонства о свободном движении к истине, без которого постижение тайного знания невозможно. Тот же Лопухин писал, что Создатель «сотворил человека безмерно блаженствовать в неописанном раю сладости, дабы паче его возвеличить, одарил его свободною волею».

Ну-ка, напоследок вернемся к кресту. В первом случае он упомянут в сочетании со «свободой» и «светом». И во второй раз крест «светоносный», место встречи «веры» и «истины». В третьем случае он представляет собой «место духа».

Все это говорит о том, что автор был не просто масон, а скорее всего розенкрейцер, рыцарь «Розы и креста», или «Златорозового креста», в зависимости от транскрипции. Это течение в масонстве ведет свою родословную от легендарного германского рыцаря Христиана Розенкрейцера, который вывез тайное знание из поездки по Востоку и Индии в 1378 году. Его последователями считаются знаменитые мистики Агриппа Неттесгеймский, Папацельс и Нострадамус. А первые известные организации розенкрейцеров возникли около 1622 года под началом некоего Христиана Розе.

В России розенкрейцерство было основано Новиковым, рыцарем ab ancora, и Шварцем, рыцарем ab aequitate, в самом начале 1780-х годов, и доминировало в масонстве до ареста Новикова и запрещения масонских лож в 1792 году, вслед за чем уступило влияние шведской системе.

Здорово я себе посреди ночи лекцию прочитал! Интересно, есть ли в психиатрии такой диагноз: преподавание самому себе? И скоро я дойду до сдачи себе зачета? Нет, зачет — слишком слабо. Сейчас я спать лягу, а завтра после полуночи начну себе билеты экзаменационные составлять.

ЧЕТВЕРГ. УТРО

До встречи с испанцем у меня было целых полдня. Поэма пусть полежит. Я решил просмотреть диссертацию (читать я ее и не собирался; только этого не хватало, как будто я других диссертаций не читал). Первые страницы посвящены актуальности разрабатываемой темы. Я давно заметил, что именно этот раздел женщинам удается почему-то гораздо лучше, чем мужчинам. В то время как мужчина, вымученно списывая фразы из восьми предыдущих диссертаций, сколачивает две страницы текста с объяснениями, почему именно сейчас так важно выяснить, как, например, менялись взгляды Сергея Сергеевича Уварова на порядок слов в триаде «самодержавие, православие, народность», любая женщина легко и непринужденно докажет вам, что современное общество больше не может существовать, не имея представления о том, как в первой половине XVI века в Вологодском уезде было поставлено обучение девочек из семей священников. Причем вы заранее знаете, что ответ будет «никак», но с актуальностью этой проблемы неизбежно согласитесь. А вот насчет триады еще подумаете.

А потом я понял, в чем тут дело. Женщинам и так постоянно приходится доказывать своим бестолковым спутникам жизни, насколько важно изменить прическу, подкраситься, купить к этим джинсам тот свитер и вот эти бусы, да не эти, а ЭТИ — как раз к свитеру; себе же и своим подругам — почему этот спутник уже не актуален, а актуален вон тот. Воооон тот. У мужчин таких проблем нет. С объяснениями. В быту мужчины чаще всего подчиняются необходимости что-то менять, женщины же эту необходимость создают.

Дойдя по раздела «Историография», я решил, что достаточно знаком с диссертацией, чтобы ограничиться ее дальнейшим перелистыванием на сон грядущий (не все же поэму читать), залез в конец и обнаружил приложение: список масонских лож, действовавших в России с воцарения Павла I и до официального их запрещения Александром I первого августа 1822 года. Пробежавшись по списку, я дошел до 1815 года, когда в Санкт-Петербурге были созданы ложи: «Избранный Михаил», «Пламенеющая звезда», «Трех добродетелей» и Директориальная (Великая) Ложа «Астрея». Ну понятно, армия из заграничного похода вернулась. Заглянул в текст. Ан нет, раскол в масонстве, попытки усилить соперничающие системы: немецкую (розенкрейцеров), шведскую и французскую.

1815 год в Москве. Образованы ложи: «Феникс» и «Вервь раскаяния». «Феникс» меня не интересует, это скорее всего одна из реорганизаций Капитула «Феникса» шведской системы. А вот о ложе «Вервь раскаяния» никто из известных мне историков не писал.

Комментарий в сноске. Обычная ложа, каких много. Совсем небольшая, не более 24 членов. Мастер стула неизвестен. Материнская ложа неизвестна. Сама она не шведской системы и не французской, розенкрейцерская, только не пишет девочка, под чьим влиянием: Новикова или Поздеева. Среди установленных членов ложи (или руководителей — по тексту диссертации непонятно) значились:

француз, эмигрант, в прошлом кавалерийский офицер, а в то время — содержатель благородного пансиона для мальчиков Арро;

отставной подполковник Хвостинин;

подпоручик Николай Сафонов;

отставной гвардии полковник, предводитель дворянства Ливенского уезда Петр Сафонов, отец Николая;

отставной гвардии майор Назимов;

молодой князь Владимир Хованский;

студент-медик П. Вернер;

еще один медик — доктор медицины Н. Щеголев.

А вот это уже интересно. Предполагаемый автор «моей» поэмы и ее цензор состояли в одной масонской ложе. Посмотрим, что будет завтра в бумагах Романыча-Славинского.

Напоследок все же пролистал начало первой плавы. Глаз зацепился за пару фраз: «При всей справедливости выделения личных (Екатерина чувствовала себя оскорбленной Новиковым как женщина и государыня) и политических (попытки Новикова и московских масонов наладить контакты с Павлом Петровичем через архитектора Баженова) мотивов запрещения масонских лож в 1792 году, следует, на наш взгляд, обратить внимание на еще одно обстоятельство. Екатерина II, давшая приют иезуитам, чья деятельность официально была запрещена папой Климентом XIV в 1773 году, не могла оставить без последствий поиски так называемого истинного розенкрейцерства, начатые князем Репниным и продолженные Шварцем и Новиковым. Дело в том, что императрица должна была сделать выбор между несколькими враждебными друг другу и одновременно святому престолу религиозными учреждениями. И выбор ее пал на иезуитов, ставших проводниками правительственной политики на территориях, вошедших в состав России после первого раздела Речи Посполитой. В жертву политической необходимости было принесено розенкрейцерство, противостоявшее иезуитам. Одновременно был сделан дружелюбный жест по отношению к Ватикану, что оставляло за Екатериной свободу маневра в отношениях с резко увеличивавшимся католическим населением империи».

Что ж, изложено громоздко и довольно коряво, но мысль интересная. Еще бы разъяснил кто, чем истинное розенкрейцерство отличается от ложного. Она же просто приводит сноску на объяснение, данное Новиковым следственной комиссии в 1792 году: «В 1776 или седьмом году, в бытность князя Петра Ивановича Репнина в Петербурге,…был я у него и по причине его болезни обедал у его один: узнав, что я масон, он сказал, что и он масон, что он, в разных государствах бывши, искал масонства и что, не жалея денег, старался доставать всевозможные градусы, но всегда находил лживые. Но, наконец, познакомился с одним человеком, — а где не сказал, — который дал ему понятие такое, что истинное масонство скрывается у истинных розенкрейцеров, что их весьма трудно найти, а вступление в их общество еще труднее, что у них скрываются великие таинства; что учение их просто и клонится к познанию Бога, натуры и себя; что много ложных обществ называются сим именем, что много шарлатанов и обманщиков называются сим именем и потому-то весьма трудно найти истинных; и многое говоря, заключил, что счастлив тот, кто найдет истинных, а на сей конец, хотел он познакомиться с бароном Рейхелем, чтобы узнать его».

Тут я и сам кое-что знаю. Генерал-майор барон Рейхель, немец, поступил на русскую службу в 1770 году и стал инициатором создания лож «берлинского акта». Одной из них и была «Латона» Новикова. Иоганн-Георг Шварц, тоже немец, приехал в Россию из Трансильвании, читал лекции по немецкому языку в Московском университете, а с 1780 года — ординарный профессор по кафедре философии. Ну, это ладно, а вот 1 октября 1781 года, во время поездки в Германию, Шварц получил грамоту, в соответствии с которой стал единственным представителем розенкрейцеров в России. И на смертном одре (он умер в начале 1784 года в возрасте 33 лет) Шварц признавался, что выполнял в России сверхсекретную миссию. Какую — неизвестно до сих пор.

Итак, Рейхель, Шварц и Софья Августа Анхальт-Цербстская привозят в Россию конфликт интересов, возникший и развивающийся в Германии. Называется он «истинное розенкрейцерство». Здесь на русской почве в центр конфликта попадает Новиков, в результате оказавшийся в Шлиссельбургской крепости.

Возникает ряд вопросов. Был ли истинным розенкрейцером барон Рейхель? Или им был Шварц? Или ни тот ни другой? Нашел ли Новиков истинное розенкрейцерство, а в 1792 году морочил головы членам комиссии? Или был ни при чем? Почему Новикова посадили в крепость, а другие розенкрейцеры отделались легким испугом? А главный вопрос: зачем я здесь сижу и задаю вопросы, на которые мне никто не ответит. если у меня встреча назначена на ВВЦ?


Не знаю почему, но в Москве в любое время года ясная и сухая погода устанавливается ближе к четвергу, а с пятницы начинает портиться. Как выразился когда-то один мой однокурсник, только учившийся говорить по-русски (его забросило к нам из Уругвая, а куртку теплую он к сентябрю не купил): «Putanski moskovski pogod!»

Вот такой «погод» и в этом сентябре: «И ветер, и дождик, и мгла / Над холодной пустыней воды», над лужами то есть. Но к двенадцати проглянуло солнце, и зонт я решил не брать. Сунул в портфель сканер и пошел к метро. В рукописном отделе Безымянной библиотеки фонд Романыча-Славинского оказался закрыт на реставрацию. Но одна из сотрудниц — моя однокурсница, к тому же ее сына в прошлом году я устраивал к нам на юридический факультет. Она обещала выцарапать одну единицу хранения с названием «Подготовительные материалы к биографической статье об А. П. Хвостинине». На пару дней.

Возня в библиотеке заняла больше времени, чем я предполагал, так что, пробираясь меж киосков по пути от «ВДНХ» (метро) к ВВЦ (выставке), я начал беспокоиться, дождется ли меня мой сеньор Куард. Опасался я напрасно. Он стоял у входа в павильон и смотрел на прохожих со спокойствием ротвейлера, знающего, что здесь и сейчас поводок дергать не надо. Будет команда, и он своего не упустит. А пока пусть себе идут.

Поздоровавшись кивком, испанец предложил прогуляться до одного из здешних летних ресторанчиков. Обстановку он, видимо, изучил заранее, потому что, не спрашивая моего совета, направился к боковой аллее. Вскоре мы уже сидели под синим тентом с надписью, рекламирующей что-то такое, что и хочется, а нельзя. Чем руководствовался мой гость, предлагая именно это заведение, я не понял, поскольку тут был тот же стандартный набор блюд, что и везде вокруг, те же пластмассовые столы с пластмассовыми салфетками и пластмассовыми солонками. Официантка с чуть-чуть пластмассовым лицом приняла заказ. Испанец, усевшись так, чтобы видеть н кухню, и выход, заказал салат и (как он выразился) pescado grill[5]. Я предпочел cerdo grill, значившуюся в меню как шашлык из свинины. От вина он вежливо, но твердо отказался, попросил воды.

— Я говорил с вашими родственниками, зная, что в Москве мне нужно будет встретиться с вамп. У вас очень любезные тетушки.

Он так и сказал: amable. Я выразил полное согласие, вспоминая своих amable родственников, стеклянное по утрам море и его вечернее бормотание (ух-ты, ух-ты, слышалось мне в нем поначалу), кривые улицы Barrio Gótico[6], дневные прогулки по Rambla и черное Rioja в длинном стакане ночью. И что-то еще ночью, такое… amable? Нет, не помню.

— У меня к вам предложение, — вернул меня испанец на мой пластмассовый стул под наше пластмассовое солнце. — Издательство, в котором я работаю, имеет отношение к одной информационной службе Ватикана. В задачи этой службы входит и то, что обычно называют «диалогом культур», в прошлом году нам стало известно о вашем проекте…

Увидев мое недоумение, испанец терпеливо принялся объяснять:

— Ваш курс лекций. Нам amable сообщили об их содержании и даже передали видеокассету с одной из них. На наш взгляд, этот ваш проект заслуживает поддержки. «Христианский фонд культурных инициатив», созданный при участии Святого престола, но действующий как независимая просветительская организация, уполномочил меня предложить вам прочитать курс лекций в университете Барселоны. Вы могли бы приехать, скажем, на семестр, уже в этом году. За счет фонда, разумеется.

— Но ведь я не католик и, может, даже…

— Прошу вас…

Куард поблагодарил девушку, принесшую нам салат, хлеб, воду и то, что в этом заведении называют шашлыком. Официантка улыбнулась так весело, что я немедленно признал ее единственным живым существом в этом средоточии пластика, мысленно извинился перед ней и мысленно, но нежно поцеловал. Она…

— Прошу вас не отвлекаться на столь несущественные в данном случае вопросы, как принадлежность к той или иной конфессии. Ваши лекции, на наш взгляд, позволяют шире взглянуть на христианскую культуру. Я бы сказал, выявляют некоторые ее грани, которые до сих пор не были столь заметны. Чего же еще желать? Мы, кстати, могли бы подумать и о книге, которая бы включала расширенный материал ваших лекций и необходимый научный аппарат. Гонорары у нас небольшие, но…

Сделав две деликатные попытки съесть кусочек pescado, Куард осторожно перешел на хлеб и салат. Я грыз свинину и обдумывал сказанное. Лепетать что-то вроде «как неожиданно», «я не готов», «мне надо подумать» совсем не хотелось. Но испанцу мой ответ и не требовался. По крайней мере сегодня. Он сказал, что пробудет в Москве неделю и хотел бы встретиться перед отъездом.

— Но это не все.

Он попросил меня заказать бутылку минеральной воды и продолжал:

— В Москве у меня было еще одно поручение, гораздо менее приятное, чем встреча с вами. Выполняя его, я с удивлением выяснил, что оба моих, извините за такой оборот, предмета интереса пересеклись. Сегодня утром я запросил у своего начальства разрешение на то, чтобы передать вам некую информацию и попросить о помощи. Два часа назад я такое разрешение получил. И очень прошу не связывать то, что я вам расскажу, с приглашением в Барселону. Еще раз хотел бы сказать, что нынешние обстоятельства выяснились уже здесь, а вопрос о приглашении был решен давно.

Я кивнул, принимая его объяснения и соглашаясь слушать дальше.

— Информация, которую я вам собираюсь поведать, не секретна, но мы стараемся не способствовать ее распространению. Она касается как давно прошедших времен, так и современности. Речь пойдет об Иуде и его поклонниках, тех, кого вы упоминаете в своей лекции, называя каинитами, хотя это лишь uno de los nombres. И не самое точное.

И вот что он мне рассказал.

Секта поклонников Иуды сложилась уже к середине первого века. О ее структуре, целях и взглядах ничего или почти ничего не известно. Евангелие от Иуды действительно утеряно. Сохранилось лишь указание на какую-то важную и страшную тайну, укрываемую со времен Иисуса и Иуды. Некие сведения, хранимые сектой и передаваемые из поколения в поколение, должны будут в нужный момент оправдать Иуду в глазах человечества и придать образу Иисуса совсем иное значение. Иудаиты (видимо, их можно называть так, хотя это и не самоназвание) первоначально входили в более широкую по составу секту каинитов, но затем обособились.

Установлено также, что в своей деятельности они руководствовались принципом translacio locus. Секта перемещается из страны в страну, ища благоприятные обстоятельства для существования. Иногда в нескольких странах одновременно возникало два или больше отделений секты, действовавших почти автономно. Но главный секрет хранился только в одном. При этом в каждый момент времени, в каждой местности, где действовали поклонники Иуды, их руководство составляли 24 человека. Но никогда и нигде они не выступали под собственным названием. Их практика крайне конспиративна. Одно из основных требований — всегда находиться внутри какого-либо движения, оппозиционного официальной церкви, и действовать от его имени.

— Ими руководила гордыня, — прокомментировал эту информацию Куард. — Двенадцать апостолов Сына Человеческого и вдвое больше — у человека, сделавшего то, что сделал. И гордыня вдвойне — всегда оставаться вне внимания общества, дергая его за ниточки.

Далее. Первое тысячелетне христианства слишком темно, чтобы подробно выяснить историю секты последователей Иуды. Есть лишь подозрение, что среди несториан пятого века были тайные иудаиты. Именно они и увели учеников Нестория на Восток, разорвав связи с ортодоксальным христианством. Возможно также, часть иудаитов отправилась на Восток вместе с несторианами. Предположительно на рубеже тысячелетий иудаитский центр переместился в Хазарию, а филиал возник в Киеве. После разгрома Хазарии, учиненного великим князем Киевским Святославом Игоревичем, филиал стал центром. По крайней мере в докладе епископа Бруно Кверфуртского, побывавшего в Киеве на своем миссионерском пути в печенежские степи, говорится о подозрительной активности «секты неправедных христиан». Хотя при дворе Владимира Святославича они, видимо, никакой роли не играли. Но через столетие, при великом князе Святополке Изяславиче, они набрали большую силу. Такую, что после смерти великого князя в 1113 году в городе произошло серьезное возмущение.

Тут испанец отпил глоток воды, а я процитировал в своем переводе на испанский фрагмент «Повести Временных лет», который немедленно всплыл в памяти: «Кияне же рашзгра биша двор Путятин, тысячкого, идоша на Жиды и разграбиша их».

— Но мы привыкли считать, что это был бунт против иудеев-ростовщиков, опутавших князя Святополка и диктовавших ему свою волю.

— У нас другая информация. По нашим данным, князь и тысяцкий тайно вступили в секту иудаитов и занимались тем, что в ваших летописях называют волхвованием, а у нас колдовством, хотя на самом деде это скорее всего были занятия нумерологией.

После вокняжения Владимира Мономаха уцелевшие члены общины иудаитов, по словам Куарда, бежали на Балканы. Проникнув в руководящие структуры болгарских богумилов, они поставили себе на службу народное движение Балканского полуострова и распространили свое влияние на Сербию и Боснию.

Около 1160 года руководители секты приняли решение о движении на Запад, используя в качестве прикрытия доктрину «совершенных». В1167 году болгарский епископ Никита в Сен-Феликс-де-Караман под Тулузой собрал первый съезд сторонников доктрины богумильства, более известных в Ок- ситании как катары или альбигойцы.

— Так, значит…

— Да.

Заходящее солнце запустило лучик под пластмассовый навес, осветив лицо моего собеседника и показавшись на секунду заревом костра.

— Сейчас вы скажете, что альбигойский крестовый поход был вынужденной мерой борьбы со страшным злом поклонников Иуды.

— Оправдывать Пьера де Кастельно и Симона до Монфоpa я не собираюсь. Но вы правы: крестовый поход был, по сути, операцией прикрытия по уничтожению двадцати четырех руководителей секты, укрывшихся в замке Монсегюр. Вы хорошо знаете обычаи катаров? Я сейчас кое-что напомню, а вы проверяйте.

То, что Куард рассказал дальше, мне удобнее перечислить по пунктам. Итак, вот некоторые из правил и ритуалов, приписываемых катарам, но, возможно, сложившиеся под влиянием иудаитов.

Пункт первый: разделение верующих на обычных и совершенных. Совершенные обладают неким тайным знанием, недоступным простым смертным. Куард утверждает, что на высшей ступени в иерархии катаров находились двадцать четыре старших совершенных, упомянутых в «Ритуале катаров». Эти старшие совершенные и есть истинные поклонники Иуды.

Пункт второй: при каждом действии катары дважды читали «Отче наш», а в трудных случаях — по восемь и шестнадцать раз. Особое внимание к четным числам, по мнению моего собеседника, необходимо признать одним из признаков секты иудаитов.

Пункт третий: катары при всех своих обрядах обменивались ритуальными поцелуями, а главное, целовали Евангелие, что может быть объяснено как наследие поцелуя Иуды — ритуального предательства-искупления. Верующий в обряде играет роль Иуды, а Евангелие становится перевоплощенным Иисусом, также как у католиков и православных перевоплощенным Иисусом становятся хлеб и вино.

Тут я не выдержал и встрял:

— Русские князья испокон века заключали договоры с использованием обряда крестоцелования, что ж, они тоже иуда- иты?

— Нет, конечно. Но что значит is pokon veka? Нельзя ли предположить, что обряд этот был введен в десятом веке одновременно с принятием христианства или даже ранее? И нельзя ли предположить, что здесь сказалось влияние действовавшей в Киеве в то время общины иудаитов? Но я хотел бы продолжить.

Да, так, пункт четвертый: катары часто упоминали Святое слово. Что это, не совсем ясно. Но возможно, оно и есть то самое тайное и сокровенное знание, которое хранили иудаиты.

И пункт пятый: начало молитвы катар, которое, как сказал Куард, традиция относит к утерянному Евангелию от Иуды: «Святой Отче, справедливый Бог Добра, Ты, Который никогда не ошибаешься, не лжешь, не сомневаешься и не боишься смерти в мире бога чужого, дай нам познать то, что Ты знаешь, и полюбить то, что Ты любишь, ибо мы не от мира сего, и мир сей не наш».

— Вам эта формула ничего не напоминает?

Мне и думать не надо было — текст Иринея Лионского против каинитов я перечитывал совсем недавно, готовясь к лекции об Иуде. Я тут же процитировал: «…они внушают разрушить дела Истеры; Истерой же называют Творцов неба и земли; говорят, что люди не могут спастись, если не пройдут через все роды дел».

— Вот именно, впечатляющее совпадение, verdad? И там и там мир сотворенный признан миром неправедным, а Бог, создавший этот мир, — богом чужим. Если, конечно, это совпадение.

По словам испанца, ересь катаров, ставшая побочным продуктом деятельности иудаитов, вышла из-под контроля создателей. Она превратилась из конспиративной в наступательную, что противоречило всей прежней практике поклонников Иуды. Возможно, произошел раскол в руководстве секты, и часть его больше не хотела ждать таинственных знаков начала новой эры Иуды. Они захотели приблизить ее — время неведомой истины. А возможно, они просто не справились с десятками тысяч людей, поверивших в искренность их молитв. Так говорил Куард, отец Куард, наследник прямодушных инквизиторов и их коварных жертв. Так или иначе, церковь и рыцарство, и сам Людовик Святой, король-монах, король-францисканец, — все они признали необходимость ликвидации ереси. А нравы той эпохи не оставляли других вариантов ликвидации, кроме уничтожения в самом прямом — физическом — смысле.

— Но все усилия Людовика IX и его наследника Филиппа IV Красивого не дали результатов, которых мы, простите, Ватикан того времени ожидал.

— Ну как же, в счет затрат, ВЫ, кажется, получили графство Венсен.

Испанец почти не среагировал на колкость, он оставался (или казался) совершенно спокойным.

— Поймите, МЫ сейчас не одобряем многие действия наших… предшественников. В том числе и крестовый поход в Лангедок, и массовые убийства, и десятки сожженных на кострах. Все это, без сомнения, ужасно. Но я хотел сказать о другом. Доминиканец Христиан, которому была поручена цензура, перестарался. Он предал огню все сочинения катаров, без разбору, не оставив, как бы сейчас выразились, ни одного контрольного экземпляра. Так что узнать, что собой представляло Святое слово «совершенных», стало невозможно. И кроме того, руководители секты не были идентифицированы. Фраза, брошенная епископом Нарбонским Арно-Амори: «Убивайте всех! Господь узнает своих», — сослужила церкви и НАМ плохую службу. Узнать, кто из руководителей катаров был тайным иудаитом…

— И были ли таковые вообще…

— И были ли вообще, ни тогда, ни теперь не представляется возможным. Была даже высказана мысль, что члены секты смогли пробраться в один из созданных во время борьбы с ними орденов. Подозрение пало на францисканцев. Помимо всего прочего, их обычай перевязываться вервью казался, как бы это сказать… неуместным, что ли. В то время. Слишком уж это напоминало почитание верви — символа Иудина искупления, как полагали еще древние каиниты. Отказ же францисканцев-миноритов от любой собственности наводил на мысль о тридцати сребрениках — единственной собственности Иуды, брошенной им к ногам первосвященников в Иерусалиме. Орден был на грани ликвидации, а одного из его старейших членов — Умберто Казалиса — почти напрямую обвиняли в тайной ереси за поэму «Arbor vitae crucifixae» — «Дерево крестной жизни». Но доказать ничего не удалось. Зато в сочинениях Петра Иоанна Оливы было обнаружено шестьдесят еретических положений. Только торжественное отречение от своих взглядов и скорая смерть в 1297 году спасли его от костра. Епископ Лангедока францисканец Бернар Сладостный был В 1318 году арестован, предан суду святой инквизиции и умер в заточении. На какое-то довольно значительное время след секты был утерян. Как казалось, идеи поклонников Иуды погибли вместе с защитниками замка Монсепор. Но в XV веке Влад Цепеш…

— Ну конечно: кем еще мог быть Дракула, как не поклонником Иуды?

— Нет, он как раз — нет. Даже наоборот. Хронист венгерского короля Бонфини, переехавший к венгерскому двору из Италии в 1485 году, после второй смерти князя Влада, написал в одном письме к… своим друзьям в Риме, что еще в молодости Дракула приказал схватить двенадцать членов некой тайной секты и пытать их. С их подошв была содрана кожа, и раны посыпали солью. А для того чтобы пытка была еще более ужасной, рядом привязали коз и те слизывали своими шершавыми языками соль с кровоточащих подошв. В этой пытке один из казнимых выдал князю страшный секрет, после чего все пытуемые и палачи вместе с ними были немедленно казнены быстрой смертью, что совсем не б характере князя Влада. Все они были порублены на части, а потом сожжены в печи на кухне. Сам же Дракула после этого, как говорили, не боялся смерти. Собственно, слухи об этом доходили до Ватикана и ранее, но монаха, посланного выяснить все на месте, Дракула посадил на кол.

— За шпионаж?

— Нет? за подхалимаж. Эта история есть во всех жизнеописаниях князя XVI века. Клад спросил монаха, что тот думает о нем как о госуlаре.

— А монах?

— А тот, чтобы подольститься к Дракуле, сказал заведомую ложь: мол, князь — справедливый правитель. Ну и сел на кол. Но это так, a propo. Важно, что точных сведений о том, что происходит в Валахии, Ватикан тогда не получил. Бонфини же писал, что остальные члены секты нашли покровительство и при дворе Стефана Молдавского, и у самого венгерского короля.

— Стефан Молдавский? А ведь его дочь вышла замуж за старшего сына Ивана III.

— Совершенно верно. В 148S году великий князь всея Руси направил в Венгрию и Молдавию посольство. Возглавил его дьяк Федор Курицын, известный впоследствии еретик. Бонфини сообщил, что Курицын вел неофициальные беседы с выходцами из Валахии. И, по нашим сведениям, в конце XV века крупным центром иудаитов вновь стала Россия, точнее, Новгород.

Рассказ затягивался, испанец уже несколько раз тянул правую руку к левой, к браслету внешне скромных, но очень дорогих часов. Но каждый раз сам себя одергивал. Торопясь, он опускал подробности, но я все же понял, что новгородские жидовствующие — не что иное, как возрожденная секта иудаитов, а их главу — приехавшего из Греции купца Захарию, или Сахарию, на самом деле надо бы именовать Искарией. Испанец потому так уверенно об этом говорил, что новгородский архиепископ Геннадий, возглавивший борьбу с еретиками, вел переписку с католическими священниками и получил все необходимые сведения о той опасности, которую несет традиционному христианству ветвь Иудина дерева.

Дальше Куард пропустил два века и напомнил лишь, что масонство XVIII столетия давало идеальное укрытие для создания новых центров секты поклонников Иуды.

— Слышали вы что-нибудь о немецких штрикундкрейцерах второй половины XVIII века?

— Вы хотели сказать — розенкрейцерах?

— Нет, именно штрикундкрейцерах, рыцарях «Верви и креста». Увы, нам тоже известно очень мало. Достоверно знаем имя лишь одного из них. И то потому, что он уж слишком старался обратить на себя внимание. Как же: «Личный враг Иисуса Христа».

— А-а, так вы об Анахарсисе Клооце…

— Именно, именно.

Анахарсис, он же по рождению Жан Батист Клооц — прусский барон, философ-циник, «человек мира», богач, тративший в год без остатка 150 тысяч ливров ренты. Надпись «А. Клооц — личный враг Иисуса Христа» он помещал на своих визитных карточках в то время, когда жил в революционном Париже, и был заводилой в двух самых радикальных клубах: якобинцев и кордельеров. В сообщениях аббата Саломона, который был (как деликатно выразился мой собеседник) доверенным лицом Ватикана в Париже начала 1790-х годов, говорилось, что Клооц был не только сторонником всемирной революции, но и яростным пропагандистом ликвидации во Франции и католической, и протестантской церквей как таковых. Именно он буквально заставил епископа Парижа Гобеля и священников-депутатов Конвента отречься от сана в 1793 году.

Солнце зашло — то ли за тучу, то ли совсем за горизонт. Серые тени сплотились вокруг нашего пластмассового убежища. Рассказ, кажется, утомил испанца. Серые складки отчетливо обозначились у носа и рта. Серой пылью казалась его седина.

— К чему я вам все это рассказываю… В XX веке, по крайней мере в его второй половине, иудаиты себя не проявляли. Гитлер уничтожил всех шприкундкрейцеров в Бухенвальде, потом он добрался до их коллег во Франции, Бельгии и Голландии. Те, кто попадал под подозрение в вашей стране, сгинули в ГУЛАГе. Франко позаботился о них в Испании. Мы не знаем почему, но иудаиты никогда не приживались в Италии и Швейцарии. Оставались англоязычные страны, но там уже около века — тишина. И вдруг совершенно неожиданный всплеск активности в России. Вы знаете, что в 1996 и 2001 годах в Москве издано две антологии, посвященные Иуде? Что написаны десятки картин и псевдоикон на сюжет «Поцелуй Иуды»? Что проводятся выставки современного искусства, где образ Иуды занимает центральное место в инсталляциях, фотоколлажах, видео- и светомузыкальных композициях?

Я ограничился пожатием плеч. И тут Куард меня огорошил. Он выразился осторожно, но вполне отчетливо: единственный человек, чье имя регулярно всплывало рядом с каждой подобной акцией, — это Семен Сигизмундович Кербер.

— Я прошу вас понять, — Куард говорил медленно и внешне все так же спокойно, — мы не хотим, да и не имеем возможности как-то воздействовать на ситуацию в вашей стране. Возможно, это все химера и Кербер — безобидный коллекционер и любознательный дилетант. Но, согласитесь, давление двухтысячелетней традиции страха перед чем-то неведомым, что нашей церкви так и не удалось ни понять, ни устранить, чересчур сильно, чтобы не попытаться выяснить, что же происходит. Просто выяснить, чтобы успокоится или… или быть готовыми.

— К чему?

— Вот это я и хотел бы выяснить.

Ну хорошо. В сумерках умирающего четверга я рассказал ему, как купил поэму, передал содержание разговора с Кербером, упомянул и о том, что поэмы у меня нет, что скорее всего ее увез мой товарищ, связаться с которым пока не получается. Испанец выслушал все с тем же отрешенно-спокойным выражением, которое он сохранял в течение всей беседы, поблагодарил за информацию и попросил по возможности познакомить его с текстом поэмы, если она ко мне вернется, в чем он выразил осторожное сомнение.

Мы исчерпали тему нашего разговора. Немного поговорили о Барселоне и стали прощаться. Я настоял на том, чтобы оплатить счет, тем более что Куард практически ничего не ел.

Он легко согласился, взяв с меня обещание, что мы пообедаем перед его отъездом,

Когда Куард уже собрался ухолить, мне в голову пришла одна мысль, Я опросил, знает ли он о расправе над Новиковым и о запрещении масонства в России в 1792 голу. Испанец посмотрел на меня с недоумением, потом ответил, тщательно подбирая слова:

— Святой престол не одобрял масонской деятельности. Более того, не составляет тайны, что в XVIII веке католическая церковь выступала с обличением масонского и розенкрейцерского стремления к магии, каббалистике и алхимии. Но те, кто думает, что Ватикан способен контролировать все процессы, происходящие в мире, сильно ошибаются. Давайте оставим Екатерине Великой ее поступки и решения: ведь она была одним из самых могущественных государей той эпохи и при этом — главой управления православной церковью в России. Так что тут мы ни при чем.

ЧЕТВЕРГ. ВЕЧЕР

Дома я первым делом поставил диск Junior Wells'a. Затем, когда стало лучше, налил в свой зеленый стеклянный стакан «Four roses» (до половины). Чуть разбавив бурбон джинджерейлом, я уселся перед компьютером и решил привести в порядок все то, что услышал от Куарда. И вот что получилось.

[файл: И-1]

«Исходные тезисы.

Все, что написано ниже, надо принимать с оговоркой „ЕСЛИ“.

Если иудаиты действительно существуют, то они: никогда не выступают открыто, находясь внутри какого- то более крупного духовного движения или секты;

питают особое пристрастие к нумерологии, четным числам и особенно числу 24;

создают свои отделения в разных странах, причем критерии отбора стран и народов неясны;

владеют или думают, что владеют, некоей тайной, касающейся взаимоотношений Иуды и Иисуса.

Цель их деятельности неизвестна. По крайней мере мне.

Итак, ЕСЛИ иудаиты вообще существовали, то следы их деятельности могут быть найдены в нескольких исторических эпохах.

I–II века. Секта каинитов. Почитание Иуды наряду с другими „отрицательными“ библейскими персонажами.

Комментарий. О каинитах известно из трактата Иринея Лионского „Против ересей“, посвященного главным образом критике гностиков. Гностики же известны тем, что не признавали человеческую природу Иисуса, считая его эманацией Бога, а значит, не верили и в телесное воскресение.

V век. Несторий и его последователи. Считали, что Мария родила не Бога, но человека. Осуждены Эфесским собором 431 года по требованию императора Феодосия II. Гонимые несториане отправились на Восток. Большая часть осела в Египте и Месопотамии, другие ушли в Индию и Китай.

Комментарий. „Арабское Евангелие детства“, то самое, в котором рассказывается и о детстве Иуды, составлено было в V или VI веках, первоначально на сирийском языке и, как считается, монахом-несторианином. По преданию, один из монахов-несториан открыл доктрину христианства Мухаммеду. В мусульманстве же Иса — один из пророков Аллаха, непосредственный предшественник Мухаммеда. Коран подчеркивает его телесность: „Мессия, сын Майрам — только посланник; прошли уже до него посланники, а мать его — праведница. Оба они ели пицу“. Не пиццу, конечно. Пищу. Воскресение Исы — дело Аллаха. Причем под „днем воскресения“ понимается конец всех времен. Сам же Иса не воскрес, а был „упокоен“ и „вознесен“ к Аллаху. По крайней мере так говорится в третьей суре Корана. А в четвертой: „…они не убивали его и не распяли, но это только представилось им… Они не убивали его — наверное, нет, Аллах вознес его к себе: ведь Аллах велик и мудр!“ Итак: Иисус в несторианской традиции, воспринятой мусульманством, — живой человек из плоти и крови („он ел“), не убитый, но взятый Богом к себе. Тут воскресение не нужно совсем.

X–XII века. При выборе религии Владимиром Святым, а может и раньше, в Киеве возникла община „неправедных христиан, почитателей Иуды“, разгромленная в 1113 году Владимиром Мономахом».


Тут я пошел в комнату с колокольчиками и в куче все еще валявшихся на полу книг отыскал не так давно выпущенный компендиум иностранных сведений о Древней Руси.


[файл И, продолжение]

«Сообщения о Владимире Святом дают два человека. Вот Хроника Титмара Мерзебургского, написанная в 1012–1018 годах. Она закончена тремя годами позже смерти Владимира. В седьмой книге, 72-й главе он пишет: „Продолжу рассказ и коснусь несправедливости, содеянной королем Руси Владимиром. Он взял жену из Греции по имени Елена, ранее просватанную за Оттона III, но коварным образом у него восхищенную. По ее настоянию, он принял христианскую веру, которую добрыми делами не украсил, ибо был великим и жестоким распутником и учинил большое насилие над изнеженными данайцами, потому что внимал словам неправедных христиан“. С Еленой Титмар явно ошибся, женой Владимира была Анна, это известно по многим другим источникам. Данайцы — так в гомеровской традиции он именует греческую свиту принцессы. А вот кто такие „неправедные христиане“?

Чуть ранее Хроники Титмара в книге помещено сообщение сверстника и приятеля Титмара по годам учебы Бруно-Бонифация Кверфурдского, капеллана императора Отгона III. При новом императоре Генрихе II он стал миссионером и в 1008 году отправился крестить печенегов. По дороге Бруно-Бонифаций гостил у Владимира. Вот что он пишет. „Государь Руси, великий державой и богатствами, только что изгнавший из своих пределов неправедных христиан, в течение месяца удерживал меня против воли, как будто я по собственному почину хотел погубить себя, и постоянно убеждал меня не ходить к столь безумному народу, где, по его словам, я не обрел бы новых душ, но одну только смерть, да и то постыднейшую. Когда же он не в силах был удерживать и устрашен был неким обо мне, недостойном, видением, то с дружиной два дня провожал меня до крайних пределов своей державы. Он стоял на одном холме, мы — на другом. Обняв крест, который нес в руках, я возгласил честный гимн: „Петре, любишь ли меня? Паси агнцы моя“. По окончании респонсория государь прислал к нам одного из бояр со словами: „Я проводил тебя туда, где кончается моя земля и начинается вражеская: именем Господа прошу тебя, не губи, к позору моему, своей молодой жизни, ибо знаю, что завтра до третьего часа суждено тебе без пользы, без вины вкусить горечь смерти и мне уже не воскресить тебя“. Дальше ничего интересного, кроме того, что Бруно погиб не назавтра, а в следующем, 1009 году.

Комментарий. Здесь скорее вопросы: связаны ли слова Владимира о воскресении с неким тайным знанием? Или же это просто оборот речи? А если все же Владимир что-то знал о возможности воскресения, то от кого? И кто это „неправедные христиане“? Иудаиты? Или византийские священники? Ведь разделение церквей не за горами.

XI–XIV века. В Аквитании, территория которой охватывает Прованс, часть Каталонии, часть Гаскони, при распространении идей балканских богумилов формируется секта, членов которой именуют катарами, или вальденсами.

Катары владеют неким „Святым словом“. Что это — сейчас никто не знает. Против них устроен крестовый поход, в ходе которого разрушили более тридцати крепостей. Среди них и последний оплот катаров — Монсепор. Между прочим, название крепости Montsegur по-французски не значит ничего. Это язык ок жителей Лангедока и Аквитании. Mont — это, конечно, гора, что во французском, что в испанском языке. Seguir есть в испанском. Это слово означает „следовать“, а в одном из вариантов — „быть последователем“. Кого? Куард уверен, что Иуды.

В ходе крестового похода в Лангедок одних жителей оборонявшихся городов убивали, другим выкалывали глаза, третьим отрезали носы и губы. Потом начались процессы инквизиции. Город Кассе — 94 сожженных, Муассак — 210, Монвимер — 83, Барлеж — 80. Все еретики и просто подозрительные без разбору были уничтожены, среди них, возможно, и руководство иудаитов. Но церковь подозревает, что некоторые из них сумели спрятаться внутри ордена францисканцев. Орден под подозрением. Если иудаиты и попали в его структуры, то замаскировались так хорошо, что сколько-нибудь внятных признаков своей деятельности не оставили. Папа Иоанн XXII объявил францисканское учение об отсутствии собственности у Христа и апостолов ересью в 1323 году, после чего орден, не без борьбы, отказался от нищенствующего образа жизни. А в XV веке, когда интерес к Иуде растет по всей Европе, францисканцы вновь подняли голову, организовав движение обсервантов. Учение о нищете захватывает теперь уже и бенедиктинцев, и даже доминиканцев. Устояли только августинцы. Во главе тех, кто отстаивает первоначальное монашеское правило regularis observantia, стояли „четыре столпа обсерватизма“: Бернардин Сиенский, Альберт Сартеанский, Якоб Маркский и Иоанн Капистранский. Четыре — число четное.

Комментарий: по comments, слишком все вилами на воде. Хотя…

XV век, последняя четверть. Если точнее — 1471 год. Новгородцы, не желая подчиняться власти великого князя всея Руси Ивана Васильевича III, заключили союз с великим князем Литовским Казимиром IV. Вассала Казимира, киевского князя Михайлу Олельковича, они призвали к себе на стол. В свите этого князя приехал в Новгород „жидовин“ (иудей, то есть) Сахария. Этот самый Сахария (а Куард утверждает, что он не Сахария, а Искария и не иудей, а тайный последователь Иуды) создает секту, названную потом „жидовствующими“. А новгородский епископ Геннадий обвинял их в стригольничестве и тайном богумильстве. Жидовствующие, получается те же катары, но на русский манер. А при отлучении жидовствующнх от церкви в соборном приговоре 1590 года им вменялось в вину, дай Бог памяти: „А вы есте чли субботу паче воскресения Христова. А инии от вас воскресению Христову и его святому вознесению не веруют“.

Комментарий. Надо же, двадцать четыре года назад курсовую писал по сектам XIV–XV веков, а до сих пор помню почти дословно. Но к делу: воскресение Иисуса — наиглавнейший догмат всего христианства. Если его отрицать, что от веры останется? Между прочим, покровителями жидовствующих в Москве называли дьяка Федора Курицына и митрополита Зосиму. А Иосиф, игумен Волоцкого монастыря, один из самых влиятельных иерархов того времени, обвинял в покровительстве жидовствующим и даже в еретичестве не кого-нибудь, а самого митрополита Зосиму. В доказательство он приводил якобы сказанные митрополитом слова: „А что то царство небесное? Что второе пришествие? А что воскресенье мертвым? Ничего того несть! Умер кто ин то умер, по та места и был“.

Тот же XV век. Трансильвания. Князь Влад Цепеш, он же Дракула, пытает и убивает членов какой-то секты“.


Я опять оторвался от компьютера. Во-первых, чтобы налить новую порцию бурбона с джинжерейдом. Во-вторых, для того, чтобы отрыть в соседней комнате книгу, купленную еще в студенческие времена. В ней опубликованы все варианты „Сказания о Дракуле воеводе“. Так и есть. „Сказание“ написано в 1480-е годы Федором Васильевичем Курицыным, сразу по возвращении из посольства в Венгрию, Молдавию и Валахию. И вот что я там еще обнаружил:


[файл И, продолжение 2]

„Был в Мунтьянской земли греческой веры христианин воевода именем Дракула влашеским языком, а нашим диавол.

Приидоша к нему некогда от турьского правителя послы. И коша вошли к нему, и поклонились по своему обычаю, а шапок своих з глав не сняша, он же вопроси их: „Что ради тако учинили, ко государю велику приходя и такову срамоту мне учинили?“ Они же отвещали: „Таков обычай нашь, государь“. Он же глаголил им: „И я хощу вашего закона подтвердити, коего вы крепко держитесь“. И повелел им гвоздием малым железным ко главам прибита шапки. И отпустив их, рек им: „Шедше скажите государю вашему: он привык от вас ту срамоту терпети, мы же не привыкали. И пусть не посылает своего обычая ко иным государям, кои не хотят его имети“.

Царь же турьский вельми рассердился о том и пошел воинством на него. И пришел на него со многими силами. Дракула же, собрав все имевшееся у него войско, и ударил на турков в суботу нощию, и множество избил их. Дракула же от радости въехал на гору, чтобы видеть, како секут турков, и оторвался от войска. Его же воигн, приняв его за турчина, ударил его копьем. Он же видев, яко от своих убиваем, и ударил своих убийц мечем своим. А его же многими копьями пронзили. И так убиен бысть. И наутре жив бысть. А слуга его ближний тою нощю смертию погиб, повешен бысть. И всех, кои с тем Дракулой з бою того пришли, он начал их смотреть. Который ранен спреди, тому честь великую отдавал и витязем его называл. Коих же сзади, того на кол повеле всажати проходом, глаголя: „Ты еси не муж, но жена““.

То-то Куард говорил о ПЕРВОЙ смерти Дракулы.

Комментарий. Если была первая смерть, то, значит, было и воскресение. Возможно, тяжелая рана, полученная князем Владом в сражении, и его быстрое излечение породили слухи о его неуязвимости или даже о чудесном воскресении. А те, в сочетании с его чудовищной жестокостью, вызвали к жизни миф о бессмертном вампире. Но какое это имеет отношение к последователям Иуды? И имеет ли вообще? Неясно. Мало ли что писал дьяк в XV-то веке?

XVIII век. В Германия складывается движение штрикундкрейцеров. Один из них, барон Клооц, с началом революции 1789 года переезжает в Париж и становится активным участником всех происходящих событий. Он провозглашает себя атеистом. Но между прочим, в 1793 году издает и преподносит в подарок Конвенту книгу „Достоверность доказательств магометанства“.

Комментарий. Клооц — кордельер, из самых заметных. А кордельеры — буквально значит „опоясанные веревкой“. Революционный клуб „Друзей прав человека“ захватил и присвоил здание монастыря францисканцев, построенное по приказанию Людовика Святого в Сент-Антуанском предместье в 1240 году, в период борьбы с катарами. Случайное сочетание не связанных между собой явлений. Не более того. Где (во времени) францисканцы-кордельеры и где кордельеры-революционеры? Да они рядом друг с другом не стояли!

Общий комментарий. Если и прослеживается в этой груде невнятных совпадений что-то одно, так это скептическое отношение к возможности телесного воскресения. Так что же, главная тайна иудаитов в том, что Иисус не воскресал? Это содержалось в Евангелии от Иуды? И при чем тут тогда Дракула и его две смерти? Он-то как раз воскрес. Если, конечно, верить донесениям папских агентов и „Сказанию“ Курицына. Тут что-то не складывается. Если быть точным, то тут ничего не складывается».


Я обозначил файл заглавной буквой «И», поместил его в директорию «Куча», куда бросаю все то, не знаю что, и выключил компьютер.

И последняя мысль четверга: откуда испанец знает содержание моей лекции про Иуду, если я ее позавчера первый раз прочел?

ПЯТНИЦА. УТРО

Академику я ничего не сказал, но его слова о субъективизме культурологии меня сильно задели. Ну, мы еще посмотрим, где больше научности. Есть в истории аксиоматика? Нет! Ни Геродот не озаботился, ни Моммзен, ни Карамзин. А в культурологии сейчас будет. У меня на первой паре — вводная лекция по истории культуры на первом курсе. Вот сейчас я сяду в маршрутку и набросаю аксиомы. Например, так:

1. Взаимодействие людей всегда и везде принимает формы условности — договора о том, как правильно действовать по отношению ко всему окружающему.

Под взаимодействием здесь понимается все, что человек может делать или не делать по отношению к себе или другим людям. Действиями считаются в равной степени мысли, чувства, поступки, жесты, внешний вид и т. п.

2. Культурные формы (условности), воспроизводимые человеком, воспринимаются другими людьми как единицы ценностной информации (знаки), понятные только в условном коммуникационном пространстве данной общности.

Собственно говоря, коммуникационное пространство данного человеческого сообщества (хронотопа) во всем многообразии его проявлений и следует именовать культурой.

3. Нарушение или игнорирование принятых в обществе условностей является формой культурной деятельности в той же степени, что и их соблюдение.

Отказ следовать действующим в обществе договоренностям не выводит человека из коммуникационного пространства, но приводит к необходимости выявить его позицию по отношению к принятым в обществе культурным формам. В зависимости от этой позиции и способов нарушения принятых в обществе условностей этот человек подпадает под одну из трех категорий: невежда, бунтарь, оригинал. Но никакие старания выйти за пределы культуры не разрушают всей полноты условных связей. Даже смертью этого достичь не удается.

4. Любая культурная форма (условность) представляет собой одновременно и информацию, позволяющую ориентироваться в человеческом сообществе данного хронотопа, и способ передачи этой информации (код).

Другими словами, каждая культурная форма является частью одного или (чаще) нескольких выработанных человеческим сообществом знаковых систем (языков). Вот как об этом писал в своем трактате Аврелий Августин: «Знак есть вещь, которая воздействует на чувства, помимо вида, заставляя приходить на ум нечто иное. Знаки же условно данные — это те, которыми каждое живое существо, по взаимному согласию и насколько возможно, определяет себя для демонстрации волнения своей души, или чувств, или каких-либо понятий. И у нас только одна причина для обозначения, то есть для придания знака — вынуть и перенести в душу другого то, что производит в душе то, что создает знак».

5. Полностью безусловных форм человеческой деятельности не бывает.

Даже оставшись в полном одиночестве, человек воспроизводит культурные формы того человеческого сообщества, к которому он принадлежит. Для того чтобы воспроизводить или создавать культурные формы, не обязательно этого хотеть, поскольку любое действие, если оно происходит не на уровне физических законов и химических реакций, автоматически попадает в коммуникативное поле, то есть в пространство культуры. Кажется, нет нужды доказывать, что сумасшедшие лишь ослабляют и видоизменяют условные связи между личностью и обществом, но не рвут их до конца.

Этой аксиомой не утверждается, что человек действует только в пространстве культуры. Люди действуют как физические объекты, как биологические организмы. Но чисто физической, химической или биологической деятельности для человека не существует. Все несет в себе культурную, то есть коммуникативную нагрузку.

6. Появление любой культурной формы (условности) определяется критерием пользы для всего человеческого сообщества или его части, но осознается как необходимое, удобное или прекрасное каждым участником сообщества в отдельности.

Тут хорошо бы дать пример. Все, что придет в голову. Слово «здравствуйте». Звонок на занятия. Висюлька какая-нибудь на ближайшей студентке. Люстра. Классная доска.

7. Сложившаяся и утвердившаяся культурная форма (условность) автономна и в своем бытовании не определяется критерием пользы, способствовавшим ее появлению. Более того, общей тенденцией является отрыв культурных форм от критерия полезности.

Пример. Из всех присутствующих здесь галстук, похоже, только на мне. Но многие из вас, включая и девушек, время от времени используют эту часть мужского (изначально) гардероба в особо торжественных случаях (юноши) или как супермодный атрибут (девушки). Изначально функциональная значимость галстука, что у вас, что у меня, равна нулю, поскольку он был изобретен для того, чтобы стягивать ворот рубашки и защищать горло от ветра. После изобретения пуговиц галстук вообще должен был исчезнуть, но он используется более ста лет «низачем». Произошло это потому, что значения, нахватанные галстуком за время его функциональной необходимости, важны и сейчас, но только в коммуникативном пространстве. Галстук — один из носителей информации о статусе, доходах, роде занятий, характере, полученном образовании (университетский галстук в Англии), настроении и намерениях его владельца. Говоря словами того же Августина, «люди принимают знаки за вещи».

Семь — хорошее число. Во-первых, оно сакральное. Во- вторых, больше студентам за раз не запомнить. В-третьих, приехали, пора выходить.


Аудитория та же самая, большая поточная. Первый курс набрали большой, так что студенты сидели до горизонта, что мне совсем не понравилось. Кроме того, я заметил, что те из них, кто пытается записывать (а на первой лекции таких бывает больше половины), сидят в каких-то скособоченных позах. Минут пятнадцать я гадал, в чем дело, а потом разглядел, что правой рукой они водят ручками, а в левой держат мобильники и все время там что-то набирают… Тут же пришла в голову интересная мысль. Мы туг бьемся, как подготовить новую систему образования с использованием Интернета, а это уже прошлый век. Нужно подготовить курс в формате эсэмэс — и проблема решена! Я даже сбился в одном месте, осознав грандиозные перспективы такого проекта.

Когда я говорил о том, для чего необходимы культурные формы (А. Все доступные способы передачи информации. Б. Система ценностных ориентиров, то есть координат для человеческой деятельности, какой бы она ни была. В. Единственная возможность самоидентификации. Г. Набор знаков для распознавания «своих» и «чужих», а значит, для объединения в сообщества любого уровня), пришла записка: «Вы говорите, что все культурные формы условны. А как же нормы морали, религия? Разве они не абсолютны?» Похоже, кто- то не только услышал, что я тут говорил, но и понял это.

Я отвечал примерно так. В данном случае, видимо, следует говорить не столько об абсолютности, сколько об объективности культурных форм, то есть их независимости от воли какого-либо человека или от всех людей вместе. Такая объективность существует во взаимоотношениях человеческих сообществ с окружающей средой, живой и неживой природой. И формы такого взаимодействия в данном курсе будут именоваться цивилизационными. Тут всегда есть устойчивые связи, изменить которые человек не в силах. Чаще всего такие связи называются законами природы. Люди их используют, во ее отменяют, а любая попытка их нарушить ведет к печальному для людей (но не связей) результату. Их устойчивость, неизменность создают саму возможность существования человеческой цивилизации. И кстати, условные формы воспроизводства объективных связей (например, способы охоты, приемы мореплавания или дизайн видеокамеры) уже относятся не к цивилизации, а к культуре.

Во взаимодействии же между людьми любые связи могут быть нарушены или отменены. Неустойчивость этих связей создает принципиальную возможность хаоса культурных форм, подобного тому, что описан в мифе о Вавилонской башне. Мы можем существовать вместе лишь потому, что имеем в своем распоряжении набор языков, каждый из которых необходим для передачи специфической информации. Этот набор не только вариативен, но и избыточен. Как правило, человечеству хватает меньшего числа культурных форм, чем у него есть. Но все эти культурные формы постоянно меняются: одни возникают, другие умирают, происходит вытеснение одних форм другими или их слияние.

Чем менее устойчивы связи, чем менее прочны культурные формы, тем сложнее приходится людям во взаимном общении. Собственно говоря, современное российское общество переживает период резкого ослабления устойчивых культурных форм, разделения прежде единой (советской) культуры на множество локальных субкультур и потери ориентации в пространстве взаимного общения.

Обратите как-нибудь внимание на то, как себя ведут люди в московском метро. Большинство выбирают одну из двух моделей поведения. Первая более свойственна молодежи — вам (не всем) и вашим сверстникам. Назовем ее абстинентской (от латинского absens — уклоняться) или, если хотите, моделью «параллельных миров». Молодые люди, особенно если они едут вместе, группой, ведут себя так, как будто рядом больше никого не существует. Как будто все остальные едут в этом вагоне, но в другом, параллельном мире. Соответственно и поведение их сориентировано на достижение максимального удобства лично для себя: громкий разговор, толчки и скачки по вагону, бутылки с пивом и т. п.

Другая широко распространенная модель свойственна более взрослым и даже пожилым людям. Это модель «агрессивного взаимодействия», в соответствии с которой все окружающие рассматриваются как прямые конкуренты в борьбе за выживание (за сидячее место в вагоне, например). Отсюда растопыренные локти, угрюмые лица и отказ использовать речь для коммуникации (фразы вроде «позвольте пройти» в метро услышишь крайне редко, большинство обходятся руками), если только это не ругань, то есть демонстрация готовности бороться за свою социальную позицию у поручня эскалатора.

Все это происходит не потому, что именно люди, ездящие в метро, плохи или некультурны. На автомобильных дорогах ситуация (а главное, последствия) еще хуже, но модели поведения те же. Просто в период существования советской власти вежливость не воспринималась в качестве ценностного ориентира. Более того, грубость и хамство культивировались под видом искренности и коллективизма. А с другой стороны, презрение к вежливости, «воспитанности», стало отличительным знаком неформальной культуры, отвергающей нормы иерархической соподчиненности. Парадоксально на первый взгляд, но вполне объяснимо: вежливость в советском обществе раздражала всех: бюрократию, интеллигенцию и так называемый народ, то есть землепашцев, переселившихся в города и растерявших по дороге прежние культурные стереотипы. Отсюда, кстати, их «немота» — неумение пользоваться речевыми формулами общения с незнакомыми людьми.

Теперь же люди, переставшие быть советскими и ставшие «ничьими», совершенно искренне не понимают, почему вежливо вести себя правильно, а невежливо — нет. Утеряны общие критерии полезности-для-себя тех форм общения, которые позволяют взаимодействовать без демонстрации собственной агрессивности. Эти формы вежливости существуют как рудимент: о них знают, но пользуются ими все реже и реже. Взаимодействие же сводится к более простым, грубым, но эффективным приемам, укладывающимся в две описанные модели. И так будет до тех пор, пока критерии полезности-для-себя вновь в каких-то культурных формах не совместятся с критериями полезности-для-всех.

Так уже было в прошлом. И неоднократно. Простой пример из отечественной истории: разночинцы середины XIX века, получая высшее образование, порывали с культурными представлениями тех общественных групп, из которых они рекрутировались в университеты и духовные семинарии, но не приобретали культурных навыков так называемого света. В результате они буквально не знали, как стоять, как сидеть, куда деть руки, находясь в обществе незнакомых людей. (A propo: так, как сидят сегодня в общественном транспорте молодые люди — широко разведя колени, — не сидели даже разночинцы. Так сидят только самцы шимпанзе, демонстрируя готовность к спариванию.) Разночинцы нашли выход, возведя грубость отношений в ранг простоты и естественности. Но общим итогом стала победа принятых в высшем обществе правил поведения, пусть в несколько облегченном варианте.

И даже люди, чей способ существования состоит в систематическом и целенаправленном нарушении или игнорировании существующих общественных связей — преступники, футбольные фанаты, бомжи, деятели культурного авангарда, — и они обязательно создают собственные культурные формы, включающие речь, внешний вид и правила поведения. Иначе невозможно. Иначе бы прекратился всякий обмен информацией, наступил бы коллапс общества.

Так вот, существует несколько способов формирования устойчивых культурных форм, изобретенных человечеством: насилие, договор, подражание. Но только один способ позволяет утвердить культурные формы в исторических масштабах — не на год или десять лет, а на тысячелетия. Этот способ — придание условным связям безусловного, надчеловеческого значения. Вера в то, что понятия правильности, важности, красоты, наконец, даны не человеком, а кем-то, кто столь же могуч, сколь и природа, а может быть, и гораздо более силен, только эта вера всегда и везде создавала единое пространство человеческих связей. И людям не требовалось каждый день заново договариваться о том, что хорошо и что плохо.

В тех же сообществах, где вера в надличностные факторы, обусловливающие человеческую деятельность, ослаблена или не играет существенной роли, утверждается многообразие культурных форм. И одновременно утрачиваются общие для всех ориентиры полезности, правильности, красоты. Каждый человек в отдельности устанавливает их для себя. Но готовы ли к этому люди? Смогут ли они понимать друг друга? И кстати, хотят ли они этой самостоятельности?

Ведь есть и еще одна сторона этого вопроса. Признание абсолютных, как мне здесь написали, форм взаимодействия людей снимает с человека ответственность за его жизнь. Я говорю сейчас не о юридической ответственности. Я говорю о праве человека не думать каждую минуту своего существования — зачем он это существование продлевает. Вера, иррациональная по своей природе, и только она, придает человеку силы жить, поскольку ни одного разумного оправдания жизни нет.

Не знаю, огорчу ли я вас этим своим заявлением, но должен вам сказать, что люди в большинстве своем не любят думать. То, что принято называть этим словом, состоит отчасти из воспоминаний, отчасти из повторения кем-то когда-то сказанного. Думать — это значит самостоятельно, руководствуясь при этом только полученной информацией и осознанно выбранным методом ее анализа, делать выводы. Это очень трудно. И долго. И мучительно, поскольку информация, которой мы обладаем, всегда недостаточна, а наши методы се обработки убоги. Вспомните, когда вы сами думали последний раз. Но только не считайте при этом, что возникающие время от времени в голове словосочетания вроде «Я думаю, что погода сегодня будет хорошая» или «Я думаю, что этот преподаватель городит чушь», можно хотя бы приблизительно именовать конечным или даже промежуточным результатом обдумывания чего-либо. Это всего лишь суждения — речевые формы, имеющие форму мысли, но мыслью не являющиеся, поскольку не предполагают работы по анализу информации.

Именно об злом писал Сенека во второй книге «Писем»: «Среди причин наших бедствий — то, что мы живем по примерам и не умозаключаем с помощью разума, но следуем обычаю». Суждения позволяют нам следовать обычаю, не задумываясь и не анализируя. Априорные по своей природе, они служат для артикуляции чувств и побуждений (причем артикуляция может быть нужна как для выражения, так и для сокрытия этих самых чувств и побуждений). Вера — опора суждений, она дает им твердую почву, уверенность в своей правоте. Мышление же предполагает видение, учет и сопоставление максимально возможного количества вариантов происходящего, то есть, проще говоря, со-мнение.

Представьте себе шахматную партию, в которой каждой фигуре, от пешки до короля, будет предоставлено право самостоятельно ходить по доске. И решать: вправо ходить или влево и на сколько клеточек, а также ходить ли вообще. И более того, самостоятельно определять: оставаться на этой доске или покинуть ее. У многих фигур нашлись бы силы, знания, умения продолжать партию?

А теперь представьте, что вы сами попали на шахматную доску. Каждый поступок из тех, что вы совершаете, — это ход. Те поступки, которые вы совершали ранее «автоматически», вам теперь надо сначала тщательно и со всех сторон обдумать, иначе будет проиграна вся партия, потерпите поражение вы лично и все те, кто «одного цвета» с вами, то есть ваши близкие, коллеги, друзья и знакомые. (Напомню, «обдумать» — значит сначала убедиться в том, какой информацией о целесообразности этого поступка и его возможных последствиях вы располагаете. Потом выбрать методику анализа этой информации, потом сопоставить различные варианты этого поступка, желательно в соотнесении с общей жизненной стратегией и жизненными стратегиями тех человеческих существ, которых этот поступок затрагивает.) Вы увидите, что чем больше человек думает, тем больше сомневается. Чем больше сомневается, тем меньше действует. Не зря в восточных культурах — от Индии до Китая — недеяние становится смыслом жизни (мудреца), примиряя знание и веру.

В западной культуре отсутствие действия приводит к поражению человека как личности, к лузерству, то есть к страданию, если лузерство не является избранной жизненной стратегией. Но и в лузерстве есть свои удачники и неудачники, довольные жизнью и сомневающиеся. Избежать страдания в любой жизненной позиции можно только одним способом — действием, направленным на выполнение какой угодно жизненной стратегии, от олигарха до бомжа, от поп-звезды до монаха, поскольку единственная потребность человека состоит в самооправдании — убежденности в правильности своих поступков. Внешними признаками такой правоты становятся любовь ближних, успех, слава — то, к чему стремятся все. По-разному, но все. Мягким вариантом таких стремлений я бы назвал принцип «All you need is love». Жестким: «Мы все глядим в Наполеоны / Двуногих тварей миллионы, / Для нас орудие одно». Внутренним признаком правоты жизненной стратегии может служить только вера в то, что она, эта жизненная стратегии, соответствует надличностным, надчеловеческим установлениям мира. Как говорится в одной рекламе: «Все правильно сделал».

Но чтобы проводить в жизнь хоть какую-то стратегию, нужно поступать, то есть отказываться от всех возможных вариантов в пользу одного-единственного. Любой поступок любого человека означает безвременную (или своевременную) смерть бесчисленного количества событий, которые могли быть вызваны в ближайшем или отдаленном времени каждым несовершившимся поступком в сочетании с такими же несовершившимися поступками других людей. Таким образом, каждый человек в отдельности и все люди вместе являются убийцами будущего во всем многообразии его вариантов ради одного-единственного. Если что и спасает людей от постоянного и обязательного чувства вины — это убежденность в том, что они являются лишь исполнителями повелений некой высшей силы. Так, мобильные телефоны в ваших руках не виноваты в тех глупостях, банальностях, пошлостях, нежностях и колкостях, которые они сейчас передают. И они счастливы. Люди тоже могут быть счастливы или, скорее, довольны собой, только не надо сомневаться, надо верить.

Итак, я хотел бы сказать, что не вижу абсолютности в религиозных установлениях. Но я вижу в них настоятельную потребность. Вера дает человеку основание для деятельности и самоутверждения. Структурированная сумма личных вер — религия — создает точку отсчета для создания сетки ценностных координат и тем самым позволяет формировать человеческие единства.


Ответ на вопрос смял план вводной лекции. Ну и Бог с ним, с планом. По крайней мере я сам получил повод немного подумать, а то, задавая свои риторические вопросы, осознал, что не помню, когда ЭТО со мной было в последний раз. И потом, сколько можно начинать лекцию одной и той же шуткой: «3а последние сто лет о науке накопилось пятьсот определений культуры. Сейчас вы их все запишете. Первое…» Или «…но на экзамене вам понадобятся только сто тридцать семь из них». Или «…сейчас мы пригласим к кафедре вот эту девушку, и она достанет нам из мешка то определение, которое мы и будем считать правильным».

ПЯТНИЦА. ДЕНЬ И ВЕЧЕР

После занятий я заглянул на кафедру узнать, что ожидает нас в текущем семестре. Лаборантка Маша, тоненькое существо, своими острыми локотками и брекетами до крайности похожее на сверчка, сидела скукожившись за столом, вся в слезах. Оказывается, наш кафедральный компьютер ночью умыкнули неизвестные злоумышленники, причем здоровенные лбы из охраны ничего не видели. Машу теперь обвиняют в том, что она не закрыла дверь кафедры на ключ, и собираются то ли уволить, то ли взыскать с нее стоимость компьютера. Я ее успокоил как мог, сказав, что проректор по хозчасти у нас — бывший полковник, ему главное — правильно отреагировать на происшествие, то есть устроить разнос всем подчиненным по нисходящей. И Маша не последняя, есть еще уборщица. Атак он человек не злой, спишет компьютер за милую душу. Вуз у нас богатый, как-нибудь новый агрегат осилит.

В отделе рукописей «Безымянки» моя однокурсница Нина (а с поправкой на двадцать лет и двадцать килограмм — Нина Васильевна) приготовила мне заказанную папку с бумагами. Значительная часть из них — машинописный вариант статьи или брошюры, видимо, самого Романыча, с карандашными пометками в ней. Но были там и рукописные материалы. Я пробежался по страницам — нумерация оказалась не сплошной. Не хватало листов 17–25, 33–34, 52–61. Не было и положенного списка документов. Нина сказала, что папку эту лет пятьдесят никто не брал. Скорее всего во время одной из инвентаризаций часть бумаг показалась несущественной, и их вынули. Или же, что вероятнее, они относились к другим работам Романыча. Бумаги переместили в соответствующую папку, а отметку об изъятии сделать забыли.

— Ну ты знаешь, как у нас все, — с будничной интонацией произнесла хранительница сокровищницы. Я кивнул. Я знаю.

Мы договорились, что я сканером поработаю над машинописным текстом, а Нина ксерокопирует мне рукописные материалы: первые страницы в папке и тетрадку писчей бумаги, исписанной мелким, но хорошо читаемым женским почерком. Машинопись была подслеповата, к тому же бумага неравномерно пожелтела, листы бумаги часто были сложены вдвое и втрое, причем сложены неровно. В общем, сканер текст брал плохо. Приходилось водить по строчкам медленно и по нескольку раз. Весь текст за полдня ухватить у меня не получалось. Я отсканировал на всякий случай начальную главку, там, где лента у машинки была совсем свежая и текст был разборчив, несколько кусков, почти наугад, из середины и попросил Нину скопировать еще небольшое письмо, на пару листов бумаги в осьмушку, лежавших на самом дне.

За этим занятием я как-то забыл про обед, поэтому у себя на Фрунзенской купил печеную картошку с тремя наполнителями и пару тостов. Дома, пока азарт не прошел, решил набить в компьютер первый ксерокопированный фрагмент. Почерк с самого начала показался мне знакомым. Он напоминал тот, каким были написаны слова и цифры на рисунке колокола на последней странице сгинувшей поэмы, хотя ручаться, не имея ее перед глазами, я бы не стал.

Фрагмент этот представлял собой начало автобиографии Алексея Петровича Хвостинина. Закончив набивать текст, я сохранил его под именем «АПХ».


[файл АПХ-1]

«При начале этих моих торопливых записок несколько строк уделю я, по заведенному правилу, истории моих предков. Человеку не должно гордиться достоинством либо древностию рода или деяниями, не им совершенными, но поколениями, ему предстоящими. Тем не менее, в воспоминании о предках своих каждый человек может найти себе опору в бурных событиях жизни нынешней и утешение в испытаниях, ниспосланных Провидением нам же во благо. Память о честном служении Отечеству дедов и прадедов заставляет нас в каждое мгновение недолгой жизни земной думать о том, как поступить, чтобы не стыд, но спокойное достоинство овладевало потомками при мысли скромных наших делах. Итак, начну.

Род Хвостининых берет свое начало в XIV от рождения господа нашего Иисуса Христа веке, имея прародителем Алексея Хвоста, московского тысяцкого, странная смерть которого в княжение Ивана Ивановича Красного не прошла мимо внимания летописцев древности и современных писателей истории. Вот что сообщает об этом загадочном событии наш лучший историограф и мой давний знакомец Николай Михайлович Карамзин в своем мудром сочинении „История Государства Российского“, в четвертом, только что изданном томе, на 286-й странице: „В самой тихой Москве, не знакомой с бурями гражданского своевольства, открылось дерзкое злодеяние, и дремлющее Правительство оставило виновников под завесой тайны. Тысяцкий столицы, именем Алексей Петрович, важнейший из чиновников и подобно Князю окруженный благородною, многочисленной дружиною, был в час Заутрени найден мертвый среди городской площади со всем признаками убиеннаго — кем? неизвестно. Говорили явно, что он имел участь Андрея Боголюбского, и что ближние Бояре, подобно Кучковичам, умертвили его в следствие заговора. Народ встревожился: угадывали злодеев; именовали их и требовали суда. В самое то время некоторые из Московских Вельмож — опасаясь, как вероятно, торжественного обвинения — уехали с семействами в Рязань к Олегу, врагу их Государя, и слабый Иоанн, дав время умолкнуть общему негодованию, снова призвал оных к себе в службу“.

Василий Никитич Татищев, товарищ моего деда по юношеским годам, писал в „Гистории Российской“, составленной им самим по древним летописям, нами доселе незнаемым, о годе 1356-м от рождения Христова или 6864 от сотворения Мира: „Toe же зимы месяца февраля в 3 день сотворись на Москве в нощи, егда заутреню благовестят, убиен бысть тысяцкой московский Алексей Петрович. Убиение ж его страшно, и незнаемо, и неведомо ни от кого же, точию обретеся убиен лежа на площади, егда завтреню благовестят. И бысть мятеж великий на Москве убийства того ради“.

От себя добавлю, что в роду нашем сохранилось глухое предание о тайной интриге бояр Воротынских-Вельяминовых, поссоривших Алексея Хвоста с князем великим Иваном Ивановичем и присвоивших должность тысяцкого своему роду. Впрочем, как свидетельствуют нам древние летописи, должность эта была им не впрок и при великом князе Дмитрии Ивановиче, прозванном за великую свою победу Донским, должность и звание московского тысяцкого были упразднены, а сын последнего московского тысяцкого Иван Васильевич Вельяминов, долгое время таившийся от гнева великого князя в Орде, был схвачен в 1379 году и казнен, „мечом поят бысть на Кучковом поле у града Москвы“.

Род Алексея Хвоста смертью своего предка не был умален. Наоборот, ширясь и множась, он дал фамилии бояр Хвостовых, Хвастовых, Ухватистых, Бухвостых, по большей части угасших в период Смуты, в также потерявших боярский чин и перешедших в звание городовых дворян или детей боярских Хвостинных, Охвастиных, Голохвастовых.

Родственны Хвостининым и другие фамилии. Алексей Петрович Хвост имел отцом Петра Босоволкова, московского наместника при князе великом Иване Даниловиче Калите. Потомство других сыновей Петра носит до сих дней фамилии Волк и Волков, из которых особливо Волковы Можайские и Дмитровские доводятся Хвостининым отдаленной родней по общему нашему предку.

Первый раз имя Хвостининых является на скрижалях нашей истории в те времена, когда наступал предел жизни и царствованию великого и грозного государя Ивана Васильевича Третьего.

Дмитрий Иванович, внук великого князя, сын безвременно почившего наследника Ивана Ивановича Молодого, был венчан своим дедом, великим князем, в Успенском соборе московского Кремля[7]. При том венчании присутствовали и мои предки, дети боярские Петр, Алексей и Егор Хвостинины, находясь в свите молодого наследника престола. Но вскоре великий князь Дмитрий был ложно обвинен в еретичестве, заговоре против деда, схвачен и заточен. А Василий, сын государя от второй жены, гречанки Софьи, был объявлен великим князем всея Руси и преемником Ивана III на троне. Сторонники истинного наследника, оставшиеся верными долгу чести и собственной совести, попали в опалу, а некоторые из них были обвинены в связях с новгородскими еретиками и осуждены государевым судом. Вот как трактует эти события летописец, писавший свою историю под присмотром государевых людей:

„О еретицехъ. Тоя же зимы князь велики Иван Васильевич и сын его князь велики Василеи Иванович всея Руси, со отцем своим Симоном митрополитомъ съ епископы, и со всем собором обыскаша еретиком и повелеша их лихих смертною казнью казнити. И сожгоша в клетке дьяка Волка Курицина, да Митю Коноплева, да Ивашка Максимова, да Никишку Хвостину декабря 27“[8].

После эти событий род Хвостининых надолго попал в опалу, что, по моему сегодняшнему разумению, к лучшему. Неся службу в Смоленской земле, боярские дети Хвостинины честно служили Царю и православной вере, особливо в Ливонской войне. Но попущением Господним никто из них не участвовал в Опричнине, никто и не пострадал. В годы же всеобщего буйства, наступившего по смерти последнего государя из потомков Святого Благоверного князя Александра Ярославича Невского, царя Федора Иоановича, два сына пращура моего Никифора Хвостинина выполнили долг свой с достоинством и честью. Петр Никифорович сложил главу свою в Смоленске, при осаде сего города войском польского короля Сигизмунда. А Алексей Никифорович служил государю Дмитрию в тушинском войске, под командой князя Трубецкого. Вместе с сим воеводой он ушел в первое ополчение и стоял в осаде Москвы вплоть до прихода войск Минина и Пожарского[9].

Князь Трубецкой и его ратники, как известно, своей доли славы и наград недополучили. Предок мой довольствовался причислением к Посольскому приказу, тем более что Смоленская земля ушла под власть короля Сигизмунда. Служил он на мелких должностях, но бывал с посольствами и в Италии, и в Крыму, и Константинополе. Дети его Петр, Никита и Никифор получили назад родовые земли под Смоленском, при возвращении сего града в состав державы Российской. Петр, старший, остался в Москве, продолжив службу, сейчас именуемую дипломатической, а внук его Степан Алексеевич Хвостинин, взятый ко двору в десятилетнем возрасте, был записан в потешный Преображенский полк и в числе многих волонтеров отправлен на учебу в Англию в 1697 году.

Этот самый Степан Хвостинин, выучившийся фортификации и механике, впоследствии служил под командой Миниха и вышел в отставку в чине инженер-майора в 1741 году, сразу после восхождения на престол матушки императрицы Елизаветы Петровны[10].

В первом браке Бог детей ему не дал. Женившись во второй раз уже в возрасте почтенном на молодой 17-летней девушке из хорошего рода смоленских дворян Буланцевых и взяв в приданое сельцо с двумя деревеньками, по выходе в отставку зажил он хозяином в своих имениях с женой и первенцем-сыном. Вскоре родилась в его семействе дочь Елизавета. Мне же Степан Петрович приходится дедом. Рождение дочери стало для него радостью и одновременно тяжелым горем, ибо бабушка моя Анастасия Кирилловна скончалась родами, не дожив до 25 лет. Горе вдовца, как могли, скрашивали любящий сын и нежная дочь, но в 1758 году, в возрасте 77 лет он сошел в могилу в ожидании встречи с горячо любимой женой. Сыну его Петру в то время исполнилось 20 лет. По ходатайству нашего дальнего родственника, Дмитрия Васильевича Волкова[11], взят он был в Преображенский полк, где в скором времени выслужил чин сержанта. Дочь Елизавета, осиротевшая в неполные 14 лет, до поры воспитывалась в Смоленске, при Вознесенском девичьем монастыре».


На этом рукопись обрывалась. Машинописный же текст Романыча-Славинского начинался описанием событий, предшествовавших рождению Алексея Петровича Хвостинина и брата его Петра Петровича. Отсылок к каким-либо книгам или документам черновой (как это можно понять из правки карандашом на некоторых страницах) текст не содержал. Но, зная добросовестность историка, можно утверждать, что факты, ставшие ему известными, он передал точно. Первые страницы его рукописи сканер взял хорошо, так что у меня есть возможность привести текст самого Романыча.


[файл АПХ-II]

«1762 год

Петр Степанович Хвостинин заслужил себе в полку славу человека прямого, честного, но недалекого и нравом буйного. Отличаясь любовью к службе, точностью и надежностью в исполнении поручений, он снискал уважение батальонного командира, ходатайствовавшего о присвоении ему чина сержанта уже через год после поступления в полк.

В 1762 году, благоволением начальства и при поддержке Д.В. Волкова, вошедшего в особый Совет при Петре III в качестве „тайного секретаря“ с чином действительного статского советника, Петр Хвостинин был уже гвардии подпоручиком. И в это время проявилась другая сторона его натуры. Не оставляя рвения по службе, он проводил ночи в безумных кутежах и карточной игре. Не было ни одной мало-мальской „истории“, как тогда говорили, где бы он не был замешан хотя бы краем. Четыре дуэли за полгода, правда, ни одна из них не имела смертельного исхода. Проникновение на спор в покои фрейлин через окно третьего этажа, гонки на рысаках по ночному Невскому проспекту и похищение шпаги генерал-губернатора Петербурга во время инспекционного обхода гвардейских казарм — вот лишь малая часть его похождений, совершаемых, как правило, на пару с однополчанином, поручиком князем Сергеем Меньшиковым. В это время он близко сошелся с известными забияками и кутилами братьями Орловыми. Алексей называл его своим задушевным другом, а Григорий регулярно бывал, а то и живал у него и три месяца уговаривал продать английского рысака по кличке Питт, равного которому по стати и скорости бега, как говорили, не было в Петербурге.

Тогда же в Петербург к брату приехала его шестнадцатилетняя сестра. Она одна могла смирять порывы брата. Рядом с ней он становился мягок, нежен и задумчив. Непутевые приятели Степана Хвостинина, заходя к нему, оставляли за порогом армейские шутки, старались громко не смеяться и вести себя delicatement. А ее первое появление на бале у Апраксиных произвело в светском обществе настоящий fureur. Как пишет один из мемуаристов, в ее присутствии „померкли“ первые красавицы двора Екатерины Алексеевны, графини Строганова и Брюс.

Григорий Орлов напрочь забыл про Питта и проводил время с Хвостининым, в надежде лишний раз встретиться с его сестрой. И она подавала ему все более отчетливые знаки внимания. Хотя сам Петр Хвостинин выписал к себе сестру в расчете на выгодную партию с человеком более солидным в отношении возраста и капитала. Но Елизавета Хвостинина обладала характером столь же порывистым, как и ее брат, и притом натурой романтической и страдальческой, готовой всю себя посвятить внезапно вспыхнувшему чувству.

События исторические, вызвавшие потрясения во всей России, не обошли собой и Хвостининых. Братья Орловы состояли в заговоре против императора Петра III в пользу его несчастной супруги. Григорий же, даром что объявил себя рыцарем и трубадуром Елизаветы Хвостининой, умел утешить и брошенную мужем Екатерину.

Первого мая, в день празднования мира с Пруссией, заключенного неделей ранее, а для армии российской в день ее высшего позора, Алексей Орлов в кругу единомышленников объявил, что император только что приказал арестовать свою жену и сына и лишь заступничество принца Голштинского Георга, дяди Екатерины, спасло ее от заключения в Шлиссельбург. Он предложил офицерам-преображенцам П.Б. Пассеку, С.А. Бредихину, М.Е. Баскакову, А.С. Хвостинину и князю Ф.С. Барятинскому, брату императорского адъютанта, войти в заговор с целью свержения власти ненавистного тирана и предателя интересов Российского государства. Все согласились, кроме Петра Хвостинина. Его ответ ошарашил всех, кто при этом присутствовал: гвардии поручик Хвостинин заявил, что он присягу давал государю императору Петру Федоровичу и нарушать ее не намерен ни в угоду другу, ни из жалости к государыне, ни даже для спасения Отечества. А ему, Алексею, и всем остальным Бог судья.

Итак, в заговоре в пользу будущей императрицы Петр Хвостинин участия не принял, но и не донес о нем начальству, как это сделал его однополчанин поручик Петр Измайлов, из случайного разговора узнавший о готовившемся свержении императора. В день, когда свершился coup d'état — 28 июня 1762 года, Хвостинин не стал, подобно тому же Петру Измайлову, а также секунд-майору Петру Волкову и майору Шепелеву, останавливать солдат-преображенцев. Он спокойно и даже „в некоторой задумчивости“ ходил по полковому двору, ни с кем не вступая в беседы. Но уже 7 июля, в день объявления Высочайшего Манифеста о кончине императора Петра III „обыкновенным и прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим“, он подал рапорт о бессрочном отпуске из полка в связи с внезапно открывшейся болезнью сестры и намерением самого Хвостинина вскорости жениться. Рапорт был немедленно удовлетворен, и отставной гвардии поручик, отбыв в свое смоленское имение, стремительно сочетался браком с девицей Пелагией Обольяниновой пятнадцати лет, единственной дочерью соседа его, отставного гвардии подполковника Семена Петровича Обольянинова, бывшего его батальонного командира».

Далее текст стал хуже, сканер стал давать пропуски, но история рождения Алексея Хвостинина более или менее ясна, хотя и оставляет место для домыслов и предположений. Не прошло и года, как Петр Хвостинин стал отцом двух сыновей, названных Алексеем и Петром. Сестра же его Елизавета скончалась от внезапной болезни не далее как через полгода после отъезда из Петербурга.

Но вот что еще писал Романыч. Ему удалось побывать в родовом поместье Хвостининых, селе Сретенском (Усолье тож), где в каменном храме Сретенья Божией Матери, отстроенном Петром Хвостининым в память о родителях и сестре, он держал в руках приходскую книгу. Там рождение Алексея записано двумя днями ранее смерти Елизаветы Хвостининой — 22 января 1763 года. А рождение его брата Петра — четырьмя месяцами позже — 21 мая того же 1763 года. И вот какой осторожный вывод делает Романыч-Славинский: возможно, поведение Григория Орлова не было столь рыцарским, как он объявлял. И далее ставил несколько вопросов. Может быть, болезнь Елизаветы Хвостининой и не была болезнью в привычном значении этого слова? — Знал ли сам Алексей Хвостинин об обстоятельствах своего рождения и о том, что он не сын Петру, а скорее племянник? Напрямую этого Романыч не пишет.

У меня же в это позднее время сил хватило только на одно замечание: какой период нашей истории ни возьми, Хвостинины упорно поддерживали тех, кто должен был проиграть.

СУББОТА. УТРО И ДЕНЬ

Бывают такие ночи. Не знаю, как еще где-нибудь, а на Третьей Фрунзенской бывают. Сразу после полуночи прямо под окном остановилась «десятка». Водитель мотор не глушил, видимо, ждал кого-то. Долго ждал, около часа. И все это время слушал музыку, что-то душевное, про тюрьму. Потом подошли два отъявленных соотечественника, громко споря на том языке, который требует знания примерно трехсот шестидесяти значений шести слов. Они хлопнули в той машине дверями. То ли получившийся звук им не понравился, то да они пытались добиться особой гармонии хлопков, но операцию эту они повторили. Пять раз. Потом дали газ и укатили.

Туг завыла собака, дог по кличке Сципион. Его хозяева живут надо мной, двумя этажами выше. Летом они заставляют Сципиона спать на балконе, а тому это не нравится. Но хозяева у него люди с характером твердым, дог повоет часа два — и успокоится. В этот раз даже раньше, потому что объявилась под балконом компания. Им так весело было, моим современникам! Женщины пели, мужчины матерились, кто- то из них неутомимо свистел. Я даже перестал мысленно разбирать и собирать автомат Калашникова, сбился на тысяча четыреста двадцатой или двадцать первой разборке. Встал, подошел к окну и стал вместе со Сципионом свидетеле выдающейся драки двух юных девушек. Слова, которые они при этом использовали, прежде довелось мне слышать лишь один раз, в студенческом стройотряде, в деревне под Можайском. Топая случайно подслушал разговор двух доярок, обсуждавших достоинства третьей. И сразу вспомнилось, как приехала ко мне Алена в тот стройотряд, как гуляли мы с ней полночи по соседнему ельнику, как кусали нас комары за все голые места. Интересно, в Швейцарии комары бывают? Нет, спать, спать…

Как же. В полшестого прилетела моя ворона. Эта птица, я уверен, отвечает за меня перед каким-то своим начальством.

Несколько раз в неделю, чаще утром, часов в шесть, она прилетает под мое окно и каркает до тех пор, пока не убедится, что я не только проснулся, но и больше не засну. После этого она с нечеловеческим достоинством покидает ветку напротив моей форточки и улетает писать отчет. Не знаю. Не знаю, чем она пишет, но она это делает, иначе зачем этой хитрой твари, с большим черным пятном на левой стороне серой шеи, с ее высокомерным профессорским видом и пристальным взглядом куда-то вбок, прилетать сюда именно в то утро, когда мне хочется, а главное — можно поспать подольше.

В общем, время, чтобы принять душ и выпить кофе, хоть десять чашек, у меня было. Я еще двадцать минут рассуждал, от нечего делать, взять ли с собой зонт, решил не брать и чертыхался потом весь день. Но на занятия я все равно чуть не опоздал, потому что собрался ехать по земле, а двадцать восьмого троллейбуса и маршруток не было полчаса. И все эти полчаса я думал, надо ли бежать ко входу в метро под хлынувшим ниоткуда ливнем или подождать еще три минуты.

Первокурсники, люди терпеливые, дождались меня, получили задание к следующему семинару и разошлись довольные. До второй пары оставалось около часа, я зашел на кафедру, где меня ждала записка с просьбой после занятий зайти к проректору по хозяйственной части. Быстренько провел второй семинар и зашел в роскошный двухкомнатный кабинет с предбанником, где и был усажен на стул в ожидании, когда Михаил Иванович соизволит меня принять.

Соизволил, правда, очень быстро, пригласил к столу карельской березы, попросил присесть и завел какой-то беспредметный разговор на тему пользы дисциплины, особенно в начале учебного года, когда… и так далее. Сообщил между делом, что компьютер кафедральный нашелся сегодня утром в мужском туалете на первом этаже. Я предположил, что это шутки студентов. Он тему не поддержал, опять свернул на дисциплину. Оказывается, он еще в прошлом семестре проводил хронометраж работы всех преподавателей. По его мнению, я лидирую среди тех, кто постоянно опаздывает на занятия. Никогда не стремился к спортивным достижениям, но все же, все же… А Михаил Иванович все ходил кругами вокруг этой темы и круги эти постепенно сужал.

— Вот и вчера опоздали на лекцию на десять минут. А дисциплину трудовую, между прочим, еще никто не отменял.

Я аж зубами заскрежетал. Ненавижу эту фразу. Нет в нашей стране ни одного политика, который бы раз в месяц ее не произносил. Нет ни одной газеты, в которой она не появлялась бы раз в неделю. Нет ни одного военного, ни одного милиционера, который бы не чеканил ее раз в день.

Оправдывался я тем, что никогда не опаздываю более чем на пятнадцать минут и студенты меня всегда дожидаются.

— Пятнадцать минут, пятнадцать минут. А вы знаете, что крылатая ракета с подводной лодки вероятного противника за пятнадцать минут достигает территории нашей страны? И вообще, кто и когда придумал это право на пятнадцать минут опоздания?

— Кто, так сразу не скажу, а когда… году так в одна тысяча семьсот пятьдесят пятом, я думаю.

На самом деле я в это время думал над тем, как нам сейчас называть, например, НАТО: вероятным противником или невероятным противником. Или вероятным непротивником. Или, лучше всего, противным невероятником.

— Шутки шутите, — вернул меня вероятный начальник в свой кабинет. — А на вашем месте лучше бы не шутить. Вы студентку Слепцову, Светлану Георгиевну, знаете?

— Как же, как же. Студентка Слепцова в мае месяце этого года подошла ко мне и сообщила, что не посетила ни одного моего занятия, что мне и так было известно. Она спросила, допущу ли я ее к экзамену.

— И что дальше?

— Допустил, конечно. С восьмой пересдачи шестого, кажется, июля она экзамен и сдала. А что, не надо было тройку ставить?

— А вот вы почитайте, что пишет эта студентка на имя ректора.

Он протянул мне листок бумаги. Вверху листка крупно было написано: ЗАЯВЛЕНИЕ. Ниже значилось:

Довожу до Вашего сведения, что в мае месяце доцент В.М. Сретенский предлажил мне вступить с ним в интимные отношения иначе отказывался ставить положительную отметку по своему предмету. Прошу принять меры по отношению к этому аморальному поступку.

Дата: 3 сентября. И подпись.

— Ну, что скажете?

— Слово «предложил» пишется через «о».

— Это все?

— Ну, еще запятой не хватает перед словом «иначе». Ну и стиль…

— Зря. Зря вы так. Дело серьезное.

— Если серьезно, то она мне, после того как свою тройку получила, пообещала веселую жизнь. Ну, так не она первая. В позапрошлом году один студент услугу по телефону заказал: будить в пять утра каждый день в течение недели. Так то хоть с фантазией. А эта ничего интересного придумать не смогла… А кстати, что это она в сентябре спохватилась?

— Боюсь, вы не отдаете себе отчет, насколько все серьезно. Про наш вуз и так ходит много несправедливых слухов и разговоров. Ректор начал борьбу за чистоту рядов преподавательского состава. Речь может зайти о вашем увольнении.

— Так вы что же, верите этой чуши?

— Это официальный документ, по которому будет проведено расследование. Впрочем, комиссия пока не создана… и у вас есть возможность все изменить в свою пользу. Я предлагаю вам сейчас переговорить с одним человеком, который может урегулировать эту, скажем так, ситуацию.

Не дав мне времени ответить, Михаил Иванович вышел в соседнюю комнату, а его место занял пожилой господин, показавшийся мне самым обычным советским пенсионером. Коричневый не новый костюм при клетчатой серой рубашке и зеленом с отливом галстуке — вот и все, что бы я заметил, доведись мне его встретить на улице, поскольку лицо его, что называется, без особых примет, чисто выбритое, с умеренным числом морщин и профессионально усталым взглядом, никаких эмоций у меня не вызвало. Разве что очки, которые он водрузил на длинный, в старческих прожилках нос, войдя в комнату и усевшись за пустым столом, выбивались из образа личности заурядной и незаметной. У меня тоже есть такие очки, «лекторские». Линзы в таких очках составляют лишь нижнюю половину окружности, для того чтобы работать с бумагами на близком расстоянии, а вдаль смотреть невооруженным взглядом. Он и смотрел на меня как очень и очень вдаль, поверх дорогой и стильной оправы. Моя-то оправа недешева, но эта была из категории «люкс».

Какое-то время он рассматривал бумаги, которые принес с собой в пластиковой папке-конверте, и, перебирая их, одни откладывал, другие подвигал поближе. Наконец быстро взглянул поверх линз, как бы прицелился и заговорил:

— Меня зовут Сергей Сергеевич… и в мои полномочия, впрочем, входит провести эту беседу… неофициально. Давайте условимся. Я в курсе ваших проблем с руководством и здесь нахожусь, чтобы отчасти, скажем, их решить. Но меня они интересуют только постольку, поскольку вокруг вас в последнее время происходят некие события, смысл которых вам, очевидно, непонятен, а мне, впрочем, интересен.

Эта ли его манера вставлять куда попало наречия меня раздражала, или то, что он предпочел выпустить сначала цепного пса, а потом разговаривать, но я промолчал, не желая ему помогать. Становиться в позу и задавать дурацкий в своей литературности вопрос: «Это что, допрос?» — мне претило с самого начала. ВПРОЧЕМ, он моей реплики и не ждал.

— Мы сейчас уточним пару моментов вашей биографии, просто, скажем, для порядка, а потом вы мне зададите вопросы, а я вам.

Я молча пожал плечами, и он скороговоркой прочитал по своим бумажкам:

— Сретенский Василий Михайлович, 1961 года рождения, разведен, детей нет, образование высшее, кандидат исторических наук, доцент кафедры культурологии Московского университета политологии, экономики и права (МУПЭП). — Он оторвался от бумажек как бы за подтверждением сказанному. Я нехотя кивнул. Он продолжил: — Отец — русский, из служащих, филолог, доктор наук, профессор. Мать — испанка, в 1935 году в возрасте двух лет доставлена в СССР, редактор в издательстве «Мировая литература». Оба умерли двадцать лет назад. Несчастный случай, отравление бытовым газом. В Барселоне проживают: тетка, старшая сестра матери, семьдесят четыре года, и ее четыре дочери. Жена, бывшая — Алена Ярославна, русская, в девичестве Доброва, переводчица, в настоящий момент проживает в Швейцарии со своим вторым мужем. В Москве, впрочем, близких, да, я полагаю, и дальних, родственников нет.

Он бросил, а точнее, отпустил последнюю бумажку, и она спланировала на стол, к самому его краю.

— А ведь вы, Василий Михайлович, немножко из наших. Дед ваш, красный конник Федор Сретенский, после Гражданской войны в нашей системе служил. Майор госбезопасности, перед войной — это, как ни крути, фигура. Да и вам, впрочем, предлагали по окончании курса, помните? Зря вы тогда отказались, сейчас бы в правительстве могли быть, страной руководить.

— Если б я чем хотел руководить, пошел бы учиться на исторический факультет?

— Как знать, жизнь, она, впрочем, по-разному поворачивается. Вот ваши однокурсники газетами руководят. Да какими! Но к делу. Скажите, Василий Михайлович, у вас есть ко мне вопросы?

— Да. Когда я могу уйти?

Он улыбнулся широко и почти радостно.

— Да прямо сейчас, впрочем. У нас с вами, я полагаю обычная беседа, не хотите, прервем сию же минуту. Но только уж сначала послушайте, что я вам скажу. Вы во вторник дома встречались с неким испанцем, вели с ним переговоры. А не мешало бы знать, что он, может быть, и не испанец совсем. Прибыл, скажем, не с Римского проспекта Барселоны, а прямиком из Рима, и является он, впрочем, кадровым сотрудником одной иностранной разведывательной службы, постоянно вмешивающейся в дела нашего государства и православной церкви.

— Он просто передал мне привет от родных.

Сергей этот Сергеевич опять улыбнулся устало и с укором.

— В четверг вы беседовали с ним два с лишним часа на ВВЦ.

— Это была частная беседа.

— Можете не поджимать губы. Никто не претендует на вашу, скажем, частную жизнь. Ну хорошо. Я вам еще кое-что расскажу. В четверг вы вели с ним частную беседу, а в пятницу, то есть, так скажем, вчера, он навестил одного вашего недавнего знакомого, Семена Сигизмундовича Кербера. Возникает резонный вопрос: почему в течение четырех дней встречаются два российских гражданина, прежде незнакомые — сначала друг с другом, а потом с агентом зарубежной спецслужбы?

Историческое воображение у меня развито хорошо, и представить себе в этот момент Сергея Сергеевича в маленьком полутемном кабинете с казенным столом под зеленой лампой мне ничего не стоило. И себя по другую сторону стола в брюках без ремня — тоже. Не то чтобы я сильно испугался, но почувствовал настоятельную потребность излить собеседнику душу и — одновременно — приступ тошноты. И то и другое удалось вполне успешно подавить, но тут возникла у меня мысль, что взаимный обмен полуправдивой информацией может быть полезен. (Сейчас я уверен, что подобная мысль сидела в тяжелой голове Сергея Сергеевича с самого начала разговора.) Я коротко рассказал, зачем приходил Кербер.

— А испанец спрашивал о поэме?

— Нет, мы говорили о возможности поехать в Барселонский университет и прочитать там спецкурс.

— И все?

— Нет, я рассказывал ему о Москве.

Мой собеседник, почти не напрягаясь, сделал доброе лицо.

— Я уверен, что испанец приехал за поэмой. Он захочет с вами, скажем, встретиться еще раз.

— У меня нет поэмы, она пропала. И я не понимаю, почему вокруг такой сыр-бор. Да, положим, два разных варианта из-за типографской ошибки могут придать ей определенную ценность, но не до такой же степени, чтобы заинтересовать спецслужбы и доводить дело до взлома двери в квартире?

На последнюю часть моей тирады Сергей Сергеевич не отреагировал. А вот услышав о типографской ошибке, окаменел.

— Так вот что он вам сказал. Типографская ошибка. Ну что же, пора вам узнать еще кое-что. Но впрочем, расскажу я это в расчете на наше искреннее, не кривитесь, короткое сотрудничество.

И он рассказал. Никакой типографской ошибки, по его словам, не было. Второй, тайный, вариант был отпечатан специально, поскольку он, и только он, содержит важный секрет. Человек, овладевший этим секретом, получает возможность совершать то, что невозможно никому. По крайней мере в это верили люди, напечатавшие «Молитву Иуды». Именно этот текст два века ищет одна тайная международная организация.

— И задача государственной важности, — голос его и так был глубок и выразителен, а тут уж достиг невероятных глубин, — использовать этот секрет и те возможности, которые, впрочем, он открывает, на благо Отечества. И здесь вы можете нам помочь. А мы соответственно вам.

— Послушайте, вы на самом деле думаете, что эта поэма облазает магической силой?

— Я не предлагаю вам, Василий Михайлович, поверить в какие-то потусторонние вещи. Просто примите за данность, что ваша информация может быть полезна.

— Но как?

— Хорошо. Давайте кое-что вспомним. Шесть лет назад, когда вы, Василий Михайлович, гораздо больше интересовались отечественной историей и политикой, в «Неформальной газете» появилась статья за вашей подписью. В статье… впрочем (первый раз он поставил это слово в нужное место), что мне пересказывать вам ваши же слова и мысли?

Да, в той статье я, помнится, выступал против революционного пафоса реформаторов и доказывал, что все события в нашей стране с 1985 года — никакая не демократическая революция, а типичный для мировой истории процесс контрреволюции. Я писал тогда, что любая победившая (то есть дошедшая до стадии передела собственности) революция неизбежно заканчивается контрреволюцией и реставрацией. А путь к реставрации лежит через два обязательных этапа: первый — обратного передела собственности (приватизации и новых богачей), второй — военно-полицейской диктатуры, подобной диктатуре Кромвеля или Наполеона Бонапарта. Если же революция была остановлена на ранней фазе, то термидорианского передела собственности не происходит, но военно-полицейская диктатура (жесткая — Пиночета или Франко или мягкая — Столыпина) все равно утверждается как неизбежный переходный этап к стабильному обществу. Статья моя тогда не была замечена. Или почти не была.

— Ну что же, впрочем. Теперь вы можете торжествовать. События развиваются по вашему сценарию.

— Но я писал тогда и сейчас так считаю, что диктатура может быть силой стабилизационной, а может быть саморазрушительной. Столыпин и Франко — не чета Наполеону и Гитлеру.

— Вот потому-то я и вспомнил вашу статью. Разрушительная диктатура, по-вашему, направлена вовне страны, а стабилизационная — внутрь. Вовне нам сейчас не грозит, тут беспокоиться не о чем. Нам бы с Чечней расхлебаться, как вашим героям — с Ирландией и басками. Но уж внутренняя стабильность — прямая наша с вами задача.

Заметив мое движение, он успокаивающе поднял руки.

— Хорошо, не ваша. Наша. Но идею-то вы подали. Тут, впрочем, загвоздка. Стабильность сама по себе не возникает, она формируется как результат воздействия могучей, уверенной в себе, легитимной, если хотите, силы. А откуда ее, скажем, взять при нашем-то народе, склонном к повальному пьянству, обману государства и анекдотам? Альтернатива у власти простая, обозначенная еще Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным: либо злодейство учинить, либо чижика съесть. И что прикажете делать, если правители наши с 1953 года злодейств больше не учиняют?

Что-что, а в чужую (мою) логику он влез, как мышка в норку. Даже лексику мне близкую подбирал. И «впрочем» свое дурацкое бросил. Что я мог ему ответить, если я все это сам продумал и изложил?

— Так что вот, Василий Михайлович: сами же вы вчера на лекции о вере рассуждали как о единственной подлинной силе в истории человечества. Как это у вас…

Он вытащил из своей папки стопку листов, отделил один с текстом, в котором несколько строк было помечено желтым маркером, и прочитал почти с выражением: «Вера, вызывающая готовность жертвовать не колеблясь временем, удобствами жизни, привязанностью людей, даже жизнью, есть безразлично двигатель лжи, прогресса и реакции. Без нее прогресс невозможен, потому что невозможна никакая энергетическая самоотверженная деятельность».

— Но это не я…

Сергей Сергеевич поднял правую руку, как будто подавая мне какой-то знак, но затем просто снял свои драгоценные очки и аккуратно положил их перед собой почти в самый центр стола.

— Что вы, Василий Михайлович, как школьник в кабинете, скажем, завуча. Я… не я… Давайте на секунду представим, что «Молитва Иуды» содержит настоящую, невыдуманную тайну. Что она дает новую силу ее обладателю. Не сможет ли эта новая сила подвигнуть общество на процесс очищения от скверны двадцатого века? Если моральный авторитет власти позволит обойтись без грубой силы, не будет ли это нашим и вашим вкладом в развитие страны, в ее благоприятное развитие?

— А я совсем не уверен, что это развитие будет благоприятным, если власть получит еще один инструмент собственной легитимации. Зачем ей тогда нужны будут оппозиция, свободная пресса и другие инструменты гражданского общества?

— А кому они сейчас нужны? Вы что, не знаете результатов социологических опросов? И последних выборов? Наше население во все века требовало только одного, точнее, трех последовательных действий власти:

а) чтобы власть его, население, кормила. Или делала вид, что кормит;

б) чтобы власть рассказывала населению, какое оно великое, могучее, обширное и непобедимое;

в) чтобы власть наказывала население отечески, то есть била не всех крадущих и не до смерти.

И зачем ему, населению, разделение властей? К кому при этом разделении все эти пожелания направлять, кого заступником выбирать? Это власти у нас в стране всегда чего-то надо было: приказы создавать, потом их на коллегии менять, на министерства, на комиссариаты, снова на министерства… И только сейчас власти и нужны разделение властей и свобода прессы. И будут еще нужны. Пока. А население три века сидит на заднице и ждет, когда ему сделают сначала как в Голландии, потом как в Германии, Англии, США или Японии. Это наша национальная идея в ее историческом развитии. Нет? Не так?

Я пожал плечами.

В Ну так почему вы считаете благом то, от чего население наше локтями и коленками отпихивается? Дайте истории сделать свое дело. Полицейское государство — так полицейское. Все западные демократии через него проходили, если их угораздило в революцию вляпаться. Вы же знаете, не было в Швейцарии со Швецией диктатуры, так там и революции не было. А у нас была, и не одна. Ну так и помогите подтолкнуть страну по пути, которого все равно не избежать.

— Но при чем тут тайное знание?

— Вера нужна. Вера — лучший инструмент власти. Представьте резкий скачок религиозности в обществе. Причем нашей религиозности. Православной. Вот вам и основа единения власти и народа. Причем, заметьте, почва уже давно готова. Народ жаждет веры. Но… «вера без дел мертва есть». Сами знаете. Чудо нужно.

Я смотрел на Сергея Сергеевича и поражался, с каким спокойствием, с какой отстраненностью он все это говорил. Ни голоса он не повысил, ни глаз не поднял от своих бумажек. Слова его выскакивали одно за другим в ритме теннисных мячиков, выстреливаемых специальной машинкой для тренировок. Он сидел почти неподвижно, лишь снял очки и тщательно протер стекла. Потом взглянул на меня и лихо (как саблей махнул) водрузил очки на нос, что бы это слово ни значило. «Теряем время» — вот что говорил весь его вид, да и все только что выпущенные очередью слова.

Я сдался. Боже мой, я понимал, что он загоняет меня в ловушку моих мыслей, моих слов, но сил сопротивляться не было. Я обещал ему рассказать все, что узнаю о поэме. Обещал проинформировать о действиях Куарда. В конце концов, что такое информация? «Свобода поступка при выборе сообщения».

Свихнувшиеся шпионы гоняются за призраком. Попутного ветра. Но раз ты вытащил на свет дурацкое заявление с дурацким обвинением, раз ты решил помахать передо мной кнутом и протянуть пряник, я с тобой сыграю в игру, возьму визитную карточку с номером телефона. Я расскажу тебе (может быть) то, что ты хочешь услышать, но не более того. А сейчас пойду мыть руки. Терпеть не могу пожимать толстые, потные ладони. Где тут туалет, в котором находят компьютеры?

СУББОТА. ДЕНЬ И ВЕЧЕР

Отдел рукописей в «Безымянке» по субботам работает до пяти, так что на пару часов я еще мог рассчитывать, если нигде не буду задерживаться и перекушу на ходу, скажем, парой пирожков и соком из пакета. Но спешил я напрасно. В библиотеке нашел лишь чрезвычайно расстроенную Нину, но не бумаги Романыча. Сердито и виновато Нина сказала, что пап- ку у нее забрали, да еще пообещали влепить выговор за самовольство. Больше помогать она не может. Ну ладно, мне есть чем заняться дома.

Дома, кстати, было что-то не так. Нет, замки целы и закрыты, вещи никто не разбрасывал и книжки на место не поставил. Но такое было ощущение, когда вошел, как будто недавно в квартире курили. После заката моей семейной жизни за Швейцарские Альпы никто в этой квартире не курил — ни гости мои, ни гостьи. Всех выгонял на лестницу: ироничных, нежных, добродушных, строгих — всех. А тут у самой двери подумал об Алене и сигарете. Но нет. Никаких следов: ни в комнатах, ни на кухне, ни в мусорном ведре (его, кстати, пора бы вынести).

Ну что же: душ, коробку «Серебряных нитей» в микроволновку, «Glenfiddih» в стакан до половины, «Good News» в проигрыватель и — к станку.

Среди скопированных вчера документов была несшитая тетрадка с листами, исписанными мелким, но хорошо читаемым женским почерком. Это оказались никогда прежде не публиковавшиеся воспоминания Аглаи Петровны Апраксиной, в девичестве Хвостининой, племянницы Алексея Петровича. То ли Нина торопилась, то ли первые страницы были утеряны, но начинались они с полуслова. Не вполне ясно, когда эти записки были написаны, но, судя по слогу и некоторым другим признакам, писала их довольно пожилая женина, с ностальгией вспоминавшая идиллические годы детства и юности. Аглая была младшим ребенком в семье. Родилась она после появления на свет троих своих братьев, в 1796-м, замуж вышла в 1815 году. Так что время составления записок может быть определено как 40-е или 50-е годы XIX столетия.


[файл АПХ-Ш]

ИЗ ЗАПИСОК А. П. АПРАКСИНОЙ

«…вестны мне по рассказам родных и близких людей.

Дед мой, Петр Степанович Хвостинин, блестяще начал свою карьеру в Преображенском полку. Не было ни одного события придворной жизни, когда бы его имя не упоминалось как одного из главных участников балов, маскарадов и других увеселений, коими так славен был век Елизаветы Петровны. И по службе своей дед не имел нареканий, но лишь положительные отзывы полкового начальства. Сраженья Семилетней войны добавили ему уважения товарищей за беспримерную храбрость и новые поощрения от начальства, ставившего Петра Хвостинина в пример молодым офицерам, хотя в то время и самому ему исполнилось чуть за двадцать лет.

Однако события 1762 года, как оказалось, сыграли роковую рать в его карьере. Сам ли он принял решение удалиться от службы или сделал это под давлением несчастных обстоятельств, но осенью того года поселился он в нашем родовом именин и более никогда в столицу не выезжал, бывая лишь два раза в год в Смоленске да раз в три года в старой столице, в Москве.

Хозяйство ему досталось большое, но запущенное. Земли Хвостининых находились в Рославльском уезде, Ободьяниновых — под Дорогобужем. Кроме того, после смерти первой жены его отца, Ефросиньи Евграфовны Соловово, в собственность Хвостининых перешло село Роднино, большой лес и три пустоши в Рязанской губернии. Продажа части леса дала начальный капитал, на который Алексей Степанович основал льнопрядильню на паях с купцом Вахромеевым.

Наезжая в рязанское имение два-три раза в год, свел он знакомство с Андреем Тимофеевичем Болотовым[12], обсуждал с ним возможности использования в российских условиях сельскохозяйственных машин, изготовляемых в Англии и Германии. Но главным его занятием стало улучшение качеств смоленских молочных коров. „Усольские бычки“, как стали называть выведенную моим дедом новую породу, были нарасхват не только в нашем Рославльском уезде, но и в Смоленске и в Тихвине. С Коренной и Ирбитской ярмарок приезжали торговцы заключать контракты на поставку наших бычков-производителей.

А.Т. Болотов рекомендовал деда членом-корреспондентом Вольного экономического общества, куда и был тот принят в 1767 году. Его статьи в журнале Общества, в которых он сравнивал достоинства наших отечественных пород с голландскими, швейцарскими и английскими, получили большой отклик, равно как и заметки о способах переработки льна. Любовь и уважение соседей, видевших в нем мудрого хозяйка, пекущегося не столько о своей выгоде, но и о благе доверенных ему Богом и Государем крестьян, выразились в их просьбе к деду стать первым предводителем дворянства Рославльского уезда при введении дворянского самоуправления в 80-е годы XVIII века.

Жена его, а моя бабушка Пелагея Семеновна, была ему во всем отрадой и опорой, подарив в 1763 году двух сыновей.

Слишком ли молодой ее возраст при родах, как сказал выписанный из Москвы врач, или какая другая причина тому была, но детей у нее более не родилось.

Крепкое хозяйство деда позволило ему, не нарушая традиций семьи, отправить подросших сыновей на службу государыне императрице, в гвардейские полки. Отец мой, Петр Петрович, был записан по обычаю двух родов, Хвостининых и Обольяниновых, в Преображенский полк, а дядя Алексей Петрович, высоким покровительством одного близкого ко двору вельможи — в Конногвардейский. По достижении ими шестнадцати лет отбыли братья в столицу.

Сейчас же я перейду к событиям, меня непосредственно касающимся, хотя и произошедшим задолго до моего рождения. По разным обстоятельствам оба брата: Алексей и Петр — в декабре 1782 года, близко к Рождеству, получили отпуск из своих полков и приехали в Усолье навестить родителей. Петр всю осень болел. В сыром и холодном климате Петербурга у него проявились первые признаки чахотки. По рекомендации врачей он ходатайствовал о годичном отпуске, намереваясь отправиться на воды в Германию или, может быть, в Италию. Разрешение покинуть столицу он получил в ноябре, но чуть задержался, дожидаясь брата.

Алексей же, ввиду готовившейся, но так и не состоявшейся в то время войны с Портой, подал рапорт об откомандировании его на время из полка на театр готовившихся военных действий. В начале декабря сообщено ему было, что императрица милостиво наложила свою резолюцию на его рапорте с дозволением быть причислену к штабу генерал-аншефа Григория Потемкина, имеющего местопребыванием город Екатеринослав, с февраля 1883 года. Командиром же полка было дано дозволение отбыть из Петербурга немедленно, с тем чтобы сопровождать больного брата к дому.

Не буду описывать ласки заботливой матери и скупые объятия отца при встрече, суету слуг, расспросы соседей о столичном житье-бытье. Перейду лучше сразу к событию, о котором здесь уже предуведомила. Незадолго перед Рождеством наш сосед, пан Чернецкий, созвал всю округу на празднование именин его дочери Иоанны[13]. В тот год исполнялось ей шестнадцать лет. Петр с Алексеем, до своих шестнадцати лет жившие в имении родителей, часто навещали благодушного пана Чернецкого, лакомились яблоками его сада, равных которым не было в округе, играли с его дочерьми. Старшая дочь, ровесница братьев, была уже замужем, а младшая, Иоанна, скрашивала досуги старого вдовца.

Братья отправились к соседям, вспоминая по дороге свои детские проказы и то, как вместе с Иоанной прятались они на чердаке старинного дома соседа. Втайне каждый надеялся поразить юную особу мужественным видом, строгой выправкой и блестящим мундиром: синим с красным воротником, обложенным золотым галуном у одного, и зеленым однобортным, с красным воротником, золотым же галуном, нашитым во всю его ширину, у другого[14].

Но если кто и был поражен, то только они. Оставив в деревне дикарку, обожавшую лазить по деревьям и скакать на маленькой лошади по полям, не умолкавшего ни на минуту товарища их бурных игр, они нашли молодую особу, пусть незнакомую с придворным этикетом, но грациозную и столь естественную в изящности своих манер, как будто она была воспитана самими музами.

Молодые сердца забились чаще, щеки разрумянились в танце. Оба юноши, осыпанные знаками благосклонности и дружбы, почувствовали, что проказник Эрот незваным явился на этот бал. Петр исполнил на фисгармонии менуэт, написанный им специально по этому случаю. Алексей прочитал короткую поэму, посвященную имениннице. Юная Иоанна, впервые сделавшая взрослую прическу и в боязни растрепать ее не спавшая всю предыдущую ночь, раскраснелась больше всех. Она танцевала одну фигуру с преображением, другую — с конногвардейцем, выслушивала любезности с притворно скучающим видом и туг же весело и непринужденно смеялась шуткам. Иными словами, сама того не желая, сделала все, чтобы чувство дружеской приязни в короткий срок переросло во влюбленность.

По зимнему времени темнело рано. И хотя деревенский праздник в те ушедшие времена не длился до полуночи, гости разъезжались при свете факелов. Одними из последних покинули гостеприимный кров Петр и Алексей. Каждый хотел сказать паненке Иоанне несколько слов на прощание наедине, но при этом друг другу помешали. Разгоряченные вином и любовным чувством, они заспорили по дороге домой. В горячности одним были сказаны слова о том, что прочтенная на танцевальном вечере поэма — не что иное, как совместное творчество Расина и Росинанта, а другим, что под новый менуэт хорошо кружиться медведю на ярмарке.

Братья, которые ранее никогда в своей жизни серьезно не ссорились, приехали домой врагами. Неизвестно, кто бросил роковые слова о дуэли. Но в ту же ночь, точнее на рассвете, поединок состоялся. Проходил он не совсем по правилам, а может быть, и совсем противу правил. Секундантов братья согласились не приглашать, дело решить только промежду собой. И поскольку явных свидетелей поединка не было, о том, что он собой представлял, в точности никому не известно. Прислуга лишь видела в предрассветный час, как братья прокрались к винному погребу.

Камердинер моего отца, Федор, рассказывал нам, детям, под большим секретом, будучи уже глубоким стариком, что в руках они несли по сабле и по шандалу со свечами, взятыми в гостиной. В погребе они скрестили сабли. Уворачиваясь от жестоких ударов, братья вскоре опрокинули шандалы. Свечи погасли. Непроглядная темнота сделала продолжение поединка невозможным. Но взаимное ожесточение было настолько велико, что один из них стянул с себя рубаху, ее закрутили в подобие каната, и каждый взял ее в левую руку, чтобы знать, где находится противник.

Поединок продолжился с новой силой. Долго после того как шум и крики в погребе прекратились, камердинер и дворецкий не решались туда проникнуть. И только страх перед старым барином заставил их открыть дубовые двери погреба. Они нашли израненных братьев, на полу в лужах крови и вина, вылившегося из порубленных бочек, без признаков сознания, но живых. Две недели матушка выхаживала их под причитание д ворни, под глухое ворчание отца, под недоуменные разговоры соседей, для которых закрыли двери дома в самые святки.

Но брат мой Петр со смехом сообщил мне однажды, что рассказ Федора — не более чем досужие вымыслы дворни. Батюшка наш ни разу не обмолвился об этом случае, однако же дядя как-то рассказывал ему о дуэли совсем иное. Они в самом деле отправились в погреб в весьма раздраженном состоянии. Однако вместо сабель, которые никак нельзя было применить из-за низких сводчатых потолков, в руках у них были зараженные пистолеты.

Затворив за собой тяжелые двери и отсчитав по шесть шагов каждый от линии, начертанной на пыльном толу, братья стали в позицию. И немедленно каждый почувствовал, насколько глупо они себя ведут, пыжась и изображая ярых бретеров. Братья рассмеялись, дядюшка отбросил свой „лепаж“, — пистолет ударился о стену и внезапно выстрелил. Пуля попала в потолок, рикошетом оцарапала дядюшке щеку, ударилась о кладку стены, отлетела в дальний угол и упокоилась в бочке с напитком, запах которого, распространившийся по погребу, показался неудачным дуэлянтам незнакомым и довольно приятным.

Они подставили ладони под слабеющую струйку медного цвета и отведали напитка. Оказалось впоследствии, что это был бочонок с медом, древним русским напитком, рецепт которого ныне совсем забыт, да и в те времена оставался известен лишь считанным любителям старины. „Ставленый“ мед, годами томившийся в дубовом бочонке, братьям очень понравился. Они откатили соседние бочки в надежде найти еще запас меда. Но когда убедились, что второго такого бочонка нет, вытащили пробитый пулей, с тем чтобы воспользоваться остатками того, что они с такой неосторожностью растеряли. Бочонок был наполовину вмурован в стену. Когда удалось его расшатать и вытащить, за ним обнаружилась небольшая ниша, а в ней медный ларец, крышка которого была запечатана свинцом.

Любопытство братьев было распалено. Они пытались заглушить его остатками меда. Тот же был не менее чем пятидесятилетней выдержки. И когда братья решили покинуть погреб со своим трофеем, выяснилось, что ноги им не повинуются. В конце концов их обнаружили слуги в бессознательном состоянии, спящими в обнимку с ларцом.

Позже, когда ларец вскрыли, там оказались очень старые документы, писанные частью на пергаменте, частью на бумаге. О характере и содержании тех документов ни дядя, ни батюшка никому не говорили. Если они попали в погреб сразу после постройки, то, значит, пролежали они там почти двести лет. Одно из семейных преданий гласит, что предок наш, Никифор Петрович Хвостинин, будучи при постройке каменной крепости города Смоленска, свел дружбу с архитектором Федором Конем[15]. Знаменитый зодчий гостил в Усолье, а в знак приязни и благодарности распланировал и построил тот самый погреб.

Но продолжу свой рассказ. Вскоре после столь счастливого окончания братской размолвки Алексей Петрович отправился в армию на юг. И так сложилась его судьба, что в следующий раз приехал он под родимый кров почти через пятнадцать лет. Медный ларец с бумагами он, с согласия брата, не имевшего склонности к изучению древности, а боле интересовавшегося, по примеру отца, сельским хозяйством, Алексей увез с собой.

Отец же мой, Петр Петрович, чувствуя себе в родных пенатах все лучше и лучше, отказался от поездки в Германию. Он стал все чаще наведываться к соседу нашему, пану Чернецкому, вел дохше беседы с Иоанной. Через год было объявлено о помолвке. А еще через год, взяв продолжительный отпуск в полку, Петр Хвостинин сыграл свадьбу. Иоанна Чернецкая стала со временем хозяйкой Усолья, матерью трех сыновей — Степана, Афанасия и Петра Петровичей, — а в 1796 году там же, в Усолье, появилась на свет и я. Так Судьба, явившись на сей раз в виде старинного бочонка, определила кому…»


Текст ксерокопии обрывался на полуслове, но это не важно. Судьба, выражаясь языком Аглаи Апраксиной, явила мне цепочку интересных совпадений. Она (Аглая, не судьба) пишет, что Алексей Хвостинин получил какие-то документы, запрятанные в винный погреб в конце XVI века. Сам он в своих мемуарах специально отмечает участие его предка в кружке осужденных властью московских еретиков начала того же XVI века. Я пошел в комнату с колокольчиками разгребать кучу с книгами. Вот то, что мне надо.


[файл АПХ-IV]

«Кружок московских еретиков образовался в 80-е годы XV века в кругу лиц, приближенных ко двору Ивана Молодого, старшего сына Ивана III и его наследника. Создателем и руководителем кружка, видимо, был дьяк посольского приказа Федор Курицын. Исходная точка возникновения — возвращение Курицына из посольства в Венгрию и Молдавию, где тот познакомился с кем-то кз балканских еретиков. Встречался он и с детьми Влада Цепеша, позже написав о нем свою повесть.

О составе кружка известно из приписки к „Елинскому летописцу“, сделанной в 1485 году одним из его участников, Иваном Черным: „Бяша же нас, иже в заповедях повелениа царя, два чиновнаа рядовника, раби же и сослужебници двадцать и четыри“. Расшифровок записи множество, и все они неудовлетворительны. Если „чиновнии рядовники“ — это московские приказные люди, дьяки к подьячие, то при чем тут рабы? И кто такие „сослужебники“? Ясно лишь одно: участников кружка было двадцать четыре человека, что сближает их с гипотетическими пока иудаитами.

После смерти Ивана Молодого кружку покровительствовала вдова князя Елена Стефановна, дочь молдавского господаря. Отец ее по смерти князя Влада правил его землями, так что Елена могла стать тем звеном, что связывало балканских еретиков и московских каббалистов. Еще один возможный покровитель Курицына со товарищи — тот самый митрополит Зосима, которого Иосиф Волоцкий упрекал в неверии в посмертное Воскресение. Возможно, к деятельности кружка был причастен и сын Ивана Молодого, князь Дмитрий, венчанный дедом на великое княжение и объявленный наследником 4 февраля 1498 года.

Но у Дмитрия Внука был конкурент — Василий, сын Ивана III от брака с греческой принцессой, Софьей (она же Зоя) Палеолог — племянницей последнего византийского императора. После захвата турками Константинополя ее семья переехала в Рим. Там Софья выросла и получила воспитание. Став женой великого князя всея Руси в 1472 году, она еще около года поддерживала связь с Римом через легата Антония и других „фряз и греков“, сопровождавших ее в поездке из Италии в Московию. Между прочим, в некоторых летописях содержатся вполне прозрачные намеки на странную смерть Ивана Молодого, чья фигура закрывала дорогу к престолу сыну Софьи Василию. Да вот хотя бы Никоновская летопись: „Тоя же зимы месяца марта в 7 день, с субботы на неделю, в 8 часъ нощи, преставился благоверный и христолюбивый великий князь Иван, сын великого князя Ивана Васильевича всея Руси старейший, первыя его [жены] великия княгиня Марии, дчери великаго князя Борисовы Александровича Тверскаго. А болел камчюгою в ногах… И нача его лекарь лечити, зелие пити даде ему и начя жеши сткляницами по телу, впивая воду горячую; и оттого ему тяжжьче бысть и умре. И того лекаря мистръ Леона велел князь великий Иван Васильевич поймати, и после сорочин сына своего великого князя, повелел казнити, его головы съсечи“.

Просто так в то время головы на Москве не секли. Да и в летопись не каждая казнь попадала. Видимо, летописцу было важно указать на связь между лекарем, выписанным из Италии, и Софьей, да напрямую он этого сделать не мог, потому что в апреле 1499 года без объяснения причин великим князем и наследником престола был объявлен конкурент Дмитрия Внука Василий Иванович. А 11 апреля 1502 года на Дмитрия Внука была наложена опала. Он вместе с матерью был удален от двора. Через два года после опалы Дмитрия Внука, когда положение Василия Ивановича и его матери Софьи при дворе угасающего Ивана III стало незыблемым, последовала казнь московских еретиков. Среди них: брат Федора Курицына (к тому времени уже умершего) Волк и, как теперь выясняется, Никифор (Никишка) Хвостинин».


Если притянуть за уши слова Куарда о том, что иудаитов было всегда двадцать четыре члена в одной общине, то московских еретиков можно причислить к этой гипотетической секте. Тогда действия Софьи и ее сына Василия по уничтожению «московских еретиков» приобретают дополнительный мотив. Не только и не столько борьба за власть, практически уже выигранная, но и выполнение одного важного и секретного поручения. Вопрос: что это нам дает? Ответ: без текста второго варианта поэмы — ничего. Посему — еще полстакана «Glenfiddih'а», чтобы выкинуть из головы Сергея Сергеевича, с его потными ладонями и липкими рассуждениями, и — спать, спать. Пока Сципиона не выставили на балкон.

ВОСКРЕСЕНЬЕ. УТРО И ДЕНЬ

Шлецер.

С этим словом я проснулся в семь часов утра. Долго соображал, что оно значит. Замок? Затвор? Слесарь? Господи, это же фамилия! Шлёцер Август Людвиг. 1735–1809. Историк. С 1769 года — иностранный почетный член Петербургской академии наук. Один из авторов «норманской теории». Видно, снилось что-то библиотечно-историческое. Ладно, это мы выяснили. Теперь разберемся с тем, что делать одинокому, не очень старому мужчине в воскресенье в семь утра.

Ну… умыться, одеться, позавтракать — само собой. А дальше? Снова на антикварный рынок? Нет и еще раз нет.

Во-первых, я ездил туда всего неделю назад и за эту неделю: а) получил и упустил шанс приобрести самый ценный колокольчик из тех, что я когда-либо видел; б) мою квартиру перевернули вверх дном; в) меня обвинили в сексуальных домогательствах и потворстве деятельности ватиканской разведки.

Во-вторых, того, что во-первых, более чем достаточно. Ноги моей не будет в Измайлове. В этом месяце.

Другие варианты. Всегда можно затеять генеральную уборку или сесть за компьютер составлять каталог. Можно дочитать материалы Романыча, хотя я уверен, что без текста поэмы они не дадут ничего. А можно поехать на шашлыки со студентами, окончательно испортив свой имидж, тем более что дождь окончился и тучи куда-то спешат в направлении, похоже, норд-норд-вест. Меня приглашали. Меня приглашали?

Лихорадочные поиски чего-то туристического в моей экипировке дали определенный результат: старые джинсы, футболка с надписью «Gines by night», кроссовки, куртка с капюшоном на случай дождя. По дороге, с трудом вспомнив, что мы в молодости брали на шашлыки, я прикупил три бутылки «Мукузани», сулугуни и шашлычный соус.

Уж не знаю, что тому причиной — русская ли безалаберность моих дедов и прадедов по отцу, или испанская manana предков по матери, но приходить вовремя я совершенно не умею. Оно и к лучшему. По крайней мере, опаздывая в аудиторию на десять — пятнадцать минут, я застаю студентов в количестве, пригодном для начала занятий. Один мой коллега, пунктуально приходящий к началу занятий, каждый раз портит себе настроение, начинает нервничать, злиться, потеть и кричать. Неудивительно, что студенты его не любят и регулярно промывают ему кости на Сачке. ru.

На «Белорусской» я был минут десять десятого, на площади — пятнадцать, что давало молодежи возможность уехать как со мной, так и без меня. Подходя к переходу на пригородную платформу, я углядел четырех своих студентов: девушку и трех юношей. Андрея среди них не было, никаких припасов для шашлыка тоже. Только переносной музыкальный центр. Я уж подумал, что это совпадение и они едут куда-то еще. Но пока я неуверенным шагом подходил, к компании подрулила и остановилась новенькая «шкода». Андрей, покинув место водителя, открыл багажник, и три ждавших его приятеля, не говоря ни слова, слаженно и быстро выгрузили оттуда пластмассовое ведро с мясом, пакет с овощами, три упаковки пива в двухлитровых баллонах, складной мангал и большой бумажный пакет. Сразу видно: взаимодействие у них отработано годами упорных тренировок. Сам же Андрей помог выбраться из машины еще одной девушке.

Бог ты мой — это была она. Девушка из троллейбуса. Девушка с губами-йогуртом. Она. Вообще-то в обычной жизни так не бывает, но в обычной жизни я и не езжу на шашлыки со студентами, не отправляюсь в Испанию читать спецкурс и не перехожу на работу в альмаматерь. Так что я не стал глотать язык, а благосклонно, нет, с достоинством, просто и сердечно, в общем, позитивно поздоровался с компанией и был представлен девушке. Ее звали Ладой, и, похоже, имени своего она стеснялась. Ну еще бы. Имя, возникшее лет сорок назад из недоразумения, из припева популярной песенки, совершенно ей не шло. И ладно, опять же — не мое дело.

Девушки сразу взяли надо мной опеку, не позволив ничего тащить к электричке и чуть ли не под локотки проводив меня на платформу. Та, что была моей студенткой, Света, кажется, внешне — вылитый бобер из рекламы («Привет, бобер!»). Два передних верхних зуба постоянно на виду. Впрочем, бобер, вернее, бобриха очень симпатичная: светлые тонкие волосы волнами, кожа персикового цвета, в тон ей свитер, нефритовая черепашка на шее, карие глаза за тонкой оправой очков, очень смешливая. Из парней выделялся Игорь: очень высокий, выше Пола, с крупными, грубой отливки и не ошкуренными чертами лица, торчащими во все стороны коленями и локтями. Парень очень добрый, но туго соображающий. Пятерку я ему поставил на первом курсе за упорство и упертость при ответе. Еще двоих толком разглядеть не удавалось. Когда я с огромным напряжением воли отрывал глаза от Лады, немедленно упирался взглядом в клетчатую рубашку Игоря, его локти или очки девушки-бобрихи.

Общий разговор, шутки и взаимные подначки продолжались полдороги, потом все как-то выдохлись. Тогда я стал рассказывать о самых забавных шашлыках в моей жизни. Это было в году 1980-м или 1981-м, не помню. У нас тогда сложилась очень плотная компания друзей-однокурсников в шесть человек, все свободное время проводивших вместе. И ввели мы тогда правило: вместо подарка ко дню рождения, скинувшись, организовывать праздник так, как хочет именинник, выполняя все его желания (в духе эпохи — «разумно понятые и научно обоснованные»). А деньги на это у нас тогда были, поскольку мы все работали сторожами на стройке. Собственно, это была не стройка, а перестройка. Бывший доходный дом купца Филатова в центре Арбата перестраивали под нужды Министерства культуры СССР (оно и сейчас там, только теперь РФ).

Так вот, один из нас затребовал, к примеру, обед в «Славянском базаре» с жюльеном и осетриной, запеченной в сметане. Другой — праздник в общаге с тремя обязательными составляющими в немереном количестве: водка, хлеб черный бородинский и жареная картошка. И все это неизменно предоставлялось, тем более что тот парень, что хотел обеда в ресторане, во всех остальных случаях безропотно готовил на всю компанию и жарил в общежитии картошку на трех плитах одновременно.

А вот Антон заявил, что хочет отметить день рождения шашлыками. И это в конце мая, когда начинаются зачеты и собрать компанию на целый день практически невозможно. Плюс все посменно сторожат будущее Министерство культуры: в будни по ночам, а в субботу и воскресенье — круглосуточно. И тем не менее выход нашли.

Дежурная комната сторожей находилась на втором этаже. Или на третьем? В общем, рядом с будущим зимним садом. Кто хочет, может пойти и посмотреть. Если пустят. А тогда на том месте был внутренний двор: доски там лежали, кирпичи, строительный мусор. И вот в воскресенье часам к двум подошли организаторы всего этого дела, поломали доски, из кирпичей сделали мангал, развели костер. Потом подтянулись остальные — кто с огурцами-помидорами-луком-укропом- кинзой, кто с посудой, кто с хлебом. У овощного магазина на углу Арбата и какого-то переулка выставили пост и поймали-таки партию «Ахашени» и «Твиши». В магазине «Арарат» купили армянского коньяка из Армении.

К трем подошли девушки. К этому времени запах шашлыка плыл по всему Арбату вместе с дымком с крыши здания будущего Министерства культуры. На трех канцелярских столах в комнате сторожей на бумажных скатерках высились горы овощей и фруктов, сыры, зелень. То ли вывеска работы Пиросмани, то ли «Жаль, что вас не было с нами» Аксенова. Бутылки грузинского вина и армянского коньяка были расставлены по виду в беспорядке, но на самом деле так, чтобы с каждого места за любым из столов можно было дотянуться до трех бутылок не вставая. К мангалу ходили через будущие французские окна в будущий зимний сад. Потом были танцы под магнитофон «Электроника» и много настоящего, замаринованного в белом сухом вине, шашлыка, приготовленного на крупных углях (доски был и качественные) в самом центре Москвы, и разъезд на такси в стиле «Машину посла Чемпопаллы к подъезду!». Да. Ездили тогда еще по Арбату.

Потом Алена осталась ночевать на Арбате — моя смена в тот день начиналась в 8 вечера. Однако об этом я студентам рассказывать не стал. Приехали. Выгрузились на платформу под дождичек, но тот вскоре прошел и больше о себе не напоминал.

Шли недолго, видимо, поляна на краю леса рядом с речкой облюбована была давно. Всю дорогу я беспокоился, что не взяли топор. В походах я терпеть не могу готовить, а вот дрова рубить и огонь поддерживать — это мое. Но когда расположились, выяснилось, что дрова рубить — это из прошлого века. В бумажном пакете был древесный уголь; что-то плеснули на него, и костер готов. «Мукузани» мое оказалось никому не нужным, зато с сыром и соусом я угадал.

После первых двух заправок шашлыка ребята отправились играть в футбол, соорудив ворота из баллонов с пивом. Позвали меня, но спорт и я — две вещи несовместные. Тогда девушку-бобра попросили постоять на воротах. Та с радостью, как мне показалось, убежала. Мы с Ладой остались поддерживать огонь. С этим мы справлялись хорошо, чего не скажешь о беседе. И ладно. Она хорошо молчала, без ожидания, без вызова. Так умеют молчать кошки, а люди — почти нет. И я не умею, так что я стал ее расспрашивать. Где учится (филфак), почему там (оказывается, наследственная предрасположенность к языкам; прапрадед — француз, перебравшийся в Россию после их революции 1789 года).

Спросил, откуда знает Андрея. Ее рассказ выглядел примерно так. Они учились в одной школе, но в разных классах. В третьем классе Андрей подошел к ней и серьезно сказал, что он долго думал, зачем он появился на свет, и понял, что живет для того, чтобы сделать ее счастливой. Полгода он провожал ее до дома и делал за нее уроки. Но потом уехал с родителями в Англию. А год назад они случайно встретились в клубе и с тех пор не расстаются. Она старается все свое время проводить с ним. Даже с занятий убегает. А он по-прежнему считает, что дело его жизни — сделать ее счастливой.

— И как, получается? — Спросил и прикусил язык.

Она помолчала.

— Когда как.

(Через два дня один из приятелей Андрея принес мне на лекцию фотографию с шашлыков. На ней уже в сумерках на фоне тлеющего костра два силуэта: Лада и я. Лиц почти не разобрать, но видно, что мы молчим и смотрим в одну сторону. Я только тогда внезапно понял, что дома у меня, кроме фото на документах, одна эта фотография и есть.)

Ребята вернулись к костру, шашлыку и пиву. Потом врубили свой бумбокс, какие-то девичьи заплачки на английском языке. Игорь и Света стали танцевать. Тут заиграло что- то быстрое, хороводное. Андрей и другие ребята (я их разглядел! Это два брата-близнеца Саша и Паша, однокурсники Андрея и Игоря!) встали со Светой и Игорем в круг. Лада осталась сидеть на бревнышке. Тут разыгралась безобразная сцена. Меня-то танцевать заставить никто не пытался, а Ладу Игорь потянул за локоток. Она молча отстранилась. Тот не понял, стал хватать ее за руки и получил от Андрея в лоб. Все произошло так быстро, что никто ничего не понял. Вот Игорь еще тянет Ладу за рукав, а вот он уже лежит на земле ногами к костру, головой к лесу, куда медленно удаляется Андрей.

Игоря, конечно, подняли, но веселье разом кончилось. То ли Саша, то ли Паша достал фотоаппарат, то ли Паша, то ли Саша со Светой стали потихоньку собираться. Лада пошла искать Андрея, привела, и Андрей с Игорем за минуту помирились. Причем все они, кроме Лады, почему-то виновато смотрели на меня. Вот когда я почувствовал себя лишним по-на- стоящему. В общем, как-то доехали до Москвы.

ВОСКРЕСЕНЬЕ. ВЕЧЕР

Так, две оставшиеся бутылки «Мукузани» — в холодильник. Одежду в стиральную машину покидать, душ, полстакана «Glenfiddih'a», запустить «Take the A'train». Хватит веселиться, займемся делом по-настоящему бесполезным.

Романыч-Славинский составил небольшую справку о службе Алексея Хвостинина на юге. В январе 1883 года тот отправился сначала в Москву, а затем к новому месту службы. В Москве Хвостинин встретил попутчика — знакомого по службе в Петербурге князя Степана Куракина, только что назначенного командиром Ахтырского гусарского полка вместо умершего полковника Хорвата. Примкнув к большому поезду князя, Алексей сдружился с молодым тридцатишестилетним полковником и принял его предложение перейти в полк поручиком.

Может быть, его привлекла гусарская форма. Она действительно была роскошной. Офицерский мундир: ярко-зеленый доломан, расшитый золотом, с небольшим стоячим воротником. Обшлага и воротник обложены узким золотым галунчиком. На груди в три ряда пятнадцать больших и шестьдесят маленьких золоченых пуговиц, между которыми шитье в шестьдесят шесть аршин золотого шнура. Ментик черный, расшитый золотым шнуром в семьдесят четыре аршина, подбит и обшит белым беличьим мехом. Ментик накидывали на левое плечо, пристегивая особой застежкой из толстого золотого жгута. Чакчиры узкие зеленые, расшитые золотом в тридцать восемь аршин шнура. Сафьяновые красные полусапожки с золотой оторочкой и высокими каблуками. Подковы серебряные. Шпоры серебряные, прибивные. Ташка черного сукна с зубчатым галуном и вензелем императрицы пристегнута к поясной портупее на двух галунных пассиках. Кивер обтянут черным стадметом, обложен в два ряда зубчатым галуном. Белый султанчик с белым зубчатым бантом. Сабля в кожаных ножнах с золоченой оковкой. Рукоять вызолочена.

(Аршин, между прочим, — это шестнадцать вершков, то есть 71,12 см. Я стал считать, сколько всего галуна в метрах, дважды сбивался, потом подумал: «Чем я вообще тут занимаюсь?» Бросил, так и не поняв: это они сто двадцать метров золотого шнура на себя напяливали или я в подсчетах ошибся? А ведь можно было еще в граммы золота перевести. Или уже килограммы?)

А скорее всего романтически настроенный юноша жаждал сражений, мечтал о схватках с этими, как они, черт, заклинило, ну, не самураями же… янычарами. Конногвардейца, прикомандированного к штабу новороссийского наместника, ждало примерно то же, что в Петербурге, только с этническим колоритом, à la Бестужев-Марлинский, который к этому времени еще не родился. Да и капризная натура светлейшего князя Таврического (присоединение Крыма, а следом и титул ожидались со дня на день) была известна слишком хорошо, чтобы радоваться должности адъютанта при особе, чья жизнь представлялась сколь героической, столь и неупорядоченной. Ахтырцы же в начале 1883 года находились в передовых частях армии на Кубани, где как раз и происходили эти самые схватки, стычки, перестрелки и тому подобные les batalles.

Но как бы то ни было, мечтам юного Хвостинина сбыться было не дано. Полк отвели в казарму в Ахтырку. Грянула военная реформа Потемкина. 28 июня 1783 года ахтырских гусар переименовали в Ахтырский полк Украинской конницы, а 26 февраля 1784 года Ахтырский — в легкоконный полк. Форма, данная полкам легкой кавалерии, еще могла привлечь внимание дам, но не шла ни в какое сравнение с прежней: синяя суконная куртка с красными отворотами, воротником, выпушкой и обшлагами. Серебряный плечевой погон и серебряный аксельбант на правом плече. Красные повседневные шаровары н парадные белые. Большие сапоги. Каска с белым плюмажем и черной лопастью сзади. И ни аршина золотого шитья.

Четыре года ахтырцы несли гарнизонную службу на Украине. В17S7 году, с началом новой русско-турецкой войны, полк, в котором служил Хвостинин, в составе дивизии князя Юрия Долгорукова вылупил в поход, но всю зиму провел в крепости св. Елизаветы. В апреле 1788 гола дивизию, которую принял князь Репнин, направили под Очаков. С первого июля полк принимает участие в осаде, стоит в резерве. Работы для кавалерии почти нет. Вместо этого — осенний холод, дожди, грязь и нехватка продовольствия. Падеж лошадей. Много больных. Заболевшего Куракина сменил полковник Сабуров. По приказу начальства он оставил один эскадрон под Очаковом, остальные вернулись в Ахтырку. Во время штурма ахтырцы опять находятся в резерве. Но офицеры этого эскадрона получили наградные кресты на георгиевской ленте «За службу и храбрость». Среди них — и секунд-майор Алексей Хвостинин.

С апреля 1789 года ахтырцы воюют в составе пятой дивизии генерал-лейтенанта Гудовича. Воюют, правда, сильно сказано. До ноября полк стоит под Кинбурном без движения. На Кинбурн никто не нападает. В ноябре полк уходит на зимние квартиры в Ахтырку. А в 1790 году Ахтырский полк (на время) перестает существовать. Его влили в состав только что сформированного Харьковского конно-егерского полка и направили в корпус князя Григория Семеновича Волконского. Корпус находился на левом фланге русских войск, стоял заставами на Нижнем Дунае, затем осаждал и брал штурмом крепость Килию, но кавалерия в осаде не участвовала. Что неудивительно, если учесть, что вылазок неприятель почти не предпринимал. Килия была взята штурмом 6 октября 1790 года. Вот тут-то Алексею удалось отличиться. При начале штурма турки попытались отбросить нападавших, выведя из крепости большое количество пехоты и кавалерии и направив их в обход фланга атакующих русских частей. Вдело вступила резервная кавалерия. В бумагах Романыча содержится копия документа с описанием сражения и роли в нем Хвостинина.


[файл АПХ-У)

«АТТЕСТАТ

По указу ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА дан сей Харьковского конно-егерского полка Господину секунд-майору Алексею Хвостинину, который будучи под командой моею при взятии крепости Килии 6-го октября, при атаке неприятельских войск со стороны ретраншемента, при коей обращены были в бегство гренадеры и казаки, был послан мною с двумя эскадронами конно-егерей и несмотря на усиливавшегося многим числом неприятеля, состоявшего из пехоты и конницы и на производимый от него сильный огонь, хотя уже его семнадцать человек егерей ранили и четырнадцать лошадей убили, не выстреля и одного патрона на саблях лицо в лицо и с отменною храбростью вдарил и подавивши мужеством и отчаянною отвагою своею неприятельскую конницу удержал и преодолел и обративши передовых в бегство и мертвыми многих поверг, так что ни малейшего покушения уже неприятель над ним сделать не мог и свободный путь для моего резерфу открыл. Равно же подражал прежнему своему примеру когда я уже всем своим деташментом неприятеля атаковал и того разбил употребляя где ему случилось быть ко поражению неприятеля все свои силы клал, быв ранен не ушел с поля сражения. Я сим его Хвостинина достохвальным поступком и храброму подвягу заслуживающему ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА милости и благоволения очевидец в удостоверение сим свидетельствую октября 22 дня 1790 года.

Корпусной командир, генерал-лейтенант, князь Волконский».

В декабре 1791 года война окончилась. Алексей Хвостинин к этому времени, взяв отпуск для излечения раны, не столько опасной, сколько болезненной, находился за границей. Официально — в Италии. На самом же деле — в Париже. Еще один любопытный документ — выписки Романыча из книги, изданной на французском языке в Брюсселе в 1823 году. Название «Mémoires d'un officier français».

Автор записок — капитан Пьер Арро, небогатый французский дворянин, сначала относившийся к революции с настороженностью, затем с восторгом, а потом бежавший от нее в Россию. К моменту, с которого начинаются выписки Романыча (с его же переводом на русский), он служил в штабе главнокомандующего «революционной армией» Шарля Ронсена. Тогда же, весной или летом 1793 года, он познакомился с русским офицером Алексеем Хвостининым.

[ФАЙЛ ИЗ КНИГИ «ЗАПИСКИ ФРАНЦУЗСКОГО ОФИЦЕРА»]

«Летом 1793 года я переехал на улицу Бушерн-Сен-Жер- мен в квартале Одеон и стал чаще бывать в клубе Кордельеров. Этому много способствовало одно старинное знакомство. С самого начала своего пребывания в Париже молодым кавалерийским лейтенантом (а было это в 1787 году) я стал завзятым театралом. Не имея лишних средств, я старался приятельствовать с билетерами, что сослужило мне потом хорошую службу. Один такой мой приятель, судьба которого, подобно многим, круто изменилась с началом революции — Эбер, — свел меня с видными деятелями Парижской коммуны. Приглашал он меня к Кордельерам, где я не один раз слышал велеречивого Дантона, рассудительного Демулена, яростного Марата, безудержного Шометта, автора революционного Календаря Фабра д'Эглантена, язвительного Дюфурни, прославившегося своей брошюрой о правах четвертого сословия, и многих других великих ораторов революции.

Там, на одном из заседаний клуба, я заприметил молодого еще человека, лет тридцати, иностранца по виду, стоявшего у стены с видом спокойным и даже отрешенным. В обстановке всеобщей экзальтации, столь свойственной клубам того времени, а Кордельерам особенно, он казался пришельцем из совсем другого мира. Еще один русский, которого я знавал в те годы уже по заседаниям клуба Якобинцев, гражданин Очер, казался завзятым революционером. Этот же, при знакомстве невозмутимо отрекомендовавшийся как „Alexis Khvostinin, un officier russe et un noble“, вел себя скорее как сторонний наблюдатель, причем настолько abandon, что поведение его порой казалось демонстративным и давало повод особо революционным, а может быть, не особенно умным гражданам Парижа, даже и до начала гонений на иностранцев обвинять его в аристократизме и шпионаже. Не раз и не два друзьям Алексиса приходилось спасать его от революционного трибунала и однажды чуть ли не вытаскивать из-под ножа гильотины.

Он же при всех обстоятельствах не терял холодного спокойствия и того, что можно назвать ironie, всегда находясь, так сказать au dessus de la mêlée.

Он жил на улице Жакоб. Мы стали время от времени встречаться, беседовать. Алексис поразил меня своим интересом к французской и, шире, европейской истории, но не античной, что было бы понятно и объяснимо, а истории темных веков, монашеских орденов и ересей. И при этом его ближайшим приятелем был барон Клооц, много раз торжественно клявшийся извести христианскую веру в Европе.

Я спросил как-то, почему его так часто можно видеть вместе с типографом Моморо, испанцем Гусманом н бароном Клооцем — неистовыми проповедниками всемирной революции.

— Вы хотите возбудить революцию в России?

— В России, — отвечал он мне, — революция невозможна. По крайней мере в европейском смысле. Только в Европе революции созидательны, поскольку здесь народ знает, чего он хочет.

— Чего же?

— Свободы…

— Да, да. „Liberté. Égalité. Fraternité“.

— Вы не дослушали. Свободы и ответственности, даваемой собственностью. В России все хотят собственности, но никто не хочет ответственности и, поверьте мне, совсем никто не хочет свободы. Рабам она не нужна. Господа не знают, что с ней делать. У нас в России никто не знает, где благо: ни власть, ни народ, но сама власть устраивает революции, когда ей кажется, что благо народа ей понятно. К тому же в нашем народе чрезвычайно сильна тяга к саморазрушению. В Европе еретиков возводили на костер. В России старые еретики сжигали себя сами. Любой, кто попытается вызвать в России революцию, лишь раздует пламя всесжигаюшего костра и сам первый в том пламени и сгорит.

— Что же влечет вас к Клооцу в таком случае? — снова спросил я.

— Les beaux ésprits se rencontrent. Мы занимаемся колдовством, — невозмутимо ответил он.

Позже, но от Алексиса, а, кажется, от Гусмана, я узнал, что несколько единомышленников, большей частью кордельеров, создали „La société des amis liberté et de vie“[16]. Для чего члены общества, которых насчитывалось не более двух дюжин, раз или два в неделю собирались в квартире одного из товарищей, мне сообщено не было. Знаю лишь, что одним из главных его участников, если не руководителем, был итальянец, аббат Кариа, человек лет сорока, ведущий жизнь замкнутую, почти отшельническую, что в Париже 1793 года было крайне сложно, если не сказать невозможно. Кариа редко выходил из дома — полуподвального помещения на улице Старой комедии и почти никого не принимал. Алексис был исключением: для него двери дома аббата, казалось, были открыты всегда.

При старом порядке аббат был близок к придворным кругам, он был духовником старого герцога де Шалона. Добрые подданные короля поговаривали также, что жена герцога, бывшая моложе его на тридцать лет, нашла в аббате преданного друга и утешителя. Такие же, а может, те же самые добрые граждане говорили теперь, что аббат плетет нити заговора аристократов, что он постоянно видится с аббатом Фримоном, духовником короля, что-де Шалон ведет переписку с эмигрантами при австрийском и русском дворах.

Другие не менее добрые граждане утверждали, что квартира аббата — гнездо разврата и мракобесия, сам Кариа — алхимик и чернокнижник, что он был дружен с Шамфором, а теперь занимается каббалой, и если будет успешен, то судьба всех руководителей революции будет ужасной. Алексис, кстати, говорил как-то, что старые бумаги, привезенные им с собой в Париж, стали для Кариа verum index sui.

Но не об этих досужих разговорах я хотел здесь написать, а о двух коротких встречах с Алексисом. Первая произошла случайно, на улице, осенью 1793 года, чуть ли не в тот день, кота на стенах домов расклеили приказ о высылке священников в Африку. Уже вступил в силу декрет о подозрительных, только что была казнена Мария Антуанетта, Конвент декретировал арест иностранцев, а клич „Les aristocrates à la lanterne!“ — стал девизом дня.

Мы столкнулись с Алексисом нос к носу у медицинской школы. Он шагал широко, не глядя по сторонам, в руке его была зажата газета „Révolutions le Paris“. Я окликнул его, он подошел, поздоровался и быстро проговорил:

— Трибунал приговорил к гильотине герцога де Шалона и его жену. Сегодня все решится, пожелайте нам удачи.

— Что решится, кому удачи?

— Не важно. Не обращайте внимания.

Он быстро попрощался и направился в сторону улицы Старой комедии.

На следующий день (это было воскресенье) я прочитал в газете, что глава заговора аристократов герцог де Шал он и его жена покончили с собой в ночь перед казнью. Отдан приказ об аресте их духовника, аббата Кариа. Его ищут, но безрезультатно, возможно, он покинул Париж, опасаясь за свою жизнь. По крайней мере мне больше никогда не удавалось узнать о нем что-либо.

А вот Алексиса я еще раз встретил в Париже, а затем, уже в России, мне довелось узнать поближе этого замечательного человека. Были в нашей жизни моменты, когда я мог гордиться, что называю его своим другом.

Но здесь я бы хотел продолжить свое повествование о Париже. Шел месяц вантоз второго года новой эры. По всему Парижу на стенах домов была расклеена речь Сен-Жюста по поводу „восстания“ кордельеров. Одна фраза этой речи мне запомнилась как трагичный рефрен тех дней: „Цель иностранцев — это создавать заговоры из всех недовольных людей и путем скандалов и интриг уничтожить нас по возможности во всей Вселенной“.

24-го вантоза, вечером, почти ночью, ко мне постучались. Открыв дверь, я увидел Алексиса. Мне хотелось его расспросить, что произошло у них с Кариа и связано ли это со смертью герцога и его жены. Но вид его, усталый и почти изможденный, не располагал к расспросам. Он попросил меня об одолжении: ему был нужен документ на выезд из Парижа на два лица — для него и дамы. Из его слов я понял только, что у него есть обязательства перед человеком, которого Алексис уважал plus que quelqu'un de toute sa vie. И, выполняя эти обязательства, он должен покинуть Францию. Мне мой русский друг посоветовал сделать то же, поскольку наступают, как он выразился, времена глупые и в этой глупости страшные.

— Говорят, что глупец — это тот, кто никогда не меняется, — бросил он, согласившись присесть на минуту к столу и выпить кружку горячего вина с гвоздикой и корицей. — По-моему, это не так. Глупец — тот, кто не может представить себе последствий своих желаний и поступков. И потому последствия эти всегда трагичны и для самих глупцов, и для людей, их окружающих. И чем больше у глупца власти, тем больше несчастий несут его желания. Но глупцы очень хорошо могут меняться, иначе как бы они каждый раз находили нового виновного в их бедах?

Я пообещал исполнить его просьбу, не зная тогда, что Кордельеры Эбер, Венсан, Моморо, а с ними и мой прямой начальник Ронсен уже арестованы. Тем не менее, пользуясь революционной сумятицей, не прекращавшейся в Париже уже четвертый год, я выполнил обещанное: раздобыл пропуск и передал его Алексису через третьих лиц.

В завершение же этой истории я хочу написать еще вот о чем. Сам я покинул Париж с двумя детьми летом того же 1794 года. Расправа с Кордельерами, казни Дантона, Демулена, Клооца только подтолкнули меня к этому решению. Смерть горячо любимой жены, долго и тяжело болевшей, развязала мне руки. Я воспользовался не только советом Алексиса, но оставленным им адресом — первым звеном тайной сети людей, помогавших тем, кому грозило несчастье, покинуть страну.

В 1796 году я перебрался в Россию и обосновался в Москве, преподавая юношам фехтование и вольтижировку. А летом 1797 года, будучи приглашен в подмосковное имение князя Куракина, для обучения его сына фехтованию и стрельбе из пистолета, я нашел там гостящими чету Шаховских. Молодой князь женился совсем недавно на французской аристократке, претерпевшей много несчастий в Париже и в конце концов бежавшей из-под топора гильотины. Эта романтическая история незадолго до моего отъезда взволновала всю Москву. Каково же было мое изумление, коша в молодой княгине я узнал прежнюю герцогиню де Шалон! Мне не удалось скрыть своих чувств, и княгиня Annete Шаховская нашла время и место, чтобы поговорить со мной à part.

И вот что она мне поведала. В ночь перед казнью, по настойчивой просьбе герцога, ее супруга, к ним в камеру допустили исповедника. Им был аббат Кариа. Видимо, между ним и герцогом существовала давнишняя договоренность на этот случай, потому что, оставшись наедине с приговоренными и выполнив сначала свои прямые обязанности, аббат достал небольшую склянку цветного стекла и передал герцогу. Тот отхлебнул и попросил супругу сделать то же. В предчувствии скорой смерти она повиновалась, ничего не спросив. Вскоре после того, как герцогиня отпила из сосуда, принесенного аббатом, она лишилась чувств.

Очнулась она в темном помещении на окраине Парижа. Рядом с ней находился один человек, иностранец. Он назвался Алексисом и объяснил, что по просьбе аббата Кариа должен заботиться о ней. Невыразимая слабость охватила все тело герцогини, и в течение нескольких недель Алексис ухаживал за ней, готовил ей бульон, обтирал горячечный пот со лба раствором уксуса и даже расчесывал ей волосы черепаховым гребнем с рубинами. Этот гребень был единственным article de Paris в мире грубых вещей, в доме, как она позже узнала, принадлежавшем семейству палача.

Наконец здоровье стало к ней возвращаться. Через пять или шесть недель герцогиня начала учиться ходить заново, а еще через две или три недели Алексис помог ей спуститься к экипажу и вывез из Парижа. Им удалось без осложнений пересечь границу, и вскоре они были уже в Вене, где их приняла à bras ouverts баронесса Гримм, дальняя родственница герцогини.

Там, в Вене, Алексис покинул ее, посчитав свою миссию выполненной. А некоторое время спустя молодой русский дипломат, князь Шаховской, познакомившись с герцогиней на одном из многочисленных балов, случавшихся при австрийском дворе в то время почти каждый день, влюбился в нее без памяти и немедленно предложил ей руку и сердце. Так счастливо закончилась история, начало которой было столь тягостно и печально. Но каким образом аббату Кариа и Алексису удалось спасти приговоренную к казни молодую женщину, ни она тогда, ни я сейчас объяснить не в состоянии. На память об этой несчастной странице ее жизни остался у нее небольшой шрам на левом запястье, который она показала мне, слегка сдвинув широкий золотой браслет.

Кто и как нанес ей эту рану, она не знает. Однако в тюрьме рука была совершенно цела, а очнулась герцогиня уже с повязкой на руке. Алексис менял ее ежедневно, протирая рану каким-то бальзамом, пока та совершенно не зажила. Возможно, грубые тюремщики, приняв глубокий сон, вызванный действием жидкости из флакона аббата Кариа, за смерть, неосторожно волокли ее по полу тюрьмы, поранив руку и содрав кожу в нескольких местах. Но это лишь предположение. Алексис же в пору нашего близкого с ним знакомства никогда не рассказывал мне о том, что случилось, а тогда, в Париже, я сам ни о чем не спрашивал».


Когда я учился в альмаматери, не было ни одного преподавателя, от ассистента до профессора, который хотя бы раз в семестр не произнес две фразы: «растекаться мыслию по древу» и «врать как мемуарист». В результате я не только произнести, слышать их не могу. Но сейчас, читая эти мемуары, я понял, насколько бывает справедлива пошлость. Этот француз, похоже, постарался и написал книгу иллюстраций к «Своду банальностей исторической науки». Хорошо бы, кстати, такой составить. Пока я размышлял, не заняться ли этим прямо сейчас, раздался телефонный звонок. На будильнике 23:45. И кого еще бес под локоть толкает? Ну, собственно, вопрос-то риторический.

— Ну, привет. Не разбудил?

— Нет, Глеб Борисович, работаю.

— Отзыв пишешь или так, за призраками гоняешься? Смотри, мне отзыв на следующей неделе нужен. А следующая неделя через десять минут наступает. Хоть всю ночь пиши.

— «Дао путь постоянен, в недеянии он пребывает, но нет ничего не сделанного им».

— Ну-ну. «Достойные слова не могут быть красивы. Красивые слова достойными доверия быть не могут». Так или не так?

— Так, Глеб Борисович. Но не так. В общем, будет вам отзыв во вторник, подписанный и заверенный, по всей форме.

— Подожди, очки надену…. Так, во вторник защита. Мишка Семипятников докторскую защищает. Он твой однокурсник?

— Нет, годом младше, кажется.

— Вот, а ты все колокольчики собираешь. Сотню-то собрал?

— Нет еще. Но близко.

— Музей открой.

— А что, в музеи кто-то ходит?

— И то верно. Не открывай. Докторскую пиши.

— А что…

— Стоп, сбил ты меня. Я зачем очки надел? Чтобы расписание смотреть! Значит, так, вторник отпадает. В среду учений совет, тем более отпадает. Но в четверг ты должен быть у меня с отзывом, как этот… хрен.

— Штык.

— А какая, на штык, разница? Все фаллические символы.

И трубку положил.

Про диссертацию-то я действительно забыл. Ну что же, ночью не ночью, а завтра с утра сажусь за отзыв, чтобы к двум часам в ректорат успеть на подпись положить.

И, уже впадая в сон, я вдруг осознал, к чему меня Шлецер с утра донимал. Видел я ту поэму раньше. Три года назад. Я тогда историографическую статью писал для какого-то сборника. И в «Историчке», точнее, в отделе редкой книги, заказал «Изображение Российской истории» Шлецера. Выдали мне ее в конволюте, то есть переплетенную под одну обложку с несколькими брошюрами. Там-то и была поэма. Точно.

ПОНЕДЕЛЬНИК. УТРО И ДЕНЬ

Шесть утра. Привет, вам одно новое сообщение. Судя по времени передачи (22 минуты), что-то очень важное. В 6:22 ворона улетела. К сожалению, ни одно из моих устройств не поддерживает этот формат, а программу перевода я загрузить не сумел. Так что это сообщение осталось нераспознанным. Как и предыдущие шестьсот сорок одно за последние семь лет.

Зато, проявив завидную силу воли, я заснул опять и проснулся в половине десятого с головной болью и отвращением ко всякой деятельности, кроме пассивного, но тотального неприятия мира. Тем не менее: кофе, анальгин, душ, кофе. Кофе. Голова прошла, отвращение усилилось. Но есть такое слово «надо». Или два слова? На до. Положить на до. Хорошо бы положить. Или над о и под о. А можно еще внутри о. Где я, видимо, сейчас и нахожусь.

Так, хватит. Диссертацию на стол. На нее лэптоп, чтобы не возникло желание открыть и прочитать. На лэптоп чашку кофе. Стоп, никакого кофе. Крышку открываем, директория «Отзывы», новый файл «Storina». Один час четыре минуты мучений, и посылаем файл на печать.

ОТЗЫВ НА ДИССЕРТАЦИЮ Л.В. СТОРИНОЙ «МОСКОВСКОЕ МАСОНСТВО И ДВОРЯНСКОЕ ОБЩЕСТВО КОНЦА XVIII–I ЧЕТВЕРТИ XIX ВВ».

Диссертация Л.В. Сториной представляет собой конкретно-историческое исследование, проведенное в рамках значительно более обширной темы, начало разработки которой относятся к середине XIX в. Но только в последние 10–15 лет она приобрела черты самостоятельного направления научной мысли междисциплинарного характера, поскольку для ее изучения требуется использование специфических навыков гуманитарного знания с привлечением достижений культурологии, исторической антропологии и политологии.

Именно в стремлении к синтезу различных форм и методов исследовательской деятельности и состоит главным образом новизна данной работы, поскольку после выхода ряда крупных монографий и энциклопедических изданий 90-х гг. XX и самого начала XXI в., как посвященных российскому масонству в целом, так и относящихся к заявленному в диссертации периоду, во «внешней» истории российского масонства, описывающей структуру, состав, формы деятельности и взаимоотношения с властными структурами государства, больших «белых пятен» почти не осталось.

В данной же диссертации в качестве предмета исследования выбран «комплекс культурно-исторических связей» масонов и российского дворянства (с. 4), что позволяет поставить и решить «на примере масонских организаций Москвы» ряд новых задач, таких как «степень зависимости российского масонства от комплекса богословских и политических идей», сложившегося в Западной Европе в XVII–XVIII вв.; «влияние православия на масонскую доктрину»; «формы проникновения российских национальных и дворянских культурных традиций» в, казалось бы, наглухо закрытые для влияний извне организации (с. 16); а с другой стороны, выявить формы и способы «культурного воздействия масонских обществ на дворянскую культуру» не в открытом для европейской культуры Петербурге, а в наследнице и хранительнице традиций русской национальной культуры — Москве. Последовательное решение этих задач ведет исследователя к достижению заявленной цели «выявления всего комплекса культурно-исторических форм трансформации идей и методов западноевропейского масонства в России конца XVIII–I четверти XIX в.» (с. 15).

Выводы по разделу историографии полны и дают ясное представление о состоянии в изучении данной проблематики (с. 21). Цель исследования и его задачи вытекают из анализа работ предшественников и находят свое воплощение в тексте диссертации. Точно, хотя и с некоторой неполнотой, указана методология научного исследования. Автор дает подробную характеристику источников, на базе которых проведено исследование, выделяя их группы и указывая на особенности и специфику каждой из них (с. 25–31). Логична и хорошо продумана структура диссертации, которая состоит из введения, двух глав, заключения, списка использованных работ и приложения, содержащего сведения об организационной структуре и составе масонских лож Москвы рассматриваемого периода.

Если же говорить о содержательной стороне исследования, то хотелось бы остановиться на нескольких принципиальных для автора теоретических положениях, заявленных во введении и раскрытых в основной части, главным образом во второй главе.

Первый тезис сформулирован при обосновании актуальности работы. Автор оправданно, на наш взгляд, сближает современную культурную ситуацию, для которой характерно увлечение мистицизмом и эзотерикой (как на бытовом уровне, так и в искусстве) с рассматриваемым в диссертации периодом истории, внося соответствующую поправку на элитарность масонства и массовость современных «новоязыческих» и «мистических» течений, получивших распространение в молодежной, и не только, среде (с. 2). Это сопоставление требует анализа и выявления причин сходных, хотя бы по внешним признакам, культурных процессов. Однако автор ограничивается упоминанием о теории fin de siècle (с. 3 и 71) и не идет в своих рассуждениях дальше.

Между тем культурная ситуация в Европе тех эпох, когда либо возникало активное масонство (начало XVII в.), либо увлечение эзотерикой впервые стало массовым (рубеж XIX–XX вв.), а также в наше время, действительно однотипная. Но вызвано это не условным (то есть придуманным) делением на века, отсчитываемые от никому в точности не известной даты, а качественными сдвигами в сознании. Суть этих сдвигов можно передать следующим образом: резкое, по историческим меркам, упрощение культурных форм. Социальная основа этого явления — длительный и многостадиальный процесс урбанизации общества. И не поэтому ли время расцвета российского масонства (последняя четверть XVIII — первая четверть XIX в.) точно совпадает с первым этапом урбанизации в нашей стране?

В социально-культурной сфере этот процесс выражен в том, что человек теряет необходимость во многом разбираться и самому многое уметь. Каждый все более сосредоточивается на одной общественной функции, приобретая навыки в крайне узком спектре, продавая их и покупая себе то, что ранее должен был, а значит, мог и умел сделать сам. Остальные же навыки (от умения строить дом до хорового пения) становятся культурным рудиментом. Одновременно нивелируется понятие мастерства, то есть уникальности профессиональных навыков, что, кстати, является причиной гибели некоторых видов искусства, например — живописи, и целого класса профессий, связанных с ручным трудом, а в недалеком будущем — профессий педагога и врача в том виде, в каком их понимают сейчас.

Упрощая мир вокруг себя, человек одновременно упрощает и свой внутренний мир, что приводит к появлению поп-культуры, поскольку это та разновидность деятельности, которая создает видимость мастерства при отсутствии такового у производителей культурных форм. Сложная, мастерская культура — это не только и не столько труд автора, сколько труд узнавания, понимания, прочувствования и сочувствия со стороны читателя, слушателя, зрителя. Это знание того, что заложено в любой культурной форме, а значит, постоянный труд учения. Поп-культура позволяет создавать иллюзию узнавания при отсутствии знания и иллюзию чувств при наличии одних лишь рефлексов. При этом возникает интереснейший феномен: человечество не хочет подавать виду, что не испытывает потребности в труде и стремится лишь к легкости и простоте. Вследствие этого возникает поп-наука (особенно распространена поп-история), поп-религия, поп-идеология — упрощенные до предела (а значит, ложные) формы человеческого знания.

С другой стороны, формируется тенденция к сохранению сложности и богатства культуры в отрыве от масс, то есть к усилению ее элитарности. В некоторых сферах жизни это дает эффект схлопнувшейся раковины (классическая музыка, православная церковь). В других — эффект «закрытого клуба» (академическая наука, общества собирателей-коллекционеров). Но иногда возникают сообщества культивированной сложности. Именно таковым, как представляется, было масонство. Усложненная структура (до 90 градусов посвящения); многообразие и труднодоступность внутренних связей (ритуал); герметизм знания (как богословского, так и алхимического); крайне непростой способ достижения цели (нравственное самоусовершенствование) — все это свидетельствует о сознательном стремлении избежать простоты культурных форм. И более того — противостоять экспансии простоты (упрощенности, бедности) во все сферы человеческих отношений.

Поэтому, соглашаясь с тем, что изучение масонства может прояснить и сегодняшнюю культурную ситуацию, хотелось бы предостеречь автора от сближения современной мистики (даже сегодняшнего масонства) с тем масонством, которое можно было бы назвать историческим. Это не значит что сегодня невозможно стремление к сложности (существует же например, движение slow food, в противовес fast food), но при деградации (демократизации, упрощении) элитарной культуры прежняя масонская сложность невозможна.

Первая глава диссертации «Масонские организации в Москве конца XVIII–I четверти XIX в.» представляет собой тщательное и, можно сказать, дотошное выявление (в том числе и с привлечением десятков архивных источников) состава масонских лож (с. 62), их организационной структуры, способов взаимодействия между собой и методов деятельности по совершенствованию структуры, церемониала, приему новых членов (с. 92—101). Здесь автору удалось сделать несколько важных уточнений и дополнений конкретно-исторического характера к тому, что уже известно из работ других исследователей. И одного этого в соединении с важными материалами, представленными в Приложении (с. 193–207), достаточно для того, чтобы признать диссертацию состоявшимся самостоятельным научным исследованием.

Тем интереснее попытки обобщения полученного материала в свете заявленной темы и предмета исследования, предпринятые во второй главе «Масонская доктрина и культурные традиции московского дворянства конца XVIII–I четверти XIX в.». Своеобразным рефреном всей второй главы служит тезис о том, что масонство представляет собой чистую форму, настолько прозрачную, что она перестает различаться при наполнении ее любым содержанием. Первый раз эта мысль высказывается еще в разделе, посвященном историографии, при характеристике действительно полярных мнений историков о том, чем было масонство в России, можно ли его именовать силой прогрессивной или, наоборот, глубоко реакционной (с. 16–17).

Затем, уже во второй главе, автор высказывает мысль о том, что глубоко индивидуальная работа духа по самоусовершенствованию не может быть совместима с общественной практикой масонов, в том числе и с ритуалом, принятым в большинстве масонских лож (с. 119). А это, в свою очередь, ведет к подмене содержания формой, если в масонстве вообще можно найти содержание. Далее в диссертации утверждается, что различие интересов, с которыми шли в ложи представители российского дворянства (и не только они), не позволяет выделить сколько-нибудь общих целей масонского движения (с. 154).

Наконец, автор формулирует афористичный, но сомнительный с научной точки зрения тезис: масонство — идеально организованная пустота, готовая форма, которую каждый может наполнить собственным содержанием (с. 170). Таким образом, одно из ключевых положений концепции автора состоит в том, что масонство было востребовано в России именно как чистая форма, не обладающая никаким содержанием и тем самым полезная всем, кто хотел общественной самоорганизации: мистикам, авантюристам, карьеристам, просветителям, декабристам, скучающим российским прожигателям жизни, иностранным агентам и многим другим. И именно поэтому правительство до времени его терпело. Как только форма наполнялась каким-либо содержанием (вне зависимости от его характера), она признавалась вредной и ее официально запрещали. Сначала Екатерина II, затем ее внук Александр.

Позволим себе не согласиться с этим положением. На наш взгляд, масонство обладало (в то время) собственным содержанием. Если бы этого не было, то оно очень быстро стало бы клубом по интересам, а не целью жизни многих замечательно умных, образованных и талантливых людей, составлявших и совершенствовавших уставы масонских лож, переводивших масонские произведения на русский язык, писавших поэмы и трактаты масонского содержания. Примеры приводить здесь не будем, они во множестве содержатся в диссертации. Укажем лишь, что, на наш взгляд, содержанием масонства от его возникновения и по крайней мере до середины XIX в. была тайна, сокрытая многосложностью явных проявлений масонской жизни.

Именно тайна была тем полем, на которое как магнитом тянуло людей, не только молодых, но и многое повидавших и многого достигших. Это тайна особого знания, не подвластного ни механицизму естественных наук, ни упрощенности массового сознания, ни бюрократической рациональности власти, ни даже художественному чутью поэта. Она не была и не могла быть раскрыта, потому что раскрытая тайна — не более чем оксюморон. С ней произошло лучшее, что могло произойти, — она была забыта, и были заброшены пути, к ней ведущие. Поэтому, как представляется, во времена поиска тайны масонство вышло на уровень великой культурной традиции, но не смогло на этом уровне удержаться и деградировало (упростилось) вместе с массовым сознанием.

То, что текст диссертации вызывает стремление к полемике, следует считать одним из достоинств работы. В качестве же недостатка отметим практически полное отсутствие в историографической части диссертации советского периода развития отечественной исторической науки. Автор, идя по пути многих современных молодых ученых, утверждает, что в советское время тема, ее интересующая, не изучалась. Однако отсутствие специальных исследований по теме диссертации не означает ах отсутствия вообще. Нам достаточно сослаться на труды Фелицы Ивановны Тучкиной и Глеба Борисовича Охотникова, посвященные деятелям российского просвещения конца XVIII в., декабристам, общественному движению начала XIX в. В книгах в статьях зла ученых представлены два разных подхода, используемых в оценке российского масонства в советский период развития исторической науки. Первый подход требует характеристики масонского движения в России как реакционного, в полной мере обскурантистского. Второй выделяет в нем прогрессивные тенденции и рассматривает в первую очередь те стороны масонства, которые позволяют пусть осторожно, но все же сближать его с освободительным движением «декабристского» этапа.

В заключение отметим, что указанные недостатки и сделанные замечания не снижают ценности проделанной работы научного исследования. Представленная диссертация является самостоятельным и завершенным научным исследованием, разрабатывающим актуальную научную проблематику, имеющую теоретическое и практическое значение, отличается новаторской авторской позицией, научным поиском, вносит важнейший вклад в отечественную историческую науку, углубляет и расширяет научные знания по сложной и важной для современного общества теме.

Диссертация соответствует требованиям п. 8 положения ВАК «О порядке присуждения научным и научно-педагогическим работникам ученых степеней и присвоения научным работникам ученых званий».


Я перечитал отзыв, убрал из него упоминание о поэмах, вставил дату, заново распечатал в двух экземплярах, подписал, собрался и вышел, взяв портфель, но забыв зонт. А ведь ворона предупреждала меня, что дождь будет не сильный, но гадкий, к тому же с холодным ветром. Что в проводах троллейбуса номер двадцать восемь отключат ток. Что жадные водители маршруток будут набирать комплект пассажиров у метро «Парк культуры», а мимо моей остановки проноситься со свистом каждые десять минут. После третьей я решил, что метро — тоже вид транспорта, хотя внешне и напоминает изящно отделанную газовую камеру. И! Отзыв лег на стол секретарши в ректорате за пару минут до двух — и значит, не сегодня-завтра он будет заверен проректором по науке. Вот тогда-то я его и заберу. А сейчас мой девиз: портфель — метро — «Историчка».


Вообще-то литературу в отделе редких книг полагается заказывать в своем зале, а на следующий день с гордым видом шагать на пятый этаж, стучаться в закрытую изнутри дверь и получать заказанное в маленьком зальчике с пятью столами и двумя книжными шкафами позапрошлого века, у сотрудников отдела, принимающих у себя читателей с радушием антивирусной программы.

Поэтому я позвонил с дороги нашей бывшей аспирантке Машеньке, нынче Марии Львовне, заведующей одним из отделов «Исторички», и объяснил, что мне позарез нужна книжка. И прямо сейчас. Милая девушка. Лет пять назад, когда я был у нее рецензентом на предзащите, у нас все складывалось, складывалось, да не сложилось. Оно и к лучшему, мы до сих пор в прекрасных отношениях. Она обо всем договорилась, и по приходе моем в закуток на пятом этаже юноша в расписном свитере, осыпанном книжной пылью и перхотью, вынес мне конволют.

Итак: переплет картонный, на красном поле белые, синие и желтые завитки-барашки. Форзац кожаный с наклейкой, на которой надпись тушью иди чернилами, цифры «985». На обратной стороне, в углу, чернилами же — «9858» и фамилия, которая начинается на «Ч» или «У» и заканчивается на «скій». На первой странице печать — золотой овал. В нем золотые же буквы шрифта, похожего на готический: «Б. П. В. Ц.». Что скажете, Ватсон? Переплет не библиотечный. Сборник попал в «Историчку» из частного собрания, видимо, этого самого Ч-кого. Или из библиотеки организации с аббревиатурой БПВЦ. Логично, но что нам это дает? Решим потом, а пока рассмотрим, что там внутри. Несколько книг формата в 1/32 печатного листа.

1. Война Турецкая (отрывок из истории лейб-гвардии Измайловского полка, писанный оного полка бывшим Поручиком Н.И.К.). 1822 г.

2. Паломник Киевский, или Путеводитель по монастырям и церквам киевским для богомольцев, посещающих святыню Киева. Киев. 1842.

3. Устав С. — Петербургского вольного общества любителей российской словесности. СПб. 1819.

4. Изображение российской истории, сочиненное Г. Шлецером, С.-Петербургским, Гетингентским и Стокгольмским Академиком. Перевел с французского языка лейб-гвардии Измайловского полку Сержант Николай Назимов.

5. Ночной Соловей или Два жениха. Русская повесть сочинения Н.З.М. 1835.

6. Черты Ветхого и Нового Человека. М. В университетской типографии. 1818.

7. Ручная книжка или украинский эконом, изданный на новый 1820-й год Андреем Вербитским. В Харькове в Университетской типографии, 1820 года.

Семь — хорошее число. Но мне нужен номер шесть. Титульный лист такой же, что в купленном мной экземпляре и в том, что хранится в библиотеке альмаматери. Но дальше… madre mía! В книжке было 25 страниц. Я достал сканер, быстро (но равномерно) пробежался по строчкам. В поэме оказалось 67 строф. В два раза больше, чем в каждом из тех экземпляров, которые я держал в руках. Вот и последняя строфа целиком, она же — последняя строфа того варианта, который у меня уже был:

Моя мысль в бездне погрязает,

Мой дух желания томят;

Мой жаждет взор — изнемогает;

Но знаю я, Ты верен, свят,

О Боже моея надежды!

К тебе не тщетно вопию;

И слезы пламенные лью.

Получается, что в 1818 году в одной типографии отпечатали три разных варианта поэмы. Условно «первый» — для цензора. Он хранится в библиотеке альмаматери, с ним хорошо знаком Кербер. Столь же условно — «второй». Для руководителей масонской ложи «Вервь раскаяния»? Может быть, Делла, может быть. Этот экземпляр я купил на антикварном рынке. А Пол утащил с собой и канул в эту… Ну, надеюсь, все же не туда. А вот куда бы я его канул…

Сейчас передо мной лежит «третий» (хорошо бы последний) экземпляр. Этот-то для кого?

Я еще раз пролистал сборник. Не Ч-скому он принадлежал. Вот номер два: «Киевский паломник». В самом конце, на чистой половинке листа, надпись чернилами: «Сию книжку привез я из Киева в 1842 году брату Павлу, а по кончине его, последовавшей в 1850 году, взята мной в память его! Да упокоят его Господь в царствии своем! А я, надеюсь, и сам скоро с ним в Господе соединюсь! Николай Сафонов».

Еще номер четыре, тот самый Шлецер. На первом листе внизу чернилами надпись: «Павел Сафонов». Получается, что книги эти первоначально находились в библиотеке Павла Сафонова, а после его смерти брат Николай забрал их себе. Вы делаете успехи, Гастингс.

Я вернул книжку пыльному юноше, спустился в свой зал на второй этаж, взял книгу о русском масонстве XIX века. В разделе, посвященном 1802–1815 годам, в числе российских розенкрейцеров, последователей Н.И. Новикова, указаны П.Л. и Н.Л. Сафоновы. А еще девочка в диссертации называет Николая Сафонова в числе организаторов московской ложи «Вервь раскаяния». Ну-ка, ну-ка, возьмем еще энциклопедический словарь «Русское масонство». В алфавитном списке всех известных на сегодня русских масонов есть несколько Сафоновых. Вот Николай Илларионович Сафонов. Умер в 1817 году. Не тот. Его брат Петр умер в 1828 году. Уже ближе. А у Петра два сына: Дмитрий, умерший в 1844 году, и Николай, тоже, кстати, масон. Год рождения неизвестен (но, возможно, около 1790 года, поскольку в 1792 году родилась его будущая жена), а смерти — 1859-й.

Вот ему-то сборник и принадлежал после 1850 года и до 1859-го. Потом, неведомо какими путями, он попал в «Историчку», где о существовании поэмы не знают, поскольку она в каталоге не представлена. Ну что же, кое-какие факты я расковав, остается дождаться, когда мистер Вульф перестанет дуть пиво, возиться с орхидеями и начнет думать. А пока что я убрал сканер в карман пиджака и поехал домой.

ПОНЕДЕЛЬНИК. ДЕНЬ И ВЕЧЕР

Уже довольно давно я заметил, что обладаю одним странным качеством: на платформе метро останавливаюсь именно там, где будет дверь у вагона. Не знаю, за что мне такое счастье, но я с ним даже экспериментировал. Например, останавливался, потом делал три шага вправо или влево. Обмануть судьбу не удалось ни разу: двери открывались точно передо мной, даже если я вставал к ним спиной. Кстати, после одного такого эксперимента, получив портфелем по заднице, а острым носком туфли — по щиколотке, ставить опыты в метро я перестал. Но заметил, что я не один такой. Как-то, в очередной всенародный праздник, я наблюдал в метро за пьяным. Собственно говоря, праздника ждать было необязательно, просто так совпало. Он никуда не ехал по той причине, что глаза его были закрыты, голова мирно покоилась на плече, а изо рта стекала струйка слюны. Короче, он спал. Но при этом стоял на ногах и двигался. Дядечка был крупный, пузо вываливалось из брюк сантиметров на двадцать и влекло его вперед. От выпитого его шатало в разные стороны, но больше всего назад. Таким образом, он под тяжестью пуза делал два-три шага вперед-вправо-влево, но удивительным образом не заходя за ограничительную линию на платформе. После этого он останавливался и мирно спал, пока снова пузо не влекло его вперед. Пока я смотрел за его передвижениями, к платформе подошло восемь поездов. Так вот, первые семь раз двери открывались строго перед ним. А на восьмой его качнуло вперед, и он, не заметив этого, ввалился в вагон.

А недавно появилась порода метропаразитов, которые сами не могут определить, где будет дверь, но безошибочно вычисляют таких, как я или тот толстый счастливчик. Чаще всего это почему-то пожилые тетки с пакетами из магазина «Арбат-престиж». Они останавливаются со мной рядом, впритирку, и в момент, когда двери только начинают открываться, с изяществом белого носорога несутся к свободному сиденью. Вот и в этот раз ко мне притерся, как показалось, такой же любитель чужого счастья, только мужского пола. По крестьянской моде нынешних обитателей первопрестольной он был одет в кожанку и штаны, в своей идее именовавшиеся джинсами, но в современном исполнении, пройдя через умелые руки тайских мастериц, больше напоминающие казацкие шаровары пятого срока носки.

Поезд вышел из туннеля, и я уже приготовился минимизировать ущерб от неуемного желания моего казачка попасть в вагон первым. И тут вдруг почувствовал сильный толчок в спину, нелепо взмахнул руками и бухнулся на рельсы под визг, крики, брань, несшиеся с платформы, и гудение поезда, несшегося на меня. Единственное, что я мог сделать, — это растянуться плашмя вдоль рельсов, пока меня не переехало. Ну и растянулся. И еще полчаса лежал на бетоне, пока обесточивали пути, отгоняли поезд обратно в туннель, спускали кого-то вниз и, наконец, ставили меня на ноги, что удалось не сразу. Мне почему-то казалось, что я должен лежать еще, и более грубой ошибки в моей жизни, чем вновь принять вертикальное положение, я уже не смогу допустить никогда.

В конце концов я смог сфокусировать взгляд на двух милиционерах-близнецах — капитане лет тридцати пяти и того же возраста сержанте. Так мне по крайней мере показалось, поскольку видел я две пары красных щек, еще две пары меленьких бледных глаз, две кепки милицейские, два грустных и добрых носа, таких, какие бывают только у бассетов и вот еще, оказывается, у ангелов, загнанных волей провидения под толщу московских грунтовых вод.

Это они сначала положили меня на платформу, потом поставили на ноги, отвели в какой-то метрошный закуток, составили и дали подписать протокол о случившемся «несчастном случае на транспорте, именуемом Метрополитен» и потере портфеля, «кожаного, темно-коричневого, потертого, с документами профессионального и учебного содержания».

— Ну что, — толстые добродушные губы капитана зашевелились, как только он заметил, что в моих глазах появились первые признаки сознания, — в больницу поедем или здесь полечимся?

— Здесь.

Капитан кивнул сержанту, как кивают своему отражению в зеркале. Тот открыл сейф, вытащил бутылку коньяка «Dorvill selekt», наполнил до середины три пластиковых стаканчика и разделил на три части конфету типа «Цитрон».

— С рожденьицем, — сурово произнес капитан.

Сержант торжественно привстал. Мы выпили, зажевали

конфетой. У сержанта на верхней губе осталась полоска коньяка. Так у детей бывает. Только дети обычно коньяка не пьют. Они молоко пьют с пепси-колой.

— Анекдот слышал? — Капитан достал сигарету из пачки, но закуривать не стал. — Профессор выходит из кабинки сортира, брюки застегивает, оборачивается и говорит: «На сегодня все. Остальное — завтра».

— Смешно.

— Тогда повторить.

Мы опрокинули еще по полстаканчика. Сержант почесал в ухе с таким видом, будто говорил по мобильному телефону, и зевнул. Капитан похлопал меня по плечу, спросил, доберусь ли сам до дома, и, услышав мое утвердительное урчание, отпустил, пообещав держать меня в курсе. В курсе чего? Не знаю. В курсе.

Домой я пошел пешком, причем действия стакана коньяка не ощутил. Конфискованный был, верно, коньяк, паленый. Шел прямо по лужам и разговаривал сам с собой. Портфель жалко, говорил я себе, брюки рваные жалко, пиджак новый твидовый в мазуте. Да плевать мне на брюки, какого такого он меня толкнул? Какого? Какого? Какого?


— Какого? — сказал я вслух Полу, который ждал меня у подъезда вместе со своей верной «Буренкой». — Какого ты забрал поэму?

И еще ему сказал. И еще.

Журналистское правило Пола — сначала задай свои вопросы, обидеться успеешь всегда — неукоснительно сработало и в этом случае. Он не раздумывая ответил:

— Тридцатого, если не помнишь, а что с тобой? Ты отбил у хулиганов юную леди и теперь должен на ней жениться?

— В твои новости не попадет, — огрызнулся я, — вы мелкими пакостями не занимаетесь.

Мы вошли в мою квартиру. Пол поставил на журнальный столик колокольчик-ботало:

— С Кипра, давно собирался занести, пастухи подарили, полюбили меня там страшно.

Затем он занял стратегически выгодную позицию между баром и музыкальным центром, вытянув ноги до середины комнаты, поставил «The Survivors» и начал смешивать успокоительное, выдав при этом компактную, но набитую мелкими достоверными деталями историю о своем пребывании в Чечне в последние семь дней. Позвонили ему на мобильный утром в понедельник, разбудили и потребовали срочно выехать во Внуково, где уже стоял под парами самолет МЧС. Описание дыма из трубы Ту-154 и кочегара, высунувшегося в своей эмчеэсовской форме из иллюминатора, далось ему лучше всего.

Он прихватил, по его словам, первую попавшуюся под руку книжонку, доверяя моему безупречному вкусу, что было неприкрытой лестью, необходимой для того, чтобы приготовить меня к худшему. Два часа лету до Чечни поэма скрашивала его жизнь (ага, так я и поверил, в лучшем случае трепался всю дорогу с эмчеэсовцами, в худшем — проиграл в очко гонорар за еще не написанный материал). Со вторника по пятницу Пол доблестно освещал будни спасателей, боровшихся в горах с последствиями наводнения, вызванного селем, перегородившим реки сразу после землетрясения, спровоцированного неосторожным обращением с ракетами «воздух — земля» в ходе антитеррористической операции точечных масштабов (по сведениям МЧС) или терактами боевиков в горных селениях Ножай-Юртовского района (по информации ФСБ). А в ночь с пятницы на субботу, где-то в Аллахом забытом селе, их обстреляли эти самые боевики, после чего всех эвакуировали вертолетами, ночью, под утро, после трехчасового марша по огородам и каким-то кустам, в одном белье без вещей. Там-то в суматохе он оставил свою сумку: кожаную, походную, с фотоаппаратом, диктофоном, а главное, поэмой.

Рассказ сопровождался двумя порциями коктейля «Мой», смешанными Полом для нас обоих ввиду моей явной непригодности к каким-либо положительным действиям, и закончился неожиданным, но разумным предложением:

— Может, ты все-таки мазут с себя смоешь? А я пока в холодильнике у тебя холестеринчика поищу.

Ну что ж, книга, по-видимому, потеряна навсегда. Третий повод напиться за сегодня, если считать встречу с Полом и если поводы вообще надо считать. И поскольку на кухне при проведении действий, более сложных, чем варение сырого яйца вкрутую, я абсолютно бесполезен, самое правильное — передать все в руки Пола. Своим умением из ничего приготовить ЯСТВО он поражал еще в нищие студенческие годы.

Вообще-то состояние моего холодильника позволяло приготовить только одно, зато традиционное — со времен альмаматери — блюдо: яичницу на сале. Сам я ее никогда не делал (руки не оттуда растут), но много раз поедал и рецепт знаю. Сало надо нарезать мелкими кубиками и растопить на сковороде до состояния шкварок, после чего бросить на сковородку такие же по размеру кубики хлеба, а когда он впитает в себя жир — зеленый горошек из банки и мелко порезанный укроп. Причем режется весь пучок, как его связали на рынке. Яйца взбалтываются с добавлением имбиря, чая и коньяка (можно рома или бурбона, но не водки или джина). Затем болтанка выливается на сковородку и перемешивается практически все время приготовления, чтобы раньше времени не возникла корочка внизу. Именно этим (перемешиванием перед тем, как все окончательно перевернуть кверху поджаренным пузом и подать на стол, посыпав кунжутом) и занимался Пол, когда я вышел из ванной.

Одновременно он вел сложные телефонные переговоры с собственной супругой. Через две фразы до меня дошло, что он объясняет ей свое отсутствие в течение недели поездкой на машине к больной бабушке в деревню под Курском, непролазной грязью размытых дождем проселков, двумя проколами шин, осенним перекапыванием восемнадцати соток из сорока, невозможностью отыскать трактор и буксировочный трос в деревне без стольника или бадьи самогона. Ну и дырками в сотовой связи на полдороге к Курску, забытой дома подзарядкой для мобильника, бабушкиным девяностолетием и чем-то еще, произносимым в самую трубку тихим низким голосом с хрипотцой.

— И она этому верит? — вякнул я.

Пол показал мне жестом «заткнись, все в порядке», и я ушел натягивать домашние джинсы. И тут до меня дошло. Зараза Пол каждому из нас предложил ту версию, в которую мы готовы верить. Был ли он в Чечне? Был ли он у бабки? Может, он с девчушкой из отдела информации на Кипре неделю загорал. А поэму мою в номере под кроватью или в Ту- 54-м, только не эмчеэсовском, а какой-нибудь «Ямал-авиа», под сиденьем забыл.

И что мне теперь делать, скажите на милость? Вышвырнуть его пинком ноги или плюнуть на все в 13528-й раз и выпить с ним рюмку водки? Вопрос настолько риторический, что не был задан даже мысленно. Я надел джинсы, футболку и пошел есть яичницу, способную произвести впечатление только в горячем виде.

Кстати, о рюмке. После третьей, кажется, Пол, дослушав мои приключения, вдруг стал оглядываться по сторонам и как бы что-то искать. Я ему в этом не помогал, так что он вынужден был начать сам.

— Слушай, я тут, помню, снимал что-то на новую камеру.

Зараза, думаю, ты у меня сейчас за поэму утащенную попляшешь.

— Камеру? А, это то маленькое безобразие, в которое превратили великолепный инструмент XVII века, — камер-обскуру, магический и одновременно естественнонаучный…

— Да-да-да, то самое. И ради Бога, не надо лекций. Это безобразие стоит кучу денег, а я даже не успел его толком рассмотреть.

— Ты уверен, что оставил ее здесь? Что ты ее покупал? Что был здесь с камерой? Что улетел в Чечню? Что ездил к больной бабушке? Что копал в Чечне грядки? Что вертолет МЧС проколол шасси? Что под Курском мобильник не берет? Что у тебя есть мобильник? Что у тебя есть совесть? Что у тебя есть друг?

Пули с визгом вонзались около его подошв, но он так этого и не заметил. Пол подтянул ноги к креслу, потянулся к центру и поставил «Whiskey & Wimmen».

— Ответ: да, да, да, нет, нет, нет, нет, да, да, не знаю, да. И хватит злиться из-за ерунды. Ты сегодня чуть не разделился на три неравные части, а выходишь из себя из-за дрянной книжонки.

— На, получи свою игрушку. Я, может быть, из-за той книжонки под поезд и попал.

Пол поймал камеру одной рукой и тут же стал нажимать на кнопки, одновременно делая знаки, в которых не было ничего таинственного. Я налил.

— Смотри-ка, вон твоя книжка, только, правда, первая и последняя страницы.

Он протянул мне камеру. На экране отчетливо была видна последняя страница поэмы с нарисованным на ней колоколом.

— Слушай, Пол, этот кадр можно увеличить?

— А то. Вон в твоем Acer'е.

— Значит, так. Я сейчас иду за водкой в… холодильник. Когда я вернусь из… холодильника…

— С водкой?

— С водкой. Кадр с рисунком должен быть там и там. — Я ткнул пальцем в компьютер и принтер. — И не говори «нет». Это самое малое послушание за грех вранья. И забудем об этом.

Я удалился твердым шагом. Сочувствую соседям снизу. Иногда им приходится нелегко.

Когда я вернулся, звучала «I Got Some Help». Пол протянул мне лист бумаги, на котором был крупно отпечатан рисунок колокола и один мой палец. На юбке колокола отчетливо видна была надпись в две строки. Точнее, надписью можно было назвать только верхнюю строку. Там значились два слова: «Оть рождешя». На нижней строке не было ни одной буквы, только стрелки вверх или вниз и после каждой стрелки число. Выглядело это так:

↓ 5.1; ↓ 3.5; ↑ 17.5; ↑ 5.2; ↑ 10.1; ↓ 6.8; ↑ 7.2; ↑ 21.5; ↑ 11.9

На языке колокола тоже были цифры, расположенные в три ряда:

↑ 1.6.3

↓ 1.4.4

↑ 4.2.2,3

— Числа и мудрость одно есть, — единственное, что пришло мне в голову, пока я рассматривал рисунок.

— Это кто ляпнул?

— Августин.

— Блаженный?

— Он.

— Это ты блаженный, а не он. Водка греется, а мы тут заняты тенью хрена.

— Чем мы заняты?

— Хренотенью, вот чем. Затемненным контуром означенного, образующимся на земле или прочей какой поверхности при размещении означенного между ней и солнцем, а также иным, природным или рукотворным источником света.

— Это кто намудрил?

— Дионисий Ареопагит. «О природе вещей и явлений, или Божественный помысел во всем видимом и ощущаемом. Комментарии на Аристотеля». Книга 4, глава 12.

— Нет у него такой книги.

— Тебе видней. Но «нет» звучит слишком категорично. Может быть, так: в современном состоянии нашей исторической науки отсутствуют сведения об этом произведении Дионисия Ареопагита, но надежда на пополнение наших фрагментарных знаний о выдающемся мыслителе такого-то века заставляет ученых-мысленологов чего-то такое делать — на деньги главным образом зажравшихся олигархов, вынутые из карманов трудящихся всех стран.

— Или так. Ты мне только поясни: выражение «главным образом» туг к чему относится — к деньгам или к зажравшимся олигархам?

— Это как редактор решит. Правка текста есть процесс, имманентный природе означенного, воплощаемый в бесполезном вождении рукойпо пергаменту или же глиняной или вощеной табличке, или же по воздуху. Ibid. Книга 6, глава 2. А хочешь, я расскажу, почему в метро у тебя все кончилось так хорошо и иначе не могло?

И Пол в обычной своей манере начал вспоминать, как в шесть лет он увидел первый цветной сон в своей жизни. В этом сне я, Вася Сретенский, ехал на красивой машине (красный кабриолет — нуда, это не мой сон) по шоссе, обгоняя убогие машинки отечественного производства, выехал на встречную полосу и на полном ходу врезался в «Ладу». После этого Пол видел во сне уже себя, участвующего в моих похоронах. Много цветов, мужчин в серых костюмах и девушек в красных платьях. Я, по его словам, лежал в гробу довольный, улыбался ему и подмигивал. Причем, как запомнилось Полу, оба мы в этом сне приличного возраста, не дети.

(Спасибо. Это как раз то, что мне нужно сегодня. Лучший друг всегда найдет способ подставить плечо в трудную минуту.)

— Не помню я, чтобы ты мне говорил об этом сне.

— То-то ты машину до сих пор не водишь.

— Я не люблю автомобилей. По-моему, именно здесь прогресс пошел не в ту сторону. Появление автомобиля уничтожило разницу между кучером и пассажиром. Вот что мне не нравится. Раньше говорили «ругается как извозчик». И это значило, что так не ругается больше никто. Пассажир по своему статусу должен быть человеком культуры, точнее, культурности. Он представляет собой ценность, которую нужно переместить в пространстве, сохранив ее качества. А извозчик — существо по определению служебное, мелкое, лакейского происхождения. Автомобиль же каждого, кто садится за руль, переводит в состояние кучера, то есть лакея, со всеми его культурными признаками: пьянством, грубостью, угодничеством перед полицией, жадностью и…

— Премного благодарны, барин.

— О присутствующих…

— …aut bene, aut nihil. Такты недослушал. На позатой неделе брал я интервью для одного научно-непопулярного издания у физика, настоящего доктора наук, занимающегося чем-то таким, что я сейчас выговорить не возьмусь. Он мне на диктофон много чего наговорил, да я никак расшифровать не соберусь. А между делом рассказал одну свою теорию насчет снов. Это последняя?

— Ну, еще виски есть, коньяк, ром…

— Хорошо, тогда расскажу — и к кофе.

Теория этого физика, если Пол его на ходу не придумал, состоит в том, что в каждый конкретный момент времени одновременно существует несколько параллельных миров. Он называл их «слоями реальности». В них, в этих слоях, параллельно живут одни и те же люди, но история в каждом своя. Таким образом осуществляется поливариантность мира и человеческой истории, как выразился то ли физик, то ли Пол. Сон — переход из одной реальности в другую. Заснуть в этом мире — значит проснуться в каком-то другом. Там человек живет в тех же обстоятельствах места и времени, но совершает поступки, какие до сна не мог. Или не хотел.

Поэтому он может во сне выбрать крутую работу, жениться на девушке, к которой не решился подойти на танцах в десятом шассе. Или попасть на войну, которой избежал, поступив в институт, и стать инвалидом. Или петь у метро. А может выиграть по лотерейному билету или уйти в бизнес и купить себе красный кабриолет. Все это реализация возможностей, возникающих в этой жизни.

— Ты не обращал внимания, как часто люди, только что проснувшиеся, бывают хмурыми или ошарашенными, а то и просто дикими?

— Я тут не часто вижу только что проснувшихся людей. Тараканов чаще.

Пол меня, похоже, не слышал.

— Это они к новой реальности привыкают.

Тот физик еще говорил Полу, что смерть в одной реальности не означает прекращения существования человеческой личности в других. А длительная задержка в одном из слоев реальности может привести к отсутствию в других. Это объясняет и клиническую смерть, и летаргический сон. При этом время в разных слоях реальности течет неодинаково. Поэтому сон позволяет поучаствовать в «опережающем» или «запаздывающем» развитии жизненного сюжета. Значит, сохраненный в памяти сон помогает объяснить прошлое или предсказать будущее.

— Ну, вспомни, — воззвал ко мне Пол. — Ты же сам во сне увидел, какие вопросы по истории будут у меня на вступительных экзаменах. А наутро пришел и, пока я завтракал, дал мне все ответы. Я поехал на экзамен и сдал на «пять».

— Быть того не может.

— Узнаю профессиональную память историка. Ты хоть помнишь, как звали Всеволода Большое Гнездо?

— Дмитрий Георгиевич его звали.

— Ну, правильно: это ж не с тобой было и не в твоей реальности. А я тебе вот что скажу: кому суждено погибнуть за рулем кабриолета, того поезд метро не переедет. Ты, главное, почаще в компьютерных гонках участвуй и за руль не садись в этой реальности.

— В компьютерных гонках «Лады» не участвуют.

Пора было менять программу вечера. Я пошел варить кофе. Пол зарылся в диски.

Когда я вернулся с подносом. Пол с обычной своей бесцеремонностью копался в моем Acer'е.

— Это твоя поэма? Из-за нее сыр-бор?

— Это один из вариантов. Или часть, выделенная из большой поэмы с какой-то целью, может быть, для того, чтобы цензуру пройти. А вторую часть ты увез.

— Ну, извини.

— Ничего, я нашел всю целиком, только это проверить надо.

Я достал сканер, и мы закачали большую поэму в лэптоп.

— Смотри-ка, — Пол прокрутил колесико мышки, — в поэме шестьдесят семь строф.

— Нуда.

— В каждой строфе десять стихов.

— Ну, пусть так.

— А последняя строфа в шесть строк.

— И что?

— А то, что шестьдесят семь умножить на десять — равно шестьсот семьдесят этих самых стихов или, если хочешь, строк. А в последней строфе не хватает четырех. Всего-навсего шесть строчек. Шестьсот семьдесят минус четыре — равно шестьсот шестьдесят шесть. Шутник был автор.

— Это не шутки. Если бы он с полным вариантом в цензуру пошел…

— Ну не пошел же. Где тут у тебя официальный текст, он же вариант А?

— Почему А?

— Потому что явный. Тайный будет В.

Мы сопоставили полный текст поэмы (назвав его вариант С) с тем, что я скопировал в библиотеке альмаматери, и выяснили, что пропавший вариант (В) начинается с третьей строфы большой поэмы. Пол снова вывел на экран Acer'а вариант С, выделил первые две строфы и нажал на DEL.

— Слушай, а проверить мы это как-то можем?

— Можем, ты же первую страницу тоже заснял. Давай ее сюда.

— Получите. Она, третья строфа.

Мы очистили «большую» поэму от всех строф варианта А. И на экране компьютера осталась она — «Молитва Иуды».


[файл «Поэма-2»]

Вариант В

Для странника в юдоли темной

Возжег Ты, Боже, свет ума:

Но свет сей, от тебя возженной,

То облежит сомнений тьма;

То кроют облаком напасти;

То гасит вихрь иль буря страсти.

Небесные сии лучи

Хоть редко иногда мелькают,

В другой раз вовсе исчезают,

И я блуждаю как в ночи.

Воображение живое, —

Сей тонкий, мой любимый льстец,

Являет щастье мне прямое;

Где к гибели ведет конец.

Мои обманывая взоры,

Распутья кажет, ставит горы

Ко благу на прямом пути.

Он златом пропасть засыпает,

Цветами бездну прикрывает;

Коль я хочу на зло итти.

Насилием жестокой власти

Наскучив в духе я своем,

Хочу владычественной страсти

Низвергнуть тягостный ярем.

Она внутрь скрывшись умолкает,

И вдруг страсть снова возникает

Несметная сия чреда

Ту власть дает им надо мною,

Что став их наконец игрою,

Пути не вижу и следа.

О как я сам себе превратен,

Одно превратное любя! —

Как сам себе я непонятен,

Быв непохож сам на себя! —

Страх добродетели начало;

Чего тогда недоставало,

Теперь без меры то во мне.

Все странности во мне опасны,

Противоречия ужасны.

И крайности всегда одне.

Сей час до расслабленья нежен,

И вдруг суров жестокосерд;

Сей час я вовсе безнадежен.

И вдруг в себе уверен, тверд;

Но твердости одна минута

И после скорбь сомнений люта

Всю внутренность мою грызет.

Скорблю, коль мира благ лишаюсь, —

Скорблю, коль к ним я прилепляюсь:

Тогда Тебя со мною нет.

Коль сердце так во мне растленно,

И ум блуждает в слепоте;

Болезни тлеет тело бренно,

Дни исчезают в суете;

Коль шаг мой каждый — заблужденье

Мой каждый взор — есть преступленье;

Коль суету творений всех

В себе самом я заключаю;

Что я, и что в себе вмещаю? —

Увы! — ничтожество и грех!

Я весь ничтожество — но внемле

Мой вере с гордостию ум:

Советом мудрых не приемлет: —

И тьма его глубоких дум,

Его парения игривы.

Его искания пытливы, —

Все — суемудрие одно,

Они питают дух мятежный:

Но погашают чувства нежны:

Все сердце в них иссушено.

Душа в живых уже полмертва,

И скудный дряхлых дней конец, —

Сия ль Тебя достояна жертва?

О нет! — забудь щедрот отец!

Моих дней юных преступленья

Исправит лишь чудотворенье.

И в цвете лета моего

Перероди меня, Зиждитель!

Будь мой отец и обновитель

Пошли мне Духа Твоего!

Коль истины не постигаю:

Постигну ль правые пути? —

Коль сердца своего не знаю;

Могу ли истину найти? —

Не видя истины и тени,

Я сплю во мраке смертной сени,

Или средь чуждыя земли

Блуждаю так, как бессловесной.

Отец премудрости небесной!

Мне духа мудрости пошли.

Чтоб вечно вежды не смежая,

Мой взор я устремлял к Тебе;

И всю надежду полагая

В Твоей божественной судьбе

Своей внимать отрекся воле.

На внутреннем моем престоле,

О Боже! царствуй Ты Един;

Чтобы во мне какой доброты,

Кроме святой Твоей щедроты,

Я не мечтал других причин.

Клянуся быть Тебе покорен;

Но лишь противное что зрю, —

Уже судьбою недоволен,

Уже скучаю и скорблю.

О самолюбие жестоко!

Как ты проникнуло далеко

В изгибы сердца моего.

О Боже, Боже милосердный!

Дай мне терпения дух твердый,

Влияньем Духа Твоего.

Льзя ль Бога не любить всем сердцем

И всеми силами души? —

Но скрою ль что пред сердцеведцем?

О Боже! ты мне поспеши:

Ужасно для моей природы, —

Любительницы злой свободы

Отречься от любви своей.

О Боже моего спасенья!

Дай дух мне кротости, смиренья;

Мятежник да умолкнет сей.

Какая гибельная бездна

Всех зол в душе моей лежит?

Понятиям моим невместна.

Какая-то мне тайна льстит,

И в самой кротости, в смиреньи,

В самом себе уничиженьи.

Ах! только гордости покров.

Сие есть душ чистейших свойство,

Сие прямое благородство

Духовных, истинных сынов.

Нет! Нет! Исчезни, мысль безбожна.

В ком душу дух Твой возродил,

О Боже! кротость в том не ложна:

Тот все свое уничижил.

Так в сердце Ты мое приникни,

В нем Духом все Твоим проникни

И в прах кумир мой сокрушай.

Да помню, чувствую миг каждый,

Что грех есть сущность Духом правды,

И соружается душа.

Мудра есть фарисейска сила.

О Боже! Дух Твой все творящ,

Простя в начале тонки крыла.

Как голубь над гнездом сидящ,

Носился ими помавая, —

Себя с твореньем не сливая,

Жизнь мертвой бездне сообщил.

Так духа силу неизследну,

Да оживит во мне тьмы бездну,

Яви на мне, о Боже, сил!

Моленье детское, простое

Достойно Всеблагих Небес,

Моленье чистое, святое

С потоками горячих слез.

Но я чрез многие уж годы

Не знаю, сколь целебны воды

Простертых к небесам очей.

Так чувства все мои увяли;

Так сердце мне болезни сжали,

Иль пламень иссушил страстей.

Пусть сердце я ношу холодно;

Пусть сухость чувствую в себе

И запустение бесплодно:

Но Боже! я молюсь Тебе.

Молюсь — для теплого моленья,

Пошли мне духа умиленья,

Молиться сердце научи.

Моих усилий тщетна мера;

Душе заграда только вера,

Из камня воду источи.

Молюсь и буду я молиться

Дотоле, Боже! пред Тобой;

Доколе слух твой преклонится

Моим стенаньем и мольбой.

Доколе сердца к обновленью,

Души растленной к возрожденью

Мне духа твоего пошлешь. —

Мое надеянье не ложно;

Во век то будет непреложно,

Что ты единожды речешь.

Пошлешь — как рек — с Преторией сферы

Мне Духа, Боже! Твоего:

И тьму разгонишь светом веры

Внутрь бездны сердца моего.

Не веры мертвой и холодной

Сухой и суетной, бесплодной,

Которая, как зимний луч,

Лишь на поверхность упадает;

Или как молния блистает,

Во мраке исчезая туч.

Твоей то благодати дело,

Чудотворением мудра,

Чтоб Истина во мне горела

Желаньем чистого добра.

Чтоб знаменье скорбей святое

За иго я считал благое

И все с любовью принимал:

Чтоб дух покорности, смиренья

И кроткого к себе терпенья

Воззреньем на Кресте питал.

Воззрю на ребра прободенны

Точащи жизни питие: —

Сквозь раны кровью обагренны

Здесь узрю сердце я Твое

Щедрот исполненное вечных,

И Благ, о Боже! безконечных, —

Кто ж благости причастник сей?

Я — червь ничтожный — насекомо,

Гордыней к мятежу влекомо

И против благости Твоей.

Не слезы буду лить искусства,

Иль на мгновение одно

Внезапно тронутого чувства,

Которым свойства не дано.

Росы небесной, животворной:

Не слезы зависти притворной;

Иль в низких что родит душах

Пристрастье к твари непомерно,

Иль малодушие безверно,

Иль месть бессильна, рабский страх.

Такие слезы безотрадны. —

Всещедрый Боже! пред Тобой

Пролью я слезы благодатны

Любви признательной, живой.

Дохнешь — и потекут вмиг воды

Увядшей на лице природы;

Все нову жизнь приимет вдруг.

Полмертвы чувства оживятся;

Душа и тело воскресятся;

Возстанет к свету падший дух.

Тогда, как солнца взор орлиный,

Мой будет, Боже! взор вперен

К востоку Твоея святыни;

И дух желаньем устремлен

К Твоим божественным урокам,

Как странник в жажде вод потокам.

Тогда спасенья чашу я

И хлеб — Твой хлеб приму небесный,

Пролью ручьи в восторге слезны.

Тебе, о Боже! песнь поя.

Ни злата мне тогда сиянье,

Ни блеск честей не будет льстить,

Ни бренных прелестей блистанье:

Мой будет дух горе парить.

И чем путь странника прельщает,

Коль он отчизну вображает? —

Так на земле и я пришлец;

Мое на небесах все благо,

И там — и там мне нет инаго,

Кроме Тебя, любви Отец!

Умом и сердцем погруженный

Во всеобъемлющей любви:

От духа в нову жизнь рожденный

В святой Спасителя крови.

Любить я всех, как братьев, бузу;

Его примера не забуду;

Добро злодеям сотворю.

Благословлю меня клянущих,

И миром встречу брань несущих,

Молитвы за врагов пролью.

Не позавидую лукавым,

Их блеском щастия прельщен;

Но буду ревновать я правым,

Их светом доблестей пленен;

Не для своей корысти, славы

Священны соблюду уставы,

Но имя чтилось чтоб Твое.

Моя же будет честь, блаженство,

Ты, Боже! благ всех совершенство,

Ты, все сокровище мое.

Так! все тогда мир обещает

Неоцененно благо — мир;

Все радость чисту предвещает.

Когда разрушит мой кумир, —

Мне вера ставит наказанье

Твое всеждущее дыханье;

Когда своим мне Духом Ты

Растленну обновишь природу,

Душ чистых возвратишь свободу

И дар невинной простоты.

Тогда не буду утешений

Нигде, кроме Тебя, искать:

Моих источник услаждений —

Твоя лишь будет Благодать.

Меня зол не потопит море.

Возстанут тучи бед — и вскоре

Разсеет их Твой луч един, —

Одно мое воспоминанье,

Что я Твое есмь достоянье,

Что Ты Отец — и я Твой сын.

Душе заграда только вера,

Жить буду, Твой закон храня;

Ты искушенный выше меры,

Отец! не нашлешь на меня.

Паду — и в тот же миг восстану,

Весь пред Тебя в слезах предстану;

И взор опять Твой — быв прощен

Во свете узрю лучезарном,

И буду в сердце благодарном

Любовью большей распален.

Твою испытывая благость

В моих падениях Творец!

Мою в Твои щедроты слабость

Повергну вовсе наконец,

И весь Твоей предамся воле.

Не будет мне закона боле,

Кроме Твоей любви святой;

Пророка и его науку

Приму, Твою лобзая руку,

Утешен тем, что весь я Твой.

Меня не позабудешь, Боже!

Наука преблаженна, да!

Пойду ль, возлягу ли на ложе,

Со мною будешь Ты всегда.

Ты свет — я озарюся светом;

Ты истина — Твоим советом

Наставлен, буду вечно жив;

Ты свят — я освящусь Тобою;

Ты благ — спасусь Твоей судьбою,

Путь правды верой совершив.

Чем дальше мысли углубляю

В сокровище Духовных благ:

Творец! тем больше ощущаю,

Сколь беден я и слеп и наг.

Твои ж щедроты неизследны,

К Тебе зову из мрачной бездны:

Пошли мне Духа Твоего.

Он там, где хощет, жизнью дышит;

Сердцами кротко к благу движет:

Он жизнь, Он есть душа всего.

Коль узники так жаждут света

В последние их уж часы,

Или земля под зноем лета

Прохладной вечера росы,

То умираю я от жажды.

Твоей я жажду света правды,

Дождя Твоих, о Боже! благ,

Твоим был обнадежен словом. —

Поставь меня во свете новом,

И ороси иссохший прах.

Пол читал поэму так, как он обычно это делает: медленно, пережевывая каждое слово своими большими губами, закладывая ее на хранение.

— А знаешь что? В таком виде она производит впечатление. Не скажу точно какое, но производит. Давай доведем дело до конца и посмотрим, что он там зашифровал.

— А как мы это сделаем? Стрелки вниз и вверх, положим, указывают на то, сколько надо отсчитать строк или строф.

— Строф, строки, через точку.

— Пусть так, но у нас нет точки отсчета.

— Как нет? А это вот: «от рождения». Находим в поэме «рождение» и начинаем отсчет. Но сначала пронумеруем строфы, а то автор не озаботился.

Мы так я сделали, но слова «рождение» в поэме не было.

— Ничего страшного. — Пол, похоже, воспринимал наше занятие как квест. — Нет таких крепостей, которые нельзя было бы взять с помощью глотка «Famouse Grouse». Строфа 8. «Перероди меня, Зиждитель». Строфа 18. «Души растленной к возрожденью».

— Во-первых, натяжка, во-вторых, предпоследняя стрелка показывает 21 вверх. Мы со свистом вылетаем за пределы поэмы. Если строфами считать.

— А если первая цифра обозначает строку, а вторая — букву или знак?

Мы принялись считать. В варианте с восьмой строфой получилось: КИ-(Н)СВСЕАИ, в варианте с восемнадцатой — ПКЕОП,(Б)НРЛ.

— Бред какой-то.

— А ты чего хотел?

— Я хотел заклинание. Типа «сим-сим» или «у-зенон». А это же произнести невозможно! Слушай, давай вернемся к первой мысли — строфы-строки. Может, он чье-то рождение зашифровал?

— Может, свое.

— А ты знаешь дату его рождения?

— В общем, да. 22 января 1763 года.

Мы стали искать строки, отсчитывая их от 22-й строфы.

Получилось так:

Не позавидую лукавым

И чем путь странника прельщает

Но твердости одна минута

Пусть сухость чувствую в себе

Льзя ль Бога не любить всем сердцем

Растленну обновишь природу

Нигде, кроме Тебя, искать

То кроют облаком напасти

Дай мне терпения дух твердый.

— Ну что же, вполне связный текст. Я что-то тоже в себе сухость чувствую.

Пол бодрился, но и он, и я понимали, что обе наши попытки провалились. Иных вариантов решения задачки не было. Поэтому по общему согласию мы порешили закончить вечер рюмочкой конька «Grand Breuil XO». Дабы растленну природу все-таки обновить.

Другими словами:

Дитя, сестра моя,

Уедем в те края,

Где мы с тобой не расставаться сможем;

Где для любви века,

Где даже смерть легка,

В краю желанном, на тебя похожем.

ВТОРНИК. УТРО

Сегодня или никогда. Во-первых, мусорное ведро, во-вторых, пакет целлофановый с бутылками и банками. Неделю уже не выносил, а такого настроения еще недели две может не быть. Так что гори все синим пламенем, я иду сор выносить. А Пол пусть дрыхнет, проснется — сам знает, что нужно делать и где что найти. А вот кассету, или дискету, или на что там цифровые камеры записывают свои цифры, я вытащил и спрятал. Мне с поэмой не повезло, я сам ее купил. Пола втягивать не хочу.

Мусор выбросил, портфель забыл. Вернулся домой за портфелем, вспомнил, что потерял его в метро. Сел горевать, потом встал, пошел на работу. У метро вспомнил, что текст лекции так и лежит в столе. Я ж без портфеля. Вернулся, взял бумаги, схватил машину и не опоздал! Ну почти.

Студентов в аудитории — поменьше, чем неделю назад, но подходят, а значит, здороваются друг с другом, новости обсуждают. Надо бы их чем-нибудь огорошить, внимание привлечь. Может, доску уронить? Ладно, хватит мечтать, поехали.

Сретенский В. М. КУЛЬТУРА ВОСКРЕСЕНИЯ И ХРИСТИАНСКАЯ ТРАДИЦИЯ [конспект лекции]

Когда я подбирал название для сегодняшней лекции, мне хотелось, чтобы оно напомнило всем вам о чем-то очень знакомом, но в то же время хорошо забытом, поскольку, на мой взгляд, таковым является в современной России все христианство. Так родилось словосочетание, напоминающее «культуру поведения», например, за столом. «Культура воскресения» в этой лекции будет рассмотрена двояко. Как сообщение, меняющее свое значение в зависимости от того, какой язык избран для его передачи, поскольку тот язык, на котором оно было составлено, давно и безвозвратно утерян. Но так же как и набор правил поведения, способ действий, позволяющий правильно воскреснуть, существует примерно так же, как различные приемы, позволяющие правильно пить чай а культуре Англии, России или Японии.

Понятие «воскресение» представляет собой сердцевину христианского вероучения и вместе с тем своеобразный «нулевой меридиан», зная о существовании которого можно вычерчивать сетку координат христианской культуры. Недаром главный праздник христиан не Рождество, а Пасха, а единственный день недели, отражающий христианские воззрения, так и называется: воскресенье.

Традиция эта — через почитание воскресшего Христа обособлять свою веру от всех остальных — идет от первых апостолов. Вот что пишет Петр в первом послании: «Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, по великой Своей милости возродивший нас воскресением Иисуса Христа из мертвых к упованию живому» (Первое послание Петра, 1:3), и далее: «…Христос, чтобы привести нас к Богу, однажды пострадал за грехи наши, праведник за неправедных, быв умерщвлён во плоти, но, ожив духом… Так и нас ныне подобное сему образу крещение, не плотской нечистоты отмытие, но обещание Богу чистой совести, спасает воскресением Иисуса Христа» (Первое послание Петра, 3:18, 21). Вот апостол Павел в «Послании к Римлянам» пишет об Иисусе Христе: «Открылся Сыном Божиим в силе, по духу святыни, через воскресение из мертвых…» (Послание к Римлянам, 1:4). Он же, во «Втором послании к Коринфянам»: «А Христос за всех умер, чтобы живущие уже не для себя жили, но для умершего за них и воскресшего. Ибо не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех…» (Второе послание к Коринфянам, 5:15,21).

На первый взгляд в едином культурном пространстве эллинистическо-римского Средиземноморья приводить воскресение бога в пример истинности религиозных воззрений как минимум странно. Вспомним еще раз булгаковского Берлиоза, с его списком умирающих и воскресающих богов: египетский Осирис, финикийский Фаммуз (Таммуз, он же шумерский Думузи), вавилоно-ассирийский Мардук, Вицлипуцли (Уицилопочтли) ацтеков.

К этим богам (за вычетом Уицилопочтли) мы, оставаясь в том же самом хронотопе Средиземноморья первого века, легко можем добавить греческого Диониса, хеттского бога Телепниуса, в разных мифах умирающего или засыпающего непробудным сном. Вспомним финикийско-сирийского (а потом и греческого) Адониса, возлюбленного Персефоны (зимой) и Афродиты (летом), которого кто только не убивал в разных вариантах мифа: Артемида, разгневанная тем, что тот видел ее наготу; Аполлон в отместку Афродите за ослепленного ею сына Аполлона Эриманфа; ревнивый муж Афродиты Apec. Наконец, что ближе всего, семитский Балу, трансформировавшийся в христианстве в Вельзевула. Убитый богом смерти Муту, он был погребен на горе Цапану сестрой и возлюбленной Анат. Затем Анат убила и перетерла в муку бога смерти Муту, после чего Балу воскрес.

А если на секунду покинуть этот уголок земли, то можно поговорить и об О-кунуси-но ками, главном божестве провинции Идзумо в Японии, боге добром, но несчастном. Собственные братья убивали его два раза. Первый раз — раскаленным камнем; второй — забили в трещину дерева и сдавили насмерть, но добрые богини Умуги-химэ (дева-моллюск) и Кисаки-химэ (дева-раковина) его воскресили. Так что не само воскресение, знакомое всем народам, выделяет Христа из числа современных ему и более ранних богов, а то, что значит это воскресение.

Но для начала давайте выясним, что значит в нашем языке не действие, а само слово «воскресение». Этимологический словарь русского языка Макса Фасмера соотносит корень «крес» с летним солнцеворотом, отмечая, что Иванов день в сербохорватском и словенском языках обозначается как «krиjes» и «kres». О том же пишет И.И. Срезневский в своем «Словаре древнерусского языка». Наконец, «Словарь русского языка XI–XVII вв.» наряду со значением солнцеворота отмечает и просто «поворот, поворотная точка, предел». Таким образом, у славян древности до пышного церковнославянского «воскресать» существовало обозначение «кресити» — поворачивать от смерти в жизнь, доходить до предела и поворачивать обратно. Предел же этот, без сомнения, — безвозвратная смерть. О том, что такой поворот для древних славян был возможен, говорят нам сказки, являющиеся переделкой очень древних мифов и одновременно описанием обрядовых действий, этим мифам соответствующих.

Возьмем сказку «Гуси-лебеди» и соотнесем ее с материалами, собранными этнографами девятнадцатого века и археологическими находками века двадцатого. Для начала выясняется, что перелетные птицы — утки, гуси и лебеди — в народном сознании были связаны не только с осенним умиранием природы, но и с «отлетом» душ умерших людей. Сама Смерть часто принимала вид или перелетных птиц, или зайца, по осени меняющего шкурку. Вспомним также, что смерть Кощея находилась в яйце, яйцо — в утке, утка — в гусе, а гусь — в зайце. Таким образом, похищение мальчика гусями-лебедями символизирует (означает) смерть. Его сестра выступает в роли Орфея, спускающегося в ад, а ад, в свою оче-редь, выглядит как изба-домовина Бабы Яги — костяной ноги.

Тут не мешает вспомнить, что древний обряд захоронения у славян предусматривал размещение трупа в «домовине» — специальном деревянном гробу над поверхностью земли на четырех столбах или на высоко срезанном пне — до тех пор, пока от трупа не останутся одни кости. После чего кости перемывали водой, одновременно гадая: плохая (черные кости) или хорошая (белые) ждет человека посмертная судьба, и наконец хоронили («хоронить» означает прятать) в земле.

Итак, вот вам воплощение темы воскресения мертвых в Древней Руси. Баба Яга олицетворяет Смерть, собравшуюся «съесть» мальчика, что привело бы к его безвозвратной утрате. Однако сестрица крадет братца из дома Смерти и возвращает его родителям, то есть воскрешает для земной жизни. О том, как ей это удалось, то есть о технологии воскрешения, мы еще поговорим, а сейчас вернемся в хронотоп Средиземноморья первого века и рассмотрим внимательно то место, куда уходят умершие, покинув бренные земные останки.

В религии иудаизма то, что мы привыкли называть адом, именуется «шеол» — место пребывания всех душ умерших, без различия на праведных и неправедных. Там нет мучения, а есть «томление», объясняемое тем, что в шеоле нет ни одной из земных радостей, к которым человек привык: еды, питья и многого другого из того, чем вы бы предпочли заниматься, не будь вы сейчас на этой лекции. Тяжелее всего отсутствие света, вечная ночь. Именно таким обиталище душ умерших предстает практически во всех религиях Средиземноморья. Таков греческий Аид, где, если верить Гомеру, «тени отшедших, лишенные чувства, безжизненно веют». Таково вместилище мертвых в Месопотамии, описанное в поэме о Гильгамеше: «…дом, где живущие лишаются света, где их пища — прах и еда их — глина, а одеты, как птицы, одеждой крыльев, и света не видят, но во тьме обитают».

В самом развитом заупокойном культе этого региона, египетском, мир душ умерших, мир «подземного Нила» более сложен. Там Ка — та часть человеческой личности, которая является на суд Осирису, в случае благоприятного решения живет «миллионы, миллионы лет», занимаясь тем же, что и при жизни, но не испытывая земных страданий. Но кто сказал, что земные страдания можно отделить от земных радостей? В сто семьдесят пятой главе «Книги мертвых», которую в свете ее точного перевода («Изречения выхода в день») египтологи рекомендуют называть «Книгой Воскресения», содержится диалог между верховным божеством и душой только что умершего: «Говорит Осирис N (та самая душа):

— О, Атум, что это значит, что я являюсь сюда? Ведь здесь нет воды и нет воздуха. Это место такое глубокое, такое темное и такое пустынное!

— Здесь живут в спокойствии сердца.

— Но ведь здесь нет любовных наслаждений!

— Я дал просветление вместо воды, воздуха и любовных наслаждений и спокойствие сердца — вместо хлеба и пива, — молвит Атум. — Ты узреешь, что я не дам тебе страдать от лишений».

Итак, смерть — это уход от света в пучину мрака и томления в одних религиях (шумеры и их преемники в Месопотамии, семиты, эллины). Или же уход в некое место без света, но и без страданий лишь для праведников (Египет). В соответствии с индоиранскими верованиям, легшими в основу зороастризма, праведники через год после смерти могут обрести бессмертную плоть и присоединиться к богам. Для этого нужно как можно скорее расстаться с телом (для чего тела умерших сжигали или выставляли в пустыне на растерзание стервятникам), а потом сохранить кости. Остальных ждет подземное царство мертвых во главе с первым человеком-царем по имени Йийма (Яма), где они живут как тени.

Обратим ли этот уход? И да и нет. Нет, потому что иначе мертвые то и дело возвращались бы, ставя живых, занявших их место, в неловкое положение. Да, потому что некоторым такой поворот из смерти в жизнь — другими словами, воскресение — удавался. Или почти удавался. Начнем с этого «почти», поскольку это один из самых известных сюжетов греческой мифологии и мировой литературы. Орфей, которого человеком можно считать с большой натяжкой, поскольку он был сыном бога и музы, спустился в Аид за недавно умершей женой, нимфой Эвридикой. Он получил разрешение царя мертвых вывести жену на свет, но не выполнил условий возвращения и потерял ее навсегда. Это «почти» — воскресение возможное, но не реализованное.

Еще одно «почти» содержится в той самой «Книге мертвых», или «Изречениях выхода в день». Это заклинание, необходимое для выхода Ба умершего, то есть для частичного воскресения. Вот оно: «О Осирис N, дважды живой, дважды юный. Нет никакого зла в том месте, где ты находишься. Ты выходишь днем, ты наслаждаешься его лучами, и боги сидят в том месте, где ты пребываешь. Ты поднимаешься и опускаешься, и ноги твои не отторгнуты. Ты входишь к богам беспрепятственно». Я говорю «почти удачное воскресение», потому что нельзя не заметить, что это воскресение — временное, именно выход из царства мертвых, с непременной обязанностью вернуться обратно. И тут мы подходим к ключевой проблеме данной темы: чем воскресение отличается от бес- смертия?

На первый взгляд между воскресением и бессмертием существует принципиальное тождество в том, что и то и другое означает победу над смертью, ее преодоление. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что бессмертие и воскресение не тождественны друг другу и, более того, почти противоположны. Дело в том, что воскресение, рассматриваемое как поворот от смерти к жизни, предусматривает возвращение в то же тело. Бессмертие как раз предполагает отказ от данного тела, которое бессмертным быть не может по определению.

Не так давно я уже упоминал индоиранские представления о бессмертии, для которого праведникам необходим лишь скелет, а тело будет обязательно новым, нетленным. В других восточных религиях, принципиально отличных от распространенных в Средиземноморье тем, что они ориентированы именно на бессмертие личности при смертном теле, понятие воскресения отсутствует. В одной из самых главных книг индуизма, «Бхагавадгите», Кришна, аватара бога Вишну, поучает главного героя Арджуну:

Как одежду изношенную бросая,

человек надевает другую,

так, сносив это тленное тело,

Воплощенный в другое вступает.

Неизбежно умрет рожденный,

неизбежно родится умерший;

Когда гибнут тела, Воплощенный

ни в одном из них не умирает.

Смерть тела здесь — лишь завершение одного из циклов жизни, и поскольку вслед за ним начинается новый цикл, воскресение не нужно и невозможно.

Еще восточнее, в Китае, при формировании религии даосизма (IV–III века до Рождества Христова) задача продления жизни была переформулирована следующим образом: «Преисполненные жизнью люди вверху постигают принципы Неба, внизу созерцают нормы земли. Наделенные способностями непременно станут одухотворяться, совершенствуясь в искусстве продления жизни. Поэтому они смогут достичь освобождения от своей телесной формы» («Ши Вэнь», «Десять вопросов»).

«Освободившиеся от трупа» (ши дзе сянь) в даосизме достигают лишь первой стадии просветления. Таковым даосам представлялся Иисус, когда они узнали о его жизни, смерти и воскресении от христианских проповедников. Выше в иерархии стоят «земные бессмертные» (ди сянь), живущие в пещерах «славных гор», а еще выше — «небесные бессмертные» (тянь сянь), вознесенные в астральные миры. Никому из них прежнее тело не нужно. Нет нужды и в воскресении. В китайском буддизме души умерших попадают в царство Диюй, после чего те, кто творил только добро, рождаются в образе князей, полководцев, сановников, менее добродетельные — ученых, ремесленников и земледельцев, далее, по нисходящей — вдовцов, сирот, бездетных, животных, птиц, насекомых или пресмыкающихся. Души грешников должны пройти через одно из десяти судилищ, чтобы получить право родиться вновь, души самоубийц могут возродиться, только завладев чужим телом.

А как у славян? Здесь как раз невозможно бессмертие (ведь даже Кощей Бессмертный лишь спрятал свою смерть, но не избавился от нее), но вполне достижимо воскресение, если вовремя использовать живую воду, обмануть смерть или заключить с ней временный договор. Например, отдать ей кого-то вместо себя: в былине о Михайле Потоке и его жене Марье Моревне это описано следующим образом:

Как ест-то есте Марья лебедь белая,

Лебедушка там белая, дочь царская,

А царская там дочка мудреная,

Мудрена она бессмертная.

Сочетание отчества Моревна (мор, mors — общеиндоевропейский корень, обозначающий смерть) и образа лебеди ясно указывает на то, каким образом достигнуто земное бессмертие Марьи. Она уже мертва, но для того, чтобы продолжать жить, ей нужно регулярно отправлять смерти новую жертву — своего заместителя. Не зря он ставит условия Михайле Потоку перед свадьбой:

Только с тем обвенчаемся —

Сделаем записи крепкие

и положим за престол Господень:

Который из нас впереди помрет,

А другому живому в гроб лечи.

И когда это случается, а умирает (притворно) первой, конечно, Марья, Михайла отправляется с ней в могилу — домовину — с оружием и конем (а такой способ захоронения археологам хорошо известен), борется со змеей (смертью) и, победив ее, воскрешает Марью. Та же, понимая, что смерть навсегда победить нельзя, старается выполнить договор и убить своего мужа.


Возвратившись опять к миру Средиземноморья, мы обнаружим, что славянская модель взаимоотношений со смертью очень точно соответствует представлениям народов «мира воскресения», как можно было бы назвать этот хронотоп, отделив его от «мира бессмертия» — Индии, Китая и Дальнего Востока. Особенности этой модели лучше всего рассмотреть на примере двух шумеро-аккадских мифов — не менее древних, чем мифы о Всемирном потопе и Вавилонской башне.

Миф 1. Один из шести верховных божеств Шумера, владыка воздуха Энлиль, силой овладел богиней Нинлиль, за что приговором богов был отправлен в «страну без возврата», то есть царство мертвых. Нинлиль с сыном в утробе отправилась туда же по доброй воле. Для того чтобы им всем троим вернуться обратно на землю (к жизни), Энлилю понадобилось оставить в «стране без возврата» трех «заместителей» — сыновей, зачатых и рожденных Нинлиль в царстве мертвых.

Миф 2. Инанна (она же Иштар), богиня любви и плодородия, выйдя замуж за бога-пастуха Думмузи, вдруг, без объяснения причин (что, впрочем, очень по-женски), отправляется в «страну без возврата», по дороге лишившись всех одежд и украшений. Там она умирает, и ее сестра, владычица царства мертвых Эрешкигаль, вешает ее на крюк. Посланцам бога Энки (отца Инанны) удается ее воскресить травой и водой жизни, однако царство мертвых она покинуть не может, не оставив себе заместителя. Наделенная новой силой, Инанна совершает еще один чисто женский поступок — своим заместителем в Аду избирает мужа Думмузи. А поскольку без него ей скучно, то разрешает сестре Думмузи Гештинанне заменять его полгода. В результате жертва Думмузи (а его изображали в виде овцы) помогает воскресению Инанны, жертва Гештинанны (виноградная лоза) помогает воскрешению Думмузи.

Таким образом, исходная модель воскрешения включает в себя следующие элементы:

Смерть означает уход души в царство мертвых, где она (душа) живет вечно, но скучно, страдает.

Для возвращения из царства мертвых необходим диалог со Смертью, олицетворенной в образах повелителей царства мертвых. В «стране без возврата» шумеров это судьи подземного мира — ануннаки.

Полное и безусловное освобождение из царства мертвых невозможно. Главное условие — кто-то другой должен остаться в нем и сыграть роль жертвы, способствующей возрождению умершего.

Модели воскресения как договора со Смертью (Аидом) соответствуют несколько мифов Эллады. Такой договор возможен в трех вариантах.

Вариант I. Персефона, или «двойное бытие». Персефона была похищена Аидом у матери — богини плодородия Деметры. По требованию Зевса Аид отпустил Персефону, но с условием, что треть года она будет проводить в царстве мертвых в качестве его, Аида, жены. Этому варианту соответствует и миф об Адонисе, которого по просьбе Афродиты еще младенцем укрыла у себя в Аиде Персефона. Влюбившись в прекрасного юношу, которым стал Адонис, она не пожелала возвращать его Афродите. Далее — вмешательство Зевса и то же решение: треть года Адонис должен проводить в подземном мире.

Вариант II. Геракл, или «расставание с тенью». Сын Зевса и Алкмены, полубог, о подвигах которого ходили легенды уже во времена Троянской войны. Он был отравлен ядом лернейской гидры, тяжко страдал и сам просил друзей и спутников зажечь под ним погребальный костер. Когда же огонь разгорелся, Геракл был похищен тучей, принят в сонм бессмертных олимпийцев и женился на богине юности Гебе. Казалось бы, американский хеппи-энд и «поцелуй в диафрагму». Но не все так просто. Геракл умер и, значит, должен находиться в Аиде. Геракл воскрес; кто же тогда находится в Аиде? Ответ — в «Одиссее». Добравшийся до границы между мирами живых и усопших Одиссей видит в Аиде среди прочих и тень Геракла. Предоставим слово ему самому (в переводе Жуковского, естественно):

Видел я там и Гераклову силу, один лишь

Призрак воздушный; а сам он с богами на светлом Олимпе

Сладость блаженства вкушал близь супруги Гебеи, цветущей

Дочери Зевса от златообутой владычицы Геры.

Мертвые шумно летали над ним, как летают в испуге

Хищные птицы; и темной подобяся ночи, держал он

Лук напряженный с стрелой на тугой тетиве, и ужасно

Вкруг озирался, как будто готовяся выстрелить…

Вариант III. Пелопс, или замена. Сын Зевса, царь города Сипла Тантал, единственный из смертных, кто посещал Олимп и пировал с богами, возгордился настолько, что, пригласив богов на трапезу к себе во дворец, приготовил им в качестве кушанья собственного сына Пелопса. Он хотел посмеяться над всеведением богов. Но боги не стали есть (только Деметра, в скорби по Персефоне, ничего не заметила и отъела плечо), возродили Пелопса в котле с кипящей водой и приделали ему плечо из слоновой кости. А сам Тантал, как известно, был отправлен в Аид, чтобы вечно испытывать там чувства голода и жажды.

А теперь наложим на эту модель известные нам случаи воскресения без договора со Смертью или с нарушением такого договора.

Осирис. Убитый братом Сетом, он был воскрешен женой-сестрой Исидой. Или их сыном Гором. Или даже сам себя оживил. По крайней мере в восемнадцатой главе «Книги мертвых» содержится такое заклинание: «Я Величайший, сын Величайшего; Огонь, сын Огня, который получил свою голову назад, после того как она была отрублена. Голова Осириса не была унесена от него, так да не будет и голова [здесь пробел для имени покойника] унесена от него. Я вновь собрал себя по частям; Я сделал себя здоровым и невредимым, Я вернул себе молодость, Я Осирис, Владыка Вечности». Но ни в одном из вариантов мифа об Осирисе не говорится о договоре того со Смертью. А поскольку такого договора не было, Осирис, воскреснув, не вернулся в мир живых, а стал правителем в мире мертвых.

Эвридика. Договор Орфея с Аидом состоял в том, что Орфей не должен был оборачиваться и смотреть, идет ли за ним Эвридика, до того, пока они совсем не покинут царство мертвых. В самом конце пути Орфей, не выдержав, обернулся, нарушив договор. Эвридика осталась в Аиде. Но у меня лично такое впечатление, что договор, предложенный Орфею, был обманом. Не получив никого взамен Эвридики, владыка царства мертвых просто-напросто предложил Орфею невыполнимые условия ее возвращения.

Сизиф. Сын бога Эола, строитель и царь Коринфа, единственный человек, которому удалось обмануть Смерть и вернуться из Аида на землю. Умирая, он запретил жене проводить погребальные обряды, а сам убедил Персефону, что, вернувшись на землю, заставит «нечестивую» жену все сделать как надо и вернется обратно в царство мертвых. А воскреснув, видимо, первым (правда, по-гречески), произнес фразу, так часто звучащую в американских боевиках: «I lied» — «Я солгал». Правда, потом, когда Гермес привел его обратно в Аид, всю оставшуюся смерть он наглядно доказывал, что лгать нехорошо, а обманывать властителей царства мертвых бесполезно и бессмысленно.


Какое отношение все это имеет к христианству? На мой взгляд, самое прямое. Ведь смерть и воскресение Иисуса могли быть восприняты и поняты только на основании ментальных стереотипов эллинистического Средиземноморья.

Одним из важных составляющих христианской веры стало знание о том, что происходило в субботу, между погребением Иисуса и его воскресением. Правда, сами Евангелия этого не говорят. Но уже в первой речи апостола Петра к тлеют которую он произнес в качестве руководителя христианской общины, пусть в самом общем виде, сформулирован постулат о схождении Иисуса в Ад (точнее, в шеол): «Сего [Иисуса], по определенному совету и предвидению Божию преданного, вы взяли, пригвоздив руками беззаконных, убили; Но Бог воскресил его, расторгнув узы смерти, потому что ей невозможно было удержать Его» (Деяния, 2: 23–24). Пока, в первые дни апостольского служения, прозвучало только одно — Иисус был в шеоле, но Смерти с ним справиться не удалось: «…не оставлена душа Его во аде, и плоть Его не видела тления. Сего Иисуса Бог воскресил, чему мы все свидетели» (Lеяния, 2: 31–32).

Но вскоре появляются так называемые раннехристианские апокрифы, в которых взаимоотношения Иисуса и Смерти прописаны более подробно. В одном из них, в «Книгах Сивилл», в виде предсказания из далекого прошлого сказано: «Он [Иисус] сойдет во ад, возвещая надежду всем святым, конец веков и последний день; и исполнит закон Смерти, уснув на три дня». В другом, так называемых Деяниях Фомы, датируемых первой половиной III века, говорится:

Распятый людьми ради многих,

отшедший во ад со многою силою,

Ты, Чьего вида не вынесли начальники смерти,

взошел со многою славою

и, собрав всех прибежавших к тебе, уготовил путь,

и по следам пошли все, кого Ты искупил.

И собрав их в Свое стадо, Ты причислил их к овцам Твоим.

А еще ранее, во II веке, святой Мелитон написал поэму о Христе. В ней есть такие строки:

Господь облекшийся в человека…

воскрес из мертвых

и воззвал такими словами:

«…Я, разрушивший смерть

и победивший врага,

и поправший ад

и связавши сильного,

и восхитивший человека

на высоты небес.

Я, — говорит, — Христос.

Итак, придите все роды людей,

запятнанные грехами,

и получите отпущение прегрешений.

Я есмь Ваше отпущение,

Я — Пасха спасения,

Я — Агнец, закланный за вас,

Я — Искупление ваше

Я — жизнь ваша,

Я — воскресение ваше,

Я — свет ваш,

Я — спасение ваше,

Я — Царь ваш».

В этих строках проскальзывает явное противоречие, которое чем дальше, тем больше будет напоминать о себе. Противоречие между образом Иисуса-жертвы и образом Иисуса-царя.

У Мелитона Христос, только что поправший Ад, победивший его злые силы, именует себя «Агнцем, закланным» за людей, что немедленно отсылает нас к обряду жертвоприношения ягненка или козленка хтоническим богам, известному у всех народов, выращивающих ягнят и козлят. Такой жертвой был бог-овца (или баран) Думмузи. Одиссею для того, чтобы общаться с душами умерших, нужно было поить их овечьей кровью. В Ветхом Завете Авраам готовится по приказанию Бога принести в жертву сына Исаака, но ангел останавливает «простертую» руку и указывает на овна, которого следует принести в жертву вместо мальчика. И то же самое мы встречаем в сказке о сестрице Аленушке и братце Иванушке. Там ведьма губит Аленушку, занимает ее место и требует от мужа убить Иванушку, обращенного в козленочка; и не просто убить, а совершенно определенным способом:

Костры горят высокие,

Котлы кипят чугунные,

Ножи точат булатные,

Хотят меня зарезати.

Овен (а Иисуса первые христиане часто изображали в виде ягненка) — жертва, но жертва именно хтонического ряда, позволяющая общаться с силами мира мертвых. Восприятие Иисуса как жертвы тем самым приводит к его посмертной миссии — спуститься в шеол и вывести оттуда всех праведников, расселив их в небесном раю, который до этого если и существовал, то был совершенно пуст.

И выходит, что для этого, и только для этого, Иисус-человек рождался и умирал. Видимо, жертвенная смерть была единственно возможным способом не только попасть в шеол, но и завершить свою миссию, содержание которой — освобождение людей прошлого, настоящего и будущего от Смерти. Именно так надо понимать фразу из пасхальной литургии: «Смертию Смерть поправ». А понимание того, как это происходило, сформировалось одновременно с появлением классического богословия в IV веке. Причем как в Иисусе нераздельно-неслиянно существуют Божественная и человеческая сущности, так и в его борьбе со Смертью нераздельно-неслиянно сосуществуют победа силой и победа жертвой.

Вот вам победа силой в описании одного из богословов IV века, Ефрема Сирина: «Величественно восстал Крепкий, связуя Смерть в собственном жилище ее, оковал и низложил мучителя, который величался над человечеством. Вконец разорил он ненасытный шеол, который поглощал и терзал даже плоти святых: воззвал Он — и в трепет пришли демоны, и тьма содрогнулась от гласа его. В ужас поверг Он дружины и полчища смерти: стенает в узах своих, громко вопиет шеол в своих владениях. Издает в нем глас Свой Лев — и все врата сокрушены, пали стены сластолюбца, преклонились исполины его, потому что взывает в нем грозно Орел — Христос, Сын Крепкого Бога». Красиво, но как минимум неточно, потому что если шеол сокрушен, то куда девались души грешников, там томившихся, и куда девать грешников новых, ежедневно поступающих? Кроме того, если уж надо (и возможно) так все крушить, зачем вообще избран такой обходной путь: рождаться человеком и умирать, принося себя в жертву?

А то, что Иисус осознавал себя как жертву, не вызывает никаких сомнений. Что, как не жертву Бога людям, должен символизировать обряд причастия, установленный самим Иисусом во время Тайной вечери? Мало того, что Иисус устанавливает главный обряд своей будущей церкви, пародируя обряды жертвоприношения языческим богам. Его смерть не может не соотноситься с древним обрядом приношения в жертву детей с последующим их поеданием, широко применяемым практически всем человечеством на стадии выхода общества из родоплеменного состояния и перехода к государственному.

Вернемся еще раз к сказке «Гуси-лебеди» и обратим внимание на то, что Баба Яга, приняв сестрицу, ее тщательно вымыла и пошла топить печь для того, чтобы, как сообщает мышь, оставленная потом в качестве работницы-заместительницы, зажарить детей и съесть. Что это, как не отражение прежде бытовавших религиозных обрядов, подобных тем, что археологически зафиксированы на Крите? Чрезвычайно широко был распространен обряд принесения в жертву детей знати и у народов Мезоамерики.

Здесь же, в Новом Завете, тело сына приносит в жертву отец — сам Бог, а в качестве жрецов-поедателей на священной обрядовой трапезе выступают люди (a propo: жрец — это тот, кто съедает принесенные людьми богам дары). Посмотрите, как раз за разом на Тайной вечере (когда апостолы поедают тело Христово) Иисус, отказавшись от иносказаний, говорит об Отце: «…Я иду ко Отцу Моему», «…Я иду к Отцу», «…о чем ни попросите Отца во имя Мое, даст вам»,«…Я буду просить Отца о вас…» и т. д. (Евангелие от Иоанна 16: 10, 16, 23, 26).

Итак, мы видим, что Иисус отличается от всех других, современных ему и более ранних, богов именно тем, что смерть его — не случайность, не злой умысел, не следствие вражды богов, а сознательно спланированное действие, рассчитанное на ритуальный обмен: жертва (Иисус) приносится Богом для того, чтобы выкупить у Смерти жизни всех людей. Не победа над Смертью, а договор с ней Иисуса, тот договор, что позволит в будущем воскресить всех людей.

Именно так и было воспринято схождение Иисуса в ад большинством великих богословов IV века. Вот несколько примеров.

Преподобный Ефим Сирин. «Нисбийские песнопения». Гимн 36:

[Говорит Смерть: ] «Если Ты Бог, покажи Твою силу,

а если Ты человек, ощути нашу силу.

И если Ты ищешь Адама, уходи отсюда,

ибо из-за своих прегрешений он заключен здесь:

не могут ни херувимы, ни серафимы

стать заменой ему.

Нет среди них мертвого,

который бы отвал себя за него.

Кто откроет уста шеола

и погрузится в него, дабы извлечь [Адама] оттуда.

Ведь шеол поглотил в связал его —

и это навеки!»

Не правда ли, в этих словах Смерти отражено то самое общесредиземноморское представление о невозможности покинуть царство мертвых. Но Иисус знал средство — искупление, то есть выкуп за Адама и всех остальных. Этот выкуп — ОН.

Святой Григорий Назианзин (Богослов). «Слово 30. О богословии четвертое, о Боге Сыне второе». Произнесено в церкви Воскресения в Константинополе в 379 или 380 году. В этом слове среди тринадцати «именований» Христа два последних обозначены так: «Избавление, как освобождающий нас, содержимых под грехом, как давший Себя за нас в искупление, в очистительную жертву за вселенную. Воскресение, как переселяющий нас отсюда и умерщвленных грехом вводящий в жизнь».

Он же. «Песнь Христу поле безмолвия на Пасху»:

Сегодня от гроба воспрянув, явился он людям

ради которых родился, ради которых умер

и пробужден из мертвых

чтобы мы, возрожденные и избежавшие смерти,

восхищены были вместе с Входящим.

Святой Афанасий. «О душе и теле и страстях Господних»: «Его тело воскресило мертвых из земли, Его Дух освободил тех, кто был в Аменте…. И вот, разрушив ад и поправ смерть, Господь обезоружил и огорчил врага: Он вывел из Аменте души, а тела воскресил из земли».

Св. Василий Великий. Толкование на 48-й псалом:

«Ибо смерть пасла людей от Адама до времени Моисеева закона, пока не пришел истинный пастырь, положивший душу Свою за овец своих и вместе с Собой Воскресивший их и изведший из темницы ада в утро воскресенья».

И коротко. Макарий Египетский: «Христос один совершил великое и спасительное Искупление». Иоанн Златоуст: «Когда пришел Христос и умер за жизнь мира, то смерть уже не называется смертью, а сном и успением».

Вот эта сознательная жертва и делает христианство религией уникальной, но при этом в полной мере укорененной в культурных представлениях эпохи, то есть понимаемой и воспринимаемой. Как писал в свое время в трактате «Почему Бог вочеловечился» Ансельм, архиепископ Кентерберийский (а это уже рубеж XI и XII веков): «Господь Иисус… пожелал претерпеть смерть — а в Его воле было и пострадать и не пострадать, — Он должен был сделать то, что сделал, потому что то, чего Он пожелал, должно было произойти; но и не был должен, ибо это не составляло Его долг».

Этой эффектной фразой я собирался закончить лекцию но тут пришла записка с вопросом: «Если следовать Вашей лотке, то Иисус, принеся себя в жертву, должен был навсегда остаться в Аду. Ведь именно его явление туда позволило освободить людей от Смерти. Почему же он тогда воскрес?» Я уже собирался сказать, что это представляет собой сложную богословскую проблему, решить которую непросто, и навешивать эту лапшу оставшиеся до звонка две минуты, но тут меня озарило.

— Да, — отвечал я, — если точно следовать логике, так и должно было быть. Именно поэтому богословы, которых я вам цитировал, писали не только о жертве и искуплении, но и о победе над Смертью, обрушении Ада и торжестве над его демонами. Если представить эту ситуацию в современных образах, то можно ее обозначить так: души людей находились в плену у сил Ада. Силы божественного правопорядка освободили заложников, внедрив агента в ряды противника и выплатив выкуп. А потом завершили контртеррористическую операцию силовыми действиями, с уничтожением части преступной группировки и рассеиванием оставшихся бандитов по территории. Но лично я придерживаюсь той точки зрения, что Ад победить нельзя. Для того чтобы Иисус смог воскреснуть, он должен был заключить еще один договор и оставить себе заместителя на веки вечные, точнее, до второго пришествия. Кто этот заместитель — проблема сложная, но решаемая. На прошлой лекции я показывал вам слайды с изображениями русских икон XV–XVI веков. Давайте еще раз ненадолго вернемся к ним. Вот «Схождение во Ад».

[слайд]

В самой черноте, между двух красных зверей, изображен Ад (то есть — Смерть), с Иудой на коленях. Не выглядит ли это как получение некоего приношения Смерти дани, жертвы?

Вот «Сретение (акафист Богоматери, кондак седьмой)».

[слайд]

Внизу, на дне пещеры, изображены фигуры верующих и неверующих, а вот и Сатана с обнаженным человеком (как утверждают, душой Иуды) на руках никак не хочет (или не может) с ним расстаться, как ребенок с любимой игрушкой. А вот и «Страшный суд».

[слайд]

Присмотритесь, кто там, на коленях Сатаны. Авторитетные специалисты утверждают, что это Иуда, самое ценное, что есть у Смерти в Аду, то самое, что Вельзевул не отдает даже тогда, когда все, ВСЕ воскресли. Почему так? Может быть, потому, что Адама, первого грешника, выкупил (искупил) безгрешный Иисус, того — великий грешник Иуда, а Иуду — никто?

Не о том ли писал Данте в своей «Божественной комедии»? Иуду он видел в пасти Люцифера в самом центре Ада, там, где ангел, восставший на Бога, находится недвижно, вмороженный в лед. И вот что интересно: еще две души, терзаемые таким же образом, в двух других ликах Люцифера — Брут и Кассий — обращены были к Данте лицом. Иуду же тот видел лишь «внутрь головой, а пятками наружу». Где же голова? А ее, как я вам уже рассказывал, видел святой Брендан, в «море-океане», в день воскресный. Оказывается, Иуда покидает Ад каждое воскресенье, а также «в Рождество Господне, вплоть до Богоявления, и от Пасхи до Пятидесятницы и от Очищения до Вознесения». Вам это ничего не напоминает? Мне так сразу — и Думмузи, и Адониса, и Персефону. Если верить святому Брендану, то Иуду тайно, чтоб никто не знал, выпускают на землю в знаковые для Иисуса Христа дни, главным образом связанные с его воскресением.

А теперь сопоставим это с тем, что я говорил вам на прошлой неделе: были люди, утверждавшие, что Иуда обладал неким тайным знанием и сделал то, что никто, кроме него, сделать не смог и не решился. Не предательство, а нечто настолько значимое, что об этом не то что сказать — помыслить нельзя. Может быть, именно он, Иуда, и есть добровольная искупительная жертва за Иисуса, благодаря которой тот мог воскреснуть? И не об этом ли говорил Иисус: «Что делаешь, делай скорее»? Мы не знаем, когда точно умер Иуда: до над отеле казни Христа, ни один из наших источников об этом не говорит. Но один из ранних богословов — Феофилакт — утверждал, что Иуда спешил повеситься для того, чтобы успеть восхождению Иисуса в Ад. Вопрос только, как он узнал о том, куда направится Иисус после смерти и что он будет делать?

Можно представить и такую цепочку событий: предательство Иуды — казнь Иисуса — возвращение тридцати сребреников — самоубийство Иуды — воскресение Иисуса — оставление Иуды в руках Сатаны как самого ценного его приобретения «заместителя» Иисуса. Может быть, на это и намекал сам Иисус, говоря: «Отдавший душу за Меня — спасет ее»?

И на этом давайте закончим, мы и так занимаемся лишних пять минут, а это неправильно.

ВТОРНИК. ДЕНЬ И ВЕЧЕР

Собрав бумажки, я тупо постоял, пытаясь понять, куда их должен деть, а когда поднял глаза от стола, увидел перед собой Ладу и на какое-то время забыл, что надо дышать. Что-то я с утра сегодня забывчивый.

Когда я откашлялся, Лада спросила, не был ли на лекции Андрей и не знаю ли я, где его найти. Два моих «нет» скорее всего означали бы конец разговора, поэтому я предложил поискать его однокурсников, но Лада отказалась и собралась уходить. Я спросил, не могу ли я чем-нибудь ей помочь. Она пожала плечами. Я пожал плечами. И как-то так получилось, что мы вышли из кампуса вместе. Мне вроде как надо было к метро. Ей, как выяснилось, было все равно. По дороге она сказала, что ищет Андрея, потому что она поссорилась с родителями и ушла из дома. Точнее, поссорилась с родителями, потому что ушла из дома. Или нет: поссорилась, потому что они не хотели, чтобы она ушла из дома. Ну, в общем, я не до конца понял, в чем там дело, и спросил, куда же она ушла.

Разумеется, к Андрею, но у того дома тоже родители. Он собирается снять квартиру, но только собирается. Идти к нему она сейчас не хочет, вот если бы у него уже была своя квартира, а так его мама хорошо к ней относится. Издалека. А прийти вот так…

Короче, я не успевал. Но два вопроса у меня сформировались. Первый: почему бы не позвонить, если можно позвонить? Второй: где же она живет со вчерашнего дня?

Ответ первый: Андрея дома нет с вечера воскресенья, там только его мама, она сама очень волнуется, постоянно звонит Ладе, ее родителям, с этого как раз все и началось. А мобильный он иногда отдает «по работе». Вот и сейчас по нему отвечает кто-то другой.

Ответ второй: нигде, ходила по Москве всю ночь, сидела в кафе и круглосуточном кинотеатре, оставила там все деньги, встречала рассвет на Москве-реке и решила, что сможет найти Андрея на занятиях. А он все решит.

Вот теперь я все понял. Со вчерашнего вечера она ничего не ела, не спала, не умывалась. Не собирается и впредь, судя по строгости ее шагов и нежеланию отвечать на телефонные звонки мамы, непрерывно раздававшиеся все то время, что мы шли к метро.

А когда я все понял, у меня сформировался план действий. Она его, конечно же, отвергнет, но предложить-то я могу? Предложение такое: мы едем ко мне домой, обедаем, потом я уезжаю по делам, а она ложится спать. Завтра на третьем курсе две первые пары — семинары. Их стараются не пропускать, так что Андрей скорее всего будет на занятиях. Или, может, ей захочется с родителями помириться. В любом случае решение легче принимать сытой и выспавшейся, чем сонной, голодной и усталой.

К моему удивлению, она сразу согласилась. По дороге, мысленно поскакав по полкам холодильника, я подкорректировал план: сначала обед, потом дом. У метро на Фрунзенской зашли в кафе «Корова». Там я вспомнил, что дома у меня Пол, позвонил ему, но оказалось, что он уже давно мучает редакционный компьютер, пишет первый очерк из серии позитивных материалов в рубрику «Единые будни», только что введенную главным редактором.

У стойки я поспорил сам с собой о том, какие блюда выберет Лада, и, разумеется, выиграл: два салата, фруктовое желе, чай и пирожное. На этом фоне мой обед выглядел ритуальным поеданием афинских юношей жрецами Крита.

Мы заняли столик на двоих в глубине зала, у стены. Я начал жевать, она сразу закурила. Сигарета была длинная и белая — дамская. Ища тему для разговора, я задал пару вопросов об Андрее. Она стала рассказывать, но я не слушал. Или почти не слушал. Ну какое мне дело, чем занят парень девушки, сидящей напротив, если можно просто смотреть на белые ровные зубы, то появляющиеся, то скрывающиеся за губами, которые, казалось, еще ни разу не портили помадой. На кожу, живую и чистую, на пальцы, которые — как это — ах да, порхают перед лицом, когда ей хочется сделать смысловое ударение. Ударения эти я с удовольствием отмечал, со смущением поглощая те куски мяса, что набрал себе на поднос. Со смыслом хуже. Но кое-что я уловил.

Выяснилось, что машина у Андрея не от родителей, как я было решил. Он ее сам заработал, создав собственное дело. По словам Лады, Андрей придумал сдавать в аренду мобильные телефоны тем, кто ложится в больницу. Люди это в основном пожилые, собственных мобильников у них нет, да и не нужны они в обычной жизни. Родные же, как выяснилось, готовы заплатить разумные деньги за аренду телефона на одну — три недели. Андрей договорился с одной больницей, накупил на Савеловском рынке старых аппаратов, приобрел несколько номеров БИ-лайн и МТС, карточки телефонные и начал свое дело. Сейчас у него мобильные пункты в шести больницах и двух домах престарелых.

У нее была правильная литературная речь, с чудовищными вкраплениями молодежного сленга. То и дело мелькали «отстой», «по приколу», «кульно». Сначала меня это слегка раздражало, а потом я подумал: ну забыли же напрочь, что когда-то означало слово «восторг». Если современная бабушка спокойно произносит немыслимую в семнадцатом веке фразу: «Я восторгаюсь этой книгой», почему ее внучка не может сказать: «Я на эту музыку забила»? К тому же она (Лада, не бабушка) ни разу не сказала ни «вау», ни «упс». А если, слушая все эти «библа» и «тусня», сосредоточиться исключительно на шее или глазах… Я вынырнул вовремя, перед десертом.


Дома у меня Лада первым делом попросилась в душ, вышла из ванной в моем халате и развесила сушиться белье. Я предложил запихнуть ее джинсы и рубашку в стиральную машину, распечатал новую пару домашних джинсов, купленных недавно («две пары по цене одной», плевался, но купил), и достал чистую футболку. Предлагал тапочки, но она осталась босиком.

Она совсем не кокетничала и почти ничего не говорила. Не ахала в комнате с колокольчиками, лишь молча ходила от одного к другому, а потом предложила разобрать кучу книг, так и валявшихся на полу. Найдя на кухне тряпку, Лада стала протирать книги. Я ставил их на полки, одну за одной, получая из рук красивой, молодой, молчаливой, необъяснимо элегантной в бесформенной футболке до колен, девушки. Никогда не считал уборку увлекательным занятием, а вот поди ж ты, два часа — как две минуты.

А ведь она даже не спросила, почему это Соловьев с Ключевским вперемежку валяются на полу. Хотя два вопроса она задала. Один — о двери рядом с ванной, запечатанной эпоксидкой. Я, не вдаваясь в подробности, объяснил, что за дверью — мусоропровод, откуда постоянно лезли тараканы и мыши, да и от запаха избавиться иначе не получалось. Вот я ее и заделал тем герметиком, который был под рукой. А заодно привесил табличку, которую давным-давно свинтил с двери на станции метро «Боровицкая», у выхода с эскалатора. Сейчас на той двери краской написан код, что-то вроде «СА 74 В3», и еще какие-то цифры и буквы. А лет пять назад висела вот эта табличка с надписью «Комната хранения дверей».

(Ничего я больше не стал объяснять: ни своего дурацкого состояния, когда Алена объявила, что ей надоело жить на два дома и все мои старания ее удержать, все эти «ужимки и прыжки», как она выразилась, лишь раздражают ее «и мучают Егора»; ни пьянства с Полом беспробудного, благо лето и каникулы; ни геройства этого мальчишеского в сорок лет, с ломанием сирени у Дома Пашкова и кражей таблички в метро. Ничего. Ничего, ничего. Как-нибудь.)

А второй вопрос: неужели у меня на самом деле нет телевизора?

Я ответил, что есть. Только он в комнате хранения дверей. Тут я сказал, что когда жена от меня уходила, на все мои вопросы она дала ответ лишь один раз: почему-почему, телевизор смотришь весь вечер каждый день, вот почему. Что-то такое в тоне у нее было, что я тогда телевизор к мусоропроводу поставил. Так он там и стоит.

Исчерпав тему обстановки, мы как-то незаметно свернули сначала на коллекцию, а оттуда — на мои нынешние разыскания. Она так хорошо слушала, что я, сам того не желая, все ей рассказал, закончив вчерашними попытками как-то использовать ключ-колокольчик. И про то, что ничего не получилось: либо дата рождения не та, либо стрелки цифры означают что-то другое, а не строки и слова.

Тогда она задали простой вопрос: могли ли слова «от рождения» относиться не к автору, а к персонажу? Я ответил, что если даже согласиться с тем, что поэма написана от лица Иуды, то это ничего не даст. День рождения Иуды неизвестен. Хорошо, а других персонажей там нет? А Тот, к кому Иуда обращается? Но тут уж с днем рождения совсем туго. Известно лишь, что где-то вначале он витал над бездной. Нет, не этот Тот, а Тот другой, у него-то есть день рождения? Какой другой? Ах Тот?!

Какой же я болван! Хвостинин в своих записках употребляет оборот «от рождения Господа нашего Иисуса Христа». От рождения! От 25-го. От двадцать пятой строфы.

Мы перешли в другую комнату. Я распечатал на принтере вариант «Б», и мы начали отсчитывать строки, следуя указаниям стрелок. Стало как-то по-детски весело. Мы сидели плечо к плечу, вырывали друг у друга фрагменты поэмы, смеялись. Наши руки случайно соприкасались, ее волосы щекотали мне ухо. И я — неудачник с семилетним стажем, — я был счастлив эти несколько минут. Да что там, я позволил ей курить в комнате! Сам принес пепельницу (сувенирную, в виде колокольчика) и поставил перед ней! Разве что за сигаретами не сбегал, когда они кончились.

Самое удивительное, что у нас получилось. Все эти блуждания по строкам в итоге дали не очень связный на первый взгляд текст. Но тем не менее какой-то внутренний смысл в нем был. К тому же некоторые строчки как бы «цеплялись» одна за другую:

Душе заграда только вера

Мне вера ставит наказанье

Исправит лишь чудотворенье

Чудотворением мудра

Мудра есть фарисейска сила

Пророка и его науку

Наука преблаженна, да!

Страх добродетели начало.

И соружается душа.

Но что было с этим делать дальше? Лада какое-то время молча разглядывала получившийся текст и даже поводила пальцем по распечатанным строчкам. Потом сказала, что на «античке» они что-то такое ботанили. Кажется, такого рода тексты часто встречаются в античных и средневековых «флорегиях», то есть сборниках изречений. Причем изречения располагают по особой системе: каждая новая фраза начинается со слова, которым оканчивается предыдущая фраза. В этом тексте система выдержана не строго, но все же присутствует (она сказала «катит»).

Такие конструкции нередко играли роль тайнописи. Чтобы понять их истинный смысл, нужно, например, прочитать подряд только первые буквы каждой строки. Мы попробовали, получилось что-то малочитабельное:

Д М И Ч М П Н С И.

Опять тупик.

Но тут кое-что вспомнилось уже мне. Я пошел в комнату с колокольчиками, взял — на этот раз с полки — книгу о русских еретиках начала XVI века, полистал, нашел. Это было так называемое Лаодикийское послание, то есть апокрифическое сочинение, приписываемое апостолу Павлу. Оно было переведено на русский Федором Курицыным в 1580-е годы, и выглядел этот перевод так:

Душа самовластна, заграда ей вера.

Вера ставится пророк наказаньем.

Пророк наказанье исправляется чудотворением.

Чудотворения дар усиляет мудростию.

Мудрости сила житие фарисейску.

Пророк его наука.

Наука преблажена есть.

Сею приходим в страх божий — начало добродетели.

Сим сооружается душа.

Получается, что в «Молитве Иуды» зашифровано это самое «Послание Павла к лаодиканам». Правда, с некоторыми изменениями. Но ведь и известный по тридцати четырем спискам текст «Послания» разделяется на несколько редакций, из которых древнейшими обычно называют ту, что хранится в библиотеке Академии наук, и так называемый пасхальный тип по списку «Безымянки».

В этой редакции к Лаодикийскому посланию прилагалась «литорея», своего рода тайнопись, в которой каждой букве алфавита соответствовала другая, тайная. В каждом квадрате слева, в верхней части, были проставлены буквы русского алфавита. Причем в первых трех квадратах буквы были выбраны произвольно: «Пси», «Кси» и «Ижица». Начиная с четвертого квадрата буквы «верхнего регистра» шли по алфавиту от «А» до «Фиты». Каждой букве «верхнего регистра» предшествовало пояснение: «Столп», «плоть», «приклад», «отрыкаль» и другие.

Ниже и правее располагались буквы «нижнего регистра». Они шли строго по алфавиту, начиная от «А» первого квадрата и до «Пси» последнего. Буквы нижнего регистра сопровождались пояснениями того же характера.

Я отсканировал литорею Курицына. Получилась таблица значений:

Столп мрачный, число Столп, отрыкаль, плоть мрачная;
Ψ ξ
начальное начяло столпом,
А Б
вария, душа и сила. плоть, столп.
Столпы Столп, отрыкаль, вария,
Ч А
вария, плоть; плоть,
В Г
отрыкаль, столп, плоть. и столп неподвижно.
Отрыкаль Столпу
Б В
вариа; имя,
Д Б
плоти две и столпа два. имени съвершение, душа и сила.
Столпы, вария, Столпы, отрыкаль
Г Д
си столпы съвершаются на двое вышшей и нижней плоти,
Ж Ѕ
имя, плоть, столп и сила. столпы съгласны; столп, плоть.
Вария, Столп на свое имя свершается;
Е Ж
отрыкаль; столп с силою, плоть,
З И
сила и плоть. столп, сила.
Столп на иной столп Столпы, отрыкаль;
Ѕ ζ
двое за един и вария
i v К
столп, душа и сила. столп и плоть.
Приклад, число Приклад, число, вария,
И I
вария; столп столп
Л М
сила и столп. душа и столп.
Столпы Столп, число
К Л
имя приклад,
Н О
столп, плоть. душа и сила.
Столпы Столпы;
М Н
имя Приклад
П Р
плоть, столп. плоть, столп.
Приклад, отрыкаль, Столпы
О П
столп Имя
С Т
душа и плоть. отрыкаль, столп и плоть.
Столп мрачный, вария, Столпы, отрыкаль, вария;
Р С
столп; един столп
Y,v иота, Ф
столп и две души и две силы. столп и плоть.
Столпы, Столпы,
Т У
вария; приклад
X ώ
отрыкаль, столп и плоть. отделны: душа и сила.
Столпы, вария, Столпы
Ф X
светлый столп и мрачная плоть; вария; два столпа
Ц Ч
столп, плоть. плоть и столп.
Душа со столпом Конец столпом червленым;
ω Ц
вария, вариа, столпы мрачныа,
Ш Щ
мрачный столп, плоть и столп. плоть и столп.
Столп, Столп нечисленый
Ч Ш
вариа; и мрачный; душа и сила,
Ъ Ы
столп и душа и сила. множественный столп, душа и сила.
Конец столпам чорным, Вария
Щ Ъ
имя, вариа, сила;
h Ђ
отрыкаль. плоть и душа, сила. душа и сила.
Приклады; Приклад
Ы Ь
вариа отрикаль
ω Є
имени свершение, душа и сила. душа и сила.
Приклад Приклад отворный,
Ђ Ю
вариа
Ю Ѫ
душа и сила. душа и сила.
Приклад, Приклад,
Ѫ Ѧ
вариа; отрикаль
ζ Ψ
душа и сила. конец прикладом, душа и сила.

Мы попробовали брать первую букву каждой строки из Лаодикийского послания в редакции Курицына и заменять соответствующей буквой из литореи. Получилось:

Ѕ Е Т Ъ П Т Р Ф Ф.

Если же подставлять в литорею первые буквы послания в редакции Хвостинина, то получается:

Ѕ П Л В П Т Р Ф Л.

Ни то ни другое не походит на ответ, который мы ищем. Но возможен и обратный вариант подстановки: буквы выбирать в нижнем регистре и заменять их на буквы верхнего регистра. Тогда первые буквы послания в редакции Курицына составляют ряд:

Б Ч М Х М К О О,

а в редакции Хвостинина:

Б I Ж Х I М К О Ж.

Приехали. Правда, этот последний набор уже можно выговорить. Теперь нужно выучить его наизусть и повторять после каждого приема пищи. Не будет ни кариеса, ни перхоти, ни чего там еще, от чего нас призывают немедленно избавиться. Да, грибка стопы не будет никогда. Только уж больно эта надпись напоминает вывеску магазина, где в одном отделе продается бижутерия, в другом — стиральные порошки, а в третьем — дубленки.

Видимо, все дело не в анаграмматическом значении «Послания», а в нумерологии, которой так увлекались в кружке Курицына. Мы попробовали подсчитать число букв в каждой строке. Получилось 21; 22; 25; 18; 23; 16; 18; 21; 15. И сразу стало понятно, что это ни к чему не приведет, поскольку любое число третьего десятка должно было начинаться с буквы «К» с апострофом, что в литорее соответствовало букве «Кси». В числах второго десятка вторая буква всегда «i», что в литорее соответствует «Ѕ», нынешней «3». Значит, в сообщении из восемнадцати букв должно присутствовать пять «Кси» и три «3», что делает его звучание в лучшем случае какофоническим, в худшем — непроизносимым.

Лада спросила о значении помещенных в квадраты слов. В книге объяснялось лишь, что все гласные в литорее (включая «Ъ» и «Ь») сопровождаются пояснениями «душа», «приклад». Согласные обозначены как «плоть» и «столп». «Сила» применяется к тем и другим. Моих скудных познаний хватило на то, чтобы как-то пояснить еще два слова. «Вария» — надстрочный знак, применяемый для обозначения ударения в конце слова. «Отрикаль» — возможно, производное от «отрекать» — отказывать. А возможна и иная трактовка. Слово «отрыгать» наряду с главным значением имело когда-то и другие: восклицать, клясть, клясться, хулить, поносить. Так что «отрикаль», в зависимости от трактовки, либо клятва, либо «хула и поношение», либо клятва, либо отказ.

Расшифровка квадратов тогда может быть такой: «Приклад, отрыкаль, О столп С душа и плоть». Это значит: «Гласная, восклицаемая как „О“, меняется на согласную „С“, гласная на согласную».

Или: «Столпы, отрыкаль, вария; С един столп Ф столп и плоть». Значит: «Согласная, возглашаемая с ударением в слове на последний слог „С“, меняется также на согласную „Ф“, согласная на согласную».

Или: «Столп нечисленый Ш и мрачный; душа и сила, Ы множественный столп, душа и сила». То есть: «Согласная, не входящая в общее число „Ш“ меняется на гласную „Ы“; согласная на гласную».

А почему она мрачная?

Это надо бы у Курицына спросить.


Она предлагала пытать «Послание» дальше, например, прочитать первые буквы не сверху вниз, а снизу вверх или подсчитать число букв в каждом слове и подставить соответствующую букву из литореи, но я решительно направился разбирать кресло в комнате с колокольчиками, выдал ей чистое постельное белье и пожелал спокойной ночи.

Сам-то я еще посидел часика полтора, повертел обе редакции «Послания» так и сяк, но ничего путного у меня не вышло. Может быть, дело не в первых буквах. И вообще не в буквах. Но зачем-то Хвостинин шифровал это чертово (ой, нет, хоть апокрифическое, но все-таки апостольское) послание? Забавы ради? А зачем тогда за ним гоняются по крайней мере три человека: стоматолог-библиофил, испанец — то ли редактор, то ли священник, то ли шпион, и старый гебешник?

Кстати, зря я в это дело вовлек Пола и Ладу. Надо бы их как-нибудь аккуратно отодвинуть. По крайней мере до тех пор, пока эти трое (или тот из них, кто любит баловаться выворачиванием квартир наизнанку и устройством несчастных случаев в метро) не поймут, что поэма — полная пустышка, а то, что она в себе хранит, можно прочитать в тридцати четырех списках, мирно покоящихся в крупнейших книжных собраниях и архивах.

НОЧЬ СО ВТОРНИКА НА СРЕДУ

— Ну что, не спится, бес не дремлет?

— Какой бес?

— Тебе виднее…

— А да, конечно. Зовут его Асмодей. Он же Хромой Бес. Помнится, о себе он говорил примерно так: «Я устраиваю забавные браки, соединяю старикашек с несовершеннолетними, господ со служанками, бесприданниц с нежными любовниками, у которых тоже нет гроша за душой. Это я ввел в мир роскошь, распутство, азартные игры и химию. Я изобретатель каруселей, танцев, музыки, комедии и всех новейших французских мод… Я бес сладострастия или, выражаясь почтительно, я бог Купидон».

— Я ведь не просил мне лекцию читать в… который теперь час?

— Второй.

— Во втором часу ночи. И когда я упоминал беса, то не для того, чтобы ты разъяснял мне, кто отвечает за все эти столь важные дела.

— Но тогда зачем?

— Начнем с того, что это пусть неточная, но все же цитата.

— Это я понял сразу.

— Прибегая к ней, я хотел внести нотку иронии в констатацию того факта, что ты, а следовательно, и я, оба мы ворочаемся на этом старом продавленном и (я давно это собирался сказать) довольно неудобном диване с одиннадцати часов вечера.

— Это тебе удалось. Но позволь мне задать один вопрос.

— Пожалуйста, если он не уведет нас от темы.

— Диван неудобный для чего?

— Чтобы спать. Но вернемся к теме нашего разговора.

— А у него есть тема?

— Да. Мы не спим.

— Что ж. Это случается довольно часто.

— Я бы сказал, что в половине второго ночи это случается довольно редко.

— И что это значит? Лишь то, что мы с тобой не сходимся во мнениях. Что тоже случается довольно часто.

— Редко.

— Пусть так, но, кажется, наш разговор подошел к концу.

— Ничего подобного, он даже еще не начался.

— Но разве эти полчаса мы не разговаривали?

— По форме это так.

— Тогда закончим нашу беседу. Она была не очень содержательной.

— Ну уж нет. Ты все время уходил, причем сознательно, в сторону от темы разговора, а теперь говоришь, что он не имел содержания. Это низко.

— Ну хорошо, ты скажи, о чем мы должны говорить.

— О том, что скоро три часа, как ты не делаешь того, что должно.

— И что же это?

— Ты должен встать и пойти в соседнюю комнату.

— Я даже не буду спрашивать зачем.

— Затем, что девушка заждалась.

— Это ерунда, она спит.

— Одно другому не мешает. Заждалась и заснула. Но ты не спишь. И должен туда пойти.

— Кому я должен?

— Себе, ей, мне, всем!

— Никому я ничего не должен. По крайней мере этой ночью. И давай прекратим этот скучный диалог. Я спать хочу.

— Ну, своим ребятам врать не будем. Ты ее хочешь.

— Отвратительное и бессмысленное высказывание. Разве она вещь? Или плод? И потом, хочешь ее что?

— Мне сказать? Я скажу. Но сначала отмечу одну логическую неувязку. Бессмысленное высказывание не может быть отвратительным, поскольку отвращение можно испытывать лишь к тому, что тебя затрагивает, а значит, имеет смысл. Бессмыслица потому и бессмыслица, что понять ее тебе не дано. А что непонятно, отвратительным быть не может. Странным — может, страшным — еще бы, но отвратительным? Отвращает, скажу еще раз, только хорошо знакомое.

— Никаких неувязок. Моя логика стройна и жестока, как древнегреческая богиня. Вот, пожалуйста. Это высказывание бессмысленно по форме и отвратительно по содержанию. Предупреждая вопрос о том, что в нем отвратительного, отвечаю: пошлость недосказанности, так уважаемая тупыми потомками невежественных пуритан, лет триста повторяющими вместо «Я тебя люблю» свое слюнявое «I want you babe».

— Чегой-то ты взъелся на антиподов?

— Не знаю. Я раздражен.

— Хочешь поговорить об этом?

— Ты что, нарочно?

— Хорошо, тогда вернемся к девушке. Насчет любви пока повременим. Но не будешь же ты утверждать, что не способен поцеловать ее без любви?

— Нет, этого мне утверждать бы не хотелось.

— Еще бы. Я утверждаю, что ты испытываешь желание довольно сильное и определенно выраженное, скажем так, обнять девушку, поцеловать ее и затем продолжить совместные действия, которые, как бы я сейчас ни обозначил, могут быть немедленно причислены к пошлости. Пошлости грубой, неприкрытой, тонкой, изощренной, православной, пуританской, исламской, корневой, авангардной… есть еще варианты? Да, спасибо, совковой, новорусской, просто русской, земной.

— Естественно. Обозначить — значит упростить.

— А назвать — значит обругать. Не будем уходить от темы. Желание ты испытываешь. Мы испытываем, если быть совсем точным.

— Да. Но не всякое желание нужно воплощать. Многое из того, что мы желаем, не стоит того.

— Ну, туг уж…

— Согласен, не тот случай. Но желаемое может приносить вред.

— Не думаешь же ты, в самом деле, что она…

— Нет.

— А потом, есть же резинки.

— Где?

— В столе, нет, после уборки на той неделе — в шкафу, на второй полке слева, у стенки. Потом на кухне, в тумбе, в глубине за пачками с молотым кофе.

— Я говорил о вреде обобщенно. Ну, там, курение, сладкое, соленое…

— Еще в коридоре, в тумбочке, в верхнем ящике завалялась пачка. И, кажется, в старом пиджаке, но не уверен…

— Я не о том!!! Я и в мыслях не имел что-то такое…

— А вот это, прости, нонсенс. Это ты в разговоре с кем- нибудь можешь ссылаться на неимение, сиречь бедность, мысли. Или на то, что сказанное не означало подуманное. А у нас весь диалог мысленный, так что все, что обозначается, то и имеется. И соответственно наоборот: что имеется в мыслях, то и обозначается.

— Это твое замечание, Памфил, я принимаю без возражений.

— А почему я Памфил?

— Нипочему. Литературная форма потребовала в этой фразе имя. Памфил. Лисий. Херей.

— Только не Херей.

— Хорошо, Пасион. Клиний. Хенид.

— Мы отвлеклись. Ты хочешь, а в данном случае это значит и можешь. Но в силу бледных по форме и, позволь сказать, довольно дурацких по содержанию рассуждений откладываешь исполнение желания.

— Чьего желания?

— Твоего. Моего. Нашего.

— А как же девушка? Ее желание тебе известно?

— Ах вот оно что! Страх быть отвергнутым. У тебя была куча возможностей узнать, чего ей хочется. Ты же млел от случайного прикосновения и пустил дело на самотек.

— Этого еще не хватало.

— Это фигура речи. Пока. Теперь давай рассуждать.

— Давай!

— Но недолго. Девушка сама подошла к тебе на лекции.

— Это так.

— Она приехала к тебе домой, надела твои вещи и весь вечер провела рядом с человеком, который ей чуть знаком.

— И это высказывание справедливо.

— Она осталась ночевать в твоем доме.

— Что ж, и это действительно так.

— Так какого ж рожна тебе надо? Встань и иди!

— Я готов. Но рассуждать можно и иначе.

— Недолго.

— Да. Я старше ее более чем в два раза.

— Это верно.

— Статус преподавателя предполагает дистанцию, которая нарушена не была.

— Здесь есть с чем поспорить и кому попенять (прямо в лоб, чтоб думал вовремя), но по большому счету это правда.

— Она же не пришла сюда босиком на цыпочках, в одной футболке, не забралась под одеяло с холодными лодыжками и горячими губами…

— Мне понятна твоя логика.

— Тогда должно быть понятно и следующее рассуждение. А если все то, что она сегодня делала, вызывалось одним- единственным ее качеством: искренним непониманием того, что старому козлу непременно захочется на нее наскочить?

— Протест. В речи свидетеля содержатся домыслы. Свидетель ни разу не видел в зеркале козла.

— Принимается. Присяжные не будут учитывать последнюю фразу свидетеля, вынося свой вердикт. Возьмем за данность, что девушка спит.

— А что ей остается делать? Но зато каким может быть пробуждение!

— Вот это меня и тревожит. У девушки есть возлюбленный.

— Протест. Свидетель прибегает к оценкам вместо того, чтобы говорить о том, что он видел.

— Ну конечно, я не видел… В общем, протест принимается.

— Тогда иди и увидь. В конце концов, что ты теряешь?

— А вот тут, Дамилл, мы подошли к сути нашего разговора. Не могу сказать, что я влюблен в нее, но она мне нравится. Не знаю, нравлюсь ли я ей, нуда это и не важно. Некое подобие добрых чувств она ко мне, видимо, испытывает, иначе бы ее здесь не было. Завалившись к ней с желанием животного соединения, я рискую потерять уважение. Ее ко мне. И мое ко мне. И не то чтобы я боялся рискнуть. Мне противно так рисковать.

— Твои слова убедительны, а чувства понятны. Что ж, оставим девушку в покое. Лежи и дальше. Усни, если сможешь. Я, пожалуй, тоже лягу.

СРЕДА

Похоже, просыпаться после десяти часов утра с головой, похожей на бомбу, любовно начиненную террористом обрезками гвоздей, становится моей новой хорошей традицией. Где-то был анальгин. Интересно, почему анальгин не рекламируют? Можно бы сделать хорошую рекламу по телевизору. (Если у меня телевизор замурован, это не значит, что я его вообще не смотрю. Я ведь хожу в гости.) Сценарий телевизионного ролика, секунд на двадцать.

Эпизод первый: царь в Думе, посреди заседания, хмурится, не слушает, страдает. Камера наплывает и проникает ему в голову, где сидит дракон и пожирает его мозги. Ну, или пышет огнем, в детском варианте. Камера выезжает из головы. Царь торжественно объявляет: полцарства и руку дочери в придачу за лекарство от боли. Рядом сидит дочка лет двадцати в кокошнике и лупает глазами. Хочет замуж.

Эпизод второй: в голове царя рыцарь в доспехах, раскрашенных в цвета Байера, наезжает на дракона. Хрясь мечом — и срубает ему башку, которая катится по траве с удивленным выражением морды. Царь на секунду улыбается с облегчением, потом хватается за голову (свою, не дракона). У дракона вместо одной башки появляется две, рыцарь крошит их в капусту. Появляется четыре головы, которые со вкусом поедают и рыцаря, и коня, смачно сплевывая доспехи.

Эпизод третий: восточного вида старикашка в ярком халате обкуривает обалдевшую рептилию травами. Потом разбегается и бьет тварюгу (опять одноглавую) пяткой в прыщавый лоб. Дракон на секунду дуреет, потом делает кий-а-а своей пяткой. Старик улетает, размахивая полами халата. Царь взвивается до потолка.

Эпизод четвертый: Василиса Прекрасная лет двадцати пяти в белых одеждах с надписями «анальгин» подходит к дракону и ласково гладит его бугристую слюнявую зеленую морду. Дракон сразу превращается в белого барашка. И они уходят в поля рекламных расцветок под мягкую музыку.

Эпизод пятый и последний: царь в умилении протягивает карту своей страны, разделенную напополам жирной красной линией, Василисе Прекрасной. Та, вся затянутая в черную кожу, надменно отвергает карту и подмигивает ухмыляющейся царевне.

На экране, на фоне уходящих вместе Василисы и царевны, возникает слоган (или, по Бегбедеру, титр): «Анальгин. Нет боли, есть ясность!»

Кстати, о ясности: надо бы заглянуть в комнату с колокольчиками.

Еще одна традиция этого дома: гости уходят не прощаясь. Постельное белье сложено на кресле, рядом лежат джинсы и футболка. На футболке — листок с написанным губной помадой одним словом. Ну что ж, сюрпризом это для меня не стало. А настоящий сюрприз ждал меня на дне пакета для мусора, когда я выбрасывал туда пустую баночку из-под йогурта. Там лежали два серьезно так использованных гигиенических тампона.

Это значит, я полночи спорил на тему, идти или не идти к девушке, которой не только не до меня, но и вообще ни до кого. Смешно.

Ну ладно, анальгин я прорекламировал, жизненный тонус худо-бедно восстановил. До встречи с испанцем у меня почти шесть часов. Можно прочитать еще один эпизод из биографии моею персонажа.

[файл АПХ-VI]

ИЗ ЗАПИСОК А.П. АПРАКСИНОЙ

«…вновь обратиться к судьбе моего дяди Алексея Петровича. Он вернулся в Россию незадолго до моего рождения, в 1794 или в начале 1795 года. Жизнь, которую он вел в Париже, охваченном безумством революционной черни, не была тайной для правительства, и по прибытии в Петербург дядя был немедленно доставлен к коменданту, а вслед за тем выслан в Смоленское имение своих родителей с запретом поступать как в военную, так и в гражданскую службу, равно как и проживать в столицах.

Воцарение Павла Петровича ничего не изменило в судьбе дяди. Крайняя степень подозрительности, отличавшая сего несчастливого императора, в особенности распространялась на тех, кого он сам считал причастными к какому-либо заговору. Так что, в отличие от тех его знакомых, кто был гоним Великой Екатериной, но был помилован ее венценосным сыном, Алексей Петрович получил категорический приказ оставаться в деревне безвыездно. И так более пяти лет прожил он в нашем селе Сретенском, где после смерти деда, последовавшей в 1797 году, хозяйствовал мой отец.

В дела экономии дядя не вмешивался. Он привез с собой большую библиотеку, много читал, еще больше писал, вел обширную переписку с друзьями юности. И хотя большая часть его бумаг утеряна, у нас в Сретенском до сих пор хранятся несколько бесценных реликвий: объемистые письма Николая Михайловича Карамзина, в которых он, вперемежку с сообщаемыми новостями и расспросами о житье-бытье, рассуждает о литературе, философии н истории, делится своими впечатлениями от бесед с Гёте и Гердером; короткие послания баснописца Крылова с язвительными замечаниями почти в каждом из них: два-три шуточных стихотворения Ивана Ивановича Дмитриева, столь живо напоминающие его „Безделки“; полтора акта пьесы Александра Ивановича Клушина „Аптекарь, или Обманутый обманщик“, а также стихотворный ответ на дядино письмо, написанный на семи страницах рукою Василия Львовича Пушкина в 1798 году. Еще одна, самая толстая пачка писем, по всей видимости, относится к философским и отчасти богословским занятиям Алексея Петровича. Письма эти, полные разного рода рассуждений и намеков, писаны главным образом неким Александром Жеребцовым, который, сколько мне известно, какое-то время был русским консулом во Франции. Видимо, там они с дядей и сошлись в части своих интересов.

Много времени Алексей Петрович уделял и нам, своим племянникам. Меня, по малости лет, он больше развлекал разными шутками и забавами, которые специально придумывал, говорил со мной по-французски и по-немецки и в возрасте четырех лет начал учить буквам. А со старшим моим братом Петром он занимался естественной историей, географией и биологией, составлял с ним гербарии и даже проводил химические и медицинские опыты в отдельном сарае, где они оснастили свою „лабораторию“.

После восшествия на престол императора Александра Павловича обстоятельства жизни дяди переменились. Запреты были сняты, и он смог наконец уехать в Москву, где поступил на гражданскую службу в шестое отделение Правительствующего сената. В это время он особенно сдружился с сослуживцем своим сенатором Голенищевым-Кутузовым и с французским эмигрантом, бывшим кавалерийским офицером Пьером Арро. Вот это последнее знакомство сыграло в судьбе дяди роль весьма значительную, если не сказать трагическую.

Дядя рассказывал мне спустя много лет, что познакомились они в Париже в дни ужасной якобинской диктатуры. Встретившись в Москве, старые приятели обнаружили много тем для бесед. В привычку дяди вошло проводить один-два вечера в неделю в доме Арро, ставшего к тому времени директором популярного частного пансиона для мальчиков, известного преподаванием большинства предметов на французском и немецком языках и отменной выучкой пансионерских воспитанников во всем, что касается верховой езды и владения разными видами оружия.

Сам Арро приехал в Россию вдовцом, имея двух детей-погодков: девочку и мальчика. В 1805 году дочери Арро исполнилось 16 лет, сыну — 17. Жан-Поль Арро получил приличное образование в пансионе отца. К тому же он, постоянно находясь в компании сверстников, говорил по-русски ничуть не менее свободно, чем на родном языке. В том году младший Арро был зачислен в лейб-гвардии Уланский полк, чему много способствовало аристократическое происхождение (предок Арро участвовал в первом крестовом походе) и ходатайства высоких покровителей.

Софи же, тоненькая и гибкая, с черными, как угли, глазами и оливковой кожей, росла, что называется, дикаркой. Все предметы, преподаваемые ей учителями отцовского пансиона, она знала лучше брата, за исключением тех, что давались на русском. Подруг у нее не было, их заменили книги немецких, французских и английских авторов прошедшего века, утомительные своей многословной чувствительностью, но именно этим и способные заменить неокрепшему уму настоящую жизнь, как заменяют ее сны наяву китайским курильщикам опиума.

Отец Софи, связав свою судьбу с Россией, стремился к тому, чтобы дети его чувствовали себя более русскими, чем французами. Сын вполне оправдал ожидания. Дочь же, обещавшая со временем стать настоящей красавицей, беспокоила отца все более и более своей любовью к одиночеству, робостью в присутствии малознакомых людей, каким-то болезненным пристрастием к чтению. И тогда, зная о педагогических талантах своего давнего приятеля, а также о его знакомствах в кругах московских и петербургских литераторов, Арро обратился к дяде с просьбой дать несколько уроков русского языка и русской словесности его дочери с тем, что когда придет время ей появиться в обществе (а пожалуй, что уже и была пора), она произведет впечатление не только своей внешностью, но и знанием России, ее обычаев, языка, характеров. Арро рассчитывал, что дочь не будет стесняться „учителя“, которого знала с детских лет как oncle Alexsis. Кроме того, дядя, оказывая дружескую услугу, отказался брать деньги за уроки.

Расчет оправдался. Занятия, первоначально проводимые один день в неделю, очень скоро стали ежедневными, успехи Софи в русском языке — замечательными, а количество книг на русском языке в ее комнате стало слегка беспокоить ее отца. Но тревожился он, как вскоре выяснилось, не о том. Примерно через полгода занятий дядя приехал к своему другу в вицмундире, прошел в кабинет, а выйдя оттуда с сумрачным видом, проследовал обратно. Оказалось, он просил руки Софи и получил ясный и недвусмысленный отказ.

Конечно, отца Софи отчасти смутила разница в возрасте. Но не только. Дело в том, что сослуживец и приятель Жана, блестящий гвардейский офицер и богач князь Хованский, гостивший в это время в Москве у родственников и ставший в короткое время своим человеком в доме Арро, за день до того обратился к нему с просьбой дать согласие на брак с Софи. Пьер Арро, не веря своему (и дочери, конечно) счастью, ответил немедленным согласием. Самой же Софи они пока не сказали ни слова, договорившись, что сам отец, а в крайнем случае и брат выступят ходатаями за князя, ч Сразу после ухода Алексея Петровича Арро поднялся в комнату дочери сообщить ей, во-первых, что образование ее закончено, а во-вторых, что ее судьба (а заодно судьба ее отца и брата) определилась и можно готовиться к свадьбе. „Новой Элоизы“ он не читал, история Абеляра ему тем более известна не была, так что слезы дочери и ее решительное нежелание выходить замуж за князя вызвали раздражение, а затем и непритворный гнев. Попытки уговоров привели лишь к еще большим слезам, решительному „нет“ и угрозе убежать из дома и обвенчаться с Хвостининым без благословения родителя.

В отчаянии Пьер Арро явился в дом к дяде и, как говорят, стоял перед ним на коленях до тех пор, пока не получил от друга обещания никогда больше не видеться с Софи и письма к ней, содержание которого осталось не известным никому, кроме трех человек: дяди, Софи и ее отца. История эта вызвала у бедной девушки тяжелейшую горячку. Она была на самой грани между жизнью и смертью, а окончательное излечение заняло несколько месяцев. Все это время близ нее находились отец и князь Владимир Хованский. Выздоровление было не только физическим, но и нравственным. Оправившись после болезни, Софи дала согласие на брак с князем, поставив при этом условие, что ни она, ни князь больше никогда не будут видеться с ее отцом.

Что же касается дяди моего Алексея Петровича, то он выбрал себе иное лекарство: простившись с Москвой и статской службой, дядя вернулся в армию, в свой Ахтырский гусарский полк. Вновь надев доломан и ментик с золотым позументом, он окружил себя делами и заботами о пропитании и квартирах солдат, фураже для лошадей, о смотрах и маневрах, а вскорости принял участие в настоящих сражениях. В полку около 1812 года сошелся он с небезызвестным Денисом Давыдовым. Разница в возрасте не мешала возникновению дружбы искренней и прямой. Денис Васильевич посвятил дяде свои стихи, позже опубликованные в „Московском телеграфе“. Каждый желающий может найти их, открыв том за 1826 год. Я же помню лишь первые две строфы:

Доставай-ка флягу с ромом,

Алексей, боец седой.

Уж слышны Перуна громы

С поля битвы за горой.

Нам любезны те перуны,

Сабли востры и штыки,

Но милей гитары струны,

Чаша вкруг и чубуки.

Отечественную войну Алексей Петрович встретил в чине подполковника и был в сражениях с самых первых дней. В одном из них, под Салтановкой, он получил тяжелейшую контузию: будучи ранен неприятельской шрапнелью, дядя по своему обыкновению не ушел с поля боя. Под ним была убита лошадь. Уже на земле он получил тяжелейший удар в голову. Более полугода доктора не могли поручиться за его жизнь. Осенью 1812 года он был перевезен в наше рязанское имение, где и провел еще около двух лет под постоянным присмотром докторов и сиделок. В то время в одном доме с ним проживали и мы с матушкой, поскольку наше Сретенское было захвачено и разграблено наступающими французами из корпуса Даву. Мы, как могли, ухаживали за ним, стараясь облегчить его участь. Там мне довелось получше узнать открытый и честный характер моего дяди, его всеохватные знания. Не раз меня удивляли его смелые и оригинальные суждения о политике, искусстве, литературе и науке.

Теперь же я должна сказать о том благороднейшем поступке, который совершил дядя, как только оправился от ран, полученных в сражениях за Отечество. Но для этого мне придется описать бедственное положение, в которое попала моя семья по окончании войны. В этих записках немалое место уделялось моим братьям: Степану, Афанасию и особенно Петру, который был старше меня всего лишь двумя годами и с которым мы были необычайно дружны. К великому моему огорчению, судьба всех троих сложилась трагически.

Многих несчастий, постигших нашу семью, можно было бы избежать, если бы не удивительная снисходительность родителей к их второму сыну Афанасию, родившемуся сразу вслед за Степаном и почти на двадцать лет раньше, чем я. Он рос болезненным и слабым мальчиком, ему многое позволялось в детстве, и, выросши, он стал настоящим проклятием для близких. Начав самостоятельную жизнь в столице службою в одном из гвардейских полков, он никогда не брал во внимание долг перед Отечеством и фамилией. Кутежи и карточная игра заменили ему службу. И кончилось это тем, что он, задолжав кредиторам гораздо более того, что составляло его жалованье вкупе с родительским содержанием, растратил деньги, выделенные на обмундирование солдат его роты. Осознав всю глубину своего падения, а также тот позор, который он навлек на семейство и полк, Афанасий, не дожидаясь, пока все раскроется, покончил с собой.

Долги его пали на отца. Тот, обладая слабым здоровьем, еще более подорвал его в неусыпных стараниях поправить положение семьи. К тому же, стремясь быстрее избавиться от позора и груза долгов, он вступил в неоправданные торговые операции, был обманут купцом, своим компаньоном, и в результате потерял фабрику, построенную еще моим дедом. В конце концов отец был вынужден заложить рязанское и одно из смоленских имений. Все эти печальные обстоятельства ускорили его кончину в 1810 году. Запуганные хозяйственные дела стала вести наша матушка, но поправить их существенно ей не удалось.

Старший из моих братьев, Степан, воплощал в себе все истинные черты рода Хвостининых: честность, благородство, отвагу. Все эти качества очень помогли ему в военной службе. В войну 1812 года он командовал полком и мог дорасти до больших генеральских чинов, но в сражении под Малоярославцем Степан получил тяжелое ранение и вскоре скончался, оставив молодую вдову и трех малолетних детей. Жена его, дочь погибшего в Русско-турецкой войне офицера и пансионерка Смольного института, приданого с собой не принесла. После кончины брата она с детьми осталась совсем без средств и проживала вместе с нами в том же рязанском имении.

Все надежды семьи сосредоточились на самом младшем из моих братьев, Петре Петровиче. Он учился в Московском университете и готовился, окончив курс с отличием, занять приличное место в государственной службе. Но в 1812 году Петр пошел в ополчение, проделал весь поход русской армии от Тарутина до Парижа, и во Франции, внезапно перешел в католичество, он поступил в один из францисканских монастырей.

Таким образом, кроме дяди, взрослых мужчин в семье не осталось. На него, израненного в боях, легла обязанность заботиться обо мне, моей матери и семье племянника. И это при том, что смоленские имения были совершенно разорены неприятелем, рязанское заложено, а кредиторы по-прежнему не были удовлетворены.

Последствия контузии не позволяли дяде вступать в службу гражданскую или военную. Для занятий хозяйством ему недоставало практического опыта. Но дядя нашел выход, и совершенно неожиданный. Продав поместье, доставшееся ему от бабушки Авдотьи Романовны Буланцевой, он заплатил долги и снял кабалу с остальных земель. Отказавшись от своей части рязанского имения, он обеспечил меня приданым. Не могу сказать, что оно нужно было моему жениху, а ныне горячо любимому супругу. Но родители его из соображений ложно понятой чести настаивали хотя на каком приданом и дали согласие на наш брак л ишь тогда, когда Алексей Петрович, выступивший в качестве моего опекуна, предъявил им по всем правилам заверенные документы, вводящие меня во владение шестью сотнями крепостных душ, пашнями, лесом, маслобойней и винокуренным заводом.

Село Сретенское в Смоленской губернии он закрепил за моей матерью с условием, что после ее кончины оно перейдет в собственность детей Степана. А пока что на их содержание Алексей Петрович отделил больше половины своей офицерской пенсии. Сам же он поселился в Москве в тесной каморке, во флигеле особняка одного из своих друзей, забрав себе только книги, которых уже тогда было свыше тысячи томов. Жил он очень просто, почти нигде не появляясь, время от времени лишь встречаясь с друзьями молодости: Павлом Ивановичем Голенищевым-Кутузовым, полковником Петром Илларионовичем Сафоновым и Петром Ивановичем Арро, знакомство с которым он вновь возобновил после возвращения в Мосжху.

И именно в этот момент, осенью или в самом конце 1815 года, князь Владимир Хованский посетил дядю в его уединении и сделал ему необычное предложение. Он сообщил, что намерен отправиться с женой и пятилетней дочерью в Европу на довольно длительный срок, не менее полугода. Сын же Александр, по слабости здоровья, их сопровождать не может. Оставлять его на попечение тетушек и нянек князь не намерен. Наслышанный о педагогических талантах Алексея Петровича, он решил просить его стать, как ои выразился, „наставником“ восьмилетнего Сашеньки. Князь предложил дяде жить в его московском доме в качестве хозяина, препоручив ему всю прислугу. Жалованье, предложенное князем, намного превышало скромные потребности Алексея Петровича. Кроме того, отдельная сумма выделялась на покупку книг и препаратов для опытов.

Дядя, взяв несколько дней на обдумывание, согласился. Спустя полгода князь написал, что они с Софьей Петровной предполагают задержаться во Франции еще на несколько недель, после чего, возможно, отправятся в Италию, после чего предложил Александру с наставником переехать в подмосковную — село Старбеево, где можно оборудовать настоящую химическую лабораторию. Дядя, привязавшись за это время к доброму и отзывчивому мальчику, не раздумывая долго, согласился. А в дальнейшем уже и сам Александр не хотел расставаться со своим учителем более, чем на один-два месяца, в течение которых он жил с отцом и матерью в Петербурге или в Москве. Князь с княгиней по-прежнему много времени проводили за границей, оставив свой московский дом и подмосковную на попечение управляющего, которому было дано четкое указание выполнять все приказания Алексея Петровича, почитая его наравне с хозяевами.

Видя дядю в то время в Москве, я нашла его сильно постаревшим, но бодрым и большей частью в спокойном и даже веселом расположении духа. Он нашел в Александре благодарного ученика и с радостью передавал ему свои знания, полученные не годами, проведенными в заграничных университетах, но постоянным самообразованием. Сам он мне сказал как-то, что столь счастливым в своей жизни он был лишь два или три раза. Но именно эта счастливая жизнь была прервана трагическим происшествием, которое, вероятно, и стало причиной…»


На этом ксерокопированный текст заканчивался; похоже, читал я его зря, ломая глаза на всех этих завитушках, которыми графиня без зазрения совести украшала половину букв, другую половину делая похожими друг на друга, я так понимаю, для красоты и гладкости почерка. И при этом старушка Апраксина не написала ничего, что бы мне могло помочь Разве что упоминание о Жеребцове и Голенищеве… Как-ни- как Александр Жеребцов в 1802 году создал «французскую» масонскую ложу «Соединенных друзей», а Павел Иванович Голенищев-Кутузов был в начале XIX века мастером стула ложи «Нептун». Ну уж лучше бы я диссертацию дочитал, может быть, там что полезное… Батюшки святы!!! Отзыв-то я вчера из ректората не забрал! Бегом одеваться, есть еще полтора часа до встречи с Куардом.

В ректорате вместе с заверенным отзывом мне передали записку с просьбой зайти в деканат юридического факультета. Там секретарша декана, строгая, а может быть, просто злая на свои прыщики девушка не глядя сунула мне бумажку, подписанную замдекана по учебной работе. В бумажке мне предлагалось в течение недели предоставить в деканат программу моего спецкурса и понедельный план лекций с указанием рекомендуемой литературы и вопросов к экзамену. То ли привет от Сергея Сергеевича, то ли так просто, от нечего делать, начали гайки закручивать. Плакала моя богатая идея «свободного» курса. Нет, в Испанию, в Испанию… или в альмаматерь? Черт его знает, но пока что надо машину ловить, на встречу ехать. Я позвонил Куарду, попросил прощения и предупредил, что опоздаю минут на десять — пятнадцать.


Почему-то Куард выбрал грузинский ресторан на Остоженке. Машину, кстати, можно было и не брать, на метро быстрее бы получилось, чем в новых московских пробках. Проскочив фонтан у входа и кое-как справившись с тяжелой деревянной дверью с кованой ручкой, я шел по маленьким зальчикам, оформленным обрывками старых газет, объявлениями полувековой давности и рисунками мелом, среди деревянных столов и ветвей искусственного винограда, пока не набрел на Куарда, сидевшего за столиком на каком-то деревянном балкончике.

Я присел за столик и еще раз извинился. Он, казалось, не обратил никакого внимания ни на само опоздание, ни на извинения, ни на мой виноватый вид. Лишь спросил, не возражаю ли я против сделанного им заказа: салат, лобио, долма. Я не возражал. Неожиданно хмурый официант принес лаваш и «Rioja Reserva Koto de Imas» 1993 года. Положив свою пластиковую папку на стол, я заметил, что рядом с Куардом лежит его черная кожаная папка для документов.

Пока несли салат, мы (точнее, все же я, Куард лишь сделал вид) пригубили вина, немножко поцокали, покивали, и я начал рассказывать о судьбе книги, придерживаясь чеченской версии Пола, но не называя его. Куард слушал внимательно, кивал, потом взялся за салат. Я так и не понял: огорчила его пропажа книги или нет. Решил спросить.

— На следующей неделе в Чечню отправляется религиозно-гуманитарная миссия от Международного фонда святой Терезы. Возможно, мне удастся войти в ее состав.

Вот и все, что он сказал, на минуту отложив вилку. И снова принялся за салат. Я вытащил из своей папки распечатки большой поэмы и ее официального варианта и передал Куарду, объяснив, как мне удалось получить и то и другое. Он поблагодарил. Пока несли лобио и долму, мы помолчали, а дальше Куард повел беседу сам:

— Я был не вполне откровенен с вами неделю назад. Прошу меня понять и простить. Какие-то вещи я не мог говорить без одобрения начальства, какие-то просто тогда не знал. Но теперь я получил полномочия на более, скажем так, откровенную беседу и даже некоторые документы, которые мне разрешено вам передать. Я надеюсь, вы поймете, почему нас интересует данная тема. Дело в том, что на самом деле нам давно известна цель, которую преследуют иудаиты вот уже почти две тысячи лет…

— Мне кажется, — не утерпел я, — что я тоже владею этой тайной. По крайней мере я хотел бы высказать предположение…

Куард взял бокал с вином и сделал им поощрительный жест.

— Они хотят воскресить Иуду; более того, они знают или думают, что знают, как этого добиться.

И я рассказал ему все, что к тому времени узнал о Хвости- нине и его изысканиях, о возможном воскресении герцогини при помощи сведений, содержащихся в бумагах, спрятанных предком Алексея Петровича в винном погребе. Куард пару раз почесал переносицу, что я счел знаком то ли сомнения, то ли удивления. Но в голосе его никакого намека ни на сомнение, ни на растерянность не было.

— Ну что ж, вы значительно облегчили мне задачу. Раз вы все знаете, возможно, вам и самому будет интересно в дальнейшем.

Интересно-то мне было. Но я никак не мог понять, как человек, пусть и искренне верующий, может всерьез, а не как мы с Полом, рассуждать о людях, поставивших себе задачу обойти все законы разом: и природные биологические, и божественные.

— Послушайте: ну ладно Средневековье. Тогда в людей с песьими головами верили. Но сейчас-то… Вы же не скажете мне, что в самом деле верите в возможность воскресения человека, удавившегося две тысячи лет назад?

— Por qué? Скажу. Во-первых, для человека, который должен верить во всеобщее воскресение в далеком или недалеком будущем, это не так уж и необычно. Во-вторых, существует пророчество святого Денама, прямо указывающее на возможность и обязательность воскресения Иуды.

Я никогда не слышал о святом Денаме и просил меня просветить.

— Видите ли, святой Денам мало известен потому, что нам пришлось укрыть его жизнь и творения в тени другого святого. Вы ведь использовали в своем курсе записки о путешествиях святого Брендана.

Это был не вопрос, а утверждение. Я кивнул, одновременно решая, с какого бока подобраться к долме.

— Ну вот. Святой Брендан считается учеником святого Денама. На самом деле святой Денам и есть на девяносто процентов святой Брендан.

— Это как?

— Да так, что святой Брендан путешествовал, да ничего не писал. Все, что известно о его плаваниях, — это то, что он плавал. Сведения же, положенные в основу его жития, взяты из собственноручных записок святого Денама, только значительным образом скорректированных. Более того, я бы выразился еще точнее: святой Брендан — это созданная в X веке дымовая завеса, с тем чтобы спрятать святого Денама и его пророчество.

— Что же в нем такого страшного?

— А вот почитайте. Специально для вас перевели с латыни на испанский.

Он вынул из своей папки пару листов бумаги и передал мне. На первом листе вверху значилось:

«Житие, странствия и пророчества святого Денама, именуемого также Вдагоном, составленное в 600 году от рождества господа нашего Иисуса Христа, его учеником, монахом монастыря Святого Духа, братом Борном».

Но это было не все житие, а лишь один фрагмент, озаглавленный:

«О третьем плавании святого Денама к Закату, и о чудесных явлениях, случившихся со святым и его спутниками на восьмой неделе сего плавания, а также о том, как удалось им счастливо избежать напастей, поджидавших их на пути».

Собственно говоря, два этих заголовка и занимали почти всю первую страницу, а нужный мне фрагмент был отчеркнут красным фломастером на следующей:

«…и возблагодарили Господа, давшего им новую пищу, и плыли три недели, и не видели больше земли. И по прошествии трех недель закончились у них вода, хлеб и коренья И сказал святой Денам: „Братие, положите весла. Положимся на волю Господа, который не оставит нас“. И туг же поднялся сильный ветер, погнавший судна на закат. И плыли они так три дня и три ночи. А на исходе третьей ночи в воскресенье увидели они Остров, со всех сторон окруженный валунами меж которыми бурлила вода, как будто она кипела. И у одного валуна бил фонтан кипящей воды, а из моря торчала голова человека, страдающего от жара и жажды.

И когда они приблизились к сему Острову, то ветер прекратился, и волны улеглись. Но святой Денам запретил своим спутникам выходить на берег, ибо был этот Остров краем земли. Все послушались и лишь один брат Дабей, мучимый жаждой, сошел на берег. И случилось с ним то, что как он ни шел, не мог ни удалиться от берега, ни приблизиться к воде, ни вернуться обратно.

Совершив крестное знамение, братья запели: „Услышь, Господи, правду, внемли воплю моему“ (Псалом 16). И тогда вновь показалась голова человека из волн у самых камней. И спросили они: „Кто ты и что здесь делаешь?“

„Я, — ответил тот, — несчастнейший из людей. Я Иуда, мучимый в аду за то, что сделал нечто, что должен был сделать. Не по заслугам я нахожусь в этом месте, но благодаря милосердию Иисуса Христа. Не в этом месте мне следовало находиться, но я здесь благодаря великодушию Искупителя, по случаю святого дня Господнего Воскресения. Но скоро мне вновь отправляться туда, где я должен находиться по моим девам. Но эта губительная Преисподняя будет недолго еще владеть мной. Слою Искупи геля твердо, и скоро явится в мир два человека: один лысый и другой волосатый. Один из них совершит нечто такое, что войдет в Преисподнюю и станет мне заменой“.

И спросили его братья: „Не брат ли Дабей тебе замена?“ Печально склонилась голова Иуды, и горький стон раздался из его груди: „Нет, ибо он не лыс и не волосат. И не исполнилось еще предначертанное, но скоро исполнится. А вы если поплывете немедля на восход, то по прошествии двух дней встретите остров, полный плодов и кореньев, и будет там источник свежей воды“. И было так.

И возблагодарили братья Господа и запели „Радуйтесь, праведные, о Господе…“ (Псалом 32) и еще: „От конца земли взываю к тебе в уныние сердца моего…“ (Псалом 60), и по знаку святого Денама опустили весла в воду и оставили позади Остров с горько вздыхающим Иудой и братом Дабеем стоящим и идущим, но не останавливающимся и не сходящим с места. И сказал святой Денам поставить парус и вновь поднялся ветер и два дня…»

Хмурый официант спросил, не надо ли нам чего. Я попросил чаю, Куард — кофе. Я стал говорить, что из-за фантазий свихнувшегося монаха, то есть, простите, святого с видениями в голове, не стоит так уж напрягаться. Он же, ничуть не обидевшись, заметил в ответ, что если бы один монах, да еще умерший около 556 года, то, может, и не стоило. Но когда в одну дуду дуют совершенно разные люди на протяжении столетий…

— Вам известно имя Монфокора де Вилара?

— Литератор XVII века? Аббат, каббалист и убийца собственного дяди? Он автор «Разговоров о тайных науках». Помнится, его зарезали. Не то розенкрейцеры за разглашение их сокровенных тайн, не то саламандры с сильфами, не то, извините, ваши предшественники.

— Могу вас заверить, что к смерти этого человека моя служба не имеет никакого отношения. Святому Престолу вполне достаточно было лишить его сана и запретить публичные проповеди. Смертный же приговор Монфокору вынес суд Тулузы. Но вы знаете, что правосудию добраться до него не удалось. Сама же его смерть — для нас такая же загадка, как и для всех. Что на самом деле удалось моим предшественникам, так это изъять из первого издания 1670 года (как и из всех последующих) несколько слов из «Пятого разговора графа Габалиса с учеником». Там речь зашла о людях, продавших бессмертную душу и заключивших пакт с гномами, действующими от имени Сатаны. Всего-то несколько слов… Он достал из папки еще один листок и протянул мне.

— За последние триста лет это читали много три десятка человек. Читайте отсюда со слов: «Стало быть, души…» Изъятое выделено курсивом.

Я взял листок.


«— Стало быть, души таких людей умирают?

— Умирают, сын мой.

— Заключающие сей пакт не осуждаются на вечные муки?

— Этого не может быть, ибо душа их уничтожается вместе с телом.

— Легко же они отделываются, — молвил я, — претерпевая столь ничтожное наказание за столь чудовищный грех: ведь они отреклись от крещения и от веры в Спасителя!

— Как вы можете называть ничтожным возврат в темные бездны Небытия? Это куда более суровая кара, чем вечное пребывание в преисподней, где еще ощутимо милосердие Господне, которое проявляется в том, что адское пламя только обжигает грешника, не испепеляя его до конца, где Иуда знает, что воскреснет и падет в объятия Сына Божьего! Небытие Я большее зло, чем ад…»


— Послушайте, — я отложил листок, — я все равно не понимаю, как можно этому верить. Ведь это чистой воды фантазия, вымысел.

Куард вертел в руках бокал с кроваво-красным вином. Потом поставил бокал на стол, не отпив. Во взгляде его не было ничего, кроме усталости.

— Все по отдельности, конечно, так и есть. Тут фантазия, здесь вымысел, там вообще просто бред. Но почему все фантазии столетие за столетием вертятся вокруг одного и того же? У человечества других тем нет для фантазий? А если НЕ фантазии? Вам просто отмахиваться, а у нас за плечами, знаете ли, тысячелетия борьбы и веры в то, что это борьба за Христа, а не против. Вот вам пример того же XVII века. «Мысли», Блэз Паскаль. Читайте. Здесь никто ничего не менял. Не успели. Или не заметили. Он ведь при жизни их не издавал. Всего-то одна фраза. А смысл какой?

Я взял листок и прочитал: «Иисус видит в Иуде не врага, а исполнителя воли Господа, к которому Он преисполнен любви, и так мало в нем враждебных чувств, что Он именует Иуду другом».

А на столе меня ждал еще один листок. На нем значилось:

Николай из Кузы. Около 1439 г. Черновые наброски к IV главе («О непостигаемом познании абсолютного максимума, совпадающего с минимумом») трактата «De docta ignorantia».

«Максимальное равенство есть такое, которое не является различным от чего бы то ни было другого. Оно превосходит всякий разум. Вот почему абсолютный разум, раз он есть такое, которое не может находиться целиком в действительности, и не может быть большим, так же как и меньшим, будучи только тем, что может быть. Минимум есть то, меньше чего ничего не может быть. И так как таковым является максимум, очевидно, что минимум совпадает с максимумом. Это очевидно всякому, кто пытается свести минимум и максимум к количеству. Очистив и минимум, и максимум от количества, отбросив в своем сознании и большое, и малое, мы поймем с полной очевидностью, что максимум и минимум совпадают. Абсолютное количество не более минимально, чем максимально, в нем минимум и максимум совпадают. То же и у людей. Максимальный грех Иуды в полном и совершенном максимуме становится минимальным, то есть лишается свойств греховности. Мы это объясним на следующих страницах по вящей милости самого Бога».

Я протянул листы Куарду. Гот сделал жест, означающий, что я могу оставить их себе. Мы помолчали. Я допил вино и сдался:

— Ну хорошо: допустим, существовало некое тайное знание, прорывающееся сквозь официальную трактовку событий то здесь, то там. Допустим даже, что есть возможность воскресить Иуду. Но тела-то нет. Не мне вам рассказывать, что без тела воскресение невозможно.

— А тело есть. Точнее, было.

— И где? Не в бочке же засоленное, как тело Вергилия?

— Нет, не в бочке. Я вам сейчас передам еще один документ, но сначала, если позволите, небольшое предисловие.

Куард пригубил свой бокал и сделал это так, как у нас не делает никто: не стесняясь почувствовать вкус капли вина.

— Помните, на лекции, посвященной Иуде, вы цитировали «Тольдот Иешу», Страсбургскую и Венскую рукописи?

Я кивнул.

— Вас уже, наверное, не удивит, что существует еще один вариант; назовем его Ватиканской рукописью, хотя найдена она была в Мадриде. Текст ее почти совпадает с текстом Венской рукописи, но есть несколько разночтений. Одно из них — несколько слов о гибели Иуды. В Венской рукописи говорится: «Иуда… осквернился и упал на землю». В рукописи Ватикана эта фраза продолжена: «…и земля отвергла его».

— И что это значит?

— Точно сказать нельзя. Но в 1678 году в Аквитании, в одном из бенедиктинских монастырей, была обнаружена средневековая копия трактата «De mortibus persecutorum», предположительно принадлежавшего руке христианского апологета Лактанция. Трактат был написан около 316 года. О нем упоминали более поздние авторы, но сам текст был неизвестен. Рукопись считалась утраченной. Так вот, найденный текст был в ужасном состоянии, часть мест при подготовке публикации разобрать не удалось: тем более что некоторые фразы и отдельные слова были просто счищены с пергамента, как это нередко делали в Средневековье, желая улучшить написанное или что-либо скрыть. Эти выявленные, но не прочитанные места — лакуны — никогда не публиковали. Но современные научные методы позволили прочитать зачищенные места. Одно из них приходится на единственное на весь текст упоминание об Иуде. Вот что там говорится.

Из папки был изъят еще один лист.

— Зачищенные и восстановленные слова выделены курсивом.

Я прочитал: «И тогда ученики, которых было одиннадцать, приняв на место предателя Иуды, которого не приняла земля, Матфея и Павла, разошлись по земле, прославляя Евангелие, как повелел Учитель-Господь…»

— Как видите, — продолжал Куард, — и здесь странная фраза о неприятии землей тела Иуды. А в 1967 году в Египте случайно, при очистке земли под строительство, была вскрыта могила монаха. Захоронение датируют приблизительно концом II или началом III века. На теле монаха был найден папирус с коптскими письменами. Случилось так, что папирус попал в Ватикан, где его публикацию не сочли полезной и своевременной. Назывался текст «Свидетельство Иосифа Варсавы о смерти и воскресении Господа нашего Иисуса Христа». Это самый большой фрагмент так называемого апокрифического «Евангелия Иосифа» или «Евангелия Иуста». Другие фрагменты, общим количеством более десяти, были известны и раньше. Часть из них опубликована, но не этот последний.

— А был разве такой апостол Иосиф?

— Не из первых двенадцати. В книге «Деяний святых апостолов» говорится (Куард цитировал по памяти): «Итак, надобно, чтобы один из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, был вместе с нами свидетелем воскресения Его. И поставили двоих: Иосифа, называемого Варсавою, который прозван Пустом, и Матфея… И бросили о них жребий, и выпал жребий Матфею, и он сопричислен к одиннадцати апостолам». А Иосиф, называемый также Варсавой, не попавший в число двенадцати избранных, но пробыв с ними все время или по крайней мере несколько месяцев, написал свой отчет о событиях, происходивших главным образом в последнюю неделю земной жизни Иисуса, и о первых годах апостольского служения его ближайших сподвижников. Вот та часть, которая вас может заинтересовать.

Я взял еще один листок. На нем было напечатано лишь несколько строк: «…и называли то место Акелдама, что означает „земля крови“, и не могла держать земля останков его и расступилась. И забрали тело его и сказали: укроем его в пещере, ибо душа его в аду, как сказано пророком: „Ад преисподней пришел в движение ради тебя, чтобы встретить тебя при входе твоем“. И тогда положили тело Иуды в пещеру, но по прошествии трех дней раздался голос, взывающий к ним: „Войдите и возьмите тело его, ибо не будет места ему до скончанья времен, ибо уловлен он делами рук своих“. И пошли и взяли тело его. И понесли к другой пещере и взмолились об упокоении тела его, и укрыли. И по сей день нет упокоения телу его, ибо сказано в Писании: „Нечестивые — прах возметаемый ветром“, и еще сказано: „Да обратятся назад и покроются бесчестием умышляющие зло; да будут они как прах пред лицем ветра, и Ангел Господень да прогоняет их“. И до сего дня не принимает земля тела его и нет пещеры, чтобы укрыть прах его».

— Знаете, у меня складывается такое впечатление, что при желании из документов архива, которыми вы пользуетесь, можно составить альтернативную историю человечества последних двух-трех тысяч лет.

Куард еще раз пригубил бокал, на долю секунды прижал к губам салфетку, а потом произнес:

— Chtototipatogo.

Потом он сказал, что ему и его «информационной службе» хотелось бы получить по возможности полный отчет о поэме и мои соображения.

— По поводу чего?

Он сделал рукой жест, означающий: «По поводу всего этого». Я обещал, и Куард тут же спросил, что он может для меня сделать. Тут мне пришла в голову одна мысль. Я рассказал ему о Сергее Сергеевиче, описал его и попросил, если есть возможность, узнать, в какой структуре он работает.

Мой собеседник внимательнейшим образом меня выслушал и сказал, что сегодня улетает из Москвы, но это совершенно не важно. Завтра-послезавтра он пришлет мне e-mail. Мы договорились не давать Сергею Сергеевичу повода влезать в наши дела. Куард познакомил меня с примитивным кодом, которым будет зашифровано это сообщение. А что касается Барселоны и моего спецкурса, то Куард сказал, что esto puede esperar. С тем и расстались.


Вечер ушел на:

внимательный осмотр пустых рук, которые должны были держать пластиковую папку с отзывом на диссертацию и бумагами, оставленными Куардом;

поездку в ресторан на метро;

переворачивание тяжелой деревянной мебели под старину на том балкончике, где мы сидели;

задушевную беседу с администратором, в кабинете которого нашлась папка, и пешее путешествие обратно, благо вечер выдался сухой и теплый, как домашние тапочки.

В общем, Иуда Иудой, но портфель новый надо покупать.

Нет, еще одно. Уже застелив обруганный прошлой ночью диван и нацелившись одним прыжком продавить в нем пару-другую пружин, я развернулся, пошел в комнату с колокольчиками и взял с полки книгу, открыл ее на сто девяносто второй странице и прочел: «Нужно глубоко, твердо усвоить себе идею долга, чтобы при тех невообразимых трудностях, кои предстоит преодолеть человеку и кои могут напугать самые смелые воображения, не впасть в отчаяние, не потерять всякой надежды, чтобы остаться верным Богу и отцам. Только через великий, тяжкий, продолжительный труд мы очистимся от долга, придем к воскрешению, войдем в общение с Триединым, оставаясь во всей полноте чувствующими и сознающими свое единство. И только тогда мы будем иметь окончательное доказательство бытия Божия, будем видеть его лицом к лицу». И он туда же.

ЧЕТВЕРГ. УТРО

Я бодр, я полон жизненной энергии, не лай Сципиона меня поднял с продавленных пружин, я сам с дивана упал и отжался. Мне хватило чашки кофе, мне нипочем смотаться в «Историчку» с утра пораньше, чтоб заказать конволют с поэмой, потому что ночью показалось, что я что-то понял из слов Куарда, а что понял — и сам пока не знаю. Я сумел затолкать в целлофановый пакет с ручками диссертацию, отзыв, поэму, литорею, наброски с расшифровками. И я не опоздал на электричку и не намочил ботинки, пробираясь по когда-то асфальтовой дорожке к даче академика.

Их Ученость приняли меня в своем кабинете, усадив в глубокое кожаное, протертое многими поколениями аспирантов кресло у журнального столика, сам торжественно погрузившись в такое же, но протертое лично им.

На диссертацию и отзыв Глеб Борисович внимания обратить не соизволил, буркнув что-то невнятно-благодарное и запихав их в один из ящиков письменного стола. Да мне и самому не терпелось поделиться с ним всем, что я узнал за эту неделю. Я стал рассказывать про поэму, перескочил на иудаитов, потом снова вернулся к поэме. Показал все варианты расшифровки Лаодикийского послания. Вновь перескочил на Иуду и закончил свой рассказ предположением, что воскресение его, при обретении тела, должно состоять из принесения в жертву добровольца (вероятно, его повешения или самоповешения) с одновременным произнесением заклятия.

Повешение, на мой взгляд, обязательно. Оно предопределено поступком Иуды. Да, кроме того, веревка постоянно присутствует то в названии организаций, то во внешнем виде тех, кто каким-то образом связан с иудаитами. Возможно, это обязательный знак их деятельности. Помощника-жертву мы можем найти в каждом из предполагаемых случаев воскрешения. Первый раз — это сам Иуда. Второй — слуга Дракулы. В третий раз роль помощника исполнил аббат Кариа — при возможном воскрешении герцогини. Итого, из трех вероятных эпизодов воскрешения…

Тут академик впервые за все время моего рассказа сменил позу Скрюченного Мудреца на позу просто Мудреца и показал тем самым, что глубина его всеведения не препятствует общению с внешним миром.

— Не трех, а как минимум четырех. Мы сейчас с тобой одну загадку русской истории разгадаем. Загадку смерти святого Бориса.

— А что с ней не так?

— А все. Давай-ка поработай. Изложи, что помнишь о его убийстве.

— Хорошо. Борис и его младший брат Глеб — сыновья великого князя Владимира Святославича от багрянородной принцессы Анны. Всего же у него к 1015 году оставалось в живых девять сыновей. Формально старший на то время, Святополк — скорее всего не сын, а племянник Владимира, взявшего в жены вдову брата Ярополка уже беременной. Следующий по старшинству, Ярослав, сидел в Новгороде. В 1014 году он отказался платить отцу дань. Только болезнь Владимира, от которой он так и не оправился, помешала его походу на сына-мятежника. Борис же, формально получивший во владение Ростов, постоянно находится при отце. А когда разболевшийся Владимир узнал, что на Русь идут войной печенеги, он поставил во главе своей дружины именно Бориса. Многие историки считают, что тем самым великий князь показал, кто должен наследовать его престол вопреки правилу старшинства, которое, кстати, сам Владимир игнорировал, выгнав своего старшего брата Ярополка из Киева и убив его в конце концов.

— Пока все верно. Теперь из того, что ты мне тут только что рассказывал, следует, что при Владимире Святославиче в Киеве существовала община неких последователей Иуды. Более того, великий князь скорее всего был в курсе их деятельности. И скажи ты мне: можем мы предположить, что знавший секрет воскресения Владимир поделился им с любимым отпрыском или с кем-то, кто находился рядом с предполагаемым наследником?

— Можем. Если для начала предположить, что такая тайна вообще была.

— Ну, чеши тогда дальше. Да не задницу чеши. Излагай. Я изложил. Борис уходит в поход. Владимир, его отец умирает. Святополк то ли внезапно приезжает в Киев, то ли там уже находится в заточении и, освободившись, начинает уговаривать киевлян признать его великим князем. А заодно, чтобы сомнений не оставалось, посылает верных людей убивать своих братьев. Первой жертвой стал Борис, отказавшийся воевать со старшим братом и отпустивший отцовскую дружину.

— А остальные нам и не нужны. Вот что ты мне скажи: кто убил Бориса?

— Сначала доверенный Святополка Путьша и вышгородские бояре: Талец там был, ну и другие. А потом…

— Вот то-то и оно. Как это вообще можно сначала убить и потом?

— В летописи записано, что убивали, да не убили. И потом пришлось еще раз убивать.

— Летописец, мил друг, пытался согласовать несогласуемое, перелагая более ранний документ: «Сказание и страдание и похвалу мученикам святым Борису и Глебу».

Академик вытащил себя из кресла, прошлепал к книжным полкам и вернулся обратно с текстом.

— Значит, так. Убийцы приближаются к шатру Бориса. — Дальше он прочел вслух: — «…И узре текущих к шатру, блистанье оружия и мечное оцещение. И без милостыни бысть прободено честьное и многомилостивое тело святого и блаженого Христова страстотерпца Бориса. Насунуша копии окаянные Путьша, Талец, Еловичь, Ляшко. И ту же его пронзоша». Вот тут убили его не до конца. Борис выбегает из шатра, его настигают убийцы и говорят…

Он поискал на столике футляр с очками, вытащил их и поднес к глазам:

— Ara. «И я ко бысть уранен и искочи ис шатра в оторопе. И начо глаголити стояще округ его: „Что стоите зряще! Приступивше скончайте повеленное вам!“» Дальше Борис долго молится, на полстраницы. Так, кончил молиться. «И воззрев к ним умиленама очима и спадшем лицом, и весь слезами облиявся, рече „братие приступивъше, скончайте службу вашю. И буди мир брату моему и вам, братие“. И абие успе, предав душю свою в руце бога жива, месяца 24 день». Ну вот, «успе». Умер. Мертвый лежит. Его заворачивают в шатер и везут…

— Куда?

— Какая, нахлест, разница! Везут. А он вдруг оказывается живым. Хотя убивали дважды: в шатре и вне шатра, причем несколько человек.

— Кольчуга могла помешать. Или недопрободили.

— Хорошо, недопрободили, чучела безрукие, или, как пишет тот же летописец, «тщеловеки не хуже есть бесы». А теперь скажи: что должен сделать киллер, узнавший, что работу свою сделал плохо и жертва жива?

Я пожал плечами:

— Добить, наверное.

— Ну, наверное. Все надо делать до конца, как сказано в одной детской сказке. А они дожидаются, пока живого еще Бориса увидит Святополк. Причем непонятно где увидит, поскольку Святополк в это время как раз вече киевское убалтывает, собирается великим князем настоловаться. Однако же посылает новых убийц, на этот раз варягов. Те убивают Бориса в последний раз. Но если залезть в «Сказание», то получается, что дышать Борис стал не сразу. Где тут… ara: «Блаженного же Бориса обретавши в шатре возложивше на кола, повезоша. И яко быша на бору, начал всклоняти святую главу свою. И се уведев Святополк, послав два варяга и прободоста и мечьм в сердце. И так скончася и восприя неувядаемый венец».

Мы стали считать нестыковки. Первая: убийцы почему-то не решаются доделать порученное им дело, хотя только что дважды пытались убить любимого сына Владимира. Вместо того чтобы сунуть меч в сердце, показывают Бориса Святополку. Вторая: Борис очнулся в «бору», где его почему-то видит Святополк, который в то время должен был находиться в Киеве. Третья: Святополк, только что видевший Бориса, посылает варягов, и они куда-то идут, чтобы добить раненого князя. Куда при этом делись Путьша, Талец и другие, неясно. Убили же Бориса в конце концов варяги.

— А теперь, — в голосе академика зазвучали так хорошо известные лекторские интонации, — обратимся к «Саге об Эймунде». Там подробно рассказано, как варяги во главе с этим самым Эймундом выполняли поручение убить «конунга Бурицлейва». Борис преспокойно спит в своем шатре посреди военного лагеря. Варяги поднимают шатер, привязав его вершину к согнутому дереву, потом убивают князя и отрубают ему голову. Ни слова о том, что Борис ранен. Это значит одно: варяги убили живого и здорового Бориса. Никаких нестыковок в этой части саги нет. Брат-супостат в глаза не видел Бориса, он лишь знал, что тот жив, и послал варягов его убить наконец по-настоящему. И привезти голову как доказательство его смерти. А зачем ему доказательство? Затем, что после первого убийства Борис воскрес!

Торжествующий академик живо напомнил мне индийского Ганешу, о чем я, конечно, ему не сказал. А сказал я вот что:

— Но почему факт воскресения напрямую не отражен в Сказании? Он бы доказал святость Бориса лучше, чем что-либо другое.

Глеб Борисович аж зарумянился от удовольствия, руки потер и глазами заблистал.

— Два варианта ответа. Первый вариант: потому что, воскреснув, Борис уже не был таким уступчивым. Это до первой смерти он отказался воевать со Святополком и заявил, что будет, мол, мне старейший брат «в отца место». А пережив первую смерть, он второй не хотел. Дружину отцову, ушедшую от него, вновь собрал и, видимо, решился дать брату бой. Да вот незадача: слишком хорошо отметили воскресение. В той же саге написано, что спали отроки крепко, потому что пьяны были. Да и сам Борис не шевельнулся, когда шатер срывали. А все это никак не укладывается в образ святого, уже выписанный автором «Сказания». И Ярославу Мудрому, кстати, воинственный брат ни к чему. Это он, Ярослав, за братьев отомстил, память их почтил. А потом их именем свою власть подкрепил. Так что не нужно Ярославу воскресение Бориса. И никому не нужно. Вот и оказалось, что первый раз не убили в шатре копьями, потом недоубили вне шатра, потом уж окончательно прикончили «в бору на колах». А потом еще раз варяги, снова в шатре — мечом. Но есть и второй вариант объяснения того, почему все, кто писал об этих событиях при жизни Ярослава Мудрого и его сыновей, ни словом не упомянули воскресение Бориса. Тот князь, что послал варягов убить своего брата в «Саге об Эймунде», назван отнюдь не Святополком. Его имя Ярицлейв. Дальше продолжать?

По тому, как академик произнес всю тираду, как точно он мотивировал действия каждого из участников тех событий, я понял, что проговаривал все это он не один раз. Но видимо, только себе. И вот наконец он имеет перед собой слушателя. И ждет. А чего он ждет от меня, я не понял. И попытался ему подыграть.

— Глеб Борисович, если признать, что Борис был убит и воскрес, то в соответствии с тем сценарием, который нам известен, рядом должен был быть кто-то, чья жизнь пошла в обмен на жизнь Бориса.

— А он и был. Вот смотри. Георгий Угрин, любимый «отрок» Бориса, получивший от него небывалый знак внимания — золотую гривну на шею, бросился защищать князя при первом нападении и закрыл его от копий своим телом.

— Но это же совсем не то.

— А тело Георгия где? И «Сказание», и летопись сообщают, что гривну не могли снять с шеи и тогда голову Георгию отрубили и выбросили. А потом тела опознать не смогли. Из всех тел вокруг князя одно без головы, значит, его никак опознать невозможно. Бред или неуклюжая попытка скрыть исчезновение слуги Бориса. А я так тебе скажу: Георгий отдал не только тело, но и душу за Бориса.

— Но тогда он должен был повеситься, а не валяться без головы.

— А кто сказал, что он там валялся? Иоанн-мних, автор Сказания? Он лишь дал более-менее внятное объяснение тому, что тело Георгия Угрина не было захоронено вместе с другими отроками Бориса. Только и всего. А что, он должен был написать, что Георгий, уже раненый, может быть, и смертельно, в петлю полез? А Борис, тут же воскреснув, дружину собрал на брата старшего, да не успел ничего предпринять, как варяги его второй раз убили? А может, заодно и то, что варягов сам Ярослав и послал? А скорее всего Иоанн и не знал ничего толком. Слышал, что не нашли тело Георгия, убитого вместе с князем, а все остальное сам придумал.

— Но если Георгий Угрин повесился, кто инсценировал его смерть, отрубил голову и укрыл тело? Кто-то, значит, находился рядом, избежал гибели от рук убийц, посланных то ли Святополком, то ли Ярославом, и подстроил все таким образом, чтобы не возникли подозрения в колдовстве.

— Вот.

Академик даже подпрыгнул и долго потом качался на мягких пружинах.

— Вот. Слушай дальше. Прошло больше десяти, а то и все двадцать лет после убийства Бориса, как появляется в Киево-Печерском монастыре у святого Антония некий Моисей Угрин. И выясняется вдруг, что он, во-первых, не кто иной, как брат Георгия, а во-вторых, единственный, кто спасся из отроков Бориса. В летописи о нем ни слова. Сказание молчит. А ведь все они: и Иоанн-мних, автор «Сказания», и Нестор, автор «Чтения о Борисе и Глебе» и, возможно, летописной версии событий, — были монахами того же самого Печерского монастыря. И как ты думаешь, с чьих слов они историю «погубления» Бориса писали? Можешь не отвечать, вопрос риторический.

Мы набросали схему возможных событий. Два брата-венгра становятся ближайшими слугами Бориса. Возможно, это произошло по прямому приказу Владимира, связанного с киевской общиной иудаитов. Они владеют тайной воскрешения. Когда Бориса убивают в первый раз, один из братьев — Георгий — пытается его защитить и даже закрывает своим телом. Второй остается в тени. Ему удается избежать и смерти, и плена. Когда мертвого Бориса увозят, Моисей находит Георгия, еще живого. Они проводят необходимый обряд обмена душ. Моисей укрывает тело брата или отрезает ему голову, с тем чтобы скрыть следы удушения у того на теле, а сам уходит в Киев к дочери Владимира Святого Предиславе. Далее история Моисея развивается по своему сценарию, нас она сейчас не касается.

Борис воскресает совсем не таким миролюбивым, каким он был ранее. Те, кто его вез, естественно, перепугались и разбежались. Борис находит отцовскую дружину, до которой уже дошли слухи о его гибели. На радостях, что слухи не подтвердились, устроили пир горой. «Веселие Руси есть пити» — это ведь Владимир не о славянах, это он о своей дружине сказал. А ночью подкрались варяги во главе с Эймундом и убили Бориса второй и последний раз.

На улице стукнула калитка. На дорожке показалась Варвара, груженная тяжелыми сумками. Глеб Борисыч извинился, выскочил из кресла, а потом из кабинета. Где-то в глубине послышалось тяжелое Варварино бурчание, сопровождаемое неожиданно мягкими аккордами реплик моего учителя. Слов было не разобрать, но интонационно их беседа напоминала дуэт контрабаса и бетономешалки. Вскоре академик вернулся, растирая руками чуть покрасневшее лицо.

— Ладно, ученик. Тут мы прояснили. Теперь эта твоя поэма. И шифр к ней. Не иначе как заклинание у тебя получилось. Должно быть заклинание, должно быть, я знаю. Чувствую!

— Тут незадача. Не складывается ничего. Скорее всего нужен какой-то дополнительный ключ.

Я передал ему те варианты, которые у меня были. Академик лишь коснулся взглядом листа, сразу его (как показалось взглядом же) и отбросив.

— Не ключ тебе нужен, а голова трезвая. Что ж ты хвостининский замок курицынским ключом открываешь?

— Так ведь другого нет, Глеб Борисович.

— Вот и не открывай. А то сломаешь.

Он покряхтел, потом поднялся и, ни слова не говоря, ушел в другую комнату. Вернулся с несколькими листами. Положил их на свой большой письменный стол, а потом один из них сунул мне под нос.

Это была литорея, похожая на курицынскую, но построенная иначе. В ней буквы верхнего регистра располагались в алфавитном порядке, а буквы нижнего — в произвольном. К тому же только буквы верхнего регистра обозначались либо как «столпы» (согласные), либо как «приклады» (гласные). В нижнем регистре какой-либо твердый порядок характеристик парных обозначений на первый взгляд не просматривался.

[файл АПХ-литорея]


Закрытая вария, число Столп, вария
А Б
Ψ З
число, имени свершение. вервь и сила.
Столп, отрикаль и число Столп, вариа
В Г
И
плоть и число. вервь и сила.
Столп, отрикаль, вариа Приклад
Д Е
С Ѩ
плоть и душа. плоть, сила.
Столп, вариа Столп и число
Ж Ѕ
Г В
плоть и вервь. душа и вервь и число.
Столп, вариа, отрикаль Приклад, душа, сила
З И
і Т
вервь и сила. вервь и сила, двое на одно.
Приклад Столп, вариа, отрикаль
І К
V Ф
душа и вервь. плоть и вервь.
Столп, вариа, отрикаль Столп, вариа
Л М
О Е
плоть и вервь. душа и и сила, трое на одно.
Столп, отрикаль Приклад, душа, сила
Н О
У Л
плоть и душа. плоть и вервь.
Столп, вариа, отрикаль Столп, число, отрикаль
П Р
Ѕ А
вервь и душа. вариа, плоть, сила и число.
Столп, число, отрикаль Столп, отрикаль
С Т
Н П
вервь и душа. вервь и сила.
Приклад, число, вариа Столп, отрикаль
У Ф
Р Щ
плоть и сила, и число. плоть и вервь.
Столп, отрикаль Приклад,
X
Ы К
вервь и сила. отедельны, душа, сила.
Столп, вариа Столп, вария
Ц Ч
Ч Д
плоть и вервь. плоть и душа.
Столп, отрикаль, вариа Столп, отрикаль, вариа
Ш Щ
ω Ж
вервь и сила. плоть и вервь.
Приклад Приклад
Ъ Ь
Ѫ Ѭ
душа и вервь. вервь и сила.
Приклад Приклад
Ы Ђ
Ш Б
душа и вервь. плоть и вервь.
Приклад Приклад
Ю
Θ Ӌ
душа и вервь. плоть и вервь.
Приклад Приклад
Ѩ Ѭ
Оу Ю
плоть и вервь. вервь и сила.
Столп Приклад
Θ Ӌ
Ь Ъ
душа и вервь. душа и вервь.
Столп, закрытая вариа Столп
ξ Ψ
ξ Ѕ Х
Сложенное бывшее число. Сложенное бывшее число.

— Откуда у вас это, Глеб Борисович?

— Оттуда. Из папки Романыча. Я ведь директором «Безымянки» аж пятнадцать лет был, помнишь, чай? Или не помнишь? Теперь время такое, каждый сам решает, что помнить, чего не помнить. Ну да ладно, берись за дело.

Он бросил на столик листок, но и сам не утерпел, и мы с ним вдвоем стали сопоставлять первые буквы каждой строки с теми, что стояли в литорее, ставя получившиеся значения на чистом листе бумаги. Вышел набор из девяти букв:


С Е Т Д Е Ѕ У Н Т


Я тупо смотрел на то, что у нас получилось.

— И что?

Академик внимательно всмотрелся в написанную абракадабру. Смотрел долго, может, потому, что она у него была первая. Потом встал, подошел с ней к окну, как будто на листе, вытащенном из его собственной стопки писчей бумаги, могли проступить водяные знаки. Потом положил листок на подоконник и пошел за коньяком. На этот раз он выбрал «Henessy paradis». И никаких орешков. Пятнадцать минут на ритуал первого глотка, после чего мы вернулись в реальность: я — слушать, он — говорить.

— В каббалистике главное не как пишется, а как произносится. Или забыл, что имя Бога всем известно, а чудес никто не творит? Тут важно звучание, а смысл — дело десятое. Но меня другое беспокоит.

Он встал, прошелся по комнате, потирая руки. Я старательно делал умное лицо, хотя думал только об одном: как бы мне у академика в туалет сбегать. А то и так-то уж не сидится, а еще обратная дорога: электричку ждать, то-се… И так плотно задумался, что напрочь забыл про числа на языке колокола. Наконец решился сказать о своей проблеме. Глеб Борисович, не останавливая шага, махнул рукой в сторону коридора. Когда я вернулся, он опять держал в руке листок и вглядывался в тот же безумный ряд значков. Не оборачиваясь, он пробурчал:

— С Рождеством ты хорошо придумал. Сам или кто помог?

Я неделикатно промолчал. Академик, впрочем (joder!), этого и не заметил.

— Но видишь ли, в чем дело. Все слишком просто. Произнес эту ерунду — и в петлю полезай. Как ты эту силу направишь на того, кого нужно? А то воскресишь, да не того. Нет, здесь что-то еще должно быть. Вот что, ученик. Я в субботу с дачи съезжаю, холодно здесь и сыро в этом году. Так что давай-ка в воскресенье собери свои материалы и приезжай ко мне на Ломоносовский. Посидим, коньячку выпьем, вдруг что придумаем. А пока что я тебе еще один документик подсуну из тех же, хвостининских. Кое-что в твоем рассказе тут прояснило, но может, еще до чего додумаешься.

Он положил передо мной еще один лист, точнее, старинную карту, века эдак семнадцатого. Карта эта изображала Европу, но не в географических подробностях, а скорее символически. Контуры морей и гор на ней были выписаны рельефно, обозначены крупные реки. Границы стран отмечены не были, лишь написаны по-немецки названия. Но дело, конечно, было не в самой карте, а в нескольких рисунках на ней.

В центре художник разместил большую геральдическую лилию, выписанную на фоне креста, который больше угадывался, чем был виден. Основание лилии упиралось в Балканы, разместившись в районе современных Болгарии и Румынии, вершина цветка упиралась почти в самое Балтийское море где-то в районе тогдашней Померании. Два же загибающихся листа (или лепестка?) указывали на Днепр, обозначенный на карте как Борисфен, и на южную Францию.

— Ну, говорит о чем-то?

— Судя по рассказу Куарда, лилия указывает на все основные места деятельности иудаитов с IX века по XVII. Киевская община, богумилы, катары, штрикундкрейцеры.

— То-то и оно. А теперь смотри, что там еще намалевано.

Рисунок, находящийся рядом с верхним окончанием лилии, изображал завязанную петлей веревку. Рядом — отпечатанная на карте готическим шрифтом надпись: «Diese hier it der Norden. Davon sent die Hanlung aus». И перевод, написанный выцветшими чернилами: «Сне есть Север. От него исходит Действие». На Балканах, рядом с основанием геральдического цветка, была изображена книга. Надпись гласила: «Dieses hier ist der Suden. Das weit nimmt geinen Anlang Suden» («Сие есть Юг. С Юга проистекает Слово»). А само основание обвивала геральдическая лента. На таких обычно помещают девиз. Но на этой ленте вместо слов девиза стояли числа: 163. 144. 422-3.

— Числа эти тебе ничего не напоминают?

— Похожи на те, что были на рисунке колокола в книге с поэмой, да я листок с его изображением как раз и забыл.

— Ну ладно, дальше смотри.

На территории Франции была нарисована старинная плошка или ваза. И надпись: «Dieses hier ist der Westen. Er webt eine Moglichkeit» («Сие есть Запад. Он знает Способ»). Рядом с Днепром была нарисована гора. На вершине — птица Феникс, ниже — что-то похожее на вход в пещеру. Подписан рисунок так: «Dieses hier ist der Osten. Bewahrt du Wahieit auf» («Сие есть Восток — хранитель Истины»).

В Ваш комментарий, коллега.

— Ну…

Я проделал необходимый коньячный ритуал в подчеркнуто замедленном темпе, но в одиночку уложился минуты в три.

Академик, судя по всему, оценил мои действия на троечку, но приговора выносить не стал.

— Ну?!

— «Ибо рассуждали так: четыре стороны света, четыре стихии, четыре первичных качества, четыре главных ветра, четыре темперамента, четыре добродетели души…»

— Это я и без тебя знаю.

— Тогда так. Балканские славяне, наверное, знают, как нужно произносить заклинание. Аккуратные немцы… скажем, хранят тайну правильного узла на веревке. Вон он какой чудной.

— Ara, а французы знают, какое вино в какую чашку налить. Чушь это, милый мой. Так мы договоримся до того, что восточные славяне в пещерах живут «зверским образом», как Нестор еще писал.

— Он-то как раз в пещере и жил…

Академик бахнул по столу ладонью, не заметив, как тот содрогнулся и, кажется, даже крякнул.

— Все это домыслы, слепленные на скорую руку без необходимой подготовки. Сделаем так: я эти два дня разбрасываю срочные дела. Ты — начинаешь думать. И уж заодно подумай всерьез о переходе в альмаматерь. Лет пять я еще проскриплю, а за пять лет ты уже и доктором, и профессором сможешь стать, впрочем.

— Что? — Меня передернуло.

— Впрочем, говорю, за шиворот тебя тащить не буду. Хочешь в Испанию — валяй. Там солнце, студентки весь год пупком наружу. Тоже дело. А што то профессорство? Суета. Как там твой мудрец говорил: «Иди, ешь с веселием хлеб свой и пей в радости сердца вино свое, потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости». Вот, давай еще по глоточку.

Я возражать не стал.

Варвара накрыла в столовой. Мы перешли туда. За обедом академик рассказывал о делах кафедры. Я слушал вполуха, стараясь не очень заметно отставать в количестве опрокинутых рюмочек. Он человек былинных времен, когда и полведра за норму не сходило, а мне еще надо до вечера дожить.

ЧЕТВЕРГ, ДЕНЬ И ВЕЧЕР

Знал бы заранее, так…

Только вышел из калитки, как передо мной тормознула черная «Волга». Чуть не на левом ботинке колесо переднее остановилось. Вот за секунду до того, как задняя дверь открылась, у меня предчувствие и сработало. «И чего ж ты не нализался у академика до потери речи и ориентации в пространстве, — сказало мне предчувствие. — Было бы тебе сейчас хорошо, А так тебе станет плохо».

На заднем сиденье как-то по-жабьи разместился Сергей Сергеевич. Грустно так сидел один. На меня не смотрел, колени свои изучал и дулся. Из передних дверей вышли добры молодцы легко определимого рода-племени, взяли меня, непутевого, под белы руки, да и запихали в «Волгу». Вот такой вот детектив.

Какое-то время мы молчали. Сергей Сергеевич, видимо, из педагогических соображений. Ребята впереди изображали крутых полицейских гангстеров. Я просто не рыпался. Когда подъехали к Кольцевой, Сергей Сергеевич грустно так покачал головой и заговорил:

— Значит, Василий Михайлович, убедить вас помочь мне не удалось.

Я поинтересовался, когда он меня убеждал: в субботу в институте или в понедельник в метро. Он отмахнулся.

— Мы в курсе того, что с вами произошло, но вы ведь и сами не верите в то, что это наша работа. Помочь мы не успели, это да, но приписывать нам какие-то злые побуждения у вас, впрочем, нет никаких оснований. Мы до последнего (правда, напрасно) надеялись на взаимовыгодное сотрудничество. Но вы сотрудничать, скажем, не хотите. Вчера вы встречались с Куардом. Звонка от вас я не дождался.

— Но в нашей беседе не было ничего для вас интересного.

— Позвольте мне самому определять, что мне интересно, а что, скажем, нет. У нас, как мне казалось, была твердая договоренность: вы сообщаете мне все о ваших контактах с Куардом и Кербером, я, впрочем, решаю ваши проблемы в институте.

Я не нашелся что ответить. Да, похоже, мой спутник и не ждал от меня слов раскаяния. Он что-то готовил. Предчувствие мое голосом Глеба Борисовича твердило вне всякого смысла: «подлец, слепец, свинец, скопец». Потом выдохлось и замолчало. Зато вновь заговорил Сергей Сергеевич:

— Паша, передай, пожалуйста, папочку. Спасибо. Так вот, Василий Михайлович, я так понимаю, что ваши принципы или то, что им считаете таковыми, не позволяют нам встать на сторону государства. Вам это зазорно. Что ж, я готов облегчить вашу совесть. Вам ведь надо попасть в ситуацию безвыходную, чтобы потом вы могли себе сказать: я сделал все, что мог, я сопротивлялся до последнего, но они не оставили мне выбора… Считайте, что так оно, впрочем, и есть. Вот, просмотрите, мы тут для вас кое-что приготовили.

Я взял лист бумаги. На нем в столбик были напечатаны названия сайтов, посещенных в апреле — августе этого года с указанием номера компьютера, наименования провайдера и дат.

— Сайты, как вы можете заметить, — тоном экскурсовода сообщил Сергей Сергеевич, — главным образом организаций, связанных с ЭТА и баскскими сепаратистами. А этот, этот и этот размещают материалы по прикладному терроризму. Вон там форумы, на которых обсуждаются практические проблемы, скажем, применения тех или иных взрывчатых веществ. А компьютер этот с вашей кафедры, Василий Михайлович. И пароль — ваш. А теперь еще сюда взгляните. Здесь данные на ваш домашний компьютер.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что сайты на этом втором листке все рассчитаны на гомосексуалистов и педофилов.

— Можете сами выбрать, Василий Михайлович, какую распечатку первой, скажем, в университет Барселоны отправлять. А заодно в отечественные компетентные органы.

— А вы не перестарались, Сергей Сергеевич?

— Да я бы так, впрочем, не ломался. Сотрудник у нас новый, молодой. Энтузиазма у него еще много. Давай, говорит, так сделаем и этак. Он вам еще с Бен Ладеном предлагал переписку устроить. Но тут уж я стеной за вас стал. Нет, сказал, и все. Хватит.

— Вот спасибо вам.

— Не за что. Силы доказательств, скажем, в суде эти сведения, конечно, не имеют. Ну да суд нам и не понадобится. А вот командировочка ваша вряд ли состоится. Там они со своими террористами-педофилами не знают, что делать. Да и другое место работы подыскать, согласитесь, будет непросто.

Я только сейчас разглядел, какой он старый. Спина прямая, как у кавалергарда, очки недостает. Но щеки обвисли, и седую щетину не удается выбрить чисто. И еще морщины у рта и на лбу глубокие, как трещины в паркете у меня дома.

— Ну что, договорились? Да не смотрите вы так, как будто в следующей жизни разыскать хотите. У вас еще в этой все будет хорошо. Спасибо вы мне никогда не скажете. Но может быть, когда-нибудь самому себе признаетесь: я вам не только совесть облепил, но и дал возможность послужить великому делу.

Я отвернулся. В голову не приходило ни одной мысли. Ни вывернуться, ни сопротивляться не получалось. Душно стало и дурно. Я до десяти лет ни одно транспортное средство не переносил. Что там летать или в лодке плыть, поездка в автобусе со мной была для родителей мукой. А уж качели… В общем, я почувствовал себя семилетним, качающимся на качелях в самолете Ту-104, попавшем в турбулентный поток. А мамы с папой рядом не было. Только голос добрый, но строгий:

— Значит, так. Нам нужен ваш отчет обо всем, что вы знаете по этому делу. Не позже субботы. Вы мне позвоните и доложите, что и как. Если нет, мы начинаем действовать, Василий Михайлович. А вот и приехали, впрочем. Извините, на вашу улицу поворачивать не будем. Не из конспирации. На набережной асфальт опять разрыли, выезд плохой.


Дома, после душа и бурбона, стало легче. На автоответчике — четыре сообщения. Два из них — просто гудки. Третье — из института, о том, что на следующий вторник назначено заседание кафедры. Последним звонил Кербер. Он предлагал встретиться. Я перезвонил. Но дома у него никого не было.

«Four roses» кончился. «Glenfiddih» кончился. Что же это за день такой? Ладно, проехали. Включил свой Асег, проверил почту. Одно входящее, из Испании, адрес: [email protected]. Видимо, от Куарда. Я открыл. Это было письмо из туристического агентства «Паломник»: «En contesto a su demanda le comunicamos. No, lamentamos vivamente que no podamos reservar este mismo hotel. En el 1995 el hotel fue reconstruido. Pero nuestra gerencia está dispuesta a proponrle otro variante que es más cómodo. Si le conviene el hotel „El Guerrero“, nos será grato reservarle el número allá. Por favor, telefonee a la agencia o mándenos un e-mail. Le pedimos perdún por la equivocaciún lamentosa y esperamos que nuestra colaboraciyn sea buena en futuro»[17].

Значит, так, первое и последнее предложения отбросить. И выбрать по одному слову из каждого предложения центрального абзаца, следуя схеме: номер предложения равен номеру слова. Получилось:

«No» — «Нет» — Сергей Сергеевич не работает ни в одном из правоохранительных органов.

«1995» — год его ухода, вероятно, на пенсию.

«Gerencia» — «Руководство» — то, чем он занимается сейчас.

«El guerrero» — что-то вроде «Воин» — название того, чем он руководит.

«La agencia» — ну, и так понятно.

Можно бы и не проверять ничего, но я набрал в Яндексе «агентство Воин» и получил десяток ссылок на «частное охранное агентство ВОИН, Москва», в том числе и www.voin-guard.ru. Кликнул и попал на сайт, весь разукрашенный орлами и стягами. Агентство предлагало свои услуги по охране предприятий и частных лиц, поиску пропавших людей. Кликнул на кнопку «структура» и в открывшемся окне прочитал: «Президент агентства: Сергеев A.M.».

Значит, он не от государства работает. Ну и что? Он жизнь мне испоганить не сможет? Еще как сможет. Cabrón. Goat. Bouc. Ziegenbock. Козел.

Снова перезвонил Керберу. На этот раз он снял трубку. Мы договорились, что завтра, в пятницу, часов в семь, он ко мне зайдет.

Итак, что у нас есть? «Beefeater». «Bacardi Black». «Cointreau». He то. Ara, вот то, что надо: «Midnight Believer». И последний документ из папки Романыча. Это письмо на двух страничках, исписанных плотным почерком человека, привыкшего много и подолгу нанизывать буквы одна на другую. Мне же приходилось угадывать, что значит то или иное сочетание практически одинаковых вертикальных, косых и горизонтальных штрихов. Порой казалось, что я физически отрываю одну букву за другой от строки, чтобы составить очередное слово. Три часа работы — и письмо расшифровано.

[файл АПХ-VII]

ПИСЬМО НЕИЗВЕСТНОГО (ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ВРАЧА ВЕРНЕРА), ОТ 17 ИЮНЯ 1819 ГОДА, АДРЕСОВАННОЕ П.Л. САФОНОВУ

«Милостивый Государь и Почтенный Друг и Благодетель Петр Ларионович.

Последнее письмо Ваше, в котором Вы просите дать подробный отчет о прискорбном происшествии, случившемся с Алексеем Петровичем, я получил три дня назад, будучи еще в селе Старбеевском. Одни лишь непрерывные заботы этих дней стали причиной моего молчания, столь, вероятно, для Вас мучительного.

Сейчас же по возвращении моем в Москву я взялся за выполнение Вашей просьбы, как бы ни было для меня тягостно описание последних часов земной жизни любезного нашего друга Алексея Петровича.

Как Вам, несомненно, известно, я приехал в Старбеевское по настоятельной просьбе князя Хованского в тот день, когда известие о смерти столь высоко ценимого друга уже достигло Москвы, обрастая слухами, совсем нелепыми. Сообщу Вам, что наблюдал, а более слышал от участников этой драмы, а также о тех соображениях, к которым пришел, узнав о деле сем из первых рук. А выяснил я следующее.

В субботу на той неделе, после обеда, молодой князь Александр Владимирович отправился на конную прогулку, что бывало нередко, а по летнему времени почти каждый день. Алексей Петрович, сильно развлеченный своими химическими опытами и к тому ж испытывавший по временам сильные боли в позвоночнике, компанию ему составлял редко, во всем полагаясь на камердинера молодого барина Фрола, всюду хозяина сопровождавшего.

Вот и в этот день Александр, как говорят, долго скакал по окрестностям Старбеева в сопровождении своего камердинера, а выехав на берег речки Химки, решил искупаться. Речушка сия быстра и неглубока. Правда, встречаются в ней омуты. Студеная вода ее составляет опасность лишь для пловцов неопытных, к коим, конечно, молодого князя отнести нельзя. Поэтому ни Фрол, ни те из крестьян, кто случился в то время рядом, за барином пристально не следили. А когда бабы у берега крик подняли, он уже с головой под воду и ушел.

Фрол с мужиками кинулись в реку, вытащили барина, но он, по их словам, кои я лично слышал, уже не дышал. Фрол поскакал уведомить Алексея Петровича. На счастие, коляска управляющего, собиравшегося ехать в Москву, была запряжена. Алексей Петрович примчался в ней на берег злосчастной речки и там, как говорят свидетели произошедшего, „набросился“ на тело княжича. Зная нежность и чувствительность сердца нашего друга, я было подумал, что он бросился оплакивать безвременно усопшего своего воспитанника. Однако все видевшие его меня в том разубедили.

Алексей Петрович, прискакав на берег, перевернул Александра на живот, раскрыл ему рот, затем вновь вернул его на спину и несколько раз надавил ему на грудь. Мужики и бабы, окружившие тело княжича, решили, что ум покинул бедного Алексеи Петровича, в хотели его уж оттащить от тела, но тот грозным криком их всех прогнал. Погрузив тело несчастного мальчика в коляску, он отвез к себе во флигель, где с ним н заперся, ее отвечай ни на обращенные к нему слова, ни на стух. И лишь однажды он, высунувшись из окна с пистолетом, заявил, что пристрелит любого, кто попытается войти во флигель ранее следующего утра.

Не могу объяснить мучительного состояния Алексея Петровича и всего им пережитого за тот вечер и ночь, только наутро из флигеля вышел, жив и невредим, князь Александр Владимирович. А друга нашего нашли в его комнате мертвым. Тогда же слухи о колдовстве и волхвовании стали распространяться из Старбеевского, достигнув вконец расстроенного князя Владимира.

Приехав в Старбеевское, я первым делом осмотрел Александра. Он не подавал никаких признаков болезненного состояния, был телом крепок и духом ясен, хотя, как и все мы, весьма удручен неожиданной смертию любимого своего наставника. Я сделал все от меня зависящее, чтобы объяснить в простых и доходчивых словах происшествие post factum дворне, а главное — священнику церкви Козьмы и Дамиана отцу Василию.

Сообщил я, что действия, предпринятые Алексеем Петровичем на берегу, были не чем иным, как попыткой избавить желудок и легкие Александра от воды и тем дать место воздуху, что ему, видимо, и удалось сначала не в полной мере. Тряска же в коляске на ухабах способствовала удалению остатков жидкости, поскольку Александр лежал, как описывают это видевшие, лицом вниз. Во флигеле дыхание наладилось, но княжич был еще в забытьи, а проще говоря, в обмороке. Алексей Петрович укутал его одеялами, что и советуют делать медики, как, например Dr Schmundt: „Die Darlegung der ärztlichen Handlunder in folgenden Unglückssituationen: Brand, Überschwemmung oder Erdbeben sowie auch bei anderen der eigenen Erfahrung und den Beschreibungen von Kollegen entnommenen underwarteten und bedrohlichen Erignissen“ Leipzig, 1801[18].

Кроме того, царапина, небольшая, но глубокая, на левой руке Александра Владимировича, нанесенная, вероятно, корягою в то время, когда его тянули из воды, была тщательно промыта каким-то раствором и перевязана. Так что я нашел ее совершенно чистою без опасности нагноения.

К нашей всеобщей скорби, волнение, перенесенное Алексеем Петровичем при спасении жизни и здоровья его воспитанника, вызвало у него апоплексический удар, следствием чего и стала его скоропостижная смерть. Приметы же якобы удушения, появившиеся у него на шее, объясняются тем, что воротник военного мундира, бывшего своего рода повседневным платьем Алексея Петровича, высокий и чрезвычайно узкий, вдавился ему под горло, мешая движению крови и, возможно, ускорив его кончину, оставив при том свой характерный отпечаток.

Что же касается стеклянной колбы или мензурки, найденной возле тела покойного, то, по всей видимости он при падении, вызванном пароксизмом сей болезни, увлек ее со стола, на котором проводил свои химические опыты, прерванные появлением Фрола и известием об утоплении барича. Минерал, растворенный в этой мензурке, и оставил бурые пятна на ковре и одежде нашего незабвенного друга. Если же это и была кровь, то самая ее малость, из небольшой ранки на безымянном пальце Алексея Петровича, появившейся, видимо, уже после падения.

Мнение, изложенное мною со всею категоричностию, на которую я только был способен, и решительные меры, взятые князем Владимиром Хованским, способствовали утишению слухов в округе. Москва же, поговорив день-другой, успокоится быстро. Иные новости, иные слухи займут умы, а главное — языки досужих сплетников.

Ко всем тем обстоятельствам осталось добавить мне, что похоронен был Алексей Петрович по полному обряду и в церковной ограде, чему князь Владимир также сильно поспособствовал. По завещанию покойного, небольшой капитал, ему принадлежащий, передан будет его внучатым племянникам, детям его старшего племянника Степана, книги, в количестве более 3 тысяч томов — Московскому университету. Личные же бумаги Алексея Петровича, по особо оговоренному в завещании пункту, известному и Вам, любезный государь Петр Ларионович, были нами преданы огню.

Извините меня, Петр Ларионович, что я написал сие смутно и беспорядочно, что только по расстройству чувств моих в мысль пришло.

Впрочем, поручая себя в благосклонное расположение Ваше и дружество, останусь навсегда с искреннею любовью и почтением

1 июня 1819 Москва

Милостивый Государь Вашим покорнейшим слугою П.В.»


Ну что ж. Завтра я во всем этом постараюсь разобраться. А сейчас: «Фу, Сципион, молчать!» Пошли спать, дружище.

ПЯТНИЦА. УТРО

Проспал. Вот и сбылся кошмар преподавателя: впору на занятия без штанов бежать. Так, щетина как раз на трехдневную тянет, бриться не обязательно. Водолазку можно не гладить, галстук к ней не нужен. Жвачка вместо зубной щетки. О завтраке речи нет. Машину у подъезда схвачу и — пятнадцать минут не опоздание. Ну, двадцать.

По программе вторая лекция должна быть посвящена первобытному обществу. Первые годы я ее всерьез читал: петроглифы, мустьер, рисс-вюрмский интергляциал. А потом экспериментальным путем выяснил: как приходят они ко мне со школьным знанием о палке-копалке, так с той палкой-копалкой и уходят. Поэтому теперь я эту лекцию и следующую — про Египет — посвящаю доказательству одной спорной, но увлекательной гипотезы. Формулируется она так: подобно тому как человеческий зародыш в своем утробном развитии проходит все стадии эволюции живого мира, так и сознание человека проходит и, главное, сохраняет в себе все стадии, пройденные обществом в своем развитии, — от палеолита до наших дней.

С Египтом, кстати, проще. Мумия-то в пирамиде у нас на Красной площади до сих пор лежит. Тут достаточно сопоставить характер и целеполагание труда двух эпох, чтобы Египет из всех пор советской власти попер.

С первобытностью чуть сложнее. Но выручает возраст слушателей. По моей теории, сознание тинейджеров очень точно отражает культурные достижения эпохи неолита. Почти всем подросткам — от двенадцати до восемнадцати примерно лет — свойственны такие его черты, как стадное поведение, с элементами вождества; сексуальная доминанта в общении и соответственно в искусстве; тотемистическое сознание; ритуализированный быт; магия надписей. И все это на контрастном эмоциональном фоне и при крайне слабо выраженной индивидуальности каждого из членов неолитического сообщества.

Подростки собираются в уличные банды или фанатские объединения, исписывают себя татуировками, а стены — надписями и рисунками, связанными с сексуальной магией. Они подражают вожакам и жаждут инициации, переводящей их во взрослую жизнь. Кстати, примеры подростковой магической практики я беру из надписей на стенах и партах этой же аудитории. Каждый год примеры свежие.

По мере взросления, говорил я, каждый человек потенциально способен перерасти рамки неолитического сознания, но большинство людей эту возможность не реализуют, отказываясь от индивидуальности и заменяя мышление суждением. При снижении контрастности эмоционального фона стадно-ритуальная культура приводит к консервации нескольких вариантов жизненной позиции, именуемых семьей, дружбой, карьерой, увлечениями. Каждая из этих позиций соответствует «норме», то есть закрепленным культурным образцам.

И лишь небольшая часть людей оказывается готова к индивидуальной судьбе, непременные признаки которой — самостоятельное мышление и творчество, то есть создание новых культурных форм, а в особых случаях — нового коммуникационного пространства. Но для того чтобы культурные новации вошли в сознание большинства людей, они должны быть перевоплощены в формы мифологические и ритуальные, то есть максимально упрощенные и введенные в практику высшим авторитетом, в качестве которого (поочередно или вместе) выступают: религия, всеобщее мнение, власть и «фигуры успеха», то есть те люди, чья жизненная позиция служит образцом для многих. В каждую эпоху «фигуры успеха» свои, но ориентиры едины для всех времен. Это условные социокультурные роли «вождя», «шамана», «старейшины», «лучшего охотника» эпохи неолита.

Тут пришла записка: «То, что вы говорите, придумали полтораста лет назад. Ведь это не что иное, как теория героев и толпы».

— Да, — отвечал я. — Она может и так называться. А в модифицированном варианте — еще и теорией элит, столь модной в современной политологии. Оттого, что ей много лет, не полтора столетия, а значительно больше, она не стала ни лучше, ни хуже. Это одна из возможных моделей, пригодная для описания человеческого сообщества наравне с другими. И поскольку она многое объясняет, то может считаться на данный момент достаточно точной и работающей.

И все же то, о чем я здесь говорю, отличается от теории «героев и толпы» в изложении позитивистов и русских народников второй половины девятнадцатого века, той теории, против которой всем своим творчеством выступал Федор Михайлович Достоевский. Там «герой» — фигура мощная, сильная и однозначно положительная. Он является «критически мыслящей личностью», знающей, где и в чем благо народа и куда его, то есть народ, нужно звать. А может, и вести. А может, и гнать. Я же думаю, что существует три типа культурной деятельности, сложившихся до начала неолитической революции, то есть той эпохи, когда человеческие сообщества субтропического пояса Земли стали переходить от собирательства и охоты к производству материальных благ, от родоплеменной организации к протогосударственным объединениям, от матриархата к патриархату.

Первый тип, самый распространенный, — потребители культуры. Это те, кто не вносит в коммуникационное пространство ничего своего. Именно они живут в мифологическом и ритуальном культурном пространстве. И к тому же стремятся его максимально упростить, дабы в нем лучше ориентироваться. Например, свести все богатство речи к набору табуированных слов и выражений, музыку — к ритму науку — к магии, многообразие социальных отношений — к двуединству «свой-чужой», в котором ориентирами выступают раса, религия, тусовка, банда и т. п.

Второй тип — те, кто творит новое коммуникационное пространство. Это люди индивидуальной, но отнюдь не всегда успешной судьбы. Люди с сознанием, не совпадающим с принятыми в обществе ритуально-массовыми формами поведения. «Творцы» воспринимаются большинством не как герои, а как чудаки, аутсайдеры, маргиналы не по обстоятельствам жизни, а по странному нежеланию быть как все, например, не писать на парте и не писать в подъезде.

А вот третий тип — это «люди успеха», в качестве которых в современном обществе выступают: публичные политики (ролевая функция — «вождь»), поп-звезды (ролевая функция — «шаман»), бизнесмены-олигархи (ролевая функция — «лучший охотник»). Их также можно назвать «адаптерами» — то есть теми, кто приспосабливает существующие и появляющиеся культурные формы к сознанию простых потребителей, упрощая их до возможного предела. «Люди успеха» выполняют важнейшую культурную функцию. Они личным примером указывают людям толпы: это новшество должно быть отвергнуто, а этим можно пользоваться, оно неопасно, а если взять вот так и сделать вот этак, то может быть даже полезно.

«Адаптером» может быть и «творец». В этом случае он выступает в роли «старейшины племени». Таковы знаменитые писатели и художники, нобелевские и прочие лауреаты. Присутствие в племени «старейшины», «мудреца» не отменяет, но освящает действующие в племени крайне примитивные ритуалы, поддерживаемые «людьми успеха». И только длительной и неблагодарной работой, исподволь и незаметно для остальных, «творцам-адаптерам» удается чуть-чуть изменить сложившиеся мифы и ритуалы, сделать их чуть сложнее и гуманнее. Хотя последнее высказывание сомнительно и нуждается в более тщательном доказательстве.

Быть «адаптером», «человеком успеха» и приятно, и трудно. Те из них, кто не обладает способностями «творца», должны всю жизнь выступать против собственных устремлений к примитивности и делать вид, что их культурное пространство сложно и многообразно (правда, современная поп-культура значительно облегчила их жизнь). Те же «адаптеры», кто остается творцом, вынуждены резко сужать свои интересы для того, чтобы быть признанными и понятыми (а значит, не съеденными) людьми своего племени.

Почитание «людей успеха», тотемистическое и фетишистское по своему происхождению, в той или иной степени свойственно всем обществам. И это подчеркивает, на мой взгляд, верность той мысли, что большинство людей живут с неолитическим сознанием, вынужденно приспосабливаясь к сложности культурного пространства, созданного «творцами» и поддерживаемого «адаптерами».


Еще одна записка: «Кто же тогда бунтари? Ведь теория „героев и толпы“ была создана специально для них?»

Ответ: Социокультурная роль «бунтарь» рассчитана на человека столь же первобытного и стадного, что и играющего социокультурную роль «вождь». Просто бунтарь — герой резерва. Когда все позиции «адаптеров» заняты, следовать правилам сообщества для достижения лидерства бесполезно. Нарушение правил во имя их последующего закрепления на новой личностной позиции — вот суть бунтарства. Кстати, замена вождя племени путем «поколенческой (молодежной) революции» — для первобытности дело обычное. Чтобы понять это, достаточно вспомнить мифы о низвержении первых богов их сыновьями. «Бунтари» свергают «шаманов», «старейшин» и занимают их места. А совмещение социокультурных ролей «творца» и «бунтаря» (что бывает, и нередко) вызвано только и исключительно тем, что «творец» стремится стать «адаптером» и получать свою долю поклонения от соплеменников.


После лекции зашел на кафедру. Лаборантка Маша напоила меня чаем с печеньем. Я не отнекивался. Позавтракать-то не удалось. Маше сняли брекеты, и она теперь все время улыбается. Улыбка у нее, прежде чуть стеснительная, теперь… задорная, что ли? Зубы ровные. И вообще она симпатичная. Держится очень прямо. И говорит правильно. Узнал, что учится на вечернем, на втором курсе экономического.

Сидя за чаем, подумал: а не попросить сейчас Машу выйти за меня замуж? Вот съезжу в Испанию, и свадьбу сыграем. Или нет, не поеду никуда. Сразу свадьбу. Колокольчики на антресоль закину, будет в той комнате детская. Маша будет учиться, я — зарабатывать. Перейду в альмаматерь, возьму пять учеников, к вступительным экзаменам готовить. А, черт, экзамены-то отменяют! Ну, не пойду в альмаматерь, мне и здесь хорошо, гранты нам тут обещают. Лишь бы вот так каждый день за чаем сидеть и на улыбку ее смотреть. Хорошая улыбка, добрая.

С такими мыслями я чуть не пропустил семинар. Провел его бегом. Не помню ни слова из того, что на нем говорили я сам или студенты. А когда семинар закончился, вышел из института с мыслью о том, что если Маше чего и не хватало в жизни, так это мужа за сорок лет с полным набором холостяцких привычек, ревматическими болями в пояснице и постоянной тягой превращать любую беседу в лекцию по культурологии. Нет, сегодня у нее дважды удачный день. Брекеты сняла — раз. Я вовремя вспомнил о семинаре — два.

К тому же мне надо было кое-что обсудить с самим собой. Прежде всего: как вести себя с этим самым Сергеевым А.М.? Вспоминая Машину улыбку, я решил, что если уж мне придется с ним, как он это называет, сотрудничать, то все, что он узнает от меня, будут знать и другие заинтересованные стороны, все трое: академик, испанец, библиофил. Прямо сегодня расскажу Керберу все, что знаю.

Так сразу полегчало от этой мысли, что захотелось даже выйти из метро пораньше и пройтись до «Исторички», подставив лицо ветру, а зонт — тому мелкому безобразию, что в осенней Москве почтительно именуют дождем.

Не люблю осень. Лето люблю. Оригинального в этом мало, но давным-давно любовь к лету и поэзии сблизила нас с Аленой. И я никак не могу вспомнить, было ли еще что-то, что мы любили оба. А между тем мы продержались десять лет. Хотя… На свете существует такое количество вещей, которые можно любить или не любить, что десять лет не кажется таким уж большим сроком, чтобы установить: все, что нравится мне, Алене отвратительно; все, что нравится ей, вызывает у меня либо скуку, либо смех.

Поэзия интересует меня теперь только как один из источников по истории быта. Я могу прочитать мини-лекцию минут на двадцать, комментируя строчку: «Однозвучно звенит колокольчик». А для комментария к строке: «И колокольчик, дар Валдая» — мне и часа будет мало. А лето… оно кончилось.

Между прочим, в пяти-шести метрах позади меня покорно мок без зонтика какой-то молодой человек в кожаной куртке и джинсах. Не тот, конечно, что столкнул меня с платформы в понедельник. Но в Москве сейчас каждый второй одевается так, как будто служит в специальных частях народного ополчения против здравого смысла и ему формой предписан кожаный верх и синий низ.

Значит, у меня появился официальный филер. Я его еще на Никольской заметил. И вот привел на Маросейку. Тут к нему подъехал джип. Парень забрался туда, и они на пару с водителем уставились мне в спину, медленно (а на Маросейке иначе и не бывает) двигаясь следом. Ну ладно. Сыграем в казаки-разбойники. Я дошел до Бульварного кольца, повернул направо и вскоре вошел в дверь издательства. Охранник, хорошо помнивший меня по недавним временам, когда я чуть ли не ежедневно шмыгал туда-сюда со своими статейками для энциклопедии, спокойно пропустил внутрь, едва лишь я начал хлопать себя по карманам в поисках якобы завалившегося куда-то пропуска.

Черный ход из издательства (идти на второй этаж, там пройти несколько коридоров, спуститься на первый, идти в обратном направлении, снова на второй, но уже в другом здании, пять поворотов, спуститься и нажать на кнопку) выводит во двор. Тот двор — в следующий, и так почти до самой «Исторички». А эти в джипе могут купить себе хот-догов с кока-колой и играть в полицейских до одурения.

Да, так вот «Историчка». Всего-то и нужно было минут сорок, чтобы выяснить то, что я собирался. Еще полчаса на похлебку и блин с бужениной все на той же Маросейке — и я готов к встрече с библиофилом. Печенья вот еще куплю к чаю.


Дома, пока Кербер не пришел, я включил Acer, положил перед собой карту и литорею, полученные у академика. Я обещал ему начать думать. Значит, «Glenfiddih» откладывается. Да и кончился он.

Итак.

Значит.

Следовательно.

Pues.

Asi.

Вот.


[файл И-2]

Лилия, изображенная на карте, по своим очертаниям совпадает с буквой «ПСИ» кириллицы. Именно эта буква помещена в первые квадраты обеих литорей, меняясь местами с буквой «А». Но в заклинании (если CETDESUNT— это заклинание), буквы «А» нет.

Надо же, я и не заметил, что написал набор букв не русским шрифтом, а на латыни. Что ж, возможность такого написания предоставляется совпадением начертания почти всех используемых в нем букв. Разве что букву «Д» надо писать иначе — как «D» и «Н» как «N».

Но вернемся к букве «ПСИ». В пояснениях к первому и двум последним квадратам хвостининской литореи есть слово «число». Кроме того, это же слово стоит в квадратах, где «В» меняется на «И», «Ѕ» — на «В», «Р» — на «А». В славянской числовой записи «А» равно единице, а «пси» означает семьсот. Получаем «один меняется на семьсот». Семь веков жизни человечества: от Адама до потопа, от потопа до Авраама, от Авраама до Давида, от Давида до Вавилонского пленения, от пленения до рождения Христа, от Христа до начала второго пришествия Христа, предсказанного «Откровением» Иоанна Богослова. Седьмой век — время Апокалипсиса.

Первый раз всерьез ждали начала седьмого века в 1492 году, когда заканчивалась седьмая тысяча лет человеческой истории (1422 года от Рождества Христова да плюс 5508 лет от сотворения мира до Его Рождества, вот и получается ровным счетом семь тысяч). На Руси даже таблицы расчета Пасхи были составлены только до этого года. В 1492 году кружок Федора Курицына уже существовал. И не кто иной, как митрополит Зосима, покровитель еретиков, должен был составлять и вводить в обиход новую «Пасхалию» на восьмое тысячелетие.

Итак, предположим, число 1492 означает некую отправную точку, обозначенную в первом квадрате литореи «обменной» буквой «ПСИ». А в последнем квадрате та же «ПСИ» находится в верхнем регистре. Она подлежит обмену на букву из нижнего регистра «X» с двойным указанием на то, что должно получиться «сложенное число». Такое же указание в соседнем квадрате, где «кси» меняется сразу на две буквы — «КСИ» же и «Ѕ», причем «Ѕ» — единственная буква, использованная в нижнем регистре дважды. Это настолько выбивается из общего ряда, что пройти мимо невозможно. «КСИ» менять на «КСИ» нет смысла, но «КСИ» в сочетании с «Ѕ» дает цифровое значение шестьдесят шесть. Переставленные в самый конец верхнего регистра литореи две буквы «КСИ» и «ПСИ» (здесь должны бы стоять «ФИТА» и «ИЖИЦА», помещенные строчкой выше) — дополнительное указание на важность этого «сложенного числа».

Итак: «КСИ» меняем на «КСИ+Ѕ», то есть на 66. «ПСИ» в свою очередь, меняем на «X», то есть 700 на 600. Получается «сложенное число» — 666. Именно столько стихов в полной поэме Хвостинина. Не говоря уже о всем известном его значении.

Продолжаем игру в нумерологию. 1492 + 666 = 2168. Если это дата конца света, то время у человечества еще есть. Но лично я думаю, что эти цифры нужно опять обратить в буквы. 2 1 6 8 становятся буквами «В», «Р», «Ѕ», «И» верхнего регистра. «Обменные» буквы нижнего регистра — «И», «ПСИ», «В», «Т». Если следовать православной традиции сокращений, в которой буквы ХСВС, помещаемые на нательных крестах, означают «Христос воскрес», то, развернув аббревиатуру «И — Пси — ВТ», мы получаем: «Иуда воскреснет». Для «ПСИ» же в первом квадрате литореи, там, где эта буква занимает место «А», есть специальное пояснение: «Число, имени свершение». То есть «ПСИ» вообще нельзя воспринимать как начальную букву какого-то слова. Она означает только число, дату, когда предсказанное сбудется. Число это 700. Значит, в полном своем виде аббревиатура должна быть расшифрована так: «По скончании седьмого века Иуда воскреснет».


По привычке направился в кухню, но вспомнил, что вечером у меня гость, и совершил исторический разворот на сто восемьдесят градусов, как некогда один наш премьер. Дурные примеры заразительны. Ладно, продолжаем.


[файл И-2. Продолжение]

Если в курицы некой литорее слова как верхнего, так и нижнего регистров («душа», «приклад», «столп», «плоть») скорее всего соотносятся с буквами, обозначающими гласные и согласные звуки, то в литорее «хвостининской» «столпами» обозначены согласные, а «прикладами» — гласные только верхнего регистра. В нижнем регистре использованы главным образом четыре слова-определения: «плоть», «сила», «душа», «вервь». Причем без видимого порядка. Если выписать первые буквы строк Лаодикийского послания в варианте Хвостинина и обменять их на буквы нижнего регистра, то получится следующее:

«Д» меняется на «С» — «плоть и душу».

«М» меняется на «Е» — «душу и силу», причем «трое на одно».

«И» на «Т» — «плоть и силу» — «двое на одно».

«Ч» на «Д» — «плоть и душу».

«М» — опять на «Е» — «душу и силу».

«П» — на «Ѕ» — «вервь и душу».

«Н» — на «У» — «плоть и душу».

«С» — на «Н» — «вервь и душу».

«И» — опять на «Т» — «плоть и силу».

Получается, что сочетание «плоть и душа» встречается три раза, а «плоть и сила», «душа и сила» и «вервь и душа» — по два. Итого девять. Но в литорее сочетание «вервь и душа» встречается еще один раз, там, где «Р» меняется на «А». И один раз, при замене «У» на «Р», встречается «плоть и сила». Если к этому добавить, что «душа и сила» обозначается как «трое на одно», а в заклинании «Е» использовано лишь дважды, то можно предположить, что эта буква должна быть использована еще один раз.

Таким образом, мы имеем двенадцать букв: СЕТДЕSУНТ плюс три отдельно стоящие «А», «Е», «Р». При этом в двенадцати словосочетаниях, поясняющих эти буквы, слово «душа» встречается 9 раз, «вервь» и «сила» — по 6 раз, а «плоть» — лишь 3 раза. Получается ряд 3–6—6—9. Или три раза повторенное 1–2—2—3. Что это значит, пока непонятно. Да и некогда уже разбираться. Домофон верещит с такой душой и силой, что моя плоть…

ПЯТНИЦА. ДЕНЬ И ВЕЧЕР

Семен Сигизмундович был точен. Мы договорились на семь часов, и он нажал кнопку домофона в одну минуту восьмого. Все тот же серый костюм. С синей рубашкой на этот раз, но снова без галстука. Те же шикарные ботинки. От чая сегодня он оказываться не стал. Попросил разбавить водой. Положил в чашку три ложки сахарного песка. Пил осторожно, мелкими глотками. Печенье брал двумя пальцами. Намою чашку черного неразбавленного чая смотрел с неодобрением. Терпеливо ждал, когда же я начну о деле.

Я не стал его томить, сообщил, что книги у меня по-прежнему нет, а колокольчик, оставленный им, похищен. Тем не менее я высказал предположение, что смогу дать ему то, что он на самом деле ищет. С этими словами я передал ему полный текст поэмы, выделенную из него «Молитву Иуды» и распечатку рисунка с последней страницы утерянной книги.

Выслушав мои пояснения, Кербер спросил лишь, почему я так уверен в том, что ему нужно именно это, а не сама книга.

— Сказать по правде, мне об этом сообщили.

— И кто же, позвольте спросить?

— Сразу несколько человек. Один, сеньор Куард, сколько мне известно, встречался с вами неделю назад. И еще один господин чрезвычайно вами интересуется. Он просит называть его Сергеем Сергеевичем, хотя на самом деле Сергеев — его фамилия.

Кербер внимательно прочитал «Молитву Иуды», лотом положил ее н другие бумаги рядом со своей чашкой на журнальный столик.

— Я бы хотел рассказать вам одну историю, — сказал он так тихо, что я едва расслышал. — Отчасти потому, что благодарен вам за предоставленные мне материалы. Отчасти же потому, что мне давно хочется ее рассказать, но не было человека, кому она могла показаться интересной. А в вашем нынешнем положении она, пожалуй, может быть даже полезна.

Говорил он тихо и как бы преодолевая желание встать и уйти. В коротком пересказе его история выглядит примерно так. Кербер родился в Москве, в семье инженера-строителя. Однако в 1939 году отец его был отправлен строить какой-то завод-дублер в Кургане. Как выразился сам Семен Сигизмундович, в то время альтернатива была проста: ехать на строительство главным инженером или, отказавшись, попасть туда же, но простым зека.

В 1952 году Кербер окончил школу в Кургане и поступил на первый курс медицинского института. В школе же, в последних классах, он посещал историко-литературный кружок, занятия в котором вел удивительный, по его словам, человек — Илларион Павлович Сафонов. Было Сафонову в то время около шестидесяти лет, может, даже больше. Жил он в Кургане на положении ссыльнопоселенца после освобождения из лагеря в 1949 году. В молодости он был толстовцем, не признавал насилия ни в каком виде. В годы Первой мировой войны, окончив филологический факультет Московского университета и получив «белый билет», служил преподавателем словесности в одной из московских гимназий. Учителем он оставался все годы революции и Гражданской войны. Первый же свой срок получил в 1929 году, в период первых гонений на толстовцев.

Каким образом этот человек, более двадцати лет проведший в лагерях, оставивший там все зубы и пальцы на левой руке, стал руководителем школьного кружка, Семен Сигизмундович не знал. Официально Сафонов числился сторожем той же школы. Но регулярно, раз в неделю, с разрешения директора и завуча в одном из классов собирались старшеклассники, обсуждали одну из книг, рекомендованную, а чаше принесенную дедом Ларионом, спорили о каких-нибудь забытых «нестяжателях».

А некоторые ученики время от времени навещали школьного сторожа в его комнатке на первом этаже школы, у черного входа. Кербер был в числе пяти-шести мальчишек, помогавших деду носить воду из колонки, бегавших в магазин за хлебом и папиросами и таскавших из городской библиотеки целые связки книг. Вечерами они собирались под роскошным довоенным абажуром в «сторожке» и слушали рассказы старого толстовца.

Среди прочего старик рассказывал, и не раз, вспоминая все новые подробности, о том, как незадолго до революции он вступил в одно общество, ставящее своей целью искоренить насилие по всей земле. О существовании этого общества сообщил ему дядя Иван Илларионович Сафонов, имевший в той организации звание «Хранителя Топоса». Он же и ввел молодого толстовца в кружок весьма почтенных и уважаемых людей, общим числом двадцать три человека. От них Илларион Павлович узнал, что уже многие века в разных странах Европы существуют общества, хранящие тайное знание о том, как прекратить страдания и вражду людей между собой.

В чем состоит это знание, ему обещали открыть позднее. В то время ему лишь довелось узнать, что многие века из поколения в поколение передаются Четыре Истины. Каждую из Четырех Истин сохраняют по двадцать четыре Избранных, оберегая ее от профанов. Во главе каждой группы посвященных стоит Хранитель. Только ему доступна одна из Истин в полном ее величии. В России — Хранитель Места. В Германии — Хранитель Поступка. В Румынии, Сербии или Болгарии — Хранитель Звука. Во Франции или Испании — Хранитель Духа. Наступит время, говорили ему, когда все Хранители соберутся вместе и положат начало новой эре, в которой не будет места вражде и насилию.

Кроме того, говорил старый каторжник, довелось ему как- то познакомиться с поэмой, именуемой в кружке «Молитвой Иуды». Поэму эту якобы написал в начале девятнадцатого века человек, получивший доступ к знанию Четырех Хранителей. Что в той поэме ведет к особому знанию, Илларион Павлович не сказал. По тогдашним временам все эти рассказы волновали воображение, но не воспринимались учениками всерьез. Всеми, кроме одного.

И вот, когда сам Семен Кербер уже учился на первом курсе медицинского института, один из участников исторического кружка, ученик выпускного класса, попал в милицию. По дурости попал, цветы рвал с клумбы напротив горкома. А вот там его взял в оборот один молодой лейтенант МГБ. Как звали юношу, Кербер за давностью лет не помнит, а вот фамилия следователя — Сергеев.

К несчастью, Илларион Павлович в минуту откровенности рассказал двоим своим ученикам о том, что эра добра и справедливости должна начаться воскресением человека, отдавшего за Христа душу. И сделать это можно только в Советском Союзе.

— Может, он сказал «в России»?

— То-то и оно. Он сказал «в Советском Союзе», Тогда у меня это не вызвало удивления. А потом, при зрелом размышлении, я понял, что, говоря о Советском Союзе, он, видимо, имел в виду какое-то место вне тогдашней и современной России.

Одним из тех, кому Сафонов намекнул о тайне воскресения Иуды, был сам Кербер, а другим — тот самый школьник, попавший в руки молодого, стремившегося сделать скорую карьеру лейтенанта. Так было организовано дело «Антисоветской сионистской организации Иудины братья». Поздней осенью 1952 года сам Илларион Павлович Сафонов и все участники кружка, кроме того школьника, чьи показания стали основой делу, были арестованы. Вместе с ними — и исключенный из мединститута Кербер. Затем два месяца допросов. Признательные показания всех участников, кроме Сафонова. Еще три месяца тупого ожидания в камере. И вдруг в апреле 1953 года — дело закрыто, все обвиняемые освобождены. Лейтенанта Сергеева куда-то перевели. В институте Семен Сигизмундович восстановиться не сумел, пошел учиться на зубного техника. И только через десять лет ему удалось вернуться в Москву в родительскую квартиру. А вот дед Ларион из тюрьмы не вышел. Умер 10 марта 1953 года.

— А что стало с доносчиком?

— Он тоже оказался в Москве, но гораздо раньше меня. По комсомольской путевке приехал учиться в пединституте да так и остался. Я его потом видел раз-другой в букинистических магазинах, но меня он, похоже, не узнал.

— Так вы не состоите в тайном обществе поклонников Иуды?

— Нет, что вы! Я и отцу Куарду об этом сказал. Мне кажется, что дед Ларион был последним членом этого общества, и то не вполне информированным о его задачах и способах деятельности. Так что беспокоиться не о чем. Тайна воскресения Иуды укрыта более чем прочно.

— Но почему же тогда…

— Почему я до сих пор что-то ищу? Вы знаете, один раз в жизни мне довелось соприкоснуться с настоящей тайной. Не знаю, поймете ли вы меня. Если бы не арест, не вполне реальная смерть деда Лариона за несколько слов об Иуде, я, может быть, и не придал бы всем его историям никакого значения. А так… Ведь он стоял насмерть и ничего не подписал. Спас нас всех, дал дожить до 5 марта. И мне всю жизнь хотелось понять, есть в той тайне хоть капля истины… Я собирал книги, масонские, колдовские, я пытался выяснить, что значат эти его слова: «Иуду можно воскресить только в СССР». Да и не один я. Следователь тот, Сергеев, одним глазом в землю косит, а туда же. Вас вот зацепил.

Кербер попросил прощения за то, что втянул меня в эту историю, поблагодарил за поэму, за чай и собрался уходить. Я остановил его и предложил послушать мою историю.

История такая. Вчера я получил карту, на которой обозначены четыре составляющие Иудина воскресения. Первая — узел веревки, на которой должен повеситься тот, кто решит отдать свою душу в обмен на душу Иуды. Вторая — чаша, назначение которой мне пока непонятно. Третья — заклинание, необходимое при обряде. Возможно, заклинание содержится в поэме. При помощи цифр, изображенных на рисунке, и ключа к шифру — литореи его можно будет распознать. Я передал Керберу копию литореи и продолжил.

Четвертая составляющая — тело. Тело Иуды, которое не принимала земля. Только его сохранность обеспечивает саму возможность воскресения. И я готов предположить, где это тело находилось с XI века и, возможно, находится до сих пор.

На той же карте птица Феникс — символ воскресения — изображена в районе Борисфена-Днепра. Там в Киеве в X и XI веках, согласно сведениям Куарда, существовала община иудаитов. Их деятельность была известна Владимиру Святому и, возможно, его потомкам. Вчера же я потратил полдня, выявляя возможный случай воскресения сына Владимира, князя Бориса. Если оно состоялось, то одним из участников обряда был Моисей Угрин. Он был пленен поляками, испытал много несчастий из-за приверженности монашескому образу жизни и даже был оскоплен.

Но вот что интересно. После освобождения из плена Моисей не пошел на родину в Венгрию, он не остался в Польше. Он пришел в Киево-Печерский монастырь и жил там до смерти. Причем здесь большая неувязка. Освободился он в год смерти польского короля Болеслава в 1030 году. Об этом написано в его житии. Но официально монастырь ведет свою историю от 1051 года, когда пресвитер Иларион, живший под Киевом в пещере, занял место митрополита, а в его пещере поселился святой Антоний. Где же был Моисей Угрин целых двадцать лет? Ответ: в Киево-Печерском монастыре, который якобы еще не существовал.

Я могу лишь предположить, что кому-то нужно было отодвинуть реальную историю монастыря на вторую половину XI века. Возможно, для того, чтобы его связь с эпохой князя Владимира и киевской общиной иудаитов забылась. Поэтому в его официальной истории поставлена дата 1051 год. Поэтому нестыковка с «Житием Моисея Угрина». Как это часто бывает, все «подчистить» не удалось, и намеки на раннюю историю Киево-Печерского монастыря остались не только в «Житии Моисея Угрина».

Так, в «Житии святого Антония» указано, что тот жил в пещере со своими двенадцатью учениками сорок лег. Умер Антоний в 1073 году. А это значит, что свой монастырь он основал не позже 1033 года, что гораздо ближе к тому времени, когда освободившийся из плена Моисей Угрин мог добраться до Киева. Кроме того, в одной из редакций Киево-Печерского патерика указывается, что в первый раз Антоний поселился в пещерах под Киевом в 1015 году, еще при жизни Владимира. Сразу после смерти великого князя и убийства Святополком Бориса Антоний покинул пещеры и бежал на Афон. Что было дальше, неизвестно, но в «Житии Моисея Угрина» указывается, что обратил его в монашество, еще в польском плену, некий афонский чернец. Может быть, этим чернецом был Антоний? И потом к нему в киевские пещеры Угрин и пришел?

Выстраивается любопытная связь: Владимир — Антоний — Моисей Угрин. И Борис, сын Владимира, возможно, воскрешенный братьями Георгием и Моисеем Угринами. И пещеры, на которые, по сути, указывает карта. И явная нелюбовь к Киево-Печерскому монастырю Владимира Мономаха. А ведь Мономах пришел к власти в Киеве после восстания, поднятого против «жидов», то есть в трактовке Куарда — общины иудаитов, и способствовал их изгнанию из Киева и Руси.

Все это дает основание предположить, что переносимое из страны в страну забальзамированное тело Иуды было в конце X или в начале XI века упокоено в пещерах под Киевом и скрыто под чужим именем. Возможно, при этом был исполнен какой-то обряд, с помощью которого удалось перенести «проклятие Иуды» на тело другого человека.

А сегодня в библиотеке я посмотрел книгу, переплетенную вместе с поэмой «Черты Ветхого и Нового Человека». Более того, я вспомнил, что видел эту же книгу в сундуке, из которого выкопал «Молитву Иуды» две недели назад. Эта книга называется «Паломник Киевский». Тот экземпляр, что я сегодня смотрел в библиотеке, принадлежал Николаю и Павлу Сафоновым. Первый из них входил в масонскую ложу «Вервь раскаяния», ту самую, в которой состоял Алексей Петрович Хвостинин.

И вот что я обнаружил. В этой книге то ли Николай Сафонов, то ли его брат Павел, в общем, кто-то из них отметил один абзац на странице 32. Вот, я его выписал: «Дальние пещеры или пещеры преподобного Феодосия ископаны, первоначально, преподобным Антонием, вместе с первыми своими сподвижниками на том самом месте, где до него подвизался пресвитер Иларион. Здесь погребен был преподобный Феодосии, коего мощи, потом, были перенесены в великую Лаврскую церковь в 1090 годе, могилу его доселе показывают в сих пещерах; в них покоятся 46 нетленных телес святых Угодников Печерских и кроме них, 31 Мироточивая глава и часть мощей Св. Младенца от Ирода за Христа убиеннаго». А рядом маргиналия теми же чернилами, которыми заляпан титульный лист этой книги. Одно только слово: «Кто». И три знака вопроса.

Я думаю, что в Дальних пещерах Киево-Печерского монастыря, в тех пещерах, где когда-то жил Иларион, первый русский по рождению митрополит, где первоначально поселился Антоний, именно там, под подложным именем лежало тело Иуды, укрытое его поклонниками, может быть, Моисеем Угриным, с ведома князя Владимира или кого-то из его потомков. Пометка «Кто???» может трактоваться так: тот, кто ее оставил, знал, что тело Иуды находится в киевских пещерах, но не мог определить, под именем какого из сорока шести святых.

Вот поэтому ваш Илларион Сафонов и говорил о том, что воскресение возможно в Советском Союзе. Он имел в виду Киев, Украину. И может быть, тело Иуды до сих пор там. Хотя утверждать не берусь. Сколько мне известно, в 1920-е и 1950-е годы в монастыре проводилось вскрытие рак и их научная экспертиза. Мумифицированных останков было найдено крайне мало. Большинство мощей оказалось сборными. Но следует иметь в виду еще один вариант: где-то в районе Дальних пещер до сих пор есть тайное укрытие, никем не обнаруженное и не раскрытое в последние девятьсот лет. А в нем, в этом укрытии, — мощи Иуды, апостола, объявленного предателем, чье тело так долго не принимала земля.


Мы помолчали. Оказалось, что говорить нам больше не о чем. Он еще раз поблагодарил меня и ушел. А я засел за компьютер.


[файл И-3]

Четыре слова нижнего регистра «хвостининской» литореи могут быть соотнесены с картой. «Плоть» — это Восток, пещера и в ней мощи Иуды. «Вервь» — без сомнения, Север, знание о способе обмена живого на умершего. «Сила» скорее всего — слово, заклинание, то есть Юг. Наконец, «Душа» — то, что осталось. А остался Запад и изображение какой-то лохани. Может, мыться надо перед обрядом?

На рисунке Хвостинина, помимо цифр на «юбке» колокола, есть еще цифры на «языке». Я вывел на экран Acer'а рисунок. На «юбке» все цифры, следующие за стрелками, разделены точками на две части. Две группы цифр, написанные на «языке» колокола, разделены двумя точками на три части. Вот так: ↑1.6.3, ↓1.4.4. В третьей группе после второй точки следуют две цифры, разделенные запятой: ↑4.2.2,3. Предположим, что первая цифра по-прежнему означает строфу, а вторая — строку. Тогда третья цифра (а в последнем случае и четвертая) дает слово. Через пару минут у меня на экране значились четыре слова:

«ЧАША — КРОВИ — ЖИЗНИ ПИТИЕ».

Ну вот, пожалуй, и разгадка тайны посудины, обозначенной на карте. Всякому, кто хочет добиться воскресения путем обмена душ, нужна кровь того, чью душу он намерен вернуть из шеола. Вот почему Иуда у Леонардо и на русских иконах тянется к чаше. В той чаше — вино, перевоплощенное в кровь Иисуса. Своего рода Грааль, полученный Иудой в час последней совместной трапезы. Уходя, он, возможно, припрятал чашу, а отдавая душу, воспользовался ею.

Нет, не все. Формула обмена, зашифрованная в литорее, видимо, выглядит таким образом: 2–1—2—3. Два тела, одна веревка, два заклинания (или одно, повторенное дважды, или одно из двух слов) и три души. Я думаю, что три души — это две смешанные крови, дающие одну новую. И вот почему: в письме о смерти Алексея Хвостинина говорится о двух порезах. А в самом первом случае — с Иудой — так и неясно, что значат слова «расселось чрево». Может быть, ему, Иуде, понадобилась и собственная кровь? Возможно, поэтому какую- то землю, то ли ему принадлежавшую, то ли как-то еще с ним связанную, называли Акелдама — земля крови? Существуют так называемые лицевые Евангелия, миниатюры которых иллюстрируют все события земной жизни Иисуса. Так, на некоторых лицо Иуды измазано киноварью, то есть кровью. В тех же лицевых Евангелиях в сцене Тайной вечери Иуда тянется либо к чаше, либо к рыбе. А рыба — это и есть Христос.

Они все знали! И говорили прямым текстом. Не только рисунками, но и самыми что ни на есть словами. Вот «Слово о Законе и Благодати» Илариона, того самого, в чьей пещере поселился святой Антоний. Где оно у меня… Вот: «И уже не жертвенныа крови вкушаще, но Христовы пречистыа крове вкушающе, спасаемся». И еще он же: «Не прободаем ребер, но пием источник нетленна…»

Если же поклонники Иуды думали, что они могут воскресить его, значит, у них должна оставаться его кровь, «источник нетления», то, что позволит совершить обмен душами. «Грааль Иуды». Укрытая катарами в Окситании (а это и значит — в Испании или во Франции), кровь Иуды должна сыграть свою роль в его воскресении так же, как тело из киевских пещер, заклинание с Балкан и знание об акте повешения из Германии.

Итак, гипотеза. Для воскресения необходимы четыре элемента. Первый — тело, второй — кровь, третий — веревка со специально завязанным узлом для повешения того, кто отдает свою душу в обмен на душу воскрешаемого. Четвертый элемент — заклинание. С этим туго. Непонятный «сетдезунт» никак не тянет на требуемый набор звуков.

Ну ладно. Проверка. У нас есть пять предполагаемых случаев воскресения путем обмена душ.

1. Иуда — Иисус. Вероятность воскресения — 90 %. Источник сведений один, но сомневаться в его подлинности не принято. Источником зафиксировано наличие и сохранность тела воскрешаемого. Некто Иосиф выпросил тело у Пилата, «обвил его чистою плащаницею и положил его в новом своем гробе, который высек он в скале; и, привалив большой камень к двери гроба, удалился». Действие — самоповешение. Чаша с кровью реконструируется с помощью позднейшей изобразительной традиции. Собственная кровь — «рассевшееся чрево» и «земля крови». Указаний на заклинание нет.

2. Борис — Георгий Угрин. Вероятность — 30 %. Все источники косвенные. Много гипотетических построений. Тем не менее. Тело в наличии. До возможного воскресения оно цело, после — отрублена голова. О повешении речи не идет. Крови обоих (судя по тому, как Бориса убивали) — море. Заклинание не упоминается.

3. Дракула — слуга. Вероятность — 70 %. Два источника: ватиканский и московский. Тело, пробитое копьями. Отличий от первого случая здесь нет. Слуга повешен. Указаний на кровь слуги нет, но Дракула был убит ударами копий, так что крови было в избытке. Кроме того, в легенде он тем и занимается, что пьет кровь и таким образом дает бессмертие своим жертвам. О заклинании в источниках ничего не говорится.

4. Герцогиня Анна де Шалон — аббат Кариа. Вероятность — 50 %. Один источник, и тот сомнительный. Тело в сохранности, более того, смерть от яда спасла его (ее) от расчленения. Указаний на повешение аббата Кариа нет но после посещения герцога и герцогини в тюрьме он исчез навсегда. Ничего о заклинании. А вот об использовании крови герцогини косвенно свидетельствует шрам на руке.

5. Александр Хованский — Алексей Хвостинин. Вероятность — 40 %. Один источник, цель создания которого — доказать отсутствие воскресения. Тем не менее. Тело — в равной сохранности, что и у герцогини. Намек на использование крови — шрам на левой руке у юноши, «ранка» у самого Хвостинина и разбитая мензурка с чем-то, похожим на кровь. Намек на повешение — характерные следы на шее Хвостинина. Заклинание — никаких намеков.

Получается, что во всех случаях предполагаемого воскрешения сохранность тела, пусть израненного, является обязательным условием. Повешение прямо или косвенно упоминается в четырех случаях. Кровь — косвенно в трех. И еще в двух не было никаких препятствий, чтобы ею воспользоваться. Более того, в двух случаях — герцогини и княжича, — возможно, были предприняты специальные действия, чтобы кровь получить.

Самое темное во всем этом — заклинание. О нем ни прямо, ни косвенно не упоминается. Тем не менее зачем-то Хвостинин, Клооц и Кариа возились с бумагами, найденными Алексеем в погребе. И зачем-то его предок шифровал Лаодикийское послание, а сам Алексей Хвостинин прятал это послание в поэму. Нет, заклинание должно быть. Но не СЕТ- ДЕЗУНТ же. Даже с «ЕАРом» или «АЕРом» вдобавок.

Вдруг заметил, что, как дитя малое, ерзаю на стуле перед компьютером. Очень хочется поделиться с кем-нибудь кусочком тайны. Я даже набрал номер мобильника Пола, но строгий женский голос сообщил: «Sorry the subscriber is not available now. Please call back later». Голос, кстати, один в один Людмилы, жены Пола. Ну, может, это она и есть. Ладе бы позвонить. Но ее номера я и не знаю. Не знаю даже, какой ее номер мне нужен. И нужен ли. И потом: ну что мне Лада? Что я Ладе? А вот же…

СУББОТА

Здание моего вуза строилось в конце 1970-х годов для Дома политпросвещения. Архитектура полностью соответствует эпохе: бетон, бетон и еще раз бетон. И окна во весь этаж. Система отопления, рассчитанная на Французскую Ривьеру. Кондиционеры архитекторами предусмотрены не были. В результате зимой здесь холодно и сквозняки, а летом духота к запах. Запах вообще-то здесь всегда. Туалеты-то шин в последний раз в 1980 году, к Московской Олимпиаде. Ну два не об этом.

Сразу за двойными стеклянными, конечно же, дверями в три человеческих роста начинается холл, уходящий двумя рядами колонн куда-то за Кольцевую дорогу. Я по крайней мере ж восемь лет работы до конца его ни разу не доходил. Минуешь охрану из побитых жизнью мужичков с единым выражением похмельной строгости на лицах — и к лифту, направо. Или туда же направо, но чуть дальше, к преподавательскому гардеробу. Ну в крайнем случае, когда совсем невмоготу, еще дальше направо и вниз. Там мужской туалет.

Зачем такой холл Дому политпросвещения был нужен, теперь уже никто не скажет, а студенты его используют в качестве большой жилой пепельницы или, по-другому, «сачка». По моим поверхностным, правда, наблюдениям, треть студентов каждый день дальше «сачка» не продвигается. Да и зачем?

А несколько раз в году каждый студент н преподаватель, входя в холл, обязательно направляется к первой колонне левого рада. Там в эти дни ставят стол, всегда один и тот же, у него либо в правом ближнем, либо в левом дальнем углу (это как развернут) четкая нестираемая надпись: «Война, пошла на!» На стол водружают обтянутый красной материей стенд, прислоняя его к столбу. А уже на стенд помещают фотографию умершего сотрудника и краткий некролог. В такой день вокруг стенда обязательно толпятся кучки студентов и преподавателей. Деньги на поминки начинают собирать, о дне и месте похорон узнают. Ну и так, испытывают смешанные чувства.

И сегодня утром, продираясь сквозь потный поток студентов к единственной (из шести) открытой двери в наш МУПЭП, я углядел стенд и повернул влево. Фотография была маленькая, что в случае с преподавателем бывает редко. Да и некролог совсем короткий. Но даже тогда, когда я все это для себя отметил, ничего в душе не екнуло. А подойдя почти вплотную, через спины студентов я наконец разглядел фотографию. Она была сделана в прошлое воскресенье, на шашлыках. Андрей стоял вполоборота к камере, улыбаясь и показывая на что-то у себя за спиной. Фон был специально высветлен. Возникло ощущение, что он указывает на пустоту, в которую собирается уйти. Под фотографией было написано от руки черным фломастером: «Вчера в автомобильной катастрофе погиб студент третьего курса юридического факультета Андрей Скобяницын».

В группе студентов, стоявших около стенда, я заметил девушку, бывшую на шашлыках, как же ее… ну, не помню сейчас. Она то всхлипывала, то начинала тихонько подвывать. Я оттянул ее за локоть и спросил, как это случилось. С трудом удалось разобрать сквозь всхлипы, что он торопился на первую пару, и на проспекте Вернадского его подрезал какой-то крутой джип. «Шкоду» Андрея закрутило на мокром асфальте, он выскочил на встречную полосу и врезался в поливальную машину.

Она разревелась в полный голос, и я не знал, как спросить. Да и не хотел, боялся спрашивать.

— А девушка… Лада… Она с ним была?

— Они вместе… Андрей ее вез на первую пару. Удар на его сторону пришелся. Он весь переломан, живого места не осталось, а у нее почти ни царапины. Только вот тут… и сразу…

Она поднесла руку ко лбу и тут же отвела, испугавшись, что показывает на себе. Света (вот как ее зовут!) дернулась уходить, но мне нужно было выжать из нее один ответ. Я сильнее сжал ее локоть, чуть развернул к себе.

— Где… они… сейчас?

— На Пироговскую увезли… Там больница и… морг.

Света, вывернув свой локоток, бросилась бежать куда-то в глубину холла. Я медленно пошел по лестнице на третий этаж, где должен был проводить семинар. Не было никаких смешанных чувств. Вообще никаких чувств я тогда не испытывал. (Да и сейчас, когда я достукиваю эти строки на своем Acer'е, их, похоже, нет.) Зато пока я шел по лестнице, целиком все обдумал.

У меня есть примерно сутки на то, чтобы проверить истинность своих вчерашних построений. Возможность уникальная. Обычно историкам такое недоступно. Экспериментальная история, все эти плавания на папирусных лодках и строительство дольменов вручную — полная чушь по сравнению с тем экспериментом, который я могу, а значит, должен поставить на себе. Только вчера я разложил на составляющие обряд, необходимый для воскресения погибшего человека путем обмена душ. А сегодня, стоя перед стендом с фотографией Андрея, я понял, каким должно быть заклинание. Тем сам