Book: Штамм. Вечная ночь



Штамм. Вечная ночь

Гильермо дель Торо, Чак Хоган

Вечная ночь

Моим родителям. Теперь я знаю, какая нелегкая ноша лежала на ваших плечах…

ГдТ

Шарлотте навсегда.

ЧХ

Guillermo Del Toro, Chuck Hogan

THE NIGHT ETERNAL

Copyright © 2011 by Guillermo Del Toro and Chuck Hogan

All rights reserved


© Г. Крылов, перевод, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Чертовски хорошее чтение, наполненное убедительными страхами.

Стивен Кинг

Талант дель Торо к созданию фантастических, жутких персонажей совершенно очевиден.

Metro

Гильермо дель Торо и Чак Хоган сочинили жуткую историю… «Штамм» – это и Брэм Стокер, и Стивен Кинг, и Майкл Крайтон, но – вместе взятые!

Нельсон Демилл

Кровь и апокалипсис смешались в жуткой истории, которая воспринимается так, будто сорвана со страниц сегодняшних газет. Живо написанный и беспощадно усиливающий напряжение «Штамм» завораживает и ужасает.

Джеймс Роллинс

Книга, от которой невозможно оторваться. История, которую невозможно забыть.

Клайв Касслер

Великолепный образец ухода от действительности.

The Times

Почти безупречный роман ужасов.

News of the World

Увлекательно и мастерски сработано.

Guardian

Пепельный дождь

Отрывок из дневника Эфраима Гудвезера

На второй день тьмы всех их согнали в кучу. Лучших и умнейших – всех, кто имел власть, богатство и влияние.

Законодатели и топ-менеджеры, магнаты и интеллектуалы, мятежники и лидеры общественного мнения. Никто не избежал своей участи – все были убиты, уничтожены. Их казнили публично, быстро и жестоко.

Если не считать нескольких специалистов от каждой отрасли, всех вождей, всю элиту истребили. Их выводили из «Ривер-хауса», «Дакоты», «Бересфорда»[1] вместе с детьми и домочадцами. Всех их арестовали и согнали на места массовых собраний народа соответствующих метрополий по всему миру: на Национальную аллею в Вашингтоне, на Нанкинскую улицу в Шанхае, на Красную площадь в Москве, на Кейптаунский стадион, в Центральный парк Нью-Йорка. Там были устроены театрализованные гекатомбы, на которых покончили со всеми.

Сообщалось, что более тысячи стригоев буйствовали на Лексингтон-авеню, они прочесали все здания вокруг парка Грамерси. Вампиров не интересовали ни деньги, ни привилегии. Мягкие ручки с наманикюренными пальчиками молили о пощаде. Но подергивающиеся тела повисли на всех фонарных столбах по Мэдисон-авеню. На Таймс-сквер горели жертвенные костры высотой в шесть метров, поджаривая изнеженную плоть. Запах стоял словно от барбекю, сжигаемая элита Манхэттена освещала пустые улицы, закрытые магазины – ВСЕ ДОЛЖНО БЫТЬ УНИЧТОЖЕНО – и безмолвные диодные мегаэкраны.

Владыка точно рассчитал необходимое число вампиров для поддержания их господства без истощения запасов крови, подойдя к этому делу методологически и воистину как великий математик. Стариков и больных отобрали и уничтожили – очищение и государственный переворот одновременно. Всего за отрезок времени в семьдесят два часа (получивший впоследствии название «Ночь обнуления») была умерщвлена приблизительно треть человечества.

Орды вампиров захватили власть в городе. Полиция, спецназ, армия США – все были смяты монстрами. Тех, кто подчинился, сдался, оставили в качестве охранников и смотрителей.

План Владыки увенчался блистательным успехом. На беспощадный дарвинистский манер он отобрал тех, кто демонстрировал податливость и умение приспосабливаться. Его растущая сила была воистину устрашающей. После уничтожения Патриархов его контроль над расплодом – а через него и над миром – упрочился и стал более изощренным. Стригои уже не бродили по улицам, как бесноватые зомби, не нападали на людей и не кормились кому как вздумается. Их перемещения теперь координировались. Как у пчел в улье или муравьев в муравейнике, у каждого появилась своя роль и обязанности. Они стали глазами Владыки на улицах города.

Поначалу день исчез вовсе. Можно было видеть лишь несколько секунд блеклого рассвета, когда солнце достигало зенита, в остальное же время стояла полная темнота. Теперь, по прошествии двух лет, солнце проникало сквозь отравленную атмосферу уже на два часа в день, но его тусклый свет был ничуть не похож на солнечные лучи, обогревавшие когда-то землю.

Стригои, словно пауки или муравьи, были повсюду – следили, чтобы оставшиеся в живых соответствовали своему назначению…

Но более всего потрясало то, что жизнь практически не изменилась. Владыка набрал силу за счет хаоса, воцарившегося в обществе в первые дни. Лишившись самого необходимого (еды, чистой воды, канализации, служб охраны порядка), население от страха впало в такой ступор, что, когда основы инфраструктуры были воссозданы и реализована программа пищевых пайков, а восстановленная электросеть рассеяла тьму долгих ночей, люди отреагировали благодарностью и покорностью. Скоту, чтобы сдаться окончательно, требовалось вознаграждение в виде порядка и заведенного раз и навсегда режима бытия – этих ясных и определенных основ власти.

Большинство систем начали функционировать менее чем через две недели. Вода, электроэнергия, кабельное телевидение, радиовещание – все это вернулось, но без рекламы. Спортивные известия, новости – все как прежде. Ничего нового не появилось. И… людям это понравилось.

В этом новом мире одной из важнейших проблем стало быстрое перемещение, потому что личные автомобили практически исчезли. Машины, будучи потенциальными бомбами, в новом полицейском государстве оказались под запретом. Их конфисковали и уничтожили. Все средства передвижения на улицах теперь принадлежали общественным службам – полиции, пожарным, санитарному департаменту. Эти организации вновь стали функционировать, на работу приняли тех из оставшихся в живых, кто согласился подчиняться установленному порядку.

Самолеты, как и машины, пошли в утиль. Единственный действующий воздушный флот принадлежал многонациональной корпорации «Стоунхарт» – Владыка, захватив планету, искусно воспользовался возможностями концерна в сфере распределения продуктов питания, электроэнергии и в военной промышленности. Оставшийся воздушный флот составлял приблизительно семь процентов от того, что бороздил небесные просторы прежде.

Серебро, объявленное вне закона, ходило только в торговых монетах, которые пользовались огромным спросом и обменивались на купоны или пищевые баллы. При достаточном количестве торговых монет человек даже мог выкупить себя или своих близких с фермы.

Единственной абсолютной диковиной в этом новом мире были фермы. И еще – полное отсутствие какой-либо системы образования. Больше никаких школ, никакого чтения, никаких мыслей.

Загоны и бойни работали двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Обученные надзиратели и пастухи поставляли стригоям необходимые питательные вещества. Быстро возникла новая классовая система – система биологических каст: стригои предпочитали кровь третьей группы с положительным резус-фактором. Их устраивала любая, но третья положительная давала дополнительные преимущества – как разные сорта молока – и лучше сохраняла вкус и качество вне организма, а также была удобнее при фасовке и хранении. Люди с другими группами крови стали рабочими, фермерами, настоящей чернью. Носители третьей группы с положительным резус-фактором являли собой истинную мраморную говядину. Их холили, предоставляли им различные преимущества, в том числе в питании. Им даже давали в два раза больше времени, чем всем остальным, понежиться в ультрафиолетовых боксах, чтобы увеличить в крови выработку витамина D. Их распорядок дня, гормональный баланс и, самое главное, размножение систематически регулировались в угоду спросу.

Так и текла жизнь. Люди ходили на работу, смотрели телевизор, ели, спали. Но в темноте и тишине плакали, ворочались с боку на бок, прекрасно понимая, что их знакомые, их родные – даже те, кто делил с ними постель, – могут внезапно исчезнуть в чреве бетонного сооружения ближайшей фермы. И они кусали губы и рыдали, потому что иного выбора не существовало – только подчиниться. К тому же у них на руках всегда кто-то был: родители, сестры и братья, дети. Всегда находился кто-нибудь, кто давал им лицензию на страх, благодать трусости.

Кто бы мог подумать, что мы с мучительной ностальгией будем вспоминать бурные девяностые и ранние нулевые? Времена нестабильности, политической убогости и финансовых афер, предшествовавшие крушению мирового порядка, казались золотым веком в сравнении с тем, что наступило. Все то, чем мы были, исчезло; все социальное устройство и миропорядок, как их представляли наши отцы и деды, перестали существовать. Мы стали стадом. Скотом.

Те из нас, кто все еще жив, но не влился в систему, стали аномалией. Мы черви. Падальщики. Нас преследуют.

И у нас нет ни малейшей возможности дать отпор…

Келтон-стрит, Вудсайд, Куинс

Издалека донесся крик, и доктор Эфраим Гудвезер, дернувшись, проснулся. Он заметался на диване, перевернулся на спину и сел одним быстрым, резким движением, затем ухватился за кожаную рукоять меча, торчащую из сумки на полу у дивана, и рассек воздух запевшим серебром.

Боевой клич, хриплый и искаженный беглец из его ночных кошмаров, в одно мгновение пресекся. Клинок подрагивал, не встретив врага.

Эф был один.

В доме Келли. На ее диване. Среди знакомых вещей.

В гостиной бывшей жены. Разбудил его не крик, а вой сигнализации вдали, преобразованный спящим мозгом в человеческий вопль.

Ему снова снился сон. Сон о пожаре и фигурах (неопределенных, но отдаленно напоминающих человеческие), возникших в ослепительном свете. Он спал, и эти фигуры сражались с ним, прежде чем все поглотил свет. Эф всегда просыпался издерганным и изможденным, словно физически сражался с врагом. Этот сон возникал из ниоткуда. Иногда ему снилась обычная жизнь (пикник, пробка на дороге, рабочий день в офисе), а потом яркий свет поглощал все. И возникали серебристые фигуры.

Эф вслепую хватался за свою оружейную сумку – переделанный баул для бейсбольного снаряжения, который он утащил много месяцев назад с высокого стеллажа разграбленного спортивного магазина на Флэтбуш-авеню.

Он в Куинсе. Все в порядке. В порядке.

Реальность возвращалась в сопровождении первых мук иссушающего похмелья. Эф снова напился, снова вырубился. Начало очередного опасного запоя.

Он убрал меч в оружейную сумку, потом откатился назад, держа руками голову, словно расколотую хрустальную сферу, которую осторожно поднял с пола. Волосы на ощупь были какие-то необычные, напоминали проволоку, голова пульсировала.

«Ад на земле. Верно. Территория проклятых».

Реальность, дрянная сука. Его разбудил ночной кошмар. Он все еще жив и все еще человек. Не много, но рассчитывать на большее не приходится.

«Еще один день в аду».

Последним фрагментом сна, зацепившимся за его сознание, как липкая плацента, был образ Зака, который купался в обжигающем серебряном свете. На сей раз точка возгорания находилась вне его.

«Папа…» – сказал Зак и встретился взглядом с Эфом… и тут свет поглотил все.

От этих воспоминаний мурашки побежали по коже. Ну почему в своих снах он не может найти отдохновения от этого ада? Разве не для этого существуют сны? Чтобы уравновесить жуткую реальность побегом в иной, прекрасный, мир? Чего бы он только не отдал за чистое сентиментальное воспоминание, за ложку сахара для его разума!

Эф и Келли только что закончили колледж, бродят по блошиному рынку рука об руку в поисках дешевой мебели и всяких безделушек для их первой квартиры…

Зак только-только начинает ходить, топает по дому, маленький хозяин в памперсах…

Келли, Эф и Зак за обеденным столом – сидят, сложив руки перед полными тарелками, ждут, когда Зи продерется через мучительно длинную предобеденную молитву…

Так нет же, сны Эфа представляли собой порнофильмы, заканчивающиеся реальным убийством. Людей из его прошлого – врагов, знакомых и друзей, всех вместе – выслеживают и забирают на его глазах, а он не в силах дотянуться до них, помочь им. И даже отвернуться не может.

Эф сел, замер на несколько мгновений, потом поднялся, опираясь рукой о спинку дивана. Он направился к окну, выходящему на задний двор. Неподалеку находился аэропорт Ла Гуардиа. Теперь вид летящего самолета, далекий рев двигателей вызвали бы разве что недоумение. В небе нынче не кружили огни. Эф вспомнил 11 сентября 2001 года: какой сюрреалистичной казалась тогда пустота в небе и каким странным облегчением стало возвращение самолетов в небеса неделю спустя. Теперь облегчения не наступало. Жизнь более не возвращалась в нормальное русло.

Эф никак не мог понять, который теперь час. Предположительно утро уже наступило, судя по суточному биоритму, все чаще подводившему Эфа. Настало лето, – по крайней мере, по старому календарю, – а потому жаркое солнце уже должно было стоять высоко над горизонтом.

Но в небе царила тьма. Естественный порядок смены дня и ночи нарушился, видимо, навсегда. Солнце не могло пробиться сквозь тяжелый пепельный занавес. Новая атмосфера состояла из пыли, образовавшейся после ядерных взрывов и вулканических выбросов, распределенных по всей планете: зеленовато-голубая шарообразная конфетка в оболочке из ядовитого шоколада, преобразовавшегося в плотную корку, которая закупорила Землю в темном и холодном пространстве и изолировала ее от Солнца.

Вечная ночь. Планета превратилась в бледный разлагающийся потусторонний мир, где господствовали лед и мучения.

Идеальная среда обитания для вампиров.

Судя по сообщениям очевидцев сразу после катастрофы, – любые новости давно уже цензурировали, поэтому сведениями обменивались тайно, как порнофильмами, на интернет-площадках, – так обстояли дела по всей планете. Свидетели докладывали о потемнении неба, о черных дождях и зловещих облаках, срастающихся в тучи, которые уже не рассеиваются. Теоретически, с учетом вращения планеты и розы ветров, полюса – покрытые льдом север и юг – оставались единственными местами на земле, куда регулярно, в зависимости от сезона, поступал солнечный свет… хотя наверняка этого никто не знал.

Выпадение радиоактивных осадков от ядерных взрывов и последствий разрушения ядерных реакторов поначалу было очень интенсивным, а в центрах взрывов – катастрофичным. Эф и остальные почти два месяца провели под землей в железнодорожном туннеле под Гудзоном, а потому не подверглись воздействию наиболее активных осадков. Экстремальные метеорологические условия и атмосферные ветра распределили ущерб равномерно по большим площадям, что, вероятно, снизило уровень радиоактивности; осадки были смыты ливнями, вызванными резким изменением экосистемы, что еще больше рассеяло радиацию. Уровень радиоактивности спадает экспоненциально, и в краткосрочной перспективе – приблизительно через шесть недель – площади, не подвергшиеся прямому воздействию ядерного взрыва, становятся безопасными для перемещения и проведения окончательной дезактивации.

Что касается долгосрочной перспективы, то последствиям только предстояло проявиться. Оставалось неясно, как бедствие повлияло на детородную функцию, какие произошли генетические мутации, насколько возросла канцерогенность. Но эти очень важные проблемы оттесняла на второй план текущая ситуация: два года спустя после ядерной катастрофы и завоевания мира вампирами оставшихся в живых больше волновали дела насущные.

Сигнализация смолкла. Охранные системы, имевшие целью отпугивать незваных гостей в человеческом облике и звать на помощь, все еще срабатывали, хотя теперь гораздо реже, чем в первые месяцы, когда они выли часто и настойчиво – настоящие крики агонии умирающего рода. Еще одно свидетельство заката цивилизации.

В отсутствие охранной системы Эф включал собственные уши. Вампиры проникали в дома через любое отверстие – залезали в окна, поднимались из сырых подвалов, спускались с пыльных чердаков, и ты нигде не мог чувствовать себя в безопасности. Даже недолгие светлые часы – при мрачном сумеречном свете пристанище приобретало болезненно-янтарный оттенок – таили многочисленные опасности. Светлые часы были запретными для выживших людей. Наилучшее время для передвижения Эфа и остальных (когда опасность прямого столкновения со стригоями сходила на нет) становилось также и наиболее опасным из-за постоянного наблюдения и людей-коллаборационистов, которые не упустили бы возможности улучшить свое положение.

Эф прижался лбом к окну: стекло приятно охлаждало кожу и усмиряло пульсацию в черепе.

Понимание – вот что было хуже всего. Осознание безумия вовсе не сделает тебя менее безумным. Понимание того, что ты тонешь, не принесет спасения, а лишь утяжелит бремя паники. Страх за будущее и воспоминание о лучшем, ярком прошлом были для Эфа не меньшим источником страданий, чем само нашествие вампиров.



Ему требовалась еда, подпитка. Ничего в доме не осталось – он съел всю пищу, выпил все спиртное много месяцев назад. Даже нашел припрятанные шоколадки в чуланчике Мэтта.

Эф отошел от окна, повернулся к комнате и кухне, попытался вспомнить, как попал сюда и зачем. Он увидел на стене отметины в том месте, где когда-то кухонным ножом отрезал голову сожителю своей бывшей жены, отправив на тот свет недавно обращенное существо. Это случилось в первые дни бойни, когда убийство вампира пугало не меньше, чем обращение в одного из них. Даже учитывая, что этот самый вампир, любовник его бывшей жены, будучи человеком, претендовал на место Эфа в жизни Зака.

Но затычка человеческой морали давно уже рассосалась. Мир изменился, и доктор Эфраим Гудвезер, в прошлом ведущий эпидемиолог Центра по контролю и профилактике заболеваний, тоже изменился. Вирус вампиризма колонизовал человеческий род. Зараза начисто разрушила цивилизацию серией эскапад поразительной болезнетворности и беспощадности. Те, кто противился этой чуме, – люди сильные, несгибаемые, со стержнем – были по большей части уничтожены или обращены; остались робкие, побежденные и слабые, готовые исполнять приказы Владыки.

Эф вернулся к оружейной сумке. Из узкого кармана на молнии, предназначенного для перчаток бэттера или головных повязок, он вытащил помятый блокнот в твердом переплете. Он теперь ничего не помнил, если не записывал в этот видавший виды дневник. А записывал он все – от вещей абстрактных до весьма приземленных. Он должен был записывать все. Эф чувствовал в этом потребность. Дневник его, по существу, представлял собой длинное письмо сыну, Заку. Он хотел оставить единственному сыну отчет о своих поисках. О своих наблюдениях за вампирами и о теориях, связанных с вампирской угрозой. И, будучи ученым, он просто фиксировал параметры и явления.

В то же время записи, как полезное упражнение, помогали сохранить некоторое подобие здравомыслия.

За последние два года почерк настолько ухудшился, что Эф нередко и сам не мог разобрать свои каракули. Каждый день он ставил дату, потому что без календаря только так можно было безошибочно вести счет времени. Впрочем, это имело значение лишь для одного дня.

Эф нацарапал дату, и тут сердце у него екнуло. Конечно же! Вот оно! Вот для чего он пришел сюда!

У Зака день рождения. Тринадцать лет.

* * *

«ЗА ЭТОЙ ЧЕРТОЙ МОЖЕШЬ И НЕ ВЫЖИТЬ», – предупреждала самодельная табличка на двери. Текст был проиллюстрирован надгробиями, скелетами и крестами, все – совсем еще детской рукой. Зак смастерил эту табличку лет в семь или восемь. В детской практически ничего не изменилось с того времени, когда мальчик жил здесь, как и в комнатах пропавших ребят повсюду, – знак того, что в сердцах их родителей время остановилось.

Эф все время возвращался к этой спальне, как ныряльщик возвращается к затонувшему кораблю. Тайный музей; комната, сохранившаяся в том виде, какой имела прежде. Окно в прошлое.

Эф опустился на кровать и почувствовал, как привычно она просела под ним, услышал ее успокоительный скрип. Он осмотрел все в этой комнате, все, к чему прикасался его сын в прежней жизни. Теперь хранителем детской был Эф, он знал каждую игрушку, каждую фигурку, каждую монетку, каждый шнурок, каждую футболку и книгу.

Он гнал от себя мысль, что погряз в воспоминаниях. Люди ходят в церкви, синагоги и мечети не потому, что погрязли в религии, – они приходят туда в знак своей веры. Спальня Зака стала чем-то вроде храма. Здесь, и только здесь, покой сходил на Эфа, здесь крепла его уверенность.

Зак все еще жив.

Это не предположение. Не слепая надежда.

Эф знал, что его мальчик все еще жив и что он не обращен.

В прошлые времена родители пропавшего ребенка обращались в соответствующие институты – так тогда было заведено. У них были такие блага, как розыскной отдел полиции и уверенность, что сотни – если не тысячи – людей переживают их беду как свою и активно способствуют розыску.

Но эта пропажа произошла в мире, где не существует полиции, не существует человеческих законов. И ко всему прочему Эф знал, кто украл Зака. Существо, которое раньше было его матерью. Она осуществила похищение, будучи лишь игрушкой в руках еще более крупного злодея.

В руках короля вампиров, Владыки.

Но Эф не знал, зачем похитили Зака. Чтобы причинить боль ему, Эфу? Конечно. Чтобы удовлетворить потребность немертвой матери в свидании с «близкими» – существами, которых она любила при жизни? Коварное свойство вируса состояло в том, что он распространял вампирскую, извращенную версию человеческой любви. Вампиры обращали объект своей любви в стригоя, привязывали его к себе навечно, обрекая на жизнь, в которой нет тягот и испытаний обычных человеческих существ, а есть только потребность питаться, распространяться, выживать.

Вот почему Келли (существо, когда-то бывшее ею) так зациклилась на мальчике и, несмотря на отчаянное противодействие Эфа, похитила ребенка.

Но именно этот синдром, эта неодолимая страсть к обращению самых близких и говорили Эфу, что Зака так и не обратили. Ведь если бы Владыка или Келли выпили кровь мальчика, тот наверняка вернулся бы к Эфу в вампирском обличье. Этот ужас – мысль о явлении немертвого сына – вот уже два года преследовал Эфа, а иногда швырял его в пропасть отчаяния.

Но почему? Почему Владыка не обратит Зака? Ради чего он удерживает его? Чтобы при необходимости использовать как заложника в борьбе против Эфа и тех сил сопротивления, частью которых он был? Или по какой-то иной подлой причине, которую Эф не мог – не осмеливался – провидеть?

Он содрогался при мысли о том, какой выбор перед ним встанет, случись такое. Когда речь заходила о сыне, Эф чувствовал свою уязвимость. Его слабость была равна его силе: он не мог бросить мальчика на произвол судьбы.

Где Зак в этот самый момент? Его удерживают в плену? Мучают вместо отца? Такие мысли терзали мозг Эфа.

Неведение – вот что больше всего выбивало его из колеи. Остальные – Фет, Нора, Гус – могли в полной мере посвятить себя сопротивлению, отдать ему всю свою энергию, все мысли именно потому, что никто из их близких не был заложником в этой войне.

Эф снова вспомнил о Мэтте, сожителе его бывшей жены, – о Мэтте, которого прикончил здесь, внизу. О том, что прежде его мучили мысли о растущем влиянии этого человека на Зака. Теперь его ни на день, ни на час не отпускали мысли о том, в каком аду, вероятно, живет сейчас его мальчик под дланью настоящего монстра…

Измочаленный Эф, потея и чувствуя тошноту, раскрыл свой дневник и записал вопрос, повторявшийся в блокноте бессчетное число раз:

«Где Зак?»

Как обычно – это уже вошло в привычку, – он просмотрел недавние записи. Увидел имя Норы и принялся разбирать собственные каракули.

«Морг». «Встреча». «Перемещаться в светлое время».

Эф прищурился, пытаясь припомнить, и тут всем телом ощутил надвигающуюся опасность.

Он должен был встретиться с Норой и миссис Мартинес в прежнем Управлении главного судмедэксперта. На Манхэттене. Сегодня.

Вот черт!

Он схватил сумку – внутри звякнули серебряные клинки – и забросил ее за спину. Рукояти мечей торчали из-за его плеча, словно антенны, обтянутые кожей. На пороге он оглянулся и увидел старую игрушку-трансформер рядом с проигрывателем компакт-дисков на столике Зака. Сайдсвайп, или Боковой Удар, – так назывался этот трансформер, если Эф правильно запомнил, просматривая книги о подвигах автоботов. Он подарил эту игрушку сыну на день рождения всего несколько лет назад. Одна нога Сайдсвайпа болталась, словно вывихнутая, – следствие многократных трансформаций. Эф подвигал руками трансформера, вспоминая, с какой легкостью Зак превращал игрушку из машинки в робота и наоборот, словно чемпион по сборке кубика Рубика.

– С днем рождения, Зи, – прошептал Эф.

Он засунул поломанную игрушку в сумку и направился к двери.

Вудсайд

Бывшая Келли Гудвезер появилась у своего дома на Келтон-стрит всего несколько минут спустя после ухода Эфа. Она следила за этим человеком – ее близким – с того самого момента, когда часов пятнадцать назад засекла ритм его крови. Но едва небо прояснилось к полуденному просвету, когда в течение двух-трех часов в сутки тусклый, но все же опасный солнечный свет пробивался через плотное облачное одеяло, ей пришлось уйти под землю, и она потеряла время. А теперь вот добралась до места.

Ее сопровождали двое «щупалец» – дети, ослепленные во время солнечного затмения, совпавшего с прибытием Владыки в Нью-Йорк; этих детей впоследствии обратил сам Владыка, а теперь еще и одарил сверхчувственным восприятием второго зрения. Маленькие и юркие, они неслись по тротуару, перепрыгивали через заброшенные машины, напоминая голодных пауков, которые ничего не видят, но все чувствуют.

Обычного нутряного влечения Келли к ее близкому хватало, чтобы обнаружить и выследить бывшего мужа. Но сигнал Эфа был ослаблен и искажен воздействием этанола, стимуляторов и успокоительных для нервной и сердечно-сосудистой систем. Интоксикация затрудняла контакт нервных клеток в головном мозге, замедляя скорость передачи сигнала и ухудшая его восприятие внешними источниками, словно помехи для радиоканала.

Владыка проявлял особый интерес к Эфраиму Гудвезеру, в особенности к его перемещениям по городу. Вот почему в помощь Келли были даны «щупальца» (в прежней жизни брат и сестра, теперь почти неотличимые друг от друга из-за потери волос, гениталий и прочих гендерных различий). Подойдя к дому, они принялись бегать туда-сюда вдоль низкой ограды, дожидаясь, когда подойдет Келли.

Она открыла калитку и вошла на участок, обогнула здание, проверяя, нет ли каких ловушек. Удостоверившись, что ничто ей не угрожает, вампирша ударила основанием ладони по двойному оконному стеклу, разлетевшемуся вдребезги, затем просунула руку внутрь, отперла замок и подняла оконную раму.

«Щупальца» запрыгнули внутрь, Келли последовала за ними – закинула одну обнаженную грязную ногу, потом наклонилась и легко согнула тело, чтобы пролезть в небольшое отверстие. «Щупальца» ползали по дивану; будь они обученными полицейскими собаками, то сделали бы здесь стойку. Долгое мгновение Келли стояла неподвижно, пытаясь прочувствовать дом. Она убедилась, что здесь никого нет, – значит, они опоздали. Но она ощущала запах Эфа. Может быть, удастся узнать еще кое-что.

«Щупальца» понеслись по полу к окну, выходящему на север, прикоснулись к стеклу, словно впитывая сохранившееся еще недавнее ощущение. Потом они мигом взлетели вверх по лестнице, Келли не спеша двинулась за ними – пусть принюхаются и сделают стойку. Вампиреныши носились по спальне, взбудораженные недавним пребыванием человека; они напоминали животных, которых приводит в безумие какой-то непреодолимый непонятный импульс.

Келли стояла посреди комнаты, опустив руки. Жар ее вампирского тела, ее горячечный метаболизм мгновенно поднял температуру в прохладном помещении на несколько градусов. В отличие от Эфа Келли ни в какой форме не страдала ностальгией. В спальне сына она не чувствовала ни тяги к своему прежнему жилью, ни малейших уколов сожаления или утраты, точно так же не чувствовала она привязанности к своему жалкому человеческому прошлому. Бабочка не оглядывается с горечью или грустью на день вчерашний, проведенный в обличье гусеницы, она просто летает.

В существо вампирши проник некий гул, обозначился в ее голове, пробежал по всему телу. Владыка смотрел через нее. Ее глазами. Узнал, что они разминулись.

Мгновение великой чести и доверия…

Гудение прекратилось так же неожиданно, как возникло. Келли не ощутила упрека от Владыки за то, что упустила Эфа. Она поняла только одно – что была полезной. Среди всех стригоев, служивших Владыке на планете, Келли выделялась двумя достоинствами, особо им ценимыми. Во-первых, у нее была прямая связь с Эфраимом Гудвезером.

А во-вторых, у нее был Закария.

Келли по-прежнему испытывала потребность – необходимость – обратить своего дорогого сына. Это желание теперь не жгло ее так, как прежде, но никогда не исчезало. Она все время чувствовала собственную неполноценность, пустоту. Нынешнее положение противоречило ее вампирской природе. Но она терпела эти мучения по одной-единственной причине: этого требовал Владыка. Одна его неколебимая воля удерживала Келли от обращения сына. И потому мальчик оставался человеком. Оставался неосвобожденным, незавершенным. Вероятно, у повелителя были свои резоны. Она доверяла ему беспрекословно. Мотив оставался неведом ей, потому что ее время узнать еще не наступило.

Пока ей было достаточно видеть, что мальчик сидит рядом с Владыкой.

Келли спускалась по лестнице, а вокруг нее скакали «щупальца». Она подошла к высокому окну и, почти не снижая темпа, вылезла из него таким же способом, каким залезла внутрь. Снова начался дождь, жирные черные капли падали на ее горячий череп и плечи и исчезали облачками пара. Стоя на улице на желтой линии разметки, она снова ощутила след Эфа: он трезвел и ритм его крови становился четче.

Она шла под дождем, оставляя за собой легкий парок, а «щупальца» носились туда-сюда. Вампирша приблизилась к станции метро и почувствовала, как телепатическая связь с Эфом сходит на нет. Расстояние между ними увеличивалось. Он мчался все дальше от нее в вагоне подземки.

Разочарование не затмило ее мысли. Келли будет искать Эфа, пока они не воссоединятся раз и навсегда. Она переправила отчет Владыке и только потом последовала на станцию за «щупальцами».

Эф возвращался на Манхэттен.

«Фаррелл»

Лошадь скакала. Следом за ней неслось облако густого черного дыма и оранжевого пламени.

Лошадь горела.

Охваченное огнем гордое животное неслось галопом с целеустремленностью, вызванной не болью, а желанием. Ночью видимая с расстояния в полтора километра, лошадь без седла и всадника мчалась по плоской разоренной земле к деревне. К наблюдателю.

Фет стоял, парализованный этим зрелищем. Он знал, что лошадь скачет к нему. Он предчувствовал это, ждал. Приближаясь со скоростью огненной струи, скачущая лошадь заговорила (естественно, во сне она умела говорить). «Я живу», – сказала она.

Василий взвыл, когда огненная лошадь поравнялась с ним, и… проснулся.

Он лежал на боку на откидной койке в кубрике под палубой бака раскачивающейся посудины. Качка была бортовая и килевая, и Фет ходил ходуном вместе с судном, вещи вокруг него были связаны и надежно закреплены. Остальные койки были подняты к переборке. Он был один.

Этот сон – всегда одинаковый в главном – преследовал его с юности. Огненная лошадь с горящими копытами скачет на него из темноты, через миг она сомнет его… но в этот момент он просыпался. Пробудившись, он чувствовал сильный, всеподавляющий страх, детский страх.

Фет вытащил свой рюкзак из-под койки. Ткань намокла, как и все остальное на судне, но узел сверху был затянут надежно, все содержимое оставалось на месте.

Судно называлось «Фаррелл» – большой сейнер, который использовали для контрабанды марихуаны; этот бизнес, как и в прежние времена, приносил прибыль. Последний отрезок перехода из Исландии. Фет нанял судно по цене десятка стволов и кучи патронов – этого им хватит на несколько лет. Океан оставался одним из немногих мест на планете, недоступных для вампиров. Незаконный оборот наркотиков свели до минимума, подпольный бизнес ограничивался сбытом амфетаминов и всевозможной травы вроде конопли, выращенной дома и приготовленной в домашних условиях. Владельцы судна вели и маленький второстепенный бизнес, занимаясь контрабандой сивухи, а в этот раз везли несколько ящиков превосходной исландской и русской водки.

Отправляясь в Исландию, Фет ставил перед собой две задачи. Главной было посещение Рейкьявикского университета. В первые недели и месяцы после катастрофы, сидя в железнодорожном туннеле под Гудзоном в ожидании, когда воздух на поверхности снова станет пригодным для жизни, Фет постоянно листал книгу, ради которой умер профессор Авраам Сетракян, книгу, которую этот уцелевший в холокосте и ставший охотником на вампиров человек недвусмысленно доверил Фету, и только Фету.

Книга называлась «Окцидо люмен», что в дословном переводе означало «Падший свет». Четыреста восемьдесят девять пергаментных страниц рукописного текста, из которых двадцать украшены рисунками; кожаный переплет с накладками из чистейшего вампирозащитного серебра. «Люмен», основанный на текстах древних глиняных табличек, восходящих ко временам Месопотамии и обнаруженных в 1508 году в одной из горных пещер Загроса, повествовал о возвышении стригоев. Эти очень хрупкие таблички с шумерской клинописью просуществовали немногим более века, пока не попали в руки французского раввина, который исполнился решимости тайно их перевести (более чем за два века до того, как шумерская письменность была полностью расшифрована). В конечном счете он подарил рукопись королю Людовику XIV, после чего был немедленно заключен в тюрьму.



Таблички по королевскому приказу разбили в пыль, рукопись же считалась уничтоженной или утраченной. Любовница короля, интересовавшаяся оккультизмом, похитила «Люмен» из дворцового хранилища в 1671 году, и с тех пор манускрипт негласно много раз переходил из рук в руки, приобретая нынешнюю репутацию про́клятого. На короткое время «Люмен» всплывал на поверхность в 1823 и 1911 годах, и каждый раз его появление совпадало с таинственными вспышками болезней. Однако вскоре книга снова исчезала. Этот том был заявлен на продажу аукционным домом «Сотбис» на Манхэттене всего десять дней спустя после прибытия Владыки и начала вампирской чумы, и Сетракян предпринял отчаянные усилия завладеть книгой, заручившись поддержкой Патриархов, предоставивших в его распоряжение их общее накопленное богатство.

Сетракян, университетский профессор, который после обращения любимой жены сторонился общества и всю жизнь посвятил охоте на вампиров, уничтожению стригоев – носителей вируса, считал «Люмен» достоверным текстом о заговоре вампиров, терзавших землю на протяжении бо́льшей части истории человечества. По социальной лестнице он спустился до низкой ступеньки владельца ломбарда в бедной части Манхэттена, но в глубинах его лавки хранился целый арсенал оружия для борьбы с вампирами и собранная за многие десятилетия поисков по всему миру библиотека древних текстов и рукописей об этом страшном роде. Он так страстно жаждал раскрыть тайны, содержащиеся в «Окцидо люмен», что в конечном счете отдал жизнь ради того, чтобы передать книгу Фету.

За долгие темные ночи, проведенные в туннеле под Гудзоном, Василий понял: ведь кто-то выставил «Люмен» на продажу. Кому-то эта про́клятая книга принадлежала… но кому? Фет предполагал, что продавец владел какими-то более глубокими знаниями о силе «Люмена» и его содержании. Выбравшись из туннеля, Фет усердно штудировал книгу с помощью латинского словаря и в меру своих сил проделывал утомительную работу по переводу. Посетив опустевшее здание «Сотбис» в Верхнем Ист-Сайде, он обнаружил, что анонимным бенефициаром вырученных с продажи этой чрезвычайно редкой книги денег был Рейкьявикский университет. Вместе с Норой он взвесил все «за» и «против», и они решили, что долгое плавание в Исландию – их единственный шанс выяснить, кто же выставил книгу на аукцион.

Однако университет, как узнал Фет по прибытии, был рассадником вампиризма. Напрасны были надежды Фета на то, что Исландия пошла английским путем: Соединенное Королевство быстро отреагировало на заразу, перекрыло Ла-Манш и принялось уничтожать стригоев после первичной вспышки этой чумы. На островах почти не было вампиров, а народы королевства, хотя и полностью изолированные от окружающего их зараженного мира, остались в человеческом обличье.

В надежде выяснить происхождение книги Фет дождался светлого времени, чтобы осмотреть разграбленные административные помещения. Ему удалось узнать, что книгу на аукцион предложил выставить фонд, управлявший университетским имуществом, а не работавшие в университете ученые или какой-то конкретный бенефициар, как он надеялся. Поскольку кампус оказался заброшенным, долгое путешествие завершилось ничем. Впрочем, не совсем ничем. В книжном шкафу на кафедре египтологии Фет обнаружил крайне любопытный текст: книгу в кожаном переплете, напечатанную во Франции в 1920 году. На обложке стояли слова «Sadum et Amurah». Сетракян перед самой смертью просил Фета запомнить именно эти слова.

Василий взял книгу с собой, хотя не знал по-французски ни слова.

Вторая часть его миссии оказалась гораздо более продуктивной. В какой-то момент ранних контактов с контрабандистами марихуаны Фет, узнав, насколько обширны их связи, попросил познакомить его с кем-нибудь, кто имел доступ к ядерному оружию. Вопреки представлениям, эта просьба не была такой уж невыполнимой. Скажем, на территории бывшего Советского Союза, где стригои полностью владели ситуацией, множество так называемых ядерных чемоданчиков были похищены бывшими офицерами КГБ и, по слухам, продавались (правда, не в идеальном состоянии) на черном рынке Восточной Европы. Желание Владыки очистить мир от ядерного оружия (чтобы никто не смог уничтожить место его происхождения, как он сам уничтожил шестерых Патриархов) свидетельствовало о том, что Владыка уязвим. Как и в случае с Патриархами, место происхождения Владыки, ключ к его уничтожению, было названо где-то на страницах «Люмена». Фет предложил хорошую цену, и у него хватало серебра, чтобы подкрепить сделку.

Контрабандисты принялись наводить справки среди своих приятелей – морских контрабандистов, обещая комиссионные в виде серебра. Фет скептически отнесся к сообщению о том, что у них есть сюрприз для него, но отчаявшиеся головы готовы поверить во что угодно. На небольшом вулканическом острове к югу от Исландии они встретились с украинской командой на никуда не годной яхте с семью разными навесными двигателями на корме. Капитаном был парень лет двадцати пяти, практически однорукий – его усохшая левая рука заканчивалась жутковатым крюком.

Ядерное устройство вовсе не было похоже на чемодан. Оно напоминало небольшой (размером метр в высоту и полметра в ширину) бочонок или мусорное ведро, завернутое в черный брезент и помещенное в сетку, по бокам и поверх крышки у него имелись зеленые ремни с застежками. Фет попытался его поднять – весил бочонок около пятидесяти килограммов.

– Ты уверен, что эта штука работает? – спросил он.

Капитан здоровой рукой поскреб рыжую бороду. Говорил он на ломаном английском с русским акцентом.

– Мне сказали, что работает. Есть только один способ проверить. У него не хватает одной детальки.

– Одной детальки? – переспросил Фет. – Дай-ка я догадаюсь. Урана. У-двести тридцать три.

– Нет. Заряд-то как раз на месте. Мощность – одна килотонна. Нет взрывателя. – Парень показал на плетение проводов сверху и пожал плечами. – Все остальное в порядке.

Эквивалент ядерного боеприпаса в одну килотонну составлял тысячу тонн тринитротолуола. Ударная волна, способная гнуть металлические балки, распространяется на расстояние в полмили от эпицентра.

– Не скажешь, как ты обзавелся этой штукой? – спросил Фет.

– Не скажешь, для чего она тебе? – спросил капитан. – Уж лучше давай каждый останется при своей тайне.

– Справедливо.

Капитан попросил одного из членов экипажа помочь Фету перегрузить бомбу на контрабандистское судно. Фет открыл трюм под стальным полом, где хранил запас серебра. Стригои, помешанные на сборе серебра, с не меньшим рвением собирали и дезактивировали ядерные боеприпасы. А потому стоимость этих эффективных средств вампироубийства росла экспоненциально.

Завершив сделку, которая включала и сопутствующий обмен между членами командами – водка на табак для самокруток, – они разлили выпивку по стаканам.

– Ты украинец? – спросил капитан у Фета, осушив стакан с огненной водой.

– А что, похож?

– Ты похож на людей из моей деревни… Когда-то она существовала.

– А теперь исчезла?

Молодой капитан кивнул.

– Чернобыль, – сказал он, поднимая высохшую руку.

Фет посмотрел на ядерную бомбу, привязанную эластичным тросом к стене. Никакого тебе свечения, никакого тиканья. Переносное оружие в ожидании активации. Неужели он приобрел бочонок мусора? Нет, он так не думал. Он полагал, что украинский контрабандист проверяет своих поставщиков. К тому же нельзя было сбрасывать со счетов тот факт, что он планировал продолжать отношения с поставщиками марихуаны.

Фет почувствовал возбуждение, даже уверенность. Он словно держал заряженное ружье без спускового крючка. Ему всего лишь требовался детонатор.

Он собственными глазами видел, как команда вампиров раскапывала участки вокруг геологически активной территории горячих источников близ Рейкьявика, известной под названием Черный бассейн. Это свидетельствовало о том, что Владыка не знает точно, где находится место его появления на свет – не место его рождения, а земля, где он впервые явил себя миру в обличье вампира.

«Окцидо люмен» раскрывал тайну этого места. Фету оставалось всего лишь сделать то, что до сих пор было ему не по силам: перевести книгу и обнаружить место появления Владыки на свет. Будь «Люмен» инструкцией по уничтожению вампиров, Фет давно бы уже разобрался в нем, но он был наполнен образами, рожденными бурной фантазией, странными аллегориями и сомнительными заявлениями. Манускрипт описывал человеческую историю, предопределенную не судьбой, а сверхъестественным влиянием Патриархов. Этот текст приводил всех в замешательство. Фету не хватало веры в собственную ученость. Вот где пригодились бы обширные знания старого профессора! Без него «Люмен» был для них не полезнее ядерного заряда без взрывателя.

Тем не менее Фет продвигался вперед. Желание что-то делать вывело его на палубу. Он ухватился за поручни, оглядел волнующийся океан. Сильного дождя сегодня не было, но в воздухе висел промозглый соленый туман. Изменение атмосферы сделало плавание занятием более опасным, погода на воде стала малопредсказуемой. Их судно двигалось по громадному скоплению медуз – этот биологический вид доминировал теперь во всех открытых морях; медузы поедали рыбью икру и блокировали ту малость дневного света, что достигала поверхности океана; иногда медузы образовывали колонии шириной в несколько километров, они покрывали поверхность воды, как корочка запеканки.

Судно шло на расстоянии пятнадцати километров от побережья Массачусетса в районе Нью-Бедфорда, что напомнило Фету об одной из наиболее интересных записей в бумагах Сетракяна, которые он отобрал и оставил вместе с «Люменом». В этой записи старый профессор рассказывал историю состоявшегося в 1630 году плавания Уинтропа, который вместе со второй волной колонистов переправился через Атлантику в Новый Свет на одиннадцати кораблях спустя десять лет после «Мейфлауэра». Один из кораблей, называвшийся «Хоупвелл», перевозил три украшенных красивой резьбой ящика с неизвестным грузом. Пуритане высадились в районе нынешнего Салема, штат Массачусетс, но потом переместились в Бостон (их привлекло изобилие пресной воды). Условия обитания поселенцев были весьма суровы. В первый год умерло двести человек, их смерть объяснили болезнями, а не истинной причиной: сами того не зная, они перевезли стригоев в Новый Свет и стали жертвами Патриархов.

Гибель Сетракяна оставила невосполнимую пустоту в жизни Фета. Ему так не хватало советов этого мудреца, его общества, но самое главное – не хватало интеллекта Сетракяна. Уход старика стал не просто смертью, но и критическим (и это не преувеличение) ударом по будущему человечества. Ценой собственной жизни профессор передал в их руки священную книгу «Окцидо люмен», но не оставил средства для расшифровки фолианта. Фет принялся прилежно изучать страницы книги и блокноты в кожаных переплетах, содержащие глубокие таинственные размышления старика, иногда перемежающиеся незначительными бытовыми наблюдениями, списком покупок, финансовыми расчетами.

Василий раскрыл французскую книгу и, естественно, обнаружил, что и здесь ничего не может понять. Но некоторые великолепные рисунки говорили сами за себя; на иллюстрациях во всю страницу Фет видел какого-то старика с женой, они убегали из города, сгорающего в священном огне… на одном из рисунков его жена превращалась в прах. Даже Фет знал эту притчу. «Лот…» – вспомнил он. За несколько страниц до этой он видел другую иллюстрацию – на ней старик защищал двух мучительно красивых крылатых существ, архангелов, посланных Господом. Фет захлопнул книгу и посмотрел на обложку. «Sadum et Amurah».

«Содом и Гоморра… – догадался он. – Садум и Амурах – это Содом и Гоморра…»

Фет вдруг почувствовал себя знатоком французского. Он вспомнил одну из иллюстраций в «Люмене», почти идентичную иллюстрации во французской книге. Не по стилистике или утонченности, а по содержанию. Лот защищает архангелов от людей, желающих совокупиться с ними.

Ключи к разгадке крылись здесь, но Фет не мог толком обнаружить ни один из них. Даже его руки, большие и грубые, как бейсбольные рукавицы, казалось, были абсолютно не приспособлены для манипуляций с «Люменом». Почему Сетракян выбрал его, а не Эфа, почему именно ему вручил эту книгу? Эф был явно умнее, гораздо начитаннее. Черт, да и этот треклятый французский он наверняка знает! Но Сетракян был уверен, что Фет скорее умрет, чем позволит книге попасть в руки Владыки. Сетракян хорошо изучил Василия. И очень любил его, проявляя терпение и заботу, как старый отец. Твердый, но сердобольный, Сетракян никогда не давал Фету почувствовать, что тот плохо соображает, что мало знает; напротив, он с огромным прилежанием и вниманием объяснял ему все детали, отчего Фет чувствовал себя частью общего дела. Сетракян сделал его членом команды.

Эмоциональную пустоту в жизни Фета заполнил совершенно неожиданный источник. В первые дни, проведенные в железнодорожном туннеле, непредсказуемость и одержимость Эфа росли, и все это явно усилилось, стоило им выйти на поверхность. Нора же, видя изменения, стала все больше полагаться на Фета, доверяться крысолову, давать утешение ему и искать утешения у него. Со временем Фет научился отвечать ей. Он восхищался твердостью Норы перед лицом непосильного отчаяния. Многие другие были подавлены безнадежностью, сходили с ума или же, как Эф, позволяли отчаянию изменить себя. Нора Мартинес явно разглядела что-то в Фете (может быть, то же, что разглядел в нем старый профессор): врожденное благородство, более свойственное вьючному животному, чем человеку, и что-то еще, о чем даже сам Фет до недавнего времени не подозревал. И если это его свойство (стойкость, решимость, безжалостность – что уж там это было) привлекало Нору в таких чрезвычайных обстоятельствах, то и сам он изменялся к лучшему.

Из уважения к Эфу он противился их связи, пытаясь игнорировать чувства – и свои, и Норы. Но взаимное притяжение стало теперь явным. В последний день, перед тем как уйти в плавание, Фет прикоснулся ногой к ноге Норы. По современным меркам этот жест ничего не значил, но только не для Фета. Он был человеком крупным, но остро чувствовал свое личное пространство. Он никогда не искал и не допускал его нарушения. Он держался от всех на расстоянии, и почти любое прикосновение вызывало у него чувство крайней неловкости, но, когда к его ноге прижалась коленка Норы, сердце Фета учащенно забилось. Забилось в надежде, когда его вдруг осенило: «Она не отдернула ногу. Не отстранилась…»

Нора просила его быть осторожным, не лезть на рожон, и в ее глазах стояли слезы. Искренние слезы. Она долго смотрела ему вслед.

Никто никогда прежде не плакал, расставаясь с Фетом.

Манхэттен

Эф направлялся в центр города на седьмом экспрессе, зацепившись с наружной стороны. Покачиваясь на эстакаде в такт движениям поезда, он прилип к заднему левому углу последнего вагона метро. Правая нога стояла на ступеньке, пальцы вцепились в оконные рамы. Ветер и черный дождь хлестали полы его угольно-серого плаща, голова в капюшоне была прижата к обшивке вагона, глаза смотрели на наплечные ремни оружейной сумки.

Прежде, опасаясь обнаружения, на подножках поездов ездили осваивавшие подземку в районе Манхэттена вампиры. За окном, под выгнутую раму которого Эф подсунул пальцы, он видел людей, покачивающихся на сиденьях в одном ритме с поездом. Безразличные взгляды, лица без всякого выражения – абсолютно показательная сценка. Долго он не решался посмотреть: будь в вагоне стригои, они, с их природной способностью видеть в темноте, могли бы засечь его, что грозило встречей с неприятной компанией на следующей остановке. Эф все еще был в розыске, его фото висели в почтовых отделениях и полицейских участках по всему городу; сюжеты о том, как он убил Элдрича Палмера (хитро смонтированные из записи его неудавшегося покушения), все еще чуть ли не каждую неделю показывали по телевизору, чтобы бдительное население не забывало черты его лица.

Поездки на метро требовали навыков, которые со временем и по необходимости приобрел Эф. Во всех туннелях без исключения была повышенная влажность, здесь пахло озоном и старой смазкой; драная, грязная одежда служила идеальным камуфляжем, как в визуальном, так и в обонятельном плане. Чтобы прицепиться к заднему вагону поезда, требовались сноровка и точный расчет, и Эф прекрасно освоил эту науку. Мальчишкой в Сан-Франциско он чуть не каждый день ездил в школу на подножках трамвая, запрыгнуть куда нужно было в точно рассчитанный момент. Поспешишь – и тебя увидят; промедлишь – и тебя поволочет за трамваем, на всю жизнь накувыркаешься.

Ему и в подземке доводилось срываться, обычно в нетрезвом виде. Как-то раз, когда поезд делал поворот под Тремонт-авеню, Эф плохо рассчитал прыжок, потерял опору под ногами и какое-то время тащился за поездом, цепляясь руками и судорожно перебирая ногами, пока не сумел перекатиться на бок, сломав при этом два ребра и вывихнув плечо: кость издала легкий щелчок, когда он ударился о стальные рельсы соседнего пути. Эф едва не попал под встречный поезд – успел укрыться в служебной нише, где пахло мочой и валялись старые газеты. Он сам вправил себе сустав, но травма все же беспокоила его по ночам. Повернувшись во сне на это плечо, он просыпался от мучительной боли.

Со временем Эф научился опираться ногами о задний торец состава. Он знал каждый поезд, каждый вагон, даже смастерил два коротких захватных крюка, чтобы в одно мгновение цепляться за свободные металлические панели. Эф выковал их из запасов серебра в своей норе, и они время от времени служили ему оружием ближнего боя в схватках со стригоями.

Крюки крепились к деревянным рукоятям, изготовленным из ножек стола красного дерева, подаренного матерью Келли на их свадьбу. Если бы она только знала… Теща всегда недолюбливала Эфа (он был недостаточно хорошо для ее дочери), а теперь ее неприязнь стала бы еще сильнее.

Эф повернул голову, чтобы сквозь черный дождь посмотреть на город по обе стороны бетонного виадука, высоко вознесшегося над бульваром Куинс. Какие-то кварталы так и лежали в руинах, уничтоженные пожаром во время переворота или же оставленные владельцами и разоренные позднее мародерами. По некоторым районам города будто война прокатилась. Впрочем, так и случилось.

Другие кварталы купались в лучах искусственного света – городские зоны, перестроенные людьми под надзором «Фонда Стоунхарт» по указанию Владыки; свет становится важнейшим компонентом, когда работаешь в мире, погруженном во тьму двадцать два часа каждого календарного дня. Система энергообеспечения по всей планете рухнула после первых электромагнитных импульсов вследствие ядерных взрывов. Из-за перегрузки перегорели провода, и весь мир погрузился в столь любимую вампирами темноту. Люди очень быстро поняли (и это понимание имело ужасающее воздействие), что некий род, превосходящий их по силе, захватил планету и что человека вытеснили с вершины пищевой цепи существа, биологические потребности которых удовлетворяются человеческой кровью. Паника и отчаяние охватили все континенты. Зараженные вампиризмом армии оказались бесполезны. А затем, после ядерной катастрофы, когда новая ядовитая атмосфера бурлила и стабилизировалась в небесах, наступило время консолидации и вампиры установили на земле новый порядок.

Поезд подземки сбросил скорость, приближаясь к Куинсборо-плаза. Эф снял ногу с подножки и повис на невидимой с платформы стороне вагона. В нескончаемом ливне было одно преимущество: он скрывал Эфа от бдительных, налитых кровью вампирских глаз.

Он услышал, как открылись двери, вышли и вошли пассажиры. Сверху из громкоговорителей донесся роботизированный голос, предупреждающий об отправлении. Двери закрылись, поезд тронулся. Эф опять ухватился за оконную раму саднящими пальцами, проводил взглядом тускло освещенную платформу, которая исчезала из виду, как и прошлый мир, – она уменьшалась в размерах, теряла четкость и наконец пропала за пеленой грязного дождя и тьмы.

* * *

Поезд метро вскоре нырнул под землю, словно спасаясь от промозглого ливня. Еще две остановки, и он оказался в туннеле Стейнвей под Ист-Ривер. Именно такие блага современности (удивительная возможность перемещаться под быстрой рекой) усугубили катастрофу человеческого рода. Вампиры, которым природа не позволяла пересекать естественные водные потоки, смогли преодолеть препятствие, используя такие туннели, магистральные воздушные суда и другой быстроходный транспорт.

Дождь ослаб, когда поезд был на подходе к Гранд-Сентрал, и очень вовремя. Эф несколько изменил положение тела; он боролся с усталостью, вцепившись в свои самодельные крюки. От недоедания Эф превратился в щепку, какой был в старшем классе средней школы. Он привык к этой непреходящей грызущей пустоте в желудке, а как врач понимал, что нехватка витаминов и белков влияет не только на состояние костей и мышц, но и на работу мозга. Эф спрыгнул с вагона, прежде чем тот остановился, по инерции пробежал на ватных ногах по бетонной дорожке между путей и, умело сгруппировавшись, упал на левое плечо. Он размял пальцы, прогоняя артритоподобную обездвиженность в суставах, убрал крюки. Задние огни поезда уменьшались. Послышался металлический визг стальных колес о стальные рельсы, к которому уши так и не привыкли.

Эф развернулся и похромал в противоположную сторону – вглубь туннеля. Он столько раз ездил этим маршрутом, что уже не нуждался в приборе ночного видения, чтобы добраться до следующей станции. Контактный рельс его не беспокоил – он был в деревянной оболочке, которая становилась удобной ступенькой, когда нужно было запрыгнуть на заброшенную платформу.

На плиточном полу валялись строительные материалы: леса, отрезки труб, завернутые в пластик связки шлангов, – ремонт станции замер на начальном этапе. Эф откинул мокрый капюшон, вытащил из сумки прибор ночного видения и надел его на голову так, чтобы линзы находились перед правым глазом. Удостоверившись, что со времени его последнего визита ничего не изменилось, он двинулся к голой, без каких-либо надписей, двери.

В часы пик, еще до вампирского завоевания, по отшлифованному теннессийскому мрамору, покрывающему огромный главный зал вокзала, ежедневно проходило до полумиллиона человек. Эф не мог рискнуть войти в само здание вокзала (в главном зале площадью в пол-акра имелось всего два-три укрытия), но бывал на крыше. Разглядывал оттуда памятники ушедшей эпохи: знаменитые небоскребы вроде Метлайф-билдинг и Крайслер-билдинг, темные и безмолвные в ночи. Он поднимался на кондиционер высотой в два этажа на крыше терминала, останавливался на фронтоне, выходящем на Сорок вторую улицу и Парк-авеню, между колоссальными статуями римских богов Минервы, Геркулеса и Меркурия над громадными часами из стекла от Тиффани. С центральной части крыши он смотрел вниз с высоты более тридцати метров на собороподобный главный зал. Ближе подойти Эф не мог.

Он открыл дверь – прибор ночного видения позволял ему видеть в полной темноте, – поднялся по двум длинным лестничным пролетам, потом вошел через незапертую дверь в протяженный коридор. По всей его длине проходили паропроводные трубы, они по-прежнему функционировали и постанывали от жара. Когда он добрался до следующей двери, с него капал пот.

Эф вытащил из сумки небольшой серебряный нож – здесь требовалась осторожность. Запасный выход с бетонными стенами не лучшее место, чтобы тебя застали врасплох. По полу сочилась черноватая грунтовая вода, грязь с неба стала неизменной составляющей экосистемы. Этот участок подземки когда-то постоянно обследовали обходчики, изгоняли отсюда бездомных, любопытных, вандалов. Потом стригои на короткое время взяли подземный город под контроль – они здесь прятались, кормились, увеличивали свою численность. Теперь, когда Владыка изменил земную атмосферу, чтобы избавить вампиров от угрозы уничтожения вирулицидными ультрафиолетовыми лучами, они поднялись из лабиринта подземного мира и заявили свои права на поверхность земли.

На последней двери была красно-белая надпись: «ТОЛЬКО АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД, СРАБОТАЕТ СИГНАЛИЗАЦИЯ». Эф убрал в сумку клинок и прибор ночного видения, надавил на нажимную штангу – провода сигнализации давным-давно были сорваны.

В лицо ударил противный из-за вязкого черного дождя ветер. Эф натянул на голову мокрый капюшон и пошел на восток по Сорок пятой улице. Он шагал, опустив голову, и видел, как его ботинки расплескивают воду на тротуаре. Множество разбитых или брошенных автомашин с первых дней переворота оставались стоять у тротуара, отчего многие улицы стали односторонними для движения служебных грузовых машин, управляемых вампирами или людьми из «Стоунхарта». Глаза Эфа, хоть и уставленные в землю, стреляли время от времени по сторонам. Он приучился никогда не оглядываться – в городе было слишком много окон, слишком много вампирских глаз. Если у тебя подозрительный вид, то и сам ты вызываешь подозрение. Эф прилагал максимум усилий, чтобы не сталкиваться со стригоями. На улицах, как и повсюду, люди были существами второго сорта, каждую секунду их могли обыскать или унизить любым другим образом. Этакие отбросы эпохи апартеида. Эф не мог позволить себе засветиться.

Он поспешил к Первой авеню, в Управление главного судмедэксперта, быстро спустился по пандусу для машин «скорой» и катафалков, затем протиснулся мимо носилок и шкафа на колесиках, которыми заставили проход в подвал, и через незапертую дверь вошел в городской морг.

Несколько мгновений он стоял в унылой тишине. Именно в это помещение с секционными столами из нержавеющей стали и многочисленными раковинами два года назад привезли первую группу пассажиров с обреченного рейса 753 авиакомпании «Реджис». Именно здесь Эф впервые увидел тонкий надрез на шее казавшегося мертвым пассажира, надрез, переходящий в прокол, тянувшийся до сонной артерии; вскоре они выяснили, что это повреждения от вампирских жал. Здесь же ему впервые показали странный посмертный рост складок преддверия вокруг голосовых связок; как выяснилось позднее, это был первый этап развития мясистых жал, характерных для стригоев. Здесь же он впервые стал свидетелем преобразования крови жертвы из здоровой красной в маслянистую белую.

А еще на тротуаре у морга Нора и Эф впервые увидели пожилого ломбардщика Авраама Сетракяна. Все, что было известно Эфу о вампирском племени, – от смертоносного воздействия на вампиров серебра и ультрафиолета до существования Патриархов и их роли в формировании человеческой цивилизации с самых ранних времен вплоть до отбившегося Патриарха, известного как Владыка, чей перелет в Новый Свет на борту рейса 753 авиакомпании «Реджис» знаменовал начало конца, – он узнал от этого дотошного старика.

Со времени захвата власти здание пустовало. Морг выпал из инфраструктуры города, которым управляли вампиры, ведь смерть уже не всегда была конечной точкой человеческого существования. А потому в ритуалах, прежде сопутствовавших смерти, – трауре, приготовлении тела к прощанию и похоронах – больше не было необходимости и соблюдались они редко.

Для Эфа это здание являлось неофициальным штабом сопротивления. Он поднялся по лестнице на верхний этаж, готовый выслушать упреки Норы: мол, его отчаяние из-за Зака мешает их работе.

Доктор Нора Мартинес была вторым номером после Эфа в проекте «Канарейка» Центра по контролю и профилактике заболеваний. В разгар напряжения и хаоса первых дней сопротивления вампирскому нашествию возникшая уже давно между ними симпатия переросла из профессиональной в личную. Эф попытался отправить Нору и Зака из города в безопасное место – поезда в те времена еще ходили с Пенсильванского вокзала. Но худшие опасения подтвердились: Келли, которую влекло к ее близкому, привела целую орду стригоев в туннель под Гудзоном. Поезд сошел с рельсов, пассажиры погибли, а Келли напала на Нору и похитила сына Эфа.

Пленение Зака, хотя Эф ни в коей мере не винил Нору, вбило клин между ними, как вбило клин между Эфом и всем остальным миром. Эф был в разладе с самим собой. Он чувствовал себя разбитым, неполноценным и знал, что ничего иного предложить Норе не может.

У Норы были и свои заботы – в первую очередь старушка-мать Мариела Мартинес, чей мозг искалечила болезнь Альцгеймера. Здание ОГСМ было достаточно просторным, и мать Норы могла путешествовать по верхним этажам, пристегнутая к своему креслу-каталке, или же гулять по коридору в носках с противоскользящими липучками и разговаривать с людьми, давно ее покинувшими или ушедшими в мир иной. Прискорбное существование, но в главном мало чем отличающееся от того, какое вело все сохранившееся человечество. А может быть, даже лучше: мозг миссис Мартинес находил отдохновение в прошлом и так избегал ужасов настоящего.

Первым знаком того, что случилось что-то непредвиденное, была бросившаяся в глаза Эфу перевернутая инвалидная коляска – она лежала на боку у двери перед лестницей четвертого этажа. Здесь же на полу он увидел ремни, которыми Нора обычно пристегивала миссис Мартинес. В нос ударила аммиачная вонь – запах, выдающий вампиров. Эф вытащил меч и быстро пошел по коридору, чувствуя, как в животе завязывается страх. В здание подавалось электричество, но Эф не мог использовать лампы или другие осветительные приборы, видимые с улицы, а потому шагал по тусклому коридору чуть пригнувшись, готовый в любой момент отразить нападение. Проходя мимо дверей, приближаясь к поворотам и прочим удобным для засады местам, он еще больше собирался.

Он миновал упавшую перегородку. Разграбленный бокс. Перевернутый стул.

– Нора! – позвал Эф.

Опрометчиво, но, если стригои все еще здесь, он их выманит.

На полу в угловом кабинете он увидел рюкзачок Норы – тот лежал раскрытый, вокруг валялись одежда и личные вещи. В углу стояла лампа фирмы «Лума», ее вилка была вставлена в зарядное устройство. Одно дело – одежда, но Эф знал, что Нора ни в коем случае не вышла бы на улицу без своей ультрафиолетовой лампы, если бы не чрезвычайные обстоятельства. Ее оружейной сумки нигде не было.

Эф взял ее ручную лампу, включил черный свет: на ковре и у боковины письменного стола ярко вспыхнули радужные пятна – следы вампирских экскрементов.

Здесь побывали стригои, теперь сомнений не осталось. Эф изо всех сил старался оставаться спокойным и сосредоточенным. Скорее всего, он здесь один, по крайней мере на этом этаже никаких вампиров (что было неплохо), но Нора с матерью исчезли, и это повергало его в отчаяние.

Боролись ли они? Эф попытался определить это, оглядывая комнату – светящиеся пятна, перевернутые стулья. Нет, на борьбу не похоже. Он прошел по коридору в поисках других свидетельств насилия, выходящего за рамки простой порчи имущества, но ничего такого не увидел. Активное сопротивление было бы крайним средством с ее стороны, и если бы это случилось, то здание наводнили бы вампиры. На взгляд Эфа, это скорее походило на акт мародерства.

Под письменным столом он нашел оружейную сумку Норы. Значит, ее застали врасплох. Если не было борьбы – контакта серебра с вампирскими телами, – то вероятность похищения Норы сильно уменьшалась. Стригоям не нужны были жертвы. Их цель состояла в пополнении лагерей.

Неужели ее взяли? Не исключено, но Эф знал Нору: она ни за что не сдалась бы без борьбы, а никаких свидетельств сопротивления он не видел. Правда, они могли сначала захватить ее мать. И тогда Нора сдалась бы из страха за миссис Мартинес.

Если так, то вероятность обращения Норы была невелика. Стригои по приказу Владыки не пополняли свои ряды: высасывание крови и заражение человека вирусом вело лишь к появлению еще одного вампира, которого нужно кормить. Нет, скорее Нору отвезли в лагерь временного содержания за пределами города. Оттуда ее могли отправить на общественные работы или подвергнуть наказанию. Об этих лагерях мало что было известно: большинство из тех, кто попадал туда, исчезали навсегда. Миссис Мартинес, чей детородный период давно закончился, в случае попадания в лагерь была обречена.

Эф осмотрелся. Его охватывала паника – он не знал, что делать. Происшествие казалось случайным, но было ли оно таковым на самом деле? Временами Эфу приходилось держаться подальше от остальных, особо осторожно проникать в здание ОГСМ и выходить – Келли неустанно преследовала его. Если бы она его обнаружила, Владыка мог бы обезглавить сопротивление. Неужели где-то произошел сбой? Может, и сам Эф обречен? Неужели Владыке все-таки удалось раскрыть их организацию?

Он подошел к ноутбуку на столе, открыл его. Компьютер был включен, и Эф стукнул по клавише пробела, чтобы вывести его из спящего состояния. Ноутбуки в здании все еще были подключены к сетевому серверу. Сильно поврежденная Всемирная паутина обычно пребывала в нерабочем состоянии. Вероятность получить сообщение об ошибке была гораздо выше загрузки искомой страницы. Неопознанные и неавторизованные адреса интернет-протокола были особенно подвержены заражению вирусами и червями, и многие компьютеры в здании оказались либо заблокированы из-за заражения жесткого диска, либо вследствие повреждения операционной системы работали так медленно, что пользоваться ими стало невозможно. Сотовые сети исчезли, и доступ в них по каналу связи либо через Интернет стал невозможен. Зачем допускать человеческую чернь к коммуникационной сети, способной покрыть весь земной шар, если сами вампиры могли общаться телепатически?

Эф и другие действовали, исходя из предположения, что любая активность в Интернете контролируется вампирами. Страница, представшая его взору (страница, которую Нора явно оставила лишь по той причине, что не имела времени отключить компьютер), была чем-то вроде способа персонального общения, двусторонний шифрованный чат.

«НМарт» явно обозначало Нору Мартинес. Ее собеседник, ВФет – Василий Фет, бывший нью-йоркский крысолов. Фет присоединился к их борьбе на раннем этапе, когда начался исход крыс из подземки, вызванный пришествием стригоев. Василий оказался незаменимым соратником, потому что, с одной стороны, владел технологией борьбы с паразитами, а с другой – хорошо знал город, в особенности подземные сети. Он стал таким же учеником покойного профессора Сетракяна, как и Эф, нашел себя в роли охотника на вампиров в Новом Свете. В настоящее время он был на борту рыболовецкого судна где-то в Атлантике, возвращался из Исландии, куда плавал с очень важной миссией.

Чат, сплошь в грамматических ошибках Фета, начался днем ранее и был посвящен главным образом Эфу, который теперь читал слова, не предназначавшиеся для его глаз.

НМарт: Э здесь нет – не пришел на встречу. Ты был прав. Не следовало на него полагаться. Теперь мне остается только ждать…

ВФет: Не жди там. Перемещайся. Вернись на Рузвльт.

НМарт: Не могу: маме стало хуже. Постараюсь задержаться еще максимум на день. Это уже АБСОЛЮТНО невыносимо. Он опасен. Может подставить всех нас. Это вопрос времени. Времени, когда эта вампирская сучка Келли выследит его, а он выведет ее на нас.

ВФет: Я тебя понял. Но он нм нужен. Ты не длжн выпускать ег из виду.

НМарт: Он гуляет сам по себе. Ничто другое его не волнует.

ВФет: Он о4ень важен. Для них. Для Вл. Для нас.

НМарт: Я знаю… просто я больше ему не доверяю. Я даже не знаю, кто он…

ВФет: Мы не должны допустить, чтобы он достиг самого дна. Ты в первую о4ередь. Поддерживай его на плаву. Он не знает где книга. Это наша страховка. В этом он нам не повредит.

НМарт: Он снова в доме К. Я это знаю. Ходит туда поискать воспоминаний о Зи. Это все равно что пытаться воровать из снов.

И дальше:

НМарт: Ты знаешь, как я без тебя скучаю. Сколько еще ждать?

ВФет: Уже скоро. Тоже скучаю.

Эф скинул с плеч оружейную сумку, вложил меч в ножны и опустился в офисное кресло.

Он перечитывал последние фразы, перечитывал снова и снова, слышал голос Норы, потом бруклинский говорок Фета:

Тоже скучаю.

Эти слова повергали Эфа в некое подобие невесомости, будто его тело перестало подчиняться законам гравитации. Но при этом он неподвижно сидел в кресле.

Он должен бы был испытывать злость. Праведный гнев. Приступ ревности.

И он переживал все это. Но не глубоко. Не остро. Все эти чувства присутствовали, и он признавал их, но… это напоминало хождение по кругу. Тревога настолько переполняла его, что еще одна забота, какой бы горькой она ни была, не могла изменить эмоциональный настрой.

Как все это случилось? Временами в последние два года Эф сознательно держался подальше от Норы. Чтобы защитить ее, чтобы защитить их всех… по крайней мере, так он говорил самому себе, оправдывая свой явный уход от дел.

И все же Эф не мог понять. Он перечитал первую часть. Он опасен. Ему не доверяют. Он ненадежен. Похоже, они думают, что опекают его. В некоторой мере он испытал облегчение. Облегчение за Нору – это пойдет ей на пользу, – но бо́льшую часть его существа распирала возрастающая злость. Что это было? Ревность от неспособности удержать? Господь свидетель, он не очень-то погружался в повседневные заботы. Может, он злился, что кто-то подобрал брошенную им игрушку, и теперь загорелся желанием вернуть ее? Как же мало он себя знал… Мать Келли говорила, что он всегда опаздывает на десять минут на все важнейшие события в своей жизни. Опоздал к рождению Зака, опоздал на свадьбу, опоздал спасти свой брак. Господь свидетель: он опоздал – и не смог спасти Зака, не смог спасти мир, а теперь… теперь вот это…

Нора? С Фетом?

Он ее потерял. Почему он не предпринял ничего раньше? Странно, но вместе с болью и ощущением утраты Эф испытал облегчение. Теперь ему можно больше не беспокоиться – нет нужды оправдывать свои недостатки, объяснять свое отсутствие, уговаривать Нору. Но когда призрачная волна облегчения уже почти омыла его душу, Эф повернулся и увидел свое отражение в зеркале.

Он постарел. Выглядел гораздо старше своих лет. Зарос грязью, как бездомный. Волосы прилипли к потному лбу, на одежде образовался многомесячный слой грязи. Глаза впали, скулы торчали, натягивая истончившуюся кожу. «Ничего удивительного, – подумал Эф. – Ничего удивительного».

В каком-то оцепенении он поднялся с кресла. Спустился по лестнице на четыре пролета и вышел из здания под моросящий черный дождь, направляясь в соседнюю больницу «Бельвью». Эф забрался внутрь через разбитое окно и двинулся по темным заброшенным коридорам, следуя указателям, в отделение скорой помощи, которое когда-то было травматологическим центром номер один в Нью-Йорке. Здесь работали специалисты всех профилей, имели доступ к самому современному оборудованию.

А также к лучшим лекарственным средствам.

Эф добрался до сестринского поста – дверца со шкафчика с лекарствами была сорвана. Запиравшийся прежде на замок холодильник тоже взломали и разграбили. Ни парацетамола, ни викодина, ни демерола. Он нашел немного таблеток оксикодона и успокоительных в блистерных упаковках (сам себе ставишь диагноз, сам себя лечишь), швырнул пустые упаковки через плечо. Эф взял две белые таблетки оксикодона и проглотил их всухую… потом замер.

Он двигался так быстро и так шумел, что не услышал шагов босых ног. Краем глаза Эф засек движение по сестринскому посту.

На него смотрели два стригоя. Полностью сформировавшиеся вампиры, безволосые и бледные, обнаженные. Он увидел утолщенные артерии на шеях, уходящие над ключицами внутрь груди, точно пульсирующие корни дерева. Один из них когда-то был мужчиной (об этом говорило его более крупное тело), другой – женщиной (груди усохшие и бледные).

Зрелые вампиры отличались также отвислыми бородками на манер индюшачьих. Отвратительная вытянутая плоть, светло-розовая при недоедании, ярко-алая после кормления. Бледные бородки этих стригоев напоминали мошонки, они раскачивались, когда вампиры поворачивали головы. Знак различия и метка искушенного охотника.

Не эти ли двое спугнули Нору и ее мать или как-то иначе выставили их из ОГСМ? Узнать это было невозможно, но что-то подсказывало Эфу, что так и случилось, а если так, Норе, возможно, удалось ускользнуть невредимой.

Ему почудился проблеск узнавания в красных глазах, которые в остальном оставались пустыми. Обычно в вампирских глазах нет ни искры, ни намека на мыслительный процесс, но Эф уже видел такой взгляд прежде и понял, что его узнали. Эти суррогатные глаза передали весть о находке Владыке, чье присутствие заполнило их мозг настоятельным требованием. В считаные минуты в помещение примчится целая орда.

– Доктор Гудвезер… – произнесли два существа одновременно.

Их щебетание звучало с жуткой синхронностью. Тела подтянулись, словно их движениями управлял невидимый шнурок. Владыка.

Как зачарованный, но в то же время с отвращением Эф наблюдал за тем, как в пустых глазах вампиров появилась некая осмысленность, самоуверенность высшего существа; по ним словно прошла волна, они были само сосредоточение, будто кожаная перчатка обрела форму, когда рука заполнила ее объемом и целеполаганием.

Бледные удлиненные лица тварей трансформировались, когда воля Владыки вселилась в их вялые губы и пустые глаза…

– У вас… такой усталый вид… – сказали в унисон близнецы-марионетки. – Думаю, вам нужно отдохнуть… вы так не считаете? Приходите к нам. Сдавайтесь. Я поручусь за вас. Все, что пожелаете…

Монстр был прав: Эф устал, невыносимо, невыносимо устал, и да, он был готов сдаться.

«Смогу ли я?» – подумал он.

– Пожалуйста. Сдавайтесь.

Слезы навернулись ему на глаза, он почувствовал, как подгибаются колени – чуть-чуть подгибаются, словно он собирается присесть.

– Люди, которых вы любите, – те, по кому тоскуете, – живут в моих объятиях… – проговорили посланники-близнецы очень отчетливо.

Так заманчиво, так двусмысленно…

Эф закинул дрожащие руки за плечи и схватил потертые рукояти своих длинных мечей. Он извлек их вертикально, не наклоняя, чтобы не разрезать оружейную сумку. Может быть, опийный препарат переключил какую-то связь в мозгу, но в его воображении два этих монстра мужского и женского пола вдруг превратились в Нору и Фета. Его любовница и близкий друг вступили в заговор против него. Они оба подстерегли здесь Эфа, когда он, будто наркоман, обыскивал шкаф с лекарствами; они увидели его в худшем свете, за который сами и несли прямую ответственность.

– Нет, – надрывно простонал он, отвергая предложение Владыки.

Его голос успел сорваться даже на одном этом слоге. И вместо того чтобы погасить эмоции, Эф выплеснул их, трансформировал в ярость.

– Как угодно, – сказал Владыка. – До свидания. До скорого свидания…

И тут верховная воля отпустила охотников. Раздраженно фыркая, снова вернулись звери, отбросили неестественную стоячую позу, приземлились на все четыре конечности и приготовились окружить жертву. Эф не дал вампирам ни малейшей возможности обойти его с фланга. Он ринулся вперед, сначала на бывшего мужчину, собираясь поразить его двумя мечами. Вампир в последний момент отпрыгнул в сторону – они были проворные, увертливые, – но кончик меча задел его. Порез был настолько глубок, что стригой потерял равновесие, из раны заструилась кровь. Твари редко ощущали физическую боль, но с серебряным оружием дела обстояли иначе. Существо дернулось и ухватилось за бок.

В миг замешательства противника Эф крутанулся, держа меч на уровне плеча. Одним движением он снес голову кровососа с плеч, ударив в шею чуть ниже челюсти. Вампир рефлекторно вздернул руки и тут же рухнул на пол.

Эф снова развернулся – как раз в тот момент, когда бывшая женщина взмыла в воздух. Она перескочила через стол и прыгнула на него, выставив два когтистых средних пальца, чтобы расцарапать ему лицо, но Эфу удалось отбиться от ее рук, и вампирша пролетела мимо и впечаталась в стену. После расправы над первым вампиром оба меча выпали из рук Эфа. Его пальцы ослабли. «О да, да, прошу вас… я так хочу сдаться».

Стригой мигом вскочил на все четыре конечности и повернулся лицом к Эфу. Его сверлили глаза вампирши, суррогаты Владыки, той злобной сущности, которая отобрала у него все. Гнев Эфа вспыхнул с новой силой. Он быстро вытащил свои крючья и приготовился к броску. Стригой атаковал, но человек был готов. Бородка твари подрагивала на фоне горла – идеальная цель. Эф делал это сотни раз, как рабочий на рыбозаводе, снимающий чешую с громадного тунца. Один из крюков вонзился в горло за кожаной складкой, быстро вошел вглубь, зацепился за хрящевую трубку, в которой размещается гортань, и впился в жало. Потащив крюк на себя – сильно потащив, – Эф заблокировал жало и вынудил тварь со свиным визгом упасть на колени. Другой крюк вошел в глазницу, а большой палец Эфа уперся в челюсть вампирши, не давая ей открыть рот.

Как-то летом, много-много лет назад, отец показал ему этот прием, когда они ловили змей на северной речушке. «Зажимай челюсть, – сказал отец, – блокируй пасть, чтобы она не могла ужалить». Не многие змеи были ядовиты, но большинство больно кусалось, а в пасти у них хватало бактерий, чтобы последствия контакта оказались достаточно тяжелыми. И тут выяснилось, что Эф – городской мальчишка Эф – может ловко ловить змей. У него это получалось естественно. Ему удалось как-то раз с гордостью продемонстрировать этот навык сыну, когда он поймал змею в дверях их дома, – Зак тогда был совсем маленьким. Он чувствовал себя суперменом, героем. Но это было давно. За триллион лет до новой эры.

И вот теперь Эф, ослабевший и неуверенный, вкладывая всю свою агрессию и волю, пытался прикончить сильное немертвое существо, горячее на ощупь. Он не стоял по колено в прохладном калифорнийском ручье и не выбирался из своего минивэна, торопясь поймать городскую змею. Он подвергался реальной опасности. Он чувствовал, как его подводят мышцы. Силы покидали его. «Да… да… я бы хотел сдаться…»

Собственная слабость еще больше злила его. Он вспомнил все, что потерял: Келли, Нору, Зака, весь мир – и дернул изо всех сил, с диким криком вырвал трахейную трубку, разодрал прочный хрящ. В тот же миг челюсть щелкнула и выпала из суставов под его грязным пальцем. Хлынула струя червивой крови, и Эф отпрыгнул назад, тщательно избегая паразитов, пританцовывая, как боксер в недосягаемости от противника.

Вампирша вскочила на ноги, скользнула по стене, – бородка и шея были разодраны, из них бил пульсирующий фонтан. Эф сделал ложный выпад, вампирша отступила на несколько шагов, с сопением и воплем, издавая еще какой-то противный звук, похожий на утиное кряканье. Эф снова подался вперед, и на сей раз противник никак не прореагировал. Эфу удалось привести движения твари к определенному ритму, но тут она вдруг напряглась и бросилась наутек.

Если бы Эф когда-нибудь составил список правил борьбы с вампирами, то одним из первых стояло бы: «Никогда не преследуй убегающего вампира». Ничего хорошего из этого не могло выйти. Вампиры за последние два года разработали скоординированные стратегии атаки. Бегство было либо затяжкой, либо неприкрытой хитростью.

И тем не менее Эф в своей ярости сделал то, чего не должен был делать, – знал, что не должен. Он подобрал мечи и бросился в погоню за стригоем к двери с надписью «ЛЕСТНИЦА». Под влиянием злости и жутковатого желания отомстить за всех сразу он распахнул дверь и пробежал два пролета вверх. Там вампирша покинула лестницу, и Эф последовал за ней. Она вприпрыжку бежала по коридору, а Эф несся сзади с длинными мечами в обеих руках. Тварь повернула налево, потом направо, оказалась еще на одной лестнице, взбежала вверх на один пролет.

Эф выбился из сил, и к нему вернулось здравомыслие. Он увидел вампиршу в дальнем конце коридора и почувствовал, что та замедлила бег – поджидает его, желая убедиться, что он увидел, куда она направилась.

Он остановился. Ловушкой это быть не могло. Он только что появился в больнице – у них не было времени подстроить западню. Времени не оставалось. Значит, единственная причина, по которой вампирша вела его за собой в этой идиотской погоне, состояла в том…

Эф зашел в ближайшую палату, пересек ее, направляясь к окну. Стекло было исполосовано черным маслянистым дождем. Город внизу едва виднелся за струями грязной воды, стекающими по стеклу. Прижавшись к нему лбом, Эф напряг зрение, чтобы разглядеть, что происходит на улице.

Он различил темные пятна, похожие на человеческие фигуры, они неслись к бульвару из соседних зданий, заполняли улицу внизу. Их число все росло, они появлялись из дверей, выбегали из-за углов, словно пожарные, мчащиеся на пожар высшей категории сложности.

Эф отпрянул от окна. Телепатический вызов сработал безотказно. Один из архитекторов сопротивления доктор Эфраим Гудвезер оказался в ловушке в здании больницы «Бельвью».

Подземка на Двадцать восьмой улице

Нора стояла на углу Парка и Двадцать восьмой, дождь хлестал по капюшону ее дождевика. Она знала: нельзя останавливаться, но ей необходимо было убедиться, что ее не преследуют. Если да, то спуск в подземку станет не спасением, а западней.

У вампиров глаза по всему городу. Она должна выглядеть как обычный человек по пути на работу или домой. Но проблема в том, что рядом идет ее мать.

– Я же тебе сказала, нужно позвонить домовладельцу! – воскликнула Мариела, скидывая капюшон и подставляя дождю лицо.

– Мама! – одернула ее Нора, снова надевая капюшон на голову матери.

– Почини наконец душ.

– Ш-ш-ш! Тихо!

Нужно было двигаться. Хотя мать и шла с трудом, но по крайней мере на ходу она помалкивала. Нора обняла ее за поясницу, притянула к себе, ступая с тротуара на проезжую часть. В этот момент к перекрестку подъехал армейский грузовик. Нора вернулась на тротуар, откуда, опустив голову, смотрела на проезжающую машину. За рулем сидел стригой. Нора крепко держала мать, чтобы та не шагнула на дорогу.

– Вот подожди – увижу домовладельца, он еще пожалеет, что рассердил нас.

Слава богу, шел дождь. В дождь нужно было надевать плащ, а значит, и капюшон. Старых и больных давно всех отловили. Тот, кто вышел из детородного возраста, не имел права на существование в новом обществе. Нора никогда бы не пошла на риск выйти на улицу с матерью, но у нее не было выбора.

– Мама, давай опять поиграем в молчанку?

– Надоело мне. Надоел этот протекающий потолок.

– Ну-ка, кто дольше промолчит – ты или я?

Нора повела ее на другую сторону улицы. Впереди на столбе рядом с дорожным указателем и светофором висело мертвое тело. Трупы для устрашения вешали повсеместно, особенно много на Парк-авеню. Белка на сутулом плече мертвеца боролась с двумя голубями за право поживиться щеками повешенного.

Нора хотела было увести мать в сторону, но та даже не подняла взгляда. Они начали спускаться по скользким от грязного дождя ступенькам в подземку. Внизу Мариела снова попыталась скинуть капюшон, и Нора тут же вернула его на место и отчитала старуху.

Турникетов больше не было. Непонятно для чего на входе стояла одна старая машина для считывания проездных карточек. Но объявление «ЕСЛИ ЧТО-ТО УВИДЕЛ – СООБЩИ» осталось. Нора облегченно вздохнула. На станции были только два вампира, да и те в другом конце. К тому же они не смотрели в ее сторону. Нора провела мать на нужную платформу, надеясь, что быстро подъедет поезд маршрута № 4, 5 или 6. Она придерживала руки матери, стараясь, чтобы объятие выглядело естественным.

Вокруг, как и в прежние дни, стояли пассажиры, приехавшие из пригорода. Кто-то читал. Некоторые слушали музыку с портативных проигрывателей. Не было только мобильников и газет.

На одной из колонн, к которым прислонялись люди, висело полицейское объявление «Разыскивается» с изображением Эфа – копией фотографии с его старого удостоверения. Нора закрыла глаза и безмолвно выругалась в его адрес. Именно его они ждали в морге. Норе там не нравилось – не потому, что она была брезглива (уж в этом ее никак нельзя было обвинить), а потому, что здание представлялось слишком доступным. Гус (в прежней жизни гангстер, который после судьбоносной встречи с Сетракяном стал для них близким товарищем по оружию) вырыл себе нору под землей. А у Фета был остров Рузвельта, куда она сейчас и направлялась.

Как это похоже на Эфа. Гений, добрый человек, но всегда опаздывает на несколько минут. Вечно он несется как сумасшедший, чтобы успеть.

Из-за него она осталась там еще на один день. Из неуместной преданности – и да, возможно, из чувства вины – Норе хотелось наладить с ним взаимопонимание, встретиться, убедиться, что с ним все в порядке. Стригои вошли на первый этаж морга; Нора набирала текст на одном из компьютеров, когда услышала звон стекла. У нее хватило времени найти мать – та спала в кресле-каталке. Нора могла бы убить вампиров, но тем самым выдала бы свое местонахождение и убежище Эфа – все это стало бы известно Владыке. А в отличие от Эфа она была человеком слишком ответственным и не хотела ставить под угрозу их союз, предавать его.

Предавать его, раскрывая Владыке, – вот что она имела в виду. Потому что Эфа она уже предала, изменив ему с Фетом. Предала Эфа, но союз сохранила. Она чувствовала за собой огромную вину, но опять же – Эф всегда опаздывал на несколько минут, что доказал и на этот раз. А она всегда так много терпела (слишком много, в особенности учитывая его пристрастие к алкоголю) и теперь стала жить полностью для себя.

И для матери. Она почувствовала, что старуха вырывается, и открыла глаза.

– У меня волос попал на лицо, – сказала Мариела, пытаясь движением головы избавиться от него.

Нора быстро оглядела ее – ничего. Она сделала вид, что увидела выбившуюся прядку, и на мгновение отпустила руку матери, чтобы отвести волосы с лица.

– Убрала, – сказала она. – Теперь все в порядке.

Но по тому, как заерзала мать, Нора поняла, что уловка не сработала. Мариела попыталась сдуть волосок.

– Щекочет. Отпусти-ка!

Нора почувствовала, как две-три головы повернулись в их сторону. Она отпустила руку матери. Старуха провела ладонью по лицу, потом попыталась сбросить капюшон.

Девушка тут же накинула капюшон ей на голову, но на какое-то мгновение неухоженные волосы старухи сверкнули предательской сединой.

Нора услышала, как кто-то рядом охнул, и подавила желание повернуться на этот звук. Она старалась выглядеть как можно менее подозрительно. До нее донесся шепоток, а может, только послышалось.

Она наклонилась к желтой линии в надежде увидеть огни приближающегося поезда.

– Вот он! – закричала мать. – Родриго! Я тебя вижу. Не валяй дурака!

Мариела звала домовладельца тех времен, когда Нора была еще ребенком. Нора помнила его – тощий как жердь, с копной черных волос и бедрами такими узкими, что ему постоянно приходилось подтягивать пояс. Мужчина, к которому мать обращалась теперь (черноволосый, но ничуть не похожий на Родриго тридцатилетней давности), внимательно смотрел на нее.

Нора притянула мать к себе, попыталась ее успокоить, но та вывернулась, а когда снова окликнула несуществующего домовладельца, капюшон соскользнул с ее головы.

– Мама, – взмолилась Нора. – Прошу тебя, посмотри на меня. Помолчи.

– Как заигрывать со мной, он тут как тут, а когда нужно что-то сделать…

Нора попыталась рукой закрыть ей рот, снова накинула на голову старухи капюшон, но этим лишь привлекла еще больше внимания.

– Мама, пожалуйста. Нас поймают.

– Ленивый ублюдок, вот он кто!

Даже если мать примут за пьяницу, беды не избежать. Алкоголь был под запретом, потому что ухудшал свойства крови и провоцировал асоциальное поведение.

Нора повернулась, прикидывая, не покинуть ли им платформу, но тут увидел в туннеле яркие огни поезда.

– Мама, наш поезд. Ш-ш-ш! Вот он подходит.

Поезд притормозил. Нора ждала у первого вагона. Несколько пассажиров вышли на платформу, после чего Нора затолкнула мать внутрь, нашла два свободных места рядом. Поезд маршрута № 6 довезет их до Пятьдесят девятой улицы в считаные минуты. Она поправила капюшон на голове матери, дожидаясь, когда же закроются двери.

Нора обратила внимание, что никто не сел рядом с ними. Она бросила взгляд вдоль вагона и успела заметить, как другие входящие пассажиры быстро отворачиваются. Потом она посмотрела на платформу и увидела молодую пару, которая разговаривала с двумя полицейскими (не стригоями) Службы управления городским транспортом; молодые люди показывали на первый вагон поезда. Показывали на Нору.

«Закрывайтесь, двери», – безмолвно взмолилась она.

И двери закрылись. С той самой непредсказуемой решительностью, какую всегда демонстрировал нью-йоркский транспорт, створки сошлись. Нора ждала привычного рывка – ей не терпелось вернуться на свободный от вампиров остров Рузвельта и ждать там возвращения Фета.

Но поезд не трогался. Она одним глазом оглядывала пассажиров в другом конце вагона, другим следила за полицейскими, которые направлялись теперь к вагону в сопровождении двух стригоев, пялясь на Нору красными глазами. За ними стояла законопослушная молодая пара, указавшая полиции на девушку и старуху.

Эти двое полагали, что поступают правильно, подчиняясь новым законам. А может, просто были зловредными. Ведь всем остальным пришлось сдать своих стариков главенствующему роду.

Дверь открылась, и первым вошел полицейский. Даже если бы ей удалось прикончить двух собратьев по роду человеческому, затем двух стригоев и убежать со станции, сделать это она могла только без матери. Но сделать это, не пожертвовав матерью (обрекая ее на арест или смерть), было невозможно.

Полицейский протянул руку и скинул капюшон с головы миссис Мартинес.

– Дамы, – сказал он, – вам придется пройти с нами.

Нора осталась сидеть, он положил руку ей на плечо и сильно сдавил:

– Немедленно.

Больница «Бельвью»

Эф отпрянул от окна: вампиры собирались внизу на улице перед дверями больницы. Он прокололся… Страх обжег желудок. Он попался.

Первым его порывом было бежать дальше наверх, выиграть время, выбравшись на крышу, но дальше – тупик. Единственное преимущество крыши состояло в том, что с нее можно было броситься на асфальт – выбрать между смертью и обращением.

Если бежать вниз, придется прорубаться через толпу стригоев. А это все равно что пробираться через рой пчел-убийц: уж раз-то его точно ужалят, а этого вполне достаточно.

Значит, бегство исключается. Как и самоубийственная схватка. Но он немало времени провел в больницах и мог считать их своей территорией. Преимущество на его стороне. Остается только понять, в чем оно состоит.

Эф проскочил мимо застывших лифтов, потом остановился, пробежал назад тем же маршрутом, замер перед панелью управления газоснабжением. Аварийный кран, перекрывающий подачу газа на этаж. Эф сорвал пластиковый щиток, убедился, что заслонка открыта, и принялся молотить по конструкции, пока не услышал характерного шипения.

Затем он бросился к лестнице, поднялся на один этаж, побежал к панели управления подачей газа, раскурочил и ее. Он вернулся на лестницу и услышал, как кровососы наводняют здание. Делали они это молча – потому что голоса у них не было. До него доносилось только шлепанье мертвых босых ног по ступенькам.

Эф рискнул и поднялся еще на этаж, затем быстро разворотил панель и здесь. Он нажал кнопку вызова ближайшего лифта, но не стал ждать, вместо этого принялся искать служебные лифты, на которых санитары перевозили продукты и лежачих пациентов. Нашел их, нажал кнопку и замер в ожидании.

Адреналин выживания и погони зарядил его кровь – средство не менее действенное, чем любой искусственный стимулятор. Он понял, что именно такой эйфории искал в медикаментозных средствах. Чувствительность рецепторов удовольствия притупилась после многочисленных схваток, которые могли закончиться его смертью. Слишком часто испытывал он эйфорию, слишком часто настроение его падало ниже плинтуса.

Дверь лифта открылась, он вошел в кабину и нажал кнопку «П» – «подвал». Объявления предупреждали о важности сохранения врачебной тайны и необходимости мыть руки. С грязного постера Эфу улыбался ребенок. Он сосал леденец и подмигивал ему, подняв вверх большой палец. «ВСЕ БУДЕТ ТИП-ТОП», – сообщал печатный идиот. На постере был график педиатрических конференций, проходивших миллион лет назад. Эф засунул один меч назад в сумку; цифры этажей сменяли друг друга, приближаясь к «П». Потом свет внутри погас, кабинка дернулась и остановилась между этажами – заело. Такое развитие событий было катастрофой, но через несколько секунд кабинка дернулась и снова двинулась вниз. Как и все остальное, лифты требовали регулярного обслуживания, а потому доверяться этому средству передвижения не стоило… конечно, если у тебя был выбор.

Раздался звонок, и дверь наконец открылась. Эф вышел в служебное крыло больничного подвала. У стены, словно тележки в супермаркете в ожидании покупателей, сгрудились носилки с голыми матрасами. Гигантская тележка с парусиновым кузовом для подвоза белья в прачечную стояла под открытым концом желоба, выходящего из стены.

В углу на нескольких колесных платформах с длинными ручками жались друг к другу с десяток кислородных баллонов, выкрашенных в зеленый цвет. Эф быстро, насколько позволяло его усталое тело, затолкал баллоны во все три кабинки лифтов – по четыре в каждую. Он сдирал с них металлические колпачки, которыми молотил по соплам до утешительного шипения, свидетельствующего об утечке газа. Затем нажал кнопки верхнего этажа во всех кабинках, и все три двери закрылись.

Эф вытащил из своей сумки полупустую банку жидкости для розжига угля. Коробок со всепогодными спичками лежал где-то в кармане плаща. Дрожащими руками он перевернул тележку с бельем перед тремя лифтами, вывалив грязное тряпье на пол, потом со злобной радостью выдавил из полиэтиленовой банки горючую жидкость, чиркнул двумя спичками и бросил их на бельевую кипу, которая вспыхнула, издав жаркое «пых». Эф нажал кнопку вызова всех трех лифтов (они управлялись каждый отдельно с панели служебного помещения), а потом побежал прочь, как полоумный, пытаясь найти выход.

У зарешеченной двери Эф увидел большую панель управления с цветными трубками, вытащил из стеклянного шкафчика пожарный топор, который показался ему таким увесистым, таким большим. Он последовательно размолотил уплотнения всех трех подающих трубок, используя скорее вес топора, чем собственные иссякающие силы, и услышал свист газа. Потом толкнул дверь и оказался под моросящим дождем посреди раскисшей от дождя садовой площадки, обставленной скамейками. Неровные дорожки выходили на Франклин-Рузвельт-драйв и разбухшую Ист-Ривер. Почему-то в голову ему пришли строки из старого фильма «Молодой Франкенштейн»: «Могло быть хуже. Мог бы идти дождь». Эф фыркнул. Он смотрел это кино вместе с Заком. И потом много недель они цитировали друг другу самые ходовые словечки и реплики оттуда. «Там волк… Там за́мок».

Он очутился на заднем дворе больницы. Добежать до улицы времени не оставалось, и Эф понесся по маленькому саду, стараясь оставить здание как можно дальше позади. Добравшись до дальней границы сада, он увидел вампиров, забирающихся на высокую стену со стороны Рузвельт-драйв. Новые убийцы, отправленные Владыкой; над ними под дождем поднимался парок: высокая температура тела – следствие ускоренного метаболизма.

Эф подскочил к ним, каждую секунду ожидая, что здание за спиной взлетит на воздух. Он скинул нескольких вампиров со стены, те приземлились на ноги и руки, но немедленно выпрямились, как бессмертные в видеоигре. Эф побежал по стене к зданиям Медицинской школы Нью-Йоркского университета, стараясь как можно дальше уйти от «Бельвью». Прямо перед ним вампирская рука с длинными когтями уцепилась за край стены, появилась плешивая голова, сверкнули налитые кровью глаза. Эф упал на колени, сунул лезвие меча в разверстый рот стригоя, кончик вошел заднюю стенку глотки. Но Эф не пронзил его насквозь, не уничтожил. Серебряный клинок обжигал стригоя, не давая распахнуть челюсти и выпустить жало.

Вампир не мог пошевелиться. Его глаза в красном ободке смотрели на Эфа с мукой и смятением.

– Ты меня видишь? – спросил Эф.

Глаза стригоя никак не реагировали. Эф обращался не к нему, а через него – к Владыке.

– Ты видишь вот это?

Он повернул меч так, чтобы вампир невольно посмотрел на «Бельвью». Другие твари карабкались на стену, а кто-то уже выбегал из больницы, поняв, что Эфу удалось уйти. У него оставались считаные мгновения. Он опасался, что теракт сорвался, что газ нашел выход из здания.

Эф снова посмотрел на лицо вампира, словно на самого Владыку:

– Верни мне сына!

Не успел он произнести последнее слово, как здание взлетело на воздух, швырнув его вперед. Меч пронзил шею стригоя насквозь. Эф скатился со стены, не выпуская рукояти, клинок выскользнул изо рта вампира.

Эф приземлился на крышу брошенного автомобиля, одного из многих стоящих в проезде. Вампир рухнул рядом на дорогу. Вся сила удара при падении пришлась на бедро. Перекрывая звон в ушах, до Эфа донесся свистящий вопль, и он поднял голову навстречу черному дождю. Он увидел что-то похожее на ракету – оно мелькнуло в высоте, описало дугу и плюхнулось в реку. Кислородный баллон.

На асфальт обрушился град тяжеленных кирпичей. Осколки стекла сыпались под дождем, словно бриллианты. Эф укрыл голову курткой и соскользнул с помятой автомобильной крыши, стараясь не замечать боль в боку.

Только поднявшись, он увидел, что глубоко в голень ему вошли два осколка стекла. Он вытащил их – из ран хлынула кровь. И тут Эф услышал возбужденный всхлип…

В нескольких метрах от него на спине лежал оглушенный вампир, белая кровь сочилась из дыры в задней части шеи, но при запахе крови он все еще чувствовал волнение и голод. Кровь человека приглашала его отобедать.

Эф посмотрел на лицо твари, ухватил за вывернутый подбородок, заглянул в красные глаза, перевел взгляд на серебряное острие меча.

– Мне нужен мой сын, ты слышишь, сука?! – прокричал Эф.

В следующий миг яростным ударом он избавил стригоя от страданий, отделив голову от туловища и разорвав связь с Владыкой.

Прихрамывая, истекая кровью, он выпрямился.

– Зак… – пробормотал он. – Где ты?..

С этими словами он начал долгий путь домой.

Центральный парк

Замок Бельведер в северной оконечности озера в Центральном парке близ проезда, пересекающего парк в створе Семьдесят девятой улицы, был построен в стиле высокой викторианской готики и романского «каприза» Джейкобом Ри Моулдом и Калвертом Воксом, первыми архитекторами парка. Закария Гудвезер знал одно: замок выглядит жутковато и круто, и именно это всегда и притягивало мальчика. Средневековый (по его представлениям) замок в центре парка, в центре города. Ребенком он сочинял всякие истории про этот замок – будто бы тот на самом деле был гигантской крепостью, сооруженной крохотными троллями по заказу первого архитектора города, темного лорда по имени Бельведер, который обитал в подземелье глубоко под замковой скалой и наведывался в темную цитадель по ночам, чтобы присматривать за своими созданиями по всему парку.

Это случалось в те времена, когда Заку приходилось сочинять истории о сверхъестественном и небывалом. Когда приходилось грезить наяву, спасаясь от скуки современного мира.

Теперь его грезы стали реальностью. Его фантазии материализовались. Его мечты превратились в просьбы, которые воплощались в жизнь.

Он, уже юноша, стоял в открытых дверях замка и смотрел, как черный дождь сечет парк. Капли хлестали по переполненному Черепашьему пруду, прежде подернутому поблескивающей зеленой ряской, а теперь превратившемуся в грязную черную яму. Небо над головой затянули привычные уже зловещие тучи. Без синевы в небе не было и синевы в воде. На два часа какой-то зачаточный свет просачивался сквозь беспокойные тучи, видимость при этом улучшалась до такой степени, что он даже мог разглядеть крыши города вокруг и болото как на Дагобе,[2] в которое превратился парк. Солнечные батареи, питавшие фонари, не успевали за два светлых часа набрать энергии, чтобы освещать парк оставшиеся двадцать два часа тьмы, их свет ослаб вскоре после того, как вампиры вышли из своих подземных убежищ в сумерки дней.

За прошедший год Зак вырос, и вырос сильным, последние несколько месяцев его голос менялся, подбородок обрел решительные очертания, тело вытягивалось не по дням, а по часам. Крепкие ноги легко подняли его по ближайшей лестнице, худосочной металлической спирали, ведущей в Обсерваторию природы Генри Люса на втором этаже. Вдоль стен и на стеклянных стендах оставались скелеты животных, перья, птицы из папье-маше на фанерных деревьях. Центральный парк когда-то был лучшим местом в Соединенных Штатах для наблюдения за птицами, но изменение климата покончило с этим, вероятно, навсегда. В первые недели после землетрясений и извержений вулканов, спровоцированных разрушениями ядерных реакторов и взрывами боеголовок, темное небо, повисшее над землей, было переполнено птицами. Их крики и зовы не стихали всю ночь. Птицы гибли массово, крылатые трупики падали с небес вместе с черным градом. В воздухе царили такие же хаос и отчаяние, какие и среди людей на земле. Не стало теплых краев для перелета на зиму. Много дней земля была в буквальном смысле укрыта подрагивающими на ветру почерневшими крыльями. Праздник живота для крыс, которые жадно набросились на падаль. Мучительное чириканье оттеняло дробь падающего с небес града.

Но теперь парк, если не шел дождь, был тих и спокоен, рыба в его озерах вымерла. В грязи и слизи, покрывающих землю и дорожки, виднелись почерневшие кости и перья. По деревьям иногда прыгали облезлые белки, но их популяция сильно сократилась. Зак посмотрел в один из телескопов (он затолкал камень размером в четверть доллара в щель монетоприемника, телескоп теперь работал без денег), и поле его зрения растворилось в тумане и плотном дожде.

До прихода вампиров в замке располагалась метеорологическая станция. Бо́льшая часть оборудования осталась на чердаке островерхой башни и внутри огороженной площадки к югу от замка. Нью-йоркские радиостанции обычно начинали сообщения о погоде со слов: «Температура в Центральном парке…», а дальше следовала цифра, которую они получали из башни обсерватории. Стоял июль, а может быть, август, время, известное как «самое пекло», и наивысшая температура, какую видел на приборах Зак в один из особо мягких вечеров, составляла шестьдесят один по Фаренгейту, или шестнадцать по Цельсию.

Зак родился в августе. В одном из кабинетов висел календарь двухлетней давности, и он теперь жалел, что не вел счет уходящих дней аккуратнее. Сколько ему сейчас – тринадцать? Вроде бы. Он решил, что так и есть. Формально он стал тинейджером.

Зак все еще помнил (хотя и смутно) те времена, когда отец в один солнечный день привел его в здешний зоопарк. Они пришли на выставку, потом поели фруктовое мороженое на каменной стене, с которой открывался вид на метеорологическое оборудование. Зак помнил, что рассказал тогда отцу, как ребята в школе иногда отпускают шутки насчет его фамилии и говорят, что Зак, когда вырастет, непременно станет метеорологом.[3]

«А кем ты хочешь стать?» – спросил отец.

«Смотрителем в зоопарке, – ответил Зак. – И еще, может, мотогонщиком».

«Неплохо», – похвалил отец, и они бросили пустые стаканчики в мусорную корзину, а потом отправились на представление.

А в конце того дня, прекрасно проведя время, отец и сын дали себе зарок повторить экскурсию. Но у них так и не получилось. Как и многие обещания в истории Зака и Эфа, это осталось невыполненным.

Вспоминать об этом было все равно что воскрешать в памяти старый сон, которого он, может, никогда и не видел. Его отец давно исчез, погиб вместе с профессором Сетракяном и остальными. Изредка Зак слышал доносящиеся из города взрывы, видел густое облако дыма или пыли, поднимающееся навстречу дождю, и тогда задавался вопросами. Видимо, остались еще люди, сопротивлявшиеся неизбежному. Это наводило Зака на воспоминания о енотах, не дававших покоя его семье однажды во время рождественских каникул, – они расшвыривали мусор, как бы прочно ни запирал отец бачок. Вот и взрывы в городе что-то вроде этого, думал он. Досадное неудобство, не более.

Зак оставил заплесневевший экспонат и спустился по лестнице. Владыка выделил ему комнату, и Зак сделал из нее подобие своей спальни в их старом доме. Вот только в его старой спальне не было видеоэкрана во всю стену, взятого из офиса кабельного телевидения на Таймс-сквер. Не было у него прежде и вендингового автомата, не было целых стеллажей из книжного магазина с комиксами. Зак пнул игровой контроллер, оставленный на полу, и упал в одно из шикарных кожаных кресел со стадиона «Янки» – из тех, что располагались за бейсбольной базой. Иногда привозили ребят поиграть с ним, или же он играл с ними в онлайне на специальном сервере – и всегда выигрывал. Все остальные потеряли навык. Постоянно выигрывать тоже надоедало, в особенности когда новые игры не выпускали.

Поначалу ему было страшно в замке. Он знал все истории, которые рассказывали про Владыку. Он ждал, что его обратят в вампира, как маму, но этого так и не случилось. Почему? Ему так и не объяснили; впрочем, он и не спрашивал. Он был гостем и, единственный человек здесь, стал кем-то вроде знаменитости. За два года, что Зак пребывал в качестве гостя Владыки, ни один другой невампир не был допущен в Бельведер или хотя бы в его окрестности. То, что сначала казалось похищением, позднее, со временем, стало казаться отбором. Чем-то вроде призвания. Словно для него в этом новом мире оставили специальное место.

Зака выбрали из множества таких же людей. Он не знал почему. Он знал одно: существо, предоставившее ему такие привилегии, было абсолютным властелином нового мира. И по какой-то причине Зак был нужен ему.

Истории, что слышал Зак (о страшном гиганте, безжалостном убийце, воплощении зла), оказались явным преувеличением. Прежде всего, Владыка был среднего для взрослого человека роста. А для твари столь древней он выглядел довольно моложаво. Черные глаза смотрели пронзительно, Зак видел, как они могут навевать ужас на того, кто попал в немилость. Но за ними проступали (для того, кому повезло и кто мог, как Зак, заглянуть в них) глубина и темнота, недоступная человеческому пониманию; мудрость, уходящая в глубь времен; разум, соединенный с более высоким уровнем бытия. Владыка был вождем громадного клана вампиров города и всего мира, армии существ, которые отвечали на его телепатический зов, посылаемый с замкового трона в заболоченном центре Нью-Йорка.

Повелитель владел магией. Пусть дьявольской магией, но другой Зак не знал. Добро и зло стали расплывчатыми понятиями. Мир изменился. Ночь обернулась днем. То, что было низом, стало верхом. Король вампиров являл собой свидетельство того, что высшие силы существуют. Сверхчеловеческие. Божественные. Его могущество было чрезвычайно.

Взять, например, астму Зака. Воздух в новом климате крайне испортился из-за застоя, повышенного содержания озона и рециркуляции взвешенных частиц. При плотном облачном покрывале, словно грязное одеяло все прижимавшем к земле, метеорологические условия и океанические ветра были не в силах освежить городские воздушные потоки. Нарастала плесень, и в воздухе летали споры.

Но с Заком все было в порядке. Даже лучше того – легкие его очистились, и он дышал теперь без хрипов и сипения. Да что говорить, за все время пребывания при Владыке у него не случилось ни одного приступа астмы. Он уже два года не пользовался ингалятором, потому что больше не нуждался в нем.

Его дыхательная система полностью зависела от вещества гораздо более эффективного, чем альбутерол и преднизон. Великолепная белая капелька крови Владыки (для внутреннего употребления раз в неделю вампир прокалывал свой палец над высунутым алчущим языком Зака) очищала легкие юноши, позволяла ему дышать свободно.

То, что поначалу представлялось жутким и отвратительным, теперь стало казаться божественным даром: молочно-белая кровь со слабым электрозарядом, с привкусом меди и горячей камфары. Горькое лекарство, но его воздействие было настоящим чудом. Любой человек, страдающий от астмы, отдал бы все на свете, чтобы больше не чувствовать удушающую панику астматического приступа.

Потребление крови не превратило Зака в вампира. Владыка принимал меры, чтобы кровяные черви не попадали на язык. Его единственным желанием было видеть Зака здоровым и счастливым. И в то же время истинная причина близости Зака к повелителю и восхищения им состояла не во власти, которой тот обладал, а скорее во власти, которой тот делился. Зак был явно особенным. Он был другим, возвышенным среди людей. Владыка выделял его из всех, жаловал его вниманием. Владыка подружился (за отсутствием термина получше) с ним.

Вот взять зоопарк. Узнав, что повелитель собирается закрыть его навсегда, Зак стал возражать. И тогда Владыка сказал, что пощадит его, передаст весь зоопарк в распоряжение мальчика, но при одном условии – заботиться о нем будет сам Зак. Должен будет кормить животных, чистить клетки – все сам. Зак схватился за эту возможность, и зоопарк Центрального парка стал принадлежать ему. Вот так. (Ему предлагали и карусель, но карусели – они для детишек, и Зак помог разобрать их.) Владыка умел делать подарки, как настоящий джинн.

Зак, конечно, не понимал, сколько труда потребует от него этот зоопарк, но старался изо всех сил. Изменившаяся атмосфера быстро погубила некоторых животных, включая малую панду и большинство птиц, что только облегчило задачу. Поскольку никто его не подгонял, Зак все реже кормил зверей. Его зачаровывало убийство одного животного другим, как млекопитающих, так и рептилий. Большой снежный барс был его любимчиком, но Зак и боялся его больше всех. А потому кормил барса регулярно: поначалу большими шматами мяса – их через день привозил грузовичок. Один раз привезли живую козу. Зак завел ее в клетку и смотрел из-за дерева, как барс подбирается к жертве. Потом привезли овцу. Потом олененка.

Но время шло, и зоопарк приходил в запустение. В клетках скопился помет, а Заку надоело его вычищать. По прошествии нескольких месяцев он стал страшиться зоопарка и все больше пренебрегать своими обязанностями. Ночами он слышал вой животных, но снежный барс молчал.

Прошло больше полугода, и Зак пришел к Владыке сказать, что не справляется с работой.

Тогда зоопарк закроется, а животных уничтожат.

– Я не хочу, чтобы их уничтожали. Я просто… не хочу больше заботиться о них. Вы могли бы поручить это кому-нибудь из своих, они никогда не станут жаловаться.

Ты хочешь, чтобы я его содержал только для твоего удовольствия?

– Да. – Зак просил о вещах еще более необычных и никогда не знал отказа. – А почему нет?

При одном условии.

– Каком?

Я видел тебя с барсом.

– Да?

Видел, как ты кормишь его животными: он подкрадывался и пожирал их. Тебя влекут его проворство и красота. Но его сила пугает тебя.

– Пожалуй.

И еще я видел, как ты моришь голодом других зверей

– Их слишком много, я не успеваю… – возразил было Зак.

Я видел, как ты стравливаешь их. Вполне естественное любопытство. Смотреть, как слабые ведут себя в состоянии стресса. Захватывающее занятие? Смотреть, как они борются за жизнь…

Зак не знал, признавать ему это или нет.

Эти животные твои – делай с ними что хочешь. Включая барса. Ты убираешь его клетку, ты кормишь его по собственному усмотрению. Ты не должен его бояться.

– Ну… я и не боюсь. Правда.

Тогда… почему бы тебе не убить его?

– Что?

Ты никогда не представлял, что будешь чувствовать, убивая такое животное?

– Убить его? Убить снежного барса?

Тебе наскучило ухаживать за животными в зоопарке, потому что это неестественное, искусственное занятие. У тебя правильные инстинкты, а метод ошибочный. Ты хочешь владеть примитивными существами. Но они не предназначены для содержания. В них слишком много силы. Слишком много гордости. Есть единственный способ по-настоящему завладеть животным. По-настоящему присвоить его.

– Убить.

Докажи, что способен на это, и я вознагражу тебя – твой зоопарк возродится, зверей будут кормить, за ними будут ухаживать, и ты избавишься от всех забот

– Я… я не могу.

Потому что он красивый или потому что ты его боишься?

– Просто… не могу.

Я всегда отказывал тебе лишь в одном. Помнишь, о чем ты просил, а я не давал тебе?

– О заряженной винтовке.

Я прикажу, чтобы для тебя наготове держали винтовку в зоопарке. Решение остается за тобой… Я хочу, чтобы ты определился.

На следующий день Зак пошел в зоопарк, просто чтобы подержать в руках заряженную винтовку. Он нашел ее у входа на столе под зонтом – небольшая новенькая винтовка с прикладом из амбрового дерева, амортизирующим затыльником и оптическим прицелом. Весила она всего полтора килограмма. Он осторожно пронес ее по зоопарку, наводя на разные цели. Он хотел пострелять, но не знал, сколько внутри патронов. Винтовка была однозарядная, и он не был абсолютно уверен, что сможет ее перезарядить, даже если ему дадут патроны. Зак прицелился в табличку с надписью «ТУАЛЕТЫ» и прикоснулся к спусковому крючку – даже не нажал, но винтовка прыгнула в руках. Приклад ударил в плечо, отдача отбросила юношу назад. Раздался громкий выстрел. Зак охнул, увидев дымок, выходящий из ствола, потом посмотрел на табличку: между буквами «у» и «а» зияла дыра.

Следующие несколько дней Зак тренировался в точности стрельбы, выбрав в качестве целей изящных и причудливых бронзовых животных на часах Делакорта.[4] Часы все еще каждые полчаса играли мелодии. Фигуры двигались по кругу, и Зак прицелился в бегемота со скрипкой. Первые два заряда вообще никуда не попали, а третий угодил в козу с дудками. Зак с разочарованием перезарядил винтовку и, усевшись на скамейку неподалеку от часов, стал ждать следующего круга, но задремал под звуки далеких сирен. Колокола разбудили его тридцать минут спустя. На этот раз он целился с учетом движения, а не прямо в выбранное животное. Три выстрела в бегемота – он отчетливо слышал, как рикошетят пули от бронзы. Два дня спустя коза потеряла кончик одной из своих дудок, а пингвин – часть барабанной палочки. Теперь Заку удавалось поражать фигуры быстро и точно. Он чувствовал, что готов.

Обиталище снежного барса состояло из водопада и леска, в котором березы перемежались бамбуком, и все это под натянутой высоко сеткой из нержавеющей стали. Площадка резко уходила вверх, в склон были вделаны похожие на туннели трубы, которые вели в смотровую зону и заканчивались окнами.

Барс стоял на скале и смотрел на Зака – появление мальчика у него ассоциировалось с кормежкой. От черного дождя шкура самки потемнела, но вид она сохраняла величественный. Оттолкнувшись всеми четырьмя лапами, она при желании – например, преследуя дичь – могла прыгнуть на двенадцать или пятнадцать метров.

Она сошла со скалы, описала круг. Выстрелы насторожили зверя. Почему Владыка хотел, чтобы Зак убил ее? Какой цели послужит ее смерть? Это походило на жертвоприношение, словно Зака просили убить храбрейшее животное ради спасения остальных.

Мальчик был потрясен, увидев, что барс в несколько прыжков приблизился к сетке и обнажил зубы. Голодный зверь разочаровался: появление человека не сопровождалось запахом еды, к тому же его встревожил выстрел, хотя Заку казалось, будто дело не только в этом. Он отпрыгнул назад, но потом твердо встал на ноги и прицелился в барса в ответ на его низкое устрашающее рычание. Самка описала небольшой круг, ни на секунду не сводя глаз с Зака. Она была ненасытна, и Зак понимал, что она будет есть и есть, а если корм закончится, она без малейших угрызений совести вцепится зубами в руку, которая кормила ее. Если понадобится – оторвет и ее. Бросится в атаку.

Владыка был прав. Зак боялся этого зверя. И не без оснований. Но кто здесь кто – кто из них главнее? Разве Зак не работал на нее много месяцев, не кормил ее? Он принадлежал ей в той же мере, в какой она принадлежала ему. И вдруг, держа винтовку в руках, он понял, что это несправедливо.

Он ненавидел ее за самоуверенность, за силу воли. Мальчик обошел вольер, снежный барс следовал за ним по другую сторону сетки. Зак вошел на площадку «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», откуда кормили зверя, посмотрел в оконце над дверкой, через которую бросал мясо или запускал живность. Глубокое дыхание Зака, казалось, заполнило все помещение. Он нырнул в опускную дверь, и она захлопнулась за ним.

До этого Зак никогда не заходил в вольер барсов, теперь он поднял голову, посмотрел на высокий сеточный навес. На земле перед ним лежали обглоданные кости – остатки пиршеств.

Ему вдруг пришла в голову фантазия – войти в лесок и найти барса, посмотреть ему в глаза, прежде чем решить, убивать или нет. Но хлопок двери звучал как приглашение к обеду, и зверь тут же, крадучись, вышел из-за камня, специально расположенного так, чтобы скрыть зону кормежки от посетителей.

Самка резко остановилась, удивленная появлением Зака на площадке. На сей раз между ними не было стальной сетки. Она опустила голову, словно пытаясь переварить такой неожиданный поворот событий, и тут Зак понял, что совершил страшную ошибку. Он, не целясь, приставил приклад к плечу и нажал на спусковой крючок. Ничего. Он нажал снова – безрезультатно.

Мальчик передернул затвор – назад-вперед. Нажал спусковой крючок – и винтовка прыгнула в его руках. Он снова лихорадочно передернул затвор, спустил курок, до ушей дошел только звук выстрела, оглушивший его. Снова рука передернула затвор, снова палец нажал на крючок – винтовка прыгнула. Еще раз – холостой щелчок. Еще раз – патронник пуст.

И только теперь Зак понял, что барс лежит перед ним. Он подошел к животному, увидел кровавые пятна, расползающиеся по шкуре. Глаза зверя были закрыты, мощные лапы замерли.

Зак забрался на камень и сел там, положив на колени разряженную винтовку. Эмоции переполняли его – он вдруг затрясся в рыданиях. Он чувствовал себя одновременно победителем и побежденным. Он увидел зоопарк из клетки. Начался дождь.

После этого происшествия жизнь Зака изменилась. В магазин винтовки помещалось всего четыре патрона, и на протяжении какого-то времени он каждый день возвращался в свой зоопарк, чтобы потренироваться в прицельной стрельбе по табличкам-указателям, скамейкам, веткам. Он больше рисковал. Ездил на внедорожном мотоцикле по дорожкам парка, прежде принадлежавшим бегунам трусцой, раз за разом крутился вокруг Большого луга, сворачивал на пустые проезды Центрального парка, проезжал мимо разложившихся останков, висящих на фонарях, мимо кремационных костров. По вечерам Зак ездил с выключенными огнями. Это возбуждало, добавляло остроты – настоящее приключение. Он был под защитой Владыки и не чувствовал ни малейшего страха.

Но что он чувствовал, так это присутствие матери. Связь между ними, которая, казалось, окрепла после ее обращения, теперь начала блекнуть. Существо, бывшее Келли Гудвезер, теперь мало чем походило на его мать. Безволосая кожа на ее голове покрылась слоем грязи, бескровные губы утончились. Мягкие хрящи ее носа и ушей превратились в рудиментарные бугорки. С шеи свисала большая несимметричная кожная складка, а зачаточная алая бородка раскачивалась, когда она поворачивала голову. Груди усохли, туловище спереди уплощилось, руки и ноги покрылись коркой грязи, такой плотной, что ни один ливень не мог ее смыть. Почерневшие зрачки Келли плавали в безжизненных темно-красных глазных яблоках, по большей части безжизненных… оживали они только тогда, когда (может быть, это происходило только в воображении Зака) в них появлялся огонек узнавания, напоминавший ту женщину, какой она когда-то была. Не эмоция, не выражение, а некая тень, скользившая по ее лицу и скорее лишь слегка маскировавшая вампирскую природу, чем проявлявшая прежнюю человеческую сущность. Скоротечные мгновения, которые со временем случались все реже… но их было достаточно. Его мать в большей степени психологически, чем физически, оставалась на периферии его новой жизни.

Зак, скучая, нажал рукоятку вендинговой машины, и в желобок упал батончик «Милки вей». Жуя шоколадку, он поднялся этажом выше. Зак вышел наружу, размышляя, что бы ему еще такое учинить. И, словно прочтя его мысли, мать вскарабкалась по неровному скалистому основанию, служившему фундаментом замка. Она сделала это с кошачьей сноровкой, поднялась по мокрой сланцевой поверхности, казалось, без всяких усилий. Ее босые ноги и пальцы с отросшими когтями перемещались с опоры на опору, словно она поднималась этим путем тысячу раз. Добравшись до верха, вампирша перепрыгнула на дорожку; следом за ней, скача туда-сюда на четвереньках, появились два похожих на пауков «щупальца».

Когда они приблизились, Зак, который стоял в дверях, но не вышел под дождь, даже сквозь слой грязи увидел, что ее шейная бородка налилась, увеличилась и покраснела. Это означало, что она недавно кормилась.

– Хорошо пообедала, ма? – с отвращением спросил он.

Пугало, прежде бывшее его матерью, смотрело пустыми глазами. Каждый раз, видя ее, Зак чувствовал одни и те же противоречивые позывы: отвращение и любовь. Она могла часами ходить следом, иногда удаляясь на почтительное расстояние, как осторожный волк. Однажды он протянул руку, чтобы погладить ее волосы, а потом беззвучно заплакал.

Келли вошла в замок, даже не посмотрев в сторону Зака. Ее мокрые ноги, грязные ладони и ступни «щупалец» нанесли новый слой нечистот на каменный пол. На короткое мгновение Зак увидел лицо матери, хотя и искаженное вампирской мутацией. Но в то же мгновение иллюзия рассеялась, воспоминание было загажено ни на миг не исчезавшим чудовищем, которое он не мог не любить. Остальные, кого он знал в прошлой жизни, исчезли. Это все, что осталось у Зака: сломанная кукла для компании.

Мальчик почувствовал, как тепло наполнило помещение. По замку прошел сквозняк, словно поднятый каким-то стремительным движением. Владыка вернулся, его голос зазвучал в голове Зака. Тот посмотрел на мать, поднимавшуюся вверх по лестнице, и двинулся следом – хотелось узнать, что тут намечается.

Владыка

Когда-то Владыка слышал голос Господа. Когда-то таил его в себе. В некоторой степени вампир сохранил слабое подобие того состояния благодати. В конечном счете Владыка был существом с одним разумом и множеством глаз, он мог видеть все одновременно, анализировать информацию, воспринимать множество голосов своих подданных. И, как и голос Бога, голос Владыки был исполнен согласованности и противоречий, в нем сосуществовали легкий ветерок и ураган, баюканье и гром, взлет и падение, сумерки и рассвет…

Но беспредельный глас Божий охватывал все – не землю, не континенты, а мир целиком. Владыка же мог только чувствовать, но не осмысливать это, тогда как в начале времен обладал такой способностью.

«Вот что значит впасть в немилость…» – в миллионный раз думал он.

Как бы там ни было, Владыка посредством своего расплода озирал всю планету. Множество источников информации и один центральный разум. Мозг Владыки накрыл наблюдательной сетью весь земной шар. Сжал тысячепалую планету в кулак.

Только что Гудвезер, взорвав здание больницы, уничтожил семнадцать его рабов. Что ж, семнадцать потеряно, но их число вскоре восстановится – сохранение баланса инфицированных и необращенных имело для Владыки первостепенное значение.

«Щупальца» остались прочесывать близлежащие кварталы в поисках беглого доктора, искать его ментальный след. Пока что ничего не обнаружили. В конечном счете победа была обеспечена, великий шахматный матч завершился, вот только противник никак не хотел признать поражение – вынуждал Владыку гоняться за последней фигурой по всей доске.

Но последняя фигура на самом деле не Гудвезер, а «Окцидо люмен», единственное сохранившееся издание проклятого текста. Мало того что в книге подробно рассказывается о таинственном появлении на свет Владыки и Патриархов, там также имеется инструкция по его, Владыки, уничтожению (то есть указывается место его происхождения), нужно только знать, где искать.

К счастью, нынешний владелец книги – безграмотное животное. Фолиант похитил на аукционе старый профессор Авраам Сетракян, который в то время был единственным человеком на земле, владевшим необходимыми знаниями для расшифровки книги и ее сокровенных тайн. Но у старика-профессора не хватило времени прочесть «Люмен» – Сетракян умер. И за короткие мгновения телепатической связи между Владыкой и Сетракяном (за те драгоценные секунды между обращением старого профессора и его уничтожением) вампир их общим разумом познал все то, что профессор успел почерпнуть из книги с серебряными накладками.

Все – но этого было недостаточно. Место происхождения Владыки (так называемое Черное урочище) в момент обращения профессора оставалось ему неизвестно. Эта досаждало вампиру, но еще доказывало, что сплоченной группе его врагов оно тоже не известно. Сетракян единственный среди людей владел уникальными знаниями по фольклору и истории черных кланов, и эти знания, как пламя задутой свечи, погасли вместе с ним. Вампир был уверен, что даже с проклятой книгой в руках последователи Сетракяна не смогут раскрыть тайну «Люмена». Но координаты были необходимы и самому Владыке, чтобы гарантировать себе безопасность на веки вечные. Только глупец оставляет важные вещи на волю случая.

В миг обладания, этого беспримерного ментального единства с Сетракяном, Владыка узнал о соратниках старого профессора. Василий Фет, украинец. Нора Мартинес и Августин Элисальде.

Но самым важным был тот, с кем он уже успел познакомиться: доктор Эфраим Гудвезер. Владыка не предполагал, что Сетракян считал эпидемиолога сильнейшим звеном среди заговорщиков, и, узнав это, удивился. Даже притом, что у Гудвезера было немало уязвимых мест (его характер, потеря бывшей жены и сына), Сетракян считал, что растлить его абсолютно невозможно.

Удивление Владыке не было чуждо; если существуешь веками, мрачные открытия для тебя не новость, но это не давало вампиру покоя. Как такое возможно? Вампир неохотно признавал, что высоко оценивает мнение Сетракяна как человека. Аналогично случаю с «Люменом» интерес Владыки к Гудвезеру проявился просто как некий раздражающий фактор.

Этот фактор превратился в наваждение.

Наваждение стало теперь одержимостью. Все люди в конечном счете сдались. Иногда, чтобы их сломить, требовались минуты, иногда дни, иногда десятилетия, но Владыка неизменно побеждал. Это была партия на выносливость. Временны́е возможности вампира были гораздо шире, чем у любого из людей, его мозг – гораздо изощреннее, к тому же он не знал ни надежд, ни заблуждений.

Именно эти мысли и привели Владыку к сыну Гудвезера. Именно по этой причине Владыка не обратил мальчика. По этой причине Владыка снимал астматические симптомы в легких Зака, жертвуя раз в неделю капелькой-другой своей драгоценной крови. Это имело и некоторый побочный эффект: позволяло заглядывать в теплый и пластичный разум Зака.

Мальчик чувствовал силу вампира, и тот пользовался этим, чтобы интеллектуально подчинить ребенка. Он опровергал его наивные мысли о божественном. Когда прошли страх и отвращение, Зак с помощью Владыки стал ощущать восхищение и уважение. Те назойливые чувства, что он испытывал к отцу, съежились, как опухоль после облучения. Юный разум был податлив, как тесто, и вампир продолжал его месить.

Готовить его. Чтобы сознание, перебродив, начало подниматься.

Обычно Владыка ставил подобные цели в конце процесса растления. Но здесь у него появилась редкая возможность поучаствовать в растлении сына и некоего суррогата того, кто пользовался репутацией нерастлеваемого. Вампир мог ощутить это падение непосредственно через мальчика благодаря кровным узам. Владыка чувствовал конфликт, что переживал Зак в истории со снежным барсом, чувствовал его страх, его радость. Никогда прежде у Владыки не возникало желания подарить кому-либо жизнь, никогда прежде не хотел он, чтобы кто-то оставался необращенным. Вампир уже решил для себя, что тело мальчика будет следующим, в которое он переселится. К такой судьбе он и готовил Закарию. По своему опыту он знал, что не стоит переселяться в тело моложе тринадцати лет. С физической точки зрения преимущества включали бьющую через край энергию, подвижные суставы, упругие мышцы, почти не требовавшие ухода. Но недостатки тоже имели место: ты переселялся в более слабое тело, структурно хрупкое, имеющее ограниченную силу. И хотя огромные размеры и сила не требовались теперь Владыке (как это было в случае с Сарду, в гигантском теле которого он проделал путь до Нью-Йорка и сбросил как старую кожу, после того как его отравил Сетракян), не требовалась ему и чрезвычайная физическая привлекательность и соблазнительность, как в случае с Боливаром. Это подождет… На будущее Владыка искал только одного – удобства.

Он мог видеть себя глазами Закарии, и это было весьма поучительно. Плоть Боливара неплохо служила Владыке, и он с интересом отмечал, что мальчик реагирует на его внешность. Ведь Боливар представлял собой привлекательную личность. Артист. Звезда. А это в сочетании с темными талантами Владыки действовало на мальчишку безотказно.

То же самое работало и в отношении Владыки, который ловил себя на том, что говорит с Закарией не с высоты своего положения, а как старший с младшим. Подобный диалог был ему в диковинку. На протяжении многих веков он общался с самыми жестокими и безжалостными душами. Соглашался с ними, подчинял своей воле. В том, что касалось жестокости, он не имел себе равных.

Но энергия Зака была чистой, его существо имело сходство с существом отца. Идеальный объект для изучения и растления. Все это усиливало любопытство Владыки в отношении молодого Гудвезера. Вампир за многие века довел до совершенства методику чтения человеческих мыслей не только в невербальной коммуникации (известной под названием «молчу»), но даже и при ее отсутствии. Специалисты по поведению могут предчувствовать или обнаруживать ложь по набору микрожестов. Владыка умел предчувствовать ложь за два мгновения до ее формирования. Не то чтобы это заботило его с нравственной точки зрения, но обнаружить истину или ложь в договоренности было для него жизненно важно. Это означало доступ или его отсутствие – сотрудничество или опасность. Люди для вампира были насекомыми, а он – энтомологом, живущим среди них. Энтомология утратила всякую притягательность для Владыки тысячи лет назад, но сейчас интерес к ней вновь проснулся. Чем больше пытался утаить от него Закария Гудвезер, тем больше удавалось ему выуживать из него, а юноша даже не подозревал, что сообщает собеседнику все, что тому нужно знать. Через молодого Гудвезера Владыка собирал сведения об Эфраиме. Забавное имя. Второй сын Иосифа и Асенефы, женщины, которую когда-то посетил ангел. Эфраим, известный только своими детьми, сгинувшими в библейских текстах без всякого смысла и цели. Вампир улыбнулся.

Таким образом, поиски продолжались на двух фронтах: Владыка искал «Люмен» с серебряными накладками, скрывавший тайну Черного урочища, а еще искал Эфраима Гудвезера.

Владыке не раз приходило в голову, что он обнаружит то и другое одновременно.

Он был убежден, что Черное урочище находится где-то поблизости. Все указывало на это, все улики вели сюда. Пророчество, которое заставило его пересечь океан. И в то же время рабы вели раскопки в разных отдаленных частях света – не обнаружится ли там что-нибудь. Делать это вынуждала его избыточная осторожность.

Черные скалы Негрила. Горный хребет Черные холмы в Южной Дакоте. Нефтяные поля в городе Пуант-Нуар[5] на западном побережье Республики Конго.

Тем временем Владыка почти добился полного уничтожения ядерного оружия. Немедленно и повсеместно подчинив себе вооруженные силы путем прямого распространения вампиризма среди солдат и офицерства, он теперь имел доступ к арсеналам во всем мире. Полный захват и уничтожение оружия государств-изгоев, включая так называемые неподконтрольные ядерные боеприпасы, потребует еще некоторого времени, но конец уже близок.

Владыка оглядел каждый уголок своей планетарной фермы и остался доволен.

Он взял трость Сетракяна с рукоятью в виде волчьей головы – ту самую, что всегда носил при себе охотник за вампирами. Когда-то эта трость принадлежала Сарду, а впоследствии была переделана и оснащена потайным серебряным клинком. Теперь эта трость была обычным трофеем, символом победы Владыки. Столь малое количество серебра не беспокоило вампира, хотя он и избегал прикасаться к волчьей голове.

Владыка принес трость в башню замка – в самую высокую точку парка – и вышел под маслянистый дождь. За хилыми верхними ветвями голых деревьев сквозь густую дымку тумана и загрязненный воздух виднелись грязно-серые здания, Ист-Сайд и Вест-Сайд. В мерцающем изображении тепловидения перед ним представали тысячи и тысячи пустых окон, похожих на холодные мертвые глаза мертвых свидетелей. Над ним баламутилось черное небо, проливая грязь на побежденный город.

Внизу, образуя дугу вокруг скального фундамента, стояли охранники замка числом в двадцать. За ними в ответ на телепатический зов Владыки на Большом лугу площадью в пятьдесят пять акров собралось целое море вампиров, каждый смотрел в его сторону черными лунами глаз.

Ни радостных криков. Ни приветствия. Ни ликования. Тихое, спокойное собрание, безмолвная армия, ждущая его приказа.

Рядом появилась Келли Гудвезер, а следом за ней мальчик. Вампиршу он вызвал, а мальчик пришел из чистого любопытства.

Приказ Владыки доходил до всех вампиров.

Гудвезер.

На зов повелителя никто не отозвался. Ответом будет действие. Придет время, и он убьет Гудвезера – сначала его душу, потом тело. Невыносимые страдания – вот что ждет человечишку.

Уж он об этом позаботится.

Остров Рузвельта

До того как на острове Рузвельта в конце ХХ века появились жилые кварталы, здесь размещалось городское исправительное учреждение, психиатрическая клиника, больница для зараженных оспой. Среди населения это место прежде было известно под названием «Социальный остров».

Остров Рузвельта всегда был пристанищем для нью-йоркских изгоев. Каким теперь стал и Фет.

Он решил, что лучше поселиться в изоляции на этом узком клочке суши длиной в три километра посреди Ист-Ривер, чем в уничтоженном вампирами городе или его зараженных пригородах. Жить в оккупированном Нью-Йорке ему было невыносимо. Страдающим водобоязнью стригоям этот спутник Манхэттена был ни к чему, а потому вскоре после захвата города они очистили остров от всех жителей, а дома сожгли. Подвесная канатная дорога к трамваю на Пятьдесят девятой улице была перерезана, мост на остров в район вокзала в Куинсе уничтожен. Под рекой проходила ветка F метрополитена, но станцию на острове надежно замуровали.

Правда, Фет знал иной путь из подводного туннеля в географический центр острова. Вспомогательный туннель, проложенный для обслуживания пневматического трубопровода уникальной островной системы сбора и утилизации мусора. Бо́льшая часть острова, включая и ныне разрушенные многоэтажки, из которых открывался великолепный вид на Манхэттен, лежала в руинах. Но Фет нашел несколько почти неповрежденных подземных квартир в роскошном комплексе, сооруженном вокруг Октагона, в прошлом главного здания психиатрической больницы. Там в укрытии руин он завалил ход на выгоревшие верхние этажи и соединил четыре подвальные квартиры. Водопроводные трубы и электрические кабели, проложенные под рекой, остались целы, и когда городские сети восстановили, у Фета появились электричество и питьевая вода.

В темноте дня контрабандисты высадили Фета с его русской ядерной бомбой на северной оконечности острова. Он извлек из схрона в больничном здании близ берега тележку из магазина строительных товаров и отвез бомбу, рюкзак и небольшой пенополистироловый охладитель в свое убежище.

Фет с нетерпением ждал встречи с Норой, у него даже голова кружилась от предвкушения. Так бывает, когда возвращаешься домой. К тому же она была единственным человеком, который знал, что он встречался с русскими, и потому он шел со своим грузом, как школьник, получивший отличную отметку и ждущий похвалы от родителей. Ощущение хорошо сделанного дела усиливалось предвкушением возбуждения и энтузиазма, с которыми встретит его Нора.

Но обугленная дверь, ведущая внутрь, в подвальное помещение, оказалась приоткрыта на пять-шесть сантиметров. Доктор Нора Мартинес никогда бы не совершила такой ошибки. Фет быстро вытащил меч из рюкзака. Ему нужно было закатить тележку внутрь, чтобы не оставлять под дождем. Он оставил ее в поврежденном пожаром холле и спустился по частично расплавившемуся лестничному пролету.

Василий открыл незапертую дверь и вошел. Его убежище не нуждалось в особых мерах безопасности, потому что было хорошо спрятано и потому что, кроме редких контрабандистов, рисковавших пройти вдоль побережья Манхэттена, ничья нога не ступала на остров.

Скромная кухня была пуста. Фет питался в основном снеками, украденными и накопленными после первых дней блокады, крекерами, батончиками мюсли, кексами «Литл Дебби», бисквитами «Твинки» – срок хранения всех этих продуктов либо истек, либо истекал, но, вопреки всеобщему убеждению, они оставались съедобными. Фет пытался ловить рыбу, но сажистая речная вода настолько кишела водорослями и насекомыми, что никакие способы обработки не могли обеззаразить добытую в такой грязи еду.

Проверив на скорую руку кладовки, он прошел по спальне. Его вполне устраивали матрасы на полу, пока мысль о том, что Нора может остаться на ночь, не заставила его отправиться на поиски кровати. Скромная ванная, где Фет держал дератизационное оборудование, которое забрал с витрины своего прежнего магазина в Флэтлендсе (он никак не мог расстаться с этими предметами, сохранившимися от его предыдущей профессии), была пуста.

Через дыру, пробитую кувалдой, Фет нырнул в соседнюю квартиру – свой кабинет. Здесь в комнате стояли книжные шкафы, картонные коробки с книгами и рукописями из библиотеки Сетракяна, а в центре расположился кожаный диван под низкой лампой для чтения.

На точке около двух часов этой оформленной в виде круга комнаты стояла фигура мощного сложения и ростом под два метра. Лицо его пряталось глубоко в капюшоне, но глаза выдавали природу: красные и пронзительные. В бледных руках незваный гость держал блокнот, исписанный Сетракяном.

Это был стригой. Но одетый. В брюках, ботинках и свитере с капюшоном.

Фет обвел взглядом комнату – нет ли где засады.

Я один.

Стригой вложил слова прямо в голову Фета, и тот снова посмотрел на блокнот в руках незнакомца. Для Василия наследие Сетракяна было неприкасаемо. Вампир вторгся в святилище и мог легко уничтожить все. Такая потеря стала бы катастрофой.

– Где Нора? – спросил Фет.

Он двинулся на стригоя, вынимая из ножен меч со всей скоростью, на какую способен человек его сложения. Но вампир легко увернулся и одновременно бросил его на пол. Василий зарычал от злости и попытался схватить противника, но, что бы он ни делал, стригой отвечал блоком и травмирующим приемом, обездвиживая Фета и причиняя ему боль.

Я пришел один. Вы, может быть, помните меня, мистер Фет?

И Фет вспомнил, хотя и смутно. Он вспомнил, что этот стригой как-то раз прижимал кончик копья к его шее в старой квартире высоко над Центральным парком.

– Вы из охотников. Личных телохранителей Патриархов.

Верно.

– Но вы не исчезли с остальными.

Как видите, не исчез.

– Как-то вас называли – Кви… не помню.

Квинлан.

Фет высвободил правую руку и попытался ухватить существо за подбородок, но его запястье в мгновение ока схватили и вывернули. На сей раз было больно. Очень больно.

Я могу выкрутить вам руку или сломать. Выбирайте. Но подумайте вот о чем. Если бы я желал вам смерти, вы бы уже были мертвы. За долгие века я служил разным хозяевам, сражался во многих войнах. Я служил императорам, королевам и наемникам. Я убил тысячи таких, как вы, и сотни вампиров, вышедших из подчинения. Мне от вас нужна всего лишь минута спокойствия. Мне нужно, чтобы вы меня выслушали. Если нападете снова, я вас тут же убью. Мы понимаем друг друга?

Фет кивнул. Мистер Квинлан отпустил его.

– Вы не умерли с Патриархами. Значит, вы – один из расплода Владыки…

Да. И нет.

– Угу. Очень удобно. Не возражаете, если я спрошу, как вы попали сюда?

Ваш друг Гус. Патриархи приказали мне рекрутировать его в качестве охотника.

– Я помню. Эта мера оказалась недостаточной и запоздалой, как выяснилось.

Фет оставался начеку. Все как-то не складывалось. Коварство Владыки сделало его чересчур подозрительным, но именно благодаря своей подозрительности Фет и оставался живым и необращенным вот уже два года.

Я хочу посмотреть «Окцидо люмен». Гус сказал, что вы способны мне помочь.

– Пошел ты, – рявкнул Фет. – Только через мой труп.

Как ему показалось, мистер Квинлан улыбнулся.

Мы преследуем одну цель. А я более искушен в том, что касается расшифровки книги и рукописей Сетракяна.

Стригой захлопнул блокнот старика – тот, который много раз перечитывал Фет.

– Интересно?

Вот уж правда. И поразительно точно. Профессор Сетракян был человеком ученым в той же мере, что и хитроумным.

– Он был мужик что надо. Тут нет сомнений.

Однажды мы с ним чуть не встретились. Километрах в тридцати к северу от Котки в Финляндии. Он как-то выследил меня. В то время я с подозрением относился к его намерениям, как вы можете себе представить. Задним умом понимаю, что он был бы великолепным собеседником за обедом.

– В отличие от еды, – сказал Фет, подумав, что ему стоит подвергнуть Квинлана быстрому испытанию. – Озриэль, верно? Так зовут Владыку?

Он указал на блокнот в руках Квинлана. Фет взял в путешествие копии нескольких страниц из «Люмена», чтобы изучать, как только выдастся свободная минута. На одной из этих страниц было изображение, на котором сосредоточился Сетракян, впервые заполучив книгу. Изображение архангела, Сетракян назвал его Озриэлем. Старый профессор нарисовал на этой странице алхимический символ из трех расположенных треугольником полумесяцев, вместе они образовали что-то вроде знака биологически опасного вещества.

– Старик называл Ози ангелом смерти.

Теперь его величают Ози?

– Прошу прощения. Это прозвище такое. Значит, именно Ози и стал Владыкой?

Отчасти да.

– Отчасти?

Фет опирался на меч, как на трость, серебряное острие оставило еще одну отметину в полу.

– Видите ли, у Сетракяна были бы к вам тысячи вопросов. А я – я даже не знаю, с чего начать.

Вы уже начали.

– Пожалуй. Черт, где вы были два года назад?

Мне нужно было закончить кое-какую работу. Сбор.

– Сбор чего?

Праха.

– Ясно, – кивнул Фет. – Это связано с Патриархами. Вы собирали их останки. В Старом Свете было три Патриарха.

Вы знаете больше, чем вам кажется.

– И все же этого мало. Понимаете, я сам только что вернулся из путешествия. Пытался выяснить, откуда взялся «Люмен». Тут тупик… Но зато мне попалось кое-что другое. Возможно, что-то важное.

Фет подумал о бомбе, а это навело его на мысль о возбуждении, которое он почувствовал, приближаясь к дому, и тут он вспомнил про Нору. Василий подошел к ноутбуку на столе, пробудил его от недельного сна, проверил зашифрованный чат. Никаких сообщений от Норы вот уже два дня.

– Мне нужно идти, – сказал он мистеру Квинлану. – У меня к вам много вопросов, но, возможно, случилось что-то непредвиденное. Я должен увидеть кое-кого. Полагаю, вы не собираетесь ждать меня здесь?

Нет. Я должен получить доступ к «Люмену». Эта книга, как небеса, написана на языке, вам недоступном. Если дадите ее мне… то в следующую нашу встречу я могу обещать вам план действий…

Фет испытал непреодолимый позыв поспешить, внезапное ощущение опасности.

– Я должен поговорить с остальными. Я один не могу принять такое решение.

Мистер Квинлан оставался неподвижен в полумраке.

Вы найдете меня через Гуса. Только знайте, у нас очень мало драгоценного времени. Если когда и возникала ситуация для решительных действий, то именно сейчас.

Первая интерлюдия

История мистера Квинлана

Сороковой год нашей эры, последний полный год царствования римского императора Гая Калигулы, был отмечен чрезвычайными проявлениями гордыни, жестокости и безумия. Император стал выходить на публику, облаченный в одежды одного из богов, а в различных документах той поры его называли Юпитером. Он приказал убрать головы со всех статуй богов и заменить скульптурными изображениями собственной головы. Он заставил сенаторов поклоняться ему, как богу во плоти. Одним из этих римских сенаторов был его конь Инцитат.

К императорскому дворцу на Палатине было пристроено крыло, соединяющее его с храмом, возведенным специально для поклонения Калигуле. При императорском дворе был раб, бледнолицый, темноволосый мальчик пятнадцати лет, призванный новым богом солнца по просьбе прорицателя, которого после этого никто больше не видел. Император дал ему имя Фракс.

Согласно легенде, Фракса обнаружили в заброшенной деревне в дикой глуши далеко на Востоке. В этих холодных краях обитали только варварские племена. Несмотря на невинную, хрупкую внешность, он имел репутацию существа крайне жестокого и коварного. Некоторые говорили, что он наделен пророческим даром; Калигула был очарован мальчиком. Фракса видели только по вечерам, обычно он сидел подле Калигулы, для человека столь молодого он пользовался огромным влиянием. Или же в одиночестве находился в храме, при лунном свете его бледная кожа светилась, как гипс. Фракс говорил на нескольких варварских языках и быстро освоил латынь и науки – его ненасытность к знаниям была сравнима разве что с его жестокостью. Он быстро приобрел в Риме зловещую репутацию, и это произошло в те времена, когда жестокость считалась не пороком, а лишь средством достижения успеха. Он давал Калигуле политические советы и с необыкновенной легкостью кому-то даровал милости императора, а кого-то лишал их. Не считаясь ни с чем, он настоятельно рекомендовал императору приобрести божественный статус. Их можно было увидеть вместе на трибунах Большого цирка, где они во время скачек болели за лошадей римских «зеленых» конюшен. Даже ходили слухи, что после проигрыша их команды именно Фракс предложил отравить лошадей из конюшен соперников.

Ни Калигула, ни Фракс не умели плавать, и именно Фракс толкнул императора на самое большое безрассудство его царствования – сооружение временного плавучего моста длиной более двух миль; мост состоял из кораблей, которые использовались как понтоны и соединяли портовый город Байи с портовым городом Поццуоли. Фракс отсутствовал, когда Калигула торжественно проскакал на коне Инцитате через залив Байи, облаченный в подлинный нагрудник Александра Македонского. Правда, потом говорили, что бывший раб по вечерам не раз пересекал залив по этому мосту, неизменно на носилках – их несли четыре раба в великолепных одеяниях, и двигалась эта нечестивая sedia gestatoria[6] под охраной десятка меченосцев.

Обычно раз в неделю Фраксу в его украшенные лепниной и золотом покои, располагавшиеся под храмом, приводили тщательно отобранных рабынь. Он требовал, чтобы все они были девственницами, абсолютно здоровыми и не старше девятнадцати лет. Для отбора в течение недели использовались крохотные тампоны с потом девушек. Перед полуночью седьмого дня прочная деревянная дверь запиралась изнутри.

Первое убийство происходило в центре помещения на зеленом мраморном пьедестале с барельефом, изображающим массу тел, которые корчатся в страхе, воздевают в мольбе к небесам взоры и руки. Два сточных лотка у основания направляли поток рабской крови в золотые чаши, инкрустированные рубинами и гранатами.

Фракс появлялся из прохода в одной набедренной повязке и тихим голосом приказывал рабыне подняться на пьедестал. И там он опустошал ее перед семью бронзовыми зеркалами, висящими на стенах, – проникнув в ее шею с помощью жала, он свирепо впивался в нее. Это опустошение было таким неожиданным, таким быстрым, что никто даже не успевал заметить, как обмякают вены под кожей рабыни, как в считаные секунды ее плоть теряет цвет. Жилистые руки Фракса с огромной силой умело держали туловище рабыни.

Насладившись паникой, он быстро атаковал следующую жертву, вкушал ее кровь и жестоко убивал. Затем следовала, третья, четвертая и так далее, пока не оставалась последняя, которая от ужаса уже совсем теряла голову. Последнее убийство было для Фракса самым сладким из всех. Оно давало насыщение.

Но как-то вечером зимой Фракс перед убийством последней рабыни вдруг остановился – он почувствовал дополнительную пульсацию в ее кровотоке. Он пощупал ее живот через тунику и обнаружил, что тот твердый и увеличенный. Убедившись, что она беременна, Фракс жестоким ударом сбил ее с ног, разбил до крови рот, потом пошел за золотым кинжалом, который лежал рядом с горой свежих фруктов. Его умело нацеленный в шею удар был отражен ее голой рукой – кинжал лишь задел мышцы и прошел в каких-то миллиметрах от сонной артерии. Фракс нанес было еще один удар, но девушка отбила и его. Несмотря на всю его ловкость и умение, он в этом противостоянии был в невыгодном положении – его подростковое тело еще не развилось в полной мере, оставалось слишком слабым, невзирая на отточенность движений.

После этого Владыка решил никогда больше не вселяться в тела моложе тринадцати лет.

Рабыня рыдала и умоляла пощадить ее и нерожденного ребенка, и все это время соблазнительная кровь сочилась из ее раны. Она взывала к своим богам. Но ее мольбы ничего не значили для вампира – они были всего лишь частью трапезы: шипением бекона на раскаленной сковородке.

В этот момент дворцовая стража принялась стучать в дверь. Им был отдан строгий приказ – никогда не прерывать еженедельную церемонию, и Владыка понимал, что, зная его склонность к жестокости, они ни за что не стали бы ломиться к нему, не имея на то веских оснований. Поэтому Владыка отпер дверь, впустил их, и они стали свидетелями жуткой сцены. Долгие месяцы службы во дворце приучили их к подобным жестокостям и извращениям. Они сообщили Фраксу, что на Калигулу совершено покушение, но он остался жив и теперь призывает его к себе.

Рабыню необходимо было убить, ее беременность прервать. Этого требовали правила. Но Владыка не хотел лишаться еженедельного удовольствия, а потому приказал страже охранять дверь до его возвращения.

Выяснилось, что так называемый заговор был всего лишь приступом императорской истерии, приведшим к убийству семи ни в чем неповинных гостей его оргии. Фракс вскоре вернулся в свои покои и обнаружил, что, пока он успокаивал бога солнца, центурионы с целью подавления несуществующего заговора зачистили территорию дворца, включая и храм. Беременная рабыня – зараженная, раненая – исчезла.

На рассвете Фракс убедил Калигулу отправить воинов в близлежащие города, чтобы те настигли рабыню и возвратили ее в храм. И хотя воины буквально прочесали местность, беглянку так и не нашли. Когда опустилась темнота, Фракс сам отправился на поиски женщины, но отпечаток, оставленный им в ее мозгу, был слабым, что объяснялось ее беременностью. В то время Владыке было всего несколько сотен лет, и он, случалось, совершал ошибки.

То упущение несколько веков грызло вампира. В первые месяцы нового года Калигула и в самом деле был убит, а его преемник Клавдий после недолгой ссылки захватил власть, заручившись поддержкой преторианской гвардии, и изгнанный жестокий раб Фракс пустился в бега.

Беременная рабыня продвигалась на юг, в землю своих близких. В лунную ночь она родила бледного, почти прозрачного мальчика с кожей цвета мрамора. Это случилось в пещере посреди оливковой рощи близ Сицилии, и они долгие годы охотились в этих засушливых землях. Физическая связь между рабыней и ребенком была слабой, и хотя они оба питались людской кровью, мальчику не передался возбудитель вируса, необходимый для обращения жертв.

Рожденный рос, и рос быстро, а по Средиземноморью распространялись слухи о демоне. Наполовину человек, он некоторое время мог оставаться на солнце без вреда для себя. Но в остальном, оскверненный проклятием Владыки, он обладал всеми вампирскими свойствами, исключая поработительную связь со своим создателем.

Но уничтожение Владыки привело бы и к его гибели.

Десять лет спустя, возвращаясь перед рассветом в свою пещеру, Рожденный почувствовал чье-то присутствие. Во тьме пещеры он различил темную фигуру – она шевелилась, наблюдала за ним. Он услышал голос матери, затухающий в нем, затем ее сигнал исчез. Мальчик сразу же понял, что произошло: он не знал, кто затаился в пещере, но ему стало ясно, что это существо прикончило его мать… а теперь поджидает его. Даже не видя своего врага, Рожденный чувствовал его безграничную жестокость. Без малейших колебаний ребенок развернулся и бросился навстречу единственному своему спасению – лучам восходящего солнца.

Рожденный выживал как умел. Питался падалью, охотился, иногда грабил путешественников на перекрестках сицилийских дорог. Вскоре его поймали, и он предстал перед судом. Его отправили в гладиаторы и обучили искусству боя. На показательных выступлениях Рожденный побеждал всех противников – будь то люди или животные, и его сверхъестественные способности и необычная внешность привлекли внимание сената и римской армии. Накануне церемонии клеймения множество недоброжелателей, завидовавших его успехам, устроили засаду. В ходе схватки он получил немало смертельных ранений, которые почему-то не убили его. Он быстро залечил раны, после чего его сразу же удалили из гладиаторской школы. Его взял к себе сенатор Фауст Серторий, поверхностно знакомый с темными искусствами и имевший обширную коллекцию примитивных артефактов. Сенатор признал в гладиаторе пятого бессмертного, порожденного человеческой плотью и вампирской кровью, а потому тот получил имя Квинт Серторий.[7]

Этого необычного peregrinus[8] взяли в армию, сначала в auxilia,[9] но вскоре повысили, и он оказался в третьем легионе. Под знаменем Пегаса Квинт пересек море и воевал в Африке со свирепыми берберами. Он безупречно овладел pilum, удлиненным римским копьем, и поговаривали, что он может бросить его с такой силой, что убьет лошадь на полном скаку. Он овладел двусторонним стальным мечом, который назывался gladius hispaniensis[10] и был выкован специально для него – без серебряных украшений, с костяной ручкой из человеческого бедра.

На протяжении десятилетий Квинт одерживал множество побед, проходил от храма Беллоны до Триумфальных ворот, служил со многими поколениями и при различных правителях по воле всех императоров. Слухи о его долголетии добавляли таинственности его образу, и окружающие побаивались его и восхищались им. В Британии он сеял ужас в сердцах и умах сражающихся против римлян пиктов. Среди германских гамабривиев[11] он был известен как Стальная Тень, а одного его присутствия было достаточно, чтобы на берегах Евфрата воцарился мир.

Квинт являл собой внушительную фигуру. Из-за мощного сложения и неестественно бледной кожи он походил на живую дышащую статую из чистейшего мрамора. Все в нем было бойцовским, военным, и держал он себя необыкновенно уверенно. Он шел впереди в любую атаку и последним покидал поле боя. Первые несколько лет он собирал трофеи, но поскольку бойня не прекращалась и побрякушки становились неподъемными, он потерял к ним интерес. Он разложил правила ведения боя на пятьдесят два компонента, сведя сражение к балетной точности, повергающей его противников менее чем за двадцать секунд.

На каждом этапе своей карьеры Квинт чувствовал преследование Владыки, давно уже покинувшего пятнадцатилетнее тело раба Фракса. Нередко он попадал в засады (которые, впрочем, обнаруживал заранее), подвергался атакам рабов-вампиров и очень редко – прямым нападениям Владыки в различных обличьях. Поначалу Квинт не знал причину этих атак, но со временем его заинтересовал организатор. Римская военная выучка диктовала ему манеру поведения: если чувствуешь угрозу, переходи в наступление, а потому в поисках ответа он стал выслеживать Владыку.

В то же время подвиги Рожденного и необыкновенные легенды о нем привлекли внимание Патриархов, которые обратились к нему как-то вечером в разгар сражения. Благодаря встрече с ними Рожденный узнал правду о своем происхождении и историю отбившегося Патриарха, которого они называли «Младший». Они показали Квинту многое, исходя из предположения, что, узнав их тайны, Рожденный присоединится к ним.

Но Квинт отказался. Он отвернулся от темного ордена вампирских повелителей, наделенных такой же чудовищной силой, как и Владыка. Квинт всю жизнь провел среди людей и хотел приспособиться к жизни среди них. Он хотел исследовать эту половину своего «я». Несмотря на то что Владыка оставался для него постоянной угрозой, он пожелал жить бессмертным среди смертных, а не полукровкой (как он тогда думал) среди чистокровных.

Рожденный по недосмотру, Квинт был неспособен к воспроизводству. Он был неспособен к деторождению и никогда не мог заявить свои притязания на женщину. У Квинта не было и того возбудителя, который позволял бы ему передавать инфекцию или подчинять людей своей воле.

В конце своей военной карьеры Квинт получил должность легата и плодородный участок земли, а к этому в придачу даже семью – молодую вдову-берберку с оливковой кожей, темными глазами и дочерью. В ней он нашел привязанность, близость и даже любовь. Темнокожая женщина пела прекрасные песни на своем языке и убаюкивала его в глубоких подвалах их дома. Во времена относительного мира они содержали дом на берегу Южной Италии. Но однажды ночью в его отсутствие в дом наведался Владыка.

Квинт вернулся домой и обнаружил, что семья обращена и поджидает его вместе с вампиром. Квинту пришлось сражаться со всеми – он убил свою одичавшую жену и ее чадо. Ему едва удалось выжить в схватке с Владыкой, который в то время вселился в такого же, как Квинт, легионера – самолюбивого безжалостного трибуна по имени Тацит. Невысокое, но плотное и мускулистое тело сулило Владыке хорошие перспективы в схватке. Низкорослых легионеров почти не встречалось, но Тацита приняли, потому что он был силен как бык. Мышцы бугрились на его толстых и коротких руках и шее. Из-за мощных плеч и спины он казался слегка горбатым, но теперь, возвышаясь над поверженным Квинтом, Тацит стал прямым и высоким, как мраморная колонна. Но Квинт был готов к столкновению – он его страшился и в то же время надеялся, что в один прекрасный день оно произойдет. В потайной складке ремня он прятал узкий серебряный клинок. Кожи Квинта металл не касался, а рукоять из сандалового дерева позволяла ему быстро извлекать оружие. Он вытащил клинок и нанес удар Тациту по лицу – рассек его глаз и правую скулу пополам. Владыка взвыл и прикрыл поврежденный глаз, из которого вытекали кровь и стекловидная жидкость. Одним прыжком Владыка выскочил из дома и исчез в темном саду.

Придя в себя, Квинт почувствовал одиночество, которое с того времени не покидало его. Он поклялся отомстить существу, породившему его, пусть и ценой собственной жизни.

Много лет спустя, с наступлением христианской эры, Квинт вернулся к Патриархам, смирившись со своей природой. Он предложил им свое богатство, влияние и силу, и они приняли его как своего. Квинт предупредил их о вероломстве Владыки, и древние вампиры признали существование угрозы, но никогда не теряли уверенности, численно превосходя противника и будучи мудрее его годами.

Все последующие века Квинт не прекращал поисков, горя жаждой мести.

Но в течение следующих семи веков Квинт (впоследствии Квинлан) так и не смог подобраться к Владыке ближе, чем однажды ночью в Тортозе, в стране, ныне известной как Сирия, когда Владыка назвал его «сынок».

Сынок, такие долгие войны заканчиваются лишь взаимными уступками. Выведи меня на Патриархов. Помоги уничтожить их, и займешь надлежащее место рядом со мной. Стань принцем, которым рожден…

Владыка и Квинт стояли на кромке скалистого утеса, выходящего на огромный римский некрополь. Квинлан знал, что бежать противнику некуда, робкие лучи восходящего солнца уже жгли его кожу. Слова Владыки, чей голос помимо воли Квинлана вторгся в его голову, стали для него неожиданностью. И на мгновение (о котором он будет сожалеть потом всю жизнь) он почувствовал истинное единение с этим существом, вселившимся в высокое бледнокожее тело кузнеца, существом, которое было его отцом. Его настоящим отцом. Квинлан на мгновение опустил оружие, и Владыка быстро пополз вниз по стене скалистого утеса и вскоре исчез в системе склепов и туннелей.

* * *

Несколько столетий спустя из английского Плимута вышел корабль курсом на Кейп-Код в недавно открытой Америке. Судя по официальному грузовому манифесту, на судне было сто тридцать пассажиров, а в грузовых отсеках стояло несколько ящиков с землей. Тот же грузовой манифест заявлял, что в земле находятся луковицы тюльпанов – предположительно их владелец намеревался воспользоваться благоприятными климатическими условиями американского побережья. Однако реальность была куда мрачнее. Трое Патриархов и их верный союзник Квинлан довольно быстро обосновались в Новом Свете под покровительством богатого коммерсанта Килиена ван Зандена. Поселения в Новом Свете на самом деле представляли собой нечто вроде коллективной банановой республики, чьи методы ведения коммерции менее чем через два столетия породили сильнейшую на планете экономическую и военную державу. Впрочем, все эти методы были лишь прикрытием для настоящего дела, которым занимались под землей и при закрытых дверях. Все усилия вампиры сосредоточили на поисках «Окцидо люмена» в надежде на то, что в рукописи найдется ответ на единственный вопрос, тревоживший в то время Патриархов и Квинлана.

Как уничтожить Владыку?

Лагерь «Свобода»

Доктора Нору Мартинес разбудил пронзительный лагерный свисток. Она лежала в брезентовой люльке-гамаке, подвешенной к потолку и плотно обволакивающей ее. Выбраться можно было, только ерзая под одеялом и продвигаясь ногами вперед.

Она встала и сразу же почувствовала: что-то не так. Повернула голову в одну сторону, в другую. Голова показалась слишком легкой. Ее рука тут же коснулась затылка.

Обрита. Обрита наголо. Это ее потрясло. Нора не страдала нарциссизмом, но Господь наградил ее великолепными волосами, и она носила длинную стрижку, хотя для профессии эпидемиолога это был не лучший выбор.

Нора обхватила голову, словно в приступе невыносимой боли, ощущая голую кожу там, где всегда были волосы. По щекам покатились слезы, и женщина внезапно почувствовала себя маленькой и (она не знала почему, но ощущение было точное) ослабевшей. Обрив ее наголо, они отобрали частичку ее силы.

Однако ее неустойчивое состояние объяснялось не только этим. Ее пошатывало, словно пьяную, она с трудом держалась на ногах. После унизительной процедуры приема в лагерь Нора, постоянно пребывавшая в тревоге, удивлялась, как ей вообще удалось уснуть. Собственно говоря, она вдруг вспомнила, что твердо решила не спать, чтобы узнать как можно больше о карантинной зоне, прежде чем ее переведут в общую зону лагеря, словно в насмешку названного «Свобода».

Но по вкусу во рту (ей словно засунули в рот кляп из чистого хлопчатобумажного носка) Нора поняла, что получила дозу наркотика. Они подмешали что-то в бутылку с водой, которую ей дали.

Ее распирала злость, частично направленная на Эфа. Нет, это непродуктивно. И Нора сосредоточилась на Фете, на своем по нему томлении. Она почти наверняка больше не увидит ни того ни другого. Если только не найдет способа выбраться отсюда.

Вампиры, которые заправляли в лагере (а может быть, их помощники-люди, служившие в «Стоунхарт груп»), благоразумно ввели карантин для новеньких. Лагеря такого рода были рассадником инфекционных заболеваний, способных уничтожить все население – драгоценный источник крови.

Через брезентовые клапаны на дверях в комнату вошла женщина, на ней был грязно-серый комбинезон, того же цвета и простого покроя, что и на Норе. Нора узнала ее – она видела эту женщину вчера. Ужасающе худая, кожа – прозрачный пергамент, морщины в уголках глаз и рта. Короткие темные волосы – похоже, близится время бриться наголо. И тем не менее по какой-то причине, непонятной Норе, женщина выглядела жизнерадостной. Она явно была в лагере чем-то вроде суррогатной матери. Звали ее Салли.

Нора, как и вчера, спросила ее:

– Где моя мать?

К лицу Салли прилипла улыбка, снисходительная и обезоруживающая.

– Как вы спали, миз Родригес?

Нора при регистрации назвала чужую фамилию, поскольку ее настоящая из-за связи с Эфом наверняка была в списке разыскиваемых.

– Спала я прекрасно, – сказала она. – Спасибо успокоительному, что было в воде. Я спросила вас, где моя мать.

– Я думаю, ее перевели в «Закат». Это что-то вроде содружества «Активная старость» при лагере. Таков заведенный порядок.

– А где это содружество? Я хочу увидеть мать.

– Это отдельная часть лагеря. Я полагаю, визит туда возможен, но не сейчас.

– Покажите мне, где она.

– Я могу вам показать ворота, но… сама я там никогда не была.

– Вы лжете. Или же сами в это верите. А это означает, что вы лжете самой себе.

Нора понимала, что Салли врет не намеренно, пытаясь ввести ее в заблуждение, а просто повторяет то, что ей говорят. Возможно, она понятия не имела о так называемом «Закате», и ей не хватало ума подозревать, что в этом «содружестве» происходит совсем не то, что подразумевает название.

– Прошу, послушайте меня, – сказала Нора, впадая в исступление. – Моя мать нездорова. У нее помутнение сознания. Болезнь Альцгеймера.

– Я уверена, за ней там хорошо присмотрят…

– Ее убьют. Ни минуты не колеблясь. Она бесполезна для этих существ. Но она больна. Она напугана, ей необходимо увидеть знакомое лицо. Вы меня понимаете? Я просто хочу ее увидеть. В последний раз.

Это, конечно, было ложью. Нора хотела вытащить отсюда их обеих. Но для этого нужно было сначала найти мать.

– Ведь вы же человек. Как вы можете делать это… как?

Салли протянула руку, чтобы утешительно – но механически – пожать локоть Норы.

– Там и правда условия получше, миз Родригес. Пожилые получают хороший паек, и за это у них ничего не требуют взамен. Откровенно говоря, я им завидую.

– Вы искренне в это верите? – удивленно спросила Нора.

– Там мой отец, – кивнула Салли.

Нора схватила ее за руку:

– Разве вы не хотите его увидеть? Покажите мне, где это.

Салли была крайне доброжелательна. До такой степени, что у Норы возникало желание отвесить ей оплеуху.

– Я знаю, как тяжело, когда разделяют с близким человеком. Но вам сейчас нужно сосредоточиться на другом – подумайте о себе.

– Это вы подмешали мне седатив в воду?

Безмятежность на лице Салли сменилась озабоченностью; возможно, ее взволновало психическое здоровье Норы, ее потенциал в качестве продуктивного члена лагеря.

– У меня нет доступа к лекарственным средствам.

– Вам они тоже дают препараты?

Салли никак не отреагировала на вопрос.

– Карантин закончен, – объявила она. – Теперь вы должны стать членом сообщества, а я должна познакомить вас с лагерем, помочь вам акклиматизироваться.

Женщина провела ее через небольшую открытую буферную зону под брезентовым навесом, защищавшим от дождя. Нора бросила взгляд на небо – еще один беззвездный вечер. На пропускном пункте Салли передала бумаги человеку лет пятидесяти, облаченному в докторский халат поверх грязно-серого комбинезона. Он просмотрел бумаги, окинул Нору взглядом таможенного контролера, потом пропустил их.

Несмотря на брезентовый навес, дождь доставал их – хлестал по ногам. На Норе были больничного типа тапочки на пористой подошве, на Салли удобные – хотя и промокшие – кроссовки «Сокони».

Тропинка, осыпанная каменной крошкой, вывела их на широкие круговые мостки у высокого наблюдательного поста, похожего на вышку спасательной станции.

Мостки образовывали своего рода развязку – от них отходили четыре другие тропинки. Неподалеку стояли сооружения складского типа, а за ними – здания, напоминающие производственные. Никаких указателей – только стрелочки из белого камня в осклизлой земле. Вдоль тропинок висели низковольтные лампы, без которых передвижение людей было бы невозможно.

Вокруг развязки, словно часовые, стояли несколько вампиров, и Нора, увидев их, почувствовала холодок. Они, голые, белокожие, не были никак защищены от стихии, но при этом не испытывали ни малейшего неудобства. Черный дождь хлестал их по голым головам и плечам, струился по бледной плоти. Руки безвольно висели. Стригои с мрачным безразличием смотрели на проходящих людей. Они были и полицейскими, и сторожевыми псами, и камерами наблюдения.

– Служба безопасности подкрепляет и упорядочивает режим, – сказала Салли, почувствовав испуг и отчаяние Норы. – Что и говорить, здесь почти не бывает происшествий.

– Вы имеете в виду сопротивление людей?

– Я имею в виду какие-либо нарушения порядка, – пояснила Салли, удивленная предположением Норы.

Находиться так близко к вампирам без заточенного серебра – у Норы мурашки побежали по коже. И они почувствовали это. Встревоженные запахом адреналина вампиры втягивали носами воздух, их жала мягко пощелкивали по нёбу.

Салли нетерпеливо дернула Нору за руку:

– Мы здесь не должны задерживаться. Это не разрешается.

Нора чувствовала на спине взгляд черных с красным глаз, пока они с Салли шли по тропинке мимо складских помещений. Нора бегло оценила высокий забор вокруг лагеря: сетчатое ограждение, усиленное оранжевой лентой, закрывающей обзор за пределами лагеря. Верхушка забора имела невидимый ей загиб под углом в сорок пять градусов, хотя в двух-трех местах она разглядела торчащие пучки колючей проволоки, похожие на непокорные вихры. Нет, придется поискать другой выход.

За ограждением вдали виднелись голые верхушки деревьев. Она уже знала, что находится за пределами города. Ходили слухи о большом лагере к северу от Манхэттена и двух лагерях поменьше на Лонг-Айленде в северной части Нью-Джерси. Нору везли сюда, накинув капюшон на голову, и она даже не засекла в пути времени: мысли о матери не давали ей сосредоточиться.

Салли повела Нору к откатным проволочным воротам трех с половиной метров высотой и примерно такой же ширины. Ворота были заперты и охранялись двумя женщинами, стоявшими в будке. Они приятельски кивнули Салли, совместными усилиями отперли ворота и приоткрыли так, чтобы можно было протиснуться.

За воротами высился большой дом барачного типа, похожий на уютное здание лечебного назначения. За ним стояло рядами около десятка мобильных домов, точно в ухоженном трейлерном парке.

Они вошли в здание и оказались в просторном общем пространстве, которое напоминало нечто среднее между комнатой ожидания для пассажиров первого класса и холлом студенческого общежития. По телевизору шла одна из первых серий ситкома «Фрейзьер», дорожка с наложенным смехом звучала невероятно фальшиво, словно в насмешку над беззаботными людьми прошлого.

В мягких креслах пастельных цветов сидели с десяток женщин в чистых белых (в отличие от серых одеяний Норы и Салли) комбинезонах. Их животы заметно выпячивались – женщины были во втором или третьем триместре беременности. И еще: им позволили отрастить волосы, которые от гормонов стали густыми и глянцевыми.

И тут Нора увидела фрукт. Одна из женщин ела мягкую, сочную грушу с мякотью в красных прожилках. У Норы потекли слюнки. Единственными свежими – не консервированными – фруктами, которые она видела больше года назад, были полусгнившие яблоки с умирающего дерева в одном из дворов в Гринвич-Виллидже. Она вырезала испорченные места универсальным ножом, и в конечном счете яблоко приобретало такой вид, будто его уже съели.

Выражение лица, видимо, отражало ее желание, потому что беременная женщина, встретившись взглядом с Норой, недовольно отвернулась.

– Что это?

– Родильный барак, – пояснила Салли. – Здесь поправляют здоровье беременные и здесь же рожают. Те трейлеры, что стоят снаружи, – лучшее и самое уединенное жилье во всем лагере.

– Где она взяла, – Нора понизила голос, – фрукт?

– Беременные женщины получают лучшие пайки. И на период беременности и кормления ребенка освобождаются от сдачи крови.

Здоровые дети. Вампирам было необходимо пополнять свой род и запасы крови.

– Вам повезло, вы из тех двадцати процентов населения, у которых кровь третьей группы с положительным резус-фактором.

Нора, конечно, знала, какая у нее группа крови. Обладатели крови третьей группы с положительным резус-фактором становились рабами с привилегиями. Они получали вознаграждение – их помещали в лагерь, часто отбирали кровь и усиленно кормили.

– Как можно рожать детей в нынешнем мире? В этом так называемом лагере? В плену?

Салли то ли смущалась за Нору, то ли стыдилась ее.

– Возможно, вы придете к выводу, что рождение ребенка – одна из немногих вещей, которая придает смысл жизни здесь, миз Родригес. Несколько недель лагерной жизни – и вы, возможно, будете думать иначе. Кто знает? Может быть, вы даже захотите этого.

Салли натянула повыше серый рукав и показала синяки на локтевом сгибе, похожие на жуткие пчелиные укусы, покрывающие ее кожу багровыми и коричневыми пятнами.

– По пинте каждые пять дней.

– Слушайте, я не хотела обидеть вас лично, просто…

– Понимаете, я хочу помочь вам, – сказала Салли. – Вы достаточно молоды. У вас есть возможности. Вы еще можете зачать, родить ребенка. Зажить собственной жизнью в лагере. Некоторым повезло гораздо меньше.

Нора вдруг взглянула на ситуацию глазами Салли. Она понимала, что потеря крови и плохое питание ослабили Салли и всех остальных, лишили их воли к сопротивлению. Она понимала пропасть отчаяния, цикл безнадежности, это ощущение постепенного умирания. Понимала, как перспектива деторождения может стать единственным источником надежды и гордости.

– И кто-нибудь вроде вас, – говорила Салли, – кто находит все это отвратительным, может по достоинству оценить пребывание здесь, в изоляции от тех, других.

Нора захотела убедиться, что правильно поняла Салли.

– В изоляции? В родильном блоке нет вампиров? – Она огляделась и осознала, что так и есть. – Почему?

– Не знаю. Это строгое правило. Им запрещено здесь появляться.

– Правило? – Нора пыталась понять, что за этим кроется. – Так кого от кого изолируют – беременных женщин от вампиров или вампиров от беременных женщин?

– Я уже вам сказала, что не знаю.

Послышался звук, похожий на дверной звонок, и женщины отложили свои фрукты, чтение и поднялись с кресел.

– Это что? – спросила Нора.

Салли тоже немного подтянулась.

– Директор лагеря. Я вам очень рекомендую вести себя наилучшим образом.

Нора же, напротив, оглянулась в поисках двери, убежища, места, где можно скрыться. Но было поздно. Появилась целая толпа администрации лагеря – людей, бюрократов, облаченных в обычные деловые костюмы, а не комбинезоны. Они вошли через центральные ворота и теперь поглядывали на женщин с нескрываемой неприязнью. Норе показалось, что их приход – это своего рода инспекция, хотя и внеплановая.

Следом плелись два громадных вампира с татуировками на шее и руках – напоминание о прошлой жизни, в которой они, как решила Нора, сидели в тюрьме, а теперь на этой кровавой фабрике крови стали охранниками высшего уровня. У обоих были черные зонты, с которых стекала вода, и Норе это показалось странным (вампиры обычно не обращали внимания на дождь), но потом вошел последний, и все стало ясно: судя по всему, это был директор лагеря, одетый в великолепный, без единого пятнышка ослепительно-белый костюм. Только что из стирки – такой чистой одежды Нора не видела вот уже много месяцев. Вампиры с татуировками были личной охраной коменданта лагеря.

Он был стар, носил аккуратные седые усы и заостренную бородку, придававшую ему сходство с постаревшим Сатаной. Нору от вида этой персоны чуть не вырвало. Она увидела медали на белом костюме – любой адмирал позавидовал бы такому иконостасу.

Нора недоуменно смотрела на него. Этот откровенный ошарашенный взгляд тут же привлек его внимание, а она не успела вовремя отвернуться.

На его лице мелькнула тень узнавания, и тошнотное чувство страха распространилось по всему телу Норы, словно внезапный приступ лихорадки.

Комендант замер, глаза его расширились в ответном удивлении, потом, повернувшись на каблуках, он направился к ней. Татуированные вампиры двинулись за ним. Старик приблизился к Норе, сцепив за спиной руки, удивление сменилось робкой улыбкой.

Это был доктор Эверетт Барнс, прежний директор Центра по контролю и профилактике заболеваний. Босс Норы, он вот уже два года после падения правительства продолжал носить форму – знак того, что первоначально Центр был основан как учреждение в составе ВМФ США.

– Доктор Мартинес, – сказал он с мягким и тягучим южным произношением. – Нора… Какой приятный сюрприз.

Владыка

Зак закашлялся и поперхнулся от камфарного запаха, обжегшего горло и нёбо. Когда он снова обрел способность дышать, а сердцебиение замедлилось, мальчик посмотрел на Владыку (тот стоял перед ним в облике рок-звезды Габриэля Боливара) и улыбнулся.

Ночью зверье в зоопарке становилось особенно активным, инстинкты звали их на охоту за решетки. А потому ночь была полна звуков. Визжали обезьяны, рычали крупные кошки. В награду за охотничьи успехи теперь ухаживали за зверями и чистили дорожки люди.

Мальчик превратился в довольно искусного стрелка, и Владыка поощрял каждое убийство новыми подарками. Зак стал интересоваться девочками. Вернее, женщинами. Владыка распорядился, чтобы привели нескольких. Не для разговоров. Зак хотел рассмотреть их. Главным образом с места, где они не могли его видеть. Не то чтобы он был чрезвычайно стыдлив или побаивался. Уж скорее он был хитроумен и не хотел, чтобы его видели. Он не хотел к ним прикасаться. Пока не хотел. Но он смотрел на них – так же, как смотрел на снежного барса в клетке.

За все свои годы на земле Владыка редко испытывал что-либо похожее: возможность с таким вниманием, такой заботой ублажать тело, которое он собирался со временем занять. Сотни лет даже под патронажем сильных мира сего он скрывался, кормился и жил в тени, избегал врагов и был ограничен в своих действиях условиями перемирия с Патриархами. Но теперь мир изменился, и у Владыки появилась игрушка в образе человека.

Мальчик оказался смышленым, а душа его – абсолютно податливой. Вампир был специалистом по манипуляциям. Он знал, как управлять человеком, знал его слабые места – корысть, желания, мстительность, и в настоящий момент его тело пребывало в великолепной форме. Боливар был настоящей рок-звездой, а по наследству таким же стал и Владыка.

Если Владыка говорил, что Зак умен, мальчик мигом становился еще умнее: у него возникал стимул предложить наставнику самое лучшее. И точно так же, если Владыка говорил, что мальчик жесток и коварен, тот приобретал эти качества, чтобы угодить вампиру. И так в ходе вечерних бесед и общения на протяжении многих месяцев повелитель воспитывал мальчика, пестовал тьму, что уже поселилась в его сердце. И Владыка чувствовал то, чего не чувствовал уже много веков: восхищение.

Неужели то же испытывал любой отец, принадлежащий к роду человеческому, и неужели отцовство – всегда столь чудовищное предприятие? Творить душу того, кого любишь, по собственному образу и подобию.

Конец был близок. Решительные времена наступали. Владыка читал это по ритму Вселенной, по малым знакам и предзнаменованиям, по тембру голоса Бога. Вампир собирался переселиться в новое тело навечно и навсегда установить свою власть на земле. Да и кто сможет остановить его, тысячеглазого и тысячеротого? Владыку, который теперь повелевал армиями и рабами, который держал в страхе весь мир?

Он мог одним усилием мысли немедленно проявлять свою волю через тело лейтенанта в Арабских Эмиратах или во Франции. Он прикажет – и тысячи людей уничтожат, но об этом никто не узнает, потому что пресса перестала существовать. Кто может противиться этому? Кто может преуспеть?

Владыка заглядывал в глаза мальчика, в его лицо, и в них видел след своего врага. Того единственного врага, который при всей незначительности никогда не сдастся.

Гудвезер.

Атаки Гудвезера и членов его группы на базы Владыки практически не давали результата – так, какие-то мелочи. Но слухи об их делах доходили до ферм и фабрик, а с каждым новым актом их значение преувеличивалось. Они становились чем-то вроде символа. А Владыка знал, насколько важны символы. В ночь обнуления он решил уничтожить как можно больше зданий во всех захваченных городах. Он хотел, чтобы на земле остались пепел и расплавленный металл, чтобы карта пестрела символами его власти. Напоминаниями о его воле.

Были у него и другие противники (наркоторговцы, контрабандисты, мародеры), но все эти анархические проявления никогда не пересекались с планом Владыки, а потому он почти не занимался прегрешениями преступников. Но с Гудвезером дела обстояли иначе. Он и его группа унаследовали дело Сетракяна, а потому само их существование оскорбляло Владыку.

Но у него было то, что приведет Гудвезера прямо в его всемогущие руки.

Владыка улыбнулся мальчику. И мальчик улыбнулся ему в ответ.

Управление главного судебно-медицинского эксперта, Манхэттен

После взрыва в больнице «Бельвью» Эф, прячась за брошенными машинами, направился на север по Ист-Ривер-драйв. Он быстро, насколько позволяли боль в бедре и рана на ноге, прошел по въездному пандусу в сторону выхода и двинулся к Тринадцатой улице. Он знал, что по его следу идут и, возможно, среди его преследователей есть и юные «щупальца», эти странные слепые ищейки-телепаты, передвигавшиеся на четвереньках. Эф достал прибор ночного видения и поспешил назад в Управление главного судмедэксперта, полагая, что вампиры никак не будут искать его в здании, в котором только что побывали и которое досконально прочесали.

В ушах все еще стоял звон от взрывной волны. Дойдя до угла Тринадцатой и Первой, он увидел груду кирпича и бетона на дороге: часть фасада рухнула, усеяв обломками улицу. Подойдя поближе, он в зеленом свете своего прибора заметил две ноги, торчащие из-за высокого дорожного разделителя в виде бочки.

Босые голые ноги. На проезжей части лицом в асфальт лежал вампир.

Эф замедлил шаг, обошел бочку. Он увидел стригоя, рухнувшего на дорогу среди кирпича и бетона. Из-под головы натекла лужица крови, кишевшая червями. Вампир был жив: подкожные черви копошились под его плотью, а это означало, что кровь все еще циркулирует. Раненое существо явно пребывало без сознания, или как уж это называется применительно к немертвым.

Эф нашел самый крупный обломок и занес его над головой вампира, собираясь довершить дело… но тут им овладело какое-то изуверское любопытство. Он носком ботинка перевернул тело на спину – существо осталось лежать неподвижно. Должно быть, стригой услышал грохот летящих кирпичей и посмотрел вверх, потому что его лицо превратилось в сплошное месиво.

Кирпичный обломок оттягивал Эфу руку, и он отшвырнул его в сторону – тот упал на тротуар в каком-нибудь полуметре от головы стригоя. Никакой реакции.

Здание Управления судмедэксперта находилось по другую сторону улицы. Эф понимал, что сильно рискует, но если кровосос и в самом деле ослеп, как казалось, то он не сможет передать Владыке изображение, а если у него к тому же поврежден мозг… то он вообще не в состоянии контактировать с повелителем, который, соответственно, не сможет установить местонахождение преследуемого.

Эф действовал быстро, чтобы не успеть отговорить себя от задуманного. Он взял распростертое на асфальте существо под мышки так, чтобы не замараться белой кровью, и потащил его через улицу к пандусу, ведущему в подвал к моргу.

Внутри он подтолкнул к секционному столу табуретку, чтобы легче было поднять стригоя. Наскоро связал запястья вампира резиновым шлангом, который завел под стол, зафиксировав руки, потом точно так же зафиксировал щиколотки, привязав их к ножкам стола.

Эф оглядел подопытного на секционном столе. Да, он в самом деле собирался это сделать. Эф вытащил из шкафчика патологоанатомический халат во весь рост, надел латексные перчатки, клейкой лентой примотал перчатки к запястьям, а бахилы – к ботинкам, полностью защитив себя. В шкафчике над раковиной он нашел чистый пластиковый отражатель для защиты лица от брызг и надел его. Потом он подкатил к столу тележку и разложил на ней с десяток различных инструментов (исключительно режущих) из нержавеющей стали.

Он посмотрел на вампира, и в этот момент тварь пришла в сознание. Она шевельнулась, повернула голову в одну, в другую сторону. Почувствовав, что связан, стригой попытался освободиться, дергая корпусом. Эф взял кусок шланга и, обвязав туловище, закрепил под столом. Потом то же самое проделал с шеей – прочно зафиксировал ее узлом снизу.

Встав за головой стригоя, Эф нащупал зондом жало, не исключая, что оно все еще может функционировать, несмотря на сильные повреждения лица. Он увидел, что горло вампира напряглось, и услышал, как щелкают челюсти – стригой пытался активизировать жало, но мешали внутренние повреждения. Таким образом, лишь кровяные черви представляли для Эфа опасность, но для борьбы с ними у него была лампа.

Он провел скальпелем по горлу твари, вскрыл его и, раздвинув складки, ввел внутрь резиновую трубку. Глядя, как подергивается горловой столб, Эф насторожился: стригой пытался разжать челюсть. Мясистый отросток оставался втянутым и вялым. Эф ухватил щипцами узкий кончик и потянул – жало легко подалось, выходя наружу. Мышцы у основания жала задергались.

Ради собственной безопасности Эф отсек отросток маленьким серебряным ножом.

Существо напряглось, словно его пронзила боль, и выпустило небольшую струйку – в нос Эфу ударил резкий запах аммиака. Вокруг рассеченного горла растеклась белая кровь, щелочная жидкость потекла в вытянутую резиновую трубку.

Эф отнес извивающийся отросток к рабочему столу, положил рядом с линейкой и принялся рассматривать в свете увеличительного устройства – орган подергивался, как хвост ящерицы. Эф увидел крохотное разветвление на кончике, а потом рассек жало по длине, отслоил розоватую плоть, обнажив два широких разветвляющихся канала. Он уже знал, что, когда вампир жалит жертву, по одному каналу вместе с паразитарными червями-носителями вирусов поступает наркотизирующий агент и слюнная смесь антикоагулянтов. По другом каналу вампир получал кровь жертвы. Он не высасывал ее из человека – поступление крови обеспечивали физические процессы. Второй канал жала образовывал вакуумное соединение с сосудистой системой жертвы, и артериальная кровь поступала по нему так же легко, как вода от корней к кроне дерева. Вампир при необходимости мог ускорить капиллярное действие, работая основанием жала, как поршнем. Удивительно, что такая сложная биологическая система возникла вследствие роста, вызванного внутренними факторами.

Человеческая кровь более чем на девяносто пять процентов состоит из воды. Остальное – это протеины, сахара и минералы. Но не жиры. Крохотные кровососы вроде москитов, клещей и других членистоногих прекрасно обходятся кровяной диетой. Не менее эффективные, чем преобразованные тела вампиров, они, как и большие кровопийцы, постоянно нуждаются в крови, иначе их ждет голодная смерть. А поскольку человеческая кровь главным образом состоит из воды, вампирам приходится часто выводить из себя отходы, что они делают даже в ходе трапезы.

Эф оставил рассеченное жало на рабочем столе и вернулся к стригою. Белая кровь проела резиновую трубку на его шее, дергание вампира ослабло. Эф вскрыл его от грудной кости до поясницы классическим Y-образным разрезом. За обызвествленными костями грудной клетки он увидел, что внутренности мутировали в квадранты, или камеры. Он давно уже пришел к заключению, что весь пищеварительный тракт у стригоев подвергается трансформации вследствие синдрома вампиризма, но до этого момента ни разу не видел грудную полость стригоя в зрелом состоянии.

Ученый в нем находил это воистину удивительным.

Но для человека, пережившего завоевание планеты вампирами, зрелище было абсолютно отвратительным.

Услышав шаги этажом выше, Эф приостановил работу. Тяжелые шаги обутых ног; впрочем, некоторые стригои носили обувь, поскольку хорошие ботинки или туфли держались дольше одежды. Он посмотрел на размозженное лицо стригоя, его пробитую голову, – дай Бог, чтобы он не недооценил телепатические возможности Владыки и нечаянно не нарвался на драку.

Эф взял длинный меч и лампу, отошел в нишу у дверей, бывшую холодильную камеру. Отсюда открывался хороший вид на лестницу. Прятаться не имело смысла – вампиры чуяли бы биение человеческого сердца, качавшего красную кровь, которая пробуждала у них аппетит.

Доктор слышал неторопливые шаги, но вдруг незваный гость пустился бегом, пинком распахнул двери. Эф увидел проблеск серебра, длинный клинок, похожий на его, и расслабился.

Фет заметил Эфа у стены и прищурился, как делал обычно. На крысолове были шерстяные брюки и темно-синяя куртка, на плече висела сумка с кожаным ремнем и пряжкой. Он скинул с головы капюшон, открывая заросшее щетиной лицо, вложил меч в ножны.

– Василий? – удивился Эф. – Какого черта ты здесь делаешь?

Тот осмотрел его облачение патологоанатома, перчатки, потом бросил взгляд на все еще живого рассеченного стригоя, прикованного к столу.

– Какого черта ты здесь делаешь? – ответил вопросом Фет, опуская меч. – Я только сегодня вернулся…

Эф отошел от стены и вложил свой меч в рюкзак на полу.

– Изучаю вампира.

Фет подошел к столу, посмотрел на размозженное лицо стригоя.

– Это ты его так?

– Нет. Вернее, я, но опосредованно. На него упал кусок бетона со стены больницы, которую я взорвал.

Фет посмотрел на Эфа:

– Я слышал взрыв. Так это был ты?

– Меня загнали в угол. Почти.

Увидев Василия, Эф испытал облегчение, но и почувствовал, как тело напряглось от злости. Он замер у стены, не зная, что делать. Обнять крысолова? Или избить до потери пульса?

Фет повернулся к стригою и поморщился:

– И ты, значит, решил притащить его сюда. Поиграть с ним.

– Я увидел возможность найти ответы на насущные вопросы о биологической системе наших мучителей.

– На мой взгляд, это больше похоже на пытку, – сказал Фет.

– Этим взгляд крысолова и отличается от взгляда ученого.

– Может быть, – согласился Фет. Он обошел стригоя и теперь смотрел на Эфа через стол. – А может быть, ты не видишь разницы. Может быть, ты, зная, что ничего не можешь сделать с Владыкой, терзаешь этого бедолагу вместо него. Ты же прекрасно понимаешь, что он не скажет тебе, где искать сына.

Эфу не нравилось, когда его вот так попрекают Заком. У него в этой игре была ставка, которой не понимал никто другой.

– Я ищу в его строении слабые места. Что-нибудь нам полезное.

– Мы и так знаем, что они собой представляют, – возразил Фет, отделенный от Эфа рассеченным телом. – Силы природы вторгаются в нас и эксплуатируют наши тела, кормятся за наш счет. Они больше для нас не тайна.

Стригой на столе тихо застонал и пошевелился. Его бедра приподнялись, грудь вздыбилась – он словно сношался с невидимым партнером.

– Господи Иисусе, Эф, прикончи ты этого долбаного кровососа! – Фет отошел от стола. – Где Нора?

Василий надеялся, что его вопрос прозвучит как бы между делом, но не получилось.

Эф набрал в грудь побольше воздуха:

– Я думаю, с ней что-то случилось.

– В смысле – «что-то»? Поясни.

– Когда я добрался сюда, она уже ушла. И ее мать тоже.

– Куда ушла?

– Думаю, их обнаружили и они бежали. Я не получал от нее никаких известий с тех пор. Если и тебе ничего не известно, значит что-то случилось.

Фет изумленно смотрел на него.

– И ты не нашел ничего лучшего, как остаться здесь и вскрывать этого долбаного кровососа?

– Остаться и дождаться здесь кого-нибудь из вас двоих. Да.

Василий смерил его сердитым взглядом. Он сдерживался, чтобы не отвесить Эфу затрещину и не сказать, что тот просто пустое место. У Эфа было все, а у Фета ничего, но Эф постоянно упускал свой шанс и не использовал свои немалые возможности. Да он бы не одну затрещину ему отвесил – с десяток. Но вместо этого Фет тяжело вздохнул и сказал:

– Показывай, что ты тут нашел.

Эф провел его вверх по лестнице, кивнул на перевернутый стул и оставленную лампу Норы, ее одежду, ружейную сумку. Он посмотрел в горящие глаза Василия. Что ж, пусть помучается, подумал Эф, знавший об их – Норы и Фета – обмане. Но ничего хорошего он не чувствовал. Ничего хорошего в этом не было.

– Плохо дело, – сказал Эф.

– Плохо, – повторил Фет, поворачиваясь к окну, выходящему на город. – Это все, что у тебя есть?

– А что ты собираешься делать?

– Ты говоришь так, будто есть выбор. Мы должны ее найти.

– А, всего-то!

– Да! Всего-то! Разве ты не хотел бы, чтобы мы искали тебя?

– Я бы не ждал от вас этого.

– Правда? – спросил Фет, поворачиваясь к нему. – Тогда представления о дружбе у нас различаются коренным образом.

– Да, пожалуй, – согласился Эф, добавив язвительности в голос, чтобы его слова попали в цель.

Фет не ответил на это, но и не отступился.

– Значит, ты считаешь, что ее схватили. Но не обратили.

– Здесь – нет. Но можно ли знать наверняка? В отличие от Зака у нее нет близкого человека, к которому она заявилась бы. Или есть?

Еще один укол. Эф не мог сдержаться. Компьютер с их личной перепиской стоял тут же, на столе.

Теперь Фет понял, что Эф по меньшей мере что-то подозревает. Может быть, стоило вынудить Эфа отказаться от намеков и открыто обвинить его, но Эф не дал бы ему такого удовлетворения. И потому Василий возразил, как обычно наступив на больную мозоль Эфа:

– Ты, наверно, снова был в доме Келли, а потому не успел к Норе в назначенное время? Эф, твоя одержимость сыном искалечила тебя. Да, ты ему нужен. Но ты нужен и нам. Ты нужен ей. Речь не только о тебе и твоем сыне. Другие люди тоже рассчитывают на тебя.

– А ты с твоей одержимостью Сетракяном? – возразил Эф. – Ведь именно поэтому тебя понесло в Исландию. Ты делал то, что, по-твоему, сделал бы и он. Ты раскрыл все тайны «Люмена»? Нет? Я так и предполагал. С таким же успехом ты мог бы остаться здесь, но ты, его самозваный ученик, вообразил себя на его месте.

– Я рискнул. Когда-нибудь и нам повезет. – Фет заставил себя замолчать, потом взмахнул руками. – Но… Забудь обо всем этом. Сосредоточься на Норе. Сейчас она – единственная наша забота.

– В лучшем случае она попала в хорошо охраняемый кровезаборный лагерь. Даже если мы установим, в какой именно, нам всего лишь нужно будет проникнуть внутрь, найти ее, а потом выбраться. Могу предложить пару более легких способов самоубийства.

Василий собирал вещи Норы.

– Она нам нужна. Ясно и просто. Мы не можем позволить себе потерять ее или кого-то другого. Нам нужны все руки, как в аврал, если мы хотим выбраться из этого дерьма.

– Фет, мы уже два года живем в этом дерьме. Система Владыки пустила корни. Мы проиграли.

– Неверно… Но если мне не удалось ничего узнать про «Люмен», это еще не значит, что я вернулся с пустыми руками.

Эф напряг мозги, пытаясь понять, что это значит.

– Ты привез еду?

– И еду тоже, – кивнул Фет.

Эф не был расположен играть в угадайку. И потом, при упоминании настоящей еды у него потекли слюни, желудок сжался в кулак.

– Где?

– Здесь неподалеку, спрятана в кулере. Поможешь нести.

– Нести куда?

– На северо-запад, – сказал Фет. – Нужно найти Гуса.

Стаатсбург, Нью-Йорк

Нора ехала на заднем сиденье лимузина, мчащегося по сельским просторам штата Нью-Йорк. За окнами хлестал дождь. При темных и чистых сиденьях напольные коврики были полны грязи с обуви. Всю дорогу Нора просидела, забившись в угол и гадая, что будет дальше.

Она не знала, куда ее везут. После шокирующей встречи с прежним боссом Эвереттом Барнсом два быка-вампира провели Нору в здание с душевым помещением без перегородок. Стригои вдвоем остались у единственной двери. Она могла упереться, но сочла, что лучше подчиниться и посмотреть, что из этого выйдет: вдруг представится шанс для побега?

Нора разделась и приняла душ. Поначалу она стеснялась, но, посмотрев на этих громил, поняла, что фирменные отсутствующие взгляды надзирателей устремлены на дальнюю стену и те не испытывают ни малейшего интереса к человеческим формам.

Прохладные струи – воду так и не удалось сделать погорячей – непривычно лились на обритую голову. Кожу покалывали иглы холодной воды, которая свободно скатывалась с затылка на шею и голую спину. Так приятно было почувствовать воду на теле. Нора взяла полкуска мыла, положенного в маленькую нишу в стене, намылила руки, голову, впалый живот и шею, находя облегчение в этом ритуале, поднесла мыло к носу, понюхала: роза и сирень – напоминание о прошлом. Кто-то где-то сделал этот брусок мыла. Вместе с тысячами других брусков запаковал его и поставил покупателю в обычный день с дорожными пробками, высадками учеников у школ, перекусами на скорую руку. Кто-то решил, что это мыло с розово-сиреневым ароматом будут хорошо покупать, и наладил его производство – такой формы, запаха и цвета, – разместил на полках «КейМарта» и «Уолмарта», стараясь привлечь внимание домохозяек и матерей. А теперь этот кусок оказался здесь – на перерабатывающей фабрике. Археологический артефакт с запахом роз, сирени и ушедших времен.

На скамье посреди помещения лежал новый серый комбинезон, а на нем – белые хлопчатобумажные трусики. Нора оделась, и ее провели через карантинную станцию к воротам. Над ними с ржавой железной арки роняла капли дождя надпись «СВОБОДА». Приехал лимузин, за которым следовал еще один. Нора села на заднее сиденье первого, во второй не сел никто.

Прозрачная перегородка из жесткого пластика отделяла шофера от пассажира. Вела женщина лет двадцати с небольшим, одетая в мужской шоферский костюм, с фуражкой на голове. Волосы ниже околыша были сбриты, и Нора решила, что у нее обрита вся голова, а потому девица, вероятно, является обитательницей лагеря. Но в то же время розовая шея и здоровый цвет рук вызывали у Норы сомнения: обычная ли дойная корова сидит за рулем.

Нора снова повернула голову, что она делала все время с того момента, как они выехали из лагеря, – ей не давала покоя задняя машина. Она не была уверена – черный дождь и бьющие в глаза фары мешали разглядеть, – но что-то в осанке шофера говорило: за рулем этой машины сидит вампир. Возможно, это автомобиль сопровождения на тот случай, если она попытается бежать. На задних дверях машины, в которой ехала она, не было ни подлокотников, ни внутренних панелей управления – ни дверь открыть, ни опустить стекло она не могла.

Нора ожидала, что поездка будет долгой, но они отъехали всего на три-четыре километра от лагеря, и лимузин свернул в открытые ворота на подъездную дорожку. Из туманистой мглы в конце длинной петляющей дорожки проступал дом – крупнее и величественнее, чем большинство из виденных ею в жизни. Он возник в дымке нью-йоркского пригорода, словно европейский особняк, почти каждое его окно светилось приветливым желтым сиянием, словно приглашая на вечеринку.

Машина остановилась. Водитель осталась за рулем, а из дверей особняка появился дворецкий с двумя зонтиками. Один из них, открытый, он держал над головой. Он распахнул дверцу и прикрыл Нору от грязного дождя, когда она вышла из машины и пошла вместе с ним вверх по скользким мраморным ступеням. В доме он избавился от зонтов, снял с вешалки белое полотенце и опустился на колено, чтобы отереть ее грязные ноги.

– Сюда, доктор Мартинес, – пригласил он.

Нора пошла за ним по широкому коридору, почти неслышно ступая босиком по холодному полу. Ярко освещенные комнаты, в полу вентиляционные решетки, через которые поступал теплый воздух, приятный запах очищающей жидкости. Все было так цивилизованно, так по-человечески. Иными словами, как во сне. Этот особняк и кровезаборный лагерь различались, словно свет и тьма.

Дворецкий распахнул двустворчатые двери, и Нора увидела шикарную столовую с длинным столом, накрытым с одной стороны всего на две персоны. Тарелки с золоченым ободком, волнистыми кромками и маленьким гербом в середине, хрустальные бокалы, столовые приборы, правда из нержавеющей стали, а не из серебра. Последнее явно было единственной во всем особняке уступкой реальности нынешнего мира, в котором заправляли вампиры. На медном подносе по диагонали между двумя накрытыми местами стояли ваза с великолепными сливами, фарфоровая корзиночка с различным печеньем, две тарелки с шоколадными трюфелями и другие сласти. Норе отчаянно захотелось слив, и она потянулась было к вазе, но вовремя остановилась – вспомнила воду в лагере с подмешанным наркотиком. Необходимо было противиться искушению и, невзирая на голод, делать правильный выбор.

Она не села – осталась стоять босиком. Откуда-то из дома доносилась тихая музыка. В противоположной стене комнаты была еще одна дверь, и девушка подумала, не попытаться ли ее открыть. Однако ее не покидало ощущение, что за ней наблюдают. Она поискала взглядом камеры, но не нашла.

Дверь открылась. Вошел Барнс в своей парадной белоснежной адмиральской форме. Его кожа (розоватая вокруг бородки а-ля Ван Дейк) отливала здоровым цветом. Нора почти забыла, как выглядят здоровые, хорошо питающиеся человеческие существа.

– Так-так, – сказал он, направляясь к ней вдоль стола; на манер аристократов одну руку он держал в кармане. – Обстановка тут гораздо более благоприятная для возобновления знакомства. Жизнь в лагере ужасна. Этот дом – мое убежище. – Он повел рукой, обозначая столовую и весь особняк. – Конечно, для меня он великоват. Но когда занимаешь столь высокое положение, все блюда в меню стоят одинаково, так зачем же ограничивать себя, если можно получать самое лучшее? Насколько мне известно, когда-то этот дом принадлежал одному порнографу. Он купил его на грязные деньги. Так что я чувствую себя здесь очень неплохо.

Барнс подошел к ее концу стола, улыбнулся – уголки его рта потащили вверх аккуратные клинышки заостренной бородки.

– Вы не ели? – спросил он, глядя на поднос с едой.

Мужчина, с гордостью посмотрев на печенье в сахарной глазури, потянулся к вазочке.

– Мне показалось, вы голодны. Печенье пекут для меня на заказ каждый день. Одна пекарня в Куинсе. Только для меня. В детстве я мечтал об этом, но не мог себе позволить… Зато теперь…

Барнс откусил печенье, сел во главе стола, развернул салфетку, разгладил ее на коленях.

Поняв, что в еду ничего не подмешано, Нора схватила сливу и быстро расправилась с ней. Она взяла салфетку, отерла подбородок от сока, потом потянулась за добавкой.

– Вы ублюдок, – сказала она с набитым ртом.

Барнс смущенно улыбнулся – он ожидал лучшего отношения.

– Ух ты… Нора… давайте прямо к делу… Не ублюдок, а реалист – так будет точнее. Вам больше нравится «соглашатель»? Это я могу принять. Возможно. Но мы живем в новом мире. Те, кто принимает этот факт и подстраивается под него, живут лучше остальных.

– Как благородно. Симпатизировать этим… этим чудовищам.

– Напротив. Я вам могу сказать, что начисто лишен симпатии.

– Тогда – мародер.

Он обдумал это, играя в вежливый разговор, доел печенье, облизал кончики пальцев.

– Может быть.

– А как насчет «предатель»? Или… «сукин сын»?

Барнс хлопнул ладонью по столу.

– Хватит! – Он отмахнулся от этих слов, как от надоедливой мухи. – Вы цепляетесь за это лицемерие, потому что ничего другого у вас не осталось! Но посмотрите на меня! Посмотрите на все, что у меня есть…

Нора не сводила с него глаз.

– Всех вождей они убили в первые недели. Людей, формирующих общественное мнение, людей, наделенных властью. Расчистили площадку для таких, как вы, позволили вам всплыть на поверхность. Но вряд ли вам приносит удовлетворение слава того, что всплывает в грязи.

Барнс улыбнулся, делая вид, что ее мнение о нем не имеет значения.

– Я веду себя культурно. Пытаюсь помочь вам. Так что сидите… Ешьте… Общайтесь.

Нора отодвинула свой стул от стола, чтобы оказаться подальше от Барнса.

– Позвольте поухаживать за вами.

Столовым ножом Барнс намазал для нее круассан маслом и малиновым джемом.

– Вы пользуетесь терминологией военного времени – «предатель», «мародер». Война, если только она была, уже закончилась. Немногие люди вроде вас не приняли новую реальность, но это авантюризм чистой воды. Скажите, разве все мы должны быть рабами? Неужели нет выбора? Я так не думаю. Есть пространство где-то посредине. Даже ближе к верху. Для тех немногих, кто владеет уникальными навыками и достаточно умен, чтобы их применять.

Он положил круассан на ее тарелку.

– Я забыла, какой вы скользкий тип, – сказала Нора. – И насколько вы тщеславны.

Барнс улыбнулся, словно ему сделали комплимент:

– Что ж… жизнь в лагере можно считать счастливой. Это жизнь не только для себя, но и для других. Основная человеческая биологическая функция – кроветворная – имеет для их рода громадную важность. По-вашему, у нас нет никаких рычагов влияния? Если играть по правилам, я хочу сказать. Мы можем продемонстрировать им свою ценность.

– В качестве тюремщиков.

– И опять – к чему этот оскорбительный тон? Вы, Нора, говорите на языке проигравших. Я уверен, что лагерь возвели не ради наказания и унижения. Это просто фабрика, цель которой – производство и максимальная эффективность. Мое мнение (хотя я считаю это простым фактом) состоит в том, что люди быстро оценивают по достоинству существование с четко определенными ожиданиями. С простыми и понятными правилами, которым нужно следовать для выживания. Если ты даешь, то получаешь взамен. Это по-настоящему успокаивает душу. Человеческое население на планете сократилось почти на треть. Многих умертвил сам Владыка, но люди убивают друг друга, преследуя простые цели… например, ради еды, которую вы видите перед собой. Так что уверяю вас, лагерная жизнь, если отдаться ей без оглядки, необыкновенно легка и спокойна.

Нора не стала есть круассан, приготовленный его руками, она налила себе лимонной воды из кувшина.

– Я думаю, самое страшное в том, что вы и вправду в это верите.

– Мы попали в беду потому, что прониклись убеждением, будто мы – нечто большее, чем простые животные, простые существа на этой земле, будто мы избранные. Мы успокоились, впали в благодушие. Поверили в свои привилегии. Когда я вспоминаю сказки, которыми мы себя тешили, из них каждая вторая была сказкой о Боге…

Слуга открыл двустворчатую дверь и вошел в столовую с медным подносом, на котором стояла бутылка с завернутым в золотистую фольгу горлышком.

– Ага, – Барнс пододвинул свой пустой бокал слуге. – Вино.

Нора смотрела, как слуга наливает вино в бокал Барнса.

– Что все это значит? – спросила она.

– Произведено в Приорате, Испания. Паласиос, Лермита, две тысячи четвертый год. Вам понравится. Вместе с этим домом я получил великолепный винный погреб.

– Я не об этом. Зачем вы привезли меня сюда? Что вам надо?

– Хочу кое-что предложить. Уникальный шанс. Шанс, который в корне изменит к лучшему ваше положение в этой новой жизни. И возможно, навсегда.

Нора смотрела на Барнса: тот попробовал вино, одобрительно кивнул, после чего слуга наполнил бокал.

– Вам нужен еще один водитель? Посудомойка? Сомелье?

Барнс улыбнулся как-то застенчиво. Он смотрел на руки Норы так, будто хотел взять их в свои.

– Знаете, Нора, я всегда восхищался вашей красотой. И… если уж совсем откровенно, всегда думал, что Эфраим не заслуживает такой женщины…

Нора открыла рот, собираясь ответить, но смогла лишь выдохнуть.

– Конечно, в те времена, в офисной среде, при действовавших правительственных установках было бы… непрофессионально делать авансы подчиненной. Называлось это сексуальными домогательствами или чем-то в этом роде. Помните эти смешные и неестественные правила? Насколько вычурной стала цивилизация на пороге своего конца? Теперь мы живем в гораздо более естественной среде. Тот, кто хочет и может… побеждает и берет.

Нора наконец обрела голос:

– Вы пытаетесь сказать именно то, что я думаю, Эверетт?

Барнс слегка покраснел, словно ему при всей наглости не хватало уверенности.

– Из моей прошлой жизни – или вашей – осталось очень немного людей. Разве плохо будет время от времени вместе предаваться воспоминаниям? Я думаю, это может быть весьма приятным занятием. Сплетни… свидания и места встреч. Воспоминаниям о прежней жизни. У нас столько общего – профессия, работа. Если бы вы захотели вернуться к медицине, то могли бы практиковать в лагере. Кажется, вы занимались и социальной работой. Могли бы лечить больных в лагере, готовить их к возвращению в продуктивное состояние. Или даже заниматься более серьезными делами, при желании. Я ведь человек влиятельный.

Нора постаралась говорить ровным голосом.

– И что взамен?

– Что взамен? Роскошь. Комфорт. Вы будете жить здесь, со мной… поначалу на испытательном сроке. Никто из нас не хотел бы оказаться в плохой ситуации. А со временем все это можно было бы перевести в более удобную плоскость. Жаль, что я не нашел вас, прежде чем они состригли ваши прекрасные волосы. Но есть парики…

Он потянулся к ее голому черепу, но Нора выпрямилась, подалась назад.

– Именно так получил работу ваш шофер? – спросила она.

Барнс медленно отвел руку. На его лице появилось огорчение. Огорчение не за себя – за Нору, словно она грубейшим образом пересекла черту и дороги назад нет.

– Так, – сказал он. – Но вы, кажется, довольно легко вступили в связь с Гудвезером, который тогда был вашим боссом.

Нору замечание не столько оскорбило, сколько поразило.

– Значит, вот как, – выдохнула она. – Вам это не понравилось. Вы были боссом моего босса. И вы считали, что именно вам положено… право первой ночи?

– Я просто напоминаю вам, что вы не в первый раз оказываетесь в такой ситуации. – Барнс откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, закинул ногу на ногу, как поступает участник дискуссии, который уверен в неоспоримости своих аргументов. – Это для вас привычное дело.

– Опа, – проговорила Нора. – Да вы и в самом деле слабоумный мракобес, каким я вас всегда считала…

Мужчина невозмутимо улыбнулся:

– Думаю, перед вам простой выбор. Жизнь в лагере или (возможно, если вы будете играть по правилам) жизнь здесь. Ни один здравомыслящий человек не стал бы тянуть с решением.

Нора поймала себя на том, что недоуменно улыбается, лицо ее недовольно искривилось.

– Вы грязный мерзавец, – сказала она. – Вы хуже любого вампира, вы это знаете? Для вас это не потребность – просто возможность. Упоение властью. Настоящее насилие для вас было бы слишком хлопотным делом. Вы предпочитаете связать мне руки «роскошью». Вы хотите, чтобы я была благодарна и податлива. Чтобы я по достоинству оценила вашу мародерскую заботу. Вы чудовище. Теперь я понимаю, почему вы так хорошо вписываетесь в их планы. Но ни в этом доме, ни на этой загубленной планете не найдется силы, способной заставить меня…

– Может быть, проведя несколько дней в более суровой обстановке, вы передумаете.

С каждым ее словом взгляд Барнса становился все жестче. Но вдруг его интерес к ней будто бы вырос, он словно надумал использовать в своих целях неравенство сил между ними.

– Если вы и в самом деле предпочитаете остаться там, в темноте и изоляции (а это, конечно, ваше неотъемлемое право), позвольте мне сообщить вам, к чему вы должны быть готовы. Как оказалось, у вас третья группа крови с положительным резус-фактором, а эта кровь по какой-то причине (вкус? полезные свойства?) наиболее желательна для вампиров. Это означает, что вас станут скрещивать. Поскольку вы поступили в лагерь без пары, для вас выберут кого-нибудь. У него тоже будет третья положительная группа, что увеличит вероятность появления на свет приплода той же группы и с тем же резус-фактором. Выберут кого-нибудь вроде меня. Это легко устроить. И тогда на протяжении всего вашего детородного цикла вы будете либо беременной, либо кормящей матерью. А у этого положения, как вы, вероятно, видели, есть свои преимущества. Получше жилое помещение, получше питание – в день будете получать по два фрукта и овоща. Конечно, если у вас возникнут проблемы с зачатием, то по прошествии определенного времени, в течение которого вас будут лечить от бесплодия с помощью медикаментозных средств, вы будете переведены на лагерные работы и отбор крови каждые пять дней. Вскоре, если простите мне абсолютную откровенность, вы умрете. – По лицу Барнса гуляла натянутая улыбка. – Кроме того, я позволил себе вольность и просмотрел вашу приемную анкету, миз Родригес, и, насколько я понимаю, вы поступили в лагерь вместе с матерью.

Нора почувствовала пощипывание на затылке – там, где раньше были волосы.

– Вас задержали в метро, когда вы пытались укрыть ее. Интересно, куда вы направлялись.

– Где она? – спросила Нора.

– Она, кстати, все еще жива. Но как вам, возможно, известно, из-за возраста и очевидного нездоровья ее поставили на сдачу крови, а следом на изъятие из обращения.

От этих слов у Норы потемнело в глазах.

– Так вот, – сказал Барнс и разъял скрещенные руки, чтобы взять белый шоколадный трюфель, – вполне можно устроить так, что ей сохранят жизнь. Может быть… я сейчас импровизирую на ходу, но, может быть, ее удастся перевести сюда на условиях неполного изъятия из обращения. Предоставить ей отдельную комнату. Вероятно, даже сиделку. За ней можно обеспечить хороший уход.

Руки Норы дрожали.

– Значит… вы хотите трахать меня, играя в дочки-матери.

Барнс откусил трюфель и с удовольствием обнаружил, что у него сладкая сливочная начинка.

– Знаете, это можно было сделать куда проще. Я пытался быть тактичным. Я ведь джентльмен, Нора.

– Вы сукин сын, вот кто вы.

– Ха-ха. – Он довольно кивнул. – Ох уж этот испанский нрав. Дерзкая. Это хорошо.

– Вы проклятое чудовище.

– Да, а вы повторяетесь. Теперь поразмыслите еще кое о чем. Вы, верно, знаете, что я должен был сделать в тот момент, когда увидел вас: я должен был установить вашу личность и передать Владыке. Владыка бы очень обрадовался возможности разузнать побольше о докторе Гудвезере и всей вашей банде бунтовщиков. А именно об их местонахождении, об имеющихся в их распоряжении ресурсах. Или даже просто куда и откуда вы с матерью направлялись на этом поезде метро. – Барнс улыбнулся и кивнул. – Владыка был бы очень рад получить такую информацию. Я с полной уверенностью могу вам сказать, что повелитель обрадовался бы вашему обществу даже больше, чем я. И он бы использовал вашу мать, чтобы склонить вас к сотрудничеству. В этом нет никаких сомнений. Если вы вернетесь в лагерь без меня, вас в конечном счете идентифицируют. Уж будьте уверены.

Барнс встал, разгладил свою адмиральскую форму, стряхнул крошки.

– Надеюсь, теперь вы понимаете, что у вас лишь одна альтернатива. Встреча с Владыкой, с вечностью в лице вампира.

Взгляд Норы, уставленный в никуда, помутился. Она чувствовала апатию, чуть ли не головокружение. Она подумала, что такое же ощущение, вероятно, испытывает человек после сдачи крови.

– Но вам нужно сделать выбор, – сказал Барнс. – Больше не смею вас задерживать. Я знаю, вы хотите как можно скорее вернуться в лагерь, к вашей матери, пока она еще жива.

Он направился к двустворчатой двери, толкнул ее и вышел в грандиозный коридор.

– Обдумайте мои слова и дайте знать, к какому пришли решению. Время дорого…

Нора незаметно взяла со стола столовый нож и положила в карман.

Под Колумбийским университетом

Гус знал, что Колумбийский университет прежде был крутым учебным заведением. Множество старых зданий, образование, стоившее бешеных денег, сумасшедший уровень безопасности, камеры видеонаблюдения. Он когда-то видел здесь студентов, которые старались слиться с окружением: одни – из-за своей социальной активности, чего он никогда не понимал, другие – по криминальным причинам, очень даже ему понятным. Но что касается самого университета, заброшенного кампуса на Морнингсайд-Хайтс и всех служебных сооружений, то там не было ничего, на что ему стоило бы тратить время.

Теперь здесь была база Гуса, его штаб и его дом. Этот гангстер-мексиканец ни за что не покинул бы свою территорию. Он бы сначала взорвал тут все, если бы его вынудили это сделать. Когда террористических и охотничьих дел поубавилось, все более или менее упорядочилось, Гус начал искать себе постоянную базу. Ему она и в самом деле была необходима. В этом новом мире непросто было орудовать эффективно. Сопротивление стало его единственным занятием, а сопротивляться с каждым днем было все труднее. Полицию, пожарную и медицинскую службы, дорожный надзор – захватили всё. Прочесывая свои прежние площадки в Гарлеме в поисках места для базы, он нашел двух ребят из банды «Ла Мугре», промышлявших теперь, как и он, диверсиями, – Бруно Рамоса и Хоакина Сото.

Бруно был жирный (другого слова и не найти), питался в основном чипсами «Читос» и пивом. Хоакин был подтянутый и статный. Ухоженный, весь в татуировках и полный ненависти. Оба они стали братанами Гуса, готовыми умереть за него. Да и с самого рождения были готовы.

Хоакин отбывал срок вместе с Гусом. Сидели в одной камере. Гус провел там шестнадцать месяцев. Они готовы были драться спина к спине, и Хоакин отбывал потом срок в одиночке, после того как локтем выбил зубы одному из тюремщиков – громадному черному парню по имени Рауль (ну и имечко для человека без зубов – Рауль[12]). После появления вампиров (некоторые называли это Падением) Гус во время ограбления магазина электроники снова встретил Хоакина. Хоакин и Бруно помогли ему утащить большой плазменный телевизор и коробку с видеоиграми.

Они вместе захватили университет и обнаружили, что тот заражен лишь местами. За заколоченными дверьми и окнами, уплотненными стальными панелями, все внутри было разграблено и осквернено аммиачными выбросами. Студенты покинули университет заранее в попытке убежать из города и добраться домой. Хоакин полагал, что далеко они не ушли.

Обходя заброшенные здания, они нашли под фундаментом систему туннелей. Книга на стенде при входе подсказала Хоакину, что кампус изначально соорудили на территории сумасшедшего дома, построенного в XIX веке. Архитекторы сровняли с землей все существовавшие тогда здания больницы, кроме одного, а дальнейшее строительство вели на оставшихся фундаментах. Во многих туннелях размещались инженерные системы, трубы отопления, генерирующие горячий конденсат, многие километры электрических проводов. Со временем часть ходов замуровали, чтобы по ним не шастали в поисках приключений студенты и городские диггеры.

Они вместе исследовали и захватили бо́льшую часть подземной сети, связывающую почти все из семидесяти одного здания кампуса, расположенные между Бродвеем и Амстердам-авеню в Верхнем Вест-Сайде Нью-Йорка. Некоторые более отдаленные участки остались неразведанными просто потому, что на все не хватало ни дня, ни ночи: помимо очистки туннелей, они еще охотились на вампиров и сеяли хаос по всему Манхэттену.

Гус оборудовал себе берлогу в одном из углов главной площади кампуса. Его владения начинались под единственным сохранившимся зданием сумасшедшего дома – Бьюэл-холлом, проходили под Мемориальной библиотекой Лоу и Кент-холлом, а заканчивались под Философи-холлом – зданием, перед которым располагалась бронзовая статуя какого-то замороченного голого мужика.[13]

Туннели заканчивались в стремном таком закутке, настоящей злодейской берлоге. Система отопления давно вышла из строя, а это открывало Гусу доступ в те места, куда мало кто захаживал на протяжении последнего столетия (грубые черные волокна, торчащие из щелей в подземных стенах, оказались настоящим конским волосом, которым укрепляли раствор). Гангстер попал в сырое подвальное помещение с зарешеченными камерами.

Дурдом. Здесь они запирали самых отъявленных психов. Скелетов в цепях и ничего такого они не нашли, хотя кое-где в кладке и виднелись царапины, словно кто-то точил когти. Не требовалось богатого воображения, чтобы представить себе страшные, душераздирающие вопли, раздававшиеся в этих стенах столетия назад.

Здесь он и держал ее. Свою madre. В клетке восемь на шесть из металлических решеток от пола до потолка, образующих полукруг угловой камеры.

Руки матери были схвачены наручниками за спиной – Гус нашел их под столом в соседней камере; ключа к ним не обнаружилось. Мотоциклетный шлем полностью скрывал ее лицо; покрытие по большей части скололось, потому что вампирша в первые месяцы пленения изо всех сил билась головой о решетку. Гус закрепил суперклеем ремешок шлема на ее коже. Только так ради собственной безопасности мог он удержать ее жало. Шлем также скрывал ее растущую индюшачью бородку, от одного вида которой Гуса начинало мутить. Он снял прозрачную лицевую часть из пластика и заменил ее металлической пластиной, запирающейся на подвесной замок; пластина была залита черной краской и имела шарнирное крепление по бокам. В ушные каверны он набил ваты.

Таким образом, мать не могла ни видеть, ни слышать, но все же стоило Гусу войти в камеру, как шлем поворачивался в его сторону, словно радар, и устрашающе следовал за ним, куда бы он ни двигался по камере. Она чавкала и визжала, стоя посреди скругленной угловой камеры, ее обнаженное старческое тело было черным-черно от столетней пыли психушки. Гус как-то раз попытался одеть ее через решетку, используя плащи, куртки, даже одеяла, но все это падало на пол. Одежда ей не требовалась, а стыдливость вампирам не свойственна. На ступнях появились мозоли, толстенные, как подошвы теннисок. По телу свободно разгуливали вши, ноги были покрыты струпьями многочисленных дефекаций. Кожу на венозных бледных ляжках и голенях бороздили коричневатые трещины.

Много месяцев назад, после сражений в железнодорожном туннеле под Гудзоном, когда воздух очистился, Гус ушел от остальных. Отчасти это объяснялось его характером, отчасти дело было в матери. Он знал, что скоро вампирша найдет его, своего близкого, и приготовился к ее появлению. И когда она пришла, Гус немедля набросился на нее, накинул мешок на голову и связал по рукам и ногам, полностью обездвижив. Она сопротивлялась с невообразимой вампирской силой, но Гусу удалось напялить на нее шлем: голова и жало оказались изолированы. Потом он надел на нее наручники и за шейную часть шлема отволок в подземелье. Ее новый дом.

Гус протянул руку через решетку, поднял лицевую пластину. На него уставились мертвые черные зрачки в алом обрамлении – безумные, бездушные, но голодные. Каждый раз поднимая металлический щиток, он чувствовал ее желание выкинуть жало. И иногда, если вампирша не оставляла попыток, через трещинки в отростке просачивался густой запах лубриканта.

У них было общее хозяйство, Бруно, Хоакин и Гус образовали прекрасную неполноценную семью. Почему-то Бруно всегда кипел энтузиазмом, он обладал удивительным даром смешить Гуса и Хоакина. Все хозяйственные заботы ложились равномерно на плечи каждого, но прямой контакт с матерью Гуса разрешался только сыну. Он мыл ее с головы до ног каждую неделю и содержал в чистоте камеру, насколько это было в человеческих силах.

Помятый шлем придавал ей сходство с покореженным роботом или андроидом. Бруно вспомнил старое дурацкое кино, которое видел по телевизору, оно называлось «Робот-чудовище». У главного героя, давшего название фильму, было грубое обезьянье тело, на котором вместо головы сидел стальной шлем. Он так и представлял себе семейство Элисальде: «Густаво против Робота-чудовища».

Гус вытащил из кармана маленький складной нож и раскрыл серебряное лезвие. Мать внимательно следила за ним, словно зверь в клетке. Он засучил левый рукав, потом просунул обе руки через решетку и поднял их над ее шлемом – мертвые глаза были словно привязаны к серебряному лезвию. Гус вдавил заточенное острие в левое предплечье, сделал тонкий надрез примерно в сантиметр длиной. Из раны хлынула густая красная кровь. Гус наклонил руку, чтобы кровь текла к его запястью, а с него – на открытый шлем.

Он наблюдал за глазами матери, пока ее рот и жало, невидимые в шлеме, шевелились, глотая кровь.

Вампирша получила около стопки крови, после чего Гус убрал руку, отошел к столику в другом углу помещения, оторвал кусок бумажного полотенца с плотного коричневого рулона и прижал к ранке, потом залил ее медицинским клеем, выдавив его из почти опустевшего тюбика. Гус достал из коробки влажную салфетку и отер кровь с руки, испещренной такими же порезами, которые отчетливо виднелись на фоне впечатляющих татуировок. Парень кормил стригоя, снова и снова повторяя одну и ту же процедуру, снова и снова открывая старые раны. Он вырезал слово MADRE на своем теле.

– Я нашел для тебя кое-какую музыку, мама, – сказал он, доставая побитые и обожженные компакт-диски. – Тут твои любимые – «Лос Панчос», «Лос Трес Асес», Хавьер Солис…

Гус посмотрел на вампиршу в клетке, наслаждавшуюся сыновней кровью, и попытался вспомнить женщину, которая вырастила его. Мать-одиночка, имевшая когда-то мужа, а после перебивавшаяся любовниками. Она старалась как могла, но это, конечно, не означало, что она воспитывала его правильно. Но ничего лучше она не могла ему дать. Она проиграла сражение за него – победила улица. Его воспитал город. Он перенял манеры улицы, а не его madre. О многом Гус теперь сожалел, хотя ничего не изменишь. Парню больше нравилось вспоминать о далеком детстве. Вот она ласкает его, прижигает царапины после дворовой драки. Даже когда мама злилась на него, ее глаза светились любовью и добротой.

Все это осталось в прошлом. Исчезло.

Гус не уважал мать по жизни. Так почему же нянчился с ней теперь, когда она стала немертвой? Он не знал ответа на этот вопрос. Он не понимал, что побуждало его делать это. Он знал только одно: посещая мать в этом ее состоянии, кормя ее, он заряжается, словно аккумулятор. Исполняется жаждой мести.

Парень вставил компакт-диск в роскошную стереосистему, которую вытащил из машины, набитой трупами. Он выломал несколько колонок различных марок, и ему удалось добиться хорошего звука. Хавьер Солис запел «No te doy la libertad» («Я не дам тебе свободу»), сердитое и меланхоличное болеро, которое пугающе соответствовало случаю.

– Тебе нравится, madre? – спросил он, прекрасно понимая, что это очередной монолог. – Ты его помнишь?

Гус вернулся к клетке, просунул внутрь руку, чтобы опустить лицевой щиток и снова погрузить ее в темноту, но тут увидел изменение в ее глазах. В них что-то появилось.

Он видел это раньше и знал, что это.

В его голове глухо зазвучал голос, но не голос матери.

Я чувствую вкус твоей крови, мальчик, – сказал Владыка. – Чувствую твою кровь и твое желание. Чувствую твою слабость. Я знаю, кто твои союзники, мой незаконнорожденный сын.

Глаза матери по-прежнему смотрели на него, и в них было что-то похожее на искорку, вроде того крохотного красного огонька на камере, по которому можно определить, что ведется пассивная съемка.

Гус попытался выкинуть все мысли из головы. Ни о чем не думать. Кричать на это существо через мать бесполезно. Это он уже знал. Сопротивляться. Вот что посоветовал бы ему старик Сетракян. Гус учился противостоять темному разуму Владыки.

Да-да, старый профессор. У него были планы на тебя. Если бы только он мог увидеть тебя сейчас. Увидеть, как ты кормишь свою madre, – ведь он точно так же кормил инфицированное сердце своей давно потерянной жены. Ничего у него не получилось, Августин. И у тебя ничего не получится.

Гус сфокусировал боль в голове на образе матери, какой она была когда-то. Перед его мысленным взором возникла она, а все остальное он пытался блокировать.

Приведи ко мне остальных, Августин Элисальде. Тебя ждет громадная награда. Я гарантирую тебе жизнь. Королевскую, а не крысиную. В противном случае… пощады не жди. Сколько бы ты ни просил о втором шансе, я не услышу тебя. Твое время истекает…

– Это мой дом, – громко, но спокойно сказал Гус. – Мой мозг, демон. Ты здесь не нужен.

А если я верну ее? Ее воля хранится во мне вместе с миллионами других голосов. Но для тебя я его найду, вызову его для тебя. Я могу вернуть твою мать…

И тут глаза матери Гуса стали почти человеческими. Они смягчились, увлажнились, наполнились болью.

– Hijito, – произнесла она. – Сынок. Почему я здесь? Почему в таком виде?.. Что ты делаешь со мной?

И тут боль пронзила его, всего разом, – от ее наготы, ее безумия, вины, ужаса.

– Нет!

С этим воплем Гус просунул руку через прутья решетки и в одно мгновение опустил лицевой щиток.

Как только щиток закрылся, парень почувствовал облегчение, словно его отпустила невидимая рука. Шлем взорвался смехом Владыки. Гус зажал уши, но голос звучал в его голове, словно эхо, которое понемногу стихло.

Владыка давно пытался выйти с ним на связь, определить местонахождение Гуса и послать армию вампиров, чтобы уничтожить его.

Это был просто трюк. Не мать – просто трюк. Никогда не иди на сделку с дьяволом – это он знал. Королевская жизнь. Вот уж точно. Король уничтоженного мира. Король пустоты. Здесь он живет. Агент хаоса. Caca grande. Порядочный кусок дерьма в каше Владыки.

Воспоминания Гуса прервали шаги в туннелях. Он подошел к двери и увидел появившееся из-за угла пятно света.

Первым шел Фет. За ним – Гудвезер. Гус видел Фета месяц или два назад, а вот доктора не встречал довольно давно. Тот еще никогда не выглядел так плохо.

Они прежде не видели мать Гуса и даже не подозревали, что он держит ее здесь. Фет заметил ее и подошел к решетке. Шлем вампирши отслеживал человека, как радар. Гус объяснил ситуацию – он все контролирует, она для него, его друзей, его миссии не представляет никакой угрозы.

– Черт возьми, – выругался громадина-крысолов. – И давно она здесь?

– Давно, – ответил Гус. – Не хочу об этом говорить.

Фет двинулся в сторону, глядя на шлем, который поворачивался следом за ним.

– А через него она не видит?

– Нет.

– Шлем действует? Блокирует Владыку?

– Я думаю, да, – кивнул Гус. – И потом, она даже не знает, где находится… тут что-то вроде тригонометрической съемки. Им нужен вид, звук и что-то в мозгу, чтобы определить местоположение. Как минимум одна из этих составляющих полностью блокирована – ее уши. Лицевой щиток блокирует зрение. Она отслеживает тебя вампирским мозгом и обонянием.

– А чем ты ее кормишь? – спросил Фет.

Гус пожал плечами. Ответ был очевиден.

– Зачем? Зачем ты ее держишь? – заговорил Гудвезер.

Парень посмотрел на него:

– Я думаю, доктор, это не твое собачье дело…

– Ее больше нет. Существо в клетке – вовсе не твоя мать.

– Ты и в самом деле решил, что я этого не знаю?

– В таком случае не имеет смысла держать ее, – сказал Гудвезер. – Ты должен ее отпустить. Сейчас же.

– Я ничего никому не должен. Это мое решение. Моя madre.

– Она больше не мать тебе. Что касается моего сына, то, если я узнаю, что он обращен, я его освобожу. Я, ни минуты не колеблясь, зарежу его.

– Ну, она – не твой сын. И тебя это не касается.

Гус не видел толком глаз собеседника в полумраке подвала. Когда они встречались в прошлый раз, Гус заметил, что Гудвезер сидит на стимуляторах. Добрый доктор сам прописал себе лекарство. И, судя по всему, до сих пор не слез с него.

Мексиканец повернулся к Фету, давая понять, что разговор окончен.

– Как прошли твои каникулы, hombre?[14]

– Забавно. Хорошо отдохнул… Да нет, как оказалось, искал прошлогодний снег, но концовка получилась занятная. Как твои уличные войны?

– Стараюсь доставлять им как можно больше неприятностей. Давлю непрерывно. Ну ты знаешь, программа «Анархия». Агент Саботаж является на службу каждый вечер. На прошлой неделе сожгли четыре вампирских лежбища. За неделю до этого взорвали здание. Никогда не поймешь, что для них больнее. Партизанская война и всевозможные грязные трюки. Борись с властью,[15] manito.[16]

– Нам это необходимо. Каждый взрыв или поднимающееся к небесам густое облако дыма должны дарить людям надежду: в городе есть сопротивление. А вампирам приходится как-то все это объяснять. – Фет кивнул на Гудвезера. – Вот Эф вчера взорвал целую больницу кислородными баллонами.

Гус повернулся к доктору.

– А ты чего искал в больнице? – спросил он, давая понять Эфраиму, что знает его грязные маленькие тайны.

Фет боец, убийца, как и Гус. Гудвезер – кое-что посложнее, но для дела нужна простота. Гус не доверял ему.

– Ты помнишь Анхеля де Плату? – спросил он Фета.

– Конечно, – ответил тот. – Старый рестлер.

– Серебряный Ангел. – Гус поцеловал большой палец и поднял кулак в память о борце. – Что ж… можешь называть меня Серебряный Ниндзя. Есть кое-какие задумки – у тебя башка пойдет кругом, все волосы выпадут. Со мной еще двое ребят, мы им такую веселую жизнь устраиваем, просто не поверишь.

– Серебряный Ниндзя. Мне нравится.

– Истребитель вампиров. Я стал легендой. И я не уйду на покой, пока не утыкаю весь Бродвей пиками с их головами.

– Они по-прежнему вывешивают людей на дорожных указателях. С удовольствием повесили бы и тебя.

– И тебя. Они считают себя крутыми, но я в десять раз опаснее любого из этих кровососов. Viva la ratas! Да здравствуют крысы!

Фет улыбнулся и пожал руку Гусу:

– Хотелось бы мне иметь в союзниках еще с десяток таких ребят.

Гус отмахнулся:

– Если появится еще с десяток таких, как я, мы все поубиваем друг друга.

* * *

Гус проводил их в подвал Бьюэл-холла, где Фет и Гудвезер оставили кулер, потом снова повел всех вниз, в подвал под Мемориальной библиотекой, потом опять наверх по административному блоку и на крышу. Прохладная темная ночь – дождь перестал, только с Гудзона катилась зловещая туча тумана.

Фет открыл крышку кулера, и взорам предстали два великолепных безголовых тунца в остатках льда из трюма.

– Проголодались? – улыбнулся крысолов.

Съесть тунца сырым представлялось наиболее очевидным, но Гудвезер огорошил всех кое-какими научными выкладками, требуя приготовить рыбу, поскольку изменения климата изменили и экосистему океана и никто не в курсе, какие бактерии-убийцы скрываются в сырых волокнах.

Гус сумел раздобыть гриль подобающих размеров в отделе продуктовых поставок, и Фет помог ему отнести гриль на крышу. Гудвезера отправили отламывать антенны у брошенных машин на шампуры. Они развели огонь со стороны Гудзона между двумя большими вентиляторами, которые скрывали огонь, если смотреть с улицы и большинства других крыш.

Рыба приятно обуглилась. Хрустящая корочка и теплое розовое мясо. Несколько укусов – и Гус почувствовал себя лучше. Он все время был так голоден, что не мог оценить, как плохая кормежка влияет на его физическое и умственное состояние. Доза белка придала ему сил. Он с нетерпением ждал завтрашнего дня, нового рейда.

– Так по какому поводу пируем? – спросил Гус, ощущая прелесть горячей пищи на языке.

– Нам нужна твоя помощь, – сказал Фет.

Мрачным, напряженным голосом он сообщил Гусу все, что им было известно о Норе.

– Она, видимо, находится в ближайшем кровезаборном лагере – в том, к северу от города. Мы хотим ее вызволить.

Гус посмотрел на Гудвезера, который считался бойфрендом Норы. Гудвезер взглянул на него, но вот удивительно: в его глазах не было огня, который горел во взгляде Фета.

– Трудное дело.

– Труднее не бывает. Нужно действовать немедленно. Если они выяснят, кто она, выяснят, что она знает нас… ей несдобровать, а нам и подавно.

– Я всегда за хорошую драку, поймите меня правильно. Но теперь пытаюсь мыслить стратегически. Моя задача не только в том, чтобы остаться в живых, но и умереть человеком. Мы все понимаем, с какими рисками это связано. Стоит ли того операция спасения? Я, братишки, просто спрашиваю.

Фет кивнул, глядя на язычки пламени, лижущие насаженную на шампуры рыбу.

– Я тебя понимаю. На данном этапе нужно ответить себе на вопрос: для чего мы это делаем? Пытаемся спасти мир? Но мир уже погиб. Если завтра вампиры исчезнут, что мы станем делать? Отстраивать все заново? Как? Для кого? – Он пожал плечами, посмотрел на Гудвезера в поисках поддержки. – Может, когда-нибудь. Пока небо не очистится, мы просто будем бороться за выживание, независимо от того, кто правит на планете.

Василий помолчал, доставая кусочки тунца из усов.

– Я мог бы назвать множество причин. Но самое главное – я устал терять людей. Мы сделаем это. С тобой или без тебя.

Гус махнул рукой:

– Я ведь не сказал, чтоб вы разбирались без меня. Просто хотел узнать твое мнение. Мне Нора нравится. Мои ребята скоро вернутся, тогда вооружимся. – Гус оторвал еще кусочек горячего тунца. – Всегда хотел раздолбать одну из их ферм. Только повода серьезного не было.

Фет вспыхнул от благодарности:

– Нужно оставить еды для твоих парней, пусть подкрепятся.

– Это получше беличьего мяса будет. Давайте огонь погасим. Хочу показать вам кое-что.

Гус завернул остатки рыбы в бумагу для своих hombres, потом загасил огонь растопленным льдом. Он повел их вниз по зданию, потом по пустому кампусу в Бьюэл-холл и в подвал. Здесь, в маленьком помещении, они увидели закрепленный на стойке велосипед, подсоединенный Гусом к зарядным устройствам. Но столе лежала куча всяких гаджетов, притащенных с кафедры аудиовизуальной техники, включая цифровые камеры последних моделей с телеобъективами, накопитель и несколько портативных мониторов высокого разрешения – всего того, что теперь уже не производилось.

– Тут ребята записывали наши рейды и разведку. Высокая пропагандистская ценность, если это удастся как-то запустить на зрителя. Мы в этом смысле тоже провели кое-какие разведмероприятия. Знаете замок в Центральном парке?

– Конечно, – кивнул Фет. – Берлога Владыки. Его целая армия вампиров охраняет.

Гудвезер теперь был заинтригован, он подошел к семидюймовому монитору, а Гус подал питание с аккумулятора и подключил камеру.

Экран ожил, засветился водянисто-зеленым на черном.

– Объектив ночного видения. Нашел пару десятков в коробке с комплектом приспособлений для видеоигр. Их надевают на объектив. Соединение далеко не лучшее. Да и качество – говно. Но вы посмотрите.

Фет и Гудвезер подались к маленькому экрану. Несколько секунд глаза привыкали, потом они увидели, как темные призрачные фигуры на экране стали сбиваться в кучу.

– Это замок. – Гус обвел очертания пальцем. – Каменный фундамент, озеро. А здесь – армия вампиров.

– Откуда ты это снимал? – спросил Фет.

– С крыши Музея естественной истории. Ближе не подобраться. Поставил камеру на треногу, как снайпер.

Изображение стены замка заходило ходуном – фокусное расстояние перевели на максимум.

– Ну вот, – сказал Гус. – Видите?

Картинка перестала прыгать, на высокой стене появилась чья-то фигура. «Солдаты» внизу подняли к ней головы – синхронное движение полной покорности.

– Черт возьми, – выругался Фет. – Это что, Владыка?

– Он какой-то маленький тут, – заметил Гудвезер. – Или перспектива нарушена?

– Это Владыка, – сказал Фет. – Ты посмотри на этих зомби внизу – как они все разом повернули к нему голову. Точно цветы к солнцу.

– Он изменился – сменил тело, – сказал Эф.

– Наверно, – согласился Фет, в его голосе послышался прилив гордости. – Значит, профессор все же покалечил его. Точно. Я так и знал. Уделал гада так, что ему пришлось менять оболочку.

Крысолов распрямился.

– Интересно, как он это сделал.

Гус смотрел на Гудвезера, который полностью сосредоточился на нечетком, дрожащем изображении Владыки.

– Это Боливар, – сказал Гудвезер.

– Что это?

– Не что, а кто. Габриэль Боливар.

– Боливар? – переспросил Гус, пытаясь вспомнить. – Певец, что ли?

– Именно, – кивнул Гудвезер.

– Ты уверен? – спросил Фет, точно зная, кого имеет в виду Гудвезер. – Как ты определил в такой темноте?

– По манере двигаться. Есть в нем что-то такое. Я вам говорю – это Владыка.

Фет присмотрелся:

– Ты прав. Но почему Боливар? Может, Владыке некогда было выбирать? Может, старик нанес ему удар такой силы, что тому пришлось немедленно менять шкуру.

Гудвезер разглядывал изображение – к Владыке на высокой стене присоединился кто-то, такая же нечеткая фигура. Гудвезер замер, потом задрожал, словно в лихорадке.

– Это Келли, – сказал он уверенно, без всякого сомнения.

Фету было видно хуже, он не спешил с утверждениями, но Гус тоже не сомневался.

– Святая Мария.

Гудвезер унял дрожь в теле, опершись рукой о стул. Его жена-вампирша прислуживала Владыке.

А потом появилась еще одна фигура. Меньше ростом, худощавее двух других. Ее изображение на экране было темнее.

– Видите?! – воскликнул Гус. – Это человек, и он живет среди вампиров. Не просто среди вампиров – рядом с Владыкой. Какие предположения?

Фет замер. Он хорошо знал Гуса и теперь почувствовал, что тут не все в порядке. Василий посмотрел на Гудвезера.

Тот отпустил стол. Ноги у него подкосились, он так и сел на пол, но взгляда от расплывчатой картинки на экране не отвел. Его желудок горел огнем, словно в него плеснули кислоты. Нижняя губа дрожала, из глаз текли слезы.

– Это мой сын.

Международная космическая станция

Снижай ее.

Астронавт Талия Чарльз больше даже не поворачивала головы. Когда голос раздался в первый раз, она просто приняла его. Она почти – да, она могла признать это – приветствовала его. Пребывая в одиночестве (за всю историю человечества не было еще столь одинокого существа), она не оставалась наедине со своими мыслями.

Она была в изоляции на борту МКС, этого продвинутого исследовательского центра, пришедшего в нерабочее состояние и болтающегося на околоземной орбите. Двигатели малой тяги, питающиеся от солнечных батарей, спорадически включались, и этот искусственный спутник продолжал движение по эллиптической траектории на высоте в триста километров над планетой, переходя из дня в ночь приблизительно каждые три часа.

Вот уже два календарных года (восемь орбитальных дней учитывались за один календарный) она существовала в этом состоянии карантинной неопределенности. Нулевая гравитация и нулевые физические нагрузки сильно деформировали ее худеющее тело. Большая часть мышц исчезла, сухожилия атрофировались. Позвоночник, руки и ноги согнулись под странными, неестественными углами, а большинство пальцев превратились в бесполезные крюки, загнувшиеся вокруг себя. Ее пищевой рацион (в основном борщи глубокой заморозки, доставленные последним русским грузовиком перед катаклизмом) свелся почти к нулю, правда, ее тело почти и не требовало питания. Кожа Талии стала ломкой, ее чешуйки плавали в воздухе, словно пух одуванчика. Она почти полностью облысела, что было для нее к лучшему, потому что при нулевой гравитации волосы только мешали.

Она практически перестала существовать – как в физическом, так и в интеллектуальном смысле.

Русский командир станции умер через три недели после того, как в работе МКС начались сбои. Мощные ядерные взрывы на земле возмутили атмосферу, что привело к множественным столкновениям с космическим мусором. Они укрылись в аварийной спасательной капсуле, космическом летательном аппарате «Союз», как этого требовали инструкции в случае отсутствия связи с Хьюстоном. Командир Демидов решил выйти в космос и попытаться ликвидировать утечки в кислородном баке на корпусе станции. Ему удалось отремонтировать баки, а один принести в «Союз», после чего он умер от инфаркта. Его свершения позволили Талии и французскому инженеру протянуть гораздо дольше, чем они надеялись, а также перераспределить треть пищевого рациона и воды.

Правда, успешный выход командира оказался не только благом, но и проклятием.

Через несколько месяцев у Меньи, французского инженера, начали проявляться признаки слабоумия. Когда космонавты увидели, как планета скрылась за черным, похожим на чернильное пятно осьминога, облаком зараженной атмосферы, француз быстро утратил веру и начал говорить странными голосами. Талия думала, что сможет спастись от безумия, если вытащит из этой пропасти Меньи, и ей казалось, что у нее получается, но как-то раз она увидела его отражение в зеркале – он корчил рожи, полагая, что она его не видит. В ту ночь она притворялась, что спит, медленно вращаясь с полузакрытыми глазами в тесном пространстве корабля, и вдруг в этом ужасе невесомости Меньи тихонько открыл аварийный комплект, размещенный между двумя из трех кресел, и вытащил трехствольный пистолет, больше похожий на дробовик. За несколько лет до этого русская капсула после входа в атмосферу и спуска жестко приземлилась в сибирской глуши. Прошло несколько часов, прежде чем их обнаружили, и в течение этого времени космонавтам приходилось отгонять волков камнями и ветками. После того случая в портативный аварийный набор «Союза» в качестве стандартного оборудования включили специально сконструированный крупнокалиберный пистолет (с ножом в съемном прикладе).

Талия смотрела, как он ощупывает ствол пистолета, трогает пальцем спусковой крючок. Он вытащил нож и пустил его бумерангом в воздух, клинок раз за разом облетал кабину, отражая пришедший издалека солнечный луч. Она почувствовала, что нож пролетел совсем рядом с ней, отчего в глазах француза сверкнуло что-то похожее на удовольствие.

Тогда женщина поняла, что должна делать, чтобы спастись. Не оставляя свою любительскую терапию, чтобы не насторожить Меньи, она все это время готовилась к неизбежному. Даже сейчас ей не хотелось вспоминать об этом.

Иногда во время поворота МКС его тело вплывало в поле ее зрения, словно жуткий свидетель Иеговы заглядывал в дверное окошко ее дома.

Опять же одним претендентом на оставшуюся еду стало меньше. Снизилось и количество выдыхаемой углекислоты.

Значит, она дольше продержится в этой сломанной космической консервной банке.

Снижай ее.

– Не искушай меня, – пробормотала она.

Голос был мужской, неотчетливый. Знакомый, хотя опознать его она не могла.

Не муж. И не покойный отец. Но кто-то знакомый…

Талия ощущала что-то, чье-то присутствие в «Союзе». Или просто под воздействием обстоятельств, потребности в обществе выдавала желаемое за действительное? Чьим голосом ее мозг пытался заполнить пустое пространство жизни?

Астронавт снова посмотрела в иллюминаторы – на МКС сейчас был день.

Заходящее солнце окрасило небо разными цветами. Она называла небом то, что небом не являлось, как не являлось и тьмой. Это была Вселенная, и Талия видела не черноту, а отсутствие света. Пустоту. Чистейшее ничто. Вот только…

Она опять увидела свет. Сноп красного и вспышка оранжевого где-то на периферии поля зрения. Что-то вроде ярких взрывов, которые видны при плотно закрытых глазах.

Талия закрыла глаза, прижала потрескавшиеся большие пальцы к векам. Опять чернота. Пустота черепной коробки. В этом «ничто» возник фонтан колеблющихся цветов и звезд. Женщина снова открыла глаза.

Синева прояснилась и исчезла вдали. И вдруг в другом месте – сноп зеленого. И фиолетового.

Знаки. Даже если это чистой воды вымысел, порождение разума, это знаки. Знаки чего-то.

Снижайся, милочка.

Милочка?

Никто никогда не называл ее милочкой. Ни муж, никто из учителей, ни администраторы программы подготовки астронавтов, ни родители, ни дед с бабушкой.

И все же она не стала слишком долго размышлять об обладателе голоса. Она была рада компании. Она была рада совету.

– Зачем? – спросила она.

Ответа не последовало. Голос никогда не отвечал на вопросы. Но она все еще надеялась, что когда-нибудь он ответит.

– Как?

И опять нет ответа, но, проплывая по колоколообразной кабине, она задела ногой ящик с портативным аварийным набором между креслами.

– Это взаправду? – спросила Талия ящик, словно он и был ее собеседником.

Она не прикасалась к набору с того времени, когда воспользовалась им в последний раз. Теперь она вытащила ящик, открыла – цифровой замок не был заперт. (Это она оставила его открытым?) Астронавт вытащила ТР-82, длинноствольный пистолет. Ножа не было. Талия выкинула его вместе с Меньи. Она подняла оружие на уровень глаз, словно целясь в иллюминатор… а потом отпустила его. Женщина смотрела, как пистолет плавает перед ней, будто слово или идея, повисшая в воздухе.

Она изучила содержимое ящика. Двадцать патронов. Двадцать сигнальных ракет. Десять патронов для дробовика.

– Объясни мне зачем, – сказала Талия, отирая заблудшую слезинку.

Астронавт проводила капельку воды взглядом.

– Столько времени прошло – почему сейчас?

Она замерла. Тело почти не вращалось. Она была уверена, что ответ последует. Причина. Объяснение.

Потому что время пришло…

Пламенеющий сполох мелькнул за окном с такой скоростью, что у нее перехватило дыхание. Учащенно дыша, она ухватилась за спинку кресла, пододвинулась к иллюминатору и увидела, как хвост кометы исчез в земной атмосфере и погас, прежде чем достиг злокачественного нижнего слоя.

Талия резко повернулась, снова почувствовав чье-то присутствие. Чье-то, но не человеческое.

– Это было?.. Поскольку очевидно, что это был…

Знак.

Девочкой она увидела в небе падающую звезду и захотела стать астронавтом. Эту историю Талия рассказывала в школах или в интервью в месяцы перед стартом. Но так и случилось на самом деле: ее судьба была начертана на небесах еще в детстве.

Снижайся.

И опять у нее перехватило дыхание. Этот голос – она сразу же узнала его. Пес из ее дома в Коннектикуте, ньюфаундленд по имени Ральфи. Этот голос она слышала у себя в голове каждый раз, когда разговаривала с ним, когда взъерошивала его шерсть, прижималась к нему, а он тыкался носом в ее ногу.

Хочешь гулять?

Да, хочу, очень хочу.

Хочешь вкусненького?

Очень! Очень!

Кто хороший мальчик?

Я Я Я.

Я буду скучать без тебя в космосе.

Я тоже буду скучать и ждать, милочка.

Именно этот голос и говорил с ней теперь. Тот самый голос, которым в воображении разговаривал с ней Ральфи. Так или иначе, это был голос дружбы, доверия и привязанности.

– Правда? – снова спросила она.

Талия представила: она пройдет по кабинам, будет продувать двигатели малой тяги, пока не пробьет корпус. МКС, величайшее инженерно-техническое сооружение из соединенных между собой капсул, ляжет на бок и сорвется с орбиты, загорится, входя в верхние слои атмосферы, полетит дальше, как горящий таран, войдет в отравленную корку тропосферы.

И потом уверенность наводнила ее, как наводняют эмоции. Даже если она просто-напросто сошла с ума, теперь, по крайней мере, она могла чувствовать себя свободно, не сомневаясь, не задаваясь лишними вопросами. И по крайней мере, это не будет похоже на то, что случилось с Меньи, который галлюцинировал и пускал слюни.

Патроны вставляются в ствол с тыльной стороны.

Она пробьет корпус, впуская вакуум внутрь, и полетит на Землю вместе с кораблем. Она всегда подозревала, что именно в этом ее судьба. Это решение исполнено красоты. Родившаяся из падающей звезды Талия Чарльз сама собиралась стать падающей звездой.

Лагерь «Свобода»

Нора посмотрела на заточку.

Она возилась с ней всю ночь. Устала, но гордилась собой. Мимо нее не ускользнула ирония ситуации: столовый нож-убийца. Такой изящный, а теперь с заточенным острием и лезвием. Еще есть несколько часов – она наточит его до идеального состояния.

Нора заглушала лязганье металла об угловой бетонный выступ, прикрывая нож пухлой подушкой. Мать спала в нескольких шагах от нее. Спала без просыпу. Они вместе ненадолго. Днем ранее, может быть через час после возвращения от Барнса, им вручили приказ на переработку. В нем содержалась просьба к матери Норы покинуть зону отдыха на рассвете.

Обеденное время.

Как они собираются «перерабатывать» ее? Нора не знала. Но она этого не допустит. Она вызовет Барнса, сдастся, подойдет к нему и убьет. Она либо спасет мать, либо покончит с ним. Если она и останется с пустыми руками, то они, по крайней мере, будут в крови предателя.

Мариела пробормотала что-то во сне, а потом снова захрапела – низкий, но тихий храп был так хорошо знаком Норе. Этот звук и ритмическое колыхание материнской груди убаюкивали Нору ребенком.

Ее мать в те времена была внушительной женщиной. Природа ее не обидела. Она работала без устали и правильно воспитывала Нору – всегда в заботе, всегда готовая дать то, что ей нужно, – образование, степень, а также приличествующую им одежду и роскошь. Нора получала и выпускное платье, и дорогие учебники, и ни разу мать не пожаловалась.

Но как-то ночью перед Рождеством Нору разбудили приглушенные рыдания. Ей тогда было четырнадцать, и она особенно доставала мать – ей ужасно хотелось новое платье к пятнадцатилетию…

Она тихо спустилась по лестнице и остановилась в дверях. Мать сидела одна, перед ней стоял полупустой стакан с молоком, лежали очки и счета к оплате.

Нору парализовало это зрелище. Это было все равно что увидеть плачущего Бога. Она хотела было войти и спросить, что случилось, но тут плач перешел в рыдания. Мать заглушала эти звуки, нелепо закрывая рот обеими руками, но из глаз ее текли слезы. Это повергло Нору в ужас. Кровь застыла в жилах. Они никогда потом не говорили об этом случае, но в ее памяти навсегда остался этот образ боли. Нора изменилась. Может быть, навсегда. Она стала лучше заботиться о матери и о себе и всегда работала больше, чем остальные.

С развитием слабоумия мать Норы все чаще стала сетовать. На все и постоянно. Ее негодование и гнев, которые копились годами и смирялись благовоспитанностью, теперь проливались потоками несвязного занудства. И Нора принимала все это. Она знала, что никогда не бросит мать.

За три часа до рассвета Мариела открыла глаза, и короткое мгновение их взгляд был ясен. Время от времени подобное случалось, но теперь реже, чем прежде. В некотором роде, думала Нора, ее мать как стригой: ее воля вытеснена чужой волей, и когда она вырывалась из клетки своей болезни и смотрела на Нору, у той мороз подирал по коже. Смотрела на Нору, как сейчас, здесь, в этой комнате.

– Нора? Мы где?

– Ш-ш-ш, мама. Все хорошо. Поспи еще.

– Мы в больнице? Я больна? – возбужденно спросила она.

– Нет, мама, ты не больна. Все в порядке.

Мать крепко сжала руку Норы и улеглась на кушетку. Погладила ее бритую голову:

– Что случилось? Кто это с тобой сделал?

Нора поцеловала старческую руку.

– Никто, мама. Они отрастут, вот увидишь.

Мариела посмотрела на Нору абсолютно ясным взглядом и после долгой паузы спросила:

– Мы умрем?

И Нора не знала, что ответить. Она разрыдалась, и теперь мать утешала ее – обняла, нежно поцеловала в голову.

– Не плачь, детка. Не плачь.

Мариела обхватила голову дочери руками, посмотрела ей прямо в глаза и сказала:

– Оглядываясь на свою жизнь, понимаешь, что ответ на все вопросы – любовь. Я люблю тебя, Нора. И всегда буду любить. И этого никто у нас не отнимет.

Они уснули вместе, и Нора забыла о времени. Когда она проснулась, на небе только-только начало проясняться.

Что теперь? Они в ловушке. Рядом нет ни Фета, ни Эфраима. Отсюда нет выхода. Один только столовый нож.

Она в последний раз посмотрела на его заточку. Она подойдет к Барнсу и убьет его, а потом… потом, может быть, убьет и себя.

Вдруг Норе показалось, что нож туповат. Она точила лезвие и острие до самого рассвета.

Станция очистки сточных вод

Стэнфордская станция очистки сточных вод располагалась под шестиугольным зданием красного кирпича на Ласалль-стрит между Амстердам-авеню и Бродвеем. Построенная в 1906 году станция отвечала потребностям района с учетом его роста на ближайшие сто лет. В течение первого десятилетия станция перерабатывала около четырех миллионов литров нечистот в день, но приток населения, ускоренный двумя мировыми войнами, привел к тому, что мощности станции перестали справляться с очисткой возросших объемов. Кроме того, жители района стали жаловаться на удушье, глазные инфекции и сероводородный запах, круглосуточно исходящий из здания. Станцию закрыли частично в 1947 году и полностью – пять лет спустя.

Внутри она была громадной, даже величественной. В промышленной архитектуре начала века было какое-то благородство, позднее утраченное. Сдвоенные кованые лестницы вели к мосткам наверху, а чугунные структуры, которые отфильтровывали и обрабатывали нечистоты, остались практически в своем изначальном виде. Выцветшие граффити и отложения ила глубиной в метр, сухие листья, собачье дерьмо и мертвые голуби – только они и свидетельствовали о том, что станция заброшена. Год назад Гус Элисальде набрел на это сооружение, вручную вычистил один из резервуаров и превратил его в личный арсенал.

Попасть туда можно было только через туннель и только через массивный железный клапан, запертый на тяжелую цепь из нержавеющей стали. Гус хотел продемонстрировать свой потайной арсенал и вооружиться к предстоящему налету на лагерь. Эф остался снаружи – ему нужно было побыть одному, после того как он впервые за два года увидел на экране монитора сына стоящим рядом с Владыкой и обращенной матерью. Фет снова проникся пониманием к Эфу – зловредный вампирский штамм поставил доктора в поистине безвыходное положение. Фет сочувствовал товарищу. И тем не менее на пути к импровизированному арсеналу Василий сдержанно осуждал Эфа, сетовал, что тот никак не может сосредоточиться на главном. Но его сетования носили чисто практический характер, в них не было злобствования или ненависти. Может быть, немного ревности, поскольку Гудвезер мог встать между ним и Норой.

– Не нравится он мне, – признался Гус. – И никогда не нравился. Он грызет себя, потому что у него нет того, что было, и из-за этого он теряет то, что есть, и потому постоянно несчастлив. Он этот… как ты говорил?

– Пессимист, – подсказал Фет.

– Говнюк, – кивнул Гус.

– Досталось ему в жизни, – пожал плечами крысолов.

– Неужели? Ах, какая жалость. А я вот тоже всегда мечтал, чтобы моя мать стояла голой в каком-то долбаном шлеме, приклеенном к ее долбаной cabeza.[17]

Фет еле сдержал улыбку. По большому счету Гус был прав. Испытания, какие выпали на долю Эфа, не должны доставаться никому. Но при этом Эф был нужен Фету в состоянии боевой готовности. Численность отряда сокращалась, и все оставшиеся должны были прикладывать максимум усилий.

– Он всегда недоволен. Жена его слишком достает? Бац – и нет жены! А теперь смотри: ай-ай-ай, если бы я только мог ее вернуть… Бац! Она оказывается немертвой. Ай-ай-ай, какой я бедный, моя жена – долбаная вампирша… Бац! Они забирают его сына. Ай-ай-ай, что за хрень, если бы я мог его вернуть… У него это никогда не кончается. Есть только те, кого ты любишь и защищаешь, а больше ни хрена. А что там будут говорить – мне до лампочки. Пусть моя мать выглядит как шлюха из самого вонючего порнофильма, мне плевать, старина. Это моя мама, другой у меня нет. Понял? Я не сдаюсь. И мне насрать. Если я куда иду, я хочу убивать этих говнюков. Может, потому, что я родился в месяц огненного знака.

– И какого?

– Близнецы, – сказал Гус. – Это знак огня.

– Близнецы – это знак воздуха, – заметил Фет.

– Ну и что? Да мне насрать. – После долгой паузы Гус добавил: – Будь старик все еще с нами, мы бы уже победили.

– В это я верю, – согласился Фет.

Гус остановился в темном туннеле и принялся отпирать замок.

– Да, а как насчет Норы, – спросил он вдруг. – Ты с ней?..

– Нет-нет, – зарделся Фет. – Я… нет.

– Она что, даже не знает? – улыбнулся в темноте Гус.

– Знает, – отозвался крысолов. – По крайней мере, я думаю, что знает. Но мы в этом направлении почти и не продвинулись.

– Еще продвинетесь, старина, – пообещал Гус, открывая впускной клапан – вход в его арсенал. – Bienvenido a Casa Elizalde![18]

Гус раскинул руки, обводя широким жестом автоматическое оружие, мечи и боеприпасы разного калибра.

Фет, кивая, похлопал его по спине, потом увидел ящик с ручными гранатами.

– Ни хрена себе. Где ты все это взял?

– Мальчик не может без игрушек, старина. И чем больше игрушки, тем лучше.

– У тебя были конкретные планы? – спросил Фет.

– Много планов. Я их берегу для чего-нибудь особенного. А у тебя есть предложение?

– А как насчет взрывателя для атомной бомбы?

Гус издал резкий смешок:

– Вот это уже похоже на настоящее дело!

– Рад, что ты так думаешь. Потому что я вернулся из Исландии не с пустыми руками.

Фет рассказал Гусу про русскую атомную бомбу, которую обменял на серебро.

– No mames?[19] – воскликнул Гус. – У тебя есть атомная бомба?

– Но без детонатора. Я надеялся, ты мне с этим поможешь.

– Серьезно? – не унимался Гус, не в силах поверить в слова Фета. – Ядерная бомба?

Крысолов скромно кивнул.

– Респект и уважуха, Фет, – сказал Гус. – Большой респект. Давай взорвем к чертям Манхэттен. Вот прям сейчас!

– Что бы мы с этой бомбой ни сделали, она у нас одна. Нужно действовать наверняка.

– Я знаю, кто может достать детонатор, братишка. Единственный засранец на всем Восточном побережье, который все еще может достать что-нибудь нелегальное. Альфонсо Крим.

– И как ты с ним свяжешься? Перебраться в Нью-Джерси – все равно что попасть в Восточную Германию.

– Есть у меня свои методы, – сказал Гус. – Предоставь это мне. Как, думаешь, я достал эти долбаные гранаты?

Фет помолчал, задумавшись, потом снова посмотрел на Гуса:

– Скажи-ка, ты бы доверил книгу Квинлану?

– Ты это о книге старика? Что-то там «Серебряное»?

– Ты бы дал ему на время эту книгу? – кивнул Фет.

– Не знаю, братишка, – дернул плечами Гус. – Я что хочу сказать: ведь это всего лишь книга.

– Владыке эта книга нужна не просто так. Сетракян ради нее пожертвовал жизнью. То, что в ней написано, – правда. Твой приятель Квинлан тоже так думает…

– А что думаешь ты?

– Я? – переспросил Фет. – Книга у меня, но для меня это китайская грамота. Ты ведь знаешь выражение: «Он такой тупой, что и молитву в Библии не найдет»? Так вот, я ничего не могу найти. Может, в тексте какая-то хитрость. Может, мы близки к разгадке.

– Видел я его, этого Квинлана. Черт, я снял, как этот деятель в одну минуту расхреначил вампирское гнездо в Нью-Йорке. Два-три десятка кровососов.

Гангстер улыбнулся воспоминаниям. Улыбающийся Гус нравился Фету еще больше.

– В тюрьме узнаешь, что в этом мире есть два типа людей (и мне плевать, кто они – люди или кровососы): те, кто берет, и те, кто дает. И вот этот парень, братишка, он раздает, что имеет, как конфетки… Ему нужна эта охота. Ох как нужна. И он, может быть, еще один сирота, который ненавидит Владыку не меньше, чем мы.

Фет кивнул. Глубоко в сердце он уже решил эту дилемму.

Квинлан получит книгу. А Фет получит кое-какие ответы.

Отрывок из дневника Эфраима Гудвезера

Большинство переживают кризис среднего возраста не так тяжело. В прошлом кризис возникал из-за увядания молодости, разрушения брака, прекращения карьерного роста. Тяжесть этих периодов смягчалась приобретением новой машины, походом в парикмахерскую, где тебе замазывали седину, или покупкой шикарной авторучки от «Мон Блан», в зависимости от бюджета. Но боль моих утрат не унять. Сердце стучит быстрее, когда я думаю об этом, когда переживаю все заново. Все кончено. Или будет кончено очень скоро. Я промотал все, что имел, а то, на что надеялся, никогда не получу. То, что меня окружает, приняло свою окончательную ужасную форму. Все, что сулила мне жизнь: самый юный выпускник в классе, многообещающий переезд на восток, знакомство с идеальной девушкой, – все это пошло прахом. Вечера наедине с остывшей пиццей и фильмами. Вечера, когда я был гигантом в глазах сына…

Помню, в детстве был такой телеперсонаж – мистер Роджерс, он пел песенку: «Ты никогда не попадешь, никогда не попадешь, никогда не попадешь в сточную трубу». Гребаная ложь!

Было время, я мог структурировать свою жизнь в виде биографической справки или списка личных достижений, планов, но теперь… теперь это лишь набор тривиальностей, событий, которые могли бы произойти, но не произошли. Молодым человеком я воспринимал мир и свое место в нем как часть некоего сценария. Я думал, что успех (бог его знает, что это такое) – это нечто, чего можно добиться, просто отдавая себя работе, хорошо делая свое дело. Как отец-трудоголик, я чувствовал, что ежедневная упорная работа – способ обеспечивать нас, помочь нам достойно пройти по жизни до самого конца. А теперь… теперь мир вокруг превратился в место, где невозможно жить, а у меня осталась лишь боль ошибок и утрат. Теперь я знаю: вот он я настоящий. Постоянный. Кристаллизованное разочарование того молодого человека (за вычетом всех достижений ранних лет), пущенный под нож плюс, который так никогда и не был учтен. Вот он я: слабый, нерешительный, увядающий. Нет, я не сдаюсь, потому что не сдаюсь никогда… но живу без веры в себя или свою жизнь.

Мое сердце трепещет при мысли о том, что я больше не увижу Зака, что я потерял его навсегда. Это я не могу принять. И не приму никогда.

Не знаю как, но я его найду. Обязательно найду. Он снился мне. Смотрел на меня – и я снова становился тем гигантом, а он называл меня лучшим именем, о каком может мечтать человек: папа.

Я видел вокруг свет. Этот свет очищал нас. Прощал мне пьянство, наркотики и темные пятна моей души. Я видел этот свет. Я жажду снова увидеть его в этом темном-темном мире.

Под Колумбийским университетом

Эф заплутал в туннелях бывшего сумасшедшего дома под бывшим Колумбийским университетом. Он хотел одного – не останавливаться. Его до глубины души потрясло зрелище: Зак, Келли и Владыка на стене замка Бельведер. Он боялся за сына, представлял всякие ужасы (Зак убит или голодает, запертый где-то в клетке), но чтобы Зак стоял рядом с Владыкой – такого Эфу и в голову не приходило.

Неужели дьяволица Келли доставила сына в эту помойку? Или Владыка пожелал, чтобы Зак был рядом с ним. А если так, то для чего?

Может быть, вампир угрожал Келли, а у Зака не оставалось выбора – только подыгрывать. Эфу хотелось держаться этой гипотезы. Потому что мысль о том, что мальчик добровольно сблизился с Владыкой, была невыносима. Растление ребенка – худший из страхов родителя. Эфу необходимо было верить, что Зак – его маленький потерявшийся мальчик, а не заблудший сын.

Но страх мешал ему предаться этой фантазии. Эф отошел от монитора, чувствуя себя призраком.

Эф залез в карман куртки, нашарил две белые таблетки викодина. Они сияли на его ладони в свете налобного фонаря. Он сунул таблетки в рот, проглотил всухую. Одна из них застряла у основания пищевода, и ему пришлось подпрыгнуть несколько раз, чтобы она проскочила в желудок.

Он мой.

Эф резко оглянулся. Голос Келли – приглушенный и далекий, но явно ее голос. Он дважды развернулся, но никого в туннеле не увидел.

Он всегда был моим.

Эф на несколько сантиметров вытащил меч из ножен. Он двинулся вперед к короткому лестничному пролету, уходящему вниз. Голос звучал в его голове, но шестое чувство показывало ему путь.

Он сидит по правую руку от Владыки.

Эф снова побежал, кипя от ярости, свет налобного фонарика скакал по стенкам. Он свернул в темный коридор, который вывел его…

В узилище. К заключенной в клетку матери Гуса.

Мужчина оглядел помещение. Больше в нем никого не было. Он медленно повернулся к облаченному в шлем вампиру, который недвижимо высился посреди своей клетки. Обращенная мать Гуса стояла совершенно неподвижно, от налобного фонарика на ее тело упала решетчатая тень.

Он снова услышал голос Келли:

Зак считает, что ты умер.

Эф вытащил меч из ножен:

– Заткнись.

Он постепенно забывает. Старый мир и все прежнее. Этого больше нет, сон молодости.

– Замолкни! – приказал Эф.

Он внимательно слушает Владыку. С уважением. Он учится.

Эф сунул меч между прутьев решетки. Мать Гуса отшатнулась, почувствовав серебро, ее отвислые груди раскачивались в полутьме.

– Чему он учится? – спросил Эф. – Отвечай!

Келли молчала.

– Вы промываете ему мозги.

Мальчик был в изоляции, он был умственно уязвим.

– Вы промываете ему мозги?

Мы воспитываем его.

Эф сморщился – слова полоснули его, точно бритва.

– Нет. Нет… что вы можете понимать? Что вы можете знать о любви… о связи между отцом и сыном?..

Мы – плодовитая кровь. Мы породили много сыновей… Присоединяйся к нам.

– Нет.

Только так ты можешь воссоединиться с ним.

Рука Эфа чуть опустилась.

– Пошла ты. Я тебя убью…

Иди к нам, и будешь с ним вечно.

Эф замер на мгновение, парализованный отчаянием. Ей что-то нужно от него. Владыке что-то нужно. Он отпрянул от клетки. Не поддавайся. Прекрати с ними говорить. Уходи отсюда.

«Заткнись, ты, сука!..» – подумал Эф, его гнев звучал громче его голоса.

Крепко держась за серебряный клинок на своем боку, Эф побежал из этой камеры в ходы туннеля, но голос Келли звучал в его голове.

Иди к нам.

Он завернул за угол, распахнул ржавую дверь.

Иди к Заку.

Эф побежал, с каждым шагом наливаясь злобой.

Ты же знаешь – ты сам этого хочешь.

А потом ее смех. Не ее человеческий смех, не высокий, легкий и заразительный, а издевательский, имеющей целью спровоцировать его. Вернуть назад.

Но он бежал вперед. И смех стал смолкать, заглушенный расстоянием.

Эф шел вслепую, клинок меча бил по ножкам выброшенных стульев, скреб по полу. Викодин начал действовать, и Эфа слега повело, тело его начало неметь, но голова оставалась ясной. Уходя прочь от клетки, он сделал поворот в собственном мозгу. Теперь сильнее, чем раньше, он хотел освободить Нору из кровезаборного лагеря. Вырвать ее из вампирских лап. Он хотел показать Владыке, что даже в такие долбаные времена, как нынешние, это возможно – реально спасти человека. Что Зак не потерян для Эфа и что влияние на него вампира вовсе не так безусловно, как он, вампир, вероятно, считает.

Эф остановился перевести дыхание. Налобный фонарь стал тускнеть, он постучал по нему – свет замигал. Нужно было сообразить, где он находится, и выбраться на поверхность, иначе он потеряется в этом темном лабиринте. Не терпелось сообщить остальным, что он готов идти в лагерь и сражаться.

Свернув за угол еще раз, Эф увидел в конце длинного темного коридора фигуру. Что-то в ее позе – низко повисшие руки, чуть согнутые в коленях ноги – подсказало: вампир.

Эф выхватил меч и сделал несколько шагов вперед, надеясь получше осветить существо.

Оно не двинулось с места. Узкие стены коридора благодаря викодину чуть покачивались на периферии видимости. Может, это галлюцинации и он видит то, что хочет видеть. А хотел он драки.

Убедив себя, что это лишь плод воображения, Эф смелее пошел на призрака.

– Ну, иди ко мне.

Его переполняла злость на Келли и Владыку.

– Иди ко мне и получи, что заслужил.

Существо не двигалось, позволяя себя разглядеть. Капюшон свитера образовывал полотняный треугольник над его головой, затеняя лицо и скрывая глаза. Ботинки и джинсы. Одна рука опущена вдоль туловища, другая заведена за спину.

Эф подошел к фигуре с гневной решимостью человека, который вознамерился выйти из комнаты, хлопнув дверью. Призрак так и не шелохнулся. Эф выставил одну ногу вперед, сохраняя опору на другой, прицелился в шею и нанес удар мечом, словно бейсбольной битой.

К удивлению Эфа, его меч звякнул, руки отбросило назад, рукоять чуть не выскочила из пальцев. Сноп искр на мгновение осветил коридор.

В следующее мгновение он понял: вампир парировал его удар стальным стержнем.

Эф перехватил меч горящими ладонями, звенящими пальцами и отступил назад, чтобы замахнуться еще раз. Вампир одной рукой выставил перед собой стальной брусок и легко отразил удар. Неожиданный пинок в грудь – и Эф распростерся на полу. Падая, он порезал ноги.

Доктор уставился на нечеткую фигуру. Абсолютно реальную, но… при этом иную. Противник не был похож на автомат, едва наделенный зачатками разума, с какими в последнее время сталкивался Эф. Этот вампир был спокоен, владел собой, что выделяло его из остальной массы кровососов.

Эф с трудом поднялся на ноги. Отпор противника раздул пожар, разгоравшийся в нем. Он не знал, кто этот стригой, и ему было все равно.

– Ну давай! – крикнул он, маня вампира к себе.

И опять существо не шелохнулось. Эф выставил вперед меч, показывая серебряное острие. Он сделал ложный выпад, быстро развернулся (это был один из лучших его приемов), а потом обрушил удар, способный рассечь вампира пополам. Но тот предвидел его действия и снова поднял стальной стержень. Эф отклонился и зашел с другой стороны, целясь на сей раз в шею стригоя.

Вампир был готов к этому – он ухватил противника за предплечье, сжал его, словно клещами, и скрутил руку с такой силой, что Эфу пришлось выгнуться дугой, чтобы стригой не вывернул его локоть и плечевую кость из суставов. Эф взвыл от боли, меч выпал из его руки и со звоном упал на пол. Свободная рука метнулась к поясу – к набедренному кинжалу, которым он полоснул воздух у лица противника.

Тот от неожиданности отпустил Эфа – бросил его на пол, а сам отскочил назад.

Эф отполз, его локоть горел от боли. В конце коридора появились две фигуры – к нему бежали Фет и Гус.

Очень вовремя. Эф повернулся к вампиру, который оказался теперь в численном меньшинстве. Он ожидал, что стригой зашипит и бросится в атаку.

Но тот наклонился, поднял серебряный меч Эфа за кожаную рукоять, повертел клинок так и сяк, словно прикидывая его вес и разглядывая ковку.

Прежде Эф не видел, чтобы вампир по собственной воле брал в руки серебро, а уж тем более серебряное оружие.

Фет вытащил меч, но Гус остановил его движением руки, прошел мимо Эфа, не предлагая ему помощи. Вампир небрежно швырнул меч Гусу рукоятью вперед. Гангстер легко ухватил его и опустил клинок.

– Вы меня многому научили, – сказал Гус, – вот только пропустили один момент: эти ваши долбаные появления словно из ниоткуда.

Вампир ответил телепатически, так что только Гус мог его слышать. Он сдернул с головы капюшон, обнажив абсолютно голую безухую голову, необыкновенно гладкую – он был очень похож на налетчика, ворвавшегося в магазин с нейлоновым чулком на голове.

Но глаза… Они горели ярко-красным огнем, как у крысы.

Эф встал, потирая локоть. Это существо явно было стригоем, но Гус стоял рядом с ним. Вместе с ним.

– Опять вы, – сказал Фет, все еще держа руку на рукоятке меча.

– Что тут происходит? – спросил Эф, явно опоздавший на эту вечеринку.

Гус перекинул ему меч с большей силой, чем требовалось.

– Помнишь мистера Квинлана? Главного охотника Патриархов, а сегодня самого большого плохиша во всем этом чертовом городе. – Гус повернулся к вампиру: – Наш друг попал в кровезаборный лагерь. Мы хотим вытащить ее оттуда.

Мистер Квинлан посмотрел на Эфа, в его глазах таилась мудрость веков. Его голос, проникнув в разум, прозвучал ровным размеренным баритоном:

Насколько я понимаю, доктор Гудвезер?

Эф посмотрел на него. Еле заметно кивнул. Мистер Квинлан взглянул на Фета:

Я пришел в надежде, что мы достигнем соглашения.

Мемориальная библиотека Лоу, Колумбийский университет

В библиотеке Колумбийского университета в гулкой ротонде читального зала (этот гранитный купол до сих пор оставался самым большим в стране) за столом напротив мистера Квинлана сидел Фет.

– Вы помогаете нам проникнуть в лагерь – и читаете книгу, – сказал Василий. – Это наше последнее слово…

Я это сделаю. Но вы должны понимать, что преимущество противника – и стригои, и люди – будет подавляющим.

– Мы знаем, – сказал Фет. – Так вы поможете нам прорваться? В уплату за книгу.

Помогу.

Здоровенный крысолов расстегнул молнию потайного кармана в рюкзаке и вытащил большой сверток.

Вы носите ее при себе?

В вопросе Рожденного слышалось недоумение.

– Не могу придумать более безопасного места, – улыбнулся Фет. – Спрятал на виду. Кто захочет получить книгу, должен будет сначала убить меня.

Ох, нелегкая задача, вот уж точно.

– Не самая легкая, – пожал плечами Василий, разворачивая тряпки. – «Люмен».

Квинлан почувствовал, как холодная волна прошла по его спине. Редкое ощущение для существа столь древнего. Фет посмотрел на вампира, принявшегося разглядывать книгу, потрескавшийся кожаный переплет.

– Я снял серебряные пластины. Корешок слегка повредился, но не слишком. Так она выглядит скромной и незначительной.

А где эти накладки?

– Я их спрятал. Неподалеку.

Квинлан посмотрел на него.

Вы не перестаете меня удивлять, крысолов.

Фет пожал плечами, отметая комплимент.

Старик сделал правильный выбор, мистер Фет. У вас простое сердце. Оно знает то, что знает, и действует соответственно. Бо́льшую мудрость трудно найти.

Рожденный сел, скинув черный полотняный капюшон с идеально гладкой белой головы. Перед ним, раскрытый на одной из иллюстрированных страниц, лежал «Окцидо люмен». Поскольку серебряная кайма была противна вампирской природе, он осторожно переворачивал страницы карандашом – концом с резинкой. Только раз он прикоснулся к середине одной из страниц кончиком пальца – так слепой прикасается к лицу любимой.

Этот документ был священным. Он описывал сотворение и историю вампирского рода, а потому упоминал и Рожденных. Представьте себе человека, которому позволили посмотреть книгу о его сотворении, где раскрываются многие – если не все – тайны жизни. Ярко-красные глаза мистера Квинлана с напряженным интересом разглядывали страницы.

Я читаю медленно. Текст очень плотный.

– И не говорите! – подхватил Фет.

И еще тут много скрытых символов. В изображениях и водяных знаках. Я своими глазами вижу их лучше, чем вы, но требуется некоторое время.

– А именно его у нас и нет. Сколько вам нужно?

Рожденный стрелял глазами по странице.

Не могу сказать.

Фет понимал, что его тревожность отвлекает мистера Квинлана.

– Мы готовим оружие. У вас есть около часа – потом вы пойдете с нами. Мы должны спасти Нору…

Василий развернулся и пошел прочь. Не успел он сделать и трех шагов, как «Люмен», Владыка и апокалипсис исчезли. В его голове осталась только Нора.

Мистер Квинлан склонился к книге и начал читать.

Вторая интерлюдия

«Окцидо люмен»: история Владыки

Был и третий.

В каждой из священных книг – Торе, Библии и Коране – рассказывается о разрушении Содома и Гоморры. В некотором роде об этом рассказывается и в «Люмене».

В восемнадцатой главе Книги Бытия перед Авраамом появляются три архангела в человеческом обличье. Говорится, что двое из них направились потом к обреченным городам долины, где остановились у Лота, пиршествовали с ним, а позднее были окружены жителями Содома, которых они ослепили, прежде чем уничтожить город.

О третьем архангеле будто специально ничего не сообщается. Он скрылся. Потерялся.

Вот его история.

Пять городов располагались в просторной цветущей долине реки Иордан, близ того, что теперь зовется Мертвым морем. И из всех Содом был самым высокомерным, самым красивым. Он вырос на благодатной земле и стал символом богатства и процветания.

Орошаемый целым комплексом каналов, он разрастался на протяжении веков, ответвляясь лучами от водных потоков. В конечном счете город принял очертания, отдаленно напоминающие голубя в полете. Контуры его территории в десять акров были зафиксированы в этой форме после возведения стены около 2024 года до нашей эры. Стены имели высоту примерно двенадцать метров и толщину два метра, сооружены они были из глинобитного кирпича и облицованы гипсом, благодаря чему ярко сверкали на солнце. Дома за ними стояли очень тесно, чуть ли не друг на друге; самым высоким сооружением был храм, воздвигнутый в честь ханаанского божества Молоха. Население Содома составляло около двух тысяч жителей. Они не испытывали недостатка во фруктах, пряностях и зерне – город процветал. В лучах заходящего солнца сверкали стекло и позолоченные бронзовые плитки, устилавшие крыши десятка дворцов.

Мощные городские ворота защищали это богатство. Монументальный аркообразный вход образовали шесть огромных валунов неправильной формы, ворота же были сделаны из железа и твердых пород дерева, не боящихся ни огня, ни тарана.

У этих ворот и оказался Лот, сын Арана, племянник Авраама, когда к нему подошли три существа света.

Бледные, светящиеся и таинственные. Сущностью божественные создания, они были лишены всякой скверны. Из спины каждого выходили по четыре отростка, наполненные перистым светом, их можно было легко принять за светящиеся крылья. Эти четыре выступающие конечности на спинах существ чуть шевелились в такт движениям так же естественно, как двигаются руки при ходьбе. С каждым шагом существа обретали форму и массу, и наконец они остановились, обнаженные и немного растерянные. Их кожа светилась, точно чистейший алебастр, а их красота служила Лоту болезненным напоминанием о его собственном несовершенстве смертного.

Их отправили наказать гордыню, разложение и жестокость, процветавшие за высокими стенами города. Посланцами были Гавриил, Михаил и Озриэль – самые доверенные и любимые создания Господа, Его самые безжалостные солдаты.

Из них Озриэль пользовался наибольшим расположением. Он намеревался посетить этой ночью городскую площадь, куда им и было приказано направиться, но Лот уговорил их остановиться у него в доме. Гавриил и Михаил согласились, а потому Озриэль, третий, более всего озабоченный падением нравов в городах, подчинился желанию своих собратьев. Из всех троих именно Озриэль носил в себе голос Господа, силу разрушения, которая сотрет с лика земли два этих грешных города. Он был, согласно всем текстам, любимцем Господа, Его самым защищенным, самым прекрасным созданием.

Лот жил в богатстве, обладал землей, скотом и благочестивой женой. А потому пиршество в его доме было обильным и разнообразным. Три архангела ели, как люди, а две невинные дочери Лота омывали их ноги. Физические ощущения для трех ангелов были в новинку, но Озриэля они переполнили, достигли такой глубины, какой не познали двое других. Так впервые проявилась индивидуальность Озриэля, его отход от божественной энергии. Бог – это скорее энергия, а не антропоморфное существо, и язык Бога – биология. Красные кровяные тельца, принцип магнитного притяжения, неврологический синапсис – каждое из этих проявлений есть чудо, в каждом присутствует и протекает Бог. Когда жена Лота порезалась, готовя травы и масло для омовения, Озриэль с любопытством исследовал ее кровь, его возбудил запах крови. Искусил его. А как был великолепен ее цвет, роскошен… как жидкий рубин, сверкающий в пламени свечи. Женщина (с самого начала возражавшая против прихода гостей) отпрянула, увидев, как архангел разглядывает ее ранку, как его захватило зрелище.

Озриэль прежде много раз спускался на землю. Он присутствовал при смерти Адама в году девятьсот тридцатом, он видел, как человек, смеявшийся над Ноем, утонул в бушующих водах потопа. Но он всегда появлялся в форме духа, его существо оставалось привязано к Господу, не обретало телесной оболочки.

И потому Озриэль никогда прежде не испытывал голода. Никогда прежде не испытывал боли. А теперь поток ощущений захлестнул его. Теперь, почувствовав земную твердь под ногами… почувствовав, как ночной воздух ласкает его руки… вкусив пищу, взращенную на земле и приготовленную из низших млекопитающих, он понял: то, что он намеревался воспринимать с расстояния, бесстрастным взглядом путешественника, на самом деле притягивает его к человечеству, к самой земле. К самому роду животных. Холодная вода струилась по его ногам. Пища распадалась на составные части во рту, в его пищеводе. Физические ощущения манили, и любопытство Озриэля взяло верх над божественной сущностью.

Когда жители города, узнав, что Лот принимает таинственных чужестранцев, собрались у его дома, их крики увлекли Озриэля. Люди размахивали факелами и оружием, требовали, чтобы им показали гостей, чтобы представили их. Горожан так возбудили слухи о красоте чужеземцев, что они возжелали овладеть ими. Жестокая чувственность толпы очаровала Озриэля, напомнила ему о его собственных желаниях, и когда Лот вышел объясняться с толпой (он предлагал вместо чужестранцев своих невинных дочерей, но толпа стояла на своем), Озриэль воспользовался своей силой и невидимым выскользнул из дома.

На какое-то время он ослепил собравшихся, а потом держался в нескольких шагах от них, скрывшись в проулке и ощущая сумасшедшую энергию, свойственную толпе, энергию, так непохожую на божественную. Но красота и радость, сии божественные дары, наполняли и их. Эти взволнованные мешки плоти (выражение их лиц постоянно менялось) бушевали в унисон, желая совокупления с чужеземцами на самый животный манер. Их похоть была такой чистой… и такой заразительной.

О пороках Содома и Гоморры сказано много, но почти никто не видел, как Озриэль шел по вымощенным алебастром улицам города, освещенным сложной системой бронзовых масляных светильников. Золоченые и посеребренные дверные рамы украшали портики всех домов в пределах трех концентрически расположенных городских площадей.

Золоченый портик обещал праздник плоти, серебряный сулил более темные наслаждения. Те, кто проходил через серебряные, искали усладу в жестокости или насилии. Господь не мог простить именно этого. Не изобилия и несдержанности, а отвратительного садизма жителей Содома и Гоморры по отношению к путешественникам и рабам. Это были неприветливые и неотзывчивые города. Рабов и пленников привозили сюда для владельцев серебряных портиков.

И то ли по замыслу, то ли случайно Озриэль вошел в серебряную дверь. Хозяйка оказалась женщиной коренастого сложения со светло-оливковой кожей. Грубая, неопрятная – жена надсмотрщика за рабами, интересующаяся только деньгами. Но в ту ночь со своего поста в прихожей этого дома наслаждений она увидела в золотистом свете горящей лампы красивейшее, великодушнейшее существо человеческой наружности. Архангелы были совершеннейшими бесполыми сосудами. У них была безволосая, безупречная, переливчатая кожа и глаза с жемчужным блеском, белые, как и слоновая кость их зубов, десны, идеальные пропорции изящных конечностей. У них не было и намека на гениталии: биологическая подробность, которая косвенным образом отзовется в том ужасе, что накроет планету.

В сиянии красоты Озриэля – этого милостивого великолепия – женщине захотелось плакать и просить прощения. Но долгие годы, что она отдала профессии, закалили ее, и она подавила в себе желания. Видя изощренные жестокости в стенах этого заведения, архангел почувствовал, как врожденная благодать покидает его (оставляя в нем одно лишь желание), и, не зная толком, чего ищет, он вдруг понял, что нашел.

Озриэль импульсивно схватил хозяйку за шею, прижал спиной к низкой каменной стене, увидел, как прежнее выражение на лице женщины сменилось страхом. Озриэль почувствовал сильные, но и уязвимые сухожилия горла женщины, потом поцеловал их, лизнул, ощущая на языке вкус ее соленого едкого пота. А потом страстно вонзился в нее зубами, сильно и глубоко, принялся рвать ее плоть, артерии, словно струны арфы – трень, трень, – и в исступлении пить кровь, хлеставшую из ран. Озриэль убил эту женщину не в качестве подношения всемогущему властелину, но просто для того, чтобы познать Его.

Познать. Овладеть. Взять верх и низвергнуть.

И вкус крови, и смерть коренастой женщины, и легкость, с какой сила переходит от одного к другому, – все это явилось для него чистейшим экстазом. Поглощение крови, состоящей из сущности и славы божественного, – и при этом пресечение потока, который есть божественное присутствие, – повергло Озриэля в неистовство. Ему захотелось еще. Почему Бог отказывал в этом ему, своему любимцу? В амброзии, скрытой в несовершенных существах.

Говорят, вино из самых плохих ягод имеет наилучший вкус.

Но теперь Озриэль задавался вопросом: а каково на вкус вино из самых сочных ягод в мире?

Озриэлю, у ног которого в кровавой луже, серебрящейся в свете полной луны, лежало бездыханное тело, не давала покоя одна мысль: есть ли кровь у ангелов?

Мемориальная библиотека Лоу, Колумбийский университет

Мистер Квинлан закрыл «Люмен», поднял глаза и увидел Фета с Гусом – они были полностью вооружены и готовы. Многое еще предстояло узнать о происхождении Владыки, но его голова уже гудела от сведений, почерпнутых из книги. Он сделал несколько записей на память, обвел кружком пару транскрипций и поднялся. Фет взял манускрипт и, завернув в тряпье, сунул в рюкзак, а рюкзак протянул мистеру Квинлану.

– Я это с собой не возьму, – сказал он. – И если мы не выйдем оттуда живыми, вы должны знать, где она спрятана. Если нас поймают и попытаются выудить, где она… ну, даже под пытками невозможно сказать того, чего не знаешь…

Мистер Квинлан слегка кивнул, принимая его аргумент.

– Откровенно говоря, я рад от нее избавиться…

Если вам угодно.

– Да, угодно. Так вот… если нам не удастся уйти оттуда… – сказал Фет. – У вас будет необходимый инструмент. Завершите борьбу. Прикончите Владыку.

Нью-Джерси

Альфонсо Крим сидел в белом, как яичная скорлупа, обитом бархатом удобном кресле с откидывающейся спинкой, его скрещенные ноги в кроссовках «Пума» покоились на специальной подставке, а в руке он держал собачью игрушку из жесткой резины. На полу столовой, пристегнутые к широкой деревянной ножке тяжелого стола, лежали два его пса-полукровки (помесь собаки и волка) Амбассадор и Скилл, их стальные глаза следили за красно-белым полосатым мячиком.

Крим сдавил игрушку, и звери зарычали. Ему это казалось забавным, а потому он снова и снова мял игрушку.

Роял, первый помощник Крима (командовавшего потрепанными в боях «Джерсийскими сапфирами»), сидел на нижней ступеньке лестницы, наливая кофе в кружку. Раздобыть никотин, коноплю и подобные вещества становилось все труднее, а потому Роял наскоро сварганил цепочку поставки единственного надежно доступного зла в этом новом мире – кофеина. Он отрывал кусочек кофейного фильтра, сворачивал пакетик, в который насыпал молотый кофе, потом засовывал его в рот между щекой и десной, словно жвачку. Кофе был горьким, но поддерживал тонус Рояла на высоте.

Мальво сидел у окна, приглядывая за улицей – не пройдет ли автоколонна. «Сапфиры» занялись угонами, чтобы не умереть с голоду. Кровососы изменяли маршруты, но Крим собственными глазами видел несколько дней назад поставку продовольствия, и, по его расчетам, следующая должна была состояться со дня на день.

Первым делом Крим должен был накормить свою команду. Голод плохо сказывался на боевом духе. Вторым делом было накормить Амбассадора и Скилла. Чуткие волчьи носы и врожденный инстинкт выживания не раз предупреждали «сапфиров» о грозящей атаке кровососов. Третьим делом было накормить их женщин. Женщины не представляли собой ничего особенного, несколько отчаянных заблудших душ, попавшихся на пути, но это были женщины, живые и теплые. «Живой» теперь означало «сексуальный». Стоило их накормить, и они становились тихими, благодарными и близкими, и это было хорошо для команды. И потом, Криму не нравились тощие, кожа да кости. Он любил пухленьких.

Вот уже несколько месяцев он сражался с кровососами на своей старой территории, дрался, чтобы остаться живым и свободным. Человеку трудно было укрепиться в этой новой экономике крови. Деньги и собственность здесь ничего не значили, даже золото не имело никакой цены. Единственное, что ценилось на черном рынке, так это серебро, если не считать еды. Люди из «Стоунхарта» забирали все серебро, на какое им удавалось наложить свои грязные руки, и закрывали его в неиспользуемых банковских хранилищах. Серебро являло собой угрозу для кровососов; впрочем, сначала нужно было придать ему форму оружия, а серебряных дел мастера были теперь в дефиците.

Новой валютой стала еда. Воды пока было в достатке, если ее кипятить и фильтровать. «Стоунхарт индастриз», трансформировав фасовочные мощности при бойнях в кровезаборных лагерях, сохранила свою логистическую систему. Кровососы, захватив всю организацию, контролировали систему распределения. Пищу производили на фермах рабы. Короткое двух-трехчасовое окошко ежедневного светлого времени компенсировалось обильным ультрафиолетовым освещением в теплицах, где выращивали фрукты и овощи, в громадных складских помещениях, превращенных в курятники, свинарники и коровники. Ультрафиолетовый свет был гибелен для кровососов, а потому в эти помещения доступ имели только люди.

Все это Крим узнал от водителей угнанных им стоунхартовских грузовиков.

За пределами лагеря еда распределялась по карточкам, выдававшимся за работу. Ты должен был официально где-то работать, чтобы получать карточку, должен был исполнять приказы кровососов – и тогда тебе позволялось есть. Ты должен был подчиняться.

Кровососы являли собой, по существу, телепатических полицейских. Джерси превратился в полицейское государство – каждое жало там наблюдало за всем и автоматически генерировало сообщение о нарушениях, и ты никогда не знал, что тебя засекли, а когда узнавал, было уже поздно. Вампиры работали, кормились, а на несколько солнечных часов каждый день зарывались в землю. В целом эти роботы были дисциплинированными и (как люди-рабы) ели то, что им было предписано, и в назначенное время: обычно ту самую фасованную кровь, что поступала из лагерей. Хотя Крим видел, что некоторые из них покидали резервацию. Ночью можно было пройти по улице среди кровососов, если ты выглядел как рабочий из ночной смены, но людям, второсортным гражданам, полагалось выказывать им почтение. Крим делать этого не собирался. В Джерси – хрен вам, не дождетесь.

Он услышал тихий звонок и повалил кресло, оттолкнувшись от него, чтобы встать на ноги. Звонок означал, что из Нью-Йорка пришло сообщение. От Гуса.

Гус оборудовал над своим убежищем небольшую голубятню, где помимо голубей держал еще и кур. Куры время от времени несли яйца, богатые протеином, жирами, витаминами и минералами, не менее ценными, чем перламутр устрицы. Голуби помогали ему держать связь с миром за пределами Манхэттена. Связь безопасную, надежную и невидимую для кровососов. Бывали дни, когда Гус пользовался голубиной почтой, чтобы заказывать поставки от Крима: оружие, боеприпасы, иногда порнофильмы. Крим за хорошую цену мог достать что угодно.

Сегодня выдался один из таких дней. Голубь Гарри, «нью-джерсийский экспресс», как его называл Гус, приземлился у окна и начал клевать колокольчик, зная, что Крим даст ему что-нибудь поесть.

Крим снял клейкую ленточку с лапки голубя, взял маленькую пластиковую капсулу и вытащил из нее свернутый в трубочку клочок бумаги. Гарри тихонько ворковал.

– Потерпи, ишь ты, раскудахтался, – сказал Крим, открывая маленький пластиковый контейнер с драгоценным зерном.

Он рассыпал немного на блюдечке – вознаграждение голубю за труды, несколько зернышек бросил себе в рот, потом закрыл крышку.

Крим прочитал послание от Гуса.

– Детонатор? – Он ухмыльнулся. – Ты, парень, мне в мозги хочешь насрать…

Мальво пощелкал языком.

– Разведка едет, – сказал он.

Волчары вскочили с пола, но Крим дал им знак сидеть тихо. Он отстегнул их поводки от ножки стола, затянул потуже цепные ошейники-удавки, чтобы молчали и держались у его ноги.

– Дай знать остальным.

Роял возглавлял шествие к примыкающему гаражу. Крим по-прежнему оставался громадиной, хотя и потерял тридцать килограммов. Его короткие мощные руки были слишком накачаны, чтобы обхватить квадратную грудную клетку. Дома он носил все свое серебро – перстни-кастеты и фиксы на всех зубах. Криму нравилось серебро еще в те времена, когда оно было всего лишь блестящим дерьмом и еще не стало символом сопротивления и не было объявлено вне закона.

Крим проследил, как остальные садятся во внедорожник «тахо». Автоколонны обычно состояли из трех машин: кровососы спереди и сзади, а грузовик с продовольствием и водителем-человеком посредине. Крим хотел бы на сей раз разжиться какими-нибудь зерновыми: сухими завтраками, выпечкой, хлебцами. Углеводы насыщали, и их хватало на много дней, иногда – недель. Белки были редким подарком, а мясо – еще более редким, но хранить его было затруднительно. Арахисовое масло, по сути перемолотые орехи, сверху заливали чем-то жидким (потому что пища теперь не подвергалась обработке), и Крим это страшно ненавидел, но Роял и волчары трескали с удовольствием.

Вампиры волчар ничуть не боялись, а вот водители-люди – те да. Они, увидев серебряный отблеск в волчьих глазах, обычно накладывали полные штаны. Крим выдрессировал зверюг в той степени, в какой это ему требовалось, а это означало, что они всегда слушались только его – того, кто их кормил.

Амбассадор натянул поводок. Скилл скреб когтями пол гаража. Они знали, что им предстоит: заслужить себе еду. Это мотивировало их еще сильнее, чем остальных «сапфиров», потому что для псов ничего не изменилось. Еда, еда, еда.

Дверь гаража поднялась. Крим легко уловил шум машин за углом, потому что никакого другого транспорта не было. Налетчики подготовили типичную коробочку. Между двумя домами на другой стороне улицы стоял с включенным движком эвакуатор, готовый таранить первую машину. Вспомогательные тачки отрежут кровососов в хвосте и таким образом запрут автоколонну на улице.

Еще одной заботой Крима было содержать автомобили на ходу. У него для этого подобрались хорошие ребята. Спрос на бензин и на аккумуляторы все возрастал. У «сапфиров» в Джерси имелось два гаража, где они разбирали машины с продовольствием на запчасти, откачивали из них бензин.

Передняя машина на полном ходу выехала из-за угла. Крим просек, что в колонне одна лишняя тачка, четвертая, но это его не особо обеспокоило. Точно вовремя эвакуатор, скрежеща колесами, сорвался с места и появился на улице, пронесся по слякотному переднему двору, соскочил с тротуарного камня и ударил в заднюю часть борта передней машины, отчего та крутанулась с такой силой, что замерла капотом в обратную сторону. Машины охранения тут же уперлись бамперами в задний грузовичок. Машины, ехавшие в середине колонны, резко затормозили, и их вынесло к тротуару. Две тачки с крытыми брезентом кузовами? Что ж, может, добычи будет в два раза больше.

Роял подогнал «тахо» прямо к грузовику с провизией, остановился в каких-то сантиметрах от решетки радиатора. Крим отпустил Амбассадора и Скилла, и те побежали по скользкому двору к месту действия. Из внедорожника выскочили Роял и Мальво, держа длинные серебряные мечи в одной руке и кинжалы в другой. Она сразу же набросились на кровососов, выпрыгивавших из передней машины. Особенно злобствовал Роял. Он приделал серебряные шипы к носкам ботинок. Операция, казалось, закончилась в считаные секунды.

Машина с едой – именно по ней Крим понял: что-то тут не так. Водитель (человек) остался сидеть в кабине, а не выпрыгнул и не пустился наутек. Амбассадор наскакивал на водительскую дверцу, скаля клыки через закрытое стекло, человек на сиденье смотрел на злобный рот волчары, на его оскаленные зубы.

Потом брезентовые борта двух армейских грузовиков раскрылись, точно занавес в театре, и оттуда вместо провизии посыпались кровососы, штук двадцать или тридцать, их ярость, скорость и свирепость были под стать собачьим. Мальво сильно посек троих, но потом один добрался до его лица и мощным ударом отбросил назад. Мальво крутанулся, упал, и тут они набросились на него.

Роял пятился, как малыш с ведерком песка, заметивший наступающую на него приливную волну. Он наткнулся на собственный автомобиль, что замедлило его бегство.

Крим не видел, что происходит сзади… но слышал крики. И если он что и знал, так это…

Вампиры не кричат.

Крим побежал (со всей скоростью, на какую был способен человек его комплекции) к своему парню, к Роялу, которого шестеро кровососов прижали к передку «тахо». С Роялом было практически покончено, но Крим не мог отпустить его таким. На бедре у него висел «магнум» калибра 0.44, и хотя пули были не серебряные, ему нравилось это оружие. Он вытащил пистолет и снес головы двум вампирам, белая кислотоподобная кровь хлынула на лицо Рояла, ослепила его.

За Роялом Крим увидел Скилла, который вцепился зубами в локоть одного из разбушевавшихся кровососов, но тот полоснул по шерстистому горлу своим затвердевшим когтеобразным средним пальцем, вскрыл шею пса, и серебристо-серая шерсть тут же покрылась густой красной кровью.

Крим сшиб стригоя, проделав две дыры в его шее. Вампир упал рядом со скулящим псом посреди поля боя.

Другая пара кровососов набросилась на Амбассадора, не оставляя ему шансов. Крим выстрелил, снес часть головы вампира, попал в плечо, руку, но пули, не имевшие в составе серебра, не смогли остановить тварей – и те разорвали волчару на части.

Чего Крим смог добиться стрельбой, так это привлечь к себе внимание. Рояла он уже потерял, два вампира присосались к его шее, трапезничая прямо посреди улицы. Люди остались в кабине закамуфлированной под грузовик армейской машины, они смотрели широко раскрытыми глазами, но не с ужасом, а восторгом. Крим дважды выстрелил, услышал звон стекла, но времени посмотреть в ту сторону у него не было – он не знал, попал в них или нет.

Протиснувшись в открытую дверцу «тахо», он взгромоздился на водительское сиденье, включил задний ход (двигатель все еще тарахтел) и сдал на два-три метра назад по осклизлому газону, потом, ударив по тормозам, выдрал клочья дерна. Два кровососа прыгнули в его сторону, и Крим до упора вдавил в пол педаль газа, отчего «тахо» рванулся вперед и колеса вмяли вампиров в траву. Крим юзом вылетел на дорожку, дал полный газ, забыв, что давно уже не сидел за рулем.

Его занесло, он ударился о бордюр на противоположной стороне, сбил одну из покрышек с колесного диска. Крутанул баранку в другую сторону, потом опять нажал до предела педаль газа, и «тахо» рванул с места как сумасшедший, но тут движок вдруг захлебнулся и заглох.

Крим посмотрел на приборный щиток. Бак был пуст. Его команда залила ровно столько бензина, сколько было нужно для операции. Тачка с наполовину заполненным баком, которую подогнали на случай, если придется рвать когти, стояла сзади.

Он распахнул дверцу, ухватился за раму и вытолкнул себя из машины, увидев бегущих к нему кровососов. Грязно-бледных, босых, голых, жадных до крови. Крим перезарядил свой «магнум», вставив последний рожок. Он стрелял, пробивая дыры в этих ублюдках, а те все равно наступали, словно в кошмарном сне. Когда патроны кончились, Крим отбросил пистолет и двинулся на вампиров, выставив вперед серебряные кастеты, которые увеличивали силу удара и усиливали боль кровососов. Выхватив одну из своих цепей, он принялся душить ближайшего, размахивая им, как ядром, и отбивая тянущиеся к нему руки других вампиров.

Но Крим ослаб от недоедания и, несмотря на свои размеры, быстро устал. Стригои навалились на него, но вместо того, чтобы тут же вонзиться в шею, ухватили его большие руки в свои и со сверхъестественной силой потащили покрытого потом главаря гангстеров с улицы. Вампиры затащили его на две ступеньки вверх в разграбленный магазинчик и там, не отпуская, усадили на пол. Взвинченный Крим разразился потоком проклятий, но вскоре у него перехватило дыхание, и он стал отключаться. Когда перед его глазами снова возник магазин, он спросил себя, какого черта они ждут. Он хотел утопить их всех в своей крови. Крим не боялся обращения, ведь его рот был набит отпугивающим кровососов серебром.

Вошли два человека, работники «Стоунхарта» в аккуратных черных костюмах, похожие на сотрудников похоронного бюро. Крим решил, что они приехали, чтобы вырвать у него серебро изо рта, и из последних сил попытался вырваться. Кровососы придавили ему руки коленями, до боли вывернув их. Но люди из «Стоунхарта» просто окинули его (распростертого на полу, хватающего ртом воздух) взглядом.

Вдруг атмосфера в магазине изменилась. Есть только один способ описать это: именно так замирает природа перед бурей. У Крима волосы на шее встали дыбом. Он понимал: сейчас что-то произойдет. Это было похоже на сближение двух ладоней за миг до хлопка.

В мозгу Крима раздалось жужжание, похожее на стрекот бормашины, только без вибрации. Рев приближающегося вертолета, винты которого не посылают на землю воздушные струи. Монотонное многоголосье тысячи монахов, только без слов.

Кровососы застыли, как солдаты в ожидании генерала. Два человека из «Стоунхарта» отошли к пустому стеллажу. Кровососы, державшие Крима, ослабили хватку, отодвинулись в сторону, и он остался сидеть в одиночестве на грязном линолеуме…

…а в дверях магазина появилась темная фигура.

Лагерь «Свобода»

Джип для перевозки грузов представлял собой переоборудованный армейский автомобиль с расширенной грузовой платформой и без крыши. Мистер Квинлан с убийственной скоростью гнал машину сквозь хлещущий дождь и чернильную темноту. Вампирское зрение позволяло ему обходиться без фар. Эф и остальные, промокшие до нитки, тряслись в кузове, вслепую мчась в ночи. Эф закрыл глаза, чтобы в них не попадала вода и тряска казалась не такой сильной. Он чувствовал себя лодчонкой, застигнутой ураганом, разбитой, но исполненной решимости двигаться вперед.

Наконец они остановились, и Эф, подняв голову, увидел перед собой огромные ворота, чернеющие на фоне темного неба. Нужды в освещении не было. Мистер Квинлан заглушил двигатель, и наступила тишина – ни звуков, ни голосов, кроме дождя и механического урчания генератора где-то внутри.

Лагерь был громаден, а вокруг него строилась однообразная бетонная стена высотой метров шесть. На ней день и ночь работали бригады: поднимали пруты арматуры, заливали цемент в свете кварцевых ламп. Вскоре возведение стены закончат, но пока в лагерь можно было попасть через сетчатые ворота, укрепленные досками.

Почему-то Эф ожидал услышать детский плач, вопли взрослых или другие звуки человеческой боли. Темная тишина лагеря свидетельствовала об эффективной системе подавления, а это потрясало не меньше мучительных воплей.

За ними явно наблюдали невидимые стригои. Вампирское теплочувствительное зрение воспринимало тело мистера Квинлана ярким и горячим, тогда как остальные пять виделись холодными, как и должно человеческим существам.

Мистер Квинлан поднял с пассажирского сиденья сумку для бейсбольного снаряжения, закинул ремни на плечо и вышел из джипа. Эф покорно встал, его запястье, поясница и щиколотки были опутаны нейлоновой веревкой. Все пятеро людей были связаны воедино так, что пространства между ними оставалось меньше метра, точно каторжники, скованные одной цепью. Эф был в середине, Гус перед ним, Фет сзади, первым и последним шли Бруно и Хоакин. Один за другим они попрыгали из кузова, приземлились на скользкую землю.

Эф чувствовал запах стригоев, их сильный земляной дух и аммиачные выбросы. Мистер Квинлан шел рядом с Эфом, сопровождая пленников в лагерь.

Эф со страхом думал, что идет в пасть готового проглотить его кита. Он знал: шансы выйти из этой бойни живым невелики.

Общались они без слов. Мистер Квинлан был настроен на телепатическую волну, не совпадающую с вампирской, но его сигнала хватило, чтобы пройти первый пункт контроля. Квинлан выглядел менее отталкивающе, чем рядовые вампиры, его бледная гладкая кожа цветом больше походила на лепесток лилии, тогда как у других вампиров она была до неестественности мертвенно-бледной; глаза его светились красным ярче, и в них горела независимая искорка.

Люди плелись, шаркая ногами по узкому коридору, образованному двумя полотнищами, под крышей из проволочной сетки. Эф поднял голову навстречу дождю и непроницаемой черноте беззвездного неба над проволочной сеткой.

Они прибыли на карантинный пункт. Здесь работали люди, а потому помещение освещалось несколькими лампочками, питающимися от аккумуляторов. Карантинный пункт (с его тусклым светом, отбрасывавшим тени на стены, за которыми лил непрекращающийся дождь, с его воздухом, пропитанным ощущением, что ты окружен сотнями злобных существ) напоминал маленькую трепещущую палатку посреди бескрайних враждебных джунглей.

У персонала были обритые головы. Одетые в грязно-серые, похожие на тюремные комбинезоны и перфорированные резиновые башмаки, они смотрели бесстрастными усталыми глазами.

Пятерых поступивших попросили назвать имена, и все они назвались чужими. Эф тупым карандашом поставил закорючку против своего псевдонима. Мистер Квинлан держался чуть в стороне у полотняной стены, по которой молотил дождь, а четверка стригоев, похожих на големов, стояли попарно у двух дверей-клапанов.

Мистер Квинлан рассказал такую историю: он задержал четырех бездомных, сидевших в подвале под корейским рынком на Сто двадцать девятой улице. Травмой головы, полученной во время задержания, Квинлан объяснял нечеткую телепатическую сигнатуру, тогда как на самом деле он активно блокировал доступ вампиров к его истинным мыслям. Он сбросил с плеча огромную сумку на сырой полотняный пол.

Люди поначалу попытались развязать узлы на руках новеньких, надеясь, что как-то смогут использовать веревку, но сырой нейлон не поддавался, и путы пришлось разрезать. Эф под внимательным присмотром стоял, опустив голову и потирая саднящие запястья. Он не мог посмотреть в глаза вампира – уж слишком очевидна была ненависть в его взгляде. И еще он опасался, что коллективный разум стригоев узнает его.

Он чувствовал, что в палатке заваривается какая-то каша. Тишина была натянутой, внимание часовых отвлекал на себя мистер Квинлан. Стригои уловили в нем что-то необычное.

Фет тоже заметил это и вдруг заговорил:

– Когда нам есть дадут?

Человек с блокнотом оторвался от своих записей:

– Во время кормления.

– Надеюсь, еда не слишком жирная, – пробубнил Василий. – От жирного мне плохо.

Все бросили свои дела и уставились на Фета, как на сумасшедшего.

– Я бы на вашем месте об этом не беспокоился, – сказал старший.

– Хорошо, – кивнул Фет.

Один из стригоев заметил, что вещи мистера Квинлана остались в углу. Вампир потянулся к тяжелой вытянутой сумке.

Фет рядом с Эфом напрягся. Человек из персонала схватил Эфа за подбородок и, посветив фонариком, заглянул ему в рот. Под глазами у него висели мешки цвета черного чая.

– Вы были врачом? – спросил Эф.

– Типа того, – сказал тот, рассматривая зубы Эфа.

– Что значит «типа того»?

– Я был ветеринаром.

Эф закрыл рот. Человек посветил ему в глаза.

– Вы принимали какие-то лекарственные средства? – спросил ветеринар.

Эфу не понравился его тон.

– Типа того, – ответил он.

– Вы в довольно плохой форме. Типа непригодны.

Эф увидел, как вампир расстегивает молнию на сумке. Нейлоновый каркас имел свинцовую подкладку из фартуков, взятых в рентгеновском кабинете дантиста в центре города. Едва ощутив губительные свойства серебряного оружия, стригой бросил сумку, словно ошпаренный.

Мистер Квинлан метнулся к сумке. Эф оттолкнул ветеринара к стене палатки. Квинлан пихнул стригоя и, вытащив из сумки меч, развернулся с оружием наготове. Вампиры в первые мгновения были слишком ошарашены и не могли двигаться – внезапное появление серебра, да еще и в столь опасной форме, пригвоздило их к месту. Мистер Квинлан медленно двинулся вперед, давая время Фету, Гусу и остальным вооружиться. С мечом в руке Эф почувствовал себя гораздо увереннее. Меч, которым размахивал мистер Квинлан, вообще-то, принадлежал Эфу, но времени разбираться не было.

Вампиры реагировали не так, как реагировали бы люди. Никто из них не пустился к дверям и не попытался предупредить других. Сигнал тревоги передавался телепатически. После первых секунд потрясения они бросились в атаку.

Мистер Квинлан уложил первого ударом в шею. Гус кинулся навстречу вампиру и пронзил клинком его горло. Обезглавливание в тесноте было затруднительно – не хватало места для замаха, к тому же можно было задеть своих, да и ядовитый фонтан вампирской крови кишел бы заразными паразитами. Сражение со стригоями в маленьком помещении всегда было крайним средством, а потому все пятеро постарались прорубиться из карантинной палатки наружу как можно скорее.

Эфа, который взял оружие последним, атаковали не вампиры, а люди – ветеринар и еще один. Застигнутый врасплох, Эф реагировал так, будто перед ним стригои, и нанес ветеринару удар в основание шеи. Красная артериальная кровь хлынула на деревянный опорный шест в центре палатки, а Эф и ветеринар уставились друг на друга широко распахнутыми глазами.

– Какого черта ты делаешь?! – завопил Эф.

Ветеринар упал на колени, а второй человек занялся раненым.

Эф медленно попятился от умирающего – кто-то из товарищей потащил его за руку. Он был потрясен тем. что убил человека.

Они вышли из палатки на открытый воздух. Сильный дождь перешел в морось. Они стояли на дорожке под натянутым сверху полотнищем, темнота не позволяла Эфу понять планировку лагеря в целом. Пока что стригои не атаковали, но каждый знал, что тревога объявлена. Через несколько секунд глаза привыкли к темноте… из которой появились бегущие на них вампиры.

Пятеро человек построились дугой, прикрыв фланги. Здесь места для замаха хватало – можно было расставить ноги, упереться и ударить мечом так, чтобы гарантированно перебить шею. Эф рубил сильно, продвигаясь вперед, отбиваясь и постоянно оглядываясь.

Так им удалось отразить первую атаку. Они двинулись дальше, хотя и не знали толком, куда идти. Люди искали что-нибудь, указывающее на местонахождение основного населения лагеря. Слева выбежали еще два вампира, и мистер Квинлан, защищая свой фланг, уложил их, а потом повел остальных в выбранном направлении.

Впереди в темноте высилось некое сооружение, высокое, узкое, – наблюдательный пункт в центре выложенного камнем круга. Они увидели группу вампиров, которые на полной скорости неслись на них, и пятерка выстроилась плотнее, двигаясь как одно целое, пять серебряных клинков рассекали воздух, словно один широкий меч.

Нужно было убивать быстро. Известно, что стригои легко жертвуют кем-нибудь из своего числа, увеличивая шансы пленить и обратить агрессора-человека. Согласно их стратегии, стоит пожертвовать одним, или тремя, или даже десятью вампирами ради устранения одного человека-убийцы. Эф прикрывал тыл – он пятился, остальные образовали овал, серебряное кольцо, сдерживающее вампиров. Глаза все больше привыкали к темноте, Эф видел других стригоев – они медлили вдалеке, скапливались, выжидали. Следили, не атакуя. Планировали нападение.

– Их все больше, – сказал Эф остальным. – Я думаю, нас выдавливают в этом направлении.

Он услышал чавкающий рубящий звук, потом голос Фета:

– Впереди какое-то здание. Наша единственная надежда – переходить из зоны в зону.

Мы слишком рано прорвались в лагерь, транслировал мистер Квинлан.

На небе не было ни намека на рассвет. Весь их план был привязан к ненадежному солнечному окошку. Теперь задача сводилась к тому, чтобы продержаться на вражеской территории до восхода, а состоится он или нет – неизвестно.

Гус выругался и рассек еще одного стригоя.

– Держитесь плотнее, – сказал Фет.

Эф медленно пятился. Он различал лица в первом ряду вампиров. Стригои смотрели пристально. Казалось, смотрели пристально прямо на него.

Может, у него разыгралось воображение? Эф замедлил шаг, потом остановился, дав остальным оторваться от него на несколько метров.

Преследование тоже остановилось.

– Вот черт, – выругался Эф.

Они опознали его. Эквивалент полицейской ориентировки во всеобщей сети вампирского сознания работал безотказно. А это сознание почувствовало его присутствие, что могло означать только одно.

Владыка знает, что Эф находится в лагере. Он смотрит на него глазами своих роботов.

– Эй, – окликнул Фет, поворачиваясь к товарищу. – Ты что остановился?..

Он увидел пялящихся на них стригоев – их было около десятка.

– Господи Иисусе! Они что, знаменитость увидели?

Ждут приказа.

– Черт! Давайте…

Взвыл лагерный свисток – люди вздрогнули. Пронзительный паровой свисток, за которым раздались еще четыре коротких.

Эф понял: нужно было оповестить не только вампиров, но и людей. Может, это приказ укрыться в убежищах.

Фет посмотрел на ближайшее здание, затем снова на небо – не прорезался ли рассвет.

– Если сможешь увести их отсюда, от нас… мы гораздо быстрее зайдем и выйдем.

Эф не испытывал ни малейшего желания стать наживкой для банды кровососов, но в плане Фета прослеживалась логика.

– Окажи уж мне услугу, – сказал он. – Постарайтесь побыстрее.

– Гус, останься с Эфом! – крикнул крысолов.

– Ну уж нет, – возразил Гус. – Я пойду внутрь. Бруно, оставайся с ним.

Эф улыбнулся этому проявлению антипатии. Он схватил мистера Квинлана за руку и потянул к себе, чтобы поменяться мечами.

Я сниму охранников-людей.

С этими словами мистер Квинлан в одно мгновение исчез из виду.

Эф ухватился получше за знакомую кожаную рукоять, дождался Бруно.

– Ты не возражаешь?

– Ничуть, – ответил Бруно.

Парень запыхался, но на его лице играла улыбка. Ослепительно-белые зубы Бруно выглядели великолепно на фоне светло-коричневой кожи.

Эф опустил меч и побежал влево – в сторону от здания. Вампиры помедлили немного и последовали за ними. Эф и Бруно завернули за угол длинного, похожего на сарай здания. Из заднего окна лился свет.

Свет означал, что там люди.

– Сюда, – сказал Эф, переходя на бег.

Бруно, хоть и пыхтел, не отставал. Эф оглянулся – и, конечно, вампиры выбежали следом из-за угла. Эф ринулся на свет и увидел у входа в здание стригоя.

Это был крупный обращенный мужского пола, выделявшийся в слабом свете окна. На обширной груди и по бокам мощной шеи Эф заметил выцветающую татуировку, позеленевшую под воздействием белой крови.

И снова, будто горестное воспоминание, в голове зазвучал голос Владыки:

Ты зачем сюда пришел, Гудвезер?

Эф остановился и направил острие меча на здоровенного вампира. Бруно развернулся рядом с ним, приглядывая за преследователями.

Что тебе здесь надо?

Рядом зарычал Бруно, разрубивший двух бросившихся в атаку стригоев. Эф, отвлеченный схваткой, на мгновение обернулся и увидел других кровососов, сгрудившихся в нескольких метрах от них – на уважительном отдалении от серебра, – но тут же понял, что позволил себе расслабиться, и резко повернулся назад, подняв меч.

Острие вонзилось в правую часть груди бросившегося в атаку вампира – пронзило кожу и мышцы, но насквозь не прошло. Эф быстро вытащил оружие и ударил в горло в тот самый момент, когда челюсть стала опускаться, обнажая жало. Татуированный вампир задрожал и упал на землю.

– Суки! – закричал Бруно.

Теперь они все бросились в атаку. Эф развернулся, держа меч наготове. Но их было слишком много, и они атаковали одновременно. Он начал отступать…

Ты ищешь кого-то, Гудвезер.

…и, приблизившись к зданию, почувствовал камни под ногами. Пока Бруно колол и рубил, Эф поднялся на три ступени, нащупал ручку двери, отпер защелку – и дверь подалась.

Теперь ты мой, Гудвезер.

Голос гремел, дезориентируя его. Эф положил руку на плечо Бруно, увлекая его к двери. Они пробежали мимо самодельных клеток по обе стороны узкого прохода, в них сидели измученные люди. Своего рода сумасшедший дом. Люди завыли при виде Эфа и Бруно.

Тупик, Гудвезер.

Эф сильно тряхнул головой, пытаясь прогнать голос Владыки. Он сводил с ума, словно голос самого безумия. К этому добавлялись люди, бросающиеся на решетки, и Эфа закрутил вихрь неразберихи и ужаса.

Первый из вампиров-преследователей вошел в здание. Эф попробовал дверь, ведущую в кабинет, где стояло нечто похожее на кресло дантиста, подголовник и пол под ним покрывала корка засохшей человеческой крови. Другая дверь вела наружу, и Эф спрыгнул вниз, перескочив через три ступеньки. И тут его поджидали стригои – они обошли здание снаружи. Эф размахнулся и нанес удар, потом повернулся как раз вовремя, чтобы перехватить вампиршу, прыгнувшую на него с крыши.

Зачем ты пришел сюда, Гудвезер?

Доктор отпрянул от убитой вампирши. Они с Бруно бок о бок отступали к неосвещенному сооружению без окон у высокой ограды по периметру лагеря. Может быть, это обиталище вампиров? Лагерное гнездо стригоев?

Эф и Бруно обогнули здание и обнаружили, что ограда резко поворачивает и заканчивается другим неосвещенным зданием.

Тупик, я же говорил.

Эф повернулся к вампирам, наступающим в темноте.

– Не тупик, а тупица, и это ты, ублюдок, – пробормотал Эф.

Бруно посмотрел на него.

– Ублюдок? Это ты завел нас в ловушку!

Когда я поймаю и обращу тебя, все твои тайны раскроются мне.

От этих слов Эф похолодел.

– Они идут, – сказал он Бруно и подготовился к встрече.

* * *

Нора вошла в кабинет Барнса в административном здании, готовая согласиться на что угодно, включая и то, чего развратник хотел от нее, – нужно было спасти мать и подобраться к нему поближе. Нора презирала своего бывшего босса даже больше, чем вампиров. От неприкрытой безнравственности ее тошнило, но от того, что он верил, будто она настолько слаба, что просто подчинится его воле, ее чуть не выворачивало.

Она покажет Барнсу, как он ошибся, – убьет его. В своих фантазиях директор видел ее покорной, что ж, она покорно забьет заточку в его сердце. Смерть от столового ножа – то, что надо!

Она зарежет директора в постели. Или прервет за обедом его чудовищно вежливую болтовню. Барнс хуже любого стригоя. Его никто не заразил вирусом растления, оно не было привнесено извне. Его растление – приспособленчество чистой воды. Собственный выбор.

Хуже всего, что он видит ее потенциальной жертвой. Это его роковая ошибка, Норе оставалось только ткнуть его в это носом. Подтвердить сталью.

Она три часа прождала в коридоре, где не было ни стульев, ни туалета. Дважды он появлялся из кабинета, ослепительный в своем крахмально-белом адмиральском кителе, проходил мимо Норы с бумагами в руках и, так и не посмотрев на нее, не сказав ни слова, исчезал за другой дверью. Она, закипая, осталась ждать, даже когда лагерный свисток сообщил о раздаче пайков, лишь прижала руку к животу… Нора думала только о матери и об убийстве.

Наконец помощница Барнса (молодая женщина с чистыми каштановыми волосами до плеч) открыла дверь и без слов впустила Нору. Ассистентка оставалась в дверях, когда Нора проходила в кабинет. Запах духов и мяты. Нора смерила женщину неодобрительным взглядом, воображая, какой ценой та завоевала теплое местечко в мире Барнса.

Помощница села за стол, и Норе пришлось самой открыть следующую дверь. Она оказалась заперта. Нора вернулась и села лицом к женщине на один из двух жестких складных стульев у стены. Помощница изображала занятость и делала вид, что не замечает Нору, утверждая свое превосходство. На столе зазвонил телефон, она подняла трубку, тихо ответила. Комната (если не считать недоделанных деревянных стен и ноутбука) производила впечатление офиса сороковых годов: телефонная трубка со шнуром, перьевая ручка, стопка бумаги, пресс-папье. На ближнем к Норе углу стола рядом с пресс-папье на маленькой бумажной тарелке лежал толстый шоколадный пирог. Помощница прошептала несколько слов, потом увидела, что Нора поедает пирог взглядом, отщипнула кусочек и положила в рот. Несколько крошек упали ей на колени.

Нора услышала, как щелкнула дверная ручка, потом раздался голос Барнса:

– Входите!

Помощница передвинула пирог на другой конец стола, подальше от Норы, а потом показала на дверь. Нора снова прошла к двери и повернула ручку, которая на этот раз легко поддалась.

Барнс стоял за своим столом, укладывая бумаги в плоский чемоданчик. Он собирался уходить.

– Доброе утро, Карли. Машина готова?

– Да, доктор Барнс, сэр, – пропела помощница. – Только что звонили от ворот.

– Позвони им, скажи, пусть прогреют заднюю часть салона.

– Да, сэр.

– Нора? – удивился Барнс.

Он укладывал бумаги, не поднимая глаз. Его манеры сильно изменились со времени их прошлой встречи во дворце.

– Вы хотите что-то обсудить?

– Ваша взяла.

– Моя взяла? Замечательно. Так скажите же мне, в чем именно.

– В нашем споре. Со мной.

Он помедлил секунду, прежде чем запереть чемоданчик, затем посмотрел на нее, кивнул, словно разговаривая с самим собой и вспоминая, что у них был за спор.

– Превосходно, – сказал директор и принялся копаться в ящике.

Нора ждала.

– И что? – спросила она.

– И что?

– Что теперь?

– Теперь я очень спешу. Но я дам вам знать.

– Я думала… Вы меня не отвезете к себе домой?

– Не сейчас. Но скоро. Сегодня много дел и все такое.

– Но… я готова ехать.

– Да-да. Я так и думал, что вы станете сговорчивее. Лагерная жизнь вам не по душе? Верно, не по душе. – Он взял чемоданчик за ручку. – Я вас скоро вызову.

Нора поняла: он специально пренебрегает ею. Мучает за то, что она не сразу прыгнула к нему в постель. Грязный старик упивается своей властью.

– И прошу вас запомнить на будущее: я не из тех людей, кого можно заставлять ждать. Карли?

В открытой двери появилась помощница:

– Да, доктор Барнс?

– Карли, не могу найти учетную книгу. Может быть, вы поищете и завезете ко мне попозже?

– Да, доктор Барнс.

– Скажем, в половине десятого.

Нора предполагала увидеть самодовольную улыбку, но по лицу Карли скользнула гримаса отвращения.

Они вышли в приемную, перешептываясь. Вот ведь нелепица: будто Нора – жена Барнса.

Воспользовавшись возможностью, Нора метнулась к столу – не найдется ли чего-нибудь полезного или секретного. Но старик почти все забрал с собой. Выдвинув центральный ящик, она увидела отпечатанную на компьютере карту лагеря, каждый участок на ней был помечен своим цветом. За родильной зоной, которую она уже посетила, и в том же направлении, где, как она понимала, расположено содружество «Активная старость», находилось место, названное «Выпуск». Ее часть была затенена и поименована «Закат». Нора попыталась вытащить карту, но та оказалась приклеена к днищу. Она снова пробежала ее глазами, пытаясь запомнить, потом захлопнула ящик, и в это время вернулся Барнс.

Усилием воли она стерла ненависть с лица и встретила его улыбкой:

– А моя мать? Вы обещали…

– И если вы сдержите свое слово, то я, конечно, сдержу свое. Честное скаутское.

Было ясно, что он ждет, чтобы она его попросила. Но Нора просто не могла заставить себя сделать это.

– Я хочу знать, что она в безопасности.

Барнс кивнул, слегка ухмыляясь:

– Вы хотите предъявлять требования – вот чего вы хотите. Но в стенах этого лагеря я один устанавливаю, что происходит и когда.

Нора кивнула. Она теперь думала о другом. Ее запястье за спиной усиленно работало, выдвигая рукоятку.

– Если ваша мать подлежит переработке, ничего не поделаешь. Возможно, ее уже увели на утилизацию. Но ваша жизнь пока еще предмет торга. Надеюсь, вы сумеете ее выгодно продать.

Теперь Нора крепко сжимала нож.

– Вам ясно? – спросил он.

– Ясно, – процедила она сквозь зубы.

– Вам придется проявить благоразумие, когда я вас вызову. Так что будьте готовы, пожалуйста. И улыбайтесь.

Нора хотела прикончить его на месте, но встревоженный голос помощницы погасил ее желание.

– Сэр?

Барнс тронулся с места, прежде чем Нора успела что-либо сделать.

Она услышала быстрые шаги на лестнице. Шлепки по полу – бег босых ног.

Вампирских ног.

В кабинет вломилась четверка крепко сложенных вампиров, в прошлой жизни бывших мужчинами. На телах этих немертвых головорезов были тюремные татуировки – знаки принадлежности к той или иной банде. Помощница охнула и прижалась к стене, а четверка ринулась прямо к Барнсу.

– В чем дело?

Они мгновенно телепатически отчитались. У Барнса почти не было времени среагировать – стригои подхватили его под руки и, практически подняв, выбежали за дверь и понесли по коридору. И тут захлебнулся визгом лагерный свисток.

Крики снаружи. Что-то случилось. Нора почувствовала вибрацию хлопающих внизу дверей.

Помощница стояла в углу за столом, прижимая трубку к уху. Нора услышала тяжелые шаги на лестнице, грохот ботинок – люди. Ассистентка сжалась от страха, а Нора бросилась к двери – и в это время в комнату ворвался Фет.

Нора потеряла дар речи. Из оружия при нем был меч (не считая по-охотничьи свирепого выражения лица). Нора расплылась в благодарной улыбке.

Крысолов посмотрел на девушку, потом на помощницу в углу и развернулся, собираясь уходить. Он уже ступил за порог, как вдруг распрямился и оглянулся.

– Нора? – спросил он.

Голый череп. Комбинезон. Он не сразу ее узнал.

– Ви, – прошептала она.

Фет обхватил ее за плечи, и она обняла его, зарылась лицом в пахучую нестираную одежду. Он на мгновение отпрянул, чтобы разглядеть Нору получше. Его переполняла радость (какая удача – найти ее), и в то же время он пытался понять, что означает обритая голова.

– Это ты, – сказал Василий, притрагиваясь к голому черепу, потом оглядел ее всю. – Ты…

– И ты, – сказала она, и в уголках глаз заблестели слезы.

«Опять не Эф. Не Эф. Ты».

Фет снова обнял подругу. За ним появились другие люди. Гус и еще один мексиканец. Августин замер, увидев, как Фет обнимает обритую лагерницу.

– Доктор Мартинес? – проговорил он через несколько секунд.

– Гус, это я. Неужели это ты?

– A huevo![20] Точно я, – улыбнулся парень.

– Что это за здание? – спросил Фет. – Вроде администрации? Что ты здесь делаешь?

Несколько мгновений Нора не могла вспомнить.

– Барнс, – сказала она наконец. – Из ЦКПЗ. Он возглавляет лагерь. Все лагеря!

– Где он, черт его дери?

– Только что появились четыре громадных вампира и уволокли его. Собственная служба безопасности. Вон туда они побежали.

Фет вышел в пустой коридор:

– Туда?

– Его машина ждет у ворот. – Нора последовала за Василием. – Эф с тобой?

Укол ревности.

– Он на улице. Сдерживает их. Ради тебя бы разыскал этого самого Барнса, но нужно возвращаться к Эфу.

– А мама? – Нора ухватила Фета за рубашку. – Моя мать. Я без нее не уйду.

– Твоя мать? – переспросил крысолов. – Она все еще здесь?

– Думаю, да. – Нора обхватила голову Фета руками. – Не могу поверить, что вы здесь. Из-за меня.

Он готов был расцеловать ее. Готов. Среди этого хаоса, смятения и опасности – готов. Мир вокруг исчез. Перед ним была она, одна она.

– Из-за вас? – мрачно усмехнулся Гус. – Черта с два! Нам просто нравится это мочилово, верно, Фет? Пора возвращаться к моему братишке Бруно.

Нора бросилась в дверь, но вдруг резко остановилась и повернулась к Карли, помощнице Барнса, – та по-прежнему стояла в дальнем углу за столом, держа трубку в руке, безжизненно висевшей вдоль туловища. Нора нагнулась над столом, схватила шоколадный пирог с бумажной тарелочки, откусила большой кусок, а остальное швырнула в стену рядом с головой ассистентки.

Но в этот краткий миг торжества Нора почувствовала лишь жалость к молодой женщине. А пирог оказался совсем не таким вкусным, как ей думалось.

* * *

В открытом дворе Эф рубил и колол, расчищая вокруг себя пространство. Вампир мог выбрасывать жало почти на два метра, а длина руки плюс длина меча приблизительно давали это расстояние. Потому он продолжал сечь и хлестать, не пуская никого ближе.

Но Бруно избрал другую стратегию. Он отражал каждую отдельную угрозу по мере ее возникновения, а поскольку он был свирепым и успешным убийцей, пока что ему это сходило с рук. Но он тоже начинал уставать. Бруно бросился за двумя вампирами, неожиданно возникшими в темноте, и попался на их уловку. Стригои отрезали его от напарника, заполнили пространство между ними. Эф попытался прорубиться к Бруно, но вампиры держались своей тактики: уничтожать людей по отдельности.

Эф попятился к зданию. Серебряный круг превратился в полукруг, его меч, словно горящий факел, не подпускал вампиров. Некоторые опустились на четвереньки и попытались подобраться снизу, ухватить за ноги и свалить на землю, но и тут удалось отбиться – грязь под ногами окрасилась белым. По мере того как тела вампиров громоздились одно на другое, радиус безопасности сжимался.

Слышалось кряхтенье Бруно, потом вскрики. Парень сражался, стоя спиной к высокому лагерному ограждению. Эф видел, как он рассек мечом жало, но слишком поздно – вампир успел пронзить его кожу. Секундный контакт, проникновение, но дело сделано – червь внедрился в организм мексиканца, патоген вампира проник в его кровь. Однако Бруно все еще сражался, и даже с удвоенной энергией. Он бился, зная, что обречен. Десятки червей корчились под кожей его лица и шеи.

Другие стригои, телепатически извещенные об этой победе, без оглядки бросились на Эфа. Несколько вампиров, оставив Бруно, принялись подталкивать наступающих на Эфа, еще больше сузив его зону безопасности. Он почувствовал толчки локтями в бока и с разворота рассек безумные лица, трясущиеся бородки и открытые рты. Жало ударилось о стену рядом с его ухом – звук был такой, будто в бетон попала стрела. Эф отсек отросток, но появились новые. Он старался не ослаблять серебряный вихрь, руки и плечи стонали от боли. Достаточно было одному жалу дотянуться до него – и конец. Эф чувствовал силу вампирской толпы, смыкающейся вокруг него. Вдруг в гуще схватки оказался мистер Квинлан и мгновенно вступил в драку. Ситуация изменилась, но они оба знали, что пытаются сдержать приливную волну. Еще немного – и она сметет Эфа.

Все кончится очень скоро.

В небе сверкнула вспышка. Эф принял ее за ракету или какое-то другое пиротехническое устройство, пущенное вампирами в знак тревоги или чтобы сбить с толку нападающих. Достаточно было отвлечься на одну секунду – и ему конец.

Но свет все усиливался, ширился. Он двигался гораздо выше, чем показалось вначале.

И самое главное, атака вампиров стала захлебываться. Их тела теряли гибкость, когда головы с разверстыми ртами поднимались к темному небу.

Эф не мог поверить в свою удачу. Он изготовил меч, собираясь прорубить коридор в толпе стригоев, на последнем дыхании усеять телами вампиров путь к спасению…

Но даже он не мог противиться искушению запрокинуть голову. Свет был слишком соблазнителен. Он тоже хотел кинуть взгляд на загрязненное небо.

Черную дерюгу окутавшего планету пепла прорезали яркие, словно пламя ацетиленовой горелки, лучи. Лучи пронзали темноту, словно хвостатая комета с ядром из чистого сияния. Обжигающая слеза красно-оранжевого пламени вскрывала ложную ночь.

Это мог быть только спутник (или что-то еще больших размеров), который сорвался с орбиты и возвращается в земную атмосферу, словно огненный шар, пущенный с побежденного Солнца.

Вампиры подались назад. Они не сводили красных глаз с огненной пряди, спотыкались друг о друга, координация их действий необычным образом нарушилась. Это страх, подумал Эф, или что-то похожее. Знак небес воздействовал на их первородное «я», и они не имели иного механизма выразить свой страх – только скулить и неуклюже пятиться.

Даже мистер Квинлан чуть отступил. Его подавили и этот свет, и это зрелище.

Падающий спутник, ярко горящий в небе, пронзил плотную пепельную тучу, и на землю упал мощный столб солнечного света, словно указующий перст Бога, выжигающий все вокруг; снаряд высветил на земле окружность радиусом около пяти километров, в которую попала и часть фермы.

Обожженные вампиры скулили; Фет, Гус и Хоакин встретили их с другой стороны. Они втроем набросились на впавшую в панику толпу, принялись рубить тех, кто был снаружи, и в конечном счете атака породила полномасштабный хаос, вампиры разбегались во все стороны.

На мгновение величественный яркий столб высветил весь лагерь: высокую стену, мрачные здания, слякоть под ногами. Простота, граничащая с уродством, но зловещая в своей заурядности. Это было похоже на подсобные помещения за выставочным залом или на грязную кухню ресторана: некое незатейливое сооружение для настоящей работы.

Эф смотрел на разгоравшуюся светлую прядь в небесах, ее передняя часть полыхала все гуще и ярче и наконец поглотила себя, а бурный огненный след сузился до жгута, а потом исчез.

А следом прорвался такой долгожданный дневной свет, загорелся в небе, словно вспышка была вестником, посланным оповестить о его прибытии. Бледные очертания солнца едва виднелись за пепельной тучей, немногие лучи просачивались сквозь разошедшиеся швы и утончения в пепельном коконе, окутавшем землю. Свет был слабый даже для раннего рассвета на прежней земле, но его хватило. Хватило, чтобы распугать стригоев, которые пустились наутек в желании зарыться на час-другой в землю.

Эф увидел заключенного, следовавшего за Гусом и Фетом, и, несмотря на бритую голову и бесформенный комбинезон, тут же узнал Нору. Его захлестнул поток противоречивых эмоций. Эфу показалось, что со времени их последней встречи прошли годы, а не несколько недель. Но теперь было не до этого – время поджимало.

Мистер Квинлан отошел в тень. Его переносимость ультрафиолетовых лучей была выбрана до предела.

Я вас найду… в Колумбийском… желаю всем удачи.

С этими словами он легко забрался на стену лагеря и через мгновение исчез из виду.

Гус заметил Бруно, держащегося за шею, и направился к нему.

– Qué pasó, vato?[21]

– Это говно во мне сидит, – простонал Бруно. Гангстер поморщился, облизнул сухие губы, сплюнул на землю. Он полулежал в странной расслабленной позе, словно уже чувствовал, как внутри ползают черви. – Мне кранты, братишка.

Остальные замолчали. Потрясенный Гус протянул руку к лицу Бруно, осмотрел его шею, потом обнял так, что чуть кости не затрещали.

– Бруно, – сказал он.

– Дикари долбаные, – ругался Бруно. – Повезло им, сукам.

– Черт побери! – закричал Гус, отстраняясь от товарища.

Он не знал, что делать. Никто не знал. Гус отошел в сторону и испустил звериный вопль.

К Бруно подошел Хоакин со слезами на глазах.

– Это место, – сказал он, втыкая в грязь острие меча, – сущий ад на земле. – Он поднял меч к небесам и проревел: – Я за тебя перебью этих ублюдков, всех до последнего!

Гус вдруг показал на Эфа:

– А на тебе-то вроде ни царапинки. Как же так получилось? Вы должны были держаться вместе. Что случилось с моим парнем?

– Это не его вина, – встал между ними Фет.

– Откуда ты знаешь? – рявкнул Гус, его глаза потемнели от боли. – Ты был со мной!

Гус развернулся и пошел к товарищу.

– Бруно, скажи, он виноват, этот сукин сын? Я убью его прямо здесь. Скажи.

Но Бруно если и слышал Гуса, то не ответил. Он разглядывал свои руки и ноги, словно искал под кожей червей.

– Виноваты вампиры, Гус, – сказал Фет. – Сосредоточься. Помни о главном.

– Я прекрасно все помню, – огрызнулся мексиканец.

Он грозно попер на Фета, но тот стоял неподвижно, понимая, что Гусу нужно выпустить пар.

– Я, на хрен, сосредоточен, как чертов лазерный луч. Я Серебряный Ниндзя. – Гус показал на Эфа. – Я все помню.

Тот хотел было что-то сказать в свою защиту, но прикусил язык, поняв, что Гуса на самом деле вовсе не интересует, как это случилось. Просто молодой гангстер не знал другого способа облегчить боль.

– Что это такое было в небе? – спросил Фет у Эфа.

– Не знаю. Меня тоже прижали, как и Бруно. Я был обречен. И тут в небе появилась эта штука. Что-то упало на землю. Стригои перепугались. Такая удача, даже не верится.

– Это не удача, – сказала Нора. – Это что-то другое.

Эф посмотрел на девушку, смущенный ее обритой головой:

– Например?

– Можешь отрицать это, – ответила Нора. – А может, просто не хочешь знать. Может, тебе даже все равно. Но такие вещи не случаются ни с того ни с сего, Эфраим. Это случилось с тобой. С нами. – Она посмотрела на Фета и добавила: – Со всеми нами.

Эф был сбит с толку. Неужели из-за них что-то могло гореть в атмосфере?

– Нужно вытаскивать тебя отсюда, – сказал он. – И Бруно. Пока еще что-нибудь не случилось.

– Ну уж нет, – прорычал Гус. – Я тут камня на камне не оставлю. Я найду ту суку, которая сделала это с моим парнем.

– Нет. – Нора, самая маленькая из них, вышла вперед. – Сначала найдем мою мать.

– Нора, неужели ты думаешь, что она все еще здесь? – поразился Эф.

– Она все еще жива. Знал бы ты, кто мне это поведал.

Нора рассказала про Эверетта Барнса. Эф поначалу никак не мог ей поверить, не понимал, зачем она так жестоко шутит. Потом его словно громом поразило.

– Ты говоришь, Эверетт Барнс возглавляет кровезаборный лагерь?

– Он возглавляет все лагеря, – кивнула Нора.

Эф еще несколько секунд никак не мог принять этот факт, но потом смирился. Худшим в этой новости была ее абсолютная логичность.

– Ну и сукин сын!

– Она здесь, – настаивала Нора. – Он сам мне сказал. И кажется, я знаю где.

– Хорошо, – сдался Эф; он исчерпал аргументы и теперь не знал, можно ли заострять этот деликатный вопрос. – Но ты ведь помнишь, что Барнс собирался сделать с нами.

– Это не имеет значения.

Эф не хотел тратить попусту время и оставаться в этой ловушке дольше необходимого.

– Ты не думаешь, что Барнс сказал бы тебе что угодно, лишь бы…

– Мы должны ее найти, – отрезала Нора, отворачиваясь от него.

– Сейчас светлое время, – поддержал девушку Фет. – Пока пепельная туча не закрыла солнце, будем искать.

Эф посмотрел на массивную фигуру крысолова, потом снова на Нору. Они оба приняли решение. Большинство голосов оставалось за ними.

– Хорошо, – согласился Эф. – Давайте по-быстрому.

* * *

Теперь, когда одеяло, окутавшее землю, пропускало немного света (словно переключатель медленно перевели с минимального уровня на одно крохотное деление), лагерь явился перед ними грязной военной заставой и тюрьмой. Высокая ограда по периметру была опутана колючей проволокой. Большинство почерневших от грязных дождей зданий построили на скорую руку. Примечательным исключением являлось административное здание, на боковой стороне которого красовался логотип корпорации «Стоунхарт»: черный шар, рассеченный горизонтально лучом серо-голубого цвета и напоминающий прикрытый глаз.

Нора быстро провела их по дорожке под полотнищем вглубь лагеря. Они миновали внутренние ворота, разные здания.

– Родильная зона, – пояснила девушка, показывая на высокие ворота. – Они изолируют беременных женщин – вампиры к ним не допускаются.

– Может, из суеверий?

– Скорее похоже на карантин, – сказала Нора. – Что произойдет с плодом, если мать обратят до родов?

– Не знаю, – дернул плечами Фет. – Никогда об этом не думал.

– А они думали, – заметила Нора. – И похоже, предприняли все меры, чтобы этого не случилось.

Они прошли в ворота внутреннего ограждения. Эф постоянно оглядывался.

– Где же люди? – спросил он.

– Беременные живут в автоприцепах. А те, у кого забирают кровь, – в бараках на западе. Это что-то вроде концентрационного лагеря. Предполагаю, они собираются запустить мою мать в производство вон в той зоне.

Нора показала на два темных сооружения за родильным участком. Они поспешили ко входу в большое здание складского типа. Будки охраны при входе пустовали.

– Это оно? – спросил Фет.

Нора оглянулась, пытаясь сориентироваться:

– Я видела карту… Не уверена. Не этого я ожидала…

Фет проверил будки. Внутри обнаружился ряд маленьких мониторов, все они были черны. Ни выключателей, ни стульев он не нашел.

– Этот дом охраняют вампиры, – сказал Фет. – Их задача либо не выпускать, либо не впускать сюда людей.

Входная дверь была открыта. В первом внутреннем помещении (вероятно, административно-служебном или зоне приема поступающих) громоздились лопаты, тяпки, тележки с катушками шлангов, мотыгами, тачками. Пол покрывал слой грязи.

Изнутри доносились хрипы и визг. Эфа пробрала дрожь, когда он подумал, что это человеческие голоса. Но нет.

– Животные, – сказала Нора, направляясь к двери.

Громадное складское здание гудело. Высотой в три этажа и размером в два футбольных или регбийных поля оно, по существу, представляло собой фермерское хозяйство под крышей; окинуть его взглядом было невозможно. С балок высоко наверху свисали мощные лампы. Над обширным огородным участком и участком, отведенным под фруктовый сад, висели свои осветительные приборы. В теплицах было очень жарко, но жара смягчалась искусственным ветерком, создаваемым большими вентиляторами.

Свиньи сбились в загородке на участке под открытым небом. Напротив расположился курятник, огороженный высокой сеткой, а рядом с ним – коровник и овчарня. В искусственном ветерке чувствовался густой запах навоза.

Эфу поначалу пришлось зажмурить глаза, так ярко горели лампы, исключавшие какие-либо тени внизу. Они двинулись по дорожке вдоль перфорированной ирригационной трубы, поднятой на опоры полуметровой высоты.

– Продовольственная фабрика, – произнес Фет, ткнув пальцем в камеры на зданиях. – Здесь работают люди, а приглядывают за ними вампиры. – Он прищурился, глядя на огни. – Может, рядом с обычными лампами там есть и ультрафиолетовые, некое подобие солнечных лучей.

– Людям тоже нужен свет, – сказала Нора.

– Вампиры внутрь входить не могут. Значит, люди остаются здесь одни – они заботятся о животных и собирают урожай.

– Сомневаюсь, что людей здесь оставляют одних, – включился Эф.

Гус, привлекая их внимание, шикнул, а потом сказал:

– Смотрите на стропила.

Эф поднял голову, развернулся на триста шестьдесят градусов и наконец увидел фигуру, которая двигалась по мосткам, расположенным вдоль стены на двух третях ее высоты.

Это был человек в длинной серой куртке и широкополой шляпе. Шел он быстро – насколько мог на узких мостках с перилами.

– «Стоунхарт», – сказал Фет. – Лига попутчиков Элдрича Палмера. После смерти Палмера лига принесла клятву верности Владыке, когда тот установил контроль над громадной промышленной инфраструктурой корпорации Палмера. Они стали сторонниками стригоев и (в рамках новой экономики, где единственным заработком могли быть еда и крыша над головой) выгодоприобретателями.

– Эй!

Человек никак не отреагировал, только опустил голову и прибавил шагу.

Эф повел взглядом вдоль мостков до угла: на широкой треугольной платформе (представлявшей собой наблюдательный и снайперский пост) виднелся длинный ствол станкового пулемета, направленный в потолок в ожидании стрелка.

– Уходим! – крикнул Фет, и все бросились врассыпную.

Гус и Бруно побежали к выходу, Фет ухватил и потащил Нору за угол курятника, Эф поспешил к овчарне, а Хоакин – к огороду.

Эф, пригнувшись, несся вдоль ограждения – неожиданности такого рода и страшили его больше всего. Он давно решил для себя, что не погибнет от руки человека. Здесь, на этой безмятежной, хорошо освещенной ферме, они были прекрасными мишенями, но Эф не собирался сдаваться.

Взволнованные овцы блеяли слишком громко, и Эф не слышал ничего, кроме них. Он кинул взгляд назад и увидел, что Гус и Бруно бегут к приставной лестнице. Стоунхартовец добрался до поста и теперь направлял ствол пулемета вниз. Для начала он дал очередь в сторону Гуса, пули взрыхлили землю за ним, но Гус и Бруно уже были вне сектора обстрела, они поднимались по левой стене, но лестница находилась не точно под постом, так что стрелок мог зарядить еще раз, прежде чем они доберутся до мостков.

Эф отбросил проволочные петли, запирающие загон, распахнул ворота, и блеющее стадо высыпало на площадку. Он нашел подвешенную на петлях секцию в ограждении и перегнулся через нее, сдвинул наружную защелку, потом ухватился за забор и вовремя подтянул ноги, чтобы не попасть под копыта, когда секция открылась, выпуская обезумевших овец.

Он услышал выстрелы, но не стал оборачиваться – побежал к коровнику, толкнул вверх подъемную дверь и выпустил животных. Это были не упитанные представители голштинской породы, а тощие существа с обвислой шкурой, бельмами на глазах и голодные. Они бросились кто куда, часть поскакала в сад, где заметалась между хилых яблонь.

Эф обошел молочный цех, поглядывая, где остальные. Вдали справа он увидел Хоакина за одной из огородных ламп. В руках он держал лопату, с помощью которой навел мощную лампу на стрелка в углу. Гениальная идея сработала идеально – отвлекла стоунхартовца, что позволило Гусу и Бруно успешно преодолеть опасный участок лестницы… Хоакин бросился в укрытие, а стоунхартовец пальнул в лампу, которая рассыпалась дождем искр.

Фет побежал, затем, укрывшись за коровой, метнулся к лестнице на ближайшей стене справа от стрелка. Эф выглянул из-за угла молочного цеха, прикидывая, не ринуться ли и ему к стене, но тут пули подняли клубы пыли под ногами. Он отпрыгнул – и вовремя: пули прошили угловую доску в том месте, где только что была его голова.

* * *

Приставная лестница содрогалась под весом Фета, который ступенька за ступенькой поднимался к мосткам. Стоунхартовец стоял к нему спиной, пытаясь достать огнем Гуса и Бруно, но они были низко на галерее, и пули лишь цокали по металлическим ступенькам. Кто-то внизу направил еще одну лампу на стоунхартовца, и Василий увидел искаженное гримасой лицо стрелка, словно тот чувствовал, что его ждет поражение. Кто эти люди? Кто по доброй воле исполняет приказы вампиров?

«Недостойно человека», – подумал Фет.

И эта мысль помогла ему преодолеть последние ступеньки. Стоунхартовец все еще не знал об опасности с этой стороны, но мог повернуться в любую минуту. При мысли о направленном на него стволе пулемета Фет заторопился, на ходу вытаскивая меч из рюкзака.

«Суки бесчеловечные».

Стоунхартовец услышал грохот ботинок и развернулся, глаза его были широко распахнуты, пулемет все строчил, хотя он даже не успел его повернуть. Но он опоздал: Фет был слишком близко. Крысолов вонзил меч в живот стрелка и тут же вытащил его.

Человек недоуменно посмотрел на Фета и рухнул на колени. Казалось, он был потрясен тем, что кто-то попрал новый вампирский порядок, в той же мере, в какой Фета поражало предательство, совершенное этим типом по отношению к роду людскому. Оскорбленное лицо пулеметчика обезобразила судорога, и на дымящийся ствол пулемета хлынула рвотная масса с желчью и кровью.

Человеческая агония так не походила на вампирскую. Убивать таких же, как он, людей для Фета было в новинку. Серебряный меч прекрасно справлялся с вампирами, но был малоэффективен против человека. С другого мостка прибежал Бруно и, прежде чем Фет успел среагировать, ухватил стрелка и перебросил через невысокое ограждение вниз. Стоунхартовец перекувырнулся в воздухе, оставляя за собой кровавый след, и приземлился на голову.

Гус ухватил приклад горячего оружия, развернул его, оглядел искусственную ферму, потом поднял ствол, прицелился в мощные светильники, похожие на кулинарные лампы.

Фет услышал крик и узнал голос Норы. Он нашел ее взглядом внизу: девушка, стоя среди несущихся овец, показывала на пулемет.

Крысолов ухватил Гуса за руки чуть ниже плеч. Не обездвиживая его, а привлекая внимание.

– Не делай этого, – сказал он, имея в виду лампы. – Эта еда – для людей.

Гус поморщился. Ему хотелось разнести все к чертям. Он опустил ствол и продырявил очередью дальнюю стену. На пол площадки посыпались гильзы.

* * *

Нора первой вышла из дверей фермы. Она чувствовала, что остальные мысленно торопят ее – бледный свет потихоньку меркнул. С каждым шагом отчаяние росло. Наконец она пустилась бегом.

Следующее здание было обнесено оградой, на которую накинули плотную черную материю. Она видела здание за оградой, сооружение более старое, чем предыдущее, похожее на прежние цеха для переработки продуктов и не такое огромное, как ферма. Безликое промышленное строение словно кричало о своем назначении: «бойня».

– Это оно? – спросил Фет.

За зданием показался поворот наружной лагерной ограды.

– Если только… если только они не изменили что-то относительно карты.

Она цеплялась за надежду. Перед ними явно было не заведение для «активного отдыха», да и атмосфера здесь царила вовсе не гостеприимная.

– Позволь, я пойду первым, – остановил девушку Фет. – А ты подожди здесь.

Она проводила его взглядом, остальные сомкнулись вокруг нее, точно сомнения, обступившие разум.

– Нет, – крикнула она вдруг и бросилась следом.

Дыхание перехватывало, слова прозвучали тихо:

– Я тоже пойду.

Фет откатил ворота ровно настолько, чтобы можно было пройти. Остальные последовали за ними к незапертой боковой двери, в стороне от главного входа.

Внутри гудели какие-то механизмы. В воздухе висел тяжелый запах, определить который сразу было затруднительно.

Металлический запах старых монет, зажатых в потной ладони. Запах человеческой крови.

Нора еще больше помрачнела. Она, даже не дойдя до первого бокса, знала, что увидит дальше.

Боксы были ничуть не больше, чем туалетные кабинки для инвалидов, в них стояли кресла-каталки с высокими спинками, к которым тянулись витки пластиковых трубок, отходящих от длинных трубопроводов наверху. Эти трубки, в настоящий момент промытые, отводили человеческую кровь в большие сосуды, подвешенные к балкам. Боксы пустовали.

Они прошли дальше в холодильную камеру, где продукт страшного конвейера собирался, фасовался и складировался. Предельный срок хранения продуктов крови составлял сорок два дня, но кровь в чистом виде, как ее использовали вампиры, возможно, имела еще меньший срок хранения.

Нора представила, как сюда приводят стариков, сажают в кресла-каталки, отсасывают через трубки кровь из шеи. Она представила, как закатываются их глаза, подумала, что, возможно, Владыка управляет их старыми немощными мозгами, заставляя приходить на заклание по доброй воле.

Тревога все возрастала, и Нора поспешила дальше. Она уже знала правду, но была не в силах ее принять. Она звала мать, и ответная тишина ужасала, слышалось только звенящее отчаянием эхо ее собственного голоса.

Они вошли в широкую комнату, стены здесь на три четверти высоты были отделаны плиткой, а в заляпанном красными пятнами полу виднелись сточные отверстия. Бойня. Сморщенные тела висели на крюках, содранная кожа, словно шкурки пушных животных, грудой лежала на полу.

Нора ощутила сильный рвотный позыв, но желудок был пуст. Она схватила Фета за руку, и он подхватил ее.

Барнс, подумала она. Мясник в адмиральской форме и лжец.

– Я его убью, – прошептала Нора.

Рядом с Фетом появился Эф:

– Нам пора.

Нора стояла, опустив голову на грудь, но почувствовала, что Василий кивнул.

– Они пришлют вертолеты. Полицию со стрелковым оружием, – настаивал Эф.

Фет обнял Нору и повел к двери. Она больше ничего не хотела здесь видеть. У нее осталось одно желание – покинуть этот лагерь навсегда.

Гаснущее небо светилось желтушным отблеском. Гус забрался в кабину экскаватора, припаркованного по другую сторону грунтовки около ограды. Он повозился с рычагами управления, и вскоре взревел двигатель.

Нора почувствовала вдруг, как напрягся Фет, и подняла голову. С десяток похожих на призраков людей в комбинезонах стояли поблизости – они покинули бараки в нарушение режима. Их явно привели сюда выстрелы и любопытство, с чем связана тревога. А может быть, они вытащили короткие спички.

Гус вышел из экскаватора и принялся кричать на них, обвиняя в трусости и бездействии. Однако Нора попросила его замолчать.

– Они не трусы, – сказала она. – Они плохо едят, у них низкое кровяное давление… Нужно помочь им, чтобы они спасли себя сами.

Фет отпустил Нору, забрался в кабину экскаватора, потрогал рычаги.

– Гус, – окликнул Бруно. – Я остаюсь здесь.

– Что?

– Я остаюсь, чтобы расхерачить этот долбаный лагерь. Пусть нюхнут немного мести. Я им докажу, что они ужалили не того сукина сына.

Гус понял. Ему сразу же все стало ясно.

– Ты чертовски крутой герой, hombre.

– Самый крутой. Круче тебя.

Гус улыбнулся, его распирало от гордости за друга. Они пожали руки, потом крепко по-братски обнялись. То же сделал с Бруно и Хоакин.

– Мы тебя никогда не забудем, старина, – сказал Хоакин.

Бруно напустил на лицо суровое выражение, чтобы скрыть нежность, переполнявшую его. Он посмотрел на здание кровезабора:

– Эти суки тоже меня не забудут. Я гарантирую.

Фет развернул экскаватор и повел его на высокое внешнее ограждение. Широкие тракторные гусеницы повалили его, смяли.

Донесся вой полицейских сирен. Множества сирен. Звук нарастал.

Бруно подошел к Норе.

– Леди, – сказал он, – я спалю это место. За вас и за себя. Я хочу, чтобы вы это знали.

Безутешная Нора кивнула.

– А теперь уходите, – велел Бруно и пошел назад на бойню с мечом в руке. – Все вы! – закричал он на людей в комбинезонах. – Мне дорога каждая минута.

Эф предложил Норе руку, но Фет уже вернулся, и девушка, держась за крысолова, прошла мимо Эфа. Секунду спустя тот двинулся следом по смятой проволоке.

* * *

Бруно страдал от боли. Он чувствовал, как черви шевелятся внутри. Враг был в его кровеносной системе, распространялся по его органам и корчился в его мозгу.

Парень действовал быстро: перенес ультрафиолетовые лампы из огорода на кровезаборную фабрику и поставил их за дверями, чтобы задержать вампиров. Он крушил кровезаборную аппаратуру так, словно кромсал собственные зараженные артерии. Он изрезал и разрубил емкости с расфасованной кровью, отчего пол и его одежда окрасились в алый цвет. Кровь была повсюду, пропитывала ткань, но Бруно остановился только тогда, когда уничтожил все контейнеры. Потом он принялся рушить оборудование – вакуумные насосы, помпы.

Вампиров, попытавшихся войти, обжег ультрафиолет. Бруно разрубил человеческие тела и кожу, но не знал, что делать с ними дальше. Он пожалел, что при нем нет бензина и зажигалки. Парень включил аппаратуру, а потом принялся сечь провода в надежде на короткое замыкание.

Первый ворвавшийся в помещение полицейский увидел Бруно: забрызганный кровью, с безумными глазами, тот крошил все, что попадалось на пути. Они без предупреждения открыли огонь. Две пули разбили его ключицу и раздробили левое плечо.

Он услышал, что в помещение вбегают люди, и начал подниматься по лестнице вдоль складских стеллажей. Он забрался на самый верх и повис на одной руке над прибывающими копами и вампирами, которых привели в исступление как учиненный разгром, так и кровь, капающая с него на пол. Вампиры поднимались по лестнице, тянулись к нему, а Бруно выгнул шею над голодными существами, приставил меч к горлу и – да пошли вы! – выпустил из себя остаток человеческой крови, последней в этом здании.

Нью-Джерси

Владыка лежал в заполненном перегноем гробу (давным-давно его смастерил неверный Авраам Сетракян) в грузовой части фургона с тонированными стеклами. Фургон ехал в колонне из четырех машин из Нью-Джерси назад на Манхэттен.

Множество глаз Владыки видели в темном небе яркий след горящего космического корабля, разорвавшего ночь, точно указующий перст Господа. А потом – столп света и, совсем некстати, хотя и ожидаемо, возвращение Рожденного…

Яркое небесное свечение точно совпадало по времени с моментом истины для Эфраима Гудвезера. Огненный столб спас ему жизнь. Владыка знал, что совпадений не бывает, только предзнаменования.

Какой в этом смысл? Что предвещало это событие? Что такое было в Гудвезере? Почему природа пришла ему на помощь?

Вызов. Неоспоримый и прямой вызов. Вампир приветствовал такие вещи, потому что победа тем весомее, чем сильнее враг.

Тот факт, что эта искусственная комета прожгла небеса именно над штатом Нью-Йорк, подтверждал интуитивную догадку: место его происхождения, все еще неизвестное, расположено где-то в этом географическом районе.

Эта уверенность не давала Владыке покоя. В каком-то смысле она перекликалась с историей про комету, которая обозначила место рождения другого бога, ходившего по этой земле две тысячи лет назад.

Скоро должна опуститься ночь, и вампиры пробудятся. Их король обращался к ним, готовил их к битве, мобилизовывал их своей волей.

Всех до последнего.

Иаков и ангел

Часовня Святого Павла, Колумбийский университет

Снова полил кислотный дождь, обильный и неизбывный, он пятнал собою все, загрязнял город.

С вершины купола часовни Святого Павла мистер Квинлан наблюдал за столбом дневного света, который теперь истончался; из темных туч ударила молния. Донесся вой сирен. Полицейские машины неслись к лагерю. Скоро там будут полицейские – не вампиры. Он надеялся, что Фет и остальные успеют покинуть ферму.

Квинлан нашел маленькую служебную нишу у основания купола. Туда он взял с собой книгу «Люмен». Рожденный забрался поглубже в нишу, где нашел укрытие от дождя и затеплившегося дня. Место это под гранитной крышей было тесное, и мистер Квинлан занял чуть ли не все пространство. Он сделал несколько записей в блокноте, прокомментировал некоторые ключевые моменты. Здесь, в безопасном и сухом месте, он осторожно раскрыл книгу.

И продолжил чтение.

Третья интерлюдия

«Окцидо люмен»: Садум и Амурах

Когда огненным и серным дождем города были уничтожены, ангел смерти пропел голосом Бога. И явился лик Господень, и свет его в мгновение ока сжег все.

Но исключительная жестокость этого деяния не тронула Озриэля – теперь не тронула. Он жаждал смерти еще большего количества душ. Стремился нарушить установленный порядок и преуспел в этом.

Когда семья Лота бежала из города, его жена оглянулась и посмотрела на лик Господень, который постоянно менялся, излучая свет невероятной яркости. Он сиял ярче солнца, он выжег все вокруг женщины, а ее самое превратил в столб белого кристаллического пепла.

Взрыв расплавил песок долины в радиусе восьми километров в чистое стекло. И по нему шли архангелы, выполнившие задание, – им было приказано вернуться на небо. Время пребывания в человеческом облике на земле подходило к концу.

Озриэль чувствовал теплую гладь под ногами, лучи солнца на лице и ощущал губительное желание, растущее в душе. Под каким-то нелепейшим предлогом он завлек Михаила на скалистый утес, оставив Гавриила внизу, и уговорил его раскинуть серебряные крылья и почувствовать на них солнечное тепло. Возбудившись, Озриэль уже не мог управлять собой, он с бешеной силой набросился на своего брата, разорвал горло архангела и принялся пить его светящуюся серебристую кровь.

То, что он испытал, невозможно передать словами. Божественное извращение. Отправившийся на поиски Гавриил увидел Озриэля в агонии мучительного наслаждения со сверкающими крыльями, раскинутыми во всю длину. В ужасе и отвращении смотрел на него Гавриил. Господь потребовал их немедленного возвращения, но Озриэль, все еще пребывавший в тисках безумной похоти, отказался и попытался отвратить Гавриила от Господа.

Давай станем Им на земле. Станем богами и будем ходить среди людей, а они – поклоняться нам. Разве ты не ощутил вкус могущества? Разве оно не влечет тебя?

Но Гавриил был тверд, он вызвал Рафаила, и тот явился в человеческом облике на стреле света. Этот луч парализовал Озриэля, приковал к земле, которую он так возлюбил. Его обездвижили между двух рек. Тех самых рек, что питали каналы Садума. Месть Господа была быстрой: Он приказал архангелам разорвать брата на куски и разбросать конечности по всеми материальному миру.

Озриэля разодрали на куски – на семь частей, руки, ноги и крылья забросили в отдаленные уголки земли. Остались только его голова и горло. Разум и рот Озриэля были наиболее оскорбительны для Господа, а потому седьмая его часть была заброшена далеко в океан и погружена на большую глубину. Захоронена в темнейшем иле и чернейшем песке на дне. Чтобы никто никогда не мог тронуть эти останки. Чтобы никто не мог поднять их. Там они должны были оставаться до дня Страшного суда в конце времен, когда все живое на земле предстанет перед Творцом.

Но по прошествии веков струйки крови просочились из этих тайных мест и породили новые сущности. Патриархов. Серебро, ближайшее по составу вещество к крови, которую они пили, навсегда стало губительным для них. Солнце, ближайшая субстанция к лику Господню на земле, теперь неизменно очищало и сжигало их, а по своей природе они были обречены бояться воды и лишены возможности самостоятельно пересекать водные преграды.

Они были обречены на прозябание без любви и размножались лишь ценой другой жизни. На неспособность породить новую жизнь. И на вымирание от голода, если их собственная кровь выйдет из-под контроля.

Колумбийский университет

Мистер Квинлан разглядывал знаки, изучал координаты мест погребения.

Все места зарождения.

Он на скорую руку записал их. Они точно соответствовали точкам, в которых побывал Рожденный, собирая прах Патриархов. Над большинством из них были построены атомные станции, взорванные впоследствии диверсантами «Стоунхарт груп». Владыка, конечно, очень тщательно подготовил переворот.

Но седьмое место, самое важное из всех, отображалось на странице темным пятном. Некая отрицательная форма в северо-восточной части Атлантического океана. А рядом два слова на латыни. Osbcura. Aeterna. Тьма. Вечная.

Еще одна необычная фигура виднелась на водяном знаке.

Падающая звезда.

* * *

Владыка отправил вертолеты. Люди видели их из окон машин, медленно едущих на юг, назад к Манхэттену. Они пересекли реку Гарлем с Марбл-Хилл, держась подальше от парков. Автомобили они бросили близ Мемориала генерала Гранта, а потом под непрекращающимся дождем прошли по улице, как обычные граждане, и проскользнули в заброшенный кампус Колумбийского университета.

Все, кроме Гуса, спустились вниз отдохнуть, а мексиканец пересек Лоу-плаза в направлении к Бьюэл-холлу и там на служебном лифте поднялся на крышу.

Его «джерсийский экспресс» вернулся и теперь сидел под сливным желобом, что смастерил Гус.

– Ты хороший мальчик, Гарри, – похвалил голубя Гус, разворачивая послание, написанное красной ручкой на клочке бумаги.

Гус тут же узнал почерк Крима, который пользовался исключительно прописными буквами, а также перенял привычку своего прежнего соперника перечеркивать букву О, словно знак нуля.

ПРИВЕТ, МЕКС.

ПЛØХИ ДЕЛА – ВЕЧНЫЙ ГØЛØД. МØЖЕТ, ЗАЖАРЮ ПТИЧКУ, КØГДА ВЕРНЕТСЯ.

ПИСЬМØ ТВØЕ ПРØ ДЕТØНАТØР ПØЛУЧИЛ. ЕСТЬ МЫСЛИШКИ. СØØБЩИ, ГДЕ ТЫ, И ПРИГØТØВЬ ПØЖРАТЬ. КРИМ ЕДЕТ В ГØРØД. ДØ ВСТРЕЧИ.

Гус проглотил записку и отыскал плотницкий карандаш, который лежал у него вместе с голубиным кормом и клочками бумаги. Он написал ответ Криму, указав адрес на углу кампуса. Крим ему не нравился, он не доверял ему, но этот здоровенный тип заправлял на черном рынке Нью-Джерси, и не исключено, всего лишь не исключено, что он в силах был помочь.

* * *

Нора была измучена, но прилечь и забыться не могла. Ее накрывали долгие приступы рыданий. Девушку трясло, она выла, все ее мышцы ломило от истерики.

А когда слезы кончились, она принялась водить ладонями по бритой голове, кожу на черепе пощипывало. Нора думала, что в некотором роде ее прежняя жизнь, ее прежнее «я» (то, что родилось в ту ночь при виде плачущей матери на кухне, появившееся на свет из потока слез) теперь исчезло. Родилось под слезы и умерло в слезах.

Она испытывала страх, пустоту, одиночество… но в то же время чувствовала себя обновленной. Кошмар их нынешнего существования бледнел в сравнении с тем, что происходило в лагере.

Фет не отходил от нее, внимательно слушал. Хоакин сидел у двери, прислонившись к стене, давал отдых поврежденному колену. Эф стоял у дальней стены, опираясь о нее спиной и скрестив руки на груди. Из обрывочных слов Норы он пытался составить общее представление о том, что она пережила.

Нора полагала, что Эф догадывается о чувствах, которые она питала к Фету, – это было ясно и по позе Эфа, и по месту, которое он для себя выбрал. Никто пока об этом не говорил, но истина висела в комнате, как грозовое облако.

Под гнетом энергии их взаимно дополняющих друг друга эмоций Нора говорила быстро. Перед ее мысленным взором все еще стояла картинка из родильной зоны, тревожила даже в большей мере, чем смерть матери.

– Они там скрещивают женщин с мужчинами, пытаются получить потомство с третьей группой крови и положительным резус-фактором. Они предоставляют им еду и удобства. И женщин… кажется, это устраивает. Не знаю, почему мне не дает покоя именно это. Может, я к ним несправедлива. Может, инстинкт самосохранения не такое уж благородное явление, каким мы его себе представляем. Может, он гораздо сложнее. Иногда выживание подразумевает компромисс. Большой компромисс. Бунтовать против собственной природы довольно трудно. Но когда ты вынашиваешь в чреве новую жизнь… или у тебя есть маленький ребенок… – Она посмотрела на Эфа. – Теперь я лучше понимаю тебя, вот о чем я хочу сказать. Я знаю, как ты мучаешься.

Эф кивнул, принимая ее извинение.

– Но при этом, – сказала Нора, – мне остается только жалеть, что ты не пришел в Управление главного судмедэксперта вовремя. Если бы не это, моя мать все еще была бы жива.

– Я опоздал, – кивнул Эф. – Признаю. Я задержался…

– В доме твоей бывшей жены. Не отпирайся.

– Я и не собирался.

– Но?

– Но нашли тебя не по моей вине.

Нора удивленно посмотрела на него:

– С чего ты решил?

– Да, я должен был прийти. И приди я вовремя, все было бы иначе. Но не я вывел на тебя стригоев.

– Да? И кто же?

– Ты сама.

– Я?..

Нора не верила своим ушам.

– Ты пользовалась компьютером. Выходила в Интернет, чтобы переписываться с Фетом.

Ну вот. Слово вылетело. Нора напряглась, чувство вины переполнило ее, но она тут же его отринула:

– Так ли?

Фет поднялся, чтобы защитить ее, выпрямился во весь немалый рост.

– Не смей с ней так говорить.

– Не смей?.. Я многие месяцы приходил в это здание, и никаких проблем не возникало. Они мониторят Сеть. Ты прекрасно знаешь.

– Значит, я сама виновата. – Нора сунула руку под руку Фета. – И получила по заслугам, по твоему мнению.

Крысолов вздрогнул, ощутив прикосновение. И когда ее хрупкие пальцы обхватили его, толстые и мощные, он почувствовал, что вот-вот заплачет. Этот жест (незначительный при любых других обстоятельствах) не укрылся от внимания Эфа – это было недвусмысленное публичное заявление о разрыве отношений между ним и Норой.

– Чепуха, – ответил Эф. – Я не это имел в виду.

– Но подразумевал ты именно это.

– Я подразумевал…

– Знаешь, Эф, это вполне отвечает твоему характеру…

Фет сжал руку подруги, призывая ее замолчать, но Нора не захотела услышать его.

– Ты всегда видишь все с опозданием. И, говоря «видишь», я имею в виду «начинаешь понимать». Только после разрыва с Келли ты наконец-то понял, как сильно ее любишь. Ты понял, как важно быть заботливым отцом… после того как перестал жить с Заком. Так? А теперь… я думаю, ты начинаешь понимать, как сильно я была тебе нужна. Потому что наши пути разошлись.

Она сама была потрясена, услышав, что произнесла это вслух, в присутствии других… но слова лились рекой.

– Ты всегда чуть-чуть опаздываешь. Ты полжизни провел в сожалениях. Оплакивал прошлое, вместо того чтобы строить настоящее. Я думаю, худшее, что случилось с тобой, – это твои ранние успехи. Ярлык «юный гений», который приклеился к тебе. Ты полагаешь, что если будешь работать с утра до ночи, то сумеешь вернуть те драгоценности, что потерял, а нужно было просто бережно хранить их с самого начала.

Теперь она говорила взахлеб, чувствуя, как Фет тянет ее назад, но слезы текли из глаз, голос звучал хрипло и был полон боли.

– Если ты и должен был понять что-то с тех пор, как начался этот ужас, так это то, что ничто тебе не гарантировано. Ничто. В особенности другие человеческие создания…

Эф замер в дальнем конце помещения, его словно пригвоздили к полу. Он окаменел так, что Нора даже не знала, дошли ли до него ее слова. Когда стало ясно, что Нора больше ничего не скажет, он отошел от стены и направился к выходу.

* * *

Эф шел по древней системе коридоров в легком оцепенении, не чувствуя под собой пола.

Противоречивые чувства одолевали его.

Во-первых, он хотел напомнить Норе, сколько раз из-за ее матери они были на грани пленения или обращения, каким тяжким бременем висело на них слабоумие миссис Мартинес. И теперь явно не имело значения, что Нора не раз выражала желание, чтобы ее мать сгинула. Нет. Во всем всегда был виноват Эф.

Во-вторых, он поразился, насколько за последнее время Нора сблизилась с Фетом. В любом случае ее пленение и последующее спасение окончательно соединило их. Укрепило их связь. Это был сильный удар, потому что на вызволение Норы он смотрел как на репетицию вызволения Зака, операция в конечном счете лишь обнажила худшие его страхи; теперь он думал, что, даже если удастся освободить Зака, может оказаться, что сын его изменился необратимо. И потерян для Эфа навсегда.

Какая-то его часть чувствовала, что действовать уже слишком поздно. Его депрессивная часть, та, которую он постоянно пытался заглушить. Та часть, которую он травил таблетками.

Эф потянулся к сумке, болтавшейся за спиной, расстегнул молнию на кармашке, предназначенном для ключей и мелочи. Остатки викодина. Он положил таблетку на язык – пусть наберется побольше слюны, тогда он ее проглотит.

Эф представил себе картинку – Владыка во время смотра своей армии в Центральном парке стоит на стене замка Бельведер вместе с Келли и Заком. Зеленоватое видео преследовало, поедало его, пока он шел, почти не отдавая себе отчета в направлении.

Я знала, что ты вернешься.

Голос Келли и эти слова были как укол адреналина прямо в сердце. Эф свернул в знакомый коридор и нашел незапертую дверь – тяжелое дерево с металлической обшивкой, на железных петлях.

В камере сумасшедшего дома в центре расположенной в углу клетки стояла вампирша, которая когда-то была матерью Гуса. Побитый мотоциклетный шлем чуть наклонился, подтверждая, что приход Эфа не остался незамеченным. Руки ее были связаны за спиной.

Он подошел к двери клетки. Расстояние между прутьями составляло по пятнадцать сантиметров. Снизу и сверху дверь запиралась велосипедными замками со стальным плетеным тросом в виниловом рукаве, а посредине висел обычный навесной замок.

Эф ждал голоса Келли. Вампирша стояла неподвижно, ее шлем застыл на месте – возможно, она надеялась на ежедневную порцию крови. Он ждал, что раздастся голос. Потом разочарованно отступил и оглядел камеру.

На задней стене с ржавого гвоздя свисало колечко с единственным серебряным ключом.

Он взял ключ и вернулся к камере. Существо стояло неподвижно. Эф попробовал отпереть верхний замок – и у него получилось. Точно так же отпер он средний и нижние замки. Вампирша никак не реагировала. Эф снял тросики с решеток и медленно потянул на себя.

Дверь со скрежетом вышла из металлического косяка, правда, петли были смазаны. Эф широко распахнул дверь и встал в проеме.

Вампирша застыла на своем месте посреди камеры.

«Ты никогда не попадешь, никогда не попадешь…»

Эф вытащил меч и вошел внутрь. Подойдя поближе и держа опущенный клинок вдоль туловища, он увидел свое нечеткое отражение в затененном щитке.

Молчание существа привлекло его еще ближе к собственному отражению.

Он ждал, ощущая вампирский гул в голове. Но гул слабый.

Тварь читала его мысли.

Ты потерял еще одну. Теперь у тебя нет никого. Никого, кроме меня.

Эф смотрел на свое неясное отражение в щитке.

– Я знаю, кто ты, – произнес он.

И кто я?

– У тебя голос Келли, слова принадлежат Владыке.

Ты пришел ко мне. Пришел слушать.

– Я знаю, зачем я пришел.

Ты пришел снова услышать голос жены. Это такой же наркотик, как и твои таблетки. Тебе это и вправду необходимо. Ты и вправду тоскуешь. Тоскуешь?

Эф не стал спрашивать, откуда это известно Владыке. Он знал только, что должен быть начеку постоянно… даже ментально.

Ты хочешь домой. Вернуться домой.

– Домой? Имеешь в виду, к тебе? К голосу моей бывшей жены, отделенному от ее тела? Никогда.

Настало время слушать. А время упрямиться прошло. Теперь пора распахнуть разум.

Эф не ответил.

Я могу вернуть твоего мальчика. И жену тоже. Ты отпустишь ее на покой. Начнешь все заново вместе с Заком.

Эф задержал дыхание, потом выдохнул, надеясь, что ему удалось замедлить сердцебиение. Владыка знал, как отчаянно тосковал Эф по Заку, как жаждал его освобождения и возвращения, но Эфу было важно ничем не выдать своего отчаяния.

Он не обращен и таким и останется – несовершенным существом, если тебе угодно.

Эф никогда не думал, что сможет произнести эти слова, но он спросил:

– И что же ты хочешь взамен?

Книгу. «Люмен». И твоих друзей. Включая Рожденного.

– Рожденного? Это кто?

Мистер Квинлан – так, кажется, вы его называете.

Эф нахмурился, глядя на свое отражение в шлеме:

– Я не могу этого сделать.

Еще как можешь.

– Я этого не сделаю.

Наверняка сделаешь.

Эф закрыл глаза, попытался сосредоточиться и секунду спустя снова их открыл.

– А если я откажусь?

Я буду действовать по плану. А твоего мальчика немедленно трансформирую.

– Трансформируешь?

Эф задрожал, почувствовал подступающую к горлу тошноту, но попытался подавить эмоции.

– И что же это значит?

Подчинись, пока у тебя есть чем торговать. Отдайся мне взамен сына. Возьми книгу и принеси мне. Я сниму информацию с манускрипта и с твоего мозга. Я узнаю все. Ты даже сможешь вернуть книгу. Никто и не заподозрит.

– И ты отдашь мне Зака?

Я дам ему свободу. Свободу остаться слабым человечишкой. Как его отец.

Эф собрался отступить. Он прекрасно понимал, что нельзя продолжать разговор, открывая возможность чудовищу убедить себя, уговорить пойти на сделку. А Владыка все искал слабое место в его мозгу.

– Твои слова ничего не значат.

Ты прав, ведь у меня нет нравственного кодекса. Ничто не заставит меня выполнить условия сделки. Но ты мог бы хотя бы вспомнить о том, что я чаще держу слово, чем не исполняю его.

Эф смотрел на свое отражение. Он противился словам Владыки, опираясь на собственный нравственный кодекс. И тем не менее… Эф чувствовал искушение. Он бы, не задумываясь, совершил честную сделку – поменял бы свою душу на душу Зака. Мысль о том, что сын стал жертвой чудовища (превратился в вампира или его прислужника), была ему совершенно невыносима. Эф согласился бы на что угодно.

Но цена была куда выше его собственной замаранной души. Она включала и души всех остальных. И в той или иной степени душу всего рода человеческого, поскольку капитуляция Эфа дала бы Владыке полную и вечную власть над планетой.

Мог ли он обменять Зака на целый мир? Мог ли принять правильное решение? Такое, на которое бы не оглядывался с неизбывным раскаянием?

– Даже если бы я и согласился, – сказал Эф своему отражению в шлеме, – есть одна проблема. Я не знаю, где книга.

Ну ты же сам видишь – они прячут ее от тебя. Они тебе не доверяют.

Эф понимал, что Владыка прав.

– Я знаю, что не доверяют. Больше не доверяют.

Потому что, узнай ты, где она, у тебя появились бы гарантии.

– Из нее кое-что переписывали, довольно много. Я мог бы сделать копию.

Да. Очень хорошо. А я тебе предоставлю копию твоего мальчика. Тебя это устроит? Нет, мне требуется оригинал. И никаких подмен. Ты должен узнать у крысолова, где книга.

Эф подавил тревогу, возникшую при мысли о том, что Владыка знает про Фета. Откуда он черпал сведения – из мыслей Эфа? Может быть, он сканирует мозги собеседника?

Нет. Сетракян. Владыка, вероятно, обратил старика, прежде чем тот уничтожил себя. Вампир перехватил все знания Сетракяна. Точно то же теперь он хочет сделать с Эфом – через обладание.

Ты показал себя человеком изобретательным, Гудвезер. Я уверен, ты найдешь «Люмен».

– Я пока ни на что не согласился.

Разве нет? Теперь я могу сказать, что тебе окажут некоторую помощь в этом деле. У тебя будет союзник. Из вашего круга. Физически он не обращен, нет. Он просто сочувствующий. Предатель.

Эф не мог в это поверить.

– Вот теперь я знаю, что ты лжешь.

Лгу? Скажи-ка мне вот что. Какая мне радость лгать?

– Радость в том, чтобы посеять между нами рознь.

Этого уже и так хватает.

Эф задумался над словами Владыки. Что ж, резонно; зачем вампиру врать?

Среди вас есть тот, кто предаст вас всех.

Перебежчик? Неужели еще кого-то переманили? И тут Эф понял, что при такой формулировке он уже считает себя сообщником Владыки.

– Кто это?

Он даст о себе знать, когда придет время.

Если кого-то из них уже перекупили и склонили на сторону Владыки без Эфа, то он теряет свой последний шанс спасти сына.

Эф чувствовал, что колеблется. Необыкновенным усилием воли он пытался прогнать Владыку и одновременно сохранить сомнения.

– Мне… перед тем как принять решение, нужно будет поговорить с Заком. Объяснить мои действия. Оправдать их и узнать, что он жив и здоров, сказать ему…

Нет.

Эф выжидал.

– Что ты хочешь сказать своим «нет»? Ответ должен быть «да». Включи это в наше соглашение.

Это не является частью никакого соглашения.

– Никакого соглашения?.. – Эф увидел недоумение на своем лице. – Ты не понимаешь. Я не могу так просто принять твое предложение. Но совершенно исключено – категорически! – что я пойду на сделку, пока не получу возможность увидеть сына и узнать, что с ним все в порядке.

Ты никак не можешь понять, что у меня нет ни терпения, ни сочувствия к твоим избыточным человеческим эмоциям.

– Нет терпения?.. – Эф навел острие серебряного меча на щиток шлема; его обуяло злобное недоумение. – Ты не забыл, что у меня кое-что есть? Кое-что, отчаянно тебе необходимое?

А ты не забыл, что у меня твой сын?

Эф отпрянул, словно его оттолкнули.

– Я не верю своим ушам. Слушай, все очень просто. Я почти готов сказать «да». И прошу всего о нескольких минутах, черт побери…

Все еще проще. Книга в обмен на твоего сына.

Эф покачал головой:

– Нет. Пять минут…

Ты забыл свое место, ничтожный человечишко. Я не уважаю твои эмоциональные потребности и не собираюсь включать их в наше соглашение. Ты сдашься мне с потрохами, Гудвезер. И будешь еще благодарить меня за то, что я предоставил тебе такую привилегию. И каждый раз, глядя на тебя в течение той вечности, когда я буду господствовать на этой планете, я буду считать твою капитуляцию характерной чертой всей вашей расы цивилизованных животных.

Эф улыбнулся, его перекошенный рот напоминал причудливую рану на лице, настолько он был ошарашен отвратительным бездушием этого существа. Это напомнило ему, с чем он, с чем все они борются в жестоком и суровом новом мире. И еще его поразило, насколько глух Владыка ко всему, что касается людей.

Да что говорить, именно из-за неспособности понять – полной неспособности сочувствовать – Владыка все время недооценивал их. Загнанный в угол человек становится опасен, но именно эту простую истину вампир никак не мог взять в толк.

– Ты хочешь услышать мой ответ? – спросил Эф.

Я уже знаю ответ, Гудвезер. Мне требуется только твоя капитуляция.

– Вот тебе мой ответ!

Эф отступил и ударил передающего вампира, стоящего перед ним. Серебряный клинок вонзился в основание шеи и снес с плеч облаченную в шлем голову. Теперь Эфу не в чем было видеть отражение своего предательского «я».

Крови вытекло всего ничего – белой крови со щелочным запахом, которая впиталась в древний пол. Шлем клацнул о землю и откатился в угол. Прежде чем замереть, он некоторое время покачивался из стороны в сторону.

Эф нанес удар не столько Владыке, сколько своим стыду и отчаянию безвыходной ситуации. Он уничтожил рупор искушения, вместо того чтобы разбить само искушение, понимая, что это чисто символический поступок.

Искушение никуда не делось.

В коридоре послышались шаги, и Эф отпрянул от обезглавленного тела, только теперь осознав, что натворил.

Первым в клетку вошел Фет, за ним последовала Нора. Она остановилась, как громом пораженная:

– Эф! Что ты сделал?..

Пока он был один, его импульсивный поступок казался оправданным. Но теперь, когда вдобавок ко всему из коридора донеслись шаги Гуса, последствия предстали перед ним во всей их чудовищности.

Мексиканец поначалу не увидел Эфа. Он во все глаза смотрел в камеру, где держал свою обращенную мать. Он взревел, бросился мимо Норы и Фета внутрь, увидел обезглавленное тело на полу с руками, все еще связанными за спиной, увидел шлем в углу.

Гус закричал. Он вытащил из рюкзака нож и бросился на Эфа с такой скоростью, что Фет не успел среагировать. В последнее мгновение Эф поднял меч и отразил атаку Гуса, и в этот момент темное пятно заполнило пространство между ними.

Белая рука ухватила Гуса за воротник и оттащила в сторону, вторая толкнула Эфа в грудь – так существо с покрытой головой, продемонстрировав громадную силу, развело их.

Мистер Квинлан, облаченный в куртку с черным капюшоном, излучал вампирский жар.

Гус выругался и замахал ногами, пытаясь освободиться. Его ботинки мельтешили в нескольких сантиметрах над землей. Слезы ярости брызнули из глаз.

– Квинлан, отпусти, я убью эту сволочь!

Успокойся.

Низкий баритон Квинлана вторгся в голову Эфа.

– Отпусти меня!

Парень размахивал ножом, хотя и было понятно, что он блефует. Да, Гус был вне себя от ярости, но ему хватало рассудительности с уважением относиться к мистеру Квинлану.

Твоя мать уничтожена. Ей уже ничем не поможешь. И это к лучшему. Она давно уже прекратила свое существование, а то, что осталось… только вредило тебе.

– Но это мой выбор!.. Что бы я ни делал – это мой выбор!

Вы уладите все разногласия между собой так, как сочтете нужным. Но позднее. После генерального сражения.

Квинлан посмотрел на Гуса своими пронзительными глазами, жарко горевшими в тени полотняного капюшона. Они были огненно-красными, такого насыщенного оттенка Гус в жизни не видел ни у одного естественного объекта, даже у самой свежей человеческой крови. Этот цвет был краснее самых красных осенних листьев, ярче и насыщеннее любого оперения.

И в то же время, хотя Квинлан одной рукой поднимал Гуса над полом, эти глаза пребывали в состоянии покоя. Гусу не хотелось бы, чтобы они смотрели на него с гневом. И он, по крайней мере на этот момент, отложил сведение счетов с Эфом.

Мы можем свалить Владыку. Но у нас мало времени. И мы должны сделать это… все вместе.

Гус указал на Эфа:

– От этого наркомана только вред. Из-за него поймали доктора Мартинес. Из-за него убили одного из моих людей, и вообще он настоящая проказа… хуже – он проклятие. Этот говнюк приведет нас к катастрофе. У Владыки его сын, он его усыновил и водит на поводке, как какую-нибудь долбаную собачонку.

Теперь Эф набросился на Гуса, но рука мистера Квинлана тут же уперлась в его грудь, точно стальная балка.

– Расскажи нам, – не сдавался Гус. – Расскажи, что этот сучий потрох нашептывал тебе только что. У тебя с Владыкой был задушевный разговор? Я думаю, мы все имеем право знать, о чем вы тут беседовали.

Рука Квинлана на вздымающейся груди Эфа то поднималась, то опускалась. Эф смотрел на Гуса, чувствуя на себе взгляды Фета и Норы.

– Ну? – крикнул Гус. – Мы слушаем.

– Это была Келли, – ответил Эф. – Ее голос. Она упрекала меня.

Гус ухмыльнулся и плюнул в лицо Эфу:

– Безвольный говнюк.

И снова эти двое попытались броситься друг на друга. Фету и мистеру Квинлану пришлось растаскивать их.

– Он так тоскует по прошлому, что пришел сюда, чтобы его приласкали. У тебя крыша поехала на семейной почве. – Гус повернулся к мистеру Квинлану. – Я вам говорю, от него никакой пользы. Дайте я его замочу. Избавлю всех нас от мертвого груза.

Я уже сказал: вы можете все уладить, как вам будет угодно. Но только после.

Всем, даже Эфу, было очевидно, что мистер Квинлан почему-то защищает его. Что он относится к нему иначе, чем ко всем остальным. А это означало, что Эф чем-то отличался от них.

Мне нужна ваша помощь, чтобы найти последний элемент. Помощь всех вас. Всех вместе. И немедленно.

Мистер Квинлан отпустил Гуса, который в последний раз сделал выпад в сторону Эфа, но на этот раз опустив нож.

– У меня никого не осталось, – рявкнул он в лицо Эфу, словно обозленная собака. – Никого. Я убью тебя, когда все это кончится.

Клойстерс

Винты вертолета отбрасывали волну за волной жалящего черного дождя. Хляби небесные разверзлись, из темной тучи потоки грязных осадков проливались на землю, но, несмотря на темноту, на пилоте «Стоунхарта» были солнцезащитные летные очки. Барнс боялся, что пилот действует вслепую, и надеялся только на одно – что они остаются достаточно высоко над небоскребами Манхэттена.

Барнс покачивался в пассажирском отсеке, пристегнутый за плечи к сиденью ремнями безопасности. Вертолет, выбранный из нескольких моделей в Бриджпорте, на заводе Сикорского, трясло и в вертикальной, и в горизонтальной плоскости. Дождь, казалось, проникал под лопасти, хлестал по окнам, словно Барнс находился в лодчонке посреди бушующего океана. От этого у него скрутило желудок, тошнота подступила к горлу. Он успел вовремя снять с головы шлем, чтобы наблевать в него.

Пилот перевел ручку управления вперед, и они начали снижаться. Барнс понятия не имел куда. Сквозь иссеченное струями воды стекло едва можно было угадать контуры зданий вдали, потом вершины деревьев. Барнс решил, что они садятся в Центральном парке близ замка Бельведер. Но тут резкий порыв ветра развернул хвост вертолета, пилот принялся крутить рукоятку, пытаясь овладеть управлением, а Барнс в окне совсем рядом справа, прямо за деревьями, увидел бурлящий Гудзон. Это не Центральный парк.

Сели они довольно жестко, сначала на одни полоз, потом на другой. Барнс порадовался возвращению на твердую землю. Но теперь ему нужно было идти под этот ливень. Он толкнул дверь и вышел – ему тут же ударил в лицо сырой ветер. Он нырнул под все еще вращающиеся лопасти, закрывая глаза от дождевых струй рукой, и увидел на вершине холма еще один манхэттенский замок.

Барнс схватился за воротник пальто и поспешил вверх по скользким ступеням. Он добрался до двери, тяжело дыша. Двух вампиров-часовых не пугал ливень, их почти полностью скрывал пар, поднимающийся над их горячими телами. Они никак не отреагировали на его появление. И дверь ему не открыли.

На табличке было выгравировано: «КЛОЙСТЕРС», и Барнс вспомнил про музей на северной оконечности Манхэттена, часть Метрополитен-музея. Он потащил на себя дверь, вошел внутрь, дождался, когда дверь закроется, прислушиваясь. Но если какие-нибудь звуки и были, их заглушал шум дождя.

В Клойстерсе были собраны клуатры – крытые галереи – пяти французских средневековых монастырей и одной часовни в романском стиле. Это была часть старинной Южной Франции, перенесенная в современную эпоху, которая сама теперь напоминала Темные века.

– Эй! – крикнул Барнс, но ничего не услышал в ответ.

Все еще тяжело дыша, он прошел по главному коридору, в горле у него саднило. Он выглянул в окно на клуатр с садом, разбитым когда-то, чтобы дать посетителям музея представление о сельскохозяйственной культуре Средних веков, – без ухода в неблагоприятном вампирском климате все это превратилось в топкое болото. Барнс пошел дальше, дважды повернул на звук капель, но капало с его мокрой одежды. Наконец он понял, что, вероятно, он один в монастыре.

Он прошел мимо гобеленов, витражных окон, молящих о солнечном свете, средневековых фресок. Миновал двенадцать остановок крестного пути, вырезанных в древнем камне, остановился на несколько секунд перед сценой распятия. Христос, распятый на центральном кресте между двумя ворами, их руки и ноги были пробиты, привязаны к крестам меньшего размера. Высеченная надпись гласила: «PER SIGNU SANCTECRUCIS DEINIMICIS NOSTRIS LIBERA NOS DEUS NOSTER». Зачаточный латинский Барнса позволил ему перевести это как: «Знамением Святого Креста избави нас, Господи, от врагов наших».

Барнс много лет назад отвернулся от веры предков, но это древнее изречение было исполнено искренности, исчезнувшей, по его мнению, из современной упорядоченной религии. Эти благочестивые слова и изображения являли собой следы эпохи, в которой религия была жизнью и искусством.

Он перешел к разбитому стенду с двумя старинными книгами: пергаментные страницы помяты, золотое покрытие шелушится, иллюстрации на широких полях заляпаны грязными пальцами. Он обратил внимание на крупный овал, который мог оставить только средний палец вампира, похожий на коготь. Вампиры не испытывали пиетета к старинным книгам, иллюстрированным вручную.

Барнс прошел через распахнутые двустворчатые двери под гигантской романской аркой в большую часовню с высоким сводчатым потолком и прочными крепостными стенами. Его внимание привлекала фреска на апсиде над алтарем в северной части: Дева Мария с Младенцем, по сторонам от Богоматери и Иисуса застыли в воздухе крылатые фигуры. Над ними имена архангелов: Михаил и Гавриил. Под ними были изображены человеческие цари – крошечные фигурки.

Стоя перед алтарем, Барнс почувствовал, как давление в гулком помещении изменилось. Он ощутил тепло чьего-то дыхания на шее, словно на него дышала большая печь. Барнс медленно повернулся.

На первый взгляд фигура в плаще, стоявшая за ним, напоминала преодолевшего время монаха из монастыря двенадцатого века. Но только на первый взгляд. В левой руке «монах» держал длинный посох с рукоятью в виде волчьей головы, а средний палец был типичным вампирским – похожим на коготь.

Под темными складками капюшона едва виднелось новое лицо Владыки. За его спиной, у одной из боковых скамей, стояла вампирша в лохмотьях. Какое-то время Барнс смотрел на нее, с трудом узнавая в этой лысой красноглазой дьяволице молодую, привлекательную голубоглазую женщину, с которой был знаком когда-то…

– Келли Гудвезер, – ошеломленно выдохнул Барнс.

Он, считавший, что имеет иммунитет к любым потрясениям этого нового мира, почувствовал, как у него перехватило горло. По-кошачьи гибкая фигура вампирши укрылась за Владыкой.

Докладывай.

Барнс быстро кивнул – он предвидел это. Он рассказал подробности вторжения в лагерь бунтовщиков, как и планировал, поверхностно, чтобы на словах минимизировать последствия случившегося.

– Они специально напали перед полуденным просветом. Среди них был и один нечеловек, он исчез перед появлением солнца.

Рожденный.

Барнс удивился. До него доходили кое-какие слухи. Он получил указание построить лагерь с отдельной зоной для беременных, но до настоящего момента не знал о существовании рожденных. Ум наемника тут же подсказал Барнсу, где искать выгоду: теперь он мог снять вину за все случившееся с себя и с установленной им системы безопасности в лагере «Свобода».

– Да, у них была поддержка на входе. А оказавшись внутри, они застали врасплох карантинную службу. Как мне сообщают, они нанесли немалый ущерб кровезаборному хозяйству. Мы трудимся без устали, чтобы возобновить работу, и сможем вернуться к производительности в двадцать процентов от проектной мощности через неделю. Максимум через десять дней. Как вам известно, один из нападавших был убит. Его обратили, но он пошел на смерть через несколько минут после захода солнца. И думаю, мне известна истинная причина этого нападения.

Доктор Нора Мартинес.

Барнс сглотнул. Владыка знал немало.

– Да, я недавно обнаружил, что ее задержали и поместили в лагерь.

Недавно? Понятно… И как недавно?

– За считаные минуты до нападения, сэр. В любом случае я активно пытался добыть у нее информацию касательно местонахождения доктора Гудвезера и его партнеров по сопротивлению. Я полагал, что менее формальный допрос при более благоприятных обстоятельствах принесет пользу. Надеюсь, вы согласитесь, что это лучше прямого конфликта, который представился бы ей шансом доказать свою преданность друзьям. К сожалению, именно в этот момент налетчики ворвались в лагерь и была поднята тревога, а потом прибыла служба безопасности и эвакуировала меня.

Не в силах удержаться, Барнс то и дело поглядывал на Келли Гудвезер, которая стояла чуть поодаль за Владыкой. Руки ее безвольно висели по бокам. Странно было говорить о ее муже и не видеть реакции.

Ты обнаружил члена их группы и умолчал об этом?

– Как я уже сказал, у меня практически не было времени, и… я… как вы понимаете, был весьма удивлен, застигнут врасплох. Я думал, что смогу добиться лучших результатов, используя персональный подход, – вы ведь знаете, она работала у меня. Я надеялся, мне удастся использовать личные отношения, чтобы добыть полезную информацию, а потом уже собирался передать ее вам.

Барнсу удалось выдавить улыбку, даже напускную уверенность за ней, поскольку он чувствовал Владыку у себя в мыслях – словно вор шарил на чердаке. Барнс был уверен, что человеческая хитрость не по зубам повелителю вампиров.

Голова в капюшоне приподнялась на мгновение, и Барнс понял, что Владыка разглядывает религиозную фреску.

Ты лжешь. Лжешь так неумело. Может быть, попытаешься сказать мне правду? Глядишь, лучше получится.

Дрожь пробрала Барнса, и он, сам того не осознавая, рассказал обо всех своих неуклюжих попытках соблазнить Нору и об отношениях с нею и Эфом. Вампир несколько мгновений молчал, потом заговорил:

Ты убил ее мать. Они будут искать тебя, чтобы отомстить. А я сделаю так, чтобы они нашли… так они попадут в мои сети. С этого момента ты целиком и полностью будешь занят порученным тебе делом. Сопротивление почти подавлено.

– Правда?

Барнс прикусил язык. Он явно не имел ни малейшего намерения оспаривать это заявление или сомневаться в нем. Если Владыка говорит, значит так и есть.

– Это замечательно. У нас подготовлены к началу производства другие лагеря, и, как я уже сказал, ремонт производственных помещений в лагере «Свобода» в разгаре и…

Хватит. Твоя жизнь пока в безопасности. Но больше никогда мне не лги. Никогда ничего не скрывай от меня. Ты не храбр и не умен. Твоя задача – эффективное получение и фасовка человеческой крови. Я советую тебе преуспеть в этом занятии.

– Именно это я и собираюсь делать. Я хочу сказать, что я сделаю это, сэр. Непременно.

Центральный парк

Закария Гудвезер дождался, когда в замке Бельведер воцарятся покой и тишина. Он вышел из своей комнаты в слабое солнечное сияние полуденного просвета, подошел к краю каменной площадки на вершине возвышения и посмотрел на безлюдную землю внизу. Охранники-вампиры укрылись от бледного света в рукотворных сланцевых пещерах в фундаменте замка. Закария вернулся в замок, взял свою черную куртку-штормовку и побежал по лестнице вниз, в парк, нарушая комендантский час для людей.

Владыке нравилось, что мальчик плюет на правила, проверяет рамки дозволенного. Вампир никогда не спал в замке, полагая, что тот слишком уязвим во время двухчасового светлого окна. Владыка предпочитал свой тайный склеп в «Клойстерс», где укладывался в прохладную постель старой земли. Во время вынужденного отдыха повелитель смотрел на мир глазами Закарии, используя связь, образовавшуюся благодаря тому, что вампир своей кровью купировал у мальчика приступы астмы.

Закария отключил от сети свой сегвей и не спеша поехал на юг к зоопарку. У входа, прежде чем отпереть калитку, он сделал три круга – это было проявлением его усиливающегося обсессивно-компульсивного расстройства. Заехав в зоопарк, он направился к запертой кладовке, где держал винтовку, вытащил ключ, который выкрал несколько месяцев назад. Он семь раз поднес ключ к губам и теперь, наконец успокоившись, отпер замок и взял винтовку. Проверил магазин на четыре патрона, потом снова проверил, и еще раз, а затем, держа оружие, пошел по зоопарку.

Его интересы больше не ограничивались зверинцем. Он сделал тайный ход в стене за тропической зоной и теперь, сойдя с сегвея, вышел в парк и двинулся на запад. Мальчик держался подальше от тропинок, ища прикрытие деревьев, миновал каток и старые бейсбольные поля, теперь превратившиеся в болота. Он отсчитывал шаги по семьдесят семь, пока не добрался до южной оконечности Центрального парка.

Он появился из-за деревьев и дошел до самого входа Мерчантс-Гейт, но остался на дорожке за памятником морякам броненосца «Мэн». Перед ним лежала Коламбус-серкл; у фонтана работала только половина струй – остальные трубопроводы были забиты пылевыми осадками. За фонтаном поднимались высокие, похожие на трубы башни закрытой фабрики. Закария прицелился в статую Колумба на колонне. Заморгал, в унисон семь раз причмокнул губами, после чего почувствовал себя вполне комфортно.

Он заметил движение на широкой площади. По дальнему тротуару шли прохожие, люди. С такого расстояния Закария мог разобрать только длиннополые пальто и рюкзаки. Нарушители комендантского часа. Он нырнул было за памятник, испугавшись, что его увидят, потом переместился к другому углу постамента и выглянул из-за него.

Группа из нескольких человек продолжала путь, не подозревая о его присутствии. Закария прицелился в них, поморгал, почмокал губами, припомнил, что успел прочитать про траекторию полета пули и расстояние. Они шли тесной группой, и Закария решил, что у него удобная позиция и хорошие шансы.

Он хотел стрелять. Он хотел открыть по ним огонь.

И он сделал это, но в последнюю секунду, перед тем как нажать спусковой крючок, намеренно поднял ствол повыше. Люди на улице тут же остановились, посмотрели в его сторону. Зак лежал, не двигаясь, рядом с основанием памятника, уверенный, что его не видно на фоне парка.

Он выстрелил еще три раза – щелк! щелк! щелк! Попал в одного! Один готов! Зак быстро перезарядил винтовку.

Мишени побежали, свернули за угол и исчезли из поля зрения. Паренек прицелился в светофор, мимо которого они прошли, увидел знак камеры наблюдения прежней полиции, потом развернулся и побежал в укрытие деревьев парка, преследуемый только ощущением своего тайного удовольствия.

Этот город при свете дня был владением Закарии Гудвезера! Пусть все нарушители знают об этом!

* * *

Тот человек на улице, истекающий кровью и утащенный его спутниками прочь, был не кто иной, как Василий Фет, крысолов.

Часом ранее

Они спустились в метро на Сто шестнадцатой улице за час до полуденного просвета, чтобы выиграть побольше времени. Гус показал, где ждать: у тротуарной решетки, откуда доносился грохот поездов первой линии. Так они сводили к минимуму время пребывания на платформе.

Эф остановился у ближайшего здания, закрыл глаза. Он спал, стоя под проливным дождем. И даже в эти короткие провалы ему снились свет и огонь.

Фет и Нора изредка перешептывались, а Гус молча ходил туда-сюда. Хоакин отказался идти с ними, ему нужно было пережить потерю Бруно, и только новая диверсия могла помочь ему в этом. Гус пытался переубедить его не ходить в город с раненым коленом, но Хоакин принял решение.

Эфа вернул к сознанию скрежет приближающегося поезда, и они поспешили вниз на станцию по ступеням, как и другие, не желавшие оставаться на улице во время полуденного просвета и комендантского часа. Они вошли в серебристый вагон подземки, стряхнули капли дождя с одежды. Двери закрылись, и Эф, быстро оглядев вагон, понял, что вампиров здесь нет. Он чуть расслабился, закрыл глаза. Поезд помчал их под городом на пятьдесят пять кварталов к югу.

На Пятьдесят девятой и Коламбус-серкл они вышли, поднялись на улицу, зашли в одно из многоквартирных зданий и нашли место за холлом, где можно было пересидеть, пока темный саван ночи не поднимется и небо немного не просветлеет.

Когда улицы опустели, они вышли в увядшее великолепие дня. Сквозь черную тучу виднелось солнце, словно фонарик прижали к угольно-серому одеялу. Окна кафе и магазинов на первых этажах так и оставались разбитыми с первых дней паники и мародерства, но стекла в окнах более высоких этажей были в основном целыми. Они обогнули южную оконечность громадной развязки, давно уже очищенной от брошенных автомобилей; фонтан в середине выплевывал черную воду из каждого второго или третьего сопла. Город во время комендантского часа становился похож на самого себя в раннее воскресное утро прежних времен, когда большинство жителей еще спят, а день не торопится начаться. И в этом смысле комендантский час давал Эфу надежду, и он пытался смаковать это чувство, хотя и понимал всю его обманчивость.

И тут какой-то свистящий звук разорвал воздух.

– Какого ч…

Раздался громкий щелчок, сообщивший о выстреле, – скорость звука была ниже скорости пули. Задержка говорила, что выстрел сделан с некоторого расстояния – возможно, откуда-то из зарослей Центрального парка.

– Стрелок! – крикнул Фет.

Они побежали через Восьмую авеню. Быстро, но без паники. Стрелять из парка при свете дня мог только человек. В первые месяцы после переворота таких безумцев было куда больше. Люди сходили с ума, видя, как рушится их мир и возникает новый. Страшные самоубийства. Массовая резня. Когда это закончилось, Эф какое-то время еще встречал людей, в особенности в течение полуденного просвета, которые бродили по улицам и разговаривали сами с собой. Теперь во время комендантского часа людей на улицах практически не было. Сумасшедших поубивали или истребили иным способом, а остальные присмирели.

Последовали еще три выстрела – щелк, щелк, щелк…

Две пули попали в почтовый ящик, но третья угодила в Василия Фета. От удара он резко дернулся, оставляя за собой ленточку крови. Пуля прошла насквозь, порвала мышцы и кожу, но чудесным образом не задела ни легкие, ни сердце.

Эф и Нора подхватили упавшего Фета и с помощью мистера Квинлана утащили его с улицы.

Нора отвела руку крысолова, прижатую к ране, быстро осмотрела ее: крови мало, кости целы.

– Идем. Здесь опасно оставаться, – проговорил, отстраняясь, Фет.

Они пересекли Пятьдесят шестую улицу в направлении станции линии F. Больше не стреляли, и никто их не преследовал. Они вошли в метро, ни с кем не столкнувшись, платформа на станции была пуста. Линия F тянулась на север, пути петляли под парком, уходя на восток в Куинс. Они спрыгнули на пути, подождали немного, чтобы убедиться, что за ними никто не увязался.

Это тут недалеко. Сумеете дойти? Там будет удобнее оказать вам медицинскую помощь.

Василий кивнул в ответ:

– И похуже бывало.

За последние два года Фет трижды был ранен: два раза в Европе и один – в Верхнем Ист-Сайде после комендантского часа.

Они шли по путям с приборами ночного видения. Электрички во время полуденного просвета обычно не ходили, вампиры вырубали питание, хотя под землей они были защищены от солнца и при необходимости могли возобновлять движение. Поэтому Эф все время оставался начеку.

Потолок туннеля справа уходил вверх, высокая бетонная стена служила полотном для художников граффити; на более низкой стене слева крепились трубы. У поворота их ждала высокая фигура мистера Квинлана, шедшего впереди остальных.

Ждите здесь.

Квинлан побежал в том направлении, откуда только что пришли люди, проверяя, нет ли за ними хвоста. Он вернулся явно удовлетворенный и без всяких церемоний и прелюдий отодвинул панель служебного доступа. Обнаружился рычаг, отпирающий дверь, которая открывалась внутрь.

Короткий коридор внутри был примечателен своей сухостью. Они миновали еще один поворот и оказались перед другой дверью. Но мистер Квинлан не стал ее открывать, вместо этого он потащил наверх абсолютно невидимую крышку в полу, и перед ними открылась лестница.

Гус спускался первым, Эф предпоследним. Мистер Квинлан уложил на место крышку. Лестница кончалась узкой дорожкой, сооруженной не теми руками, что прокладывали многие туннели метро, которые видел Эф за последний год своей бродячей жизни.

Со мной вы здесь в безопасности, но я категорически не рекомендую приходить сюда без меня. Разнообразные меры предосторожности действуют здесь несколько веков, они не позволяют проникнуть сюда ни любопытствующим бездомным, ни боевой группе вампиров. Сейчас я деактивировал все предохранительные устройства, но считайте, что я вас предупредил на будущее.

Эф огляделся в поисках ловушек, но ничего не увидел. Но с другой стороны, он не заметил и крышки в полу, за которой начиналась ведущая сюда лестница.

В конце туннеля мистер Квинлан нажал на стену бледной рукой, и та отъехала в сторону. Они увидели за стеной круглое просторное помещение, на первый взгляд похожее на депо. Но это помещение явно было чем-то средним между музеем и палатой Конгресса. На таком форуме мог произносить речи Сократ, будь он вампиром, вынужденным жить под землей. Стены, водянисто-зеленые в приборе ночного видения Эфа, на самом деле были гипсово-белыми и неестественно ровными, поднимались они до высокого потолка, а между ними стояли мощные колонны. Стены были пусты, что вызывало подозрение – уж не были ли шедевры, висевшие на них, сняты и спрятаны в другом месте. Эф не видел противоположную стену этого громадного помещения в ограниченном диапазоне прибора ночного видения – темная туча скрывала ее.

Они тут же занялись раной Фета. У него в рюкзаке всегда была аптечка. Кровотечение почти прекратилось, поскольку пуля не задела важных кровеносных сосудов. Нора с Эфом прочистили рану бетадином и наклеили бактерицидный пластырь, а сверху наложили повязку. Фет пошевелил пальцами, рукой и даже, невзирая на сильную боль, продемонстрировал, что он вполне еще в себе. Он огляделся.

– Что это за место?

Патриархи соорудили эту камеру вскоре после прибытия в Новый Свет, когда решили, что именно Нью-Йорк, а не Бостон станет портовым городом, который будет служить штабом человеческой экономики. Здесь безопасное, надежное и освященное место для длительных раздумий. Здесь, в этом зале, было принято множество важнейших решений в области содержания человеческого поголовья.

– Значит, все это было лишь уловкой, – догадался Эф. – Иллюзией свободы. Они с нашей помощью готовили под себя планету, подталкивали нас к разработке органических ископаемых, к ядерной энергии. К парниковому эффекту. К тому, что им требовалось. Фактически готовились к перехвату власти, к выходу на поверхность. То, что случилось, так или иначе должно было случиться.

Но случиться не так. Вы должны это понять. Есть хорошие пастыри, которые заботятся о своем стаде, и есть плохие пастыри. Можно пасти стадо, не унижая его достоинства.

– Даже если все это ложь?

Если следовать здравому смыслу и логике, выясняется, что все системы верований представляют собой изощренные фабрикации.

– Господи Иисусе, – пробормотал себе под нос Эф… но это помещение многократно усиливало любой шепот; все его услышали и посмотрели в его сторону. – Диктатор остается диктатором, даже если руководствуется благими намерениями. Гладит он тебя по головке или высасывает кровь.

Вы и в самом деле считали, что абсолютно свободны в своем выборе?

– Считал, – ответил Эф. – И даже если это было обманом, я все же предпочитаю экономику, основанную на валюте, обеспеченной золотом, а не человеческой кровью.

Не заблуждайтесь: любая валюта обеспечена человеческой кровью.

– Пусть уж я лучше буду жить в вымышленном мире света, чем в реальном мире тьмы.

Вы по-прежнему смотрите на жизнь так, будто что-то потеряли. Но этот мир всегда принадлежал им.

– Как бы принадлежал им, – поправил Рожденного Фет. – Ведь как оказалось, они простаки похлеще нас.

Учитывая обстоятельства, мистер Квинлан был терпелив с Фетом.

Они проиграли из-за измены. Они знали о существовании угрозы, но верили, что смогут ей противостоять. Удар в спину от своих пропустить легче.

Мистер Квинлан бросил мимолетный взгляд на Эфа.

Владыке удобнее всего рассматривать всю известную историю человечества как ряд экспериментов. Серию экспериментов, проводившихся на протяжении длительного времени в качестве подготовки к решительному удару. Владыка видел становление и падение Римской империи. Он извлек уроки из Французской революции и Наполеоновских войн. Он нашел себе место в концентрационных лагерях. Он жил среди вас, как непохожий на других социолог, учился чему только мог у вас и о вас, чтобы подготовить ваш крах. Фиксировал модельное поведение. Владыка научился подстраиваться под серых кардиналов, таких как Элдрич Палмер. Научился растлевать их. Он вывел математическую формулу власти. Идеальное соотношение вампиров, скота и надзирателей.

Все переваривали его слова.

– Значит, ваши Патриархи потерпели поражение, – сказал наконец Фет. – Наши тоже. Вопрос вот в чем: что мы можем с этим сделать?

Мистер Квинлан подошел к подобию алтаря – гранитному столу, на котором стояли шесть круглых деревянных сосудов, каждый не больше банки из-под лимонада. Каждый сосуд слабо светился в приборе ночного видения на глазах Эфа, словно в нем находился источник света или тепла.

Вот что. Мы должны взять их с собой. Последние два года я налаживал сообщение между Старым и Новым Светом, чтобы собрать останки всех Патриархов. Я сохранил их здесь в сосудах из белого дуба, как того требует древний закон.

– Вы путешествовали по миру? По Европе и Дальнему Востоку?

Мистер Квинлан кивнул.

– И там так же? Как у нас? По всему миру?

В основном – да. Чем больше развит регион, чем лучше существующая инфраструктура, тем более эффективен переход.

Эф подошел поближе к шести кремационным урнам и сказал:

– И зачем вы их храните?

Закон предписывает мне делать определенные вещи, но не поясняет, с какой целью.

Эф оглянулся – как остальные отреагируют на эти слова Квинлана?

– Значит, вы путешествовали по миру, собирали их прах, подвергали себя опасности – и вас не интересовало, для чего это было нужно?

Мистер Квинлан посмотрел на него своими красными глазами.

До этого дня.

Эф хотел продолжить расспросы, связанные с прахом, но придержал язык. Он не знал силу телепатических способностей вампира и опасался, как бы Квинлан не прочел его мысли и не понял, что Эф ставит под сомнение все затеянное им предприятие. Он до сих пор боролся с искушением, в которое ввел его Владыка. Эф чувствовал себя шпионом, попавшим в тайное логово. Он не хотел знать больше. Он боялся, что предаст их всех. Променяет их и весь мир на сына и заплатит за эту сделку собственной душой. Он вспотел и занервничал от одной только мысли об этом.

Эф посмотрел на остальных, стоявших внутри огромной подземной камеры. Неужели кого-то из них уже совратили? Или Владыка в очередной раз солгал, чтобы сломить его сопротивление? Он рассматривал товарищей одного за другим, словно прибор ночного видения мог предоставить неопровержимые факты предательства в виде злокачественного черного пятна, расползающегося по груди.

– Так почему вы привели нас сюда? – спросил Фет у Квинлана.

Теперь, имея их прах и прочтя «Люмен», я готов идти дальше. У нас остается мало времени, чтобы уничтожить Владыку, но из этого убежища мы можем приглядывать за ним. Вблизи места, где он прячется.

– Постойте… – прервал его Фет с ноткой любопытства в голосе. – Разве уничтожение Владыки не повлечет за собой вашей гибели?

Это единственный способ.

– Вы хотите умереть? Почему?

Вот вам простой и честный ответ: я устал. Бессмертие потеряло для меня свою привлекательность много столетий назад. Да что говорить – оно даже лишает привлекательности все остальное, из чего складывается жизнь. Вечность утомительна. Время – это океан, а я хочу добраться до берега. Единственное светлое пятно, оставшееся для меня в этом мире, – единственная надежда – это потенциальное уничтожение моего создателя. Это месть.

* * *

Мистер Квинлан рассказал о том, что ему стало известно, и о том, что прочел в «Люмене». Говорил он понятным языком и со всей четкостью, на какую был способен. Он рассказал, как появились на свет Патриархи, рассказал миф о месте их происхождения, подчеркнул важность обнаружения Черного урочища – той точки, где появился на свет Владыка.

Гуса больше всего задела за живое история трех архангелов – Гавриила, Михаила и забытого третьего ангела Озриэля, отправленных Господом покарать города Содом и Гоморру.

– Господь жесток, – сказал Гус, сочувствуя ангелам-мстителям. – Но ангелы? Ты серьезно? Фигня все это, hermano.[22]

Фет пожал плечами:

– Я верю в то, во что верил Сетракян. А он верил в эту книгу.

Гус согласился, но не смог так сразу отказаться от своих соображений:

– Если есть Бог или нечто способное посылать на землю ангелов-убийц, тогда какого черта Он ждет? Или все это выдумки?

– Подтвержденные фактами, – заметил Фет. – Владыка обнаружил шесть захороненных фрагментов тела Озриэля – места происхождения Патриархов – и истребил их той единственной энергией, какая была на это способна. Ядерным взрывом. Единственная богоподобная энергия на земле, настолько мощная, что может уничтожать и священные места.

При этом Владыка не только уничтожил конкурентов, но и стал в шесть раз сильнее. Мы знаем, он все еще ищет собственное место происхождения, но не для того, чтобы уничтожить, а чтобы защитить.

– Отлично. Значит, мы должны найти место его захоронения быстрее, – сказала Нора. – Построить на нем крохотный ядерный реактор, а потом уничтожить. Так?

– Или взорвать атомную бомбу, – вставил Фет.

– Да, вот это приключение, – хрипло рассмеялась Нора.

Никто не поддержал ее смеха.

– Черт! – воскликнула Нора. – У тебя ведь есть атомная бомба.

– Но без детонатора, – смутился Фет и посмотрел на Гуса. – Мы работаем в этом направлении.

– У меня есть дружок Крим, – ответил Гус без того энтузиазма, который слышался в голосе Фета. – Ты его помнишь? Весь в серебряных побрякушках. Он похож на такой здоровенный жирный грузовик. Я закинул ему удочку, и он ответил, что готов со мной поговорить. Под ним весь черный рынок в Джерси. Штука в том, что он в душе все еще наркодилер. Не могу доверять человеку без моральных устоев.

– Все это пустые разговоры, пока мы не знаем, что взрывать. – Фет посмотрел на мистера Квинлана. – И поэтому вам был нужен «Люмен». Вы думаете, что можете узнать из него что-то такое, чего не можем мы?

Я полагаю, все вы видели небесный знак?

Квинлан помолчал, потом поймал взгляд Эфа, и тот мгновенно почувствовал, что Рожденный проник во все тайны его души.

Существует план, который выше всевозможных случайностей и организационных недочетов. Что там упало с небес – не имеет значения. Важно то, что это был знак, предсказанный много столетий назад и имеющий целью показать место рождения. Мы у цели. Вы подумайте – ведь именно для этого и прибыл сюда Владыка. Мы оказались в нужном месте и в нужное время. Мы его найдем.

– При всем моем уважении я не понимаю, – сказал Гус. – Я вот о чем: если вам всем только и нужно, что прочитать книгу, и вы полагаете, будто найдете там подсказки, как получше замочить этого долбаного вампира, то бога ради. Устраивайтесь поудобней. Но что касается меня, то я считаю, мы должны понять, как нам найти этого короля кровососов и прикончить его, к чертовой матери. Старик показал, как это сделать, но в то же время эта мистическая хрень завела нас туда, где мы сейчас – голодные, загнанные, как крысы.

Гус расхаживал туда-сюда: древняя камера производила на него гнетущее впечатление.

– Я снял Владыку на видео. Замок Бельведер. Я предлагаю найти взрыватель к этой бомбе и решить проблему без всякой там зауми.

– Там мой сын, – напомнил Эф. – Не только Владыка.

– Посмотри на меня, – думаешь, меня беспокоит судьба твоего выродка? – огрызнулся Гус. – Не хочу, чтобы у тебя складывалось неверное представление… потому что мне насрать.

– Успокойтесь все, – вмешался Фет. – Если профукаем эту возможность, то все – конец. Никто больше не сможет подобраться к Владыке.

Фет посмотрел на мистера Квинлана, молчание и неподвижность которого говорили о его солидарности с крысоловом.

Гус нахмурился, но спорить не стал. Он уважал Фета, но еще больше уважал мистера Квинлана.

– Вы говорите, мы можем сделать этим взрывом яму в земле и тогда Владыка исчезнет. Если так и будет, я за. Но если из этого ничего не получится? Мы что, просто поднимем лапки?

В его словах был резон. Молчание остальных это подтверждало.

– Только не я, – отрезал Гус. – Вот уж хрен.

Эф вдруг почувствовал, как волосы у него встают дыбом, – ему в голову пришла одна мысль. Он тут же начал говорить, опасаясь, что убедит себя промолчать.

– Может, есть один способ, – сказал он.

– Какой способ? – спросил Фет.

– Подобраться к Владыке. Но не надо блокировать его замок. И подвергать опасности Зака. Что, если вместо этого заманить его к нам?

– Это что еще за хрень? У тебя вдруг появился план, hombre? – Гус улыбнулся и посмотрел на остальных. – Наверно, хороший план.

Эф проглотил слюну, чтобы справиться с голосом.

– Почему-то Владыка интересуется мной. Он держит при себе моего сына. Что, если я предложу ему что-нибудь взамен?

– «Люмен», – догадался Фет.

– Дерьмо это собачье, – взвился Гус. – Ты что нам фуфло толкаешь?

Эф выставил ладони вперед и поводил ими, призывая всех проявить терпение и взвесить его предложение.

– Выслушайте меня. Во-первых, мы вместо настоящей подсунем ему поддельную книгу. Я скажу, что украл ее у вас и хочу обменять на Зака.

– Разве это не опасно? – удивилась Нора. – А если что-то случится с Заком?

– Риск огромный, но я не представляю, как его можно вытащить оттуда, ничего не предпринимая. Но если мы уничтожим Владыку… все будет кончено.

Гусу это не нравилось. У Фета вид был озабоченный, а мистер Квинлан ничем не выдавал своего отношения.

Нора, однако, кивнула:

– Я думаю, из этого может что-нибудь получиться.

Фет посмотрел на нее:

– Что? Давай обсудим это наедине.

– Пусть твоя женщина говорит, – сказал Гус, не упускавший ни малейшей возможности вонзить нож в бок Эфу. – А мы послушаем.

– Я думаю, Эф мог бы выманить его, – сказала Нора. – Он прав: в нем есть что-то такое, что нужно Владыке или чего он опасается. Я все время думаю об этой вспышке в небе. Что-то происходит.

Эф почувствовал, как жар поднимается по его спине к шее.

– Из этого может что-то получиться, – говорила Нора. – В предательство Эфа вампир вполне поверит. Выманить его с помощью Эфа и всучить поддельный «Люмен». Подобрать место, удобное для засады. – Нора посмотрела на Эфа. – Если ты уверен, что способен на все это.

– У нас ведь нет иного выбора, – ответил он.

– Это чертовски опасно. Потому что если мы облажаемся и Владыка захватит тебя… все будет кончено. Он узнает все, что известно тебе: где мы, как нас найти. Нас уничтожат.

Эф молчал, пока остальные переваривали слова Норы. В его голове прозвучал низкий баритон:

Владыка гораздо коварнее, чем вы предполагаете.

– Я не сомневаюсь в его изобретательности, – возразила Нора. – Но думаю, что от такого предложения он не сможет отказаться.

Молчание Рожденного говорило о том, что он принимает это соображение, а может быть, даже целиком с ним согласен.

Эф ощутил на себе взгляд мистера Квинлана. Его раздирало на части. Теперь он чувствовал, что у него появилось пространство для маневра: он мог вести двойную игру или держаться плана, если и в самом деле окажется, что план осуществим. Но теперь его беспокоил другой вопрос.

Эф вгляделся в лицо бывшей любовницы в приборе ночного видения. Он искал признаки предательства. Не она ли предатель? Не завербовали ли ее во время короткого пребывания в лагере?

Чепуха. Они же убили ее мать. Такое двуличие просто невозможно.

Наконец он молча помолился о том, чтобы они оба сохранили принципиальность, ведь они всегда обладали этим качеством.

– Я решил, – сказал Эф. – Будем воевать на два фронта.

Все они почувствовали, что сделали опасный первый шаг. По Гусу было видно, что он сомневается, но даже он согласился придерживаться плана, который подразумевал прямые действия. В то же время Гус бы не отказал Эфу в веревке, чтобы тот мог повеситься.

Рожденный принялся укладывать деревянные сосуды в защитный пластиковый чехол, потом засунул все это в кожаную сумку.

– Постойте, – сказал Фет. – Мы упускаем из виду существенную деталь.

– Какую? – спросил Гус.

– Как мы предложим все это Владыке? Как с ним свяжемся?

Нора прикоснулась к здоровому плечу Фета и сказала:

– Я знаю как.

Испанский Гарлем

Грузовики с продовольствием, прибывающие на Манхэттен из Куинса, ехали по расчищенной средней полосе въездной части моста Куинсборо через Ист-Ривер, а потом поворачивали на юг по Второй авеню или на север по Третьей.

Мистер Квинлан стоял на тротуаре у квартала Джорджа Вашингтона между Девяносто седьмой и Девяносто восьмой улицами, в сорока кварталах к северу от моста. Рожденный вампир ждал под непрекращающимся дождем, голова его была укрыта капюшоном, он разглядывал редкие автомобили. Автоколонны он игнорировал. Как и грузовики или легковые машины «Стоунхарта». Главной заботой мистера Квинлана было привлечь внимание Владыки.

Фет и Эф прятались в тени двери в первом из домов квартала. За последние сорок пять минут они видели по одному автомобилю приблизительно каждые десять минут. Свет фар каждый раз воодушевлял их, но неподвижность мистера Квинлана обескураживала. Дверной проем скрывал их от дождя, но ничто не могло скрыть появившуюся неловкость в отношениях.

Василий прокручивал в голове их дерзкий план, пытаясь убедить себя, что тот сработает. Успех представлялся делом совершенно невероятным, но других вариантов, продуманных, готовых к воплощению, не было.

Убить Владыку. Один раз они уже попытались, загнав его под солнечные лучи, но из этого ничего не вышло. Когда умирающий Сетракян отравил свою кровь, использовав крысиный яд с противосвертывающими свойствами, Владыка просто скинул с себя прежнюю человеческую оболочку и принял форму другого существа, здорового. Вампир казался неуязвимым.

Но в то же время два раза им удалось навредить ему. Какой бы ни была первоначальная форма Владыки, теперь он явно мог существовать только в человеческой оболочке. А человек – существо хрупкое.

– На этот раз мы не должны промахнуться. Такой возможности у нас больше не будет.

Эф кивнул, глядя на улицу. Он ждал знака от мистера Квинлана.

Он был настороже. Возможно, изменил свое отношение к плану, а может, дело было в другом. Ненадежность Эфа привела к разладу в отношениях, но уход Норы к Фету навсегда вбил клин между мужчинами.

Теперь Фет делал все от него зависящее, чтобы неприязнь товарища никак не отразилась на их общем деле.

– Между мной и Норой ничего не было, – сказал Фет.

– Я знаю. Но между мной и Норой было все, – отозвался Эф. – А теперь нет. Настанет время, и мы с тобой объяснимся. Может, даже на кулаках. Но сейчас время неподходящее. Сейчас это нужно выкинуть из головы. Все личное в сторону… Слушай, Фет, мы напарники. Если бы пришлось выбирать между тобой и Гусом, я бы выбрал тебя.

– Я рад, что мы с тобой снова единомышленники, – сказал Фет.

Эф собирался было ответить, но тут снова появился свет фар на дороге. На этот раз мистер Квинлан сошел с тротуара. Машина была слишком далеко, и ни один человек не смог бы с такого расстояния определить, кто сидит за рулем, но мистер Квинлан знал. Он встал на пути машины в свете фар.

Одно из дорожных правил гласило: любой вампир может остановить машину, за рулем которой сидит человек, как мог это делать солдат или полицейский в прежних Штатах. Мистер Квинлан поднял руку так, чтобы были хорошо видны его удлиненный средний палец и красные глаза. Машина остановилась, и водитель, сотрудник «Стоунхарта» в темном костюме под теплым плащом, открыл свою дверцу, не глуша двигатель.

Мистер Квинлан подошел к водителю, пропав из поля зрения, но Фет увидел, как неожиданно дернулся человек на сиденье. Мистер Квинлан запрыгнул в кабину. Сквозь стекла в подтеках дождя можно было подумать, что они дерутся.

– Вперед! – скомандовал Фет.

Они выбежали из своего укрытия под дождь. Мужчины спрыгнули, подняв брызги, с тротуара на дорогу и бросились к водительской двери. Фет чуть не протаранил мистера Квинлана, но успел отпрянуть в последний момент, когда увидел, что молотит руками вовсе не мистер Квинлан. Это делал водитель.

Жало мистера Квинлана набухло. Оно торчало через его распахнутые челюсти из основания горла, сужаясь к кончику, плотно вошедшему в шею жертвы.

Фет отпрянул назад. Подошел Эф и тоже увидел происходящее, и между ними на мгновение образовалась связь – общее отвращение. Мистер Квинлан быстро насыщался, и делал он это, не сводя глаз с водителя, лицо которого превратилось в маску ужаса и потрясения.

Василию эта сцена послужила напоминанием о том, как быстро мистер Квинлан может расправиться с любым из них. В считаные секунды.

Крысолов не смотрел на Квинлана, пока не понял, что кормление закончилось. Краем глаза он увидел, как вампир втягивает жало, его узкий кончик высовывался изо рта, точно лысый хвост какого-нибудь животного, которое он проглотил. Насытившись энергией, мистер Квинлан поднял обмякшее тело водителя из «Стоунхарта» и легко, словно груду одежды, унес с улицы. В полутенях дверного проема было видно, как мистер Квинлан жестом милосердия и целесообразности свернул водителю шею.

Мистер Квинлан оставил в дверях труп и возвратился к ним. Нужно было двигаться дальше, пока не появился еще какой-нибудь автомобиль. Фет и Эф встретили его сзади у кузова. Крысолов открыл незапертую защелку, поднял скользящую дверь.

Рефрижератор.

– Черт бы его драл, – выругался Василий.

Им предстоял минимум час, а то и два езды, и это время для Фета и Эфа обещало быть холодным, потому что никто не должен был видеть их в кабине.

– Даже еды нет, – посетовал Фет, забираясь внутрь и перешагивая через обрывки картона.

Мистер Квинлан потащил на себя резиновую ленту опускной двери и закрыл Фета и Эфа в темноте. Фет проверил, есть ли воздуховодные отверстия. Они услышали, как хлопнула водительская дверца, включилась передача, машина дернулась и поехала.

Фет нашел свитер из овечьей шерсти в своем рюкзаке, натянул на себя, надел сверху куртку, потом разложил картон, подсунул под голову рюкзак (мягкой стороной вверх) и лег, пытаясь устроиться поудобнее. Судя по доносившимся до Фета звукам, Эф был занят тем же. Грохот грузовика, шум и вибрации не располагали к разговору, что было очень кстати.

Василий скрестил руки на груди, стараясь прогнать докучливые мысли. Он сосредоточился на Норе. Он знал, что при обычных обстоятельствах никогда не смог бы заинтересовать женщину ее полета. Во времена войн мужчины и женщины сближаются, иногда по необходимости, но изредка свое слово говорит судьба. Фет был уверен, что их сближение – веление судьбы. В войну люди нередко находят себя. Василий открыл свое лучшее «я» только теперь, в худшей из возможных ситуаций. А вот Эф временами совершенно себя терял.

Нора хотела поехать с ними, но Эф убедил ее остаться с Гусом не только ради отдыха – он был уверен, что при виде Барнса она не сдержится и набросится на него, а это поставило бы под угрозу весь план. И потом, Гусу нужна была помощь в его собственном важном деле.

– Вас, о чем ты думаешь? – спросила Нора в одну из тихих минут, поглаживая свою бритую голову.

Фету жаль было длинных волос, но в ее лице без прикрас он видел что-то прекрасное и щемящее. Ему нравился изящный наклон ее затылка, грациозная линия задней части шеи до начала плеч.

– Ты словно переродилась, – сказал он.

Она нахмурилась:

– Стала уродиной?

– Ну что ты! Чуть более изысканной. Более уязвимой.

Ее брови удивленно взлетели.

– Хочешь, чтобы я была более уязвимой?

– Нет… только со мной, – откровенно признался он.

Услышав это, она улыбнулась. Какими редкими стали улыбки в их жизни в эти темные времена. Дефицитными, как еда.

– Мне нравится этот план, – сказал Фет. – Он осуществим. Но в то же время я волнуюсь.

– Из-за Эфа? – спросила Нора, понимая его, соглашаясь с ним. – Настал судьбоносный момент. Он либо совсем расклеится, и тогда нам придется учитывать это, либо воспрянет и справится с любым вызовом.

– Я думаю, он воспрянет. Он должен. У него нет другого выхода.

Нора восхищалась верой Фета в Эфа, хотя и не разделяла ее.

– Когда волосы начнут отрастать, – заметила она, гладя свой голый череп, – у меня будет такой бандитский ежик.

Он пожал плечами, представляя, как она будет выглядеть:

– Я переживу.

– Или брить голову – пусть так остается. Все равно я почти всегда ношу шапочку.

– Все или ничего, – сказал Фет. – Как это на тебя похоже.

Она нашла свою вязаную шапочку, натянула ее на голову.

– Ты не будешь возражать?

Крысолова в этой ситуации радовало одно: ей небезразлично его мнение, он играет важную роль в ее жизни.

Фет заснул в холодном трясущемся грузовике, плотно скрестив руки на груди, будто прижимал Нору к себе.

Стаатсбург. Нью-Йорк

Дверь поднялась – за нею стоял мистер Квинлан. Фет спрыгнул вниз, колени его занемели, ноги продрогли, он принялся разминаться, чтобы восстановить циркуляцию крови. Эф спустился на землю и замер; со своим рюкзаком на спине он напоминал туриста, которому предстоит долгий путь.

Грузовик был припаркован на ответвлении грунтовки или, возможно, в конце длинной подъездной дорожки, в достаточном удалении от улицы – за стволами голых деревьев было не разглядеть, что здесь происходит. Дождь перестал, и земля была влажной, но не осклизлой. Мистер Квинлан вдруг без всяких объяснений сорвался с места. Фет не знал, то ли следовать за ним, то ли нет, но в любом случае решил для начала согреться.

У Эфа сна не было ни в одном глазу. Он, казалось, горел желанием приступить к делу. Уж не медикаменты ли питают такую работоспособность, мелькнула у Фета мысль. Впрочем, нет, Эф смотрел ясным взглядом.

– Ты, похоже, готов, – сказал Фет.

– Еще как готов, – ответил Эф.

Мистер Квинлан вернулся минуту спустя. Он являл собой жутковатое зрелище: от его голого черепа и одежды поднимался густой пар, но изо рта не вырывалось ни облачка.

Несколько охранников у ворот. У дверей еще больше. Так что Владыку оповестят, но, возможно, в свете нашего плана это не так уж и плохо.

– А что вы думаете о нашем плане? – спросил Фет. – Только честно. Есть у нас шанс?

Мистер Квинлан запрокинул голову и сквозь безлистные ветки посмотрел на небо.

Мы разыгрываем гамбит, который стоит того. Выманить Владыку из его укрытия – уже полдела.

– А другая половина дела – победить его, – кивнул Фет.

Он посмотрел на вампирское лицо Рожденного, все еще обращенное к небесам. Оно, как всегда, было бесстрастным.

– А вы? Каковы ваши шансы против Владыки?

Ни одна моя попытка не увенчалась успехом. Я не смог уничтожить Владыку, а он не сумел уничтожить меня. Вампир желает моей смерти. Точно так же, как желает смерти доктору Гудвезеру. Это нас объединяет. Конечно, любое предложение от моего имени будет рассматриваться Владыкой как обман.

– Люди не могут вас убить. А он может. Так, вероятно, и вы способны уничтожить это чудовище.

С абсолютной уверенностью я могу сказать только одно – никогда прежде я не пробовал убить его атомной бомбой.

Эф закрепил на голове прибор ночного видения – ему не терпелось приступить к делу.

– Я готов, – сказал он. – Давайте начнем, пока я не передумал.

Фет кивнул, затянул ремни, закрепил рюкзак высоко на спине. Они последовали за мистером Квинланом между деревьев, Рожденный шел, руководствуясь своим особым чутьем. Сам Фет никакой дорожки не видел, но было просто – слишком просто – доверяться мистеру Квинлану. Крысолов никогда прежде не думал, что сможет расслабиться в обществе вампира, Рожденного или нет.

Он услышал стрекот впереди. Плотность деревьев уменьшалась, наконец они вышли на прогалину. Стрекот производил генератор – а может, и два генератора, – питавший энергией особняк, в котором, судя по всему, обитал Барнс. Дом был большой, земельный участок при нем – просторный. Они подошли к особняку с тыльной стороны, перед ними была широкая ограда, охватывающая задний двор, а за ней дорожка для верховой езды.

Рев генераторов заглушал большинство шумов, которые они производили, подбираясь к дому, но скрыться от улавливающих тепло вампирских глаз не могли. Мистер Квинлан поднял руку, и Фет с Эфом замерли, а Рожденный двинулся, ловко обходя деревья по периметру участка. Василий быстро потерял его из виду, но мистер Квинлан вскоре неожиданно появился из-за деревьев – он уже успел пройти почти четверть прогалины. Шел он быстро и уверенно, но не бежал. Ближайшие охранники у боковой двери при виде мистера Квинлана оставили свой пост и двинулись навстречу.

Фет нутром чувствовал шанс.

– Сейчас или никогда, – прошептал он Эфу.

Они вынырнули из-за веток в серебристую темень прогалины. Фет не стал вытаскивать меч, чтобы металл не насторожил вампиров. Мистер Квинлан явно как-то общался со стригоями, он выбрал место так, чтобы те стояли спиной к Фету и Эфу, бежавшим по мягкой, мертвой серой траве.

Охранники почуяли опасность сзади, когда Фет был в шести метрах. Они развернулись, и Фет вытащил меч из рюкзака, ухватив его здоровой рукой, но с вампирами расправился сам мистер Квинлан – его сильные руки двигались с невидимой для глаза скоростью, они задушили вампиров и быстро смяли мышцы и кости их шей.

Фет без колебаний преодолел разделявшие их последние шаги и прикончил обоих мечом. Квинлан знал, что вампиры не успели отправить телепатический сигнал тревоги, но они все равно не могли терять ни секунды.

Мистер Квинлан отправился на поиски других стригоев, Фет последовал за ним, оставив Эфа, который двинулся к неохраняемой теперь боковой двери.

* * *

Больше всего Барнс любил гостиную на втором этаже. Стены, заставленные книжными стеллажами, отделанный плиткой камин с широкой дубовой полкой, удобное кресло, напольная лампа с абажуром янтарного цвета, сервировочный столик, на котором стоял его пузатый бокал с бренди, похожий на идеальный стеклянный шар.

Он расстегнул три верхние пуговицы своей форменной рубашки и допил третий «бренди Александр» – свежие взбитые сливки, такая роскошь теперь, были секретным компонентом, который придавал этой бурде тягучий сладковатый вкус.

Прежде чем подняться из кресла, Барнс сделал полный выдох. Несколько секунд он сидел неподвижно, прогоняя головокружение, рука его покоилась на обитом бархатом подлокотнике. Он был во власти алкоголя, которым напитал себя. Теперь весь мир превратился в изящный стеклянный шар, и Барнс парил вдоль его стенок на чуть колеблющемся облаке бренди.

Этот дом принадлежал когда-то Боливару, рок-звезде. Был его изящным загородным убежищем. Когда-то за этот дом заплатили восьмизначную сумму. Барнс смутно помнил, какая вонь поднялась в прессе, когда Боливар приобрел особняк у какого-то разорившегося аристократического семейства. Это событие вызвало искренний интерес, потому что подобная покупка никак не укладывалась в представление о готе-шоумене. Но таким уж был мир, пока все не покатилось в тартарары: рок-звезды великолепно играли в гольф, рэперы – в поло, а актеры-комики коллекционировали предметы современного искусства.

Чуть покачиваясь, Барнс подошел к высоким стеллажам, остановился перед коллекцией старинной эротики, собранной Боливаром. Он взял большой, красиво переплетенный номер «Перл»,[23] открыл его на стоящей поблизости конторке. Ох уж эти викторианцы. Столько садомазо. Затем вытащил переплетенный вручную фолиант, больше похожий на альбом для фотографий, чем на обычную книгу. Здесь на плотные бумажные страницы были наклеены старинные фотографии. В отпечатках сохранились остатки серебряной эмульсии, и Барнс старался, чтобы она не попадала ему на пальцы. Он был приверженцем традиций, приверженцем старинного мироустройства и сексуальных позиций с доминированием мужчин. Он представил себе раболепную женщину.

Наконец настало время четвертой и последней порции бренди. Он взял трубку внутреннего телефона и позвонил на кухню. Кто из его привлекательных прислужниц принесет ему сегодня пресловутую четвертую порцию «бренди Александр»? Будучи господином в доме, он имел возможность (а в определенном состоянии подпития и изобретательность) воплощать свои фантазии в жизнь.

На звонок никто не отвечал. Экая дерзость! Барнс нахмурился, повесил трубку, набрал кухню снова, решив, что в первый раз ошибся номером. И опять никто не ответил. Вдруг он услышал громкий звук где-то поблизости в доме. Наверно, подумал он, его просьбу предвосхитили и ее сладкое воплощение уже за дверью. Он ухмыльнулся пьяной улыбкой и, положив трубку на старомодный рычаг, направился по мягкому ковру к большой двери.

Широкий коридор был пуст. Барнс вышел из гостиной, его элегантные белые туфли слегка поскрипывали.

Он услышал голоса внизу. Неразборчивые и приглушенные, они доходили до его ушей почти как далекое эхо.

Оставленные без ответа звонки и шум внизу давали ему достаточно оснований лично проинспектировать прислугу и выбрать ту, что принесет бренди.

Барнс поставил одну ногу перед другой по центру коридора, поражаясь собственной способности идти по прямой. На площадке перед лестничным пролетом он нажал кнопку вызова лифта. Золоченая кабинка поднялась из фойе, он открыл дверь, сдвинул в сторону решетку и вошел, потом закрылся и опустил рукоятку. Кабинка перенесла его на первый этаж, словно Зевса на облаке.

Он вышел из лифта, не забыв посмотреть на себя в золоченое зеркало. Верхняя половина его форменной рубашки свисала вниз, прикрывая тяжелые медали. Он облизнул губы, поправил волосы, чтобы меньше была видна плешь, разгладил бородку и, прежде чем войти в кухню, принял вид подвыпившего благородства.

Широкое Г-образное помещение оказалось пустым. На длинном столе в центре остывал поддон с печеньем, рядом лежали две прихватки. Перед шкафом с алкоголем стояли бутылка коньяка и запечатанный кувшинчик со сливками, тут же он увидел мерные сосуды и открытую банку с мускатным орехом. Телефонная трубка лежала на настенном рычаге.

– Эй? – позвал Барнс.

Сначала до него донеслось дребезжание, словно кто-то тряс полку. Потом одновременно прозвучали два женских голоса:

– Сюда.

Заинтригованный, Барнс прошел к углу. Обогнув стол, он увидел пять своих служанок (все ухоженные, хорошенькие, с длинными волосами), привязанных гибким кабелем к опорам стеллажа с элитными кухонными принадлежностями.

Поначалу Барнс испытал удовольствие при виде их скованных запястий, широко распахнутых умоляющих глаз. Его мозг, размягченный бренди, воспринял эту сцену как эротический рисунок.

Реальность не сразу разогнала туман. Прошло долгое мгновение замешательства, прежде чем он понял, что кто-то и в самом деле проник в его дом и связал прислугу.

Что кто-то находится в доме.

Барнс развернулся и побежал. Женщины завопили, и он врезался бедром в стол, согнулся пополам от боли, пробираясь к двери, чуть не вслепую пересек площадку первого этажа, завернул за угол. Его одурманенный мозг кричал: «Бежать!» И тут через тонированные фиолетовой пленкой двустворчатые двери он увидел снаружи схватку: одного из его охранников-вампиров свалила мощная темная фигура. Потом появилась вторая и нанесла поверженному удар серебряным клинком. Барнс отскочил назад, путаясь в собственных ногах, увидел, как к налетчикам со своих постов вокруг дома бегут охранники.

Он со всех ног пустился назад на площадку. Мысль о том, что его поймают в кабине лифта, ударила в голову приступом паники, и он побежал наверх по петляющей лестнице, подтягивая себя руками, цепляясь за широкие перила. Адреналин рассеивал в его крови алкоголь.

В кабинет. Там пистолеты. Барнс бросился по длинному коридору к заветной двери, но тут пара рук ухватила его откуда-то сбоку и затащила в гостиную.

Барнс инстинктивно закрыл голову от ударов. Он упал в кресло, вытянул ноги, там и остался, вне себя от страха и удивления. Он не хотел видеть лица того, кто напал на него. Истерику подкреплял голос в голове, очень похожий на голос его дорогой покойной матери: «Получай по заслугам».

– Посмотри на меня.

Голос. Гневный. Барнс чуть расслабил пальцы, сжимавшие голову. Он знал этот голос, но не мог вспомнить откуда. Что-то произошло. Голос загрубел со временем, стал ниже.

Любопытство победило страх. Барнс отвел дрожащие руки от головы, открыл глаза.

Эфраим Гудвезер. Или – что лучше отражало его внешность – злобный двойник Эфраима Гудвезера. Это не тот человек, которого он знал, не тот выдающийся эпидемиолог. Под бегающими глазами темные круги, недоедание стерло с его лица оживленное выражение, щеки ввалились, словно с костей сняли все мясо. Седые волосы на висках липли к серой коже, но не могли заполнить впалости. На нем были перчатки без пальцев, грязная куртка и под мокрыми обшлагами брюк – побитые ботинки, перевязанные проволокой, а не шнурками. На голове сидела черная вязаная шапочка, словно отражение его мрачных мыслей. Из рюкзака на спине торчала рукоять меча. Он напоминал мстительного бродягу.

– Эверетт, – дико прохрипел Эф.

– Не надо, – промямлил Барнс.

Эф взял бокал, на донышке которого остался шоколадный осадок, поднес к носу, вдохнул.

– Стаканчик на ночь? «Бренди Александр»? Сладенькое любишь, сука?

Он сунул большой бокал в руку своего бывшего босса, а потом сделал именно то, чего опасался Барнс: сомкнул ладонь так, что стекло треснуло под пальцами, и в кожу вонзились десятки осколков, разрезая плоть, связки, доходя до костей.

Барнс завопил и, рыдая, упал на колени, из руки текла кровь. Он подобострастно проговорил:

– Пожалуйста.

– Я хочу выколоть тебе глаз.

– Пожалуйста.

– Наступить тебе на горло, чтобы ты сдох, а потом сжечь тебя в тесном дымоходе.

– Я пытался ее спасти… Я хотел освободить Нору из лагеря.

– Так же, как освободил тех девчушек, что у тебя внизу? Нора была права в отношении тебя. Знаешь, что бы сделала Нора, будь она здесь?

Значит, ее тут нет. Слава богу.

– Она бы благоразумно выслушала меня, – сказал Барнс. – Она бы оценила то, что я могу вам предложить. Я могу быть вам полезен.

– Черт бы тебя взял, – выругался Эф. – Черт бы подрал твою черную душонку.

Эф ударил Барнса кулаком. Он бил расчетливо, жестоко.

– Нет, – захныкал Барнс. – Хватит… пожалуйста…

– Вот, значит, как выглядит абсолютная развращенность, – сказал Эф и ударил Барнса еще несколько раз. – Адмирал Барнс! Ты кусок дерьма, сэр… ты это знаешь? Как ты мог пойти против своих? Ты был доктором… главой ЦКПЗ, сволочь ты такая. Неужели у тебя нет ни грана сострадания?

– Нет, пожалуйста…

Барнс приподнялся с окровавленного пола. Он попытался перевести разговор в более позитивное, конструктивное русло. Но его ораторские способности значительно ухудшило нарастающее жжение во рту и выбитые зубы.

– Мы живем в новом мире, Эфраим. Посмотрите, как он изменил вас.

– Эта адмиральская форма забралась прямо в твои долбаные мозги.

Эф протянул руку и ухватил поредевший пук волос на голове Барнса, закинул его голову назад, обнажил горло. Барнс ощутил запах давно не мытого тела.

– Убить бы тебя прямо сейчас, – сказал Эф. – Немедленно.

Он вытащил меч и показал его Барнсу.

– Но… но вы же не убийца, – выдохнул тот.

– Ошибаешься. Я уже давно убийца. И в отличие от тебя, я убиваю не нажатием кнопки или приказом. Я убиваю вот так. Своими руками. Лично.

Серебряный клинок прикоснулся к горлу Барнса над трахеей. Эверетт вывернулся, спасаясь от клинка.

– Но, – Эф немного отодвинул меч от горла Барнса, – к счастью для тебя, ты все еще можешь быть мне полезен. Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что для меня. И ты это сделаешь. Кивни в знак согласия.

Эф дернул голову Барнса, имитируя кивок.

– Хорошо. А теперь слушай внимательно. Меня там за дверью ждут люди. Ты понимаешь? Ты достаточно трезв, чтобы запомнить это. Слышь, ты, «бренди Александр»?

Барнс кивнул. На этот раз самостоятельно. Конечно, сейчас он бы согласился на что угодно.

– Я пришел, чтобы сделать тебе предложение. Ты даже выиграешь на нем. Я пришел сказать тебе вот что: отправляйся к Владыке и доложи, что я согласен обменять «Окцидо люмен» на сына. Хорошо понял?

– Уж в чем в чем, а в предательстве я разбираюсь, Эф, – сказал Барнс.

– Можешь даже стать героем. Можешь сказать, что я пришел убить тебя, но передумал, решил предать своих соратников и предложить тебе сделку. Можешь сказать, что именно ты убедил меня принять его предложение и сам вызвался сообщить о нем Владыке.

– А остальные знают?..

Эмоции хлынули наружу – слезы покатились из глаз Эфа.

– Они считают, что я с ними, так и есть… но речь идет о моем сыне.

Переживания переполняли сердце Эфраима Гудвезера. Голова кружилась, он был сам не свой…

– Просто передай Владыке, что я принимаю его предложение. Что я говорю искренне. И ты передашь ему книгу. Ради моего сына…

– Да, да… конечно. Это вполне понятно…

Эф схватил Барнса за волосы, запрокинул его голову, снова съездил ему. Два раза – кулаком по челюсти. Хрустнул еще один зуб.

– Мне не нужно твое сочувствие, скотина. Ты должен передать послание. Понял? Я так или иначе добуду «Люмен» и сообщу, что готов доставить его Владыке, может быть, опять же через тебя.

Эф отпустил волосы Барнса. Тот понял, что его не убьют и даже больше не будут бить.

– Я… слышал, что при Владыке есть мальчик… человеческий мальчик. Но я не знаю, зачем он ему…

Глаза Эфа засверкали.

– Его зовут Закария. Его похитили два года назад.

– Его похитила ваша жена Келли? – спросил Барнс. – Я ее видел. Вместе с Владыкой. Она… уже не та. Но думаю, все мы изменились.

– Некоторые даже стали кровососами, хотя их никто и не жалил… – Глаза Эфа остекленели и увлажнились. – Ты мерзавец и трус, и для меня стать таким, как ты, хуже смерти, но я не вижу другого выхода. Я должен спасти моего сына. Обязан.

Он снова ухватил Барнса покрепче.

– Это правильный выбор. Единственный. Для отца. Моего мальчика похитили, и выкуп за него – моя душа и судьба всего мира. И я готов заплатить эту цену. Я ее заплачу. Черт побери Владыку. И черт побери тебя.

Даже Барнс, который перешел на сторону вампиров, не мог не спрашивать себя, благоразумно ли заключать соглашения с Владыкой, существом, не связанным никакими нравственными ограничениями. С вирусом, к тому же прожорливым.

Но Барнс, конечно, ничего такого не сказал. Человек, который держал клинок у его горла, был низведен почти до нуля, точно резинка на кончике карандаша, которой хватило бы, только чтобы стереть одну последнюю букву.

– Ты сделаешь это, – уверенно сказал Эф.

– Можешь на меня рассчитывать, – кивнул Барнс.

Он попытался улыбнуться, но губы и десны слишком сильно распухли.

Эф смотрел на него еще одно долгое мгновение с выражением абсолютного отвращения на исхудавшем лице.

«И с этим человеком ты заключаешь соглашение».

Наконец он отбросил от себя Барнса, не выпуская меча, и двинулся к двери.

Барнс ухватился за спасенную шею, но не смог сдержать свой кровоточащий язык.

– Я все понимаю, Эфраим, – сказал он, – может быть, не хуже тебя.

Эф замер, развернулся под великолепной лепниной над дверным косяком.

– У каждого есть своя цена. Ты считаешь, что твоя беда благороднее моей, потому что твоя цена – благоденствие сына. Но для Владыки Зак не больше чем разменная монета. Мне жаль, что тебе потребовалось столько времени, чтобы понять это. Что тебе пришлось напрасно вынести столько страданий.

Эф стоял, ощерившись и глядя в пол, меч оттягивал его руку.

– А я могу только пожалеть, что ты не страдал больше…

Автомастерская. Колумбийский университет

Когда солнце подсвечивало пепельный фильтр небес (теперь это называлось днем), город вымирал. Вампиры исчезали, а улицы и здания освещались переливчатым миганием телевизионных экранов. Старые фильмы и дожди стали нормой. Черные кислотные дожди проливались с искалеченного неба жирными маслянистыми каплями. Экологический цикл работал по формуле «промыть и повторить», вот только грязная вода ничего не отмывала. Чтобы самоочиститься, ей требовались десятилетия (если только самоочистка вообще была возможна). А пока свечение города походило на восход, за которым никогда не наступал день.

Гус ждал у открытой двери автомастерской. Крим, этот изворотливый сукин сын, был вынужденным союзником. Как понял Гус, Крим приедет один, но это было не похоже на него, а потому Гус ему не поверил. Он предпринял кое-какие меры предосторожности, в том числе засунул сзади за ремень сверкающий пистолет «глок», которым разжился во время хаоса первых дней – ухватил в бывшем наркопритоне. А еще назначил встречу здесь – Крим вряд ли подозревает, что неподалеку под землей у Гуса есть лежбище.

Крим приехал на желтом «хаммере». Не говоря уже о бросающемся в глаза цвете, именно такого дурацкого хода Гус и ожидал: «хаммеры» известны своей прожорливостью, и использовать такой автомобиль во времена дефицита бензина по меньшей мере неразумно. Но Гус выбросил это из головы, потому что иного от Крима ждать не приходилось. И предсказуемость человека, который когда-то был его соперником, вполне устраивала Гуса.

Криму требовался большой автомобиль, чтобы втиснуть громадное тело в салон. При всех лишениях он почти сохранил прежние габариты, только теперь на нем не осталось ни одного лишнего грамма жира. Непостижимым образом он умудрялся добывать питание. И держаться на прежнем уровне. Глядя на Крима, Гус сделал вывод, что в налетах на вампирские склады «сапфиры» преуспели.

Вот только ни одного «сапфира» с ним теперь не было. По крайней мере, Гус их не видел.

Крим завел свой «хаммер» в гараж из-под дождливого неба, заглушил двигатель и выбрался с водительского сиденья. Изо рта торчал ломтик вяленого мяса, и он жевал его, будто толстую мясистую зубочистку. Серебряные фиксы сверкнули, когда он улыбнулся.

– Привет, мекс.

– Доехал без проблем, я смотрю.

Крим помахал в воздухе короткими руками:

– Ваш островок превратился в реальное говно.

– Землевладелец сущий раздолбай, – согласился Гус.

– Настоящий кровосос?

Покончив с любезностями, они обменялись простым рукопожатием без всяких гангстерских вывертов, но при этом ни на миг не сводили глаз друг с друга.

– Ты без подпевки? – спросил Гус.

– На этот выезд. – Крим подтянул штаны. – Кто-то должен приглядывать за Джерси. Ну ты-то не один, думаю.

– Как всегда, – ответил Гус.

Крим оглянулся и кивнул, хотя никого не увидел.

– Прячутся? Я надежный.

– А я осторожный.

Крим улыбнулся, потом оторвал кусок мяса:

– Хочешь?

– Да я сыт, – ответил Гус.

Пусть Крим думает, что он хорошо и регулярно питается.

Крим растянул мясной ломтик:

– Собачьи вкусняшки. Мы нашли склад, забитый всякой жрачкой для животных – ее так и не успели распродать. Не знаю, из чего уж это сделано, но это ведь еда. Улучшает состояние шкурки, очищает зубы и все такое. – Тявкнув два раза, Крим ухмыльнулся. – Кошачьи консервы долго хранятся. Можно взять с собой – карманы не тянет. А на вкус как какой-нибудь сраный паштет.

– Еда есть еда, – сказал Гус.

– А жизнь есть жизнь. Ты вот посмотри на нас. Два драчуна из новостроек. Все еще суетимся. Все еще командуем. А остальные, те, кто считал, что город принадлежит им, эти нежные души… ни хрена у них нет. Ни гордости, ни воли. И где они теперь? Ходячие мертвецы.

– Немертвые.

– Я всегда говорил: Крим дойдет до самого верха. – Он снова рассмеялся, может быть немного натужно. – Как тебе тачка?

– Где ты ее заправляешь?

– В Джерси осталось еще несколько заправок. А ты видел решетку радиатора? Серебряная, как мои зубы.

Гус посмотрел. Решетка радиатора и в самом деле была покрыта серебром.

– Вот это мне нравится, – кивнул Гус.

– Серебряные колесные диски – вот что теперь на очереди, – объявил Крим. – Ну, так ты покажешь своих ребят, чтобы я не чувствовал, будто меня тут собираются ограбить? Я приехал с честными намерениями.

Гус свистнул, и из-за тележки с инструментами появилась Нора с полуавтоматом «штейр». Она опустила оружие и остановилась на безопасном расстоянии в десять метров.

Из-за двери появился Хоакин, держа пистолет в опущенной руке. Хромоту он скрыть не мог – раненое колено все еще побаливало.

Крим развел короткие руки, приглашая их к общению:

– Ну так что, к делу? Мне нужно перебраться назад через мост, прежде чем эта босота повылезет.

– Валяй. Товар, цена?

Крим обошел машину и открыл заднюю дверь. Четыре картонные коробки, новенькие, прямо со склада, набитые серебром. Гус вытащил одну, чтобы осмотреть содержимое: в тяжеленной коробке лежали подсвечники, посуда, вазы, монеты и даже несколько помятых серебряных слитков с клеймом казначейства.

– Чистое серебро, мекс, – сказал Крим. – Не какая-нибудь бурда. Без всякой меди. Тут где-то еще лежит пробный комплект – я дам его тебе в подарок.

– Откуда у тебя все это?

– Несколько месяцев собирал, словно старьевщик. Хранил. У нас есть любые металлы. Я знаю, тебе нужно серебро, чтобы мочить вампиров. А я предпочитаю огнестрел. – Он посмотрел на оружие в руках Норы. – Крупнокалиберное.

Гус перебрал серебряные изделия. Придется переплавить, выковать. Кузнецов среди них не было. Но придется постараться – нынешние мечи не вечны.

– Могу избавить тебя от всего этого, – сказал Гус. – А тебе, значит, нужен огнестрел?

– Это все, что ты можешь предложить?

Крим смотрел не только на оружие в руках Норы, но и на саму девушку.

– У меня есть аккумуляторы и прочее дерьмо, – предложил Гус. – Но это все.

Крим не сводил глаз с Норы.

– У нее башка гладкая, как у лагерников.

– Что это ты говоришь обо мне так, будто меня здесь и нет? – вспылила Нора.

Крим улыбнулся, сверкнув серебряными фиксами:

– Можно посмотреть?

Нора подошла, протянула «штейр». Он взял оружие, глядя на Нору с плотоядной улыбкой, потом занялся «штейром»: передернул затвор, вытащил магазин, проверил патроны, потом вставил магазин на место. Он прицелился в потолок и сделал вид, что расстреливает лампу.

– Еще такие есть?

– Похожие, – ответил Гус. – Но не такие. Мне понадобится день, чтобы их привезти – они схоронены в разных местах по городу.

– И патронов побольше. – Крим передернул предохранитель. – Возьму эту в качестве аванса.

– Использовать серебро гораздо целесообразнее, – заметила Нора.

Крим улыбнулся ей нетерпеливой снисходительной улыбкой:

– Меня не целесообразность сюда привела, лысая. Люблю, чтобы шумно было, когда мочу этих кровососов. В этом-то и весь кайф.

Он потянулся к ее плечу, но Нора отбила его руку, отчего Крим только рассмеялся.

Девушка посмотрела на Гуса:

– Пусть этот собачий гурман убирается отсюда.

– Не сейчас, – сказал Гус и повернулся к Криму. – А что с детонатором?

Крим открыл переднюю дверцу, положил на сиденье «штейр», снова захлопнул ее.

– А что с детонатором?

– Хватит морочить мне голову. Можешь достать?

Крим сделал вид, будто размышляет.

– Посмотрим. Есть у меня одна мыслишка. Но я должен знать побольше – что это ты надумал взрывать? Я ведь тут живу по соседству – по другую сторону реки.

– Ничего тебе не нужно знать. Ты только назови цену.

– Детонатор военного назначения? – спросил Крим. – Тут есть в северном Джерси одно местечко – я на него глаз положил. Военная база. Я тебе больше ничего не скажу. Пока не расколешься.

Гус посмотрел на Нору, но не ради ее одобрения, он просто нахмурился из-за того, что оказался в таком положении.

– Все очень просто, – сказал он. – Бомбочка.

Крим широко улыбнулся:

– И где ты ею разжился?

– В магазине на углу. Взял на талоны.

Крим посмотрел на Нору:

– Мощная?

– Достаточно мощная, чтобы уничтожить все в радиусе полумили. Ударная волна, погнутые стальные конструкции… ну, сам знаешь.

Криму разговор доставлял удовольствие.

– Но тебе придется ограничиться демоверсией. Продается как есть, без возврата.

– Хорошо. Нам нужен детонатор.

– Слушай, ты меня за идиота держишь? У меня нет привычки вооружать ближайших соседей действующей атомной бомбой, пока не будут сформулированы базовые правила.

– Вот как? – сказал Гус. – И что же это за правила?

– Не хочу, чтобы ты взорвал мой приз.

– Это что значит?

– Я тебе – ты мне. Для начала мне нужны гарантии, что ты взорвешь эту хрень как минимум в нескольких километрах от меня. Не в Джерси и не на Манхэттене. Точка.

– Тебя предупредят заранее.

– Так не пойдет. Потому что, думается мне, я знаю, кому ты хочешь подложить эту свинью. В этом мире только один говнюк стоит этой заварухи. А когда Владыки не станет, освободится довольно много нехилой недвижимости. Это и есть мой приз.

– Недвижимость? – переспросил Гус.

– Этот город. Когда обо всем договоримся и ты обтяпаешь свои дела, Манхэттен будет принадлежать мне. И баста, мекс.

Гус пожал Криму руку:

– А мост тебя не заинтересует?

Нью-Йоркская публичная библиотека, главное отделение

Еще одно вращение Земли – и они снова вместе, пять человек: Фет, Нора, Гус, Хоакин и Эф; мистер Квинлан покинул их раньше, под покровом темноты. Они вышли на Гранд-Сентрал и по Сорок второй улице добрались до Пятой авеню. Дождя не было, но свирепый ветер выметал мусор, скопившийся у дверей. Обертки из ресторанов быстрого питания, пластиковые пакеты и прочие бытовые отходы летали по улице, словно духи, танцующие на кладбище.

Люди поднялись по ступеням главного входа в Нью-Йоркскую публичную библиотеку между двух каменных львов по имени Терпение и Стойкость.[24] Это сооружение в стиле боз-ар стояло теперь, словно громадный мавзолей. Они прошли через портик и двери, пересекли Астор-холл. Просторный читальный зал претерпел минимальный ущерб: мародеры в короткий период анархии после крушения не особо интересовались книгами. Одна из громадных люстр рухнула на стол, но потолок был такой высокий, что, скорее всего, это стало следствием конструктивного недостатка. Какие-то книги оставались на столах, на плиточном полу валялось несколько рюкзаков и их вывороченное содержимое. Стулья перевернуты, у пары ламп обломаны абажуры. От этой безмолвной пустоты громадного читального зала мороз подирал по коже.

Высокие сводчатые окна по обе стороны пропускали максимум доступного света. Аммиачный запах продуктов вампирской жизнедеятельности (настолько вездесущий, что Эф уже почти не замечал его) свидетельствовал о том, что все знания и искусство цивилизации могут быть беззаботно обосраны по воле бесчинствующей природы.

– Нужно спускаться? – спросил Гус. – А эти книги, что здесь?

На стеллажах по обе стороны прохода, над обнесенными перилами галереями виднелись цветные книжные корешки.

– Мы ищем старинную рукописную книгу, которую можно выдать за «Люмен», – сказал Фет. – Не забывай, он должен на это купиться. Я тут тысячу раз бывал. Крысы и мыши любят гниющую бумагу. Древние тексты в нижнем хранилище.

Они направились к лестнице, включили фонарики, подготовили приборы ночного видения. Головное отделение было возведено на месте Кротонского водораспределителя, искусственного озера, из которого подавалась питьевая вода на Манхэттен. Водораспределитель к началу двадцатого века исчерпал себя и был закрыт. Библиотека располагала семью полноценными этажами ниже уровня улицы, а недавняя пристройка под соседним Брайант-парком у задней, западной, части библиотеки добавила к уже существующим еще несколько километров книжных шкафов.

Фет вел группу, уходя все глубже в темноту. На площадке третьего этажа их ожидал мистер Квинлан. Фонарик Гуса на мгновение высветил чуть ли не флуоресцентно-белое лицо Рожденного, его рубиновые глаза. Они обменялись несколькими словами.

Мексиканец вытащил меч.

– На стеллажах несколько кровососов, – предупредил он. – Придется зачистить помещение.

– Заметив Эфа, они передадут информацию Владыке, и мы окажемся в ловушке под землей, – сказала Нора.

Беззвучный голос мистера Квинлана проник в их головы.

Мы с доктором Гудвезером будем ждать внутри. Я заблокирую все телепатические передачи.

– Отлично, – сказала Нора, готовя свою лампу.

Гус с мечом в руке уже спускался на следующий этаж, Хоакин, прихрамывая, шел следом:

– Ну, сейчас повеселимся.

Нора и Фет двинулись дальше рука об руку, а мистер Квинлан прошел в ближайшую дверь, ведущую на третий подземный этаж. Эф неохотно последовал за ним. Внутри были широкие шкафы для хранения старой периодики и установленные один на другой контейнеры со старомодными звукозаписями. Мистер Квинлан открыл дверь в кабинку для прослушивания, и Эф был вынужден войти за ним внутрь.

Мистер Квинлан закрыл звуконепроницаемую дверь. Эф снял прибор ночного видения, оперся о ближайший стол и замер вместе с Рожденным в тишине и темноте. Эф опасался, что Рожденный прочтет его мысли, а потому включил белый шум, активно представляя, а потом и называя предметы, которые могли их окружать.

Эф не хотел, чтобы охотник обнаружил обман. Он шел по очень тонкому льду, играя в одну и ту же игру с обеими сторонами. Каждую из них он убеждал, что работает на уничтожение другой. В конечном счете он оставался верен только одному человеку – Заку. Он в равной мере страдал и от мысли о том, что придется предать друзей, и о том, что придется всю оставшуюся жизнь прожить в этом ужасе.

У меня когда-то была семья.

Голос Рожденного потряс взвинченного Эфа, но он быстро взял себя в руки.

Владыка обратил всех, и мне осталось только уничтожить их. Еще одно сходство между нами.

Эф кивнул:

– Но у него были основания желать вам зла. Между вами существовала связь. А у меня с Владыкой нет общего прошлого. Нас ничто не связывает. Я чисто случайно – из-за моей профессии – оказался на его пути.

Причина есть. Просто мы ее пока не знаем.

Эф часами обдумывал эту самую мысль.

– Я боюсь, это как-то может быть связано с моим сыном.

Рожденный помолчал несколько мгновений.

Вы должны знать, что есть некоторое сходство между мною и вашим сыном. Я был обращен в чреве матери. И Владыка таким образом стал моим суррогатным отцом, вытеснив моего биологического отца. Растлив мозг вашего сына в годы его становления, вампир пытается вытеснить вас с вашего отцовского места, устранить ваше влияние на сына, в то время как формируется его личность.

– Вы хотите сказать, Владыка выработал некий общий подход.

Это должно было бы обескуражить Эфа, но он, напротив, нашел повод для оптимизма.

– Тогда есть надежда, – сказал он. – Вы стали противником Владыки. Отвергли его. А его влияние на вас было неизмеримо сильнее.

Эф отошел от стола, воодушевленный этой теорией.

– Может быть, то же самое произойдет и с Заком. Если я вовремя верну его, как Патриархи вернули вас. Может быть, еще не поздно. Он хороший мальчик – это я знаю…

Пока он биологически не обращен, шанс остается.

– Я должен вырвать Зака из жизни Владыки. Или, точнее, вырвать Владыку из жизни Зака. Неужели мы и в самом деле способны его уничтожить? Я что имею в виду – ведь это не удалось даже Богу много веков назад.

Богу это удалось. Озриэль был уничтожен. Возродилась кровь.

– Значит, мы в некотором роде должны исправить ошибку Бога.

Бог не совершает ошибок. В конечном счете все реки текут в море…

– Не совершает ошибок. Вы думаете, этот огненный знак в небесах появился не просто так? Был послан мне?

Но и мне тоже. Чтобы я смог уберечь вас от растления. Все складывается в единую картину. Прах собран. У Фета есть оружие. С неба пролился огонь. Знаки и предзнаменования – это язык Бога. Они все поднимутся и падут под напором нашего союза.

И снова пауза, чтобы Эф осмыслил услышанное. Неужели Рожденный уже проник в его мысли? Расслабил разговором мозг, чтобы увидеть его истинные намерения?

Мистер Фет и миз Мартинес очистили шестой этаж. Мистер Элисальде и мистер Сото все еще работают на пятом.

– Я хочу на шестой, – сказал Эф.

Они начали спускаться по лестнице, миновали лужу белой вампирской крови. Прошли мимо двери на пятый этаж. Эф услышал громкую, чуть ли не радостную ругань Гуса.

Шестой этаж начинался с картографического зала. Через тяжелую стеклянную дверь Эф прошел в вытянутое помещение, где когда-то работала система климат-контроля. На стенах висели панели с термостатами и измерителями влажности, а на потолке здесь и там виднелись вентиляторы, на которых безжизненно болтались ленточки.

Стеллажи здесь были длинные. Мистер Квинлан пропустил Эфа вперед, и тот понял, что находится где-то глубоко под Брайант-парком. Он тихо пошел дальше, прислушиваясь, не обнаружатся ли Фет с Норой. Он никак не хотел застать их врасплох. Или чтобы застали врасплох его. Где-то за стеллажами послышались голоса, и он направился в ту сторону через проход.

У них горел фонарик, и Эф выключил прибор ночного видения. Он подошел достаточно близко и теперь видел их сквозь стеллаж. Они стояли у стеклянного стола спиной к нему. Над столом в шкафу лежали, судя по всему, самые драгоценные приобретения библиотеки. Фет открыл запоры и разложил перед собой древние тексты. Он принялся рассматривать один из них – Библию Гутенберга. Судя по виду, книга имела наибольшие шансы сыграть роль «Люмена». Посеребрить обрез страниц не составит труда, а что касается иллюстраций, их легко можно будет вырезать из других книг. Уничтожение букинистических сокровищ – не самая высокая цена за избавление от Владыки и его клана.

– Эта, – сказал Фет. – Библия Гутенберга. Раньше их было меньше пятидесяти… Теперь? Теперь, наверное, она последняя.

Он еще раз осмотрел книгу, повертел в руках.

– Неполный экземпляр, напечатан на бумаге, а не на пергаменте, и переплет не подлинный.

Нора взглянула на Василия:

– Ты много узнал о древних текстах.

Крысолов невольно покраснел от похвалы. Он достал из шкафа каталожную карточку в жестком ламинате и показал Норе, что прочел все это там. Она легонько хлопнула его по руке:

– Я ее возьму и еще пару книг для отвода глаз.

Фет аккуратно уложил их в рюкзак.

– Постой! – воскликнула Нора. – У тебя кровь…

У Фета открылось обильное кровотечение. Нора расстегнула на нем рубашку и достала маленький пузырек с перекисью водорода из аптечки.

Она налила перекись на пропитавшуюся ткань. Кровь запузырилась и зашипела. Этим Нора отбивала запах, чтобы не привлекать стригоев.

– Ты должен отдохнуть, – сказала Нора. – Я требую этого как твой врач.

– Мой врач, – отозвался Фет. – Вот, значит, кто ты.

– Да, – улыбнулась Нора. – Нужно достать для тебя антибиотик. Мы с Эфом поищем. Ты возвращайся с Квинланом…

Она аккуратно очистила рану и залила ее той же перекисью. Струйки путались в волосах на его мощной груди.

– Хочешь перекрасить меня в блондина? – пошутил Василий.

И какой бы жуткой ни была его шутка, Нора рассмеялась, поощряя саму способность шутить.

Василий стащил с нее шапочку.

– Эй, отдай, – воскликнула Нора, борясь со здоровой рукой Фета.

Василий отдал убор Норе, заключил ее в объятия.

– У тебя кровотечение…

Он провел рукой по ее голому черепу:

– Я так рад, что ты вернулась… – И тут Фет впервые сказал ей на свой манер о том, как он к ней относится: – Не знаю, где бы я теперь был без тебя.

При других обстоятельствах признания дюжего крысолова показались бы сомнительными и недостаточными. Нора ждала бы чего-нибудь большего. Но сейчас – здесь и сейчас – этого хватило. Она легонько поцеловала его в губы, ощутила его мощные руки на своей спине – они обхватили ее, прижали к широкой груди. И тут они оба почувствовали, как ушел страх и остановилось время. Они были здесь, сейчас. Да что говорить, им казалось, будто они всегда были здесь. Воспоминания о боли и утратах померкли.

Когда они обнялись, луч фонарика в руке Норы скользнул вдоль полок, на мгновение высветил Эфа, и тот отпрянул, прячась за стеллажом.

Замок Бельведер. Центральный парк

На этот раз доктор Эверетт Барнс сумел дотерпеть, и вырвало его уже после того, как он вышел из вертолета. Закончив извергать завтрак, он отер рот и подбородок платком и пугливо оглянулся. Вампиры никак не прореагировали на его приступ рвоты. Их выражение лица – или его отсутствие – оставалось бесстрастным и безразличным. Барнс с тем же успехом мог снести гигантское яйцо на склизкой дорожке близ Шекспировского сада в створе Семьдесят девятой улицы или выпростать третью руку из груди – в глазах этих роботов его репутация не претерпела бы ущерба. Вид у него был ужасный, лицо распухло и посинело, на губах запеклась кровь, перемотанная рука болталась на перевязи. Но они ни на что из этого не обращали внимания.

Барнс задержал дыхание и прошел несколько метров под крутящимися лопастями. Вертолет взлетел, хлестнув его по спине струями дождя, и, когда машина удалилась на некоторое расстояние, Барнс открыл свой широкий черный зонт. Его бесполые немертвые охранники обращали на дождь не больше внимания, чем на его рвоту, они двигались рядом, словно бледные пластмассовые автоматы.

Голые кроны высохших деревьев раздались, и перед Барнсом на фоне загрязненного неба показался замок Бельведер на высоком сланцевом обнажении.

Внизу плотным кольцом вокруг основания стоял целый легион вампиров. Их неподвижность вгоняла в ужас, их сходство со статуями наводило на мысль о какой-то причудливой и до одури амбициозной художественной инсталляции. Когда Барнс со своей охраной приблизился к внешнему вампирскому кольцу, существа расступились (бездыханные, бесстрастные), пропуская их, разрешая им пройти в замок. Барнс остановился, миновав около десяти (приблизительно половину) рядов, оглядел этот внушительный вампирский круг. Он слегка дрожал, зонтик вибрировал так, что грязные дождевые капли подпрыгивали на его поверхности. Нигде ощущение сверхъестественной жути не поражало его так сильно: он находился среди множества хищников, питавшихся человеческой кровью и имевших все основания напиться из его артерий или разорвать его на части, но они стояли, пропуская его если не с уважением, то с вынужденным безразличием. Он словно оказался в зоопарке и шел мимо львов, тигров и медведей, которые никак не реагировали на него, не интересовались им. Это абсолютно против их природы. Настолько велика власть Владыки, их повелителя.

У дверей замка Барнс увидел то, что прежде было Келли Гудвезер. Она стояла перед входом и смотрела на него глазами, не похожими на глаза остальных роботов. Он замедлил шаг, испытывая искушение проявить вежливость, пережиток прошлого мира, сказать что-нибудь вроде «Привет!». Но он просто прошел внутрь, а она проводила его глазами.

Король-вампир появился в темном плаще. Он смотрел на Барнса, а кровяные черви копошились под кожей лица.

Гудвезер принял предложение.

– Да, – ответил Барнс.

А про себя подумал: «Если ты это знал, то зачем мне было вызывать вертолет и лететь в этот продуваемый всеми ветрами замок? Чтобы тебя увидеть?»

Барнс попытался объяснить отношения Эфа со своими соратниками, но сам запутался в деталях. Владыку это, похоже, не очень интересовало.

– Он ведет со своими дружками двойную игру, – сказал Барнс. – Мне он показался искренним. Но я бы все же не стал ему доверять.

Я доверяю его жалкой потребности в сыне.

– Да, я понимаю вашу мысль. А он доверяет вашей потребности в книге.

Заполучив Гудвезера, я заполучу и его дружков. А заполучив книгу, я узнаю все ответы.

– Чего я не могу понять, так это как он нейтрализовал охрану в моем доме. Почему другие из вашего клана не были оповещены.

Это дело рук Рожденного. Он сотворен мною, но в нем течет чужая кровь.

– Значит, он настроен на другую частоту?

Я не могу управлять им так, как управляю другими.

– И теперь он на стороне Гудвезера? Как двойной агент? Перебежчик?

Владыка не ответил.

– Такое существо может быть очень опасно.

Для тебя? Да, очень. Для меня? Нет, для меня он не опасен. Он всего лишь изворотливый. Рожденный стал союзником члена шайки, которого Патриархи рекрутировали для дневной охоты, и остального прилепившегося к нему сброда. Я знаю, где найти о них кое-какую информацию…

– Если Гудвезер сдастся… у вас будет вся необходимая информация для его поимки. Поимки Рожденного, я хочу сказать.

Да. Два отца воссоединятся с двумя сыновьями. В планах Господа всегда есть симметрия. Если он сдастся мне…

Барнс вздрогнул и повернулся на шум за спиной. По винтовой лестнице чуть не кубарем несся подросток с нечесаными волосами, ниспадающими на глаза. Одной рукой он держался за горло. Парнишка тряхнул головой, убирая волосы с глаз, и Барнс узнал черты Эфраима Гудвезера. Те же глаза, то же серьезное их выражение, хотя теперь и искаженное страхом.

Закария Гудвезер. У него явно было какое-то респираторное заболевание, он сипел, лицо его синело.

Барнс замер, потом инстинктивно двинулся к парню. Позднее Барнсу пришло в голову, что он впервые за несколько лет подчинился профессиональному врачебному инстинкту. Он перехватил парня, положил руку ему на плечо.

– Я врач, – сказал Барнс.

Мальчик оттолкнул мужчину, стряхнув с себя его руку, и направился прямо к Владыке. Барнс отлетел на несколько шагов, более всех других чувств его одолевал шок от увиденного. Длинноволосый парнишка упал на колени перед вампиром, который уставился на его измученное лицо. Владыка смотрел на страдающего мальчика еще несколько секунд, потом поднял руку, широкий рукав его одеяния соскользнул к плечу. Его большой и удлиненный средний палец резко соединились, когтистый отросток проколол кожу. Владыка поднес большой палец, на котором выступила бусинка крови, к открытому рту Закарии. Капелька медленно растянулась и упала прямо в горло мальчика.

Сам Барнс сглотнул пересохшим ртом, чувствуя тошноту. Его уже рвало сегодня.

Паренек закрыл рот, словно съев лекарство. Он поморщился – то ли от вкуса, то ли от боли при глотании, – и через несколько секунд его руки отпустили горло. Голова упала на грудь – способность дышать понемногу возвращалось, дыхательные пути открывались, легкие чудесным образом прочищались. Почти мгновенно цвет его лица вернулся к нормальному, то есть к нормальному по новым меркам: сероватому из-за недостатка солнца.

Мальчик моргнул и оглянулся, он словно впервые увидел помещение с того момента, как, задыхаясь, влетел сюда. Его мать – или то, что от нее осталось, – вошла в зал, возможно привлеченная страданиями близкого. Но на ее бесстрастном лице не было ни озабоченности, ни облегчения. Как часто требуется этот ритуал исцеления, спрашивал себя Барнс. Раз в неделю? Раз в день?

Мальчик словно в первый раз посмотрел на Барнса – на незнакомца с седой бородкой, которого оттолкнул в сторону несколько секунд назад.

– Почему здесь другой человек? – спросил Зак Гудвезер.

Высокомерие его слов удивило Барнса, помнившего сына Гудвезера как умного, любопытного и хорошо воспитанного ребенка. Эверетт провел пальцами по волосам, пытаясь придать себе некоторое достоинство.

– Закария, ты меня помнишь?

Губы мальчика скривились, словно его возмутило предложение вглядеться в лицо Барнса.

– Смутно, – резко ответил Зак, свысока поглядывая на Барнса.

– В прежнем мире я был боссом твоего папы, – радостно воскликнул Барнс.

И опять он увидел отца в сыне, но теперь уже в меньшей мере. Как изменился Эф, приходивший к нему вчера, так изменился и ребенок, который смотрел теперь отчужденным, недоверчивым взглядом, видимо воображая себя наследным принцем.

– Мой отец умер, – отрезал Закария Гудвезер.

Барнс хотел было возразить, но потом решил попридержать язык. Он посмотрел на Владыку – его морщинистое лицо оставалось бесстрастным. Но Барнс знал: возражать не стоит. Представив себе общую картину и увидев роль и положение каждого в этой драме, он на мгновение даже посочувствовал Эфу. Его собственный сын… Но Барнс оставался Барнсом, и сочувствие не задержалось в его душе. Он тут же принялся выискивать выгоду в этой ситуации.

Библиотека Лоу. Колумбийский университет

Имейте в виду следующее о «Люмене».

Глаза мистера Квинлана смотрели необычно живо.

На странице, указывающей на Черное урочище, есть два слова: «oscura» и «aeterna». «Тьма» и «вечная». Но точных координат нет.

– Все другие места имеют координаты, – заметил Фет. – Кроме этого.

Василий активно участвовал в работе над Библией, стараясь придать ей максимальное сходство с «Люменом». Он набрал целую стопку книг – просмотрел их и вырезал нужные отрывки и гравюры.

Почему? И почему только два эти слова?

– Вы думаете, это ключ к разгадке?

Да, думаю. Я всегда считал, что ключ к обнаружению урочища в этой книге, но, как выясняется, ключ – в информации, которой в книге нет. Владыка родился последним. Он был самым молодым из всех. Ему потребовались сотни лет, чтобы воссоединиться со Старым Светом, и еще больше времени, чтобы набраться достаточно сил для уничтожения мест происхождения Патриархов. Но теперь… теперь он вернулся в Новый Свет, на Манхэттен. Зачем?

– Чтобы защитить собственное место происхождения.

Огненный знак в небе подтвердил это. Но где оно – то самое место?

Несмотря на важный разговор, мысли Фета, казалось, витают где-то далеко.

Что-то случилось?

– Извините. Я думаю об Эфе, – сказал Фет. – Он ушел с Норой.

Куда ушел?

– За моим лекарством.

Доктора Гудвезера необходимо защищать. Он уязвим.

Эти слова застали Фета врасплох.

– Я уверен, с ними все будет в порядке, – сказал он, но теперь и сам забеспокоился.

Геральд-сквер перед универмагом «Мейси»

Эф и Нора вышли из метро Пенсильвания-стейшн на Тридцать четвертой улице. Именно на этой станции почти два года назад Эф оставил Нору, ее мать и Зака в последней отчаянной попытке отправить их прочь из Нью-Йорка, который захлестнула вампирская чума. Целая орда обращенных существ сбросила поезд с рельсов в туннеле под Норт-Ривер, и Келли, выкрав Зака, доставила его Владыке.

Они присмотрели фармацевтический уголок в универмаге «Мейси». Нора наблюдала, как мимо них идут забитые люди, направляющиеся с работы или на работу. Или, может быть, на склад в Эмпайр-стейт-билдинг, чтобы обменять талоны на одежду или еду.

– И что теперь? – спросил Эф.

Нора посмотрела по диагонали через Седьмую авеню, увидела «Мейси» в одном квартале с заколоченным входом.

– Мы проберемся в универмаг и там пошарим в аптеке. Иди за мной.

Вращающиеся двери были заперты и заколочены уже почти два года. Шопинг как необходимость или развлечение перестал существовать. Все теперь выдавалось по талонам и ваучерам.

Эф отодрал кусок фанеры на дверях входа с Тридцать четвертой улицы. «Крупнейший универмаг мира» лежал в руинах. Стеллажи перевернуты, одежда разодрана. Похоже, здесь не мародеры поработали, а разразилось настоящее сражение. Или несколько сражений. Буйство вампиров и людей.

Они попали в фармацевтический магазин через прилавок универмага. На полках почти ничего не осталось. Нора взяла несколько упаковок товара, включая легкий антибиотик и одноразовые шприцы. Эф сунул в карман пузырек с викодином, улучив момент, когда Нора не смотрела на него, а затем переложил в специальный мешочек.

Через пять минут у них было то, за чем они пришли. Нора посмотрела на Эфа.

– Мне нужна теплая одежда и пара крепких ботинок. Лагерные тапочки износились.

Эф подумал пошутить насчет пристрастия женщин к шопингу, но решил этого не делать – он промолчал, просто кивнув. В глубине универмага обстановка была получше. Они поднялись по знаменитым деревянным эскалаторам – первым подобным эскалаторам, установленным внутри здания.

Лучи фонариков скользили по пустому выставочному этажу, который после прекращения продаж остался таким же, каким его знал мир. Манекены напугали Эфа, их лысые головы и неподвижные лица придавали им (в первое мгновение, когда на них попадал луч света) поверхностное сходство со стригоями.

– Стрижка как у меня, – сказала Нора со слабой улыбкой. – Последний писк моды…

Они прошли по этажу, заглядывая во все углы – нет ли признаков опасности, вероятности неожиданного удара.

– Я боюсь, Нора, – проговорил Эф, к ее удивлению. – Этот план… я боюсь и готов признать это.

– Обмен будет тонким местом, – сказала девушка тихо; она принесла коробки с обувью из кладовки и принялась искать нужный размер. – В этом-то и вся трудность. Я думаю, нужно сказать ему, что мы отдали книгу мистеру Квинлану на изучение. Владыка наверняка знает про Рожденного. Скажи, что собираешься перехватить книгу, как только представится возможность. Мы наметим место, куда заложим бомбу, и ты заманишь его туда. Пусть приводит хоть всю свою армию. Бомба есть бомба…

Эф кивнул. Он вглядывался в ее лицо, выискивая признаки измены. Они одни; если Нора собирается сообщить ему о своем предательстве, то момент самый подходящий.

Она отказалась от модных кожаных туфель в пользу более крепких и без каблука.

– Поддельная книга должна выглядеть так, чтобы он не мог придраться, – сказал Эф. – Она должна выглядеть как настоящая. Я думаю, события будут развиваться так быстро, что мы наверняка пройдем первый тест на антураж.

– Фет занимается этим, – кивнула Нора с абсолютной уверенностью, чуть ли не с гордостью. – Можешь на него положиться…

Но тут вдруг поняла, с кем говорит.

– Слушай, Эф, что касается Фета…

– Тебе не обязательно объясняться со мной. Я все понимаю. Мир по уши в дерьме, и мы можем себе позволить быть только с теми, кто заботится о нас, ставит нас превыше всего на свете. Как это ни странно… Я рад, что это Фет, а не кто-то другой. Потому что он скорее умрет, чем допустит, чтобы с тобой что-то случилось. Сетракян знал это и предпочел мне Фета, и тебе это тоже известно. Он может сделать то, на что я не способен, – защитить тебя.

Противоречивые эмоции одолевали теперь Нору. Перед ней был Эф в лучшем своем виде: благородный, умный, заботливый. Она почти предпочла бы, чтобы он оказался поганцем. Теперь она видела Эфа настоящего, человека, в которого влюбилась когда-то. Ее сердце все еще чувствовало это притяжение.

– А что, если Владыка захочет, чтобы я принес книгу? – спросил Эф.

– Может, стоит сказать ему, что мы тебя подозреваем. Пусть Владыка придет спасти тебя. Или настаивай, чтобы он вернул тебе Зака.

Лицо Эфа помрачнело на секунду, он вспомнил категорическое неприятие Владыкой этого пункта.

– Из этого вытекает главный вопрос, – сказал он. – Как мне привести эту штуку в действие и выбраться живым?

– Не знаю. Пока слишком много неясностей. Чтобы провернуть все это, потребуется немалая доля везения. И мужества. Я не стану тебя винить, если ты передумаешь.

Нора посмотрела на Эфа: не обнаружит ли он неуверенность… или уязвимость, чтобы она могла выразить участие?

– Передумаю? – переспросил Эф, пытаясь вызвать ее на откровенность. – Ты имеешь в виду, передумаю проворачивать все это дело?

Он увидел ее озабоченное лицо. Девушка отрицательно покачала головой. Ни малейшего намека на двурушничество. Он обрадовался. Испытал облегчение. В отношениях между ними многое изменилось, но в душе она оставалась борцом за свободу, каким была всегда. Это помогло Эфу поверить, что и он остался прежним.

– Чего это ты? – спросила Нора.

– Ты о чем?

– Мне показалось, что ты улыбаешься.

Эф помотал головой:

– Просто напомнил себе, что главное во всем этом – спасение Зака. Я готов на все, чтобы освободить его.

– Думаю, это поразительно, Эф. Правда.

– Ты не боишься, что Владыка разгадает все наши хитрости? По-твоему, он поверит, что я способен на это? Что я могу предать всех вас?

– Да, я так думаю, – сказала она. – Ведь так мыслит сам Владыка.

Эф кивнул, радуясь, что она не видит его лица. Если не Нора, то кто же оборотень? Уж точно не Фет. Может, Гус? Может, вся его ненависть – лишь прикрытие? Еще одним подозреваемым был Хоакин. От всех этих лукавых мыслей Эф сходил с ума.

«…Никогда не попадешь, никогда не попадешь в сточную трубу».

Со стороны главной выставочной площадки донесся неясный звук. Поскребывание, которое прежде ассоциировалось с грызунами, теперь могло означать только одно.

Нора тоже услышала. Они выключили фонарики.

– Жди здесь, – велел Эф.

Нора поняла: чтобы уловка сработала, Эф должен идти один.

– И будь осторожна.

– Как всегда, – сказала она, обнажая серебро.

Он выскользнул за дверь, стараясь не задеть торчащей из рюкзака рукояткой меча косяк, затем надел прибор ночного видения и дождался, когда изображение в окулярах стабилизируется.

Казалось, все тихо-спокойно. Руки у манекенов были нормального размера, никаких когтей из среднего пальца не торчало. Эф свернул направо, держась ближе к стене, и наконец увидел, как чуть покачивается вешалка на круглом стеллаже близ эскалатора на спуск.

Эф вытащил меч и быстро направился к площадке над деревянными ступенями. Бездействующий эскалатор тянулся в узком пространстве между двух стен. Он спустился бегом, стараясь не топать, и перешел по площадке на следующий уровень. Что-то подсказывало, что надо спускаться вниз, и он послушался.

Эф замедлил шаг, принюхиваясь. Здесь побывал вампир, и он почти наступал ему на пятки. Странно – вампиры никогда не гуляют сами по себе и не используются ни в каких одиночных операциях. Если только на патрулирование этого универмага не было выдано распоряжение. Эф отошел от эскалатора, пол отливал зеленым. Никакого движения. Он собирался направиться к большому подиуму, когда услышал легкий щелчок в противоположном направлении.

И опять ничего не увидел. Пригнувшись, Эф обошел стеллажи для одежды в поисках источника звука. Указатель над открытыми дверьми сообщал, где находятся туалеты, административные помещения и лифт. Эф прошел мимо административных, заглядывая во все открытые двери. Когда проверит остальное, можно будет вернуться и посмотреть, что за закрытыми. Он подошел к туалетам, приоткрыл дверь в женские. Здесь было тихо. Он вошел, пооткрывал кабинки, держа наготове меч.

Эф вернулся в коридор, остановился и прислушался, чувствуя, что теряет тот едва заметный след, по которому шел. Он толкнул дверь в мужские туалеты и вошел внутрь. Миновал писсуары, распахивая кончиком меча одну за другой двери кабинок. Наконец, разочарованный, собрался уходить.

И тут вверх взметнулись бумаги – вампир выпрыгнул из корзины для мусора в углу около входа и замер, усевшись на одной из раковин в другой стороне помещения. Эф отпрянул, бранясь и молотя в воздухе мечом, чтобы остановить жало. Он тут же занял более выгодную позицию, продвинувшись вперед вслед за серебряным мечом. Меньше всего ему хотелось застрять в кабинке. Размахивая клинком перед шипящим вампиром, он обошел его, приблизился к корзине. Бумага шуршала под ногами.

Стригой сидел на раковине, держась за гладкую кромку, его колени торчали над головой, и он смотрел на Эфа, который наконец сумел разглядеть его в зеленоватом свете своего прибора. Это был мальчик. Лет десяти-двенадцати. Афроамериканец. Глаза его казались молочно-белыми.

Слепой. Одно из «щупалец».

Верхняя губа «щупальца» кривилась так, что в приборе ночного видения казалось, будто он улыбается. Пальцы рук и ног цеплялись за переднюю кромку раковины, словно он собирался прыгнуть. Эф держал грудь «щупальца» на острие меча.

– Тебя послали найти меня? – спросил Эф.

Да.

Эф в удивлении чуть опустил плечи. Но удивился он не ответу – голосу.

Голосу Келли. Правда, произносила она слова Владыки.

Эф подумал: уж не руководит ли Келли каким-то образом «щупальцами»? Не служит ли кем-то вроде, так сказать, пастуха при них? Или диспетчера. А если так, если эти слепые вампиродетеныши, наделенные телепатическими способностями, и в самом деле отданы ей в распоряжение, то насколько же это уместно и в то же время исполнено грустной иронии. Келли Гудвезер даже в смерти оставалась матерью-наседкой.

– И почему же на сей раз найти меня оказалось так легко?

Потому что ты сам этого хотел.

«Щупальце» прыгнуло, но не на Эфа. Мальчик метнулся через все помещение на стену, по которой соскользнул на плиточный пол и приземлился на все четыре.

Эф поворачивался следом, направляя на гаденыша острие меча. «Щупальце» присело на корточки и уставилось на противника.

Ты хочешь убить меня, Эфраим?

Насмешливый голос Келли. Это она придумала – прислать мальчика одного возраста с Заком?

– Почему ты меня так мучаешь?

Я мог бы отправить к тебе сотню измученных жаждой вампиров – они были бы здесь через минуту. Скажи, почему я не посылаю их?

– Потому что здесь нет книги. И – что еще важнее – если нарушишь наш договор, я перережу себе горло, прежде чем ты успеешь прочесть мои мысли.

Ты блефуешь.

Эф сделал выпад в сторону мальчика. Тот отпрыгнул назад, проскользнул в дверь кабинки и остался там.

– Как тебе это понравится? – спросил Эф. – Угрозы не убедят меня в том, что ты выполнишь свою часть договора.

Молись, чтобы я ее выполнил.

– Интересный выбор слова – «молись».

Эф теперь стоял в дверях кабинки; в углу давно не убиравшегося туалета воняло.

– Озриэль, я читал книгу, которую ты так отчаянно жаждешь заполучить. А еще я говорил с мистером Квинланом. С Рожденным.

Тогда ты должен знать, что на самом деле я не Озриэль.

– Да, ты – черви, что выползли из вен ангела-убийцы. После того как Господь разделал его, словно курицу.

Мы с тобой оба по природе бунтари. Как и твой сын, насколько я понимаю.

Эф отмахнулся от этого выпада, исполненный решимости больше не подставляться под оскорбления Владыки.

– Мой сын ничуть не похож на тебя.

Я бы на твоем месте не был так уверен. Где книга?

– Все это время была спрятана среди других в глубинах Нью-Йоркской публичной библиотеки, если тебя это интересует. А теперь у меня с ними уговор – я должен потянуть время.

Полагаю, Рожденный с интересом ее читает.

– Верно. Тебя это не беспокоит?

Непосвященному понадобятся годы, чтобы расшифровать ее.

– Хорошо. Значит, ты не торопишься. Может, тогда мне лучше на время выйти из игры? Подождать более выгодного предложения.

А может, мне сделать с твоим сыном то, что делают с курицей?

Эф захотел пронзить мечом горло немертвого парнишки и потомить Владыку еще немного. Но в то же время Эф не решался слишком сильно раздражать вампира. Ведь на карту была поставлена жизнь Зака.

– Это ты блефуешь. Ты волнуешься, а делаешь вид, что тебе плевать. Тебе нужна эта книга. Очень нужна. Что за срочность?

Ответа не последовало.

– И никаких других предателей нет. Это все вранье.

«Щупальце» не двигалось – сидело, прижавшись спиной к стене.

– Отлично, – сказал Эф. – Будь по-твоему.

Мой отец мертв.

Сердце Эфа дало сбой, остановилось на долгое мгновение в груди, настолько сильно было потрясение, когда он четко, будто Зак находился рядом, услышал голос сына.

Его колотило. Он с трудом сдерживал яростный вопль, рождавшийся в горле.

– Ты проклятый…

Владыка снова заговорил голосом Келли.

Ты принесешь мне книгу. И как можно скорее.

Эф больше всего боялся, что Зак уже обращен. Но нет. Владыка подражал голосу Зака, передавая его через «щупальце».

– Будь ты проклят! – крикнул Эф.

Господь пытался меня проклясть. И где Он теперь?

– Во всяком случае, не здесь, – признал Эф, чуть опуская клинок. – Не здесь.

Это точно. Не в мужском туалете заброшенного универмага «Мейси». Почему бы тебе не отпустить бедного ребенка, Эфраим? Посмотри в его незрячие глаза. Неужели ты получишь удовлетворение, убив его?

Эф и в самом деле заглянул в его глаза – остекленевшие, немигающие. Эф видел перед собой вампира… но еще и мальчика, каким тот когда-то был.

У меня тысячи сыновей. Все они безоговорочно верны мне.

– У тебя только один настоящий отпрыск. Это Рожденный. И его единственное желание – уничтожить тебя.

«Щупальце» упало на колени, подняло подбородок, обнажая шею перед Эфом. Его руки безвольно повисли.

Возьми его, Эфраим, и покончим с этим.

Слепые глаза смотрели в никуда – так смотрит проситель, ожидающий приказа своего господина. Владыка хочет, чтобы он убил ребенка. Почему?

Эф приставил кончик меча к шее «щупальца».

– Значит, так, – сказал он, – если хочешь освободить мальчика, толкни его на мой меч.

Ты не хочешь его убивать?

– Я хочу его убить. Но не вижу для этого оснований.

Слепец не шелохнулся, и Эф, убирая меч, отступил. Что-то здесь нечисто.

Ты не можешь убить мальчика. Прячешься за собственной слабостью, называя ее силой.

– Слабость отступает перед искушением, – сказал Эф. – А сила противится ему.

Он посмотрел на «щупальце», все еще слыша в голове голос Келли. Вампиреныш не имел связи с Эфом. Во всяком случае, без ее посредничества. А ее голос проецировался Владыкой, чтобы отвлечь и ослабить его, Эфа. Но вампирша Келли в этот момент могла быть где угодно. Где угодно.

Эф вышел из кабинки и побежал. Он несся по эскалатору туда, где оставил Нору.

* * *

Келли держалась у стены, неслышно пробираясь босиком мимо стеллажей с одеждой. Запах женщины остался в кладовке для обуви за демонстрационным стендом… но ее сердечный ритм доносился с другой стороны помещения. Келли приблизилась к дверям раздевалки. Нора Мартинес ждала ее с мечом наготове.

– Привет, сучка, – окликнула ее Нора.

Келли закипела, ее разум обратился к «щупальцам», она призывала их. Положение для атаки было невыгодное. Серебряное оружие сверкало перед ней, а обритая женщина подступала все ближе.

– Ну ты и запустила себя, – заметила Нора, обходя кассу. – Кстати, отдел косметики на первом этаже. И может, водолазку найдешь, чтобы прикрыть свою дурацкую индюшачью бородку.

С лестницы прискакала девочка-«щупальце» и остановилась рядом с Келли.

– Мамочка с дочкой ходят по магазинам, – проворковала Нора. – Как мило. У меня есть кой-какие серебряные безделушки, не хотите примерить?

Нора сделала ложный выпад. Келли и девочка-«щупальце», не двигаясь, смотрели на нее.

– Раньше мне было страшно, – сказала Нора. – В железнодорожном туннеле я тебя боялась. Больше не боюсь.

Девушка отстегнула от рюкзака лампу. Вампиры опасались ультрафиолетовых лучей; девочка-«щупальце» зарычала, отпрыгнула на всех четырех. Келли осталась на месте, она только поворачивалась, провожая взглядом Нору, которая отступала к лестнице. В зеркалах она видела, что происходит у нее за спиной, а потому была готова к встрече с расплывчатой фигурой, метнувшейся к ней от перил.

Нора развернулась и вонзила меч глубоко в рот мальчишки-«щупальца», почти мгновенно умертвив его. Она тут же вытащила меч, готовая отразить нападение.

Келли и девочка-«щупальце» исчезли, словно их никогда и не было.

– Нора! – окликнул ее Эф с нижнего этажа.

– Иду, – отозвалась она, спускаясь по деревянным ступеням.

Он ждал ее там, встревоженный, боясь худшего. Эф увидел жирную белую кровь на ее клинке.

– Что у тебя?

– Все в порядке, – отмахнулась Нора, стянула шарф с ближайшего стеллажа и отерла меч. – Встретилась наверху с Келли. Передает тебе привет.

Эф уставился на меч:

– Ты ее?..

– Нет, к сожалению. Прикончила одного из ее приемных детенышей.

– Идем отсюда.

Она не удивилась бы, если бы у выхода их поджидала толпа вампиров. Но нет. Люди возвращались кто на работу, кто домой, втянув под дождем головы в плечи.

– Ну и как прошло? – спросила Нора.

– Он ублюдок. Настоящий ублюдок.

– Так, по-твоему, он купился?

Эф не мог смотреть ей в глаза.

– Да, – ответил он. – Купился.

Он был начеку – оглядывал улицы, нет ли где вампиров.

– Куда мы идем? – спросила Нора.

– Не останавливайся.

На другой стороне Тридцать шестой улицы он сбавил скорость, нырнул под маркизу закрытого магазина, сквозь дождь оглядел крыши домов.

Там, по другую сторону улицы, с края одного здания на край другого перепрыгивал «щупальце». Вел их.

– Они следят за нами, – сказал Эф. – Идем.

Они пошли дальше, пытаясь затеряться в толпе.

– Придется ждать полуденного просвета – солнце их разгонит.

Колумбийский университет

Эф и Нора вернулись в пустой университетский кампус вскоре после начала полуденного просвета, в полной уверенности, что за ними не следят. Эф подумал, что мистер Квинлан находится под землей и изучает «Люмен». Он направился туда, и тут их перехватил Гус, точнее, перехватил Нору, когда Эф все еще был рядом.

– Нашли лекарство? – спросил он.

Нора показала пакет с добычей.

– Тут Хоакин, – сказал Гус.

Нора остановилась как вкопанная, решив, что дело связано с вампирами.

– Что случилось?

– Нужно, чтобы вы его посмотрели. Неважно с ним.

Они прошли за Гусом в аудиторию, где на столе сидел Хоакин. Брючина была закатана выше колена, которое сильно распухло и выпячивалось в двух местах. Хоакин страдал от боли. Гус встал по другую сторону стола в ожидании ответа.

– Давно так? – спросила Нора.

– Не знаю. Уже какое-то время, – ответил Хоакин, скривив вспотевшее лицо.

– Я сейчас потрогаю здесь.

Хоакин напрягся. Нора прощупала распухшие места, увидела небольшую неровную ранку под коленной чашечкой; края ранки пожелтели, покрылись коркой.

– Когда появился порез?

– Не знаю, – ответил Хоакин. – Вроде я ударился, когда мы были в лагере. А заметил уже много позже.

– Ты иногда охотишься в одиночку, – включился Эф. – Никогда не попадал в больницы или приюты?

– Мм… может быть. Да, точно, был в больнице Святого Луки.

Эф посмотрел на Нору – их молчание свидетельствовало о серьезности инфекции.

– Пенициллин? – предложила Нора.

– Может быть. Пойдем-ка подумаем. – Эф обратился к Хоакину: – Полежи немного. Мы скоро вернемся.

– Постойте, док. Судя по вашему тону, случай тяжелый.

– Это явно инфекция, – пояснил Эф. – В больнице сделать операцию – пара пустяков. Беда только в том, что больниц больше нет. От заразившихся просто избавляются. Так что нам нужно обсудить, как с этим быть.

Хоакин неуверенно кивнул и лег на спину на столе. Гус без слов последовал за Норой и Эфом в коридор.

Глядя в основном на Нору, Гус спросил:

– Без базара?

– Это бактерия, – кивнула Нора. – Она устойчива ко многим препаратам. Порезался он, может быть, и в лагере, но бактерию подцепил в каком-то медицинском заведении. Бактерия долгое время может жить на инструментах, на поверхностях. Опасная и жизнестойкая.

– И что вам нужно? – спросил Гус.

– Нам нужно то, чего сейчас не достанешь. Мы и его искали – ванкомицин.

На ванкомицин был большой спрос в первые дни Божьей кары. Озадаченные медицинские эксперты, профессионалы, которые понимали, что нельзя разжигать панику, приходили на телевидение и рекомендовали это «средство последней надежды» как возможное лекарство против все еще неопознанного штамма, распространяющегося по стране с немыслимой скоростью.

– Но даже если нам удастся добыть ванкомицин, – сказала Нора, – ему потребуется пройти усиленный курс антибиотиков и других средств, чтобы избавиться от этой инфекции. Это не укус вампира, но с точки зрения шансов на выживание ситуация ничуть не лучше.

– Даже если ввести какие-то внутривенные, ему от этого будет мало пользы – только отсрочит неизбежное.

Гус посмотрел на Эфа так, словно собирался его ударить:

– Должен быть другой выход. Вы, ребята, все же какие-никакие доктора…

– В медицинском плане мы на полпути в Средневековье. Производство лекарств прекратилось, и все болезни, которые считались побежденными, вернулись и забирают нас раньше времени. Может, нам удастся найти что-нибудь, чтобы облегчить ему…

Она посмотрела на Эфа. Гус тоже посмотрел на него. Эфу теперь было все равно, он вытащил свой полотняный мешочек (в который засунул викодин), расстегнул молнию и извлек оттуда полиэтиленовую упаковку с таблетками. Десятками пилюль и капсул разных форм, расцветок и размеров. Он выбрал две таблетки гидрокодона малой дозировки, несколько штук перкодана и четыре гидроморфона по два миллиграмма.

– Пусть начнет с этого, – сказал он, показывая на гидрокодон.

Гидроморфон нужно оставить на конец. Он отдал пакет с его содержимым Норе.

– Возьми все. Я завязал.

Гус посмотрел на таблетки в ладони:

– Это не вылечит его?

– Нет, – ответила Нора. – Только облегчит боль.

– А как насчет этого… ампутации? Отрезать ему ногу. Я бы сам мог это сделать.

– Дело не в колене, Гус. – Нора прикоснулась к его руке. – Мне очень жаль. При нынешних обстоятельствах мы мало что можем сделать.

Гус ошарашенно смотрел на таблетки в своей ладони, словно там лежали отломанные части Хоакина.

Вошел Фет, плащ на плечах намок от дождя. Он остановился, пораженный странной сценой: Эф, Гус и Нора стоят вместе в явном эмоциональном потрясении.

– Он здесь, – сказал Фет. – Крим вернулся. В гараже.

Гус сжал таблетки в кулаке:

– Иди сам. Разберись с этим говнюком. Я подойду попозже.

Он вернулся к Хоакину, погладил его потный лоб, помог ему проглотить медикаменты. Гус понимал, что прощается с последним близким человеком в мире. С последним человеком, которого по-настоящему любит. Его брат, его мать, его лучшие compas[25] – все покинули его. Никого больше не осталось.

* * *

Когда они вышли, Фет посмотрел на Нору:

– Все в порядке? Вас долго не было.

– За нами увязался хвост, – сказала она.

Они обнялись на глазах у Эфа, и ему пришлось сделать вид, будто его это не волнует.

– Мистер Квинлан нашел что-нибудь в «Люмене»? – спросил Эф, когда эти двое разошлись.

– Нет, – ответил Фет. – Ничего толкового не получается.

Они втроем направились через похожую на греческий амфитеатр Лоу-плаза, мимо библиотеки на край кампуса, где стояли подсобные здания. Желтый «хаммер» был припаркован в гараже. Здоровенный главарь «Джерсийских сапфиров» положил толстую руку в дешевых перстнях на картонную коробку с полуавтоматическим оружием, обещанным ему Гусом. Главарь гангстеров широко ухмыльнулся, серебряные фиксы сверкнули в его здоровенном рту, как зубы Чеширского кота.

– Что ж, этими хлопушками можно будет кой-чего покарябать, – сказал он, прицеливаясь в открытую дверь гаража.

Он смерил взглядом Фета, Эфа и Нору.

– А где мекс?

– Подойдет, – ответил крысолов.

Крим по привычке обдумал сообщение и решил, что все в порядке.

– Вы можете говорить от его имени? Я сделал мексикашке хорошее предложение.

– Мы в курсе, – сказал Фет.

– И?

– В любом случае сначала мы должны увидеть детонатор.

– Да, конечно. Это можно устроить.

– Устроить? – переспросила Нора, глядя на уродливую желтую машину. – Я думала, вы его привезли.

– Привез? Да я даже не знаю, как эта хрень выглядит. Я вам кто – Макгайвер,[26] что ли? Покажу, где взять. На военных складах. Если там этого детонатора нет, то, думаю, его вообще негде достать.

Нора посмотрела на Фета. Было ясно, что она не доверяет этому Криму.

– Значит, вы предлагаете нам прокатиться до магазина? Это ваш огромный вклад в сделку?

– Разведка и доступ. Вот мой вклад, – улыбнулся ей Крим.

– Если у вас нет детонатора, то… зачем вообще приезжать?

Крим взмахнул незаряженной винтовкой:

– Я приехал за моим оружием и за ответом мекса. Есть еще вопросик о патронах для этих красавцев.

Он открыл водительскую дверь, достал что-то, лежащее между передними сиденьями, – карту Джерси, к которой была прикреплена еще одна карта, нарисованная от руки на клочке бумаги.

Нора показала карты Фету и Эфу.

– И это вы нам предлагаете за остров Манхэттен. – Она посмотрела на крысолова. – Коренные американцы получили гораздо больше.

Крим самодовольно посмотрел на нее:

– Это карта Пикатинского арсенала. Вот видите, здесь ботанический сад на севере Нью-Джерси, так что это километрах в шестидесяти отсюда. Гигантский военный склад, он теперь под контролем кровососов. Но я знаю, как туда войти. Сколько месяцев таскал оттуда патроны. Но теперь там ничего не осталось… поэтому-то мне и нужны припасы мекса. – Крим погладил винтовки, загружая их через заднюю дверь «хаммера». – Этот Пикатинский арсенал открыли во время Гражданской войны как пороховой армейский склад. А до вампирского переворота там был военный исследовательский и производственный центр.

Фет оторвал взгляд от карты:

– И у них есть детонаторы?

– Если у них нет, то ни у кого нет, – улыбнулся Крим. – Я там видел взрыватели и таймеры. Нужно знать, какой тип вам требуется. Бомба здесь? Хотя мне все равно непонятно, что искать.

Василий не ответил на его вопрос.

– Она размером полметра на метр. Переносная, но в чемодане не утащишь. Тяжелая. Как небольшой бочонок или мусорный бак.

– Ну, что-нибудь наверняка найдете. Или не найдете. Я не даю никаких гарантий, кроме одной: я вас туда проведу. Там вы заберете вашу игрушку, увезете куда подальше и посмотрите, как она работает. Никаких гарантий с возвратом товара я не даю. Не получится – ваша проблема, не моя.

– То, что ты нам предлагаешь, почти равно нулю.

– Хотите еще несколько лет ходить по магазинам в поисках взрывателя? Если вам так нравится – бога ради.

– Мне нравится, что вы находите это забавным.

– Я нахожу все это чертовски забавным, леди, – сказал Крим. – Весь этот мир – просто фабрика смеха. Я смеюсь дни напролет. Вы что, хотите, чтобы я тут разрыдался? Вся эта хрень с вампирами – одна колоссальная шутка. И как я это понимаю, вы либо с одной стороны шутки, либо с другой.

– А вы с какой? – просила Нора.

– Я с нашей, лысая красавица, – сказал среброзубый Крим. – Я из тех, кто смеется последним. Так что вы, господа бунтари и перебежчики, постарайтесь уж взорвать вашу хрень подальше от этого моего островка. Можете взорвать кусочек… какого-нибудь долбаного Коннектикута или еще чего. Но мою земельку не трогайте. Это часть нашей сделки.

На лице Фета заиграла улыбка.

– И что ты собираешься делать, заполучив этот город?

– Даже не знаю. Как можно загадывать так далеко вперед? Я прежде никогда не был землевладельцем. Тут все дома нужно ремонтировать. Но зато местечко уникальное. Может, превращу всю эту хрень в казино. Или каток – вам это без разницы.

Появился Гус. Он шел, засунув руки глубоко в карманы, на лице его застыло мрачное выражение. Он надел темные очки, но если приглядеться – как пригляделась Нора, – то можно было увидеть, что его глаза красны.

– Какие люди! – воскликнул Крим. – Ну, мы, похоже, договорились, мекс.

– Тогда по рукам, – кивнул Гус.

– Постойте, – возразила Нора. – У него нет ничего, кроме этих карт.

Гус снова кивнул – он все еще был не здесь.

– И когда мы его получим?

– Как насчет завтра? – спросил Крим.

– Завтра значит завтра, – согласился Гус. – Но при одном условии. Ты переночуешь здесь. С нами. Отвезешь нас туда до рассвета.

– Не доверяешь мне, мекс?

– Мы тебя покормим.

Возразить Криму было нечего.

– Справедливо. Надеюсь, ты помнишь, я люблю, чтобы стейк был хорошо прожарен. – Он захлопнул заднюю дверь машины. – Так что у тебя за план?

– Не твое дело, – рыкнул Гус.

– Устроить засаду на этого сукина сына невозможно. – Крим обвел их всех взглядом. – Надеюсь, вы это знаете.

– Возможно, если у тебя есть что-то, нужное ему. Вот почему я хочу, чтобы ты остался…

Отрывок из дневника Эфраима Гудвезера

Дорогой Зак!

Я во второй раз пишу тебе письмо, и ни одному отцу не пожелаю писать такое своему сыну, потому что это предсмертная записка. Первую я написал, перед тем как посадить тебя в поезд из Нью-Йорка. В ней я объяснял, почему решил остаться и продолжить борьбу, хотя уже тогда считал, что сражение проиграно.

И вот я все еще веду эту борьбу.

Тебя забрали у меня самым жестоким образом. С тех пор прошло уже два года, и я все это время тосковал по тебе, искал способ освободить из рук твоих тюремщиков. Ты думаешь, что я умер, но это не так… все еще. Я живу. И живу ради тебя.

Я пишу тебе на случай, если ты переживешь меня. И если Владыка тоже переживет меня. Тогда (в худшем для меня случае) будет считаться, что я совершил тягчайшее преступление против человечества или того, что от него осталось. Ради тебя, твоей жизни, мой сын, я предал последнюю надежду на освобождение нашего порабощенного рода. Не просто ради твоей жизни, но ради твоей жизни человеком, не зараженным чумой вампиризма, которую распространяет Владыка.

Я очень надеюсь, что ты уже понял: Владыка несет зло в его ужаснейшей из форм. Есть мудрая пословица: «Историю пишет победитель». Сегодня я пишу не про историю – про надежду. Мы ведь когда-то жили вместе, Зак. Это была прекрасная жизнь, и я имею в виду и твою мать. Пожалуйста, вспомни ту жизнь, ее солнечный свет, смех, простые радости. Это было твое детство. Обстоятельства сложились так, что тебе пришлось рано повзрослеть, и если в голове возникла неразбериха и ты никак не мог определить, кто любит тебя больше и хочет лучшего для тебя, то это вполне понятно и простительно. Я прощаю тебе все. Прошу тебя, прости мое предательство. Моя собственная жизнь – слишком мала, чтобы заплатить за твою, но огромна, если платить ею за жизни моих друзей и будущее человечества.

Много раз я ставил на себе крест, но никогда – на тебе. Сожалею об одном: я никогда не увижу, каким ты станешь взрослым. Прошу тебя, пусть жертва, на которую я иду, наставит тебя на путь добра.

И хочу сказать тебе еще одну важную вещь. Если этот план не удастся (а у меня большие опасения, что так и случится), то меня обратят. Я стану вампиром. И ты должен понять, что из-за любви, которую я чувствую к тебе, мое вампирское «я» будет искать тебя. Это никогда не прекратится. Если к тому времени, когда ты будешь читать это, ты уже убьешь меня, то я заранее благодарен. Прошу тебя, не чувствуй ни вины, ни стыда – только удовлетворение от хорошо сделанного дела. Я теперь пребываю в мире.

Но если ты пока что не освободил меня, прошу уничтожить меня при первой же возможности. Это моя последняя просьба. Тебе придется так же поступить с твоей матерью. Мы любим тебя.

Если ты нашел этот мой дневник там, где я собираюсь его оставить, – на кровати, в которой ты спал мальчишкой, в доме твоей матери на Келтон-стрит в Вудсайде, то там же, под кроватью, ты найдешь сумку с серебряным оружием; надеюсь, оно облегчит твою жизнь в этом мире. Это все, что я могу тебе завещать.

Это жестокий мир, Закария Гудвезер. Сделай все, что в твоих силах, чтобы сделать его лучше.

Твой отец,

доктор Эфраим Гудвезер

Колумбийский университет

Эф пропустил обещанный Гусом обед, чтобы написать письмо Заку в одной из пустых аудиторий чуть дальше по коридору от того места, где лежал Хоакин. В это время Эф ненавидел Владыку сильнее, чем когда-либо на протяжении этого долгого, мучительного испытания.

Он просмотрел написанное. Перечитал текст от начала до конца, пытаясь представить, как его воспримет Зак. Эф никогда прежде не смотрел на все глазами Закарии. Что подумает сын?

Отец любил меня? Да.

Отец предал своих друзей и свой род? Да.

Читая письмо, Эф понял, каким бременем ляжет на плечи Зака чувство вины. Груз целого потерянного мира. Его отец предпочел свободу одного спасению всех.

Можно ли сказать, что такой поступок рожден любовью? Или его породило что-то иное?

Это обман. Легкий выход из тупика. Заку придется жить человеком-рабом (если Владыка выполнит свою часть обещания), а планета навсегда останется вампирским гнездом.

Эф будто приходил в себя после горячечных галлюцинаций. Да как ему такое могло прийти в голову? Он не только позволил голосу Владыки войти в его, Эфа, голову, но еще и вбил в нее продажность и безумие. Злокачественная сущность Владыки обосновалась в мозгу Эфа и начала пускать метастазы. Эта мысль еще больше распалила его страх за судьбу Зака – он страшился за сына, жившего рядом с чудовищем.

Эф услышал в коридоре чьи-то шаги и закрыл дневник, сунул его под свой рюкзак. В этот момент дверь открылась.

Вошел Крим, перекрыв чуть ли не весь дверной проем. Эф ждал мистера Квинлана, появление Крима сбило его с толку. В то же время Эф испытал облегчение, потому что чувствовал – мистер Квинлан тут же раскусит его, прочтет все его опасения.

– Привет, док. Искал вас. Грустите в одиночестве?

– Привожу мысли в порядок.

– Хотел потолковать с этой доктором Мартинес, но она занята.

– Я не знаю, где она.

– Да ушла куда-то со здоровенным парнем – крысоловом.

Крим вошел, закрыл дверь, закатал рукав до могучего локтя. На предплечье Эф увидел приклеенный к коже квадратный лейкопластырь.

– Вот порезался, хочу, чтобы вы посмотрели. А то я видел этого парнишку мекса, Хоакина. Ему кранты. Вот и хочу проверить.

– Да, конечно. – Эф гнал посторонние мысли. – Давайте посмотрим.

Крим подошел, Эф вытащил фонарик из рюкзака, взял здоровенную руку Крима в свои.

В ярком свете фонарика кожа выглядела вполне здоровой.

– Снимите-ка пластырь, – велел Эф.

Крим содрал пластырь своими похожими на сардельки пальцами в серебряных перстнях. Пластырь сошел вместе с пучком жестких черных волос, но Крим и бровью не повел.

Эф пробежал лучом по предплечью. Ни пореза, ни царапины не было.

– Я ничего не вижу, – сказал Эф.

– Это потому, что и видеть тут нечего, – осклабился Крим.

Он убрал руку и теперь стоял, глядя на Эфа. Ждал, когда до того дойдет.

Наконец Крим сказал:

– Владыка распорядился, чтобы я поговорил с вами без посторонних.

Эф чуть не отпрыгнул. Фонарик выпал из рук и подкатился к его ботинку. Эф поднял его, непослушными пальцами поискал кнопку выключения.

Гангстер улыбнулся, обнажая серебряные зубы.

– Так это вы? – спросил Эф.

– И вы? – отозвался Крим. – Впрочем, фигня все это. – Крим оглянулся на закрытую дверь и продолжил: – Слушай меня, корешок. Ты будь поактивней, понял? Больше говори, играй свою роль. Ты филонишь, понял?

Эф едва слышал его.

– И давно?..

– Владыка вышел на меня недавно. Остальных моих ребят положил. Но это я могу уважать. Это его фирменный почерк, понял? – Крим щелкнул серебряными перстнями. – Но меня он пощадил. У него были другие планы. Сделал мне предложение – то самое, которое я передал вам.

– Сдать нас за… Манхэттен?

– За часть. Часть черного рынка, секс-услуги, азартные игры. Он сказал, что это отвлечет людей, к тому же они будут при деле.

– Так, значит… детонатор… это все ложь.

– Нет. Это взаправду. Я должен войти к вам в доверие. Но первым ко мне с просьбой обратился Гус.

– А что насчет книги?

– Это ты про серебряную книгу, о которой вы все время шепчетесь? Владыка про это ничего не говорил. Ты должен отдать ему эту книгу?

Эф был вынужден подыгрывать Криму, а потому кивнул в ответ.

– Вот уж никак на тебя бы не подумал. Но они – все остальные – очень скоро пожалеют, что заключили не сделку прежде нас.

Крим опять улыбнулся, обнажив серебряные фиксы. От этого металлического оскала Эфа чуть наизнанку не выворачивало.

– Ты и вправду думаешь, что он выполнит обещанное тебе? – спросил Эф.

Крим поморщился:

– А почему бы и нет? Ты что, думаешь, он тебя обманет?

– Понятия не имею.

– Ты думаешь, он нас бросит? – Крим начал злиться. – Это почему? Ты что на этом получишь? Только не говори, что он тебе обещал этот городок.

– Моего сына.

– И?

– Это все.

– Все? Твоего сына? За эту долбаную священную книгу и твоих друзей?

– Ничего другого мне не нужно.

Крим сделал шаг назад, делая вид, что поражен, но на самом деле он думал, что парень просто дурак, Эф понимал это.

– Знаешь чего? Я тут стал думать, когда про тебя узнал. Почему два плана? Что на уме у Владыки? Он выполнит свои обещания по обеим сделкам?

– Возможно, ни по одной, – сказал Эф.

Криму эти слова не понравились.

– В любом случае мне вот что пришло в голову. Один из нас действует по запасному плану на случай, если другой сорвется. Если ты все сделаешь, как вы договорились, то на хрена ему я? Тогда меня на свалку, а вся слава достается тебе.

– Слава предателя.

Крим кивнул. Эфу следовало бы уделять больше внимания реакции Крима, но он был слишком взволнован. Его сознание разрывалось на части. Он видел свое отражение в этом расчетливом наемнике.

– Я думаю, Владыка пытался меня обдурить. Я думаю, второй уговор – это все равно что его отсутствие. Вот почему я сказал остальным, где арсенал. Они никогда туда не доберутся. Потому что Крим начинает действовать.

Только сейчас Эф вдруг понял, что гангстер чуть не дышит ему в лицо. Он посмотрел на руки Крима – они были пусты, но сжаты в кулаки.

– Постой, – сказал Эф, предугадав действия Крима. – Подожди-ка. Выслушай меня. Я… я не пойду на это. Даже думать о таком было безумием. Я не предам моих друзей… и ты тоже не должен идти на предательство. Ты знаешь, где взять детонатор. Мы его раздобудем, приладим к бомбе Фета и направимся в Черное урочище. Так каждый из нас получит то, что хочет. Я получу моего мальчика. Ты – свою долю недвижимости. И мы раз и навсегда покончим с этим гадом.

Крим кивнул, делая вид, что взвешивает предложение.

– Забавно, – сказал он. – Именно это я бы сказал на твоем месте, если бы собрался тебя кинуть. Adios, док.

Крим схватил Эфа за лацканы, прежде чем тот успел подготовиться. Здоровенный кулак Крима с серебряными побрякушками обрушился сбоку на голову Эфа, который поначалу даже не почувствовал удара, только отметил, что комната стала вращаться, а потом под грузом падающего тела разлетелись в стороны стулья. Он ударился головой об пол, и все вокруг побелело, а потом наступила тьма.

Видение

Как всегда, из огня появились сгустки света. Эф стоял неподвижно, глядя на приближающиеся фигуры, чувства переполняли его. Энергия одного из них со всей силы ударила в солнечное сплетение. Эф сопротивлялся, боролся, казалось, чуть не целую вечность. К схватке присоединилась вторая фигура, но Эфраим Гудвезер не желал сдаваться. Он отчаянно сражался, пока снова среди сияния не увидел лицо Зака.

– Папа… – сказал мальчик, а потом его поглотила вспышка.

Но на этот раз Эф не пробудился. Прежний образ сменился новым – яркая зеленая трава под теплым желтым солнцем колышется от ненавязчивого ветерка.

Поле. Ферма.

Ясное голубое небо. Кучевые облака. Сочная зелень.

Эф посмотрел из-под руки.

Простой фермерский дом. Небольшой, из ярко-красного кирпича, с черной кровлей. Дом находился в добрых пятидесяти метрах, но он добрался до него в три шага.

Над трубой курился дымок, образуя идеальный повторяющийся рисунок. Подул ветерок, выровнял струйку дыма, и она сложилась в буквы алфавита, словно начертанные аккуратной рукой.

…LEYRZOLEYRZOLEYRZOLEYRZO…

Дымчатые буквы исчезли, превратились в легкий пепел и неторопливо опустились на траву. Он согнулся в пояснице пополам, точно складной нож, раздвинул травинки пальцами – увидел, что подушечки рассечены и из них сочится кровь.

Единственное четырехстворчатое окно в стене. Эф вплотную подошел к нему, и от его дыхания в матовом стекле появился просвет.

За старым столом в кухне сидела женщина с ярко-золотистыми волосами. Она что-то писала в толстой книге великолепным сверкающим серебряным птичьим пером, макая его в чернильницу с красной кровью.

Келли чуть повернула голову к окну, давая понять Эфу, что чувствует его присутствие. Стекло снова затуманилось, а когда он снова продышал в нем окошко, Келли исчезла.

Эф обошел здание в поисках другого окна или двери. Но, сделав полный круг, он не смог найти даже то окно, через которое только что заглядывал внутрь. Кирпичи почернели, и когда Эф отошел от сооружения на несколько шагов, оно превратилось в замок. От пепла трава под ногами почернела, стебли ее заострились, они секли босые ноги Гудвезера при каждом шаге.

Тень заслонила солнце. Какого-то крылатого существа, может быть, хищной птицы. Оно заложило крутой вираж, а потом ушло в сторону, и тень потерялась в темной траве.

Над замком торчала промышленного вида труба, выбрасывая в небо черный пепел, отчего ясный день превращался в зловещую ночь. На стене появилась Келли, и Эф окликнул ее.

– Она тебя не слышит, – сказал Фет.

Крысолов был в своем форменном комбинезоне, он курил длинную сигару, но у него была крысиная голова и маленькие красные глаза.

Эф снова посмотрел на замок, и светлые волосы Келли сдуло с головы, словно бы дымом. Теперь она превратилась в обритую наголо Нору, которая исчезла где-то в верхних покоях замка.

– Нужно разделиться, – сказал Фет.

Человеческой рукой он вытащил изо рта сигару, выдул серебристый дымок, и тот заклубился вокруг его аккуратных черных усиков.

– У нас мало времени.

Крыса Фет побежал к замку, втиснул голову в трещину в фундаменте и каким-то образом протащил свое крупное тело в щель между двух черных камней.

Наверху в башне стоял человек в рабочей рубашке с логотипом магазина «Сирс». Это был Мэтт, сожитель Келли, первым занявший место Эфа как отца и первый вампир, убитый Эфом. На глазах Эфа с Мэттом случился приступ, он вцепился себе в шею руками, забился в конвульсиях, задрожал, согнулся пополам, спрятал лицо… наконец он оторвал руки от головы. Его средние пальцы вытянулись, превратились в когти, существо распрямилось – оно стало на два метра выше. Владыка.

И тут черное небо раскрылось, полил дождь, но капли, достигая поверхности, производили не обычный звук, а нечто похожее на «па».

Эф отшатнулся, развернулся и побежал. Он пытался обогнать дождь, несясь по траве, режущей ему ноги, но капли молотили по нему, и каждый шаг отзывался в ушах: «Па! Па! Па!»

Наконец вокруг посветлело. Дождь прекратился, небо окрасилось в алый цвет. Трава исчезла, и в осклизлой земле, словно в океане, отразилась краснота неба.

Впереди появилась чья-то фигура. Появилась она недалеко, и Эф смог в полной мере оценить ее размеры. Фигура внешне напоминала человеческую, мужскую, но была раза в три выше Эфа. Она остановилась на некотором расстоянии, хотя из-за размеров казалось, что ближе.

Перед Эфом и в самом деле стоял гигант, но с абсолютно правильными пропорциями. Он был одет, а скорее, окутан в сияние.

Эф попытался заговорить. Он не испытывал страха перед этим существом. Просто его переполняли чувства.

Что-то зашуршало за спиной исполина, и появились два широких серебряных крыла, размах которых превышал его рост. Порыв ветра отбросил Эфа на шаг. Архангел (а никем другим он быть не мог) еще дважды взмахнул крылами и взлетел.

Он парил в воздухе, его громадные крылья привычно двигались, руки и ноги были расслаблены, он летел к Эфу с необыкновенным изяществом и легкостью. Архангел приземлился прямо перед человеком, возвышаясь над ним всей своей громадой. Из крыла выпали несколько серебряных перьев и вонзились в красную землю, а одно подплыло к Эфу, и тот ухватил его. Ствол пера превратился в рукоять слоновой кости, а само перо – в серебряный клинок.

Громадный архангел нагнулся к Эфу. Его лицо все еще смутно виднелось в сиянии нимба. Свет был странно холодный, почти мглистый.

Архангел уставил взгляд куда-то за спину Эфа, и тот против воли обернулся.

За маленьким обеденным столом на краю утеса, одетый в свой фирменный темный костюм (на правом рукаве красная повязка со свастикой), сидел Элдрич Палмер, бывший глава «Стоунхарт груп». Пользуясь ножом и вилкой, он поедал дохлую крысу на фарфоровой тарелке. Справа приблизилось светлое пятно: крупный белый волк бежал к столу. Палмер даже не посмотрел в его сторону. Белый волк прыгнул и вцепился в горло Палмера, сбросил его со стула, принялся рвать шею.

Оставив Палмера, зверь посмотрел на Эфа и ринулся к нему.

Эф не тронулся с места и не поднял меча. Приблизившись, волк сбросил скорость, его лапы месили землю. На белоснежном меху вокруг пасти краснела кровь Палмера.

Эф узнал волчьи глаза. Глаза Авраама Сетракяна. И голос его.

«Ahsųdagų-wah».

Эф недоуменно покачал головой и тут почувствовал, как его ухватила громадная рука. Он слышал биение крыльев архангела, уносившего его с красной земли, которая по мере удаления сжималась и изменялась. Они приблизились к большому водному пространству, потом свернули направо, пролетели над архипелагом с тесно посаженными островами. Архангел стал спускаться, нацелившись на один из тысячи островов.

Они приземлились на пустынный клочок земли, формой похожий на таз, здесь валялось гнутое железо и дымилась сталь. На обугленных руинах были разбросаны клочья одежды и обгоревшая бумага. Маленький остров оказался в эпицентре какой-то катастрофы. Эф посмотрел на архангела, но тот исчез, а на его месте появилась дверь. Простая дверь в дверной раме. На ней висела бумажка с буквами, написанными черным фломастером, и изображением надгробных камней, скелетов и крестов. Надпись, сделанная неуверенной детской рукой, гласила:

ЗА ЭТОЙ ЧЕРТОЙ МОЖЕШЬ И НЕ ВЫЖИТЬ.

Эф знал эту дверь. Знал и почерк. Он нажал на ручку, открыл дверь, перешагнул через порог.

Кровать Зака. На ней лежал дневник Эфа, но не в потрепанной обложке, а в переплете с серебряными накладками.

Эф сел на кровать, почувствовал, как знакомо прогнулся и заскрипел под ним матрас. Он открыл дневник, но оказалось, что его пергаментные листы – страницы «Окцидо люмен», написанные от руки и иллюстрированные.

Но еще более необычным было то, что Эф понимал латынь. Он видел едва заметные водяные знаки, второй текст под первым.

Он понимал и их. В это мгновение он понимал все.

«Ahsųdagų-wah».

Словно вызванный на звук этих слов, в дверь среди пустоты вошел Владыка. Он сбросил капюшон с головы, и с его тела упала одежда; лучи солнца обожгли кожу, она покрылась черной корочкой. Под плотью на его лице копошились черви.

Владыке нужна была книга. Эф стоял, держа в руке перо, которое снова превратилось в великолепный серебряный меч. Но он не бросился на вампира, а перехватил рукоять так, что острие меча смотрело вниз, как требовал «Люмен».

Владыка кинулся на Эфа, и тот вонзил серебряный клинок в землю.

Первая ударная волна прошлась по земле водянистой рябью. Последовавший за этим взрыв имел силу божественного гнева, огненный смерч уничтожил Владыку и все, что было вокруг него, остался только Эф. Он смотрел на свои руки – руки, которые сделали это. Молодые руки – не его.

Он пощупал свое лицо. Он больше не Эф.

Он – Зак.

Пробуждение огнем

Колумбийский университет

Гудвезер, просыпайтесь.

Голос Рожденного вернул Эфа к реальности. Он открыл глаза, увидел, что лежит на полу, а Квинлан стоит над ним.

Что случилось?

Возврат из видения в действительность стал для Эфа шоком. Он перешел из состояния чувственной перегрузки в состояние чувственного бедствия. Во сне он словно находился на одной из иллюстрированных страниц «Люмена». И это ощущение было весьма реальным.

Он сел, не чувствуя головной боли. Скулу саднило. Над ним маячило мертвенно-бледное, как всегда, лицо мистера Квинлана.

Эф моргнул несколько раз, стараясь прогнать тягучее гипнотическое влияние грезы, оно цеплялось к нему, как липкая плацента.

– Я все видел, – сказал он.

Что видели?

Эф услышал вибрирующий дробный звук, он становился все громче, сотрясал здание. Вертолет.

Нас атакуют.

Мистер Квинлан помог ему подняться на ноги.

– Крим. Он сообщил Владыке, где мы. – Эф схватился за голову. – Владыка знает, что у нас «Люмен».

Мистер Квинлан повернулся лицом к двери. Постоял, словно прислушиваясь.

Они обратили Хоакина.

Эф услышал шаги, мягкие и далекие. Шаги босых ног. Вампиры.

Мистер Квинлан взял Эфа за руку и помог подняться. Эф заглянул в его красные глаза, вспомнил конец своего сна, потом быстро выкинул это из головы, сосредоточившись на насущной угрозе.

Дайте мне ваш запасной меч.

Вручив ему оружие, Эф засунул в рюкзак дневник и последовал за мистером Квинланом в коридор. Они повернули направо, вышли к лестнице, ведущей в подвал, а там двинулись по подземным коридорам. Вампиры наводнили проходы. Звуки доносились до Эфа и Квинлана, словно переносимые потоком. Человеческие крики, удары мечей.

Эф вытащил меч, включил фонарик. Мистер Квинлан двигался быстро, Эф старался не отставать. В мгновение ока мистер Квинлан ринулся вперед, и когда Эф завернул за угол, то увидел двух обезглавленных вампиров.

После вас.

Еще один стригой появился из бокового помещения, и Эф с разворота вонзил ему меч в грудь. Серебро ослабило кровососа, и Эф, быстро выдернув меч, отсек ему голову.

Мистер Квинлан пошел вперед, он вступал в схватки, рассекал вампиров, прежде чем те успевали броситься в атаку. Так они продвигались по туннелям подземной лечебницы для душевнобольных. Лестница, помеченная флуоресцирующей краской Гуса, вывела их в коридор, а по нему на другую лестницу и назад в подвал одного из зданий кампуса.

Они вышли из здания математического факультета у центра кампуса, за библиотекой. Вампиры тут же бросились на них со всех сторон, не обращая внимания на серебряные мечи. Мистер Квинлан с его ошеломляющей скоростью и природным иммунитетом к кровяным червям укладывал в три раза больше стригоев, чем Эф.

Армейский вертолет приблизился со стороны реки, устремился вниз, прошел низко над зданиями кампуса. Эф увидел станковый пулемет, хотя поначалу его мозг отверг это предположение. За длинным стволом он заметил плешивую вампирскую голову, потом услышал выстрелы, но отдал себе отчет в этом, только когда пули ударили в каменную дорожку под ногами: с воздуха атаковали именно их, Эфа и мистера Квинлана. Они развернулись и побежали к укрытию – под козырек ближайшего здания. Вертолет пошел на следующий круг.

Они остановились у двери, но внутрь заходить не стали – там легко было оказаться в ловушке. Эф на ощупь извлек из рюкзака прибор ночного видения, поднес к глазам: около десятка отливающих зеленым светом вампиров пробираются к похожему на амфитеатр четырехугольному дворику, словно немертвые гладиаторы, вызванные на бой.

Мистер Квинлан, еще спокойнее, чем обычно, по-прежнему был рядом. Он смотрел перед собой, словно видел сквозь пространство.

Здесь Владыка.

– Что? – Эф оглянулся. – Он, вероятно, явился за книгой.

Он явился за всем.

– Где книга?

Фет знает.

– А вы – нет?

В последний раз я видел книгу в библиотеке. Фет разглядывал ее – хотел, чтобы подделка выглядела достовернее…

– Идем, – сказал Эф.

Мистера Квинлана не пришлось упрашивать. Громадное здание библиотеки с куполом стояло почти прямо перед ними в передней части четырехугольного двора с бассейном. Он выбежал из-под козырька, рубя на ходу наступающих вампиров. Эф не отставал, видя, как справа вертолет заходит на очередной круг. Он пробежал наискосок по ступеням, потом наверх, с вертолета стреляли теперь из полуавтоматического оружия, пули высекали осколки камня, которые впивались ему в ноги.

Вертолет завис над двором и открыл прицельную стрельбу. Эф бросился между двумя широкими колоннами портика, они кое-как защитили его от огня. Один вампир подобрался совсем близко к мистеру Квинлану и получил по заслугам – Рожденный голыми руками оторвал ему голову. Мистер Квинлан придержал дверь для Эфа, и тот забежал внутрь.

Он остановился посреди ротонды, почувствовав присутствие Владыки где-то здесь, в библиотеке. Об этом говорили запах и вибрации, перемещение воздуха, создаваемое его движениями, он то завихрял его вокруг себя, то создавал необычные перекрестные потоки.

Мистер Квинлан пробежал мимо Эфа в главный читальный зал.

– Фет! – позвал Эф.

Ему послышалось, что где-то в глубине залов тяжелые книги падают на пол.

– Нора!

Ответа не последовало. Он бросился за мистером Квинланом, водя острием меча то в одну, то в другую сторону. Владыка здесь. Он потерял мистера Квинлана на мгновение, а потому вытащил фонарик и щелкнул выключателем.

Больше года библиотекой никто не пользовался, и здесь собралось невыносимо много пыли. Пыль висела в воздухе в ярком луче фонарика. Направив луч вдоль стеллажей к открытому пространству в противоположном конце, Эф заметил разрыв в пыли, словно оставленный чем-то двигающимся со скоростью, неуловимой для глаза. Этот разрыв, это похожее на дуновение воздуха перегруппирование частиц с неимоверной скоростью надвигалось на Эфа.

Сильный удар сзади сбил его с ног. Эф поднял голову и успел увидеть, как мистер Квинлан во всю мощь замахивается на атакующий его воздух. Меч рассек пустоту, но благодаря этому движению мистер Квинлан переместился, чтобы отразить несущуюся на него угрозу. Столкновение было жестоким, хотя мистер Квинлан и имел преимущество – он стоял на месте.

Рядом с Эфом с жутким грохотом рухнул на устланный ковром пол стальной книжный стеллаж. Потеряв скорость, Владыка проявился – он отскочил от конструкции. Эф успел увидеть лицо повелителя тьмы (всего на миг, но этого было достаточно, чтобы разглядеть червей, неистово копошащихся под кожей), а мгновение спустя тот сумел выпрямиться.

Классический «роп-э-доп».[27] Мистер Квинлан сделал вид, что отступает, завлекая вампира в сторону беззащитного Эфа, только для того, чтобы нанести удар во время его атаки с неожиданной стороны. Стригой, для которого положение обманутого было в новинку, разгадал этот финт одновременно с Эфом.

УБЛЮДОК.

Владыка рассвирепел. Он выпрямился и замахнулся на мистера Квинлана, чей меч держал его на расстоянии, однако ему удалось пригнуться и снизу толкнуть Рожденного на книжный стеллаж.

Он отпрянул черным пятном и понесся прочь по круглому помещению.

Мистер Квинлан быстро выпрямился, свободной рукой поднял Эфа, и они вдвоем бросились за Владыкой и на поиски Фета.

Эф услышал крик – это явно был голос Норы – и метнулся в примыкающую комнату. Он увидел ее, высветив фонариком. С противоположной стороны появились вампиры, один из них угрожал броситься на Нору с верхнего стеллажа, другая пара стригоев швыряла в Фета книгами. Мистер Квинлан взгромоздился на стул и прыгнул на вампира, оседлавшего стеллаж, ухватил его свободной рукой за шею, пронзил мечом и упал вместе с ним на следующий ряд стеллажей. Это позволило Норе заняться тварями, швырявшими книги. Эф чувствовал Владыку, но не мог нащупать его лучом фонарика. Он знал, что вампиры, сеющие хаос, являются одновременно и отвлекающим маневром, и серьезной угрозой. Он бросился по проходу, параллельному тому, где находились Фет и Нора, и столкнулся с еще двумя стригоями, появившимися из дальней двери.

Эф взмахнул мечом, но это их не остановило. Они бежали на него, а он несся прямо на них. Зарубил он их легко, слишком легко. Их задачей было отвлечь его. Эф увидел еще одного стригоя, появившегося через эту дверь, но прежде, чем покончить с ним, рискнул оглянуться и посмотреть в конец прохода на Фета.

Тот отбивался мечом, закрывая лицо и глаза от летящих в него книг.

Эф повернулся, уклонился от вампира, который уже было бросился на него, и вонзил меч ему в горло. В дверях появились еще два стригоя. Эф подготовился отразить их атаку, но получил удар в левое ухо. Он пошарил лучом фонарика и увидел вампира, который стоял наверху стеллажа и кидал в него книги. В этой ситуации ему ничего не оставалось, кроме как выбираться отсюда.

Зарубив двух стригоев-камикадзе, Эф увидел мистера Квинлана, промелькнувшего в другом углу комнаты. Мистер Квинлан уперся плечом в стеллаж и скинул с него стригоя, швырявшего книги через всю комнату, но вдруг остановился. Он смотрел в сторону Фета, и Эф проследил за его взглядом.

Он увидел, как широкий клинок рассек еще одного беснующегося вампира. Это случилось в тот самый момент, когда Владыка спустился со стеллажа за спиной крысолова. Василий каким-то образом почувствовал Владыку и попытался развернуться, нанести удар. Но тот ухватил рюкзак Фета и резко дернул его вниз. Ремни соскочили с плеч, заведя ему руки за спину.

Василий мог бы высвободиться, но ценой рюкзака. Мистер Квинлан спрыгнул со стеллажа и бросился к Владыке, а тот тем временем когтем на среднем пальце перерезал ремни и сорвал рюкзак с Фета, хотя тот и сопротивлялся. Крысолов бросился на Владыку в надежде отобрать рюкзак, нимало не думая о себе. Вампир перехватил его одной рукой и швырнул (с такой легкостью, будто это была книга) прямо на мистера Квинлана.

Они столкнулись со страшным грохотом.

Эф увидел в руке Владыки рюкзак с книгой. Нора, вооруженная мечом, набросилась на него с другой стороны. Чего она не видела (но видели Владыка и Эф), так это двух вампирш, бегущих по стеллажам у нее за спиной.

Эф закричал, но Нора была словно парализована бормотанием Владыки. Эф с воплем ринулся на повелителя вампиров, выставив перед собой меч.

Владыка повернулся, предвидя атаку, но не ее цель. Эф ударил не в тело Владыки, а в срезанный рюкзак. Ему был нужен «Люмен». Он ударил по ремням, и рюкзак упал на пол. Эф по инерции пробежал мимо Владыки, и этого оказалось достаточно, чтобы вывести Нору из транса. Она повернулась и увидела над собой стригоев. Они изготовили жала, но серебряный меч Норы не позволял им приблизиться.

Король-вампир со свирепым отвращением посмотрел на Эфа, уязвимого из-за потери равновесия. Но тут на ноги поднялся мистер Квинлан. Владыка ухватил рюкзак, прежде чем это успел сделать Эф, и понесся к выходу в дальнем конце библиотеки.

Мистер Квинлан уже стоял на ногах. Он кинул взгляд на Эфа, потом бросился за вампиром. Нужно было непременно вернуть книгу.

* * *

Гус разрубил кровососа, с которым столкнулся в туннеле, ударил его еще раз, когда тот падал, и побежал наверх, в комнату, где остался Хоакин. Парень лежал на столе, голова его покоилась на сложенном в несколько раз одеяле. Он, вероятно, пребывал в глубоком наркотическом сне, но его открытые глаза смотрели в потолок.

Августин все понял: хотя очевидных симптомов не наблюдалось (было еще слишком рано), но он признал, что мистер Квинлан прав. Сочетание бактериальной инфекции, наркотиков и вампирского укуса погрузило Хоакина в ступор.

– Adios.

Гус убил его одним быстрым ударом меча, а потом некоторое время смотрел на нечестивую смесь, вытекавшую на стол. Наконец возня в здании вернула его к действительности.

Опять затрещал вертолет. Гус услышал выстрелы и решил выбираться наружу. Но сначала он побежал в подземные туннели, убил там двух невезучих вампиров, попавшихся ему на пути в аккумуляторную. Гус отключил все батарейки от зарядных устройств, сунул их в рюкзак вместе с лампами и приборами ночного видения.

Теперь он остался один, совсем один. И его логово было засвечено.

Он пристегнул одну лампу ультрафиолетового света к свободной руке, подготовил меч и пошел наверх мочить кровососов.

* * *

В поисках выхода Эф добежал до лестничного пролета. Нужно было выбраться наружу.

За дверью он увидел погрузочную площадку, почувствовал влажную прохладу вечернего воздуха. Эф выключил фонарик, попытался сориентироваться. Вампиров нигде не было, по крайней мере в этот момент. Вертолет находился где-то по другую сторону библиотеки над двором. Эф припустил к гаражной мастерской, где Гус хранил оружие помощнее. Противник имел подавляющее численное превосходство, и рукопашная работала на Владыку. Нужно прибавить огневой мощи.

Эф перебегал от здания к зданию, ожидая атаки с любой стороны, и в какой-то момент засек существо, бегущее следом за ним по крышам кампуса. Эф уловил только неясные его очертания, но большего ему и не требовалось. Он был уверен, что знает, кто это.

Он подбежал к гаражу, увидел свет внутри. Там горела лампа, следовательно, там человек. Эф подбежал поближе – дверь гаража была открыта. Он увидел навороченную серебряную решетку радиатора на желтом «хаммере» Крима.

Эф считал, что предатель давно бежал, но, завернув за угол, увидел легко узнаваемую бочкообразную тень Крима, который загружал инструмент и аккумуляторы в заднюю дверь своей машины.

Эф двигался быстро, но бесшумно, надеясь застать врасплох более сильного противника. Но бандит был начеку, и что-то заставило его резко развернуться. Он ухватил Эфа за запястье, обездвижив руку с мечом, и прижал его к «хаммеру».

Крим приблизил свое лицо к лицу противника, и тот ощутил запах собачьей еды в его дыхании, увидел крошки, прилипшие к серебряным зубам.

– Ты думал, какому-то чертову докторишке удастся переиграть меня?

Бандит занес огромную руку, его пальцы в серебряных кольцах сжались в кулак. Но в тот момент, когда эта кувалда уже двинулась к лицу Эфа, из-за капота машины выскочила тонкая фигура, ухватила его руку и отбросила гораздо более мощного Крима к задней стенке гаража.

Эф отодвинулся от «хаммера», ловя ртом воздух. Крим боролся с тем, кто напал на него, в затененной части гаража. Эф нашел фонарик и нажал кнопку.

Это был вампир, он рычал и царапал Крима, которому удавалось держаться только потому, что серебряная цепь на его шее отпугивала противника. Стригой шипел и вертелся, скреб своим когтем ногу Крима, рассекал его кожу, вызывая такую боль, что Крим рухнул под грузом собственного веса.

Эф направил луч на лицо вампира. Это была Келли. Она спасла его от Крима, потому что хотела оставить для себя. Фонарик напомнил ей об этом, и она зарычала, ослепленная светом, оставила раненого Крима и метнулась к Эфу.

Эф обшаривал цементный пол гаража в поисках меча, но не мог нащупать его. Он потянулся было к рюкзаку, чтобы взять запасной, но потом вспомнил, что отдал его Квинлану.

Он был безоружен. Он отступил назад, надеясь, что нога его наткнется на упавший меч, но этого не случилось.

Келли приблизилась к нему в полуприседе, ухмылка предвкушения искривила ее вампирское лицо. Наконец-то она добралась до своего близкого.

Внезапно это выражение сменилось испугом – она, прищурившись, смотрела куда-то за спину Эфу.

Появился мистер Квинлан. Рожденный встал рядом с Эфом, держа в руке серебряный меч, с которого капала белая кровь.

Келли переключилась в режим громкого шипения, тело ее напряглось, готовое к прыжку и бегству. Эф не знал, какие слова или звуки Рожденный посылал ей, но они отвлекали и бесили ее. Он посмотрел на вторую руку мистера Квинлана – рюкзака Фета в ней не было. Книга исчезла.

Эф, оказавшийся теперь у передней двери «хаммера», увидел внутри автоматическое оружие, поставленное Криму. Пока Рожденный занимался Келли, Эф ухватил ближайший автомат, накинул ремень себе на плечо, потом сделал шаг назад и мимо мистера Квинлана выстрелил в Келли – автомат вдруг ожил в его руках.

Первая очередь не задела вампиршу. Она запрыгнула на крышу «хаммера», спасаясь от огня, а Эф быстро обошел машину и попытался выгнать прыгающую Келли из гаража беспорядочной пальбой. Он стрелял в ее сторону, и она понеслась к ближайшему зданию, забралась на крышу и пропала из виду.

Эф тут же вернулся в гараж и прошел вглубь, где Крим уже поднялся на ноги и теперь пытался добраться до «хаммера». Эф направился к нему, целясь еще дымящимся автоматом в обширную грудь гангстера.

– Это что еще за хрень? – завопил Крим, глядя на кровь, сочащуюся из его разодранной ноги. – Сколько этих сраных кровососов сражается на твоей стороне?

Эф повернулся к мистеру Квинлану:

– Что случилось?

Владыка бежал. Далеко.

– С «Люменом».

В гараж вломились Фет и Нора; они согнулись пополам, переводя дыхание.

– Не сводите с него глаз, – бросил Эф мистеру Квинлану.

Он выбежал на улицу проверить, не гонится ли кто за Норой и Фетом. Никого.

Когда Эф возвратился, Фет осматривал Нору на предмет кровяных червей. Они так еще и не отдышались от испуга, от бега, от осознания, что живы.

– Нужно убираться к чертям, – выругался Фет.

– Владыка заполучил «Люмен», – сказал Эф.

– У нас все живы? – спросила Нора, увидев в задней части гаража Крима под присмотром мистера Квинлана. – Где Гус?

– Ты меня не слышала? Владыка выкрал «Люмен». Книги у нас нет. Все кончено.

Нора посмотрела на Эфа и улыбнулась. Фет сделал круговое движение пальцем, она повернулась к нему спиной, и Фет расстегнул ее рюкзак и вытащил оттуда что-то, завернутое в старые газеты.

Внутри был «Люмен» без серебряных накладок.

– Владыка унес Библию Гутенберга, которую я смастерил, – сказал Фет, улыбаясь больше собственной сообразительности, чем счастливому исходу.

Эф должен был потрогать книгу, чтобы убедиться, что она настоящая. Он посмотрел на мистера Квинлана, чтобы и от него получить подтверждение.

– Владыка лопнет от злости, – предрекла Нора.

– Нет, правда, книга очень хороша на вид. Я думаю, он будет доволен…

– Черт побери! – Эф посмотрел на мистера Квинлана. – Нужно уходить. Как можно скорее.

Рожденный ухватил Крима за загривок.

– А что такое? – спросила Нора, удивленно глядя на них.

– Это Крим сдал нас Владыке. – Эф повел стволом в сторону громилы. – Но он уже передумал. Теперь он будет помогать нам. Он проведет нас на склад и поможет найти детонатор. Но сначала нам нужна бомба.

Фет снова завернул «Люмен» в газеты и сунул в рюкзак Норы.

– Я могу проводить вас туда.

Эф забрался на водительское сиденье, пристроил автомат на торпеде:

– Ну, говори куда.

– Постой, – сказал Фет, запрыгивая на пассажирское сиденье. – Сначала нужно найти Гуса.

Остальные тоже сели в машину, и Эф завел двигатель, включил фары, осветившие двух атакующих вампиров.

– Держитесь!

Он нажал педаль газа и помчался на удивленных стригоев. Эф смял их, но погибли они от удара о серебряную решетку радиатора. Он свернул с дороги направо, проехал по осклизлому газону, преодолел две ступеньки и въехал на тротуар кампуса. Фет взял автомат и опустил стекло, высунулся на полкорпуса и принялся поливать огнем стригоев, бегущих на них.

Эф завернул за угол одного из крупных университетских домов, круша колесами старую велосипедную дорожку. Он помчался к заднему фасаду библиотеки и, посильнее вжав педаль газа, объехал сухой фонтан и сокрушил еще двух отбившихся вампиров, потом вырулил из-за здания и увидел вертолет, повисший над двором кампуса.

Зациклившись на вертолете, Эф только в последний момент заметил впереди длинный пролет широких каменных ступеней.

– Держитесь! – крикнул он как Фету, высунувшемуся из окна, так и Норе, которая разбиралась с оружием сзади.

«Хаммер» сильно накренился вперед и стал переваливаться по ступеням, словно желтая черепаха по стиральной доске, установленной под углом в сорок пять градусов. Их безумно трясло в машине, Эф ударился головой о крышу. Наконец они добрались до последней ступени, и Эф взял влево, к статуе Мыслителя перед зданием философского факультета, поближе к месту, над которым завис вертолет.

– Вон он! – закричал Фет.

Крысолов увидел Гуса и его ультрафиолетовую лампу – тот появился из-за статуи, где прятался от огня с вертолета, который теперь разворачивался в сторону «хаммера». Фет поднял автомат и попытался с одной руки попасть в летящую машину, держась другой за обод крыши. Эф сбил еще одного вампира и наконец остановился перед Гусом.

Автомат Фета поперхнулся, когда в рожке кончились патроны. Выстрелы с вертолета заставили его спрятаться в машину. Подбежал Гус, увидел за рулем Эфа, засунул голову в машину, протянул руку и взмолился:

– Нора, дай мне такую штуку!

Получив автомат, Гус приложил приклад к плечу и стал пристреливаться – сначала выпуская по одному патрону все ближе и ближе к цели, потом дал несколько коротких очередей.

Ответный огонь прекратился, и Эф увидел, как вертолет сдает назад, торопливо разворачивается, потом опускает нос и устремляется прочь. Но – слишком поздно. Гус ранил пилота-стоунхартовца, и тот осел в своем кресле, выпустив рукоять управления. Вертолет накренился и рухнул на бок на краю университетского дворика, погребя под собой еще одного вампира.

– Получай, сука! – прокричал Гус, глядя на вертолет.

Пламя тут же объяло упавшую машину. Как ни удивительно, из-под обломков выбрался вампир, охваченный огнем, и двинулся в их направлении.

Гус свалил его очередью в голову.

– Садись! – крикнул Эф, надрывая голос из-за шума в ушах.

Гус заглянул в машину, собираясь отшить Эфа: он, мол, сам знает, что ему делать. Он хотел прикончить всех до единого кровососов, осмелившихся посягнуть на его территорию.

Но тут Гус увидел Нору, прижимавшую пистолет к шее Крима, и любопытство одолело его.

– Это что? – спросил Гус.

Нора ногой распахнула дверь:

– Залезай!

* * *

Маршрут Эфу задавал Фет: на восток по Манхэттену, потом на юг к началу девяностых улиц, потом снова на восток к берегу. Ни вертолетов, ни других преследователей они не видели. Ярко-желтый «хаммер» слишком бросался в глаза, но у них не было времени менять автомобили. Фет показал Эфу, где припарковаться – на заброшенной стройке.

Они поспешили на паромную переправу, где Фет давно присмотрел на всякий случай буксир.

– Ну, кажется, добрались, – сказал Василий.

Он занял место в рубке, когда все поднялись на палубу, и отчалил от берега, направляя судно в бурлящий поток Ист-Ривер.

Эф сменил Нору – взял Крима под опеку.

– Мне кто-нибудь объяснит, что происходит? – спросил Гус.

– Крим заключил сделку с Владыкой, выдал ему наше место, вывел его на нас, – ответила Нора.

Держась у борта раскачивающегося суденышка, Гус подошел к Криму:

– Это правда?

Крим показал свои серебряные зубы. Он скорее гордился, чем боялся.

– Это была сделка, мекс. Хорошая сделка.

– Ты привел этих кровососов в мою берлогу? К Хоакину?

Гус наклонил голову, вглядываясь в лицо Крима. Судя по его виду, он готов был взорваться.

– Предателей вешают, слышь, ты, мразь. Или ставят перед расстрельным взводом.

– Ну, ты, hombre, должен знать, что я не один такой.

Крим улыбнулся и посмотрел на Эфа. Гус, как и все остальные, проследил за его взглядом.

– Мы чего-то не знаем? – спросил Августин.

– Владыка вышел на меня через твою мать. Он предложил мне сделку в обмен на сына. А я настолько обезумел, или ослаб, или называйте как хотите, что стал взвешивать его предложение. Я… я колебался. Теперь я понимаю, что все равно остался бы в проигрыше, но…

– Значит, твой великий план, – прошипел Гус, – твой мозговой штурм и предложение подстроить ловушку Владыке, пообещав ему книгу, на самом деле не были никакой ловушкой.

– Были, – ответил Эф. – Если бы все получилось. Я играл и черными, и белыми. Я был в отчаянии.

– Мы все в отчаянии, – сказал Гус. – Но никто не собирался предавать своих.

– Я же говорю начистоту. Я понимал, что это предосудительно. И все же я взвешивал варианты.

Августин бросился на Эфа с серебряным ножом в руке. Но мистер Квинлан молнией метнулся к Гусу и успел встать между ним и Эфом. Он уперся парню в грудь ладонью, удерживая его на расстоянии.

– Пустите меня, – прохрипел Гус. – Дайте мне его прикончить!

Гудвезер еще не все сказал.

Эф балансировал в раскачивающемся буксире. Вдали на стрелке острова Рузвельта появился маяк.

– Я знаю, где находится Черное урочище, – наконец проговорил Эф.

Гус посмотрел на него через плечо мистера Квинлана:

– Врешь, сука.

– Я видел его. Крим ударил меня, я потерял сознание, и оно явилось мне.

– Явилось оно ему, говнюку! – взвился Гус. – Да он спятил, этот ублюдок. Он псих!

Эф не мог не признать, что изрядная доля безумия в его словах есть. Он не знал, как их убедить.

– Это было… откровение.

– Вот он предатель, а через минуту – уже пророк! – крикнул Гус, снова пытаясь достать Эфа ножом.

– Слушайте, – сказал Эф, – я понимаю, как это может прозвучать. Но мне было видение. Ко мне спустился архангел…

– Ну хватит! – завопил Гус.

– …с большими серебряными крыльями.

Августин снова бросился к нему, и опять на его пути встал мистер Квинлан, только на сей раз парень попытался драться с Рожденным, и тогда мистер Квинлан вырвал из его руки нож – аж кости хрустнули, – сломал его пополам и выкинул за борт.

Гус, схватившись за руку, отпрянул от мистера Квинлана, как побитая собака.

– Пошел он в задницу со своим гнилым враньем!

Он боролся сам с собой, подобно Иаковукак любой другой вождь, когда-либо ходивший по земле. Истинных лидеров отличает от других не вера, а сомнение. Способность преодолеть его.

– Этот архангел… он показал мне… – сказал Эф. – Он перенес меня туда.

– Куда перенес? – спросила Нора. – Где оно, это урочище?

Эф испугался, потому что видение понемногу стиралось из его памяти, как стираются сны. Но оно оставалось в его сознании. Впрочем, Эф не считал разумным подробно пересказывать его сейчас.

– Оно на острове. На одном из множества.

– На острове? Где этот остров?

– Неподалеку… Но мне нужна книга, чтобы убедиться. Теперь я смогу ее прочесть, я уверен. Я смогу ее расшифровать.

– Вот-вот, – ухмыльнулся Гус. – Принесите ему книгу! Ту самую, которую он собирался передать Владыке! Отдайте книгу. Может, Квинлан с ним в сговоре.

Рожденный проигнорировал обвинение Гуса. Нора жестом попросила его помолчать.

– Откуда ты знаешь, что сможешь ее прочесть?

Эф не мог объяснить.

– Просто знаю – и все.

– Значит, ты говоришь, остров. – Нора подошла к нему. – Но почему? Почему этот остров показали тебе?

– Наши судьбы – даже судьбы ангелов – являются нам в отрывках, – сказал Эф. – В «Окцидо люмен» содержатся откровения, но большинство из на