Book: Нестор Махно



Нестор Махно

ВИКТОР АХИНЬКО

НЕСТОР МАХНО

Купить книгу "Нестор Махно" Ахинько Виктор

Посвящается всем, кто познал сладость и горечь Свободы. В их числе Тишке – моей любимой жене, без самоотверженности которой не было бы ни меня, ни этой книги.

Автор

КНИГА ПЕРВАЯ

На острове Голодай их предупредили:

– Степь же кишит головорезами! Куда вас несет?

Но те двое, схватившись за гривы коней, уже плыли к берегу, потом скакали в радужных брызгах по мелководью и наконец исчезли за колючими кустами терновника. Оставшиеся еще посудачили:

– Каторжный ладно, туда ему и дорога.

– Степку жаль. Душевный хлопец.

– Хай проветрятся славяне, а то жрем одну рыбу без соли.

– Можэ, золото надыбалы та ховаються?

– И то так.

По выгоревшим под южным солнцем холмам, прибрежным выбалкам всадники отмахали уже верст пять, когда Степан, голый по пояс и в красных шароварах, крикнул на скаку:

– Ненасытец!

Его спутник, похоже, не расслышал, но сторожко осмотрелся, ничего подозрительного не обнаружил, и они продолжали ехать. Донесся неясный гул. Он усиливался, превращаясь не то в стон, не то в рев.

– Ненасытец же! – опять озорно шумнул Степан и направил коня вниз. – Айда на Царскую скалу!

Они спустились к берегу, в дремотные тростники, привязали лошадей. Потом вскарабкались по крутому горячему граниту на площадку и снова увидели, теперь уже рядом, могучую реку, что кипела, неистово билась в обширном пороге. А то, казалось, шептала, колдовала. Время перевалило за полдень, и камни внизу, водовороты, пена – все обретало палевые, а где и фиолетовые тона. Пахло рыбой и высыхающей тиной.

– Ой, сколько тут затонуло, – сказал Степан, наклоняясь к уху собеседника. – Ему же, ненасытному, все мало!

– Он что, змей? – удивился тот, небольшого роста, щуплый, на вид юноша.

– Нет, их много, на шестьдесят верст тянутся.

– Кого?

– Порогов же. А этот, Ревущий, самый клятый. Видишь пекло, где лава рушится? Там главный бес Вернивод притаился. Черным хезает, як смола.

– Брось трепаться. Хочешь, сплаваю к нему в гости?

– Упаси Боже! – Степан даже за голову схватился. Спутник, однако, вмиг снял сорочку, штаны, соскочил вниз и запрыгал по сухим в эту летнюю пору и белесым от помета чаек валунам.

– Пропадешь, дурень! – в отчаянии завопил оставшийся на Царской скале. – Плоты в щепки разбивает. Вернись, Нестор!

Не оглядываясь, тот ринулся в поток. Его подхватило, как перышко, и понесло в пекло.

– Чокнутый! Чокнутый! – причитал спутник. – Что ж я казакам скажу, конек мой дорогой? – он обнял жеребца. – Не поверят. Душегубом нарекут!

Степан беспомощно оглянулся. Могуче стонала река, и вокруг – никого. Гиблое место. Проклятое. Не зря говорится, Верниводовое. Из расщелины скалы диковинно вытыкалась заячья капуста. Над ней примостилась верблюжья колючка, и по-церковному пахло чабрецом. «Андрей Первозванный! – вспомнил Степан святого и перекрестился. – Ты же тут пустынничал. Помоги несчастному. Хоть к берегу прибей. Хоть само тело, чтоб показать на острове, оправдаться».

Он вскочил на коня, взял в повод другого, поправил карабин на плече и поехал искать труп Нестора…

– Свят, свят, свят, – зашептал Степан в замешательстве. Из нагромождения скал брел к нему голый. – Неужто он? Да черт ковыляет! Нет же, глянь. Нестор! Подружил с Верниводом, гад? Или чудо? Спас его Первозванный. Ох, спасибо!

Не помня себя, Степан кинулся навстречу товарищу.

– Штаны где? – спросил тот, качаясь и придерживая ушибленную руку.

– Ох, забув. Оттуда ж не выходят… из пекла.

– Выносить собрался, ногами вперед? Рано, сынок, – весь в кровоподтеках, Нестор смотрел какими-то не такими глазами. Темно-карие,' они словно схватили Степана и, оцепенев, не отпускали. Ему стало страшно: «Ану заколдует, Верниводок. В степную каменную бабу превратит!»

– Я счас, счас, – лепетал он, спеша за одеждой.

Когда они возвратились, на острове Голодае каждый был занят своим. Кто ловил рыбу бреднем, кто спал под развесистой вербой или чистил пулемет. Другие играли в карты.

– А золотишко не там, куда вы ездили. Оно под ногами закопано, – не без лукавства сообщил Нестору чубатый хлопец, что чистил пулемет.

– Ну так рой. Твое будет! – верховые спешились, подошли к нему.

– Э-э, оно заговоренное. Возьмешь – навек закаешься. Мне дед показал, а ему – его дед: ось прямо тут толклись казаки. Зарыли клад, закляли и углядели хлопчика. Давай пороть. «За шо?» – спрашивает. «Не догадываешься, сопляк?» – и ну хлестать дальше. Тот молчит. «Та вин, курвий сын, мабуть, дурный». – «Ни-и, дядькы, знаю!» – взмолился малец. «Говори». – «Бьете, шоб помнил, где клад схоронен». – «От теперь молодец! Оглянись и ступай с Богом».

Пулеметчик заметил синяки на лице Нестора, решил: «Мабуть, тоже за цэ побылы» и с улыбкой приподнял кончики русых усов.

– Хлопчик стал дедом и на плоту сюда приплывал. Та камней нанесла вода, и дуб исчез.

– Какой дуб? – Нестор подсел к пулемету, взял холщовую ленту с патронами и вставил в гнездо.

– Э, э, осторожнее. Куражатся тут всякие, – запротестовал казак, вынимая ленту. – Еще полоснешь по спинам картежников, не умеючи.

Нестор поглядел на него неподвижными расширенными зрачками.

– Ану подвинься! – велел.

– Зачем?

– Давай, давай. Закрой мне глаза, – и взял отвертку. Боец удивился, но тем не менее подсел сзади, обхватил голову Нестора. Тот ощупью, быстро, ловко разобрал и собрал механизм.

– Циркач! – пулеметчик убрал руки. – На каком фронте бедовал?

– На гуляйпольском.

– Шось нэ чув.

– Какие твои годы, сынок. Зовут-то как?

– Роздайбида (Прим. ред. – Бессребреник).

– Странное имя, – Нестор усмехнулся.

– Ни-и, прозвище.

– Ну ладно. Сейчас многие скрывают свои фамилии. Воевал я рядом, за Днепром.

– Большевик, что ли? А можэ, кацап?

Их гомон привлек картежников. Они не первый день скучали на этом диком острове, куда бежали из гетманской дивизии, которую киевские власти разоружили как зараженную то ли уж ярым национализмом, то ли социализмом.

– Та чоловик же казав, що сыдив в тюрьми пры цари. Каторжный. Наш! – озвался один из них.

– Я за трудовой народ стою, за его свободную, не государственную власть, – объяснил Нестор. – Анархист, значит. А вы, гайдамаки, за кого?

Вперед вышел, видимо, их командир, востроглазый дядя с крючковатым тонким носом и желто-голубой нашивкой на рукаве.

– Мы за самостийну нэньку Украйину! – сказал он с вызовом. – Двести пятьдесят лет, считай, ждали этого счастья.

– Кто же против? – возразил Нестор. – Мне другое непонятно. Зачем ей и гетману Скоропадскому кровавые немецкие штыки? Они же не сами ворвались? Власть позвала. Новоиспеченная!

– Осторожнее, добродию, – предупредил командир, и ноздри его нервно зашевелились. – Ради дэржавы мы побратаемся хоть с чертом!

– Начальству при дележке власти не до нас, – вздохнул Роздайбида. – И слава Богу.

Принесли пойманную рыбу и вывалили из мотни бредня. Осетры, сельди, судаки резво запрыгали по траве. Командир гайдамаков не обратил на них никакого внимания, лишь нетерпеливо поднимал и опускал носок хромового ботинка, ожидая ответ Нестора. Большая щука вдруг вцепилась зубами в кожу, что двигалась.

– Ах ты ж, москалька! – ругнулся командир и с силой отбросил рыбину. Она ляпнула хвостом по щеке пулеметчика. Все засмеялись, а каторжный даже покатился по траве, хватаясь за живот и хохоча. Когда гайдамака начал перечить, затем нервно задвигал ноздрями, у Нестора что-то ухнуло внутри. Он знал об этом своем недостатке – неукротимой запальчивости, которая когда-нибудь может привести его к погибели. Но куда денешься? Словно огонь вспыхивал в груди, и лишь с трудом, не сразу удавалось его погасить.

«Что сгинешь – ладно. Цели никогда не достигнешь!» – возмутился Нестор своей слабостью, раскинул руки и, лежа на прохладной траве, вспомнил, как держится Ленин. Во артист, во настоящий вождь!

Месяц тому, в Москве, Нестор приютился в отеле и нужно было уходить. Но куда? Кто и где ждет его? Отбросив сомнения, как бывший председатель Гуляйпольского ревкома и беженец, он попросил в Моссовете бесплатную комнату. Оказалось, для этого требуется указание самого ВЦИКа, и ему выписали пропуск в Кремль. Там случайно он познакомился со Свердловым, а тот, заинтересовавшись «товарищем с нашего бурного юга», представил его Ленину.

Нестор наслышался о нем всякого: и деспот, каких свет не видывал, и демагог, и недоступен смертным. Так говорили анархисты, которых большевики крепко прищучили. Он и ожидал увидеть насупленного, дубового тирана. Ленин же встретил его по-отцовски, тепло пожал руку, усадил их со Свердловым в кожаные царские кресла и участливо спросил:

– Откуда вы, товарищ?

Гость охотно отвечал.

– А как крестьяне из ваших местностей восприняли лозунг «Вся власть Советам«? – поинтересовался вождь.

– Своеобразно. Поверьте, я же сам держал ее в руках. Власть во всем должна выражать их интересы, сознание и волю. Никаких партийных уздечек!

Ленин не поверил, три раза переспросил:

– Это они… так думают? – и хитровато, вприщур, склонив голову на бок, разглядывал гостя. «Врешь же ты, батенька – вроде хотелось ему сказать. – Сие – ваши анархические бредни, а не думы хлеборобов!» Нестор уловил это его желание, но, закусив удила, твердо стоял на своем; вождь большевиков сделал вывод:

– В таком случае крестьянство у вас заражено анархизмом!

– А разве это плохо? – лез на рожон гость. Он испытывал терпение хозяина.

Тот опять ускользнул, не желая обидеть ходока, но и не уступая своего:

– Я не говорю, что плохо. Наоборот, было бы отрадно, так как ускорило бы победу коммунизма над капитализмом и его властью. Кстати, чем вы думаете заняться в Москве?

Тут бы в самый раз попросить разрешение на жилье, а Нестор подумал: «Этот лысый… о-ох… далеко не прост. Лукавый бес!» и сказал:

– Рвусь на Украину.

– Нелегально?

– Анархисты всегда самоотверженны, – якобы даже с уважением заметил Ленин, обращаясь к Свердлову, и неожиданно прибавил: – Но они же – близорукие фанатики, пренебрегают настоящим ради отдаленного будущего.

Вождь сразу смекнул, что этот гонористый, горячий хохлик может быть полезен для бунта на Украине и завоевания там власти. Поэтому прибавил:

– Вас, товарищ, я считаю человеком реальности и кипучей злобы дня!

Ленин остановился и сверху вниз, как-то хищно взглянул на гостя. Тот похолодел и придавил пальцами глазные яблоки. Внутри все дрожало, ухало. Вот он каков, беспощадный поводырь!

– Я кто? Полуграмотный крестьянин, – с хрипотцой заговорил Нестор, исподлобья, упорно разглядывая хозяина Кремля, – и о столь запутанной мысли спорить не умею… Но скажу, что ваше, товарищ Ленин, утверждение… в корне ошибочно. Анархисты-коммунисты Украины… Вы ее почему-то называете югом России… Они дали слишком много доказательств своей связи с настоящим.

Нестор уже не сдерживался. Будь что будет! Прерывающимся голосом приводил факты, упоминал фамилии, а кондрашка не покидала. Ленин заметил это и вежливо согласился:


– Ошибаться свойственно каждому… Итак, вы стремитесь нелегально перебраться на Украину? Вам нужны деньги, документы. Желаете воспользоваться моим содействием?

– Не откажусь.

Глубоко взволнованный этой встречей, Нестор так и не вспомнил о комнате. Уехал из Москвы по липовому, изготовленному большевиками паспорту на имя учителя Ивана Шепеля. Ни хозяин Кремля, ни его гость тогда и не предполагали, какими смертными врагами будут…

А на острове между тем варилась уха в большом котле. Под ним пылал корявый выворотень, и сюда, к костру, собирались все обитатели. Опускались сумерки, зудели комары.

– Навались, братва! – весело звал повар. – Соли, правда, нет. Речного песочку посыпали. Вку-усно!

После ужина командир гайдамаков предложил Нестору прогуляться. Они пошли вдоль берега. Журчал перекат. Свежо пахло водорослями.

– Чудной ты, казаче. Вроде бы умный, и на ж тебе – анархист!

– А ты что, против личной свободы? – удивился в свою очередь Нестор. – Держава тебе дороже? Новый хомут ищешь на свою шею? Министры с прихвостнями уже шьют его в Киеве!

Собеседник не торопился отвечать. Видимо, тоже волновался.

– Никогда не задумывался, анархист, почему француз живет в своей стране, японец, русский – в своей, а я и ты – в чужой? Мы что, украинцы, – пальцем сделаны? Обидно же!

Теперь Нестор помолчал. Такая мысль приходила ему в голову, но от государства он не получал и не ждал ничего хорошего.

– Тебя как зовут?

– Хорунжий я, Анатолий Кармазь.

– Не кипятись, Толя. Что означает, по-твоему, страна?

– Ну, свое государство, армия, наши начальники. Я, к примеру, мог бы стать войсковым старшиной.

– Чем же вы лучше русских бюрократов? – возмутился Нестор. – Страна – это моя родная земля без каких-либо надзирателей. Только выбранные народом и в любой момент сменяемые исполнители его воли, как у запорожских казаков. Ото настоящая, СВОЯ страна!

– Э-э, те времена уплыли с днепровской водой. Слышь, як вона журчит? – усмехнулся Кармазь. – Нас же миллионы! Без бумажки, крючкотвора и страха не будет никакого порядка. Это у тебя, извини, сладкий бред.

– А Швейцария с ее коммунами? Задуренный ты муштрой, хорунжий! – воскликнул Нестор, возвращаясь к костру.

Каждый из них жаждал того, что диктовали ему личный горький опыт и неопознанная судьба…

Глубокой ночью Нестор, Степан и Роздайбида, тихо оседлав коней и прихватив пулемет, покинули остров Голодай. Были уверены: ночь-мать не даст погибать.

Припав к гривам коней, трое неслись во тьме по степным зверобоям и татарникам, жестко посохшим к осени по балкам и мелким речушкам: мимо Муравского шляха, немецких колоний с добротными каменными домами, что спали в тревоге без огоньков, мимо украинских хат, насупившихся под соломой и тростником. Где-то в полях горели стога, невесть кем подожженные, то ли гайдамаками, скучающими на державной варте (Прим. ред. – В дозоре), то ли крестьянами, мстящими помещикам, что возвратились. На горизонте вспыхивали, гасли зарева, и несло горечью ночных костров, чем-то смятенным и позабытым со времен мирной жизни…

День они проспали в степном яру. К ночи перекусили, зажгли костер. Слушая рассказы Нестора о России, Степан молчал, наконец выдавил:

– У кожного своя доля и свий шлях шырокый.

Нестор насторожился:

– Чего ты хочешь?

– Пойиду сам. Додому.

– Да в чем дело? Говори толком.

– Ну, нэ люблю я москалив! – вспылил Степан. – Ни добрых, ни злых. Хочу, шоб у нас була своя держава. Своя, чуешь!

– Тебе-то, нищему, что от нее? – недоумевал Нестор. Упрямство товарища казалось ему просто нелепым.

– Так думав дид, батько мий и я тоже! – стоял на своем Степан. Оседлав коня, он еще добавил напоследок: – А ты ридну мову забув!

Нестор вскочил, схватился за наган.

– Выдашь нас, что ли?

Беглец ускакал во тьму. Нестор с недоумением смотрел ему вслед.

– А ты чего ждешь? – отчужденно, почти враждебно спросил он Роздайбиду.

Тот сказал заковыристо:

– Из глины – горшок, из зерна – мука, из удали моей чтоб людям счастье вышло!

Нестор удивился такому красноречию, крутнул головой, и они поскакали дальше, к Рождественке. Это степное село тоже ютилось в холмах, верстах в двадцати от Гуляй-Поля. Всадники направились по убранному огороду к хате, что неясно краснела черепицей в темных кронах деревьев.

– Подожди тут, – Махно спрыгнул с коня. – Мужик-то надежный обитает. Но мало ли.

Под деревьями пахло падалицей груш, яблок, сухой баклажанной ботвой, что цеплялась за ноги. Залаяла собака.

– Жучок, свои прибыли. Не узнал? – тихо говорил Нестор, открывая калитку. Лохматая дворняга примолкла, даже взвизгнула.

– Хто там лазэ в таку рань? – послышался недовольный голос.

– Это я, Захарий Петрович, я.

– Тю-ю, Нестор Иванович? Ну, здоровы были! – заскорузлая рука легонько сжала пальцы гостя. – Проходьтэ, будь ласка.

– А немцев или варты не слышно?

– Бог миловал пока. И большевики сгинули.

Захарий Клешня с нетерпением ждал гостя-спасителя.

Сколько же можно мучиться родной, щедрейшей земле? На этих черноземах испокон веку гуляли его предки-козаки: гоняли отары, выращивали золотое зерно. Да тут палку воткни – глядь, вишня соком наливается! Но все захомутали цари. Если б не турнули с престола Миколку последнего да не прилетел соколом из ревкома Нестор Иванович – еще бы век воли не видать!

Не успели захмелеть от нее – опять же с севера большевички заявились, друзья голоты. За ними австрияки прикатили в железных касках, гайдамаков с полупольским говором привели, восстановили старые порядки. Лучшие наделы по низинам, плуги, сеялки помещичьи позабирали. Захарию плеток влепили на глазах соседей и зерно вымели подчистую. А все-таки есть, есть правда на белом свете. Вот он, спаситель, Махно, снова здесь. Он им покажет, подлюгам, где раки зимуют!



– Не-е, не-е, первым заходьтэ, – почтительно приглашал гостя в хату Клешня. – Там Оля крутится.

Из темных сенец дверь вела в кухню, где мерцал каганец и печку уже затопили.

– О-ой, Нестор Иванович! – удивилась хозяйка, блеснув голубыми глазами и поправляя короткую прическу. – А мы перекусить спозаранку собрались. Мойте руки с дороги. Борщ, правда, вчерашний, но прямо сладкий. С красным перцем, як вы любытэ.

– Мастерица хоть куда! – похвалил Махно. Недавно, возвратившись из России, он жил здесь некоторое время, скрываясь на чердаке.

В отличие от мужа, Ольга сразу насторожилась. Конечно, понимала, что приехал свой человек. Он горой стоит за их волю, защитит и поможет. Но чутьем угадывала, какую опасность носит с собой этот невзрачный, худущий Махно. Достаточно поглядеть в его малоподвижные, какие-то лютые глаза, чтобы содрогнуться. Такой не даст в обиду, но разъяренный – ни перед чем не остановится. Для Ольги в самом появлении этого незваного ночного гостя таилось что-то роковое. Не зря же, когда он с товарищами еще раньше совещался на чердаке, у соседей вдруг загорелась хата под соломой. Ни грозы тогда не было, никого чужого в селе. Кто ее запалил? Вот то-то и оно. А если варта с немцами нагрянет? Узнают, кого тут пригрели – шомполами забьют, а то и на старой акации среди улицы повесят, как собак. Думая так, хозяйка не подавала виду.

Пока мать встречала гостя, крутилась у печки, проснулся мальчик, юркнул под стол и прижался щекой к животу Нестора.

– Ах ты ж, головастик, – ласково сказал он, обнимая Клешненка. Так были приятны чистая детская доверчивость и тепло. А мальчик между тем с тайным восхищением ощупывал кобуру нагана.

Встреча глубоко тронула Махно. «Чего стоят все власти, партии, даже свобода без ЭТОГО? – думал он. – Я на Родине!» Что он видел? Сиротское детство, вонючий литейный цех, разбойная юность, аресты, допросы, камера смертников, Бутырки, бр-р-р. И только коммуна, да-а, там тоже было тепло. Крестьяне, вот и Захарий, Оля, радовались наконец-то отданной им земле, а он, Нестор, отмерял ее по совести, две десятины на душу дарил навечно, и Настенька ходила рядом, заглядывала в глаза, родная…

– Вы один? – спросил хозяин.

– Нет, простите. Еще товарищ там.

– Дэ? – забеспокоился Клешня.

– На огороде.

– Ой-йо-йой, пошли!

Когда уже все вместе сели за стол и выпили по чарке, и заговорили о детях, хозяйка всплакнула.

– Немец заходил. Сытый, в железной шапке. А Ванек, последний мой, у порога ползал. Солдат отодвинул его сапогом, як собачку, и не глянул даже. Они нас и за людей не считают.

Ольга вытерла слезы ладонью и вспомнила самое главное:

– Нестор Иванович, у вас, слышно, тоже сын родился. Первенец, а?

От неожиданности он не проронил ни слова. Неужто судьба-жлобина таки расщедрилась? Не может быть! Какая-то неясная, совершенно необъяснимая тревога, почти страх охватили его.

– Что ж ты молчишь, свежеиспеченный батько? – поразился Роздайбида, сидевший рядом. – Казак новый явился на свет. Ану наливайте по полной!

– Так слышно… или правда? – спросил Нестор изменившимся до хрипоты голосом.

– Брехать не стану – не видела, – сказала Ольга, в глубине души надеясь, что Махно уедет. Не может же он не поглядеть на первенца. – Но слухи ходят, что гарный хлопчик.

– Все они одинаковые – розовые, пока у сиськи, – заметил Захарий.

– Тоби то шо? – возмутилась жена. – А попробуй выносить и родить в наше проклятущее время! Эх вы, розовые!

«Уедет или нет?» – думала она. Нестор продолжал сидеть за столом, нахмурив брови, и Ольга побоялась открыть все то, о чем судачили. Куда там! Ребенок-то появился… с зубами! Никогда такого не видывали в этих краях. «Антихрист, не иначе, Господи, помилуй! – причитали бабы. – Ох и бед же натворит». Мало ли что калякают сплетницы. Но и зря все-таки не чешут языками.

Хозяин поднялся с рюмкой, хрустальной, с вензелями, явно из помещичьего буфета.

– Дорогие гости, разрешите…

– Не надо! – резко остановил его Махно, и всем показалось даже, что желтый язычок каганца заколебался, вот-вот погаснет. Наступила тягостная пауза.

– Я должен сначала увидеть его. Тогда и обмоем славно, – Нестор встал. – Еду сейчас же. И только!

– Куда ж вы так сразу? – всполошилась Ольга. Ей и правда было неловко отправлять гостя, не попившего узвару.

– Зато все дороги в сумерках гладки. Коня спрячьте, как обычно. А ты, Роздайбида, поспи на чердаке, – и Махно вышел, ни с кем не попрощавшись.

– Можэ, плащ дать? – заботливо предложил Клешня.

– Какой там!

Хозяин провел гостя в сад, к самому коню, и вдруг заявил:

– Не пущу вас!

– Что такое? – сердито озвался Нестор.

– Утро скоро. Не успеете доскакать, пидстрэлять, як зайця. Можэ, йих и дома нэма. Куда денетесь? – Захарий взял коня под уздцы.

Махно прикусил губу, не привык уступать. В это время в сараюшке пропел петух.

– Чуетэ? – обрадовался хозяин. – И вин нэ пускае!

– Ну, ладно, – согласился Нестор, внимая тревоге, что не затухала. – Пошел и я на чердак.

Вместе с Роздайбидой они проспали весь день.

Август дурновейный в наших краях – маятная кончина лета, и вскоре впереди, у Гуляй-Поля, загремело, засверкало угрожающе. Прижимаясь к горячей холке коня, Махно и не подумал остановиться, поискать укрытие. Он с детства любил грозу и, когда другие почему-то дрожали от страха и прятались – выскакивал на улицу, прыгал, смеялся от радости, что льет с небес и грохочет. Мать лупила его за дурацкие выходки. Он же ничего не мог с собой поделать: неодолимо тянуло к опасности.

Еще в школе, где с горем пополам успел закончить четыре класса, уроки не шли на ум. Хотелось, например, кататься по тонкому льду. Нестор провалился, чуть не утонул, обмерз и прибежал к родному дяде, куда вскоре явилась и мать с куском скрученной веревки.

Когда подрос, пас овец и телят у богатых хуторян, гонял в арбах помещичьих волов, зарабатывая 25 копеек в день. Потом таскал белье в красильной мастерской. Господи, думалось, неужели эта маята и есть то, что взрослые называют жизнью? «Она, проклятая, она, – обреченно отвечала мать-вдова, поднимавшая на ноги еще четырех сыновей. – Учиться б тебе надо, младшенький!» В Гуляй-Поле три гимназии, «высшее» начальное училище. А деньги где взять? О них Евдокия Матвеевна и не заикалась. Позже многие из состоятельных земляков готовы были помочь Нестору хоть тысячами кредиток, хоть золотыми червонцами, локти кусали, да поздно. Куцого за хвост не поймаешь.

Они уже ходили стаей по деревянным тротуарам: Александр Семенюта с братом, Иван Левадний, Назарий Зуйченко, Лев Шнейдер, Нестор Махно, Алексей Марченко, Петя Лютый – все разные, но нищие. С завистью и смутным желанием заглядывались на девушек и мечтали сотворить что-нибудь такое, чтоб те тоже обратили на них, чумазых, внимание. Тут и появился Вольдемар Антони и сразу определил им цену: «Провинциальная шпана». Он уже почитал Бакунина, Ницше, князя Кропоткина и с ходу спросил:

– Знаете Заратустру?

– Кого, кого?

– Из Екатеринослава, что ли? С тобой приехал?

– Эх вы, эрудиты. Это же великий человек прошлого и будущего. Он сверг самого Бога!

Хлопцы принишкли. Они не верили ни во что, но заявлять так открыто, на всю улицу о кончине самого Бога – это уж слишком.

– Ты кто такой? – Антони указал пальцем на малого Махно.

– В красильне работаю. Нестор.

– В краси-ильной, – с презрением сказал Вольдемар. – Ты еще добавь, что пролетарий, раб, ничтожество последнее. Копошитесь, как червяки, в этом дрянном Гуляй-Поле. Нашем Гуляй-Поле.

Сын чеха и немки, Антони тоже тут родился и вырос в бедности. Но губернский город Екатеринослав, куда он уехал на заработки, преобразил его, сделал анархистом-коммунистом. Высокий белокурый Вольдемар продолжал напористо:

– Ты свободный гражданин мира, Нестор! Запомни, жизнь дана, чтобы радоваться. Бери ее, суку, за бока, как говорил Заратустра. Не дают? А кто они такие, чтобы мешать нам: все ваши власти, попы, спекулянты и учителя? Кто? Дерьмо последнее. Для нас одно должно бьггь свято – Свобода! Как сказал Заратустра: «Государством зовется самое холодное из всех чудовищ, и оно врет: «Я – это народ!» Братья мои, любить дальнего, а не ближнего призываю я вас».

То было лихое, вещее слово, которого они ждали, воодушевлявшее на подвиги их «Союз бедных хлеборобов». Звучали, понятно, и другие посулы. Даже сейчас, на скаку, Нестор улыбался, вспоминая ту первую, все решившую встречу. Начинали легко и приятно. Любительский театральный кружок, пьески смешные ставили. Потом с холодком в сердце и дрожью в коленках разбрасывали всякие листовки, доставленные из Екатеринослава, почитывали Бакунина, Прудона. Вскоре появились волнующие лозунги: «Долой самодержавие!», «Владыкой мира будет труд». Наконец кто-то привез револьверы, деньги. Группа расслоилась на «боевиков» и «массовиков». Обычная история. Точно так же (Нестор об этом не знал) приступали к делу каракозовцы в России, карбонарии в Италии, анархисты в Америке, быстро теряя в подполье чистоту помыслов и наивность.

Потому вспомнилось и другое. Эх, Володька-Вольдемар, ловок: бес! Последний раз они встретились на вокзале в Александровске. Переглянулись, и Махно арестовали. Антони почему-то не тронули, дали запросто улизнуть. «Нас, бедных хлеборобов – на виселицу, на каторгу, а сам, сволочь, бежал! – возмущался Нестор. – В каких заграницах гуляешь теперь, Заратустра?»

Подъезжая к Гуляй-Полю, он заволновался. Село лежало в пойме речушки темное и тихое, словно вымерло. Вон там, на околице, приютилась хата, где спит Настенька с его сыном. Странно даже как-то… Его сын! Махно было без малого тридцать лет, и он, помилованный висельник, уже постиг свою смертность. Оттого явление сына казалось редким, незаслуженным подарком судьбы. Сейчас, перед встречей, он почувствовал это особенно остро, и не с кем было поделиться.

– Слышь, конек? – сказал, наклонясь и отпустив повод. – У меня же нашлась родная кровинка!

Мокрый от дождя и усталости жеребец молча устремился к жилью, где тепло и попить дадут. Всадник, однако, попридержал его и прислушался. Где-то взлайнула собака. За холмами сине полыхнуло, и опять глухо лежала ночь. «Эх, к своему первенцу крадусь», – вздохнул Нестор.

По копаному огороду конь ступал мягко, копыта прогрузали в чернозем и чавкали. Махно спешился, на всякий случай ощупал оружие и направился к хате. Собака молчала, или ее уже не было. Он постучал в махонькое, что называется, подслеповатое оконце. Долго никто не отвечал. Наконец за дверью, тоже маломерной, послышался испуганный сонный голос:

– Хто там такый?

Нестор бросился туда.

– Это я, – сказал тихо, и то показалось, что все Гуляй-Поле проснулось.

– Хто? – не доверяли за дверью.

– Да Нестор же, едри вашу…

Теперь и вовсе замолчали. Он знал, что Настенька живет с матерью. Но чей там голос – трудно было разобрать. Он снова постучал, настойчивее, а сам стал спиной к стене, чтобы, если внезапно нападут, не дать захватить себя врасплох. За дверью вроде шептались, что-то звякнуло, опять спросили:

– Та хто ж там?

– Я, Настенька, я. Отворяй скорей! – Нестор терял терпение. Он уже привык, что в родных краях к его голосу прислушиваются, доверяют одному его имени. Поездил по бывшей империи, встречался с князем Кропоткиным, с Лениным, повидал редких краснобаев: Керенского, Троцкого, Марию Спиридонову и, рискуя головой, прибыл освобождать всю Украину. А тут, в жалкой хибарке, не признают, трясутся. Поистине, каждой вошке своя короста дороже всего!

– Ой, счас, – озвался дорогой голосок, и дверь подалась со скрипом. Нестор вошел и попал в объятия. Горячая, из постели, молодка нашла его губы и долго не отпускала. Он даже захмелел.

– Свет мой, – успел выдохнуть, как снова был зацелован.

– У меня чуть сердце не разорвалось, – сказала наконец и Настя. – Тут такая ложь. Ужас!

– Давайте в хату, – попросила мать, плотно закрывая дверь, затем окошко и зажигая каганец.

– Какая ложь? – удивился Нестор.

– Глянь, что пишут, – жена пошуршала в углу, достала и подала ему листовку. Светло-карие глаза смотрели на любимого с восхищением и затаенным сомнением. – Вроде бы ты нашел себе кралечку в Москве, богатую графиню, поселился во дворце, пьешь, гуляешь и забыл про нас навсегда!

– И вы поверили?

– От немца когда бежали, обещал же скоро возвратиться, – не без упрека лепетала Настя, собирая на стол. – А весна утекла, лето уже минуло красное. И убили тебя – все говорят.

Что-то в ее голосе насторожило мужа: вроде пытается оправдаться. Почему?

– Присядьте, будь ласка, – попросила мать, – а то ж с дороги. Бомбы грузные и наган на поясе.

Она была вся, как струна. Явился, благодетель, с пустыми руками! А раньше? Увез и бросил дочь, беременную, в чужих краях! Где это видано? Ради чего? Революция, шумят, потребовала. Хай бы она провалилась в тартарары, та революция!

Гость между тем опустился на лавку, недоумевая: «С какой стати старая величает меня?»

– Сынок спит? – спросил.

Женщины забегали, засуетились, не отвечая. Он не стал добиваться. Появилась бутылка, заткнутая обломком кукурузного початка, мятые железные кружки. Нищета била в глаза. Настя сказала:

– Наливай, хозяин.

Он плеснул в кружки, запахло самогоном. Когда выпили за долгожданную встречу и закусили, Нестор опять поинтересовался:

– Спит?

– Ох, спит! – вскрикнула теща и зарыдала. – Прости нас, несчастных. Спит твой сыночек, Нестор Иванович. Навечно! Бог прибрал!

Настя тоже закрыла лицо руками, вздрагивала от горя.

– Вы что, бабы, сдурели? – он стукнул кулаком по столу. – Можете по-человечески объяснить?

Глухая тоска охватила Нестора. Вот так подарочек судьбы, будь она проклята. Бог прибрал. Да его же нет, как говорил Заратустра! Мы сами хозяева на этом свете. Кто же посмел?

– Кто виноват? – грозно спросил Махно.

– Я лелеяла твое семя, – всхлипывая, заговорила Настя. Тон мужа испугал ее. – Руками и сердцем. А в Царицыне, ты помнишь, пушки бухали рядом, все шарахаются, приткнуться негде. Вагоны, как бочки с селедками, мат-перемат… А оно нежное, еле титьку брало. Мы с мамой…

– Э-эх вы! – только и выдавил Нестор, скрипя зубами. Что-то в нем обрывалось и падало безудержно. Он плеснул еще в кружку, выпил залпом, не закусывая.

– Сколько жил сын?

– Месяц всего… и два дня.

– Э-эх! – муж вскочил, заходил по комнате. Деревянного пола не было – доливка, и она все равно качалась под ногами. – По вашей милости, тетери ощипанные, не увидел первенца. Кто-то обижал вас? Гайдамаки, немцы набегали?

– Булы, булы, – подтвердила теща. Сухонькая, сгорбленная, она скорбно, тыльной стороной ладони вытерла слезы. – Про вас допрашивали. А оно вроде чуяло, плакало…

– Имя дали?

– Василько.

– Наше, доброе.

Боль не отпускала. Кто же перешел дорогу, если нет Бога? Кто? Смерть без подручных не является. Эх, любовь моя первая, Настенька, Анастасия свет Васецкая, твою ж мать! Что скрываете? Какую тайну? Нестор никак не мог примириться с тем, что есть силы, неподвластные никому. Они косили под корень всю его жизнь. Как же бороться за счастье целого народа Украины, если тебя самого вмиг так беспощадно обездолили? И нет виноватых! Не то что неподвластных… Их вообще нет. Кого? Может, смириться? Перед кем? Ну, перед кем же? Василька… за что? Чистейшего!

Мысли путались: «Где же тогда приют свободы? И дана ли она, и нужна ли безутешно несчастным? Зачем она им? Вот мне. Только смирение! Перед кем? Перед вором, что взял чистейшего? Не-ет, в этом подлючем мире что-то не так. Ну, совсем не так устроено…»

Женщины плакали. Махно потерянно ходил из угла в угол, чувствуя, что сердце вот-вот лопнет. Он выскочил на улицу, в темень.

– Куда ты, милый? – услышав растерянный голос Насти, он даже не оглянулся. Потом вспомнил:

– Передай Семену Каретнику, что жду их у Клешни. Завтра.

– У кого?

– У Захария Клешни. В Рождественке.

«Мы еще родим!» – хотела крикнуть Настя на прощанье, да слезы не дали.

Чердак был довольно просторный. По углам, под черепицей, сушилось сено. На нем, опершись на локоть, лежал широкоплечий Семен Каретник. Загорелое лицо его казалось сонным. Но напряженная поза, тонкий, чуть кривоватый нос и жесткие усики выдавали человека скрытного, таящего взрывную силу.

– А что они вытворяли с Моисеем Калиниченко! – запальчиво говорил Алексей Марченко. Нестор вопросительно поглядел на него. Тот приютился на буравке(Прим. ред. – Чердачный отводок дымохода), был высоколоб, худ, горяч, хотя имел уже двоих детей, повоевал, получил, как и Семен, солдатского Георгия.

– У него же золотые руки механика, – скороговоркой продолжал Алексей. – Мухи никогда не обидел. Анархист, наш друг Моисей. Ну и что, за это карать?



– А почему он не ушел тогда со всеми? – спросил Махно.

– Упал с коня, когда мы готовили батальон против оккупантов. Сломал ногу. Куда деваться? Прятался у братьев. Это в то время, Нестор… Полгода назад… Ты удрал с большевиками.

Последние слова прозвучали явно с осуждением. А было так. Зимой восемнадцатого года Центральная Рада, чтобы выгнать большевиков с Украины и самой укрепиться, пригласила немецко-австрийские войска (Прим. ред. – Вскоре они Раду разогнали и поставили гетмана Скоропадского). За помощь им пообещали десятки миллионов пудов хлеба. Однако крестьяне, в том числе и в Гуляй-Поле, вовсе не горели желанием дарить свое добро. Махно тогда возглавлял здесь ревком и отряд самозащиты. Только уехал за оружием, как ополченцев рассеяли. Вот об этом и напомнил Марченко с осуждением.

– Зачем ты так, Алеха? – возразил ему брат Семена Каретника – Пантелей, тоже усатый, крепкий молодец. – Забыл, что ли? Махно достал у красных орудия, пригнал вагоны снарядов, патронов!

– И внезапно исчез, – не сдавался въедливый Марченко.

– Не мели пустое, Алеша. Меня же Егоров (Прим. ред – В то время командарм Крымского направления) позвал, чтобы вместе действовать. Я к нему, а их штаб уже смылся в Волноваху. Но оборону-то надо держать. Я за ними…

– А нас тут взяли голыми руками, разоружили, – вставил слово и Петр Лютый. Несмотря на свою фамилию и довольно неласковое сейчас выражение лица, он был наиболее близок Нестору, может, потому, что тоже невелик ростом и тайком писал стихи.

– Хватит п…! – прикрикнул Семен Каретник. – Тогда все наложили в штаны. Регулярная армия перла!

– Все намаялись, – примирительно заметил Алексей Чубенко, что сидел на мешке с сухарями. Он старался не шевелиться, чтобы не подавить их. Среднего роста, плотный и благообразный Чубенко не лез вперед, не отставал и был, что называется, себе на уме. Вместе с другими анархистами он бежал от австрийцев и агентов Центральной Рады в Россию. Потом, в конце лета, в Курске встретил Махно, и они вдвоем пробирались сюда.

– Потише вы! – зашипел Роздайбида, в окошечко наблюдая за улицей. – Баба какая-то летит. Услышит и раскудахчется, черноротая.

– Так что же с Моисеем? – шепотом спросил Нестор.

– Его прямо из постели выдернули, – тихо продолжал Марченко. – А перед этим Емельяна, твоего брата, на глазах детей…

– Оставь, – попросил Махно.

– Извини. Словом, видят, что зашли далеко, и обратились к людям: «Хто такый Калиниченко? Злодий чи добрый чоловик?» Народ заступился. А власть это не устраивало. Спросили богатеньких: помещика Цапко, купцов Митровниковых, хозяина мыловаренного завода Ливийского, твоего Кернера…

– Не бреши, – перебил Петр Лютый. – Михаил Борисович в такие дела не суется.

– Хай смолчал. А остальные в один голос: «Злодий! Злодий! Помогал Нестору Махно чернь бунтовать, был членом анархического ревкома. Вин проты Дэржавы!» Повезли Моисея в Харсунскую балку, поставили на край. Солдаты дали залп. Моисей упал. Люди, кто смотрел, побежали в ужасе и слышат: «Убивайте скорей!» Оглянулись, а Калиниченко… опять на ногах. Что за чудеса?

Алексей поерзал на буравке, покусал тонкие губы.

– Солдаты еще раз пальнули. Моисей опрокинулся. Люди уже не верят своим глазам: дважды расстрелянный… поднимается! Тут и у зверя бы, наверно, проснулось милосердие.

На чердаке стало так тихо, что послышалась мышь, шуршащая в сене.

– Ну и что же они, гады? – прошептал Нестор.

– Подскочил офицер, сторонник Центральной Рады Гусенко и выстрелил из пистолета в висок. Да, видно, руки дрожали – попал в щеку. Несчастный Моисей завопил: «Убивайте же, палачи, не мучьте!» Тогда солдаты, немота, дали два залпа подряд…

Махно передернулся в холодном ознобе. Все молчали.

– Когда возьмем их за глотку, Нестор? – спросил Петр Лютый. У него не было сомнений, кто должен верховодить. Да, Махно ошибался. А другие что, ангелы? Семен Каретник тугодум, пока сообразит – и рак свистнет. Алеха Марченко въедлив, хуже тещи. 4 убенко слишком осторожен. «У них, конечно, небитый козырь – война за плечами, – прикидывал Петр. – Ну и что? Я тоже унтер. А в главари не рвусь. Кишка тонка».

– Слышали, что творится? – сказал Нестор с яростью. – Я приехал… освобождать родную Украину. Нужно поднимать трудящихся… без различия национальности. Но сейчас…

Он не мог говорить. Мерещился розовый младенец, лезло в голову: «Вот оно, милосердие, смирение. Вот. Вот!»

Мышь легонько шуршала в сене.

– Но сейчас предлагаю… срочно ехать!

– Куда? – Семен Каретник резко приподнялся. – У нас же один пулемет и пять наганов. Это слезы!

– Добудем в бою. Когда ехал сюда, мне встретился отряд Ермократьева. Найдем его и объединимся. По пути возьмем Жеребецкий банк. Купим еще оружия, бричку.

– Ермократьева… не знаю, – озвался Марченко. – А вот матрос Щусь точно сидит в Дибривском лесу.

Нестор насторожился: «Ищут вожака. Я уже не подхожу». Но на слова Марченко не обратили внимания. Всяких слухов хватало.

– Зацапают нас, хлопцы, як солохиных курчат, – сказал Алексей Чубенко.

– Кто дрожит – зарывайся к мышке в сено! – отрезал Махно.

– Давайте хоть ночи дождемся. Бабы шастают, – предостерег Роздайбида.

– Не могу… Паралич разобьет! – Нестор вскочил, ударился головой о пыльные стропила, ойкнул. Все заулыбались, чихая.

– Шуструю вошку первой ловят, – изрек Пантелей Каретник.

Сквозь красную татарскую черепицу сочился мрачноватый день. Пахло сеном.

– Кроме пуль и бомб, Нестор, – неторопливо сказал Семен Каретник, – требуется хоть завалящая организация. Штаб.

– Мы не квочки – не высидим. Поехали! – Махно поднял крышку лаза. – Оля, Захарий, вы тут?

– А шо хотилы?

– Подставляйте лестницу, – и они все, кое-кто нехотя, начали спускаться. Хозяева зашептались.

– Неужто в дорогу? По видному? – испугался Клешня.

– Да, – подтвердил Махно.

– Жинка каже, шо нельзя. Соседи ж выдадут!

– Ах, соседи! – вскипел Нестор. – Передайте им, что вернемся – отрубим язык. Для кого же мы рискуем?

– Нимци и гайдамакы… кожного десятого, – всхлипывала Ольга.

– Может и правда, погодим до темна? – попросил Чубенко.

– Быстро ты забыл лютую казнь Моисея! – темные глаза Махно вспыхнули холодным, беспощадным огнем.

Каждое село, каждая хата были обложены страшными контрибуциями, размер которых определялся самими помещиками… Они имели собственные карательные отряды, образованные из бывших стражников, урядников, полицейских и разного продажного деморализованного элемента. Эти банды терроризировали село, издевались над ним, истязали его.

В. Винниченко. «Відродження нації».

В старые лихие времена скакать по Дикому полю без оглядки среди бела дня позволяли себе лишь сторожевые казаки, когда с вышки или кургана замечали татарскую конницу, зажигали «фигуры» (специально сложенные смоляные бочки) и что есть мочи уносили ноги. Сейчас тут тоже был не мед, но нашим смельчакам покамест везло: ископытили десятки верст в поисках Ермократьева и целы. Правда, впереди над полем кружило воронье.

– Не праздную никакого беса, – заявил Семен Каретник, подъехав к Нестору вплотную и нагибаясь, чтобы тот лучше слышал, – а все ж неохота вот так валяться.

Перед ними, в пожухлой стерне, лежал человек в одних трусах. На спине запеклась темная рана и к ней был прилеплен листок. На нем крупно: «ХОТИВ ВОЛИ? ЖРЫ!»

– Кто его? – воскликнул Петр Лютый, оглядываясь. В сухом и ярком небе лишь на горизонте таяли облачка. Кое-где летела серебристая паутина, выше извивались черные птицы, да безлесая степь холмилась вокруг.

– Варта. Кто ж еще? – проронил Пантелей Каретник.

– Похоронить бы надо, – предложил Алексей Чубенко, облизывая запыленные губы.

– Чем, ножом? – Роздайбида замучился с ручным пулеметом, а им, видите ли, копать охота.

– Хоть курая натаскаем, – соскочил с лошади Лютый. – Ишь нечистые вьются, за своих принимают.

Завалив мертвеца колючими шарами перекати-поля, они решили все-таки переждать до ночи где-нибудь в укромном месте. Вскоре попалась низинка с осокорем и вербой, но там дальше что-то шумело подозрительно.

– Сюда! – тем не менее позвал Каретник, ехавший первым. Им открылся странный в выгоревшей степи темно-зеленый яр. По нему весело бежал ручей.

– Тут целый водопад! – шумел всегда сдержанный Семен.

Из-под камней туго бил поток. От него веяло свежестью. Всадники спешились и побежали вниз. Алексей Марченко, однако, остался наверху и поглядывал по сторонам.

– Молодец! – похвалил Махно. – Я тебя сменю!

– Благодатная наша Украина, – засмеялся Петр Лютый, подставляя ладони под изумрудные холодные струи. – Рай истинный, хлопцы!

– Еще б мудрые головы кто подарил ей, – озвался Чубенко.

– Да сердца помягче, – добавил Роздайбида. Он разделся догола и, фыркая, лег в ручей, но тут же вскочил как ошпаренный. – Лед, лед! Остужайся, кто смелый!

Они были молоды, не старше тридцати лет, и резвились, плескались, забыв на время об опасностях, анархизме, о том бедняге, что валялся под колючими шарами, о власти и собственности, о Ермократьеве, которого искали – обо всем на свете. Тем более, что вокруг нежилось в последнем ярком тепле южное лето.

Отдохнув, немного подкрепившись и повеселев, не стали ждать вечера, поехали дальше по балочкам да низинам между полями. Из одной приметили село. Белые хатки мирно ютились у пруда.

– Эх, поспать бы там, – размечтался Лютый, – на пуховой перине в розовую полосочку!

Спутники заулыбались. Разглядывая жилье, они хоронились за кустами шиповника и скумпии пушистой.

– Так это ж Михайло-Лукашово! – определил наконец Пантелей Каретник. – Дядьки нашего хата вон, что под соломой. Верно, Сеня?

Попиликал очнувшийся в тепле кузнечик, сонно озвался нарядный удод. Потом из села донесся какой-то вздох, что-то там шевельнулось, задвигалось. Издалека нельзя было определить, кто ходит и зачем.

– Э-э, да они на кладбище собрались, – догадался Пантелей. – Кого-то, наверно, хоронят. Ану приглядись, Сеня.

– Точно, несут, – согласился брат, придерживая коня. Тот заплясал, заржал, и Семен отпустил поводья. За ним отправился и Пантелей. Остальные напряженно ждали, прислушивались. Никто не стрелял и назад не возвращался. Значит, чужих, видимо, нет.

– Ну что, вперед? – спросил Махно и, не дождавшись ответа, поскакал в Лукашово.

Малое кладбище с деревянными крестами располагалось сразу за селом, на сухом холмике. Людей было немного, и они явно со страхом озирались на конных, что приближались с поля. Их встретил пеший Семен, посеревший, угрюмый.

– Дядю повесили, – сообщил еле слышно, – и еще четырех мужиков.

– За что? – Нестор спрыгнул с коня.

– Бились в отряде Ермократьева. Их окружили. Кого скосили, а кого на акацию.

– Сам-то жив?

Семен пожал плечами, пошел к свежим могилам. Все последовали за ним. Причитали женщины, стучали молотки (уже забивали крышки гробов), предостерегающе пахло глиной и прощальным цветом мальвы. Семен пошептался с мужиками и, когда они пошли в село, сообщил своим:

– Вожак, говорят, прячется недалече, на хуторе. Надо б найти.

– Вперед и только! – сразу же согласился Нестор, направляясь к лошадям.

Но тут возвратилась женщина в черном платке.

– Куда вы, родненькие? – вскрикнула. – Останьтесь! Помянуть же по-христиански чоловика. Сеня, Пантюша, хоть вы. Благаю!

Каретники замялись: тетке нельзя отказать и от своих негоже отрываться.

– Как ты? – спросил Семен у Махно.

– Смотрите, – неопределенно ответил тот.

– Есть святое, сынки. Оно выше нас, ой, выше! – проникновенно сказала женщина в черном. – Забудете о нем в суете – пропадете. Попомните мое слово!

Она глядела так страдальчески, что Нестор предложил:

– Исполним ее волю. Но быстро. Раз-два и вперед.

На том и порешили. Семен с благодарностью обнял приятеля за шею. Им предстояли большие испытания, и, кто знает, может, и из таких уступок рождается преданность и дружба.

По местному обычаю молча помянули покойных, погоревали и отправились искать Ермократьева.

– Слушайте, мы его в глаза не видели. Никто, – заговорил Алексей Чубенко. – А он вне себя сейчас, заупрямится, пальнет сдуру. Может, плюнем и подадимся в Гуляй-Поле? Все равно отряда уже нет. Мы хотели соединиться. С кем?

– Ладно тебе, – буркнул Пантелей Каретник. – Что же, бросить в таком горе?

На это нечего было возразить, и Алексей замолчал.

Хуторок, что они искали, находился недалеко от Лукашово. Пять беленьких хат стояли рядом с молодыми пирамидальными тополями. Теперь на разведку отправился Махно, поскольку хоть ночью, но разговаривал с Ермократьевым. А чтобы местные не побоялись гостей, с Нестором ехал лукашовский мужичок. Он легко договорился с хозяином первой хаты. Тот отвел их к сараю, позвал:

– Павле, тэбэ шукають! Свои!

Чуть погодя появился бородатый, плотный дядя лет тридцати, в измятом пиджаке и брюках, видимо, хоронился на сеновале.

– Что нужно? – спросил мрачно.

Без долгих объяснений Нестор сказал:

– Я Махно. А ты, случаем, не Ермократьев?

Некоторое время бородач крайне подозрительно разглядывал его и наконец изрек грубо:

– Брехать силен, парень! Махно-то я лично знаю… Не вздумайте дурить! – прибавил он сквозь зубы. – Там, за моей спиной, елки-палки, прямо вам в лобешники нацелено дуло «максима», и терять нам уже нечего.

– Дурак ты, – холодно парировал Нестор. – Ночью тогда, у дома Свистунова, у дерева… Помнишь? Это же нарочно не придумаешь!

– Что, ты и есть? – явно разочарованно окинул его взглядом Ермократьев. – Ну, здоров был, Махно.

Он протянул широкую ладонь, и не успел Нестор пожать ее, как Павел порывисто обнял его.

– Мать честная! – удивился он, отпуская Махно и все еще недоверчиво рассматривая гостя со всех сторон. – Точно. Голос твой.

– А чей же? Выкатывай свой «максим». Нас люди ждут. Много у тебя братвы осталось?

– Думал, богатыря встречу, – не мог успокоиться Ермократьев, – а ты вон каков, елки-палки. Эй, ребята, выходи. Это свои! – и он вдруг запел:

Прежде был солдат тетеря,

Не такой он стал теперя,

Как раскрыли ему двери

Стал солдатик хуже зверя.

Нестор слушал его, чуть прищурив глаза и покусывая губы: положил столько людей и хоть бы что. Правда, песня уж больно суровая. «Шпендриком» сам же называл, а богатыря ищет. Странная русская натура.

– Служивый? – поинтересовался Махно.

– Не различаешь, что ли? Поустала и рука от железного штыка. Вали, ребята!

Их оказалось восемь человек с «максимом» и ворохом патронных лент.

– Слушай, Нестор Иванович… правильно я тебя величаю? – вспомнил Ермократьев. – Мы вчерась заколбасили ихнего офицерика. Примеряли обмундирование – никому не налазит. Хочешь взять?

Махно пробирался на Украину в погонах штабс-капитана, неловко расшаркивался, отдавал честь, и это помогло избежать многих неприятностей.

– Годится, – согласился он, усмехаясь. – Хоть не понизили, надеюсь?

Ему подали одежду, помогли примерить. Она оказалась впору, и на плечах Нестора заблестели погоны. Выкатили заседательскую бричку на рессорах.

– Тогда бери уж и моего рысака, – расщедрился Ермократьев, как бы сразу признавая верховенство Махно. – Правда, он не мой – помещичий. Да неважно. Гляди – орел! Поскачешь во главе!

– Нет, благодарю, – отвечал Нестор, подумав. – Я лучше на мягком сене поеду, рядом с пулеметом. Тачанка для капитана более подходящее место.

Он и не подозревал тогда, какое военное значение обретут со временем эти его слова.

В старом помещичьем саду осень еще только поселялась. Манили к себе налитые соком груши, сливы, матовые грозди винограда. Осыпались редкие сухие листья. Пахло тиной из заброшенного пруда, и совсем по-летнему, протяжно пела синица.

– Болваны! Собственными руками, с кровью вырывают свое и наше будущее! – возбужденно говорил прапорщик, прогуливаясь в саду с отставным генералом Миргородским. Офицерик был в отлично сшитом синем френче, галифе и сапогах. Так он ходил и на фронте, напоминая самоуверенных юных барончиков.

– Я имею в виду чернь, – уточнил он, видя, что отец нахмурился.

– Слава Богу… штабс-капитан Мазухин… разогнал шайку некоего Ермократьева, – спокойно, разделяя каждое слово, сказал генерал, у которого сегодня был день рождения. Все гости уже съехались: два помещика из близлежащих сел с дамами, его фронтовой друг – полковник и австрийские офицеры. Ждали начальника Александровской уездной варты Мазухина.

– Успели набедокурить, разбойнички, – продолжал Миргородский-старший. – Моего приятеля Резникова отправили на тот свет, царство ему небесное. Жаль и беднягу Свистунова. Чудесный человек, родовитый. А как хозяйство вел! Все у него цвело. Оазис!

– Вот-вот, – подхватил сын задорным тоном, обходя аккуратную кучку сухих листьев. – Священная собственность и прибыль – великие двигатели прогресса. Вы меня правильно поймите, отец, я не в восторге от жадных, примитивных спекулянтов. Но что же делать, если они, думая лишь о наживе, невольно обогащают нашу родную Украину?

На ветках слив, абрикосов дремотно струилась паутина. Генерал потрогал ее пальцем с широким полированным ногтем.

– Свистунов не из них. Бессребреник, – заметил он. – И потом, ты чудно выражаешься. Причем тут Украина? Что это такое? Есть одна империя, которой мы служили и служим верой и правдой – великая Россия. Даже выпускнику Пажеского корпуса Скоропадскому невдомек. Власть ослепила!

– Простите, отец, но эта благодатная земля, которая нас родила и кормит, – прапорщик постучал сапогом, – она же украинская и принадлежит нам испокон веков. Не так ли?

– Нельзя русам делиться! – отрезал генерал. – Пропадем! Кто вокруг? Немцы, поляки да турки. Наш чернозем, лес, хлеб для них, что красная тряпка для быка. Знаешь ли, каждый немецкий и австрийский солдат отправляет домой ежедневно посылку с крупой, салом, сахаром…

– Ну, не каждый.

– А разрешение-то дано всем, еще Центральной Радой. Грабь!

– Какой позор! – горячился сын. – Злейший враг защищает нас от быдла, большевистского и местного. Что же, Украина такая бездарная, навеки обречена?

Тут вышли из дома погреться на солнышке и полковник с австрийцем.

– Господа, уже все готово. Дамы волнуются. Нас зовут, – объявил полковник. Без кителя, в гимнастерке с закатанными рукавами он держался молодцевато. Вместе с Миргородским-старшим они совсем недавно служили в казачьем корпусе, когда появились красные банты, комиссары. Казаки перестали кормить и чистить лошадей. Солдаты отнимали у белорусских крестьян деньги, хлеб, потехи ради стреляли в коров, насиловали женщин. Полковник попытался заступиться. Его схватили, целой ротой повели к расправе, поставили под дубом на колени. Но нагрянул Миргородский со свежим Уманским полком, отборным конвоем, с трубачами. Выручил, и запомнилось: высоко над лесом одуванчиками разрывалась германская шрапнель.

– Ну никак не втолкуешь ему, сукиному сыну, что такое Украина! – улыбнулся полковник.

– Ja, ja, – подтвердил австриец.

– Это наш Faterland! – выпалил с горечью сын генерала.

– О-о! – воскликнул гость. – Понимаем. Са-мо-гон! Са-ло!

– Черта лысого он разберет, – поморщился полковник. – Для них что красные, что гетман Скоропадский, Россия или Украина – одна сатана. Мы для них – пожива. Дикое поле. Не более того.

– Нет, нет, – запротестовал австриец. В это время на крыльцо белого помещичьего дома вышла уже сама хозяйка.

– Господа, прошу к столу!

– Да, кого ждем? – поинтересовался полковник.

– Смута, банды шастают, – ответил хозяин. – Одну выловили. Начальник добровольной охраны отличился, Мазухин. Что-то задерживается.

– Бог с ним, прибудет, – полковник давно привык к любым передрягам. – Куда он денется?

Они направились в дом. По пути сын генерала попытался продолжить разговор:

– Чего они добиваются?

– Кто? – не понял полковник.

– Да все эти плебеи. Морды в кровь бьют, имения сжигают. Ну, месть я еще допускаю. Но им же этого мало? О счастье на развалинах кричат!

– Я довольно пожил на свете, – печально сказал отставной генерал Миргородский. – Там, в Петербурге, Киеве, балуются идеями, играют в новые власти, златые горы сулят. Эдакий современный иллюзион. А сменят лишь правящую элиту. Только и всего.

– Никакой смены! – возмутился полковник. – Пусть и не мечтают, скоты!


Австрийцы были хуже немцев, у них конфликты с населением были чаще, чаще были и жестокие репрессии, вызывавшие глубокую анархию…

Но еще хуже, разлагающе действовали появившиеся местами добровольческие карательные отряды (офицерские).

Н. Могилянский. «Трагедия Украины»

Они держали путь на восток. Когда выехали из балки, уже вечерело. В лучах заходящего солнца тени от лошадей, брички вытягивались, бежали впереди отрядца. Всюду, куда не кинь взгляд, лежала голая, холмистая, словно вымершая степь. Ее оживляло лишь высокое пение жаворонка. Дорога поднималась на кряж, и там вдруг показалась группа конных.

– Глянь, варта! – не без испуга воскликнул Петр Лютый.

Трое ехали в экипаже и пятеро верхами, но не было видно, есть ли кто еще за ними, дальше.

– Не бзди, возьмем как миленьких, – рявкнул Ермократьев. Он сидел на сером в яблоках рысаке, которого еле сдерживал.

– Приготовь «максим», – тихо приказал Махно.

– Есть, – доложил Роздайбида, что тоже примостился в тачанке.

Неизвестные приближались.

– Стой! – зычно крикнул Ермократьев. Он с трудом владел собой. Встречные, однако, молча наезжали. Их разделяло уже метров сто, и в том, что чужаки не отвечали, чувствовалось нечто зловещее.

– Кто такие? – послышалось наконец. – Я штабс-капитан Мазухин, начальник уездной варты. Какой отряд, я спрашиваю?

Он не мог разглядеть незнакомцев: солнце светило им в спины. Но на плечах сидящего в бричке взблеснули погоны. «Значит, свои, – решил Мазухин. – Откуда взялись?»

Подъехали еще ближе.

– Сдай оружие! – потребовал тот, с блестящими погонами, и развернул тачанку. Но вартовые в мгновение ока взяли винтовки на изготовку.

– Пали поверх голов! – велел Махно пулеметчику.

Треск выстрелов ошеломил людей Мазухина. Они соскочили с лошадей и побросали оружие.

– Так-то лучше, – сказал Нестор, направляясь к ним. – Значит, начальник варты? Собственной персоной!

Штабс-капитан, тоже лет тридцати, краснолицый, с тонкими усиками, ошарашенно глядел на него.

– Вы что, сдурели? – спросил, спрыгивая на землю. – Не видите, с кем имеете дело? В крысиный карцер потянуло?

– Простите. Я капитан Шепель из Киева, – Махно небрежно козырнул. – Направлен в это бунтарское Запорожье самим гетманом Скоропадским. «Железной рукой наведи там порядок, – наказал мне Павел Петрович. – Революционеры совсем обнаглели, а варта спит».

Люди Нестора между тем со всех сторон окружили пленников, и Мазухин это заметил.

– Позвольте, пан Шепель, почему же я не был поставлен в известность? Дело-то общее.

– Милый мой, время какое? Вы откуда и куда?

Махно хотел выведать намерения карателей. Семен Каретник, Алексей Марченко, другие с удивлением, а кто и с завистью смотрели этот спектакль. «Во артист, во настоящий атаман!» – думал Роздайбида.

– Тут скоты-пролетарии раздухарились. Волю, видите ли, учуяли. Некто Ермократьев вылез из навоза. Кавалера высоких орденов Свистунова изувечили. Имение подожгли. Но мы им дали по шапке! – строго докладывал Мазухин. – До-олго будут помнить и детям закажут. Все деревья увешали, как грушами.

– Нестор, – прошипел в изнеможении Павел, щелкая затвором.

– Отстань, – левую щеку Махно тронул нервный тик. – А теперь куда путь держите?

– Недалече Миргородский, может, слышали, отставной генерал обитает. У него в аккурат день рождения. Поужинаем вместе, пан Шепель. Не возражаете? – начальник варты закурил трубку, пустил кольцо дыма. Он чувствовал себя полным хозяином в этих краях.

– Отчего же, с удовольствием.

– А там денек-другой поохотимся на дичь… и на крамольников. Коль у вас спешное дело, завтра и сыметесь.

Махно больше не выдержал:

– Вы, господин капитан, совсем потеряли нюх, – холодно осклабился он. – Я со своим отрядом анархистов несу смерть палачам…

– Махно!

Мазухин побелел. Трубка выпала из руки и дымилась в дорожной пыли. Он начинал службу стражником в полицейском управлении Екатеринослава, насмотрелся на бандитов, познал их коварство и жадность. «Чем лучше этот? Ничем», – решил начальник варты. Презирая себя, он встал на колени. Авось клюнут подонки, отпустят.

– Осел, осел! – повторял он с отчаянием. Наконец опомнился, вскочил. – Поехали в имение. Сколько вам нужно тысяч? Сколько?!

– Не-естор, елки-палки. Пора кончать! – рычал Павел. Его широкоскулое лицо закаменело. – Это же… зверье-е!

Он подскочил к Мазухину и рванул его за шиворот. Блестящие пуговицы с треском отлетели.

– Снимай штаны, гад! И ты тоже, чего стоишь? – Ермократьев ткнул пальцем в грудь секретаря варты. – Дайте мне, ребята, бомбу.

– Зачем? – не понял Петр Лютый.

– Отстегивай скорей, говорю!

Ермократьев схватил ремень штабс-капитана и принялся бить его медной бляхой. Тот молча прикрывал голову руками, увертывался.

– Пляши, елки-палки, – приговаривал Павел в озверении. – Это еще не все, не все! Теперь-то узнал Ермократьева?

Он поцепил гранату на ремень, затянул его на животе Мазухина, который не сопротивлялся, отвел его подальше и выдернул чеку…

– Теперь ты, – приступил Павел к секретарю варты. – Марш вперед! Бегом!

Голый офицер посмотрел на своих подчиненных угасшим взглядом, затем уставился на солнце, что уже касалось горизонта в лиловой туче, и не двигался. В тишине послышался пронзительно нежный голос жаворонка.

– Я только писал, – прошептал секретарь.

– Вперед! – рыкнул Ермократьев, касаясь штыком его живота. Офицер, однако, не повернулся спиной, стал пятиться. Раздался выстрел.

– Хватит! – решил Махно. – Этих свяжите, бросьте подальше от дороги и поехали.

– Как… палачей? – ярился Павел.

– Они не зверствовали. Пусть полежат, покаются. К тому времени мы будем за Днепром, – хитрил Нестор. Он собирался ехать совсем в другую сторону и хотел сбить с толку будущих преследователей. На свою беду, арестованные не поверили ни одному его слову и в страхе кинулись, куда глаза глядят. Их постреляли навскидку.

Лошади вздрагивали, грызли удила.

– А теперь, братва, рвем на именины к генералу! – бодрился Нестор, но вышло это у него невесело.

Отъехав верст пять, они увидели старинную, каменную, со всех сторон заросшую усадьбу.

– Она? – спросил Махно у Ермократьева.

– Бес ее разберет.

И никого вокруг. Опускались сумерки. Всадники обогнули крохотное кладбище и направились к дому.

– О-о, кто-то выткнулся, – заметил Алексей Чубенко.

– Далеко разогнались? – подал голос неизвестный. Он был явно не робкого десятка, подошел, увидел фуражки с желтыми околышами, бесхвостых австрийских лошадей, успокоился.

– Что за стрельба там, откуда вы едете? – поинтересовался.

– А вы кто такой? – обратился к нему Нестор.

– Голова Лукашовской державной варты, поручик Иванов.

– Начальник и не знаете, что делается в вашем районе? Мы никакой стрельбы не слышали.

– От б…! – рассердился Иванов. – Такие деньжищи получают и никогда ничего не ведают.

– Кто?

– Да военные карательные отряды, – он имел в виду тех, с кем говорил.

– Хватит болтать! – оборвал его Махно. – Где сейчас генерал Миргородский?

– У себя дома, на именинах, – поручик понял, что пожаловало серьезное начальство.

– Далеко отсюда?

– Вот по этой дороге с версту.

– Ладно. Кому служите?

– Дэржави та ясновельможному гэтьману Павлови Скоропадському.

– Так, возиться нам с тобой некогда, – решил Махно. Упоминание о гетмане взбесило его, сердце зашлось, и он обратился к товарищам: – Обезоружьте поручика и повесьте на самом высоком кресте. На кладбище, чтоб далеко не носили.

– Да вы что?! – изумился Иванов, потянулся к кобуре, но его уже схватили.

Нестор вспомнил убитого в поле, под колючими шарами, и прибавил:

– Оставьте на нем все как есть. На грудь, Ермократьев, пришпильте записочку: «Нужно бороться за освобождение трудящихся, а не за палачей и угнетателей».

Поручик что-то кричал, но ему зажали рот и поволокли на кладбище. Он так и не узнал, кто и за какие грехи приговорил его.

– Может, человек и не виноват? – попытался заступиться Петр Лютый.

– Здесь вчера… Слышал? Одиннадцать удавили… А этот, по-твоему, чист? – прохрипел Махно.

– Мы же анархисты! Свобода для нас не трали-вали! – настаивал Лютый.

– Адвоката позвать? Прокурора? – взвился Нестор.

Он уже давно переступил ту черту, где присутствует жалость. Разве она способна изменить этот подлый мир? Осталась одна справедливость. Святая справедливость! Но Петр и в ней сомневается. Нашелся верховный судья! В груди что-то больно дрожало, падало, наконец оборвалось, и стало очень тяжело, как тогда в Кремле при разговоре с Лениным, когда тот обвинил анархистов в наивности, как на станции Цареконстантиновка, когда пришла весть о разгроме коммун и сдаче австрийцам Гуляй-Поля. Это было превратное и вместе с тем редкостное состояние. Тяжесть ушла. Тело словно вскипало в нервном возбуждении, решения приходили мгновенно, ниоткуда, без участия сознания. А Лютый желал доказательств, милосердия. Что за вздор?

– Вперед! Они догонят, – твердо велел Махно.

К имению Миргородского подъехали в темноте. Вызывающе светились большие окна (в хатах о таких и не мечтали). Слышались звуки рояля, веселые голоса. Сладко пахло из кухни. Чужая, недоступная жизнь манила и раздражала.

– В дом… пойду я, – голос Нестора прерывался. – А также Семен, Пантелей и оба Алексея… Ты, Петя, остаешься за старшего… Наладьте пулемет и сторожите… Прибудет Ермократьев – пусть подчиняется.

Лютый хотел что-то возразить, но промолчал.

– Ну, айда. Говорить буду я. Вы – слушайте, – добавил Махно уже у крыльца. Их встретили радостными возгласами:

– Наконец-то, желанные гости!

– Заходите. Мы вас заждались!

Хозяин тепло пожал руку Нестора, полюбопытствовал:

– А где Мазухин?

Махно не растерялся, ответил почти небрежно:

– Задержался в пути. Скоро будет. Я его заместитель, капитан Шепель. А это – начальник дружины, – указал на Семена Каретника.

– Чудесно. Присаживайтесь.

– Ура нашим защитникам! – воскликнула тонкая девица в белом платье.

Гостям искренне радовались, даже похлопали в ладоши. Сын хозяина почтительно наполнял бокалы. Миргородский-старший встал:

– За возрождение великой России! За вас, господа офицеры! Да поможет нам Бог освободить христианскую церковь от анархистов-большевиков!

Пили, закусывали. Нестор впервые попал за такой богатый стол. «Ах, сволочи, что кушают! – думал, поспешно обгладывая куриную ногу, зажаренную в сметане с сельдереем. – Вокруг война – тут пир горой. А дамы какие, наряды, девицы. Господи, помилуй!»

Поднялся офицер в необычной форме. Нестор таких не встречал еще.

– Рус-сия… понимай, – сказал с улыбкой.

– Кто это? – спросил Махно.

– А-а, венгерский улан, – объяснил хозяин.

– Ук-крайна… не понимай.

– К чему он клонит? – шепнул Нестор. Дрожь не проходила, и Миргородский с некоторым удивлением заметил это. «Ему неприятно», – решил он.

– В наших распрях они слабо ориентируются, – отвечал генерал поделикатнее. Все-таки Шепель представляет гетманскую власть и может обидеться.

Еще выпили понемногу, и слово взял полковник:

– За счастливую жизнь, дамы и господа! Чтобы сгинули все на свете революции, банды, в том числе и объявившийся некто Махно!

Этого Нестор уже не вынес, нащупал в кармане гранату, выхватил ее и поднял повыше.

– Я сам и есть Махно!

Граната шлепнулась в хрустальную вазу с винегретом. Убегая, бросили бомбы и братья Каретниковы. Потрясенные невиданным коварством хозяева, их гости не пошевелились…

Вскоре подъехал Ермократьев, и они, посовещавшись, взяв на кухне вино и еду, решили теперь же, ночью, отправиться в Гуляй-Поле.

– Это лишь эпизод, – Нестор махнул рукой на зловеще темнеющий, с выбитыми окнами помещичий дом. – К действиям радикальным против контрреволюции мы только приступаем.

Петр Лютый слышал какие-то слова своих товарищей, видел вблизи, как они хорохорятся или злобятся, и ему было дурно. Вот же, минуты назад, в этом светлом доме пели, играли, наверно, гордо ходили девушки в длинных белых платьях, чуть поводя плечиками. Иногда он встречал их на улице. Сестры его, ну совсем не так ходят: развязно или устало топают. Сын хлебороба, Петр не знал, что манерам специально учат. Он даже не догадывался об этом. Но ему очень нравилось, когда холеная девушка словно парила над деревянным тротуаром в центре их городка, и казалось, что она совсем-совсем из другого теста. А они ее сейчас… бомбой… в клочья!

«По какому праву? – спрашивал он себя, еле сдерживая рыдание. – Мы анархисты. Да. Больше всего на свете любим свободу. Но и они же любили ее! Ладно, помещики-шкуродеры, варта, офицеры лютуют. А девушек за что?!»

В Гуляй-Поле они прибыли на заре. Гнали во весь опор. Надеялись, наконец, остановиться в надежной хате, напоить лошадей, поесть, поспать. Но не тут-то было. Уже приближались к мосту, что на пути в центр городка, когда услышали голос, видимо, знакомого, который поднялся чуть свет:

– Куда вас хрен несет! Полно германцев, хлопцы! Тикайте скорей!

На скаку свернули, взяли ближе к окраине, и вдруг подвода с ранеными, товарищами Ермократьева, как на грех, сломалась. Посреди дороги. Солнце еще не взошло, но из-за холма разливался прохладный сентябрьский рассвет. Рядом, рукой подать, мерцала речушка Гайчур.

– Эй, Махно, – грубо позвали с подводы, – что посоветуешь?

Дескать, ты нас увлек сюда, милый, теперь выручай. Приятно быть вожаком. Да приходится выслушивать и такие вот претензии. Мужиков деликатности не учили. Нестор чуть не рявкнул: «Что я вам, нянька?» Но положение было действительно отчаянное. Ану как налетят австрияки! Из жителей никто даже нос не высовывает на улицу. Хоть и плохонько, а видно, уже и доносчиков хватает. Небось, выглядывают из-за углов, паскуды! Махно подъехал к Семену Каретнику.

– Где тут наш сотский?

Надо заметить, что еще в XVIII веке, когда на целинные черноземы от Южного Буга почти до самого Дона садили эту и другие слободы «для производства провианту» и защиты от набегов татар, гуляйпольцы были поделены на сотни. Позже местные мужики (украинцы, русские, греки, болгары) служили по жребию или назывались ополченцами, но старый порядок сохранялся. Недавно, по приходе оккупантов, сотни затаились. Оружие, полученное Нестором у красных, было надежно припрятано.

Ни слова не говоря, Семен направился к глинобитной хате. Жил ли там сотский или просто знакомый, кто знает. Однако через несколько минут подводу с ранеными загнали во двор и все стихло. По безлюдной улице отряд отправился дальше.

– Куда теперь? – Павел Ермократьев устало поднял слипавшиеся веки.

– В Марфополь подадимся. Недалеко, и явки надежные.

Слепящий шар солнца уже выкатился из-за далекого горизонта, когда они попали в это село. Нестор направил коня к знакомой хате, постучал. Ни звука в ответ.

– Где же хозяева? – еще погремел. – Ну, поехали дальше.

Так они торкались в четыре двора, и все без толку. Приметили сонно бредущую корову, за ней бабку.

– Брат Захария Клешни живой? – спросил Махно.

– Позабирали мужиков, – бабка склонила голову.

– Кто?

– А вы… чьи будете?

– Друзья бедноты.

– Эх, сынки, сынки. Мне уже все равно. Вчера проклятущий германец вместе с нашими украинскими оболтусами нагрянул. Укрывателей Махно искали. Да где он тут возьмется? – бабка искоса, цепко оглядела приезжих: что скажут, как поведут себя? Те были серые от пыли, угрюмо молчали. «А лошади не наши, богатые!» – доглядела старуха и облизнулась. Но гости ее не тронули, отправились дальше.

– Фу ты! – в сердцах воскликнул Нестор. – Ни поесть, ни поспать. Негде даже приткнуться на родной земле. Во, б…, дожились. Хуже волков!

– Может, елки-палки, разбежаться? Все-таки по одному, по два проще, – предложил Ермократьев. Ему надоели эти бесцельные скитания. «Куда прем? – молча пожимал он плечами. – С кем воюем? Так и с голодухи подохнешь».

– Верно, верно, – поддержали его те, кто присоединился в Лукашове.

– Не рвите постромки, – Махно поджал пересохшие губы. – Вон и колодец!

Холодная вода немного взбодрила их. Правда, края деревянного ведра были изгрызены лошадьми.

– Где-то тут Хундаева балка, – заметил Алексей Чубенко. – В незапамятные времена казак стоял зимовником. Надежная укрома.

– Айда! – скомандовал Нестор.

Ничего другого и не оставалось. Схоронившись там, расседлали коней, притащили сена, на выходах установили пулеметы с дежурными и уснули, как убитые…

К вечеру прибыл гонец из Марфополя, рябой разбитной хлопец.

– Дужэ просым до нас, Нэстор Иванович!

– А что случилось?

– Батьку моего отпустили из Гуляй-Поля. Крепко побили там в каталажке. Ноги еле приволок.

– Напомни, как его.

– Та Клешня ж.

– Захария брат?

– Ну да, Николай. Як узнав, шо мы вас утром, як вы стукалы, нэ пустылы в хату – став матом крычать!

В Марфополе отоспались, поплавали в пруду, правда, ночью. Николай Клешня, покряхтывая от боли, разрешил зарезать последнего кабанчика. Отведали горячей, давно забытой колбасы и на сытый желудок посовещались. Поскольку земля у них и, как они полагали, у властей горела под ногами, решено было начинать восстание. Махно написал и отправил с сыном Клешни в Гуляй-Поле призыв к открытому выступлению против карателей.

К вечеру принесли ответ: «Присутствие ваше, Нестор Иванович, здесь необходимо. Настаиваем, чтобы вы в эту же ночь перебрались к нам». Его звали старые друзья и сотские, имевшие влияние на селян.

– Еду! – сказал Каретнику и Чубенко, которые квартировали у соседей. – А вы оставайтесь пока тут.

И пошел собираться. Во дворе увидел мирно воркующих сизых голубей и взволнованного хозяина. Перед тем он всё время отлеживался.

– Ой боже, тикайте! – воскликнул Николай Клешня, полусогнувшись от испуга и боли.

– А что случилось?

– Иван, сосед, углядел в помещичьем леску германцев и варту. Сюда скачут!

– Где Петя?

– В хате пишет.

– Лютый! – позвал Махно. На пороге показался пулеметчик. – Давай Лютого! – заорал Нестор.

Голуби взлетели. Выскочил Петр.

– Одна нога тут – другая там. Варта в селе! Беги к Чубенко, предупреди.

– Та якый Чубенко? – возопил хозяин. – Тикайтэ хоть сами!

Приглашая их на постой, он был крепко зол на разбойную власть и мало заботился о последствиях. В душе надеялся: обойдется. Вон у брата сколько прятался Нестор Иванович, и ничего. Соседи не выдадут. У них тоже опасные гости, другие побоятся или промолчат из сочувствия. А в случае внезапного появления карателей Махно скроется – и концы в воду. На это сейчас и рассчитывал Николай Клешня. Слава Богу, Лютого как ветром сдуло.

– Роздайбида, – обратился Нестор к пулеметчику. – Верховых лошадей не брать. Седла присыпь сеном.

Услышав это, хозяин обмер. Такого оборота дела никак не ожидал.

– Та шо ж вы робытэ? – взмолился. – Хлопци, мэнэ ж повисять! Мы так нэ домовлялысь.

– Выгоняй тачанку! – стиснув зубы и отвернувшись, командовал Махно кучеру. – Мигом давай!

Прибежал Петр и кинулся в хату.

– Куда ты? – Нестор недоуменно вскинул плечи. А Лютый не мог оставить тетрадку со стихами. На улице уже слышен был топот, выстрелы.

– В огород гони. В огород! – Махно схватил вожжи и помог кучеру. Роздайбида с пулеметом примостился в задке тачанки. Нестор запрыгнул к нему и заметил, что убегать поздно: человек десять в чужой форме пересекли подворье, подняли карабины, винтовки. Сейчас перебьют, как щенков.

– Назад поворачивай! – крикнул Махно.

Сердце его зашлось, упало, исчезло. Тело обрело необычайную легкость, и всё вокруг стало трын-травой. Кучер очумело скосил глаз, не понимая.

– Назад! – рявкнул Махно, и тачанка, чуть не перевернувшись, крутанулась. Преследователи тоже оторопели: почему возвращаются? Неужели свои?

Нестор поднял руку:

– Пан, стой! Не стреляй! Мы милиция! – и шипел кучеру: – Подворачивай! Еще! Еще!

Их разделяло теперь метров тридцать. «Бес его разберет в этой кутерьме: свои там, чужие?!» – колебались солдаты.

– Яка милиция? – прокричали с недоверием и злобой. Тот миг нерешительности оказался для них роковым.

– Бей! – выдохнул Махно, стреляя из нагана. «Максим» в упор косил нападавших. Ни один из них не устоял: кого разорвали пули, кого ранили, а кто и со страху упал. Их быстро окружили.

– Глянь, живой!

– И цэй дышэ.

– Не притворяйся, гад. Встать! – раздавались голоса. Из соседнего сада стрельнули. Ермократьев бросился туда.

– С теми, Нестор, как? Которые убежали… – спросил Алексей Марченко.

– Мигом на тачанку! Кто не сдается – бей. Других – сюда.

Пока выводили коней, резали телефонные провода на столбах и расстреливали пойманного начальника варты, вокруг убитых собрались крестьяне.

– Вы-то пойидэтэ, а нам як? – спросил Нестора Николай Клешня. Руки, губы его тряслись. Только теперь он понял, в какой капкан попал по собственной воле, и надеялся, что этот Махно, «защитник трудящихся» все-таки ж придумает выход, не посмеет просто так удрать. Клешня продолжал, чуть не плача: – Оцэ дывиться: за кожного нимця нашего повисять. У йих же такый закон!

– Отправляйтесь с нами, – жестко посоветовал Нестор. В его тоне уже не было и следа той доброжелательности, с которой они беседовали вечером за чаркой и домашней колбасой.

– Та куды ж? А симья? – не терял надежды Клешня.

«Какой из него боец? – с презрением подумал Махно.

– Как из моего г… пуля!» Стоящие рядом бабы плакали. Над ними свежим ветром несло темных запоздалых птиц.

– Вин правильно кажэ, – вступил в разговор беззубый дедок с впавшими щеками. – Всих нэ забэрэтэ с собою, а нас тут пококають. У йих порядок: дэ найдуть свого покойныка, там и карають.

Нестор сжал губы так, что их совсем не стало видно.

– Несите лопаты, – приказал. – Погрузите трупы на подводы и закопайте в помещичьем леску. Хай вин за все и отвечает. Не падайте духом. Мы еще вернемся. По коням!

Петр Лютый в последний момент увидал руки молодой тетки, что провожала их. Грубые от земляной работы, с крупными венами, они жалко, беспомощно вздрагивали, и ему стало не по себе…

Отъехав порядочно от Марфополя, отряд спустился в балку, чтобы передохнуть, скрыть следы, да и надо было решить, что делать с тремя пленными, которых везли на подводе. Не таскать же их за собой.

– Ты откуда? – спросил Нестор мрачного усатого хлопца в австрийской форме.

– С Галычыны мы, – он локтем указал на соседа.

– Кем работал?

– Столяром.

– А ты?

– Зэмлэроб.

– Дисциплинку забыли! – подскочил к ним Ермократьев. – На фронте вы нас, русских, не больно-то жаловали. Император Франц Иосиф вам дороже. Ану слазь!

Приперлись на чужую землю, сволочи, еще и выпендриваетесь!

– Цэ наша, украйинська зэмля, – тихо озвался столяр, сползая с подводы. За ним последовали и те двое.

– Это, елки-палки, русская земля! – горячился Павел.

– Не будем делить. Всех она примет, – заметил Махно.

У него созрела идея, и этот спор был сейчас неуместен.

– А ты кто? – обратился он к третьему пленному.

– С Полтавы.

– Зачем подался к гетману в каратели?

– Мы служим нэ йому, а наший Украйини.

Нестор усмехнулся. Ему понравилось, с каким достоинством отвечал этот мужичок в вышитой, правда, грязной сорочке вместо гимнастерки, жизнь которого висела на волоске.

– Да ты, видать, из богатеньких? У Скоропадского нищие не в почете. Не так ли?

– Мы вси за народ.

– Ну что, Алеша, отпустим? – обратился Махно к Чубенко. – Хай расскажет (он явно не глуп), что мы не живодеры, как их варта.

– Я не против.

– Иди, иди! – поторопил пленного Лютый. Но тот не мог поверить в свое счастье и топтался на месте.

– Просить надо, елки-палки? – гаркнул Ермократьев. – Ишь ты, большой пан. Возьмем и передумаем!

Только теперь полтавчанин пошел, не ускоряя шаг. Ожидал пулю в спину, однако не побежал, терпеливо карабкался по склону балки.

– А с вами… особый разговор, – Нестор ткнул пальцем в грудь мрачного галичанина. – Предлагаю написать обращение к солдатам. Земля, говорите, одна, родная, украинская. Так?

– Так, – подтвердили пленные. Их поразило, как легко отпустили полтавчанина. «Свойи. Царю служылы. От и жалко», – решили они.

– Зачем же тебе, столяру, угнетать гуляйпольских тружеников? Ответь! – потребовал Махно.

– Нэ знаю.

– Может, ты, черная кость, зэмлэроб, объяснишь?

– Офицеры трэбують, и мы прысягалы. Аслово трэба дэржать.

– Земля, значит, украинская у вас, а присяга австрийская. Ловко получается, хлопцы. Не-ет, на двух стульях сегодня не усидите. Выбирайте одно. Согласны писать?

Галичане едва заметно кивнули.

– Петя, дай тетрадь.

– Там же вирши, Нестор.

– Скорее, а то полтавчанин подмогу приведет. Пиши посередине:

Солдаты!

Гуляйпольская повстанческая организация предлагает вам всем не слушаться своих озверевших офицеров. Перестаньте быть убийцами украинских революционеров, крестьян и рабочих, палачами их освободительного дела. Поверните штыки против тех, кто привел вас сюда. Нам нечего делить. Советуем по совести: уезжайте в Галичину, Австрию и Германию и освобождайте там угнетенных братьев и сестер.

В противном случае, солдаты, мы будем принуждены убивать вас и вырезать поголовно. Выбирайте, что лучше. Потом не жалейте.

– Все, Петя. Как твоя фамилия, столяр?

– Володымыр Оленюк.

– Подписывай! – велел Махно. – И на другом листе тоже. Это документ для нас. А ты?

– Олэсь Бандура.

– Давай и свою каракулю. Вот так. Теперь забирайте листок и валяйте на все четыре стороны. Живо!

Не долго думая, галичане побежали.

– Стой! – приказал Нестор, и усмешка играла на губах.

Двое ошарашенно оглянулись, оцепенели. Неужели конец? Уж больно легко отпустили. Сейчас пальнут! Вместо выстрела они услышали:

– Запомните, браты, у рабов нет и быть не может родной земли. Ступайте!

С дороги галичане приметили (Махно и это учел), что отрядец выбрался из балки и уехал направо. Но они не видели и не могли видеть, как он повернул затем назад и направился совсем в другую сторону.

Агроном Михаил Дмитренко, круглолицый, коренастый, в добротном костюме, выпил чарку в шинке и, не закусывая, что было на него не похоже, пошел по деревянному тротуару. На душе кошки скребли. «Капкан, капкан», – навязчиво лезло в голову дурное слово. Оно прилипло к нему с самого утра, когда появился во дворе рябой, обычно разбитной хлопец, племянник из Марфополя – сын Николая Клешни.

– Не спится? – удивился дядя. – Батько прислал?

Хлопец как-то загадочно молчал, краснел и вдруг заплакал.

– Ану в хату, Костя, – велел Дмитренко, впервые обнимая племянника. – Ану говори.

– Нэма… билыне… батька.

– Та дэ ж вин? – Михайло сжал зубы от недоброго предчувствия, что поселилось в нем еще с тревожной весны.

– Махно був… – Костя зарыдал.

Дядя дал ему воды. «Неужто за пособничество… отомстили Николаю? – терялся в догадках Дмитренко. Предчувствие беды усилилось. – Теперь же моя очередь!» Племянник выпил, смахнул слезы и продолжал:

– Стоял Махно у нас, а тут варта. В капкан попали. Он их и покосил. А потом… солдаты… батька…

Вспомнив об этом тяжелом разговоре, Дмитренко наклонил голову и так шел мимо коммерческого банка, когда услышал:

– Пан агроном! Что закручинились?

Перед ним вертелся молодой еврей. Руки, плечи его то и дело беспокойно дергались, но темные с синевой глаза смотрели пристально, вприщур. Это был командир взвода уже разбежавшейся еврейской роты Леймонский.

– Не до шуток, – тихо произнес агроном, оглядываясь. По улице мимо них строем шагали австрийцы.

– Судьба-злодейка? – игриво продолжал офицер.

– Бросьте вы этот тон! Неужто не видите, что творится?

– А что, собственно? Прекрасный сентябрь! Клен вот пожелтел. Дожди скоро зарядят…

– Не корчите из себя поэта! – рассердился Дмитренко. – Кто ездил по хатам анархистов? Кто их ловил, как зайцев, и гнал прикладом в кутузку? Или, надеетесь, люди позабыли?

– Вот тебе и здрасте. Да мы же с вами вместе спасали нэньку Украйину! Простите, агроном, я же видел вас на столбе, – прошептал Леймонский, дергая правым плечом, и собеседник отмахнулся от него.

– На каком таком столбе? Что ты мелешь?

– Не паникуйте, дружок. Отойдем лучше в садик, а то мадьяры уже на нас глаза пялят. Так-то надежнее, – Леймонский похлопал по шершавому стволу липы. – Не с веревкой на шее видел. Пока нет. В поле, когда вы, радуясь, резали телефонные провода, чтобы удиравший Махно не мог связаться со своим анархическим батальоном. Два мальчика вам помогали. Весной, вспомните, в апреле, сирень как раз цвела. Это чудо. Запах стоял одуряющий!

«Прохвост, ой, прохвост, – думал агроном. – Ему что московская Украина, что независимая – одна сатана. Лишь бы прибыльно торговать. Выдаст с потрохами, и не икнет».

Дмитренко вырос под белой кипенью вишен, в запахах степных трав, любил тонкоголосые печальные песни бабушки, но только в Екатеринославском коммерческом училище, посещая концерты, собрания, лекции общества «Просвгга», узнал, насколько пренебрежительным и порой жестоким было отношение великорусских властей к его родной культуре. Вначале он не мог вразуметь, кому мешают его привязанности? Что в них плохого или вредного? Потом до него дошло, что в национальных делах все лишь начинается с песен или вышитой сорочки. За ними неизбежно идут требования раздела земли (он стал членом «Крестьянского союза»), потом власти, вскипают обиды, вековые претензии, разгорается свара. Он окунулся в нее с радостью и тревогой, приветствовал Центральную Раду, помогал ей. А эти примитивные бандиты, друзья Махно, – считал агроном, – и хитромудрые сионисты лишь путаются под нашими ногами. В пылу и ярости не хотелось и некогда было допускать, что у них есть своя, тоже выстраданная правда, и Дмитренко не признавал ее.

– Вы о себе, о себе побеспокойтесь, – посоветовал он угрюмо. – Девятьсот пятый год не забыли?

– Под стол пешком ходил, – по-прежнему беспечно отвечал Леймонский, притопывая. Собеседника это взбесило.

– Погромы грядут. Тогда мы вас еле отстояли. А привалили из Александровска, у-ух, живодеры: Щикотихин, Минаев. Отборное зверье! – агроном говорил о них, как об элитном зерне. Хотелось сбить спесь с этого вертуна. – Но в тот час и повода нападать на вас не было. Подумаешь, захватили лавочки да мельницы. Теперь, хлопец, совсем другой коленкор. Из вашей паршивой роты целую еврейскую дивизию раздуют! Красного петушка позовут!

На белой шее Леймонского жалко, вверх-вниз задвигался кадык.

– Не надо пугать. Мы не из тех, – выдавил он с трудом.

– А чув, шо вчера было в Марфополе?

– Не-ет.

– Махно перестрелял варту и этих вот, мадьяр. Целый отряд выкосил.

– Глупости. Миф! Куда ему?

По тротуару мимо садика шла удивительно стройненькая девушка. Рыжие волосы ее были аккуратно сколоты на затылке и прямо просились в гости к клену. Она приветливо взглянула на Леймонского. Он церемонно поклонился.

– Кто эта губернская краля?

– А-а, знакомая. Тина.

– Хрен с ней, – продолжал Дмитренко. – Я б тоже не поверил, что он выкосил вояк, да племяш утром прибегал оттуда…

Агроном чувствовал, что про все остальное говорить нельзя, опасно. И так уже сболтнул лишнее. Но не мог остановиться. Николай Клешня был не просто родственник – редкостный землероб. Пшеницу выращивал не какую-нибудь. Арнаутку! Даже немцы-колонисты (на что уж мастера!) и те завидовали.

– Племяш поведал, что наша помощь опоздала, и Махно ушел. А они перепороли баб да дедов. Хозяина застрелили.

–. Какого? – офицер все смотрел вслед девушке.

– Того, где ночевал Нестор. Золотого сеяльщика!

– И правильно! – Леймонский рубанул ребром ладони по стволу липы. – Пусть не пригревают гада. Пусть дрожат.

– Контрибуцию наложили на село: шестьдесят тысяч рублей! Мыслимо ли? Совсем сдурели!

– Австрийцы – суровые ребята, – сказал бывший командир взвода.

– Да как же требовать невозможного?

– А что солдат угробили – не в счет? – уколол Леймонский.

– Ох, не знаешь ты наш народ. Это все равно, что спичку бросить в стог сена. У них там в Берлине, Вене, в вашей синагоге чтут силу и закон. А тут до-олго терпят, но, если раздразнишь, кровью умоются, а глотки врагам порвут. Да что с тобой толковать? Ты девку пасешь! – Дмитренко плюнул с досады и пошел. Потом почесал затылок, остановился и добавил: – Вспомнишь мое слово. Капкан! Все в нем запляшем.

Ночь была уже прохладной, и они грелись у костра. Отблески его падали на крутые склоны оврага, на лица собравшихся. Кто стоял, кто сидел на траве или лежал, отворачиваясь от жара. Наверху примостились караульные.

– Вот и настало наше время, мужики, – заговорил Махно. – Будем брать Гуляй-Поле?

– Завтра ночью.

– Завтра! – в один голос заявили сотские, и Нестор порадовался неукротимости земляков. Их бьют, штрафуют, расстреливают – все нипочем. Он не ошибся: анархический идеал воли живет в них неистребимо. Пусть бы поглядели на этих «темных» дядек всякие сладкопевчие соловьи – тот же Ленин, Спиридонова или Скоропадский. Хай бы почувствовали, какая силища клокочет здесь, в глухой провинции, которую они самонадеянно считают пыльными задворками. Но сейчас было не до соловьев.

Весть о событиях в Марфополе полетела далеко. Ее понесли также гонцы, отправленные Махно. Железо, полагал он, нужно ковать пока горячо. Ермократьева с его людьми отправили к Днепру. Остальные прибыли в Гуляй-Поле, зная, что каратели пока шастают по селам да хуторам. Городок стерегли рота солдат и гетманская варта. Как их разогнать? Об этом и толковали у костра.

– Они тут кто, оте немцы, галичане? Чужаки! А для нас каждый угол – брат. Попрем так, что и чертям тошно станет! – запальчиво уверял Гавриил, или по-местному Гаврюха Троян, толстяк лет двадцати пяти. От волнения он то и дело мял свой крупный нос, который, по выражению жены, «для праздников рос, а ты и в будни носишь». Троян возглавлял песчанскую сотню. У него и остановились Махно с Лютым. Домой лишь наведались.

– Та то ясно! Ось пидожды, Гаврюха. Не надо рассусоливать. Тут вси грамотни, – перебил худой и высокий дядя, похлопывая кнутом по штанине. Фома Рябко заправлял гурянами (Прим. ред. – Жители разных частей Гуляй-Поля. В нашей местности исстари повелось давать имя даже одной хате, коль она стояла на отшибе). – Ты лучше скажи, где мне вдарить? С какого флангу? Во-о главное!

Чуть пригасили пламя, помолчали.

– Бомб нэма, Нэстор. Патронив мало, – пожаловался третий командир сотни, Вакула. Он лежал у костра, досадливо морщился и отворачивался. Известен был тем, что зверски пил по праздникам, но и работал как вол.

– Да, товарищи, – заметил Махно вроде бы вскользь, – когда пойдем на дело, в рюмки не заглядывать.

– Ни, ни. То погыбэль.

– Погы-ыбэль!

На том и разошлись.

Это была первая боевая операция, которую затевал Нестор Махно. Не будучи ни офицером, ни даже рядовым, он имел весьма смутные понятия о тактике, стратегии. Зато неоднократно участвовал в ночных налетах анархистов на богатых земляков, полицейских, в начале года под Александровском разоружал эшелоны казаков, возвращавшихся с фронта. Сейчас, в партизанском деле, этот опыт кое-что да стоил. Кроме того, Каретники, Марченко, Вакула, Лютый, Чубенко, Троян, Рябко вернулись с войны унтер-офицерами, бивали немца и бегали от него. Так что сообща они надеялись на успех.

Дома неугомонный Гавриил признал:

– Глаза, ну прямо слипаются.

– Нет, нет, неси сюда каганец! – потребовал Нестор. Он был возбужден, тер ладонями бока.

– Нашо? – забеспокоился хозяин.

– Стратегия, – отвечал Махно.

Троян нахмурил брови. Ничего не понял, а подавать виду не хотел.

– А-а, несу. Жинко, ану закрый викно, а то ще подумають, що у нас покойнык.

– Представь себе, Гаврюша, мы победили, – усмехаясь, продолжал Нестор. – Прослышат в Александровске, Мелитополе, Бердянске, схватятся за головы: чего они там хотят, в том Гуляй-Поле?

Троян чесал за ухом: «Зачем ему каганеп?»

– Прокламации буду писать! – Махно постучал пальцем по лбу хозяина. – Дорог дождик на посевы!

За столом сидели Семен Каретник, Марченко и Чубенко – самопроизвольный штаб. Лютый уже спал в углу на лавке, свернувшись калачиком…

Когда стемнело и в лицо кого-либо трудно было узнать, песчанские мужики с ружьями, а кто и с вилами потянулись к условленному месту, к перекрестку. Собралось человек тридцать из сотни. Их ждали Махно, Лютый и Троян. «Штабисты» Марченко, Каретник и Чубенко были отправлены в другие сотни.

– Разберитесь по пятеркам. Кому с кем лучше, – предложил Нестор. – Если нападут, в кучу не сбиваться, не удирать. Забегай один справа, другие слева. Да своих не колотите!

Безлюдными переулками они направились к центру, где в школах, конторах, богатых домах были расквартированы военные. Нужно окружить и взять штаб. Он располагался в гимназии. Но не успели добраться до нее, как где-то рядом вспыхнула беспорядочная стрельба. Рушился весь замысел.

– За мной! – Нестор с наганом в руке побежал к гимназии. Там горел свет. Никто не показывался.

– Выходи! – крикнул Махно и прилип к стене у открытых дверей. Это его насторожило: «У аккуратистов… без часового… настежь! Улизнули, змеи!» Он кинулся в здание. На столе еще дымилась примятая папироса. Вокруг валялись брошенные бумаги. Мужики забегали по классам.

– Никого! – радостно доложил Троян.

– Скорее на улицу! – шумнул Нестор, догадавшись: «Заманили в ловушку ротозеев!»

Но ничего не случилось. Испуганно лаяла собака, постреливали, кто-то взвизгнул:

– Стой, гад! Стой! – и бабахнул недалеко. Перебежками, прижимаясь к стенам, заборам, восставшие устремились дальше, увидели освещенное окно.

– Телефонная станция, – шепнул сзади Лютый. Озираясь, Нестор юркнул в сенцы. Внутренняя дверь была на замке.

– Открывай! – загремел Троян.

– А кто там? – послышался женский или детский голосок.

– Революционная власть!

Мужики набивались в сенцы. Махно погрозил им поднятым вверх наганом, но в темноте никто этого и не заметил. Щелкнул замок, дверь отворилась, и он увидел тоненькую высокую девушку-еврейку в коричневом платье, аккуратно причесанную. Часто мигая, она беспомощно смотрела на него темными, чуть раскосыми, ну, точно заячьими глазами.

– Здравствуйте, – сказал Нестор, входя. Вот так война, вот так добыча! Этот аккуратный длинный зайчонок словно выпрыгнул из совсем другой жизни, изумился и робко шевелил белыми пальчиками. В станции больше никого не было.

– Доброй ночи, – прошептала девушка, склонив рыжую головку. Ее вид, голос, манеры никак не вязались с тем, что происходило, с мужиками, дышавшими перегаром в затылок Махно, и даже с теми женщинами, которых он знал или близко видел: с хлопотливой хозяйкой Настенькой, бой-бабой Марусей Никифоровой, страстной краснобайкой Марией Спиридоновой и милой, но твердой саратовской анархисткой Аней Левин. Сейчас перед ним было изящное, беззащитное существо, каких он не встречал.

– Где немцы, варта? – спросил, с трудом преодолев волнение. Телефонистка повела плечиками.

– Наверно, убежали.

– Ла-адно. Мы вернёмся, – пообещал Нестор уже грубо и двусмысленно. – Теперь слушайте сюда. Как вас зовут?

– Тина.

– Занятное имя, – он помолчал, прикидывая, как же лучше поступить.

Девушка взглянула на него кротко, с явным интересом: малыш, а командует.

– Троян, бери пятерку самых отчаянных, – приказал он, – и оставайтесь тут. Понял?

Гавриил съежился в недоумении. Бой идет, нужно бежать, помогать другим сотням.

– Для нас этот дом – главнейший! – объяснил Махно. – Без телефона мы глухие и слепые, вроде котят. Никого не пускать. Тина, вы подчиняетесь только ему. Сообщения принимайте, но в ответ – ни звука. Если нарушите… – он угрожающе потряс наганом. – Вперед, мужики!

На улице их встретил запыхавшийся Алексей Марченко.

– Все кончено! – доложил радостно. – Кто бежал, а кого поймали, в основном интендантов. Гуляй-Поле наше!

Лица мятежников, однако, были суровые, озабоченные. Они понимали: каша лишь заваривается.

Тина поспала после дежурства, и, когда раскрыла глаза, уже тлел за окном серый сентябрьский день. «О-о, не стреляют. Где же австрийцы? Неужели смирились? На них не похоже, – подумала. – Что там на улице? Какая власть? Интересно, сбежал Леймонский или прячется?»

Девушка сладко зевнула. Все эти приключения властей мало волновали ее. Кто бы не пришел, – считала она, – работа никуда не денется. Телефонистку никто не тронет. Ой, как прав был отец, когда помогал ей выбрать профессию. Он сейчас, конечно, в своей лавке, торгует гвоздями, красками, хомутами. Ему тоже не страшна смена власти. Единственные, кого он побаивается, – это большевики. Но и они, полагает, без хомутов не обойдутся.

Во дворе, за дощатым забором, незлобиво полаяла собачка. «Муся пришла убирать, – догадалась Тина. – Видимо, отец просил рано не беспокоить». Поскольку они постоянно заняты, а мать умерла четыре года тому назад – наняли соседку, и та стирала, готовила обед, кормила курей, песика.

– Проснулась? Привет! Я счас быстренько все сделаю, Тиночка, и побегу на митинг, – лепетала соседка, круглолицая, маленькая и шустрая. Она уже подметала пыль в комнате.

– Какой митинг? – удивилась молодая хозяйка, одеваясь.

– Тю-ю, да ты что? А еще телефонистка. Людям не говори – засмеют!

Тина смотрелась в зеркало и не нравилась себе. Ночное дежурство, тем паче такое – не сахар.

– Власть же наша опять! – убежденно и радостно сообщила Муся. – Кто был никем, вот как я, тот станет всем. Представляешь?

– Ой, не торопись, милая. Ты веришь, что власть может что-то дать? – Тина не раз слышала это дома и потому криво усмехнулась.

– А как же! Махно в прошлом году, помнишь, верховодил в ревкоме? Коммуны завел, земли нам подарил. Даже шапка помещика бате досталась!

Дочь лавочника была далека от земли.

– Как он выглядит? – спросила.

– Тю-ю, ты ни разу не видела? Сменя ростом.

– Такой малый? – Тина подумала: «Неужели ночной атаман?»

– А что я, кнопка? – простодушно обиделась Муся. – Еще как нравлюсь. Гоняются кобели о-го-го!

– Но он же мужчина!

– Ну и что? Зато его все великаны боятся.

– Прямо там, – не поверила Тина, хотя ее это очень заинтересовало.

– Криво! – передразнила соседка. – Махно такой, ну, такой…

– Какой же?

– Волк его увидит, подожмет хвост и в страхе убежит. Наши на хуторе наблюдали. Во какой! Тю-ю, да мне ж обед еще варить…

– Давай помогу, – предложила молодая хозяйка, – а потом вместе и отправимся на твой митинг.

– Правда? Ну, живо чисть картошку!

Когда они пришли в центр городка, там уже собралась давно не виданная публика: крестьяне с окраин, прислуга, мастеровые, многие с женами, детьми. Стояли, о чем-то спорили, смеялись, поглядывая на дверь ресторана, что срезанным углом выходил на площадь. Крыльцо его было каменное, со ступенями, высокое – готовая трибуна. Тина и не заметила, как туда взобрался какой-то дядя в соломенной шляпе и начал что-то выкрикивать. Его живо прогнали. Потом еще двое пытались говорить, но было заметно, что это люди незначительные. Их тоже никто не слушал. Все ждали, когда появится Махно.

– Айда поближе, – Муся не могла долго стоять на месте.

Пока они пробирались к ступеням, раздались радостные и уважительные возгласы:

– Нестор Иванович! Тише!

На крыльце стоял тот самый мужичок, что ночью ворвался в помещение станции. Тина сразу его узнала, но теперь рассмотрела получше. Военный френч без погон, явно с чужого плеча, сидел на нем несуразно. Лицо плоское, монгольского пошиба, и носик небольшой. «Степняк», – небрежно определила девушка. Она любила читать исторические романы.

– Кхэ, кхэ, – кашлянул Махно.

«Ему бы еще лохматую лошадку и колчан со стрелами», – Тина улыбнулась.

– Нравится? – спросила Муся.

– Ага.

– Вот видишь. Я же говорила – сокол!

Тут Тина не сдержалась и прыснула. Махно взглянул на нее холодно, пристально и начал речь:

– Только что я из типографии. Всю ночь печатали вот это, – он показал пачку прокламаций, передал ее стоявшему у крыльца парню с черным знаменем, и тот принялся их раздавать. Тина с Мусей тоже взяли по листочку. Нестор продолжал:

– Революционно-повстанческий штаб призывает вас, каждого, не теряя времени, записываться в боевые отряды. Наша социальная революция – это продолжение и развитие русской. Степная ширь Украины не терпит диктатуры: ни царя, ни Скоропадского, казачьих генералов, ни большевиков. У нас дух от природы антигосударственный и требует простора!

Публика ожила, многие аплодировали.

– Хотите свободы? – спросил Махно глуховатым голосом, когда шум приутих.

– Мы с вами! Хотим! – послышались выкрики.

– Тогда запомните: нет ничего дороже. Любой возразит: «Я это, дескать, и сам знаю». Прекрасно! Вы что думаете, Махно умнее вас? Вздор! Я только выражаю ваши желания, вековечные мечты крестьян, иных рабочих людей. Не более того.

«А степняк-то хитер, – определила Тина, – и распаляется».

Карие глаза Махно засветились, голос окреп. Он продолжал:

– Быть рабом хоть и трудно, зато кормят, худо-бедно одевают, инвентарем обеспечивают. Чуток и рублишки подкидывают. Верно?

– Точно! Так и есть!

– А свободный сам по себе. Но и сладко же это, поверьте, – быть хозяином своей судьбы. Вот к чему призывают вас анархисты. Никакая государственная власть, никакая! – Нестор поднял палец и тряс им. – Никакая, будь она трижды золотая, тебе лично ничего даром не даст. Наоборот, такой хомут накинет, что и не брыкнешься!

«Господи, да он же мои мысли читает», – поразилась Тина. Но дальше, когда речь пошла о гетмане, «опричниках непрошенных», сборе оружия и «тружениках села», она почти не слушала. Это уже ее не касалось.

– Какой сокол! Убедилась? – возбужденно говорила Муся по дороге домой. – Это тебе не еврейская шпана, что бегает за твоей юбкой. Он им быстро утрет сопли, всяким Леймонским.

– Кому? – встревожилась Тина.

– Посмотришь, – загадочно пообещала прислуга.

Штаб восставших разместился в гимназии. Сначала решили занять коммерческий банк – здание солидное и надежное в случае нападения. Но Алексей Чубенко предостерег:

– Скажут, и новая власть прилипла к мешкам с деньгами.

Тогда кто-то предложил засесть в конторе Кернера: тоже в центре и каменная.

– А вы уйдете – с меня шкуру сдерут! – взмолился Марк Борисович.

– Как уйдем? Не веришь в нашу силу?

– Дорогие мои, мужик полагает, а Бог располагает.

Плюнули и заякорились, как и австрияки, в гимназии.

Первым делом Махно зачитал сочиненную им телеграмму:

– «Всем, всем, всем! Районный ревком настоящим извещает о занятии повстанцами Гуляй-Поля и установлении здесь свободной республики трудового народа Украины. Объявляем повсеместное восстание рабочих и крестьян против душителей и палачей революции – австро-германо-гайдамаков».

– Не слишком ли громко? – усомнился Алексей Марченко. – Мы что, вся Украина?

– Постой, а ты против размаха запорожской вольницы? – наскочил на него Петр Лютый.

– Есть еще соображение, – неторопливо заметил Семен Каретник. – На фронте не принято кричать о своих успехах. Зачем давать противнику оперативную информацию?

– У нас другая война, – возразил Махно, – и у нее свои законы. Где взять соратников?

– Все равно давайте по одежке протягивать ножки, – настаивал Марченко, – а то потом куры засмеют.

– Я подумаю, – пообещал Нестор, и вскоре дерзкую телеграмму с изумлением приняли в Александровске, Бердянске, Мариуполе.

Тем временем в штаб зачастили гонцы. Песчанский доложил:

– Румыны прут!

– Ага, не нравится им в степи! Далеко ли они? – уточнил Махно.

– Иван с колокольни шумит, что на взгривке гарцуют.

Все, кто был в штабе, засмеялись.

– Хай потешатся, мамалыжники. А вы там, хлопцы, потуже затяните пояса.

– Для чого? – не понял молодой лупатый гонец.

– Чтоб не потерять штаны, когда полные наложите.

– Ну вас! – хлопец обиделся и убежал. За ним явился гурянин, тоже порол чепуху.

– Роздайбида! – позвал Нестор. Вошел бравый пулеметчик. На ногах юфтевые сапоги, чуб вырывается из-под офицерской фуражки. Даже кокарду не снял. Он теперь охранял вход в штаб.

– Слушай, не пускай сюда этих паникеров. Мы мозгуем, как стратегию развернуть, а они блохами за пазуху лезут.

– Момэнт, – козырнул Роздайбида. – Просю на выход, парень. Ни одна муха больше не залетит!

– О главном речь, – Махно зашагал из угла в угол. – Будем уходить или продержимся?

Семен Каретник рассеянно поглядывал в большое окно. Во дворе гимназии чинили колесо тачанки, переминались лошади, прогуливались опоясанные патронташами повстанцы и сидел крупный черный кот без уха. Он явно никуда не спешил. Но как только кто-то пытался обойти его, кот срывался с места и перебегал дорогу. «Ах ты ж карнаухий бандюга!» – ругались мужики. «Закрой глаза и скрути ему дулю!» – хохотали наблюдатели. Семен тоже усмехнулся.

– Что такое? – возмутился Махно. – Ты тоже не согласен уходить?

– Без боя нельзя, – твердо заявил Каретник. – Защитнички нашлись, скажут люди. Пустили мыльные пузыри о свободе, а сами вроде черного кота. Только и могут перебежать дорогу под носом у немца.

– Какой кот? Эх вы, забыли казацкую историю, – Нестор даже стукнул кулаком по столу. – Забыли! Дикое поле вокруг, орды шастают, а запорожец живет себе в зимовнике и в ус не дует. Как ему это удавалось?

Историю мало кто из них знал, тем более такие подробности. Махно выждал и продолжал:

– Терпение и ловкость! Святой старец Кропоткин тоже такого мнения. Мы сто раз уйдем, но если в конце концов возьмем верх, нам в ножки поклонятся. Что там опять? Я же приказал никого не пускать!

На пороге, однако, стоял очередной гонец.

– Вас к трубке, – сообщил. Нестор возмущенно отвернулся. – Господина Махно лично просят…

– Какого еще господина?

– Я ж повторяю – их.

– Кто просит?

– Со всех концов. Троян уже в мыле!

Махно поднялся.

– Будьте тут. Я скоро.

Прискакав на телефонную станцию, он вошел и увидел Тину. Возле нее, согнувшись, стоял Гавриил и что-то говорил в трубку. Девушка тоже смотрела на Нестора, не отводя темных, испуганно-кроличьих глаз. Он стал привыкать, что и другие точно так же замирают, когда увидят его, а потом тушуются. «Боятся, что ли? – недоумевал Махно. – Раньше такого не замечал. А ведь я нисколько не изменился. Не меня боятся – силы нашей».

– О-о, идет, идет! – обрадовался Троян, протягивая трубку. Он впервые в жизни говорил по телефону и как будто даже похудел. На крупном носу, на лбу блестели капли пота.

– Они меня, Иванович, ну, замучили, суки. Вы послухайте, послухайте!

Нестор взял трубку и, прежде чем говорить, невольно взглянул на Тину. Не мог не взглянуть. На какое-то мгновение глаза их встретились близко, задиристо. Девушка тут же опустила веки, а он сказал в трубку:

– Махно слушает вас, – и забыл о Тине.

– Не ведаю, как тебя там величать, – донеслось из аппарата, – но стерва, видать, добрая. Зачем толкаешь людей на бойню? Отдаешь себе отчет?

– Кто это? – несколько даже растерялся Нестор. Таких вопросов и так открыто, нагло ему никто еще, никогда не ставил.

– Я переводчик начальника штаба регулярных австрийских войск господина Клауса Гейнце, расположенного в Пологах.

– Говори, что он хочет, а то мне некогда.

– Значит, так, – переводчик замешкался. – Фамилию мою послухай сначала. Васильченко. Годится?

– Да на хрена мне твоя поганая фамилия? – рассердился Махно, отдал трубку Трояну и хотел выйти, как телефонистка, смущаясь, попросила: – Возьмите еще, пожалуйста, Покровку. Целый час добиваются.

Нестор услышал ее голосок, по-детски тонкий и чистый, и снова подивился: как изобретательна природа! Пока они с Сашей Семенютой и другими анархистами потрошили толстосумов, скрывались, судились, пока он, Нестор, маялся в Бутырках, будь они трижды прокляты, тут проклюнулась и лозой вымахала у какого-то спекулянта, лавочника такая прелесть. Устоять же невозможно! Вот и воюй после этого!

Нестор больше не стал слушать. Скакал по центру Гуляй-Поля на куцехвостой кобьше и радовался пусть временной, ненадежной, однако не случайной – внезапной победе. Выгнали карателей и установили свой порядок здесь и на железнодорожной станции, что в семи верстах от городка. Ишь как они взвыли, шакалы! Лают и дрожат. Но надолго ли воля? Стоголовые змеи вокруг, перевертыши. Из Киева их окрик доносится, из Москвы, с Дона. Э-эх, что они могут против народа? Встанет стеной – все зубы поломают!

Окрыленный этими мыслями, а также встречей с Тиной, о которой старался не вспоминать, Махно вошел в штаб.

– Ну давайте, давайте вешать подряд! – в сердцах говорил как раз командир сотни Фома Рябко.

– Кого это вы? – не садясь, спросил Нестор.

– Хай Лютый объяснит. Он больно умный у нас.

– Причем тут голова, если сердце разрывается от гнева, – заговорил Петр. Он был теперь помощником у Махно: передавал приказы, проверял дозоры. – Про агронома Дмитренко речь, Нестор Иванович. Пакостит председатель «Просвгги» или нет? Резал телефонные провода, когда немцы наступали? Пушки оказались без панорам, а связи нет. Забыли? Из-за таких патриотов мы сдали оккупантам Гуляй-Поле, потеряли лучших хлопцев. И пощадить его? А Леймонский? Это же гад из гадов! – горячился Лютый. – Нужно разыскать и других героев их поганой роты. Не простая – центральной называлась!

– Дурью маетесь от безделья? – Махно присел к столу.

– Они вас, меня, Каретникова искали по всем закоулкам, словно чумных! – не унимался Петр. – Вон Алексей Марченко не даст сбрехать: три бомбы кидал, чтоб скрыться. Поймали бы – на месте прикончили. Без жалости. А сейчас адвокаты нашлись.

– Ты видал ту роту? – Рябко подскочил к Лютому. – Чешут языками! Ну собрались пацаны поиграть в войну, погромов боялись. Что ж их, на грушу тянуть?

– Они не дети, Фома. То выкормыши капитала. Леймонский и Лев Шнейдер ведали, что творили.

– Громилами желаете стать? – заговорил Нестор с дрожью в голосе. – Кто тебя спас, Петя, когда Богу душу отдавал?

– Доктор Лось.

– А как его зовут?

– Абрам Исакович. Это все знают.

– Утром, на улице он упал передо мной на колени, – Махно сделал паузу. – Уважаемый человек. Год назад организовал для нас лазареты, санитарные отряды, а сын оказался у Леймонского. Я поднимаю доктора с пыли, а он просит: «Пощадите. Миши не будет – мне конец!»

Стало слышно, как во дворе с руганью гоняют безухого кота.

– Вот так, – подвел итог Нестор. – Требую, чтоб до нашей твердой победы, когда можно будет разобраться, кто действительно гад, о мести не заикались. Ясно? А то завтра возьму… и женюсь на еврейке!

Все в штабе заулыбались.

– Даешь, Нестор, – удивился Фома Рябко.

– Ага, ты их защищал? Будешь сватом у меня!

– А я тамадой, – загудел Вакула.

Тут уж и всегда сдержанный Семен Каретник захохотал:

– Поп не обвенчает. Чужая вера!

– Без креста обойдемся, – ответил Махно.

На следующий день опять прибежал посланец Трояна:

– Вас клычуть до трубкы.

– Слушай, ты уж крой прямо: труба! – пошутил Нестор.

– Вы як скажэтэ, то хоть стий хоть падай, – смутился гонец, конопатый, с грустными голубыми глазами. Краем уха он улавливал телефонные перебранки, догадывался, что Гуляй-Поле окружают, и прямота Махно понравилась ему.

Разговор с Пологами, городком, расположенным южнее, на этот раз велся неторопливо и корректно. Начальник австрийского штаба Клаус Гейнце спросил через переводчика:

– Почему господин Махно называет экспедиционные войска бандой? Это оскорбительно для нас. Такое слово проскользнуло в прошлый раз. Оно же фигурирует и в листовках, которые принесли нам простые люди, представители любимого вами украинского трудового народа.

– Как же прикажете вас величать? – удивился Нестор. – Дорогими гостями? Но они не грабят хозяев, не бьют их шомполами и не вешают на столбах. А вы что творите?

– Позвольте вам возразить. Мы прибыли на Украину не самовольно и не как захватчики, – отвечал Гейнце. – Нас пригласило законное, я подчеркиваю, законное правительство, Центральная Рада. Она может вам не нравиться, но в цивилизованном мире принято считаться с этим.

– Рады нет. Вы же сами ее незаконно разогнали. А Скоропадский – проститутка. Вы и его попрете, если заупрямится.

На том конце провода некоторое время молчали, видимо, соображали, что ответить на новую грубость, не лишенную яда. Они говорили на разных языках. Махно забеспокоился. Что случилось? К чему эта философия?

– Неделю тому я остановился у крестьянина Клешни, – сказал Нестор. – Прискакал ваш отряд, чтобы схватить меня. Защищаясь, мы побили солдат. А вы в бессильной ярости расстреляли мирного Клешню. За что? Какие тут в черта законы?

Телефон молчал, и Махно учуял опасность. Тянут время! Ах вы, жмурики косоротые! Хотите застать нас врасплох?

Он отдал трубку и увидел Тину. Еще входя сюда, приметил, что она сегодня в белом платье. Невеста! Так показалось. Но потом увлекся спором с этим поганцем. А она и правда невеста! Покраснела, когда он пристально посмотрел. Опустила глаза, словно ждет предложения. А нужно же скакать в штаб, предупредить об опасности. Ну, жизнь-индейка!

– Здравствуй, – сказал как мог ласковее, и Тина выдала себя с головой: вскочила, горя, подошла и поглядела ему в очи так откровенно-преданно, что Нестор не сдержался, обнял ее и поцеловал. Сквозь прядь рыжих волос заметил вытаращенные зенки Гаврюшки Трояна, отстранился и почти бегом покинул телефонную станцию. У штаба, прямо на улице, его встретил Алексей Марченко.

– Уже наступают!

– Сколько?

– Два воинских эшелона.

Махно не поверил, отвернулся. Командиры сотен седлали лошадей. «А чутье не обмануло», – подумал он, вздрагивая.

– Откуда вести? Верные?

– Начальник станции сообщил наблюдателям. Эшелоны идут из Полог.

– Ишь ты! А этот гад-законник мне зубы заговаривал, – Нестор направился в штаб. – Вот их кровавая правда.

Семен Каретник шагал из угла в угол.

– Перестань маячить! – рявкнул на него Махно. – Что предлагаешь?

Алексей Марченко хитровато прижмурился.

– Как поступали в таких случаях запорожские казаки? Намазывали медом пятки!

– Не ехидничай, – осерчал Нестор. – А ты, Семен?

– Надо врезать им. Хоть пощечину. Иначе на душе деготь залипнет.

– Считаешь? Эй, Роздайбида!

– Я здесь, Нестор Иванович.

– Готовь тачанку. Кто там у нас под рукой? – он выскочил на крыльцо. – Фома, иди сюда!

Рябко подъехал на кауром жеребце, соскочил.

– Ты куда собрался?

– Сотню сбить в кучу. Прут же.

– Забыл, что ли? Мы приняли решение: днем не показываться на улице. Ты отступишь с отрядом, а хлопцам – петля. Поедешь со мной.

– Им навстречу?

– Да. И другим сотским предложи. Кто хочет. Там толпой делать нечего.

Во двор влетел гонец от Трояна.

– Нестор Иванович, Нестор Иванович, они уже рядом!

Все, кто был во дворе, кинулись к крыльцу и так пнули кота, что он яростно взвыл.

– Говори толком, – потребовал Махно.

Гонец доложил:

– Начальник станции нам звонил, хотя вы и запретили ему. Сказал: каратели остановились, выгрузились, валят сюда.

– Где они?

– Посреди пути.

Нестор холодно, вприщур поглядел на всех, кто был около, и они ощутили надежную силу. Каждый день ждали этого часа, но все равно поджилки дрожат.

– Делаем так, – начал Махно, обращаясь к гонцу. – Передай Трояну: отключить все телефоны. Понял? Скачи! Каретник и Марченко остаются здесь. Остальные за мной!

Никто ни словом не возразил. На трех тачанках (две были реквизированы в австрийском штабе) и с десятком верховых они отправились навстречу неприятелю. Нестор не мог бы объяснить, зачем это затеял. Сказанное Каретником: «Надо врезать им. Хоть пощечину» – лишь подогрело чувства, с которыми Махно возвращался с телефонной станции. Возмущение коварством оккупантов, порыв Тины, поцелуй взвинтили его и привели в то состояние, когда он знал, что принимает единственно правильное решение, и никаких сомнений на этот счет уже не испытывал.

Железная дорога из Полог в Гуляй-Поле терялась в холмах, и где остановились эшелоны или эшелон, никто не ведал. «Посреди пути». Где она, та середина? Взяв левее от дороги, что вела на станцию, отрядец с оглядкой продвигался по проселку.

Бабье лето тихо скончалось. Кое-где в низинках неярко желтели дубы или шелковицы. Накрапывал дождик. В скошенных полях не бьшо ни души. Но, поднявшись на кряж, повстанцы увидели тугую серую колонну, что молча грозно двигалась навстречу.

– Вот они, всемогущие и непобедимые! – с какой-то лихостью воскликнул Нестор. – Хай идут, иду-ут. Поближе, побли-иже!

– Может, хоть тачанки с пулеметами развернем? – обеспокоился Рябко.

– Давай, давай, – так же, почти весело согласился Махно, и это было странно землякам. Прет силища. Их же – горсточка. Акомандир радуется. Чему? В своем ли он уме? И вместе с тем твердость Нестора внушала уважение.

– Поберегись! – крикнул с другой тачанки Вакула.

– Кого не смогли повесить, – говорил Махно, – того пуля боится. Ану, Роздайбида, возьми их на прицел. Да не торопись, сынок. Очередями бей!

– Бей! – послышался и бас Вакулы. Пулеметы застучали ровно и гулко. Запахло пороховым дымом. Колонна сломалась, рассыпалась и залегла. Австрийцы открыли ответный огонь. Они недоумевали: откуда напасть? Что за отчаянные смельчаки? Видимо в Гуляй-Поле действительно собрались тысячи стрелков, готовых к отпору? Иначе что за вздорная выходка?

После легкой, почти бескровной весенней кампании на Украине батальон провел чудное, сытое лето, и вот теперь кто-то осмелился на такое дерзкое нападение. «Махнэ. Махнэ», – догадывались, говорили друг другу солдаты, целясь в людей на тачанках. В сырой после дождя, чужой степи австрийцы всерьез не воспринимали крохотный дорожный заслон. И тем не менее они вынуждены были защищаться, позорно валяться на открытом месте. Стонали раненые, и неизвестность смущала: вдруг эти коварные восточные налетчики ударят и с флангов, из засады? От них можно всего ожидать!

Конные австрийцы, поскольку никто не предвидел такого оборота дела, замешкались при выгрузке из вагонов в открытом поле и лишь теперь появились. На резвых рысях они шли к тачанкам. Те не стали ждать и ретировались.

Люди Махно скакали во весь опор и смеялись. Нервно, лихо. Ни о каком поражении не могло быть и речи. Слегка попугали немоту, положили на сыру землю. Пока хватит. Еще когда собирались захватить Гуляй-Поле, каждый догадывался, что это скорее всего временно: показать зубы, подергать за усы жирного европейского кота, и только.

– Нагоняют, Нестор Иванович! – с опаской крикнул Роздайбида.

Оглянувшись и насчитав десятка два всадников, Махно приказал кучеру:

– Притормози!

Тот согнулся, словно под занесенной саблей, и натянул вожжи.

– Бей их, Бида! Бей!

Три вражеские лошади ковырнулись.

– Точнее бери. Короче! – Нестор помогал вставлять ленту.

Преследователи рассеялись, да они особенно и не лезли на рожон. За ними, правда, накатывали из-за кряжа другие.

– Вперед! Не догонят. А в село побоятся сунуться! – шумел Махно.

Вместе с двумя тачанками, которые их поджидали, они влетели в Гуляй-Поле и, не останавливаясь, проскочили несколько улиц.

С колокольни Крестово-Воздвиженской церкви, где в свое время нарекли и записали младенца Нестором, наблюдатели заметили, как одна тачанка, скорее всего та, в которой находился Махно, отделилась от остальных и направилась в центр.

– Ворвутся или побоятся? – спросил своего товарища наблюдатель.

– Я б не рискнул, Иван.

– Да ты прямо говори!

– Тормознут. Ради чего им, жирным, лезть на шальную пулю?

Действительно, всадники покрутились на месте, посовещались и стали ждать подкрепления. Иные сняли карабины и принялись, нехристи, палить по колокольне.

– Ну их на… – выругался Иван, цыганского вида, тощий и юркий. – Побежали по хатам. Что нам, больше всех надо?

– Ты хоть Бога побойся. Гнешь тут! А вообще-то пошли, – согласился товарищ, и они начали шустро спускаться.

– Во бля! – опомнился Иван. – А людям сообщить!

Он так же быстро покарабкался назад.

– Сдурел, что ли? Убьют же!

Но Иван все-таки взобрался на площадку и порушил колокол. Пуля звонко клюнула в медь, и она загудела, раскачиваясь и разнося тревожную весть на всю округу. Австрийцы, что прибывали, тоже стали оторопело слушать, даже прекратили стрельбу. Не зря же эти славяне так гремят! Сколько их там собралось?

Между тем Махно подъехал к телефонной станции. То, что вело его сюда, не успевало подать голос. Оно вроде светлячка подмигивало и указывало путь. В любую минуту могут ранить, пристрелить, а то и вздернуть на первом попавшемся столбе. Жизнь-копейка!

– Ждите, – он легко спрыгнул с тачанки, хотел войти в помещение, как появился Троян.

– Что… там? – подбежал с тревогой.

– Полный порядок. Они уже на окраине.

– Австрияки?! – оцепенел Гавриил.

Отстранив его рукой, Нестор вошел в станцию. Тины там не было.

– Где она?

– Кто? – Троян думал об опасности. Что делать теперь? Ведь по головке не погладят, а дома хозяйство, жена, мать больная. Пропади оно все пропадом: и революция, и справедливость, и свобода!

– Телефонистка где?

– Так ты ж приказал… всё отключить. Она дома.

– Тетери! – Нестор был вне себя. Заняты коровами, крупорушками, как выгладить белое платье, обед послаще сварить, сволочи. Каждый о собственной шкуре печется. А я, выходит, крайний?

– Приказ… выполнили, – растерялся Троян. Он даже взмок от страха. Вот-вот австрийцы нагрянут, и Махно не шутит, готов наган выхватить. Провались ты…

– Ладно, – смягчился Нестор, поправляя темно-русый чуб, что лез на глаза. – Едешь с нами или остаешься? Быстро решай!

Донеслись тревожные удары колокола.

– Поехали, – махнул рукой Троян. – Один конец!

– Ты это брось! – И уже в тачанке Махно спросил: – Где она живет?

– Кто?

– Да Тина, твою ж мать! Что с тобой?

– А-а, не знаю. А зачем?

– Жениться хочу!

Потеряв последнее представление о том, что происходит, Гавриил помял пальцами нос и вымученно заулыбался.

– Что ты скалишь зубы, Кощей? – возмутился Махно. Все шло кувырком, шиворот-навыворот. Тачанка неслась по улице, но кучер не ведал, куда править.

– Стой! – вспомнил Троян. – Вот же лавка ее отца. Узнаем?

– Будешь сватом! – решил Нестор. – Больше некому.

«Этого еще не хватало», – струхнул Гавриил. Он вспомнил и другое, что рассказывали о первой женитьбе Махно. Настенька Васецкая жила с матерью неподалеку, и не было особой тайны в том, что девушка переписывалась с вечным каторжником, любила его, ни с кем иным не встречалась, и это казалось просто… Мать Насти не находила слов и крестилась. Надо же было такому случиться, что Нестор, отсидев всего лишь семь лет, вышел на свободу и возвратился. Сыграли свадьбу. Вот тут-то и произошло непредвиденное. Махно возглавлял в Гуляй-Поле крестьянский союз, ревком, черную гвардию, коммуны. Забот полон рот. Но любовь к Настеньке перевесила все. Нестор забросил дела, сутками нигде не показывался, и анархисты категорически потребовали: «Брось ее!» Махно, дескать, ответил: «Не могу!» Тогда они пригрозили Насте: «Уезжай подобру-поздорову и больше не показывайся!»

Так оно было или нет, Троян не знал, но что Васецкая перед приходом австрийцев исчезла – это точно. И теперь назваться сватом, чтобы завтра прищучили уже его?

– Не могу, – уперся он у самой лавки.

– Трясешься? Не хочешь каторжнику помочь? – карие глаза Нестора потемнели в гневе. Шрам на левой щеке дернулся, и Гавриил сдался. Зашли.

Из-за прилавка на них тоскливо смотрел хозяин: лет сорока, полноватый еврей в маленьких очках в серебряной оправе. От удивления он поднял их на лоб, опустил. Сомнений не было: сам Махно зачем-то пожаловал с револьвером, бомбой на поясе, и второй разбойник с ружьем. Заберут?!

– Слушаю вас, господа… товарищи, – как можно вежливее сказал хозяин, поднимаясь и кляня себя, что в такое лихое время не остался дома. Хорошо, хоть дочь отправил подальше. Он неловко зацепил рукой хомут, и тот грохнулся под ноги гостям. Нестор как-то по-детски отпрыгнул в сторону. Троян, чтобы не засмеяться, нагнулся, поднял хомут и положил на место.

– Где Тина? – спросил Махно, забыв обо всех условностях сватовства.

– У… уехала, – опешил хозяин. Он ждал любой гадости, но только не этого, и даже не поинтересовался, зачем им, чужим людям, его единственная дочь.

– Далеко?

– В направлении Юзовки (Прим. ред. – Ныне Донецк).

Нестор в упор посмотрел на Трояна.

– Что ж ты молчал?

Тот пожал плечами:

– Она сдала дежурство и свободна. Мне ничего…

– Ах ты ж! – Махно повернулся и выскочил на улицу.

– Зачем вам Тина? – кричал вдогонку обеспокоенный отец, но его уже не слушали…

У штаба Нестора ждал весь отряд – человек тридцать: Каретники, Марченко, Лютый, Чубенко, сотские, а также кто был раньше арестован вартой, кто по другим причинам не мог оставаться. Тачанки, подводы стояли наготове. Опять накрапал дождь.

– Где пропали? – сердито спросил Алексей Чубенко. – Мы тут уже не знаем, что и думать.

Махно не ответил, поинтересовался:

– Все взяли? Харчи, патроны, самогон?

– Это есть.

– До свиданья, родное Гуляй-Поле! – Нестор неожиданно упал на колени посреди двора и поклонился на все четыре стороны. Мужики смотрели сдержанно, никто не улыбнулся и не проронил ни слова. У каждого на душе кошки скребли. Только Петр Лютый покачал головой: «Ну Нестор Иванович! Ну артист, ядрена кость. Молодец!»

Снявшись, они вскоре оказались на Бочанской стороне, на окраине. Тут стали совещаться.

– Обстановка неясная, – сказал Семен Каретник, – выскочим и нарвемся на засаду.

– Ночевать собрался? Люди и так перепуганы. Глянь, никого на улице! – набросился на него Фома Рябко. – Проскочим, а там – ищи ветра в поле.

– Я не против, – согласился Семен. – Дальше-то куда? Кто нас ждет? Вокруг одни враги.

– Не заговаривайся, – поостерег его Махно. – Если так, то ради кого мы воюем?

Стрельба со стороны австрийцев не прекращалась, и одну тачанку отрядили, чтобы осмотреться и, в случае чего, тоже ответить огнем, попугать.

– Нас ждут не дождутся обиженные властью крестьяне, – продолжал Нестор. – Конечно, осторожничают. Ох, как воздух нужна победа!

– Ждут! Унести бы ноги, – не без иронии заметил Алексей Марченко. – Но куда?

Махно мог ответить. Ему донесли, что в Дибривском лесу хоронится какой-то отряд, вроде бы под командой матроса Бровы. Форменные разбойники. Не хотелось к ним подаваться. А не исключено, что придется. Нестор решил помалкивать, чтобы даже ближайшие помощники (мало ли что случится) не могли предать. Кроме того, еще в Бутырках уяснил, что тайна всегда укрепляет авторитет вожака. В дальнейшем он часто придерживался этого правила и никогда не пожалел.

– Дождемся вечера, – сказал неопределенно, – покормим, напоим лошадей и прорвемся. А ночь – мать родная, приголубит!

Донесение екатеринославского губернского старосты департаменту державной варты

…В с. Больше-Михайловке Александровского уезда австрийским карательным отрядом произведено разоружение и несколько человек предано смертной казни как заподозренных в вооруженном нападении на 5 участок варты. В дер. Темировке тем же отрядом расстреляно 7 человек и в селе Алексеевке один…

10 июля 1918 г.

Когда уже и с юга, и с севера замаячили конные группы врагов, освещенные заходящим солнцем, и центр Гуляй-Поля был занят, и, казалось, ловушка захлопнулась, Махно решил:

– Теперь, хлопцы, пора! Они все тут. Прорвем кольцо – и на воле. Для этого делаем фокус. Идем в атаку во-он на тех, что с востока. Их как будто поменьше. Слушай внимательно. Когда сблизимся на верный выстрел, разлетитесь: вы пятеро во главе с Каретником – вправо, а вы с Марченко – влево. Поняли?

– Нет, – насупился Семен. На фронте он такой странной тактики не встречал. Ну и фантазеры же эти штатские! И потом, что за манера: без совета предлагать решение в последний момент?

– Наши две тачанки идут под вашим кавалерийским прикрытием, – спокойно объяснил Нестор. – Как только разлетитесь – мы их покосим.

– Занятно, – сразу согласился Марченко. – Действительно фокус!

– А они что, простофили? – усомнился и Лютый.

– Какое там! Это же венгерские уланы. Видали, как они налетели утром? Я еще тогда подумал: эх, коварно скосить бы. Сейчас они тоже попрут с пиками наперевес. Верные мишени. Ты, Вакула, со своей тачанкой и кто на подводах – стерегите тыл. Вперед!

Эскадрон улан, завидев легкую добычу, что шла прямо на их пики, бросился навстречу, очертя голову, как и предполагал Махно. Когда же крестьянские конники мнимо дрогнули, рассыпались – атакующие неслись во весь опор. В мгновение ока они были покошены кинжальным огнем с развернутых тачанок. А тех, кто пытался уйти, с флангов перехватывали и секли Каретник и Марченко. Путь к отступлению был свободен.

– Во мы им дали! – крикнул в азарте Роздайбида, но Нестор не разобрал слов, их отнес влажный степной ветер. Не останавливаясь, тачанки и подводы устремились подальше от Гуляй-Поля.

Австрийцы еще некоторое время маячили на горизонте, видимо, определяя, куда удирают коварные славяне. Когда же холмистые поля обезлюдели и опустились сумерки, Махно сделал небольшой привал и повернул к Дибривскому лесу.

Верст пять они ехали без всяких приключений, пока впереди не появились темные силуэты домов, похоже, немецкой колонии. Десять их было или двадцать – не разобрать. Тут этих поселений много. Завелись при Екатерине II и жили тихо, богато, дружили с соседями.

Внезапно затрещал винтовочный залп. Стреляли из огородов. Отряд ехал мимо и не собирался ввязываться. Но послышались стоны.

– Рас-средоточиться! – зычно скомандовал Вакула и первым, с гранатой, кинулся к нападавшим. Немцы дали еще залп. Вечером их предупредили, что в округе злобствует банда, может нагрянуть, и достаточно встретить ее пожестче, чтобы отпугнуть. Взрыв гранаты, однако, потряс колонистов, и они отступили к домам. Там, в сараях и погребах, были заготовлены амбразуры, и хотя ночью это не имело значения, но вселяло надежду на успешную оборону.

– Ваку-улу уби-или! – заорал кто-то, и вовсю матерились раненые.

– У кого спички? – позвал Нестор. – Спички давай!

К нему подбежали трое. Из колонии постреливали, явно для острастки.

– Что ты чиркаешь? Не зажигать! – рассердился Махно. – Мы не можем теперь уйти. Пал наш товарищ, пролита невинная кровь. Троян, ты где?

– Я тут.

– Бери этого хлопца со спичками, и бегом в конец колонии. Там необмолоченные снопы должны быть, сено, солома во дворах. Жгите! Рябко, а ты на другой конец. Тоже пускайте красного петуха. Мы пошумим, чтобы отвлечь. Роздайбида, ану чесани из пулемета.

– Там же дети, бабы! – подскочил к Нестору Лютый. – Пожарим же!

– А моя мать… не баба? Кто нашу хату спалил? А у брата Савелия не дети? А Вакула не отец?

Петр не нашел, что ответить. Вскоре немецкое поселение запылало. Все мужчины, кто пытался спастись бегством, были постреляны. Отряд собрался уезжать, и тогда в отблесках огня Махно увидел Вакулу. Тот лежал на подводе голый по пояс. Грудь была перевязана.

– Жив курилка! – обрадовался Нестор, и вместе с тем что-то нехорошее шевельнулось в его огрубевшем сердце. Кто же орал, что Вакула мертв? Какой провокатор? Или со страху?

– Еще не родился тот, кто меня кончит, – прохрипел сотский. – Дерзкая жила имеется, неистребимая!

– Ну, ну, не забывай, что пуля – дура. Держись, – и они поехали в темноте дальше, в сторону Юзовки, к Дибривскому лесу. На дороге попалось что-то белое, вроде привидения. Пригляделись – женщина с ребенком на руках.

– Какие же вы… ай, ой, ой! – стенала она, и похоже было, что это беженка из погорелой колонии. Одна. Ночью. В чистом поле!

– Надо взять, – Петр Лютый соскочил с лошади. – Подбросим до села.

У Нестора тоже екнуло сердце. Дикая степь, волки стаями шастают. И оставить? А где его ребенок? Не по их ли милости прибран?

– Садитесь на подводу, – предложил Петр незнакомке, взяв ее за локоть.

– С вами? Нет! Нет! – воскликнула женщина, освобождая руку. – Душегубы! Омэр-зительные! Нет!

– Простите, – сказал Лютый, и отряд поскакал дальше.

В Новопокровской волости появилась рота австро-германских войск, к которым присоединились немцы-поселяне, собственники. Вооружены пулеметами и винтовками, приезжают в каждое село и деревню, где собирают поголовно всех граждан, строят их в ряды, по указанию местных немецких колонистов-землевладельцев расстреливают, бьют нагайками без пощады, привязывают к бричкам и волокут по земле.

Газета «Мысль»– орган екатеринославского комитета правых эсеров.

19 апреля 1918 г.


Неширокая покойная речка Волчья открылась им в угасающем лунном свете. Давно перевалило за полночь, и не слышно было даже пустобрехих собак. С высокого берега отряд различал мост, за ним угадывалось село Больше-Михайловка, или Дибривка. Сразу потянуло на сон.

– Кому чин, кому блин, а кому и дубовый клин. Пошли! – предложил Фома Рябко.

– Может, разведку все же пустить? – заметил Пантелей Каретник.

– Кто местный? – спросил Махно.

Из темноты выступил широкоплечий молодец с впалыми щеками, словно давно голодал или болячка замучила.

– Я вроде.

Нестор приметил его еще в Гуляй-Поле: хваткий без увертки и на кавалерийской лошади сидит по-особому.

– Служил?

– Точно так. Прапорщик Петр Петренко.

– Слушай, а есть тут брод?

– А как же. Злодийскый. Недалече. Мелкий, и брюхо коня не замочим.

– Бери пару хлопцев и мотоните в село, разузнайте обстановку. Одна нога тут, другая там. До кумы пока не суйтесь!

Мужики заулыбались, хотя всех клонило ко сну. Трое живо поскакали. В той стороне взлайнула собака. Отряд насторожился. Но снова стало тихо, и кое-кто свалился на подводах, чтобы вздремнуть. Махно не будил их, пошел к кустам и сторожко прислушался. От речки тянуло уже осенним холодком. Запахло тысячелистником, что хрустнул под ногой. «Если ОНИ тут, то куда? – думалось. – Ну, куда? Не горюй, найдем. Родная ж земля».

Наконец трое опять перебрели Волчью, и Петренко доложил:

– Чисто! Ни австрийцев, ни варты. Трое суток никого. Поехали с Богом.

Осторожный Махно не велел, однако, ступать на мост, греметь среди ночи. Отряд вошел в село по Злодейскому броду. Оно оказалось большим. Пробрались на самую околицу, к лесу, и здесь у чьей-то хаты, которая в случае нападения защищала бы хоть с одной стороны, люди повалились прямо на улице. Прежде чем заснуть, Нестор определил часовых…

– Ой, сказка, а не конь! Дывысь, сэрэбряна узда. Ой! И пулемет. А вин стриляе? – услышал он во сне какие-то приятные, вроде бы из далекого детства голоса и с трудом раскрыл глаза. Среди спящих бегали мальчишки с удочками. Часовые их не трогали.

– Кто такие? – спросил Махно, поднимаясь. Рассвет разгорался во всю ширь неба и обещал теплый, ясный день.

– Мы тутэшни, – бодро отвечал старший мальчуган, черненький и курносый. – Окунив ловым.

– Кто вас послал?

– Сами захотилы. Чеснэ слово А вы, дядьку, нэ з отряда матроса?

К разговору уже прислушивались многие.

– Какого матроса?

– Ой, нэ знаетэ? Та дяди Фэди Щуся. Вин тут нэдалэко жывэ, а счас ховаеться з нашым батьком и сусидамы в лису.

– Не может быть, – Нестор небрежно махнул рукой и отвернулся.

– Ну вы, дядьку, як Хома! – возмутился мальчик. – Та кого угодно спытайтэ. Вси знають!

– Спасибо вам, ребята. Идите за окунями. Щусь, Щусь, как будто знакомый, а кто – убей не вспомню. Ты не подскажешь? – обратился Махно к Петру Петренко.

– Мы вместе по девкам бегали. Потом его в морячки забрили, и след простыл. Лет двадцать пять ему, как и мне.

– А-а, он же у нас в гуляйпольской гвардии был! – напомнил Алексей Харченко. – Еще отступали вместе, толкся на конференции анархистов в Таганроге. Красавчик такой, с красным бантом. Даже гром-баба Маруся Никифорова – и та заглядывалась!

– Верно. Славный малый и, видишь, не сидит сложа руки. Петя! – позвал Махно Лютого. – Ану возьми кого хочешь, и хоть из-под земли найдите Щуся. Стой! Напишу ему.

Взяв бумажку, гонцы ушли. Пока определяли дозорных на разные концы села, поили, кормили лошадей, готовили завтрак из кабанчика, выменянного на спички в ближайшей хате, – Лютый возвратился без матроса.

– Никому не верит, – доложил. – Пуганый воробей. Роздайбиду оставил заложником в блиндаже и требует тебя лично.

Нестор опустил голову. Ловушка? Что на уме у того Щуся? Если Брова – разбойник, чем этот лучше? Они же вместе, говорят, промышляли. Заносчивая, коварная матросня.

– Поехали! – настаивал Семен Каретник. – Вдруг что, я их сам размечу бомбами.

– Айда, – поддержал его Алексей Чубенко.

– Ну, добро. Вперед, и только!

Дорогу указывал Лютый. Поплутав по лесу, степняки наконец выбрались на поляну. Там вместо партизан… в аккуратном каре стояли австрийцы! Махно оторопел. Попались! И как глупо! Он мгновенно повернул коня, чтобы дать деру, и услышал:

– Товарищ Махно! Это я, Щусь! Вот ваш заложник!

Но тропе бежал улыбающийся Роздайбида, и у Нестора отлегло от сердца. Он спешился и пошел навстречу Щусю. Тот был в клеше и форменке, с пулеметной лентой через плечо, на боку сабля, наган, гранаты – вылитый броненосец! Никакого сомнения – давно знакомый красавец. Они обнялись и поцеловались.

– Здравствуйте, бойцы! – приветствовал Нестор отряд и лишь сейчас рассмотрел немецкую форму, и австрийскую, гайдамацкую, и крестьянские свитки, суконные серяки. Ответ был дружный, даже восторженный. Чувствовалось, что помощь ждали, были ей рады.

– Что ты, товарищ Щусь, делал до сих пор и что намерен предпринять? – спросил Махно нарочито громко, чтобы все слышали.

– Нападали на возвратившихся помещиков, уничтожали их, охранителей и солдат.

– Теперь послушай меня. Тут ты погибнешь, рано или поздно. Брось лес, выйди на простор, зови селян, особенно молодежь, в революционную бурю. Ринемся в открытый бой с палачами. Согласен?

Федор молчал, поглядывая на повстанцев. Тщеславный малый, он привык верховодить. А Махно не зря появился, первенство не уступит. «Эх, неохота идти в подчинение. Но силы-то будут о-го-го. Я и в большом отряде не потеряюсь. Или не стоит, а? Спрошу братишек», – решил Щусь.

– Слышите, что он предлагает?

– Слышим! – радостно донеслось в ответ.

Это развеяло сомнения. Федор схватил Нестора в объятия, поднял его и крикнул:

– Да, да! Пойдем с тобой!

Отряды объединились, и Махно нетерпеливо прикидывал, что теперь-то можно будет отправиться и в дальний рейд: по селам и хуторам Юзовки, Мариуполя…

– Обедать пора, – напомнил Гаврюха Троян.

– У тебя ж пузо!

– В молодости сорок вареников глотал, а счас еле-еле пятьдесят.

Тем временем на окраине села людей собралось изрядно. В отряд просились родственники тех, кого расстреляли австрийцы, бывшие фронтовики, что раньше колебались. Рядом толклись их жены, невесты, зеваки, дети. Махно радовался. Вот он, народ, и что пожелает, то и будем делать, а не по указке умников из Киева или Москвы. На улице уже не хватало места, и все не спеша пошли в центр.

– Голод не свой брат, – настойчивее напомнил Троян.

– Где у вас кулаки живут? – спросил Нестор селян.

– А нэдалэко. На тий вулыци.

– Тю, та ось жэ хата Лукьянэнка!

– Позовите. Пусть даст на суп теленка или овцу. На той улице тоже возьмите. Станут возражать – доложите. Лютый, чув? Организуй обед!

Пока они шли на церковную площадь, Федор Щусь легонько прикоснулся к плечу Нестора:

– Думаешь, почему земляки такие сознательные?

Что-что, но подобный вопрос Махно не ожидал от простодушного на вид красавца-матроса.

– Глянь сюда, – он достал из кармана измятую бумажку и начал читать: – «Крестьяне села Больше-Михайловки обязаны выдать для содержания экспедиционного батальона 160 арб сена и соломы, 15 возов картошки, 70 хлебов, 65 пудов сала, 35 курей, 5 кабанов, 6 фунтов чая, пуд табака, 3 пуда кислой капусты…»

– Постой, Федя. Сразу, что ли?

– Конечно. Это приказ. Недавно издан. Еще не все! Слушай дальше: «100 пудов пшена, 550 пшеницы и 800 ячменя». Земляки умоляли, дескать, раньше уже все забрали. Ах так! Приперли солдат, арестовали десять заложников, пулеметы установили и ну шастать по чердакам, погребам, клуням. Последнюю торбу отбирали. Кто раскроет рот – шомполами. Моих дружков – на акацию. А-а! – жарко выдохнул Щусь. – Потому и мы жалостью не балуемся.

Нестор взглянул на него попристальнее и приметил что-то звероватое в веселом оскале.

Да-а, – согласился он, подумывая, что скажет на митинге, который уже стихийно возник на церковной площади. Здесь по воскресеньям и торговали. Взобравшись на базарную стойку, Махно поднял руку. Люди притихли. Он начал говорить хрипловатым тенорком о поборах и жестокостях оккупантов, варты, о том, что нельзя дальше терпеть.

Кто стоял подальше, не слышали, подходили, напирали. Голос Нестора крепчал. Он упомянул о новой опасности: казаках с Дона, царских генералах, офицерах, что сбиваются в стаи, возможно, скоро тоже нагрянут и… увидел такое знакомое лицо, светлое, потерянное. Тина! Как она тут оказалась? Он еще что-то говорил, более страстно. Люди хлопали в ладоши, вскрикивали: «Слава! Нет пощады врагам! Нет!»

По окончании митинга Махно обступили со всех сторон, и он потерял Тину из виду. «Ладно, – подумал, – никуда она не денется. А убежит снова – тоже невелика потеря. Сейчас не до нежностей».

– Ты зря это – о беспощадности, о полчищах врагов, – внушал ему между тем Чубенко. – Политика – тонкая штука. Испугаются и завтра разбегутся.

– Так шумели же, одобряли.

– Не все, ух, далеко не все.

– Народец себе на уме, – подтвердил и Семен Каретник.

– Ничего вы не смыслите в политике. Я всегда буду говорить только правду, – возразил Нестор. – Ложь порождает новую ложь!

Отбирая бойцов в отряд, отвечая на разные вопросы, он нет-нет и вспоминал о девушке, так неожиданно исчезнувшей и вновь появившейся. У Махно даже мелькнула коварная догадка: «А не подсадная ли утка? Чья? Может, своего рода Фанни Каплан? Возьмет и запросто всадит ядовитую пулю! А? С кем черт не шутит? Вздор! Какая утка? Лавочник испугался и отправил дочь подальше от греха».

Прошла ночь, которую штаб провел в бывшем волостном правлении, а теперь совете. Нестор не искал Тину. Она тоже не появлялась. На следующий день опять митинговали, раздавали оружие, лечили раненых, рассылали сообщения о взятии Больше-Михайловки и призывы к восстанию. Австрийцы не показывались, скорее всего копили силы.

Поздним вечером, выпив самогона и закусив, Махно сидел в просторной пустой комнате за шершавым дубовым столом. Члены штаба разошлись по селу. С улицы доносились веселые голоса хлопцев, девичий смех, наяривала гармонь, и Нестор почувствовал себя удручающе одиноким. Ни хаты, ни жены (где та Настенька?), ни детей, как у всех, ни хозяйства – да ни хрена нет! Даже идейно близких. Вольдемар Антони, ретивый поклонник Заратустры, разгуливает по заграницам. В могиле неукротимый Саша Семенюта. В далекой Москве заседают, читают лекции о Льве Толстом теоретики-анархисты. Чтоб им тошно стало! Он попытался представить их, как видел.

Вот высоколобый Лева Черный ходит с книжечкой, записывает туда всякую обывательскую рухлядь. Большевички определили его комендантом двора. Не в Кремле, конечно, на самой заурядной улице. «Они такие нахалы, так навязчивы, – жаловался Черный, – что я не мог отказать». Интеллигентская тряпка, и, поди ж ты, автор «Ассоциационного Анархизма».

Вот Алексей Боровой. Ах, как говорит. Не то слово – поет! Какой у него кабинет-библиотека! А оставить у себя приезжего, предложить умыться с дальней дороги, просто присесть, попить чайку – извините, не удосужился. Может, побрезговал? Иуда Рощин – звезда среди молодых анархистов – опоздал на целый час, забыл, что дал слово выступить. Братцы, да разве с вами в бой ходить? На базар сбегать – и то нужно крепко подумать.

Ну и Аршинов – светлая голова, друг каторжный, секретарь союза идейной пропаганды анархизма. Но как же он сегодня далек, как все они оторваны от поля и станка! Сюда летите, буквоеды! Тут вовсю кипит жизнь и решается ваше и наше будущее. Э-эх, нет отзвука, нет.

Долго сидеть в одиночестве Нестор не мог, вышел на улицу.

– Проверю заставы, – сказал дежурившему у дверей Лютому и направился… на почту. Еще днем приметил, где она находится. В каменном доме уютно светилось окошко, и никого поблизости не было. Он постучал. Знакомый голосок с детскими интонациями спросил:

– Кто там?

– Это я, Тина. Я.

За дверью было тихо. «Испугалась, а может, и не она? – засомневался Нестор. – У них у всех в этом возрасте такие голосочки. Кроме Маруси Никифоровой. Та и родилась в галифе». Наконец стукнул крючок, и дверь растворилась. В сенцах стояла Тина. В белом платье! Ждала!

Ни слова не говоря, Махно вошел, властно обнял ее и крепко поцеловал. Девушка не сопротивлялась. Он закрыл дверь, увидел деревянный диванчик и задул лампу…

– Теперь ты – моя жена! – сказал, уходя. Тина измученно улыбалась.

Проверив посты, Нестор возвратился в бывшее волостное правление, лег прямо на шершавый дубовый стол, еще подумал: «Подарила-таки судьба мгновение» – и забылся.

Приснилось ему, что бредет по полю. Пшеница колосится. По ней и голубым василькам бегают муравьи. Жарко. Жаворонок заливается в небе. Вдруг сама по себе сорвалась с пояса сабля и брякнула в пыль. Он наклонился, чтобы поднять, а кто-то невидимый положил холодную руку ему на голову и говорит, говорит тихим голосом о чем-то светлом, высоком, наиважнейшем. Нестор чувствует это с благодарностью, и легко так стало, покойно, душа радуется, а слов, срамец, не может разобрать. Силится, прислушивается – нет, никак не уловить смысл. Ну, хоть пропади! Тоска охватила сердце, прямо глухая печаль камнем навалилась…

Громкий стук разбудил его.

– Австрияки! – крикнул Петр Лютый. Махно схватил оружие, выскочил на улицу. Темень. Стреляют. Откуда – не поймешь. Мечутся какие-то люди. Он поймал одного за руку.

– Откуда бьют?

– Из-за Волчьей. В ваш огород.

– У меня нет его!

– В этот же, правленческий. Кони там, раненые. Ужас!

Со всех концов села сбегаются повстанцы. Марченко и Щусь пытаются их построить. Ничего не получается. Многие впервые видят друг друга. Растерянно спрашивают:

– Та шо ж робыть? Шо?

Махно ворвался в толпу с наганом.

– Слушай сюда! – и выстрелил вверх. Это подействовало, но лишь на миг, и его следовало немедленно использовать. – Где члены штаба? А, вы здесь. Семен, лети на северную заставу. Помоги, разузнай, в чем дело. Марченко, бери бойцов, вот этих, и в огород. Выхватывайте из-под огня тачанки. Щусь, подавите чертов пулемет!

Сейчас главное было показать, что есть управление. Глупое или четкое – не имело значения. Иначе паника и гибель. Тачанки вытащили во двор. Возвратился Каретник.

– Первую атаку отбили, – доложил впопыхах. – Не проспали хлопцы, а то б всем крышка.

– Много их лезет?

– Бес знает.

– Что предлагаешь?

Семен понимал, что в этой неопределенной обстановке их отряду, где немало новичков, лучше отступить.

– Пока темно – в лес, – ответил он.

– В лес! – приказал Махно.

– В лес! В лис! – передавали друг другу повстанцы, направляясь к южной окраине села. Только теперь Нестор вспомнил о Тине и подъехал к почте.

– Это я, – позвал. Она тут же вышла. В белом платье, как игрушка.

– Сколько их у тебя? – спросил Махно, не слезая с лошади. – Быстро переоденься, возьми теплые вещи. Есть?

– Найду.

– Бросай всё, и поехали!

– Зачем?

– Австрийцы напали. Едем в лес. А там видно будет.

Девушка лишь начала привыкать, что все ее капризы выполняют, мечтала о любви, нежности, и вдруг такой тон. Она вздрогнула, повела плечиками. Нестор это заметил.

– Живо! – приказал. – Если хочешь быть со мной. Нет времени!

Тина повиновалась. Он усадил ее на первую попавшуюся подводу, предупредил бойцов:

– Кто тронет – голова с плеч. Это моя жена, – и ускакал вперед. Улицы были запружены крестьянами. В темноте они тоже шли к лесу, вскрикивали женщины, плакали дети. Махно слышал:

– Не покидайте нас! Эх вы – защитнички! Что удираете? – и ему было не по себе. В этих возгласах оживала древняя мольба славянок перед нашествием орды. Потому тут долго никто и не селился, кроме хитромудрых хозяев-зимовников. Веками кочевали скифы и сарматы, гунны, печенеги, половцы, и бежали женщины с детьми, умоляли защитить…

На скаку Махно увидел, как на опушке или рядом что-то загорелось. Слышна была частая пальба.

– Что там? – спросил он возвращавшихся.

– Засада! Не пройдешь!

– Дальше есть еще одни ворота в лес.

Он тоже повернул туда, дождался бойцов из отряда Щуся, разделил их.

– Будете бить вдоль ворот, чтобы упредить вражеский огонь, – приказал. – А вы – по тому берегу Волчьей.

Повстанцы дружно стреляли. Путь был свободен.

– Федор, пропускай в первую очередь обоз! – крикнул Махно Щусю, и словно в ответ раздался встречный залп. За этими воротами в лесу тоже была засада. Нестор оглянулся. Вот это да! Никого вокруг. Все, как зайцы, удрали, бросили одного, и пули свищут. Не долго думая, он тоже кинулся назад, к ближайшей хате. Положение казалось хуже некуда: окружены со всех сторон, люди в панике, и скоро рассвет!

От волнения Махно побежал по двору в кусты, снял штаны и чуть не свалился в глубокий овраг, что явно тянулся к лесу. Оправившись, Нестор закричал:

– Как мокрые куры… вашу мать! Самые смелые – ко мне! Роздайбида, выкатывай тачанку и через полчаса лупи вокруг ворот, пока там не стихнет. Понял? А вы – за мной!

Он прыгнул в овраг, поскользнулся и в клубах пыли еле удержался на ногах. За ним, ругаясь, посыпались остальные. Перебежками они достигли леса, углубились в него и, стреляя на ходу, кинулись к воротам. Из села доносился яростный стук «максима», и на головы наступающих падали ветки, срезанные пулями.

– Стой! Не палите! – Нестор прислушался. Умолк и «максим». В лесу была странная тишина, и на фоне бледного рассвета темнели ворота. Стояли привязанные лошади, ящики с патронами. Похоже, неприятель бежал.

– Мотай к нашим, – сказал Махно первому попавшемуся бойцу. – Передай: путь свободен!

Их собралось человек сто. После всех передряг женщины, дети, многие из новеньких, испугавшись, остались в селе. Члены штаба совещались на поляне.

–  Скем воюем? – спрашивал Махно. – Захваченные лошади – помещичьи, может, варты. Австрийцев пока мы не видели.

– Надо выяснить. Послать разведку. Я готов, – согласился Пантелей Каретник. – Потом и в атаку.

Его поддержали Рябко, Вакула и Чубенко.

– Какая разведка, братва? День же. Схватят на первой улице. Унас одно спасение – неприступный блиндаж! – возразил Щусь. Он, скрепя сердце, согласился на объединение отрядов, чтобы их боялись. Но затевать резню в родном селе – это не входило в его планы. Не нравилось ему и то, что прибывшие все решали в своем кругу.

– Мы не суслики, – ехидно заметил Лютый.

– Чушь собачья! Куда денете раненых, суслики? – взорвался Федор. – А село, такое красивое, вам не жалко? Мне оно, если хотите знать, дороже всех революций!

– Ты говори, да не заговаривайся, – предупредил Семен Каретник.

Федор поджал губы, но опять не выдержал:

– Немчура считает нас дикарями. Не раз слышал: «Грязные славянские свиньи». Наши очаги для них… – он плюнул. – Подпалят Дибривку и глазом не моргнут. А тут мой дед родился и прадед. Поверьте, я не трус. Мы ибез. вас побеждали, и теперь возьмем свое. Но малой кровью, тихой сапой.

– Тогда пусть решат хлопцы! – нервно сказал Махно, направляясь к ним. – Слушайте, что делать? Прятаться в блиндаже или разведать противника и наступать. Как вы считаете?

Люди подходили поближе. Он повторил вопрос. Но Федор Щусь вдруг крикнул:

– Братва! За мной в блиндаж!

Бойцы из его отряда не посмели ослушаться, молча отделились и на подводах с ранеными скрылись за вековыми дубами, осокорями.

Лицо Нестора стало землисто-желтым. Свои бьют наотмашь! По какому праву? Он ценит толковое мнение. Хоть и не без упрямства, но меняет решение. Да в конце концов, для какого дьявола они здесь мыкаются? Ради свободы тружеников? А спесивый матрос на глазах повстанцев втаптывает в грязь саму анархическую идею вольной жизни. Герой, мать твою!

– Что… будем… делать? – еле сдерживаясь, спросил Махно. Гуляйпольцы сурово смотрели на него. Это внезапное разделение, почти предательство, больно хлестануло всех.

– Каков гусь! Пошел он на…! – не выдержал Петр Лютый.

– Спокойно, земляк, – охладил его пыл Алексей Марченко. – Предлагаю проверить первые ворота в лес. Если супостат еще там – побьем или словим «языка».

Так и поступили, но неприятель и оттуда ушел. Зато повстречался весь в саже, измученный крестьянин, чью хату ночью подожгли каратели, чтобы видеть бежавших в лес повстанцев.

– Много было бандитов? – спросил Махно.

– Около полуроты австрийцев и с десяток помещичьих и кулацких сынков.

– Толково. Ты же местный. Сходи, земляк, в разведку.

– Мне теперь что в разведку, что в контрразведку. Что нужно?

– Погляди, какие силы в Дибривке и где стоят. Ладно? Только сначала умойся, а то даже собаки будут шарахаться.

Мужики сдержанно заулыбались: хоть и клоун клоуном, а хата-то сгорела. Крестьянин ушел.

– Роздайбида, ты был в блиндаже и разряжен под стать Федору, – грубовато пошутил Нестор. – Сбегай еще к нему. Пусть возвращается. Попроси от моего имени.

Федор вскоре явился к воротам вместе с отрядом. Пришел и хозяин сгоревшей хаты, которому Махно особо доверял.

– Они расположились на церковной площади, – донес добровольный разведчик. – А штаб в бывшем волостном правлении. Ходят слухи, что еще прибудет австрийское подкрепление.

Это же подтвердили и крестьяне, снова набежавшие сюда.

– Ага, хотят окружить нас и уничтожить, – сказал Нестор.

– Ясное дело, – согласился Семен Каретник.

– Нужны мы им больно. Засядем в блиндаже – никто не сунется, – стоял на своем Щусь.

– Хорошо, а что дальше? – вставил слово и Алексей Марченко. – Волю, Федя, из зубов вырывают. Это вся история доказала!

Махно молча кивал, глядя на Тину, что сидела на подводе рядом с ранеными и вымученно улыбалась ему. Леймонский не узнал бы ее. В темном платочке и вязаной фуфайке, она казалась беженкой и была ею. Тина и сама не понимала, как, привыкшая к деликатному обращению, уюту, светлым нарядам, попала в этот жалкий, дикий обоз, что за сила занесла ее сюда. И почему она смирилась, улыбается, когда так хочется плакать?

На опушке леса шумели под ветром тополя, потемневшие от первых холодов, и пахло растоптанными груздями.

– Оккупанты не вечны – уйдут, – упорствовал Щусь. – Они нас уже боятся. А богатые тем более. Зачем кровь ручьями проливать? Повторяю, и село спасем от пожара. Как считаешь, Петренко?

Бывший одноклассник потупился: неохота перечить Нестору и родные хаты жалко. А что их сожгут, он не сомневался. Уже бывало. Крестьяне прислушивались к разговору и тоже заволновались. Махно понял: наступил решающий момент. Грудь в крестах или голова в кустах.

– Предлагаю сейчас же напасть на врага и разбить его! – заявил он.

По крупному миловидному липу Федора пробежала гримаса боли.

– Это безумие! – воскликнул он и даже хохотнул, настолько нелепым казался ему призыв Нестора. Мало того, что не хотят идти в лес – нападать вздумали!

Вперед вышел Петр Лютый и, подняв голову, продекламировал:

3ібралися гуляйпольші!

По-над лісом тихо.

Ой, жде когось біля церкви

Великеє лихо.


Щусь взял его за плечо и чуть ли не оттолкнул.

– Брось, хлопец! Еще стишков тут не хватало.

Махно вскочил на тачанку. Вокруг толпились повстанцы.

– Согласен с Федором. Это безумие! Никому, и прежде всего врагу, не придет такое в голову. Среди бела дня горсточка смельчаков навалится на батальон. Это же пол нашей победы!

Голос у Нестора глуховат, жесты рукой скупые, сам он невзрачен. Но такая энергия и страсть в его словах, что люди заволновались, и Федор Щусь сдался.

– Пошли с ними, братва! – сказал без колебаний. Морская душа его почитала пылкость вернейшим признаком правоты.

– Так просто крепости не берутся, – Махно понизил голос и сошел с тачанки. – Когда мы ударим по церковной площади, ты должен быть уже с другой стороны. Понял? Побегут они или нет – лупи вместе с нами. Видел, как мы на рассвете взяли ворота? Сколько тебе дать бойцов?

– Пол-отряда.

– Бери и вперед! – все это Нестор заранее продумал.

Пока они говорили, пожимали руки, Каретник, Марченко, Лютый, Чубенко отбирали желающих идти в атаку. Взяли с собой два ручных пулемета «Люйс» и цепью двинулись к центру Больше-Михайловки. Но не по улице, где их было бы издалека видно, а крадучись огородами.

Рядом находился базар, и торговые стойки были надежным укрытием. Перебравшись туда, они рассмотрели церковную площадь. Метрах в сорока от них сидели, лежали австрийцы, строем ходили вартовые. Охраны не было и в помине.

– Даже пулеметы в чехлах, – шепнул Фома Рябко Трояну.

– Огонь! – выдохнул Махно, и началось избиение. Видя, что солдаты заметались, повстанцы бросились на площадь и стреляли в упор. А с тыла, куда побежали атакуемые, их огнем же встретил Щусь, и они улепетывали, пытаясь вплавь одолеть речку Волчью. Но были покошены с крутого берега. Других настигали крестьяне и били вилами, лопатами. Третьих потом встречали даже у Гуляй-Поля без мундиров и шапок.

В этой панике и озлобленности сожгли девять хат: то ли убегавшие вартовые, то ли под шумок подлые соседи.

Пленных офицеров и гетманцев расстреляли вместе с той женщиной, что бежала их предупредить. Рядовых же австрийцев накормили, перевязали и, пригрозив, чтобы больше не попадались, отпустили.

Победа была полная. После нее, как водится, митинг, и тут впервые Нестор услышал в толпе приятно поразившее его выражение:

– Хай скажэ батько! – шумели селяне. – Батько Махно – давай!

Еще не сознавая этого, он становился героем, пока только героем, народным героем.

По старому, такому одинокому, чудом выжившему в голой степи Дибривскому лесу били пушки. Снаряды рвались где-то в глубине или с недолетом. Трещали, дрожали вековые дубы, ясени, дикие груши, осокори. Похоже было, что австрийцы принялись за повстанцев теперь уже по-настоящему.

Разведка донесла Нестору: на село наступает батальон пехоты при эскадроне кавалерии. Такие же силы идут к лесу. Кроме того, им на помощь подтягиваются отряды варты и добровольцев из богатых. Махно, однако, приказал занять оборону на опушке и был уверен, что устоит. Может, и врут разведчики? У страха глаза велики. Хотя Семен Каретник еще вчера предостерегал:

– Пора уходить, товарищи. Они не дремлют. Подтянут силы, окружат и влупят по самую ж…!

– Не пори горячку, – отвечал ему Петр Петренко. Прапорщик царской армии, получивший это звание за отчаянную смелость, он тоже был членом штаба. В селе жила его семья, и двое спокойных суток после победы вселяли добрую, хотя и слабую надежду, что все обойдется. Им дадут еще погулять на воле.

– Может, самим вжарить? – предложил Федор Щусь. Недавняя безумная атака вдохновила его. – А чего ждать? Они же недалеко. Пощекочем!

Он все надеялся отвести удар от родных Дибривок.

– Ишь ты, не успел выползти из блиндажа – уже кусается, – улыбнулся Лютый.

– А куда… уходить? – спросил Махно. Он мог бы прибавить: «Опять скитаться?», но промолчал. Проведя две чудные ночи с Тиной, не прочь был прихватить и третью. Вместе с тем понимал, что весть о позорном разгроме разнеслась далеко вокруг и не такие австрийцы воины, чтобы простить избиение. Они обязательно нагрянут, вот-вот. А тут понаехало столько крестьян из соседних сел и хуторов, просят оружие, добиваются приема в отряд. Бросить их на произвол судьбы, без боя казалось подлейшим делом.

– Ку-да? – переспросил Нестор резко. – Мы со всех сторон облеплены обездоленными. Кто и что их ждет? Это же целая орава!

Члены штаба притихли в смятении. Верили, что скоро вспыхнет восстание. Села ведь стонут! А иначе как же ИМ жить – отпетым негодяям и висельникам в глазах власти? Хоть пропади. Но на пламенные призывы, сообщения о взятии Гуляй-Поля, Дибривок никто не откликнулся. Молчали Бердянск, Мариуполь, Юзовка, Александровск. Так где же их ждут?

Ничего лучше не придумав, они остались в Больше-Михайловке, потом поспешно отступили, укрепились в лесу, где тылы прикрывала речка Волчья и ее приток – Каменка. Садилось солнце, и в косых лучах видно было, как бегут из села опоздавшие. Их ловят, избивают.

– Сволочи! Что творите? – кричат из своих засад повстанцы, но ничем не могут помочь. Лежа у комля вербы и целясь, Федор Щусь терзался думой: «Эх, зачем это затеяли? Ну зачем? Задирала Нестор виноват. Нестор!»

Опускались сумерки. Уже нельзя было различить ни крестьян, что бежали, ни австрийцев, и Махно занервничал: «Если навалятся в темноте – крышка!» Но спустя некоторое время вдруг странно посветлело. Зарево со стороны села расширялось, росло ввысь, и теперь все догадались с ужасом, что это… хаты жгут! Мстя за избиение, оккупанты уничтожают Дибривки. Они превращались в огромное огнище. Бойцы из отряда Щуся, он сам, Петр Петренко плакали, стреляя. Махно ходил среди них и до крови кусал губы. Вот оно как! Вот. Новая орда зверствует!

– Я ж тебе говорил… Говорил, что так будет! – подскочил к нему Федор, угрожающе размахивая растопыренной ладонью. В отблесках пожара крупное лицо его было мертвенно-бледным. На щеках темнели оспины.

– Поостынь! – взял Федора за плечо Роздайбида. Он постоянно находился рядом с Махно, вроде телохранителя. Невдалеке грохнуло. Разъяренный Щусь оглянулся… и закачался. Роздайбида подхватил его.

– На подводу, к раненым, – велел Нестор.

Между тем залпы австрийской батареи становились все прицельнее. Вздрагивала земля под ногами, выли осколки. Упал Лютый. Зацепило и Махно. Зажимая рану на руке, откуда сочилась кровь, он приказал Каретнику:

– Бери пяток мужиков с пулеметом и командуй отступление. Будете прикрывать отряд. Петренко, указывай путь!

Нестор забрался на тачанку, где уже примостилась Тина. Прибежал растерянный кучер.

– Роздайбиду в клочья! – прохрипел.

У Махно сжалось сердце. Как и Петр Лютый, это был вернейший друг. «Эх Роздай, Роздай, имени даже не знаю», – подумалось с тоской.

В лесу было довольно светло от пожара, и приставшие к отряду крестьяне увидели, что их покидают на произвол судьбы. Они в растерянности бросились к тачанке, облепили ее со всех сторон.

– Батько Махно, спаси нас!

– Заберите с собой! – причитали женщины.

Тина перевязывала Нестора. Что он мог ответить? Кривясь от боли, бессилия и еще чего-то неопределенногнетущего, говорил:

– Не падайте духом. Клянусь, мы вернемся! Поможем. Поможем.

Отряд перебрел речушку Каменку и по ее левому берегу направился в село Гавриловку. Противник не преследовал, гремел за лесом, где зарево становилось все более зловещим. Конная разведка донесла, что впереди австрийцев нет, но люди стоят на околице и в замешательстве смотрят на пожар, которого от роду не видели. Все-таки расстояние не шуточное – двенадцать верст, а греет небо. Не иначе, как конец света, полагают старики…

Ночью им попалось имение. Конная разведка, которой командовал Пантелей Каретник, оцепила его, расспросила батраков. Барин был дома. В отличие от других владельцев поместий, он после революции никуда не убегал. Землю, инвентарь раздал крестьянам и работал в поле вместе с ними. А вот при гетманщине искус не поборол: возвратил имущество.

– Наш пан непоганый, – тем не менее говорили мужики.

Когда об этом доложили Нестору, он мельком подумал, что барин-то редкий, может, даже совестливый и обижать его как-то не совсем с руки. Лучше бы не трогать. Какой пример был бы! Пусть и другие знают, что они не разбойники с большой дороги.

Тут послышались выстрелы, возгласы:

– Стой, падло! Стой!

Это секреты ловили бегущих из имения. Кто они – неизвестно. Может, и притаившиеся враги (потом оказалось – напуганная прислуга). Кроме того, люди обессилели, край нужен отдых, еда, и ни о каком милосердии нечего и заикаться. В который раз Махно почувствовал с раздражением, что обстоятельства сильнее его замыслов и желаний.

Барин встретил их на крыльце, с ружьем, но, приняв за своих, пригласил в освещенную залу. Сам же куда-то отлучился. Нестор снял шинель, погоны. Помещик увидел его и обомлел.

– Зовите всех сюда. Хочу предупредить кое о чем, – строго велел Махно, и высокий, в годах, лысоватый барин догадался с ужасом, что это же, вероятно, и есть те бандиты, о которых ходили столь зловещие слухи, а он лично пригласил их в дом!

– Вам нужны деньги? – он побелел, расставил трясущиеся руки. – Я дам. Дам! Умоляю – не убивайте! – и упал на колени. – Я не шел… против народа, – лепетал помещик. – Поверьте, если бы не сама власть… отобрала, я бы… никогда.

Вместе с Федором Щусем, что уже оправился от контузии, Нестор взял под руки хозяина, поднял его с колен. Тот плакал по-детски. Ну что ты с ним будешь делать? Погладить по лысине?

– Перестаньте, – сказал Махно. – Прошу вас. Зовите же своих людей.

Но барин раскис окончательно, и его усадили в кресло.

– Батько, брось возиться с ним! – грубо вмешался Петр Лютый. – Будь он в силе, дал бы тебе сапогом в лицо или прикладом по голове.

Нестор укоризненно взглянул на помощника, и тот умолк. Тут явилась барыня, тоже в годах, со следами былой симпатии на узком, нервном лице.

– Здравствуйте, незваные гости!

– Позовите слуг, – не обращая внимания на ее тон, весьма вызывающий, велел Махно. Она распорядилась, и дворовые мигом пришли.

– Не бойтесь и не волнуйтесь, – сказал он. – Только прошу: никуда из имения не отлучаться. Иначе всё сожжем, а убегающих уничтожим. Теперь освободите залу!

Он не мог и не хотел объяснять им, что отряд скрывается от врага.

– А мне скоро готовить завтрак барыне, – сообщила, посмеиваясь, молодка и озорно взглянула на Щуся. Она считала его главным. – Так что же, я не могу никуда пойти? Ни за молоком, ни за сметаной?

– Идите… отсюда! – прикрикнул на нее Нестор.

Когда прислуга с барином удалились, хозяйка и не подумала уходить, присела в кресло и спросила без тени смущения:

– А кто вы, собственно, такие, господа? – и ясно стало, что именно она здесь командует.

– Я Батько Махно.

– У вас, быть может, есть имя, отчество?

– Нестор Иванович.

– Очень приятно. А меня зовут Алевтина Валентиновна. Слушаю вас.

Махно валился с ног от усталости, болела рука, и Тина там ждет во дворе. Но помещица держалась столь корректно и уверенно, и еще что-то было в ней такое, что невозможно не отвечать.

– Мы враги богачей, гетмана Скоропадского и посадивших его на трон немецко-австрийских офицеров. А боремся за волю всех униженных и оскорбленных властью, которая строит тюрьмы, держит полицию и творит, что хочет, мадам. Много преступного вы делаете для тех, чьим потом и кровью пользуетесь, бездельничая.

– Позвольте, – перебила его хозяйка и продолжала наставительно: – Так было от веку. Кто-то работает в поле, кто-то руководит и следит за порядком. Хотя вы, вероятно, считаете это бездельем. А кто-то еще занимается наукой, искусством. Желаете это поломать?

Ей казалось нелепым, что эти простолюдины, отравленные гордыней и вседозволенностью, мечтают сами управлять, более того – хотят переделать Божий мир!

– Да, у нас будет свой, революционный порядок.

– Кстати, слышали, что гетман бежал в Германию?

– Нет, – удивился Махно.

– Значит, воюете с тенью. Куда же вы денете несогласных?

– Уберем в соответствии с волей народа, мадам.

– Ой-йо-йой! – испугалась Алевтина Валентиновна и даже ручками притворно замахала. Нестор разглядел на ее тонком носу синюю жалкую прожилочку.

– Вы не шутите? – спросила барыня.

– Отнюдь.

– Кровь станете возами возить. Вы что, Люцифер?

Махно улыбнулся.

– Ни в какого черта не верю.

– Простите, Нестор Иванович, это ваше личное дело. Но коль скоро намерены обездолить несогласных, распорядиться их будущим, то невольно на место Всевышнего претендуете. Он создал этот мир, и никому не подвластно менять его. Да, да! – она вскочила с кресла. – Сверхчеловеки! Заратустры!

«Треклятущая баба», – рассердился Нестор. В божественный промысел он не вникал, и что дано человеку, а что нет – его не волновало. Но эта высь, до которой поднялся их спор, была ему недоступна, раздражала, выводила из себя. Бежавший Вольдемар Антони тоже козырял Заратустрой. Что он им дался?

Алевтина Валентиновна, уходя, перекрестилась и еще спросила:

– Так вы, господа, своей честью заверяете, что наша жизнь останется неприкосновенной?

Чудная женская логика! Только что ей толковали о «воле народа» – нет, она опять о какой-то чести.

– Пока не возьмете в руки оружие, – предупредил Петр Лютый. – Немедленно сдайте его!

Махно вышел на улицу. Близился рассвет. Бойцы вповалку, мертвецки спали во дворе, другие свежевали к завтраку барского бычка.

– А Дибривки все горят, Батько, – сказал Петр Петренко с нескрываемой горечью. Нестор угрюмо кивнул и, не ответив, нашел Тину, и они отправились спать…

Разбудил его Пантелей Каретник.

– Мои разведчики немцев поймали. Из колонии Мариенталь. Допросишь?

Махно со сна не мог понять, зачем его потревожили. Болела рука, грудь, всё тело. Как-то нехорошо было, муторно.

– Все-таки немцы, – растолковывал Пантелей. – Мы же австрийцев отпускали.

– И этих гоните в шею!

– Да у них браунинг был. Возьми, послухай их, – не отставал Каретник.

Нестор нехотя согласился и вышел к ним в форме офицера.

– Почему разъезжаете с оружием, бандиты?

– Мы, наоборот, хотели побить их, этого Махно и Щуся!

– Удалось?

– Нет. Зато бунтарское село сожгли.

Нестор сорвал погоны со своих плеч.

– Вот кого вы ловили!

Это мгновенное превращение, означавшее верную смерть, потрясло немцев. Что же имеет ценность на дикой славянской земле? Кто тут прав, кто виноват? Не жизнь, а кошмарный бал сатаны! Не долго думая, колонисты упали на колени.

– Товарищ… Махно, мы… пойдем с вами. Будем служить! – взмолился один из них, продолжая вынужденный маскарад.

Нестор чуть не взвыл от безнадежности. «Ничтожества! Если бравые немцы, знающие себе цену, так легко падают, предают. Если барин… Где я живу? Какая воля?» Дальше не хотелось и думать. Он схватился за голову и выскочил во двор.

С рассветом над Больше-Михайловкой поднимались к небу черные клубы дыма. «Чем же мои хлопцы лучше? – лихорадочно пытался найти ответ Махно, переступая через спящих. – Вот этот или этот. Отрекутся от меня, от всего на свете. Ради чего же пожар? Ужасный дым! Кому, зачем?» Ответа не было. Нестор выхватил из кармана отобранный у колонистов браунинг, ощутил его холодное дуло у виска и нажал на курок. Осечка! «Если всё так ничтожно и бессмысленно: революция с пустыми надеждами, грабеж-дележ богатых и бутырская маята, Настенька с преданной любовью и бесприютная девочка Тина, и падающие на колени – зачем это? И ты тоже! Куда заведешь? Один дым. Всю Украину… спалить?»

Думать так было невыносимо, и слезы бежали по щекам Нестора. Тлен! Всё тлен. Ему померещилось, к к стрелял себя Саша Семенюта в доме, подожженном полицией. Желтые языки пламени. Как он жаждал добра бедным хлеборобам! И что же изменилось в Божьем мире после этого? «Мы загубили… за предательство… семеновского священника, самого слугу Его, – мерекал Махно, оказавшись уже под навесом, в углу, заплетенном паутиной, – и ничего с нами не случилось. Что же может измениться? Кому свобода? Этим сухим комахам? На коленях? А кто не падает? Где? На станции Дно? На острове Голодай?»

Мысли путались. «Эх, Василек, первенец мой. Кто унес чистейшего? По чьему… милосердному праву? Может ли оно… после этого… являться в наш поганый мир?» Нестор поцеловал браунинг, снова поднес к виску. Закрыл глаза – тьма. Тут она… и там. Осечка! Увертливое сознание шепнуло: «Нет разницы… где быть». Он ухватился за эту соломинку, вышел во двор.

Бойцы уже топтались у котла с завтраком, потирали руки. Кто-то хохотал. А за ними, над крышами и деревьями, разгорался новый день. Махно смотрел вокруг и ничего не признавал. Вроде всё это было давным-давно. И вот опять. Хлопцы, потирающие руки, котел, дым, утро – не настоящие, повторные, чужие.

Он покусал нижнюю губу, присел на обрубок акации. «Если так, – думалось, – то и я – не я. Глупость!» Дрожь во всем теле утихла, но холод, что проник в сердце еще в камере смертников, не рассеивался, словно бы его поддували. «Ладно, – сказал себе Махно. – Хватит комедий. Всё! Иди!»

Уходя подальше от Дибривского леса, отряд направился в греческое село Комарь. Варта оттуда загодя сбежала. Созвали митинг, однако крестьяне отмалчивались. «Кто сегодня не сулит золотых гор? И куда оно всё ниже клонится?» – вздыхали бабы с мужиками. К повстанцам присоединились только два бедовых хлопца. То же повторилось в татарском селе Богатырь и в еще одном греческом – Большом Янисоле.

– Крысы подпольные, – тихо говорил Нестор Семену Каретнику. – Их жмут, а они прячутся, пока жареный петух не клюнет в самую ж…!

Дальше ехали вдоль притока Волчьей с редким названием Мокрые Ялы. Издали приметили крылья ветряной мельницы.

– Это Времьевка, – определил Петр Петренко, скупо улыбаясь. – Богатенько ютятся, да и пашут как черти. Здешний злыдень в России за кулака сойдет. Невеста у меня была отсюда. Глаза – вишанки!

– Звали как? – заинтересовался Махно.

– Аня.

– Приятное имя. Тут сейчас?

– Кто знает. Сколько воды утекло в Мокрых Ялах. Замужем, видать.

– Так. Разыщи. Если жива-здорова, у нее и поужинаем.

После митинга Петренко подошел к Батьке.

– Ждут.

– Кто? – не понял Нестор. Выступая, он забывал житейские мелочи.

– Да Аня же с семьей. Знакомьтесь.

Рядом стоял худой и загорелый до черноты мужичок, протянул ладонь:

– Михаил.

Батько поглядел на него оценивающе. Вроде надежный и по калибру подходящ. Длинные да толстые симпатии обычно не вызывали. Спросил:

– Дети есть?

– А як же. Трое, и тоже все на «мы»: Митрий, Микита и Миколай.

– Остряк! – хохотнул Нестор. – Веди в свою хату. Лютый! Ужин варят?

– Давно, Батько.

– Проследи. Потом к нам.

В хибарке Михаила было тесновато для членов штаба, но кое-как разместились за низким столом. Аня, тоже маленькая, худенькая, с глазами действительно как спелые вишни, быстро носила хлеб, кружки, ложки. Петренко поглядывал на нее искоса, с сожалением. Эх, утекла любовь, а ягодки все-таки остались, не сохнут, милые.

Налили борща, самогону. Еще подошли мужики, завязалась беседа.

– Тут такое дело, – осмелев, сказал Михаил и пыхнул самосадом. – Бачылы мельницы? У нас есть и маслобойни. Революция отхватила их у хозяев и поднесла нам. Хорошо! Где ни возьмись – немчура и варта. Забрали опять и лупят за помол деньгу крутую. А куда денешься? Семечек, зерна подсобрали. Як бы, Батько, того… назад воротить?

В хате притихли. Только сало шкворчало на сковороде. Ясно было, что для мужиков это больной вопрос.

– Нет ничего проще, – ответил Нестор, смачно закусывая. – Считайте, с данного момента мельницы и маслобойни уже ваши!

Крестьяне, однако, радости не выказывали.

– Что, не отдадут толстопузые?

– Не-е, вы ж поймите, Батько, отдать-то они пожалуйста. А як потом?

– Когда мы уйдем, что ли? Вы прямо режьте, прямо!

– Вот именно. Як же потом? – смуглое лицо Михаила было печальным, зеленые глаза сощурились. Он всё пыхал самосадом.

– Я же решил, – строго напомнил Нестор. – Мельницы и маслобойни уже ваши!

– А вы им это скажите. Им!

– Кому? А-а, чего проще. Зовите сюда захребетников. Немедленно!

Через некоторое время в маломерных дверях показался краснощекий молодец и с достоинством, слегка поклонился.

– Где остальные? – неприязненно спросил Махно.

Гость протиснулся поближе.

– Прошу прощения, тесновато у вас. Может, на мельницу заглянете? Всех приглашаем, – он с сомнением почесал за ухом. – Там есть на что поглядеть!

Нестор вспомнил первобытную крупорушку, которую с трудом вертел у Трояна. Захотелось увидеть настоящую технику, и он велел:

– Петя, ану сбегайте с Гаврюхой да осторожно всё проверьте там.

– Может, не надо, – попросила Тина, что тоже сидела за столом, но хозяйке не помогала.

– Боишься, – усмехнулся Нестор. Всем она хороша для него, а в отряде и здесь вот чужая и, похоже, никогда не будет своей: к уюту приспособлена, к шелковому гнездышку.

– Публика-то коварная. Беспокоюсь, милый.

Он обнял ее за плечи.

– Со мной тебе сам Люцифер не страшен!

Троян с Лютым и краснощеким молодцем ушли.

– И вы б не бегали. Припомнят, а у нас же трое, – подала голос Аня, глядя не на мужа – на Петра Петренко с болью и сожалением. Какой кавалер был, богатырь и умница. Даже эти разбойники прислушиваются к нему. Ах, не суженый!

– Всегда так! – возмутился Михаил, перехватив взгляд жены. – Нужда загрызает – ты виноват. Не лезешь из кожи вон. А чуть поднимешь хвост – дергают: сиди и не рыпайся. Та як же ее, ту справедливость, достанешь со связанными руками? – он вскочил. – Пошли!

Попив компота из вишен, шелковиц, абрикос и поблагодарив хозяйку, они направились к мельнице.

На улице было по-осеннему холодно, пахло прелью палых листьев и тянуло свежестью с Мокрых Ялов.

– Чуете, чуете? – подняв палец, как-то даже восторженно вопрошал краснощекий, что встретил их у ветряной мельницы с группой хозяев. В сумерках большие крылья ее тихо вращались.

– Ни одного скрипа, ни стука. Прислушайтесь! – торжественно взывал умелец. – Она живая! Мы с братьями и отцом душу в нее вдохнули. А сколько сил, денег вбухали! Кто считал? Голые и босые остались. Помните?

– Так. Так, – подтвердили мужики.

– Теперь что ж она, без меня? Осиротеет, зачахнет, родная, – словно и впрямь о живом существе говорил с горечью умелец. – Заходите с Богом.

Он открыл дверь, изукрашенную полированными фи-' гурками. Внутри горело несколько семилинейных ламп и тоже чувствовалась рука мастера. Пол, стены, потолок были «расписаны» разными сортами акации, клена, дуба, бука. Налет муки вытерли, текстура древесины играла, и Нестор даже головой покачал. Это не крупорушка – прямо храм какой-то, Василий Блаженный! Вот тебе и Времьевка. Кто б мог подумать?

– Но ты же хмырь! Шкуры, небось, сдираешь с односельчан? – сказал мельнику Петр Лютый.

– А кто считал наши убытки? – обиделся краснощекий. – Шестерня полетела. Где взять? Да ни за какие деньги сейчас не купишь…

– Погоди, Ванёк, – степенно обратился к нему другой хозяин, постарше, с окладистой бородой. – Мы не против того, чтобы отдать все это людям. Будь ласка. Но кто его будет содержать?

– Мы! – запальчиво отрубил Михаил, шевеля протабаченными усиками. – Миром поддержим и не хуже вас, Петрович!

– Он прав, – вмешался Алексей Марченко. – Гуртом ловко и батьку бить.

Намек был явно неуместен, и все сделали вид, что не заметили его.

– Вот именно. Один кует, другой дует, и никто не ведает, что будет, – упрямился краснощекий Ванёк. – Общее оно все равно, что чужое.

– Тогда ни нам ни вам! – подскочил к нему Михаил. – Давайте, Батько, взорвем к чертовой матери все мельницы и маслобойни. Вот это будет по-справедливости!

– Муку где возьмешь для грызунов? – не выдержал Семен Каретник. Прислушиваясь к их спору, Нестор спросил себя: «Кто же здесь господа? Кого прищучивать? Краснощекого умельца? Глупо. Ишь ты, куда оно заворачивает. Не так всё просто, и нищий не всегда прав. Занятно».

Тогда снова степенно заговорил Петрович, обращаясь к Махно:

– Ежели уничтожить или закрыть – кому польза? Отдать же людям, повторяю, будь ласка. Но появятся гетманцы. Опять нервотрепка. Давайте положим умеренную оплату. Налог-то… не берут.

Он жалко лукавил. Война доила их четыре года. Какие налоги? Поборы! Сейчас же стало и совсем невмоготу. А лазейку-то надо искать, хоть завалящую, хоть ужом чтоб проползти, обдирая кожу.

Пока они препирались, Нестор не проронил ни слова, хотел выслушать всех. Теперь наступил его черед.

– Прав… Петрович, – веско подвел он итог. – Но глядите, хозяева: нарушите зарок – будете трепыхаться на крыльях своих мельниц. И Только!

Тихой ночью Петя Лютый сочинил и записал в тетрадь такой стих:

ВЕСНА

Деревья и кусты

тоже кричат,

словно родихи.

Их твердую кору

прокалывают нежные почки

новой листвы.

А мы этого не слышим

и радуемся.

Генриху Гизо век бы не видеть ту фотокарточку. Пусть бы себе висела на глиняной стене в ажурной деревянной рамке с другими плебейскими реликвиями! Нет, рука сама потянулась, вроде ее кто-то подталкивал. Уж больно бравый матрос был изображен на той карточке: славянский светлоглазый тип озорно глядел из-под небрежно зачесанного чуба. Он давно сидел со своей шайкой в Дибривском лесу, совершая дерзкие набеги. Теперь с другими разбойниками снюхался. Мать его, молоденькую жену допрашивали тут же, в хате. Они клялись, что не знают, где он и когда возвратится. Гизо и подумал: «Возьму портрет – найдем мазурика». Снял карточку и спрятал в карман. Банда ускользнула. Они ее преследовали, потом разъехались по имениям.

Генрих гордился своим родом. Его прадед более века тому бежал из мятежной Франции и оказался на юге России. Это в их семье помнили, передавали из поколения в поколение. Екатерина II приютила тогда многих аристократов. Ришелье даже был пожалован в губернаторы новых земель Тавриды, правда, ненадолго. Во всяком случае так гласила легенда. А прадеду подарили голые тогда поля на восток от Днепра. С тех пор и осели здесь Гизо.

Но Генрих помнил и более ранние деяния своих предков. Не кто иной – тезка его, герцог, возглавлял резню гугенотов католиками, известную Варфоломеевскую ночь. Отец предостерегал: «Приятно сознавать, что твой род велик, соперничал с самим королем Франции. Но и грехи длинных ножей, Генрих, не проходят даром. Лучше молчи. Молчи!»

К тому же приспели смутные времена. Война прошумела мимо, Гизо был стар для окопов. Однако, где ни возьмись, какая-то советская власть объявилась, дурно понятое равенство: не гражданина перед законом, а материальное. Поместья стали отбирать, землю, дарованную навечно. И надо же такому случиться, воистину ирония судьбы – пришли австрийцы, с которыми воевали, и все возвратили хозяевам. Казалось бы, живи себе и дальше в благодатной степи и радуйся. Нет же, банды какие-то появились, арендаторы отказываются платить, прислуга косится. Прямо девяносто третий год. Так, глядишь, и гильотину изобретут на свой, славянский лад. Хоть убегай! Но куда? Домой, в забытую Францию?

– Зачем, Генрих? Успокойся, – говорил ему сосед, тоже помещик Маркусов. Они вместе возвратились из Больше-Михайловки, поужинали, выпили доброго вина и вышли в сад проветриться. В ночной тишине с голых ветвей срывались холодные капли, шлепались на шляпы, на палые листья. От этих глухих, словно потусторонних звуков становилось еще тоскливее на душе.

– Нас всегда защитят! Да и мы не лыком шиты, – убеждал соседа Маркусов. Лица его Гизо не видел, лишь ощущал теплый пар изо рта собеседника. – Вон сколько этих австрийцев кругом. Они прекрасно вооружены. А дисциплина…

В сырости и темноте послышались неясные, чавкающие звуки, вроде кто-то подъехал, или показалось. Но нет, действительно уже стучали в ворота, и собаки залаяли. Гизо с Маркусовым достали револьверы, пошли к ограде.

– Эй, кто там шебуршит? Отворяй! – донесся грубый голос.

– Что надо? – спросил Гизо.

– Не вздумай бабахнуть, – предупредили с улицы. – Нас много.

Как бы подтверждая это, заржали лошади. Они чуяли тепло, корм.

– Спустите собак, – шепотом посоветовал Маркусов. – Потом откроем.

Гизо ушел.

– Эй, за забором! Дождетесь, что сами ворвемся. Хуже будет! – угрожали неизвестные. Маркусов был не робкого десятка. Вернулся с фронта майором, хорошо владел стрелковым оружием, но сейчас призадумался: «Сколько их там, бандитов, и что мы вдвоем можем сделать?»

Род Маркусова тоже известен в этих краях. Его предок – Эммануил Марк приехал сюда вместе с прадедом Гизо, но, в отличие от француза, купил землю, и не где-нибудь – в самом тороватом, историческом месте, называемом Павло-Кичкас. Именно здесь переплывали Днепр скифы, греки, татарские орды, теперь же стоит ажурный Кичкасский мост, а возле него балка Маркусова. Так перевирали их фамилию местные дядьки. Оно и к лучшему, звучит вполне по-русски.

Прибежали узкоголовые борзые, стали радостно тыкаться влажными носами в руки, ноги. Появился и Генрих в сопровождении арендаторов, прислуги, открыл ворота. Конные въехали, трое спешились. Один спросил нагло:

– Кто тут главный?

– Я. Гизо. Это мое поместье.

– Убери собак. Эй, Грыцько, скакай до батька, доложи, шо пиймалы якогось Гизо чи Пузо. Живо!

– Как это понимать? – возмутился хозяин. С ним никто и никогда не позволял себе такого тона.

– А счас узнаешь. Если в имении засада – прикончим всех на месте!

Гизо сжимал в кармане холодную рукоять револьвера, прикидывал: «Пострелять нахалов и быстро убрать. Но один уехал. Приведет шайку. А в доме жена, внуки. Нет. Нельзя рисковать. Посмотрим». Не озывался и Маркусов.

Вскоре послышался топот, окрики. Ни о чем не спрашивая и не боясь, в ворота въезжали верховые, за ними рессорные дрожки, подводы. При виде их собаки притихли, жались к ногам хозяина. Он похолодел: «Да их не шайка – эскадрон с обозом!»

– Все постройки проверить! – приказывал кто-то невидимый. – Помещика сюда. Лампу давайте!

– Ось воны, Батько. Ждуть, голубочкы, – тот, что прибыл первым, толкнул Гизо и Маркусова к рессорной бричке. Она подкатила к крыльцу. Вынесли две лампы. Теперь Генрих рассмотрел, что командует небольшой мужичок. Он взошел на ступеньки. Другие шумно спрыгивали с коней.

– Обыскать! – велел мужичок.

Помещиков облапили, отобрали револьверы.

– А у этого какая-то бумага. Не-е, фотка! – обрадовался погорелец-разведчик. – Дывысь, Батько!

Карточку поднесли к лампе.

– Да это же Щусь! – воскликнул тот, которого называли «батько». – Находка так находка. Федор, ану марш сюда!

Гизо чуть не вскрикнул. В желтом свете лампы он узнал того матроса, «славянский тип», что был изображен на фотографии.

– Где взял? – подступил к помещику Щусь. Из-под шапки у него выбивался буйный чуб.

– Подарили близкие знакомые вашего отца.

– Врешь, гад! Она единственная и висела у моей матери!

– Простите, – Гизо покаянно наклонил голову. – Я был в Дибривках, в доме вашей матери. Зная вас как бесстрашного партизана, решил снять со стены на память.

– Постой, так ты находился там во время боя? – заинтересовался Махно.

– Хай расскажет. Послухаем, – в один голос потребовали Марченко и Лютый. Им, а также хлопцам из Дибровок не терпелось узнать подробности сожжения села. Они как раз и направлялись туда с этой целью, да по пути попалось имение Гизо. Чистая, как говорится, случайность.

Но послушать не удалось. Федор Щусь набросился на помещика, ударил его в лицо, пытался повалить. Гизо с трудом вырвался и и кинулся прочь, чувствуя, что это – конец. Расплата. За ту далекую Варфоломеевскую ночь. Его поймали, принялись бить, но выручили борзые. Они стали рвать преследователей. Кто-то выстрелил. Собака жалобно взвыла. Помещик юркнул в амбар, на лестницу. Его схватили за ноги, сопя стащили. Он опять увернулся, завопил:

– Я мирный француз! Не сбейте! По какому праву?

В этой жуткой украинской ночи, однако, никто никакого права не признавал. Озверевшие люди и собаки, рыча, гонялись за беспомощным хозяином. Одни стремились его поймать, другие – спасти. В погоню включились и те, кто здесь жил, арендовал землю. Они надеялись на лакомый кус, когда будут делить имение.

А Генрих не сдавался, прятался. Его снова находили. Он удирал, и казалось, что этой травле не будет конца. Махно не выдержал, выхватил шашку:

– Стой!

Этот подлый гон коробил его. Рядом переминались Маркусов, Лютый, члены штаба. Гизо, задыхаясь, бежал мимо. Он уже ни на что не надеялся и, на свою беду, не остановился. Шашка зацепила его по затылку, и Генрих упал. Разъяренный Щусь схватил его, приподнял и спросил Батьку:

– Что?

Для помещика это был последий шанс. Теряя силы, он закричал. Ему казалось, невыносимо громко. На самом деле голос уже пропал.

– Никакой пощады! – требовали дибривские повстанцы.

Нестор взглянул на Марченко, Каретника, Чубенко. Никто не проронил ни слова, и участь Генриха Гизо была решена.

Маркусова, который не вмешивался, отпустили с миром.

После такого тарарама ночевать в имении не стали, нашли хутор поглуше. Быстро разместились кто где. Нестор с Тиной спали на сеновале. Утром, когда позавтракали, она принялась перевязывать ему руку. Пустяковая рана не заживала, беспокоила. Конюх, что пришел за сеном, спросил:

– Помбчь?

– А ты что, доктор? – усмехнулась Тина.

– Не-е. Зато у нас тут ведун имеется. Рожденый.

– Какой? – хмуро поинтересовался Нестор.

– Они встречаются двух сортов: деланые и рожденью, как и ведьмы, – охотно объяснял конюх, опираясь на вилы. – Хотя настоящий ведун, понятно, рожденый. От природы, значит. Мне вот этого ярчука подарил.

Тина теперь заметила, что у ног мужика стоит большой серый пес. Глаза его злобно поблескивали. А из-за широких амбарных ворот выглядывал Петр Лютый. Он не доверял тем, кто ходит около Батьки с вилами и собакой, пусть и простой крестьянин. Мало ли что у него на уме. Петр сжимал в кармане браунинг.

– Помесь волка с собакой – ярчук надежнее любого друга, даже и любимой жены, – убежденно сказал конюх. – Дедулька наш, ведун, и с травками крепко знается. Ранку твою в два счета примнет. Позвать?

Он хотел угодить атаману и не скрывал этого. Тина взглянула на Нестора. Тот покусывал губы.

– Не сомневайтесь. Он вас не побоится. Ссамим лешим боролся в обхват.

– Ну, и кто кого? – не выдержал, усмехнулся Махно.

– А никто никого. Наши в одночасье косили в Дибривском лесу. Вдруг ка-ак засвищет, ка-ак повеет. Аж дубы поклонились, и огонь полосой, полосой хлещет, и оттуда вопль грозный: «Гэ-эй! Гэ-эй!» Дед Панас, ведун значит, один не наложил в штаны, кинулся в огонь… – конюх судорожно глотнул.

– Продолжай, – попросила Тина, прикрывая Нестора кожухом. Было довольно прохладно, хотя сквозь щели уже пробивалось осеннее солнце.

– Леший его как сграбастал, ка-ак крутанул… – рассказчик поднял вилы и вертел ими. Лютый оторопел: бежать на помощь, стрелять? Но конюх опустил их. наконец, и продолжал с почтением: – Не тут-то было. Дедок наш тоже не подарок, и покатились они пламенным колесом в чащобу. До самой высокой зари борюкались. А потом Панас…

– Ладно, зови его, – согласился Махно.

Взяв добрый навильник сена, конюх ушел. Появился Щусь, доложил обстановку. Пока всё было тихо.

– Надо ж в Дибривки сбегать, – напомнил Федор. Ему не терпелось увидеть жену молодую, мать, хату: сгорела или уцелела случайно? Чем можно помочь? Как там соседи? Да и хлопцы рвутся домой.

– Всем идти опасно, – заметил Нестор. – Вдруг засада. Давай-ка, наверно, так. Собери только земляков.

Щусь согласился. Зашли Семен Каретник и Петренко. Разговаривая с ними, Махно увидел высокого и совсем не сгорбленного деда, который тихонько приблизился.

– Здоров! – сказал он как будто даже чуть насмешливо. Каретник и Петренко недовольно оглянулись. Они уже начали привыкать, что их беседы с Батькой не прерывают.

– Звал? – так же независимо уточнил дед Панас.

– Проверьте рану, пожалуйста, – попросила Тина.

Члены штаба поняли, что это лекарь и не стали мешать. Дед добыл из кармана тряпочку с толченым цветом тысячелистника, ноготков и центурии, посыпал на рану и пошептал. Тина принялась перевязывать.

– Ярчука где взял? – поинтересовался Нестор.

– В яме вырастил. Рядовой щенок был, – старик опустился на сено, смотрел пронзительно-испытывающе. Махно стало неуютно от его холодного, какого-то потустороннего внимания.

– Ты ведь, малый, там тоже до-олгонько сидел, унюхал, каково оно, – продолжал ведун. – А для человека это еще хуже оборачивается. Меня… не проведешь!

Нестор заерзал на сене. Тина тоже беспокойно отодвинулась от деда, ждала, что милый взорвется. Она уже всякого насмотрелась. Но он почему-то больше не шелохнулся, хотя ясно было, что причислен к волкам.

– Вижу камень-гранит на сердце твоем. Далеко-далеко отсюда, – говорил Панас доверительно. – Желаешь людям добра большого, которого они, сирые, не просят. А потому когда получат – не оценят, неблагодарные. Плата за самонадеянность извечно тяже-еленькая! Ох, намаешься, бедовый. За то жена принесет тебе… не радуйся… девочку.

– Эта? – не сразу спросил Нестор, тоже негромко, с хрипотцой. Ведун перевел свой липучий взгляд на Тину, и она съежилась от холода.


– Не-ет. Эта… временно. На ее счастье.

– Как понимать прикажешь?

– А за все, что сотворишь – не успеешь ответить. Ты уже заклят. Ни одна пуля, ни сабля тебя не возьмет. Рядом свистать будут, до крови бить будут, а не доконают.

– Правда, – согласился Нестор покорно, и Тине стало не по себе от их знахарского сговора.

– Понесут кару за всё другие, даже кто не вылупился. Неласковое солнце светит им, бедовый.

– Чьи… другие?

– Твои, малый, твои. Мои тоже.

– А если я тебя, ярчуковое отродье, сейчас пристрелю? – так же тихо, но с закипавшей яростью спросил Махно. В саду, за стеной, зазвенела синица.

– Воля твоя. Мне давно уже пора туда, – спокойно отвечал ведун. Его непоказное величие поразило Нестора. Столько вокруг мерзкой мелюзги шныряет, падает на колени, предает, заискивает. Одно слово – грязь! Уже и не верилось, что среди земляков может встретиться вот такое. Сам князь Кропоткин не произвел на него большего впечатления. Петр Алексеевич мудр и ласков, желал свободы и побед. А этот Панас с опущенными белыми усами и гордой сухой головой словно выпрыгнул из плавней Запорожской Сечи, напророчил всякого бесовского мрака и не сожалеет, характерник (Прим. ред. – Так называли здесь вещих атаманов).

Втайне, боясь признаться даже самому себе, Нестор предчувствовал почти все, о чем поведал этот пакостный гость. И то, что он, первый из людей, так глубоко заглянул в его душу и высказал запретное, да не с глазу на глаз – было для Махно хуже любого преступления. И тем не менее он не смел наказать чародея. В нем таилось нечто родное, очень редкое и потому неприкасаемое.

– Я тебе сообщил, – продолжал дед Панас бесстрастно. – А помру сегодня или завтра – нет разницы. В твоей ничем не остановимой маете, малый, это все равно ничего не изменит.

Он поднялся, прибавил:

– Ранка засохнет, – и не прощаясь, так же бодро, независимо пошел себе.

Поглядеть на родные хаты, сожженные или уцелевшие, вызвалось человек пятьдесят. Выскочив на горку, они в недоумении остановились. Да где же Дибривки?

Моросил мелкий дождь. Темное осеннее поле спускалось вниз к Волчьей. Конечно, к ней, а то куда ж еще. Но речки тоже не было. Она не блестела под сумрачным небом, скорее всего пряталась в кустах, крутых берегах. Зато вон же церковь стоит! И лес темнеет… точно… справа. Куда же подевались рядки веселых белых хат? Ну никак невозможно было поверить, что их просто нет. Что-то же светлеет все-таки.

– Вперед! – пришпоривая коня, сказал Махно. Не из праздного любопытства, не для того только, чтобы дать бойцам посмотреть на свои опоганенные очаги, уронить слезу, встретиться с родными и помочь им, отправился он в эту рискованную поездку. Нет. Вместе с Марченко и Семеном Каретником они сообразили, что сожжение села – печальный, тяжелый, но и красноречивый факт для пропаганды. Вон какие зверства творят враги простого народа! Пусть повстанцы своими глазами увидят несчастные Дибривки, а потом будут рассказывать. Пусть!

Внизу дождь прекратился. Издали то здесь, то там среди черных стен стали заметны уцелевшие хаты. Но ни одной живой души. Мертво. Федор Щусь, его соседи молча, потерянно приглядывались через речку к пожарищу. И это их родимое гнездо? Где они бегали босиком по мягкому спорышу, играли в жмурки, пасли коров на солнечных полянах? Да не может быть! Раньше, говорили старики, татары жгли села. Но когда то случалось, Господи!

Конь переминался с ноги на ногу, чуть покачивая Федора, и, не желая того, он мельком вспомнил палубу эсминца «Верного», блестящие медные поручни, рядом с ними офицера со связанными руками. «Давай, чего ждешь?» – кричал Брова, что был за старшего. Щусь должен столкнуть арестанта за борт, в ледяную воду. Тот не просил о пощаде, не ругался и не сопротивлялся, лишь проговорил: «Попомнишь, братишка». Когда летел вниз, тоже слышалось: «Попомнишь!» Из стального брюха эсминца доносились тяжелые шаги. Брова выталкивал на палубу уже нового обреченного, а Федор всё слышал:

«Попомнишь». Вот оно. Мстят мертвые даже, подлюги! Щусь поежился беспомощно. Слезы капали на холку коня.

– Батько, ты… бачыш, шо сделано? – спросил он, всхлипывая, и склонился к луке седла. Плакали все вокруг. Нестору тоже было жалко Больше-Михайловку. Но что теперь? Корить себя, что затеял все это? Каяться? Опять дуло к виску? Не-ет!

– Повод! – вскрикнул он и поскакал. За ним отправились остальные к хатам, что кучкой ютились по эту сторону Волчьей. Встретился пожилой мужик.

– Солдат не видели? – обратился к нему Махно.

– Не-е.

– А хата целая?

Встречный показал на черные стены.

– Ось вона, – и смотрел явно недружелюбно. Ему хотелось взвыть от боли: «Шляются тут всякие! Вам революция, свобода чи вильна Украйина. Мэни як жыть? Семью куда? Эх, шо там. Еще зарубят и фамилию не спросят». Он отвернулся и, сутулясь, побрел дальше.

А отряду попались еще две тетки в цветных платках, чем-то вымазанных, скорее всего сажей. Лица измученные, не поймешь даже, сколько им лет.

– Здрасте, бабоньки! – оживившись, приветствовал их Щусь. – Немца нет в селе?

Они остановились, приглядывались.

– Ой, та цэ ж Хвэдир! Кавалер наш! – узнала одна. – Шо ж вы наробылы, шалапуты? Дэ ж наши хаты?

– Враги сожгли, – попытался оправдаться Щусь.

– И тоби нэ стыдно брэхать? Ради чого вы йих побылы? Якщо ради нас, то дэ ж та правда?

Видя, что этот разговор ни к чему доброму не приведет, Нестор толкнул Федора:

– Поехали.

Женщины сообщили вдогонку:

– Нэма нимця. Ни души. Нэ бойтэсь, хлопци!

На окраине Махно спросил:

– Проскочим, сынки, в главную часть села?

– Веди, Батько.

Дальше поехали скоро. Попадались нехотя лаявшие собаки, перепачканные в золе свиньи, ревущие телята. Повстанцы останавливались у своих хат, смахивали слезы, звали, но никого не было. Люди, похоже, разбежались по родственникам или куда глаза глядят, а кое-кто и прятался здесь, боясь показываться. Лишь в одном дворе мужики строгали бревна, ладили крышу. Отряд завернул к ним.

– Помощники нужны? – предложил Щусь.

– Давай бомбу, Федор, – отвечал тот, что стоял на стене. – Я их, паскуд, на кусочки буду кромсать!

– Мать моя, жена где?

– Подались, Федя.

– Куда, не знаешь?

– Я и своих не найду пока.

– А сколько хат сожгли? – поинтересовался Махно.

– Сотни, дружок, сотни.

Еще немного поговорили, поехали дальше, к лесу. Пахло гарью. Улица расширялась, и на поляне повстанцы увидели кучку людей со знаменами или хоругвями. Нестор придержал коня.

– Кто такие? – с тревогой спросил Щуся.

– Счас узнаем. Сергей, Вася, ану за мной!

Навстречу им вышел священник в рясе и с крестом в вытянутой руке. Федор узнал его. То был отец Иван, который, по словам матери, когда-то крестил младенца Щуся.

– Бог в помощь, православные.

– Что вы тут делаете? – удивился Федор, спрыгивая с лошади и направляясь к батюшке. Тот все держал крест впереди себя, ожидал, что они поцелуют его согласно обычаю. Но обвешанные оружием повстанцы остановились поодаль. На флоте, принимая присягу царю и отечеству, Щусь уже прикладывался к кресту. Где теперь те «святыни»? Предано и забыто. Хватит!

– Вы еще там были, на той стороне, а мы уже внимали, – сказал священник. – Оглянитесь! Разливанное море слез. Не утонуть бы нам всем. Пора христианам замириться ради Бога и Святого Духа. Простите врагов ваших. Пусть они не православные, однако же исповедуют Христа: и колонисты, и австрийцы. Негоже нам убивать друг друга.

– Я доложу, – буркнул Федор и направился к Махно.

– Что им надо?

– Хотят мира, Батько. Просят не проливать кровь христианскую.

– Передай скорее, чтобы никогда не выводил навстречу мне крестьян и не подходил с крестом!

Нестор не мог забыть, как ждал виселицу жутких пятьдесят два дня и каждое появление священника в камере бросало в холодный пот. Ни всемогущая церковь, ни прихожане никогда не помогли, не защитили его, мальца, ни многодетную его мать-вдову, ни братьев. Хотя бы так, как это делают баптисты: хату подсобят слепить, одежонку, еду поднесут. Иудей Кернер – да, помогал. Но не церковь. Где же она была раньше, когда всё рушилось? А теперь обездоленные поднялись на дыбы, так поп Иван, видите ли, о мире запел с крестом в руке. Кого оберегает? Кому служит? Еще и пророчить начнет, как ведун. Накаркает!

Федор возвратился.

– Он согласен, Батько. Не будет тревожить тебя. Но просит принять хоть хлеб-соль от людей.

«Ох и коварные, прохиндеи, – в бессильной ярости думал Махно. – Чуют, что народ клонится к рабскому миру, и тянут на свою сторону. Не выйдет у вас, святоши!»

– Ничего я у него не возьму. Провокация это. Так и передай.

Получив отказ, отец Иоанн постоял в раздумье. Нестор с седла наблюдал за ним. Священник был среднего роста. На крупной голове проглядывала лысина. Покатые плечи его опустились еще более, когда услышал ответ своего крестника.

Отец Иоанн, неуверенно ступая, возвратился к старикам. Те смотрели на него со страхом и жалостью.

– Я во всем… виноват, – с тихим стоном сказал священник. – Лишите меня сана. Нет… и этого будет мало.

Старики переглянулись. Затем, помолившись и не опуская хоругвей, направились к церкви.

А Махно скомандовал:

– Вперед, сынки. Нас ждут страждущие. И только!

После осмотра несчастных Дибривок повстанцы готовы были рвать и метать.

– Нужно мстить, мстить, мстить! – требовали они. – Веди нас, Батько, на врагов!

Мужская злоба коробила Тину. Она близко увидела перестрелки, убийства, страдания женщин и детей, и ей казалось, что люди сошли с ума. Нестор между тем говорил, что сейчас им не страшен даже полк австрияков. Но на юге Украины расквартирован целый экспедиционный корпус, тысячи штыков и сабель. Вымести их сможет лишь грозное восстание. А землеробы дрожат, выжидают. Чтобы их расшевелить, велено было собирать оружие, деньги. Узнав новость, повстанцы запротестовали:

– Та як же цэ так?

– Будем миротворцами?

– Поп Иван закрутил вам голову, Батько! – громче всех кричал парень с вытаращенными голубыми глазами. Тине он не нравился.

– Я не глухой, – обратился к нему Махно. – А ты кто такой?

– Лазаренко из-за Днипра. В отряде Ермократьева бедовал. Те умотали, а я остался. Забыли?

Нестор не мог всех знать, но виду не подал:

– Отличаю тебя, ветеран. Успокойся. Никакие мы не миротворцы. Чтобы проснуться, люди ждут справедливую силу. Ее же нет, сынки, без оружия, конной тяги. Завтра вспыхнет восстание. Дай винтовку, скажут, дай пулемет. Где взять? Чем платить? А вдовам, сиротам кто поможет? Вы против?

– Нет, нет! – шумели повстанцы.

– Словом, гроши, оружие и кони нужны позарез. Согласен, Лазаренко из-за Днепра? Брать будем так: у кого четыре-пять лошадей, то одну-две безвозмездно. Правильно?

– Согласны.

– У кого от двух до четырех – даем взамен усталых. Дальше. Никаких самосудов. Спрашиваем у населения. Сход подтвердит, что это враг, тогда к стенке.

Тина отпечатала на машинке первый приказ:

От октября месяца 1918 года ввести в порядок действия правило, согласно которому каждый отряд, занимая тот или другой хутор, немецкую колонию или помещичье имение, должен в первую очередь созвать всех хозяев и, выяснив состояние их богатств, наложить на них денежную контрибуцию и объявить сбор оружия и патронов к нему. При этом за каждую винтовку с 50-тью патронами возвращать три тысячи рублей из общей контрибуционной суммы. Если при обысках оружие не будет обнаружено, оставлять хозяев этих в покое, неприкосновенными. В противном же случае расстреливать…

После этого они отправились в первый рейд, набрали снаряжения, рублей и марок и возвратились в село, которое приглянулось им сразу. Его разделял холм, а по меркам степняков – горка. С одной ее стороны ютилась Малая Темировка, с другой – Старая. В ней-то и обосновались. В случае чего, решили, всегда можно улизнуть. А беречь уже было что – целый обоз.

Летом в этом селе австрийцы расстреляли семь человек. Потому повстанцев принимали как дорогих гостей. Здесь, казалось, можно наконец помыться и по-людски поспать в чистой постели.

Тина, так и не привыкшая к походной жизни, забралась под грубый шерстяной лижнык, поежилась. Бр-р. Куда летишь? Как только она влезла на подводу в Дибривках, смущаясь и мечтая о приключениях, о которых читала в исторических романах, – словно вихрь подхватил ее и понес в пыли, крови, в слезах по глухим степным проселкам. Она увидела десятки хуторов, имений, колоний. Всюду стреляли, ругались, и этот кошмар называется революцией?! Ее утешали, жалели как дочку.

Между тем Тина стала замечать: рядом живут украинцы, немцы и русские, но какая же разница! Тут колючее одеяло, низкие потолки, доливка, соломенная крыша. В немецком же доме, обязательно каменном, деревянные полы, высокие кровати с хрустящими простынями и нежными подушками. Но особенно бросались в глаза в колониях громадные тупорылые чистенькие свиньи. Почему так? Русские, конечно, самые простодушные и подельчивые, но свиньи у них, Господи, помилуй, лучше бы и не глядеть: тощие, грязные, остроносые и на длинных ногах, как борзые собаки в имении Гизо. «Впрочем, – думала Тина, – зачем все это мне: лижныки, свиньи, повстанцы?»

Она догадывалась, что тут не обходится без чего-то мистического. Единственная, не считая невесты тяжелораненого, колесит с вооруженными до зубов мужиками вроде персидской княжны! Но та не по своей воле попала к Степану Разину. «А ты, ты – сама запрыгнула в тачанку, вчерашняя гимназистка. Бедный отец, – тревожилась Тина. – Хоть бы не узнал. С ума сойдет, как выражается отрядный поэт Петя Лютый: «крыша поедет». Отец просто не поверит, спросит: «Тинушка, это правда?» Что отвечать? Любишь Нестора! Какого? Атамана разбойников? Но он же за справедливость, евреев защищает от всякой мрази. Потому что ты рядом? В жертву себя приносишь? А что, не так разве? Может, анархиста уважаешь? Да Батько и сам толком не объяснит, что это, Свобода! Она своя у каждого. Или честно: ты любишь мускулистого малого, сладкого в постели. И грозного! Даже пуля его боится. Но разве отцу об этом скажешь? Как придирчиво он приглядывался к Леймонскому: вежлив, умница, из родной торговой семьи. Чем не жених? Чем?»

Нестора все не было, шумел со своим штабом в другой комнате. Скоро явится. Как ни моется, а лошадиный дух остается. Бр-р. Не могла Тина и к этому привыкнуть. Еще запах спиртного. Отец пьет только по праздникам, серебряную рюмочку с фамильным вензелем. Здесь же дочку научили, как говорит бесцеремонный кот Щусь, «прикладываться». Пока помаленьку, с отвращением. Сидишь рядом – не откажешься. Бр-р. Сжавшись под грубым, колючим одеялом, она захихикала. «Ох, и вышвырнут же меня когда-то, как ту княжну, – думалось. – Счастье, что моря в степи нет».

Скрипнула дверь.

– Прости, голубка, – сказал Нестор. – Задержался чуток.

Он снял тяжелый пояс, разделся в темноте и юркнул под лижнык. Тина порывисто обняла его и забыла об отце, Леймонском, о лошадином духе и персидской княжне…

Разбудил их дежуривший по отряду Алексей Марченко:

– Батько, Батько, – говорил он, постучав. – Хлопцы помещика поймали!

– Что там… на улице? – через некоторое время спросил Махно.

– Рассвет скоро. Шесть часов.

Нестор легко оделся, нацепил шашку, вышел. Было сыро, холодно. У крыльца ждал Марченко. Поодаль стояли еще трое или четверо.

– Кто такие? Что за нужда? – недовольно осведомился Батько, поеживаясь.

– Цапко фамилия. Недалеко проживает, – докладывал дежурный. – Я их давно знаю. Злобная семейка. До революции жилы тянули из мужика. Потом с гайдамаками прикатили, землю отбирали назад. Дядю моего шомполами секли. Я этому гостю хотел сразу закатать пулю в лоб. Чего шляется ночью у села? Но есть же приказ – не чинить самосуд. Вот и решайте.

– Подойдите сюда! – позвал Махно.

Цапко бодро выступил вперед. Был он вроде в барашковой шапке, в пальто, высок ростом.

– У нас там свадьба, – заговорил громко, уверенно. – Я их предупреждал. Не время, ребята. Да им что? Охота пуще неволи! – он хохотнул. – В церковь, видите ли, потянуло. Захотели венчаться на рассвете и послали просить вас, Батько, чтобы проехать через Старую Темировку. Вся история. Как на духу.

Нестор слушал его внимательно и не поверил ни единому слову. Между тем это была чистая правда, но как всегда – не вся. Изо рта помещика шел пар, пахло вином. «С кем пил? – тревожась, прикидывал Махно. – Черт его разберет. Скорее всего, с офицерами. (Это тоже была правда). А шустер, однако, неглуп, подлец. Мы тебя все равно проведем. Зябко что-то, пробирает до костей».

– Подождите тут, – сказал Нестор, возвратился в хату, надел шинель, шапку, вышел. – Дежурный, поднимай отряд! – скомандовал. – Будем немедленно уходить!

– Слушаюсь, – ответил Марченко и, не задавая лишних вопросов, побежал исполнять. В сарае задорно кукарекнул петух.

– А вы, гражданин Цапко, – продолжал Нестор, – передайте сватам, что могут ехать. Нас здесь уже не будет.

Помещик поклонился и ушел с разведчиками.

– Что ж ты наделал, Нестор? – возмутился Петр Лютый. Он стоял с Семеном Каретником и все слышал. – Это шпион! Никакой свадьбы нет!

Петухи уже перекликались вовсю, и доносились голоса команд.

– Ты, Петя, умнее детей моего отца? – съязвил Махно. – Срочно найди Марченко и передай: выезд отменяется. Но чтобы никто не раздевался, и раненых пусть не снимают с подвод. Мало ли что. Не зря он шлялся тут.

Лютый убежал.

– Опасаешься нападения? – поинтересовался Каретник.

– Надеюсь, пронесет. Цапко сообщит о нашем уходе.

– Слушай, Нестор, помнишь, барыня… как же ее, старую куклу? Каркала, что гетман Скоропадский утёк. Зачем она это брехала?

– Лукавую бабу и в ступе не истолчешь. Пошли в хату.

Хозяева тоже не спали, возились у печи. Там потрескивали дрова, и отблески огня хоть немного веселили душу.

– Доброе утро, – сказал Махно, направляясь в комнату, где спала Тина.

– Дай-то Бог, – вздохнула хозяйка, – чтоб скорее закончилась вся оця смута. В чем мы провынылысь пэрэд ным?

Нестор остановился, хотел возразить, но тут влетел Петр Лютый.

– Пулемет бьет! Навел-таки помещик!

Они поспешили на улицу, прислушались. Трещало уже как будто с трех сторон, и пули свистели над крышей, где вяло, нехотя занималась заря. Со всех ног во двор бежали командиры.

– Чубенко, обоз у нас на вес золота. Хватай его и за горку. Там закрепитесь, – приказывал Махно. – А вы, Рябко, Щусь, Петренко, Вакула – каждый на своем участке выдвигайтесь и бейте! Быстро!

На улице скрипели подводы, мелькали всадники.

– К горе! К горе! – указывал им Батько, а сам торопился в обратную сторону, на зарево рассвета. Показались последние хаты. Дальше угрюмо чернело поле. Над ним клубился туман. Из него вынырнула тачанка, и несколько верховых летели. Семен Каретник бросился к ним.

– Стой! Что такое?

Нельзя было понять, где противник, каков он. Тачанка притормозила.

– Пулеметчик ранен. Они… сзади! – растерянно прохрипел кучер, указывая кнутом на поле. Теперь и Махно увидел, как из тумана выплывают ряды вражеских солдат. Он хотел вскочить на тачанку и припасть к пулемету, но ее уже и след простыл.

– Я ж вам, б…! – ругнулся Нестор, сжав кулаки. Пуля с посвистом чмокнула в глиняную стену хаты. Он невольно пригнулся.

– Держи, Батько!

Лютый подал ручной пулемет. Махно кинул его на спину Петру. Тот опустился на колени, спросил:

– Годится? Пали! – и они ударили по наступающим. Те не ожидали отпора, замешкались, падали. Лютый отстегнул, подал новую ленту. Из села перебежками выдвигались повстанцы.

– Вперед, хлопцы! – призывал их Алексей Марченко. Казалось, еще немного и противник дрогнет, отступит, как бывало не раз. Австрийцы и румыны, варта, гайдамаки уже не рисковали. Похоже, это мадьярские стрелки. Дрогнув по центру, теряя убитых, они тут же зашли с флангов, густо кидали гранаты и прицельно стреляли. Вот уж рядом!

Забыв, что это их родная земля, что собирались мстить, необученные повстанцы побежали. Вместе с ними спешно отступили Махно, Каретник, Лютый. Пулемет системы «Люйс» бросили. По пятам рвались гранаты. Нестор гневался. Их гнали, словно гусей. Откуда у оккупантов такая дерзость? Или просто умеют драться, мерзавцы? А ведь и правда умеют.

– Учитесь, сынки! – крикнул Батько с непонятным бойцам азартом. – Вот так нужно воевать!

Он схватил карабин у какого-то повстанца, прицелился. Бац, бац, попал же, попал! Плечом к плечу метко стреляли Щусь и Петренко. Но противник наступал неудержимо. Вот и окраина Старой Темировки. Всё. Устоять невозможно и прятаться негде. Дальше чистое поле до самого гребня горки. Нужно уходить и как можно скорее.

– Батько, Батько!

Нестор оглянулся. Сзади стояла Ивка – невеста тяжело раненного еще в Дибривках повстанца, худенькая, остроносая.

– Ты почему здесь? – поразился Нестор. – Где твой жених?

– Там.

– А ты зачем…

– Ось пидождить. Ваша Тина тоже тут!

«Ну, е… твою!» – чуть не вырвалось у Махно. Что ж теперь делать? Связался с бабой. Петя Лютый не раз предупреждал: «Лучше бросьте ее, Батько». Советовать легко. Сам попробуй отлипнуть! У Хмельницкого была? У Разина была? У Пугачева…

– Поздно, Ивушка, спасать ее, – как можно сдержаннее, чтобы не обидеть девушку, ответил он. – Постой, а ты зачем вернулась?

– Та за ранеными.

– Что ж ты молчала? – взорвался Нестор. Она прибежала в самое пекло, чтобы спасти чужих, а он, Батько, бросает жену на произвол судьбы! Едри ж твою… Он выскочил на улицу к Щусю, который тащил раненого. «Счас мы с Федором… пробьемся», – сгоряча решил Махно. Щусь вдруг упал, схватившись за ноги и вопя от боли. Его подхватил Петренко.

– Тащи через горку! – крикнул Нестор. – Отступаем!

Во дворе его ждали Каретник, Ивка и Лютый. Взяв раненых, они побежали к полю. Теперь по ним строчили уже откуда-то сбоку. Пришлось залечь.

– Эй, эй, – звал Семен, теребя раненого. – Очнись… Он готов, Батько.

Пули срезали бурьян, пели над ухом. Нужно было превозмочь себя и бросками уходить, иначе гибель.

– Ива, есть силы? – спросил Нестор. Девушка не отвечала. Раскинув руки, смотрела в небо, где сквозь лохматые тучи еле-еле проглядывало солнце.

– Ивушка! – он заметил на виске ее струйки крови. Значит, их осталось трое. Нет, еще кто-то полз, сопел сзади. А до вершины горки, казалось, уже не добраться. Повыше лежали повстанцы. Не выдержав обстрела, побежали. Их тут же срезали.

– Нажрались воли, – хрипел тот, что приполз. Нестор через плечо увидал васильковые, меркнущие в ужасе глаза Лазаренко из-за Днепра. Мелкими перебежками они одолели еще метров пятьдесят. Дальше была пахота. Вдавливаясь в сырую борозду и задыхаясь от усталости, Махно ящерицей полз и полз наверх.

– Н-не… могу, – услышал он сдавленный голос, заметил бегущих, оглянулся. Лазаренко приставил наган к виску и выстрелил. Нестор мацнул свою кобуру, ощупал пояс – никакого оружия! Где оно делось? Пот застил глаза, а люди бежали, топали. Свои? Откуда? Мадьяры? Махно бросился к Лазаренко, упал рядом, схватил наган, примерил к виску. Бот и вся свобода, будь она неладна. Не дамся!

– Это я, Лютый! – услышал он и увидел своих, что невесть где взялись. Подняться не было сил. Его посадили на две винтовки и потащили.

– Наши… вон… ударили, – говорил, запыхавшись, Петр.

Они наконец проскочили за горку, и только там Нестор пришел в себя. Вокруг хлопотали Марченко, Чубенко… и Тина. Сняли шапку, шинель. Они были пробиты в нескольких местах. Болела рука, вся в липкой крови. Тина ее перевязывала. Поодаль топтались повстанцы, и не было в их косых, быстрых взглядах почтения к Батьке.

– Как вырвалась? – сидя на подводе, спросил он довольно холодно.

– Со всеми. По твоему приказу, милый.

– А где Каретник?

Стали искать. Нет Семена. «Неужто на поле остался? – отчужденно подумал Махно. Нечто теплое, жалостливое отмирало в нем с каждой потерей. – Эх, Сеня. Самый верный. Все меня бросили, когда припекло. А я оставил тебя. Вот что значит страх. Вот где одиночество».

– Семен же, подстреленный, схватил «максимку» и побежал вас спасать, – сказал Иван Вакула, и нотки осуждения послышались в его голосе. – Чуете, як бьет? Чуете!

За гребнем не стихала перестрелка.

– Сюда его! – приказал Нестор. – Будем уходить.

Отряд начал строиться. Ругались, стонали раненые, и каждый боец оглядывался угрюмо: где же брат, сосед, где кум и остальные? Лежат не остывшие, а может, и живые еще вон за горкой. Хотя бы взглянуть, похоронить по-христиански. А если в плен их захватят мадьяры? Берут ли? Дома спросят: где наш? Язык же не повернется отвечать по совести. Ишь, воронье каркает на тополях. Считай, пол-отряда выкосили. Пропади оно всё пропадом – эта война, свобода и Батько с его любовницей!

Прибежал Семен Каретник с пятью бойцами и двумя «максимами». Разгоряченный боем, голова перевязана.

– Куда драпаете? Мы их тормознули! Там же раненые! – шумел возмущенно. Отряд, однако, уже выстроился для отхода.

Легкий ветерок, что гулял по горке, донес к ним странные звуки. Гармонь играет, что ли? От страха показалось? Повстанцы оглядывались. Та то ж баян наяривает с переливами, твою ж мать. И поют! Долетало:

Ты ж мэнэ пидманула,

Ты ж мэнэ пидвэла.

Ты ж мэнэ, молодого,

3 ума-розуму звэла…

Что творится на белом свете! По дороге, навстречу им, из-за развесистых ив, осокорей выкатывала свадьба. В карете… точно… невеста в фате! Нестор смотрел на нее с усмешкой: «Непредсказуемо, и только. Ну, народ! Куда ж они прут?»

– Поле гуляет, – многозначительно заметил Петр Лютый и стал подпевать:

Ты ж мэнэ, молодого,

3 ума-розуму звэла…

На него зашикали. Он оправдывался:

– Та я ж не про любовь. Про долю нашу несчастную!

Ровные таврические степи остались южнее. А тут белые поля то покато опускались в балки, то снова поднимались на взгорки. Красным шаром над ними выкатилось солнце, принялось лизать пугливый ноябрьский иней, и стали видны отрадные зеленя. Гляди ты, засеяли! Махно порадовался, что хоть еда будет на худой конец. В это время прискакал разведчик.

– Эшелон с немцами торчит, Батько!

– Куда едут?

– Бес их разберет.

– Чего ждут?

– Топливо кончилось. Акации рубят. Далеко слышен стук топоров.

На путях стояло как раз то, что они давно искали: оружие и припасы.

– Станция далеко? – еще поинтересовался Нестор.

– Рядом. Новогупаловка, и паровозы видно, пыхтят.

– Ладно. Скачи назад, передай Пантелею Каретнику, чтоб наблюдал. А мы сейчас займемся.

Махно решил так. Алексей Марченко с полусотней отправляется на станцию, захватывает два локомотива на парах и ждет. Если начнется стрельба – пускает их на австрийский эшелон.

– А зачем два? – не понял Марченко.

– Лучше переборщить, чем недосолить.

Алексей же Чубенко с опытными подрывниками едет в обратную сторону и минирует колею. Услышит, что идет бой – взрывает рельсы к чертовой бабушке!

Через некоторое время Нестор подозвал Александра Калашникова, секретаря гуляйпольской группы анархистов, только что освобожденного из тюрьмы вместе с Саввой Махно и уже отличившегося в бою под Синельниково. «Георгиевский кавалер. Сколько их у меня? – размышлял Батько. – Каждый, может, второй, но старые заслуги не в счет. Ты сегодня сверкни!»

– Так, Саша. Бери Лютого и кого бы еще… – сказал он Калашникову, оценивающе присматриваясь к нему. Молодцеватый, с лихо закрученными усиками, тот был прирожденным командиром: сам летел вперед и других увлекал без крика. Да задание предстояло особое. Справится ли?

– Кого еще? – напомнил Александр, глядя на Батьку без смущения.

– Да вот хоть этого кудрявого здоровилу. Он, надо полагать, не из робкого десятка. Позабыл, как тебя?

– Лев Задов, – представился повстанец, довольный, что на него обратили внимание.

– Помню. Агитатор. Пора и в дело. Ты, кажись, тоже из каторжан?

– Пять лет отбухал за теракты: почтовая контора, желдоркасса.

– Знакомо. А фамилия у тебя, Лева, извини, больше для бегства приспособлена, – Нестор прижмурил левый глаз.

– Я теперь Зиньковским прозываюсь.

– Ладно. Поедете, Александр, вон к австрийцам. Готов? – тот кивнул. – Предложите условия мира. Пусть возьмут себе на всякий случай десять карабинов и ящик-другой патронов. Остальное немедленно сложат. Понял? Немедленно! А не согласятся – хай пеняют на себя.

Посланцы с белой тряпкой поскакали к железной дороге. Отсюда, из низины, ее не было видно. Махно велел приготовиться к бою. Тачанки, подводы, верховые рассредоточились и выезжали на пригорок. Могло показаться, что наступает целый полк. Было тихо, лишь в сухих крылатках ясеня позванивала синица.

У вагонов расхаживали военные. Завидев конных, они замерли, потом вроде заметили всю наступающую силу и забегали, вскрикивая. Нестор своих остановил. Зачем без нужды лезть под прицельный выстрел? Батько оглянулся. Лица повстанцев посуровели, в глазах горел боевой азарт. Рядом были хлопцы, битые под Старой Темировкой, Синельниково. А Фома Рябко, Гаврюша Троян, Иван Вакула да и другие перед самой революцией служили в украинизированном по распоряжению генерала Корнилова 34 армейском корпусе, который, единственный, еще сдерживал немцев на Юго-восточном фронте. Так что они давно познали цену дисциплине и упорству в бою.

От головного вагона к посланцам направился офицер. Александр Калашников спрыгнул с коня. «Напрасно! – Нестор недовольно пристукнул себя по колену. – Заколят и глазом не моргнут». Лютый и Задов-Зиньковский, однако, не спешились. Внимание Махно отвлек разведчик, что вернулся.

– Мы ошиблись, Батько. Там не один – два эшелона! Еще с той стороны стоит, незаметный.

– Тетери неощипанные! Нужно же глядеть в оба. Но теперь уже поздно. Значит, два возьмем. А не выедет, передай Пантелею, что я с него и с тебя шкуру спущу!

Разведчик мигом скрылся.

Между тем австрийский офицер высокомерно спрашивал:

– Что вас требуется?

Он был белолицый, в чине капитана. Голубая шинель сидела на нем щеголевато.

– Мы вас не тронем, – сказал Калашников. Дипломат он был неважный. – Нейтралитет. Ясно?

– Затшем тогда… это? – офицер повел рукой, указывая на тачанки, подводы, что со всех сторон окружали эшелон. Капитан видел перед собой каких-то грязных, измученных крестьян, превратившихся в наглых бандитов. Даже эти переговоры казались ему нелепыми. Достаточно пугнуть – и они разбегутся.

– Отдайте нам по-хорошему паф-паф, – строже продолжал Александр, а Зиньковский для наглядности показал свой карабин. – Оставьте себе десять. Понял? Остальное нам. И патроны тоже.

– Да, да, – легко согласился австриец. – Момэнт!

Он зашагал к классному вагону, что находился у паровоза, вспрыгнул на подножку и скрылся. Посланцы возвратились к Махно.

– Они согласны, – доложил Калашников. В это время из штабного вагона выскочил, похоже, тот самый капитан в голубой шинели и побежал вдоль эшелона, что-то выкрикивая.

– Будут драться, – предположил Зиньковский.

Нестор угрюмо поглядел на него.

– Не веришь офицеру? – спросил, чтобы испытать.

– А я никому не доверяю, – отвечал Лев. – Тем более офицеру. Он как дуб: крепкий, но кормит одних свиней.

«Занозистый. Нужно будет его приблизить», – решил Махно. Из вагонов посыпались солдаты в синих тусклых шинелях, начали сгружать ящики, еще что-то.

– Приняли условия! – обрадовался Петр Лютый, подмигивая Левке. Но австрийцы попадали, а из открытых дверей вагонов застучали выстрелы.

– Не двигаться! – приказал Батько. – Бей отсюда!

Паровоз зашипел и, тяжело отдуваясь, толкнул вагоны. Они покатились в сторону Александровска. Раз за разом где-то там грохнули взрывы. Это Чубенко подорвал пути. Эшелоны остановились, постояли и попытались взять теперь на Новогупаловку. Но оттуда уже летели им навстречу два локомотива. Видя такое, австрийцы без паники выпрыгивали из вагонов, залегали у полотна и стреляли. Повстанцы не рисковали, а, находясь в отдалении, наблюдали, как паровозы врезались в составы, и страшный грохот потряс окрестности. Последние вагоны сорвались с рельсов и перевернулись. «А-а-а!» – доносились крики покалеченных. Только теперь повстанцы устремились к железной дороге.

Потрясенные австрийцы некоторое время не могли прийти в себя. Это была испытанная боевая часть, семь месяцев отдыхавшая в тихих южных степях, накопившая всякого добра и уезжавшая, наконец, домой. Но сейчас ей приходилось туго. Махновцы наседали со всех сторон. Оставшимся в живых солдатам и офицерам потребовалась вся их выучка, чтобы вырваться из окружения.

– Уйдут же, Батько! – шумел разгоряченный боем Иван Вакула.

– На хрена они нам? – остудил его Нестор. – Были б умнее, мирно б уехали. Что там в вагонах?

– Колбасы, мука, сахар, кожа хромовая – навалом! – доложил Лев Зиньковский, оказавшийся опять рядом.

– Оружия много?

– Счас посчитаем.

Нашли три неразбитых пулемета и сотню винтовок.

– Столько шума, и один пшик, – разочарованно сказал Махно. – Алексей! – позвал он Марченко. – Ты уже был в Новогупаловке. Скачи снова с хлопцами. Пусть железнодорожники, что нам помогали, и все желающие забирают награбленное у народа. Зови сюда!

Между тем повстанцы деловито, а кто и с азартом, с радостью загружали подводы, тачанки. Пахло кровью, вареньем и подсолнечным маслом. Нестор молча наблюдал. Вспомнились загадочные слова Павла Ермократьева: «Воля хорошо, Батько, но немножко, елки-палки, и доли нужно добавить». Мужики только что рисковали своей шкурой, и не дать им кусок хрома на сапоги или мешок сахара привезти в хату – разве мыслимо? Это же толика той Правды, о которой они мечтали, когда еще вшей кормили на фронте. «Верно, верно. Да как бы эта жадная «доля» не задавила волю! – размышлял с тревогой Махно. – Сильна ж она, подлая, ох сильна!»

Себе он взял лишь бинокль с голубыми линзами.

9 ноября 1918 г.

Секретно

Срочно вне всякой очереди

Курск. Губисполкому и Губкому коммунистов

Сейчас получена радиограмма… сообщающая, что власть в Германии перешла к рабочим и солдатам…

Вильгельм отрекся от престола…

Предсовнаркома Ленин.

Две недели в седле – не на чужой свадьбе гулять, и Нестору ненароком припомнился бодрый Ленин. Ему там вольготно, небось, в красном Кремле: споры, бумажки, заседания. В тепле сидит, хотя тоже не мед, пожалуй. Лезут со всех сторон, грызутся за власть, того и гляди спихнут, пристрелят из-за угла. Но хоть спать-то есть где! Белые простыни, жена под боком, детишки прыгают. Сколько их у него? А может, как у меня? Ох, кулак-мужик. Интересно, выдюжил бы в степи этой неприютной? Вряд ли. У них по рангу: кто-то мозгует и отдыхает в хоромах, а другие мечутся с саблями. Тут же один за всех: и штаб, и совесть, и бомба на поясе. Ох, устал. Куда ж податься? Где бы временный покой найти? И пулеметов мало. Семь штук на триста бойцов. Сущий пшик. Постой! А те, что у порогов притоплены синежупанниками. Еще Роздайбида толковал о них не раз. Десяток «максимов» или больше. И берег пустынный там. Лучше не придумать.

– Предлагаю отправиться в Васильевку, – сказал Махно членам штаба.

Они ломали головы: куда теперь? Сидели в просторной хате, в Новогупаловке, пили розовый австрийский ром, ужинали. Хозяин, лысоватый, помалкивающий дядя, был доволен. Гости завалили кладовку разной снедью из эшелонов и еще пару новых сапог вручили. Эх и хром! Блестит что зеркало. Обрадовавшись, хозяин даже плюнул на голенище и попытался продуть кожу изнутри. Ни одного пузырька. Во тачают, гады. За сто лет по грязи не износишь!

– Это какая Васильевка? Та, что ближе к Мелитополю? – попросил уточнить Александр Калашников. После того как он смело съездил на переговоры, где могли кок нуть ни за понюшку табаку, Махно пригласил его на заседание штаба, правда, пока не ясно, на каких правах.

– Туда ж сто верст! – удивился Иван Вакула. Он, здоровяк, опрокидывал уже третий стакан и не хмелел.

– Та цэ ж рядом, хлопци, – не выдержал и вмешался хозяин.

– Учти, батя. Никому ни слова, – предупредил Махно. – Сын твой с нами.

– Ни, ни, Боже упаси!

– Так вот. Эта Васильевка на отлете, малоизвестная. Тишь да благодать. Хоть поспим сутки, – объяснял Нестор. – А кроме того, там пулеметы припасены.

– Откуда? – усомнился Марченко.

– Всё будете знать – быстро полысеете, – съехидничал Махно, глядя на хозяина. – Выступаем через два часа.

– Ничь же, хлопци, – забеспокоился тот. – Жинка высоки подушкы настэлыла, пэрыну прыготовыла. Можэ, шо нэ так?

После выпивки всех клонило в сон.

– Давай, правда, останемся, Батько, – попросил и Петр Лютый. Он уже клевал носом.

– Кровавую Темировку забыл? Желаешь повторить? – прикрикнул Махно. – Австрияк бежит домой, словно пес побитый. Железная дорога ему сейчас, что мать родная. А мы тут костью в горле торчим. Вот-вот нагрянут.

Когда отряд уже построился для выступления, на околице послышались выстрелы.

– Лютый, ану слетай, чтоб дремоту прогнать, – велел Нестор, направляясь в голову колонны. – Уходим! Уходим! – командовал.

В темноте они отправились на запад, к Днепру, подальше от железной дороги Москва – Симферополь.

– Там нагрянули. Целый эшелон! Стрелочник видел, – возбужденно докладывал Петр.

– Ты же дрыхнуть собрался, дубовая башка, – упрекнул его Махно. – Сейчас бы мотался по двору в подштанниках. Вирши бы потерял.

Дальше ехали тихо, даже слышен был волчий вой. Степь опускалась, поднималась. На взлобках дул северок, и многие поопускали уши шапок. Небо вызвездило на ясную погоду.

– Чумацкий шлях (Прим. ред. – Так у запорожских казаков назывались Галактика и дорога в Крым), – заметил Алексей Чубенко, разглядывая россыпь звезд, что лежала поперек их пути.

– Скоро вырулим, – согласился Калашников. Небо его не интересовало.

Впереди что-то засерело, похоже, дорога. Она оказалась широкой и пустынной. Выйдя на нее, отряд взял на север, а у Терновки, хорошо знакомой Нестору (здесь жил его дядя), свернул к длинной балке, где угадывалась речушка, и уже берегом добирался к Васильевке.

– Шо цэ? – встревоженно спросил Фома Рябко. Слева, от Днепра, доносился гул, словно шел тяжелый состав. Фома никогда не был в этих местах и решил, что они заблудились, попали снова на «чугунку».

– Ненасытец! – с почтением ответил Махно, как когда-то выразился Степан, где-то сгинувший гайдамака.

– Шо, шо? – не понял Рябко.

– Утром увидишь. Самый гиблый порог Днепра, – и только теперь Нестор постиг, что его тянуло сюда. Не покой, не пулеметы, хотя они край нужны. Нет, его манил, звал Ненасытец. Кто раз увидел его, не мог забыть: то ли дикий скиф или Константин Багрянородный – грек, лихой разбойник-печенег или князь Святослав, даже сама императрица Екатерина II, побывавшая здесь. О более поздних временах не стоит и говорить. Казалось, молчаливая природа степей являла тут, наконец, свой грозный и таинственный норов, и это смущало, теснило, завораживало душу смертного и не отпускало ее.

Сейчас Дед-порог, или по-славянски еще Неясыть, скрываясь и рокоча в темноте, вроде предостерегал, сулил не то счастье, не то погибель. Такое знакомое что-то, кровное чудилось Нестору в этой стихии. «Да наша же Революция! – догадался он с радостью. – Она, милая. Ее музыка. Эх, еще бабу б найти тонкоухую, чтоб тоже уловила ЭТО и приняла. Совсем тепло стало бы. Тина-дура исчезла вместе с отцом. Это он, хомутник, увез ее. Она – кошка, любит дом. А у меня его не оказалось».

Чуток поспав на пряном сене в Васильевке, Махно поднялся и пошел проверять посты. Караульные не дремали, приветствовали Батьку довольно бодро. За темносиним кряжем уже сияла заря. Нестор сдул пыль с линз бинокля и стал рассматривать берег. Он был пологий, размытый паводками, кое-где зарос белым сейчас от инея тростником. А дальше торчали скалы – через весь Днепр. Справа в него впадала речушка Ворона, и на ней видно было колесо мельницы. Оттуда шел рослый дядя. Нестор опознал в нем Якова Пивторака, сторожа, в клуне которого ночевали члены штаба.

– Як видпочывалось? – поинтересовался он. – Щось вы рано пиднялысь.

– Спасибо, Яков. Вот ищу, кто бы помог сплавать в пороги.

– А на шо?

– Клад поискать на Голом острове или около него. Когда еще выпадет такой редкий случай?

На смуглом, горбоносом лице Пивторака, в жилах которого явно текла скифская или половецкая кровь, заиграла ироническая усмешка.

– Вы нэ шутытэ, Нэсторэ Ивановычу?

– Вполне серьезно.

– Так Голого острова там нэма.

– Куда ж он делся, если я сам там ночевал?

– А-а, можэ, Голодай, дэ гайдамакы ховалысь литом?

– Точно!

– Тоди вам и шукать никого нэ трэба. Я сторожую зимой, а так лоцман. О-он коло млына мий човэн-дуб стойить. Пойихалы!

– Прямо сейчас? – Нестор не ожидал такой прыти.

– А чого ж, – Якову не терпелось показать свое искусство. – Тилькы вода вже лед! Як у вас здоровья? Нэ бойитэсь?

– Чепуха. Найдется у тебя канат с якорем? А лучше два. Для надежности.

Пивторак кивнул.

– Тогда пошли. Я с твоего разрешения пару хлопцев прихвачу, – Нестор направился к клуне, прикидывая: «Кого взять? Каретника и Марченко нельзя. Если все потопнем – отряду хана. Значит, матроса… И кого еще? Гришу Василевского, старого дружка. Болтать языком он мастер. Пощупаем его требуху, чем пахнет. А куда пулеметы складывать? В лодку войдет один, два. Пошлю за порог подводы с Петей Лютым во главе».

Дав указания и одевшись потеплей, Махно вручил бинокль дозорным и отправился к лодке. Она стояла в уютном заливчике у мельницы. Пока шли туда, Пивторак полюбопытствовал:

– Вы из Гуляй-Поля, хлопцы. Есть там вода?

– А как же! – удивился Григорий Василевский, небольшого роста и шустрый, как Нестор. Разве что пошире в плечах да лицом светел. – Река течет. Гайчур называется.

– Воробью по колена, – уточнил Щусь.

– Ишь ты, матрос в штаны натрёс! – взъерепенился Василевский. – Твоя Волчья не глубже.

– Як цэ вы добрэ спомнылы про штаны, – поднял палец Пивторак. – Вон камыш. Сбигайтэ, хлопци, пока нэ пизно.

– Брось, батя. Мы ужо пужатые, – не сдавался Григорий.

– Мое дило прэдупрэдыть, – Яков смотрел снисходительно и вдруг посуровел. – Матрос, бэры вэсла и выполняй команды. А я, лоцман, сяду на стэрно (Прим. ред. – Рулевое весло).

Пока они ощупывали крепкую дубовую лодку и забирались в нее, Пивторак снял шапку, опустился на колени, торжественно перекрестился и коснулся лбом земли.

– Во дает! А что, тут даже лоцманы есть? – иронизировал Щусь, привычно усаживаясь к веслам.

– Вы як диты, – Яков глянул по привычке на небо, голубое, безоблачное, и отчалил, думая: «Ох и покажу ж я вам, бисовым дитям, пэкло!» Он продолжал: – Вверху лэжыть вэлыкэ сэло, называеться нэ як-нэбуть, а Лоцманська Камэнка, дэ мий прэдок був атаманом. Катэрына-царыця пожалувала йому звание поручика.

– Нашел, чем хвастать, – буркнул Василевский, но его слова уже потонули в плеске волн. Здесь Ворона вливалась в Днепр. Лодка пока скользила среди небольших скал. Шум воды нарастал. Впереди вскипали белые буруны. Они словно перерезали реку пополам.

– Держись! Рваная лава! – крикнул Яков. Лицо его преобразилось, стало непреклонным. Дубовая лодка задрожала, вроде в ознобе, и это передалось тем, кто в ней сидел. Справа и слева торчали острые ножи скал. Ледяные брызги, пена летели в лицо.

– Господи Исусе… Господи… – шептал в замешательстве Федор Щусь. Он представил, что сейчас пропорют дно или борт. Крышка же! Каюк!

– Не греби! – шумел Пивторак, мощно управляя одним стерном. А Григорий вцепился в борт руками. Слезы застили глаза, но он все-таки заметил новую полосу бурунов.

– Лава Служба! – донесся до него голос лоцмана. «Сколько же их?» – потерянно соображал Василевский. Берега исчезли. Тянуло низ живота, и, когда лодка слетала с гребня лавы и падала в пену, Григорий с отвращением и жалостью к себе сжимал колени.

– Гострэнька лава! – и через несколько минут или секунд Пивторак опять вещал: – Булгарська лава!

Теперь уже и Нестор побелел от охватившего его трясуна. Не было никаких сил противостоять гудящей, свистящей, улюлюкающей стихии, что несла, кидала их, словно перышко.

– Рогата лава! Грэбы! Грэбы! – кричал Щусю лоцман и яростно махал кулаком. Федор догадался, что скоро они минуют этот ад, и налег на весла. Но лодка и так летела стрелой. Поверхность воды опустела: ни скал, ни белых бурунов, ни даже волн – лишь стремительный темный поток. Щусь сидел спиной к порогу и не мог видеть, что самое страшное – впереди. Он почувствовал сладкий, гибельный озноб и услышал рокот падающей реки, который поглотил все звуки. А Нестор и Григорий в полном смятении затаили дыхание.

Лодка взлетела, некоторое время висела в воздухе и наконец со звоном ударилась, провалилась в ледяную клокочущую бездну Ненасытца. Сердце Федора зашлось. Он в ужасе закрыл глаза и заорал. Взвыли и Махно с Василевским. Когда они пришли в себя, лодка-дуб уже спокойно скользила по течению.

Вытерев пятерней лицо и перекрестившись, лоцман с удивлением заметил, что глаза Нестора Ивановича широко раскрыты, а рот улыбается. «Наш чоловик, – решил Пивторак, и это было высшей похвалой, на которую он был способен. – Та и ти двое молодци, хоть, можэ, и наклалы в штаны. Подывымось, чи побижать на острив».

На берег, однако, никто не попросился.

Пулеметы с трудом, правда, но были нащупаны и подняты якорями – восемь штук. Смазку с них смыло, да не беда. Их погрузили на подводы и увезли вместе с лодкой в Васильевку. Предварительно все, кто плавал, переоделись. Лютый даже по стопке им налил.

– Оцэ хозяин! – похвалил его Пивторак.

В селе оружие осмотрели, смазали, разделили.

– Трэба погриться, Нэсторэ Ивановычу, а то як бы лыхоманка нэ схопыла, – сказал Яков. – Прошу до хаты всих.

Выпили, завтракали, делились впечатлениями.

– Вы хоть слышали про лаву? – спросил Василевский, хитровато прищурившись.

– Когда сотня-другая на тебя с саблями полетит, Гриша, познакомишься, – отвечал Вакула, сладко опохмеляясь.

– То ерунда, Иван. В порогах лавы – чуть не обхезался, – с этими словами Василевский выскочил из-за стола.

– Дорогу герою! – хохотал Вакула.

– А откуда ваше село взялось? – поинтересовался Махно из уважения к хозяину.

Тот вытер усы, приосанился.

– Ци наши зэмли царыця отдала полковныку Синельникову. Можэ, чулы? А у його був сын – Васыль. Його имэнэм и названо.

– Так и станция, выходит, того полковника? – удивился Петр Лютый.

– Шо та станция? – небрежно махнул рукой Пивторак. – На тому боци Днипра, бачылы, палац стойить. Дворец, по-вашому. Там його родычка и зараз жывэ, Малама фамилия. У нэйи дви золоти булавы и сидло с самоцвитамы самого гэтьмана Украйины. Йим циньг нэма. А вы про якусь станцию балакаетэ…

Тут Якова позвали. Он вышел и возвратился озабоченный.

– Выбачайтэ, будь ласка. Хозяйин мэльныци у двори, – объяснил. – Ваши люды, Батько, на його контрыбуцию наложылы. Тры тыщи рублив.

– Кто? – рыкнул Махно.

– Тэмно було. Вин нэ знае.

– Что за дрянь? Не может того быть! – Нестор выскочил из хаты. Во дворе ждал дядя в добротном кожухе, без шапки.

– Это у вас взяли деньги?

– У меня.

Лицо Нестора передернулось. Этого еще не хватало. Затеяли революцию, чтобы грабить! Анархия называется. Высшее проявление Свободы. Не-е. Мы этого не потерпим!

– Дежурный!

– Я же здесь, – Алексей Чубенко стоял рядом. Что с Батькой? На нем же лица нет.

– Построить отряд. Немедленно!

Когда повстанцы собрались, Махно спросил:

– Все тут? Тогда слушайте. Кто-то из нас… ночью… самовольно… ограбил вот этого человека. Взяли три тысячи, якобы контрибуцию за мельницу. Я хочу знать: кто… посмел? Шаг вперед!

Никто не шелохнулся.

– Мы – армия освобождения Украины или шайка разбойников? – ярился Нестор. – Я вас спрашиваю!

На ближнюю хату села сорока и сухо, по-зимнему застрекотала.

– Та-ак. Мало того что напакостили – нет духу признаться. Куда же подевалась наша честь борцов за свободу?

Повстанцы смотрели на Батьку сурово. Они, добровольцы, не привыкли ни перед кем отчитываться. Кроме того, думали многие, велика ли беда: мельника пощипали. Так ему, кулаку, и надо! Говорят, Махно и сам когда-то начинал с грабежей. Видишь ли, ему можно было. А нам – нельзя! Ради чего ж воюем? Ермократьев при всех сказал: «Не только воля, но и доля, елки-палки». То-то же. А долю важно пощупать. Она вроде сороки в руках.

Вдалеке неумолчно гремел Ненасытец. «Неужели и мы ненасытны? – мрачно размышлял Нестор, покусывая губы и прохаживаясь перед строем. – Тогда и революция дрянь! Обречена. Грош ей цена. Не-ет, врешь!» Он не мог признать это. Надежды и старания, кровь и бессонные ночи, самоотверженность – всё летело бы кувырком коту под хвост. Порадовались бы генералы, помещики, банкиры. Вот оно, плебейское загребущее нутро! Точно такое, как у нас. Никакой разницы. За что бьетесь?

От этого позора, от страха, испытанного в пороге, и от самогона у Нестора заболело сердце. Что же предпринять? Если сейчас не найти негодяя, он и дальше будет бузить, других соблазнять. Они уже вон как вызверились. Авторитет Батьки повис на волоске. Он подозвал к себе членов штаба и велел ледяным тоном:

– Снять шапки!

Никто ничего не понял. Зачем это? Но повиновались. Нестор перещупал каждую.

– А теперь проверьте у всех! – чутье подсказывало ему: деньги спрятаны в одежде. Больше негде, скорее всего в шапках. У кого?

– Тут, кажись! – воскликнул Пантелей Каретник. Махно быстро обернулся. Шапка была… Ивана Вакулы. Этого еще не хватало! Сотский, отчаянный богатырь. Пантелей разорвал подкладку и вынул пачку' кредиток.

– Ты… Иван? – изумился Нестор. Вакула онемел. – Иди сюда, – Махно подозвал хозяина мельницы. – Твои деньги?

– Мои.

– Точно? Ану приглядись. Если врешь, сволочь…

– Чего смотреть, Нестор Иванович? Николаевские. Потрясите над ладонью. Видите, видите – мука!

Всякие сомнения отпали. Сорока все стрекотала.

– Кто был с тобой? – спросил Махно Вакулу беспощадным тоном. Он был настолько возмущен жадностью и скрытностью, казалось бы, верного соратника, что не пощадил бы и брата. О том, что повстанцы могут быть другого мнения, а то и защитят виновного, взбунтуются – не думалось. Нестор просто не принимал это в расчет. А если бы дрогнул – не быть ему Батькой.

– Дружок Федора Щуся! – с вызовом ответил Вакула, указывая на повстанца из Дибривок. То был тоже испытанный в боях, худой и озлобленный парень, у которого, помнится, сгорела хата. Смотрел он на Нестора волком.

– Ану рвите и его шапку! – приказал Батько.

В ней тоже оказались деньги. С мукой. Члены штаба молча наблюдали эту тягостную сцену.

– Сдайте оружие! – потребовал Махно.

Вакула и его приятель подчинились. Они еще надеялись, что пронесет.

– Предлагаю… расстрелять мерзавцев, – обратился Нестор к членам штаба. – Если этого не сделаем – грош цена революции.

– Да ты что?! – Щусь даже отшатнулся. Сорока примолкла.

– Семен, говори!

Каретник, оскалившись, тёр подбородок большим пальцем.

– Я – «за», – сказал сурово.

– Марченко!

Алексей покраснел, закурил, не мог вымолвить ни слова.

– Говори, люди ждут, – глаза Махно с расширенными зрачками не оставляли надежды.

– «За», – выдавил наконец Марченко.

– Лютый!

– Я воздержусь.

– Ах ты ж, виршеплёт. Калашников!

– «За».

– Чубенко!

– Тоже «за», – никто из них не хотел произносить страшного слова «расстрел». Они впервые должны были казнить своих, и это казалось чудовищным. Но что же делать? Спорить на глазах у взвинченного отряда? Митинговать? Да разорвут же на части или перестреляют друг друга.

– Значит, так. Кто «за», те и приведут приговор в исполнение, – жестко подвел итог Махно. Потом обратился к повстанцам: – Отряд, слушай! Вот эти двое опозорили наше святое дело. Вина их твердо установлена. Мало того, что занялись разбоем, – затаились, бросая грязную тень на каждого из вас. Мы этого ни сейчас, ни впредь не потерпим. Заразу выжигают каленым железом. Штаб принял решение… – Нестор осекся, дыхание у него перехватило. Все стояли без шороха. – Расстрелять перед строем! – крикнул Махно, и передние ряды повстанцев напряглись в изумлении. Люди явно не ожидали такого исхода. – Товарищ Каретник, приступайте!

Вакула и дибривчанин умерли молча.

А чуть позже крестьяне принесли три ящика патронов, которые прятали на черный день.


16 ноября

Опять дождь. Чтоб он!.. С утра началась частичная погрузка германских войск на пароходы… В ходу только русские деньги… В Симферополь прибыл с Кубани отряд Добровольческой Армии… Интересно отметить, как вошел сегодня в порт пароход «Алексей» из Севастополя. Еще в море у него развевался на корме огромный русский национальный флаг. Когда же он стал входить в гавань, то национальный флаг был спущен и поднят голубо-желтый Украинский.

«Дневник обывателя» из «Архива русской революции».

В Екатеринославе бастуют все фабрики и заводы.

Толпа демонстрантов шла по улицам с криками «Долой гетмана», «Да здравствует власть Советов». Австрийский гарнизон поддерживал порядок в шествии. Вся буржуазия попряталась. Вечером прибыло много офицеров-добровольцев, и начались обыски и аресты.

Газета «Беднота». 22 ноября 1918 г.

Дорогой Владимир Ильич!

…17 ноября оформился совет Украинского фронта, замаскированно названный совет группы Курского направления. Его состав: я, т. Сталин, т. Затонский… Сейчас можно голыми (да дерзкими) руками взять то, что потом придется брать лбом.

Антонов.

Перевалило уже за полночь. Махно сидел в штабе один. Из открытой форточки тянуло сладковатым запахом снега. На стене, сбиваясь с ритма, словно через силу тикали ходики. Скрипнула дверь, вошел Петр Лютый.

– Теперь мы дома надо-олго, – сказал, позевывая в кулак. – Австриякам не до нас. Они на станциях… А эту кралечку ты разве не помнишь, Батько? Раньше встречались же на улице…

– Нет, – холодно отрезал Нестор. Ему не нравилось, когда лезли в его личные дела, пусть даже и такие близкие люди, как Петя. Тем более, что тут был особый случай.

– А почему? – занудно приставал адъютант. – Такую тру-удно забыть!

– Ты по документам разве Петр?

– Не-е. Исидор, – он нагнулся и с металлическим стрекотом подтянул гирю ходиков, что висела уже до пола.

– А почему так записали?

– Понятия не имею.

– Вот и я не имею, – внушительно заключил Махно. – Иди спать!

– Не позволю себе, – адъютант еще подкрутил язычок лампы «летучая мышь».

– Приказываю!

– Тогда бегу с удовольствием, – Лютый любил поспать, да и жена, мать дома заждались. Он спросил доверительно: – Хочешь стихи пописать?

– Не до них. Дневник. Дежурный далеко?

– Алексей Марченко во дворе.

Тикали ходики. За окном спало Гуляй-Поле, и наконец никто не мешал. Нестор достал из подсумка толстую тетрадь в кожаном переплете и написал: «29 ноября 1918. «Гибель» Батьки». Живо вспомнилось, как они возвращались домой по селам и люди шушукались: «Тю, дывысь, Махно! А казалы, шо вбылы!» Умеют же властители пустить пакостный слух. Да бес с ними. То, что его поистине волновало, было вот оно, рядом. Нестор взял «летучую мышь» и вышел в коридор. С улицы заглянул в дверь постовой.

– Можэ, шо хотилы, Батько?

– Нет. Смотри там в оба.

Махно направился в библиотеку. На стеллажиках вкривь и вкось стояли потрепанные учебники, а сбоку лежали книги для преподавателей. Одна мерцала золотым тиснением. Название было не совсем понятное: «Всеобщая психология с физиогномикой».

– Подайте мне ее, – попросил еще днем Нестор. Хотелось узнать, что за физиогномика. Да какая там книжка! Он во все глаза смотрел на учительницу: высокую, тоненькую и кареокую. Чудо, а не учительница. Молоденькая и дорогими духами пахнет. Он ее уже видел. Да раньше нечего было и думать о встрече с такой. Паршивая аристократка и не глянула бы на него. И сейчас нос воротит. Это тебе не Тина!

Девушка молча взяла книгу смуглой тонкой рукой, еле подняла и… уронила на пол. Петр Лютый, неотступно следовавший за Батькой, шустро наклонился и подал тяжелый том. Учительница все глядела в сторону. Ее пугали мрачно блестевшие глаза Нестора. Несколько дней назад коварный поездок покосил лучших разведчиков отрада. Помещик Ленц заманил его в колонию и ударил сзади. В Рождественке приговорили за доносы не кого-нибудь – священника. Глаза всё вбирали, таили. Увидев их, девушка ожглась и не смела больше встречаться с ними.

А Нестор воспринял это как презрение к нему, нищему коротышу, сыну господского кучера. Потому взял книгу из рук Лютого и в сердцах бросил на пол.

– Подними! – велел девушке. Она, казалось, еще более смутилась, покраснела и потупилась.

Во всей округе уже не было человека, который посмел бы безнаказанно ослушаться Махно. Разве что мать. Но она давно не та строгая наставница, стегавшая его скрученной веревкой, а жалкая измученная старушка. Ей и слово-то поперек неловко вымолвить, не то что приказывать.

Девушка не шелохнулась.

– Я говорю подними и дай мне в руки! – повторил Нестор строже.

Сейчас, стоя с лампой и живо представляя ту сцену, он до боли прикусил нижнюю губу: «Анархист, едреный хвост! Князь Кропоткин, если б увидел, умер бы со стыда. Нашел перед кем показывать характер, дурак!» Но сердце подсказывало, что верно поступил: на знакомство и сватовство нет времени, и нрав у него не тот.

Поскольку девушка не повиновалась, Нестор расстегнул кобуру. И тогда произошло то, чего ждало сердце. Учительница вдруг смело взглянула на Батьку, не выдержала его взор, опустила ресницы и, тем не менее, сказала с вызовом:

– Культурный чоловик так бы нэ зробыв. А я вас… нэ боюсь, – и она опять, явно через силу, посмотрела на него такими ясно-карими очами, что Нестор в смятении выскочил из библиотеки. Петр молча бежал за ним.

«Хам, хам!» – говорил себе Махно, и «летучая мышь» подрагивала в его руке. Сердце же радовалось. Такую писаную гордячку он искал всю жизнь и, похоже, нашел.

«Ишь ты, учительница! Галина Кузьменко. Видали мы и более гонористых лошадок. Объездим. Подумаешь, недотрога!»

Он присел к столу и записал в дневнике: «Вчера встретил Галину». Захотелось прибавить: «Свое счастье». Но кто знает, в чьи руки попадет завтра эта тетрадь из имения помещика Ленца, и где оно – верное счастье? Потому написал Нестор другое: «Новогупаловка. Поездок. Мы только учимся воевать».

После удачной атаки на австрийские эшелоны, после порогов, редкого отдыха в Васильевке повстанцы выпили рома, расслабились. А тут донесли: бегает подозрительный поездок. Может, тормознем? Батько подозвал младшего Каретника, что командовал разведчиками из старых солдат-пограничников.

– Осилишь, Пантюша? – спросил.

– Запросто.

– Ну, давайте.

Сомнение все-таки брало, и Махно послал в обход поездка пехотинцев. Не успели они выйти к линии, как послышались выстрелы. Это Пантелей с хлопцами выскочил наперерез поездку. Тот притормозил, вроде для остановки, а на самом деле для точности прицелов. Пятеро повстанцев сразу упали замертво, другие корчились от ран, командиру раздробило руку. Поездок укатил. Вот так. А ведь были заряды. Ну вздыбь колею, отрежь ему отступление. Эх, тетери защипанные.

– Больше никогда перед боем не пьем! Как запорожские казаки, – сказал Махно членам штаба. – Кто нарушит – шкуру спущу! И с себя тоже.

Он почесал затылок, записал дальше в дневнике: «Сельцо Алеево. Митинг. Директория». Там всю ночь оперировали раненых. Глядя на их страдания, Нестор каялся, нервничал. Руку Пантелею не отрезали, спасли. А утром собрали митинг. Махно говорил о «рабском положении крестьян под гнетом гетмана». Из толпы вышел дядя в сером пальто и перчатках, явно не землероб, и спросил:

– Вы що, нэ чулы? В Кыеви ж пэрэворот!

Нестор был удивлен. Не известием (что ему Киев?), а тем, что какой-то болван смеет перебивать его, да еще и принародно уличает в незнании.

– Гэтьман Скоропадський лопнув, як мыльный пузырь! – продолжал незнакомец с воодушевлением. – Организувалась Дырэктория…

– Что за хмырь? – шепнул Махно Василевскому.

Григорий узнал, доложил тоже тихо:

– Местный учитель.

А тот повернулся к сходу и говорил уже с восторгом:

– Цэ наша власть. Вынныченко социалист. Вин вэрнэ рэспублику. Вам дадуть всю зэмлю! – учитель вдруг поинтересовался: – А як вы, Батько, ставытэсь до всего цього?

Нестор растерялся. За последнее время привык, что его слушают без возражений и коварных реплик, которые были просто опасны, и воспринимал это как доказательство своего ораторского искусства. Потому и любил выступать. Взять хотя бы сегодня. Не спал, изнервничался, сельцо махонькое. Зачем этот митинг? Щусь посоветовал: «Брось, Батько. Лучше подави подушку пару часов. Ты же в Васильевке чесал? Чесал. В Новогупаловке тоже…» – «Что чесал?» – возмутился Махно. Учуяв запах жареного, Федор прикусил язык.

Кроме того, Нестор очень хотел, чтобы люди знали цели их борьбы. Что те листовки, которые они рассылали? Вот если бы газету иметь! Но ее нет. Значит, горячее слово подавай. А его-то в запасе и не оказалось.

– Украинским труженикам… гм, гм… мало чего… везла история, – начал Махно, заикаясь и слыша, что несет чепуху. Такое с ним случилось впервые. Он жарко витийствовал на многолюдных митингах в семнадцатом году в Александровске, Екатеринославе, Таганроге, Астрахани, побивал эсеров, большевиков. А сейчас позорно закашлялся и попросил кружку воды. Пока бегали за ней, он попытался нащупать слабинку в сообщении о Директории. – Кто там еще, кроме Винниченко?

– Петлюра, – простодушно ответил учитель.

Нестор загорелся:

– А не та ли это Петлюра, что шла впереди немцев сюда, прокладывая им путь к грабежу наших земляков?

Крестьяне зашевелились.

– Та то ж Сымон Пэтлюра. Вин, а нэ вона! – обескураженно воскликнул учитель.

– Вин, вин, авантюрист! – подхватил Махно. Дальше он говорил уже так, что оппонент лишь руками в перчатках разводил. – Да, Винниченко социалист, причем искренний, насколько я знаю. Но какую роль он играл при заключении Центральной Радой союза с немцами? Это же он пригласил их армию, которая порет и убивает крестьян Украины. Ничего себе социализм! Какой же дурак поверит вашей Директории?

Сход заволновался.

– А теперь самое важное! – шумнул Нестор. – Землю, всю без остатка, мы давно отдали. Пользуйтесь даром, люди добрые!

– Ну, если так, то я тоже против Директории, – смущенно согласился учитель.

– Как ваша фамилия?

– Чернокнижный.

– Ничего себе. Почти колдун! – сказал Александр Калашников. – Давай к нам. Еще одна светлая голова не помешает. Верно, Батько?

Махно кивнул и улыбнулся, довольный.

Когда поехали дальше, к Гуляй-Полю, их встречали с сомнением и страхом.

– Оцэ хиба вин? – шепотом спрашивали в селах, крестясь. – Батько ж погыб!

Оказалось, что поездок прикатил в Александровск! и оповестил: «Всем! Всем! Всем! Нами убит Махно!» К тому же крестьяне видели, как почетно хоронили разведчиков, и решили, что предавали земле больших людей. Молва быстро распространилась, и, когда встречали Батьку, это воспринималось как чудо. Живой водой он владеет, что ли? Разноликая слава его росла, летела все дальше от Гуляй-Поля: спаситель бедных, чародей, палач и громила, каких свет не видывал!

Тем временем гетманщина всеми силами старалась привлечь на свою сторону антантовские войска… Это нас удивляло и возмущало. Еще организуя восстание, мы вступили в неофициальные отношения с представителями Антанты в Румынии и последние горячо нас поддерживали…

С запада нам угрожали поляки…

В. Винниченко. «В1дродження наии».


Поезда, следовавшие на юг (из Киева), увозили цвет русской эмиграции и политических партий на новый, третий по счету, этап, предназначенный им судьбой…

Вся Украина была объята анархией.

А. Деникин. «Гетманство и Директория на Украине».


Кавалеристы рубили лозу. Алексей Марченко, большой любитель этой потехи, еще в старой армии отхвативший Георгия за удаль, покрикивал на неловких учеников:

– Василий, твою ж бабушку в печенку! – ругал Данилова, гуляйпольского сапожника и кузнеца. – Это не кувалда – лезвие. Наотмашь секи!

Толку было мало. Алексей не выдерживал, взлетал в седло и показывал «гыбэльный взмах и потяг». Махно наблюдал за ними, качая головой. Какая армия без кавалерии? Но как же трудно слепить ее: лошадку изыщи лихую, всадника – из десятка выбирай. Шашку где раздобыть булатную? Да не одну – сотни. А командира огневого? Лава на лаву – пострашнее штыковой схватки!

– Что ты шарахаешься, курица мокрая? Не бойся канавы! – возмущался Марченко. – Она же метр всего без четверти, а конь спиной чует труса. Эх, завалился, пехота. Ребра хоть целые?

Спустя несколько минут он опять шумел:

– У нас еропланов нет. Конница – глаза и уши армии.

– Та дэ ж вона? – спрашивали его.

– Будет! Завтра! Из вас, лопоухих, склеим, – и Нестору было приятно слышать это.

В последнем рейде он дал Алешке потешиться, послал вперед с такими же азартными хлопцами. Летите с сабельным свистом, ловите шальные пули – кому какая планида выпала. «Жив Махно! Жив!» – орали они, задыхаясь от встречного ветра и страха. Нестор опасался потерять верного помощника, но разве можно жалеть клинок, алчущий огня и закалки? Сам же Батько не лез в рубку: плечо всегда чувствовало застарелый бутырский туберкулез.

– Гляди в оба, – говорил Трояну, что тоже ловко рубил лозу, – и выискивай нам, Гаврюха, самых вертких угрей!

Адъютант потихоньку сколачивал преданный караул, чтобы стеречь Батьку. Мало ли. Вон мама с женой пропали без весточки. Поседел, пока разыскал их, запуганных и плачущих, в Пологах. Любой может исчезнуть в сегодняшней кровавой каше, как семя укропа. Сначала подобралось двое-трое, теперь уже до десятка молодцов сопровождают штабную тачанку на «фронты». А они зашевелились.

Петр Петренко сплотил более тысячи повстанцев со стороны Юзовки.

В Пологи был послан с тремя сотнями новенький – Василий Куриленко, мужик крутой и цепкий. А сколько «диких» атаманов бедокурит вокруг? Один безногий батько Правда чего стоит! Бочками самогон пьет, верблюд. Большевички с рабочими кучкуются. Снова объявились сечевики-петлюровцы. На них на всех пока слабо, но напирают казачки с Дона. Им готовы помочь немцы-колонисты, помещичьи карательные отряды. Кто во что горазд…

На заснеженном косогоре показалась группа верховых.

– Чьи это? – спросил Троян.

Хлопцы, что рубили лозу, тоже разглядывали незнакомцев. Впереди ехал свой, из разведки, похоже, Зиньковский. Он поднял руку. Те, что были за ним, приотстали. Левка доложил:

– Шпиона поймали, Батько. Люди Куриленко сняли ночью с поезда. К белым, курва, пробирался или к петлюровцам.

– Гаврюша, отряди его в штаб, – велел Махно. – Я скоро буду.

Из тюремного опыта он давно усвоил, что провокаторов, доносчиков, тем более шпионов ни в коем случае нельзя допрашивать прилюдно. А месяц тому схватили гетманского сыщика Прокофия Коростелева, заставили говорить прямо в штабе. Многим лучше бы и не слышать. В шпионской сети подвизались и евреи-торгаши, готовые служить любой власти. «Ты можешь после этого им доверять? – спрашивал Федор Щусь, напирая на слово «им». – Видишь, какие падлы?» – «Брось ерепениться! – возмутился Нестор. – А что, среди нас нет выродков?» Федор упорствовал: «Ты вообще рассуждаешь, а тут факты, фамилии. Не в бровь, а в глаз!» Коростелева отвели на скотомогильник и пристрелили. С упрямым же Щусем да и с другими пришлось долго повозиться, чтобы выбить гнусную дурь. А молва-то выпорхнула, ей рот не заткнешь. «Лучше б они не знали тех подлых фактов», – сделал вывод Махно.

Увидев шпиона при штабе, он сразу определил, что это ЧУЖОЙ, и к бабке не ходи. На его бледном лице лежал тот редкий отпечаток утонченности, что оставляют лишь многолетние усилия ума и, особенно, души. Худощавый и физически, наверно, слабый, он смотрел на Батьку светло-серыми глазами без всякого страха.

– Ты с Дона?

– Да.

– Казак, что ли?

Они стояли уже по разные стороны стола. Нестор не сомневался: это городской человек, уздечку не щупал, белая кость.

– Я из Ростова. Энтомолог, – незнакомец не терял чувства юмора и хотел выяснить степень любознательности и опасности атамана. Тем более, что не чувствовал за собой никакой вины: ехал в Екатеринослав к больной сестре. По случаю согласился передать какую-то бумагу какому-то генералу. Вот и всё. Его, правда, предупредили, что это опасно, да он по наивности не особо беспокоился.

Нестору же подобная инфантильность и чистота были неизвестны. Такого сорта людей он просто никогда не встречал и потому решил, что его разыгрывают. «Или он остолоп, если не боится? – усомнился Батько. – Да непохоже. Белая кость».

– Слушай, мы тебя… болвана… сейчас хлопнем. А?

Они смотрели друг другу в глаза. Нестор испытывающе: «Что за птица такая, непуганая? Словно и не слышала выстрелов никогда. Во-о, стрепет!» А энтомолог разглядывал шрамик под левым глазом атамана, расширенные зрачки («Как у настоящей веснянки? Нет. Терновая цикада? Похоже»), смуглую кожу, грубые лицевые кости – всё кочевое, ископаемо-живое. Оно дышало рядом и пугало, пока вроде, слава Богу, беззлобно.

– Эту бумагу где нашли? – нарушил молчание Махно, показывая улику.

– У меня.

– Знаешь, о чем она?

– Понятия не имею, – в серых мягких глазах, на розовых губах незнакомца появилось смущение. А бумага была вот какая.


Ноября месяца 20 дня, 1918 г.

Атаману Екатеринославского Коша войск украинских казаков Воробцу

Милостивый государь!

На всем огромном пространстве России, в этом мире анархии, слава Провидению, стали образовываться островки порядка у Вас и у нас. Они укрепляют надежду и могли бы превратиться в точки приложения созидательных сил. Нам, казакам, делить нечего. Испытав ужасы большевицкой волны, Дон уже опамятовался. Верим, что эти чувства близки и Вашим доблестным воинам. Наслышаны также, что у Вас формируется 8-ой офицерский корпус.

Исходя из всего этого, считали бы целесообразным установление более тесных контактов по всем вопросам предстоящей борьбы с красной чумой и анархией за честь и свободу родной земли.

Атаман Войска Донского генерал Краснов.

Еще раз просмотрев письмо, Махно с недоумением уставился на шпиона. Дело в том, что накануне в Гуляй-Поле получили две телеграммы от этого самого Воробца. В одной он просил прислать делегацию махновцев для переговоров о совместной борьбе за украинскую Державу, и Чубенко уехал, надеясь раздобыть оружие. В другой же атаман Коша предлагал отпустить к нему посланца Дона, возможно, как раз вот этого. «Чья игра?» – размышлял Нестор. По сообщению Чубенко, Воробец категорически отрицал свою причастность к телеграммам. Может, и Краснов ничего не писал?

Между тем «шпион» спросил с искренним любопытством:

– Простите, а за что вы бьетесь?

«Белая кость» не сомневался, что перед ним обыкновенный бандит с большой дороги, обвешанный оружием. Смущал разве что китель с темными фигурными застежками, военный или цирковой, да длинные волосы с сединой. Для грабителя это вроде излишне.

– Что ты знаешь о свободе? – в свою очередь спросил Нестор, но грубо и высокомерно.

– Я немало размышлял об этом, – отвечал энтомолог очень серьезно. – Пожалуй, ближе всех к истине тут подошел мудрый Шопенгауэр. Он, и я тоже, различаем свободу физическую, то есть нашего тела. Она наиболее проста и понятна. Вы, очевидно, ее имеете в виду?

– Нет. Речь идет о социальной свободе. Она, и только она, для нас дороже всего.

– Позвольте, я еще не закончил, – настойчивее продолжал «Белая кость», присаживаясь к столу. Нестор тоже сел. Ему было интересно. – Есть и другие виды свободы: интеллектуальная, прежде всего вольный обмен информацией, и главное – моральная, нравственная. А уж изо всех трех и складывается то, что вы любите.

– Э-эх, свободу нельзя выследить и схватить словами! – веско изрек Махно, враз преобразившись. Он вскинул крупную свою, кудлатую голову и смотрел на «Белую кость» с таким мрачным торжеством, что тот невольно потупился. – Она вспыхивает в сердце, если оно пороховое, а не сырец. Ведомо ли тебе то сладкое и страшное горение?

– Нет, – честно признал гость, учуяв опасность. – Но где же ваш Бог – корень любой свободы?

– Я же сказал: то, что ярко горит в сердце, и есть святое. А наша опора – бдительность. Вот коцнем тебя – и делу конец.

То, как он легко это произнес, поразило «Белую кость». «Ведь и правда кокнут! Что им стоит? – подумал он, похолодев. – Публика тут поистине простая, словно жгутиконосцы» (Прим. ред. – Микроскопически малые существа).

– Вы можете, конечно, это сделать, – лепетал он вслух. – Но, во-первых, я не военный и никогда им не буду. А потом… порвите бумагу, и всё!

– Понимаешь, какая штука, – Махно почесал затылок. Слабость с утра еще прицепилась и не отпускала. Простыл, что ли? – Ты мне лично понравился. Грамотный, честный, мог бы агитатором у нас быть. Но тогда, дорогой, никуда больше не поедешь, чтобы не передал эти сведения. Согласен?

– Разумеется, – вздохнул «Белая кость».

– Но есть один крючок, и его надо разогнуть. Ты – шпион. Все в отряде это знают. Так оно или нет, уже не важно. Молва пошла. А она, стерва, живуча и ядовита. Значит, я должен крепко рискнуть, поручаясь за тебя. Так? Ты же, небось, тоже верующий?

Незнакомец охотно кивнул.

– Вот и хорошо. Тогда, будь любезен, и ты возьми грех на душу. Взаимно, честь по чести. Откажись от Бога публично. Иначе какой же из тебя анархический агитатор? Для нас превыше всего человек-труженик и ЕГО счастье!

Павел Бульба (так звали «шпиона») побелел. Жизнь представлялась ему скучной и мелкой без Бога и высшего мира. Но не того, о котором говорили, писали церковники. Все, что Павел видел вокруг, казалось лишь ничтожными задворками Великого, окутанного тайной. Он ловил пауков, мух, пчел, муравьев, изучал их, влюблялся в студенток, заботился о близких, вот о больной сестре, теперь попал к разбойникам. Но в глубине души, и сейчас тоже, чувствовал, что находится вне всего этого, как бы в другом мире. Независимый и посторонний. Восторгаясь красотой Печерской Лавры, других монастырей, церквей, он не любил затворников и древне-славянские письмена. Хотя в них явственно довлело прародное, но от них же веяло духовной ограниченностью, словно предки совсем уж были бездарными и не спромоглись сами услышать новое запредельное слово. Временами Павлу казалось, что он его улавливает: для Бога мы слишком ничтожны, чтобы он нами интересовался. Однако люди и не заброшены на произвол рока. Достаточно лишь не нарушать коренных законов Существа, в котором мы затеряны. И от всего отречься? Кто же он тогда будет? Жгутиконосец?!

Тонкими дрожащими пальцами Павел обхватил лоб и тер, сжимал его. Нестор молча ждал. Для него слова, сами по себе, ничего не стоили. Если бы предложили, к примеру, отречься от свободы, он прежде всего спросил бы: «В тюрьму сесть по собственному желанию, что ли?

На пасеке заснуть, сложа ручки?» Абстрактная воля для него не существовала, как и Бог, Держава, как коммунизм и справедливость. Потому отдавать за них жизнь, полагал он, – крайняя глупость. Всё должно быть ясным и конкретным, без обмана. И то, что «Белая кость» так долго колеблется, раздражало Махно: «Ну что ему тот Бог? Есть он или нет – неизвестно. А шкура одна и счастье одно на всех!» Смущало же то, что шпион давно бы согласился. А этот мучится. Особое нечто ведает, дороже жизни?

Тут вошел адъютант Григорий Василевский.

– Молния из Екатеринослава, Батько!

– Выдь вон! – крикнул Махно.

Он был взбешен. Какая-то редкая тайна шевелилась так близко. Э-эх, ты ж! Григорий отшатнулся, попятился и прикрыл дверь.

– Нет. Не могу, – тяжело вздохнул «Белая кость».

– Окончательно? – переспросил Нестор, поднимаясь из-за стола.

– Вы же местный, из казаков, видать. Вспомните Тараса Бульбу, – быстро, нервно заговорил незнакомец и вскочил. – За что он отправился на костер? Моя фамилия, кстати, тоже Бульба.

– Это уже не важно. Давай на выход. Григорий! – Дверь открылась. – Убери мерзавца. В расход.

Василевский передал Батьке телеграмму и увел «шпиона». Чубенко сообщал из Екатеринослава: «То, что нам край нужно, получено». Нестор обрадовался: «Есть оружие!» Далее посланцы (вместе с Чубенко их было четверо) просили не отзывать их домой еще несколько дней, «чтобы разведать контрреволюционные силы».

Где-то за штабом глухо стрельнули.

Галина тщательно собиралась на чужую свадьбу. «Колы ж будэ моя? – с грустью думала девушка, заглядывая в зеркало и прихорашиваясь. – Вжэ двадцать чотыры рокы жду. Дэ ж той сужэный заблудывся? Чи я вжэ така нэвродлыва и нэсчаслыва?»

Между тем то, что она видела в зеркале, нравилось ей. Узкое смуглое личико, нежная кожа. Галина пощупала щеки: «Так, свижи». Без всяких кремов и примочек из огуречного сока и ромашки. Светло-карие глаза блестели живо и загадочно. «Пидвэсты? – засомневалась девушка, повертела карандаш и положила на столик. – Нэ трэба. И так гарни». Очи были, конечно, уже не те, что в шестнадцать лет пленили барона Корфа: чистейшие роднички света, как у стрекозы, словно набранные из янтарных хрусталиков. Теперь лучики попрятались, затаились, и только опытный, не Юрин – мужской взор мог бы разглядеть их зрелую прелесть и снова озарить. Найдется ли такой в захолустном Гуляй-Поле?

Об этом она мечтала, еще когда закончила Добровеличковскую женскую семинарию с золотой медалью и ехала сюда по направлению в двухклассную школку. Эх, Юра Корф, сладкопевчий, милый, пугливый соловушко! Где ты? Размотаны судьбой, видимо, навсегда. Семь лет уже утекло безотрадных. Галина потеребила нос: «Цэ ты вынуватый!» Он был и правда несколько больше, чем хотелось. Не так, чтобы очень. Он ничего не портил, но выдавал натуру крепкую. Нос был отцовский. Поменьше и поизящнее, но все же не мамин золотничок. Нет.

Галина представила себе отца: статного лейб-гвардейца Измайловского полка, куда лишь быть отобранным считалось великой честью.

– Это вам не заштатный павлоградский пехотинец какой-нибудь. И не казачишка в мешковатых штанах. Тем более не жандарм из Могилев-Подольска! – говаривал Андрей Иванович Кузьменко, с гордостью показывая старую фотокарточку, где он был во весь рост, или опрокидывая в рот очередной стаканчик горилки.

– Нэ пый! – сердилась мама.

– Что же от меня осталось, милая, если даже из жандармов поперли? Ты бы еще запретила мне кушать!

Семья переехала в родной Песчаный Брод, где по обычаю предков занималась сельским хозяйством. Галина к тому времени закончила шесть классов женской гимназии в Могилев-Подольске. Какой ни мелкий городишко, а чистые, богатенькие мальчики бегали вокруг, вытанцовывали. Чем же занять себя в этом глухом Броде через речушку Черный Ташлык? Скука же смертная, рехнуться можно: ни надежды, ни счастья, ни веры. Жажда любви сводила с ума, и Галя решила уйти… в монахини, всей душой отдаться Богу.

– Та шо цэ ты надумала, доця? – изумилась мать. – Ты ж ще ничого на свити нэ бачыла!

Отец тоже категорически возражал:

– Послушница! Ты меня послухай. Монастырь хуже любой каторги!

Жандармский унтер-офицер доподлинно знал, что туда запирали некогда тяжких уголовников либо безнадежных политических и сумасшедших. А его сопливая дочь добровольно рвется под тот замок. Веру, видите ли, возлюбила. Где она в этом паскудном мире? Одни вериги. Не-ет, что-то тут нечистое!

Галя, однако, не отступала. Не зря у нее отцовский нос. Ох, не зря.

– Ну иди, иди, дуреха! Но запомни: туда легче попасть, чем вырваться. Монахи с виду овечки. Запоры у них похлеще тюремных! – заключил Андрей Иванович и лично повез дочку в Красногорскую женскую обитель, что на Полтавщине. Там их встретили не без сомнений. Уж больно молоденькая и смазливенькая девочка, так и стреляет стрекозиными глазками.

– Ты крепко подумала? – спросила мать-игуменья, строго разглядывая редких посетителей. – У нас ведь ни балов, ни кавалеров не встретишь.

– Я хочу отдаться вере, – как-то двусмысленно ответила новенькая, не замечая этого.

– Наш путь не для слабых духом, – предупредила игуменья. – Слышала, кто такая монахиня?

– Нет еще.

– Скромность украшает тебя. Буквально: одинокая. Мы же непогребенные мертвецы, чины ангельские на земле. Коль страшишься – есть время вникнуть и отказаться. Неволить не станем.

– Я твердо решила! – заявила Галина, не глядя на отца, и странно было слышать это от шестнадцатилетней девочки.

– Ну что же. Тогда пошли…

Ей дали новое имя – Анфиса. Оно понравилось, и вообще в монастыре было чудесно: тихо, уютно, лампадки горят, сестры поют, все такие вежливые. Поистине, как в раю! Молоденькую послушницу пока щадили, не поручали грязных работ, хотя и не баловали. Игуменья даже позволяла иногда выйти за пределы обители, полюбоваться Божьим миром. А на луговине перед праздниками маняще раскидывалась ярмарка с цветастыми платками, бусами, медом, алой морковью и цыганским звонким табором. Здесь однажды и встретил Анфису молодой барон Корф и был потрясен: «Такая жемчужина – и в черной оправе!»

После двух свиданий они надумали пожениться. «Будем любить друг друга до гроба!» – заверял Юрий. Но что же предпринять? Ясное дело – бежать!

Когда в монастыре обнаружили пропажу послушницы, возник переполох. А влюбленные были уже в имении Корфов, где их ждало, однако, страшное разочарование. Спесивые родители жениха не захотели даже слышать о крестьянской девушке, тем паче – беглянке из православного монастыря. Она впервые почувствовала с горечью и возмущением, что значит быть бедной и незнатной. «Ах так, – думала, – я же вам, поганым баронам, докажу!» Что нужно для этого сделать, она не имела представления, но обиду затаила.

Анфису насильно вернули и еще более разбередили рану. Теперь уж обитель показалась ей постылой клеткой.

– Я не хочу здесь! Отпустите меня! – вопила и плакала послушница.

Вроде бы после такого удара в самое сердце наступило время одуматься, поставить свечку Божьей матери, принести покаяние. Многие и попадали за эти глухие стены, стремясь укрыться от подлого, жестокого мира. Галина была не из них. В ней проснулся протест, он еще только-только проклюнулся. Она даже и не подозревала, насколько он может быть темен и неудержим.

О ее насильном заточении стало известно в округе, и, поупорствовав, игуменья отпустила глупую и вздорную девчонку домой. А потом была женская семинария и Гуляй-Поле…

Феня Гаенко, верная подруга, ждала Галину на улице. Их вместе пригласили на свадьбу. Они ласково обнялись и пошли через мост к Коростелевым. Не к тем, где жил Прокофий, расстрелянный на скотомогильнике, а к другим – бочанским. Они женили Макара на Забавиной Ивге. Ожидалось много всяких гостей, и девушкам было интересно.

– Хлопцев там – куры не клюют! – лепетала по дороге Феня. Беленькая и тоненькая, она никогда не падала духом. Эту легкость ее характера и при том умение хранить тайну Галина очень ценила. Они преподавали в одной школе и давно сдружились.

В просторном коростелевском дворе снег был тщательно подметен, стояли разодетые хлопцы, курили, задорно поглядывая на девчат и за ворота. Скоро должны привезти невесту, нужно встречать, а если удастся, то и своровать туфельку, получить веселый выкуп. Время было, конечно, не свадебное, не довоенная теплая осень. Сейчас всё дрогнуло, переворотилось, но только не любовь и обычаи.

Галина с Феней зашли в хату, разделись. Пока там вяло пиликал баянист и столы ломились от нетронутой еды, самогона. Кто-то громко спросил:

– А кого ждэм? Чого сваты нэ йидуть?

– Та Батько ж Махно обищав буты. Макар у його в отряди. От вси й ждуть.

Галина как услышала это – и обомлела. Вот влипла, дурочка! Можно же было догадаться. Махно любит свадьбы. «И Фэня нэ пидказала. Що ж робыть?»– в панике, бестолково соображала Галина, боясь встречи с Нестором. Однажды подраненное сердце вещало, что это к добру не приведет. Избегай его. И это же сердце сладко замирало. Что теперь? Уйти? Остаться?

Тем временем появилась невеста. Все в хате и во дворе засуетились. Погромче заиграл баян, но его заглушил невесть откуда взявшийся духовой оркестр, и Галине было уже не до сомнений.

Вскоре подкатил с охраной и Батько. Его посадили на почетное место – под иконы. Галина с Феней примостились поодаль. Начались тосты, закричали: «Горько!» Жених с невестой неумело целовались, и в этом шуме-гаме Галина почувствовала на себе взгляд Нестора. Вскинула ресницы – точно! Из красного угла он смотрел на нее, а не на молодоженов, как все. Смотрел неотрывно. Тяжело. Девушка вздрогнула, еще подумала: «Откуда у него, малыша, такой гипноз?» Поднялась из-за стола и пошла из душной хаты на улицу.

За сугробом гремела цепью собака. «Бедная, и покормить, наверно, забыли?»– пожалела ее девушка, приближаясь. Вскинув лапы на снег, пес насторожился и зарычал. Она остановилась, но лохмач почему-то рванул цепь и залаял, давясь ошейником. «Что с ним?» – удивилась Галина и увидела Махно, который направлялся к собаке.

– Остановиться, Нэсторэ Ивановычу! Вин вас розирвэ! – просила с порога хозяйка. Махно что-то сказал. Пес умолк и завилял хвостом. Батько приблизился к нему, нагнулся, расстегнул ошейник, взял собаку поперек и понес в хату.

Галина в изумлении посторонилась. Нестор ожег ее каким-то белым, хищным взглядом, и, не зная зачем, девушка пошла следом. В хате, завидев собаку, все расступились не без страха. Пес был посажен под стол, и свадьба продолжалась. Но веселье как-то сникло. Примолк оркестр, оторопел баянист. Гости, хозяева терялись в догадках: для чего Батько притащил сюда эту собаку? Галина тоже не могла ни есть, ни пить. Она, единственная, смекнула: «Это он мне доказывает. Эх, Юра Корф, слюнявый соловушко». А Феня рядом хохотала и закусывала как ни в чем не бывало.

– Отпустить його, будь ласка, – сжалилась хозяйка. Пес взвизгнул (видимо, Нестор ударил его ногой) и выметнулся на улицу.

Заиграл оркестр. Вскоре хата уже ходуном ходила от жаркой пляски. А Галина незаметно пробралась к выходу и поспешила домой. Одна. Вослед ей неслось залихватское:

Эх, яблочко,

Та куда ж котишься?

Попадет до Махна -

Не воротишься!

Я, гетман всея Украины, в течение 7 месяцев все свои силы клал для того, чтобы вывести страну из того тяжелого положения,в котором она находится. Бог не дал мне сил справитьсяс этой задачей. Ныне в силу сложившихся условий, руководствуясь исключительно благами Украины, от власти отказываюсь.

Павло Скоропадский. 14 декабря 1918 г.

Рыбачьи байды потеряли к зиме свои черные истрепанные паруса и теперь покоились кверху днищами. «Вот так и я», – глядя на них, думал Виктор Билаш, здоровяк лет двадцати пяти. Он надолго застрял здесь, у Мариуполя, в белой мазанке старого рыбака Федора и уже места себе не находил. Редкие снежинки с шорохом падали на доски лодок, холодили руки, цеплялись за брови. День был угрюмый, и куда бы Виктор ни посмотрел: на примолкшее без чаек Азовское море, в солончаковую степь – всюду ему чудилась стена родной хаты в Ново-Спасовке и дед около нее, и отец. Они так же снились, чаще всего под утро, иногда сами или с детьми на руках, и прощально махали, звали к себе. Но не днем. На свету они обычно молчали. Да нет же, зовут! Виктор стал оглядываться в замешательстве. К нему шел старик-рыбак.

– Эй, там гости до тебя, – сказал он. – В хате ждут. Пошли.

– А что им нужно?

– Сам попытаешь. Каждый из нас кочевник, привыкший к свободе неограниченного пространства, – замысловато ответил Федор.

Билаш не узнал гостей и насторожился: «Что за типы?»

– Назар я, Зуйченко. Весной вместе в Таганрог отступали, – навязчиво говорил высокий и худой мужик с заячьей губой. – Ты еще на Кубань собирался, Виктор. Десант хотел сколотить. Меня приглашал. Ну, вспомнил? Зуйченко я!

– А-а, – как-то грустно отозвался Билаш и обнял земляка. Тот представил ему двух спутников. Сели к столу, выпили.

– Нас разослали во все концы! – оживился Назар.

– Кто? – осторожно поинтересовался Виктор.

– Та Батько ж Махно. Слыхал?

– Всякую чепуху болтают.

– Да ты что? Он же с нами в Таганроге был, мальчик с пальчик, по пояс мне. Ну, вспомнил?

– Обязательно, – подтвердил Билаш, глядя на собеседников широко поставленными черными глазами с подкупающей искренностью. Хотя как потомок азовских казаков, много раз обманутых царями, Виктор был недоверчив, и легкая ирония пряталась в его усмешке. Батьку он не заприметил. Долетали слухи, что объявился Махно. А кто он такой? Весной в Таганроге толклось столько беглого люда: красноармейцы и анархисты, офицеры, их семьи, попутчики, мешочники, что запомнить кого-либо, не встречаясь с ним лично, было невозможно.

– Я еще до той революции баловался в театральном кружке, – продолжал Назар, и самодовольство прорывалось в его голосе. – Махно к нам просился, готов был хоть женские роли играть. У него подходящий тенорок такой. Это сейчас погрубел. Нестор нам тайно, на заводе Кернера, отливал корпуса бомб. Ничем особым не выделялся. Шустрый парнишка, шмыглявый. Да и вы же заскакивали к нам из Ново-Спасовки, сопливые тогда анархисты – Вдовыченко, кажется, Вася Куриленко.

– Ездили хлопцы, и я бывал, – согласился Билаш. Ему не нравился тон Зуйченко, какой-то покровительственный.

– А теперь нас попросили сгребать огонь в кучу, – говорил Назар, почесывая заячью губу. – У тебя, Витя, есть отряд? Или сам ошиваешься? Чего ждешь? Где кубанцы?

Хозяин еще принес бочковых помидоров, вяленой осетрины, четверть самогона поставил.

– Долго рассказывать, – ответил наконец Билаш.

– Для того и собрались. Ану, дед, угощай!

За окном все шел снег, в печке потрескивали дрова, и, греясь около нее, сладко зевал пушистый котик.

– Я же весной задумал десант высадить в Ейске, чтоб одним махом турнуть немцев и радовцев, что их привели, – начал Виктор.

– Мы ждали, – сбрехал Зуйченко. Из Таганрога он сбежал в хутор и тихо сидел до осени, пока не объявился Махно.

– Небитому кажется: горы сворочу! – продолжал Билаш, закусывая понемножку. Ему неловко было объедать хозяина, и так засиделся на чужих харчах. – Я мотнулся в Екатеринослав, Александровск, Пологи, оповестил всех, кто желал драться, и подался в Ново-Спасовку. Там меня уже ждали, сели на подводы и в степь. Смотрим – австрийцы! До полуроты. Что делать? Залегли, ждем. Всё цветет вокруг, колышется. Когда они приблизились, командую: «Первая цепь – в атаку! Вторая – на месте!» А нас всего-то двадцать. Вскочили, стрельнули поверх голов. Австрийцы и сели. Мы их разоружили, отпустили, а сами на хуторе ждем десантников. В это время в селе нашелся провокатор… – Билаш обратил внимание, что Зуйченко покраснел, то ли от выпитого, то ли еще от чего. – Да. Начались аресты. Подъехали к нашей хате. А в саду прятался знакомый. Ранил австрийца и бежал. Тогда хату оцепили, выволокли моего деда. Ему семьдесят лет. Батю тоже и брата Петра. Поставили к стенке. Офицер командует: «Огонь!» А солдаты ни в какую…

Виктор не мог продолжать, плеснул самогона в кружку. Тут в комнату прибежала девчушка с бантиком, забралась деду Федору на колено и с интересом рассматривала гостей. Билаш выпил, сказал:

– Хай она погуляет, – хозяин отпустил кроху, и та пошла, недовольно оглядываясь. – А не стреляли потому, что на руках у деда был вот такой же внук, а у бати – мой брат младшенький.

– Та ну! – отшатнулся Зуйченко.

– Офицеры выхватили кольты и… всех… до единого… моих.

– Господи, та шо ж воны? – хозяин закурил.

Виктор с усилием, вытаращив черные глаза, досказал:

– Барахло потащили из хаты, солому из клуни… Подчистую все спалили. Дотла.

– Во-о Европа! – воскликнул Назар. – Теперь удивляются, что мы не признаем власти, ни Центральну Раду, ни Директорию, никого… Так, Виктор, нечего ждать у моря погоды. Батько им всем показывает, где раки зимуют.

– Поехали! – согласился Билаш. Он загорелся и тащиться на подводе не смог. – Доберусь до Гуляй-Поля поездом. Подбросьте к любой глухой станции.

– Учти, до самой Розовки каратели шастают, – предупредил Зуйченко. – Есть лукавый документ?

– Имеется.

– Ну, гляди в оба.

На том и расстались.

Война войной, а в поезде народу хватало. От духоты Виктор протиснулся в тамбур.

– Скоро Волноваха, – сказал сосед. – Держись. Возьмут за грудки!

Остановились в поле, у семафора. Билаш услышал залп, выглянул: на откосе лежали пять трупов в одном белье. «За что их? Почему не убрали?»

– Приготовить документы! – донесся приказ, и было уже не до чужих судеб. Самому бы не улечься на откосе. Они въехали в прифронтовую полосу.

– Кто проверяет? – спросил Виктор соседа.

– А х… его, знает. Сутки назад офицеры шмонали.

Еще в Екатеринославе анархисты смастерили Билашу три бумаги: для предъявления красным, для петлюровцев и для белых. На любой спрос. Важно лишь не ошибиться, показать то, что надо. Офицер повертел «документ» Виктора, уточнил:

– Почему не на фронте, прапорщик?

– Четыре года в окопной соломе вшей кормил. Маму, детей могу повидать?

– Ваше право, – согласился офицер и отдал честь. – Но и жену не забудьте, – он подмигнул. – Возвращайтесь поскорее. Тут горячо!

Следующей была Розовка. Вокруг поезда стояли, ходили вартовые, старые казаки с красными лампасами, немцы-колонисты в аккуратных полушубках, австрийцы.

– Что за часть? – набравшись наглости, поинтересовался Билаш у патруля.

Тот окинул его подозрительным взглядом, ответил:

– Смешанный отряд генерала Май-Маевского. Ждем подкрепление – чеченскую дивизию.

Наконец поехали. В полях было пустынно, бело, печально, и даже не верилось, что рядом кто-то воюет. Теперь поезд остановили уже махновцы. Опять щупали вещи, смотрели документы.

– Сюда, хлопцы! – позвал дюжий повстанец в серой папахе. – Тут колонисты из Розовки! Я их, тварей, сразу узнал.

Белолицые, носатые пассажиры в шубах упирались.

– Вы ошиблись! Ошиблись! – протестовал один из них, постарше, в очках.

– Я ошибся? – возмутился повстанец, подзывая товарищей с карабинами. – Дывиться, цэ ж Браун! Дэ твойи сыны? В карательном отряде? Забыл, как я служил у тебя?

А потом в красную гвардию записался. Забыл? Что вы сделали с нашей хатой? Спалили, гады!

Грубыми дрожащими пальцами земледельца немец снял очки. Слезы бежали по его багровым щекам.

– Скидай одежу! – командовал тот, в серой папахе. – Ану живее, живее! Видишь, люди голые. На выход марш! В штаб Духонина их!

Колонисты продолжали упираться. Их штыками погнали из вагона. Поезд тронулся, но Билаш и другие пассажиры выглядывали из окон, из открытого тамбура. Было жалко беззащитных людей, двое из которых ни в чем не виноваты, и любопытно, что же с ними сделают. Тот, в серой папахе, размахнулся и ткнул штыком в зад старшего из арестованных. Очки полетели в снег. Немец упал, его кололи, как и тех двоих…

Опять остановились. Надолго. Пути были забиты составами, пахло паровозной гарью. Виктор спрыгнул на насыпь и увидел собаку. Она что-то еле тащила через рельсы. Господи, да ногу же. В сапоге! Билаш судорожно глотнул и глянул вниз. Там, в глиняном карьере, навалом лежали припорошенные снегом трупы, не сочтешь даже сколько. А вокруг них поскуливали собаки. Одна, большая, вроде сторожила добычу и не пускала остальных. Билаш поёжился, схватил камень и бросил. Они не разбежались, а завыли по-волчьи. «Одичали! – смятенно думалось. – Псы и люди… Было ли такое когда?» Он не знал историю Украины. Он вообще почти не читал никакой истории, но ответил себе: «Было, конечно. Да спало до поры».

– Виктор? Откуда? – услышал и увидел земляков с винтовками. Новоспасовцы окружили его, не обращая никакого внимания на трупы. А он не мог прийти в себя.

– С того света, – отвечал, криво усмехаясь.

– Ну и шутки у тебя! А мы уже молебен заказали. Айда на станцию.

– Кто там у вас командует?

– Та твий же прыятэль, а наш сапожник – Васыль Куриленко.

Они вышли на дорогу.

– Голова у него не хуже генеральской, слушай, больша-ая! А вот и он!

Подкатила тачанка, застланная теплыми одеялами. С нее легко соскочил мужчина лет тридцати в черном кожухе. Пугвицы на груди не сходились. Он враз обнял Билаша и прижал к себе.

– Потише, медведь!

– Жив, барбос! Жив! – повторял Василий с радостью. – Я же им говорил: такие – не пропадают! Поехали, Витек, в штаб.

Все они – Махно, Каретники, Марченко и Лютый, и Билаш, и Василий – учились лишь в начальной школе. Затем, войдя в кружки анархистов, много читали, спорили. Куриленко в армии приглядывался к мозговитым мужикам, проявил отвагу, получил солдатского Георгия первой степени. В Ново-Спасовке организовал отряд. Австрийцы его турнули, пришлось уносить ноги аж к Азовскому лесничеству. Оттуда с боями прорвались, наконец, к махновцам в Цареконстантиновку, и все атаманчики быстро признали главенство Куриленко.

– Добровольцы нас диким быдлом зовут, – рассказывал Василий, когда сели за стол к горячему борщу, налили австрийского рома. – На днях они поперли буром. У моих землеробов что? Самодельные пики, вилы, дробовики. Были, правда, и пулеметы, винтовки. Но сколько? Слезы! Четыре часа бились. Пропали бы…

Билаш не узнавал своего приятеля: такая уверенность и сила чувствовались в его голосе, жестах. «Мне бы еще прийти в себя, – даже с завистью подумал Виктор. – А то совсем раскис».

– Спасло нас, земляк, что насильно мобилизованные переметнулись, – говорил Куриленко. – Офицеры как увидели – дрогнули, побежали. Мы вооружились и двести пленных взяли. Заметил в глиняном карьере? Там они все, – и Василий выразительно рубанул рукой.

Виктор вздрогнул и залпом выпил стакан рому.

– Я же к Батьке еду, – сказал. – Все силы хочу сжать в один кулак. Иначе – крышка!

– Смешной ты, земляк. Что же, по-твоему, в Гуляй-Поле мало вождей? А впрочем, – Куриленко искоса глянул в широко поставленные черные глаза Билаша. – Впрочем, у тебя, пожалуй, хватит духу. Дерзай, казак, атаманом будешь!

Похвала и поддержка столь крепкого мужика много стоила. Виктор это оценил, положил руку на плечо приятеля, сжал его и отпустил.

– Да, семья бедствует твоя, – прибавил Василий. – Хаты-то нет. Бабы одни, в слезах. Может, лучше махнешь к ним? Заодно и моих проведаешь.

– А сколько у вас народу?

– Где-то семьсот штыков.

– Э-э, брат, мало. Я в Розовке слышал: чеченская дивизия летит сюда. Надо дружнее раскачивать веревку колокола. Еду в Ново-Спасовку. Дай мне для острастки с десяток сабель.

– Прямо сейчас?

– А чего ждать? Как выражается дед Федор из-под Мариуполя: «Каждый из нас кочевник, привыкший к свободе неограниченного пространства».

– Верно, верно, – согласился Куриленко.

Виктор вытер тарелку корочкой хлеба и поднялся.

– Еду!

Звонили колокола, блестели ризы, маячили иконы и хоругви. Я действительно не принимал в этом участия, но что же из того? «Казаки», которые мерзли с самого утра, как на царских парадах, понуро глядели на это старое, знакомое им явление и знали, что это Директория так празднует свою победу, – «революционная», «де м ократичес кая»…

В. Винниченко. «В/'дродження наци».


Сожженную хату Евдокии Матвеевны, матери Махно, привели в порядок на реквизированные деньги: вставили новые окна, двери, наладили крышу из красной черепицы, завезли мебель. Нестор лежал на кровати, пахнущей лаком, и вытирал со лба испарину. Его прихватила испанка (Прим. ред. – Вид гриппа). Вчера мать даже плакала над ним: «Сыночек, сыночек, полюбил ты эту свободу, как черт сухую вербу. Мытарь мой несчастненький». Он весь горел, бредил, вскрикивал:

– На рубку их! На рубку!

«На яку таку рубку?» – недоумевала Евдокия Матвеевна в страхе. Ее сменял у постели больного брат Савва, недавно выпущенный из Александровской тюрьмы, того – Петр Лютый или Григорий Василевский. Поилй Нестора крутым настоем зверобоя, чаем с малиновым вареньем, подметали в хате только веником из полыни-чернобыля, и сегодня полегчало.

– Батько, наши пригнали вагоны с оружием! – радостно сообщил Лютый. – Теперь держись, вражина! Прибыли даже пироксилиновые бомбы!

– Где хапнули? – слабым гоЛосом спросил Махно. – Петлюровцы вроде не обещали.

– Да ты же знаешь Сеню Миргородского как облупленного. Он и у сатаны из зубов выхватит. Когда грузили винтовки, заметил в складе кучу взрывчатки. Но не подступишься, казаки зверем глядят. Занес две бутыли самогона. Пей, хлопцы! Вот так хабарь!

– Семен далеко?

– Дома. Всю семью испанка завалила.

– Зови. Хочу подробности услышать.

– Может, завтра? Поспи лучше.

– Не-ет. Зови.

Миргородский был памятен ему по событиям годичной давности. Им тогда поручили «разгрузить» Александровскую тюрьму, такую знакомую паршивку. Послушали арестантов и… разошлись ни с чем. Не явился, видите ли, член ревкома, будущий председатель местной чеки. Нестор возмутился: «Разве может быть что-то более важное, чем дать людям свободу?» Он уже тогда полагал, что тюрьмам не место на земле.

Потом прибыл с севера целый эшелон – первая красногвардейская группа «помощи украинским рабочим и крестьянам в борьбе против Центральной Рады». Это за четыре месяца до прихода немцев. В столыпинских вагонах, кроме того, привезли генералов, полковников царской армии, полицейских, прокуроров – более двухсот человек. Их судьбы вручили фронтовому суду. Председателем избрали Махно, секретарем – Сеню Миргородского. Дали дела: «Читайте и быстро решайте. Времени в обрез!» – «Как, не видя людей?» – гневно спросил Нестор и стал вызывать бедняг по одному.

«Зачем их припёрли? – пожимал плечами Сеня. – Хотят спрятать грехи? Чтоб родные не выли? Нашими руками жар загребают?» Махно смотрел на него с любопытством: слишком въедлив этот левый эсеришко, как тюремный клоп! «Обратите внимание, – продолжал Миргородский, стуча пальцем по протоколу, – человека схватили без оружия. И того тоже. Нашли контру! Они попались по доносам гадов, которые под шумок сводят личные счеты. Эх, большевички – железная метла. Исколбасят они публику ой-йо-йой. Попомните мое слово. Надо выпускать, Нестор Иванович!» Многих освободили. Но было и другое. Допрашивали полковника. Он ничего не скрывал, ни о чем не просил. Когда выводили, крикнул: «Да здравствует Государь император Николай Александрович!» – «Враг, а красив, – заметил Сеня. – Со смертью за ручку. Мне бы его мощь!»

Вот такого живчика ждал Нестор. Он уже вздремнул, попил крутого настоя зверобоя, заботливо поданного Евдокией Матвеевной, когда вошел Миргородский. Лет тридцати, молодцеватый, в дубленом полушубке, он так и стрелял по сторонам темными воловьими глазами. «Еврей или хохол – сама бабка-повитуха не разберет, – прикидывал Махно. – Скорее всего, гремучая смесь».

– За оружие спасибо, – сказал. – А руки не подаю, чтоб не заразить. Как там Екатеринослав?

– Слоеный пирог, Батько. Полмоста через Днепр держат петлюровцы, а с другой стороны торчат большевики. Намыкались с вагоном, – Семен присел. – В центре австрийцы, по бокам добровольческий корпус. Ни-ичего не поймешь!

– Слушай, по силам взять Екатеринослав?

Миргородский призадумался.

– Ежели с кем-нибудь снюхаемся, – ответил. – Пока там неразбериха. Ранняя пташка росу пьет.

– Говори яснее. С большевиками, что ли?

– Только с ними!

– Почему, Сеня?

– Железные пройдохи!

Когда Махно чуток поправился и, захваченный замыслом взять губернию, созвал в Гуляй-Поле большой митинг и начал там сначала тихо, потом все пуще распаляясь, говорить поверх тьмы голов, что качалась, любовно смотрела на него (а где-то по восставшим селам тоже ждали его появления и слова), когда он кидал ей призывы к борьбе за землю и свободное от любой власти житье, и масса открывала рты и вопила восторженно, уже не слушая его, – он чувствовал и знал наверняка, что это не ОДИН говорит, а поверившее в него, вот. оно, многоликое существо, плотью от плоти и душой от души которого он теперь стал. Батько лишь внятно выражал то, что ОНО давно жаждало и чего вместе с ним алкало. Что могут поделать с ЭТИМ все Ленины, директории, Красновы, Вильгельмы и прочая? Кто они такие? Хай ученые-переученые, генералы, министры, комиссары, пусть даже колдуны индийские прибегут – все они есть и будут чужаками для слитой в едином порыве массы гуляйпольцев, а скоро, глядишь, и екатеринославцев, и всех украинцев!

Вместе с тем Нестор с тревожной радостью ощущал, что ТЫСЯЧЕГОЛОВОЕ жаждет и его женитьбы. Ему уже не раз, настойчиво и в шутку, напоминали об этом. Он и сам давно искал ту, что нужна Батьке. Нашел, да не давалась, и это было странно, глупо, даже дико! Вроде она тоже чужая, как те фокусники. А может, и правда посторонняя? Почему бы и нет? Чьей саженью измеришь потаенное родство?

Галина Кузьменко между тем была на митинге и не устояла против общего порыва, кричала вместе со всеми, не разбирая слов, и ей было хорошо. Вначале она пыталась не поддаться зову толпы. Но нечто, давно дремавшее в ее душе, зашевелилось и словно шепнуло: «Вот миг. Хватай! Ты будешь, будешь!» И она вдруг почувствовала, что Нестор уже не просто народный герой, Батько суровый, которого боялись. Нет. Он – другой. Кто именно, Галина не смела назвать, но противиться этому не было никакой надобности и возможности. Потому что… «Потому, – шепнул голос, – что ты не с ними – с НИМ!»

Раньше она убеждала себя, что Нестор забыл ридну мову, не желает добра одним только украинцам. Вот и агронома Дмитренко недавно застрелили за то, что помогал когда-то немцам и Центральной Раде. Это же варварство! Нужно, наоборот, биться за нэньку Украину, за нашу дэржаву, а не за какую-то абстрактную свободу, анархические идеи.

Теперь же, испытав единый порыв со всеми гуляйпольцами, кто пришел на митинг, Галина заразилась их восторгом и потеряла себя. «Ты с ним, – радостно шептал голос. – Хватай миг и будешь!» – «Та що ж цэ такэ?» пыталась она вникнуть. «Будешь их Матерью!» – и голос умолк.

Нестор разглядел ее в толпе, протолкался, улыбнулся и взял за руку. Ощутив тепло, о котором давно мечтала, и ток большой, вроде бы даже не просто мужской силы, она, словно та коростелевская собака, покорно примолкла. Он сказал:

– Поедем кататься, а? Тачанка ждет!

Галина вспыхнула маковым цветом и легонько пожала его руку в знак согласия.

– Нашу станцию Гайчур захвачено. Ой, бида будэ, Батько! – в панике лепетал гонец в заплатанном кожухе, шапка набекрень, глаза дикие.

– Кто? – спросил Махно, еле сдерживая усмешку.

– Налэтилы, як коршуны. Бабахають!

– Да кто напал?

– Бабахають. Мэнэ до вас послалы.

– Фу т-ты, граммофон. Беги назад. Скажи: спасем!

Это было опасно. Гайчур недалеко от Гуляй-Поля и связан с Екатеринославом по «чугунке». Все надежды и планы захвата губернии могут рухнуть. А уж если добровольцы с казаками прорвались – хоть караул кричи.

– Ану запроси станцию, – велел Нестор Федору Щусю. – Да построже. Какая сука там шебуршит? Яйца оторвем и на забор повесим!

– Так у нее ж нету, – возразил помощник весело.

– Другое нащупаем.

Федор вскоре возвратился от аппарата.

– Большевики там. Какой-то штаб юго-восточной группы войск. Командует Колос. Предлагает встречу.

– Та-ак, штаб, значит? Брешут, сволочи! Шайкалейка налетела… Пусть приезжают.

– А здоровье?

– Ничего. Я их дома приму, в постели.

Коварная испанка все не отпускала Нестора. После прогулки с Галиной (эх, какой прогулки, слаще любого медового месяца!) он опять почувствовал слабость. В гостиницу, где теперь располагался штаб, наведывался, но больше лежал дома.

Евдокии Матвеевне понравилась невеста (эту женитьбу без венчания мать молча не признавала), да и как иначе, если столько ждала, уже и не надеялась скоро увидеть помощницу по хозяйству. Галина готовила еду, заваривала крутой зверобой и старалась во всем угодить свекровке, которая называла ее «дитка».

– Не горюй, – говорила Евдокия Матвеевна. – Я тебя в обиду не дам. Нестор бывает очень сердитым. А ты не поддавайся, дитка, и тоже грымни на його. Он отходчивый, и я тэбэ пиддэржу: Ладно?

– Ладно, – соглашалась Галина, поглядывая на мужа, который усмехался загадочно.

В порыве благодарности он подарил ей чудное колечко с бирюзой и впервые с удивлением обнаружил, что никогда не делал ничего приятного для матери. Даже пустяков не привозил, как другие, скажем, для кухни что-нибудь или платочек, или что там еще бабам хочется. Да он ее и за женщину-то не считал: мать и мать. Лупила. когда-то, от виселицы спасала, ждет всегда, беспокоится, плачет. «Эх ты, сынок называется, – сокрушался Нестор. – А потом… Что делать с Галиной, если придется отступать? В тачанке учительнице не место. Бросать же опасно: изнасилуют, украдут, а то и… Пчелы и те летят на красный цветок! Вон у Гаврюши жена и мать пропали. Хорошо еще, что живые нашлись. Позволь, но и у Марченко жена, и у Каретников молодухи, у Пети Лютого… Всех тащить с собой? – раньше об этом как-то не думалось. – Целый же семейный обоз. Обуза! Ян Жижка тоже возил? А Пугачев? О-о, елки-палки, как выражается Ермократьев. Этих забот нам только не хватало. Пока тихо и фронт надежен. А дальше? А Галина вдруг не захочет бросить школу, детей? Во влип. Не имел лиха да женился!»

Пока он так размышлял, лежа в постели и попивая зверобой, к Гуляй-Полю катили сани. В них, кроме кучера, сидели двое. Их охранял отрядец верховых, пятнадцать сабель.

– Не в ловушку ли сунемся, а? – спросил Колос. Бледное суровое л идо его выделялось на фоне черного воротника.

– Кому написано быть порубленным, командир, того уж не повесят, откликнулся его спутник и захохотал.

«Молодо-зелено», – думал не без зависти Колос.

Сидящий рядом с ним Максименко, краснощекий и широкоплечий, был отчаянным хлопцем, хотя судьба уже успела и попытать его и пощадить. Подручный коногона, он сколотил на шахте ватагу сорвиголов и напал на австрийцев. Легко добыли два пулемета и поперли на Гришино. А там как раз стоял петлюровский атаман Мелашко, который быстро Охладил пыл молодцов, разоружил их и сказал: «Или пойдете с нами, или – к стенке. Выбирайте, да поживее!» – «Мы же пленные», – попытался выкрутиться Максименко. «Забудь это слово, бандит! – оборвали его. – Гражданская война – не мать родная». Куда денешься? Отправились с петлюровцами на Синельниково, с ходу взяли бронепоезд и покатили к Екатеринославу. Ночью, однако, их забросали гранатами и захватили большевики во главе с Колосом, или Колосовым, или Снеговым – его по-разному окликали, подпольщика. Опять возник проклятущий вопрос: «Куда денешься?» Переметнулись, теперь уже вместе с Мелашко, к большевикам. Они шустрые ребята. Особо понравилось Максименко наставление Колоса: «Не давай врагу опомниться!»

Скрипел снег под полозьями, глухо постукивали копыта лошадей, и казалось, что в этом пустынном степном краю не то что нет войны – живым не пахнет. От станции Гайчур до Гуляй-Поля верст двадцать. Пока Колоса и его спутников никто не беспокоил. Но вот на взлете холма замелькали темные всадники, покрутились, исчезли. «Трусливый народишко, – определил Колос. – Или осторожничают? А вдруг не махновцы?»

– Глянь, с двух сторон прут! – вскрикнул кто-то из сопровождения. К ним летели гражданские на разномастных конях.

– Без моей команды – ни звука, – предупредил Колос.

– Что за шайка? – гаркнул воинственный хлопец в кожухе нараспашку и с наганом в руке.

– До батьки направляемся.

– Батек тут хоть ж… ешь. К какому?

– Махно.

– Так бы сразу… А откуда?

– Из Гайчура.

– Мы вас ждали, – хлопец махнул наганом и сунул его в карман. – Дуйте за нами!

«Ты гляди, у них как на параде. Почетный эскорт! – удивился Колос. – А говорят, дикая анархия». Железнодорожник, он не представлял себе жизни без расписания и твердой дисциплины. Потому диктатура пролетариата была ему близка, понятна и дорога.

В Гуляй-Поле никто не буянил на улицах, не стрелял, даже бабы торговали на базарчике. Подъехали к штабу. На двухэтажном каменном здании висели тяжелые черные знамена с лозунгами: «Мир хижинам – война дворцам», «С угнетенными против угнетателей всегда». Максименко пожал плечами: «Та наши ж слова!»

Гостей в штаб, однако, не пустили, велели подождать у входа. Вскоре на соловом жеребце прискакал бравый матрос в бушлате с копной курчавых волос.

– Я Федор Щусь. Будем знакомы!

Членам штаба, кто ездил в Екатеринослав на переговоры с петлюровцами, Махно категорически запретил показываться на глаза большевикам. Щусь извинился:

– Батько болен, но ждет вас. Без сопровождения. Вы, братцы, отдохните тут. А кто в санях, за мной!

Гости надеялись увидеть пусть не дворец, какой раньше занимали в Екатеринославе анархисты, но хотя бы кирпичный дом, где живет Махно. Подкатили же к обыкновенной глиняной хате, разве что наличники да двери были свежестругаными. На крыльце стояли Петр Лютый с Григорием Василевским. Строго оглядев прибывших, они пригласили их войти. «Осторожные, барбосы, – отметил Колос. – Таким можно доверять».

В комнате сидели Семен Каретник и Алексей Марченко. Махно лежал на кровати.

– Здравствуйте, товарищи! – бодро приветствовал их Колос. – Не господа и не паны. Это пока единственное, что нас уж точно объединяет.

– Пока да, – согласился Нестор, пожимая руки гостей. В постели не виден был его рост. А пронизывающий взгляд Батьки произвел должное впечатление. – Располагайтесь. Галя, неси зверобой! Может, чего покрепче?

– Нет, – отказался Колос. – Делу время, потехе час. А зверобой у вас на чем настоян?

– Кипяток.

– Ну, отлично!

Максименко, Каретник и Марченко молча разглядывали друг друга. «Чем же эти большевики отличаются от нас? – прикидывал Алексей. – Люди ка^люди. Просто кто под какой ветер попал – туда и несет. Или нет? Поглядим».

– Кого вы представляете? – спросил Махно.

– Штаб юго-восточной группы войск. Я вроде как начальник, – сообщил Колос, и неясно было: он сам придумал эту должность или другие.

Галина принесла два стакана червонного зверобоя, поставила перед гостями. Молодой Максименко даже затаил дыхание: «О-о, а что она здесь выгибается, в логове патлатых, такая лозиночка в голубом платьице?»

– Будь ласка, дороги гости, – Галина усмехнулась приветливо, и Максименко заулыбался: «Ах ты ж, зорька ясная!»

– Это моя жена, – не без гордости и предостережения сказал Нестор.

– Весьма рады, – Колос отпил глоток, крякнул и предложил: – Будем вместе брать губернию?

Установилось молчание.

– У меня два вопроса, – начал Марченко. – Какие силы в Екатеринославе? Не сломаем себе рога?

– Австрийцы уже ни во что не вмешиваются. Им бы домой удрать поскорее. А у петлюровцев тысячи три штыков и артиллерийские батареи, – отвечал Колос.

– Но там же и добровольческий корпус?

– На днях его поперли кошевые казаки.

– Теперь второй вопрос. Кто, по-вашему, должен командовать?

«Молодец, Алеша», – подумал Махно с благодарностью.

– Это решать губревкому, – честно признал Колос. – А мое личное мнение, и я буду его отстаивать: главнокомандующий – товарищ Махно.

«Вот оно!»– екнуло сердце Нестора, как у полковника, внезапно произведенного в генералы. Пусть тут никто не вручает золотых погон (будь они трижды прокляты!), но это тебе не батько какой-нибудь. Их вон сколько гуляет по селам. Не-ет! Сама советская власть прибыла с поклоном, и никто ее за язык не тянул, не выпрашивал подачек. Думая так, Махно ничем не выдал своего ликования.

– А что же взамен? – подал голос, наконец, и Семен Каретник.

Колос по достоинству оценил и его реплику.

– Мы ничего не требуем, – сказал он с простодушным видом.

– Ой ли! А власть? – тверже настаивал Семен.

– Так она же вас, анархистов, не волнует.

– Это когда ее нет! – уточнил Марченко.

– Не будем, как цыган, делить шкурку неубитого зайца, – примирительно подвел итог Махно. – Возьмем Екатеринослав – оно само покажет. Галя! – позвал он. – Накрывайте на стол. Як то кажуть: булы б у ковбасы крыла – кращойи птыци на свити нэ було б!

Все заулыбались. Напряжение спало. «Ты дывысь, – поразился Марченко. – Батько мову вспомнил. Вот что значит жена – щыра украйинка!»

– Не тому печено, кому речено, а кто кушать будет, – многозначительно изрек Максименко, потирая руки.

– Как, как, ану еще, – попросил Нестор. Гость повторил. – Занятно. Надо-олго запомню, – тоже многозначительно пообещал Махно.

Галя с Евдокией Матвеевной принесли тарелки с борщом, картошку, бутыль самогона, австрийский ром, маринованный перец…

– Там у штаба наши товарищи ждут, – забеспокоился Колос.

– Уже напоили, накормили до отвала! – доложил Федор Щусь. Он нюхом чуял угощенье и поспел как раз к столу.

После нескольких тостов Максименко вспомнил своих замурзанных коногонов, шахтерскую пивную, захотелось домой, и он запел грустно:

Получил получку я,

веселись, душа моя.

Веселись душа и тело,

вся получка пролетела.

Выросшему в селе Федору эта песня была чужда, и он спросил:

– А за что ты воюешь, браток?

– Диктатура пролетариата, видал? – Максименко показал здоровенный кулак. А слова эти он недавно услышал от Колоса. – Вот так весь буржуйский мир зажмем, и будет счастье. Понял?

Щусь некоторое время с иронией глядел на шахтера.

– В нашем Дибривском лесу, – сказал, – летом поймали оленя. Красивый, молодой. Огородили сеткой. Он взял и сдох. Не болел, никто его не пугал кулаком, ничего подобного не было. А он кончился. Знаешь почему, братишка? Нет? То-то же!

Федор с хрустом пожевал огурец, все так же иронично глядя на Максименко, потом продолжал:

– Или вот тебе другой пример. Хорек вонючий повадился в курятник. Мы, конечно, поставили капкан. И что думаешь? Попался! Но… отгрыз собственную лапу и ушел. Опять почему? Отвечаю: даже для вонючки нет ничего дороже свободы! Усвоил, диктатура?

Коногон поерзал и буркнул:

– Казала Настя, як удастся…

Спустя неделю, объединившись, они пошли на Екатеринослав.


К вечеру город наполнился отступающей петлюровской кавалерией. Когда ранним утром следующего дня мы с женой отправились на ближайший рынок, чтобы запастись припасами перед предстоящими событиями, солдаты настойчиво предлагали разойтись, предупреждая, что сейчас будет открыта пальба по железнодорожному мосту, уже занятому махновцами…

На четвертый день Махно занял всю нижнюю часть города и повел наступление на гору. Снаряды стали разрываться над нашими головами. Пули дождем сыпались на крышу. Все собрались в передней первого этажа. Думали о смерти и молчали. К 7 часам вечера стрельба внезапно затихла. Вдруг постучали в дверь.

Я открыл и невольно отшатнулся: на меня направлены были дула нескольких ружей. В квартиру ворвались гурьбой человек 10 с ног до головы вооруженных молодцов, обвешанных со всех сторон ручными гранатами. Одеты они были в самые разнообразные костюмы. Один – в обычной солдатской шинели, другие в роскошные енотовые шубы, очевидно, только что снятые с чужих плеч, третьи, наконец, в простые крестьянские зипуны. На испуганный вопрос: «Кто вы?» раздался ответ: «Петлюровцы!» и послышался дружный хохот. «Небось, обрадовались? А мы ваших любимчиков в порошок истерли и в Днепр сбросили. Поиграли и будет. Мы – махновцы и шуток не любим…»

Припасы все были съедены, и жена решилась, пользуясь затишьем, выйти на площадь. Махновцы узнали ее и пустили: «Ну иди, иди. Только скорей! А то стрелять надо». Однако палила тяжелая артиллерия подоспевших на помощь из Кременчуга петлюровских частей. Махновцы в беспорядке разбегались.

Г. Игренев. «Екатеринославские воспоминания».

Они удирали к мосту через Днепр, а им лупили в спины. Кто? В суматохе некогда и нельзя было разобрать. Петлюровцы еще не могли усесться на хвост. «Так кто же? – в растерянности мерекал Махно, скача во весь опор к реке. – Неужто большевики предали?»

Часа два назад к нему влетел разведчик:

– Гайдамаки прут, Батько! С ними «куринь смерти»!

Их ждали. Со стороны Кременчуга были выставлены заслоны из рабочих местных заводов. Не для того они брали город, чтобы отдать без боя. «Жаль бить, свои же. Но сейчас попрем панских олухов!»– хорохорился Нестор, приближаясь к окраине. Увиденное, однако, потрясло его.

До сих пор приходилось иметь дело с небольшими помещичьими, австрийскими отрядами, ну, сто, ну, двести, триста бойцов. Здесь же на них перла тьма! Впереди броневик, а за ним – сколько хватал глаз – чернели всадники, пехота. «Откуда они понабрались? – не хотел понять Махно. – Рабочие, вот они, с большевиками. Село – с нами. А эти откуда?»

Между тем в самом Екатеринославе было организовано два полка под желто-голубыми знаменами. Что, атаман Воробец, кстати, не бежавший – павший в бою, что, он силой тянул их к себе? «Цэ ж наша дэржава. Батькы булы козакамы, и мы тоже, – говорили пленные, вчерашние гимназисты, студенты, солдаты царской армии, а теперь петлюровцы. – Хто ж будэ наши симьи захыщать?» В Гуляй-Поле так почти не рассуждали, но рядом, в украинских селах… Десятки, сотни новобранцев шли к уездным комиссарам Директории – факт! Еще до захвата Екатеринослава Нестор с раздражением наблюдал за этой мобилизацией. Огорчало и беспокоило не только то, что оголяется фронт против белых. Было очевидно: не весь, ох, не весь народ Украины поддерживает анархические идеи свободы. Наоборот, ждет не дождется твердой власти, добровольно идет ее защищать.

Тогда они в штабе ночи напролет ломали головы: что же предпринять? Не пускать новобранцев по железной дороге? Но о какой воле тогда речь? Да и Директория могла зубы показать, ударить в спину. Решили поиграть с ней. Новобранцев агитировать и пропускать, а за проезд и другие услуги получить оружие, которое и привезли Сеня Миргородский с Чубенко.

Потом, испытав упорство петлюровцев при защите Екатеринослава и до конца не одолев их (они покинули город без паники), и теперь, увидев тьму наступающих стрельцов атамана Самокиша, Махно вынужден был признать, что Директория – не киевская выдумка, как он ранее полагал, а сила, с которой, хочешь не хочешь, придется считаться.

– Уходим! Быстро! – скомандовал он, не колеблясь.

– А что же с нами будет, с городом? – в растерянности спросил вожак рабочей дружины.

– Да х… с ним, с вашим городом. Потом все равно возьмем. Никуда он от нас не денется. Ты только глянь, что прёт!

Члены ревкома были возмущены таким предательством. Петлюровцы идут не для братанья, и нужно бежать, бросать семьи. Э-эх, связались на свою голову с этими бандюгами. Никто уже и не вспоминал, что желто-голубых с их национализмом собирались шапками закидать, а Махно долго колебался, словно предчувствовал, чем это кончится. Как главнокомандующий он ездил на Брянский, трубный заводы, в районы Кайдаков, Чечелевки, в железнодорожные мастерские, просил «ощетиниться штыками». Но губернский город не Гуляй-Поле, и тут Батьку особенно не праздновали. Рабочие слушали его речи довольно прохладно, и он это видел. Какая свобода? От кого? Если даже в бригаде слесарей нельзя без начальства. А в цехе, в городе?

– Берите себе завод, – взывал он. – Управляйте. Вы теперь хозяева!

– Куда его? В карман? – шумели металлурги. – Не влезет! Не унесешь!

А железнодорожники жаловались:

– Нет денег, Батько. Ни топлива, ни мазута. Где взять?

Нестор мог бы пошутить, отмахнуться. Это, дескать, парафия не главнокомандующего. Обращайтесь к советской власти. Она теперь царь и Бог. Но сказал другое:

– Вам не по нраву капиталист? Три шкуры дерет? Заправляйте вами! Считайте гроши, покупайте топливо. А как вы хотели 1? Свобода без забот не бывает!

Это у него вырвалось само собой. Раньше он так не рассуждал. Воля виделась легкокрылой и желанной. А тут деньги, мазут.

– Что ж, и базара не будет, товарищ Махно? – недовольно спрашивали рабочие.

Армию нужно кормить, и он распорядился взять продукты в Озерных рядах. Как уж там вышло: то ли крестьяне из околиц навалились, то ли его хлопцы распоясались? Но базар разграбили. Мало того – сожгли! Скорее всего отличились уголовники, которых вместе с политическими по его указанию выпустили из тюрьмы. Грабежи шли по всему городу. Рассвирепев, Нестор стрелял мародеров прямо на улице. Вот такая оказалась воля и доля. Пришлось выпустить воззвание:

Чтобы предотвратить разгул пошлости, совершаемый бесчестными людьми, позорящими революционеров, я именем партизан всех полков объявляю, что всякие грабежи, разбои и насилия ни в коем случае допущены не будут в данный момент моей ответственности перед революцией и будут мною пресекаться в корне. Каждый преступник вообще и в особенности под именем махновцев или других отрядов, творящих революцию под лозунгами восстановления советского строя, будут беспощадно расстреливаться, о чем объявлено всем гражданам, призывая их также бороться с этим злом…

Главнокомандующий Батько Махно.

Написав это, он долго сидел сгорбившись. «Вот она, доля. Крепко, намертво схапал нас зверь. Где межа свободы и своеволия? Призывают соблюдать закон. Чей? Мой? Революции? Директории? А у бандита свой. Стрелять? Но даже всех мух не перебьешь. Ладно, посмотрим, – он тяжело вздохнул. – Хоть одна-то радость была!»

В штаб, что размещался в гостинице «Астория», зашел совершенно седой старик, даже опущенные казацкие усы были белые.

– Дворницкий Дмитрий Иванович – директор музея древностей, – представился он тихо, мягким голосом.

Это показалось Нестору странным. Другие шумели, плакали, нервничали. Он поднялся из-за стола и только тогда разглядел, что это вовсе не дед. Светлые глаза его смотрели живо-молодо, щеки розовые.

– Древностей, значит? – не без иронии спросил Махно. Забот о них-то, дескать, нам сейчас как раз и не хватает. Он не имел понятия ни об музее, ни об Дворницком. Между тем перед ним стоял один из выдающихся знатоков родной земли, автор трехтомной «Истории запорожских казаков», летописец вольностей и славных кошевых атаманов, гетманов Украины, бывший приват-доцент Московского университета.

– Что вас привело сюда?

– Извините, конечно, Нестор Иванович, но ваши хлопцы… собрались… грабить музей казачьей славы. Требуют ключи.

– Казачьей? Сейчас?

– Ну да, – неспешно подтвердил директор, и это его спокойствие, когда все вьются угрями, напомнило Нестору Панаса-ведуна, лоцмана Пивторака. Нельзя не помочь. Нашли, что грабить, поганцы! Хватит, что музей анархистов в Гуляй-Поле разнесли. Он сгреб с вешалки папаху, полушубок.

– Поехали!

Они сели на тачанку главнокомандующего.

– К нам жаловал со свитой сам император Николай II, – говорил на ходу Яворницкий. – Посетили музей и ничего не тронули.

Нестор молчал. Он плохо представлял себе, что там может быть такое, что заинтересовало даже царя. Ну желтые кости, кресты с могил, степные каменные бабы. Эка невидаль! Тут живые кости трещат каждый день.

Но то, что открылось в музее (грабители учуяли опасность и мигом смылись), тронуло Махно до глубины души. Здесь были пики, сабли запорожских казаков, одежда его далеких предков, сморщенные рукописи, бесценные золотые и всякие другие монеты, картины, хоругви, скифские закусанные удила… Нестор слушал Яворницкого, иногда щупал турецкий ятаган или заржавелый татарский якорь.

– Где вы всё это понабрали?

– Здесь семьдесят тысяч экспонатов, – с мягкой улыбкой отвечал хранитель древностей. – Роемся в матери-земле. Она отдает. Добрые люди несут. Я побывал с этой целью в Персии, Турции, Польше, Средней Азии, в Соловецком монастыре. Всё куплено в основном на мои кровные.

– Так вы миллионер?

Дмитрий Иванович горестно вздохнул.

– Нищий!

Махно недоверчиво взглянул на него. Зачем же так старается? Это казалось просто невероятным: положил свою жизнь, чтобы всего-навсего сохранить память о предках! «А мы, сукины дети, что делаем? Рубим, жгем. Эх ты ж, судьба-копейка».

Яворницкий коротко, емко рассказывал о вольностях запорожских казаков, об их удивительной, первой в Европе республике, о ее процветании, силе…

– Так говорят же, что они были разбойниками? – не утерпел и перебил его Нестор.

– Э-э, друг мой, а что о вас напишут? – отвечал историк. – Кому из властителей дорога народная свобода? Она же глаза колет! Тем более коварно разгромленная.

– Но мы же и хотим ее восстановить, – сказал Махно, пристально глядя на краеведа: что запоет? Легко восторгаться разбитым старым черепком. А ты оцени его, сидя внутри, когда горшок обжигают!

– Тяжкое бремя взяли на себя, – признал Дмитрий Иванович. – Одно желаю: не потеряйте душу в огне!

«Эх, старик, твоими бы устами да мед пить», – подумал Нестор и заметил бутылку, но несколько иной формы и черную, в смоле, что ли. Он взял ее.

– Что это?

Яворницкий полагал, что насквозь видит своего необычного посетителя, и решил: драгоценному экспонату, увы, приходит конец. Разговоры о свободе, вечной славе предков, о душе – это одно, а соблазн сильнее. Можно и нужно было бы соврать, чтобы спасти реликвию. Другой бы так и поступил, но не хранитель древностей.

– Горилка, Нестор Иванович. Знаменитая оковыта (Прим. ред. – От латинского аква вита – вода жизни). Лучшее казацкое угощение… Но эта… для покойников. В гроб ставили.

«Испугается или нет?» – с тревогой ждал археолог.

У Нестора перехватило дыхание. Попробовать такое – раз, может, дается смертному. А вдруг спасет от гибели, закрепит пророчество Панаса-ведуна? А если отрава? Мало ли что зарывали. Да и характерники ошибались!

– Сколько же ей лет?

– Трудно сказать. Больше ста. Возможно, ее пили, когда еще сочиняли письмо турецкому султану.

– Позвольте, – удивился Махно, – это не вы ли писарь на знаменитой картине? Да вот же она. Точно!

– Я. Отнекивался. Но Илья Ефимович (Прим. ред. – Репин) настоял.

– А у вас еще есть? – гость смотрел на бутылку.

Опять требовалось соврать. Яворницкий отвечал:

– Их было три. Одну распили землекопы.

– Давайте по чарке, а? Покойник не обидится, а мы с вами – тоже история.

– Воля ваша.

Какой-то тайный голос нашептывал Махно: «Не смей пить, не смей! Закаешься!»

– Тогда сначала ответьте, Дмитрий Иванович. Вы – свободный?

– Абсолютно. Заплатил, правда, дорого. Видите, какой белый.

Нестор хмыкнул. Ответ его поразил. Пока есть на свете такие люди – жива вольница!

– За это не грех и причаститься. Вы ж без меня не посмели бы?

– Ни, ни.

– Ну, пусть земля им будет пухом…

Над заснеженными берегами Днепра чернел двухпрогонный мост. К нему катили тачанки, вихляли подводы, летели всадники. Скорее! Скорей! Южный город, что раскинулся на высоком холме, харкал выстрелами вслед отступающим. Вот она, благодарность за свободу! Не надо было связываться с красной совдепией, не надо. Сидели тогда с губревкомовцами, Колос, другие убеждали: «Рабочий люд на страже! Это десятки тысяч штыков, присланных из Тулы год назад». Где они? А пулеметы, пушки, которые погрузили для отправки в Гуляй-Поле, – всё коту под хвост!

Махно оглянулся уже с моста. «Не внял, хлебнул могильного зелья, – злорадствовал тайный голос. – Теперь вон что!» Многие брички безнадежно отстали. Другие в толчее не могли проскочить на подвесную дорогу и крутились на месте. Ржали лошади, ругались повстанцы. Их косили из пулеметов. Потеряв голову, иные кидались прямо на лед, застревали в промоинах, проваливались. Жутко было видеть все это, и конница с уцелевшими повозками понеслась дальше, на левобережье, к песчаным барханам, в степь. Тут остановились. Двести штыков да сабель осталось из пятисот. Прочих словно корова языком слизала. Э-эх, Гуляй-Полюшко-поле, хоть ты приголубь!


КНИГА ВТОРАЯ

Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, но 1919 был его страшней.

М. Булгаков. «Белая гвардия»

Голодные хохлатые жаворонки вспорхнули чуть ли не из-под лошадиных крпыт. Кроме них – ни единой живой души вокруг. А недалеко ведь села, хутора, и там Новый год только что встретили. Солнце буянит, снег скрипит, искрится, и степной воздух – хоть пей! Но кто там притаился за голыми деревьями? Немцы-колонисты? Может, грабители? Да это же корявятся старые сушины!

– Что ж он, чуешь, не дал нам сопровождения? – мягко спросил Иван Довженко, кубанский казак, одногодок и приятель Билаша. – Батько называется. Сам обкакался, а вы лепите в кучу атаманов и подставляйте бока под пулю.

Беззлобный тон никак не вязался с тем, что говорил Иван. Разве что прорывалась горечь.

– Проверяет, годимся ли в дело, выскочки, – отвечал Виктор, кривя в усмешке правый угол губ.

– Урожай будет отменный! Глянь, сколько снегу намело, – радовался Долженко.

Его спутник, однако, продолжал жестко:

– И правильно поступает. Многие рвутся верховодить. Вот Махно и швыряет нас лопатой в топку, а сам поглядывает: уголь или порода?

Билаш приехал из родного села в Гуляй-Поле два дня тому. На станции полупьяный комендант-грузин в черной шелковой рубахе спросил:

– Ты кто? Куда путь дэржишь?

Объяснились. В здании пахло махрой. Какие-то полураздетые люди курили, спали вповалку на каменном полу, другие перевязывали раны. Играла гармонь, пили самогон из чайника и тут же отбивали трепака.

– Он тачанка. Садысь и мчи, – предложил комендант.

Прикатили в штаб, где в большом гостиничном зале стояли, суетились караульные, вестовые. Женщина подскочила:

– Верните сына с позиций! Один он у меня!

В углу кричал в трубку телефонист. На дверях мелом: «члены штаба», «нач. снабжения», «начальник штаба». Им оказался Алексей Чубенко. Познакомились. Билашу приглянулся этот неторопливый, аккуратный (на столе все стопочками разложено) командир. Вошел Федор Щусь в бескозырке, сел, тоже без церемоний, стал расспрашивать, рассказывать о себе. Сразу видно: свои хлопцы.

– Хату мою сожгли, – проронил Виктор печально.

– А про нашу Дибривку слыхал? – повысил тон Федор. – Пятьсот дворов тю-тю. Мы все тут погорельцы. Нам все нипочем!

Чубенко позвали к телефону. Воротясь, он сообщил взволнованно:

– Батько едет! Из Екатеринослава.

– Ну что там? – Щусь вскочил, а начальник штаба только рукой махнул.

Билаш понял: не зря шептались встречные – разгром! И тоскливо стало. Хотелось же спокойно потолковать, присмотреться. Каков он – Махно? Еще выгонит взашей! Всякое болтают. Шутка ли, держит в узде войско белого генерала. Да и народец вокруг лихой, палец в рот не клади.

За окном послышался топот коней, звяканье сбруи, разноголосье. Виктор напряженно подтянулся. Враз стало тихо. Только резкий тенорок о чем-то спросил, ему ответили. Распахнулась дверь, и вошел широкоскулый, ниже среднего роста военный в желтых офицерских сапожках, галифе и драгунской куртке с петлицами. Быстрым колючим взглядом он окинул присутствующих и, нахмурив брови, уставился на незнакомого Билаша.

– Это тот, Батько, что обещал высадить десант из Кубани, – едко доложил Федор Щусь. Его словно подменили. «Был бы хвост, – подумал Виктор, – уже б завилял».

– А-а, сволочь, обманул! – сказал Нестор беззлобно и протянул руку. Она была жесткая, короткопалая. Глядя в черные, широко поставленные глаза Билаша, Махно определил: «Этот заискивать не мастак».

Виктор же прямо кожей почувствовал, что перед ним хожалый клинок, клятый и мятый – свой брат. Без всяких околичностей Батько принялся рассказывать о походе на Екатеринослав:

– Взяли его хитростью. Сашка Калашников, молодец, посадил людей на рабочий поезд, и отправились через мост. Петлюровцы не заметили подвоха. Когда опомнились, было поздно. Потом красные нас предали и расстреливали удирающих, словно уток на взлёте.

Махно сообщал подробности, а Билаша поразило, что говорилось все это безжалостно, без дрожи в голосе и растерянности. Ну было и было. Что теперь размазывать сопли? «Молодец, – решил он. – Такого лишь баба с косой остановит».

Между тем Нестор был потрясен случившимся. За короткое время второе тяжелое поражение, и, как каждому азартному бойцу, ему не терпелось снова броситься в атаку, доказывать и доказывать свою силу и ловкость. Но сначала пусть другие попробуют, чтоб не задирали носы.

– Поезжай в те края, возьми Павлоград, и только! – приказал он начальнику штаба.

– Прямо сейчас? – не возражая и не уточняя обстановки, спросил Чубенко. Чувствовалось, что его вес легковат для такой должности.

– А чего ждать? Слышал, с севера сунет Красная армия? Вроде Белгород уже заняла и прет по нашей земле. Может, соединимся?

Предложение было неожиданным. Все, кто был в штабе, молчали. Зачем же брататься с теми, которые предают?

– Нас обложили со всех сторон, – продолжал Махно, – С востока и юга белый генерал Май-Маевский. С запада немцы-колонисты и петлюровец Самокиш. А люди к нам вот-вот валом повалят. Где оружие взять?

Опять молчание.

– Только у красных. Согласны?

Тут уж Чубенко и Щусь, и Алексей Марченко, что зашел в штаб вместе с Семеном Каретником – все закивали.

– Тогда марш в столовую!

Выпилй спирта «за будущее повстанчества», и Билаш, собравшись с духом, предложил сжать в единый кулак окрестных атаманов.

– Сможешь сагитировать? – удивился Нестор, закусывая. – Мы пробовали. Не раз. Они же, как вьюны в тине. Хапаешь – пищат и ускользают.

Он понимал, что объединяться край нужно. Да куда ж самому ехать после разгрома? Начнутся расспросы, подковырки. Вера подорвана, и тех, кто был с ним в Екатеринославе, не пошлешь. А этот новенький, чистенький. Какой с него спрос? Как с гуся вода. Пусть попробует, мухомор.

– Выловим даже щук! – уверенно отвечал Виктор.

– Доглядите на выскочку. Мы, значит, мимо. А он… И где ты, благодетель, пропадал? Если бы раньше появился…

– Хай попробуе, Батько! Что тебе, жалко? – нехорошо, с вызовом перебил его Марченко.

– Не ищи моря – в луже утонешь, – предупредил Щусь, обращаясь к Билашу. – Один десант ты уже высадил.

Им не нравилась шустрость новенького. Своей норовистостью, правда, какой-то тихой, мягкой, но упорной, он напоминал матроса Красковского. Тому тоже дали возможность покуражиться, и что вышло? Хлопнули, как муху, в первом же бою.

– Пусть едет, – небрежно подвел итог Махно. – Кого возьмешь с собой, а?

– Ивана Долженко, кубанского казака.

– Этого вахмистра? Неплохой выбор. Ну, гоните…

Никакого сопровождения им не дали. Дескать, побарахтайтесь, хлопцы, чтоб спесь слетела. Они побывали уже в Пологах, где бедокурили три отряда с пиками, вилами, ружьями.

– Отобьем свои села, и всех мужиков соберем, – пообещал атаман. – Вот чем воевать, ответь?

– Оружие дадим, дадим, – заверил Билаш. – Значит, вы за объединение?

– С руками и ногами.

На разъезде Ново-Карловка стоял батько Коляда. За ним располагалась ватага прапорщика Зверева. Потом заехали в Токмачку к Иващенко – вчерашнему батраку. В селе Вербовом заправлял анархист Паталаха. Все они были в добротных шубах, каракулевых папахах, хромовых сапогах. За поясом два-три револьвера. Тачанки застелены коврами. Паталаха, единственный, сердито возразил:

– Ежели пойдем с вами, где селиться? У чужих дядек? А не пустят? Силу применять? А як же свобода? А самогон, чтоб рану залить?

Билаш отвечал, что все предусмотрено: снабжение, лазареты, обоз.

– Я тоже гарантирую, – подтвердил Долженко.

– А кто ты такой?

– Война у меня за плечами, чуешь? Блестящие и деревянные кресты.

– А на шо мне ваша кагала? – упорствовал Паталаха, смуглый, как цыган, и такой же горячий. – Счас мы сами с усами, решаем, куда двинуть. А вы же в хомут запряжете? Потащите вдаль от родных мест. Екатеринослав брать, потом драпать. На хрена оно нужно? Не-ет, мы против. Категорически!

– Ну, гляди. Завтра не просись, – сказал Виктор. – Будет поздно. Раздавят нас поодиночке, как клопов. Помозгуй. Я еще вестового пришлю.

Теперь они с Долженко подъезжали к Орехово. Не город и не село, вроде Гуляй-Поля. Глухо доносились выстрелы. Бой там, что ли? На перроне, однако, спокойно расхаживали повстанцы.

– Кто командует? – спросил у них Билаш.

– А он бачыш – танцюе!

Виктор всего насмотрелся, но чтобы во время боя выплясывать – это уж слишком. Наяривала гармонь. Кругом стояли хлопцы с винтовками, хлопали в ладони, а в центре, раскинув руки, подскакивал и приседал плотный малый в матросском бушлате. Длинные волосы его то взлетали, то опадали. Он припевал:

Рассыпалися лимоны по чистому полю.

Убирайтеся, кадеты,

дайте нам во-олю!

Это был молдаванин Дерменжи, служивший раньше телеграфистом на мятежном броненосце «Князь Потемкин-Таврический». Провожая Билаша, Федор Щусь напутствовал:

– В Орехове встретишь братишку моего полосатого. Не пугайся. Передай привет. Он по убеждению, как и мы, анархист-коммунист, но больше, пожалуй, террорист-безмотивник.

– Уточни, – попросил Виктор.

– О Марусе Никифоровой слыхал, небось? Она тоже безмотивница. Толкует так: «Человек в лайковых перчатках достоин смерти». А сама, сучка, – капитанская дочь! – и Щусь захохотал.

«Вот он каков, полосатик», – усмехался Билаш, протискиваясь поближе, чтобы познакомиться. Но тут кто-то крикнул:

– Немцы валят!

Гармонь пискнула и смолкла. Дерменжи нацепил бескозырку на макушку и приказал весело:

– Ну, сынки, пошли.

Наскок быстро отбили.

– Это разведка. Шалости, – небрежно заметил атаман, знакомясь с Билашом и Долженко. – Скопилось их здесь до е… матери, и воевать они мастаки. Колонистам есть что защищать. Снюхаются с белыми – ох, дадут нам по ж… – закончил он уже серьезно.

Прибежал повстанец.

– Махно на проводе, – доложил, запыхавшись.

Батько сообщил, что собирается прибыть сюда и ударить по немцам «мощным кулаком». Виктор понял, что говорить с Дерменжи о соединении излишне. Его отряд уже задействован. А пока самое время смотаться к батьке Правде. По слухам, он где-то рядом толкется, в селе Жеребец.

Проехав версты четыре, они увидели церковь. Над ней металось воронье, и доносился набат.

– Денек выдался, – вздохнул Долженко. – Не заскучаешь. Что там, Витя? Тоже колонисты или пожар?

Оказалось, митинг собирают. Виктор с Иваном спешились, подошли к мужикам.

– Почему не начинаете?

– Атамана чогось нэма.

Не долго думая, Билаш вскочил на подводу и стал говорить о цели своего приезда. Новый человек в селе всегда любопытен, и слушали его внимательно. Пока из-за хат не выступили верховые, среди них – тачанка. На ней, утопая в перине и подняв костыли, сидел Правда. Он что-то кричал. Виктор уловил обрывки фраз:

– Кто приехал?… Я сам тут батько… Что мне Махно?

Билаш мгновенно оценил обстановку и тоже шумнул:

– Ура батьке Правде!

Мужики загудели одобрительно. Атаман оглядел гостей, не поздоровался, поднялся на колени (ступней у него не было).

– Слухайтэ, дядькы! Мы будэм сыдить на ваший шыйи, покы як слид нэ напойитэ… Ясно? Шыйу обйимо, спыну будэм грызты, а нэ выйдэмо з сэла. Варить дви бочкы самогону и скоришэ!

Билаш попал в глупое положение. Только что кричал «ура» – теперь хоть «караул» вопи. Вот она, изнанка вольницы. Мужики поглядывали на него кто с иронией, а кто и с надеждой. Все-таки посланец самого Махно – не хрен собачий. Но и Правда крутой, попробуй ему возразить. Вмиг заткнет пасть, и не пикнешь. Ану, ану, шо ж будэ?

Виктор внезапно выхватил маузер, вскочил на подножку атаманской тачанки и приказал кучеру:

– Гони на станцию! С Махно говорить буду!

С другой стороны прыгнул на подножку Долженко. Билаш не зря взял его с собой. Кучер опешил, глянул в дуло и погнал лошадей. Батько Правда присел, достал из-под перины четверть самогона и предложил:

– Слухай, не бесись. На, потяни с горлышка.

– Пошел ты! – зло отмахнулся Виктор.

Дозвониться до Батьки не удалось. Его не было ни в Гуляй-Поле, ни в Орехово. Видимо, находился в пути.

– Чого тоби трэба? – спросил Правда.

– Чтобы ты образумился и присоединился к нашей армии.

– Тю, сразу б сказал. Разве я против? – и Билашу стало жаль этого несчастного, одичавшего человека.

3 января 1919 г.

Москва, Кремль

После упорных боев… петлюровцы очистили Харьков… Наши потери до трехсот убитых и раненых.

Реввоенсовет Украинской Советской Армии.

Последние новости: войска, действующие в Каменноугольном бассейне и в Крыму, предположено объединить в армию, поставив во главе ее генерала Боровского.

П. Врангель. «Записки».

Нам не страшно сказать: «Делай что хочешь, делай как хочешь», потому что мы уверены, что громадная масса людей, по мере того как они будут развиваться и освобождаться от старых пут, станет поступать так, как лучше для общества; все равно как мы заранее уверены, что ребенок будет ходить на двух ногах, а не на четвереньках, потому что он принадлежит к породе, называемой человеком.

П. Кропоткин. «Нравственные начала анархизма».

Мокрый песок сбрасывали прямо на рельсы, на развороченное железнодорожное полотно. Он тут же застывал серыми кучами. Выгрузили уже три вагона. «Хай теперь прорываются своими бронепоездами!» – думал Алексей Марченко. С лопатой в руках он помогал пехоте, кавалеристам, пулеметчикам с тачанок.

Это был последний зыбкий заслон, какой они выставляли у Гуляй-Поля той белой силе, что вышибла их из Цареконстантиновки, Полог и неудержимо катилась с востока и юга: остатки Екатеринославского добровольческого корпуса, десантники из Мариуполя и Геническа, яростная чеченская дивизия, бригада немцев-колонистов. Шли не те мелкие помещичьи отрядики, с которыми махновцы легко расправлялись, даже не австрийцы или петлюровцы, с которыми можно потягаться. Пёр лишь разведывательный авангард армии, пока занятой добиванием красных на Кубани, Кавказе. Но и он оказался грозным и беспощадным.

– Им в лапы лучше не попадать! – говорил повстанец в разорванном на спине кожухе, что кидал песок рядом с Алексеем. – Лютуют – ужас! Моего свата Михаила связали, бросили на лист железа и зажарили, беднягу.

– Мели больше! – усомнился кузнец Василий Данилов. После кавалерийских уроков он старался держаться поближе к Марченко.

– Ага! – вскричал повстанец в разорванном кожухе, верткий, узколицый. – Не веришь? Помещик Цапко, знаешь такого? Имения его тут рассыпаны. В Темировке мы его отпустили. Батько приказал. Тот Цапко теперь вопит: «Наших взяли под Розовкой, порубали на лапшу, собак кормили. А этих щадить? В костер их, в огонь!»

Алексей задохнулся от усталости и гнева. Черную правду режет, подлец. Это тебе не мировая война. Братанием и не пахнет. После кровавого Екатеринослава так хотелось отыграться. А немцы вот они, скопились под Ореховом, в колонии Блюменталь – долине цветов. Махновцы рванули туда, и опять – по зубам. По загривку! Еле ноги унесли. «Ладно бы, на нас напали, – размышлял Марченко. – С кем не бывает. Но мы же сами напоролись! Батько как сдурел, полководец. Воистину, битому неймется».

На станции в Орехово лежали еще теплые павшие, раненые, стон стоял, вой, хватающий за сердце. Попик ходил в черном и сам черный от тоски, наверно, плакал, благая:

– Опомнитесь, христиане! Остановитесь же, братья, ради всего святого. Ну что вам немец? Лучше хозяина в мире нет. Культуру несет нам, порядок. В аду же гореть будем, неблагодарные. Умоляю вас!

Махно углядел его около раненых, послушал и рассвирепел:

– Адом пугаешь? В топку его, косматого!

Федор Щусь и Петр Лютый схватили смирного. Марченко стоял рядом, сцепив до боли пальцы, но не вмешался. Куда там? Получил бы пулю. Горе мытарное!

– Будем гореть на том свете? Полезай на этом! – утробно рычал Федор. Лишь гарь да бурый дым за трубой паровоза. Раненые, сплевывая, отходили прочь…

«Вот так же и нас, дождемся, – мерекал Алексей, кидая песок на рельсы. – Прёт орда. Но и мы не те. Не возьмешь!»

– Чеченцы баб е…, хаты палят. Мужики кто в лес, кто в балки, – продолжал повстанец возбужденно. – Лучше б и очи нэ бачылы, шоб воны повылазылы!

Марченко вспомнил, как Нестор, Федор и Петр потом глушили спирт в штабном вагоне. Совесть, видать, заела, не вся вышла с дымом. И Алексей, конечно, пил с ними.

Единственные во всей округе, кто не озлобился, – еще вспомнил он, – это священники. Слышали о дикой расправе над их братом, но, когда на площади в Гуляй-Поле хоронили хлопцев, порубленных в бою, пришли с крестами и рыдали Дмитрий Сахновский, Александр Лоскутов, Стефан Воскобойников и псаломщик храма Никодим Миткалев. Да, рыдали. Это тоже не забыть.

Новая куча песка все росла. Нужно было торопиться, и никто не поддержал мрачный разговор. Зато в работе хорошо думалось. Несколько дней назад, воротившись из Орехово, Алексей с Виктором Билашом поехали на совещание атаманов. Без Батьки. Объединяться. Собрались прямо на Пологовском вокзале, человек сорок. Марченко как первомахновца посадили в президиум. А инициативу захватил этот новенький, Виктор – неторопливый, мягкий вроде, но цепкий клещ. О Директории сказал, о красных, белых и даже о французах, греках, что высадились на побережье. Откуда прослышал? Шут его знает. Предложил создать из отрядов полки. Командирами назначить атаманов: Паталаху, Дерменжи, Онищенко, Зубкова и Вдовыченко из Ново-Спасовки. Да не просто полки. Каждый имени Батьки Махно с тремя батальонами, а в тех – по три роты.

– Время какое? Беспощадное! Пора кончать с разгильдяйством, – повторил Билаш настойчиво. – Не подчиняется нам отряд – разоружим. Командира – на общественный суд. Согласны?

– Годыться! – гудели атаманы, а сами, небось, думали: «Нэ кажы гоп, покы нэ пэрэскочыш. Воно покажэ!»

Начальником штаба выбрали Билаша. Ему в помощь – Марченко и еще четверых. Кажется, всё?

– Слушайте, а чья же власть? – спохватился Трофим Вдовыченко, крепыш с красным мореным затылком. – Война войной, а люди все равно женятся, торгуют, хаты строят, и от бандитов нужна защита. Кто будет управлять нашей анархической республикой? Мы или гражданские?

За окнами давно чернела январская ночь, и этот вопрос перенесли на завтра. Где же видано, чтоб не обмыть рождение армии, разъехаться без доброй чарки и застольного толковища?

Утром слово взял Марченко:

– Власть у нас одна, товарищи, одобренная народом – советская. Но не большевистская. Никаких руководящих партий. Свободные выборы.

Это приняли безоговорочно…

Повалил густой снег. Василий Данилов распрямился, воткнул лопату в песок.

– Эх, нам бы хоть одну пушечку-трехдюймовочку. Бабахнул бы по генералу!

– Пробовал? – спросил Марченко.

Василий улыбнулся снисходительно.

– Я фейерверкер.

– А я, между прочим, ихнего генерала вот так, рядом видел, – заметил повстанец в рваном кожухе.

– Май-Маевского, что ли? – не поверил Алексей.

– Ну да. Он меня лично допрашивал.

– Здоров был, а как же ты живой остался? – не понял кузнец. – Сам говорил: жарят!

Рваный не смутился.

– Генерал спросил меня по чести: где махновцы, сколько? Пообещал: отвечу правду – отпустит. На клоуна похож. Маленький, вроде Нестора Ивановича, но тучный, щеки висят, нос картошкой и сизый. Пьяница, видать, добрый.

– Ты давай по существу, – потребовал Василий. – Как вырвался из их лап? Предал, оборотень?

– А чего кривить душой? Сколько нас, и Батько не считал. Мы счас тут, через миг тю-тю. Какая тайна? Рассказал. Он и отпустил. Я побежал, да сука увязалась помещичья. Эта… как ее? Борзая. Ну и цапнула за спину. Еле придушил. Видишь, рука покусана?

– Сволочь ты! Уж извини за прямоту, – рассердился кузнец. – Жаль, нет у нас контрразведки. Хлопнули б.

Марченко покрутил тонкий ус. Когда ехали в штабном вагоне из Екатеринослава, под Батькиным сиденьем обнаружили бомбу. Без малого не взорвалась. «Кровь из носа, ох, нужна контрразведка!» – решил Алексей, слушая перебранку.

А снег все валил. Со стороны Гуляй-Поля донеслись выстрелы. Похоже, и бронепоезд подкрался, зычно рявкнул из белой круговерти. Марченко бросил лопату, вскочил на коня.

– Повод! – гаркнул кавалеристам, и они помчались на звуки боя.

К вечеру, теснимые чеченцами, махновцы впервые забрали с собой жен, а кто и детей, матерей, и отступили в степь, поближе к Дибривскому лесу.


В районе Харькова оперирует регулярная российская армия… При условии вывода ее Правительство Украинской Республики готово приступить к мирным переговорам и товарообмену… Всякое уклонение от прямого ответа или молчание на протяжении 48 часов, то есть до 24 часов 11 января, Директория будет считать официальным оповещением о войне со стороны Российского Правительства…

Председатель Директории В. Винниченко Члены Директории: С. Петлюра, П. Андриевский.

Вновь подтверждаем в самой категорической форме свое предыдущее заявление, что среди войск, что борются против Директории, нет никаких воинских частей Российской Советской Республики… Предлагаем вашим делегатам прибыть в Москву.

Чичерин.

Переговоры закончились ничем, когда большевики взяли Киев.

– Погодь, малый! Ты кто? – перед Чубенко стоял крупный мужик в замасленной фуфайке. Поверх нее, на груди, нелепо блестела цепочка, похоже, серебряная.

– Командира ищу.

– Какого? – мужик не торопясь вынул из внутреннего кармана часы, тоже серебряные, щелкнул крышкой. – Так. Даю тебе, шелудивая сука, минуту на честный ответ.

– А потом? – не без иронии спросил Алексей. Он был в пальто, смушковой шапке, хромовых сапогах. Чуть поодаль на путях пыхтело нечто странное: не то паровоз, не то железный сарай.

– В штаб Духонина пойдешь. Отвечай. Осталось двадцать секунд. Серафим! – позвал мужик парня с винтовкой, что сторожил пыхтящий сарай. – Сюда! Кадета поймал!

«Это же бронепоезд», – догадался, наконец, Алексей. Парень бежал к ним с винтовкой наперевес.

– Командир ваш сам звал меня в Синельниково, – сказал Чубенко. «Что за люди? Черт их разберет», – думалось. На околице говорили, что был большой бой и красные взяли станцию. А так оно или нет? Может, и брали да отдали. Поди различи в этой каше, где петлюровец, а где красный. По наречию вроде бы с севера, акают. Но и юзовские шахтеры подобно балакают, а служат и Директории.

– Кадет, твою мать! – парень совал штык чуть ли не в живот Алексею. – Кишки выпущу!

По всему видно было, что люди недавно дрались, еще не остыли и способны на любую пакость.

– Идиоты вы, что ли? Своего не признаете! – рассердился Чубенко и только теперь разглядел на шапке парня красную ленточку. – Махновец я. Ведите к Дыбенко.

Добрались к какому-то дому рядом с вокзалом, длинному, каменному. Часовой у крыльца, мордатый матрос, насторожился.

– Вот, Вася, махновца поймал. Слыхал про такую птицу? – весело спросил мужик с цепочкой.

– Брось п…! – прикрикнул на него Чубенко. – Давай командира!

– Машинист, пускай он войдет, – донесся бас из открытой форточки. Алексей отобрал назад свой наган, спрятал его в кобуру и впереди часового направился в здание. Дверь слева была распахнута. Гость вошел и увидел высокого, широкоплечего матроса лет тридцати. На голове кудри, белозубая улыбка. Прямо свой парень в доску.

– Здоров! – зычно сказал он и загреб ладонью руку гостя. – По моей телеграмме?

– Да, вот она.

Мореман глянул небрежно.

– Садись. Кто будешь?

– Алексей Чубенко – начальник оперативного штаба армии имени Батьки Махно.

– Приятно, – матрос помолчал, – вдруг обнаружить, как сухарь в голодуху, целую армию. Да еще и дружественную. А я – командир особого соединения Украинского фронта Павел Дыбенко. Будем знакомы, – он тоже сел, разглядывая гостя. – И сколько же вас?

Алексей плохо представлял себе, кто перед ним. Особое соединение могло быть и шайкой-лейкой, и дивизией. Но тельняшка… в степи? Одно ясно – красный, и чувствовалась хватка, палец в рот не клади. Все так, да не совсем.

У крестьянина Черниговской губернии было их шестеро. Павел – средний сын. Мыкался грузчиком, подручным электрика, матросом. Скорее всего, на том бы и успокоился. Но штормовая волна Февральской революции, ум, сила и редкая отвага подбросили его вверх, аж до председателя центрального комитета Балтийского флота. Не успел развернуться – был бит юнкерами и посажен в «Кресты». Кстати, вместе с Антоновым-Овсеенко, который сейчас командовал так называемым Украинским фронтом. Потом Керенский приказал «Авроре» выйти в море, но она подчинилась другой, шифрованной юзограмме: «Пробу произвести 25 октября. Дыбенко». Он же послал в Петроград и миноносцы с братвой и взлетел еще выше – стал народным комиссаром по морским делам! А тут паника: «Краснов идет!» Сам Ленин (шутка ли!) просил Павла: «Помогите! Можете ли обстрелять Царское Село?» Вождь измерил циркулем по карте расстояние, написал приказ, достал из пиджака кожаный мешочек, вынул печать «Председатель Совета Народных Комиссаров», приложил, аккуратно спрятал в мешочек и – в карман. Вот она, высшая власть копошится рядом. Дыбенко потом еще поехал в Гатчину. Дворец, разъяренные казаки. «Очаровал всех». Это не кто-нибудь сказал – генерал Краснов, которого он тогда арестовал. Сам Керенский величал Павла «моим врагом». Он еще успел передать приказ матросу Железняку разогнать Учредительное собрание, как судьба вновь отвернулась, словно ей кто-то шепнул: «Стоп, машина!» Дальше была Нарва, немцы и против них – сводный летучий краснофлотский отряд Дыбенко. Шли колоннами, море по колени. Их косили, как траву, и братишки во главе с наркомом позорно бежали. Началось следствие. Павла обвинили в трусости, предательстве и подводили под расстрел. Но как в свое время Нестора Махно спасла мать, так Дыбенко уберегла первая в республике гражданская жена, его Шурочка Коллонтай, поплакавшая в кабинете Якова Свердлова. Павла оправдали, но из партии большевиков поперли, увы, лишив всех чинов. Взвинченный, он бежал на Украину, в Крым, и там – из огня да в полымя – его схватили белые. Пытался улизнуть из тюрьмы – руки, ноги заковали. Каюк! Опять Шурочка вымолила: «Целую кучу немецких генералов и офицеров пленных за тебя отдали!» Приехал в Курск. Антонов-Овсеенко, не долго думая, вручил бывшему сокамернику русский полк, бронепоезд и велел: «Дерзай, братишка! Лови новый девятый вал. Даешь Харьков!» А там уже были Лозовая и Синельниково, где вчера парнишка заслонил Павла от лихой петлюровской сабли…

Вот кто сидел перед Чубенко.

В штаб то и дело заходили, что-то докладывали, просили, убегали. Дыбенко рычал, его явно торопили. Но беседа продолжалась.

– Нас около десяти тысяч, – говорил Алексей. Кто б он ни был, этот красный командир, неважно. Махновцам край требовалось оружие. Добыть его – и до свиданья.

– Поди ж ты, и правда армия! – вроде бы уважительно и одновременно с иронией, скривив крупные губы, удивился Дыбенко. – Кем же управляет ваш штаб?

– Полки, снабжение, госпиталь. Все честь по чести, – приврал Алексей.

– Ну-у, братцы, не ожидал. Даже нас переплюнули. Офицеров много? Махно, наверное, полковник? – ноздри тонкого носа Павла вздрагивали. Он вроде недоверчиво принюхивался к гостю.

– Я не уполномочен вести политические дебаты, – сказал Алексей, усмехаясь. – Нам нужен бронепоезд и патроны, а идеи вы обсудите с Махно, когда встретитесь.

– Губа не дура, – Дыбенко тоже не горел желанием спорить. Ему требовались тысячи штыков, чтобы оседлать новый девятый вал. «Они гуляют, дурью маются по степи. Бери их под свое крыло», – советовал Антонов-Овсеенко. Да и ехать пора. Павел сжал в кулаке короткую бородку, глянул исподлобья.

– Получите стальную крепость и пятьсот тысяч патронов. Хватит?

– И не мечтали! – обрадовался Чубенко. Он умел очаровать собеседника покладистостью и благодарностью. Батько давно это приметил, не зря именно его посылал во все концы.

– Что еще нужно? – спросил Павел, затаив лукавую усмешку, и поднялся. – Извини, отправляемся поближе к Екатеринославу. Поедешь с нами? По пути договорим…

За окнами убегали назад хаты, голые вишни, тополя. Над ними стояли белые облака.

– Догадываешься, почему морским душам любо так воевать? – спросил Дыбенко, поводя рукой. – Нет? Пол качается, как палуба, и сталь вокруг, и скорость, маневр, пушки. Бронепоезд не пехота и даже не кавалерия. Крепость! Эх, под Нарвой бы иметь ее. Да откуда? Их по всей империи бегало семь штук… Что еще вам дать? – опять лукавая усмешка пряталась в устах.

– Карабины бы, – робко попросил Чубенко, чувствуя какой-то подвох.

– Сколько?

– Тысяч пять.

– А пулеметы, обувку, шинели, деньги? – щедрость Дыбенко, казалось, не имела границ.

– Не помешают, – совсем опешил Алексей, насторожившись.

– Именем революции гарантирую! – голос Павла забасил. – Но-о, братишка, долг платежом красен. Вы со всей своей требухой подчиняетесь нам! Согласен?

«Вон куда он гнул!»– Чубенко судорожно глотнул чай.

– Молчишь? Дорого? Жаль анархическую свободу? Но это не всё-ё! Дисциплинка – два, и чтоб никаких мурмур. Врубился?

– А скоро… будет оружие?

– Денька через два-три, когда поспеет база из Харькова.

«Выходит, в ярмо лезьте сегодня, а то, что хотите, получите или нет, – соображал Алексей. – Ну, коварная комиссария!»

– Мне нужно посоветоваться с Махно.

– Прикатим на станцию – звони! – Дыбенко доверительно положил тяжелую руку на плечо гостя. – А сам как считаешь?

– Я не против, – уклончиво ответил Чубенко.

Когда он доложил Батьке результаты переговоров, тот согласился не раздумывая. В это самое время (его позвали к телефону) он выступал на собрании командиров полков. Они требовали не ждать Алексея, а послать еще гонца в Харьков, к командующему фронтом, чтобы получить оружие быстрее и больше. Туда отправился Виктор Билаш.

На следующий день Дыбенко с ходу взял Екатеринослав, обойдя его по льду Днепра, и на белом жеребце принимал парад своего воинства.

У городов, как и у людей, своя судьба.

27 января 1919 г.

Киев, Главная ставка, атаману Петлюре

Развалившийся пятитысячный полк атамана Самокиша направился эшелонами во все стороны… Небольшие группы с оружием ходят по деревням и занимаются реквизицией.

Атаман Григорьев.

5 февраля 1919 г.

На фронте советских войск Дыбенко ведет ожесточенные бои с казаками и чеченцами. Захвачено много пленных, оружия. Отличился бывший вождь повстанческих отрядов, теперь командир бригады Махно.

Бюро печати Украины.

Стальной, с полированными колесиками сейф щелкнул и не открывался.

– Паша, ты как ребенок. Решил позабавиться блестящими игрушками, комдив, – с укором сказала жена Дыбенко – Александра Коллонтай. – Но там же, милый, вся моя одежда. Что теперь делать?

Они на днях встретились в Харькове, в штабе Укрфронта. Командующий Антонов-Овсеенко дал указание создать в Екатеринославе дивизию из трех бригад и предложил с улыбкой: «Принимай нового, испытанного начальника политотдела!» «Любовь зла на расстоянии», – в сердцах подумал Павел. Два бывших наркома (она заведовала социальным обеспечением) почти не жили вместе, виделись от случая к случаю. В развороченной империи, которую они, не сознавая того, стремились восстановить на новый лад, тогда многие, особенно военные, комиссары и комиссарши, смотрели на любовь, свою семью, детей как на нечто второстепенное. И тем не менее… «Наши встречи, – признавалась Александра Михайловна, – были радостью через коай, наши расставания полны были мук, разрывающих сердце».

В Екатеринославе они поселились в бывшем коммерческом банке. Вместо шкафов в большом светлом зале использовали сейфы. Коллонтай при этом не испытывала угрызений совести. Дочь генерала, родившаяся и выросшая в белокаменном имении (оно иногда снилось ей с клумбами, пчелами, с желтой канарейкой), вышедшая замуж за обеспеченного тоже Коллонтая и бросившая затем все ради социальной справедливости, она считала, что богатства должны принадлежать исключительно трудовому народу, которым руководила и который воспитывала. Тем более этот провинциальный банк. Подумаешь, храм корысти!

А сейф не открывался, словно мстил за вторжение. Дыбенко и так и сяк пытался сладить с ним.

– Я же не хотел, Шурочка, – оправдывался комдив. Жена была с него ростом, статная, обворожительная.

– Ищи мастеров! – потребовала.

«Вот он быт, разъедающий душу, будь он проклят! Пустяк же. Но для бабы – событие. Все идеи напрочь забыла. Хорошо-то врозь!» – рассердился Павел Ефимович и отправился к адъютанту.

– Ану попробуй открыть сейф. Что-то заупрямился, буржуйское отродье!

– Я же, простите, спец по саблям, – развел руками адъютант.

– Тогда найди «медвежатника»! – приказал Дыбенко.

– Слушаюсь. Однако…

– Что? Позвони Махно. В его банде только белоручек нет.

– Они же далеко, Павел Ефимович, в Гуляй-Поле. О-о, тут его посланец. Сейчас попробую.

Через некоторое время в зал вошли двое, представились:

– Мы от Батьки. Он нас освободил из тюрьмы. Теперь наша очередь помочь. Какой сейф?

Дыбенко указал. Гость, что постарше, попросил:

– Извините, но придется отвернуться.

– Зачем это? – насупилась Коллонтай: «Платье, что ли, хотят потянуть?»– Там нет дорогих вещей.

– Секреты ремесла, – спокойно, даже с улыбкой ответил тот, что постарше, в синем коверкотовом костюме и при галстуке. Только сейчас Александра Михайловна заметила и оценила его наряд. «Вот тебе и махновцы, – подумала, отворачиваясь. – Профессионалы, черт вас побери!»

Они с мужем молча пошли к дверям. Было тихо и как-то неуютно. Взломщики, видимо, впервые так спокойно работали в банке, добывали не деньги, драгоценности, а платья для какой-то дамочки, которую знать не знали. Невольно выходило, что самозваный атаман Махно, гуляя в степях, имеет влияние и силу большие, чем два бывших наркома. «Кто кого поставил к стенке? Взглянуть бы на него. Что за птица?» – заинтересовалась Коллонтай. Она к тому же любила риск и путешествия. Сзади мелодично звякнуло.

– Да тут одни тряпки! – послышался разочарованный голос «медвежатника».

– Так быстро? Благодарю, – сказал Дыбенко довольно сухо, не подавая руки ворам. Те направились к выходу.

– Мальчики, а кто вас прислал? – спросила Александра Михайловна мягко, игриво. Одежда для нее была так же важна, как для мужа оружие.

– Чудесный парень. Калашников Сашка.

– Кто он?

– Тюрьму нам раскрыл. При Батькином штабе околачивается. Душа-корешок.

– Передайте, пусть зайдет.

– Если не уехал. Он собирался. Будем нужны – зовите, – и с этими словами «медвежатники» удалились.

– Зачем он тебе? – не понял Дыбенко.

– Их отряд – наша боевая единица, бригада. Они, наверное, и не подозревают об этом. Позволь мне туда съездить. И тебе не мешало бы.

– Погоди. Они получили оружие, бронепоезд, полк в придачу. Там сейчас бойня, Шурочка. Не время. Ох, опасно!

– Ну, Паша, – жена склонила голову ему на плечо и прижалась нежно. – Я буду архиосторожна!

– Начальника политотдела мне подберут. Это пара пустяков. А любимую? – он заранее знал, что уступит. У них было правило: никто никого и никогда не неволит. Впрочем, если бы им сказали, что это и есть анархизм, они бы рассмеялись.

– Разрешите? – вошел молодой человек, который мог бы считаться его сыном (Александре Михайловне исполнилось сорок шесть лет) – легкий, подтянутый, весь в тугих ремнях. Он ей сразу понравился.

– Калашников. Из штаба Махно.

– Здоров был, Калашников. Ты когда уезжаешь? – спросил Дыбенко.

– Тачанка ждет у крыльца.

– Отпусти ее. Пусть катит в Гуляй-Поле. А вы с товарищем начальником политотдела садитесь на бронепоезд, тот, что отбили у петлюровцев. Он уже на ходу. Поняли задачу?

Жена улыбнулась и кивнула.

– Смотри, Калашников, головой отвечаешь за нее.

– Обижаете, Павел Ефимович. Я первым брал этот город месяц назад. Забойный отряд вел. Серебряного Георгия имею за лихость.

– Ишь ты, – Дыбенко с уважением глядел на махновца. И где Батько подбирает их? – Из каких будешь?

– Рабочий, сын рабочего.

– Ну, действуй, кавалер. Знаешь, где стоит бронепоезд? Нет? Зови адъютанта…

На станции у Гуляй-Поля их уже ждали. Дыбенко звонил, просил встретить. Но Махно тем не менее не появился.

– Начальник оперативного штаба Алексей Чубенко, – представился старшой. – Прошу на нашу родную землю, освобожденную от казаков и чеченцев.

Рядом стояли еще двое, но Александра Михайловна смотрела на женщину, что тоже была среди встречающих: волоокая, статная, в элегантной дубленке.

– Галина Кузьменко, – назвала та себя, сосредоточенно-настороженно глядя на начальника политотдела. «Кто же она? – гадала Коллонтай. – Молодцы махновцы, что не забывают о нас».

Тут к ним протиснулся какой-то дядька в замусоленной фуфайке и стал тыкать бумажку.

– Что такое? – возмутился Калашников.

– Та коняка прыблудылась. А шо з нэю тэпэр робыть? – объяснял дядька, пугливо поглядывая на пыхтящий паром бронепоезд.

– Дай сюда, – Кузьменко взяла бумажку и читала вслух: – «1919 года февраля седьмого дня явилась на наши пойменные хутора неизвестная лошадь. На передних ногах наливы. Лета средние. Но лысая, и вся морда седая. Думаем, от военного страху. А задние ноги белые. Прошу разыскать хозяина. Григорий Фещенко».

Все заулыбались.

– Во какой у нас народ! – воскликнула Галина, обращаясь к начальнику политотдела. – Вокруг бои, а честность не теряем. Пришлем к вам человека, дядя Гриша, и заберем коня. Взамен получите здорового.

– Ну спасибо, спасибо, – кланялся Фещенко.

Коллонтай опять подумала: «Да кто же она такая, что распоряжается? И речь идет не о честности, а о собственности. Они все тут, наверное, частники?»

Ее посадили в добротную немецкую бричку, застланную дорогими коврами. Рядом оказались Галина и Калашников, а Чубенко – напротив. Ноги накрыли кожухами. Под ними лежали два ручных пулемета. Кроме того, впереди и сзади ехала охрана. «Серьезная публика», – решила Коллонтай.

– Вы б видели, что тут было два дня назад, – сказала Кузьменко. – Женщины с вилами, топорами гонялись за чеченцами.

– И что, рубили?! – изумилась Александра Михайловна. Гримаса отвращения или страдания исказила ее лицо, по-северному белое.

– Вон копна стоит на поле. Точно в такой спрятались два джигита. Бабы их вытащили… Я сама видела, хотела остановить… Куда там! Искромсали на куски!

– За что же? – не могла понять Коллонтай.

– А мужики где? У Махно, – продолжала Галина. – Мать троих детей на их глазах эти чеченцы насиловали. А что с девушками делали? Взвод или эскадрон пропускали! Это, по-вашему, прощать?

– Какой ужас! – не могла поверить гостья. Она многое повидала. Была под пулями на Дворцовой площади 9 января 1905 года, в разъяренной толпе в Берлине в начале войны (узнали бы, что русская – растерзали). В семнадцатом владельцы бань едва не обварили кипятком, когда она организовала стачку прачек. То всё страшно. А тут же дикость! В двадцатом веке!

– Чего добиваются здесь кавказцы? – спросила Александра Михайловна.

Тачанка летела по голым полям, заснеженным до самого горизонта.

– Каждый делает то, что хочет, – отвечала Кузьменко.

– А вы? – холодный ветер срывал и уносил слова.

– Свободы Украины!

– Но большевики дают ее!

Галина лишь улыбнулась крупными, горделивыми губами. Показались белые хаты, странные для северянки, да еще наполовину финки, привыкшей к серым избам. У штаба она обратила внимание на черные знамена.

– Почему не красные?

Все в тачанке переглянулись. Ответил Калашников – бывший секретарь анархической секции:

– Мы за советы и не против древнерусского стяга победы. Но нам ближе флаг Французской революции – символ Свободы.

У крыльца толклись зеваки. Кто-то позвал:

– Попов!

Гостья невольно оглянулась. В толпе выделялось несколько матросов. «Неужто он? Здесь?» – удивилась Коллонтай. Эсер Дмитрий Попов командовал особым отрядом ЧК, во время летнего мятежа арестовал Дзержинского, вел себя крайне агрессивно и был приговорен к расстрелу. Но бежал. Куда? Никто не знал. Неужто он? Выяснять было некогда: шли к Махно.

Увидев его, Александра Михайловна была разочарована. Мужчин ниже себя ростом, она старалась не замечать. Исключение составлял Ленин. Однако Ильич есть Ильич. А этот безбородый и безусый коротыш… Еще Батько называется!

Он встретил гостью в своем кабинете, подошел мягко в маленьких желтых сапожках, подал руку:

– Рад познакомиться!

Коллонтай уже привыкла, что товарищи первыми суют руки дамам, но все равно какой-то миг колебалась, прежде “чем пожать ее. Нестор заметил это: «Брезгует, что ли, комиссарша?» Смотрел колко. Доложил о победах. Взяли ближайшие городки, села. Какие – она не запомнила. Тысячи мобилизованных белыми переходят на сторону повстанцев… Махно хотел добавить: «С оружием», да вовремя спохватился. Винтовки надо еще просить у красных. Гостья в свою очередь, кажется, уловила это, длинная стерва. Она ему тоже не понравилась с первого взгляда.

Начальник политотдела сказала многозначительно:

– Поздравляю вас, работников штаба и всех бойцов! Я приехала сообщить, что отряды местных повстанцев преобразованы в бригаду новой дивизии Дыбенко. Вы, товарищ Махно, отныне комбриг Красной Армии!

Он усмехнулся, довольный. Еще бы. Официально не будучи даже рядовым, и вдруг – комбриг. Генерал! Не каждый день такое случается.

– А приказ есть? – уточнил, сверля гостью тяжелым взглядом.

– Пока нет. Будет.

«Какой самоуверенный тип. И не поблагодарил. Словно положенное взял», – поморщилась Коллонтай и сменила тему:

– Вы уже слышали, очевидно, что на нашу сторону перешел и петлюровский атаман Григорьев с двадцатью полками? Это большая подмога!

– Имя незнакомое. А где он располагается?

– На запад от Екатеринослава. Его люди тоже войдут в дивизию. Так что работы у политотдела хватает. Кстати, Нестор Иванович, сколько у вас безграмотных?

– Практически нет. Это же Украина. По два, по три класса все закончили. Верно? – попросил он подтвердить членов штаба. Те кивали. А Федор Щусь не утерпел и ляпнул:

– По три класса и по пять коридоров!

Не обратив внимания на эту пошлость, Коллонтай обнаружила, что Галины среди них нет. Кто же она тогда?

– А газеты получаете? «Правду», например, или «Бедноту».

– Присылайте, и только, – сказал Батько. Большевистская пресса его не интересовала. Вчера Билаш привез из Харькова полвагона анархической литературы и четырех хлопцев прихватил из конфедерации «Набат». Они собираются выпускать свою газету. Но начальнику политотдела незачем знать об этом. Честь и слава, что еще один бронепоезд привела.

– Мы к вам направим агитаторов и артистов, и зубастых политкомов. Обязательно! – обещала Александра Михайловна увлеченно, хотя и чувствовала, что ее слова не находят отклика. Члены штаба все так же уныло кивали. Да, не зря, не зря у них висят черные флаги.

– А где же Галина, моя симпатичная собеседница? – как бы спохватившись, спросила гостья.

– Жена, что ли? – не понял Махно. «Вот оно что! У него губа не дура, чует золото за версту!» – удивилась Коллонтай и попросила игриво:

– Вы разрешите с ней посекретничать? О быте солдат, о нуждах женщин, детей.

– Обедать пора. Поехали ко мне домой, и только! – улыбнулся наконец Нестор. Ему с этим начальником политотдела было ох как неуютно. Пускай Галина отдувается, учится дипломатии у заковыристой большевички.

5 февраля 1919 г.

После упорных боев на подступах к Киеву доблестные советские украинские войска… вступили в столицу Украины. Преследование противника продолжается.

Антонов-Овсеенко, Щаденко.


Вагонов было так много, что Семен Миргородский, торопясь, сбился со счета. Пришлось начинать сначала. Они захватили их в Цареконстантиновке, выбив оттуда кадетов. Помогли, правда, и морячки, присланные Дыбенко с бронепоездом. Незадолго перед тем вместе с махновцами они прищучили белогвардейскую крепость на колесах. Назвали «Грозный» и тоже кинули в бой. Так что отступление было паническим.

«Девяносто шесть вагонов. Фу-у! – остановился, наконец, Сеня. – В каждом ме шки с мукой. Швейцарию можно накормить. Ай-я-яй! И зачем им столько? Дон разорен, Кавказ. Туда гнали».

Он был послан Батькой присмотреть и оприходовать военную добычу, но не предполагал, что такое обнаружится. «А они брешут: деньги украл! Как не стыдно? – Семен сжал и без того узкие свои плечи. – Позорище! Для чего бы я это делал? Вот вагон. Отцепи, толкни – сразу миллион, а то и больше. Украл! Чтоб вам тошно стало, пустомелям!»

Выполнив поручение, Семен быстро возвратился в Гуляй-Поле, в гостиницу, но зайти туда не смог. У дверей, под окнами стояли, сидели вооруженные повстанцы.

– Покажи мандат, – потребовал кузнец Данилов, старший в карауле.

– Да ты что, Вася! Не узнаешь члена штаба? – возмутился Миргородский. Мелькнула дальняя мыслишка: «Считают вором? Отстранили?»

– Съезд кипит, чуешь? – хитровато (или это показалось?) повел рукой Данилов.

У коновязей, просто под деревьями торчали десятки подвод.

«Господи, что же с людьми делает власть! – поразился Миргородский. – Поистине, она порочна, хотя мы, эсеры, и за нее».

Делегаты повалили на улицу. Семен протиснулся к Махно, доложил.

– Девяносто шесть вагонов? Муки? Сам считал?

– Лично. Два раза, Батько.

– Дадут слово – расскажешь. Будем решать.

Сеня примостился на подоконнике, ждал. К столу, где выступали делегаты, высоко подняв голову, шла среднего роста брюнетка. «Кто же это? Неужели Маруся Никифорова?» – засомневался Миргородский. Она начала говорить низким грудным голосом, и зал притих. Выступающая резко нападала на большевиков, на их рабские Советы. Голос ее играл, обретал страстность. «Да Маруська! – убедился Семен. – Яростная. Кто ж еще? Из тины вынырнула, выдра».

Он приметил ее еще в семнадцатом, на митинге: блестящие, таинственные глаза, дикция, пышная грудь – всё высший аллюр! Говорили, что дочь капитана, кого-то хлопнула, сидела в Петропавловской крепости, через Сибирь бежала в Японию, Америку, в Париж, где закончила офицерские курсы, потом заправляла матросней в Петрограде. Легенда! Сеня видел, как она разъезжала верхом на жеребце по Александровску, создавала «черную гвардию». По слухам, Маруся застрелила красного военкома, который обижал солдат в Елисаветграде. Ее судили, оправдали не без помощи Махно. Укатила в Воронеж. Там тоже бедокурила с мореманами. Опять судили, вроде в Москве. И след затерялся… Глянь – вынырнула, клятая баба. Ее даже Нестор Иванович побаивается.

Выступали все желающие: беспартийные, анархисты, большевики, эсеры. Но напали только на Карпенко, комиссара полка:

– Кто избирал правительство Украины? Из Москвы привезли!

– Зачем вас присьшают сюда? Шпионить!

Комиссар, как мог, отбивался. Особенно поразили Миргородского слова анархиста Черняка:

– Мы знаем, что и многие большевики честно сражаются и гибнут во имя революции. Но уверены, что эти люди не отдавали бы свои жизни, если бы знали, что известная кучка людей захватит в свои руки власть и будет угнетать целый народ.

«Ну это уж слишком, – махнул рукой Сеня, усмехаясь. – Куда там, могучая кучка! Сметём!»

Поднялся Махно. Казалось бы, он попытается примирить повстанцев с комиссарами. Ведь воюют-то вместе и оружие нужно. Ничуть не бывало.

– Если товарищи большевики идут из Великороссии на Украину помочь нам в тяжкой борьбе с контрреволюцией, мы должны сказать им: «Добро пожаловать, дорогие братья!» Но если они идут сюда с целью монополизировать Украину, мы скажем им: «Руки прочь!» Мы сами сумеем поднять на высоту освобождение трудового крестьянства, сами сумеем устроить новую жизнь, где не будет панов, рабов.

Чтоб такое говорить, нужно было чувствовать за собой большую силу.

Потом Миргородский сообщил о военной добыче.

– Куда ее девать? – спросил Батько. – Давайте так. Тут делегат из погорелых Дибривок, другие просили о помощи. Вот им-то и отдадим шесть вагонов муки. Остальные отправим голодающим братьям севера. В благодарность за оружие – раз. Чтобы о нас узнали, не считали бандитами – два.

В Россию полетела телеграмма:

«Гуляйпольское революционное крестьянство, а также крестьянство всех прилегающих областей, командный состав и повстанческие отряды имени Махно, Гуляйпольский Совдеп… постановили имеющиеся у нас девяносто вагонов муки, добытой в бою с добровольческими бандами, поднести в подарок московским, петроградским революционным крестьянам и рабочим. Просим оповестить население».

– Миргородский, набери команду и с вагонами дуйте в Москву, – приказал Батько. – Отвечаешь головой! Это политический факт.

– Исполним в лучшем виде. Но есть просьба, Нестор Иванович.

– Какая?

– Бабушка умерла в Александровске. Душа разрывается, требует похоронить.

Махно насупился. Тысячи гибнут в боях, столицы пухнут от голода. А у него бабушка…

– Ох, брешешь, Сенька! По глазам вижу. Дамочку завел? Проверить? Послать Леву Зиньковского?

Миргородский замер.

– Ладно, ветеран. Отправят без тебя до Александровска. Но если отстанешь, повторяю – башка с плеч!

– Туда ей и дорога, – облегченно вздохнул Семен.

Было уже темно, и он пошел в кинематограф. А там оказался вечер, посвященный Тарасу Шевченко. В зал – не протиснуться. Хор пел «Рэвэ та стогнэ Днипр шырокый». Слушали почему-то стоя. Потом рассказывали о мытарствах поэта, читали его стихи. Сеня позаглядывал и с удивлением заметил, что все вокруг плачут. Слезы блестели на глазах даже Федора Щуся и Пети Лютого. «Чего они расквасились? Ай-я-яй», – подумал Миргородский и отправился домой, чтобы хорошенько выспаться и встать пораньше…

Уездный Александровск, притихший в излучине Днепра, – малый городишко, может, чуть больше Гуляй-Поля. Такой же православный храм в центре. Недалеко от него, правда, возвышается тюрьма с причудливым каменным орнаментом, а по улице слева – купол трехэтажной земской управы.

– Где заседает съезд? – спросил Семен прохожего.

– Какой?

– Уездный же, крестьянский.

– А-а, слышал. Землю делят. Но где – хер его…

Никто не мог подсказать. Собрания, митинги были обычным делом. Их проводили петлюровцы, недавно выбитые отсюда, эсеры, коммунисты. Миргородский направился к бывшей земской управе и еще на подходе, увидев скопление подвод, обрадовался, что угадал. Но у входа его остановили мужики с красными повязками. Он уже был готов к этому.

– Я из штаба Махно. Привез срочное заявление. Вот справка, – и показал писульку с печатью.

Смуглый усатый хлопец с печальными глазами повертел ее, сказал:

– У нас, брат, строго. Один делегат от трех тысяч. Секёшь? Немцы-колонисты прислали Вальтера. Знаком?

– Нет, конечно, – ответил Сеня, сдержав улыбку. Простодушие хлопца вызывало умиление.

– Так вот. Раз в колонии обходятся без пролетариата, Вальтера из зала вытурили. Секёшь?

– На все сто, – вежливо согласился Миргородский.

– А Батьке Махно мы послали приветствие. Потому проходи, – разрешил дежурный.

По широкой гранитной лестнице Семен поднялся на второй этаж. Навстречу, споря, шли делегаты.

– Перерыв? – обрадовался гость.

– Мы в знак протеста, – мрачно озвался один из них. – Не признают, видите ли, диктатуры. Анархия им слаще. Советское правительство Украины для них незаконное, видите ли, не избрано народом.

Миргородский догадался, что это большевики. В зале было поменьше делегатов, чем в Гуляй-Поле, но прения шли тоже жаркие.

– Бытьё давит на шкуру, – говорили с трибуны. – Нет ни живого, ни мертвого инвентаря. Хоть плачь, а нужна коммуна!

– А мы категорически против золотопогонников, как в красной России. Хохлов не пускали в генералы.

– Никаких коммун, и землю давай по числу едоков. На одного – две с половиной десятины. Корова или три овцы – на пять ртов. Даром!

– Долой всесильную чеку!

«Туго придется большевичкам, – решил Сеня. – Не достанут нас. Будут воевать со всей Украиной». В конце заседания по записочке ему дали слово.

– Здесь меня обвинили в воровстве. Считаю это оскорбительным и для себя лично, и для повстанческой армии. Не сплю уже третьи сутки! – соврал Сеня. Голос его дрожал. Темные воловьи глаза блестели.

– Та цэ ж нэ вин! – крикнули из зала.

– Простите, я не просто вор, как тут подло объявили, но теперь уже и не я. Вы что, в самом деле? Цирк устроили!

– Не он украл. Другой! – шумели. – То наш Миргородский, из села Веселое!

– А-а, садитесь, – сказал председательствующий. – Это не вы. Ошибочка!

Делегаты хохотали.

Вечером Семен нашел эшелоны с мукой и укатил в Россию.

Приказ № 18

по войскам группы Харьковского направления

21 февраля 1919 года

– Из частей, находящихся под командованием т. Дыбенко, Григорьева и Махно, образовать одну стрелковую дивизию, которой впредь именоваться 1-й Заднепровской Украинской советской. Начальником назначается т. Дыбенко П. Е.

– Из отрядов атамана Григорьева образовать 1-ю бригаду.

– Из отрядов Северной Таврии 2-ю бригаду.

– Из отрядов Махно 3-ю бригаду.

Вр. командующий группой Скачко.

Вне очереди

…Сообщают подробности о зверствах петлюровских войск в Василькове. Обнаружено 103 трупа: 47 евреев, остальные рабочие и крестьяне.

Бюро украинской печати.

– Чэпэ, товарищ комдив! – доложил помощник, войдя к Дыбенко. – Отряд, что мы послали на усмирение батьки Правды, переметнулся на его сторону!

Штаб Заднепровской дивизии располагался уже в Александровске, в здании банка. Отсюда ближе к Крыму, прямая железнодорожная ветка, и к Донбассу.

– Кто у нас под рукой? – Дыбенко в ярости вскочил из-за стола: приходилось командовать еще и самой надежной второй бригадой, которая пробивалась к Перекопу. А тут эти дурацкие батьки!

– Сейчас неделя военного обучения, – отвечал помощник, – и рубаки на полевых занятиях.

– Поднимай в ружье инженерный батальон, – приказал начдив.

Помощник, звали его Андрей Кармазь, тот самый, что прятался с гайдамаками на острове Голодай, хорунжий, остро споривший с Махно, – поскакал выполнять.

Вскоре они отправились в сторону Орехова. Начальство впереди на броневике. Нагнув голову, Павел Ефимович сурово смотрел через лобовое стекло на заснеженные поля, что однообразно поднимались, так же полого опускались, и ему, северянину, было скучно. Не за что зацепиться взгляду. Пустынная земля: ни темной елочки тебе, ни белой березы, ни крутой горки. Такие же тут и люди.

Вроде сог лашаются со всем, что им говоришь, мягко стелют, степняки, а сами норовят исподтишка грызонуть побольнее!

– Будем косить? – лукаво поинтересовался Андрей. На самом деле ему было жаль глупых и наглых земляков-соратников.

– Не в рот же им заглядывать, – басил Дыбенко возмущенно. – Это разве свобода? Грабеж среди бела дня! Ух, красноносые батьки! Мы, правда, обещали им жалование, а не дали. Харьков, Москва задерживают. Сулили обмундирование – нет. Лошадей – нет. Так что же, разбоем заниматься?

– А где им взять? – смело налег помощник.

Он нисколько не опасался начдива. Вместе шли из Курска. Перед тем Кармазь послужил в державной варте небольшого местечка, пока комендант не издал распоряжение: «Запрещается больше трех человек стоять на улице и производить разговоры, гулять по Днестру, ловить рыбу и стирать белье». Андрей ринулся в Киев, приветствовал Директорию, мерз на парадах Петлюры и подрался с бунчужным, который призывал «быть жыдив и кацапив». Кармазя арестовали. Он бежал, попал в Харьков к полковнику Болбочану. Как раз прибыли на съезд крестьяне, их приказали разогнать. Андрей заерепенился (сколько били – всё не впрок). Пришлось снова удирать. А там уже был Курск, Дыбенко подбирал отчаянную команду. Они и спутались.

– Где взять, где взять? – недовольно ворчал начдив. Он ценил помощника за прямоту, неудержимость в бою и кавалерийское искусство. Таких рубак мало было в матросском отряде. Павел Ефимович продолжал: – Хай добывают у Ерага, из дому несут. Нет, им подавай на блюдечке. Я сам, небось, хохол, знаю.

– Цэ нэ зовсим так, – возразил Кармазь. – В отличие от русака, хохол свое не отдаст, но и чужое никогда не возьмет.

– Хай будэ по-твоему. Но чекистов они прищучили, продотрядовцев порешили. Среди тех, согласен, тоже есть негодяи, но это уж не батькам решать.

Андрей хотел брякнуть, что, может, грабительская политика виновата, но сдержался. Да и большак, по которому ехали, раздвоился.

– Куда теперь? – спросил Дыбенко.

– Прямо. В Жеребец и прикатим, – помощник не раз убеждался, что командир любит прямоту. А она часто – родная сестра жестокости.

Село Жеребец далеко раскинулось по дороге, и, пока искали военкома, батько Правда с хлопцами смотался. Дыбенко кинулся вдогонку. Снег мешал броневику развить скорость, но все-таки задних настигли и покосили. Те ли это, что расправлялись с чекистами, или посторонние – некогда было разбираться.

Стотысячный Мариуполь – второй после Одессы южный порт – тревожно спал в легком предутреннем мареве, что поднималось от Азовского моря, от сырых мартовских полей. Уже неделю вокруг шастали многочисленные банды. Говорили, что это голь перекатная: какие-то махновцы задрипанные или красные казачишки с Дона, может, и алчные крестьяне из близлежащих сел. Одна сатана – грабить жаждут!

Но защита от них была, слава Богу, крепкая. На окраинах окопался полк добровольцев. Им помогали французы со своей эскадрой и батальон чехословаков. Кроме того, на станции Сартана, что в семнадцати верстах от города, закрепился драгунский полк с бронепоездом. Этих сил, казалось, вполне достаточно, и два наскока уже отбили.

Впрочем, на базаре, весьма жалком, но шумевшем даже в столь смутное время, случилось мелкое происшествие. Продавец мыла сказал:

– И когда эти сволочи сгинут?

Стоявшая рядом жена каталя металлургического завода «Русский провиданс» попросила уточнить:

– Какие именно? – ее милый за недавнюю забастовку и попытку восстания был посажен в тюрьму вместе с товарищами.

– Да как их… махновцы, что ли.

– А может, они освободить нас хотят? – простодушно вскрикнула жена каталя.

– Ах ты ж сука! – возмутился продавец мыла. – Держите ее! Это красная шпионка!

Стоявшие тут же и слышавшие перепалку портовые грузчики набросились на него с кулаками. В суматохе жена каталя убежала…

Ни о чем подобном не подозревая (он вообще неважно знал жизнь города), Василий Куриленко в предрассветной серости вел свой полк на захват железнодорожной станции Сартана. Шли в полный рост. Под ногами чмокала раскисшая от дождей и снега земля. Кадеты пока молчали. Василий вспомнил совещание, на которое накануне приехал сам Батько Махно.

– Мы должны были ухватить этот клятый Мариуполь трое суток тому, – с укором сказал он, шевеля плечами длинные волосы. – Возимся, как жуки под навозным шариком. Но возьмем, и только! Война, по моему разумению, не просто бах-бах. Жестокая игра. Кто кого перехитрит, тоньше рассчитает все ходы и выходы. Есть у тебя коварный план, Куриленко?

Сидели в просторной светлице. Рядом с Батькой – новый начальник полевого штаба Яков Озеров, вроде присланный Дыбенко. Есаул царской армии с покалеченной правой рукой. Он сменил Алексея Чубенко, занятого «дипломатическими» разъездами. Озеров, говорили, назубок знал военное дело и был строг до жестокости, не боясь получить пулю в спину. Справа от Василия склонился над картою Тахтамышев, возглавлявший повстанцев из окрестных сел, в основном греческую братву. Около него примостился Лев Шнейдер – командир батареи, тот самый, как слышал Куриленко, что год назад поснимал с пушек панорамы и был приговорен махновцами к расстрелу, но сумевший оправдаться и кровью доказавший преданность анархизму и лично Батьке.

– Обижаешь, Нестор Иванович, – отвечал Василий. – Заковыристый план у нас давно готов, да силенок не хватало и разведки. Теперь подвалила помощь и мобилизованные кадетами бегут, несут нам оружие, сведения. Всё сейчас как на ладони, – они стали разглядывать карту-десятиверстку. – Мы же раньше захватили станцию Сартана. Видите? Потом отдали, чтобы заманить туда побольше белых. Они клюнули…

– Короче, – потребовал Махно.

Гонористому Василию это не понравилось: «Кто он такой здесь, в наших краях, чтобы понукать, жуками навозными обзывать? Видали мы всяких батек». Тем не менее он продолжал четко:

– Отрезаем станцию от города. Вот здесь. Тихо, скрытно. Громим их гарнизон и наваливаемся на Мариуполь. Всё!

– Грамотно, – одобрил Нестор Иванович. – Давайте по косточкам. Хочу предупредить и повстанцам вбейте в башку: город – не село, где взял главную улицу, и точка. Тут каждый дом – крепость, если у них на то ума хватит. Напролом один бык прет, потому и кольцо в носу. Яков Васильевич, – обратился он к Озерову, – втолковывай им тактику. Сколько стволов на французском крейсере? Далеко ли бьют?…

На рассвете загулял легкий ветерок. «Шальным пулям помеха! – приободрился Куриленко. – Хотя они всегда липнут к трусам». Он шел в первой шеренге и чувствовал, что этот их порыв не остановить никаким огнем. Настроение подчиненных он безошибочно угадывал еще на том фронте, дореволюционном. Где-то впереди рявкнуло. «Наш бронепоезд с той стороны ползет», – понял Василий, и без команды, чмокая, все побежали к заводу. Его трубы уже маячили на фоне мутной зари. Тогда белые начали стрелять. Кто-то упал, застонал. Но отпор явно запоздал.

Повстанцы без особых потерь взяли завод и продвигались к станции. Навстречу выскочили всадники, похоже, драгуны, сотни две. Их встретили плотным огнем. Они заметались и были перебиты, даже те, кто поднимал руки. По путям летел бронепоезд. «Удирает кадет. Эх, не остановить!» – сожалел Василий. Но стальная махина вдруг притормозила.

– Ложись! – заорал Куриленко, сообразив, что собираются бить в упор. Однако, дав несколько пулеметных очередей, поезд запыхтел и пополз назад, к станции. Комполка заметил, что стрёлки-то разобраны, и перебежками кинулся к грозному пленнику. То же делали повстанцы. Они со всех сторон облепили добычу, и гранаты полетели в амбразуры, люки пульмана, в теплушку. Стальная обшивка стонала от взрывов и осколков. Потом выяснилось, что стрелки ночью разобрали рабочие.

На станции Сартана сложили головы четыреста добровольцев, в том числе командиры драгунского полка и бронепоезда. Как сообщил корреспондент александровских «Известий», «пленных не оказалось».

Куриленко собрал своих помощников.

– Поздравляю с победой! Лихо управились. Но это – поддела. Нас ждет Мариуполь. Бегом туда!

– Пощелкают, как орешки, – возразил Лев Шнейдер. – Местность-то открытая. Светло. Вам что, разбежитесь и от аэроплана. А у меня пушки. Отличная мишень для крейсера.

– Грузи на платформы, – приказал комполка. – Ану поможем, хлопцы!

На улице похолодало. Падали редкие снежинки. Дул северок. Василию подвели поджарую кобылу, он вскочил в седло и поехал проверить, как выполняется приказ. Его люди в шинелях, свитках, элегантных пальто фирмы «Берберри», полушубках залазили на платформы, в вагоны. Иные на лошадях, а большинство пешком, хлюпая мокрыми полами по сапогам, устремились к Мариуполю. Ветер усиливался. Пуще повалил сырой снег. «Лучшая маскировка!» – радовался Куриленко, продвигаясь вместе с полком по раскисшей дороге. Невольно пришли на ум рассказы деда Игната, как добирались сюда, на полупустынные земли, их предки-козаки. Может, вот в такую же распутицу…

После разорения Сечи Екатериной II в 1775 году часть уцелевших запорожцев со слезами подалась за Дунай, к туркам, своим извечным супостатам. Но те их, на удивление, не обижали, даже церкви разрешили поставить. Вот тебе и нехристи! А потом пронесся слух: Россия объявила войну Турции. Тысяча отборных казаков должна была выступить против братьев-славян. Поистине, что тебе на роду написано – и конем не объедешь!

«Шо ж було робить? – спрашивал дедушка Игнат Василька. – Нас клялы за измену. Того ж Мазэпу чи мого батька. А ты ж дывысь. Богдан Хмэль вступыв в союз с царём, щоб жыть по-братски. Хто ж то порушыв? Пэтро свобод нэ дав. Гэтмана Полуботка в Сыбир загнав. То як же дружыть? А визьмы Катэрыну. Славно воювалы наши козакы разом з Потёмкиным. А прыйшла победа – гэть вас! Ночью, як бандиты, побылы Сич!»

Речь деда не отличалась строгой логикой, и Васильку трудно было улавливать ход событий. Но он усвоил твердо: его предков подло обижали, еще и предателями нарекли. Все же в последний раз царь Николай (не этот, а тот) сдержал слово. Когда тысяча отборных задунайских казаков присягнула-таки не султану, а ему «по велению Бога и билась с турком, не щадя живота» – дарована была им земля у Азовского моря и войско назвали тоже Азовским. Вывезли даже церковь из-за Дуная вместе со священником. Заложили станицы, в том числе Ново-Спасовскую.

Однако не успел Василек еще и родиться, как Александр II, не тем будь помянут, упразднил Азовское войско и «став насильно повэртать нас в мужыкы» – возмущался дедушка Игнат. «Отака благодарность. Хто побиг на Кубань, а мы зосталысь. Так шо ты, Васыль, помны царську мылисть! Помны». Он и не забывал. Потому добровольцы и примкнувшие к ним белоказаки, кавказцы, отстаивавшие монархию, не могли ждать от него и его товарищей никакой пощады. Тут были не только сегодняшние обиды и слезы – вековые счеты.

А снег валил все гуще и гуще. Впереди послышались звуки боя. Тахтамышев, видимо, ворвался в Мариуполь и ждал подмоги. Куриленко пришпорил кобылу. Из белой пелены проступила пушка, дернулась.

– Батько стреляет! – слышались восторженные крики. – Сам Батько лупит!

Василию говорили, что штатский Махно владеет пулеметом, наганом и шашкой, но чтобы из пушки палить… Да не видно же ни зги! Куда пуляет, дуролом! И он ли? У лафета, однако, распоряжался Нестор Иванович. Он пожал руку комполка и спросил:

– Взяли станцию?

– Наша! – прохрипел Куриленко.

– Молодцы, и только! А я им страх нагоняю. Бью подальше, чтоб своих не зацепить. По белым нервам грохаю. Врывайтесь сходу на помощь Тахтамышеву. Да по улицам не шныряйте!

В снежной круговерти полк уже занимал окраину. Василий побежал помогать. Знал, что его воинство, когда загорится, не остановить никакой силой. А если хлопцы не в духе – будут удирать, сверкая пятками. Строгой дисциплины, боевой выучки у них еще нет. Хотя и созданы полки, батальоны, эскадроны, но каждый держится соседа из родного села, кума, брата или отца, и заправляют те же атаманы, что выбраны. Рушить этот порядок, заведенный предками, не было у Василия ни времени, ни желания. Ради чего нужны комиссары, трибуналы? Победа и так шла за победой. Скоро, глядишь, и Таганрог падет – ставка Деникина!

Окраины проскочили быстро. А дальше пришлось прятаться, хитрить, зайцами прыгать по тротуарам, переулкам.

– Помогите! – просили раненые, но было не до них.

Впереди горели дома. Сторожко обойдя их, группа во главе с Куриленко заметила троих повстанцев, что перебегали широкую улицу. Чиркнула короткая очередь. Трое завалились. Комполка чутьем определил, что стреляли с крыши углового особняка. Только сунулись туда, как сверкнуло из подвала. Сосед охнул и присел, ругаясь. А тут еще собака, где ни возьмись, кинулась под ноги с рыком. Размахнувшись, Василий забросил в подвал гранату. Посылались стекла, куски кирпича. Пес лег и заскулил. Группа ворвалась в особняк.

В нижней угловой комнате, наклонясь, возилась женщина. Она подняла голову, распрямилась и смотрела на незваных гостей широко открытыми, потеряными глазами.

– Где ход на чердак? – рыкнул комполка и вдруг заметил на развороченном полу ребенка. Белая ручка его была без ладошки. Горячий шум ударил в виски Василию: у него дома точно такая же кроха. Он стиснул зубы, еще глянул. Без ладони, и кровь. Его граната. Женщина не отвечала, все смотрела потерянно.

Куриленко схватил плачущего ребенка, сунул ей в руки. Краем глаза уловил, что хлопцы скрылись за дверью, и дернул шкаф. Оттуда посыпалось белье. На потолке топали.

– Завяжи! – прохрипел женщине, и тут ввели пленного без шапки, во френче.

– С чердака, бил, гад! – доложил один из хлопцев.

– Это мой муж! – взвизгнула женщина. Комполка размахнулся и ударил пленного в лицо.

– Пошли. Ему хватит, – сказал.

Они выскочили во двор, нырнули под навес какого-то сарая. Василий кинул взгляд вверх, где должно было быть солнце, но увидел лишь черные ветки, что падали. Их косила шрапнель. «Кто стреляет? – еще успел подумать он. – Батько, кадеты или французский крейсер?» И невольно зажал лицо ладонью. Из-под пальцев сочилась и капала кровь. Горячо зазвенело в ушах. Куриленко зашатался, его подхватили…

№ 0803 Харьков

25 марта 1919 г.

Главком настаивает на дальнейшем движении частей Махно от Мариуполя на Таганрог. Прошу указаний для отдачи соответствующих распоряжений.

Нач. штаба Глаголев.

Поезд остановили, считай, под Александровском. Пассажиров выгнали в поле. Было темно, промозгло. Запахло примятыми, только выткнувшимися первоцветами.

– Что случилось? Кто такие?

– Не видишь, что ли? Махновцы!

– Бандюги! – негромко переговаривались испуганные, возмущенные дамы, мелкие спекулянты, крестьяне с мешками, военные без погон. Когда их стали шмонать, отбирать вещи, худенькая девушка с пустыми руками смело спросила:

– Що ж вы робытэ, хлопци? А як батько узнае?

Рядом с ней сутулился вроде пожилой еврей. Он осклабился, схватил девушку за руку и качнул головой с длинными волосами.

– Тише, милая!

– А ты хто такая, пуповка, шо хвист пиднимаеш? – посвечивая фонариком, нагло осведомился детина с побитым оспой лицом. – Буржуйка, небось? Мы быстро заткнем пасть. Ни батько, ни маты нэ узнають. Ану пиднимай юбку!

– Попробуй тронуть, остолоп, – с вызовом ответила девушка и даже подступила к конопатому. – Завтра кишки из тебя вымотаю!

– Хто-о?

– А от побачыш!

Пораженный всей этой сценой и особенно тем, что грабят махновцы, сутулый неожиданно вступился:

– Как вам не стыдно? Беззащитных детей пугаете.

– Я тэбэ счас, жыдяра, в гимно втопчу! – кинулся к нему конопатый и приставил штык к животу. – Ану вперед, с нашим батькой побалакаешь!

– Пошли, пошли, – охотно согласилась девушка. Их, а также некоторых других погнали к хатам, что чуть светились невдалеке.

– Ну, вы и молодец. Чем бы ни кончилось – молодец! – восхищался на ходу пожилой. – Как вас величать?

– Феня.

– Приятное имя. А я Петр Андреевич. Вы куда ехали?

– В Гуляй-Поле.

– О-о, нам же по пути. Далеко еще?

– Верст шестьдесят, если эти уркаганы не укоротят. А что это у вас?

– Так, всякие бумаги в портфеле…

– Кончай базлать! – прикрикнул конопатый и выстрелил для острастки.

Петр Андреевич вздрогнул. Попался, как кур в ощип. Сидел в Москве, читал лекции по истории анархизма, распространял литературу, и на тебе – гонят вроде скотину на бойню. Живот даже поцарапали штыком. «Что происходит? – недоумевал он. – Это и есть народоправство? Ради него, рискуя головой (Прим. ред. – В 1907 году его присудили к повешению), я взрывал полицейский участок в Екатеринославе, стрелял в подлеца? Для этого Каракозов палил в Александра II, анархисты погубили императрицу Австрии Елизавету, короля Италии Умберто, президента США Мак-Кинли, премьер-министра Испании дель Кастильо? Опять же, отец наш духовный Бакунин стоял два раза на краю могилы? И всё – ради этого? Фантасмагория какая-то!»

Изумляло не то, что его ночью, в степи, ни за понюшку табаку схватили бандиты, выдающие себя за анархистов. Свою жизнь Петр Андреевич давно уже не очень ценил. Его потрясли жалкие, позорные плоды героических усилий. Конечно же, это маскарад. Но кому от этого легче? Вот и рассказывай потом о прогрессе человечества!

– Не волнуйтесь, – попросила его Феня, чувствуя, что он приуныл. – Они нас не тронут. Увидите!

Ее оптимизм казался просто невероятным. Дура, что ли?

– Надеюсь, – вяло согласился Петр Андреевич.

В огородах призывно стонали мартовские коты. Сквозь тьму можно было различить, что хаты стоят далеко друг от дружки. Пленников провели по колючему бурьяну к забору. Конопатый со скрипом открыл ворота, скомандовал:

– Ждать тут! Яшка, слиды, шоб нэ потикалы оци тараканы, – а сам пошел в хату.

– Зачем ты их, елки-палки, притащил? – послышался грубый голос.

– Так заразы ж, Паш. Золото поховалы, огрызаються. А кокнуть ты нэ даеш.

Старый конспиратор Петр Андреевич обратил внимание на это «Паш». Кличка, что ли?

– Эй, там! Ану сюда, по одному! – позвал грубый голос.

Спутник уже было шагнул за ворота, нр его опередила Феня.

– Первая пойду, – заявила твердо, и он нехотя уступил. Таких отчаянных дам давно не встречал. Разве что Маша Спиридонова – вождь эсеров, да близко, в подобных ситуациях он ее не видел. На задворках пропел петух. «Голгофа», – подумал Петр Андреевич.

– Ты кто? – громко спросил, наверно, атаман.

Феня что-то ответила, нельзя было разобрать.

– Ишь ты, гусыня! – опять тот же голос. – А я, может, плевать на твоего Махно хотел!

– Та у вас же е жинка, диты, – послышался и Фенин голосок.

– Ну и что?

– Подумайте.

– Иди отсюда, сучка! Пока не поздно.

Девушка прибежала к воротам.

– Пошли, Петр Андреевич, – сказала, запыхавшись.

– Ку-да? – Яшка-охранник подставил штык под зад конспиратору.

Тот поспешно:

– Иду, иду! – и замотал портфельчиком к хате.

– Проверь, что у него там, – приказал главарь.

Конопатый вырвал портфель и унес в хату.

– Что за птица? – спросил атаман. Он был плотен и как будто трезв.

– Я еду к Нестору по его приглашению.

– К Махно, что ли?

– Да, к нему. Лично.

– Ну, брехуны, и где вас рожают? Все летят, как мухи на мед, в Гуляй-Поле. Да мне-то какое дело? Тут хутор Матвеевский, елки-палки! Он, может, поважнее. Ну, что там в его портфеле?

– Книжечки та газэты, – доложил конопатый.

– А про что?

– Ось. Кро-пот-кин. «Хлеб и воля».

– Так ты что, и правда анархист? – не поверил атаман.

– Моя фамилия Аршинов! – с вызовом сказал Петр Андреевич. – Вы еще под стол пешком ходили, когда я за свои убеждения сидел в Бутырках, в гибельной московской тюрьме.

– Ты не очень, елки-палки. Мы тоже волка за ухо держали.

– Простите, я не закончил. Маялись вместе с Махно. В одной камере клопов кормили.

– Если не врешь, баламут. Отдай ему портфель, – велел атаман, видимо, смутившись. – Следующий… Стоп! Гони всех в шею!

Петр Андреевич с Феней пошли к железной дороге, подальше от этого кубла. Переночевали на полустанке и на следующий день, голодные и холодные, прибыли в Гуляй-Поле.

Махно обнял своего учителя и долго не отпускал.

– Заждался, – сказал наконец. – Ты для меня, Андреич, может, самый дорогой мужик на свете… У них Володька Ленин. А у нас?

Аршинов понял намек, но не смутился. Столько сил и здоровья загублено в борьбе за анархические идеалы, что тут не до сентиментальности. Да и кто такой, собственно, Ленин? Умный жестокий авантюрист! Не более. Гораздо важнее сейчас, что они с Нестором встретились, и Скромный (Прим. ред. – Тюремная кличка Махно) заметно изменился. Одет в военную форму с чужого плеча, посуровел, улыбается, а в глазах отчуждение. Шутка ли, полгода в боях, брал Екатеринослав и, по слухам, что доходили до Москвы, был главнокомандующим. Управляет бригадой – генеральская должность! За ней сила. Но какая? Темная, атаманская? На Скромного не похоже.

– Чудесную девушку встретил по дороге, – подняв рыжие брови, мягко, осторожно заговорил Петр Андреевич. Хотя сравнение с вождем (чего уж там скрывать?) ему польстило, но не хотелось сразу переходить к делам.

– Что, вам еще юбка интересна? – усмехнулся Махно. – А кто такая? Из местных?

– Феня. Фамилию не знаю.

– Беленькая, тоненькая?

– Верно.

– Это же подруга моей жены, Гаенко. Чистейшая душа. У меня нет и не может быть от вас тайн, учитель. Она – разведчица. У нас этим в основном бабы занимаются. Ездила по моему заданию.

– Надо же! – удивился Аршинов. – Никогда бы не подумал. Значит, талант. Актриса прирожденная.

– Чем она вас подкупила?

Гость потеребил бородку. Гадко было даже вспоминать кошмарное происшествие. Но что скрывать?

– Спасла меня, считай, Нестор.

– Кто-то угрожал? – насторожился тот.

Аршинов коротко рассказал, не забыв упомянуть какого-то Пашу. Лицо Батьки похолодело. Шрам под левым глазом тронул нервный тик.

– И что, выдают себя за махновцев? – спросил сурово.

– Конечно, – подтвердил гость. – Я не мог поверить. Это же стыд и срам для всего нашего движения.

– Гаврюша! – крикнул Махно. Вошел носатый, угрюмый Троян. Он даже за дверью чувствовал настроение Батьки. – Готовь сотню. Едем!

– Куда? – смутился Аршинов. Он вовсе не желал мести.

– Я им не Дыбенко, что впустую гонялся за безногим батькой Правдой. Я им покажу, этим Пашам, как пакостить идею свободы!

Нестор накинул бурку, гостю дал кожух, плащ, и вскоре они уже ехали на тачанке в сторону Александровска. Впереди и сзади на темных лошадях скакали хлопцы из особой, охранной сотни.

Петра Андреевича поразила эта знакомая, взрывная резкость Скромного. К ней нельзя было привыкнуть. Кроме того, фронт вокруг. Что, нет других забот? Мелочь же нападала. Вшивота.

Но для Махно это было делом чести. Более того. Прибыл наконец учитель, на которого возлагалось столько надежд. Идейный вождь! И что же он тут увидел? Разбой да грабеж. Хорошего ученичка воспитал!

– Я их в порошок сотру, подонков, – сказал Нестор дрожащим голосом. – Махновцы! Сукино отродье!

– Не опасно ли? – засомневался Аршинов. – Их там много.

– Мои отборные хлопцы любой строевой полк сомнут, – отвечал Батько поспокойнее.

Ехали быстро. Апрель был дождливый, и плащи пригодились.

– На днях мы взяли Мариуполь, – продолжал он. – Там были чехи, французы, эскадра пуляла фугасы. А мы выиграли международное сражение.

Петр Андреевич покачал головой.

– Куда сиганули, а? В Бутырках об этом и не мечталось!

– Да. Достались нам миллионы пудов угля. Подкосили снабжение всего черноморского флота Антанты. Семь тысяч только снарядов. Умеем же воевать? И прем дальше. Вася Куриленко со дня на день возьмет Таганрог – ставку Деникина!

Прикрываясь плащом от холодных капель дождя, Аршинов поглядывал на бывшего ученика и не узнавал его. Откуда в этой холмистой, Богом забытой степи берутся молодцы? На вид неказист, а замах-то богатырский! Ленина упомянул. Знать, не об учителе лишь беспокоится. Сам равняется. На генерала Деникина замахнулся. Чудеса да и только. Петр Андреевич даже за ухом почесал, слушая Нестора.

– К готовенькому прискакал туда Дыбенко – наш липовый начальник дивизии. С женой – атаманом политотдела. Вы ее знаете. Тоже в наркомах ходила. Коллонтай.

– Встречал в Москве, – подтвердил Аршинов. – Калек, сирот призирала.

– Нам с Васей ордена пообещали, митинг в Мариуполе устроили. А народ шумит: «Махно давай! Хай Батько скаже!» Я им и врезал, пролетариям, даже прошлую измену вспомнил, когда немцы наступали. Не понравилось, воротили носы. Потом банкет. Дыбенко говорит: «Весь уголь – холодной России!» – «Э-э, нет. А как же наш народ? – спрашиваю. – Уголек-то украинский. Хаты греть чем? Еще и оружие на него выменяем. Вы же его не даете». Начдив зарычал. У-ух, не понравилось. Но кто он такой для нас? Временный попутчик!

Гость слушал внимательно, не перебивал. За слегка хвастливыми фразами Нестора стояли действительно большие победы.

– Да это же… готовая республика свободы! – Петр Андреевич от волнения даже привстал.

– Махновия, как выражаются хлопцы. Будем созывать съезд вольных Советов без большевистского ярма. Одобряете?

Бывший учитель кивнул, улыбнулся, обнял Нестора левой рукой. Ах, молодец! И степи, какие просторы вокруг, милые. Аршинов бежал по ним из камеры смертников, вырвался во время пасхальной заутрени. Уже цвели дикие гвоздички, желтенькие ирисы, незабываемые. Кинулся в Россию, в холод. Оттуда в пустыни Средней Азии, потом Европа, Париж, Берлин. Опять Украина. Схвачен был в Тернополе, отвезли в Москву. Эх, степи, степи, сколько лет мечтал вдохнуть ваш аромат, потоптаться по непролазным черноземам. Из-за вас-то и раздирали на части Украину во все века. Тут и спрятаться негде. Спасают лишь резвые ноги или коварство.

Тачанка все летела по холмам. Дождь прекратился. В стороне остался Александровск, подъехали к хутору Матвеевскому.

– Где та хата? – спросил Махно.

Петр Андреевич пожал плечами. Ему эта затея не нравилась с самого начала. От нее веяло чем-то недобрым, скользким. Ну найдут атамана. Тот, конечно, станет все отрицать. Попробуй разберись, докажи.

– Гаврюша! – подозвал Батько сотенного. – Кликни людей на митинг. А этого Павла, их атамана – из-под земли найти. Тоже сюда. И живо!

Сам спрыгнул на землю у длинной хаты под красной черепицей и, насупившись, ходил туда-сюда. Аршинов стоял рядом, ждал. Появились хуторяне, поглядывали с опаской. Что за чужак прибыл? Махно? Ой, невзрачный! Оцэ и е гризный Батько? Не похо-оже. Куда ему? Шпэндрык якыйсь. Вокруг вон кряжистые мужики с дебелыми затылками. Щелчком его перешибут. Один Павел чего стоит!

Словно почувствовав их настроение, Нестор сел на коня и уже верхом поджидал, пока все соберутся. Появился и Павел – плечистый дядя. Он хмуро поглядывал по сторонам, явно чуял опасность и пятерней поправил наган, что висел на поясе.

– Ермократьев! – узнал его Махно. – Ану подойди сюда!

Это был тот самый Павел, елки-палки, с которым они начинали восстание, что прицепил тогда гранату к животу капитана Мазухина и выдернул чеку. Это он говаривал: «Не только воля нужна, Батько, но и доля!» Намекал на грабеж, сукин сын. Вот как встретились. Ну, боров, отъелся на чужих харчах.

– Ты ночью заправлял? – грозно спросил Махно. Он видел, что Гаврюша и еще трое из охраны плотно придвинулись к атаману, готовые схватить его. Но тот был крепок, опасен.

– Я. А что?

– Слухайте, люди добрые, – начал Нестор хрипловато. – В Москве и Киеве, на Дону объявились разные власти: Ленин, Петлюра, Деникин. У всех своя музыка играет. Почуешь – не разберешь, кто прав, кто виноват. Вы у самой железной дороги бедуете и лучше меня бачите весь этот бардак. Верно?

Женщины, старики заулыбались. Уж бардак так бардак. Это точно. Хуже некуда. Молодец Махно, остро чешет. Всю правду, как она есть. Мужики, однако, стояли хмуро. Почти каждому доставалось барахлишко от грабежей поездов, деньги перепадали, золотишко, и ныло под ложечкой: не зря он припёрся, этот батько, не для сладких речей. А голос Нестора креп. Он говорил не только для селян – учитель слушал.

– Еще при немце мы продолжили социальную революцию, чтоб вам жилось вольно от любых властей и партийных брехунов. Теперь в наших руках большая земля от Александровска до Бердянска и от Гуляй-Поля до Мариуполя. Слышите? Наша свободная республика! Живи, трудись на радость детям. У нас крепкая армия, вольные Советы. Для кого же это всё? Я спрашиваю. Для вас – селян, женщин, стариков, кто пашет землю. И вот эта сабля, – Нестор со звоном выхватил шашку из ножен, – порука вашей воли. Но не грабежа, не бандитизма.

Он тронул коня, проехал близко перед хуторянами, повернул назад и стал справа от Ермократьева. Продолжал:..

– Находятся жадные негодяи. Для них наше святое, черное знамя анархизма – прикрышка. С такими у нас разговор короткий…

Толпа оторопела и отшатнулась. Люди заметили только резкий взмах шашки. Павел стоял… Не падал, а голова его… легла на плечо.

– Вот так! – сказал Махно. – Бывайте здоровы!

Пришпорив коня, он поскакал прочь. Сотня отправилась за ним. Аршинов еле вскочил на тачанку и никак не мог прийти в себя. Столь зверское убийство на глазах у публики он видел впервые. И это XX век! Анархист снес голову человека, словно кочан капусты. Господи, мыслимо ли это? Скромный, ты ли? О-о, какая дикость! И это – после пыльных складов московской ассоциации, где лежали милые, тихие анархические сочинения. О-о! Какая же свобода на свежей кровищи?!

Петр Андреевич сжимал, тер онемевшие пальцы рук. Они мелко дрожали. Вот она, подлая, подлинная реальность. «Все революции таковы? – в смятении мерекал он. – Начиная с Чернышевского, вольно или нет направившего на царя двуствольный пистолет Каракозова… Да что Николай Гаврилович? Еще мудрый Маркс говаривал: «Идеи становятся материальной силой, когда овладевают массами». Так, кажется? Вот оно – это овладение! А Прудон, наш предтеча: «Собственность есть кража». Атаман Павел слышал подобное? Ночной грабеж поездов лучше законной эксплуатации? Все ниспровергатели жаждут чистоты души. И я тоже, и я, – в отчаянии думал Аршинов. – А выходит шиворот-навыворот. Отчего? Ну отчего же? Кант и Спиноза, Шопенгауэр и князь Кропоткин сушили мозги: откуда взялось нравственное чувство? От Бога или врожденное? А гораздо важнее другое: почему ЗЛО столь могуче! И что же мне делать в этой мясорубке?»

Махно остановил коня, пересел в тачанку, посмотрел на учителя пристально.

– Ну что, закоренелый террорист, дрогнули? – спросил с какоц-то странной, как показалось Аршинову, чуть ли не дьявольской усмешкой.

– Да уж… не до покоя, – сипло отвечал Петр Андреевич.

– В белых перчатках тут нечего гулять. Не ты – так тебя. Проверено. Ваша голова, учитель, стоит тьмы таких. А Павел мог ее ночью запросто сшибить.

Эта арифметика покоробила Аршинова. Он все тер дрожавшие пальцы. Когда большевики захватили власть не без помощи анархистов, а потом принялись беспощадно уничтожать их, Петр Андреевич видел только подлость и коварство Ленина и иже с ним. Теперь же похолодевшей кожей почувствовал, что тех качеств, пусть и низменных, от Великого Инквизитора ой, как мало для вождя. Требуются еще дубовые нервы и безграничное ожесточение. Одно дело – пальнуть в жандарма, и совсем другое – беспощадно распоряжаться толпой, изо дня в день карать без устали. Тут мало желать и сметь. Такие всегда найдутся. Попробуй-ка вынести! Единственную голову снесли – ты задрожал. А тысячи, миллионы? Почетно и приятно стоять на трибуне, когда букеты бросают. Но и цена же, цена прегромадная. Душу заложить надобно с потрохами, собственное сердце кинуть собакам. Лишь так идеи становятся материальной силой? Так? Не-ет уж, извините.

– Нам позарез нужна газета. Будете редактором, – говорил между тем Нестор.

Понять, почему учитель побледнел и так печально глядит, едва ли не плачет, проникнуть в его сомнения он не мог. Но практическим чутьем определил: Аршинов – не вождь. И ладно. Так, может, и лучше.

– Возглавите культурно-просветительный отдел, – продолжал Махно. – Работы – непочатый край. Как раз для вашего размаха. Идет?

Петр Андреевич кивнул в знак согласия.

Председателю Совнаркома Украины Раковскому

Насчет планов Дыбенко (взять Крым) предостерегаю от авантюры – боюсь, что кончится крахом и он будет отрезан. Не разумнее ли его силами заменить Махно и ударить на Таганрог и Ростов. Советую трижды обдумать, решайте это, конечно, сами.

Ленин

Решать было поздно: Крым уже взяли. Правда, не весь.

Захарий Клешня из села Рождественки, в хате которого, на чердаке, прятался Нестор Иванович по возвращении из России, лежал теперь на краю выбалка. Трава под щекой была серая, прошлогодняя, жесткая. Пырей, что ли? Прищуренным глазом Захарий углядел и зеленые побеги. Апрель гуляет, сеять давно пора. Но рядом рвануло. Полетели ошметки земли, свистнул осколок. Клешня еще плотнее прильнул к траве. Шелковисто прошуршала шрапнель и лопнула где-то сзади, над отступающим полком. Захария с его ротой оставили прикрывать тыл.

Трое суток тому они занимали позиции на самом удаленном фланге бригады Махно. Даже и мысли не было об отступлении. За ними, до Луганска, окопались красные и общими усилиями сдерживали добровольцев и казачков всю зиму. Больших боев не было, так, стычки, перестрелки. Захарий даже подумывал, как бы при случае улизнуть, вспахать свой надел и быстренько вернуться. Отвезти, кстати, барахлишко, что прихватил по пути.

Он не считал себя вором. Все махновцы баловались этим. Тянули бы и красные, да избы далеко. Иначе зачем же воевать? То была вроде плата за вынужденные мытарства. Кроме того, Захарий всегда трудился не меньше других. Руки вон все в мозолях. А что нажил? Может, городские больше пахали? Черта с два! Так почему же не поделиться по-доброму?

Инженер, или кто он там, в квартире которого ночевали, горлопанил: «Куда шубу тащите? Я сын известного в Гуляй-Поле Михаила Кернера. Его знает ваш Махно!» Клешня подумал и ответил, покрепче сжимая мех: «Я тоже Батьку оберегал. Ну и что?» Потом уточнил: «А где моя шуба?» Тихо так поинтересовался. Жена инженера завизжала, вцепилась в мягкую, искристую полу: «Не дам! Вы погромщики. Она мне от мамы досталась!» – «Почему же моей маме и жене Оле отказано? – крикнул и Захарий. – Чем они хуже вас? День и ночь не разгибаются!» – «Так устроена жизнь, – отвечал инженер. – У Бога спросите и сохраняйте достоинство». Клешня не понял, о чем речь, дернул. Шуба треснула. Ему досталась меховая пола. Он бросил ее и выскочил на улицу.

Там стоял их ротный – Сашка Самышкин по прозвищу Семинарист: высокий, жилистый, с усами, лихо закрученными колечками.

– Фраер вы, Клешня, – сказал он, усмехаясь. – Зачем вам, хуторскому дуплу, выездная котиковая шуба?

Захарий не без испуга (если донесут Батьке под горячую руку – порешит!) подбирал слова о справедливости. Их не находилось, и он показал заскорузлые ладони:

– Глянь, не заслужил?

– Эвона, я не о том, – скривился Сашка брезгливо, прохаживаясь с развальцем.

Он был не просто смелый – безоглядно отважный, и его не брали ни пуля, ни сабля. Тем и выделялся, за то и ценили в полку, и побаивались: ротному сам черт брат! Семинарист достал из кармана серебряные часы, щелкнул крышкой. – Вот что следует брать: ценно и незаметно!

Ему еще хотелось покуражиться, и он спросил:

– А за кого ты, Захар? За большевиков или за коммунистов?

– Ясное дело, за последних.

– Эвона, почему?

– Они всё дали: землю, зерно и мир. А большевики, падлы, забрали, чеку привезли, какие-то комбеды, продотряды…

– Простофиля ты, братец. Это же одно и то же. Мечтали о власти – обещали. Добились своего – стоп! Да разве только они? Все политики дерьмо! Жизнь, Захар, черепаха. Медленно ползет. А им не терпится других обскакать. Вот и врут почем зря, пока вы свои запыленные уши развешиваете.


Ни Клешня, ни командир полка Петр Петренко, никто другой и не догадывались, с кем имеют дело. Шесть лет тому москвичи были потрясены злодейскими грабежами и убийствами: влюбленной парочки, богатого коммерсанта, двух старух. Всё проделала шайка Семинариста. Причем у бабушек были переломаны кости, вырезаны груди, обуглены пятки. Сашку долго не могли поймать. В конце концов изловили и приговорили к повешению. Но тут подоспела амнистия к Романовскому юбилею – оставили двадцать лет каторги. Освободила бандита Февральская революция. Попросившись на фронт, он сразу же нашел в городе тех, кто его выдал, и убил. После этого бежал на юг, пристал к повстанцам. «Я тоже, эвона, каторжанин, как и Батько Махно», – не без гордости говаривал Сашка.

В апреле на их участке лихо вынырнула конница генерала Шкуро. При поддержке бронепоездов она опрокинула красную дивизию и навалилась на полк Петренко. У него было до трех тысяч бойцов, но не хватало патронов, и приходилось откатываться к Гуляй-Полю. Дороги запрудили раненые, беженцы. Они распространяли слухи, что сзади, помимо лохматых терцев, катятся еще какие-то невиданные железные черепахи по имени Танки…

Захарий приподнял голову. Рядом никого не было, и снаряды больше не рвались. Не долго думая, повстанец сполз в балку и кинулся прочь. Может, не заметят, не достанут. Винтовка мешала. Зачем ее тащить, если нет патронов? А бросить жалко. Он и так уже все потерял: конька родного, белопузого, барахлишко. Эх ты ж, война-дура!

Отбежав подальше, Клешня увидел тачанку с ранеными. Те ушивались в тыл. Он уцепился за гнутое крыло и как ни в чем не бывало зашагал с каким-то матросом. Навстречу вихляла телега. С нее спрыгнул вездесущий Семинарист.

– Вы куда это удираете, курвы? Кому же я патроны везу?

– Сопровождаю раненых. Шкуровцы… иначе… порубят, як дрова, – оправдывался Захарий. Он чувствовал в командире бешеную силу и боялся ее.

– Держите патроны на всяк случай! – Сашка кинул подсумок в тачанку. – А вы, симулянты, дуйте за мной!

– Там же… амба! – запротестовал матрос.

Глаза Семинариста блеснули гневно.

– Шалишь, браток. Устоим!

Вскоре они подъехали к роте. Увидев патроны, повстанцы повеселели. Их реденькая цепочка тянулась от рощицы почти до села.

– Где они? – спросил Сашка.

– А ты глянь!

Захарий похолодел. Напротив, метрах в трехстах, гарцевали белоказаки.

– За мной! – рявкнул Семинарист и, стреляя, бросился на врагов.

Те явно не ожидалй такой прыти, покрутились и начали пятиться. Под одним из них пала лошадь. Сашка устремился к нему. Тот прицелился. Бах. Сашка бежал. У видевшего это Клешни пересохли губы. Бах снова. Сашка увернулся и зарубил казака. Махновцы резвее побежали за своим ротным. Справа, откуда ни возьмись, наступала еще какая-то группа. Когда сблизились, Семинарист спросил:

– Что за орава?

– Полк из дивизии Дыбенко, – доложил старший.

– Да она же в Крыму!

– Не вся. Нас кинули из Мелитополя. Комполка убит. Я комиссар Михаил Ступаков.

– И сколь же вас?

– До ста штыков осталось.

– Где они? – презрительно усмехнулся Сашка, подкручивая усы. – Вижу одни берданки. На охоту, что ли, собрались, фраера? Да вы еще и босиком!

– Эх, и пулемет есть, но поломан, – смутился Ступаков. – Невезуха.

– Аники-воины. Присоединяйтесь, выберем вам командира, – весело решил Семинарист. – Ану дай бинокль.

Он стал осматривать горизонт. После недавних дождей небо было чистое, холодно-голубое. Сиротливая весна.

– Что, невезуха? – поинтересовался Михаил.

– Всюду, как мухи, нас облепили эскадроны Шкуро, – говорил Сашка, поворачиваясь то вправо, то влево. – Мы в мертвом кольце, братва.

– Э-э-эх! – вздохнул комиссар. Он знал: кому-кому, а ему – крышка.

Захарий поглядывал на него без сочувствия. Махно дал всем в Рождественке добрые наделы, заверив: «Что посеете – ваше. Разве только фуражу немного возьмем. Зато уголь для топки дадим из Мариуполя». А тут налетели эти большевики. На помещичьей, самой лучшей земле объявили совхоз. Что оно такое? На хрена? Мужики зашумели. Прикатила чрезвычайка, стала угрожать, как недавно австрийцы, и тоже была закопана в лесочке. Тогда-то Клешня и подался в полк Петренко и никаких братских чувств к красным не имел. Хай их беляки секут. Туда им и дорога. Особенно комиссарам.

– Где нас не ждут? – отчаянный Сашка потеребил ус. – Впереди! Пошли на прорыв. Авось в рубашке родились!

«Та ни-и, – решил Захарий. – Лучше голому и живому». Он сел, снял сапог, развернул портянку, не торопясь обулся и кинулся назад. Дальше по знакомой балочке где ползком, а где перебежками выбрался к неубранному кукурузному полю и затаился. Ночью прибился к своим. Его привели к командиру полка Петренко.

– А Семинарист, ваш ротный, где? – первым делом строго спросил тот. После дибривского пожара, когда сгорела и его хата, Петр почти не изменился: такой же смурной, подтянутый, немногословный. Война была для него привычным ремеслом, и он исполнял его, как и положено, круто и толково.

– Нас окружили. Я чудом спасся, а он убит, – соврал Клешня, пряча глаза.

– Жаль. Редкой удали был мужик, – вздохнул Петренко и снял фуражку. – Редкой. За такого десять небитых дают.

Как потом, однако, выяснилось, окруженные сдались без боя, иначе бы их порубили. Но перед этим Семинарист шустро зарыл в землю документы и серебряные часы. Бойцы его не выдали, как и комиссара Ступакова. Они прикинулись местными крестьянами и вместе с другими были отпущены на все четыре стороны. Шкуровцы пока что легко побеждали, потому не лютовали. Судьба опять щадила Самышкина.

Махновцы ведут переговоры с Григорьевым об одновременном выступлении против Советов. Мы задержали сегодня делегата… Просим принять неотложные меры к ликвидации махновцев, так как теперь в районе нет никакой возможности работать коммунистам, которых подпольно убивают.

Из телефонограммы Екатеринославского комитета партии большевиков в ЦК.

10 апреля 1919 г.


Пять дней спустя, под вечер, на рейде Мариуполя появился верткий катер и обстрелял город. На горизонте маячили то ли баржи, то ли корабли. Вскоре они исчезли. Но на берегу, где слышали о прорыве конницы Шкуро, поднялась паника. Первым бежал комендант-большевик Таранов. Как дезертир он был арестован заградотрядом Василия Куриленко. Всю ночь, однако, шла эвакуация военного имущества, и город бь!л сдан без малейшего сопротивления.

К свежевыкрашенному штабному вагону на станции Пологи поспешно подошли двое в потрепанных шинелях без погон и в фуражках со звездочками.

– Тут командующий Украинским фронтом? – нервно спросил один из них дежурного.

– А вы кто?

– Комиссары из бригады Махно. Срочно нам! Катите в Гуляй-Поле?

– Это не ваша компетенция. Сейчас доложу, – дежурный поднялся в вагон, снова появился. – Заходите.

Они увидели невысокого худощавого человека в тонких очках и с длинной, почти до плеч шевелюрой.

– Я командующий Антонов-Овсеенко. Слушаю, – сказал он густым басом.

Глядел как-то уж очень пристально. Молодые комиссары смутились. Прибыли жаловаться на анархистов, а тут точно такого же патлатого встретили.

– Говорите! – протрубил Владимир Александрович и улыбнулся. Он знал, что голосом своим кого хочешь собьет с панталыку.

– Мы… еле ноги… унесли, – заикаясь, доложил тот, что был повыше ростом, белёсый или бледный.

– И кто же вас напугал?

– Это банда. Не бригада! – вступил в разговор второй комиссар, черненький и лупоглазый. Губы его дрожали. – Махно приказал арестовать всех политкомов и оптом расстрелять!

– Он порвал напрочь с Советской властью! – добавил белесый.

– А вы порох, товарищи, нюхали? – командующий фронтом глядел так же строго, не мигая. – Или только языками чесали? Комиссар тот, кто первый в атаке. Лично у вас есть ранения?

Жалобщики окончательно потерялись, ответить «нет» не решались.

– Мы хотели предупредить: не ездите туда, в это кубло. Там гибель!

– Эх, милые, – вздохнул Овсеенко. То, что услышал, встревожило его, но никак не испугало. – Зимний кто брал? Временное правительство кто арестовывал?

Политкомы с недоумением уставились на него.

– Тогда мне тоже говорили: «Не рыпайся, опасно!» Потому приказываю: отправляйтесь в свои полки и бейтесь до крови. Народ сам оценит. Всё!

Поезд ушел, а горе-комиссары стояли на перроне огорошенные и пожимали плечами. Никак не верилось, что патлатые способны… Зимний взять! И выправка у него царского офицера. Предатель, что ли? Наших колотят, а он и усом не повел!

Владимир Александрович возвращался от Григорьева. Перед тем побывал в Симферополе. Надеялся встретиться с братом Ленина, Дмитрием Ильичом – председателем Крымского правительства. Жаль, не удалось: тот был в отъезде. Зато Дыбенко порадовал, вот уж поистине оптимист, не то что нытик Григорьев. Тысячи штыков и сабель навострил Павел Ефимович. Мастерские открыл. Тридцать пар сапог шьют в день. Заверил, что в ближайшие дни его армия ударит через Керченский пролив в тыл Деникину и разнесет того в пух и прах. Как не поддержать? Могучий хохол с кудрявой бородкой никогда не подводил. Вместе в «Крестах» сидели – вышли. В Севастополе обоих приговорили к повешению – бежали. Кто корабли и матросов прислал к Зимнему? Кто разогнал Учредительное собрание? Дыбенко! Кремень-мужик. Однако горяч, самому Ильичу перечил. Так и ты же, Овсеенко, партийная кличка «Штык» – не на первых ролях оказался!

Поезд шел по ровной, уже зазеленевшей таврической степи. Крестьяне таки засеяли ее. Война войной, а они не дремлют. «Мои землячки», – с теплотой подумал Овсеенко. Он родился в Чернигове, в семье поручика, дворянина, и сам офицер, а видишь, как колыхнулся. Уже пятнадцать лет профессиональный революционер. Сколько сажали, бежал – и со счета сбился. Даже тюремные стены рушил. «Но что любопытно, – пришло ему в голову, – все мы – висельники: я, Махно, Дыбенко. Найдем общий язык! Не анархисты ли первыми ворвались в Зимний? А Григорьев вон юлит. Кто же будет держать фронт от Донбасса до морей?»

Подъехали к станции. На перроне уже стояла лихая тройка. «Ай да резвый Батько! – усмехнулся Владимир Александрович. – А они предлагают его убрать. Дескать, сдал Мариуполь. На переправе, милые, коней не меняют. Но лично не встретил, сукин сын. Боится или нос дерет?»

В Гуляй-Поле ждал строй загорелых хлопцев. Оркестр играл «Интернационал». Овсеенко, не подозревавший, что музыканты всё утро специально разучивали эту пьесу, а обычно давали «Марсельезу», сошел с тачанки и увидел: к нему направлялся «малорослый, моложавый, темноглазый, в папахе набекрень человек».

– Комбриг Батько Махно. На фронте держимся успешно. Идет бой за Мариуполь. От имени революционных повстанцев Екатеринославья приветствую вождя украинских советских войск!

Пожали друг другу руки. «Шустёр, однако, шустёр», – определил комфронта. Григорьев встречал более сдержанно. Махно представил своих заместителей, приближенных, в том числе и старую знакомую Овсеенко еще по диспутам на Балтике Марусю Никифорову. Она улыбнулась приветливо, и аскетическое лицо Владимира Александровича посветлело. «Тоже висельница, каторжанка и беглянка, – вспомнил он не без иронии. – Огонь-баба! Умудрилась, как и Дыбенко, попасть даже под советский суд. Но перещеголяла Павла. Ее дважды наши судили, и оба раза я ее спас. Красива, стерва. Грубовата».

Махно вел его вдоль строя повстанцев. Они «ели» их глазами.

– Наш резерв. Новобранцы, – тихо доложил Батько.

Молодцы, – похвалил комфронта. Он давненько не видел столь преданных взглядов. «Вот тебе и банда, – думалось. – А какие же орлы на передовой! Эх, горе-комиссары». На самом же деле ему показывали отборную черную сотню, что охраняла Батьку и штаб. Он всерьез опасался, как бы комфронта не приехал схватить его за сдачу Мариуполя, связи с Григорьевым и наглый арест комиссаров. Конфликт с ними назревал давно, собственно, с самого их появлении в бригаде. Но нужен был повод, и он возник.

Дмитрий Попов – бывший командир особого отряда ЧК, арестовавший Дзержинского, бежавший из Москвы после июльского мятежа левых эсеров и объявленный вне закона – отирался теперь при штабе. Как-то зашел к Махно и предложил:

– Григорьев набирает силу. Херсон взял, Николаев, Одессу. Но мы же с ним в одной партии. Не послать ли туда хлопцев-эсеров: Горева, например, или Сеню Миргородского? Пусть понюхают.

– Зачем? – не понял Нестор.

– А мало ли. Вдруг понадобится, – Дмитрий смотрел круглыми холодными глазами наивно, бестия. Батько его сразу раскусил: если не подлец, то будет очень ценен.

– Ладно. Посоветуйся с нашим главным контрразведчиком Левой Голиком, и посылайте. Только не этих заметных, что ты назвал, а мелочевку подберите.

Так, исподволь, потянулась ниточка. Григорьев клюнул. Потом стал искать более тесных связей. Договорились о встрече в Екатеринославе. Но там посланца схватили большевики. Кто-то донес. Нет спасу от проклятой диктатуры. Какая же с ней свободная Украина? Комиссаров зато шлют!

В таком настроении Махно встретился с группой анархистов, приехавших из Харькова, Иваново-Вознесенска для совместной борьбы. Один из них, Черняк, рассказывал:

– Наши товарищи сидят по тюрьмам, расстреливаются чекистами всего лишь за то, что выступают на митингах и разоблачают большевиков. Пора проснуться, Батько! – и бросил на стол пачку харьковских «Известий». – Про вас пишут. Вот передовица «Долой махновщину».

Нестор прочитал, побледнел.

– Сейчас же арестовать полковых комиссаров! – приказал Льву Голику. – Хай посидят, как наши в казематах ЧК!

Виктор Билаш пытался протестовать:

– У меня они от станка, от сохи. За что должны страдать?

– Не слиняют, – ответил Махно и сел писать приказ: «Секретно, вне очереди. Всем начбоеучастков, командирам частей… До особого распоряжения всех политических комиссаров арестовать, все бумаги политотдела конфисковать, просмотрев, наложить печати».

Это был бунт. Не зря же нагрянул сам Антонов-Овсеенко! «Что у него на уме? – прикидывал Батько. – Может, пока тут играет оркестр, к Гуляй-Полю стягиваются дивизии красных? Да где они их возьмут? Фронт бы удержать. Нет, для кары – диктаторы найдут!»

Но страхи были напрасны. Махно с высоким гостем держали речь. «Новобранцы» дружно гаркнули «Ура!» Это понравилось комфронта. Ознакомившись с делами в штабе, он еще более утвердился во мнении: тут работают профессионалы. Яков Озеров четко вел документацию, доподлинно знал боевую обстановку, но вдруг брякнул:

– Соседняя с нами девятая дивизия Южного фронта настроена панически, а ее командный состав – белогвардейцы!

Овсеенко не ожидал такого заявления и развел руками:

– Я получил донесение члена их реввоенсовета, что ваша бригада разлагает стоящие рядом части. Кто же прав?

Он умолчал о предложении, которое было там: «В связи со сдачей Мариуполя не сочтете ли подходящим моментом убрать Махно, авторитет которого пошатнулся?» Копия этого донесения ушла к Ленину.

– Вот же документы! – горячо возразил Озеров, пряча покалеченную правую руку.

– Убедили, – согласился комфронта. – В чем нужда?

Сидевший рядом с Батькой Федор Щусь отчеканил:

– Да ничего же нет: ни денег, ни обувки. Дыбенко дал. итальянские винтовки. А чем заряжать? Это просто дрючки!

– Как же вы держитесь? – пробасил Овсеенко. Сам украинец, он знал, насколько тонко тут умеют прибедняться. Ответил сумрачный Каретник:

– Ха, добываем в бою. Взяли пушки – своя батарея. Отбили недавно четыреста коней – вот и кавалерийский полк. Но беда – ни телефонов, ни лопат, ни даже марли, чтоб рану перевязать.

– Зато ероплан есть. Правда, не летает. Волы тянут его, – вставил ехидное слово и Алексей Марченко.

– Кто из вас подсёк конницу Шкуро? – сменил тему разговора комфронта. Хотелось поглядеть на ловкача.

Шутка ли, разломал «доблестных» терцев. Сам Батько? Тот загадочно помалкивал. Не указывали на него и другие. Странно. Это редкий случай польстить. Озеров? Нет, он толковый штабист, а такие не водят полки. Может, тонконосый, что словно с византийской иконы? Как его? Каретник. Вряд ли. Тугодум. Кто же? Высоколобый? Марченко, кажется. Или красавчик Щусь? Кто?

– Отличился Виктор Билаш. Он сейчас под Мариуполем, – сказал наконец Махно. – Вместе с комполка Петренко действовали.

– Доложите конкретнее.

– Потрепав нас крепенько, Шкуро стал на отдых в немецких колониях. Удара не ожидал. А наши сгребли все наличные силы и рубанули ночью с двух флангов. Взяли четыреста пленных и обоз. Генерал засверкал пятками на Дон. Там же крупное восстание против Советской власти в районе Казанская-Вешенская…

Батько явно лез на рожон, и эти, сказанные как бы между прочим, слова задели Овсеенко. Но тут дверь растворилась и, переваливаясь на обрубках ног, вошел незнакомец. Широкое, по-монгольски плоское лицо его улыбалось.

– Наш главный бандит, – осклабившись, не без иронии представил его Нестор.

Гость, казалось, не обратил на это внимания и подал жесткую руку командующему фронтом:

– Я батько Правда.

– Так это о вас ходят слухи, что коммунистов режете и свергаете Советскую власть? – спросил Овсеенко.

«Сейчас начнет о комиссарах», – решил Махно и весь подобрался.

– Ну, якшо вона бойиться калик, ваша власть, – ответил Правда, – то чым же я йий допоможу?

За столом оживились. Он шебутной, бесцеремонный и ноги-то потерял не в бою, а еще когда работал сцепщиком вагонов. То ли зазевался, то ли по пьянке.

– Пора и перекусить, – напомнил Махно. – Прошу ко мне домой.

В светлице на большом столе уже дымилась картошка с куриным мясом, стояли миски с мочеными яблоками, огурцами, помидорами. Налили по рюмке красного вина. Появилась Галина в белом платье и голубом фартуке. Владимир Александрович посмотрел на нее с интересом. Кто такая? На служанку не похожа. Этакая волоокая гречанка.

– Моя жена. Знакомьтесь, – с облегчением представил ее Нестор: объяснение ареста комиссаров откладывалось. – У нас с ней спор нескончаемый.

– О чем же?

– А я вот интернационалист. Галина же Андреевна обожает лишь наш украинский народ. Говорит, егЪ всегда топтали цари. Теперь нужно дать ему все льготы, и мова шоб була тилькы наша, а нэ росийска.

«Импровизация или тоже заготовлено? – прикинул комфронта, чувствуя себя неуютно. – Принимают с честью, но подспудно все время настороже, как струны. Или это мое предубеждение? Или за арест комиссаров опасаются? Поди разберись».

Он резко отбросил волосы на затылок. Понимал, сколь щекотливая тема задета. Сам задумывался иногда: позорно не знать, не ценить родной язык, культуру дедов и бабок. А как это исправить в кровавой буче, в российской стихии, что бурлит вокруг и несет прогресс, однако же, и подавляет исконное, как? Не ущемляя ни то ни другое.

– Ваша жинка дужэ мыла, и вона, звычайно, права, – сказал Владимир Александрович. Его слова понравились. Все заулыбались, закивали. Ледок вроде начал таять.

– Ага, Нестор Ивановыч, отак! – воскликнул батько Правда и первым, без тоста, опрокинул рюмку в рот.

– Но как и свое возродить, приумножить, и соседское не обхаять? – продолжал Овсеенко. – Если по методу Петлюры лишь поменять вывески на магазинах – пшик будет и злобный смех.

– Не стану вам мешать, – Галина тактично ушла.

– Ну что, не грех и по чарке? – предложил комфронта. – Давайте за боевое братство. Сегодня без него нам всем – каюк.

– За свободное братство, – задиристо уточнил Щусь. Выпили, закусывали. Налили еще по одной.

– Мне хватит, – заметил Нестор.

– Что так? – удивился Овсеенко. – Первоклассная же настоечка!

– Я не любитель этого, – соврал Махно.

Услышав его слова, Правда поперхнулся, но тут же прикрыл рот рукой: сидевший рядом с ним Марченко предупреждающе толкнул под бок локтем.

– Чувство меры – первый признак культуры, – одобрил комфронта. – Согласны со мной, батько Правда?

Тот похрустел огурцом, торопливо проглотил и, польщенный вниманием, ляпнул:

– По-нашому, так нэ пье тикы той, хто больный або падлюка!

Озеров, Каретник, Аршинов поморщились: ну Правда, ну остолоп!

– Вот за ваше здоровье и пригубим, – усмехнулся Овсеенко. Вся эта игра забавляла его. О главном никто и не заикался.

Торопливо зашел носатый адъютант, наклонился к Махно, подал лоскуток и удалился.

– Добрая весть! – сообщил Нестор Иванович. – Мы забрали назад Мариуполь!

Выпили и за это.

– В такое лихое время может показаться странным, – заговорил Чернокнижный. Учитель, он любил и умел выступать. Даже Батьку когда-то на митинге в маленьком сельце поставил в тупик, – но наш исполком думает о будущем. В Гуляй-Поле шумят три школы, образцово поставленные, есть детсады, коммуны для сирот. О них заботятся жена Нестора Ивановича – Галина и Маруся Никифорова. Ей суд запретил брать в руки оружие – вот и учится милосердию. Открыла десять госпиталей…

– Сколько? – не поверил комфронта.

– Десять. В них более тысячи раненых. Но… – Чернокнижный умолк.

– Вас что-то смущает? – спросил Владимир Александрович.

– Да ни одного ж врача нет! – вставил слово Щусь.

– Нет, нет, – подтвердил и политком Петров. Бывший председатель Совета в городе Бахмуте, он теперь как-то сник. «Опасается получить пулю в спину, или они перетянули его на свою сторону? Почему об арестах комиссаров молчит?»– терялся в догадках Овсеенко. Он достал блокнот, стал записывать. Каретник поднялся.

– Спасибо хозяюшке. Но пора и честь знать, – и пошел на улицу. За ним потянулись остальные. Чувствовалось, что хотя Семен и не занимает в штабе главного положения, с ним все считаются. Гость остался один на один с Махно. Галина принесла узвар.

– Что нас беспокоит? – доверительно продолжал комфронта. – В Венгрии победила революция. Слышали, конечно? И Ленин просит, требует бросить туда войска. Будем прорываться в Европу, а там, смотришь, и весь мир запалим. Согласны?

Нестор Иванович охотно кивнул.

– С другой стороны у нас Деникин. Без единого, железного фронта не устоим. А вы, говорят, с Григорьевым шуры-муры затеваете.

Не выдержав паузы, почти перебивая командующего, Махно заверил:

– Я полностью согласен с вашими указаниями! Да, мы послали своего человека к Григорьеву («Делегацию», – хотел уточнить комфронта, ему донесли подробности), но не для сговора, нет. Выведать, что он замышляет, чем дышит. Разве это плохо?

Поспешность, с которой говорил Батько, насторожила Владимира Александровича. Он привык к основательности главкома Вацетиса, Дыбенко. Шустро соглашаются лишь неверные. Но страстность Махно, порывистость как будто убеждали в искренности.

– Нет, не плохо, – протрубил Овсеенко. – А вот что комиссаров арестовали – никуда не годится!

Он говорил ровно, без угроз, но Батько сразу, весь подался назад. Давно ждал этих слов. Молчал. Лебезить не хотелось, а возражать не стоило.

– Что же вы? – тихо спросил комфронта. – Если не можете их выпустить, то и меня посадите. Иначе я от вас не уеду.

Нестор Иванович был готов к любому обороту дела, даже самому пакостному, но чтобы так, почти просительно мог выразиться «Штык» – невероятно! Какой умный, порядочный. Махно тряхнул головой. Деликатность, от которой он давно отвык в мужских отношениях, сразила его.

– И наших же арестовали, – отвечал он тоже тихо. – В Екатеринославе, Харькове…

– Не будем торговаться, – строго перебил комфронта. – Всех надо выпустить, и точка. Не тот момент!

Он что-то записал в блокнот, попил узвару.

– Вы, говорят, тут республику задумали, Махновию?

– Если она объявлена в Крыму, чем мы хуже?

Ледок опять стал наползать, твердеть.

– Я не анархист в чистом виде, – продолжал Батько сиплым тенорком. – Я вольный коммунист, революционер, и только. У нас с вами даже волосы одинаковые!

Овсеенко засмеялся, встал, посмотрел пристально в глаза Махно. Комфронта знал, что его взгляд редко кто выдерживает. Может, потому и поперли подальше от столицы. Но Батько не дрогнул, уперся темно-карими зеницами в очки гостя, и так они некоторое время «ели», испытывали друг друга и остались довольны. Око, полагали, не обманешь.

Владимир Александрович еще посетил госпитали, поговорил с ранеными, а вечером в Харьков, красную столицу Украины, и в Москву полетела телеграмма: «Пробыл у Махно весь день. Его бригада и весь район – большая боевая сила. Никакого заговора нет. Сам Махно не допустил бы. Район вполне можно организовать, прекрасный материал… Карательные меры – безумие. Надо немедленно прекратить начавшуюся травлю махновцев».

Бригаде выделили два миллиона рублей и сто тысяч патронов, которые и получили помощник Батьки по «дипломатии» Алексей Чубенко и политком Михаил Петров.

В Киев, предсовнаркома Раковскому для Каменева.

Мы, несомненно, погибнем, если не очистим полностью Донбасс в короткое время. С войсками Махно временно, пока не взят Ростов, надо быть дипломатичным.

Ленин.


В раскрытое окно гостиницы врывалось яркое солнце, под ним искрилось Азовское море, и белым-бело вокруг: цветут каштаны, яблони, груши, пахнет майским медовым духом.

– Слышь, а в еврейской колонии Горькой – погром! Этого нам еще не хватало, – сквозь зубы процедил Батько, бросив трубку телефона.

Виктор Билаш покачал головой. В коридоре шумели командиры. Они собрались в Мариуполе, чтобы решить, как быть дальше. Против большевиков восстал атаман Григорьев и прислал секретную депешу:

«Мои войска не выдержали и сами начали бить чрезвычайки и гнать комиссаров… Меня объявили вне закона.

Пока на всех фронтах мой верх. Не пора ли вам, Батько Махно, сказать веское слово тем, которые вместо власти народа проводят диктатуру отдельной партии?»

Никто из собравшихся пока не видел этого атамана, хотя до последнего времени все числились в одной упряжке с Дыбенко. Чем дышит Григорьев и чего добивается? По убеждениям, если они у него есть, эсер. Воевать умеет, лихо взял Херсон, Николаев, Одессу. Получил орден Красного Знамени и звание начдива. Значит, большевики ему доверяли? Умеет запудрить мозги! А вот махновцам не позволяли переименоваться в дивизию, пока не приехал на днях в Гуляй-Поле личный посланец Ленина – Лев Каменев с Ворошиловым. Батьке тоже вручили орден' и торжественно обмыли его.

Да всё это – чепуха на постном масле. Когда собрались здесь в гостинице, Билаш видел, как побагровел и дергался шрам под левым глазом Махно. Его тревога понятна: Григорьев тоже лезет в тузы на Украине. В случае победы признает ли анархистов? Или обманет подобно большевикам в семнадцатом? Грех же не использовать такую редкую возможность объединения сил для святого дела. Ведь атаман не мыльный пузырь. Уже взял Екатеринослав, Кременчуг, идет на Киев!

– Но вы не скучайте, хлопцы. Тут и Каменев подкинул письмецо, – говорил Нестор Иванович. Шрам под левым глазом все дергался. – Отпечатано, видите, как листовка. Слушайте: «В лице Махно я встретил честного и отважного борца… Также открыто должен указать и на то злое и вредное, что мною замечено…»

– Ха-ха, Батько! Это же издевательство над собравшимися! – воскликнул член штаба, молодой и горячий Михалев-Павленко. Приехавшие вместе с ним с севера анархисты тоже зашумели. – Наш общий недруг нацепил тебе орден и уже учит. Разделяешь его мысли? Скажи открыто, честно!

«Как бы ты поступил на месте Махно? – прикидывал Билаш. – В чем его секрет?

Военными операциями против Шкуро он не руководил. Моя заслуга. А смог бы я стать вождем? Что в том хитрого?» Он видел не только достоинства – и выверты Нестора, например, попойки. Но каждый раз, когда возникал конфликт, подобный этому, Виктор чувствовал, что вряд ли управился бы так ловко, тонко, а где и грубо, цинично. Григорьев предлагает союз. Каменев льстит, наверно, с согласия Ленина и требует своего. А тут еще чужаки путаются под ногами.

Этот клубок противоречий Билашу не дано было размотать. К тому же недавно встретил Махно с литератором Гроссман-Рощиным и анархо-чернорабочими из Москвы Соболевым, Глазгоном, другими. «Прибыли на подмогу Левке Зиньковскому в мариупольскую контрразведку, – весело сообщил Батько. – По секрету тебе скажу: Рощин – авторитет и вроде… агент ЧК». – «Даешь!» – смутился Виктор. «Ничего, хай и в Кремле знают истину!» Вспомнив об этом, Билаш покачал головой и усмехнулся с горечью.

– Что слюни распустил, сволочь? Исповедовать задумал! – зло резанул Нестор Иванович, исподлобья глядя на Михалева-Павленко. – Мой орден тебе не нравится? А я еще одну телеграмму получил: «Гуляй-Поле – Махно по нахождению… Немедленно выпустите воззвание против Григорьева, сообщив мне копии в Харьков. Неполучение ответа буду считать объявлением войны… Каменев».

Все примолкли. «Не хотел бы я быть на его месте, – подумал Билаш. – Отказать Григорьеву легко. С кем брататься? Поодиночке всех передушат. Вишь какой тон!»

– Вот в какой я с ним дружбе, – помягче обратился Батько к Михалеву-Павленко. – Войной грозит, барин. Давайте вместе обмозгуем.

Этот внезапный переход от резкости к согласию, готовность все решать сообща разрядили обстановку.

– Мое мнение такое, – закончил Махно. – Послать к Григорьеву наших доверенных. Бумажки бумажками, а глаз да ухо вернее. Как говорится, не тому печено, кому речено, а кто пирожки кушать будет.

Он явно хотел выиграть время. Но поднялся начальник штаба, левый эсер Озеров.

– Мы должны поддержать Николая Григорьева! Словом и делом. Мы же, эсеры, с вами в союзе, – он достал бумагу. – Это «Универсал» партизан Херсонщины и Таврии. Послушайте:

НАРОД УКРАИНСКИЙ, НАРОД ИЗМУЧЕННЫЙ

… Ты оставил соху и станок, выкопал из земли ржавую винтовку и пошел защишать право свое на волю и землю, но и здесь политические спекулянты обманули тебя: насильно навязывают коммуну, чрезвычайку и комиссаров с московской обжорки. У этой земли, где распяли Христа…

– Запахло антисемитизмом. Не находишь? – тихо спросил Лев Зиньковский Билаша.

Тот шепнул в ответ:

– Похоже.

А Яков Озеров продолжал чтение «Универсала»:

– «Вот мой приказ: в три дня мобилизуйте всех, кто способен владеть оружием, и немедленно займите все станции. Лучших бойцов пошлите на Киев… Все остальное сделаю сам».

– Выход один: помирить Григорьева с большевиками, – предложил Алексей Чубенко. – Зачем проливать братскую кровь?

Его поддержали другие. Тогда Махно сказал:

– Вот ты, Алексей-дипломат, и возглавишь делегацию.

Слово взял Билаш:

– Григорьевщина вонзила нож в спину большевикам, и не сегодня-завтра он коснется и нас. Это не иначе как контрреволюция! Нужно оружием протестовать!

Послушав всех, долго ломали головы: что же ответить Каменеву? Остановились на таком (понятно, от имени Батьки):

…«Я и мой фронт остаемся неизменно верными рабоче-крестьянской революции, но не институтам насилия в лице ваших комиссаров и чрезвычаек… Сейчас у меня нет точных данных о Григорьеве, поэтому выпускать против него воззвание воздержусь».

Как раз когда передавали текст, Махно и сообщили о еврейском погроме в колонии Горькой. Тут же назначили комиссию для расследования. В нее вошли экспедитор газет Петр Могила и помощник Билаша Иван Долженко.

– Возьмите эскадрон и остерегайтесь. Дело пакостное, – напутствовал их Виктор.

А Батько добавил:

– Самым жестким образом, показательно накажите виновных! А мы в Бердянске поглядим на новые полки.

«Железный он, или бешеная кровь угомонилась? – удивился Билаш. – Сколько нервотрепки, а ему хоть бы хрен по селу!»

В Бердянске смотрели парад пехотного и конного полков. Порадовались – добрая подмога. Но по отдельным репликам в адрес евреев, ехидному смешку чувствовалось, что и тут веет антисемитизмом. Не от григорьевского ли «Универсала» ветерок?

Когда вечером члены штаба шли в гостиницу, встретили двух подозрительных типов с винтовками и узлами.

– Стой! – крикнул Махно. Те бежать. Не долго думая, он выхватил наган и застрелил неизвестных.

– Ану, что там? Развяжи, – велел Максу Чередняку, парикмахеру из Гродно, а ныне начальнику местной контрразведки. В узлах оказались платья, женские панталоны, детское белье.

– Мародеры. Туда им и дорога, – заключил Чередняк. Махно зыркнул на него искоса. Макс вежливо осведомился:

– Что-то не так?

Нестор Иванович не ответил, и они вошли в гостиницу. В ресторане был накрыт банкетный стол. Постарался начальник гарнизона Семен Каретник, даже красоток пригласил. Все много пили, кричали тосты, пошло танцевали. Смуглая полуголая девочка вспрыгнула на стол, запела:

Эх, махнов-чики

Славш хлоп-чики,

Потопилися у мор!

Як гороб-чики.

Батько смотрел на нее хмуро. Девица постучала каблучками по блестящей полировке банкетного стола и затянула новый куплет:

Ты бесстыдник, ты срамник,

Всё целуешь в личико,

Мой любезный большевик.

А я – меньшевичка!

Болезненно нахмурясь, Нестор достал из кобуры наган и бабахнул в потолок. Девчонку словно ветром сдуло. Все замерли. Еще несколько раз грохнуло. Звенел хрусталь люстры, сыпалась штукатурка. К Батьке подошел здоровяк Василий Куриленко с забинтованной шеей, кстати, тоже награжденный орденом Красного Знамени за первое взятие Мариуполя. Он легко поднял Нестора и унес в номер. Там отобрал оружие и уложил в постель.

Видя такое, Билаш попрощался и уехал в свой штаб в Волноваху. Теперь, поскольку они назывались уже дивизией, он командовал одной из трех бригад. В пути думал с сожалением: «Да-а, и Махно сорвался, не железный. Все мы держимся на пределе». Из темноты полей несло свежестью молодых хлебов, росы. Стоял благодатный, с дождиками май, и казалось нелепостью, что люди воюют, режут друг друга, как в той колонии Горькой.

Виктор как-то был там проездом. Балка припомнилась, вроде Соленая, и вдоль нее два ряда мазанок, кирпичная синагога, баня под соломой. Он еще спросил тогда: «А кто в этой хате живет, что окно заткнуто тряпками?» Ответили: «Сапожник». – «А в той, рядом?» – «Тоже». – «Сколько же их тут?» – «Пятеро. Есть также двое портных, три торговца и стекольщик на сорок четыре хозяина. И конокрады водятся».

Подобных еврейских поселений на восток от Гуляй-Поля было с десяток. Издавна руководили ими немцы-мустервиты, то есть показательные хозяева. Но их роль повсюду, кроме цветущего Златополя, всё слабела, наделы обрабатывались через пень-колоду, и в соседних украинских, греческих селах, хоть и пользовались услугами сапожников, портных, а все равно косо поглядывали на заросшую бурьянами землю.

В Пологах Билаш со спутниками только собрались пообедать, как вошли Долженко с Могилой.

– Мы прямо из Горькой, – доложили. – Там был страшный суд!

Ночью из села Успеновки прискакал в колонию отряд, двадцать два пьяных хлопца. Окружили дома, схватили самоохрану, всех, кто попал под руку, и потащили в Совет. По дороге кричали: «Пахать не хотите, курвы!», «Зерно, мясо, кожи за бесценок скупаете! Барыш гребете!», «В чека хто? Москали та жиды! В продотрядах хто?» Сначала били, потом, распалясь, рубили, стреляли, насиловали девчат, женщин.

– Когда уцелевшие заметили нас, – дрожащим голосом рассказывал Петр Могила, – выбежали за околицу. Старики, дети падали на колени, умоляли: «Спасите или всех добейте! Нет терпения! Нет сил!»

Петр всхлипнул. Комок подступил к горлу Билаша, он крякнул. Тогда заговорил Иван Долженко:

– В центре колонии мы насчитали двадцать четыре трупа. Другие валялись по огородам, во дворах. Не просто убитые – изуродованные. Страшно смотреть. Стон, плач…

– Где головорезы? – спросил Виктор.

– Мы всех взяли, – продолжал Петр Могила, икая. – Они протрезвели, не сопротивлялись… Сидят под охраной вон на подводах… Тоже плачут и ждут возмездия… Еле довезли. Хотели порубить на куски.

– Зачем опять произвол? – сказал Билаш. – Тут члены пологовского Совета, мы с вами. Кто за смертную казнь? – и первым поднял руку.

Погромщиков с приговором и охраной отправили в штаб дивизии, в Гуляй-Поле, а Виктор, Иван и Петр поехали дальше – в Волноваху. Пригревало майское солнце, всюду зеленели хлеба. Навстречу то и дело попадались усталые, оборванные красноармейцы. Многие босиком.

– Чьи вы? – спрашивал Билаш.

– Южный фронт. Девятая дивизия.

– Откуда бежите?

– Из Юзово. От Рутченково. Деникин прёт! А у нас ни жратвы, ни патронов, – отвечали отступающие. От их вида, от этих слов с северным аканьем веяло полной безотрадностью. Ну что они здесь ищут, что потеряли? Встревоженный прорывом белых, Виктор был уверен, что его полки выстоят. Им пятиться некуда: в тылу родные хаты, жены, дети.

Проехали немецкую колонию с добротными домами из красного кирпича, с железными крышами.

– Хозяева, – похвалил Долженко, – не то что мы – под соломой да камышом ютимся.

– А махновия, когда беснуется, ничего не разбирает! – выпалил Могила.

– Мели, да не забывайся, – предостерег его Билаш.

– А вы послушайте. Недавно Федя Щусь собирал контрибуцию. Может, и в этой колонии. Нет, в Яблуковой.

Немцы говорят: «Найн денег. Уже все забрали». Он арестовал восемь зажиточных заложников и… в штаб Духонина отправил.

– Сами виноваты. Брехали ж, наверно? Германец без копейки не живет, – заметил Иван и чихнул. Автомобиль притормозил на ухабе – пыль накрыла пассажиров.

– Хай и так, – согласился Могила. Он худенький, верткий. – Но зачем же самосуд устраивать? Чтобы нас всех бандитами называли? Уже квакают. Правда, за глаза. Но на том дело не кончилось. Немцы возмутились и решили убить Махно. Раз он вождь – за все грехи отвечает. Потянули жребий, выпало двум ехать в Гуляй-Поле. Сели на добрячую бричку и вперед!

– Сочиняешь, корреспондент? – не поверил Долженко. – Я не слышал.

– Могила не врет, – мрачно сострил Петр. – Катят они по Махнограду, а бричка-то заметная. Не учли. Ага. Мой тезка Петя Лютый как раз дежурил по штабу. Кивает часовому: «Ану, задержи». Тот побежал: «Стой! Стой!» Немцы-мстители наутек. А у штаба пулемет же всегда наготове. Чесанул по ним. Колонисты спрыгнули с брички, залегли за деревом, отстреливаются. Тут хлопчик шел по улице. Ни сном ни духом ничего не ведал. Ваня Деревянко. Наш сосед. Его и ухлопали.

– У-ух и глупость! – Билаш даже привстал на сиденье.

– Этим же не кончилось, – продолжал Могила. – Федя Щусь по собственной инициативе берет отряд и в Яблуковую. Проводит следствие. Кто тянул жребий, чтобы убить Батьку? Ага, почти тридцать человек. Идите сюда, голубчики. Арестовал, посадил в сарай… и запалили.

– Ну-у, произвол, – скрипнул зубами Долженко.

– А вы, Виктор Федорович, говорите, какая махновия, – Могила повернулся туда-сюда, ущипнул себя за ус. – И что же было за это Феде? Да ничего!

– Нет, я видел, как Батько его лупасил. По морде, по ребрам! – сказал Билаш.

– А люди-то тю-тю! – не мог успокоиться Петр.

Показалась Волноваха. В редкой посадке акации, на молодой траве, ютились какие-то бездомные с узлами, детьми. Много их было и у насыпи железной дороги, на перроне.

– Беженцы со всего свету, – вздохнул Иван Долженко. – У наших кухонь кормятся.

Он повернулся, ткнул пальцем в грудь Могилы.

– Колонисты их тоже снабжают. Ты пописываешь в газетку. Черкни.

Приехали в штаб бригады. От крыльца бежал часовой.

– Вас Махно на проводе ждет!

Виктор Федорович записал сводку, из которой узнал, что против Григорьева большевики бросили крупные силы, снятые с фронта, и уже освобождены Екатеринослав и Кременчуг.

– Успеновские погромщики расстреляны, – продолжал комдив. – Но это не все. Когда мы возвращались из Бердянска, на станции Верхний Токмак лозунг: «Бей жидов, спасай революцию! Да здравствует Батько Махно!» Спрашиваю: «Кто вывесил?» Оказалось, комендант. Сволочь такая, парень был хороший. Давно его знаю. Да и ты помнишь. А пришлось коцнуть.

«Да-а, – подумал Билаш, – жизнь-копейка».

Беленький с черными ушками поросенок, повизгивая, удирал со всех ног. За ним гнался шебутной и необидчивый Василий Данилов. С кавалерийской наукой он не поладил: никак не мог отличить подпругу от тренчика и прибился к своим артиллеристам. То снаряды им доставал, то панорамы. Где украдет, где выпросит. Однажды даже у кадетов «одолжил».

Ехал себе и заблудился. Какая-то мечта взяла. Вроде бы все вокруг нездешнее. И конь – не конь, а жар-птица. Вот что-то такое смутное, приятное наплывало. Глянул Вася… Мать твою! Куда попал? Белые спрашивают: «Из обоза, крыса?» – «Оттель. На позицию снаряды требуют». – «Ну бери». Он и привез гостинец прямо в руки командиру дивизиона, тоже Василию, Шаровскому. Тот, паршивец, и не удивился.

Поросенок устал. Вася протянул мешок, чтоб схватить его, перецепился и растянулся в дворовой пыли. Все, кто наблюдал эту сцену: раненые из госпиталя, Маруся Никифорова, хлопцы из новоприбывшего отряда Шубы и Чередняка – хохотали. А Данилов, как ни в чем не бывало, устремился опять за детенышем хрюшки.

– Саблей его, кузнец! Из гаубицы пальни, Вася! – шумели зеваки.

Маруся не выдержала, кинулась помогать, но поросенок шустро протиснулся в щель и скрылся за забором.

– На что он тебе? – спросила Никифорова. Голос у нее грубоватый, контральтовый и губы не цветочек, хотя и подкрашены.

– А батьке Правде на свадьбу, – бойко отвечал Василий. Их обступали. – Не слыхала разве? Он женится. Притом срочно!

Многие ждали, что еще отчебучит кузнец.

– На ком женится? Поди, бабку приворожил?

Маруся подбоченилась, подчеркивая свою гибкую, кошачью стать и налитые груди. Тут краем темного глаза она заметила, что мимо семенит Галина Кузьменко: вся подобранная, строгая, в белой кофточке с украинским орнаментом и плисовой юбке. Учительша, видите ли, жена Батьки. Недоступная, в пенсне – куда там! Маруся даже не повернула головы и не поздоровалась.

– Э-э, нет. Какая бабка? Он же втюрился в Мотрю – дочь Воздвиженского кулака Хохотвы, – увлеченно плел дальше Василий. – Ух и девка! Кровь со сметаной и с малиной вдобавок. Взял батько Правда сватов, Омэльку да Чалого, и подались. Невеста, и козе понятно, спряталась. Сидит в кладовке ни жива ни мертва. Шутка ли, безногий жених! Но хлопцы у батьки быстрокрылые, почти жар-птицы, нашли Мотрю, одели в белое…

– Сами? – не поверила Маруся.

– А кто же? Кинули ее на тачанку и бегом в хутор. Гулять так гулять! Кучер у Правды, вы же видели, сокол. Глоба фамилия. Глазом мало-мало косит и ухо разрублено. Неважно. Понравилась ему Мотря. Он ей и шепчет: «Я батьку накачаю. А ты лезь под стол и тикай!» Ну, врезали крепенько. Правда, всем известно, не любит самогона. Заснул. Просыпается… А горлиночка тю-тю. Испарилась. С испугу залезла в соломотряс молотилки.

– Ты что, рядом был? – подзадорила Никифорова. Зеваки улыбались.

– Всё обшарили хлопцы – словно в воду канула, – продолжал Василий. – Погоревали и подались похмеляться. Для них же я и ловил порося!

– Куда они подались? – еще спросила Маруся.

– В Святодуховку вроде.

– Брось трепаться! – раздался окрик. Увлекшись, они не заметили, как подошел Петр Лютый. – Там, под Святодуховкой, сейчас Шкуро дорубает наш сводный полк, а вы ха-ха-ха.

Теперь только Никифорова увидала, что всю площадь запрудили тачанки с пулеметами. С другого конца наезжала охранная сотня.

– Что это значит? – встревожилась Маруся. Лютый не отвечал. Будучи адъютантом, он также командовал гуляйпольской контрразведкой, и его побаивались. Никифорова, однако, никого не праздновала.

– Почему молчишь? Аль каверзу готовите?

Верхом подъехали Батько, Билаш и какой-то неизвестный.

– Слушай сюда! – крикнул Махно. – Повстанцы Шубы и середняка! Ваши атаманы отказались идти на фронт. Поэтому немедленно сложите оружие. Иначе открываем огонь. Даю пять минут!

Маруся подбежала к нему, дернула за стремя.

– Вы с ума сошли! Это же наши братья-анархисты. Они подчиняются не вам – секретариату «Набата».

Среди новоприбывших повстанцев поднялся шум, мелькали винтовки. Раненые, что сидели на лавочке у госпиталя, попрятались. Видя, что Нестор и не собирается отвечать ей, Маруся кинулась в гущу мужиков, хватала оружие, кидала на землю, приказывала:

– Выполняй! Выполняй!

Кто-то ударил ее по голове, другие толкали, ругались, хохотали. Батько смело въехал в толпу, за ним Билаш и неизвестный.

– Кавалерия Шкуро разорвала красный фронт и прет к нам, – заговорил Махно негромко. – Ее встретил доблестный греческий полк. Защищая свои хаты, он уничтожил не меньше тысячи белоказаков, но и сам полег. Мы спешно кинули туда сборный полк заслуженного анархиста Бориса Веретельникова. Он окружен и бьется до последнего патрона. Больше! – голос Нестора Ивановича окреп. – Больше у нас никого нет! Только вы. Гуляй-Поле открыто врагу. Хотите, чтоб всех порубили?

Повстанцы угрюмо притихли.

–  Язнаю: вы под крылом конфедерации «Набат». Приехал ее представитель из Харькова. Вот он, среди вас – Марк Мрачный.

Тот поднял руку.

– Прошу внимания! Приказ Батьки нужно выполнить. Иначе всем крышка!

– А где Шуба? Живой?

– Дэ Чэрэдняк? Вы йих тоже заарэштувалы? – кричали повстанцы.

– Они свободны! Даю слово! – ответил Махно и уехал в штаб.

Никифорова поспешила туда же. Она не могла быть в стороне. Московским судом ей запрещалось в течение полугода занимать командные должности. Но во время визита Каменева в Гуляй-Поле Мария упросила особо уполномоченного смягчить приговор, и во ВЦИК полетела телеграмма: «Предлагаю за боевые заслуги сократить наполовину приговор Маруси Никифоровой… Решение сообщите ей и мне. Каменев». Ответ пришел положительный, но Батько был неумолим: «Занимаешься милосердием в госпиталях и детсадах? Там и сиди. И только!»

Он помнил ее еще по диспутам в Александровске в семнадцатом году: сильный, страстный голос, горящие глаза, убежденность, логика. В этих краях не было равного ей оратора. Помнил, как эсеры и меньшевики, правившие в Совете, посадили Никифорову в тюрьму и толпы рабочих пришли со знаменами, освободили ее и на руках, передавая друг другу, триумфально несли по улице! Кого так величали? Кто создал первые отряды «черной гвардии»? Маруся!

Но Махно не забыл и другое. Ее гонористость, похвальбу тем, что сагитировала братишек в Кронштадте идти против Керенского, что видела Японию, училась в Париже у какого-то скульптора Родэна. Ее жестокость даже там, где могло быть прощение. Она с легкостью, без всякого суда или хотя бы разбирательства, пускала пулю в лоб пленного офицера. Более того, заправляя отрядом матросов-террористов-безмотивников, лично пытала кадетов. А это, полагал Нестор Иванович, совсем уж не бабье дело.

В гостиницу, где располагался штаб, Маруся вошла вслед за Петром Лютым. В просторном холле со скрипучим полом стояли атаманы разоруженных повстанцев – Шуба и Чередняк. Махно тряс перед их носами какой-то бумагой.

– Бачытэ чи ни? – спрашивал со злой иронией. – Это мне вчера передал не кто-нибудь, а белый генерал Шкуро! Секретное послание. Называет меня тут, и себя тоже, «простым русским человеком, быстро выдвинувшимся из неизвестности, незаурядным самородком». Вы тоже такие? Верно или нет? А-а? – атаманы стояли, потупившись. – На днях он с радостью узнал, пишет, что я одумался и с доблестным Григорьевым объявили лозунг: «Бей жидов, коммунистов, комиссаров, чрезвычайки!» Мы, кубанцы, утверждает Шкуро, тоже за это. Давайте дружить. А-а? Вы не прочь с ним обняться, поцеловаться?

– Что ты кипятишься, Батько? – миролюбиво сказал Чередняк. Он среднего роста, плотен, по-крестьянски нетороплив. – Мы же все анархисты. Чи хто?

– Сволочь ты! Видишь, что гибнем, и не хочешь помочь, – отрезал Махно. – Ваши отряды сдали оружие. Идите к ним и катитесь отсюда в конфедерацию «Набат» или к е… матери!

– Как… сдали? – не понял другой атаман, Шуба. Настоящая фамилия его была Приходько. На взгляд Марии, он более интересен: высок, в офицерском кителе и галифе, грудь атлета.

– А так. Нет больше ваших сил, – Батько повернулся и зашагал к себе в кабинет. На ходу добавил: – Гони их, Петя, д-дураков!

Никифорова протиснулась к огорошенным атаманам.

– Эх вы, безрогие волы! – пристыдила. – Ждете кадетов, чтоб шею в ярмо сунуть. Бегом к людям!

Шуба сверху вниз уставился на нее, и Маруся почувствовала мужской интерес. Ее давно уже по-настоящему это не волновало. Вокруг вертелись сотни крепких, оторванных от семьи, жадных до ласки самцов. Были красавцы и уроды, великаны и наглые коротышки, лукавые и деликатные – какие хочешь. И она с некоторыми спала. Но все это – мелочь, летело мимо тополиным пухом, не трогая сердца. А оно ныло, жаждало. Потому в пьяном угаре и пытала молоденьких кадетов, потому бабы и считали ее ненормальной.

В камере московской Новинской женской тюрьмы их сидело тринадцать. Заводила, тоже прощенная висельница, организовавшая их побег, эсерка Наташка Климова с темной прической и голубыми глазами (Родэн говаривал, что древние римляне ценили, наоборот, светлые волосы и темную радужку, а если у собак встречался такой окрас, как у Климовой, то их убивали, считая неверными) кричала Марусе, рассердясь: «Ты гермафродитка!»

Что было, то было. Да сплыло. Для нее даже Батько не существовал как мужчина: малый, гонористый, чужой. И лишь минувшей зимой в Москве, после советского суда, на конспиративной квартире анархистов, которую купили на имя Никифоровой в Глинишевском переулке, она встретила наконец желанного, долго-долго жданного. Его звали необычно – Витольд Бржостэк. Редкий, крупный человек. Поляк, анархист-террорист, забубенная голова. Перед ним и только перед ним она почувствовала себя беззащитной девчонкой. Где он теперь, милый, скитается?

Марк Мрачный тоже не пошел с атаманами, о чем-то тихо переговаривался с Петром Лютым. Никифорова собралась уже в госпиталь, когда Марк окликнул ее:

– Пляшите, Маруся!

Она с недоумением уставилась на него. Что за шутки? К чему такая фамильярность? Они едва ли знакомы, где-то встречались случайно. Мрачный, однако, продолжал, загадочно усмехаясь:

– Со мной приехал… Никогда не угадаете… Ну, ну! Он ждет вас…

– Поди, Витольд?! – воскликнула Маруся.

– Точно. Пляшите, а то не покажу!

В это время в холл скорым шагом вошли атаманы и, скрипя половицами, направились в кабинет Махно. Лютый, Никифорова и Мрачный поспешили за ними. Не терпелось узнать, что же решили повстанцы. Ведь Шкуро, может, за околицей уже!

– Извини нас, Батько, – попросил Чередняк. – Черт попутал. Едем на фронт! Давай диспозицию!

Махно сидел за столом, что-то писал, наконец поднял усталые, в тоске, глаза.

– Вот что, Наполеоны. Слыхали: двадцатитысячное войско Николая Григорьева большевики распушили за Две недели. Почему? Ану раскиньте свои полководческие мозги. Взял Херсон, Николаев, Одессу, французов, греков разогнал с их миноносцами. Сила! Почему же теперь рассыпался, как карточный домик?

Все молчали. Ответить было непросто.

– Потому что у нас, хохлов, особенно у тех, кто хоть сотней командует, – полная ж… гонора, – сказал Батько. – Из-за таких, хлопцы, не видеть нам свободной Украины, як своих ушей. Ух, боюсь – не увидеть!

Атакой новоприбывших повстанцев, бронепоезда «Спартак» и отступившего с севера махновского полка Шкуро опять был отброшен.

А красный Южный фронт между тем под мощными ударами деникинцев разваливался на куски.

Войдя в салон-вагон, Коллонтай не узнала Троцкого. Впервые она увидела Леву еще в пятом году, когда тот звездочкой засветился в петербургском Совете: молодой, напористый, в сером костюмчике, свой человек среди простого люда. Затем они не раз встречались в эмиграции, спорили в Совнаркоме после переворота. Их сближало, как наивно надеялась Александра Михайловна, что бросили имущий класс (отец Левы тоже владел имением на юге Украины), что были меньшевиками и по-настоящему образованными среди напористых выскочек, что хватило здравого смысла уйти к большевикам, к Ленину и что стали наркомами. А потом их пути разошлись. Она уехала с Дыбенко, а Лев Давидович как председатель Реввоенсовета укатил на Волгу. Кажется, что там год? А сколько великих событий!

Теперь поезд Троцкого стоял в Харькове. Сюда же после ужасной командировки в Донбасс возвратилась Александра Михайловна. Ее, однако, не пускали в салонвагон председателя. Какие-то молодчики в черной коже с ног до головы (Боже, как им не жарко!) охраняли состав с двумя паровозами.

– Я Коллонтай! – рассерженно говорила она.

– Ну и что? – нагло удивился один из них и позвал горласто: – Эй, Леймонский, бегом доложи дежурному. Некто Коллонтай прибыла.

Месяц тому ее вызвали из Крыма на профсоюзный съезд. К этим делам она в сущности не имела никакого отношения. Но осточертела война, рычащий Дыбенко, захотелось новых встреч, впечатлений. А в Харькове на стенах висели расклеенные агитаторами портреты Ленина, Свердлова и… надо же, ее тоже! Александра Михайловна стояла на первомайской трибуне, печатала статьи в местных «Известиях», ее узнавали на улице. А эти кожаные дебилы словно с луны свалились!

Убранство салон-вагона, куда ее, наконец, пропустили, еще более поразило. Вокруг голод, мешочники, разруха. Тут же… бархатные кресла и диваны, в резных рамах зеркала, ковровые дорожки, инкрустированные телефоны. И среди всего этого – народный трибун Троцкий!

– Рад видеть, дорогая Александра Михайловна, – вежливо сказал он, пожимая ее руку и холодно поблескивая стеклами пенсне.

– Чем-то старым запахло, – не осталась и она в долгу.

– Вагон какого-то царского министра, – небрежно отвечал председатель Реввоенсовета РСФСР, избегая называть гостью на «Вы» или «ты». – Прошу! – и указал на кресло. – Сейчас принесут чай. Может, и пообедаем вместе?

«Гнилой барин, – вертелось на уме у Коллонтай. – Стражу завел, челядь. Где же пролетарские идеалы?» Сказала она другое:

– Благодарю. Сначала дело. Где-то в вашей походной канцелярии затерялось мое письмо. Крик души, а ответа, увы, нет. Видимо, к вам оно не попало?

Как бы не так! Лев Давидович прочитал его в день получения и поморщился. Дамочка настырно лезет не в свое корыто. Он невзлюбил ее еще с тех пор, как вместе оказались в Америке. Умница возомнила, что может позволить себе писать о нем всякую дрянь, и не кому-нибудь – Ильичу! Не угомонилась и потом. Когда они взяли власть, некий «Комитет спасения родины и революции», созданный эсерами и меньшевиками, потребовал у Ленина ни много ни мало – разделить кресла! Дескать, гуртом брали бразды – разом давайте и править. Многие народные комиссары согласились уступить свое место, в их числе Коллонтай. А услышав, что Ильич и Троцкий – только двое! – наотрез отказались, эти «демократы» объявили о выходе в отставку. Луначарский даже нагло назвал Ленина диктатором. И ЭТА подпевала. Лев Давидович на всю жизнь запомнил сказанное первым вождем: «Объединение невозможно. Троцкий это понял, и с тех пор не было лучшего большевика». Вот так. А смутьяны поджали хвоеты и прибежали с покаянием. Уж больно им хотелось и родить, и девственницами быть. А теперь эта вертихвостка собралась еще и учить его воевать!

– Вы же здесь, милая Александра Михайловна. Давайте по-товарищески обсудим, что вас волнует.

– Я прямо с фронта. Была там по заданию ЦК Украины. Вот успела лишь платье переодеть. На разъездах гигантские заторы. Донецкий бассейн, считайте, мы уже потеряли. Там творится что-то ужасное! Хотите свежий пример? Наш дощатый вагон прицепили к какому-то составу. Катим. Стой! Казаки перехватили чугунку. Выбираемся кружным путем. Бьют пушки. Рядом рвутся снаряды. Откуда? Горят тормоза. Вносят раненых. Я пытаюсь их успокоить. А впереди все забито эшелонами. Жалко людей. Невообразимая паника. Единственные, кто еще держался, простите, это колючая правда – махновцы. Я и у них побывала. Банда, конечно. Свои хаты им дороже всего. Потому и дерутся. А уголь, хлеб мы у них…

Взвизгнула на роликах зеркальная дверь. Вошел помощник с блестящим знаком на рукаве. «Циркачи», – усмехнулась Коллонтай.

– Извините, Лев Давидович, там Бубнов. Пусть подождет?

– Зачем же? Зовите.

В наглухо застегнутой гимнастерке и галифе, аккуратно подстриженный, худенький Андрей Сергеевич увидел Коллонтай, улыбнулся и сдержанно поклонился. Они были тоже давно знакомы.

– Садись. Слушай, – сказал Троцкий гостю. Тот, как и председатель Совнаркома Украины Раковский, не имел к ней никакого отношения. Разве что отбывал ссылку в Харькове. Бубнов входил в первое политбюро ЦК России. Это вам не какой-то там генерал. Вместе с Овсеенко Андрей Сергеевич руководил взятием Зимнего и арестом Временного правительства. Но подобно Овсеенко же, после захвата власти не уловил, что правила игры быстро изменились, продолжал настаивать на собственном мнении, резко выступил против предложенного Лениным мира с германцами и… никакой высокой должности не получил. Добывать ее (по тогдашнему выражению «укреплять советскую власть») Бубнову предложили в провинции. Теперь он состоял членом реввоенсовета Украинского фронта.

Троцкий, коренастый, плечистый, гривастый, ходил по ковровой дорожке салон-вагона. Оборванная на полуслове Коллонтай тоже молчала. Подали чай на расписном подносе, но никто к стаканам не притронулся.

– Александра Михайловна только что с Южного фронта, – сказал наконец Троцкий. – По ее глазомеру, там полный бедлам. Все бегут, и спасения уже нет.

– Простите! – воскликнула гостья. – Мы же с вами в «Крестах» сидели. Как можно! О поражении я ни слова…

– Согласен. Раздул кадило, – усмехаясь, примирительно заметил Лев Давидович и добавил другим тоном: – Но что Харьков не сегодня-завтра возьмут – вы не отрицаете? И что Махно молодец, а-а? Ну, каково, Андрей Сергеевич, это слышать?

Троцкий высоко ценил свою способность к провидению и всегда считал Коллонтай недалекой, а ее теоретические воззрения смутными. Но, помилуйте, не до такой же степени!

– Я тоже был у батьки. Он ненадежен, лишь требует патроны. А положение тяжелое, – вздохнул Бубнов. За окнами заунывно кричал паровоз, несло клубы пара. О Махно они уже сообщили в Москву, что только по его вине разваливается фронт, но Александра Михайловна об этом не знала.

– Трудное. Не более, – уточнил Троцкий. – Мой поезд стоял у Волги. Со всех сторон ружейная трескотня. В небе кружит белый аэроплан. А рядом – пароход для штаба. Мне говорят с тревогой: «Уходите на воду!» – «А как же армия? – спрашиваю. – Ей-то куда, если мы удираем?» И не поддались, выстояли. Слышите?

Он не убеждал – страстно колдовал, и Коллонтай почувствовала, что к ней возвращается уверенность. Но это же обман! Фронт развалился! Сама еле ноги унесла. Все равно хотелось верить в лучшее. Так велики были обаяние и сила Троцкого. Он продолжал, поблескивая пенсне:

– Ничего страшного. Украина почти освобождена. Остались донецкое и польско-румынское направления. Их мы быстро ликвидируем. Но здесь правит бал анархия, атаманщина. Мобилизуем сто человек – девяносто дезертиры. С этим надо кончать. Не мои слова – Ильича. ВЦИК создает единую армию всех республик, транспорт. Фактически союз народов. А вы церемонитесь с каким-то Махно. Они выбирают командиров. Темной массе нравится. Мы даем начальнику тысячу рублей, рядовому – триста. Махновцы же вопят «о равной плате за кровь». Так они всех перетянут к себе!

Лев Давидович не хотел и не мог сказать партийным пропагандистам то главное, в чем глубоко убедился на фронтах. Нельзя вести массы вперед без репрессий. До тех пор, пока гордые своей техникой, злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут воевать, командование должно ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной – позади. Цементом, конечно же, являются идеи. У махновцев их нет, а если и есть, то ложные. Это одно. Но не все, о чем мог бы поведать Троцкий.

На его отношение к Махно очень повлиял… Ворошилов. Они не ладили еще со времен защиты Царицына. Луганский слесарь, заправляя армией, с анархической ненавистью говорил о царских офицерах, высоких московских штабах. Его поддерживал Сталин, и они вместе обманывали Ленина. Дело дошло до того, что Владимир Ильич предложил Троцкому: «А не прогнать ли нам всех спецов поголовно?» – «Знаете, сколько их теперь у нас?»– спросил Лев Давидович. «Не знаю». – «Примерно?» – «Не знаю». – «Не менее тридцати тысяч!» – «Ка-а-ак?» – изумился вождь, не имевший об этом понятия. Его неосведомленностью и пользовались Сталин с Ворошиловым. Обнаглели до того, что не давали председателю Реввоенсовета даже оперативных сводок, и он тогда сказал Ленину по прямому проводу: «Категорически настаиваю на отозвании Сталина. Если сводки не пришлют, я отдам под суд Ворошилова!» Смутьянов приструнили. А кто такой Махно? Гадкое ничтожество!

– Отчего погибла Парижская коммуна? Разве не от своеволия дураков? – продолжал Лев Давидович. – С Григорьевым расправились, Андрей Сергеевич?

– Я с этим и пришел, – Бубнов поднялся и одернул гимнастерку. – Мятеж ликвидирован. Взято пять бронепоездов, тридцать орудий, эшелоны снарядов…

– Вот-вот, – Троцкий ускорил шаг и вдруг остановился, выкинул вперед указательный палец. – С Махно тоже должно быть покончено раз и навсегда. Каленым железом выжечь!

– Но Антонов-Овсеенко возражает, – напомнил Бубнов.

– Ах так! Значит, этому командующему фронтом здесь не место!

Коллонтай уходила из салон-вагона с тяжелым сердцем. Ей не жаль было Батьку. Туда ему и дорога, разбойнику. Удручало шапкозакидательство Троцкого. Сколько же красных жизней оно будет стоить?

Вечером на квартире Христиана Раковского собрались Бубнов, Овсеенко и другие. Присутствовал также Дыбенко, чтобы доложить «о борьбе с григорьевскими бандами». Без его голоса было принято решение: Ликвидировать махновщину в кратчайший срок.

Когда это принималось, Дыбенко, стараясь не подавать виду, сидел как на иголках. «Какой бы он ни был, Махно, – думалось, – но играть надо по правилам. Он лично со мной, а в моем лице с советской властью заключил договор. Его никто не расторгал, и третья бригада (это же не шутка – двадцать тысяч штыков и сабель!) входит в Красную армию. Братцы, кто же так поступает? Нестор держит оборону, а вы ему – нож в спину!».

Заявить об этом, однако, Павел Ефимович не решился. Какой смысл? Директива Троцкого согласована с Лениным, конечно. Тут Дыбенко вспомнил и даже заерзал на стуле: «Я ж ему слово дал при жене! Тогда Нестор сказал: «Вы и меня можете приговорить. Что вам стоит?» Как в воду глядел. А я ответил: «Сообщу первым». Куда? Поезд до Екатеринослава тащится пятеро суток. О телеграфе нечего и помышлять».

Галина лежала в постели, ждала мужа. За окном, где-то в ветвях акации, монотонно рассыпалась цикада. Духота июньской ночи, тревога последних дней; когда генерал Шкуро вот-вот мог ворваться сюда, в Гуляй-Поле и нужно было бы бежать (Куда? Домой, в Песчаный Брод? А как же школы, дети?) – всё это не давало заснуть. И за стеной тяжело вздыхала, ворочалась Евдокия Матвеевна. Ей тоже что делать? Старая, больная. Ехать уже не сможет. А остаться – на муки? Белые зверствуют. Пленных, говорят, не берут, как и наши. Женщин насилуют. А старая мечтает о внуках. Их у нее много. Но она все ждет от Нестора и поглядывает на Галину с надеждой. Не хватает еще завести малого, потом хватать сосунка, лететь в степь с пеленками. А если молоко пропадет? Придется заморить кроху в утробе. Даст Бог, новое зародится. Господи, зачем все это? Разве о таком грезилось? Мужики сцепились клубками по всей Украине. А нам что остается?

Смахнув слезу, Галина села, заметила, как чиркнул спичкой, прикуривая, часовой во дворе (их уже давно охраняли). За что бьются? Лишь злобу плодят. Ее ж потом не усмиришь. Дураки несчастные, и Нестор тоже. Свобода! Где она потерялась? Вот завтра победят. А умеют только стрелять да командовать. Какая ж воля? Коровка на хуторе, плуг, пчелы гудут, о чем мечтает Нестор? Она горько усмехнулась. Тревога не утихала.

Муж уехал на передовую вчера утром, в Волноваху. Ее брали, сдавали уже раз пять. Узловая станция, дальше Дон. Обещал быть сегодня. Ночь давно. Что же случилось? Нестор говорил, как неделю тому на них полез железный танк. Что оно такое? Над головой аэроплан гремел. Они с Билашом и шофером вскочили на автомобиль и тикать. А наперерез казачья сотня летит. Отбивались двумя пулеметами. Почти вырвались, и на ж тебе – пуля пробила колесо! Казаки окружают, орут: «Сдавайся!» Всюду степь, хоть пропади. Шофер-молодец сменил колесо, да двадцать лент было в запасе. Нестор говорил об этом, смеясь. Как они, мужики, любят смертельные игры. Фу-у!

Незаметно Галина забылась в полусне. Привиделись ей какие-то зеленые немые дали, а над ними холодно засветились лазоревые глаза без зрачков и зениц. Она вроде одиноко лежит в Песчаном Броде, в родительской белой хатке. Нет, Господи, в монастыре, и глаза – под сводами кельи. «Кто это?» – спрашивает Галина и слышит вопль. На поляне, за монастырской стеной, где устраивали ярмарки, крутился, подпрыгивал… Борис Веретельников и звал ее к себе. «Да его же вот недавно порубили шкуровцы вместе с полком!» – удивилась Галина. Он продолжал звать, настойчиво и ласково. Ах, Борис, высокий та стрункый, прямо желанный. Она подалась было к нему, но глаза вдруг кинулись на нее, сверху, колючим огненным кобчиком и стали клевать, больно рвать одежду. Она изо всех сил отбивалась, звала на помощь. А никого нигде не было…

– Я здесь. С тобой! – услышала Галина и проснулась. Над ней стоял Нестор, и от него пахло вином.

– Кошмар, наверно? – спросил.

А она не могла прийти в себя. «Это же домовой, домовой!»– догадывалась растерянно. Муж присел на кровать, нежно гладил ее руки.

– Я тут, тут, – повторял ласково. – Мы их всех, гадов…

Появилась Евдокия Матвеевна с лампой.

– Дитка ты моя дорога. Успокойся. Господь с тобой, – и перекрестила невестку. Та приподнялась.

– Хочешь поесть? – спросила Нестора.

– А борщ сладкий, горяченький. Тэбэ ждэ пид рушныком, – сказала мать.

– Не суетитесь, бабы, – остановил их Махно. – Я такой же как и вы, рядовой – не командующий больше.

– Як цэ? – не поверила Галина.

– Теперь у меня для борща – сутки напролет. Ешь, хоть лопни!

– Вас разбили? – жена чуяла беду. Не зря этот сон. В руку. Какое там? В самое сердце! И вместе с тем она враз почувствовала облегчение. Наконец-то они спокойно уедут из этого Богом проклятого Гуляй-Поля, купят хатку, появятся детки, загудят пчелы…

– Фронт никуда не делся. Он на месте. Но… без меня, – Нестор расстегнул кожаный планшет, достал листок, подал жене. – Читай. Вслух, чтоб и мама слышала.

Там было:

Я никогда не стремился к высшему званию революционера, как это себе представляет командование, и, оставаясь честнымпо отношению к народу, заявляю, что с 2-х часов дня сего 28 мая не считаю себя начальником дивизии… Прошу прислать человека, который бы принял отчетность… Я больше сделаю в низах народа для революции – я ухожу.

Батько Махно.

– Но что же случилось? – не могла понять Галина.

– Денег нам больше не дают, патронов, снарядов тоже. Бросили на произвол судьбы. Хотят, чтоб искромсали беляки. Я в этом не участвую.

– Та й ранишэ ж нэ давалы! – воскликнула жена, уже приладившаяся к почету, с каким ее встречали на улице, в школе, театре. И жаль стало Нестора. Всю жизнь, считай, положил на пестование повстанческой армии, а вышел пшик! – Хай воны таки-сяки, ти вожди билыповыкив. А на що ты свойих людэй кынув? Заманув и бросыв!

– Я тоже мучился, поверь, – отвечал муж. – Клевещут, готовят растерзание повстанчества. Лучше пожертвовать моим именем. А они обрадовались, сволочи. Вот что сразу телеграфировали.

Он достал еще одну бумагу, и Галина прочитала:

Начдиву 7-й Чикваная.

С получением сего выехать в Гуляй-Поле в штаб бригады Махно для приема бригады и назначения в ней нового командования ввиду сложения Махно своих полномочий.

Командарм 2-й Скачко.

– Та воны ладно. А ты на що людей кынув? – стояла на своем жена.

– Ходят слухи, что большевики после Григорьева целятся в нас. Я кинул им кость. Они, псы, зарычали. Все, значит, и подтвердилось.

– Ты мечешь перуны! – возмутилась Галина, накинула халат и заходила по комнате. – Слухи! Что ты, баба? Они тебя спровоцировали!

– А это что? – Нестор в сердцах бросил на пол еще одну бумагу. – Можешь не читать. Долго. Наши собрались и сообщили Ленину, всем красным шишкам, что никому не будут подчиняться, кроме меня. И ты думаешь что? Вожди извинились? Черта с два! Назвали это преступлением, а меня поставили вне закона!

Мать всплеснула руками.

– А-а, вот тебе и мечешь перуны! – со злой иронией вел дальше Махно. – Я им поперек горла стою. Давно. Всегда! Но мы и тут не бросили фронт. Тогда вызывает меня к аппарату Троцкий. Появился такой щелкунчик, правая рука Ленина. Требует закрыть дыру. Красные бегут, Шкуро угрожает их власти в Харькове. Приказывает мне: растянитесь, безоружные, на север. Я отвечаю: нет никаких сил и возможностей. Вы же ничего нам не даете. Он настаивает. Я, говорит, председатель наиглавнейшего Реввоенсовета. Стал угрожать и окончательно вывел меня из терпения. Каюсь, ляпнул напоследок: «Пошел ты, мухомор, к е… матери!»

– Да ну! – Галина потерянно качала головой и неожиданно взорвалась: – Молодэць! Хай йдуть свыни пид хвист, бандиты! Щэ йим кланяться, крэмливськым божкам! – она подбежала к мужу, обняла его и поцеловала. – Правильно, Нэстор. За тэ й люблю. Захопылы Украйину, щэ й командують. Той царь був поганый, а Лэнин – цяця. Вы, анархисты, хоть бы с Пэтлюрой обнялысь, як браты ридни!

Мать определила на стол лампу, вздыхала. Ей было жаль сына. В политике она не разбиралась.

– Я же беспокоюсь о вас, – сказал Нестор. – Тут оставаться нельзя. Что если ты, Галя, вместе с Феней Гаенко отправитесь к Петлюре, а?

Предложение было столь неожиданным, что жена растерялась. Она привыкла к резким словам, поступкам мужа, к его непредсказуемости. Ее также угнетало, что две армии, Петлюры и Махно, освобождающие Украину, не могут объединиться. Вот была бы сила! И где у мужиков мудрость? Сядьте, потолкуйте, найдите общий язык. Что вам мешает? Мелочи! Но ни один не хочет уступать. Зато ей, бабе, предлагают стать послом-примирителем. Во комедия! Что же она скажет тому Симону Петлюре? Большевики объявили Нестора вне закона, и он, обманутый, жалкий, просит помощи?

– Ты не кто-нибудь. Моя жена! Так и представишься. Но только лично ему. Поняла?

Галина кивнула. Лишь сейчас догадалась, что во сне напал не домовой. Звал к себе покойник. На тот свет! А огненный кобчик не пускал, спас, и вместо благодарности она отбивалась, кричала. Не так ли поступаем все мы, хохлы несчастные? Даже в церкви не повенчались!

– Ничего конкретного не предлагай, – наставлял-Нестор. – Твоя миссия проста: прозондировать обстановку, разнюхать. А главное – скроешься отсюда.

– А мама? Куда вас? – она впервые назвала Евдокию Матвеевну мамой.

– Ты про мэнэ, дитка, нэ хвылюйся. Я не пропаду, – сказала старая, с благодарностью глядя на невестку. – Бывало и хуже. Кому я нужна? Останусь, беззубая карга. Мне и так уже на кладбище пора. Тут хоть рядом с мужем успокоюсь.

– Борщ, говорите, сладкий? – усмехнулся Нестор. – Наливайте мисяру, хозяюшки мои дорогие!


Л. Троцкий

МАХНОВЩИНА

Есть советская Великороссия, есть сов-кая Украина. А рядом с ними существует одно малоизвестное государство: это – Гуляй-Поле. Там правит штаб некоего Махно. Сперва у него был партизанский отряд, потом бригада, затем, кажется, дивизия, а теперь все это перекрашивается чуть ли не в особую «армию». Против кого же восстают махновские повстанцы?

Махно и его ближайшие единомышленники почитают себя анархистами и на этом основании «отрицают» государственную власть. Стало быть, они являются врагами Советской власти? Очевидно, ибо Советская власть есть государственная власть рабочих и трудовых крестьян… Что же они признают? Власть Гуляй-Польских махновских советов, т. е. власть анархического кружка на том месте, где ему удалось временно укрепиться.

Однако же махновской «армии» нужны патроны, винтовки, пулеметы, орудия, вагоны, паровозы и… деньги. Все это сосредоточено в руках Советской власти, вырабатывается и распределяется под ее руководством. Стало быть, махновцам приходится обращаться к той самой власти, которой они не признают…

В Мариупольском уезде много угля и хлеба. А так как махновцы висят на мариупольской железной ветке, то они отказываются отпускать уголь и хлеб иначе, как в обмен на разные припасы. Выходит так, что махновские верхи организовали свою собственную мелкую, полуразбойничью власть, которая осмеливается стать поперек дороги Советской власти Украины и всей России. Это не продуктообмен, а товарограбеж.

Махновцы кричат: «Долой партийность, долой коммунистов, да здравствуют беспартийные советы!» Но ведь это же жалкая ложь! Махно и его соратники вовсе не беспартийные. Они все принадлежат к анархическому толку и рассылают циркуляры и письма, скликая анархистов в Г.-П. для организации там своей анархической власти.

Контрреволюционеры всех мастей ненавидят коммунистическую партию. Такое же чувство питают к коммунистам и махновцы. Отсюда глубочайшие симпатии всех погромщиков и черносотенных прохвостов к «беспартийному» знамени махновцев… Поскобли махновца – найдешь григорьевца. А чаще всего и скоблить-то не нужно: оголтелый, лающий на коммунистов кулак или мелкий спекулянт откровенно торчат наружу.

Газета «В пути». 2 июня 1919 г.

Доблестные конные части генерала Шкуро вновь перешли в решительное наступление вдоль желдороги на Екатеринослав и в направлении на Пологи и Цареконстантиновку… Красные, понеся потери, в беспорядке бегут.

«Вольная Кубань». 3 июня 1919 г.

– О свадьбе слыхал, Харлампий Общий? – озорно спросил артснабженец Данилов своего нового приятеля, татарина из Крыма. Редкая роскошь: у того было еще и другое прозвище – Красная Шапочка. Он командовал эскадроном.

– Нэт, – сквасил рожу Харлампий, ожидая подвох. Это его простодушие и привлекало Василия. Они толклись у штаба. Патронов, снарядов остались крохи. У всех наблюдалось смурное настроение. Вот-вот дадут приказ покинуть Гуляй-Поле. Но не падать же духом окончательно? Уходили и раньше, зато всегда возвращались!

– Маруся женится, – на ухо приятелю, но громко, чтобы другие слышали, сообщил Данилов. – Я приглашен на торжество!

– Какой такой жених? Это же баба!

– Чу-дак! – Вася даже языком прищелкнул. – Не просто баба – гром! Лишь в одной вашей деревне еще не познакомились с ней.

– У нас сёла.

– Да Крымом же называется. Там она пока не гастролировала.

– Э-э-э, – пропел Харлампий Общий. – А кто нэвэста?

На улице появилась немецкая красная бричка, запряженная цугом. Среди жалких повозок беженцев она казалась царской каретой. В ней сидела Маруся в белом платье и с белым же кружевным венчиком на темной прическе. Рядом возвышался незнакомец, тоже лет тридцати, в синем костюме с бабочкой. За ними прыгали, галдели вездесущие мальчишки. Вася вскочил на подножку кареты, вскинул руку и радостно гаркнул:

– Поляк женится! Бржостэк!

Тот достал из кармана пригоршню золотой, серебряной мелочи и, сохраняя величественную позу, швырнул пацанам. Они рассыпались, подбирали монеты в пыли.

У ресторана играл духовой оркестр, торчали зеваки. А мимо устало плелись раненые красноармейцы, женщины с детьми. По слухам, где-то в степи снова шалили шкуровцы: черкесы с кривыми саблями и кубанские казачки. Маруся с Витольдом знали об этом, но приглашенные на свадьбу атаманы Шуба и Чередняк заверили, что порубят как капусту даже Деникина с Троцким, если те сунутся и помешают опрокинуть чарку-другую!

На торжество также прибыли: редактор газеты «Путь к Свободе» Петр Аршинов, помощники Батьки Семен Каретник, Алексей Марченко, Федор Щусь, полный Георгиевский кавалер, комполка Трофим Вдовыченко, не менее доблестный Петр Петренко и артснабженец Василий Данилов. А также начальник всей контрразведки неприметный Лев Голик, приятели жениха – отчаянные боевики из Москвы, начальник штаба израненный Яков Озеров и его заместитель, молодой горячий Михалев-Павленко, другие.

На эстраде тихо сидел цыганский ансамбль.

Ждали Махно, который предупредил:

– Фронт в огне. Гуляйте на здоровье. Я потом загляну.

Без него, однако, не начинали, поглядывали на два пустующих почетных места, для Батьки и Галины Андреевны. Все понимали: другой такой возможности встретиться в своем кругу да еще и по столь приятному поводу вряд ли представится. Ох, вряд ли.

Распоряжался в зале Семен Миргородский, раскрасневшийся, озабоченный. Это он всё организовал, обеспечил. Подойдя к «молодым», спросил:

– Ждать или хватит?

– Давайте начнем! – нетерпеливо решила Маруся. Голос ее взлетел, как обычно, и опять контральто: – Он, поди, явится. Верно, Витольд?

Теперь, когда ей дозволили занимать командные должности, она не больно-то церемонилась с Батькой и уже подумывала о своем новом отряде.

– Неудобно, – пробасил Бржостэк, высокий, по-военному подтянутый, замкнутый. В нем чувствовалась сдержанная, жаждущая схватки сила. Увидев утром Махно, Витольд не мог взять в толк: как этот маленький, сипловатый, скорее всего необразованный мужичок правит такой разношерстной публикой, где и неукротимая, чудесная Маруся, и многознающий Аршинов, мрачный опричник Лев Голик и лихой эсер Митя Попов? Их тут сотни: офицеров, атлетов, сорвиголов, а верховодит коротышка! Чем же он берет, этот Батько?

И тем не менее, сам не зная почему, Бржостэк повторил:

– Неудобно!

– Тогда я попрошу Петра Андреевича. Пускай еще раз пригласит, – сказал Сеня. – Мэтра он послушается.

– Валяй, – согласилась Маруся.

Аршинов ушел и вскоре возвратился с Махно, без Галины. Где она – никто, кроме Льва Голика, не ведал. Батько сел на почетное место рядом с «молодыми», поднял рюмку, смотрел сурово.

– В недоброе время мы собрались, друзья. Вольная земля, уж прости, – начал он в полной тишине. – Попали между жерновов. На знамени нашем написано: «Власть рождает паразитов!» Они и бесятся. Троцкие объявили меня и вас вне закона, скрипят зубами, но силенок у них мало. Белые мнут им бока так, что ребра трещат. Мы же ни на какие провокации не поддадимся. Пусть залогом тому будет сегодняшний праздник – всем чертям назло! Хай же эта новая семья, Витольда и Маруси, живет счастливо и долго, как и та свобода, что мы всё равно завоюем!

Оркестр заиграл «Марсельезу». Все встали, чокались, поздравляли молодоженов. Хотелось хоть напоследок отвести душу. Печально и страстно запели цыгане. Кто-то кричал:

– Го-о-орько!

Закусывая, московские боевики, особенно рыжий напористый Петр Соболев, убеждали Батьку, что выход – только в динамитной схватке со всякими властями. Он больше отмалчивался, и Маруся заметила, как ему тяжко. Допрыгался, вождь! Рухнул водночасье весь задум. А синицей в руках ведь была Махновия – вольная страна. Теперь тысячи повстанцев бросают хаты, жен на произвол кадетов. Галину свою, небось, упрятал подальше. А почему опозорился? Поди, хотел усидеть на двух стульях: исповедовал анархизм и был Батькой. Как бы оно ни называлось, что он создал, но это – власть. Позор! «Но ведь и ты, поди, с наганом? – возражала себе Маруся. – Я другое. Мы с мужем лично для себя ничего не желаем. Лишь избавляем мир от оглоедов».

– Витольд, нам нужен дворец и караул? – спрашивала она между легкими поцелуями.

– Что ты, милая, зачем?

– А я бы не отказался! – встрял в их воркование Василий Данилов.

Маруся улыбнулась ему и погрозила пальцем с крупным бриллиантом. Пьянея, она стала совершенно неуместно вспоминать, что пишет Кропоткин о преступлениях. Они зависят от социальных, антропологических и – надо же! – космических причин. Ну право, забавный старикашка. Снова орали:

– Горько!

«Молодые» поцеловались. Это сбило Марусю с панталыку, и она с трудом вспомнила: дед рисовал даже кривые покушений и… температуры воздуха. Поражался, что они совпадают. Во всем мире летом – пик насилий и убийств. «Может, он и прав? Сейчас теплынь… А я уже не Никифорова – мадам Бржостэк. Ку-ку!»

На следующий день, опохмелившись, поехали провожать Батьку. Он отправлялся в штаб Ворошилова, которому поручили новоиспеченную 14-ю армию, куда вошла и бригада Махно. Она по-прежнему действовала, хотя Троцкий писал грозные приказы и требовал «употребить каленое железо».

– Лезешь прямо в медвежью пасть, Нестор! Любишь смертельный трепет? Ох, как мне это знакомо. Сладко! – говорила Маруся. Они сидели в одной тачанке. Ветер прохлаждал лица.

– Кто меня съест?

– Да Ворошилов же. Он хоть и бездарь, а опасен, вроде косолапого, что из дружеских чувств тяпнул мужика по лбу, где сидела муха. Ха-ха!

– У него, Маруся, и войск нет, кроме нашей бригады. Моя сотня разгонит весь его штаб!

– Ой ли, Батько, поберегись. На расправу комиссары щедрые.

– Им не до нас. Юденич сунет на Петроград. Колчак на Волге. А Деникин прет с юга. Поплачут еще Ленин со своими остолопами Троцкими. Видишь хлеба?

Вдоль дороги колосились пшеница, ячмень, овес. Пахло васильками.

– Знатный урожай зреет, – продолжал Махно, – и мужику сейчас не до войны, пропади она пропадом. Он знает: уберет зерно – будет сало и к салу. Кто бы ни властвовал. А просыплется хлеб – верный конец. Потому и мы подождем. Он помолотит снопы и с новой силой ухватится за ружье. Меня не проведешь. Я всю душу крестьянина вижу насквозь!

На станции Гуляй-Поле пыхтел красный бронепоезд имени какого-то Руднева.

– Кто командует? – спросил Махно у бойцов на перроне.

– Илья Ротштейн.

– Где он?

– Далеко. Снаряды добывает.

– А кто замещает?

К ним подошел крепыш в кожаной куртке, измазанной машинным маслом. Поинтересовался устало:

– Ищете?

– Я Батько Махно. А ты?

– Семенов. Слушайте, еле отбились от кадетского бронепоезда «Иван Калита».

– Та-ак, Семенов. Деникинцы наседают, и сдерживаем их только мы. Поэтому поступаешь в мое распоряжение. Других войск тут нет, – сказал Нестор и прибавил почти просительно: – Все ресурсы иссякли. Дай хоть ящик патронов.

– Вчера до ночи, слушайте, отмахивались от этого проклятущего «Калиты» и теперь тоже на мели, – уклончиво ответил Семенов, и видно было, что врет, боится нарушить приказ Троцкого: «За любую помощь Махно – расстрел!» – Уж извините, товарищи, могу отпустить лишь коробку. Эй, Петрушин, неси цинк!

Маруся стояла рядом и слышала весь разговор. «Господи, до чего же докатился грозный Батько! – думала злорадно. – Неужели возьмет? Какой позор!»

Петрушин принес цинковую коробку и держал ее, не зная, кому передать. На рельсах тяжело отдувался паровоз. Никифорова-Бржостэк даже отвернулась, чтоб не видеть крушения легенды о вожде: «Это же конец! Он ни на что… не годен. Клянчит, словно последний нищий. Да лети в бой, вырви из глотки, герой!»

– Оставьте себе цинк, – сказал Нестор. – Поехали на Гайчур. Там Ворошилов?

– Вроде бы.

– Тогда вперед, и только!

Бронепоезд ушел на северо-восток, где глухо ворчала канонада.


Станция Гайчур, 8-го июня, 15 час. 40 мин.

Штаб 14-й армии – Ворошилову.

Харьков, Предреввоенсовета – Троцкому.

Москва – Ленину, Каменеву

…Мною была послана телеграмма, в которой я заявлял о сложении с себя полномочий Начдива, просил прислать специальное лицо для приема от меня дел. Сейчас я вторично заявляю об этом и считаю обязанным себя дать нижеследующее объяснение.

Несмотря на то, что я неизменно вел ожесточенную борьбу с белогвардейскими бандами Деникина, проповедуя народу лишь любовь к свободе и самодеятельности, несмотря на глубокотоварищеские встречи и прощания со мной ответственных представителей Советской республики, сначала тов. Антонова, а затем тов. Каменева и Ворошилова, – в последнее время официальная Советская газета, а также партийная пресса коммунистов-большевиков распространяет обо мне ложные сведения. Меня называют и бандитом, и сообщником Григорьева, и заговорщиком… Враждебное поведение Центральной власти по отношению повстанчества с роковой неизбежностью ведет к кровавым событиям внутри трудового народа. Считаю это величайшим, никогда не прощаемым преступлением.

Начальник дивизии Махно.

Никто на эту телеграмму, как и прежде, не ответил. Ленин прочитал ее и черкнул: «В архив». Повстанцы же, сдав Гуляй-Поле, отчаянно отбивались винтовками-дубинами. Белые не вступали с ними в рукопашные схватки – расстреливали с дистанции. Зато по ночам махновцы брали свое. Их внезапные налеты на тачанках трудно было остановить, и села, участки железной дороги то и дело переходили из рук в руки. Тая и медленно откатываясь на запад, полки Батьки все-таки держали фронт около магистрали Мелитополь – Синельниково.

Кое-какую помощь им оказывали части Ворошилова. Для координации действий при его штабе работали махновские оперативники: Озеров (ему, израненному, не позволили уйти в отставку по рапорту), горячий и скорый на язык Михалев-Павленко, другие. Их всех внезапно арестовали.

Троцкий по-прежнему бесился, угрожал «выжечь партизанщину каленым железом». Но те, кто воевал, в том числе и Ворошилов, видели – сил для этого нет. Если слушать Льва Давидовича, с кем останешься? Тогда он спешно сколотил чрезвычайный трибунал и сцапал штабников. Весть об этом долетела и до станции Верхний Токмак, где собрались на последнее совещание соратники Махно.

– Окруженные заградотрядами, чекистами, мы не поддались на провокации, – говорил он уверенно. – Вопреки желанию Троцкого – толкнуть нас в объятия Деникина – стоим на своем. Пусть посмеет арестовать еще кого из нас – закатим ему такой скандал, что задрожит и Киев!

«Пустомеля, – раздраженно думала Мария Бржостэк. – Где же силы? Вон штаб заграбастали. Ану лети, спасай его, герой! Что ж ты сидишь в этой дыре и тявкаешь?» Нестор между тем продолжал:

– Наша дивизия должна повернуть штыки против… («Неужто скажет «комиссаров»? – не поверила Маруся), против своего тыла, где засели карательные отряды. Мы им предложим: идите на помощь против белогвардейцев или дайте дорогу на Херсонщину…

– Так они тебя и послушают! – не выдержала Маруся.

Махно даже не взглянул на нее, нервно потер нос пальцем и закончил:

– Надо выйти из перекрестного огня, отдохнуть, пополниться. Что скажете?

Не торопясь поднялся Василий Куриленко, тоже награжденный советским орденом.

– Моя разведка донесла, что белые выбили зарвавшуюся армию Дыбенко из Крыма. Она в панике бежит за Днепр и, потеряв голову, может треснуть по нашему тылу. Против красных я воевать не буду! – твердо заявил он. С открытым лицом, широкогрудый, отчаянно смелый Василий всегда говорил, что думал, и слово держал. С ним считались, к нему прислушивались. Он представлял приазовскую треть махновцев. «Значит, ее нет», – загнул Батько большой палец.

Встал Виктор Билаш.

– Нельзя бросать родных людей на растерзание. Потому пойдем под красный флаг.

«Еще треть долой!» – загнул Махно указательный палец. Это были его лучшие из лучших командиры, и хотелось заплакать от досады: «Вот она, преданность идее. Вот благодарность за все! Припекло – и разбегаются, как крысы».

– А мы остаемся. Сами по себе. Никакой Херсонщины, ни красных, ни белых! – угрюмо брякнул Петр Петренко – третий кремень из Батькиного войска. Нестор загнул безымянный палец.

Тогда поднялся Федор Щусь – последняя надежда:

– Мои хлопцы, вы знаете, из Дибривского лесу. Туда и подадимся.

«Это… крах! Вся борьба – коту под хвост. С кем же я остался? – приложив кулак ко лбу и покачиваясь, думал Махно. – Ничего-о, ничего-о, еще прибегут. Куда денутся, жеребчики? Если мы и правда представляем народ. А нет – туда нам и дорога!»

– Что ж вы-ы молчите, идейные братья? – спросил он с иронией, глядя на Петра Аршинова, Марка Мрачного. – Жива наша анархическая теория или сдохла благополучно? Захлебнулась свежим ветром революции! С кем вы? Когда побеждали, все с шумом летели в Гуляй-Поле. А сейчас – прочь? Поджав хвосты?

– Негоже так, Нестор Иванович, – попросил Аршинов, не поднимаясь. – Нам всем тяжело. Поступим разумно, как того требует момент и будущее.

– Чего же оно хочет? – ледяным тоном уточнил Батько.

– Вы отправили много телеграмм, писем Ленину, Троцкому. Всю суть изложили. А где они? Их опубликовали в «Правде», «Бедноте», «Известиях»? Нет. Атам миллионные тиражи, – отвечал Марк Мрачный. – Поэтому мы должны ехать в центры и нести о движении истину. Пусть и заграница узнает. В этом наша задача. Или вам нужен мой штык? Я его, извините, и в руках никогда не держал.

Командиры оживились. Что верно, то верно.

– Согласен, – кивнул Махно. – Только Гутмана-Эмигранта оставьте при мне с типографией. А ты, Маруся, куда?

Она игриво посмотрела по сторонам.

– Мы решили так…

– Кто это вы?

– Боевики. Разлетимся в три конца. Шуба с Чередняком отправляются в Сибирь, находят Колчака и кончают на месте.

– Крепко замахнулись! – поддел Петр Лютый. Он сидел не в первом ряду, но не спускал глаз с Батьки: жаль его было и хотелось хоть чем-то помочь, поддержать.

Маруся не обратила внимания на реплику, продолжала:

– Те, кто работал в мариупольской контрразведке у Левы Зиньковского: Петр Соболев, Яков Глазгон и Казимир Ковалевич, едут в Харьков и взрывают чеку, которая арестовала наш штаб. Затем в Москве поднимают на воздух Кремль.

Тут не выдержал Федор Щусь, хлопнул бескозыркой по колену.

– Постой, Мария. Тебе ж ничего не достанется!

Командиры захохотали, надрывно, нервно. Ее это не смутило.

– Мы с Витольдом и товарищами пробираемся в ставку Деникина через Крым. Напрямую не проскочить. И кончаем Верховного главнокомандующего. Вот так.

– Дай Бог нашему тэляти та вовка зйисты, – подвел итог Махно.

– А куда ты, Батько? – спросил Алексей Чубенко. Он пока не проронил ни слова. Нестор молчал, и «дипломат» добавил: – Я в любом случае с тобой. До гробовой доски!

– Коль с нами министр иностранных дел, то не пропадем, – усмехнулся Махно. – Еще не вечер, атаманы, и я всех стойких приглашаю в Большой Токмак. Там решим и двинем дальше. Авось не ударим лицом в грязь.

На том распрощались и разъехались кто куда.

В захолустном Большом Токмаке после митинга, где Батько призывал к себе в отряд новых добровольцев, к нему подошла Маруся.

– Забыла одну мелочь, – она поправила прическу. На пальце блеснул бриллиант.

– Какую же?

– Деньги, Нестор. Дорога предстоит дальняя, голодная, опасная.

– Добывайте. На то у вас и наганы. Да и опыта экспроприации хватает.

– Но «Набату» и Аршинову ты все-таки отвалил миллион рублей. И на заграничную пропаганду золота не пожалел.

Они шли к тачанкам, что стояли наготове под пирамидальными тополями.

– Теоретики, Маруся. У них должны быть чистые руки.

– А мы? Едем тоже конспиративно. Нельзя светиться. Ну-ка, раскошелься!

Так нагло с Батькой уже давно никто не смел говорить. Он увидал, что их со всех сторон обступают боевики, соратники, и взорвался:

– Не дам я вам денег. Нет у меня!

– Да ты жмо-от! – не осталась в долгу и Маруся. – Тридцать миллионов получил у советской власти для повстанцев и зажилил.

– Продай бриллиант, дура! – Нестор схватился за кобуру.

Бржостэк тоже. Его жена еще выпалила:

– Ты уже никто!

Между ними протиснулся Алексей Чубенко.

, – Дай ей, Нестор Иванович, что просит. Мы найдем. Завтра!

– Сколько тебе? – переведя дух, уточнил Махно.

– Миллион.

– Обед в крымском ресторане стоит пять рублей, – вставил слово и бывший начальник всей контрразведки Лев Голик.

– Мне новую армию собирать. На что? На копейки? – спокойнее спросил Нестор.

– А генерал Деникин меньше стоит? Он за твою башку, поди, назначил полмиллиона! – кинула и свой козырь Мария. – Но сегодня это же несравнимые ценности.

Махно мрачно, в упор смотрел на нее. Мужики не выдерживали, отводили взгляд, а ей хоть бы что. «Поистине гермафродитка!»– решил Нестор и подозвал Петра Лютого, шепнул:

– Достань там, знаешь где, полмиллиона и сунь ей, чтоб отцепилась, курва.

Батько пошел к тачанке, отдавая последние распоряжения перед дорогой. Взглянул на свое жалкое воинство. Человек сто, не больше. «Ах ты ж, судьба-индейка. Ничего-о. Зато какие люди! Один Семен Каретник чего стоит. С нами Алеша Марченко, Гаврюша Троян, Гриша Василевский. Вон и кузнец-чудак Вася Данилов, мой укрыватель Захарий Клешня… Орлы! Эти никогда не предадут. Кость цела – мясо нарастет. Уж и красная рота военкома просится в отряд… С Марусей гадко вышло. Ох, гадко. Годы вместе, и едет не пироги печь».

Нестор вдруг направился к боевикам, тяжело ступая. Они зашушукались, ожидали нового скандала. Что ему еще нужно? Однако Махно усмехнулся через силу и… протянул руку Никифоровой-Бржостэк. Она некоторое время вроде сомневалась, потом шагнула навстречу, обняла соратника, прижалась к нему.

Витольд замер, похоже, в недоумении.

– Эх ты, вождь всей Украины, – сказала Маруся, отстраняясь и глядя на Нестора влажными глазами. – Спасибо. Может, в последний раз-то и видимся на этом холодном свете. Прощай!

Предреввоенсовета Троцкому

Махновия разбита Шкуро вдребезги. Отдельные махнята вопят о защите и покорности соввласти. Момент ликвидации этого гнойника самый удобный. Наша беда – отсутствие регулярных частей, снаряжения, вооружения и даже продовольствия.

Командарм 14-й Ворошилов.

Правда о гуляйпольских событиях

При наступлении Деникина и Шкуро большевики широко открыли им ворота в Гуляйпольский район. Повстанцы были голы и босы, имея на руках по 5–7 патронов. Их армия, расположенная на берегу Азовского моря и до Кутейниково, оказалась обойденной…

Газета «Набат». 20 июня 1919 г.

Виктор Билаш ехал в салон-вагоне комбрига в Александровск. Теперь он был никем. Еще утром мог отдавать приказы, даже объявить войну красным, и повстанцы, наверно, пошли бы за ним, новым батькой. А как только подписал в Орехово акт о сдаче всех девяти полков (шутка ли: 55 ООО бойцов, правда, 30 ООО без винтовок!), трех бронепоездов, ста пулеметов на тачанках и 500 ООО рублей – сразу превратился… в кого? Бес его знает! Нет, знает Ворошилов, в штаб которого вызвали.

За окнами желтели поля, местами уже скошенные. На них возились бабы, редко – мужики, ползали арбы со снопами. Билаш позавидовал им. Вот кому хоть в одном хорошо: делай заведенное от веку и не суши мозги.

В вагоне душно, пахнет яблоками. Верный помощник Иван Долженко пьет узвар на обшарпанном диване, лениво отгоняет мух, молчит, не хочет мешать Виктору писать рапорт. Наконец не выдерживает:

– Был бы пруд, а жабы найдутся. Вручишь акт, чуешь, и я уверен: всё заскользит как по маслу. Мы же честно перешли к красным.

Слова Ивана – прямо бальзам на душу. Мало того, что их могут арестовать и в два счета расстрелять, как хлопцев из оперативного штаба: Озерова, Михалева-Павленко, других. Еще и в газетах расписали, что те предатели, изверги, трусы! Долго ли большевикам? Сердце болело и оттого, что бросили повстанцев на произвол судьбы. Те, было, поверили, попались на удочку сладких слов о свободе – тысячи отчаянных земляков. А что вышло? Где Батько? Где вольная страна Махновия? Всё полетело кувырком!

Билаш опустил руки, сжал их коленями. Твою ж маму и тещу! Верно, другого выхода и не было. Но как же это объяснить несчастным беженцам, тем, кого хватают чрезвычайки, трибуналы, кому в спину стреляют заградотряды? У кого занять совесть нам, слепым поводырям? Ух, новую Запорожскую Сечь основали, на всю Украину замахнулись! Чем мы хуже Богдана Хмельницкого, Мазепы? Но и те не устояли против грозных северных соседей. Или мы прокляты от веку?

«В чем я лично виноват? – в который раз спрашивал себя Виктор и не находил ответа. – Может, не надо было браться за гуж? Вытурили австрияков. Честно? Да. Помогали нам Дыбенки. Тоже кричали: «Мы за народ». Свои же, братья. А сунули штык к горлу. Кто это мог предвидеть? Кто?»

От таких мыслей гудела голова. Билаш тер лоб, давил глазные яблоки. Никаких оправданий не находилось. Потому и не объявил себя батькой. А мыслишка мельтешила: «Хватай момент! Махно умыл руки. Ты воевать умеешь не хуже. Даже лучше, и люди ждут приказа. Но нет патронов, и у вождя – лёд в сердце. Хочешь, чтоб оно лопнуло?»

– Брось мучиться, – посоветовал Долженко. – Скоро Александровск, чуешь? Там погуляем, проветримся.

Виктор все же пытался прийти к какому-то выводу, извлечь пусть и жестокий, но верный урок.

– Почему большевики отцепились от Финляндии, Польши, а за нас зубами держатся? – спросил. – Ты думал об этом, Ваня?

– Хре-ен его знает. Можэ, шо тут хлиб, силь та уголь?

– Так и в Польше уголь!

Долженко сквасил недоуменную рожу, еще и плечи поднял. Билаш усмехнулся.

– То-то и оно, браток, – продолжал. – Мы, украинцы, уступчивые. Кроме того, родные корни, Киевская Русь, православие, считай, один язык. А те уперлись рогами, финны, поляки – пошли вон отсюда с вашей властью!

– А шо ж мы таки? – Иван протянул руку ладонью вверх, словно показывал всю открытость и простодушие свое. – Махно удрав. Нет, чтобы побрататься с Григорьевым, Петлюрой, тоже надутыми пузырями, и вжарить белым и красным по ж…!

– У нас каждый мнит себя гетманом испокон веков. А великого собирателя земель Бог не дает.

– Ну тоди й сыдить в говни, нэ пикайтэ! – отрезал Долженко. – Глянь! Екатерининский вокзал. Приехали.

– Я же рапорт не завершил.

– Кончай, Витя. На всякий случай выставлю часовых и пошлю агента в штаб Ворошилова. Хай пронюхает.

Когда Билаш подписал документ, Иван доложил:

– В аккурат попали. У них совещание, и опасность не замечена. Идем!

Они спустились по улице ближе к Днепру, нашли здание Азовского банка, где помещался штаб армии.

– Мы к товарищу Ворошилову, – сказал Билаш дежурному, из предосторожности не называя себя.

– Он занят. Присаживайтесь.

Никаких знаков отличия, кроме звездочки, ленточки на фуражке, тогда еще не носили. Дежурный и не подозревал, что это махновцы. Жарко, и они были без головных уборов. Дверь в кабинет командующего приоткрылась, донесся чей-то баритон:

– Нет, это не григорьевщина! Батько ушел. Махновцев следует вооружить, и будут драться. Оставить им старых командиров.

– Как? Это невозможно! Есть директива Троцкого: всех атаманов до единого – в чека!

Виктор с Иваном переглянулись. Хоть и опасались ареста, но все-таки надеялись, что пронесет. Вот так влипли! Бежать или ждать? Чего? Пули в затылок?

Тут задвигались стулья. Совещание, похоже, закончилось. Не раздумывая, Билаш вошел. Он уже видел Ворошилова, когда тот приезжал в Гуляй-Поле, но никак не мог равнодушно смотреть на задранный носик и ершистые усики командарма. Что-то в них таилось несерьезное, даже предательское.

– Кого я вижу! – навстречу Виктору поднялся Михаил Желтов – бывший комиссар из Туапсе, где они вместе готовили восстание, делили власть в семнадцатом. Но поговорить не удалось.

– Ты где обитаешь? – успел лишь спросить Билаш.

– Здесь же. Комната тринадцать. Заходи.

– Слушаю вас, товарищ, – Ворошилов нетерпеливо глядел на Виктора. Тот молча подал рапорт, акт о передаче махновских войск. Командарм взял, пробежал глазами, предложил:

– Садись. Что там на фронте? Как противник?

Билаш доложил. Поговорили о репрессиях против махновцев. Ворошилов заверил:

– Никто из вас не будет арестован. Спокойно отправляйтесь в Большой Токмак, в распоряжение начальника боеучастка Кочергина и воюйте.

Но на вокзале Долженко дернул Виктора за рукав.

– Глянь! – их вагон был оцеплен красноармейцами. Анархисты уже стояли в кругу конвоя.

– Обманул, подлец! – выругался Билаш, скривив правый угол губ. – Уходим скорее! Что за сволочная порода? Ну к чему комедия? Взяли бы на месте…

Ночью Билаш и Долженко на подводе поехали в сторону Орехово, где оставили своих повстанцев. Но у речки Конки (здесь, говорят, в древности разыгралась «сечь на Калке» татар с русичами) повстречали сводный отряд Шубы.

– Вчера краснюки переарестовали наших командиров, – возмущался атаман. – Идем на выручку.

– Каких? – спросил Билаш.

– Чередняка, других.

– Вы же в Сибирь собрались?

Шуба промолчал. Какая Сибирь? Ноги бы унести. Виктор не стал уточнять, почему же не защитили своих командиров. Встал бы вопрос: а отчего Махно не выручил арестованный штаб? А ты, Билаш, своих спас? Нет? Тоже бежишь? Эх, мышеловка… В тягостном молчании разъехались в разные стороны.

– Харьков уже белый! – крикнул вслед Иван. Шуба лишь рукой махнул.

Дальше, на станции Камышеваха, копились эшелоны с безоружными повстанцами. Они бежали от кадетов, что рыскали уже рядом с Орехово. Те, кто не влез в вагоны, пешком удирали на запад.

– Куда сунете? – вопили они Виктору с Иваном. – Там Шкуро зверствует!

И в самом деле, куда? На всей родной земле для них не было теперь даже угла, чтобы приткнуться. К родственникам можно, конечно, где и жены как раз. А если увидят обиженные, выдадут? Нет, и пытаться не стоит. Так куда же? Стремились к войскам, и вот они: жалкие, потерявшие цель, хаты, семьи – всё на свете. Ни махновцы больше, ни красные, ни голота, ни кулаки, ни бандиты – НИКТО. И среди них Билаш и Долженко, точно такие же…



КНИГА ТРЕТЬЯ

Во дворе сладко пахло печеным хлебом и хмелем, что вился по забору. Из любопытства и прячась от июльского зноя, они зашли в комору, заставленную снопами.

– Бачытэ? – спросил крестьянин. – Скилькы жыву – такого урожаю нэ помню. У всих достаток. От шо значыть моя зэмля и наша воля!

– Почему же не молотишь? – поинтересовался Махно, хотя прекрасно знал ответ.

– Х-ха, чудак ты. Били прыйдуть – грабонуть. Або красни мстители, чи Григорьев, чи ще хто, – хозяин лукаво смотрел на непрошеных гостей, словно хотел добавить: «Ось и вы тоже заглядаетэ».

– На кого у тебя надежда?

– На вас, тилькы на вас. Дайтэ ружо! – попросил крестьянин, усатый, загорелый, себе на уме. Махно обернулся, взял карабин у Григория Василевского и вручил.

– Бери. Но учти: обмолотишь – придешь. Кроме того, нам овес нужен для лошадей.

– Свойим нэ жалко. Всэ отдам! – сказал хозяин, довольный подарком.

– Ты же не бедный? – спросил Нестор. – Коня держишь?

– Есть и кобыла.

– А как относишься к кулакам?

– Якый черт цэ прыдумав? – хлебороб перекрестился. Щедрый подарок располагал к откровенности. – Чоловик дэнь и ничь пропадае на поли. От у його всэ и е. А як нэ можэ – бэрэ помощь. Мы тут вси родычи. Хто ж кулак?

– И не выдадите его?

– Боронь Божэ! Свойи ж!

– Видел арестованных? Пошли, судить будем.

По чисто выметенному двору они направились на улицу. Справа и слева росли вишни. Их ветки гнулись под тяжестью ягод, налитых красным соком. Повстанцы на ходу срывали их пригоршнями. Сок тек по пальцам, по губам. У крытой соломой хаты сельсовета стояли смурные бойцы продотряда, арестованные накануне. Вокруг толпились крестьяне. Углядев Махно с охраной, они расступились.

– Вот те, кто вас грабит, – сказал он, остановившись. – Что будем с ними делать?

Все молча ждали. Отряды приходят и уходят. Кто нагрянет завтра? Батько видел, что тут ему не Гуляй-Поле. Чужая сторона, и лица у селян недоверчивые.

– Дозволь мне, – выступил вперед, наверно, командир «продачей» – худой, долговязый, лет сорока, в вылинялой косоворотке и мятых штанах. – Я, товарищи, столяр из Смоленска. Слыхали, небось? У нас там дети мрут от голода, как мухи. То же в Москве, Питере, на севере. Без вашего хлеба нам хана! – он рубанул широкой ладонью по воздуху. – За что же арестовали?

– А кто это у вас еще? – указал пальцем Гавриил Троян. – Тоже русаки?

– Нет, латыши, китаец, мадьяры.

– У них тоже голод?

– Чого ж мы повынни давать даром? – встрял в разговор дед из толпы.

– Где же взять, как не у братьев-славян? – повернулся к нему столяр. Глядя на него, Махно подумал: «Не отличит же озимые от яровых. А лезет управлять, вошь!»

– От и прывиз бы братам гвоздь чи доску, – напирал дед. – У мэнэ он сарай бэз двэрэй!

– У нас тоже нет, – отвечал командир продотряда.

– Так хай власть дае, та, шо Грыгорьева каленым железом выжигала.

– Грабил и царь. Чем вы лучше? – раздались голоса. – Чулы мы ци песни!

– Тихо! Они угрожали оружием? – спросил Петр Лютый.

– Ого, еще как! Якбы попросылы, а то штык в пузо!

Столяр побледнел, потерял голову:

– Ах вы ж, кулачье! Жмоты несчастные! Подавитесь своей пшеницей!

Толпа взвыла:

– Та яки ж мы куркули? Падло ты кацапськэ!

– Дывысь на мойи рукы, – женщина тянула черные ладони прямо в лицо смолянину. – От сэрпа, бачыш, полопалысь?

– Бандиты вы, а не браты!

Махно не вмешивался. Вначале он еще сомневался: может, отпустить, выгнать в шею непрошеных гостей? Все-таки рабочие. Но зачем латышей, мадьяр прислали? Чтоб не жалели братьев-славян? Необходимость? А у нас что? И когда загорелись страсти, понял: продотрядовцы обречены. Они глупо пытались что-то кричать в ответ, их хватали за грудки. В драку полезли уже хлопцы из охраны. Если их сейчас остановить – завтра где опору искать?

Недавно они решили взять Елисаветград (Прим. ред. – Ныне Кировоград). Сил было, конечно, маловато. А хотелось заявить о себе на новом месте, заодно добыть оружие, припасы. Расчет строился на внезапности. Перед рассветом въехали в город на возах, как будто собрались на базар. Их пустили без тревоги. Добрались до Петропавловской церкви и разделились. Одна группа отправилась к военному комиссариату, другая – к вокзалу, где имелось оружие, собранное красными, и третья – к тюрьме, чтобы освободить анархистов «Набата».

Поднялась стрельба, и бились до обеда. Махновцев здесь еще не знали, приняли за григорьевцев. А тех боялись и ненавидели за погромы, потому оказали упорное сопротивление. Город не взяли, отошли, потеряв десяток повстанцев и прихватив освобожденных из тюрьмы, а также патроны, фураж и еду…

Между тем продотрядовцев уже били. Григорий Василевский пальнул в воздух и глянул на Батьку. Дескать, что делать? Это же самосуд! Нестор повернулся и пошел к повстанцам, которые разместились по хатам и на берегу речушки – более пятисот штыков и сабель. Вскоре послышался залп. Продотрядовцев не стало.

Самые преданные Батьке хлопцы уходили с ним от Днепра на запад. По пути присоединился Федор Щусь, помыкавшийся по тылам красных, а также Фома Кожин с отличными пулеметчиками, мелкие отрядики, одиночки. По слухам, Деникин могуче лез к Москве. А здесь, от Екатеринослава до Черного моря, красных тоже теснили хоть и немногочисленные, но вышколенные добровольцы.

Солнце все припекало, и в палисадниках приуныли алые маки. Махно шел по улице и думал о Григорьеве: «Видишь, как судьба-сука раскорячилась. Контрреволюционная сволочь, а ты ищешь союза с ним! Большевички – мастера пускать пыль в глаза. Шумели: «Заговор Григорьева уничтожен!» Ха-ха, жив-здоров штабс-капитан и силу имеет. Что ж ты, анархист, липнешь к нему? Вчера грязью обливал атамана, сегодня целоваться готов!»

Только подслеповатый не заметил бы, что в здешних селах чтут Григорьева. Зимой мужики повалили с ним в Красную Армию. А по их хатам, сараям зашмонали продотрядовцы, чекисты. Терпение лопнуло, вспыхнуло восстание. Кто его, опять же, возглавил? То-то и оно. А кто больше всех пострадал вчера от карателей со звездочкой на лбу?

Придя сюда, Махно сразу почувствовал эти настроения, чужое холодное влияние, с которым анархистам, хочешь не хочешь, а нужно считаться.

Пообедав на поляне с повстанцами, он подозвал Лютого.

– Выступаем через час. Вернулись разведчики?

Петр пожал плечами.

– Никаких войск вокруг нет.

– Значит, будем искать, и только, – решил Батько.

Потом, уже на марше, он нет-нет и подумывал об атамане. Рассказывали, что тот кадровый офицер. Еще когда Нестор заглядывал в рот «бедным хлеборобам», Заратустре-Антони, атаман получил Георгиевский крест на русско-японской войне и золотое именное оружие, дарованную землю. Шутка ли? Кое-что прибрехали, наверно. Все равно – исконный вражина. Оборотень! Отбухал мировую войну, пристал к Петлюре, переметнулся к Советам, взял кучу крупных городов. Это же факты! Он не выскочка, не ровня Дыбенко.

Клятый матрос, как взвыл в последний раз. Белые турнули его армию из Крыма, и, вместо того чтобы идти под Мелитополь, помогать махновцам защищать родные хаты, Дыбенко позорно бежал за Днепр и при встрече имел наглость просить: «Подсоби, товарищ Махно! Иди в тыл к добровольцам». Нашел дурака. Сам же хотел арестовать Фому Кожина, перешедшего от красных к повстанцам, и оставил для этого комиссаров. Пулеметчики Фомы их и порешили. Как взвыл матрос! Листовку расклеил по столбам: «Махно вместо защиты интересов крестьянства и рабочих занимался грабежом, пьянством, погромами». До чего же обозлился, клятый. «Махно и его штабная банда получила 35 млн. рублей для удовлетворения нужд красноармейцев, а таковые были розданы и расхищены его приближенными». Ах ты, брехун! На какие шиши мы теперь возрождаемся? А ты, Дыбенко, со страху взорвал бронепоезд, сам толчешься на берегу Днепра, бойцы возмущаются. Кто их поведет? На Украине ты теперь ноль!

Нестор оглянулся. По желтым, скошенным полям его отряд змеился почти на версту. Показалось село, кладбище на сухом взгорке. Запахло разогретой полынью, чабрецом. В белёсом небе заливался жаворонок, и захотелось остановиться, прилечь, раскинув руки, забыть походную кутерьму, клятого матроса, оборотня Григорьева – всё на свете.

Треснул залп. Палили из-за кладбищенских крестов. Махно со штабниками, кавалерией и обозом свернул в небольшую балку. Пехота залегла. Кто там огрызнулся? Красные или атаманишко? Их тут, этой мелочевки, как поросят нерезаных развелось. Жаль губить дураков, но и свои лбы не дубовые. Надо бы разведать. Тут в степи перехватили повозку.

– Куда катишь? – спросил Махно мужика.

– Та додому ж, в Компанийивку.

– А хто там у вас?

– Бис его зна.

– Возьми записку. Отдай атаману. Хай ответит.

Часа через два прискакал посланец. В селе были григорьевцы. Сам вроде бы скрывался где-то рядом. Отряд вошел в Компанеевку и, выставив караулы, заночевал. Днем к хате, где остановился Батько, подкатил автомобиль. Гости были незнакомые. Адъютант Григорий Василевский и первый охранник Гавриил Троян разглядывали их настороженно.

– Я Григорьев, – представился один из прибывших, ростом с Батьку, лишь коренастее и подстрижен ежиком. Руку держал за бортом тужурки военного покроя, смотрел властно. «Точно ёрш!» – определил Троян. Это впечатление дополняли редкие, видимо, колючие усики гостя.

– Где Махно? – спросил он.

– Здесь. Доложим, – Василевский пошел в хату.

Нестор увидел в окно приезжих, достал из полевой сумки «Универсал», велел:

– Зови!

Пожав руки, атаманы некоторое время приглядывались друг к другу. Симпатии не было. Уж больно разные дороги пройдены, цели намечены, и не ради братания они встретились – нужда свела, Махно сразу не понравилась эта манера штабс-капитана прикрывать веки, а потом стрелять взглядом в собеседника. «Обманет, сволочь», – решил он.

А Григорьев не забыл, как Батько всенародно обзывал его в своем воззвании «предателем и провокатором». Теперь приполз, битый пёс!

Скрывая истинные чувства, поговорили о красных и белых, осторожно выяснили, что силы имеются крохотные и надо объединяться. Нестор послал за членами штаба, и, пока те подходили, атаман рассказывал весьма самоуверенно:

– Я как раз занял Одессу, откуда и ревком жидовский появился. Пришли в мой штаб, потребовали, чтобы хлопцы перестали евреев колошматить. А люди, сами знаете, в походе изорвались, изголодались. А в городе жидов-спекулянтов много. Я и сказал, чтобы их подчистить маленько. За что воюем? Когда наступал, подо мной убили коня и пуля прошла между ног! Тогда рядом ни одного ревкомовца не было. А теперь, ишь… – Григорьев хохотнул, усики топорщились.

Махно все крепче сжимал пальцы в кулак. «Держись и только! – думал, смотрел с иронией. – Где брать силы? Этот мухомор хоть не враг, и тут его территория».

– А у вас их нет? – поинтересовался Григорьев. Он знал настроения крестьян, истерзанных чекистами, которыми нередко заправляли евреи. А Махно ведь тоже деревня. От него за версту навозом несет. Ни дня в армии не служил, стратег!

– Кого нет? – не понял Батько.

– Да нехристей.

– Есть! – вставил слово Троян.

– Так будем бить! – атаман опять хохотнул.

«Громила! И чего Нестор Иванович молчит?» – еле сдерживал себя Василевский. Отец у него еврей.

– Это ваш «Универсал»? – спросил Махно и показал листок.

– Мой. А чей же еще? Вы хоть знаете, откуда это название?

Махновцы переглянулись с недоумением.

– Исторические места здесь, не то что иные, – с намеком на Гуляй-Поле продолжал Григорьев. – Перед Французской революцией войско народного мстителя Максима Железняка кочевало. Это он выпускал первые универсалы крестьянской власти. А матрос Железняк, что разогнал Учредительное собрание – говно, хотя тоже, кажись, отсюда.

Атаман выгибался фертом, держал руку за лацканом тужурки. «Где же я видел такого? – пытался вспомнить Махно, и вдруг его осенило: – Ленин! Копия! Значит, и этот диктатор».

– Я немного не согласен с вашим «Универсалом», – заметил Нестор весьма дипломатично. – Давайте поступим так. Скоро обед. Там и посоветуемся.

– Годится, – кивнул Григорьев, прикрывая веки.

Под старой грушей сдвинули столы, настелили скамейки из досок, стали усаживаться: Федор Щусь в бескозырке, брат Нестора Григорий, повоевавший у красных, Семен Каретник и два Алексея – Марченко и Чубенко, Лев Голик и лихой пулеметчик Фома Кожин. Места напротив заняли григорьевские командиры. Махно начал:

– Повестка дня одна: объединение. Против кого будем воевать? – он прогнал с носа муху и добавил: – Предлагаю бить Петлюру!

«Если гости или хозяева (как их называть, хрен знает) с этим не согласятся – дальше говорить не о чем, – полагал он. – Оборотни они и есть оборотни».

– Коммунистов будем бить! – заявил атаман, помня, что Махно, несмотря на ярлык врага народа, на большевиков пока руку не поднимал. Ану, что он запоет?

В ответ Батько кинул козырного туза, ради которого, собственно, ему и нужно было соглашение:

– Деникина будем бить!

Тогда Григорьев принялся искать в колоде несокрушимого джокера:

– Коммунистов и петлюровцев мы уже видали, кто они такие. А деникинцы, коль бьют евреев-комиссаров – это очень хорошо. Что они за Учредительное собрание – еще лучше. Только оно имеет право на Украину. Пока будем драться с Петлюрой и Деникиным, жиды нас победят!

Стали слушать командиров. Начальник григорьевского штаба Степан Бондарь горячился:

– У Петлюры братья же наши, украинцы? С ними воевать? Вы что хлопцы, подурели?

Алексей Марченко защищал коммунистов:

– Они любую нацию уважают и равенство тоже. Мало ли какой слюной брызжет Троцкий!

Помаленьку пили, закусывали и дальше спорили уже так, что с груши сыпались прошлогодние сухие дички. Никто не хотел уступать. Тогда Алексей Чубенко предложил отложить решение на завтра. Собрались и опять не нашли общего языка. Лишь на третьи сутки союз был все-таки заключен.

Реввоенсовет повстанческой армии возглавил Махно. Командующим избрали Григорьева, который подчинялся совету. Начальником штаба стал Григорий Махно. Категорически были запрещены преследования евреев.

И сразу же Нестор собрался в разведку с отрядом в сто пятьдесят сабель. Так было сказано. На самом же деле ему не терпелось увидеть Галину, которая вроде бы находилась недалеко, в селе Песчаный Брод, у родных.

– Ты что, Батько, бросаешь нас одних в лапах Григорьева? – почти растерянно спросил Захарий Клешня. Их окружали повстанцы. Лица у всех озабоченные. Вон красавец-матрос Александр Лащенко глядит с осуждением, и Петр Гавриленко – Георгиевский кавалер, штабс-капитан. «Надо бы его поднять», – мелькнула мысль. А вон татарин, как же его? А-а, Харлампий Общий – Красная Шапочка. Ну и прозвище прилепили!

– Соску вам дать? – усмехнулся Махно. – Ану попробуйте без меня, может, я и не нужен. Брата оставляю. Крепитесь!

Попридержав коня, Петр Лютый спросил у тетки, что несла воду на коромысле:

– Это же Песчаный Брод? Где Кузьменки живут?

– Йих тут багато. Яки? – женщина качнула ведрами, смотрела подозрительно.

– Андрей Иванович.

– А-а, вон абрикосы видите? Там его хата.

Лютый с еще тремя всадниками ускакал, а хозяйка ускорила шаг, гадала: «И кого принесла нечистая сила?» Вода плескалась из ведер. Тут уже побывали григорьевцы, петлюровцы и красные. Снова послышался топот. По мосту через речку Черный Ташлык, мимо плакучих ив неслись верховые, за ними карета. Женщина поставила ведра на землю и глядела из-под руки с удивлением и страхом. «Неужели все в гости к Кузьменкам? Чем же их кормить, поить? Замается Жандарка!» (Прим. ред. – Так в селе прозвали мать Галины, жену бывшего жандарма). Впереди отряда тетка заметила черное знамя. «Антихристы, что ли? – она перекрестилась, ибо была из старообрядцев, которые более века тому основали эту слободу. – Спаси, Господи, и помилуй нас!»

Лютый подъехал к ограде. Увидев его, Галина открыла ворота.

– А дэ Батько, Пэтя? – спросила с тревогой.

– Здравствуй, мать. Вон летит твой сокол!

Вскоре вся сотня уже располагалась у белой хаты с красной черепицей. Нестор обнял, поцеловал жену и только тогда приметил двух стариков, что стояли рядом и с любопытством разглядывали его.

– Ой… познайомся, – Галина покраснела, поправила прическу. – Мойи тато та мама… А цэ… Нэстор.

Родители подступили чуть ближе. В глазах их не было радости, скорее плохо скрываемое смущение. Андрей Иванович, высокий, суховатый, волоокий, пожал руку гостя, сказал:

– Прошу до хаты.

Махно не обратил внимания, что его никак не называли: ни зятем, ни сыном, ни по имени. Они вчетвером вошли в сени, потом в светлицу. Всё здесь было по-крестьянски простое и знакомое Нестору. Даже запах, мирный, застойный. Небольшие оконца, дубовый стол посредине. Герань цветет. В углу икона, без лампадки. Стулья, правда, городские, тонкие, с гнутыми спинками.

– Принимайте, какой я есть, отец, – сказал Нестор с уважением. Это был первый человек, которому он так говорил. Своего отца не помнил.

– Быстро же ты женился, скакун! – грубо ляпнул Андрей Иванович. Ему не нравились россказни Галины о повстанцах, презирающих власть. Не для того он растил и учил любимую дочь, точную капельку свою, чтобы отдать какому-то анархисту да еще и коротышке. «Ишь ты, у него войско! Видали мы эти шайки», – раздраженно думал старый жандарм.

– Скакун, значит? – Махно ударил кулаком по столу. – Я не навязываюсь! Если не хотите…

Галина обняла его, шепнула на ухо:

– Пошли, милый, умоешься с дороги. Пошли! – и увела во двор, к колодцу. По пути говорила: – До Петлюры мы с Феней не добрались. По пояс раздевайся. Вода у нас ледяная. Давай. От и ладненько. Облейте Батьку, хлопцы! Ему жарко.

Махно кусал губы. Вся его маята, раны здесь гроша ломаного не стоят. Ты хоть лоб себе расшиби ради крестьян и всей Украины, а каждому кулику дороже его выводка и болота все равно ничего нет! Эту преувеличенную, как полагал Нестор, жалкую заботу о своей хате, детях, скотине он постоянно замечал в повстанцах, и его коробило, что для них идея, свобода – дело четвертое. Нет, он понимал, что люди в большинстве темны и корыстны, да сердце бунтовало, не хотело смириться, и лично его это раньше почти не касалось. А тут нагло ткнули носом в свое обывательское корыто, чуть ли не цыкнули: «Не сметь!» И кто? Человек, которого он впервые назвал отцом!

– Наклоняйся, наклоняйся, – просила Галина, легонько касаясь его шеи. – Лейте, хлопцы. Смелее!

Ему плеснули на спину из ведра. Нестор крякнул от холода. «Как говорит Петя? – вспомнилось вдруг. – Лучше десять раз дать, чем один раз просить. Выходит, все твои жертвы… блажь! Кто о них просит?»

– Хватит, хватит. Заморозите Батьку! – Галина принесла полотенце, шепнула: – Не кусай губы. Батькы просять, шоб мы повинчалысь.

Нестор распрямился, остолбенел.

– Что, что?

Краем глаза он заметил, что на заборе висели, разглядывая их, мальчишки. Они болтали голыми, черными от пыли и загара ногами, смеялись.

– Любишь меня? – жена растирала ему грудь, спину. – Любишь или нет? Отвечай скорее!

У Махно перехватило дыхание. Его волнует даже росянистый запах ее рук, щек, блеск ее темно-карих глаз. Но идти в церковь? К попу! Ему, анархисту? Что за блажь?

– У тебя армия, – тихо убеждала Галина. – Они все верят в Бога. Худо ли бедно, а скажут: «Батько с нами». Это же твой авторитет, балда. Мама очень просит, и церковь у нас красивая. Бери сорочку.

– Ну черт с вами, – согласился Махно.

Они вошли в хату.

– А ты ёж, ёж. И колючий! – Андрей Иванович присел, жестом приглашая Нестора. – Без сватов прискакал, без креста, и «отец, отец». Вот свадьбу сыграем, под венцом постоите – тогда пожалуйста. Каким временем располагаешь?

– На станции Помошная красные. Что у них на уме? – отвечал Нестор.

– А вы с ними как? По ручкам или на ножах?

– Я у них вне закона.

– Ишь ты-ы. Сурово. Хотя, по-моему, закон должен быть один для всех. Ладно. К свадьбе надо подготовиться. С бухты-барахты нельзя.

– Предлагаю завтра.

– А ты скорый, – покачал головой Андрей Иванович. – Это же не пожар… Ну что ж, завтра так завтра. Мать, ану иди сюда! Домна Михайловна, успеете картошку сварить?

– Чи цэ довго? – отвечала та. – Люды ж голодни, с дорогы. Счас накормим. А вы батюшку найдить.

– Где он? – не понял Нестор.

– Як прыйшлы красни – утик, – сказала Домна Михайловна, толстенькая, круглолицая, степенная.

– Позови Петю сюда, – попросил Нестор Галину. Вошел Лютый. Он и здесь караулил у порога. – Понимаешь, друг, свадьбу готовим. Твоя задача, Петя: первое – до завтра найти попа. Где он – неизвестно. Достань из-под земли. Второе – завалите кабана. Не хватит, еще одного купи у соседей. Третье. Тут оркестр есть?

– А як же. Сотни хат все-таки, – отвечал Андрей Иванович. Ему нравилось, как четко распоряжается будущий зять.

– Да, выпивка, – вспомнил тот.

– Аж два ведра вина ждут в погребе, – доложил тесть.

– Ма-ало, – не согласился Нестор. – Позовем же весь Песчаный Брод. Мотни, Петя, по хуторам и прикатите бочку самогона. Понял? А для женщин еще ведер пять вина…

– Подуреете! – возмутилась Галина. – Красни рядом. А у нас якый народ? В Бердянске, чтоб не перепились, мы сливали вино в море. Так мужики плавали в канаве и хлебали. Потопились же!

– Не путай коня с мерином. То ж был бальзам! Выполняй, – приказал Махно Лютому, – и побыстрее. Это раз в жизни случается. Васю Данилова прихвати с собой. На нем шкура ходором ходит. Да, с этой минуты – строжайший караул! Сам проверю…

На следующий день сыграли свадьбу такую, что даже пятьдесят лет спустя вспоминали ее с восхищением. Дорогу от хаты Андрея Ивановича до самой церкви выстелили дорогими, точнее, персидскими коврами. Правда, где их взяли – неизвестно. Играло десять (деды-балагуры предпочитали именно это число) цыганских оркестров. Заполняя паузы, «скрыпилы» махновские баянисты. А уж о выпитом и съеденном не стоит и заикаться.

Как бы там ни было, достоверно известно другое.

Еще когда Батько с хлопцами ехал в Песчаный Брод, с холма им открылось полотно железной дороги. Под солнцем блестела стальная колея.

– Давай поднимем ее в воздух, – предложил Алексей Чубенко. В свободное от «дипломатии» время он командовал подрывниками.

– Зачем? – нахмурился Махно.

– Это же единственная ветка, соединяющая красный Киев с Одессой, и вон же за курганами станция Помошная. Рукой подать до Галины. А вдруг комиссары захотят напасть. Поэтому взорвем и будем спать спокойно, пока они ремонтируют.

– Ну, трахните, – неохотно согласился Нестор. Обычная осторожность изменила ему.

Разъяренные красные узнали от путевого обходчика, что диверсию сотворила кучка бандитов, вроде каких-то махновцев. Куда пошли? Да в Песчаный Брод. Туда и отправился отряд члена реввоенсовета 12-й армии Владимира Затонского. Это он год назад по указанию Ленина выдал Махно поддельный паспорт на имя учителя Шепеля. Теперь их пути снова пересеклись, и, чувствуя вину, Затонский ехал покарать подлого «крестника», объявленного вне закона.

Разведчики Батьки, хоть и с похмелья, но заметили опасность.

– Сколько их? – спросил он Пантелея Каретника.

– До черта!

– В таком разе, чтоб не омрачать веселье, уходим в Добровеличковку. Там, кажись, живет Феня Гаенко?

Бегство махновцев взбесило Затонского. Были арестованы и расстреляны члены ревкома и все мужики, сидевшие за свадебным столом, в их числе Андрей Иванович Кузьменко. Теперь никто не посмеет обвинить старого партийца в потакании бандитам! Утомленный расправой отряд заночевал в Песчаном Броде. Затонский же, видимо, опасаясь мести, уехал по своим делам.

В ту же ночь к Батьке в Добровеличковку прискакал гонец со страшной вестью. Сотня мигом поднялась, тихо сняла часовых и перебила весь отряд красных, кроме тех, кто сразу поднял руки. Днем пленных вывели на церковную площадь. Мимо в тачанке ехал Махно. Рядом с ним – убитая горем Галина в черном платке и беленькая Феня Гаенко.

– Останови, – попросила она кучера, выхватила его револьвер и со словами: – А-а, подлецы, расстреляли Андрея Ивановича! Получай счет! – стала палить в голых пленных.

«Махно мрачно смотрел на эту картину, – писал очевидец, – не участвуя, но и не вмешиваясь».

Сотня тут же пошла к станции Помошная, где толпились беженцы, стояли составы с мешками, ящиками, пушками. Между вагонами ходили красноармейцы, явно не ожидая нападения. С бронепоезда, правда, озвался пулемет, но был подавлен.

Данилов запрыгнул на платформу с бронеавтомобилем, открыл дверку, заглянул… Сундуки! Василий решил, что они с патронами, кликнул помощников. Два сундука вытащили и увезли. Увидев их, Нестор рассвирепел:

– Барахольщики! Кто взял?

– Я, – сказал Данилов. – Там, кажись, патроны или бомбы. Тяже-елые!

Заглянуть некогда было – уносили ноги. Батько еле сдержался. Уже в степи к нему подъехал Петр Лютый.

– Вирш не идет из сердца. Послухаешь?

Нестор кусал губы: «Эх, Андрей Иванович, дорогой отец. Не успели даже толком познакомиться. И куда теперь? Григорьев ждет в Плетеном Ташлыке. Туда, наверно. Или покрутить, повертеть?»

– Читай, – разрешил. Петр начал прерывающимся голосом:

Гэй ти, батьку мій,

степ широкий,

поговоримо ще з тобою.

Молоді мої буйні роки

та пішли за водою.

– Ты что это, вроде прощаешься? – зыркнул исподлобья Махно.

– Вечное учуял.

– Не нравится оно мне, Петя. Берегись. Едем в Черные леса. Они ведьмовские, говорят.

В затишном заливчике плескались дикие утки. Около них, на прибрежной скале, примостился дед с удочкой. Взмахнул ею – рыба засверкала на леске. Он так увлекся, что и не заметил сотню, которая ехала рядом. Глядя на него, Нестор позавидовал. Приютиться бы на камешке, опустить ноги в прохладные струи – и катись оно всё мимо! А Галину куда, Феню? Они тут вот. А войско? А Гуляй-Поле ждет!

Дорога свернула в степь. Солнце жгло немилосердно. Слепни какие-то или оводы появились, гудели, как аэропланы. Лошади вздрагивали от их укусов. Уныло вокруг. Лишь на телеграфном столбе чистил перья линялый коршун да вековечная каменная баба безглазо сторожила курган. До горизонта – одна желтая стерня. «Ага, мужик освободился от жнивных забот, – размышлял Нестор. – Теперь ухватится за ружье. Что это впереди плывет, вроде пруд? Мираж! Сколько же мы будем за ними гоняться? Где Григорьев? Дал шкуровцам по загривку или нет?»

В селе Плетеный Ташлык атамана не застали. Прошел мимо. Бабы подсказали: «Мабуть, подався в Черный лис». Только сели обедать, в хату влетел Михаил Колесник, молодой, грудь распирает сорочку. Он при Махно вроде телохранителя.

– Хлопцы с заставы прискакали! – выпалил. – Шпионов словили!

– Веди сюда, – разрешил Батько, поднимаясь из-за стола.

Вошли два мужика в потных косоворотках, мятых штанах. А лица белые, тонкие, не сельские.

– Атаман Григорьев? – осведомился тот, что гладко выбрит, и каблук к каблуку приставил. Махно сжал зубы, несколько мгновений разглядывал гостей. За столом все оторопело примолкли.

– Я атаман.

– У нас конфиденциальный разговор, если позволите.

– Выйдите все! – приказал Батько и прибавил: – Прошу простить, господа, но у нас такой порядок. Лютый и Колесник, обыщите новоприбывших.

Оружия у них не оказалось. Остались втроем.

– Господин атаман, мы офицеры ставки Добрармии, – тихо представился тот, что гладко выбрит. – Прибыли для связи. С нами письмо. Неделю назад, как и договорено, вам посланы деньги в сумме полтора миллиона николаевских рублей. Извольте получить в елисаветградском кооперативе.

Слушая его, Махно покусывал губы: «Ах сволочь, Григорьев! Вдруг пронюхает об этой комедии. Что с моей сотней сделаешь? Убрать?» Он выхватил револьвер и несколько раз пальнул в офицеров. Колесник, Лютый, Троян мигом влетели в комнату.

– Обыщите. У них письмо, – велел Батько холодно. Казалось, ему неведомы ни страх, ни боль. В штанине одного из связников была зашита бумага. Трупы вынесли, сразу закопали. А Махно читал вслух:

Начальник штаба Главнокомандующего

Вооруженными силами Юга России

5июля 1919 г.

Многоуважаемый Николай Александрович!

В настоящую грозную минуту, когда боевое счастье, слава Богу, стало поворачиваться к нам лицом, предлагаем вам более энергичные совместные действия. Надлежит поспешить с повторным восстанием против войск Троцкого. Для этого вам следует соединиться с частями генерала Шкуро и действовать по внутренним операционным линиям, железнодорожным магистралям, закрывая красным пути отступления из Николаева и Одессы.

Желаю всего наилучшего!

И. Романовский.

На выстрелы уже собрались все командиры.

– Что будем робыть? – спросил Махно.

– Арестовать гада Григорьева и зашморгнуть! – потребовал Федор Щусь.

– Они давно снюхались и ждут момент, чтоб нас угробить, – поддержал его Алексей Марченко. Каретник, как всегда, отмалчивался.

– Ты что, Семен?

– Может, их чека подсунула? – засомневался тот. – Она мастерица на подобные штучки. Чтоб мы переколошматили друг друга.

– Думка серьезная, – согласился Махно. – Да кто бы поперся на пулю? Ты бы пошел?

– Я? Не-е.

– Вот видишь. Это отпадает. Лев, что скажешь?

Начальник контрразведки Голик, плотный, лысоватый токарь из Гуляй-Поля, никогда не лез вперед. Слушал, тихо добывал ценные сведения. Организовал вокруг себя в основном женщин, так или иначе пострадавших от австрийцев, вартовых, белых и красных, и посылал их на самые рискованные задания. Кто заподозрит глупую, заеложенную бабу? Правой рукой у него была Феня Гаенко.

– Я кумекаю вот о чем, – начал он осторожно. – Копнуть всегда успеем. Нам не Григорьев – оружие и люди его нужны. А им подай жареные факты. Что это письмо? Скажут, сами вы и состряпали. Потому кончать атамана рано.

– Верно, – подвел итог Махно. – Нас лишь сотня. Если Григорьеву донесут о расстреле лазутчиков – капец! С этой минуты запрещаю какие-либо отлучки.

На том и порешили. Обедать уже никто не стал. Вышли на улицу.

– Батько, Батько! – к ним, спотыкаясь, бежал Василий Данилов. За ним никто не гнался. Что еще стряслось? Он подлетел к Махно и шепнул на ухо:

– В сундуке… Помните? Золото! Мы ж думали… патроны, открыли ломиком… и ахнули!

– Оглоблей надо было, костоправы! Пойдем, поглядим.

В сундуке навалом лежали кольца, серьги, слитки, ожерелья – ведра три.

– Откуда всё это? – не мог понять Нестор Иванович, небрежно перебирая драгоценности. Он был к ним равнодушен.

– Ог-го! Из Одессы-мамы! – с восторгом предположил Лев Зиньковский. – Туда вся знать слетелась, как моль на свечу.

Он взял сверкающее колье. Темные глаза его тоже заблестели.

– Положь на место, тезка! – предупредил Голик. – Это, наверно, Дыбенко из Крыма вывез, где во дворцах великие князья обитали, генералы, банкиры.

– Ему ж цены не соберешь, братцы! – Зиньковский не смел оторвать взгляд от колье. – Тут не просто миллионы. Это же искусство. Мировое! Раритет!

– Во-о, эшелон снарядов купим, – простодушно обрадовался артснабженец Данилов.

– У кого? – мрачно осведомился Щусь. Чужое богатство угнетало его.

– Да сам Деникин продаст! – ерепенился Василий. Он чувствовал себя именинником. Это же надо: такой клад унюхать и утянуть из-под носа комиссаров.

– Даст, а потом догонит и еще поддаст! – съязвил Алексей Марченко.

– Всё до единого положить в сундук, – велел Махно. – Ставь его на тачанку, Петя, и отвечаешь головой. А куда деть – решим. Василию же объявляю революционную благодарность!

– На станции чуть нагайкой не огрел, – напомнил Данилов. Все как-то странно заулыбались. У них были деньги: неразрезанные простыни керенок, засаленные николаевские, хрустящие советские, петлюровские, донские, даже какие-то пшеничные, и все они «ходили». Публика это ценила. Кто ни нагрянет, требует свои знаки, а махновцы признавали любые. Водились и золотые червонцы, взятые в банках или у толстосумов. Но такого богатства еще никто из повстанцев не только не держал в руках – не видел, и оно поразило их, некоторых – пришибло.

Махно сразу смекнул: если стоустая молва об этом кладе (кладбище, ох, похожее слово!) разнесется по округе, за ними, как волки, начнут охотиться все, кому не лень. Армию могут кинуть в погоню! А уж если, паче чаяния, Григорьев прознает… Батько усмехнулся горько. Чего он ждет, штабс-капитан? Давно бы мог подкараулить и стереть сотню в порошок. Блюдет честь, золотопогонник? Вряд ли. Уверен, что перетянет на свою сторону!

«Да что Григорьев? – призадумался Нестор Иванович. – У Левы Зиньковского вон как глазищи заблестели! Другие… Словно их подменили. Недалеко и до беды. Запросто могут озвереть. Не зря говорится: золото желтое, а сердце от него чернеет. И лес уже где-то рядом, тоже Черный. Надо же, какое совпадение. Или дьявольский намек? Ясно одно: возить с собой этот сундук – накликать лихо. Спрятать, и только! Но где?»

Батько не забыл свой принцип: тайна – верная собака авторитета. Но этот же баламут Васька прибежал, расшумелся. Попробуй теперь скрыть клад – пойдет молва: «Присвоил!» От красивых побрякушек вроде исходили злодейские токи, убивающие все святое, саму суть их борьбы. Нет, надо избавиться от проклятого соблазна. Бросить в омут, в говно, куда угодно! Миллионы? Сумасшедшим же сочтут!

С такими тяжелыми мыслями Махно ходил весь день, прикидывал и то, и это. Богатство всегда пригодится: оружие купить, коней, бумагу для газет, помочь нищим, наконец. Пригласил Семена Каретника.

– Куда затюрим сундук?

Тугодум покурил, покачался на стуле, уперев руки в колени.

– Налей чарку.

Выпил, понюхал огурчик.

– Оставим в Черном лесу, – сказал. – А где? Оно покажет.

– Как потом найдем? Там же сам черт ногу сломит.

– Выберем что-то приметное: курган-могилу или озеро по казацкому обычаю.

– Угу, – хмыкнул Махно.

Лес, как и всюду на юге, возник неожиданно. Лежала бескрайняя степь – и нет ее. Темные заросли подступали к дороге со всех сторон. Приветливые клены, ясени, ребристые грабы, великаны-дубы хранили приятную после солнцепека прохладу. В их сумеречной тени таилась, однако, совсем другая жизнь – подозрительная для степняков. Сотня ехала тихо, настороженно. Даже кони не пофыркивали. Махно подумал с тоской: «Вот тут нас и порешат. Лучшего случая для Григорьева не будет». Впереди заголубело.

– Что за вода? – поинтересовался Нестор у проводника, сивоусого и загорелого как головешка.

– Э-э, то знамэныта Вэлыка Высь. Нэ чулы?

– Нет.

– Жалко. Татарин гнався з арканом за жинкой чи чоловиком по Дыкому полю. Ось-ось догонэ. А як ты пэрэплыв Высь – считай свободный!

– Значит, и мы теперь вольные? – усмехнулся Махно.

– А як же.

– Ну, спасибо. Слухай, а дэ тут озэро?

– Якэ? Бэрэстуватэ?

– Оно самое.

– Далэченько. Зато яка красота!

– Проводишь туда нашего хлопца? За это я тебе дам доброго коня.

– Шо, даром? – не поверил усач.

– Нет, конечно. Поможешь отвезти сундук бабушке. Она там в селе…

– В Водяном?

– Ага.

– Добрэ. Одвэзэм. Кинь мэни край нужен!

Следуя за Григорьевым, что шел с большей частью их отряда, махновцы прибыли в Оситняжку. Там всё белело от тополиного пуха. Он лез в волосы, в рот, глаза. Отмахиваясь от него, расспросили об атамане. Оказалось, всего два часа назад он отправился в соседнее большое село Сентово. Теперь проводник уже не требовался, и Махно отпустил его вместе с Лютым на озеро Берестоватое.

– Место должен знать ты, и только, – тихо напутствовал он Петра.

– Понял, Батько.

– А як же кинь? – забеспокоился усач.

– Он тебе отдаст, – Махно указал на Лютого.

Тот возвратился на третий день, доложил:

– Озеро большое, почти болото. Вода, как лед, и по ней плавают зыбкие острова. Чудно? И я б не поверил, но сам по ним ходил. Жутко. Там и сундук оставил в густом кусте вербы. Никто, кроме нас двоих, не ведает и никогда не найдет.

– А проводник?

– Так вы же сказали, чтоб я один знал, и только.

Нестор некоторое время загадочно смотрел на поэта.

– Рыба там есть? – зачем-то спросил.

– Какая?

– Ну, серебристая, прыгучая, как звезды при галопе, – то ли с иронией, то ли с тоской уточнил Махно.

– Не, Батько, такой рыбы я там не заметил. А караси, возможно, жируют.

Вот что представляет собой Украина в большей своей части. Передвижение воинских частей по территории с реквизициями, лошадиной повинностью – все это раздражает селянина, и он часто-густо восстает против всех, создавая волостные республики, они сепарируют комитеты, советы, вождей-атаманов… Вместе с тем все крестьяне хотят ладу-порядку, хотят власти, а больше всего соли, мануфактуры, железа и кожи. Кто им эти вещи даст, тот и будет ими заправлять, того они и слушать будут.

С. Петлюра. Письмо Д. Антоновичу.

Махно с Григорьевым сидели под старинными, червлеными, возможно, еще казацких времен образами. Тихонько мерцала лампадка, пахло ладаном. Они остановились в селе Сентове в доме священника и теперь, после ужина, мирно беседовали.

– Хочу знать доподлинно, – говорил Николай Александрович, – чего вы, Батько, добиваетесь? Анархия – мать порядка. Это, знаете ли, брехня дворняжек. А как на самом деле? Независимости Украины жаждете? – он отпил церковного вина из махонькой рюмочки, не отрывая взгляд от собеседника.

– Да. Я сначала революционер, а потом анархист, – подтвердил Махно.

– Тэ-э-кс, есть одна точка опоры. Уже легче. Но этого и Петлюра желает! Он мне лично сказал: «Только единство и стремление к полной самостийности и свободе может быть нашим побратимом». Ловко, а? Я ведь давно с ним знаком. Еще с империалистической. Он, правда, пороху и не нюхал. Земгусар. Слыхали?

– Нет. Я в то время в Бутырках сидел.

– В Москве? Эко вас занесло! Из Гуляй-Поля потащили в белокаменную? За что же? Крепенько набедокурили?

– За этот же самый анархизм, – Нестору Ивановичу не хотелось распространяться о проделках «бедных хлеборобов».

– И много вам влепили?

– Двадцать лет каторги, – о виселице он тоже не стал упоминать. Зачем настораживать атамана, коль завтра решено его убрать?

– Выходит, вы совсем не служили? – с явным сожалением воскликнул Григорьев.

Ему стукнуло сорок годков, и лучшие из них пролетети в армии. Если характер Махно мяли, калили, ломали ^юрьма и революция, то его собеседник вырос и жил в казарме. Он не то что мог с закрытыми глазами разобрать и собрать пулемет. Эка невидаль! Штабс-капитан изобрел усовершенствование автоматического оружия, за что и получил тысячу золотых рублей. Он любовался военным строем, парадами, четким докладом адъютанта и был бы рад с самыми благими намерениями установить точно такой же строгий и ясный порядок во всей Украине. На худой конец стремился остаться старшим офицером при любой власти. А потому в глубине души Николай Александрович презирал гражданских лиц, и ему были забавны их игры в идеи, революции, демократии. «Всё это – обозная блажь!» – полагал он.

– Нет, не служил, – усмехаясь, Махно пригубил рюмочку. Он с иронией наблюдал, как прямо, даже гордо сидит этот офицеришка, какие у него аккуратные, ершистые усики, надменный взгляд в упор. Привык, небось, выхаживать по плацу, пугать солдат и «есть» глазами генералов. «Но мы не из таких, – упорно не отводил свой взгляд Нестор Иванович. – Мы и похлеще видывали в Кремле. Они тоже не служили, а всем заправляют».

– Да-а, жаль, – вздохнул Григорьев. – Вот Петлюра. Он обозник. Земгусары обслуживают хозчасть. Хвосты лошадям заносят, – он хохотнул. – А видишь, выбился во фронтовой комитет Центральной Рады, стал председателем, министром по военным делам, главным атаманом! Волна вынесла. Нас же… пока… притопила. В Черный лес загнала. Верно? И никуда нам друг от друга не деться.

– Что правда, то правда, – согласился Махно. Ему хотелось вступиться за Петлюру. Земгусар или кто он там, а выбрали же его, не другого, и, надо полагать, не за красивые глазки. Кроме того, он не изменял пока ни себе, ни другим. Так ведь? Нестор Иванович еще прикинул: «Зачем дразнить атамана?» и сказал иное: – Будем отдыхать. Уже и лампадка устала. Завтра решим всё!

– Ну, спокойной ночи.

– Взаимно, взаимно…

А еще по дороге в Сентово Батьку встретили Григорий Василевский, Захарий Клешня со своим командиром роты, отчаянным Сашкой Семинаристом, другие повстанцы и наперебой жаловались на Григорьева:

– Он жох, золотопогонник!

– В Плетеном Ташлыке, ей-богу, стояли шкуровцы. Атаман увидел их, засмеялся и… не напал!

– Помещику пулемет оставил.

– Та шо там, вин нашых розстрыляв!

– За что? – не поверил Махно.

– В поповском огороде вырвали две цыбулины.

– Ладно, хлопцы, ладно, – покусывал губы Нестор Иванович. – Мы ему припомним. Дайте только повод.

– Будет! – охотно пообещал Сашка Семинарист.

Утром разнесся слух: кто-то ограбил кооперативную лавку в Сентово. Махновцы утверждали, что это дело рук григорьевцев, а те напирали на гуляйпольцев. Возмущенные крестьяне собрались у сельсовета на сход. Потребовали обоих атаманов. Первым, однако, выступил Алексей Чубенко:

– Мы с вами вместе боремся за социальную революцию и свободу? Никто не имеет права командовать теми, кого избрал народ.

Махно слушал его, стоя с Григорьевым в первом ряду. Алексей говорил:

– Ни большевики-комиссары, ни петлюровцы, ни анархисты. Никто! Тем более атаманы. А вот Григорьев много себе позволяет. Кто ограбил кооператив? Я даже подозреваю, что он – бывший царский слуга – теперь деникинский наймит. У него в глазах блестят золотые погоны!

Николай Александрович взял Махно за локоть.

– Батько, что мелет этот Губенко? Его дурацкое мнение, или как понять? – голос атамана дрожал.

– Пусть закончит. Его и спросим, – пожал плечами Нестор Иванович. Расстегнув ворот красной рубахи, Алексей, как и было условлено, направился в сельсовет. За ним устремился Григорьев со своим телохранителем-грузином. Туда же поспешили Батько, его телохранитель Колесник, а также Троян, Каретник, Василевский.

В канцелярии Чубенко быстро достал револьвер «Библей», поставил на боевой взвод и опустил руку за стол.

– Ну, сударь, извольте объяснить, на основании чего говорили эту галиматью крестьянам! – еще с порога потребовал Николай Александрович. Чубенко смотрел на его «парабеллумы»: один на поя