Book: Пьесы



Пьесы

Бернард Шоу

Пьесы

Дом, где разбиваются сердца

Фантазия в русском стиле на английские темы


Перевод М.П. Богословской, С.П. Боброва

Действие первое

Ясный сентябрьский вечер. Живописный гористый пейзаж северного Суссекса открывается из окон дома, построенного наподобие старинного корабля с высокой кормой, вокруг которой идет галлерея. Окна в виде иллюминаторов идут вдоль всей стены настолько часто, насколько это позволяет ее устойчивость. Ряд шкафчиков под окнами образует ничем не обшитый выступ, прерывающийся примерно на полдороге, между ахтерштевнем и бортами, двустворчатой стеклянной дверью. Вторая дверь несколько нарушает иллюзию, она приходится как бы на левом борту корабля, но ведет не в открытое море, как ей подобало бы, а в переднюю дома. Между этой дверью и галлереей стоят книжные полки. У двери, ведущей в переднюю, и у стеклянной двери, которая выходит на галлерею, – электрические выключатели. У стены, изображающей правый борт, – столярный верстак, в тисках его закреплена доска. Пол усеян стружками, ими же доверху наполнена корзина для бумаги. На верстаке лежат два рубанка и коловорот. В этой же стене, между верстаком и окнами, узкий проход с низенькой дверцей, за которой видна кладовая с полками; на полках бутылки и кухонная посуда. На правом борту, ближе к середине, дубовый чертежный стол с доской, на которой лежат рейсшина, линейки, угольники, вычислительные приборы; тут же блюдечко с акварелью, стакан с водой, мутной от красок, тушь, карандаш и кисти. Доска положена так, что окно приходится с левой стороны от стула чертежника. На полу, справа от стола, корабельное кожаное ведро. На левом борту, рядом с книжными полками, спинкой к окнам, стоит диван; это довольно массивное сооружение из красного дерева престранно покрыто вместе с изголовьем брезентом, на спинке дивана висят два одеяла. Между диваном и чертежным столом, спиной к свету, – большое плетеное кресло с широкими ручками и низкой покатой спинкой; у левой стены, между дверью и книжной полкой, – небольшой, но добротный столик тикового дерева, круглый, с изогнутыми ножками. Это единственный предмет убранства в комнате, который – впрочем, отнюдь не убедительно – позволяет допустить, что здесь участвовала и женская рука. Голый, из узких досок, ничем не покрытый пол проконопачен и начищен пемзой, как палуба. Сад, куда ведет стеклянная дверь, спускается на южную сторону, а за ним уже виднеются склоны холмов. В глубине сада возвышается купол обсерватории. Между обсерваторией и домом – маленькая эспланада, на ней флаг-шток; на восточной стороне эспланады висит гамак, на западной стоит длинная садовая скамья.

Молодая девушка, в шляпе, перчатках и дорожном плаще, сидит на подоконнике, повернувшись всем телом, чтобы видеть расстилающийся за окном пейзаж. Одной рукой она подперла подбородок, в другой, небрежно опущенной, держит томик Шекспира, заложив палец на той странице, где она читала. Часы бьют шесть.

Молодая девушка поворачивается и смотрит на свои часы. Она встает с видом человека, который давно ждет и уже выведен из терпенья. Это хорошенькая девушка, стройная, белокурая, у нее вдумчивое личико, она одета очень мило, но скромно, – по всей видимости, это не праздная модница. Со вздохом усталой покорности она подходит к стулу у чертежного стола, садится, начинает читать Шекспира. Постепенно книга опускается на колени, глаза девушки закрываются, и она засыпает.

Пожилая служанка входит из передней с тремя неоткупоренными бутылками рома на подносе. Она проходит через комнату в кладовую, не замечая молодой девушки, и ставит на полку бутылки с ромом, а с полки снимает и ставит на поднос пустые бутылки. Когда она идет обратно, книга надает с колен гостьи, девушка просыпается, а служанка от неожиданности так вздрагивает, что чуть не роняет поднос.


СЛУЖАНКА. Господи помилуй!


Молодая девушка поднимает книгу и кладет на стол.


Простите, что я разбудила вас, мисс. Только я что-то вас не знаю. Вы кого же здесь ждете?

ДЕВУШКА. Я жду кого-нибудь, кто бы дал мне понять, что в этом доме знают, что меня сюда пригласили.

СЛУЖАНКА. Как, вы приглашены? И никого нет? Ах ты господи!

ДЕВУШКА. Какой-то сердитый старик подошел и посмотрел в окно. И я слышала, как он крикнул: «Няня, тут у нас на корме молоденькая хорошенькая женщина, подите-ка узнайте, что ей нужно». Это вы няня?

СЛУЖАНКА. Да, мисс. Я няня Гинесс. А это, значит, был старый капитан Шотовер, отец миссис Хэшебай. Я слышала, как он кричал, но я подумала, что он насчет чего-нибудь другого. Верно, это миссис Хэшебай вас и пригласила, деточка моя?

ДЕВУШКА. По крайней мере я так поняла. Но, пожалуй, мне, право, лучше уйти.

НЯНЯ. Нет, что вы, бросьте и думать, мисс. Если даже миссис Хэшебай и забыла, так это будет для нее приятный сюрприз.

ДЕВУШКА. Признаться, для меня это был довольно неприятный сюрприз, когда я увидела, что меня здесь не ждут.

НЯНЯ. Вы к этому привыкнете, мисс. Наш дом полон всяческих сюрпризов для того, кто не знает наших порядков.

КАПИТАН ШОТОВЕР (неожиданно заглядывает из передней; это еще вполне крепкий старик с громадной белой бородой; он в двубортной куртке, на шее висит свисток). Няня, там прямо на лестнице валяются портплед и саквояж; по-видимому, брошены нарочно для того, чтобы каждый о них спотыкался. И еще теннисная ракетка. Кой черт это там все набросал?

ДЕВУШКА. Боюсь, что это мои вещи.

КАПИТАН ШОТОВЕР (подходит к чертежному столу). Няня, кто эта заблудившаяся юная особа?

НЯНЯ. Они говорят, мисс Гэсси пригласила их, сэр.

КАПИТАН ШОТОВЕР. И нет у нее, бедняжки, ни родных, ни друзей, которые могли бы ее предостеречь от приглашения моей дочери? Хорошенький у нас дом, нечего сказать! Приглашают юную привлекательную леди, вещи ее полдня валяются на лестнице, а она здесь, на корме, предоставлена самой себе – усталая, голодная, заброшенная. Это у нас называется гостеприимством! Хорошим тоном! Ни комнаты не приготовлено, ни горячей воды. Нет хозяйки, которая бы встретила. Гостье, по-видимому, придется ночевать под навесом и идти умываться на пруд.

НЯНЯ. Хорошо, хорошо, капитан. Я сейчас принесу мисс чаю, и пока она будет пить чай, комната будет готова. (Обращается к девушке.) Снимите, душенька, шляпку. Будьте как дома. (Идет к двери в переднюю.)

КАПИТАН ШОТОВЕР (когда няня проходит мимо него). Душенька! Ты воображаешь, женщина, что если эта юная особа оскорблена и оставлена на произвол судьбы, ты имеешь право обращаться с ней так, как ты обращаешься с моими несчастными детьми, которых ты вырастила в полнейшем пренебрежении к приличиям?

НЯНЯ. Не обращайте на него внимания, деточка. (С невозмутимым спокойствием проходит в переднюю и направляется в кухню.)

КАПИТАН ШОТОВЕР. Окажите мне честь, сударыня, сообщите, как вас зовут? (Усаживается в большое плетеное кресло.)

ДЕВУШКА. Меня зовут Элли Дэн.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Дэн… Был у меня как-то давно боцман, который носил фамилию Дэн. Он в сущности был китайским пиратом, потом открыл лавочку, торговал всякой корабельной мелочью; и у меня имеется полное основание полагать, что все это он украл у меня. Можно не сомневаться, что он разбогател. Так вы – его дочь?

ЭЛЛИ (возмущенная). Нет. Конечно, нет! Я с гордостью могу сказать о своем отце, что хотя он и не преуспел в жизни, зато ни одна душа не может сказать про него ничего дурного. Я считаю, что мой отец – лучший из людей.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Должно быть, он очень переменился. Не достиг ли он седьмой степени самосозерцания?

ЭЛЛИ. Я вас не понимаю.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Но как это ему удалось, если у него есть дочь? У меня, видите ли, сударыня, две дочери. Одна из них Гесиона Хэшебай, которая вас сюда пригласила. Я вот стараюсь поддерживать порядок в этом доме, а она его переворачивает вверх дном. Я стремлюсь достигнуть седьмой степени самосозерцания, а она приглашает гостей и предоставляет мне занимать их.


Няня возвращается с чайным подносом и ставит его на тиковый столик.


Есть у меня еще дочь, которая, слава богу, находится в весьма отдаленной части нашей империи со своим чурбаном-мужем. Когда она была маленькой, она считала резную фигуру на носу моего корабля, который назывался «Неустрашимый», самой прекрасной вещью на свете. Ну, а он несколько напоминал эту фигуру. У него было точь-в-точь такое же выражение лица: деревянное, но в то же время предприимчивое. Вышла за него замуж. И ноги ее больше не будет в этом доме.

НЯНЯ (подвигает столик с чайным прибором к стулу). Вот уж, можно сказать, вы маху дали. Как раз она сию минуту в Англии. Вам уж три раза на этой неделе говорили, что она едет домой на целый год, для поправления здоровья. И вы должны бы радоваться, что увидите свою родную дочь после стольких лет разлуки.

КАПИТАН ШОТОВЕР. А я нисколько не радуюсь. Естественный срок привязанности человеческого животного к своему детенышу – шесть лет. Моя дочь Ариадна родилась, когда мне было сорок шесть, сейчас мне восемьдесят восемь. Если она явится сюда, меня нет дома. Если ей что-нибудь нужно, пусть берет. Если она будет спрашивать обо мне – внушить ей, что я дряхлый старик и совершенно ее не помню.

НЯНЯ. Ну что это за разговоры при молодой девушке! Нате, душечка, выпейте чайку. И не слушайте его. (Наливает чашку чаю.)

КАПИТАН ШОТОВЕР (гневно поднимаясь). Силы небесные! Они поят невинного ребенка индийским чаем, этим зельем, которым они дубят свои собственные кишки. (Хватает чашку и чайник и выливает все в кожаное ведро.)

ЭЛЛИ (чуть не плача). Ах, прошу вас, я так устала. Я бы с таким удовольствием его выпила!

НЯНЯ. Ну что же это вы делаете! Глядите, ведь бедняжка едва на ногах держится.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я вам дам моего чаю. И не прикасайтесь к этому обсиженному мухами сухарю. Этим только собак кормить. (Исчезает в кладовой.)

НЯНЯ. Ну что за человек! Недаром говорят, будто бы он, перед тем как его произвели в капитаны, продал душу черту там, на Занзибаре. И чем он старше становится, тем я все больше этому верю.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (из передней). Есть кто-нибудь дома? Гесиона! Няня! Папа! Да пойдите же вы кто-нибудь сюда. Возьмите мои вещи.


Слышен глухой стук, словно кто-то бьет зонтиком по деревянной панели.


НЯНЯ. Господи ты боже мой! Это мисс Эдди. Леди Эттеруорд, сестра миссис Хэшебай. Та самая, о которой я капитану говорила. (Откликается.) Иду, мисс, иду!


Она ставит столик обратно на его место около двери и поспешно идет к выходу, но сталкивается с леди Эттеруорд, которая врывается в комнату в страшном волнении. Леди Эттеруорд – очень красивая, прекрасно одетая блондинка. У нее такие стремительные манеры и она так быстро говорит, что с первого взгляда производит ошибочное впечатление смешной и глуповатой.


ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ах, это ты, няня. Как поживаешь? Ты ни чуточки не постарела. Что, никого нет дома? А где Гесиона? Разве она меня не ждет? Где прислуга? А чей это багаж там на лестнице? Где папа? Может быть, все спать легли? (Замечает Элли.) Ах, простите, пожалуйста. Вы, верно, одна из моих племянниц. (Подходит к ней с раскрытыми объятиями.) Поцелуйте свою тетю, душечка.

ЭЛЛИ. Я здесь только гостья. Это мои вещи на лестнице.

НЯНЯ. Я сейчас пойду принесу вам, душенька, свежего чайку. (Берет поднос.)

ЭЛЛИ. Но ведь старый джентльмен сказал, что он сам приготовит чай.

НЯНЯ. Да бог с вами! Он уже и позабыл, за чем пошел. У него все в голове мешается да с одного на другое перескакивает.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Это о папе?

НЯНЯ. Да, мисс.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (сердито). Не будь дурой, нянька, не смей называть меня мисс.

НЯНЯ (спокойно). Хорошо, милочка. (Уходит с подносом.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (стремительно и шумно опускается на диван). Представляю себе, что вы должны испытывать. Ах, этот дом, этот дом! Я возвращаюсь сюда через двадцать три года. И он все такой же: вещи валяются на лестнице; невыносимо распущенная прислуга; никого дома; гостей принять некому; для еды нет никаких установленных часов; и никто никогда и есть не хочет, потому что вечно все жуют хлеб с маслом или грызут яблоки. Но самое ужасное – это тот же хаос и в мыслях, и в чувствах, и в разговорах. Когда я была маленькая, я, по привычке, не замечала этого – просто потому, что я ничего другого и не видела, – но, я чувствовала себя несчастной. И мне и тогда хотелось, ах, мне так хотелось быть настоящей леди, жить как все другие, чтобы не приходилось обо всем думать самой. Я вышла замуж девятнадцати лет, лишь бы вырваться отсюда. Мой муж, сэр Гастингс Эттеруорд, был губернатором всех колоний британской короны по очереди. Я всегда была хозяйкой правительственной резиденции. И я была счастлива. Я просто забыла, что люди могут жить вот так. Но мне захотелось повидать отца, сестру, племянников и племянниц – ведь это же так приятно, вы сами понимаете. Я просто мечтала об этом. И вот в каком состоянии я нахожу родительский дом! Как меня принимают! Невозмутимая наглость этой Гинесс, нашей старой няньки. И право же, Гесиона могла бы хоть дома-то быть; могли бы они хоть что-нибудь для меня приготовить. Вы уж простите меня, что я так разоткровенничалась, но я в самом деле ужасно расстроена, обижена и разочарована. Если бы я только знала, что так будет, я бы не поехала сюда. У меня большое искушение – повернуться и уехать, не сказав им ни слова. (Чуть не плачет.)

ЭЛЛИ (тоже очень огорченная). Меня тоже никто не встретил. Мне тоже кажется, что лучше уехать. Но как это сделать, леди Эттеруорд! Вещи мои на лестнице, дилижанс уже уехал.


Из кладовой появляется капитан Шотовер, у него в руках лакированный китайский поднос с очень красивым чайным прибором. Он ставит его сначала на край стола, стаскивает чертежную доску на пол и прислоняет ее к ножке стола, а затем подвигает поднос на середину. Элли с жадностью наливает чай.


КАПИТАН ШОТОВЕР. Вот вам чай, юная леди! Как? Еще одна дама? Надо еще чашку принести. (Поворачивается к двери.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (поднимается с дивана, задыхаясь от волнения). Папа, что ж ты, не узнаешь меня? Я твоя дочь.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Глупости. Моя дочь спит наверху. (Исчезает в дверях.)


Леди Эттеруорд отходит к окну, чтобы не видно было, что она плачет.


ЭЛЛИ (подходит к ней с чашкой в руках). Не огорчайтесь так. Вот выпейте чашку чая. Он очень старый и ужасно странный. Вот так же он и меня встретил. Я понимаю, что это ужасно. Мой отец для меня все на свете. Я уверена, он это не нарочно.


Капитан Шотовер возвращается с чашкой.


КАПИТАН ШОТОВЕР. Ну вот, теперь на всех хватит. (Ставит чашку на поднос.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (истерическим голосом). Папа, но ты же не мог забыть меня. Я Ариадна. Маленькая Пэдди Пэткинс. Что же ты даже не поцелуешь меня? (Бросается к нему на шею.)

КАПИТАН ШОТОВЕР (стоически перенося ее объятия). Как это может статься, чтобы вы были Ариадной? Вы, сударыня, женщина в летах. Прекрасно сохранившаяся женщина, но уж немолодая.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Да ты вспомни, сколько лет ты меня не видал, папа. Ведь я же должна была стать старше, как и все люди на свете.

КАПИТАН ШОТОВЕР (освобождаясь из объятий). Да, пора бы уж вам почувствовать себя постарше и перестать бросаться на шею к незнакомым мужчинам. Может быть, они стремятся достигнуть седьмой степени самосозерцания.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Но я твоя дочь! Ты не видал меня столько лет!

КАПИТАН ШОТОВЕР. Тем более. Когда наши родственники дома, нам приходится постоянно помнить об их хороших качествах – иначе их невозможно было бы выносить. Но когда их нет с нами, мы утешаем себя в разлуке тем, что вспоминаем их пороки. Вот так-то я и привык считать мою отсутствующую дочь Ариадну сущим дьяволом. Так что не пытайтесь снискать наше расположение, выдавая себя за нее. (Решительным шагом уходит на другой конец комнаты.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Снискать расположение… Нет, это уж в самом деле… (С достоинством.) Прекрасно! (Садится к чертежному столу и наливает себе чашку чая.)

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я, кажется, плохо выполняю свои хозяйские обязанности. Вы помните Дэна? Вилли Дэна?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Этого гнусного матроса, который ограбил тебя?

КАПИТАН ШОТОВЕР (представляя ей Элли). Его дочь. (Садится на диван.)

ЭЛЛИ (протестуя). Да нет же!


Входит няня со свежим чаем.


КАПИТАН ШОТОВЕР. Унесите вон это свиное пойло. Слышите?

НЯНЯ. А ведь действительно приготовил чай. (Элли.) Скажите, мисс, как это он про вас не забыл? Видно, вы произвели на него впечатление.

КАПИТАН ШОТОВЕР (мрачно). Юность! Красота! Новизна! Вот чего недостает в этом доме. Я глубокий старик. Гесиона весьма относительно молода. А дети ее не похожи на детей.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Как дети могут быть детьми в этом доме? Прежде чем мы научились говорить, нас уже пичкали всякими идеями, которые, может быть, очень хороши для языческих философов лет под пятьдесят, но отнюдь не подобают благопристойным людям в каком бы то ни было возрасте.

НЯНЯ. Помню, вы и раньше всегда говорили о благопристойности, мисс Эдди.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Няня, потрудитесь запомнить, что я леди Эттеруорд, а не мисс Эдди, и никакая не деточка, не цыпочка, не крошечка.

НЯНЯ. Хорошо, душенька. Я скажу всем, чтобы они называли вас – миледи. (С невозмутимым спокойствием берет поднос и уходит.)



ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. И это называется удобство! Какой смысл держать в доме такую неотесанную прислугу?

ЭЛЛИ (поднимается, подходит к столу и ставит пустую чашку). Леди Эттеруорд, как вам кажется, миссис Хэшебай на самом деле ждет меня или нет?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ах, не спрашивайте. Вы ведь сами видите, я только что приехала – единственная сестра, после двадцати трех лет разлуки, – и по всему видно, что меня здесь не ждали.

КАПИТАН ШОТОВЕР. А какое это имеет значение, ждали эту юную леди или не ждали? Ей здесь рады. Есть кровать, есть еда. И я сам приготовлю ей комнату. (Направляется к двери.)

ЭЛЛИ (идет за ним, пытаясь остановить его). Ах, пожалуйста, прошу вас…


Капитан уходит.


Леди Эттеруорд, я просто не знаю, что мне делать. Ваш отец, по-видимому, твердо убежден, что мой отец – это тот самый матрос, который его ограбил.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Лучше всего сделать вид, что вы этого не замечаете. Мой отец очень умный человек, но он вечно все забывает. А теперь, когда он такой старик, разумеется это еще усилилось. И надо вам сказать, иной раз очень трудно бывает поверить всерьез, что он действительно забыл.


Миссис Хэшебай порывисто вбегает в комнату и обнимает Элли. Она на год, на два старше леди Эттеруорд и, пожалуй, даже еще красивей. У нее прекрасные черные волосы, глаза как колдовские озера и благородная линия шеи, короткая сзади и удлиняющаяся меж ключицами. Она, в отличие от сестры, в роскошном халате из черного бархата, который оттеняет ее белую кожу и скульптурные формы.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Элли! Душечка моя, детка! (Целует ее.) Давно ли вы здесь? Я все время дома. Я ставила цветы и убирала вашу комнату. И только на минуточку присела, чтобы посмотреть, удобно ли я вам поставила кресло, как сразу и задремала. Папа разбудил меня и сказал, что вы здесь. Представляю себе, что вы почувствовали, когда вас никто не встретил и вы очутились здесь совсем одна и думали, что про вас забыли. (Снова целует ее.) Бедняжечка! (Сажает Элли на диван.)


В это время Ариадна отходит от стола и направляется к ним, желая обратить на себя внимание.


Ах, вы приехали не одна? Познакомьте меня.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Гесиона, может ли это быть, что ты не узнаешь меня?

МИССИС ХЭШЕБАЙ (со светской учтивостью). Разумеется, я прекрасно помню ваше лицо. Но где мы с вами встречались?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Да разве папа не сказал тебе, что я здесь? Нет, это уж чересчур. (В негодовании бросается в кресло.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Папа?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Да, папа. Наш папа! Негодная ты, бесчувственная кукла! (Возмущенная, поднимается.) Сию минуту уезжаю в гостиницу.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (хватает ее за плечи). Господи, боже мой! Силы небесные! Неужели это Эдди?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ну конечно я, Эдди. И не настолько уж я изменилась, что ты не узнала бы меня, если бы хоть немножко любила. А папа, по-видимому, даже не счел нужным и упомянуть обо мне.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вот история! Садись. (Толкает ее обратно в кресло, вместо того чтобы обнять, и становится позади.) Но у тебя прекрасный вид! Ты стала гораздо красивее, чем была. Ты, конечно, познакомилась с Элли? Она собирается выйти замуж за настоящего борова, миллионера. Жертвует собой, чтобы спасти отца, который беден, как церковная мышь. Ты должна мне помочь уговорить ее, чтобы она этого не делала.

ЭЛЛИ. Ах, пожалуйста, не надо, Гесиона.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Душенька, этот субъект сегодня приедет сюда с вашим отцом и будет приставать к вам. И не пройдет и десяти минут, как всем все станет ясно. Так зачем же делать из этого тайну?

ЭЛЛИ. Он совсем не боров, Гесиона. Вы не знаете, как он был добр к моему отцу и как я ему благодарна.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (обращается к леди Эттеруорд). Ее отец замечательный человек, Эдди. Его зовут Мадзини Дэн. Мадзини был знаменитостью, и это был близкий знакомый Эллиных бабушки и дедушки. А они были поэты – ну, как Броунинги… И когда Эллин отец появился на свет, Мадзини сказал: «Вот еще один солдат свободы». Так они его и назвали Мадзини. И он тоже по-своему борется за свободу, поэтому-то он так и беден.

ЭЛЛИ. Я горжусь тем, что он беден.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну конечно, душечка. Но почему же не оставить его в этой бедности и не выйти за того, кого вы любите?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (внезапно вскакивает, не владея собой). Гесиона, ты меня поцелуешь или нет?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А зачем это тебе нужно, чтобы тебя целовали?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Мне не нужно, чтобы меня целовали, но мне нужно, чтобы ты вела себя прилично и как подобает. Мы сестры, мы не виделись двадцать три года. Ты должна меня поцеловать.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Завтра утром, дорогая моя. Прежде, чем ты намажешься. Терпеть не могу, когда пахнет пудрой.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Бесчувственная…


Ее прерывает вернувшийся капитан.


КАПИТАН ШОТОВЕР (обращаясь к Элли). Комната вам готова.


Элли встает.


Простыни были совершенно сырые, но я переменил. (Идет на левый борт, к двери в сад.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Хм… А как мои простыни?

КАПИТАН ШОТОВЕР (останавливаясь в двери). Могу вам дать совет – проветрите их или просто снимите и спите завернувшись в одеяло. Вы будете спать в прежней комнате Ариадны.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ничего подобного. В этой жалкой каморке? Я имею право рассчитывать на лучшую комнату для гостей.

КАПИТАН ШОТОВЕР (невозмутимо продолжает). Она вышла замуж за чурбана. Она говорила, что готова выйти за кого угодно, лишь бы вырваться из дома.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ты, по-видимому, просто притворялся, что не узнаешь меня. Я ухожу отсюда.


Из передней входит Мадзини Дэн. Это маленький пожилой человек, глаза навыкате, взгляд доверчивый, степенные манеры. Он в синем саржевом костюме и в расстегнутом макинтоше. В руках мягкая черная шляпа вроде тех, что носят священники.


ЭЛЛИ. Наконец-то! Капитан Шотовер, вот мой отец.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Этот? Чепуха! Ни капельки не похож. (Выходит в сад, сердито хлопая дверью.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Я не допущу, чтобы меня умышленно не замечали и делали вид, что принимают за кого-то другого. Я пойду и сию же минуту объяснюсь с папой. (Мадзини.) Простите, пожалуйста. (Уходит за капитаном, небрежно на ходу кивая Мадзини, который на ее кивок отвечает поклоном.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (радушно пожимая руку Мадзини). Как это мило с вашей стороны, что вы приехали, мистер Дэн. Вы не обижаетесь на папу, не правда ли? Он у нас совсем сумасшедший, но абсолютно безобидный. И при этом необыкновенно умный. Вы еще побеседуете с ним, и с большим удовольствием.

МАДЗИНИ. Я надеюсь. (Элли.) А вот и ты, Элли, милочка. (С нежностью берет ее под руку.) Я вам очень признателен, миссис Хэшебай, за то, что вы так добры к моей дочери. Боюсь, что у нее не вышло бы никакого праздника, если бы не ваше приглашение.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Да нет, что вы. Это так мило с ее стороны, что она к нам приехала, она будет привлекать сюда молодых людей.

МАДЗИНИ (улыбаясь). Боюсь, что Элли мало интересуется молодыми людьми, миссис Хэшебай. В ее вкусе скорее положительные, серьезные люди.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (с внезапной резкостью). Может быть, вы снимете пальто, мистер Дэн? Там в углу в передней – шкаф для пальто, шляп и всего прочего.

МАДЗИНИ (поспешно выпуская руку Элли). Да, благодарю вас. Мне, конечно, надо было… (Уходит.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (выразительно). Старая скотина!

ЭЛЛИ. Кто?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Кто! Да он – вот этот, он самый. (Показывает пальцем, вслед Мадзини.) «Положительные, серьезные»… скажите!

ЭЛЛИ (пораженная). Неужели это может быть, чтобы вы сказали так о моем отце!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Сказала. И вы это отлично знаете.

ЭЛЛИ (с достоинством). Я немедленно ухожу из вашего дома. (Поворачивается к двери.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Если вы только посмеете, я сейчас же доложу вашему отцу, почему вы это сделали.

ЭЛЛИ (оборачиваясь). Но как вы можете так обращаться с вашим гостем, миссис Хэшебай?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Мне казалось, что вы зовете меня Гесиона.

ЭЛЛИ. Теперь – конечно нет.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Отлично. Я расскажу все вашему отцу.

ЭЛЛИ (в страшном огорчении). Ах!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Если вы только двинете пальцем, если только хоть на минуту станете на его сторону, против меня и против вашего собственного сердца… я поговорю с этим прирожденным солдатом свободы так, что он потом целую неделю будет стоять на голове, этот старый эгоист.

ЭЛЛИ. Гесиона! Мой отец эгоист? Как мало вы знаете…


Ее прерывает Мадзини, который врывается, запыхавшийся и взволнованный.


МАДЗИНИ. Элли! Менген приехал. Я думал, может быть лучше тебя предупредить. Простите меня миссис Хэшебай, этот престранный старый джентльмен…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Папа? Вполне согласна с вами.

МАДЗИНИ. Ах, простите… Ну да, разумеется. Меня несколько смутило его обращение. Он заставил Менгена что-то там делать в саду. И требует, чтобы и я тоже…


Раздается громкий свисток. Голос капитана. Боцман, наверх! Снова громкий свисток.


МАДЗИНИ (растерянно). О господи, мне кажется, это он зовет меня… (Поспешно выбегает.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вот мой отец – это действительно замечательный человек!

ЭЛЛИ. Гесиона, выслушайте меня. Вы просто не понимаете. Мой отец и мистер Менген были еще детьми, и мистер Мен…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Мне совершенно все равно, чем они были. Только давайте лучше сядем, если вы собираетесь начать так издалека. (Обнимает Элли за талию и усаживает на диван рядом с собой.) Ну, душенька, рассказывайте мне все про этого мистера Менгена. Его все зовут Босс Менген, хозяин Менген, правда? Настоящий Наполеон промышленности и отвратительно богат. Верно я говорю? А почему отец ваш не богач?

ЭЛЛИ. Да папе вовсе и не следовало бы заниматься коммерческими делами. Его отец и мать были поэты. Они внушали ему самые возвышенные идеи. Только у них не хватало средств, чтобы дать ему законченное образование.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Воображаю себе ваших дедушку и бабушку, как они во вдохновенном экстазе закатывают глаза… Итак, значит, вашему бедному отцу пришлось заняться коммерцией. И он не преуспел в этом?

ЭЛЛИ. Он всегда говорил, что он добился бы успеха, если бы у него был капитал. А ему всю жизнь приходилось сводить концы с концами, только чтобы не оставить нас без крова и дать нам хорошее воспитание. И вся его жизнь – это была сплошная борьба. Вечно одно и то же препятствие – нет денег. Я просто не знаю, как вам это рассказать.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Бедняжка Элли! Я понимаю. Вечно изворачивается…

ЭЛЛИ (уязвленная). Нет, нет, совсем не так. Он во всяком случае никогда не терял достоинства.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А это еще трудней. Я бы не могла изворачиваться и при этом сохранять достоинство. Я бы изворачивалась не щадя себя (сжав зубы), не щадя. Ну хорошо, а дальше?

ЭЛЛИ. Наконец все-таки пришло время, когда нам стало казаться, что все наши несчастья кончились: мистер Менген из чистой дружбы и из уважения к моему отцу совершил необыкновенно благородный поступок – он спросил папу, сколько ему нужно денег, и дал ему эти деньги. И знаете, он не то чтобы дал их ему взаймы или, как говорится, вложил в его дело, – нет, он просто подарил их ему! Разве это не замечательно с его стороны?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. При условии, что вы будете его женой?

ЭЛЛИ. Ах, да нет, нет, нет! Я еще тогда была совсем маленькая. Он даже меня и в глаза не видал. Он тогда еще и не бывал у нас в доме. Он сделал это совершенно бескорыстно. Из чистого великодушия.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. О, в таком случае прошу прощения у этого джентльмена. Так. Ну и что же случилось с этими деньгами?

ЭЛЛИ. Мы все оделись в новые платья и переехали в другой дом. Меня отдали в другую школу, и я училась там два года.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Только два года?

ЭЛЛИ. Да. Вот и все. Потому что через два года оказалось, что мой отец совершенно разорен.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Как же это так?

ЭЛЛИ. Не знаю. Никогда не могла понять. Только это было ужасно. Пока мы были бедны, у отца не было долгов, но как только он стал ворочать большими делами, ему пришлось брать на себя всякие обязательства. И вот, когда все предприятие ликвидировалось, то вышло как-то так, что долгов у него оказалось больше, чем то, что ему дал мистер Менген.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. По-видимому, цапнул больше, чем мог проглотить.

ЭЛЛИ. Мне кажется, вы относитесь к этому как-то ужасно бесчувственно.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Детка моя, вы не обращайте внимания на мою манеру разговаривать. Я была когда-то такая же чувствительная и недотрога, вот как вы. Но я нахваталась ужасного жаргона от моих детей и совершенно разучилась разговаривать прилично. Очевидно, у вашего отца не было способностей к подобного рода вещам, и он просто запутался.

ЭЛЛИ. Ах, вот тут-то и видно, что вы его совершенно не понимаете. Дело это потом необыкновенно расцвело. Оно дает теперь сорок четыре процента дохода, за вычетом налога на сверхприбыль.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Так вы должны бы купаться в золоте, почему же этого нет?

ЭЛЛИ. Не знаю. Мне все это кажется ужасной несправедливостью. Видите ли, папа обанкротился. Он чуть не умер от горя, потому что он уговорил некоторых своих друзей вложить деньги в это дело. Он был уверен, что дело пойдет успешно, и, как потом оказалось, он был прав, – но все они потеряли свои вклады. Это было ужасно. И я не знаю, что бы мы стали делать, если бы не мистер Менген.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Что? Босс опять пришел на выручку? И это после того, как все его денежки полетели на ветер?

ЭЛЛИ. Да. Он нас выручил. И даже ни разу не упрекнул отца. Он купил все, что осталось от этого дела, – помещение, оборудование, ну и все прочее, – через коронного стряпчего за такую сумму, что отец мог заплатить по шесть шиллингов восемь пенсов за фунт и выйти из предприятия. Все очень жалели папу, и так как все были убеждены, что он абсолютно честный человек, никто не возражал против того, чтобы получить шесть шиллингов восемь пенсов вместо десяти шиллингов за фунт. А потом мистер Менген организовал компанию, которая взяла это дело в свои руки, а отца моего сделал управляющим… чтобы мы не умерли с голоду… потому что тогда ведь я еще ничего не зарабатывала.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Боже, да это настоящий роман с приключениями! Ну, а когда же Босс воспылал нежными чувствами?

ЭЛЛИ. О, это уже спустя несколько лет. Совсем недавно. Он как-то случайно взял билет на один благотворительный концерт. Я там пела. Ну просто, знаете, в качестве любительницы, мне платили полгинеи за три номера и еще за три выхода на бис. И ему так понравилось, как я пела, что он попросил разрешения проводить меня до дому. Вы просто представить не можете, до чего он удивился, когда я привела его к нам домой и представила его моему отцу, его же собственному управляющему. И вот тут-то отец и рассказал мне о его благородном поступке. Ну, разумеется, все считали, что для меня это необыкновенно счастливый случай… ведь он такой богатый. Ну, и вот, мы пришли к чему-то вроде соглашения. Мне кажется… я должна считать это почти… помолвкой. (Она страшно расстроена и не может больше говорить.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (вскакивает и начинает ходить взад и вперед). Помолвка, вы говорите? Ну, моя деточка, эта помолвка живо обратится в размолвку, если я только возьмусь за это как следует.

ЭЛЛИ (безнадежно). Нет, вы напрасно так говорите. Меня вынуждает к этому честь и чувство благодарности. Я уж решилась.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (останавливается у дивана и, перегнувшись через спинку, отчитывает Элли). Вы, конечно, сами прекрасно понимаете, что это совсем не честно и не благородно – выйти замуж за человека, не любя его. Вы любите этого Менгена?

ЭЛЛИ. Д-да. Во всяком случае…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Меня совершенно не интересуют все эти «всякие случаи», я хочу, чтобы вы мне выложили все начистоту. Девушки в вашем возрасте способны влюбиться в самых невообразимых идиотов, особенно стариков.

ЭЛЛИ. Я очень хорошо отношусь к мистеру Менгену. И я всегда…

МИССИС ХЭШЕБАЙ (нетерпеливо заканчивая ее фразу, стремительно переходит на правый борт)… «буду благодарна ему за его доброту к моему дорогому папе». Это я уж все слышала. А еще кто есть?

ЭЛЛИ. То есть… что вы хотите сказать?!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Есть кто-нибудь еще? Вы в кого-нибудь влюблены по-настоящему?

ЭЛЛИ. Конечно нет – ни в кого.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Гм… (Ей попадается на глаза книга, лежащая на чертежном столе, она берет ее в руки, и заглавие книги, по-видимому, ее поражает; она смотрит на Элли и вкрадчиво спрашивает.) А вы не влюблены в какого-нибудь актера?

ЭЛЛИ. Нет, нет! Почему… почему вам это пришло в голову?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ведь это ваша книга? Что это вам вдруг вздумалось читать «Отелло»?

ЭЛЛИ. Отец научил меня любить Шекспира.

МИССИС ХЗШЕБАЙ (швыряя книгу на стол). Действительно! Ваш отец, по-видимому, правда не в себе!

ЭЛЛИ (наивно). А вы разве никогда не читаете Шекспира, Гесиона? Мне просто это кажется удивительным. Мне так нравится Отелло.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Отелло нравится? Потому что он ревнивец?

ЭЛЛИ. Ах нет, не это. Все, что там насчет ревности, – просто ужасно. Но вы не находите, что это было просто непостижимое счастье для Дездемоны, которая мирно росла дома, вдруг встретиться с таким человеком… Ведь он скитался по всему свету, жил в таком кипучем мире, совершал всякие чудеса храбрости, столько испытал всяких ужасов – и вот все же что-то нашел в ней, что притягивало его, и он мог часами сидеть и рассказывать ей обо всем этом.



МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ах, вот вам какие романы по вкусу?

ЭЛЛИ. Почему же непременно роман? Это могло и на самом деле случиться. (По глазам Элли видно, что она не спорит, а мечтает.)


Миссис Хэшебай внимательно вглядывается в нее, потом не спеша подходит к дивану и усаживается с ней рядом.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Элли, милочка! А вы не обратили внимания, что все эти истории, которые он Дездемоне рассказывает, ведь на самом деле их не могло быть?

ЭЛЛИ. Ах, нет. Шекспир думал, что все это могло случиться.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Гм… Вернее, Дездемона думала, что все это так и было. Но этого не было.

ЭЛЛИ. Почему вы говорите об этом с таким загадочным видом? Вы прямо сфинкс какой-то. Никогда не могу понять, что вы в сущности хотите сказать?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Если бы Дездемона осталась в живых, она бы вывела его на чистую воду. Иногда мне, знаете, приходит в голову, не потому ли он и задушил ее?

ЭЛЛИ. Отелло не мог лгать.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Откуда вам это известно?

ЭЛЛИ. Шекспир так и сказал бы, что Отелло лгал. Гесиона, ведь есть же на свете мужчины, которые действительно делают замечательные вещи. Мужчины, похожие на Отелло; только, конечно, они белые, очень красивые и…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ага! Наконец-то мы пришли к сути дела. Ну, теперь расскажите мне про него все. Я так и знала, что тут кто-то есть. Потому что иначе вы не чувствовали бы себя такой несчастной из-за Менгена. Вам даже улыбалось бы выйти за него замуж.

ЭЛЛИ (вспыхивая). Гесиона, вы просто ужасны. Но я не хочу делать из этого тайны, хотя, конечно, я не стала бы об этом рассказывать направо и налево. И к тому же я с ним незнакома.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Незнакомы?

ЭЛЛИ. Ну, конечно, немножко знакома, разговаривала с ним.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Но вам хочется узнать его поближе?

ЭЛЛИ. Нет, нет. Я знаю его очень близко…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы с ним незнакомы… вы знаете его очень близко… Как это все ясно и просто!

ЭЛЛИ. Я хочу сказать, что у нас он не бывает… я… я просто разговорилась с ним случайно, на концерте.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы, невидимому, очень весело проводите время на ваших концертах, Элли?

ЭЛЛИ. Да нет. Вовсе нет. Вообще мы все разговариваем друг с другом в артистической, когда дожидаемся своей очереди. Я думала, что это кто-нибудь из артистов. У него такое замечательное лицо. Но оказалось, он просто один из членов комитета. Я так, между прочим, сказала ему, что копирую одну картину в Национальной галлерее. Я немножко зарабатываю этим. Я не очень хорошо рисую, но так как это всегда одна и та же картина, то я теперь могу скопировать ее очень быстро, и получаю за это два или три фунта. И вот как-то раз он пришел в Национальную галлерею.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. В студенческий день конечно. Заплатил шесть пенсов, чтобы толкаться там среди всех этих мольбертов, хотя в другой день можно было придти бесплатно и без всякой толкотни. Разумеется, это вышло совершенно случайно.

ЭЛЛИ (торжествующе). Нет. Он пришел нарочно. Ему нравилось разговаривать со мной. У него масса блестящих знакомых, светские женщины от него без ума, – но он сбежал от всех, чтобы придти повидать меня в Национальной галлерее. И упросил меня поехать кататься с ним в Ричмонд-парк.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. И вы, душечка, согласились. Просто удивительно, что только вы, добродетельные девушки, можете себе позволить, и о вас никто слова не скажет.

ЭЛЛИ. Но я не выезжаю в свет, Гесиона. Если бы у меня не было знакомств, которые завязываются вот так, то у меня вообще не было бы знакомых.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Да нет, конечно тут нет ничего дурного, если вы умеете постоять за себя. А можно узнать его имя?

ЭЛЛИ (медленно и нараспев). Марк Дарили!

МИССИС ХЭШЕБАЙ (повторяя за ней). Марк Дарили. Какое замечательное имя!

ЭЛЛИ. Ах, я так рада, что вам нравится. Мне тоже ужасно нравится, но я все боялась, что это просто мое воображение.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну, ну. Он что – из эбердинских Дарили?

ЭЛЛИ. Никто этого не знает. Нет, вы только подумайте, его нашли в старинном ларце…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Что? В чем?

ЭЛЛИ. В старинном ларце. В саду, среди роз, летним утром. А ночью была страшная гроза.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Что ж он там делал, в этом ларце? Спрятался туда от молнии, что ли?

ЭЛЛИ. Ах нет, нет. Он же был тогда совсем малюткой. Имя Марк Дарили было вышито на его детской рубашечке. И пятьсот фунтов золотом…

МИССИС ХЭШЕБАЙ (строго смотрит на нее). Элли!

ЭЛЛИ. В саду виконта…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Де Ружемона.

ЭЛЛИ (невинно). Нет. Де Лярошжаклена. Это французский род. Виконты. А его жизнь – это сплошная сказка. Тигр…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Убитый его собственной рукой?

ЭЛЛИ. Да нет, вовсе не так банально. Он спас жизнь тигру во время охоты. Это была королевская охота, короля Эдуарда, в Индии. Король страшно рассердился. Вот потому-то его военные заслуги и не были оценены по достоинству. Но ему это все равно. Он социалист, он презирает титулы и чины. И он Участвовал в трех революциях, дрался на баррикадах…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну как это вы только можете – сидеть вот так и рассказывать мне все эти небылицы? И это вы, Элли! А я-то считала вас простодушной, прямой, хорошей девушкой.

ЭЛЛИ (поднимается с достоинством, но в страшном негодовании). Вы хотите сказать, что вы мне не верите?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну конечно не верю. Сидите и выдумываете – ни одного слова правды. Да что, вы считаете меня совсем дурой?

ЭЛЛИ (смотрит на нее широко раскрытыми глазами; искренность ее до того очевидна, что миссис Хэшебай озадачена). Прощайте, Гесиона. Мне очень жаль. Я теперь вижу, что все это звучит невероятно, когда это рассказываешь. Но я не могу оставаться здесь, если вы так обо мне думаете.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (хватает ее за платье). Никуда вы не пойдете. Нет, так ошибаться просто немыслимо! Я слишком хорошо знаю вралей. По-видимому, вам действительно кто-то рассказывал все это.

ЭЛЛИ (вспыхивая). Гесиона, не говорите, что вы не верите ему. Я этого не вынесу.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (успокаивая ее). Ну конечно я верю ему, милочка моя. Но вы должны были преподнести это мне по крайней мере не все сразу, а как-нибудь по частям. (Снова усаживает ее рядом с собой.) Ну, теперь рассказывайте мне о нем все. Итак, вы влюбились в него?

ЭЛЛИ. Ах, нет. Я не такая дурочка. Я не влюбляюсь так сразу. Я вовсе уж не такая глупенькая, как вам кажется.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Понятно. Это просто, чтобы было о чем помечтать, чтобы жить было интереснее и радостнее.

ЭЛЛИ. Да, да. Вот и все.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. И тогда время бежит быстро. Вечером не томишься от скуки и не ждешь, когда можно лечь спать, не думаешь о том, что вот будешь вертеться без сна или приснится что-нибудь неприятное. А какое счастье просыпаться утром! Лучше самого чудесного сна! Вся жизнь преображается. Уж не мечтаешь почитать какую-нибудь интересную книгу, жизнь кажется интересней всякой книги. И никаких желаний, только чтобы остаться одной и ни с кем не разговаривать. Сидеть одной и просто думать об этом.

ЭЛЛИ (обнимая ее). Гесиона, вы настоящая колдунья. Откуда вы все это знаете? Вы самая чуткая женщина на свете.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (поглаживая ее). Милочка моя, детка! Как я завидую вам! И как мне жаль вас!

ЭЛЛИ. Жаль? Почему?


Очень красивый человек лет пятидесяти, с усами мушкетера, в широкополой, франтовато загнутой шляпе, с изящной тросточкой, входит из передней останавливается как вкопанный при виде двух женщин на диване.


(Увидя его, поднимается с радостным изумлением). О Гесиона! Это мистер Марк Дарили.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (поднимаясь). Вот так штука! Это мой муж.

ЭЛЛИ. Но как же… (Внезапно умолкает, бледнеет и пошатывается.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (подхватывает ее и усаживает на диван). Успокойтесь, детка.

ГЕКТОР ХЭШЕБАЙ (в некотором замешательстве и в то же время с каким-то наглым спокойствием кладет шляпу и трость на стол). Мое настоящее имя, мисс Дэн, Гектор Хэшебай. Я предоставляю вам судить – может ли тонко чувствующий человек спокойно признаться в том, что он носит такое имя. Когда у меня есть возможность, я стараюсь обходиться без него. Я уезжал на целый месяц. И я не подозревал, что вы знакомы с моей женой и можете появиться здесь. Тем не менее чрезвычайно рад вас приветствовать в нашем скромном домике.

ЭЛЛИ (в настоящем отчаянии). Я не знаю, что мне делать. Пожалуйста… можно мне поговорить с папой? Оставьте меня. Я этого не вынесу.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Уходи, Гектор.

ГЕКТОР. Я…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Живо, живо! Убирайся вон!

ГЕКТОР. Ну, если ты думаешь, что так лучше… (Уходит, захватив свою шляпу, трость остается на столе.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (укладывает Элли на диван). Ну вот, деточка, он ушел. Здесь никого нет, кроме меня. Можете дать себе волю. Не сдерживайтесь. Поплачьте хорошенько.

ЭЛЛИ (поднимая голову). К черту!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вот это здорово! Замечательно! Я думала, вы сейчас скажете, что у вас сердце разбилось. Вы меня не стесняйтесь. Выругайтесь еще раз.

ЭЛЛИ. Я не его ругаю. Я себя ругаю. Как я могла быть такой дурой! (Вскакивает.) И как это я позволила так себя одурачить! (Быстро ходит взад и вперед; вся ее цветущая свежесть куда-то пропала, она сразу стала как-то старше и жестче.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну, почему бы и нет, милочка? Очень немногие молодые женщины могут устоять перед Гектором. Я вот сама не устояла в вашем возрасте. Он поистине великолепен.

ЭЛЛИ (поворачиваясь к ней). Великолепен? Да, великолепная внешность, конечно. Но как можно любить лгуна?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Не знаю. Но, к счастью, оказывается можно. Иначе в мире было бы очень немного любви.

ЭЛЛИ. Но так лгать! Оказаться хвастунишкой, трусом!

МИССИС ХЭШЕБАЙ (вскакивает в смятении). Нет, милочка, только не это, прошу вас. Если вы выразите хотя малейшее сомнение в храбрости Гектора, он пойдет и наделает черт знает чего, только бы убедить себя, что он не трус. Он иногда проделывает ужасные штуки – вылезет из окна на третьем этаже и влезет в другое. Просто чтобы испытать свои нервы. У него целый ящик медалей Альберта за спасение погибающих.

ЭЛЛИ. Он никогда не говорил мне об этом.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Он никогда не хвастается тем, что он сделал на самом деле. Он терпеть этого не может. Даже если кто-нибудь другой это говорит, он стыдится. Зато все его рассказы – это сказки, выдумки.

ЭЛЛИ (подходит к ней). Так вы, значит, хотите сказать, что он действительно храбрый и у него были всякие приключения, а рассказывает он небылицы?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Да, милочка. Вот именно. Ведь у людей их добродетели и пороки не разложены по полочкам. Все это вместе перемешано.

ЭЛЛИ (задумчиво смотрит на нее). В вашем доме, Гесиона, что-то есть странное. И даже в вас самой. И я не знаю… как это я так спокойно разговариваю с вами. У меня какое-то ужасное чувство, как будто у меня сердце разбилось. Но это, оказывается, совсем не то, что я себе представляла.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (обнимая ее). Просто это жизнь начинает воспитывать вас, деточка. Ну, а что же вы сейчас испытываете к Боссу Менгену?

ЭЛЛИ (вырывается из объятий Гесионы, на лице ее написано отвращение). О Гесиона, как вы можете мне напоминать о нем!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Простите, детка. Мне кажется, я слышу шаги Гектора. Вы сейчас не возражаете, если он придет?

ЭЛЛИ. Ничуть. Я совершенно излечилась.


Из передней входят Мадзини Дэн и Гектор.


ГЕКТОР (открывает дверь и пропускает Мадзини вперед). Еще секунда, и она бы упала мертвой.

МАДЗИНИ. Нет, подумайте, какое чудо! Элли, деточка моя! Мистер Хэшебай только что рассказал мне совершенно удивительную…

ЭЛЛИ. Да, я уже слышала. (Отходит в другой конец комнаты.)

ГЕКТОР (идет за ней). Нет, этого вы еще не слыхали. Я вам расскажу после обеда. Мне кажется, это должно вам понравиться. По правде сказать, я сочинил это для вас и уже предвкушал удовольствие рассказать вам, но с досады, когда меня отсюда выгнали, я истратил этот заряд на вашего отца.

ЭЛЛИ (отступая, спиной к верстаку, презрительно, но с полным самообладанием). Вы истратили не зря. Он верит вам. Я бы не поверила.

МАДЗИНИ (добродушно). Элли – она у меня очень своенравная, мистер Хэшебай. Конечно, на самом деле она так не думает. (Идет к книжным полкам и разглядывает корешки.)


Из передней входит Босс Менген, за ним капитан. Менген в сюртучной паре, точно он собрался в церковь или на заседание директората. Ему лет пятьдесят пять; у него озабоченное, недоверчивое выражение лица; во всех его движениях чувствуются тщетные потуги держать себя с неким воображаемым достоинством. Лицо серое, волосы прямые, бесцветные, черты лица до того заурядны, что о них просто нечего сказать.


КАПИТАН ШОТОВЕР (знакомя миссис Хэшебай с новым гостем). Говорит, что его зовут Менген. К службе не годен.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (очень любезно). Добро пожаловать, мистер Менген.

МЕНГЕН (пожимая ей руку). Очень рад.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Дэн порастерял все свои мускулы, но зато приобрел бодрость духа. Редкий случай, после того как человек пережил три приступа белой горячки. (Уходит в кладовую.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Поздравляю вас, мистер Дэн.

МАДЗИНИ (в недоумении). Да я всю жизнь в рот не брал спиртного.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вам будет гораздо меньше хлопот, если вы предоставите папе думать то, что ему хочется, а не будете пытаться объяснить ему то, что есть на самом деле.

МАДЗИНИ. Ну, знаете, три приступа белой горячки…

МИССИС ХЭШЕБАЙ (обращаясь к Менгену). Вы знакомы с моим мужем, мистер Менген? (Показывает на Гектора.)

МЕНГЕН (идет к Гектору, который приветливо протягивает ему руку). Очень рад. (Оборачивается к Элли.) Я надеюсь, мисс Элли, вы не очень устали с дороги. (Здоровается с ней.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Гектор, покажи мистеру Дэну его комнату.

ГЕКТОР. Да, да, конечно. Идемте, мистер Дэн. (Уходит с Мадзини.)

ЭЛЛИ. Вы еще не показали мне моей комнаты, Гесиона.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ах, господи, какая я глупая! Идемте. Пожалуйста, будьте как дома, мистер Менген. Папа составит вам компанию. (Кричит капитану.) Папа, иди покажи дом мистеру Менгену. (Уходит с Элли.)

КАПИТАН ШОТОВЕР. Вы думаете жениться на дочери Дэна? Не делайте этого. Вы слишком стары.

МЕНГЕН (пораженный). Вот как! Не слишком ли вы сплеча рубите, капитан?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Но ведь это правда.

МЕНГЕН. Она этого не думает.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Думает.

МЕНГЕН. Люди и постарше меня…

КАПИТАН ШОТОВЕР (доканчивает за него) …оказывались в дураках. Это тоже правда.

МЕНГЕН (переходя в наступление). Не понимаю, почему вы считаете себя вправе в это вмешиваться.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Каждый должен в это вмешиваться. Звезды содрогаются в небесах, когда происходят подобные вещи.

МЕНГЕН. И тем не менее я женюсь на ней.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Откуда это вам известно?

МЕНГЕН (старается показать себя человеком с сильным характером). Я намерен это сделать. Я так решил. Ясно? Со мной еще не бывало, чтобы я что-нибудь решил и не довел до конца. Такой уж я человек. И мы с вами лучше поймем друг друга, если вы это твердо и раз навсегда усвоите, капитан.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Вы любите кинематограф!

МЕНГЕН. Возможно. Кто это вам сказал?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Разговаривайте как человек, а не как кукла на экране. Вам хочется сказать, что вы зарабатываете сто тысяч в год.

МЕНГЕН. Я этим не хвастаюсь. Но когда я встречаю человека, который зарабатывает сто тысяч в год, я снимаю перед ним шляпу, пожимаю ему руку и называю его братом.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Значит, вы тоже зарабатываете сто тысяч в год? Не так ли?

МЕНГЕН. Нет, этого я не сказал бы. Пятьдесят – возможно.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Значит, брат наполовину. (С обычной своей резкостью поворачивается спиной к Менгену и собирает со стола на китайский поднос пустые чашки.)

МЕНГЕН (раздраженно). Послушайте, капитан Шотовер, мне не совсем понятно мое положение в этом доме. Я приехал сюда по приглашению вашей дочери. Я в ее доме или в вашем?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Вы под небесным кровом, в доме господнем. Что истинно внутри этих стен, то правильно и вне их. Идите в море, взберитесь на гору, спуститесь в долины, все равно она слишком молода для вас.

МЕНГЕН (ослабевая). Но ведь мне всего лишь чуть-чуть за пятьдесят.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Точнее сказать, чуть-чуть не шестьдесят. Босс Менген, вы не женитесь на дочери пирата. (Уносит поднос в кладовую.)

МЕНГЕН (идет за ним к двери). На какой дочери пирата? Что вы такое говорите?

КАПИТАН ШОТОВЕР (из кладовой). Элли Дэн. Вы не женитесь на ней.

МЕНГЕН. А кто же мне помешает?

КАПИТАН ШОТОВЕР (появляясь). Моя дочь. (Направляется к двери в переднюю.)

МЕНГЕН (идет за ним). Миссис Хэшебай? Вы хотите сказать, что она пригласила меня сюда, чтобы расстроить это дело?

КАПИТАН ШОТОВЕР (останавливается и поворачивается к нему). Я знаю только то, что я видел по ее глазам. Да, она расстроит это. Послушайтесь моего совета, женитесь на негритянке из Вест-Индии; прекрасные из них выходят жены. Я сам когда-то два года был женат на негритянке.

МЕНГЕН. Черт возьми!

КАПИТАН ШОТОВЕР. Да уж взял! Меня тоже сцапал когда-то. И на много лет. Негритянка спасла меня.

МЕНГЕН (беспомощно). Престранная история! Я, собственно, должен был бы покинуть этот дом.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Почему?

МЕНГЕН. Ну, знаете, многие люди были бы обижены вашей манерой разговаривать.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Глупости! Ссоры, видите ли, возникают совсем из-за другой манеры разговаривать. Со мной никто никогда не ссорился.


Из передней появляется джентльмен, прекрасный костюм и безупречные манеры которого свидетельствуют о его принадлежности к Вест-Энду. Он производит приятное впечатление молодого холостого человека, но при ближайшем рассмотрении ему во всяком случае за сорок.


ДЖЕНТЛЬМЕН. Простите, пожалуйста, что я вторгаюсь таким образом. Но дело в том, что молотка на двери нет, а звонок, если не ошибаюсь, не действует.

КАПИТАН ШОТОВЕР. А зачем вам молоток? Зачем звонок? Двери открыты.

ДЖЕНТЛЬМЕН. Вот именно. Поэтому-то я и осмелился войти.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ну и отлично. Я сейчас поищу вам комнату. (Идет к двери.)

ДЖЕНТЛЬМЕН (удерживая его). Боюсь, что вы не знаете, кто я такой.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Неужели вы думаете, что люди моего возраста делают различие между одним человеческим созданием и другим? (Уходит.)


Менген и гость стоят и смотрят друг на друга.


МЕНГЕН. Странный человек этот капитан Шотовер.

ДЖЕНТЛЬМЕН. Да. Очень.

КАПИТАН ШОТОВЕР (кричит снаружи). Гесиона! Приехал еще один. Надо ему комнату. Хлыщ. Щеголь. Лет под пятьдесят.

ДЖЕНТЛЬМЕН. Представляю себе, что должна подумать Гесиона. Разрешите узнать – вы член этой семьи?

МЕНГЕН. Нет.

ДЖЕНТЛЬМЕН. А я да. Некоторым образом родственник.

Входит миссис Хэшебай.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Добро пожаловать! Как это мило, что вы приехали.

ДЖЕНТЛЬМЕН. Я так рад познакомиться с вами, Гесиона. (Целует ее.)


В дверях появляется капитан.


Вы, конечно, простите меня, капитан, что я целую вашу дочь; когда я скажу вам…

КАПИТАН ШОТОВЕР. Чушь. Все целуют мою дочь. Целуйте, сколько хотите. (Направляется к кладовой.)

ДЖЕНТЛЬМЕН. Благодарю вас. Одну минутку, капитан.


Капитан останавливается, оборачивается. Джентльмен предусмотрительно подходит к нему.


Вы, быть может, помните, – а возможно, и нет, это ведь было так много лет тому назад, – что ваша младшая дочь вышла замуж за чурбана.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Помню. Она сказала, что выйдет за кого угодно, лишь бы уйти из этого дома. Не узнал бы вас. Голова у вас теперь не похожа на грецкий орех. Вы размякли. Похоже, вас много лет кипятили в молоке с хлебным мякишем, как это делают с мужьями. Бедняга! (Исчезает в кладовой.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (подходит к джентльмену и испытующе смотрит на него). Я не верю, что вы Гастингс Эттеруорд.

ДЖЕНТЛЬМЕН. Нет, я не он.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Тогда с какой же стати вы меня целуете?

ДЖЕНТЛЬМЕН. Да просто мне очень захотелось. Дело в том, что я Рэнделл Эттеруорд, недостойный младший брат Гастингса. Я был за границей на дипломатической службе, когда он женился.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (врывается в комнату). Гесиона, где ключи от шкафа в моей комнате? У меня в сумке мои брильянты. Я хочу спрятать их. (Останавливается как вкопанная при виде нового лица.) Рэнделл, как вы осмелились? (Направляется к нему.)


Миссис Хэшебай отходит и усаживается на диване, рядом с Менгеном.


РЭНДЕЛЛ. Как я осмелился – что именно? Я ничего не сделал.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Кто вам сказал, что я здесь?

РЭНДЕЛЛ. Гастингс. Я был у Клариджей и узнал, что вы только что уехали. И я последовал за вами сюда. Вы чудесно выглядите.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Не смейте так со мной разговаривать.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А в чем дело с мистером Рэнделлом, Эдди?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (сдерживая себя). Ах, ни в чем. Но он не имел права приезжать сюда без приглашения и беспокоить тебя и папу. (Идет к подоконнику и садится; в раздражении отворачивается ото всех, и глядит в сад, где прогуливаются Гектор и Элли.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ты, кажется, незнакома с мистером Менгеном, Эдди?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (оборачивается и холодно кивает Менгену). Простите. Рэнделл, вы меня так расстроили, что я поставила себя в совершенно дурацкое положение.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Леди Эттеруорд. Моя сестра. Моя младшая сестра.

МЕНГЕН (отвешивая поклон). Чрезвычайно счастлив познакомиться с вами, леди Эттеруорд.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (с явным интересом). Кто этот джентльмен, который разгуливает там в саду с мисс Дэн?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Не знаю. Всего только десять минут тому назад она насмерть поссорилась с моим мужем. И я не видала, кто там еще приехал. Вероятно, новый гость. (Подходит к окну и смотрит.) Ах, это Гектор. Они помирились.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Твой муж? Этот красавец мужчина?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Гм. Скажите! А почему же мой муж не может быть красавцем?

РЭНДЕЛЛ (присоединяется к ним). Мужья никогда не бывают красавцами, Ариадна. (Садится около леди Эттеруорд справа).

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А вот мужья сестер, мистер Рэнделл, обычно очень недурны.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Не будьте пошляком, Рэнделл; и ты, Гесиона, тоже не лучше.


Элли и Гектор входят из сада в двери с правого борта. Рэнделл встает. Элли проходит в угол, к кладовой. Гектор выходит вперед. Леди Эттеруорд поднимается во всем своем великолепии.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Гектор, это Эдди.

ГЕКТОР (явно изумленный). Не может быть, эта леди?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (улыбаясь). А почему же нет?

ГЕКТОР (смотрит на нее пронизывающим взглядом глубокого, но почтительного восхищения, усы его топорщатся). Я думал (спохватывается) …прошу извинить меня, леди Эттеруорд. Несказанно счастлив приветствовать вас, наконец, под нашей кровлей. (С проникновенной учтивостью протягивает руку.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Она жаждет, чтобы ты ее поцеловал, Гектор.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Гесиона! (Но продолжает улыбаться.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Зови ее Эдди, поцелуй ее, как добрый зять, и кончайте с этой церемонией. (Представляет друг другу.)

ГЕКТОР. Веди себя прилично, Гесиона. Леди Эттеруорд вправе рассчитывать здесь не только на гостеприимство, но и на культурное обращение.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (признательно). Благодарю вас, Гектор.


Дружески пожимают друг другу руки. В саду под окнами от правого борта к левому проходит Мадзини Дэн.


КАПИТАН ШОТОВЕР (выходя из кладовой и обращаясь к Элли). Ваш отец умылся.

ЭЛЛИ (с полным самообладанием). Он это часто делает, капитан Шотовер.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Странное перерождение! Я наблюдал за ним из окна кладовой.


Мадзини Дэн входит в дверь с правого борта, свежевымытый и причесанный, и, благодушно улыбаясь, останавливается между Менгеном и миссис Хэшебай.


МИССИС ХЭШЕБАЙ (знакомя). Мистер Мадзини Дэн – леди Этте… ах, я совсем забыла – вы уже знакомы. (Показывает на Элли.) Мисс Дэн.

МАДЗИНИ (подходит к Элли, берет ее за руку, радуясь своей собственной дерзкой находчивости). С мисс Дэн мы тоже встречались – это моя дочь. (Ласково берет под руку.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ах, ну конечно! Как глупо. Мистер Эттеруорд, мм… моей сестры…

РЭНДЕЛЛ (любезно пожимая руку Мадзини). Ее деверь, мистер Дэн. Очень приятно.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А это мой супруг.

ГЕКТОР. Мы знакомы, дорогая. Не трудись представлять нас еще раз. (Подходит к большому креслу.) Не хотите ли присесть, леди Эттеруорд?


Леди Эттеруорд благосклонно усаживается.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Простите. Терпеть не могу знакомить. Все равно, что спрашивать у людей – «ваш билет?»

МАДЗИНИ (нравоучительно). В конце концов как мало это о нас говорит. Вопрос ведь не в том, кто мы, а в сущности: что мы такое.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Гм-да. Вот вы, скажем, что вы такое?

МАДЗИНИ (недоуменно). Что я такое?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Вор, пират, убийца.

МАДЗИНИ. Уверяю вас, вы заблуждаетесь.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Жизнь авантюриста. А к чему это привело? К респектабельности. Дочка – настоящая леди. Речь, манеры столичного проповедника. Пусть это будет предостережением для всех нас. (Выходит в сад.)

МАДЗИНИ. Надеюсь, здесь никто не верит, что я вор, пират и убийца? Миссис Хэшебай, простите, я на минутку удалюсь. Нет, в самом деле, надо пойти и объясниться. (Идет за капитаном.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (ему вслед). Бесполезно. Вы бы лучше… (Но Мадзини уже исчез.) Нам всем, пожалуй, лучше пойти выпить чаю. У нас никогда не бывает чаю в положенные часы. Но можно пить всегда, когда только захотите. Он кипит у прислуги целый день. А спросить лучше всего на галлерее около кухни. Хотите, я покажу вам. (Идет к двери направо.)

РЭНДЕЛЛ (идет рядом с ней). Благодарю вас. Мне совсем не хочется чаю. Но если бы вы показали мне ваш сад…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. В нашем саду нечего показывать, разве только папину обсерваторию. И песочную яму с погребом, где он держит динамит и всякие такие вещи. Впрочем, на воздухе все-таки приятней, чем в комнате. Идемте.

РЭНДЕЛЛ. Динамит! Ведь это довольно рискованно.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну что вы! Мы же не лезем в эту песочную яму во время грозы.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Это уж что-то новое. А зачем это – динамит?

ГЕКТОР. Чтобы взорвать человечество, если оно зайдет слишком далеко. Он пытается найти некий психический луч, который взорвет все взрывчатые вещества по повелению Махатмы.

ЭЛЛИ. У капитана восхитительный чай, мистер Эттеруорд.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (останавливается в двери). Неужели отец угощал вас своим чаем? Как это вам удалось обойти его, не успев пробыть в доме и десяти минут?

ЭЛЛИ. Видите, удалось.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вот маленький бесенок! (Выходит с Рэнделлом.)

МЕНГЕН. А вы не хотите прогуляться, мисс Элли?

ЭЛЛИ. Я устала. Я лучше возьму книжку с собой в комнату и отдохну немножко. (Подходит к книжной полке.)

МЕНГЕН. Ну, прекрасно. Лучше и не придумаешь. Но я крайне огорчен. (Уходит вслед за Рэнделлом и миссис Хэшебай.)


Остаются Элли, Гектор и леди Эттеруорд. Гектор стоит у кресла леди Эттеруорд. Они смотрят на Элли, дожидаясь, чтобы она ушла.


ЭЛЛИ (рассматривая заглавия книг). Вы любите романы с приключениями, леди Эттеруорд?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (покровительственно). Разумеется, дорогая.

ЭЛЛИ. В таком случае оставляю вас мистеру Хэшебай. (Выходит в переднюю.)

ГЕКТОР. Эта девчонка помешана на приключениях. Чего только я для нее не выдумывал.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (ни капельки не интересуясь Элли). Когда вы меня увидели, вы хотели сказать что-то; вы начали: «я думал» – и потом вдруг остановились. Что именно вы думали?

ГЕКТОР (скрестив руки и гипнотизируя ее взглядом). Вы разрешите сказать?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ну конечно.

ГЕКТОР. Это звучит не очень любезно. Я собирался сказать: «Я думал, что вы обыкновенная женщина…»

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. О, как вам не стыдно, Гектор! Кто вам дал право замечать, обыкновенная я или нет?

ГЕКТОР. Послушайте меня, Ариадна. До сегодняшнего дня я видел только вашу фотографию. Но никакая фотография не может передать то очарование, которым обладают дочери этого сверхъестественного старца. В них есть какая-то дьявольская черточка, которая разрушает моральную силу мужчины и уводит его за пределы чести и бесчестия. Вы ведь знаете это, не так ли?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Возможно, что я знаю это, Гектор. Но разрешите мне предупредить вас раз навсегда, что я женщина твердых правил. Вы, может быть, думаете, что если я из семьи Шотовер, так во мне есть что-то от богемы, потому что мы все – ужасная богема. Но я нет. Я ненавижу богему всеми силами души. Ни один ребенок, воспитанный в пуританской семье, так не страдал от пуританства, как я от богемы.

ГЕКТОР. Вот и у нас дети точь-в-точь такие же. Они проводят каникулы у своих респектабельных друзей.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Я приглашу их на рождество к себе.

ГЕКТОР. В их отсутствие мы остаемся без наших домашних наставников.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Дети, конечно, иногда ужасная помеха. Но разумные люди всегда умеют устроиться, если только у них дома не богема.

ГЕКТОР. Вы не богема. Но и пуританского в вас ничего нет. Живое и властное очарование – вот ваша сила. Скажите, какого рода женщиной вы сами себя считаете?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Я светская женщина, Гектор. И уверяю вас, если только взять на себя труд вести себя всегда совершенно корректно и говорить всегда только корректные вещи, то в остальном вы вольны поступать как вам угодно. Плохо воспитанная, распущенная женщина просто не может иметь успеха. Плохо воспитанный, распущенный мужчина никогда не может подойти ни к одной достойной женщине.

ГЕКТОР. Теперь я понимаю. Вы не богема. И вы не пуританка. Вы – опасная женщина.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Напротив. Я безопасная женщина.

ГЕКТОР. Вы чертовски пленительная женщина. Заметьте, я отнюдь не ухаживаю за вами. Я не люблю чувствовать себя плененным. Но если вы намерены остаться у нас, то, конечно, вам лучше знать, что я думаю о вас.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вы чрезвычайно искусный сердцеед. И изумительно красивы. Я сама очень неплохой партнер в такого рода игре. Ведь это само собой разумеется, что мы только играем?

ГЕКТОР. Ну ясно. Я спокойно позволяю себя дурачить, сознавая свое полное ничтожество.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (оживленно поднимаясь). Итак, вы мой зять. Гесиона велела вам поцеловать меня.


Гектор хватает ее в объятья и усердно целует.


О, это, пожалуй, несколько больше, чем игра, дорогой зять. (Внезапно отталкивает его.) Больше вы этого не сделаете.

ГЕКТОР. По правде сказать, вы запустили в меня ваши когти глубже, чем я думал.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (входит из сада). Не обращайте на меня внимания, я вам мешать не буду. Я только хочу взять папину фуражку. Солнце садится, я боюсь, как бы он не простудился. (Идет к двери в переднюю.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Твой супруг совершенно очарователен, дорогая. Наконец-то он снизошел и поцеловал меня. Я иду в сад; как будто стало прохладнее. (Выходит в дверь с левого борта.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Берегись, дитя мое! Я не думаю, чтобы кто-нибудь из мужчин мог поцеловать Эдди и не влюбиться в нее. (Идет в переднюю.)

ГЕКТОР (бьет себя в грудь). Дурак! Козел!


Миссис Хэшебай возвращается с фуражкой капитана.


Твоя сестра, на редкость предприимчивая старуха. Где мисс Дэн?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Менген сказал, что она поднялась к себе наверх, отдохнуть. Эдди тебе с ней разговаривать не позволит. Она уже тебя отметила, теперь ты ее собственность.

ГЕКТОР. У нее есть это ваше семейное дьявольское обаяние. И я машинально начал за ней ухаживать. Но что мне делать? Влюбиться я не способен, а оскорбить женское чувство, признаться ей в этом, когда она влюбляется в меня, я тоже не могу. А так как женщины вечно влюбляются в мои усы, у меня заводится масса всяких скучных, бессмысленных флиртов, которые меня нисколько не занимают.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. То же самое и Эдди. Она за всю жизнь ни разу не была влюблена. Хотя вечно стремилась влюбиться по уши. Она еще хуже тебя. У тебя хоть один такой случай был – со мной.

ГЕКТОР. Это было настоящее безумие. Не могу себе представить, чтобы такие изумительные переживания были доступны всем. Они оставили во мне глубокий след. И вот поэтому-то я и думаю, что они неповторимы.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (смеясь, похлопывая его по руке). Мы были ужасно влюблены друг в друга, Гектор. Это был такой волшебный сон, что я потом потеряла способность ревновать тебя или кого бы то ни было, – я понимала, что это такое. Я всегда старалась приглашать к нам побольше хорошеньких женщин, чтобы доставить тебе еще такой случай, но у тебя что-то ни разу не вышло.

ГЕКТОР. Не знаю, хотел ли я, чтобы вышло. Это дьявольски опасно. Ты околдовала меня. Но я любил тебя. И это был рай. А эта твоя сестрица околдовывает меня, но я ненавижу ее. И получается ад. Убью ее, если она будет продолжать.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ничто не может убить Эдди. Здорова, как лошадь. (Выпуская его руку.) Ну, а теперь я пойду околдовывать кого-нибудь еще.

ГЕКТОР. Вот этого хлыща из министерства иностранных дел, Рэнделла?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Боже упаси. Нет! Зачем я буду его околдовывать?

ГЕКТОР. Надеюсь, не этого надутого толстосума Менгена.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Хм… Мне кажется, что уж лучше пусть он будет околдован мной, а не Элли. (Идет в сад.)


Навстречу ей идет капитан с какими-то брусочками в руке.


Что это у тебя такое, папочка?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Динамит.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ты лазил в песочную яму? Смотри не урони эту штуку где-нибудь в доме. Ты, мой дорогой! (Уходит в сад, где все пронизано красным закатным светом.)

ГЕКТОР. Выслушай меня, о мудрец. Сколь долго осмеливаешься ты сосредоточиться на каком-нибудь чувстве, не опасаясь, что оно запечатлеется в твоем сознании на всю твою остальную жизнь?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Девяносто минут. Полтора часа. (Уходит в кладовую.)


Гектор, оставшись один, сдвигает брови и погружается в мечты. Некоторое время он сидит неподвижно, затем скрещивает руки на груди, потом встает и, заложив руки за спину, с трагическим видом ходит взад и вперед. Внезапно хватает со столика свою трость и, обнажив находящуюся внутри нее рапиру, вступает в отчаянный поединок с воображаемым противником; после ряда удачных и неудачных выпадов он вонзает в него шпагу по самую рукоять, затем прячет свое оружие обратно в трость, бросает ее на диван и снова погружается в задумчивость; вперив взор в глаза воображаемой женщины, он хватает ее за руки и говорит глухим, проникновенным голосом: «Ты меня любишь». В эту минуту из кладовой показывается капитан, и Гектор, пойманный врасплох с вытянутыми руками и сжатыми кулаками, делает вид, что занимается гимнастикой, и проделывает ряд упражнений.


КАПИТАН ШОТОВЕР. Такого рода сила не имеет смысла. Ты все равно никогда не будешь таким сильным, как, например, горилла.

ГЕКТОР. Зачем вам динамит?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Уничтожить вот этаких, вроде Менгена.

ГЕКТОР. Бесполезно. У них всегда будет возможность купить еще больше динамита.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я сделаю такой динамит, что им его не взорвать.

ГЕКТОР. А вы взорвете?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Да. Когда достигну седьмой степени самосозерцания.

ГЕКТОР. Не стоит стараться. Вы никогда не достигнете ее.

КАПИТАН ШОТОВЕР. А что же делать? Так, значит, нам вечно и барахтаться в грязи из-за этих свиней, для которых вселенная это что-то вроде кормушки, в которую они тычутся своим щетинистым рылом, чтобы набить себе брюхо?

ГЕКТОР. Разве щетина Менгена много хуже, чем завиточки Рэнделла?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Мы должны быть властны в жизни и в смерти того и другого. И я не умру, пока не найду к этому пути.

ГЕКТОР. Кто мы, чтобы судить их?

КАПИТАН ШОТОВЕР. А кто они, чтобы судить нас? Однако они делают это не задумываясь. Между их семенем и семенем нашим вечная вражда. Они знают это и поэтому делают все, чтобы раздавить наши души. Они верят в самих себя. Когда мы поверим в себя, мы одолеем их.

ГЕКТОР. Семя одно. Вы забываете, что у вашего пирата очень миленькая дочка. Сын Менгена может быть Платоном. А сын Рэнделла – Шелли. Что такое был мой отец?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Отъявленнейший негодяй. (Кладет на место чертежную доску, усаживается за стол и начинает подбирать кистью краски.)

ГЕКТОР. Именно. Так вот осмелитесь ли вы убить его невинных внуков?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Они и мои внуки.

ГЕКТОР. Совершенно верно. Мы все части один другого. (Небрежно разваливается на диване.) Я вам скажу. Я нередко Думал об истреблении человекоподобных гадин. Многие думали об этом. Порядочные люди – это вроде Даниила во рву львином. Как они выживают – это настоящее чудо. И не всегда, конечно, выживают. Мы живем среди Менгенов, Рэнделлов, Билли Дэнов, как они, несчастные, живут среди вирулентных микробов, докторов, адвокатов, попов, ресторанных метрдотелей, торгашей, прислуги и всяких иных паразитов и шарлатанов. Что наши страхи по сравнению с тем, как они трясутся? Дайте мне власть уничтожить их, и я пощажу их из чистого…

КАПИТАН ШОТОВЕР (резко обрывает его). Чувства товарищества?

ГЕКТОР. Нет. Я бы должен был покончить с собой, если бы я думал так. Я должен верить, что моя искорка, как бы она ни была мала, божественного происхождения, а багровый свет над их дверью – это пламя преисподней. Я бы их пощадил просто из великодушной жалости.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ты не можешь пощадить их, пока ты не имеешь власти истребить их. Сейчас они обладают этой властью по отношению к тебе. Там, за океаном, миллионы чернокожих, которых они вымуштруют и обрушат на нас. Они готовятся к этому. Они делают это уже сейчас.

ГЕКТОР. Они слишком глупы, чтобы воспользоваться своей властью.

КАПИТАН ШОТОВЕР (бросает кисть и подходит к дивану). Не обманывай себя. Они пользуются ею. Каждый день мы убиваем в себе лучшее, что в нас есть, чтобы их умилостивить. Одно сознание, что эти люди всегда здесь, начеку, чтобы сделать бесполезными все наши стремления, не дает этим стремлениям даже родиться внутри нас. А когда мы пытаемся уничтожить их, они посылают на нас демонов, чтобы обольстить нас, – демонов, принимающих облик красивых дочерей, певцов, поэтов и им подобных, ради которых мы щадим и их самих.

ГЕКТОР (садится и наклоняется к нему). А не может быть так, что Гесиона и есть демон, порожденный вами, чтобы я не убил вас?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Возможно. Она выжала вас целиком и не оставила вам ничего, кроме грез, – так делают некоторые женщины.

ГЕКТОР. Женщины-вампиры, демонические женщины.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Мужчины думают, что мир потерян для них, и действительно теряют его. А кто вершит дела в этом мире? Мужья сварливых и пьяниц; мужчины, у которых сидит заноза в теле. (Рассеянно идет к кладовой.) Я должен об этом хорошенько подумать… (Круто поворачивается.) Но все же я буду продолжать работать с динамитом. Я открою луч более мощный, чем все икс-лучи, духовный луч, который взорвет гранату на поясе у моего врага раньше, чем он успеет бросить ее в меня. И мне надо спешить. Я стар. У меня нет времени на разговоры. (Он уже на пороге кладовой, а Гектор идет в переднюю.)


В это время возвращается Гесиона.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Папочка! Ты и Гектор – вы должны помочь мне занимать эту публику. И о чем это вы тут так кричите?

ГЕКТОР (взявшись за ручку двери). Он совсем спятил; он сегодня хуже, чем всегда.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Все мы спятили.

ГЕКТОР. Я должен переодеться. (Нажимает ручку двери.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Постой, постой. Вернитесь вы оба. Подите сюда.


Они неохотно возвращаются.


У меня нет денег.

ГЕКТОР. Денег? А где мои апрельские дивиденды?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Где снег прошлогодний?

КАПИТАН ШОТОВЕР. А где все деньги за патент на мою спасательную лодку?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Пятьсот фунтов! С самой пасхи я их тянула.

КАПИТАН ШОТОВЕР. С пасхи! И четырех месяцев не прошло! Чудовищная расточительность! Я мог бы прожить семь лет на пятьсот фунтов.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Только не на такую широкую ногу, как у нас в доме.

КАПИТАН ХЭШЕБАЙ. За такую спасательную лодку – и всего только пятьсот фунтов! А за прошлое свое изобретение я получил двенадцать тысяч.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Да, дорогой. Но ведь это было судно с каким-то магнетическим килем для охоты за подводными лодками. Разве при нашем образе жизни можно позволить себе тратить время на какие-то спасательные приспособления? Ты бы лучше придумал что-нибудь такое, что сразу, одним махом, прихлопнет пол-Европы.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Нет. Я старею. Быстро старею. Мозг мой не способен сосредоточиться на убийстве, как когда я был мальчишкой. Почему это твой муж ничего не изобретает? Он только и умеет, что врать всякую чепуху женщинам.

ГЕКТОР. Н-да, но ведь это тоже своего рода изобретательство. А впрочем, вы правы. Я должен содержать жену.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ничего ты такого не должен. Тогда тебя с утра до поздней ночи не увидишь. Мне нужно, чтобы мой муж был со мной.

ГЕКТОР (с горечью). С тем же успехом я мог бы быть твоей комнатной собачкой.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А тебе бы хотелось быть моим кормильцем, как, знаешь, есть такие несчастные мужья?

ГЕКТОР. Нет, черт возьми! Но что это за трижды проклятое созданье – муж!

МИССИС ХЭШЕБАЙ (к капитану). А как насчет гарпунной пушки?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Никакого толку. Это на китов, а не на людей.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А почему бы и нет? Ты стреляешь гарпуном из пушки, гарпун попадает прямо в неприятельского генерала – и ты его вытаскиваешь. Вот тебе и все.

ГЕКТОР. Ты дочь своего отца, Гесиона.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Да, тут можно что-нибудь придумать, конечно. Не затем, чтобы ловить генералов, – они не опасны. Но можно было бы стрелять железной кошкой и выуживать пулеметы, даже танки. Я над этим подумаю.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (нежно поглаживая капитана по плечу). Вот и спасены. Ты прямо прелесть, папочка. А теперь надо нам идти ко всем этим ужасным людям и занимать их.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ведь они не обедали, ты не забудь об этом.

ГЕКТОР. И я тоже не обедал. А уже темно. И, должно быть, бог знает который час!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ах, Гинесс придумает им какой-нибудь обед. Прислуга никогда не забывает позаботиться о том, чтобы в доме была еда.

КАПИТАН ШОТОВЕР (испускает какой-то странный вопль в темноте). Что за дом! Что за дочь!

МИССИС ХЭШЕБАЙ (восторженно). Какой отец!

ГЕКТОР (вторит). Какой супруг!

КАПИТАН ШОТОВЕР. Или гром, что ли, иссяк в небесах?

ГЕКТОР. Или красота и отвага иссякли на земле?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. И что только нужно мужчинам? Сыты, одеты, и у себя дома, и любовью нашей дарим мы их перед тем, как отойти ко сну. И все-то они недовольны. Почему они завидуют той муке, с какой мы производим их на свет, я сами создают для себя какие-то непостижимые опасности и мучения, только для того, чтобы не отстать от нас.

КАПИТАН ШОТОВЕР (нараспев, словно читает заклинание).

Я дом дочерям построил и настежь открыл для гостей,

Чтоб дочери, выйдя замуж, хороших рожали детей.

ГЕКТОР (подхватывает).

Но вышла одна за чурбана, другая лжецом увлеклась…

МИССИС ХЭШЕБАЙ (оканчивает строфу).

И как она ложе постлала, так с ложью и спит посейчас.

И как их судьба обвенчала, так спит она с ним и сейчас.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (кричит из сада). Гесиона, Гесиона, где ты?

ГЕКТОР. Кот на крыше!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Иду, дорогая, иду. (Быстро уходит в сад.)


Капитан возвращается к столу.


ГЕКТОР (уходя в переднюю). Зажечь вам свет? Капитан Шотовер. Не надо. Дайте мне тьму еще поглубже. Деньги при свете не делаются.

Действие второе

Та же комната. Горит свет, шторы спущены. Входит Элли, за ней Менген, оба одеты к обеду. Она подходит к чертежному столу. Он становится между столом и плетеным креслом.


МЕНГЕН. Что за обед! По-моему, это не обед, а так что-то всухомятку к чаю.

ЭЛЛИ. Я привыкла к сухомятке, мистер Менген, и очень рада, когда она есть. Кроме того, капитан сварил мне немножко макарон.

МЕНГЕН (передергиваясь, желчно). Какая роскошь! Я не могу этого есть. Я думаю, это потому, что у меня слишком напряженная мозговая работа. Это самое тяжелое в жизни делового человека. Вечно приходится думать, думать, думать. Кстати, сейчас – пока мы одни – разрешите мне воспользоваться случаем, чтобы выяснить, так сказать, наши взаимоотношения.

ЭЛЛИ (усаживаясь на табурет у чертежного стола). Да, да, я как раз этого и хочу.

МЕНГЕН (оторопев). Вы хотите? Это меня, знаете, удивляет. Потому что, мне кажется, я заметил сегодня днем, вы всячески старались избегать меня. И это уж не первый раз.

ЭЛЛИ. Просто я устала. И мне было как-то не по себе. Я тогда еще не привыкла к этому необыкновенному дому. Пожалуйста, простите меня.

МЕНГЕН. О, это пустяки. Я не обижаюсь. Но капитан Шотовер говорил со мной о вас. Понимаете – о вас и обо мне.

ЭЛЛИ (заинтересовавшись). Капитан? И что же он говорил?

МЕНГЕН. Да, он, видите ли, обратил внимание на… разницу наших… лет.

ЭЛЛИ. Он все замечает.

МЕНГЕН. Вы, значит, не придаете этому значения?

ЭЛЛИ. Конечно, я очень хорошо знаю, что наша помолвка…

МЕНГЕН. Ах, так вы называете это помолвкой?

ЭЛЛИ. А разве нет?

МЕНГЕН. О, конечно, конечно, если вы так говорите. Ведь вы в первый раз произносите это слово. Мне просто было не совсем ясно. Вот и все. (Усаживается в плетеное кресло и предоставляет Элли вести разговор.) Простите, вы, кажется, что-то начали говорить…

ЭЛЛИ. Разве? Я забыла. Напомните. Вам нравится здесь? Я слышала, как вы спрашивали миссис Хэшебай за обедом, не сдается ли поблизости какой-нибудь хороший особняк.

МЕНГЕН. Мне понравились эти места. Здесь как-то легко дышится. Возможно, что я и поселюсь здесь.

ЭЛЛИ. Я бы ничего лучшего не желала. Здесь, правда, легко дышится. И я хотела бы быть поближе к Гесионе.

МЕНГЕН (все больше мнется). Воздух-то здешний, конечно, нам подходит, а вот вопрос в том, подходим ли мы друг к другу. Вы об этом подумали?

ЭЛЛИ. Мистер Менген, мы должны быть с вами рассудительными, вы не находите? Нам нет нужды разыгрывать Ромео и Джульетту. Но мы очень хорошо можем поладить, если оба возьмем на себя труд создать для этого все возможное. Ваше доброе сердце намного облегчит для меня все это.

МЕНГЕН (наклоняется вперед, и в голосе его прорывается явное неудовольствие). Доброе сердце?.. Гм. Ведь я же разорил вашего отца; вам это известно?

ЭЛЛИ. О, но ведь это было не умышленно?

МЕНГЕН. Вот именно. Я сделал это с умыслом.

ЭЛЛИ. С умыслом?

МЕНГЕН. Ну, не из личной злобы, разумеется. Вы сами знаете, что я дал ему работу, когда с ним было все кончено. Но дело всегда остается делом. Я уничтожил его как человека, который может влиять на дела и деловую жизнь.

ЭЛЛИ. Не понимаю, как это может быть. Вы, верно, хотите заставить меня почувствовать, что я вам ничем не обязана, чтобы я могла решить совершенно свободно, – так?

МЕНГЕН (встает, с вызывающим видом). Нет. Я хочу сказать именно то, что я говорю.

ЭЛЛИ. Но какая же вам была польза разорять моего отца? Ведь деньги, которые он потерял, это же были ваши деньги?

МЕНГЕН (с язвительным смехом). Да. Мои. Они и есть мои, мисс Элли. И все деньги, которые вместе с ним потеряли его друзья, тоже мои деньги. (Засовывает руки в карманы и ухмыляется.) Я просто их выкурил, как выкуривают пчел из улья. Что вы на это скажете? Вас это несколько потрясает, не так ли?

ЭЛЛИ. Сегодня утром это могло бы меня потрясти. А сейчас вы даже и представить себе не можете, как мало это для меня значит. Но это очень любопытно. Только вы должны объяснить мне. Я не совсем понимаю. (Облокотившись на стол и уткнув подбородок в ладони, она приготовилась слушать; на лице ее написано явное любопытство и в то же время невольное презрение, которое раздражает его все больше и больше и вместе с тем внушает ему желание просветить ее в ее невежестве.)

МЕНГЕН. Ну конечно, вы не понимаете. Что вы можете понимать в делах? А вот вы слушайте и учитесь. Дело вашего отца было новое дело. А я не имею обыкновения начинать дела. Я обычно предоставляю другим начинать. Они вкладывают в это все свои деньги и деньги своих друзей, отдаются этому душой и телом, только чтобы поставить предприятие на ноги. Это, как говорится, самые настоящие энтузиасты. Но для них всякий, хотя бы временный, застой в делах – сущий зарез. У них нет финансового опыта. И обычно, так через год либо два, они или терпят крах, или продают свое предприятие за бесценок, в рассрочку каким-нибудь пайщикам. И это еще если повезет, а то может статься, что они и вовсе ничего не получат. Ну, чаще всего то же самое происходит и с новой компанией. Те вкладывают еще деньги, тоже стараются, из кожи вон лезут, тянут еще год или два – и в конце концов им опять-таки приходится перепродавать дело в третьи руки. Если это действительно крупное предприятие, то и третьи покупатели тоже ухлопают только в него свои труды и деньги – и опять-таки перепродадут. И вот тут-то и появляются настоящие дельцы. Тут появляюсь я. Но я похитрее многих других. Я не пожалею истратить немножко денег, чтобы подтолкнуть такое дело. Я сразу раскусил вашего отца. Я видел, что идея у него хорошая и что он будет из кожи вон лезть, если ему дать возможность претворить ее в жизнь. И я видел, что в делах он сущий младенец и не сумеет уложиться в бюджет и выждать время, чтобы завоевать рынок. Я знал, что самый верный способ разорить человека, который не умеет обращаться с деньгами, это дать ему денег. Я поделился моей идеей кое с кем из друзей в Сити, и они нашли деньги. Потому что я сам, видите ли, не вкладываю деньги в идеи, даже когда это мои собственные идеи. Ваш отец и его друзья, которые рискнули вместе с ним своим капиталом, были для меня все равно что кучка выжатых лимонов. Так что вы зря расточали вашу благодарность, и эти разговоры о моем добром сердце – чистейший вздор. Меня тошнит от них. Когда я вижу, как ваш отец, весь расплываясь, глядит на меня своими влажными, признательными глазами и прямо захлебывается от благодарности, меня так и разбирает сказать ему всю правду, – а не то, кажется, я вот-вот лопну. И останавливает меня только то, что, я знаю, он мне все равно не поверит. Он подумает, что это моя скромность, – вот так же, как и вы сейчас подумали. Допустит все что угодно, только не правду. А это-то вот и доказывает, что он круглый дурак, а я человек, который умеет о себе позаботиться. (Откидывается в кресле с видом полного самоудовлетворения.) Н-да… так вот, что вы теперь обо мне скажете, мисс Элли?

ЭЛЛИ (опуская руки). Как странно, что моя мать, которая ничего не понимала в делах, была совершенно права относительно вас! Она всегда говорила – конечно не в присутствии папы, а нам, детям, – что вы вот именно такой человек.

МЕНГЕН (выпрямляется, сильно задетый). Ах, она так говорила? И тем не менее она не возражала против того, чтобы вы вышли за меня.

ЭЛЛИ. Видите ли, мистер Менген, моя мать вышла замуж за очень хорошего человека – потому что, как бы вы там ни оценивали моего отца с деловой точки зрения, он – сама доброта, – и ей совсем не хотелось, чтобы я повторила ее опыт.

МЕНГЕН. Во всяком случае, вы-то теперь уж не пойдете за меня замуж, не правда ли?

ЭЛЛИ (совершенно спокойно). Да нет, почему же?

МЕНГЕН (встает ошеломленный). Почему?

ЭЛЛИ. Я не вижу оснований, почему бы мы не могли с вами поладить.

МЕНГЕН. Да, но, послушайте, вы понимаете… (Он умолкает, совершенно сбитый с толку.)

ЭЛЛИ (терпеливо). Да?

МЕНГЕН. Я думал, что вы более щепетильны в ваших взаимоотношениях с людьми.

ЭЛЛИ. Если бы мы, женщины, были слишком щепетильны по отношению к мужчинам, нам тогда вовсе не пришлось бы выходить замуж, мистер Менген.

МЕНГЕН. Такой ребенок, как вы, и слышать от вас: «Мы, женщины»! Куда же дальше? Нет, не может быть, чтобы вы это говорили серьезно.

ЭЛЛИ. Совершенно серьезно. А разве вы – нет?

МЕНГЕН. Вы хотите сказать, что вы не собираетесь от меня отказываться.

ЭЛЛИ. А вы хотите отказаться?

МЕНГЕН. Да нет. Не то чтобы отказаться…

ЭЛЛИ. Так в чем же дело?


Менген не находит, что ответить. С протяжным свистом он падает в плетеное кресло и смотрит перед собой с видом проигравшегося в пух и прах игрока. Потом вдруг по лицу его проскальзывает что-то хитренькое, он облокачивается на ручку кресла и говорит вкрадчиво и понизив голос.


МЕНГЕН. А что, если бы я вам сказал, что я влюблен в другую женщину?

ЭЛЛИ (в тон ему). А если бы я вам сказала, что я влюблена в другого мужчину?

МЕНГЕН (в раздражении вскакивает). Я не шучу.

ЭЛЛИ. А почему вы думаете, что я шучу?

МЕНГЕН. Повторяю вам, что я говорю совершенно серьезно. Вы слишком молоды, чтобы быть серьезной, но вам придется поверить мне. Я хочу быть поближе к вашей приятельнице, миссис Хэшебай. Я влюблен в нее. Ну вот, теперь я все выложил.

ЭЛЛИ. А я хочу быть поближе к вашему приятелю, мистеру Хэшебай. Я влюблена в него. (Встает и с видом совершенного чистосердечия заканчивает.) Ну, теперь, когда мы во всем открылись друг другу, мы будем настоящими друзьями. Благодарю вас за то, что вы доверились мне.

МЕНГЕН (вне себя). И вы воображаете, что я позволю так злоупотреблять моей персоной?

ЭЛЛИ. Полно вам, мистер Менген. Вы же нашли возможным злоупотребить моим отцом в этих ваших делах. Брак для женщины – это такое же дело. Так почему же мне не злоупотребить вами в семейном смысле?

МЕНГЕН. Потому что я не позволю этого! Потому что я не круглый простофиля, как ваш отец, вот почему!

ЭЛЛИ (со спокойным презрением). Вы не достойны ботинки чистить моему отцу, мистер Менген. Я делаю для вас громадную любезность, снисходя до того, чтобы злоупотребить вашей милостью, как вы изволили выразиться. Разумеется, у вас есть полная возможность расторгнуть нашу помолвку, раз уж вам так хочется. Но если вы только это сделаете, вы больше не переступите порога дома Гесионы. Я уж позабочусь об этом.

МЕНГЕН (задыхаясь). Ах вы, чертенок!.. Вы меня положили на обе лопатки. (Сраженный, совсем было уже падает в кресло, но вдруг его словно что-то осеняет.) Нет, нет, погодите. Вы не так хитры, как вы думаете. Вам не удастся так просто провести Босса Менгена. А что, если я сейчас прямехонько отправлюсь к миссис Хэшебай и объявлю ей, что вы влюблены в ее мужа?

ЭЛЛИ. Она знает.

МЕНГЕН. Вы ей сказали!!!

ЭЛЛИ. Она мне это сказала.

МЕНГЕН (хватается за виски). Это какой-то сумасшедший дом! Или это я сошел с ума! Да что она, сговорилась, что ли, с вами – заполучить вашего супруга в обмен на своего?

ЭЛЛИ. А разве вы хотите нас обеих?

МЕНГЕН (совершенно оторопев, падает в кресло). Нет, мои мозги этого не выдержат. У меня голова лопается. Помогите! Мой череп! Скорей! Держите его, сожмите его! Спасите меня!


Элли подходит к нему сзади, крепко охватывает его голову, потом начинает тихонько проводить руками от лба к ушам.


Спасибо. (Сонным голосом.) Как это освежает. (Борясь со сном.) Только не вздумайте гипнотизировать меня. Я видел, как люди становились круглыми дураками от этой штуки.

ЭЛЛИ (внушительно). Успокойтесь. Я видела, как люди становились дураками без всякого гипноза.

МЕНГЕН (кротко). Надеюсь, вам не противно трогать меня? Потому что ведь до сих пор вы никогда не трогали меня.

ЭЛЛИ. Ну конечно, пока вы не влюбились самым естественным образом во взрослую, симпатичную женщину, которая никогда не позволит вам приступиться к ней. И я никогда не позволю ему приступиться ко мне.

МЕНГЕН. А он все-таки будет пытаться.

ЭЛЛИ (продолжая ритмически свои пассы). Шшш… засыпайте. Слышите? Вы будете спать-спать-спать. Будьте спокойны, совсем, совсем спокойны. Спите-спите-спите-спите.


Менген засыпает. Элли тихонько отходит, выключает свет и уходит в сад. Няня открывает дверь и появляется в полосе света, пробивающегося из передней.


НЯНЯ (говорит кому-то в передней). Мистера Менгена нет здесь, душенька. Здесь никого нет. Темно совсем.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (снаружи). Посмотрите в саду. Мы с мистером Дэном будем у меня в будуаре. Проводите его к нам.

НЯНЯ. Хорошо, душенька. (Идет в темноте к двери в сад, спотыкается о спящего Менгена, кричит.) Ах! Господи ты боже! Простите уж, пожалуйста! Не разглядела впотьмах. Да кто же это такой? (Возвращается к двери и включает свет.) Ах, мистер Менген, надеюсь, я не ушибла вас? Вот ведь, шлепнулась прямо на колени! (Подходит к нему.) А я вас-то и ищу. Миссис Хэшебай просила вас… (Замечает, что он совершенно неподвижен.) Ах ты господи! Да уж не убила ли я его! Сэр! Мистер Менген! Сэр! (Трясет его, он безжизненно валится с кресла, она подхватывает его и прислоняет к подушке.) Мисс Гесси! Мисс Гесси! Скорей сюда, голубушка! Мисс Гесси!


Миссис Хэшебай входит из передней с Мадзини Дэном.


Ах, мисс Гесси! Похоже, я убила его!


Мадзини обходит кресло с правой стороны от Менгена и видит, что, по-видимому, няня говорит правду.


МАДЗИНИ. Что побудило вас, женщина, совершить такое преступление?

МИССИС ХЭШЕБАЙ (удерживаясь, чтобы не расхохотаться). Ты хочешь сказать, что ты это умышленно?

НЯНЯ. Да разве это похоже на меня, чтобы я нарочно человека погубила? Наткнулась на него в темноте, да и придавила. Вес-то у меня большой. А он слова не сказал и не пошевелился, пока я не тряхнула его. Потом, гляжу – валится замертво на пол. Экая беда вышла!

МИССИС ХЭШЕБАЙ (подходит к Мадзини, обойдя няньку, и критически разглядывает Менгена). Глупости! Ничуть он не мертвый. Просто спит. Вижу, как дышит.

НЯНЯ. А почему ж он не просыпается?

МАДЗИНИ (очень вежливо говорит Менгену в самое ухо). Менген, дорогой Менген! (Дует ему в ухо.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Так не годится. (Изо всех сил встряхивает его.) Мистер Менген, извольте проснуться! Слышите?


Он начинает сползать ниже, на пол.


Ах, няня, няня! Он падает, помоги мне!


Няня бросается на помощь. Вместе с Мадзини они снова втаскивают Менгена на подушки.


НЯНЯ (стоя за креслом, наклоняется и нюхает). Может, он пьян, как ты думаешь, душенька?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Может быть, хлебнул папиного рома?

МАДЗИНИ. Нет, этого быть не может. Он человек воздержанный. Кажется, когда-то пил изрядно, но теперь в рот не берет спиртного. Вы знаете, миссис Хэшебай, я думаю, он под гипнозом.

НЯНЯ. Под гип-но… чем, сэр?

МАДЗИНИ. Как-то раз вечером у нас дома, после того как мы были на гипнотическом сеансе, дети устроили игру в это, и Элли стала гладить меня по голове. И представьте, я заснул мертвым сном. Пришлось им посылать за специалистом, чтобы разбудить меня, после того как я проспал восемнадцать часов. Да они еще вздумали нести меня наверх в спальню, а так как дети, бедняжки, не могут похвастать силой, то они меня уронили, и я скатился вниз по всей лестнице – и все-таки не проснулся.


Миссис Хэшебай еле удерживается от смеха.


Да, вам, конечно, смешно, миссис Хэшебай, а я ведь мог разбиться насмерть.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Все равно, это ужасно смешно, и я не могу не смеяться, даже если бы вы и разбились насмерть, мистер Дэн. Так, значит, это Элли загипнотизировала его. Вот потеха!

МАДЗИНИ. Ах, нет, нет, нет. Это для нее был такой ужасный урок. Я думаю, она ни за что на свете не решится повторить это.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Тогда кто ж это сделал? Я не делала.

МАДЗИНИ. Я думаю, может быть это капитан, как-нибудь так, не нарочно. Он ведь такой магнетический. Я чувствую, как я весь начинаю вибрировать, чуть только он приближается ко мне.

НЯНЯ. Уж капитан во всяком случае сумеет разбудить его, сэр. Об этом-то я постараюсь. Пойду приведу его. (Идет в кладовую.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Постой немножко. (Мадзини.) Вы говорите, что он может спокойно проспать восемнадцать часов?

МАДЗИНИ. То есть это я проспал восемнадцать часов.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. И вам после этого не было плохо?

МАДЗИНИ. Что-то я не совсем помню. Они вливали в меня бренди, знаете…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Отлично. Во всяком случае, вы остались живы. Няня, милая, поди попроси мисс Дэн придти сюда к нам. Скажи, что очень нужно, что я хочу поговорить с ней. Наверно, они где-нибудь с мистером Хэшебай.

НЯНЯ. Не думаю, душенька. Мисс Эдди, вот кто с ним. Но я сейчас пойду поищу и пришлю ее к вам. (Уходит в сад.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (показывает Мадзини на фигуру в кресле). Ну, мистер Дэн, смотрите. Вы только посмотрите! Да хорошенько. Вы все еще настаиваете на том, чтобы принести вашу дочь в жертву этому чучелу?

МАДЗИНИ (смущенно). Меня прямо всего перевернуло, миссис Хэшебай, от того, что вы мне сказали. И чтобы кто-нибудь мог подумать, что я, я, прирожденный солдат свободы, если можно так выразиться, мог кому-нибудь или чему-нибудь пожертвовать моей Элли или что у меня когда-нибудь могла возникнуть мысль насиловать ее чувства или склонности, – это такой тяжкий удар моему… ну, скажем, моему доброму мнению о самом себе.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (довольно равнодушно). Простите.

МАДЗИНИ (уныло глядя на сонное тело). Что вы, собственно, имеете против бедняги Менгена, миссис Хэшебай? По-моему, он хороший человек. Но, правда, я так привык к нему.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Неужели у вас нет сердца, нет чувства? Вы только посмотрите на это животное. Подумайте о бедной, невинной, слабенькой Элли в лапах этого рабовладельца, который всю жизнь заставляет толпы грубых, непокорных рабочих подчиняться ему и потеть для его процветания. Человек, для которого паровые молоты куют огромные раскаленные массы железа! Который способен часами безжалостно препираться с женщинами и девушками из-за какого-нибудь полупенни! Капитан промышленности – так, что ли, вы его зовете? Неужели вы способны бросить ваше нежное, хрупкое, беспомощное дитя в когти этого зверя? И только из-за того, что она будет жить у него в роскошном доме и он обвешает ее брильянтами, чтобы все видели, какой он богатый.

МАДЗИНИ (смотрит на нее широко раскрытыми, изумленными глазами). Дорогая миссис Хэшебай, да бог с вами, откуда у вас такие романтические представления о деловой жизни? Бедняга Менген совсем не такой.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (презрительно). Бедняга Менген – действительно!

МАДЗИНИ. Да он ничего не смыслит в машинах. Он никогда и близко-то не подходит к рабочим. Он не мог бы ими управлять. Он их боится. Мне никогда не удавалось его хоть сколько-нибудь заинтересовать производством. Он не больше вашего понимает в этом. Люди жестоко заблуждаются в Менгене. Они думают, что это такая грубая сила, – и все только потому, что у него плохие манеры.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Не хотите ли вы уверить меня, что у него не хватит сил раздавить бедную малютку Элли?

МАДЗИНИ. Конечно, очень трудно сказать, как может обернуться тот или иной брак. Но я лично думаю, что у него решительно нет никаких шансов взять над ней верх. У Элли удивительно сильный характер. Я думаю, это потому, что, когда она была еще совсем маленькая, я научил ее любить Шекспира.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (пренебрежительно). Шекспир! Теперь вам еще только не хватает сказать мне, что вы способны загребать деньги лучше Менгена. (Подходит к дивану и садится с левого края, страшно раздраженная.)

МАДЗИНИ (идет за ней и садится на другой конец). Нет. Это я плохо умею. Да я, видите ли, и не очень стремлюсь. Я не честолюбив! Должно быть, поэтому. Менген – вот он насчет денег просто удивительный! Он ни о чем больше не думает. У него ужасный страх перед бедностью. А я всегда думаю о чем-нибудь другом. Даже на фабрике я думаю о вещах, которые мы делаем, а вовсе не о том, сколько они стоят. Но самое худшее во всем этом, что бедняга Менген не знает, что ему делать со своими деньгами. Это такой младенец, что он не знает даже, что ему есть, что пить. Он себе печень испортил тем, что ел и пил то, что ему совсем не полагалось. И сейчас почти ничего не может есть. Элли создаст ему режим и заставит соблюдать диету. Вы просто удивитесь, когда узнаете его поближе. Это, уверяю вас, самый беспомощный человек на свете. Проникаешься к нему таким, как бы сказать, покровительственным чувством.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А скажите, пожалуйста, кто же в таком случае заворачивает всеми его предприятиями?

МАДЗИНИ. Я. И другие, вот такие же, как я.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Которых он держит на побегушках?

МАДЗИНИ. Если смотреть с вашей точки зрения – да.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А скажите на милость, почему же вы, собственно, не можете без него обойтись, если все вы настолько умнее его?

МАДЗИНИ. Ах нет, мы без него пропадем. Мы погубим все дело за какой-нибудь год. Да я уж пробовал. Знаю. Мы бы слишком много тратили денег на разные разности, улучшили бы качество товаров. И все это обошлось бы нам очень дорого. И с рабочими тоже; мы, вероятно, в некоторых случаях пошли бы на уступки. Ну, а Менген держит нас в порядке. Он накидывается на нас из-за каждого лишнего пенни. Мы никак не можем без него обойтись. Вы знаете, он способен целую ночь просидеть, раздумывая, как бы ему сэкономить какой-нибудь шестипенсовик. Но Элли заставит его поплясать, когда она будет держать дом в руках.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Так, значит, это ничтожество даже и в качестве капитана промышленности всего лишь шарлатан чистейшей воды?

МАДЗИНИ. Боюсь, что все наши капитаны промышленности такие вот, как вы говорите, шарлатаны, миссис Хэшебай. Конечно, есть фабриканты, которые действительно знают, что они говорят, знают свое дело. Но они не умеют добывать таких громадных барышей, как Менген. Уверяю вас, Менген по-своему хороший человек. Такой добродушный…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вид у него очень непривлекательный. И ведь он уж далеко не молод.

МАДЗИНИ. В конце концов, миссис Хэшебай, ни один супруг не пребывает очень долго в состоянии первой молодости. Да в наше время мужчины и не могут позволить себе жениться очень рано.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вот, видите ли, если бы я сказала так, это звучало бы остроумно. Почему же у вас получается как раз наоборот? Чего-то в вас не хватает. Почему вы никому не внушаете доверия, уважения?

МАДЗИНИ (смиренно). Мне кажется, все дело в том, что я беден. Вы себе представить не можете, что это значит для семьи. Заметьте, я не хочу сказать, что они когда-нибудь жаловались. Всегда они по отношению ко мне держали себя замечательно. Они гордились моей бедностью. Они даже частенько подшучивали над этим. Но жене моей приходилось туго. Она готова была со всем примириться.


Миссис Хэшебай невольно вздрагивает.


Вот то-то и есть. Вы понимаете, миссис Хэшебай, я не хочу, чтобы и Элли пришлось мириться…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. И вы хотите, чтобы она примирилась с необходимостью жить с человеком, которого она не любит?

МАДЗИНИ (грустно). А вы уверены, что это хуже, чем жить с человеком, которого любишь, а он всю жизнь у кого-то на побегушках?

МИССИС ХЭШЕБАЙ (у нее исчезает презрительный тон, и она с интересом смотрит на Мадзини). Знаете, я теперь думаю, что вы действительно очень любите Элли. Потому что вы становитесь положительно умником, когда говорите о ней.

МАДЗИНИ. Я не знал, что я до того уж глуп, когда говорю на другие темы.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Бывает иной раз.

МАДЗИНИ (отворачивается, потому что глаза у него влажны). Я многое узнал о себе от вас, миссис Хэшебай. Вряд ли только мне будет веселей от вашей откровенности. Но если вы считаете, что это нужно было для того, чтобы я подумал о счастье Элли, то вы очень ошибаетесь.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (наклоняется к нему в сердечном порыве). Я отвратительно груба, правда?

МАДЗИНИ (овладевая собой). Да ну, что обо мне говорить, миссис Хэшебай. Я вижу, что вы любите Элли, и для меня этого достаточно.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Я начинаю и вас любить немножко. Я просто ненавидела вас сначала. Я считала вас самым отвратительным, самодовольным, скучным старым ханжой.

МАДЗИНИ (он уже решил принять ее тон за должное и заметно повеселел). Что ж, может быть я такой и есть. Я никогда не был в чести у таких роскошных женщин, как вы. Я их всегда побаивался.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (польщенная). А я, по-вашему, роскошная женщина, Мадзини? Смотрите, как бы я в вас не влюбилась.

МАДЗИНИ (с невозмутимой учтивостью). Нет, вы не влюбитесь, Гесиона. Нет, со мной вы в совершенной безопасности. Поверьте мне, много женщин флиртовали со мной только потому, что они знали – со мной это совершенно безопасно. Но, конечно, именно поэтому им это очень быстро надоедало.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (коварно). Берегитесь. Вы, может быть, вовсе не так неуязвимы, как вы думаете.

МАДЗИНИ. О нет, совершенно неуязвим. Видите ли, я любил по-настоящему. То есть такой любовью, которая бывает только раз в жизни. (Проникновенно.) Потому-то Элли такая миленькая.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы… гм… Нет, знаете, вы начинаете раскрываться. Вы совершенно уверены, что не дадите мне совратить вас на второе такое же сильное чувство?

МАДЗИНИ. Вполне уверен. Это было бы противоестественно. Дело в том, что вы, как бы это сказать… от меня не загоритесь, и я от вас не загорюсь.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Понятно. Ваш брак, по-видимому, это нечто вроде противопожарного крана.

МАДЗИНИ. Как вы остроумно перевернули мою мысль. Я бы никогда не додумался.


Входит Элли из сада; вид у нее удрученный.


МИССИС ХЭШЕБАЙ (поднимаясь). Ах, вот, наконец, и Элли. (Обходит диван сзади.)

ЭЛЛИ (остановившись в двери с правого борта). Гинесс сказала, что вы хотели меня видеть. Вы и папа.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы заставили нас так долго ждать, Что это почти уже потеряло… Ну, впрочем, все равно. Ваш отец совершенно удивительный человек. (Ласково ерошит ему волосы.) Первый и единственный до сих пор, который мог устоять против меня, когда я изо всех сил старалась понравиться. (Подходит к большому креслу по левую сторону Менгена.) Подите сюда. Я хочу вам что-то показать.


Элли безучастно подходит к креслу с другой стороны.


Полюбуйтесь.

ЭЛЛИ (смотрит на Менгена без всякого интереса). Я знаю. Он спит. Мы с ним тут говорили после обеда, и он заснул среди разговора.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы его усыпили, Элли?

МАДЗИНИ (быстро вскакивает и подходит к спинке кресла). Нет, надеюсь, это не ты. Разве ты в самом деле сделала это, Элли?

ЭЛЛИ (устало). Он сам меня попросил.

МАДЗИНИ. Но ведь это очень опасно. Ты помнишь, что тогда со мной было?

ЭЛЛИ (совершенно равнодушно). Да, я думаю, я сумею разбудить его. Ну, а не я, так другой кто-нибудь.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. В конце концов это не важно, потому что я, наконец, убедила вашего отца, что вам не следует выходить за него замуж.

ЭЛЛИ (внезапно выходя из своего равнодушия, очень раздосадованная). А зачем вы это делали? Я хочу выйти за него замуж. Я твердо решила выйти за него.

МАДЗИНИ. Ты вполне уверена в этом, Элли? Миссис Хэшебай дала мне почувствовать, что я в этом деле проявил, быть может, некоторый эгоизм и легкомыслие.

ЭЛЛИ (очень отчетливо, внятно и уверенно). Папа, если когда-нибудь миссис Хэшебай еще раз возьмет на себя смелость объяснить тебе, что я думаю и чего я не думаю, ты заткни уши покрепче и закрой глаза. Гесиона ничего обо мне не знает. Она не имеет ни малейшего понятия, что я за человек, – и никогда этого не поймет. Обещаю тебе, что я никогда не буду делать ничего такого, чего бы я не хотела и не считала бы нужным для собственного блага.

МАДЗИНИ. Ты в этом вполне, вполне уверена?

ЭЛЛИ. Вполне, вполне. Ну, а теперь иди и дай нам поговорить с миссис Хэшебай.

МАДЗИНИ. Мне хотелось бы послушать. Разве я помешаю?

ЭЛЛИ (неумолимо). Я предпочитаю поговорить с ней наедине.

МАДЗИНИ (нежно). Ну хорошо, хорошо. Я понимаю. Родители – всегда помеха. Я буду паинькой. (Идет к двери в сад.) Да, кстати, ты не помнишь, как адрес того специалиста, который меня разбудил? Как ты думаешь, не послать ли ему сейчас телеграмму?

МИССИС ХЭШЕБАЙ (направляясь к дивану). Сегодня уж поздно телеграфировать.

МАДЗИНИ. Да, пожалуй. Ну, я надеюсь, он ночью сам проснется. (Уходит в сад.)

ЭЛЛИ (едва только отец выходит из комнаты, круто поворачивается к Гесионе). Гесиона, какого черта вы заводите такие неприятные разговоры с отцом из-за Менгена?

МИССИС ХЭШЕБАЙ (сразу теряя самообладание). Как вы смеете так разговаривать со мной, противная девчонка? Не забывайте, что вы у меня в доме!

ЭЛЛИ. Чепуха! Зачем вы суетесь не в свое дело. Вам-то что, выйду я за Менгена замуж или нет?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы что, думаете запугать меня? Вы, маленькая авантюристка, которая ищет себе мужа!

ЭЛЛИ. Всякая женщина, у которой нет денег, ищет себе мужа. Вам хорошо болтать. Вы никогда не знали, что это такое вечно быть без денег. Вы можете себе подхватывать мужчин, как цветочки по дороге. А я, бедная, порядочная…

МИССИС ХЭШЕБАЙ (прерывает ее). Ха! Порядочная. Как вы подцепили Менгена? Как вы подцепили моего мужа? И у вас хватает дерзости говорить мне, что я… я…

ЭЛЛИ. Сирена, вот вы кто. Вы созданы для того, чтобы водить мужчин за нос. Если бы это было не так, Марк, может быть, дождался бы меня.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (внезапно остывая и уже полусмеясь). Ах, бедняжка моя Элли, детка моя! Бедная моя крошка! Мне до того жаль, что это так вышло с Гектором. Но что же я могу сделать? Ведь я не виновата. Я бы вам его уступила, если бы могла.

ЭЛЛИ. Я вас и не виню.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Какая же я скотина, что начала с вами ругаться. Ну, идите ко мне, поцелуйте и скажите, что не сердитесь.

ЭЛЛИ (злобно). Ах, перестаньте вы, пожалуйста, сюсюкать, изливаться и сентиментальничать. Неужели вы не понимаете, что если я не заставлю себя быть жестокой, жестокой, как камень, то я сойду с ума. Мне совершенно наплевать, что вы меня ругали и обзывали как-то. Неужели вы думаете, что для женщины в моем положении могут что-нибудь значить какие-то там слова?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Бедненькая вы моя женщинка! Такое ужасное положение!

ЭЛЛИ. Вам, наверно, кажется, что вы необыкновенно чуткая. А вы просто глупое, взбалмошное, эгоистическое существо. Вы видите, как меня ударило – ударило прямо в лицо, – и это убило целую и лучшую часть моей жизни – ту, что уже никогда теперь не вернется. И вы воображаете, что можно меня утешить вот этими поцелуями и сюсюканьем. Когда мне нужно собрать в себе всю силу, чтобы я могла хоть на что-нибудь опереться, на что-то железное, каменное, – все равно, как бы это ни было больно, – вы болтаете тут всякую чепуху и причитаете надо мной. Я не сержусь; я не чувствую к вам никакой вражды. Но только, бога ради, возьмите вы себя в руки и не думайте, пожалуйста, что если вы всю жизнь нежились в бархате и сейчас так живете, то женщины, которые жили в самом настоящем аду, могут так же легко ко всему относиться, как и вы.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (пожимая плечами). Превосходно. (Садится на диван, на старое место.) Но я должна предупредить вас, что когда я не сюсюкаю, не целуюсь, не смеюсь, то я только об одном думаю: сколько еще я могу выдержать в этом проклятом мире, наполненном жестокостью. Сирены вам не нравятся. Хорошо, оставим сирен в покое. Вы хотите успокоить ваше израненное сердце на жернове. Отлично. (Скрещивая руки на груди.) Вот вам жернов.

ЭЛЛИ (усаживается около нее, несколько успокоившись). Так-то вот лучше. У вас поистине удивительная способность – приладиться к любому настроению. Но все равно вы ничего не понимаете, потому что вы не из того сорта женщин, для которых существует только один мужчина и одна возможность.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Я, конечно, совершенно не понимаю, каким образом, связав себя с этим чучелом, вы утешитесь в том, что не можете стать женою Гектора.

ЭЛЛИ. Вы, вероятно, не понимаете и того, почему сегодня утром я была такой милой девочкой, а сейчас я уже не девочка и не такая уж милая.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Нет, это я понимаю. Потому что вы вбили себе в голову, что вы должны сделать что-то гадкое и мерзкое.

ЭЛЛИ. Нет, этого у меня нет в мыслях, Гесиона. Но я должна что-то постараться сделать с этим моим разбитым корытом.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну-у! Все это вы переживете. И корыто ваше целехонько.

ЭЛЛИ. Конечно, переживу. Надеюсь, вы не воображаете, что я сяду, сложив руки, и буду ждать, когда я умру от разбитого сердца или останусь старой девой, которая живет на подаяние общества помощи престарелым инвалидам. Но все равно – сердце у меня разбито. Я просто хочу сказать этим, что я знаю – то, что было у меня с Марком, больше для меня никогда не повторится. И в мире для меня существует Марк и безликая масса других мужчин, которые все одинаковы. Но если мне отказано в любви, это еще не значит, что я к тому же должна жить в бедности. И если у Менгена нет ничего другого, так у него по крайней мере есть деньги.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А разве нет на свете молодых людей с деньгами?

ЭЛЛИ. Для меня нет. Кроме того, молодой человек будет вправе ожидать от меня любви и, возможно, бросит меня, когда увидит, что ничего такого я ему дать не могу. Богатые молодые люди, вы сами знаете, имеют возможность очень легко отделаться от своих жен. А это чучело, как вы изволите выражаться, не может от меня ждать ничего, кроме того, что я намерена ему предоставить.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы будете его собственностью, не забудьте. Если он вас купит, он постарается, чтобы эта сделка была выгодна ему, а вовсе не вам. Спросите-ка у вашего отца.

ЭЛЛИ (встает, подходит к креслу и разглядывает предмет их разговора). Об этом вы можете не беспокоиться, Гесиона. Я могу больше дать Боссу Менгену, чем он мне. Это я его покупаю, и за хорошую цену. Женщины в такого рода сделках судят лучше мужчин. И десять Боссов Менгенов не помешают мне делать то, что мне заблагорассудится в качестве его жены, и много больше, чем если бы я осталась бедной девушкой. (Наклоняясь над неподвижным телом.) Ведь правда, не помешают, Босс? Я думаю, нет. (Идет к чертежному столу, останавливается, прислонившись к нему, и смотрит в окно.) Во всяком случае мне не придется вечно думать о том, долго ли еще продержатся мои перчатки.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (величественно поднимаясь). Элли! Вы маленькое порочное, подленькое животное. И подумать только: я снизошла до того, что старалась пленить эту жалкую тварь, чтобы спасти вас от него. Так вот, разрешите заявить вам следующее: если вы вступите в этот омерзительный союз, вы больше никогда не увидите Гектора, поверьте мне.

ЭЛЛИ (невозмутимо). Я сразила Менгена, пригрозив ему, что если он не женится на мне, так он вас больше никогда в глаза не увидит. (Она приподнимается на руках и садится на край стола.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (содрогаясь). Вы… вы…

ЭЛЛИ. Так что видите, этот ваш козырь – он для меня не неожиданность. А впрочем, ну что ж, попробуйте. Посмотрим. Я могла бы сделать из Марка человека, а не комнатную собачку.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (вспыхивая). Как вы смеете!

ЭЛЛИ (с почти угрожающим видом). А вот попробуйте, дайте ему повод думать обо мне; посмотрим, как вы посмеете.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Нет, в жизни моей не видела такого наглого чертенка! Гектор говорит, что есть предел, после которого единственный ответ человеку, не желающему знать никаких правил, это хорошая оплеуха. Что, если я надеру вам уши?

ЭЛЛИ (спокойно). Вцеплюсь вам в волосы.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (ехидно). А я бы и не почувствовала. Может быть, я их снимаю на ночь.

ЭЛЛИ (так поражена, что соскакивает со стола и подбегает к ней). О нет, не может быть, Гесиона, чтобы эти чудесные волосы были фальшивые?

МИССИС ХЭШЕБАЙ (поглаживая свои волосы). Только вы не говорите Гектору: он ведь думает, что они настоящие.

ЭЛЛИ (со стоном отчаяния). О, даже волосы, которыми вы опутали его, – все, все фальшивое!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну-ка, потяните, попробуйте. Есть женщины, которые своими волосами ловят мужчин, как в сеть, а я вот на своих укачиваю младенца. А вам, золотые локончики, этого не сделать!

ЭЛЛИ (убитая). Нет, не сделать. Вы украли моих младенцев.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Душенька, ведь я сейчас заплачу. Вы знаете, вот то, что вы сказали, будто я из него делаю комнатную собачку, это до некоторой степени правда. Может быть, ему следовало подождать вас. Ну разве какая-нибудь другая женщина на свете простила бы вам это?

ЭЛЛИ. Ах, но по какому праву вы забрали его всего, всего целиком и только для себя! (Овладевая собой.) Ну довольно, вы тут ничем не виноваты. И никто не виноват. И он не виноват. Нет, нет, не говорите мне больше ничего. Я не могу этого вынести. Давайте разбудим наше чучело. (Начинает поглаживать Менгена по голове в обратном направлении – от ушей ко лбу.) Проснитесь, слышите? Вы должны сейчас же проснуться. Проснитесь. Проснитесь. Просни…

МЕНГЕН (подскакивает в кресле и в ярости накидывается на них). Проснитесь! Так вы думаете, я спал? (В бешенстве отталкивает ногой стул и становится между ними.) Вы меня вогнали в такой столбняк, что я не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой. Меня могли бы так похоронить заживо! Хорошо, что до этого хоть не дошло. А они думают, что я просто спал! Если бы я свалился на пол оба раза, когда вы меня тут трясли, я бы сломал себе нос ко всем чертям и остался бы так на всю жизнь. Но зато теперь я вас всех знаю вдоль и поперек. Знаю, что вы за публика и куда я попал. Я слышал каждое ваше слово. И ваше – и вашего драгоценного папаши – и (к миссис Хэшебай) ваше тоже. Итак, значит, я чучело! Я ничтожество! Я дурак! Дурак, который даже не знает, что ему есть. Я, видите ли, боюсь рабочих, которые бы все подохли с голоду, если бы я не кормил их, давая им заработок. Я отвратительный старый скупердяй, который только и годится, чтобы им пользовались ловкие женщины и его собственные безмозглые управляющие. Я…

МИССИС ХЭШЕБАЙ (с апломбом самого изысканного свойства). Ш-ш-ш… ш-ш-ш… ш-ш-ш… Мистер Менген, ваше достоинство обязывает вас вычеркнуть из памяти все, что вы слышали в то время, когда вы так мило притворялись, что изволите спать. Это отнюдь не предназначалось для вашего слуха.

МЕНГЕН. Притворялся! Неужели вы думаете, что, если бы я только притворялся, я бы лежал здесь беспомощный и выслушивал всю эту клевету, ложь, несправедливость? Терпел бы это ляганье в спину, это поношенье… Если бы я только мог встать и сказать вам всем, что я о вас думаю! Удивляюсь, как меня не разорвало.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (воркующим голосом). Вам все это приснилось, мистер Менген. Мы только говорили, какой у вас удивительно мирный вид во сне. Вот и все. Ведь правда, Элли? Поверьте мне, мистер Менген, все эти неприятные вещи причудились вам в самую последнюю секунду, перед тем как вы проснулись. Это просто Элли погладила вас по голове против шерсти. И это пренеприятное ощущение вызвало у вас такой неприятный сон.

МЕНГЕН (угрюмо). Я верю снам.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Я тоже. Только они всегда сбываются наоборот.

МЕНГЕН (все его чувство бурно прорывается наружу). Нет, я до самой смерти не забуду, что, когда вы кокетничали со мной в саду, вы просто дурачили меня. Это было грязно, подло, недостойно так поступать. Вы не имели права привлекать меня к себе, если я вам внушал такое отвращение. Не моя вина, что я не молод и что у меня усы не вроде бронзовых канделябров, как у вашего уважаемого супруга. Есть вещи, которые порядочная женщина не позволит себе по отношению к мужчине, как мужчина не позволит себе ударить женщину в грудь.


Гесиона, пристыженная, садится на диван и закрывает лицо руками. Менген тоже опускается в кресло и начинает всхлипывать, как ребенок. Элли переводит глаза с одного на другого. Миссис Хэшебай, услышав эти жалобные звуки, отнимает руки от лица и глядит на Менгена. Потом вскакивает и подбегает к нему.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Не плачьте. Я не могу этого вынести. Неужели я разбила ваше сердце? Я не знала, что оно у вас есть. Разве я могла это знать?

МЕНГЕН. Мужчина я или нет?

МИССИС ХЭШЕБАЙ (полуласкательно, полушутя и вместе с тем очень умильно). Ах, нет. Не то, что я называю мужчиной. Вы – Босс. И больше ничего. Ну, а зачем же Боссу сердце?

МЕНГЕН. Значит, вы нисколько не раскаиваетесь? Вам не стыдно?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Мне стало стыдно в первый раз в жизни, когда вы сказали, что это то же, что ударить женщину в грудь. И я поняла, что я наделала. Я чуть не сгорела от стыда. Я взяла свое, Босс. Разве вам этого мало?

МЕНГЕН. Так вам и надо! Вы жестокая, только одно и можно сказать – жестокая!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну что же, жестокость была бы очень приятной вещью, если бы можно было найти такую жестокость, которая не причиняла бы боли. Кстати (усаживается около него на ручку кресла), как вас зовут? Ведь не Босс же наконец!

МЕНГЕН (отрывисто). Если вам угодно знать, меня зовут Альфред.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (вскакивает). Альфред! Элли, его зовут, как Теннисона!

МЕНГЕН (вставая). Меня так назвали в честь моего дядюшки, от которого я никогда ни пенни не получил, будь он проклят. Но что из этого следует?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Мне вдруг, знаете, пришло в голову, что ведь и вы тоже человек, что у вас была мать, как и у всякого другого. (Кладет ему руки на плечи и разглядывает его.) Крошка Альф.

МЕНГЕН. Ну и характер же у вас!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А у вас, оказывается, есть сердце, Альф. Крошечное такое, жалкое сердечко, но все-таки настоящее. (Внезапно отпуская его.) Ну, а теперь идите и помиритесь с Элли. У нее было достаточно времени, чтобы придумать, что вам сказать. Гораздо больше, чем у меня. (Быстро уходит в сад через правую дверь.)

МЕНГЕН. Эта женщина своими руками вам всю душу наизнанку вывернет.

ЭЛЛИ. Вы по-прежнему еще влюблены в нее, несмотря на все, что мы о вас говорили.

МЕНГЕН. Неужели все женщины такие, как вот вы с ней? Неужели они ничего больше не думают о мужчине, кроме того, что от него можно получить? А вы даже и этого не думали обо мне. Вы думали только о том, сколько времени проносятся ваши перчатки.

ЭЛЛИ. Когда мы с вами поженимся, мне не придется больше об этом думать.

МЕНГЕН. И вы рассчитываете, что я женюсь на вас после того, что я здесь слышал?

ЭЛЛИ. Вы не слышали от меня ничего такого, чего бы я не говорила вам раньше.

МЕНГЕН. Вы, верно, думаете, что я без вас жить не могу.

ЭЛЛИ. Я думаю, что теперь вы будете чувствовать себя одиноким без всех нас, – теперь, когда вы нас так хорошо узнали.

МЕНГЕН (с каким-то воплем отчаяния). Неужели за мной никогда не останется последнее слово?

КАПИТАН ШОТОВЕР (появляется в двери из сада). Чья это душа предается здесь мучениям ада? Что тут случилось?

МЕНГЕН. Эта девица не желает всю жизнь думать о том, сколько времени проносятся ее перчатки.

КАПИТАН ШОТОВЕР (проходит через комнату). А зачем они? Я их никогда не ношу. (Исчезает в кладовой.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (появляясь из двери с левого борта в роскошном обеденном туалете). Что это такое здесь происходит?

ЭЛЛИ. Этот джентльмен интересуется, останется ли за ним когда-нибудь последнее слово.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (подходит к дивану). Я бы ему позволила сказать последнее слово, дорогая. Самое главное, это вовсе не сказать последнее слово, а поставить на своем.

МЕНГЕН. Она хочет и того и другого.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Этого ей не добиться, мистер Менген. Последнее слово всегда остается за провидением.

МЕНГЕН (в совершенном исступлении). Вот теперь вы еще будете меня религией пичкать. В этом доме человеком играют, точно это футбольный мяч. Я ухожу. (Направляется в переднюю, но его останавливает окрик капитана, появляющегося из кладовой.)

КАПИТАН ШОТОВЕР. Куда вы это, Босс Менген?

МЕНГЕН. К черту из этого дома. Ну, довольно этого с вас? С вас и со всех остальных?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Двери открыты, вы свободно можете войти и уйти. Вся ширь земная, просторы морей и купол неба ожидают вас.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. А ваши вещи, мистер Менген? Ваши чемоданы, щетки, гребенки? Ваши пижамы?

ГЕКТОР (появляясь в двери с правого борта в красивом костюме бедуина). Зачем этот беглый раб потащит с собой свои цепи?

МЕНГЕН. Правильно, Хэшебай. Оставьте себе мои пижамы, миледи. Может быть, пригодятся.

ГЕКТОР (подходит слева к леди Эттеруорд). Давайте все уйдем в мрак ночной и бросим все, все позади.

МЕНГЕН. Нет, вы оставайтесь там, где вы есть. В обществе я не нуждаюсь. Особенно в женском.

ЭЛЛИ. Пусть идет. Он чувствует себя здесь несчастным. Он рассердился на нас.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ступайте, Босс Менген. И когда вы обретете страну, где есть счастье и нет женщин, сообщите мне ее координаты. Я присоединюсь к вам.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вам, конечно, будет очень неудобно без ваших вещей, мистер Менген.

ЭЛЛИ (нетерпеливо). Идите, идите. Почему же вы не уходите? Такая ночь чудесная. Уснете в поле или, там, в вереске. Возьмите мой плащ, вы можете его себе постелить. Он висит в передней.

ГЕКТОР. Утренний завтрак у нас в девять. А то можете позавтракать с капитаном в шесть утра.

ЭЛЛИ. Покойной ночи, Альфред.

ГЕКТОР. Альфред! (Бежит к двери и кричит в сад.) Рэнделл! Менгена зовут Альфредом.

РЭНДЕЛЛ (в смокинге, появляется в двери слева). Значит, Гесиона выиграла пари.


В двери с правого борта появляется миссис Хэшебай, левой рукой она обхватывает шею Гектора, увлекает его к дивану, а правой рукой обнимает за шею леди Эттеруорд.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Они мне не верили, Альф.


Все с интересом смотрят на Менгена.


МЕНГЕН. Может быть, тут еще кто-нибудь найдется, кто хочет придти посмотреть меня, точно я последняя новинка в зверинце.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы и есть последняя новинка в этом зверинце.


Прежде чем Менген успевает ответить, слышно, как наверху падает что-то тяжелое, затем раздается выстрел и чей-то пронзительный вопль. Трио, уставившееся на Менгена, в смятении рассыпается.


ГОЛОС МАДЗИНИ (сверху). Сюда! На помощь! Вор!

ГЕКТОР (сверкая глазами). Вор!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Нет, нет, Гектор, тебя убьют!


Но уже поздно, он стрелой проносится мимо Менгена, который поспешно сторонится к книжной полке, чтобы дать ему дорогу.


КАПИТАН ШОТОВЕР (свистит в свой корабельный свисток). Все наверх! (Шагает вслед за Гектором.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Мои брильянты! (Бросается за капитаном.)

РЭНДЕЛЛ (бежит за ней). Нет, Ариадна, позвольте мне!

ЭЛЛИ. О, может быть папу убили! (Выбегает.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вам страшно, Альф?

МЕНГЕН. Нет. Слава богу, это не мой дом.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Если вора поймают, нам придется, наверно, выступить в суде в качестве свидетелей? И нам будут задавать всякие вопросы о нашей частной жизни.

МЕНГЕН. Только не вздумайте говорить там правду, вам никто не поверит.


Из передней, страшно взволнованный, с громадным дуэльным пистолетом в руке, входит Мадзини и идет к чертежному столу.


МАДЗИНИ. Ах, дорогая миссис Хэшебай, я чуть было не уложил его. (Бросает пистолет на стол и, шатаясь, подходит к стулу.) Надеюсь, вы не думаете, что я действительно собирался его ухлопать?


Входит Гектор, ведя перед собой за шиворот старого грязного оборванца, выводит его на середину комнаты и отпускает. Следом за ними входит Элли, тотчас же бежит к отцу и, перегнувшись через спинку стула, обнимает его за плечи.


РЭНДЕЛЛ (входит с кочергой). Посторожите-ка эту дверь, Менген. А я пока буду стеречь другую. (Подходит к правой двери и становится там на страже.)


Вслед за Рэнделлом входит леди Эттеруорд и становится между миссис Хэшебай и Менгеном. Последней появляется няня Гинесс и останавливается около двери, слева от Менгена.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Что случилось?

МАДЗИНИ. Ваша экономка сказала мне, что кто-то забрался наверх, и дала мне пистолет, из которого мистер Хэшебай упражняется в стрельбе. Я собирался только припугнуть вора. Но едва я прикоснулся к этой штуке, как она выпалила.

ВОР. Да. И раскровянила мне ухо. Хорошо еще, что в лоб не угодила. Почему вы не заведете себе настоящий револьвер вместо этой штуковины, которая палит, стоит только на нее дунуть.

ГЕКТОР. Это один из моих дуэльных пистолетов. Простите.

МАДЗИНИ. Он сейчас же поднял руки вверх и заявил, что он сдается, потому что его поймали по всем правилам.

ВОР. Так оно и было. Посылайте за полицией.

ГЕКТОР. Нет, клянусь честью, его совсем не по правилам поймали: нас было четверо против одного.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Что же они теперь с ним сделают?

ВОР. Десять лет. И прямо в одиночную. Десять лет вон из жизни. Мне уж столько не отсидеть, я слишком стар. Это для меня гроб.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Что же вы не подумали об этом перед тем, как лезть за моими брильянтами?

ВОР. Но ведь вы же их получили обратно, леди. А вы сможете вернуть мне обратно десять лет моей жизни, которые вы у меня отнимаете?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Нет, невозможно похоронить заживо человека на десять лет за несколько брильянтов.

ВОР. Десять маленьких блестящих камешков. Десять долгих черных лет в аду.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Только представить себе, что нам предстоит пройти через все ужасы уголовного суда! И все наши семейные дела попадут в газеты. Если бы вы были туземцем и Гастингс велел бы вас высечь как следует и вон выгнать, я бы слова не сказала. Но здесь, в Англии, у порядочных людей нет никакой защиты.

ВОР. Я уж слишком стар для порки, леди. Посылайте за полицией, да и кончим дело. Это будет только справедливо. Вы правильно поступите.

РЭНДЕЛЛ (убедившись в мирных намерениях вора, ослабляет свою бдительность и выходит вперед, покачивая кочергой, точно это аккуратно сложенный зонтик). Друг мой, я не вижу ничего правильного и справедливого в том, что мы обременим себя кучей неприятностей для облегчения вашей проснувшейся совести. Лучше убирайтесь-ка подобру-поздорову, пока вам предоставляется эта возможность.

ВОР (неумолимо). Нет. Я должен снять грех с моей совести. Мне словно голос с неба провещал. Дайте мне провести остаток Моей жизни в темнице, в раскаянии. Я получу мою награду на Небесах.

МЕНГЕН (в негодовании). Даже воры – и те не могут вести себя естественно в этом доме.

ГЕКТОР. Придется вам, милый человек, потрудиться заработать себе спасенье за чей-либо другой счет. Здесь никто не собирается передавать вас в руки закона.

ВОР. Ах, так вы не хотите передавать меня в руки закона?

ГЕКТОР. Нет. Простите, что мы так негостеприимны, но не будете ли вы так добры убраться отсюда?

ВОР. Отлично. Я отправляюсь в полицейский участок и сам повинюсь. (Решительно направляется к двери, но Гектор останавливает его.)

ГЕКТОР, РЭНДЕЛЛ, МИССИС ХЭШЕБАЙ (вместе). Нет, вы этого не сделаете. Нет, нет, выкатывайтесь вон, милейший, не ломайте дурака. Да будет вам чудить! Что, вы не можете дома раскаяться?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Извольте делать то, что вам говорят.

ВОР. Вы, значит, покрываете преступление. Вы это понимаете?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Но это же совершеннейший абсурд. Кто может нас заставить преследовать человека, когда мы этого не хотим?

ВОР. А что у меня похитят мое спасенье – и только из-за того, что вам не хочется провести один денек на заседании суда, это, по-вашему, справедливо? Это правильно? Это честно по отношению ко мне?

МАДЗИНИ (поднимается и, перегнувшись через стол, говорит проникновенно-убедительным тоном, словно он стоит за пюпитром проповедника или за прилавком). Ну, полно, полно. Хотите, я научу вас, как вы можете обратить в вашу пользу даже ваше преступление? Почему бы вам не сделаться слесарем? Вы в замках хорошо понимаете; лучше, чем большинство честных людей.

ВОР. Это верно, сэр. Только, для того чтобы стать слесарем, надо иметь самое малое двадцать фунтов.

РЭНДЕЛЛ. Что вам стоит украсть двадцать фунтов? Подите в ближайший банк – и готово.

ВОР (в ужасе). Но как же это джентльмен может вбивать такие мысли в голову бедному преступнику, пытающемуся выбраться из греховной бездны? Стыдитесь, сэр! Да простит вам бог. (Бросается в кресло и закрывает лицо руками, словно молясь.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. В самом деле, Рэнделл!

ГЕКТОР. Мне кажется, нам придется сделать сбор в пользу этого некстати раскаявшегося грешника.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Но двадцать фунтов – это просто смешно.

ВОР (быстро открывая лицо). Сколько мне придется купить инструментов, леди!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Глупости, у вас есть ваши воровские инструменты.

ВОР. Фомка, сверло, ацетиленовая лампа, связка отмычек – вот и все. Что с этим сделаешь? Мне понадобится горн, кузница, мастерская и всякое там оборудование. Да и на двадцать-то не обойдешься.

ГЕКТОР. Почтеннейший, у нас нет двадцати фунтов.

ВОР (чувствуя себя хозяином положения). Но ведь вы бы могли собрать между собой.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Дай ему фунт стерлингов, Гектор, и прогони его.

ГЕКТОР (протягивает ему фунт). Вот. А теперь вон отсюда.

ВОР (встает, берет деньги без малейшей признательности). Я ничего не могу вам обещать. У вас, я полагаю, могло бы найтись и побольше, у всех-то.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (энергично). Давайте-ка отправим его куда следует и покончим с этим. У меня тоже есть совесть, я полагаю. И я вовсе не уверена в том, что мы имеем право отпускать его вот так на свободу, в особенности если он дерзит, да еще и торгуется.

ВОР (поспешно). Ладно, ладно, леди. Я не собираюсь доставлять вам никаких неприятностей. До свиданья, леди и джентльмены, премного вам благодарен. (Поспешно идет к выходу, но в дверях сталкивается с капитаном Шотовером.)

КАПИТАН ШОТОВЕР (смотрит на него пронизывающим взглядом). Это еще что такое? Да что, вас двое, что ли?

ВОР (падает на колени перед капитаном, трясясь от страха). О господи, что я наделал. Неужели же это я к вам залез, капитан Шотовер?


Капитан хватает его за шиворот, ставит на ноги и ведет на середину комнаты. Гектор отступает назад, к жене, чтобы дать им дорогу.


КАПИТАН ШОТОВЕР (поворачивает его к Элли). Это твоя дочь? (Отпускает его.)

ВОР. Да откуда же я могу это знать, капитан? Знаете ведь, какой мы с вами вели образ жизни. Можно сказать, любая молодая девушка этого возраста в любом уголке мира могла бы быть моей дочерью.

КАПИТАН ШОТОВЕР (к Мадзини). Вы не Билли Дэн. Вот Билли Дэн. Вы обманывали меня?

ВОР (возмущенно, к Мадзини). Вы выдавали себя за меня? И вы же чуть не всадили мне пулю в лоб? Выходит, вы, если можно так выразиться, за самим собой охотились.

МАДЗИНИ. Дорогой капитан Шотовер, с тех пор как я переступил порог вашего дома, я только и делал, что старался убедить вас, что я не мистер Вильям Дэн, а Мадзини Дэн, совершенно другой человек.

ВОР. Он не по той линии, капитан. У нас в роду две ветви: Дэны-ученые и Дэны-пьянчуги. И каждая ветвь идет своей дорогой. Я из Дэнов-пьянчуг. А он из тех, которые мозгами ворочают. Но это не дает ему никакого права охотиться за мной.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Итак, значит, ты стал вором?

ВОР. Нет, капитан. Я не позволю себе опорочить наше морское звание. Я не вор.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. А что же вы делали с моими брильянтами?

НЯНЯ. А зачем же ты в дом-то залез, коли ты не вор?

РЭНДЕЛЛ. Принял его за свой собственный? Ошибся окошком?

ВОР. Теперь уж мне нет нужды врать. Я могу провести любого капитана, но только не капитана Шотовера, потому что он на Занзибаре продался черту, может достать воду из-под земли, знает, где лежит золото, может взорвать патрон у тебя в кармане одним своим взглядом и видит правду, скрытую в сердце человека. Только я не вор.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Что же, ты честный человек?

ВОР. Я никогда не старался быть лучше моих ближних, как вы хорошо знаете, капитан. Но то, что я делаю, – это дело невинное и даже богоугодное. Я просто разузнаю по соседству насчет домов, где хорошие люди живут, ну и поступаю вот так, как я здесь поступил. Забираюсь в дом, кладу в карман несколько ложечек или там брильянтов, потом поднимаю шум, даю себя поймать, а затем делаю сбор. И вы представить себе не можете, какое это трудное дело – заставить себя поймать, когда ты сам этого хочешь. Как-то раз в одном доме пришлось изломать все стулья, и хоть бы одна душа живая проснулась. В конце концов так и пришлось уйти.

РЭНДЕЛЛ. А когда так случается, вы кладете на место ложки и брильянты?

ВОР. Да как вам сказать. Если уж вы хотите знать, я не перечу воле божьей.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Гинесс, вы помните этого человека?

ГИНЕСС. Еще бы мне не помнить, раз я была замужем за ним, за душегубом.

МИССИС ХЭШЕБАЙ, ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (вместе). Замужем за ним? Гинесс!!!

ВОР. Это был незаконный брак. Много у меня таких жен было. Нечего на меня клепать.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Отведите его на бак. (Отпихивает его к двери с силой, неожиданной для его возраста.)

НЯНЯ. Вы хотите сказать – в кухню. Да разве его туда пустят? Вы думаете, прислуга захочет водить компанию со всякими ворами и бродягами?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Воры сухопутные и морские – воры одной плоти и крови. Я боцмана у себя на шканцах не потерплю. Убирайтесь вон отсюда оба.

ВОР. Есть вон отсюда, капитан. (Покорно уходит.)

МАДЗИНИ. А это не опасно, оставить его вот так, в доме?

НЯНЯ. И что же это вы его не убили, сэр? Знала бы я, кто это, так сама бы убила. (Уходит.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Садитесь, пожалуйста, господа. (Усаживается на диван.)


Каждый выбирает себе местечко, за исключением Элли. Мадзини садится на свое прежнее место. Рэнделл присаживается на подоконник у двери с правого борта и, снова покачивая свою кочергу наподобие маятника, пытливо, словно Галилей, наблюдает за нею. Гектор садится слева от него, посредине. Менген, всеми забытый, пристраивается в углу налево. Леди Эттеруорд усаживается в большое кресло. Капитан Шотовер в глубокой задумчивости уходит в кладовую. Все провожают его глазами, а леди Эттеруорд многозначительно покашливает.


Так, Билли Дэн – это герой романа нашей бедной няни. Я знала, что у нее что-то такое было.

РЭНДЕЛЛ. Теперь у них снова пойдут перепалки, и оба будут вкушать полное блаженство.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (раздраженно). Вы не женаты. Ничего в этом не понимаете, Рэнделл. Придержите язык.

РЭНДЕЛЛ. Тиранша!

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну вот, у нас был необыкновенно занимательный вечер. Дальше уж все будет не так интересно. Пожалуй, лучше идти спать.

РЭНДЕЛЛ. А вдруг еще кто-нибудь залезет?

МАДЗИНИ. Ах нет, немыслимо. Надеюсь, что нет.

РЭНДЕЛЛ. А почему? Ведь не один же у нас вор на всю Англию?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А вы что скажете об этом, Альф?

МЕНГЕН (обиженно). Ну что мое мнение значит? Обо мне забыли. Вор меня совершенно затмил. Ткните меня куда-нибудь в угол и забудьте обо мне.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (вскакивает и с явно злонамеренным видом направляется к нему). Не хотите ли прогуляться до верескового луга, Альфред? Со мной?

ЭЛЛИ. Ступайте, мистер Менген. Вам будет полезно. Гесиона вас утешит.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (взяв его под руку, поднимает его). Идемте, Альфред. Луна. Ночь. Прямо как в «Тристане и Изольде». (Гладит его руку и тащит его к двери в сад.)

МЕНГЕН (упирается, но поддается). И как это у вас духу хватает, сердца… (Чувства его прорываются наружу, из-за двери доносятся его рыдания.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Что за непонятная манера вести себя? Что с ним такое, с этим человеком?

ЭЛЛИ (странно спокойным голосом, устремив глаза в какую-то воображаемую даль). У него разбивается сердце, вот и все.


В дверях кладовой появляется капитан и слушает.


Странное это ощущение – боль, которая милосердно уводит нас за пределы наших чувств. Когда сердце разбито, все корабли сожжены, тогда уж все, все равно. Конец счастья и начало покоя.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (неожиданно вскакивает в бешенстве, ко всеобщему удивлению). Как вы смеете?

ГЕКТОР. Боже милостивый. Да что случилось?

РЭНДЕЛЛ (предостерегающе, шепотом): Ш-шш… ш-шш… Тише!

ЭЛЛИ (удивленно и надменно). Я не обращаюсь лично к вам, леди Эттеруорд. И я не привыкла, чтобы меня спрашивали, как я смею.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Разумеется, нет. Всякий может видеть, как вы дурно воспитаны.

МАДЗИНИ. Ах, нет! Надеюсь, нет, леди Эттеруорд. Нет, в самом деле!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Я прекрасно понимаю, что вы хотите сказать. Какая наглость!

ЭЛЛИ. А что, собственно, вы хотите сказать?

КАПИТАН ШОТОВЕР (подходя к креслу). Она хочет сказать, что ее сердце не разобьется. Всю жизнь она мечтала о том, чтобы как-нибудь разбить его. Атеперь она боится, что разбивать, собственно, нечего.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (бросается на колени и обнимает ноги отца). Папа, неужели ты думаешь, что у меня нет сердца?

КАПИТАН ШОТОВЕР (поднимает ее с угрюмой нежностью). Если бы у тебя не было сердца, дитя, как могла бы ты мечтать, чтобы оно у тебя разбилось?

ГЕКТОР (вскакивает, как ужаленный). Леди Эттеруорд, на вас нельзя положиться – вы устроили сцену. (Убегает в дверь направо.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. О Гектор, Гектор! (Бежит за ним.)

РЭНДЕЛЛ. И все это только нервы, уверяю вас. (Встает и идет за ней, в волнении размахивая кочергой.) Ариадна! Ариадна! Бога ради, будьте осторожней… Вы… (Уходит.)

МАДЗИНИ (вставая). Как неприятно! Не могу ли я – как вы думаете – чем-нибудь быть полезен?

КАПИТАН ШОТОВЕР (быстро подвигает стул к чертежному столу и садится за работу). Нет. Ступайте спать. Покойной ночи.

МАДЗИНИ (оторопев). О-о! А впрочем, пожалуй, вы и правы.

ЭЛЛИ. Покойной ночи, дорогой. (Целует его.)

МАДЗИНИ. Покойной ночи, милочка. (Направляется к двери, но потом подходит к книжной полке.) Я только возьму какую-нибудь книжку. (Достает книгу с полки.) Покойной ночи. (Уходит, оставляя Элли наедине с капитаном.)


Капитан погружен в свои чертежи, Элли, словно на страже, стоит за его спиной и некоторое время смотрит на него молча.


ЭЛЛИ. Вас никогда ничего не волнует, капитан Шотовер?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я выстаивал на мостике по восемнадцати часов во время тайфуна. Здесь, правда, еще более бурно. Но все же я могу выстоять.

ЭЛЛИ. Как вы думаете, следует мне выйти замуж за мистера Менгена или нет?

КАПИТАН ШОТОВЕР (не поднимая головы). О тот или другой камень разбиться – не все ли равно?

ЭЛЛИ. Я его не люблю.

КАПИТАН ШОТОВЕР. А кто это вам говорит, что вы любите?

ЭЛЛИ. Вас это не удивляет?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Удивляться! В моем возрасте!

ЭЛЛИ. Мне кажется, что это совершенно честно. Я ему нужна для одного, а он мне для другого.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Деньги?

ЭЛЛИ. Да.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ну что ж – одна подставляет щеку, а другой ее целует. Один добывает деньги, а другая тратит.

ЭЛЛИ. Мне интересно, кому из нас выгодней эта сделка?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Вам. Эти люди всю жизнь сидят у себя в конторе. Вам придется терпеть его только с обеда до утреннего завтрака. Но большую часть этого времени вы оба будете спать. Весь день вы будете распоряжаться собой по собственному усмотрению. И будете тратить его деньги. Если и этого для вас слишком много, выходите замуж за моряка дальнего плавания. Он будет надоедать вам не больше, чем недели три за целый год.

ЭЛЛИ. Я думаю, что это было бы самое лучшее.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Опасное это дело увязнуть в браке с головой, как, например, муж моей старшей дочери. Он целый день торчит дома, словно проклятая душа в преисподней.

ЭЛЛИ. Мне это раньше никогда не приходило в голову.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Но если вы подходите к этому как к сделке, надо уж и рассуждать по-деловому.

ЭЛЛИ. Почему женщины всегда хотят иметь мужей других женщин?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Почему конокрады предпочитают объезженную лошадь дикой?

ЭЛЛИ (с коротким смешком). Это, пожалуй, верно. Какой подлый мир!

КАПИТАН ШОТОВЕР. Меня это не касается. Я уж скоро уйду из него.

ЭЛЛИ. А я еще только вхожу.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Да. Так будьте начеку.

ЭЛЛИ. Мне кажется, что я действую очень осмотрительно.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я не говорил – осмотрительно, я сказал: будьте начеку.

ЭЛЛИ. А в чем тут разница?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Можно из осмотрительности отдать душу за то, чтобы получить целый мир. Но не забывайте, что ваша душа сама льнет к вам, если вы ею дорожите. А мир – он стремится выскользнуть у вас из рук.

ЭЛЛИ (устало отходит от него и беспокойно шагает взад и вперед по комнате). Простите меня, капитан Шотовер, но это совершенно бесполезно разговаривать со мной таким образом. Люди старого уклада ничем не помогут. Люди старого уклада думают, что у человека может существовать душа без денег. Они думают, что чем меньше у тебя денег, тем больше души. А молодежь в наше время иного мнения. Душа, видите ли, очень дорого обходится. Содержать ее стоит гораздо дороже, чем, скажем, автомобиль.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Вот как? Сколько же она поглощает, ваша душа?

ЭЛЛИ. О, целую пропасть. Она поглощает и музыку, и картины, и книги, и горы, и озера, и красивые наряды, и общество приятных людей, – в этой стране вы лишены всего этого, если у вас нет денег. Вот потому-то наши души так изголодались.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Душа Менгена питается свиным пойлом.

ЭЛЛИ. Да. Деньги, когда они у него, – это деньги, брошенные на ветер. Я думаю, может быть его душа слишком изголодалась, когда он был еще очень молод. Но в моих руках они не будут брошены на ветер. И вот потому, что я хочу сохранить мою душу, я и выхожу замуж из-за денег. И все женщины, если у них мозги на месте, поступают так.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Есть и иные способы добыть деньги. Почему бы их просто не украсть?

ЭЛЛИ. Потому что я не хочу попасть в тюрьму.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Единственная причина? Вы уверены, что честность здесь никакой роли не играет?

ЭЛЛИ. Ах, вы ужасно старомодны, капитан! Неужели вы думаете, что есть сейчас на свете молодые девушки, которые считают, что законные и незаконные способы добывать деньги – это честные или нечестные способы? Менген ограбил отца и друзей моего отца. Я бы украла у Менгена все эти деньги, если бы полиция позволила мне это сделать. Но поскольку это не разрешается, я должна их получить обратно, выйдя за него замуж.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Не могу спорить. Я слишком стар, Мозг мой окончательно сложился. Одно я могу вам сказать: старомодно это или новомодно, но только, если вы продадитесь, вы нанесете своей душе такой удар, что никакие книги, картины, концерты, ни все пейзажи мира не залечат его. (Внезапно встает и направляется в кладовую.)

ЭЛЛИ (бежит за ним, хватает его за рукав). А почему же вы тогда продались черту на Занзибаре?

КАПИТАН ШОТОВЕР (останавливается, изумленный). Что-о?

ЭЛЛИ. Нет вы не уйдете, прежде чем не ответите. Я уж знаю эти ваши замашки. Если вы продались, почему мне нельзя?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Мне пришлось иметь дело с таким человеческим отребьем, что я только тогда мог заставить себя слушаться, когда ругал их последними словами, хватал за шиворот, бил кулаками. Глупцы забирали на улице несовершеннолетних воришек и отправляли их на учебное судно, где их учили бояться палки, вместо того чтобы бояться бога, думая, что такого рода служба сделает из них мужчин и моряков. Я обманул этих воришек, внушив им, что я продался черту. Это избавило меня от необходимости прибегать к ругани и побоям, которые день за днем ввергали в преисподнюю мою душу.

ЭЛЛИ (отпуская его). Я сделаю вид, что продаюсь Боссу Менгену, чтобы спасти мою душу от нищеты, которая день за днем ввергает меня в преисподнюю.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Богатство в десять раз скорее ввергнет вас в преисподнюю. Богатство не пощадит и ваше тело.

ЭЛЛИ. Ну, опять что-то старомодное. Мы теперь знаем, что душа – это тело, а тело – душа. Нам говорят, что это не одно и то же, потому что нас хотят убедить, что мы можем сохранить наши души, если мы позволим поработить наши тела. Боюсь, что я от вас никакого толку не добьюсь, капитан.

КАПИТАН ШОТОВЕР. А чего бы вы, собственно, хотели? Спасителя, а? Неужели вы так старомодны, что верите в него?

ЭЛЛИ. Нет. Но я думала, что вы очень мудрый и можете помочь мне. А теперь я вижу вас насквозь. Вы делаете вид, что вы заняты, а сами придумываете всякие мудрые фразы и вот бегаете взад и вперед и бросаете их на ходу, всем на удивление; и тут же исчезаете, прежде чем вам успеют ответить.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я теряюсь, когда мне возражают, меня это расхолаживает. Я не могу долго переносить ни мужчин, ни женщин. Мне приходится исчезать. Я и сейчас должен исчезнуть. (Пытается уйти.)

ЭЛЛИ (хватает его за руку). Нет, вы от меня не уйдете. Я могу вас загипнотизировать. Вы единственный человек в доме, которому я могу сказать все, что мне придет в голову. Я знаю, что я вам нравлюсь. Садитесь. (Тянет его к дивану.)

КАПИТАН ШОТОВЕР (уступая). Берегитесь. Я ведь впал в детство. Старики – народ опасный. Им нет дела до того, что может произойти с миром.


Они садятся рядом на диване. Она нежно прижимается к нему, положив ему голову на плечо и полузакрыв глаза.


ЭЛЛИ (мечтательно). А я думала, что у стариков, кроме этого, не может быть никаких других интересов. Ведь им же не может быть интересно, что случится с ними самими.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Интерес человека к миру – это просто преизбыток его интереса к самому себе. Когда вы еще дитя, ваше суденышко только спускается на воду, поэтому вы и не интересуетесь ничем, кроме своих собственных дел. Когда вы возмужаете, ваше судно входит в глубокую воду, и вот вы становитесь государственным деятелем, философом, исследователем, искателем приключений. В старости судно ваше изнашивается, оно уж не годится для дальнего плаванья, и вы снова становитесь младенцем. Я могу подарить вам уцелевшие обрывки моей прежней мудрости. Жалкие остатки и крохи. Но в действительности я ничем не интересуюсь, кроме моих собственных маленьких потребностей и прихотей. Вот я сижу здесь и копаюсь в моих старых изобретениях, стараясь обратить их в средство истребления моих ближних. Я вижу, как мои дочери и их мужья живут бессмысленной жизнью, все это – романтика, чувства, снобизм. Я вижу, как вы, более юное поколение, отворачиваетесь от их романтики, чувств и снобизма, предпочитая им деньги, комфорт и жестокий здравый смысл. И я знаю, что, когда я стоял на своем капитанском мостике во время тайфуна или когда мы, в полном мраке, на несколько месяцев вмерзали в арктические льды, – я был в десять раз счастливее, чем когда-либо будете вы или они. Вы ищете себе богатого мужа. Я в вашем возрасте искал лишений, опасностей, ужасов, смерти, чтобы всем существом своим ощущать, что я живу. Я не позволял страху смерти управлять моей жизнью. И наградой мне было то, что я жил. А вот вы позволяете, чтобы страх перед бедностью управлял вашей жизнью. Этим вы достигнете того, что вы будете есть, а жить вы не будете.

ЭЛЛИ (нетерпеливо выпрямляясь). Но что ж я могу сделать? Ведь я же не морской капитан. Я не могу стоять на мостике во время тайфуна или убивать китов и тюленей среди гренландских плавучих льдов. Ведь женщинам не позволяют быть капитанами. Что же вы хотите, чтобы я была стюардшей.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Бывают жизни и похуже. Стюардши могут сойти и на сушу, если им хотелось бы, но они плавают, плавают, плавают…

ЭЛЛИ. А что бы они стали делать на суше? Вышли бы замуж из-за денег. Не хочу быть стюардшей. Я плохой моряк. Придумайте для меня что-нибудь еще.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я не в состоянии думать так долго. Я слишком стар. Я должен исчезать и появляться. (Делает попытку подняться.)

ЭЛЛИ (тянет его назад). Нет, вы не уйдете. Вам ведь хорошо здесь, разве нет?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я уже вам говорил, что это опасно – удерживать меня. Я не могу долго бодрствовать.

ЭЛЛИ. А зачем вы бежите – спать?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Нет. Выпить стаканчик рому.

ЭЛЛИ (в страшном разочаровании). Только за этим? Фу, как противно! Вам приятно, когда вы пьяны?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Нет. Я больше всего на свете боюсь напиться допьяна. Быть пьяным – это значит грезить, размякнуть, поддаться любому соблазну, любому обману. Попасть в когти женщинам. Вот что делает с вами вино, когда вы молоды. Но когда вы стары, очень-очень стары, вот как я, – вас осаждают сны. Вы не знаете, до чего это ужасно. Вы молоды и спите только ночью, и спите крепко; потом вас начинает клонить ко сну днем; а в старости вам хочется спать даже и утром. И просыпаешься усталый, усталый от жизни. И никогда не бывает так, чтобы дрема и сны оставили вас в покое. Сон подкрадывается к вам во время вашей работы, каждые десять минут, если вы не разгоните его ромом. Я теперь пью для того, чтобы быть трезвым. Но сны побеждают. Ром теперь не такой, как раньше. Я уж выпил сегодня десять стаканов, с тех пор как вы приехали. И все равно как если бы я хлебнул воды. Подите-ка принесите мне еще стаканчик. Гинесс знает, где он. Вот вы сами увидите, какая это гадость, когда старый человек пьет.

ЭЛЛИ. Вы не будете пить. Вы будете грезить. Мне нравится, когда вы грезите. Вам не нужно быть в мире действительности, когда мы с вами разговариваем.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я слишком устал, чтобы сопротивляться. Или слишком слаб. Ведь я снова переживаю детство. Я вижу вас не такой, какая вы на самом деле. Я не могу припомнить, какой я на самом деле. Я не ощущаю ничего, кроме этого дурацкого чувства счастья, которого я боялся всю Мою жизнь; счастья, которое приходит, когда уходит жизнь; счастья уступать и грезить, вместо того чтобы сопротивляться и Действовать. Это сладость гниющего плода.

ЭЛЛИ. Вы боитесь этого почти так же, как я боялась расстаться с моими мечтами, боялась того, что мне придется что-то делать. Но теперь все это для меня уже кончено: все мои мечты пошли прахом. Я бы хотела выйти замуж за очень старого, очень богатого человека. Я бы с удовольствием вышла замуж за вас. Гораздо приятнее выйти за вас, чем за Менгена. Вы очень богатый?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Нет, перебиваемся изо дня в день, Да у меня и жена есть, где-то на Ямайке. Чернокожая. Моя первая жена! Если только не умерла.

ЭЛЛИ. Какая жалость! Мне так хорошо с вами! (Берет его руку и почти бессознательным движением поглаживает ее.) Я уж думала, мне никогда не будет хорошо.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Почему?

ЭЛЛИ. Разве вы не знаете?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Нет.

ЭЛЛИ. Сердце разбилось. Я влюбилась в Гектора, не зная, что он женат.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Сердце разбилось? Неужели же вы из числа тех, кто настолько довольствуется самим собой, что он может быть счастлив только тогда, когда судьба лишит его всего, даже надежды?

ЭЛЛИ (хватает его за руку). Да, похоже, что так. Вот я сейчас чувствую: нет ничего на свете, чего бы я не могла сделать, – потому что я ничего не хочу.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Это и есть единственная настоящая сила. Это и есть гений человека. Лучше рома.

ЭЛЛИ (отбрасывает его руку). Рома! Ну зачем вы все испортили?


Из сада в дверь правого борта входят Гектор и Рэнделл.


ГЕКТОР. Прошу прощения. Мы думали, тут никого нет.

ЭЛЛИ (вставая). Это, надо полагать, означает, что вы хотите рассказать мистеру Рэнделлу историю с тигром. Идемте, капитан. Я хочу поговорить с отцом, и лучше вам быть при этом.

КАПИТАН ШОТОВЕР (поднимаясь). Глупости! Он уже лег спать.

ЭЛЛИ. Ага! Вот я вас и поймала. Настоящий мой отец лег спать. Но отец, которого вы мне выдумали, в кухне. И вы отлично знали это с самого начала. Идемте. (Тащит его в сад, к двери с левого борта.)

ГЕКТОР. Вот удивительная девчонка! Водит Старого Моряка за собой на цепочке, как комнатную собачку.

РЭНДЕЛЛ. Ну вот, теперь, когда они ушли, может быть, мы с вами потолкуем по-дружески?


Гектор садится на стул у чертежного стола, повернувшись лицом к Рэнделлу, который стоит, небрежно прислонившись к верстаку.


Я полагаю, мы можем быть вполне откровенны. Я имею в виду леди Эттеруорд.

ГЕКТОР. Вы можете говорить откровенно. А мне нечего сказать. Я ни разу ее не видел до сегодняшнего дня.

РЭНДЕЛЛ (выпрямляясь). Что? Ведь вы муж ее сестры?

ГЕКТОР. Ну, если уж на то пошло, так ведь вы – брат ее мужа.

РЭНДЕЛЛ. Но ведь вы с ней, невидимому, очень близки?

ГЕКТОР. Как и вы.

РЭНДЕЛЛ. Да. Но я с ней действительно близок. Я знаю ее уже много лет.

ГЕКТОР. Невидимому, ей понадобилось много лет для того, чтобы достичь с вами той короткости, которая со мной завязалась через пять минут.

РЭНДЕЛЛ (оскорбленный). Поистине, Ариадна – это предел. (Отходит, надутый, к окну.)

ГЕКТОР (хладнокровно). Она, как я уже говорил Гесионе, весьма предприимчивая женщина.

РЭНДЕЛЛ (оборачивается в возбуждении). Видите ли, Хэшебай, вы то, что женщины называют «красивый мужчина».

ГЕКТОР. В дни моего тщеславия я старался сохранить эту видимость. И Гесиона настаивает, чтобы я продолжал это сейчас. Она заставляет меня напяливать эти дурацкие штуки (показывает на арабский костюм), потому что ей кажется, что у меня нелепый вид во фраке.

РЭНДЕЛЛ. Вы отлично сохранились, дружище. Так вот уверяю вас, в моем отношении нет ни капли ревности.

ГЕКТОР. Казалось бы, много уместнее было бы поинтересоваться, нет ли этой капли у вашего брата?

РЭНДЕЛЛ. Что? Гастингс? Насчет Гастингса вы не беспокойтесь. Он обладает способностью работать по шестнадцати часов в день над какой-нибудь скучнейшей мелочью, и ему это действительно доставляет удовольствие. Поэтому-то он и выдвигается всюду. Пока Ариадна заботится о том, чтобы он вовремя поел, он будет только благодарен всякому, кто поддержит ее хорошее настроение.

ГЕКТОР. А так как она обладает этим фамильным обаянием Шотоверов, то претендентов находится более чем достаточно.

РЭНДЕЛЛ (свирепо). Она поощряет их. Ее поведение – это сплошной скандал. Уверяю вас, дорогой мой, что в моем отношении нет ни капли ревности. Но она своим легкомыслием заставляет говорить о себе везде, где бы она ни появилась. Вот ведь что. А на самом деле она совершенно равнодушна к мужчинам, которые увиваются вокруг нее. Но кто это может знать? И получается что-то довольно некрасивое по отношению к Гастингсу; некрасиво и по отношению ко мне.

ГЕКТОР. Она убеждена, что ведет себя столь безупречно…

РЭНДЕЛЛ. Безупречно! Она только тем и занимается, что с утра до вечера устраивает сцены. Берегитесь, дружище! Она вам наделает хлопот, – то есть, верней сказать, наделала бы, если бы всерьез заинтересовалась вами.

ГЕКТОР. Значит, она не интересуется мною?

РЭНДЕЛЛ. Ни чуточки. Ей просто хочется прибавить еще один скальп к своей коллекции. Настоящее ее чувство отдано уже давно – много лет тому назад. Так что советую вам поостеречься.

ГЕКТОР. Скажите, вы очень страдаете от этого чувства ревности?

РЭНДЕЛЛ. Ревности? Я! Ревную! Дорогой мой, я же вам сказал, что в моем отношении нет ни капли…

ГЕКТОР. Да… А вот леди Эттеруорд сказала мне, что она никогда не устраивает сцен. Так вот, бросьте вы расточать попусту вашу ревность на мои усы. Никогда не ревнуйте к настоящему живому мужчине. В конце концов всякого из нас вытесняет воображаемый герой. К тому же ревность ужасно как не идет к вашей непринужденной позе светского человека, которой вы так успешно придерживаетесь во всех остальных случаях жизни.

РЭНДЕЛЛ. Ну, знаете, Хэшебай, мне кажется, мужчина может позволить себе быть джентльменом, и не обязательно обвинять его за это в позерстве.

ГЕКТОР. Это тоже поза, не меньше какой-либо другой. Мы здесь все позы наизусть знаем. У нас дома такая игра: найти, что за человек скрывается под той или иной позой. Насколько я понимаю, за вашей позой скрывается излюбленный герой Элли – Отелло.

РЭНДЕЛЛ. Позвольте уж сказать вам, что кой-какие игры в этом доме чрезвычайно раздражают.

ГЕКТОР. Да, я сам много лет был их жертвой. Сначала я прямо-таки корчился от этого. Потом, знаете, привык. А теперь и сам научился играть.

РЭНДЕЛЛ. Я бы вас попросил, если для вас это не составит труда, не разыгрывать этих игр со мной. Вы, по-видимому, абсолютно не понимаете ни моего характера, ни того, что я привык считать хорошим тоном.

ГЕКТОР. А это входит в ваше понятие хорошего тона – поносить леди Эттеруорд?

РЭНДЕЛЛ (в его негодовании прорывается жалобная детская нотка). Я ни одного слова не сказал против леди Эттеруорд. Это опять какой-то заговор против меня.

ГЕКТОР. Какой заговор?

РЭНДЕЛЛ. Вы отлично знаете, сэр. Заговор, который имеет в виду выставить меня мелочным, ревнивцем, ребячливым, – то есть как раз наделить меня теми качествами, которых у меня нет. Все знают, что я представляю собой полную противоположность этому.

ГЕКТОР (поднимаясь). По-видимому, в атмосфере нашего дома есть что-то, что скверно на вас действует. Это нередко бывает. (Идет к двери в сад и подчеркнуто-повелительным тоном зовет леди Эттеруорд.) Ариадна!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (откуда-то издали). Да?

РЭНДЕЛЛ. Зачем вы ее зовете? Я хочу поговорить…

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (врывается, запыхавшись). Да? Нет, в самом деле, у вас страшно властная натура. Что такое?

ГЕКТОР. Да вот я что-то не могу управиться с вашим приятелем Рэнделлом. Вы, конечно, знаете, как к нему подступиться?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Рэнделл, вы опять выкинули какую-нибудь глупость? Я вижу по вашему лицу. Нет, вы поистине самое мелочное существо на свете.

РЭНДЕЛЛ. Вы отлично знаете, Ариадна, что в моей натуре нет ни капли мелочности. Я держал себя здесь в высшей степени обходительно. Я остался совершенно невозмутим при виде вора. Это моя особо отличительная черта – невозмутимость. Но… (топает ногой и начинает сердито расхаживать) я требую, чтобы со мной обращались с известным уважением. Я не позволю Хэшебаю фамильярничать со мной. Я не потерплю, чтобы вы поощряли мужчин бегать за вами.

ГЕКТОР. Этот человек носит в себе сильно укоренившееся заблуждение в том, что он ваш супруг.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Знаю. Он ревнует. Как будто у него есть на это какие-то права! Он вечно меня компрометирует. Устраивает сцены повсюду. Я этого не допущу, Рэнделл. Вы не имеете права пререкаться из-за меня с Гектором. Я не желаю быть предметом мужских пересудов.

ГЕКТОР. Будьте благоразумны, Ариадна. Ваша роковая красота сама по себе заставляет мужчин пререкаться.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ах, вот как! А что вы скажете о вашей роковой красоте?

ГЕКТОР. Что ж я могу с этим сделать?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вы можете сбрить себе усы. Я могу отрезать себе нос. Всю жизнь мне приходится терпеть из-за мужчин, которые в меня влюбляются. А потом Рэнделл говорит, что я бегаю за мужчинами.

РЭНДЕЛЛ. Я…

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Да, да, вы говорили. Вы только что это сказали. Почему вы ни о чем не можете подумать, кроме женщин? Наполеон был совершенно прав, когда говорил, что женщины – это занятие для бездельников. А уж из всех бездельников самый отъявленный – это Рэнделл Эттеруорд.

РЭНДЕЛЛ. Ариа…

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (прерывая его целым потоком слов). Да, да, бездельник. И нечего спорить. Сделали ли вы хоть что-нибудь за всю свою жизнь? На что вы годитесь? Хлопот с вами больше, чем с трехлетним младенцем. Вы шагу ступить не можете без чужих услуг.

РЭНДЕЛЛ. Это…

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Лень! Воплощенная лень! Сплошной эгоизм! Самый скучный человек на земле. Даже когда вы Сплетничаете, вы ни о чем говорить не можете, кроме как о себе самом, о своих огорчениях, своих болезнях и о том, кто вас обидел. (Обращается к Гектору.) Знаете, как его прозвали, Гектор?

ГЕКТОР, РЭНДЕЛЛ, ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (вместе). Пожалуйста, не говорите мне этого. Я не потерплю этого. Рэнделл-слюнтяй – вот как его зовут в обществе.

РЭНДЕЛЛ (кричит). Я не допущу этого, повторяю вам. Вы выслушайте меня, вы, дьявольская… (Задыхается.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ну-ну, я вас слушаю. Как это вы собирались меня назвать? Дьявольская… что? Каким противным животным я стану на этот раз?

РЭНДЕЛЛ (захлебываясь от негодования). Нет в мире такого омерзительного животного, каким способна быть женщина. Вы сущий дьявол, который может с ума свести человека! Вы не поверите мне, Хэшебай, если я вам скажу, что я любил этого демона всю мою жизнь. Но бог свидетель, как я был за это наказан. (Опускается на табурет и плачет.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (останавливается перед ним, глядя на него с презрительным торжеством). Нюня!

ГЕКТОР (подходя к нему, серьезным тоном). Друг мой, эти сестры Шотовер имеют в своем распоряжении две колдовские штуки против мужчин: они могут их заставить любить себя и могут заставить их плакать. Благодарите вашу звезду, что вы не женаты ни на одной из них.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (надменно). Прошу вас, Гектор…

ГЕКТОР (внезапно берет ее за плечи, круто поворачивает ее от Рэнделла к себе и хватает рукой за горло). Ариадна! Если вы только посмеете начать эти штуки со мной, я вас задушу. Слышите? Игра в кошки-мышки с прекрасным полом – премилая игра, но я могу с вами до того доиграться, что голову вам оторву. (Толкает ее без всяких церемоний в большое кресло и продолжает уже не так свирепо, но твердо.) Наполеон верно сказал, что женщины – это занятие для бездельников. Но он сказал еще, что женщина – это утеха воина. Так вот, я – воин. Берегитесь!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (ничуть не обиженная, а скорей даже польщенная этим неистовством). Дорогой Гектор, я ведь сделала только то, что вы просили.

ГЕКТОР. Как вас прикажете понять? Будьте добры объясниться.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вы позвали меня сюда, чтобы утихомирить Рэнделла. Вы сказали, что сами не можете с ним справиться.

ГЕКТОР. Ну и что из того, что я сказал, – я не просил вас доводить человека до сумасшествия.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Да ничуть он не сходит с ума. Просто это такой способ унять его. Будь вы матерью, вы бы меня поняли.

ГЕКТОР. Матерью? Что вы тут такое рассказываете?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Да очень просто. Когда дети у меня капризничали и не слушались, я их шлепала как следует, чтобы поревели хорошенько, – это была для них такая полезная встряска. После этого они прекрасно спали и потом на другой день отлично вели себя. Но ведь не могу же я отшлепать Рэнделла. Он слишком велик. Поэтому, когда у него нервы не в порядке и он раскапризничается, я просто довожу его до слез. Вот теперь он будет хорошо вести себя. Посмотрите, он уже совсем спит. (Так оно в сущности и есть.)

РЭНДЕЛЛ (просыпается с возмущением). Я не сплю. Какая вы жестокая, Ариадна! (Расчувствовавшись.) Но я, кажется, готов простить вас, как всегда. (Подавляет зевоту.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД ( Гектору). Ну, грозный воин, вы удовлетворены моим объяснением?..

ГЕКТОР. Когда-нибудь, если вы зайдете слишком далеко, я вас зарежу. Я думал раньше, что вы просто дура.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (смеясь). Все почему-то так думают сначала. Но я не такая дура, как это может показаться с первого взгляда. (Очень довольная, встает.) Ну, Рэнделл, теперь марш спать. И утром вы будете пай-мальчиком.

РЭНДЕЛЛ (слабо сопротивляясь). Я пойду спать, когда мне захочется. Сейчас еще и десяти нет.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Десять уже давно было. Пожалуйста, Гектор, посмотрите, чтобы он сейчас же пошел спать. (Уходит в сад.)

ГЕКТОР. Есть ли на свете рабство более гнусное, чем это рабство мужчин у женщин?

РЭНДЕЛЛ (решительно поднимается). Я завтра не стану с ней разговаривать. Целую неделю не буду с ней говорить. Я ее так проучу… И сейчас пойду спать, не простившись с ней. (Идет к двери в переднюю.)

ГЕКТОР. Околдовали вас, человече. Старик Шотовер продался дьяволу на Занзибаре. И дьявол дал ему за это чернокожую ведьму в жены. Эти две чертовки-дочки – мистический плод сего союза. Я привязан к юбке Гесионы, но я муж ей. И если я даже и совершенно спятил из-за нее, то мы хоть поженились по крайней мере. Но почему вы позволяете, чтобы Ариадна швыряла вас и таскала, как ребенок таскает и колотит игрушечного слоника? Какая вам от этого радость? Вы что, любовник ее, что ли?

РЭНДЕЛЛ. Вы не должны это так дурно понимать. Может быть, в высшем смысле, в платоническом…

ГЕКТОР. Фью-ю… В платоническом! Она держит вас на побегушках. А когда приходит время расплачиваться, она надувает вас. Так это надо понимать?

РЭНДЕЛЛ (вяло). Мне кажется… если я против этого не возражаю… то вам-то до этого какое дело? Кроме того, я же вам сказал, что я проучу ее. Вот увидите. Я знаю, как надо обращаться с женщинами. А правда, я, кажется, совсем засыпаю. Пожелайте миссис Хэшебай от меня покойной ночи, не сочтите за труд. Спокойной ночи. (Поспешно уходит.)

ГЕКТОР. Бедняга! О женщины! Женщины! Женщины! (Поднимает кулаки к небу и потрясает ими, точно произнося заклинание.) Разверзнись! Разверзнись и сокруши! (Уходит в сад.)

Действие третье

Гектор выходит в сад через стеклянную дверь кормовой галлереи. С восточной стороны от эспланады, в свете дугового фонаря, который в своем матовом колпаке похож на луну, леди Эттеруорд томно раскинулась в гамаке; рядом с изголовьем гамака стоит складной стул. С другой стороны флагштока, на длинной садовой скамье, спит капитан Шотовер, рядом с ним сидит Элли, нежно прикорнувшая к его плечу; по левую сторону от них палубный стул. Позади, в темноте, прогуливаются Гесиона с Менгеном. Прекрасная тихая безлунная ночь.


ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Какая чудесная ночь! Как будто нарочно для нас.

ГЕКТОР. Никакого ей до нас дела нет. Что мы ей? (Угрюмо садится на стул.)

ЭЛЛИ (сонно прижимаясь к капитану). Эта ее красота прямо проникает во все мои жилки: Ночь несет в себе покой для старых и надежду для юных.

ГЕКТОР. Это вы что – сами придумали?

ЭЛЛИ. Нет. Это последняя фраза капитана перед тем, как он заснул.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я не сплю.

ГЕКТОР. Рэнделл спит. И мистер Мадзини Дэн. И Менген, должно быть, тоже.

МЕНГЕН. А вот и нет.

ГЕКТОР. Ах, вы здесь? Я думал, Гесиона уже отправила вас спать.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (подходит сзади к скамье и появляется в круге света вместе с Менгеном). Да, пожалуй, пора. Менген без конца повторяет мне, что у него предчувствие, будто он умрет. В жизни не видела человека, который бы с такой жадностью добивался, чтобы его пожалели.

МЕНГЕН (жалобно). Но у меня правда такое предчувствие. Правда же. А вы не хотите слушать.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Я слушала что-то другое. Тут было какое-то чудесное жужжанье в небе. Никто не слышал? Откуда-то донеслось издалека, а потом замерло.

МЕНГЕН. Я же вам сказал, что это поезд.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. А я вам говорю, Альф, что в эти часы никакого поезда нет. Последний приходит в девять сорок пять.

МЕНГЕН. Может быть, какой-нибудь товарный.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. По нашей маленькой ветке они не ходят. Просто прицепляют к пассажирскому один товарный вагон. Что бы это такое могло быть, Гектор?

ГЕКТОР. Это грозное рычанье неба, знаменующее его отвращение к нам, жалким, бесполезным тварям. (Исступленно.) Я вам говорю, вот увидите, что-нибудь случится. Одно из двух – или из тьмы выйдет какое-то новое существо на смену нам, как мы пришли на смену животным, или небосвод с грохотом обрушится и уничтожит нас.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (хладнокровно, поучительным тоном, укладываясь поуютнее в своем гамаке). Вовсе мы не приходили на смену животным, Гектор. Почему вы призываете небо обрушиться на этот дом, в котором можно было бы устроить такую уютную жизнь, если бы только Гесиона имела хоть малейшее представление о том, как надо жить. Разве вы не понимаете, в чем главный недостаток этого дома?

ГЕКТОР. Мы – главный недостаток. Смысла в нас нет ни малейшего. Мы бесполезны, опасны. И нас следует уничтожить.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Глупости! Гастингс в первый же день, как только приехал сюда, – это было тому назад года двадцать четыре, кажется, – сразу же сказал мне, какой у нас недостаток.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Что? Чурбан сказал, что в моем доме какой-то недостаток?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Я сказала, что это Гастингс сказал, а он вовсе не чурбан.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Какой же это недостаток в моем доме?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Такой же, как и на корабле, папа. Разве не тонко было со стороны Гастингса подметить это?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Дурак он. Какой может быть недостаток на корабле? Там все на месте.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Нет, не все.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну, а что же такое? Да не тяни ты, Эдди.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Угадайте.

ГЕКТОР. Дьяволицы, дщери ведьмы занзибарской! Дьяволицы!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. А вот и нет. Уверяю вас, все, что нужно, чтобы сделать этот дом разумным, здоровым, приятным, чтобы у всех был хороший аппетит и здоровый сон, – это лошади.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Лошади! Какая чушь!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Да, лошади. Почему мы никогда не могли сдать этот дом внаймы? Потому что тут нет конюшен. Поезжайте куда угодно в Англии, где живут нормальные, здоровые, довольные и настоящие, порядочные англичане, и вы увидите, что главный стержень всего дома – это конюшни; а если кому-нибудь из гостей вздумается побренчать на рояле, так, прежде чем открыть его, надо всю комнату перевернуть вверх дном – чего-чего только не навалено на крышке. Я до тех пор не почувствовала, что существую, пока не научилась ездить верхом. Но я никогда по-настоящему, как следует, ездить не буду, потому что меня с детства этому не учили. Настоящее английское общество делится на два круга: это круг лошадников и круг невротиков. И это вовсе не условность. Всякому ясно, что люди, которые занимаются охотой, – это порядочные люди, а те, кто не охотится, – это не настоящие люди.

КАПИТАН ШОТОВЕР. В этом есть доля правды. Мужчину из меня сделал мой корабль, а корабль – это конь морской.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вот именно поэтому-то, как мне Гастингс объяснял, ты и джентльмен.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Не так уж глупо для чурбана. Можешь его привезти в следующий раз. Надо поговорить с ним.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Почему Рэнделл такой слюнтяй? Воспитывали его хорошо, был в колледже и университете, работал в министерстве иностранных дел, всю жизнь вращался в лучшем обществе. А почему он какой-то такой недоделанный, никчемный? Почему ни один слуга не уживается у него больше, чем два-три месяца? Потому что он слишком ленив и слишком падок на всякие развлечения и поэтому не может быть ни охотником, ни стрелком. Он бренчит на рояле, рисует, волочится за замужними женщинами, читает беллетристику, стихи. Он даже на флейте играет. Но я никогда ему не позволяла являться с ней ко мне в дом. Посмел бы он только… (Ее прерывают меланхолические звуки флейты, доносящиеся из открытого окна сверху. Она в негодовании приподнимается в гамаке.) Рэнделл! Вы до сих пор не легли спать? Вы, что же, подслушиваете?


Флейта задорно отвечает.


Боже, какая пошлость! Сейчас же в кровать, Рэнделл! Как вы смеете!


Окно со стуком закрывается.


(Снова укладывается в гамак.) Ну кто может заинтересоваться таким ничтожеством?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Эдди, как ты думаешь, следует Элли выйти замуж за бедного Альфреда только из-за его денег?

МЕНГЕН (в ужасном смятении). Ну что же это такое? Миссис Хэшебай, неужели вы будете обсуждать мои дела вот так, перед всеми?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Я думаю, Рэнделл сейчас уже не слушает.

МЕНГЕН. Все слушают. Так, право, нельзя.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Да ведь сейчас темно. Ну не все ли вам равно? Элли не возражает. Правда, Элли?

ЭЛЛИ. Правда. Вы что думаете об этом, леди Эттеруорд? У вас так много здравого смысла.

МЕНГЕН. Нет, это нехорошо. Это… это…


Миссис Хэшебай зажимает ему рот рукой.


Ах, ну отлично!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Сколько у вас денег, мистер Менген?

МЕНГЕН. Ну, знаете!.. Нет, это просто невозможно!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Глупости, мистер Менген. Ведь весь вопрос в вашем капитале?

МЕНГЕН. Ну, уж если на то пошло, – сколько у нее денег?

ЭЛЛИ. Ничего нет.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ну вот, она ответила, мистер Менген. А теперь, после того как вы заставили мисс Дэн бросить карты на стол, извольте показать и ваши.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну, Адольф, выкладывайте – сколько же?

МЕНГЕН (разозленный до того, что теряет всякую осторожность). Ну, если уж вам угодно знать, то у меня нет денег и никогда не было.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Альфред, зачем вы нам рассказываете такие нелепые сказки?

МЕНГЕН. Это не сказки. Голая правда.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. На что же вы тогда живете, мистер Менген?

МЕНГЕН. Я живу на разъездные; ну а потом немножко еще комиссионных.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ау кого из нас есть что-нибудь, кроме разъездных на путешествие по жизни?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Но ведь у вас же есть фабрика, капиталы и все такое?

МЕНГЕН. Это все так думают, что у меня есть. Меня считают промышленным Наполеоном. Поэтому-то мисс Элли и хочет выйти за меня. Но я вам говорю, что у меня ничего нет.

ЭЛЛИ. Вы хотите сказать – эти фабрики вроде тигров Марка? Они на самом деле не существуют?

МЕНГЕН. Они отлично существуют. Только это не мои фабрики. Они принадлежат синдикатам, акционерам и всяким там ленивым, ни на что не пригодным капиталистам. Я беру у них деньги и пускаю фабрики в ход. Отыскиваю людей вроде папаши мисс Дэн, которые кладут все свои силы на то, чтобы наладить дело, и сам принимаю все меры к тому, чтобы оно приносило доход. Конечно, я ставлю условие, чтобы мне платили приличное содержание, но это собачья жизнь. А собственности у меня никакой нет.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Альфред, вы очень неискусно пытаетесь увильнуть от брака с Элли.

МЕНГЕН. Первый раз в жизни сказал правду насчет своих денег – и первый раз в жизни ни одна душа не верит!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Как это грустно! Почему бы вам не заняться политикой, мистер Менген?

МЕНГЕН. Политикой? Да что вы, с луны свалились? Чем же я занимаюсь, как не политикой!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Простите, но я ни разу о вас не слыхала.

МЕНГЕН. Разрешите объяснить вам, леди Эттеруорд, что премьер-министр нашей страны предложил мне войти в правительство и безо всякой этой чепухи вроде выборов – на правах диктатора одного крупного ведомства.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. В качестве консерватора или либерала?

МЕНГЕН. Ну, это все ерунда. Просто в качестве делового человека.


Все разражаются хохотом.


Над чем вы, собственно, смеетесь?

МИССИС Хэшебай. Ах, Альфред, Альфред!

ЭЛЛИ. Это вас-то, который не может ступить шагу без моего отца? Ведь он все за вас делает.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вас, который боится собственных рабочих?

ГЕКТОР. Вас, с которым три женщины целый вечер играют в кошку-мышку?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вы, должно быть, дали той партии, которая выдвинула вас, огромную сумму, мистер Менген?

МЕНГЕН. Ни пенни из своего кармана. Деньги нашел синдикат. Они понимали, насколько я буду для них полезен в правительстве.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Все это необыкновенно интересно и неожиданно, мистер Менген. Ну, и каковы же ваши административные достижения?

МЕНГЕН. Достижения?.. Гм… не знаю, что вы подразумеваете. Но я ловко расстроил планы молодчиков из других ведомств. Каждый из них стремился выступить в роли спасителя страны, а меня хотели оттеснить, лишить доверия и всякой надежды заработать титул. Но я заранее позаботился, – на тот случай, если бы они захотели мне пакостить, – чтобы у них ничего не вышло. Я, может быть, ничего не понимаю в моих машинах, но зато я прекрасно умею сунуть палку в чужую машину. Вот теперь они остались в совершенных дураках.

ГЕКТОР. А вы с чем остались?

МЕНГЕН. Я остался с тем, что перехитрил всех остальных. Если это не торжество деловитости, то как это еще назвать?

ГЕКТОР. Где мы: в Англии или в сумасшедшем доме?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Так вы собираетесь спасти страну, мистер Менген?

МЕНГЕН. А кто же еще ее спасет? Может быть, ваш мистер Рэнделл?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Рэнделл-слюнтяй? Нет, конечно.

МЕНГЕН. Или, может быть, ваш зятек с этими его усами и пышными фразами?

ГЕКТОР. О да, если бы мне позволили.

МЕНГЕН (насмешливо). А-а! А позволят?

ГЕКТОР. Нет. Вы им больше по душе.

МЕНГЕН. То-то же. Ну а раз вы живете в мире, где меня ценят, а вас нет, вам не мешает обращаться со мной повежливее. Кто тут еще найдется, кроме меня?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Гастингс! Бросьте вашу нелепую демократию, дайте Гастингсу власть и хороший запас бамбуковых палок, чтобы привести британских туземцев в чувство, – и он без всякого труда спасет страну.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Пусть уж она лучше погибнет. С палкой в руках всякий дурак сумеет управлять. И я бы мог так управлять. Это не божий путь. Этот твой Гастингс – чурбан.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Он стоит всех вас вместе взятых. А вы что скажете, мисс Дэн?

ЭЛЛИ. Я думаю, что мой отец отлично мог бы управлять, если бы люди не клеветали на него, не обманывали его и не презирали за то, что он такой хороший.

МЕНГЕН (презрительно). Представляю себе: Мадзини Дэн в парламенте и пробивает себе путь в правительство! Слава богу, до этого мы еще не дошли Что вы скажете, миссис Хэшебай?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. О, я думаю, что это ровно ничего не значит, кто из вас управляет страной, пока мы управляем вами.

ГЕКТОР. Мы? Кто это мы, позвольте узнать?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Внучки дьявола, дорогой. Прекрасные женщины.

ГЕКТОР (снова вздымая руки к небесам). Обрушься, говорю я, и избавь нас от чар сатанинских!

ЭЛЛИ. Выходит, что в мире нет ничего настоящего, кроме моего отца и Шекспира. Тигры Марка поддельные. Миллионы мистера Менгена поддельные. Даже в Гесионе нет ничего по-настоящему сильного и неподдельного, кроме ее прекрасных черных волос. А леди Эттеруорд слишком красива, чтобы быть настоящей. Единственная вещь, которая еще для меня существовала, это была седьмая степень самосозерцания капитана. Но и это, оказывается…

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ром.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (спокойно). Большая часть моих волос отнюдь не поддельная. Герцогиня Дитеринг предлагала мне за это (поглаживает свою прическу) пятьдесят гиней. Она думала, что это парик. Но это все мое собственное, за исключением цвета, разумеется.

МЕНГЕН (в совершенном неистовстве). Нет, слушайте, я сейчас разденусь, я сниму с себя все, что есть. (Начинает стаскивать с себя сюртук.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД, КАПИТАН ШОТОВЕР, ГЕКТОР, ЭЛЛИ (вместе). Мистер Менген! Что это такое! Ха-ха-ха! Валяйте! Раздевайтесь! Пожалуйста, не надо.

МИССИС ХЭШЕБАЙ (хватает его за руку). Альфред! Как вам не стыдно! Да что вы, с ума сошли?

МЕНГЕН. Стыдно! Где тут стыд, в этом доме? Нет, давайте все разденемся догола. Уж если что делать, так надо доводить до конца. Морально мы все уж разоблачились догола. Так давайте обнажимся и телесно. И посмотрим, как это нам понравится. Я вам говорю, что я не в состоянии это выдержать. Меня с детства учили быть приличным. Я не возражаю против того, чтобы женщины красили волосы, а мужчины пили, – это в человеческой натуре. Но совсем не в человеческой натуре рассказывать об этом направо и налево. Стоит только кому-нибудь из вас рот открыть, как меня всего передергивает (ежится, словно в него запустили камнем) от страха – что еще сейчас тут ляпнут? Как можно сохранять хоть какое-нибудь уважение к себе, если мы не стараемся показать, чта мы лучше, чем на самом деле.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Совершенно согласна с вами, мистер Менген. Все это я испытала. Я знаю, по опыту знаю, что мужчины и женщины – это хрупкие цветы, и их надо выращивать под стеклом. А у нас в семье привычка швырять камнями куда ни попало и устраивать сквозняки – и это не только невыносимо грубо, но положительно опасно. Но если уж вы не убереглись от моральной простуды, то зачем же еще простужаться и физически. Нет, уж вы, пожалуйста, не снимайте ваше платье.

МЕНГЕН. Я буду делать так, как мне хочется, а не так, как вы говорите. Что я, ребенок или взрослый? Хватит с меня этой родительской тирании. Уеду в Сити, там меня ценят и уважают.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Прощайте, Альф. Вспоминайте нас иногда там, в вашем Сити. Вспоминайте, какая она юная, Элли.

ЭЛЛИ. Вспоминайте, какие глаза и волосы у Гесионы.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Вспоминайте про наш сад, где вам не приходилось быть сторожевым псом, который лает, дабы преградить дорогу правде.

ГЕКТОР. Вспоминайте красоту леди Эттеруорд. Ее здравый смысл. Ее изящество.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Льстец! Нет, мистер Менген, вы лучше вспоминайте, есть ли на свете другое такое место, где вам было лучше, чем здесь. Это ведь самое главное.

МЕНГЕН (сдаваясь). Хорошо, хорошо. Сдаюсь. Пусть будет по-вашему. Только отвяжитесь. Я понять не могу, где я, что со мной, – когда вы все так на меня накидываетесь. Остаюсь, женюсь на ней. Все сделаю, только чтобы жить спокойно. Ну, теперь вы довольны?

ЭЛЛИ. Нет. Я в сущности никогда не собиралась женить вас на себе, мистер Менген. В глубине души – никогда. Я только хотела испытать свои силы. Проверить, можете ли вы устоять, если я захочу.

МЕНГЕН (в негодовании). Как! Вы хотите сказать, что теперь, после того как я так благородно поступил, вы собираетесь отказаться от меня?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. На вашем месте я бы не стала так торопиться, мисс Дэн. Вы в любое время, до самой последней минуты, успеете отказаться от мистера Менгена. В его положении разориться довольно трудно.

Вы можете вести очень комфортабельную жизнь, пользуясь тем, что он слывет таким богачом.

ЭЛЛИ. Я не могу пойти на двоемужество.

МИССИС ХЭШЕБАЙ, ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД, МЕНГЕН, ГЕКТОР (вместе). Двоемужество! Что вы такое городите? Двоемужество! Что вы хотите сказать, мисс Дэн? Двоемужество! Вы хотите сказать, что вы уже замужем? Двоемужество! Действительно, загадка!

ЭЛЛИ. Всего только полчаса тому назад капитан Шотовер взял меня в белые жены.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Элли! Что за чушь! Где? ЭЛЛИ. В небесах, где совершаются все истинные браки.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ну, знаете, мисс Дэн! Ну, знаешь, папа!

МЕНГЕН. И он еще говорил мне, что слишком стар! А сам-то, мумия этакая!

ГЕКТОР (цитируя Шелли).

Им алтарем был луч зеленый,

Венчал их ветер-бормотун.

ЭЛЛИ. Да, я, Элли Дэн, отдала свое разбитое сердце, мою сильную, здоровую душу ее естественному капитану, моему духовному супругу и отцу. (Она подсовывает руку капитана под свою и нежно ее поглаживает.)


Капитан крепко спит.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ах, как это умно с вашей стороны, деточка. Необыкновенно умно! Альфред, вам никогда не сравняться с Элли. Куда там! Вы должны удовольствоваться маленькой порцией меня.

МЕНГЕН (сопит и вытирает глаза). Это бессердечно… (Задыхается от огорчения.)

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вы удачно отделались, мистер Менген. Мисс Дэн – самая самонадеянная молодая особа, которую я только видела с тех пор, как вернулась в Англию.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. О, Элли вовсе не самонадеянная. Ведь правда, милочка?

ЭЛЛИ. Теперь я знаю свою силу, Гесиона.

МЕНГЕН. Бесстыжая, вот как ее надо назвать.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ш-шшш… ш-шшш… Альфред, не надо грубить. Разве вы не чувствуете, как прекрасна эта брачная ночь, этот брак, заключенный в небесах? Разве вы не счастливы, вы и Гектор? Откройте глаза. Эдди и Элли достаточно хороши, чтобы понравиться самому требовательному мужчине. Мы живем и любим и ни о чем не думаем. И все это мы, женщины, устроили для вас. Почему же, скажите, во имя здравого смысла, вы все еще продолжаете вести себя так, будто вы два жалких, брошенных человека?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Я вам говорю, что от счастья проку мало. Вы можете быть счастливы только тогда, когда вы наполовину живы. Вот я сейчас – наполовину мертвец, а счастливее, чем я был когда-то в молодости. Но и моему счастью нет благословения божьего.

ЭЛЛИ (с просветленным лицом). Жить в благословении! Вот что мне надо. Теперь я понимаю, почему я на самом деле не могу выйти замуж за мистера Менгена. В нашем браке не могло быть благословения. Благословение в моем разбитом сердце. Благословение в вашей красоте, Гесиона, Благословение в душе вашего отца. Даже в выдумках Марка есть благословение. Но в деньгах мистера Менгена никакого благословения нет.

МЕНГЕН. Ни звука не понимаю.

ЭЛЛИ. Я тоже. Но я знаю, что это что-то значит.

МЕНГЕН. Не думайте только, что у меня могут быть какие-нибудь заминки с благословением. Я готов откопать епископа, чтобы он нас благословил и повенчал.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ну, не болван ли он, милочка?

ГЕКТОР (гневно). Довольно вам издеваться над этим человеком. Все вы болваны.


Мадзини, в пижаме и в ярком шелковом халате, выходит из дому и подходит к леди Эттеруорд.


МИССИС ХЭШЕБАЙ. А! Вот идет единственный человек, который сумел устоять против меня. Что такое случилось, мистер Дэн. Уж не пожар ли?

МАДЗИНИ. Нет, что вы! Ничего не случилось. Но как можно спать, когда у тебя под окном такая интересная беседа, да еще при этом такая замечательная ночь. Просто не утерпел и решил присоединиться к вам. О чем это здесь шла речь?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. О, здесь происходят удивительные вещи, солдат свободы.

ГЕКТОР. Вот, например, Менген, в качестве практика и дельца, пытался раздеться здесь при всех. И потерпел позорное поражение. Тогда как вы, в качестве идеалиста, блестяще преуспели в этом.

МАДЗИНИ. Надеюсь, вы не в претензии, что я в таком виде? (Садится на складной стул.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Напротив. Я бы предпочла вас всегда в таком виде.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Брак вашей дочери, мистер Дэн, расстроился. У мистера Менгена, которого мы все считали капиталистом, оказывается ровно ничего нет.

МАДЗИНИ. Ну, я-то, разумеется, знал это, леди Эттеруорд. Но, если люди верят в него и дают ему деньги, тогда как в меня они не верят и денег мне не дают, то как я могу настаивать, чтобы бедняжка Элли рассчитывала на меня?

МЕНГЕН. Пожалуйста, только не воображайте, будто у меня ничего нет. Я…

ГЕКТОР. Ах, ради бога, без объяснений! Мы поняли. У вас есть тысячи фунтов в долгосрочных векселях, пятьдесят тысяч паев, которым цена десять пенсов за дюжину, и полдюжины таблеток цианистого калия, чтобы покончить с собой в ту минуту, когда вас прижмут к стенке. Вот и все ваши миллионы.

МАДЗИНИ. Нет, нет, нет! Он вполне честный человек. Все предприятия, с которыми он имеет дело, совершенно подлинные и вполне законные предприятия.

ГЕКТОР (с отвращением). Гм. Даже и плут-то не крупный.

МЕНГЕН. Это вы так думаете. Но для кой-кого из честных людей оказался даже слишком крупным.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вам никак не угодишь, мистер Менген. Вы решили быть сразу и не богатым и не бедным, и не честным и не нечестным.

МЕНГЕН. А вы опять за свое. С тех пор как я вступил в этот дурацкий дом, из меня все время шута делают. А я ведь такой же человек, как в Сити, так и здесь.

ЭЛЛИ (мелодично). Да, это дурацкий дом… Это нелепо-счастливый дом, это душераздирающий дом, дом безо всяких основ. Я буду называть его домом, где разбиваются сердца.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Перестаньте, Элли. А то я завою, как зверь.


Менген начинает понемногу всхлипывать.


Ну вот, вы уже довели Альфреда.

ЭЛЛИ. Мне он больше нравится, когда он воет.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Молчать!


Менген затихает.


Пусть сердца разбиваются в безмолвии.

ГЕКТОР. А вы согласны с этим именем для вашего дома?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Это не дом мой, это моя берлога.

ГЕКТОР. Мы слишком зажились здесь. Мы не живем в этом доме, мы в нем просто на ролях привидений.

ЛЕДИ Эттеруорд (с надрывом). Это просто ужасно представить себе, что вы здесь сидели все эти годы, когда я весь свет успела объехать. Мне удалось сбежать отсюда еще в юности. А теперь этот дом потянул меня обратно. Он хочет разбить и мое сердце. Но это у него не выйдет. Я простилась с ним и с вами. Глупо было возвращаться. Но я как-то расчувствовалась – вспомнила папу, Гесиону и старые места… Мне казалось, будто они зовут меня.

МАДЗИНИ. Но ведь это совершенно естественное, хорошее человеческое чувство, леди Эттеруорд.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вот и я так думала, мистер Дэн. Но теперь я вижу, что это были просто последствия гриппа. И я убедилась, что меня здесь не помнят и не хотят.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ты уехала, потому что ты не нуждалась в нас. Разве это не разбило сердце твоего отца? Ты вырвала себя отсюда с корнем. А земля залечила раны и вырастила свежие ростки. И мы забыли тебя. Какое ты имела право возвращаться и бередить старые раны?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ты сначала показалась мне совершенно чужой, Эдди. Но сейчас мне кажется, что ты никогда и не уезжала.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Спасибо тебе, Гесиона; но мой грипп теперь совершенно прошел. И пусть этот дом будет домом разбитых сердец – для вас, мисс Дэн, и для этого господина из Сити, который так плохо владеет собой; а для меня это просто бестолковая и неряшливая вилла, и даже без конюшни.

ГЕКТОР. Где обитает…

ЭЛЛИ. Старый, выживший из ума капитан и юная певица, которая преклоняется перед ним.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. И беспутная матрона, старающаяся скрыть второй подбородок и расплывающиеся телеса и тщетно пытающаяся пленить прирожденного солдата свободы.

МАДЗИНИ. Ну что вы, миссис Хэшебай!..

МЕНГЕН. И еще член правительства его величества короля, награжденный здесь званием болвана. Не забудьте о нем, леди Эттеруорд.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. И весьма очаровательный джентльмен, основная профессия которого – быть мужем моей сестры.

ГЕКТОР. Целая серия идиотов с разбитыми сердцами.

МАДЗИНИ. Ах нет! Я бы сказал, если вы разрешите, – весьма и весьма удачные образцы всего, что только есть лучшего в нашей английской культуре. Вы прямо обаятельные люди, очень передовые, без всяких предрассудков, открытые, человечные, не считающиеся ни с какими условностями, демократы, свободомыслящие – словом, у вас все качества, которыми дорожит мыслящий человек.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Вы слишком превозносите нас, Мадзини.

МАДЗИНИ. Нет, я не льщу, серьезно. Где бы я мог чувствовать себя так непринужденно в пижаме? Я иногда вижу во сне, что я нахожусь в очень изысканном обществе и вдруг обнаруживаю, что на мне нет ничего, кроме пижамы. А иногда и пижамы нет. И я всякий раз чувствую, что я просто сгораю от стыда. А здесь я ничего этого не испытываю; мне кажется, что так и надо.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Совершенно безошибочный признак того, что вы не находитесь в действительно изысканном обществе, мистер Дэн. Если бы вы были у меня в доме, вы бы чувствовали себя очень неловко.

МАДЗИНИ. Я приложу все старания, чтобы держаться подальше от вашего дома, леди Эттеруорд.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вот и неправильно, мистер Дэн. Я позаботилась бы о том, чтобы вы чувствовали себя вполне удобно. И вам не пришлось бы ломать себе голову над тем, в каком халате вам надо появиться за обедом: в пурпурно-золотом или малиново-изумрудном. Делая такие нелепые вещи, вы усложняете жизнь, вместо того чтобы упрощать.

ЭЛЛИ. В вашем доме сердца не разбиваются, не правда ли, леди Эттеруорд?

ГЕКТОР. Нет, она сама разбивает сердца в этом своем удобном доме. И тот несчастный, там наверху со своей флейтой, воет так же, когда она выворачивала ему сердце наизнанку, как воет Менген, когда моя жена проделывает то же с ним.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Это потому, что Рэнделлу больше нечего делать, как позволять разбивать себе сердце. Это для него такое же занятие, как мытье головы. Поищите кого-нибудь, кто разбил бы сердце Гастингсу!

КАПИТАН ШОТОВЕР. Чурбан в конце концов оказывается в выигрыше.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Я с величайшим удовольствием вернусь к моему чурбану, когда мне до смерти надоест эта ваша компания умников.

МЕНГЕН (обиженно). Я и не думал выдавать себя за умника.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Ах, я и забыла о вас, мистер Менген.

МЕНГЕН. Ну, я что-то этого не вижу.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вы, может быть, не очень умны, мистер Менген, но вы человек преуспевающий.

МЕНГЕН. Но я совсем не хочу, чтобы на меня смотрели только как на преуспевающего человека. У меня тоже есть воображение, как и у всякого другого. Вот, например, сейчас у меня предчувствие…

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Нет, вы просто невозможны, Альфред. Целый вечер я за вами ухаживаю, а вы ни о чем другом не думаете, кроме ваших нелепых предчувствий. Вы мне прямо надоели с этим. Идемте. Вы мне будете читать стихи при свете звезд. (Тащит его в глубь сада в темноту.)

МЕНГЕН (плаксиво, из темноты). Вам хорошо потешаться надо мной. Но если бы вы только знали…

ГЕКТОР (досадливо). Чем все это кончится?

МАДЗИНИ. Ничем не кончится, мистер Хэшебай. Жизнь – она ведь не кончается. Она идет себе и идет.

ЭЛЛИ. О, вечно так не может идти. Я всегда чего-то жду. Я не знаю, что это такое, только жизнь должна ведь придти к какой-то цели.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Для молодой женщины вашего возраста – это ребенок.

ГЕКТОР. Да, черт побери, но у меня тоже такое чувство. А я не могу родить ребенка.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Передав ваши полномочия, Гектор…

ГЕКТОР. Да есть у меня дети. Все это для меня уже позади. Все-таки я чувствую, что так это не может продолжаться. Вот мы сидим здесь, болтаем и предоставляем все на свете Менгенам, случаю и сатане. Подумайте только на минуту о тех разрушительных силах, которые имеются у Менгена и у его восхищающейся друг другом шайке. Ведь это истинное сумасшествие! Все равно, как дать в руки невоспитанному ребенку в качестве игрушки заряженную торпеду, пусть поиграет в землетрясение.

МАДЗИНИ. Да, это верно. Я часто об этом думал, когда был молод.

ГЕКТОР. Думать! Что толку об этом думать?! Почему вы чего-нибудь не сделали?

МАДЗИНИ. Да нет, я делал. Я был в разных кружках, обществах, произносил речи, статьи писал. То есть все, что было в моих силах. Но, знаете ли, хоть люди в этих кружках и были уверены, что они знают больше, чем Менген, многие из них и не подумали бы сунуться туда, если бы они знали столько, сколько он знает. Видите ли, им никогда не приходилось иметь дело с деньгами или держать в повиновении людей. Каждый год я ждал революции или какого-нибудь ужасного взрыва: казалось просто немыслимым, что мы можем вечно вот так путаться и топтаться на месте. Но ничего не случилось. За исключением, конечно, обычных для нас явлений – нищеты, преступлений, пьянства, к чему все уж привыкли. И никогда ничего не случается. Просто удивительно, если принять во внимание все обстоятельства, до чего мы мирно и гладко существуем…

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Может быть, кто-нибудь поумнее вас с мистером Менгеном все время заботился об этом?

МАДЗИНИ. Возможно. Хотя меня воспитали в неверии, у меня часто бывает такое чувство, что в общем можно довольно много сказать в пользу теории о всемогущем провидении.

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Провидение! Я имела в виду Гастингса.

МАДЗИНИ. Ах, простите, я вас не понял, леди Эттеруорд.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Всякий пьяный шкипер верит в провидение. Но один из способов провидения обращаться с пьяными шкиперами – швырять их о скалы.

МАДЗИНИ. Конечно, на море так оно и есть. Но в политике, уверяю вас, они просто садятся в лужу. Ничего не случается.

КАПИТАН ШОТОВЕР. На море с морем ничего не случается. И с небом ничего не случается. Солнце восходит с востока и садится на западе. Месяц из серпа превращается в дуговую лампу и появляется все позже и позже, пока не утонет в солнечном свете, как все остальное тонет во мраке. После тайфуна летучие рыбы на солнце сверкают, точно птицы. Удивительно – принимая во внимание все обстоятельства, как они существуют. Ничего не случается, кроме пустяков, о которых и говорить-то не стоит.

ЭЛЛИ. И что же это такое, о капитан, мой капитан?

КАПИТАН ШОТОВЕР (мрачно). Ничего. Кроме того, что корабль пьяного шкипера разбивается о скалы, гнилые доски разлетаются в щепы, ржавые болты разъезжаются, и команда идет ко всем чертям, как крысы в капкане.

ЭЛЛИ. Мораль: не надо пить рома.

КАПИТАН ШОТОВЕР (запальчиво). Это ложь, дитя. Пусть человек за день выпьет хоть десять бочек рома, он не пьяный шкипер, пока он ведет свой корабль. Пока он не сбивается с пути, стоит на мостике, держит руль – он не пьяница. А вот человек, который лежит у себя на койке, доверившись провидению, – вот этого я называю пьяным шкипером, хоть он, может быть, ничего не пил, кроме воды из реки Иорданской.

ЭЛЛИ. Замечательно! А все-таки вы за целый час не выпили ни капли. Вот видите, ром вам вовсе и не нужен. Ваша душа жива.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Это эхо. Только эхо. Последний выстрел прогремел много лет тому назад.

ГЕКТОР. А этот корабль, на котором мы все плывем? Эта темница душ, которую мы зовем Англией?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Капитан ее валяется у себя на койке и сосет прямо из бутылки сточную воду. А команда дуется на кубрике в карты. Налетят, разобьются и потонут. Вы что думаете, законы господни отменены в пользу Англии только потому, что мы здесь родились?

ГЕКТОР. Да не хочу я тонуть, как крыса в трюме. У меня есть желание жить. Но что я должен делать?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Что делать? Чего проще – изучить, в чем заключаются ваши обязанности настоящего англичанина.

ГЕКТОР. А разрешите узнать, в чем заключаются мои обязанности англичанина?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Навигация. Изучите ее и живите. Или пренебрегите ею и будьте прокляты во веки веков.

ЭЛЛИ. Тихонько, тихонько. Вы утомляетесь. Вам вредно.

МАДЗИНИ. Когда-то я об этом думал, капитан. Но, уверяю вас, все равно ничего не случится.


Слышится отдаленный глухой взрыв.


ГЕКТОР (вскакивая). Что это такое?

КАПИТАН ШОТОВЕР. Что-то случилось. (Свистит в свисток.) Буруны на носу.


Свет гаснет.


ГЕКТОР (в бешенстве). Кто погасил свет? Кто смел погасить свет?


Няня выбегает из дома на середину эспланады.


НЯНЯ. Я, сэр. Из полиции позвонили и сказали, что мы будем отвечать, если не погасим свет.

ГЕКТОР. Его сейчас будет видно на сотни миль. (Бросается в дом.)

НЯНЯ. Говорят, от дома приходского священника не осталось ничего, кроме груды кирпичей. Если мы его не приютим на ночь, ему негде будет голову приклонить.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Церковь швырнуло на скалы, ее разнесет в щепы. Я говорил ему, что так оно и случится, если она не будет держать курс в открытое море господне.

НЯНЯ. А вам всем велено идти в подвал.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Ступай туда сама. Ты и вся команда. И прикройте люки.

НЯНЯ. Чтобы я стала прятаться рядом с этим трусом, за которого я когда-то вышла замуж?! Да я лучше на крышу полезу.


Свет снова вспыхивает.


Вон мистер Хэшебай опять зажег.

ВОР (бежит бегом, взывая к няне Гинесс). Да где же эта песочная яма? Мне мальчишка на кухне сказал, что там погреб есть. А от подвалов толку мало. Где песочная яма, где она, капитан?

НЯНЯ. Иди вон туда, все прямо, мимо флагштока. Так прямо и уткнешься туда – даст бог, сломаешь там свою проклятую шею. (Презрительно толкает его в сторону, а сама идет к гамаку и становится у его изголовья, как когда-то она стояла у колыбели Ариадны.)


Доносится второй, еще более громкий взрыв. Вор останавливается и стоит, дрожа всем телом.


ЭЛЛИ (вставая). Это уже ближе.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Следующий попадет к нам. (Встает.) Встать всем перед судилищем.

ВОР. О господи боже мой! (В панике бежит мимо флагштока и исчезает в темноте.)

МИССИС ХЭШЕБАЙ (задыхаясь, появляется из темноты). Кто это тут пробежал? (Подходит к Элли). Вы слышали взрывы? А этот звук в небе? Чудесно! Настоящий оркестр! Точно Бетховен.

ЭЛЛИ. Вот правда, Гесиона, это Бетховен.


В неистовом восторге бросаются друг другу в объятья. Свет становится ярче.


МАДЗИНИ (в беспокойстве). Свет что-то уж очень яркий.

НЯНЯ (смотрит на дом). Это мистер Хэшебай зажигает свет во всем доме и срывает шторы.

РЭНДЕЛЛ (выбегает в пижаме, растерянно размахивая флейтой). Ариадна, душа моя, радость моя! Идите в подвал! Умоляю вас!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД (совершенно невозмутимо лежа в гамаке). Жена резидента – в подвале, с прислугой! Ну, Рэнделл!

РЭНДЕЛЛ. А что ж мне делать, если вас убьют?

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Вас, вероятно, тоже убьют, Рэнделл. А ну-ка покажите, что вы не трусите, и поиграйте нам на флейте. Пожалуйста, сыграйте нам: «Пылайте, огни очагов».

НЯНЯ (мрачно). Уж насчет того, чтобы пылало, они позаботятся, вон эти… эти…

РЭНДЕЛЛ (пытается играть). У меня губы трясутся. Не могу ни звука сыграть.

МАДЗИНИ. Надеюсь, бедняга Менген цел и невредим?

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Он спрятался в песочной яме.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Мой динамит привлек его туда. Десница божья.

ГЕКТОР (выходит из дома и большими шагами идет на прежнее место). Мало света. Нам бы надо до небес пылать.

ЭЛЛИ (вся дрожа от возбуждения). Зажгите дом, Марк.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Мой дом? Ни за что!

ГЕКТОР. Я уж думал об этом. Да не поспеть теперь.

КАПИТАН ШОГОВЕР. Час суда настал. Мужество не спасет вас. Но оно покажет, что души ваши еще живы.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Ш-шшш… Слушайте. Слышите, вот сейчас? Как это великолепно!


Все поворачиваются спиной к дому и прислушиваются, глядя вверх.


ГЕКТОР (внушительно). Мисс Дэн, вам совершенно не годится оставаться здесь. Мы все из этого дома – мошки, летящие на огонь. А вам бы лучше в подвал пойти.

ЭЛЛИ (презрительно). Не думаю.

МАДЗИНИ. Элли, дорогая… Пойти в подвал, в этом же нет ничего унизительного. Всякий офицер скомандовал бы своим солдатам: марш по прикрытиям! Мистер Хэшебай ведет себя здесь как любитель. Менген и бродяга поступили совершенно разумно. Вот они-то и уцелеют.

ЭЛЛИ. Пусть уцелеют. Я буду вести себя как любитель. А вот ты зачем подвергаешь себя опасности?

МАДЗИНИ. Подумать только, какой опасности подвергают себя эти бедняги – там, наверху.

НЯНЯ. О них еще думать! Убийцы проклятые! Скажете тоже.


Страшный взрыв сотрясает землю. Они откидываются на своих сиденьях, кое-кто хватается за ближайшую опору. Слышно, как из окон со звоном вылетают разбитые стекла.


МАДЗИНИ. Никто не ранен?

ГЕКТОР. Куда попало?

НЯНЯ (со злорадством). Прямо в песочную яму. Своими глазами видела. Так ему и надо. Сама видела. (Со злобным смехом бежит к песочной яме.)

ГЕКТОР. Одним мужем стало меньше на свете.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Тридцать фунтов первоклассного динамита – и попусту!

МАДЗИНИ. Ах, бедный Менген!

ГЕКТОР. Да что вы, бессмертный, что ли, что жалеете его? Теперь наша очередь.


Все молча, в страшном напряжении, ждут. Гесиона и Элли крепко держат друг друга за руки. Доносится отдаленный взрыв.


МИССИС ХЭШЕБАЙ (выпуская руку Элли). Ах, они пролетели мимо!

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. Опасность миновала. Рэнделл, идите спать.

КАПИТАН ШОТОВЕР. Все по местам. Корабль невредим. (Садится и тут же засыпает.)

ЭЛЛИ (в отчаянии). Невредим!

ГЕКТОР (с омерзением). Да. Невредим. И до чего же опять стало невыносимо скучно. (Садится.)

МАДЗИНИ (садясь). Как я, оказывается, ошибся, – ведь вот мы все уцелели, а Менген и бродяга…

ГЕКТОР. Два вора…

ЛЕДИ ЭТТЕРУОРД. …два деловых человека…

МАДЗИНИ. …оба погибли. А бедному священнику придется, по-видимому, строить себе новый дом.

МИССИС ХЭШЕБАЙ. Но какое замечательное ощущение! Я думаю – может быть, они завтра опять прилетят.

ЭЛЛИ (сияя в предвкушении этого). Ах, я тоже думаю!


Рэнделлу удается, наконец, изобразить на флейте «Пылайте, огни очагов…»

1917

Кандида

Перевод М.П. Богословской, С.П. Боброва

Действие первое

Ясное октябрьское утро в северо-восточной части Лондона; это обширный район вдали от кварталов Мейфера и Сент-Джемса; в его трущобах нет той скученности, духоты и зловония. Он невозмутим в своем мещански-непритязательном существовании: широкие улицы, многотысячное население, обилие уродливых железных писсуаров, бесчисленные клубы радикалов, трамвайные пути, по которым непрерывным потоком несутся желтые вагоны. Главные улицы благоденствуют среди палисадников, поросших травою, не истоптанных человеческой ногой за пределами дорожки, ведущей от ворот к подъезду; глаз отупело мирится с унылым однообразием неприглядных кирпичных домов, черных чугунных решеток, каменных тротуаров, шиферных крыш, с благопристойностью дурно одетых и непристойностью бедно одетых людей, которые здесь ко всему пригляделись и по большей части бескорыстно занимаются чужими делами. Некоторая доля энергии и вживления сказывается в кокнейской страсти к наживе и деловой предприимчивости. Даже полисмены и часовни чередуются здесь не достаточно редко, чтобы нарушить однообразие. Солнце весело сияет, никакого тумана. И хотя дым на всем оставляет явные следы, отчего лица, руки, штукатурка, кирпич и все кругом не отличаются ни чистотой, ни свежестью, он висит не такой тяжелой пеленой, чтобы беспокоить лондонского обывателя. В этой пустыне неприглядности есть свой оазис. Неподалеку от ведущей сюда Хэкней-Род имеется парк в двести семнадцать акров, обнесенный не решеткой, а деревянным забором; зеленые лужайки, деревья, озеро для любителей купаться, цветочные клумбы, делающие честь прославленному кокнейскому искусству возделывания газона, и песчаная площадка – куча песку, когда-то привезенного с пляжа для забавы детей, но быстро покинутая ими, после того как она превратилась в естественный приют паразитов, в обиталище всякой мелкой твари, которой изобилуют Кингленд, Хэкней и Хокстон. Павильон для оркестра, лишенная всякого убранства трибуна для Религиозных, антирелигиозных и политических ораторов, крикетное поле, спортивная плсшалка и старинная каменная беседка – таковы его аттракционы. Там, где пейзаж обрамлен деревьями или зелеными холмами, – это приятное место; там, где голая земля подходит к серому забору, кирпичу, штукатурке, к высоко расклеенным рекламам, тесному строю труб и завесе дыма, – ландшафт уныл и мрачен.

Самый приятный вид, на Виктория-парк, открывается из окна дома, принадлежащего церкви святого Доминика; оттуда не видно ни одного кирпича. Дом приходского священника стоит обособленно, у него свой палисадник и крыльцо с террасой. Посетители ходят через крыльцо и террасу; поставщики провизии и свои домашние ходят через дверь под крыльцом, ведущую в нижнее помещение, которое состоит из столовой и кухни. Наверху, вровень с входной дверью, расположена гостиная с большим зеркальным окном в парк. В этой единственной комнате, куда не допускаются дети и семейные трапезы, трудится приходский священник, достопочтенный Джемс Мэвор Морелл. Он сидит на жестком вертящемся стуле с круглой спинкой, в конце длинного стола, который стоит так, что, глядя через левое плечо, можно наслаждаться видом парка. К противоположному концу стола придвинут маленький столик, на нем пишущая машинка. За машинкой, спиной к окну, сидит машинистка. Большой стол завален брошюрами, журналами, письмами, заставлен целой системой картотечных ящиков, тут же календарь-блокнот, почтовые весы и прочее. Перед столом, посредине, повернутый сиденьем к священнику, стоит стул для посетителей. Рядом, так, что можно достать рукой, – этажерка, и на ней фотография в рамке. Стена позади уставлена книжными полками, и зоркому, опытному глазу нетрудно догадаться о склонности священника к казуистике и богословию – по теологическим очеркам Мориса и полному собранию стихов Броунинга, о его прогрессивных убеждениях – по «Прогрессу и бедности», выделяющемуся своим желтым корешком, по «Фабианским опытам», «Мечте Джона Болла», «Капиталу» Маркса и десятку других литературных вех социализма. Напротив, в другом конце комнаты, около стола с машинкой, дверь. Подальше, против камина, – книжный шкаф и рядом кушетка. В камине горит веселый огонь; и этот уголок у камелька с удобным креслом и черным обливным, расписанным цветами горшком для угля с одной стороны и маленьким детским стульчиком с другой выглядит очень уютно. В деревянной полированной раме камина вырезаны изящные полочки с тоненькими полосками зеркала, пропущенными в панели; на полке, в кожаном футляре, неизменный свадебный подарок – будильник, а на стене над камином – большая репродукция с главной фигуры Тицианова «Успения». В общем это комната хорошей хозяйки, над которой, в пределах письменного стола, одержал верх беспорядочный мужчина; но повсюду вне этих пределов женщина безусловно сохраняет полный авторитет. Декоративные качества обстановки изобличают стиль «гостиного гарнитура», изготовляемого предприимчивой мебельной фирмой из предместья; но в комнате нет ничего ни бесполезного, ни претенциозного; ист-эндскому священнику не по карману всякие нарядные безделушки.

Достопочтенный Джемс Мэвор Морелл – христианский социалист, священник англиканской церкви и активный член гильдии святого Матвея и христианского социалистического союза. Человек лет сорока, крепкого сложения и красивой внешности, бодрый, жизнерадостный, пользующийся всеобщей любовью, он подкупает своей неистощимой энергией, приятными, мягкими, предупредительными манерами, сильным, проникновенным голосом в сочетании с отчетливой дикцией опытного оратора и богатой экспрессией, которой он пользуется с великим мастерством. Это первоклассный священник, который может сказать что угодно кому угодно, который умеет поучать людей, не восстанавливая их против себя, умеет держать их в повиновении, не унижая их, и в случае надобности позволяет себе вмешиваться в их дела, не проявляя при этом никакой навязчивости. Заложенный в нем запас энтузиазма и доброжелательных чувств не иссякает ни на миг. Тем не менее он хорошо ест и спит, что позволяет ему с честью одерживать победу в повседневной борьбе между затратой сил и их восстановлением. Вместе с тем это большой ребенок, которому прощают, что он хвастается своей силой и бессознательно доволен собой. У него здоровый цвет лица, хороший лоб, как бы обрубленные брови, светлые живые глаза, решительный рот, очерченный без особой тонкости, внушительный нос с подвижными, раздувающимися ноздрями драматического оратора, лишенный, как и все его черты, какого-либо изящества. Машинистка, мисс Прозерпина Гарнетт, – маленькая подвижная женщина лет около тридцати, из мещанской семьи, опрятно, но простенько одетая – в черной шерстяной юбке и блузке. Довольно бойка и резка на язык; яе отличается большой любезностью в обращении, но по существу чуткий и преданный человек. Она деловито стучит на своей машинке, в то время как Морелл распечатывает последнее письмо из утренней почты. Он пробегает его и издает комический вздох отчаяния.


ПРОЗЕРПИНА. Еще лекция?

МОРЕЛЛ. Хокстонское общество свободомыслящих граждан просит меня выступить у них в воскресенье утром. (Он выразительно подчеркивает слово «воскресенье», как явно нелепый пункт письма.) А что они собой представляют?

ПРОЗЕРПИНА. Анархисты-коммунисты, кажется.

МОРЕЛЛ. Вот именно, что анархисты… Не знают, что нельзя приглашать священника на митинг в воскресенье. Скажите им, пусть придут в церковь, если хотят послушать меня: им это будет полезно. Скажите, что я выступаю только по понедельникам и по четвергам. Календарь у вас?

ПРОЗЕРПИНА (беря календарь). Да.

МОРЕЛЛ. Есть у меня какая-нибудь лекция в следующий понедельник?

ПРОЗЕРПИНА (заглядывает в календарь). Клуб радикалов в Хэмлет Тоуэр.

МОРЕЛЛ. Так. Ну а в четверг?

ПРОЗЕРПИНА. Гильдия святого Матвея – в понедельник. Независимая рабочая партия, гриничский филиал, – в четверг. В понедельник – социал-демократическая федерация в Майл-Энде. Четверг – первый урок с конфирмантами. (Нетерпеливо.) Ах, я лучше напишу им, что вы не можете. Подумаешь, какая-то кучка безграмотных, дерзких уличных разносчиков, у которых нет ни гроша!

МОРЕЛЛ (посмеиваясь). Да, но, видите ли, это мои близкие родственники, мисс Гарнетт.

ПРОЗЕРПИНА (изумленно уставившись на него). Ваши родственники?

МОРЕЛЛ. Да, у нас один и тот же отец – на небесах.

ПРОЗЕРПИНА (с облегчением). О, только-то!

МОРЕЛЛ (с огорчением, доставляющим некоторое удовольствие человеку, который умеет так бесподобно выразить его голосом). Ах, вы не верите. Вот так-то и все – только говорят это. Никто не верит, никто. (Оживленно, снова переходя к делу.) Да, да! Ну что же, мисс Прозерпина? Неужели вы не можете найти свободного дня для разносчиков? А как насчет двадцать пятого? Третьего дня это число было свободно.

ПРОЗЕРПИНА (перелистывая календарь). Занято – Фабианское общество.

МОРЕЛЛ. Вот навязалось это Фабианское общество! А двадцать восьмое тоже не выйдет?

ПРОЗЕРПИНА. Обед в Сити. Вы приглашены на обед в Клуб предпринимателей.

МОРЕЛЛ. Ну вот и отлично: вместо этого я отправлюсь в Хокстонское общество свободомыслящих граждан.


Прозерпина молча записывает, и в каждой черточке ее лица сквозит неуловимое презрение к хокстонским анархистам. Морелл срывает бандероль с оттиска «Церковного реформатора», присланного по почте, и пробегает передовицу мистера Стюарта Хэдлема и извещения гильдии святого Матвея. Действие оживляется появлением помощника Морелла, достопочтенного Александра Милла, юного джентльмена, которого Морелл откопал в ближайшей университетской общине, куда этот молодой человек явился из Оксфорда, чтобы облагодетельствовать Лондонский Ист-Энд своим университетским образованием. Это самодовольно-добронравный, увлекающийся юнец, в котором нет ничего определенно невыносимого, за исключением его привычки говорить вытянув губы трубочкой, что якобы способствует более изысканному произношению гласных и к чему пока и сводятся все его попытки насадить оксфордскую утонченность в противодействие хэкнейской вульгарности. Морелл, которого он завоевал своей истинно собачьей преданностью, снисходительно поглядывает на него поверх «Церковного реформатора».


МОРЕЛЛ. Ну, Лекси? Как всегда, с опозданием?

ЛЕКСИ. Боюсь, что да. Как бы я хотел научиться вставать пораньше.

МОРЕЛЛ (в восторге от избытка собственной энергии). Ха-ха-ха! (Лукаво.) Бодрствуйте и молитесь, Лекси, бодрствуйте и молитесь!

ЛЕКСИ. Я знаю. (Стараясь быть остроумным.) Но как же я могу бодрствовать и молиться, когда я сплю? Не правда ли, мисс Просси? (Идет к камину.)

ПРОЗЕРПИНА (резко). Мисс Гарнетт, сделайте одолжение!

ЛЕКСИ. Прошу прощения! Мисс Гарнетт.

ПРОЗЕРПИНА. Вам придется сегодня поработать за двоих.

ЛЕКСИ (стоя у камина). Почему?

ПРОЗЕРПИНА. Не важно почему. Вам полезно будет хоть раз в жизни взять пример с меня: заработать свой обед, прежде чем съесть его. Довольно лентяйничать. Вам следовало быть на обходе еще полчаса тому назад.

ЛЕКСИ (в недоумении). Она это серьезно говорит, Морелл?

МОРЕЛЛ (в самом веселом настроении, глаза так и сияют.) Да. Сегодня я лентяйничаю.

ЛЕКСИ. Вы! Да разве вы умеете?

МОРЕЛЛ (поднимаясь со стула). Ха-ха-ха! А то нет? Сегодня утро мое все, целиком. Сейчас приезжает моя жена; она должна быть здесь в одиннадцать сорок пять.

ЛЕКСИ (удивленно). Она уже возвращается? С детьми? Я думал, они пробудут там до конца месяца.

МОРЕЛЛ. Так оно и есть: она приезжает только на два дня – захватить теплые вещи для Джимми и посмотреть, как мы тут живем без нее.

ЛЕКСИ (с беспокойством в голосе). Но, дорогой Морелл, если Джимми и Флэффи действительно болели скарлатиной, разве вы считаете разумным…

МОРЕЛЛ. Скарлатина? Ерунда, просто краснуха. Я сам занес ее сюда из школы с Пикрофт-стрит. Священник – это все равно что доктор, дитя мое. Он не должен бояться заразы, как солдат не боится пули. (Похлопывает Лекси по плечу.) Подцепите краснуху, Лекси, если сумеете: моя жена будет ухаживать за вами. То-то будет счастье для вас! А?

ЛЕКСИ (смущенно улыбаясь). Вас очень трудно понять, вы так говорите о миссис Морелл…

МОРЕЛЛ (с чувством). Ах, дитя мое, женитесь на хорошей женщине, тогда вы поймете. Это предвкушение того высшего блаженства, что ждет нас в царствии божием, которое мы пытаемся создать на земле. Это излечит вас от лентяйничества. Честный человек понимает, что он должен платить небу за каждый счастливый час доброй мерой сурового, бескорыстного труда, который состоит в служении ближним. Мы не имеем права пользоваться счастьем, если мы не насаждаем его, как не имеем права пользоваться богатством, не заработав его. Найдите себе такую жену, как моя Кандида, и вы всегда будете в долгу! (Он ласково похлопывает Лекси по спине и идет к выходу.)

ЛЕКСИ. Ах, подождите минутку, я забыл.


Морелл останавливается и оборачивается, держась за ручку двери.


Ваш тесть собирался зайти к вам.


Морелл, сразу меняясь в лице, снова закрывает дверь.


МОРЕЛЛ (удивленно и недовольно). Мистер Берджесс?

ЛЕКСИ. Да. Я встретил его в парке, он очень оживленно беседовал с кем-то. Он просил меня передать вам, что зайдет.

МОРЕЛЛ (несколько недоверчиво). Но ведь он не был у нас целых три года. Да вы не ошиблись, Лекси? Вы не шутите, а?

ЛЕКСИ (серьезно). Нет, не шучу, сэр.

МОРЕЛЛ (задумчиво). Гм! Пора ему взглянуть на Кандиду, пока она еще не успела измениться так, что он ее и не узнает. (Выходит из комнаты с видом человека, который подчиняется неизбежному.)


Лекси смотрит ему вслед с восторженно-глупым обожанием. Мисс Гарнетт, подавляя невольное желание хорошенько тряхнуть Лекси, дает выход своим чувствам в свирепой трескотне на машинке.


ЛЕКСИ. Что за чудесный человек! Какая любящая душа! (Садится на стул Морелла у стола и, расположившись поудобнее, вынимает папиросу.)

ПРОЗЕРПИНА (нетерпеливо выдергивает из машинки письмо, которое она только что дописала, и складывает его). Ах, можно любить свою жену и не сходить с ума!

ЛЕКСИ (шокированный). Мисс Просси!

ПРОЗЕРПИНА (деловито достает конверт, в который вкладывает письмо). Тут Кандида, там Кандида, везде Кандида! (Лижет края конверта, чтобы заклеить его.) Да это кого угодно может вывести из терпенья (постукивает по конверту кулаком), когда при тебе бессмысленнейшим образом превозносят до небес самую заурядную женщину только из-за того, что у нее красивые волосы и приличная фигура.

ЛЕКСИ (с укоризненной важностью). Я считаю ее поразительно красивой, мисс Гарнетт. (Берет фотографию, разглядывает ее и добавляет с еще большей убежденностью.) Поразительно красива. Какие чудесные глаза!

ПРОЗЕРПИНА. У нее глаза ничуть не лучше, чем у меня. Вот!


Лекси ставит фотографию на место и сурово глядит на мисс Гарнетт.


А ведь сознаетесь, что вы считаете меня некрасивой и заурядной.

ЛЕКСИ (величественно поднимаясь). Упаси меня боже, чтобы я мог думать так хотя бы о самом ничтожном творении рук господних! (С чопорным видом отходит от нее и идет через комнату к книжному шкафу.)

ПРОЗЕРПИНА (иронически). Благодарю вас. Очень любезно и утешительно!

ЛЕКСИ (огорченный ее испорченностью). Я не подозревал, что вы имеете что-то против миссис Морелл.

ПРОЗЕРПИНА (с негодованием). Я ничего не имею против нее. Она очень милая, очень добрая, я очень люблю ее, и я лучше любого мужчины умею ценить ее хорошие качества.


Лекси грустно качает головой. Мисс Гарнетт подбегает к нему крайне раздраженная.


Вы мне не верите? Вы думаете, я ревную? Скажите, какое у вас глубокое знание человеческого сердца, мистер Лекси Милл! Как вы прекрасно читаете в женской душе, не правда ли? Должно быть, так приятно быть мужчиной и обладать тонким, проницательным умом, вместо нашей глупой чувствительности, и знать, что если мы не разделяем ваших любовных иллюзий, так это только потому, что все мы ревнуем одна к другой. (Она круто отворачивается, пожимает плечами и подходит к камину погреть руки.)

ЛЕКСИ. Ах, мисс Проси, если б только вы, женщины, умели так же пользоваться силой мужчины, как вы пользуетесь его слабостями, тогда не было бы никакого женского вопроса.

ПРОЗЕРПИНА (через плечо, нагнувшись и держа руки над огнем). Где вы это слышали? Вероятно, от Морелла? Ведь не сами же вы это придумали, куда вам!

ЛЕКСИ. Совершенно верно. Я не стыжусь признаться, что я усвоил это от него, так же как я усвоил от него много других духовных истин. Он говорил это на собрании в годовщину Женской либеральной федерации. Разрешите прибавить только, что если женщины этого не оценили, то я, мужчина, оценил. (Снова повертывается к шкафу, полагая, что уж теперь-то он ее сокрушил.)

ПРОЗЕРПИНА (поправляя прическу перед узкой полоской зеркала в каминной раме). Будьте так добры, когда вы говорите со мной, излагать ваши собственные мысли, какие они ни на есть, а не его. Если бы вы только знали, какой у вас жалкий вид, когда вы пытаетесь подражать ему.

ЛЕКСИ (уязвленный). Я стараюсь следовать его примеру, а не подражать ему.

ПРОЗЕРПИНА (возвращаясь к своему рабочему столику, снова накидывается на Лекси). Нет, подражаете, подражаете! Почему вы носите зонтик подмышкой, а не в руке, как все люди? Почему вы ходите выставив вперед подбородок, быстрым шагом и с таким деловым видом? Это вы-то! Когда вы не способны подняться с постели раньше половины десятого. Почему вы во время проповеди говорите «познание», когда вы всегда произносите «познанье» в разговоре? Ах! Вы думаете, я не знаю. (Усаживается за машинку.) Пожалуйста, извольте приниматься за работу; достаточно мы с вами сегодня потеряли времени. Вот вам копия расписания на сегодняшний день. (Протягивает ему листок.)

ЛЕКСИ (глубоко оскорбленный). Благодарю вас. (Берет листок и, остановившись у стола, спиной к ней, читает расписание.)


Прозерпина принимается переписывать на машинке стенограмму, не обращая на Лекси внимания. Входит без доклада мистер Берджесс. Это человек лет шестидесяти, огрубевший мелкий коммерсант, приниженный своей вечной расчетливостью, но постепенно, благодаря сытой жизни и коммерческим успехам, раздобревший и размякший до ленивого самодовольства. Тупой, невежественный человек, для которого самое главное в жизни собственное брюхо; грубый и высокомерный с людьми, получающими ничтожную плату за свой труд, заискивающий перед богатством и титулом – и при этом вполне искренний, без всякой злобы и зависти к тем и к другим. Для него не нашлось в мире никакой сносно оплачиваемой работы, ничего, кроме грязных делишек, – это наложило на него отпечаток животной тупости и хамства. Но он этого не подозревает и от души верит, что его коммерческие успехи являются неизбежным, благодетельным для общества торжеством усердия, способностей, проницательности и опыта делового человека, который в частной жизни беспечен, привязчив и снисходителен к чужим порокам. Он маленького роста, толстый, с плоским квадратным лицом и приплюснутым носом; редкая с проседью борода цвета мочалы; маленькие водянисто-голубые глазки смотрят с жалостно-сентиментальным выражением, которое, благодаря манере напыщенно подчеркивать слова проскальзывает также и в его разговоре.


БЕРДЖЕСС (останавливаясь в дверях и оглядываясь по сторонам). Мне сказали, что мистер Морелл здесь.

ПРОЗЕРПИНА (поднимаясь). Я вам его сейчас позову.

БЕРДЖЕСС (видимо разочарованный.) Вы, по-моему, не та молодая леди, которая раньше писала у него на машинке.

ПРОЗЕРПИНА. Нет.

БЕРДЖЕСС (себе под нос, пробираясь к камину). Нет, та была помоложе.


Мисс Гарнетт удивленно смотрит на него, затем выходит, сильно хлопнув дверью.


В обход собираетесь, мистер Милл?

ЛЕКСИ (складывая расписание и пряча его в карман). Да. Мне пора идти.

БЕРДЖЕСС (величественно). Я не задерживаю вас, мистер Милл. Мне нужно поговорить с мистером Мореллом с глазу на глаз.

ЛЕКСИ (обиженно). Я не намерен мешать вам, можете не сомневаться, мистер Берджесс. До свиданья.

БЕРДЖЕСС (покровительственно). До свиданья.

Лекси идет к двери; в это время входит Морелл.

МОРЕЛЛ (Лекси). На работу?

ЛЕКСИ. Да, сэр.

МОРЕЛЛ (ласково похлопывая его по плечу). Возьмите мой шелковый шарф и закутайте шею. Сегодня холодный ветер. Ну, берите.


Лекси, просияв, вполне вознагражденный за грубость Берджесса, уходит.


БЕРДЖЕСС. Балуете, как всегда, своих помощников, Джемс. Здравствуйте. Когда я плачу человеку жалованье и он находится в зависимости от меня, я держу себя с ним так, что он знает свое место.

МОРЕЛЛ (очень сухо). Я всегда держусь со своими помощниками так, что они прекрасно знают свое место, место моих соратников и товарищей. Если бы вы могли заставить своих клерков и рабочих работать так, как я заставляю своих помощников, вы бы давно разбогатели. Пожалуйста, садитесь в ваше кресло. (Властным жестом указывает ему на кресло у камина, затем отодвигает от стола свободный стул и усаживается в несколько подчеркнутом отдалении от своего гостя.)

БЕРДЖЕСС (не двигаясь). Все такой же, как были, Джемс.

МОРЕЛЛ. Когда вы были у нас последний раз, – как будто года три тому назад, – мне помнится, вы выразились примерно так же, только несколько более откровенно. Вот в точности ваши слова: «Все такой же болван, как и были, Джемс!»

БЕРДЖЕСС (успокоительно). Ну что ж, может быть я так и сказал, но (с заискивающим благодушием) я не хотел сказать ничего обидного. Священнику, знаете, полагается быть чуточку блаженным; это только подходит к его ремеслу. Я пришел сюда не затем, чтобы поднимать старые ссоры, а затем, чтобы покончить и забыть все, что между нами было. (Внезапно принимая в высшей степени торжественный вид и направляясь к Мореллу.) Джемс, три года тому назад вы сыграли со мной скверную штуку. Вы провалили мой контракт; а когда я – ну, понятно, в огорчении – сказал вам несколько крепких слов, вы восстановили против меня мою дочь. Так вот, я поступаю как христианин. (Протягивает ему руку.) Я прощаю вас, Джемс.

МОРЕЛЛ (вскакивая). Черт знает, что за бесстыдство!

БЕРДЖЕСС (пятится от него, обиженный чуть не до слез). Прилично ли так выражаться священнику, Джемс? Да еще такому достойному священнику, как вы!

МОРЕЛЛ (гневно). Нет, сэр, священнику так неприлично выражаться, я не так выразился. Я должен был сказать: да провалитесь вы в преисподнюю с вашим дьявольским бесстыдством! Вот как сказал бы вам святой Павел и любой честный священнослужитель. Вы думаете, я забыл этот ваш подряд на поставку одежды для работного дома?

БЕРДЖЕСС (объятый гражданскими чувствами). Я действовал в интересах налогоплательщиков, Джемс. Это был самый дешевый подряд, уж этого вы не можете отрицать.

МОРЕЛЛ. Да, самый дешевый, потому что вы платили рабочим такие гроши, что с вами не мог конкурировать ни один предприниматель. Женщины, которые шили эту одежду, получали у вас нищенскую оплату, хуже чем нищенскую! Вы обрекали их на такую нужду, что им не оставалось ничего другого, как идти на улицу, чтобы не умереть с голоду. (Все больше и больше раздражаясь.) Эти женщины были мои прихожанки. Я пристыдил попечителей так, что они отказались принять ваш подряд, я пристыдил налогоплательщиков – как они могли допустить это. Я пристыдил всех, кроме вас! (Вне себя от негодования.) Как вы осмеливаетесь, сэр, являться сюда и говорить, что вы прощаете меня, и произносить имя вашей дочери, и…

БЕРДЖЕСС. Успокойтесь, успокойтесь, Джемс, успокойтесь! Не надо так волноваться из-за пустяков. Я признал, что я был неправ.

МОРЕЛЛ (с возмущением). Признали? Я что-то не слышал.

БЕРДЖЕСС. Разумеется, признал. Я и сейчас готов признать. Ну, слушайте, я прошу у вас прощения за то письмо, которое я написал вам. Теперь вы довольны?

МОРЕЛЛ (хрустя пальцами). Это ровно ничего не значит. А плату вы повысили?

БЕРДЖЕСС (торжествующе). Да.

МОРЕЛЛ (остолбенев). Что?

БЕРДЖЕСС (умильно). Я стал примерным хозяином. Я больше не держу на работе женщин: я их всех рассчитал; всю работу делают у меня машины. Нет ни одного рабочего, который получал бы меньше шести пенсов в час, а квалифицированные мастера получают по ставке профсоюза. (С гордостью.) Что вы мне на это скажете?

МОРЕЛЛ (потрясенный). Возможно ли! Ну что ж, об одном раскаявшемся грешнике больше радости на небесах… (Направляясь к Берджессу в порыве сердечного раскаяния.) Дорогой Берджесс, от всего сердца прошу вас простить меня за то, что я дурно думал о вас. (Хватая его за руку.) А теперь скажите, разве вы не чувствуете себя лучше от этой перемены? Ну признайтесь: вы чувствуете себя счастливее? И вид у вас более счастливый.

БЕРДЖЕСС (угрюмо). Что ж, может статься. Надо полагать, что так оно и есть, раз уж вы заметили это. Во всяком случае, контракт мой в муниципальном совете приняли. (Злобно.) Они не желали иметь со мной дела, пока я не поднял ставки. Черт бы их побрал, суются не в свое дело, ослиные головы!

МОРЕЛЛ (совершенно отчаявшись, отпускает его руку). Ах, вот почему вы повысили оплату! (Мрачно садится на свое место.)

БЕРДЖЕСС (строго, наставительно и постепенно повышая тон). А почему бы еще я стал это делать? К чему это ведет, кроме пьянства и зазнайства среди рабочих? (Он с чрезвычайно внушительным видом усаживается в кресло.) Все это очень хорошо для вас, Джемс. Вы благодаря этому попадаете в газеты, вас превозносят, вы становитесь знаменитостью, но вам никогда в голову не приходит, сколько вреда вы приносите, отнимая деньги у людей, которые могли бы употребить их с пользой, и перекладывая их в карман рабочих, которые не знают, что с ними делать.

МОРЕЛЛ (тяжело вздохнув, говорит с холодной учтивостью). Что вас привело сегодня ко мне? Я не стану притворяться, скажу прямо: я не думаю, чтобы вы пришли ко мне просто из родственных чувств.

БЕРДЖЕСС (упрямо). Вот именно, исключительно из родственных чувств, и ничего больше.

МОРЕЛЛ (с усталым спокойствием). Я не верю вам.

БЕРДЖЕСС (поднимаясь, с угрожающим видом). Прошу вас, не говорите мне этого, Джемс Мэвор Морелл.

МОРЕЛЛ (равнодушно). Я буду говорить до тех пор, пока вы не убедитесь сами, что это правда. Я не верю ни одному вашему слову!

БЕРДЖЕСС (захлебываясь от наплыва оскорбленных чувств). А, вот как! Ну, ежели вам угодно продолжать ссору, я думаю, мне лучше уйти. (Он нерешительно делает шаг к двери.)


Морелл не двигается.


(Берджесс медлит.) Я не ожидал, что вы окажетесь таким непримиримым, Джемс.


Морелл по-прежнему безмолвствует.


(Берджесс делает еще несколько нерешительных шагов к двери. Затем возвращается, хныкая.) Жили же мы с вами раньше в ладу, хоть и расходились во взглядах. Почему же вы вдруг стали ко мне так относиться? Даю вам честное слово, я пришел сюда из чисто дружеских чувств, мне надоело жить в ссоре с мужем родной моей дочери. Полно, Джемс, будьте же христианином. Ну, дайте мне руку. (Он с чувством кладет руку на плечо Морелла.)

МОРЕЛЛ (задумчиво, поднимая на него взгляд). Послушайте, Берджесс. Хотите вы быть у нас таким желанным гостем, каким вы были до того, как у вас сорвался этот контракт?

БЕРДЖЕСС. Хочу, Джемс. Честное слово, хочу.

МОРЕЛЛ. Тогда почему же вы не ведете себя так же, как раньше?

БЕРДЖЕСС (осторожно снимая руку с плеча Морелла). Что вы хотите сказать?

МОРЕЛЛ. Я вам сейчас объясню. Вы тогда считали меня желторотым болваном.

БЕРДЖЕСС (заискивающе). Да нет, Джемс, я…

МОРЕЛЛ (обрывая его). Нет, считали. А я считал вас старым мошенником.

БЕРДЖЕСС (огорченный тем, что Морелл так несправедлив к самому себе). Нет, что вы, Джемс! Неправда, вы клевещете на себя.

МОРЕЛЛ. Да, я считал вас старым мошенником. Однако это не мешало нам поддерживать добрые отношения. Бог создал вас тем, что я называю мошенником, и бог же создал меня тем, что вы называете болваном.


Это умозаключение колеблет основы моральных принципов и понятий Берджесса. Он весь как-то оседает и, беспомощно уставившись на Морелла, испуганно вытягивает перед собой руку, как будто для того, чтобы сохранить равновесие, точно он чувствует, что пол ускользает у него из-под ног.


(Морелл продолжает тем же спокойным, убежденным тоном.) А мне не подобает роптать на созданье рук его, ибо как в том, так и в другом случае это его воля. Если вы пришли сюда честно, как истинный, убежденный, уважающий себя мошенник, защищающий свое мошенничество и гордящийся им, – милости просим. Но (голос Морелла становится грозным, он встает и внушительно стучит кулаком по спинке стула) я не потерплю, чтобы вы являлись сюда морочить мне голову рассказами о том, что вы стали примерным хозяином и добродетельным человеком, тогда как вы просто ханжа, вывернувший шкуру наизнанку ради того, чтобы добиться выгодного контракта в муниципальном совете. (Трясет энергично головой в подкрепление своих слов, затем подходит к камину и, став спиной к огню, с внушительным и непринужденным видом продолжает.) Нет, я требую, чтобы человек оставался верен себе даже в своих пороках. Так вот, не угодно ли? Или берите шляпу и проваливайте, или садитесь и извольте дать мне откровенное, достойное истинного мошенника объяснение: почему вам понадобилось мириться со мной?


Берджесс, смятение которого улеглось настолько, что он пытается выразить свои чувства изумленной улыбкой, испытывает явное облегчение от такого конкретного предложения. Он с минуту обдумывает его, затем медленно и с величайшей скромностью садится на стул, с которого только что поднялся Морелл.


Вот так-то. А теперь выкладывайте.

БЕРДЖЕСС (хихикая). Право, вы все-таки большой чудак, Джемс, как хотите! Но (почти с восторгом) вас нельзя не любить. Опять-таки, как я уже сказал, нельзя, разумеется, принимать всерьез все, что говорит священник, иначе как же можно было бы жить. Согласитесь сами. (Он настраивается на более глубокомысленный лад и, устремив взгляд на Морелла, продолжает, с тупой серьезностью.) Что ж, я, пожалуй, готов признаться, раз уж вы желаете, чтобы мы были совершенно откровенны друг с другом: я действительно считал вас когда-то чуточку блаженным, но теперь я начинаю думать, что у меня, как говорится, был несколько отсталый взгляд.

МОРЕЛЛ (торжествующе). Ага! Наконец-то вы додумались!

БЕРДЖЕСС (многозначительно). Да, времена меняются так, что даже трудно поверить. Пять лет тому назад ни одному здравомыслящему человеку не пришло бы в голову считаться с вашими идеями. Я, признаться, даже удивлялся, как вас вообще подпускают к кафедре. Да что! Я знаю одного священника, которому лондонский епископ несколько лет не давал ходу, хотя этот бедный малый держался за свою религию ничуть не больше вашего. Но теперь, если бы мне предложили поспорить на тысячу фунтов, что вы когда-нибудь сами станете епископом, я бы воздержался. (С важностью.) Вы и ваша братия входите в силу; я теперь вижу это. И уж придется им как-нибудь да ублажить вас, хотя бы только для того, чтобы заткнуть вам рот. Надо признаться, у вас в конце концов было верное чутье, Джемс; для человека такого сорта, как вы, ваша профессия – это выгодная профессия.

МОРЕЛЛ (не колеблясь, решительно протягивает ему руку). Вашу руку, Берджесс. Вот теперь вы разговариваете честно. Не думаю, что меня когда-нибудь сделают епископом; но если сделают, я познакомлю вас с самыми крупными воротилами, каких я только смогу заполучить к себе на званые обеды.

БЕРДЖЕСС (подымаясь с глуповатой улыбкой и отвечая на дружеское рукопожатие). Вы все шутите, Джемс. Ну, теперь, значит, конец ссоре?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Скажи да, Джемс.


Оба, вздрогнув от неожиданности, оборачиваются и видят только что вошедшую Кандиду, которая смотрит на них с обычным для нее выражением шутливой материнской снисходительности. Это женщина в возрасте тридцати трех лет, с хорошей фигурой, склонной к полноте, но сейчас как раз в меру, во всем обаянии молодости и материнства. По ее манере держать себя чувствуется, что эта женщина умеет расположить к себе людей и заставить их подчиняться и что она пользуется этим, нисколько не задумываясь. В этом отношении она мало отличается от любой хорошенькой женщины, которая достаточно умно пускает в ход свою женскую привлекательность для мелких эгоистических целей; но ясный лоб Кандиды, ее смелый взгляд, выразительный рот и подбородок свидетельствуют о широте ума и возвышенности натуры, которые облагораживают эту вкрадчивость в подходе к людям. Мудрый сердцевед, взглянув на нее, тотчас же догадался бы, что тот, кто повесил над ее камином Деву из Тицианова «Успения», сделал это потому, что он уловил между ними некое духовное сходство; но, разумеется, он не заподозрил бы ни на минуту, что такая мысль могла придти в голову ее супругу или ей самой: трудно предположить, чтобы они хоть сколько-нибудь интересовались Тицианом. Сейчас она в шляпке и мантилье; в одной руке у нее перетянутый ремнями плед, из которого торчит зонтик, в другой – ручной саквояж и пачка иллюстрированных журналов.


МОРЕЛЛ (потрясенный своей забывчивостью). Кандида! Как… (Смотрит на часы и ужасается, обнаружив, что уже так поздно.) Милочка моя! (Бросается к ней, выхватывает у нее из рук плед, не переставая упрекать себя и проявлять свое огорчение.) Ведь я собирался встретить тебя на станции и не заметил, как прошло время. (Бросает плед на кушетку.) Я так заговорился (подбегает к ней), что совсем забыл… Ах! (Обнимает ее, снедаемый чувством раскаянья.)

БЕРДЖЕСС (несколько сконфуженный и не уверенный в том, как к нему отнесутся). Как поживаешь, Канди?


Кандида, все еще в объятиях Морелла, подставляет отцу щеку для поцелуя.


Мы с Джемсом заключили мир, почетный мир. Не правда ли, Джемс?

МОРЕЛЛ (нетерпеливо). А ну вас, с вашим миром! Я из-за вас опоздал встретить Кандиду. (С сочувственным пылом.) Бедняжка моя, как же ты справилась с багажом? Как…

КАНДИДА (останавливая его и высвобождаясь из его объятий). Ну, будет, будет, будет! Я была не одна. Я там подружилась с Юджином, и он проводил меня сюда.

МОРЕЛЛ (приятно удивленный). Юджин!

КАНДИДА. Да, он возится с моим багажом, бедный мальчик. Поди сейчас же, милый, а то он расплатится с извозчиком, а я не хочу этого.


Морелл поспешно выходит. Кандида ставит на пол саквояж, затем снимает мантилью и шляпку и кладет их на кушетку рядом с пледом, разговаривая в то же время с отцом.


Ну, папа, как вы все поживаете дома?

БЕРДЖЕСС. Да что там, какая может быть радость дома, с тех пор как ты уехала от нас, Канди. Хоть бы ты когда-нибудь заглянула и поговорила с сестрой. Кто такой этот Юджин, который приехал с тобой?

КАНДИДА. О, Юджин – это одна из находок Джемса. Он наткнулся на него в прошлом году в июне, когда тот спал на набережной. Ты не обратил внимания на нашу новую картину? (Показывая на «Деву».) Это он подарил нам.

БЕРДЖЕСС (недоверчиво). Чушь! И как это ты можешь рассказывать такие небылицы мне, своему родному отцу, что какой-то бродяга покупает такие картины! (Строго.) Не выдумывай, Канди. Это благочестивая картина, и выбирал ее сам Джемс.

КАНДИДА. Вот и не угадал. Юджин вовсе не бродяга.

БЕРДЖЕСС. А кто же он такой? (Иронически.) Благородный джентльмен, надо полагать?

КАНДИДА (кивая с торжеством). Да. У него дядя – лорд. Настоящий живой пэр.

БЕРДЖЕСС (не решаясь поверить столь замечательной новости). Быть не может!

КАНДИДА. Да. И у него был чек в кармане на пятьдесят пять фунтов, сроком на неделю, когда Джемс нашел его на набережной. Он думал, что не может получить по нему до конца недели, и ему было стыдно попросить в долг. Ах, он такой славный мальчик! Мы очень полюбили его.

БЕРДЖЕСС (делает вид, что ему наплевать на аристократию, а у самого глаза загорелись). Гм… Я так думаю, что этот племянник пэра вряд ли бы прельстился вашим Виктория-парком, если бы он не был малость придурковат. (Снова разглядывая картину.) Разумеется, эта картина не в моем вкусе, Канди, но все же это превосходное, прямо, можно сказать, первоклассное произведение искусства; в этом-то уж я разбираюсь. Ты, конечно, познакомишь меня с ним, Канди? (С беспокойством смотрит на свои карманные часы.) Я могу побыть еще минуты две, не больше.


Морелл возвращается с Юджином, на которого Берджесс смотрит влажным от восхищения взором. Это несколько странный, застенчивый молодой человек лет восемнадцати, хрупкий, женственный, со слабым детским голосом; испуганное, напряженное выражение его лица и его манера как-то робко стушевываться изобличают болезненную чувствительность утонченного и остро-восприимчивого юноши, у которого еще не успел сложиться характер. Беспомощно нерешительный, он не знает, куда девать себя, что с собой делать. Он оробел при виде Берджесса, и, если бы у него хватило смелости, он с радостью убежал бы и спрятался. Но та острота, с какой он переживает любое самое обыкновенное состояние, проистекает от преизбытка нервной силы, а его глаза, ноздри, рот свидетельствуют о неукротимом, бурном своеволии, которое, судя по его лбу, уже отмеченному чертами страдания, направлено не в дурную сторону. Он так необычен, что кажется почти не от мира сего. Люди прозаического склада склонны усматривать в этой отрешенности нечто пагубное, тогда как поэтические натуры видят в ней нечто божественное. Костюм его имеет беспорядочный вид. Поношенная расстегнутая куртка из синей саржи поверх шерстяной теннисной сорочки, шелковый платок вместо галстука, брюки из той же материи, что и куртка, коричневые парусиновые туфли. Он, по-видимому, валялся на траве в этом костюме, переходил вброд речку, и, судя по всему, его одежда никогда не испытала на себе прикосновения щетки. Увидев незнакомого человека, он останавливается в дверях, затем пробирается вдоль стены в противоположный конец комнаты.


МОРЕЛЛ (входя). Идемте, идемте. Какие-нибудь четверть часа вы можете уделить нам во всяком случае. Это мой тесть. Мистер Берджесс – мистер Марчбэнкс.

МАРЧБЭНКС (нервно жмется к книжному шкафу). Очень приятно познакомиться, сэр.

БЕРДЖЕСС (с величайшим благодушием направляется к нему через всю комнату, в то время как Морелл подходит к Кандиде, которая стоит у камина). Счастлив познакомиться с вами, чрезвычайно, мистер Марчбэнкс. (Вынуждая его к рукопожатию.) Как вы себя чувствуете? Хороший денек, не правда ли? Надеюсь, вы не позволяете Джемсу засорять вам голову всякими безумными идеями?

МАРЧБЭНКС. Безумными идеями? О, вы имеете в виду социализм. Нет!

БЕРДЖЕСС. Хорошо делаете. (Снова взглядывая на часы.) Да, а мне уже пора идти, ничего не поделаешь. Вам со мной не по пути, мистер Марчбэнкс?

МАРЧБЭНКС. В какую сторону вы идете?

БЕРДЖЕСС. На станцию Виктория-парк. Поезд в Сити идет в двенадцать двадцать пять.

МОРЕЛЛ. Глупости. Я надеюсь, Юджин останется завтракать с нами.

МАРЧБЭНКС (взволнованно отнекиваясь). Нет… я… я…

БЕРДЖЕСС. Отлично, отлично, я не настаиваю. Вы, конечно, предпочитаете позавтракать с Канди. Когда-нибудь, я надеюсь, вы пообедаете со мной в Клубе предпринимателей в Нортон Фолгэйт.

МАРЧБЭНКС. Благодарю вас, мистер Берджесс. А где находится Нортон Фолгэйт – где-то в Сэррее, не правда ли?


Берджесс, в невыразимом восторге, давится от смеха.


КАНДИДА (спешит на выручку). Ты опоздаешь на поезд, папа. Тебе нужно идти сию же минуту. Приходи к обеду, и ты расскажешь тогда мистеру Марчбэнксу, где твой клуб.

БЕРДЖЕСС (покатываясь со смеху). «Где-то в Сэррее»!.. Нет, вы только послушайте! Неплохо, а? В жизни своей не встречал человека, который не знает, где находится Нортон Фолгэйт. (Смущенный собственной шумной развязностью.) До свиданья, мистер Марчбэнкс. Я знаю, вы слишком хорошо воспитаны и не осудите меня за то, что я посмеялся. (Снова протягивает ему руку.)

МАРЧБЭНКС (нервно, рывком хватая протянутую ему руку). Нет, ничуть.

БЕРДЖЕСС. Ну, будь здорова, Канди. Я загляну попозже. До свиданья, Джемс.

МОРЕЛЛ. Вам действительно нужно идти?

БЕРДЖЕСС. Да вы не беспокойтесь. (Несокрушимый в своем благодушии, уходит.)

МОРЕЛЛ. Я провожу вас. (Идет вслед за ним.)


Юджин провожает их испуганным взглядом, затаив дыханье, пока Берджесс не исчезает за дверью.


КАНДИДА. Ну, Юджин!


Юджин, вздрогнув, оборачивается и стремительно направляется к Кандиде, но, встретив ее смеющийся взгляд, останавливается.


Что вы скажете о моем отце?

МАРЧБЭНКС. Я? Да ведь мы только что познакомились. Кажется, очень симпатичный старый джентльмен.

КАНДИДА (с мягкой иронией). И вы пойдете в Клуб предпринимателей обедать с ним, правда?

МАРЧБЭНКС (растерянно, – он принимает это совершенно серьезно). Да, если это вам доставит удовольствие.

КАНДИДА (тронутая). Знаете, Юджин, вы очень милый мальчик, несмотря на все ваши странности. Если бы вы посмеялись над моим отцом, я бы не обиделась, но я еще больше люблю вас за то, что вы были так милы с ним.

МАРЧБЭНКС. А разве нужно было смеяться? Кажется, он сказал что-то смешное; но я так всегда стесняюсь с незнакомыми людьми… И я никогда не понимаю шуток. Мне очень жаль. (Садится на кушетку, упершись локтями в колени, сжав виски кулаками с видом безнадежного страдания.)

КАНДИДА (ласково тормоша его). Да будет вам! Взрослый вы ребенок! Что с вами, вы сегодня хуже, чем всегда. Почему вы были такой грустный дорогой, когда мы с вами ехали в кэбе?

МАРЧБЭНКС. Ах, да так… просто я думал, сколько я должен заплатить извозчику. Я знаю, что это ужасно глупо, но вы не представляете себе, какой страх я испытываю перед такими вещами, – я так теряюсь, когда мне приходится иметь дело с незнакомыми людьми. (Поспешно и успокаивающе.) Но все обошлось благополучно: он весь просиял и снял шляпу, когда Морелл дал ему два шиллинга. А я собирался дать ему десять.


Кандида смеется от всей души. Входит Морелл с небольшой пачкой писем и газет, полученных с дневной почтой.


КАНДИДА. Ах, Джемс, милый, он собирался дать извозчику десять шиллингов – десять шиллингов за три минуты езды! Нет, ты подумай!

МОРЕЛЛ (у стола, просматривая письма). Не обижайтесь на нее, Марчбэнкс. Инстинкт, который заставляет человека быть щедрым, – это благородный инстинкт, лучше того, который вынуждает его скупиться, и встречается он не так часто.

МАРЧБЭНКС (снова впадая в уныние). Нет – трусость, невежество. Миссис Морелл совершенно права.

КАНДИДА. Разумеется, она права. (Берет свой саквояж.) А теперь разрешите мне удалиться и оставить вас с Джемсом. Вы слишком поэтическая натура и вряд ли способны представить себе, в каком состоянии находит женщина свой дом после трехнедельного отсутствия. Передайте-ка мне мой плед.


Юджин достает с кушетки перетянутый ремнями плед и подает ей. Она берет его в левую руку, держа саквояж в правой.


Теперь перекиньте мне на руку мой плащ.


Он повинуется.


Теперь давайте шляпу.


Он подает ей шляпу, она прихватывает ее той рукой, в которой у нее саквояж.


Теперь откройте мне дверь.


Он бросается вперед и распахивает перед ней дверь.


Благодарю вас. (Она выходит.)


Марчбэнкс закрывает дверь.


МОРЕЛЛ (попрежнему чем-то занят у стола). Вы, конечно, останетесь завтракать, Марчбэнкс.

МАРЧБЭНКС (испуганно). Я не должен. (Он быстро взглядывает на Морелла, но тотчас же опускает глаза, избегаяего открытого взгляда, и добавляет с явной неискренностью.) Я хочу сказать: я не могу.

МОРЕЛЛ. Вы хотите сказать, что вам не хочется.

МАРЧБЭНКС (горячо). Нет, я бы очень хотел, правда. Я вам очень признателен. Но… но…

МОРЕЛЛ. Но-но-но-но… Глупости! Если вам хочется остаться, оставайтесь. Не станете же вы уверять меня, что у вас какие-то дела. Если вы стесняетесь, пойдите прогуляйтесь в парке, можете сочинять стихи до половины второго, а потом приходите, и мы хорошенько закусим.

МАРЧБЭНКС. Благодарю вас. Мне бы очень хотелось. Но я не смею, правда. Дело в том, что миссис Морелл сказала мне, что я не должен. Она сказала мне, что она не думает, что вы пригласите меня остаться завтракать, но что мне надо запомнить, что если вы и предложите, так это не значит, что вы на самом деле этого хотите. (Жалобно.) Она сказала, что я должен понимать, но я не понимаю. Пожалуйста, не говорите ей, что я вам сказал.

МОРЕЛЛ (посмеиваясь). Только и всего? Но разве мое предложение прогуляться в парке не разрешает затруднения?

МАРЧБЭНКС. Каким образом?

МОРЕЛЛ (шутливо). Ах вы, бестолковая голова. (Но взятый им развязный тон смущает его самого, также как и Юджина; он одергивает себя.) Нет, я не то говорю. (Поясняет с ласковой серьезностью.) Милый юноша, в счастливом браке, подобном нашему, возвращение супруги в родной дом есть нечто глубоко священное.


Марчбэнкс бросает на него быстрый взгляд, пока еще только наполовину угадывая, что он хочет сказать.


Старый друг или истинно благородная и сочувственная душа не могут быть помехой в такие минуты, но случайный гость – да.


Пришибленное, испуганное выражение яснее проступает на лице Юджина, когда он, наконец, понимает.


(Морелл, поглощенный своей мыслью, продолжает, не замечая этого.) Кандида думала, что мне будет нежелательно ваше присутствие, но она ошиблась. Я очень вас люблю, мой мальчик, и мне хочется, чтобы вы сами увидели, какое счастье – такое супружество, как наше.

МАРЧБЭНКС. Счастье? Ваше супружество! Вы так думаете? Вы верите этому?

МОРЕЛЛ (беспечно). Я знаю, мой мальчик. Ларошфуко утверждает, что браки бывают удобные, но счастливых браков не бывает. Вы представить себе не можете, какое это удовлетворение – уличить в обмане бесстыдного лгуна и гнусного циника. Ха-ха-ха! Ну вот, а теперь отправляйтесь в парк сочинять стихи. До половины второго, точно. Мы никого не ждем.

МАРЧБЭНКС (вне себя). Нет, подождите, вы напрасно… Я вам открою глаза.

МОРЕЛЛ (в недоумении). Как? Откроете что?

МАРЧБЭНКС. Я должен поговорить с вами. Нам с вами необходимо объясниться.

МОРЕЛЛ (бросая выразительный взгляд на часы). Сейчас?

МАРЧБЭНКС (с жаром). Сейчас. Прежде чем вы выйдете из этой комнаты. (Он отступает на несколько шагов и останавливается, как бы готовясь загородить Мореллу дорогу к двери.)

МОРЕЛЛ (внушительным тоном, почувствовав, что это действительно что-то серьезное). Я не собираюсь уходить отсюда, я думал, вы собираетесь.


Юджин, ошеломленный его решительным тоном, отворачивается, сдерживая гнев. Морелл подходит к нему и ласково, но твердо кладет ему руку на плечо, невзирая на его попытки стряхнуть ее.


Так вот, сядьте спокойно и расскажите, в чем дело. И помните – мы с вами друзья; и нам нечего бояться, что у кого-нибудь из нас не хватит терпения и участия выслушать другого, о чем бы ни шла речь.

МАРЧБЭНКС (круто повернувшись к нему всем телом). Не думайте, я ничуть не забываюсь. Я просто (в отчаянье закрывает лицо руками) в ужасе. (Отнимает руки от лица и, яростно наступая на Морелла, продолжает угрожающе.) Вы увидите, захочется ли вам сейчас проявить терпение и участие.


Морелл, твердый, как скала, смотрит на него снисходительно.


Не смотрите на меня с таким самодовольным видом. Вы думаете, вы сильнее меня, но я могу сразить вас, если только у вас есть сердце в груди.

МОРЕЛЛ (несокрушимо уверенный). Разите меня, мой мальчик. Ну, выкладывайте.

МАРЧБЭНКС. Прежде всего…

МОРЕЛЛ. Прежде всего?

МАРЧБЭНКС. Я люблю вашу жену.


Морелл, отпрянув, с минуту глядит на него в полном недоумении и внезапно разражается неудержимым хохотом. Юджин озадачен, но нимало не смущен; он мгновенно преисполняется негодованием и презрением.


МОРЕЛЛ (садится, чтобы перевести дух). Ну, разумеется, Дитя мое! Конечно, вы ее любите. Ее все любят и ничего не могут с этим поделать; и я только радуюсь этому. Но (глядя на него с комическим изумлением) послушайте, Юджин, неужели вы считаете, что нам с вами нужно объясняться по этому поводу? Ведь вам еще и двадцати нет, а ей уже за тридцать. Не кажется ли вам, что это просто ребяческая блажь?

МАРЧБЭНКС (в исступлении). Вы осмеливаетесь говорить так о ней! Вот как вы понимаете любовь, которую она внушает! Вы ее оскорбляете.

МОРЕЛЛ (быстро поднимается и говорит совсем другим тоном). Эй, Юджин, будьте осторожней. Я терпелив. Я надеюсь не потерять терпения. Но есть вещи, которых я не могу позволить. Не требуйте от меня снисходительности, какую я проявил бы к ребенку. Будьте мужчиной.

МАРЧБЭНКС (делает жест, точно отмахиваясь от чего-то). Ах, оставим весь этот ханжеский жаргон. Просто ужас берет, когда подумаешь, в каких дозах вы пичкали ее им все эти унылые годы, когда вы так эгоистично и слепо приносили ее в жертву своему чванству, – вы, у которого (наступая на него)… у которого нет ни одной мысли, ни одного чувства, общего с ней.

МОРЕЛЛ (философически). Она как будто отлично мирится с этим. (Глядя на него в упор.) Юджин, дорогой мой, вы спятили, вы просто спятили! Вот вам мое совершенно откровенное, искреннее мнение. (Отчитывая его, он впадает в привычный наставительный тон и, став на ковер у камина, греет за спиной руки.)

МАРЧБЭНКС. А вы думаете, я не знаю? Неужели вы считаете, что то, из-за чего люди способны сходить с ума, менее реально или менее истинно, чем все то, к чему они подходят в полном разуме?


В глазах Морелла впервые мелькает сомнение. Он забывает о том, что он хотел погреть руки, и стоит, слушая, потрясенный и поглощенный какой-то мыслью.


Это-то и есть самое настоящее; если в жизни есть что-нибудь настоящее, так только это. Вы очень спокойны, и рассудительны, и сдержанны со мной, потому что вы видите, что я схожу с ума по вашей жене; так же вот и этот старик, который только что был здесь: он нисколько не беспокоится насчет вашего социализма, потому что он видит, что вы на нем помешаны.


Замешательство Морелла заметно растет. Юджин пользуется этим, донимая его жестокими вопросами.


Разве это доказывает, что вы не правы? Разве ваше самодовольное превосходство доказывает мне, что я не прав?

МОРЕЛЛ. Марчбэнкс, какой дьявол вложил эти слова в ваши уста? Легко, ах, как легко поколебать веру человека в самого себя. Воспользоваться этим, Сокрушить дух человека – это призвание дьявола. Подумайте о том, что вы делаете. Подумайте.

МАРЧБЭНКС (безжалостно). Я знаю. Я делаю это умышленно. Я сказал, что я могу сразить вас.


Они секунду смотрят друг на друга угрожающе. Затем к Мореллу возвращается чувство собственного достоинства.


МОРЕЛЛ (с благородной мягкостью). Юджин, послушайте. Когда-нибудь, я надеюсь и верю, вы будете таким же счастливым человеком, как я. (Юджин презрительно фыркает, явно давая понять, что он ни во что не ставит его счастье. Морелл, глубоко оскорбленный, сдерживает себя, проявляя изумительное терпение, и продолжает спокойно, с великолепным мастерством.) Вы женитесь, и вы будете стремиться употребить все ваши силы и таланты на то, чтобы сделать каждый уголок на земле таким же счастливым, как ваш собственный дом, вы будете одним из созидателей царства божьего на земле. И – кто знает? – может быть, вам предстоит стать мастером и строителем там, где я всего-навсего только скромный ремесленник, – ибо не думайте, мой мальчик, что я неспособен видеть в вас, несмотря на ваш юный возраст, задатки высоких дарований, на которые я никогда не осмеливался притязать. Я хорошо знаю, что именно в поэте божественный дух человека, бог, который обитает в нем, – наиболее богоподобен. И вы должны содрогаться при мысли об этом – при мысли о том тяжком бремени, о великом даре поэта, который вы, может быть, несете в себе.

МАРЧБЭНКС (запальчиво и нераскаянно: мальчишеская откровенность его суждений резко восстает против красноречия Морелла). Нисколько я от этого не содрогаюсь. Наоборот, я содрогаюсь от отсутствия этого в других.

МОРЕЛЛ (удваивая силу своего красноречия, воодушевляемого искренним чувством и подстегиваемого упрямством Марчбэнкса). Тогда помогите зажечь это в них, во мне, а не гасите. В будущем, когда вы будете так же счастливы, как я, я пребуду вашим истинным братом в вере. Я помогу вам сохранить веру в то, что бог создал для нас мир, которому только наше собственное безрассудство препятствует стать раем. Я помогу вам сохранить веру в то, что ваш труд, каждая кроха ваших усилий сеет счастье для великой жатвы, которую все мы – даже самые ничтожные из нас – некогда пожнем. И наконец, – и поверьте мне, это не самое малое, – я помогу вам сохранить веру в то, что ваша жена любит вас и счастлива в своем доме. Мы нуждаемся в такой помощи, Марчбэнкс, мы постоянно испытываем в ней великую нужду. Так много вещей способно заставить нас усомниться, – достаточно только позволить чему-нибудь поколебать наш душевный мир. Даже у себя дома мы живем словно в лагере, осажденном со всех сторон вражеской ратью сомнений. Неужели вы способны стать предателем и позволить им завладеть мной?

МАРЧБЭНКС (с отвращением оглядывает комнату). И это так всегда для нее в этом доме? Женщина с большой душой, жаждущая реальности, правды, свободы! А ее пичкают метафорами, проповедями, пошлыми разглагольствованиями, жалкой риторикой. Вы думаете, женская душа может существовать вашим проповедническим талантом?

МОРЕЛЛ (уязвленный). Марчбэнкс, с вами трудно не потерять терпения. Мой талант подобен вашему, поскольку он вообще имеет какую-нибудь цену: это дар находить слова для божественной истины.

МАРЧБЭНКС (запальчиво). Дар пустословия, и ничего больше! А при чем тут истина, какое отношение к ней имеет ваше искусство ловко трепать языком? Не больше, чем игра на шарманке. Я никогда не был в вашей церкви, но мне случалось бывать на ваших политических митингах, и я видел, как вы вызывали у собрания так называемый энтузиазм: вы просто-напросто приводили их в такое возбужденное состояние, что они вели себя совершенно как пьяные. А их жены смотрели на них и дивились: что за дураки! О, это старая история, о ней говорится еще в библии. Я думаю, царь Давид в припадках исступления был очень похож на вас. (Добивая его цитатой.) «Но его жена презирала его в сердце своем…»

МОРЕЛЛ (яростно). Убирайтесь вон из моего дома! Вы слышите? (Наступает на него угрожающе.)

МАРЧБЭНКС (пятясь к кушетке). Оставьте меня! Не трогайте меня! (Морелл с силой хватает его за воротник. Марчбэнкс съеживается, падает на кушетку и неистово вопит.) Перестаньте, Морелл, если вы ударите меня, я покончу с собой! Я не перенесу этого! (Почти в истерике.) Пустите меня! Уберите вашу руку!

МОРЕЛЛ (медленно, с подчеркнутым презрением). Вы жалкий, трусливый щенок. (Отпускает его.) Убирайтесь, пока вы со страха не закатили истерику.

МАРЧБЭНКС (на кушетке, задыхаясь, но испытывая облегчение после того, как Морелл убрал руку). Я не боюсь вас! Это вы боитесь меня.

МОРЕЛЛ (спокойно, глядя на него сверху вниз). Похоже на это, не правда ли?

МАРЧБЭНКС (с яростным упрямством). Да, похоже.


Морелл презрительно отворачивается и отходит. Юджин вскакивает и идет за ним.


Вы думаете, если я не могу выносить, когда меня грубо хватают, если (со слезами в голосе) я способен только плакать от бешенства, когда я встречаюсь с насилием, если не могу снять тяжелый чемодан с кэба, как это делаете вы, не могу подраться за вашу жену, как какой-нибудь пьяный матрос, – так это значит, что я вас боюсь? Ошибаетесь! Если я не обладаю тем, что называется британским мужеством, то у меня нет и британской трусости: я не боюсь поповских идей. Я буду бороться с вашими идеями. Я вырву ее из рабства, в котором они ее держат. Я сокрушу их своими собственными идеями. Вы выгоняете меня вон из дома, потому что вы не осмеливаетесь предоставить ей выбор между вашими и моими идеями. Вы боитесь позволить мне еще раз увидать ее.


Морелл, разозленный, внезапно поворачивается к нему. Юджин в невольном ужасе отскакивает и бросается к двери.


Оставьте меня, я вам говорю. Я ухожу.

МОРЕЛЛ (с холодным презрением). Подождите минутку, я не трону вас, не бойтесь. Когда моя жена вернется, она заинтересуется, почему вы ушли. А когда она узнает, что вы больше не переступите нашего порога, она будет допытываться, почему это так. Так вот, я не хочу огорчать ее рассказом о том, что вы вели себя как подлец.

МАРЧБЭНКС (возвращаясь, со вновь вспыхнувшей злобой). Вы расскажете, вы должны это сделать. Если вы скажете ей что-нибудь другое, кроме того, что было на самом деле, – вы лжец и трус. Скажите ей то, что я сказал: и как вы были мужественны и решительны и трясли меня, как террьер трясет крысу, и как я ежился и испугался, и как вы обозвали меня жалким, трусливым щенком и выгнали вон из дома. Если вы не расскажете ей, я расскажу. Я напишу ей.

МОРЕЛЛ (сбитый с толку). Зачем вам нужно, чтобы она это знала?

МАРЧБЭНКС (в лирическом экстазе). Потому, что она поймет меня и узнает, что я понимаю ее. Если вы утаите от нее хоть одно слово из того, что было сказано здесь, если вы не готовы сложить правду к ее ногам, как готов я, – тогда вы будете знать до конца ваших дней, что она по-настоящему принадлежит мне, а не вам. Прощайте. (Уходит.)

МОРЕЛЛ (страшно встревоженный). Постойте, я не хочу ей рассказывать.

МАРЧБЭНКС (оборачиваясь, около двери). Правду или ложь, но вы должны будете сказать ей, если я уйду.

МОРЕЛЛ (мнется). Марчбэнкс, иногда бывает простительно…

МАРЧБЭНКС (резко обрывает его). Знаю – простительно солгать. Это будет бесполезно. Прощайте, господин поп!


Когда Марчбэнкс поворачивается, чтобы уйти, дверь открывается, и входит Кандида, одетая по-домашнему.


КАНДИДА. Вы уходите, Юджин? (Приглядываясь к нему внимательнее.) Ах, дорогой мой, как это похоже на вас – идти на улицу в таком виде! Ну, ясное дело, поэт. Посмотрите на него, Джемс! (Она берет его закуртку и тащит вперед, показать Мореллу.) Посмотри на его воротник, на его галстук, посмотри на его волосы. Можно подумать, что вас кто-то оттаскал.


Юджин невольно оборачивается и взглядывает на Морелла.


Ну-ка, стойте смирно. (Она застегивает его воротник, завязывает бантом его шейный платок и приглаживает ему волосы.) Ну вот. Теперь вы выглядите так мило, что, я думаю, вам лучше в конце концов остаться позавтракать, хотя я вам и говорила, что вы не должны оставаться. Завтрак будет готов через полчаса. (Она еще раз поправляет его бант. Он целует ей руку.) Не дурите.

МАРЧБЭНКС. Мне, конечно, хотелось бы остаться, если только досточтимый джентльмен, ваш супруг, не имеет ничего против.

КАНДИДА. Оставить его, Джемс, если он обещает быть хорошим мальчиком и поможет мне накрыть на стол?

МОРЕЛЛ. О да, конечно. Разумеется, ему лучше остаться. (Он подходит к столу и делает вид, что разбирает какие-то бумаги.)

МАРЧБЭНКС (предлагает руку Кандиде). Идемте накрывать на стол.


Она берет его под руку. Они вместе идут к двери.


Я счастливейший из смертных!

МОРЕЛЛ. Таким был я – час тому назад.

Действие второе

Тот же день. Та же комната. Под вечер. Стул для посетителей придвинут к столу. Марчбэнкс один; от нечего делать пытается выяснить, как это пишут на машинке. Услышав чьи-то шаги у двери, он потихоньку, виновато отходит к окну и делает вид, что рассматривает окрестности. Входит мисс Гарнетт с блокнотом, в котором она стенографирует письма Морелла, проходит к машинке и садится расшифровывать. Ей очень некогда, и она не замечает Юджина; но, едва начав вторую строчку, тут же обрывает и с досадой смотрит на машинку.


ПРОЗЕРПИНА. Ах, мученье! Вы трогали мою машинку, мистер Марчбэнкс! И вы напрасно делаете вид, будто вы ее не трогали.

МАРЧБЭНКС (робко). Я очень извиняюсь, мисс Гарнетт, я только пробовал писать… а она не пишет.

ПРОЗЕРПИНА. Ну вот, и изменили интервал.

МАРЧБЭНКС (горячо). Уверяю вас, я ничего не менял. Я только дернул рычажок и вот это маленькое колесико. И оно щелкнуло.

ПРОЗЕРПИНА. А, теперь понятно. (Она переводит интервал и тараторит без передышки.) Вы, должно быть, думали, что это нечто вроде шарманки: стоит только повернуть ручку, и она сама собой напишет вам чудесное любовное письмо, а?

МАРЧБЭНКС (серьезно). Я думаю, машинку можно заставить писать любовные письма. Они же все пишутся на один лад, не правда ли?

ПРОЗЕРПИНА (готова возмутиться: вести дискуссию такого рода – если только это не делается в шутку – против ее правил). Откуда я знаю? Почему вы меня об этом спрашиваете?

МАРЧБЭНКС. Прошу прошения. Мне казалось, что у умных людей, у людей, которые занимаются делами, ведут корреспонденцию и все такое, – что у них есть всегда любовные дела, а иначе они бы с ума сошли.

ПРОЗЕРПИНА (вскакивает оскорбленная). Мистер Марчбэнкс! (Строго смотрит на него и с величественным видом направляется к книжному шкафу.)

МАРЧБЭНКС (смиренно приближаясь к ней). Надеюсь, я не обидел вас? Вероятно, мне не следовало касаться ваших любовных дел.

ПРОЗЕРПИНА (выдергивает синюю книжку с полки и круто повертывается к нему). У меня нет никаких дел. Как вы смеете говорить мне подобные вещи? (Берет книгу подмышку и возвращается к машинке.)

МАРЧБЭНКС (с внезапно пробудившимся сочувствием и интересом). Ах, вот что? Вы верно застенчивы, вроде меня.

ПРОЗЕРПИНА. Нисколько я не застенчива. Что вы хотите сказать?

МАРЧБЭНКС (задушевно). Нет, наверно вы застенчивы; вот поэтому-то на свете так мало взаимной любви. Мы все тоскуем о любви, это первая потребность нашей природы, первая мольба нашего сердца, но мы не смеем высказать наших желаний, мы слишком застенчивы. (С большим жаром.) О мисс Гарнетт, чего бы вы не дали за то, чтобы не испытывать страха, стыда!..

ПРОЗЕРПИНА (шокированная). Нет, честное слово!

МАРЧБЭНКС (стремительно-нетерпеливо). Ах, не говорите вы мне всяких этих глупых слов, они меня не обманут, какой в них смысл? Почему вы боитесь быть со мной такой, какая вы на самом деле? Я совершенно такой же, как вы.

ПРОЗЕРПИНА. Как я? Скажите, пожалуйста, кому это вы думаете польстить – мне или себе? Я что-то не могу решить, кому именно. (Она снова направляется к машинке.)

МАРЧБЭНКС (останавливает ее с таинственным видом). Ш-шш… Я всюду ищу любви – и нахожу несметное количество ее в сердцах людей. Но когда я пытаюсь вымолить ее, эта ужасная застенчивость сковывает меня, и я стою немой… или хуже, чем немой, говорю бессмысленные вещи, глупую ложь. И я вижу, как нежность, о которой я тоскую, расточают собакам, кошкам, потому что они просто подходят и просят. (Почти шепотом.) Ее нужно просить; она подобна призраку – не может заговорить, пока не заговорят с ней. (Обычным голосом, но с глубокой меланхолией.) Вся любовь в мире жаждет заговорить, только она не смеет, потому что она стыдится, стыдится! В этом трагедия мира. (С глубоким вздохом садится на стул для посетителей и закрывает лицо руками.)

ПРОЗЕРПИНА (изумлена, старается не выдать себя: первое ее правило при встрече с незнакомыми молодыми людьми). Люди испорченные превозмогают время от времени эту стыдливость, не правда ли?

МАРЧБЭНКС (вскакивает, чуть ли не в ярости). Испорченные люди – это те, у которых нет любви. Поэтому у них нет и стыда. Они способны просить любви, потому что они не нуждаются в ней, они способны предлагать ее, потому что им нечего дать. (Опускается на стул и добавляет грустным тоном.) Но мы, которые обладаем любовью и жаждем соединить ее с любовью других, мы не смеем вымолвить ни слова. (Робко.) Вы согласны с этим, не правда ли?

ПРОЗЕРПИНА. Послушайте, если вы не перестанете говорить подобные вещи, я уйду из комнаты, мистер Марчбэнкс. Честное слово, я уйду. Это непорядочно. (Усаживается за машинку, открывает синюю книжку и собирается переписывать из нее.)

МАРЧБЭНКС (безнадежным тоном). Все то, о чем стоит говорить, все считается непорядочным. (Поднимается и бродит по комнате с растрепанным видом.) Я не могу понять вас, мисс Гарнетт. О чем же мне разговаривать?

ПРОЗЕРПИНА (поучительно). Говорите о безразличных вещах, говорите о погоде.

МАРЧБЭНКС. Могли бы вы стоять и разговаривать о безразличных вещах, если бы рядом с вами ребенок горько плакал от голода?

ПРОЗЕРПИНА. Полагаю, что нет.

МАРЧБЭНКС. Так вот. Я не могу разговаривать о безразличных вещах, когда мое сердце горько плачет от голода.

ПРОЗЕРПИНА. Тогда придержите язык.

МАРЧБЭНКС. Да. Вот к этому мы всегда и приходим. Придерживаем язык. А разве от этого перестанет плакать ваше сердце? Ведь оно плачет, разве не правда? Оно должно плакать, если только оно у вас есть.

ПРОЗЕРПИНА (внезапно вскакивает, хватаясь рукой за сердце). Ах, нет смысла пытаться работать, когда вы ведете такие разговоры. (Она выходит из-за своего маленького столика и садится на кушетку. Чувства ее явно затронуты.) Вас совершенно не касается, плачет мое сердце или нет, но я все-таки хочу вам сказать…

МАРЧБЭНКС. Вы можете не говорить. Я и так знал, что оно должно плакать.

ПРОЗЕРПИНА. Но помните, если вы когда-нибудь расскажете о том, что я вам сказала, я отрекусь.

МАРЧБЭНКС (участливо). Да, я понимаю. Итак, значит, у вас не хватает смелости признаться ему?

ПРОЗЕРПИНА (подскакивая). Ему! Кому это?

МАРЧБЭНКС. Ну, кто бы это ни был – человеку, которого вы любите. Это может быть кто угодно. Может быть, мистер Милл, помощник священника…

ПРОЗЕРПИНА (с презрением). Мистер Милл!!! Вот уж поистине достойный объект, чтобы я стала по нем убиваться! Скорей бы уж я выбрала вас, чем мистера Милла.

МАРЧБЭНКС (ежится). Нет, что вы! Мне очень жаль, но вы не должны думать об этом. Я…

ПРОЗЕРПИНА (с раздражением идет к камину и останавливается, повернувшись к Марчбэнксу спиной). О, не пугайтесь! Это не вы. Речь идет не о каком-то определенном человеке.

МАРЧБЭНКС. Я понимаю, вы чувствуете, что могли бы любить кого угодно, кто предложил бы…

ПРОЗЕРПИНА (в бешенстве). Кого угодно… кто предложил бы… нет, на это я не способна. За кого вы меня принимаете?

МАРЧБЭНКС (обескураженный). Все не так. Вы не хотите мне по-настоящему ответить, а только повторяете слова, которые все говорят. (Он подходит к кушетке и опускается на нее в полном унынии.)

ПРОЗЕРПИНА (уязвленная тем, что она принимает за презрение аристократа к ее особе). О, пожалуйста, если вы жаждете оригинальных разговоров, можете разговаривать сами с собой.

МАРЧБЭНКС. Так поступают все поэты. Они разговаривают вслух сами с собой, а мир подслушивает их. Но так ужасно одиноко, когда не слышишь речей другого.

ПРОЗЕРПИНА. Подождите, пока придет мистер Морелл. Он с вами поговорит.


Марчбэнкса передергивает.


О, вам совершенно незачем так гримасничать. Он разговаривает получше вас. (Запальчиво.) Он с вами так поговорит, что вы прикусите язычок. (Она сердито идет к своему столику, как вдруг Марчбэнкс, внезапно осененный, вскакивает и останавливает ее.)

МАРЧБЭНКС. А, понимаю.

ПРОЗЕРПИНА (покраснев). Что вы понимаете?

МАРЧБЭНКС. Вашу тайну. Но скажите, это действительно возможно, чтобы его могла любить женщина?

ПРОЗЕРПИНА (словно это уже переходит всякие границы). Ну, знаете!

МАРЧБЭНКС (с жаром). Нет, ответьте мне! Я хочу это знать. Мне нужно знать. Я не понимаю этого. Я ничего не вижу в нем, кроме слов, благочестивых сентенций и того, что люди называют добротой. Это нельзя любить.

ПРОЗЕРПИНА (тоном холодной назидательности). Я просто не знаю, о чем вы говорите. Я не понимаю вас.

МАРЧБЭНКС (с раздражением). Нет, понимаете. Вы лжете.

ПРОЗЕРПИНА. О-о!

МАРЧБЭНКС. Вы понимаете и вы знаете. (Решившись во что бы то ни стало добиться от нее ответа.) Может ли женщина любить его?

ПРОЗЕРПИНА (глядя ему прямо в лицо). Да.


Он закрывает лицо руками.


Что с вами?


Он отнимает руки, и ей открывается его лицо: трагическая маска. Испуганная, она поспешно отступает в дальний угол, не сводя глаз с его лица, пока он, повернувшись к ней спиной, не направляется к детскому стульчику у камина, где садится в полном отчаянии. Когда она подходит к двери, дверь открывается и входит Берджесс.


(Увидев его, она вскрикивает.) Слава тебе господи, наконец кто-то пришел. (Усаживается, успокоившись, за свой столик и вставляет в машинку чистый лист бумаги.)


Берджесс направляется к Юджину.


БЕРДЖЕСС (почтительно наклоняясь к титулованному гостю). Так вот как, они оставляют вас скучать одного, мистер Марчбэнкс. Я пришел составить вам компанию.


Марчбэнкс смотрит на него в ужасе, чего Берджесс совершенно не замечает.


Джемс принимает какую-то депутацию в столовой, а Канди наверху занимается с девочкой-швеей, которую она опекает. (Соболезнующе.) Вам, должно быть, скучно здесь одному, и поговорить-то не с кем, кроме машинистки. (Он подвигает себе кресло и усаживается.)

ПРОЗЕРПИНА (совершенно разъяренная). Теперь ему, наверно, будет очень весело, раз он сможет наслаждаться вашим изысканным разговором. Можно его поздравить. (Яростно стучит на машинке.)

БЕРДЖЕСС (пораженный ее дерзостью). Насколько мне известно, я к вам не обращаюсь, молодая особа.

ПРОЗЕРПИНА (ехидно Марчбэнксу). Видели ли вы когда-нибудь такие прекрасные манеры, мистер Марчбэнкс?

БЕРДЖЕСС (напыщенно). Мистер Марчбэнкс – джентльмен и знает свое место, чего нельзя сказать о некоторых других.

ПРОЗЕРПИНА (колко). Во всяком случае, мы с вами не леди и не джентльмены. Уж я бы с вами поговорила начистоту, если бы здесь не было мистера Марчбэнкса. (Она так резко выдергивает письмо из машинки, что бумага рвется.) Ну вот, теперь я испортила письмо, придется все снова переписывать. Ах, это выше моих сил. Толстый старый болван!

БЕРДЖЕСС (подымается, задыхаясь от негодования). Что-о? Это я – старый болван? Я? Нет, это уж слишком. (Вне себя от ярости.) Хорошо, барышня, хорошо. Подождите, вот я поговорю с вашим хозяином, вы у меня увидите, я проучу вас. Не я буду, если не проучу.

ПРОЗЕРПИНА (чувствуя, что перешла границы). Я…

БЕРДЖЕСС (обрывая ее). Нет, довольно. Нам с вами больше не о чем говорить. Я вам покажу, кто я.


Прозерпина с вызывающим треском переводит каретку и продолжает писать.


Не обращайте на нее внимания, мистер Марчбэнкс, она недостойна этого. (Он снова величественно усаживается в кресло).

МАРЧБЭНКС (расстроенный, с жалким видом). Не лучше ли нам переменить тему разговора? – Я… я не думаю, чтобы мисс Гарнетт хотела сказать что-нибудь…

ПРОЗЕРПИНА (настойчиво и убежденно). Хотела сказать!.. Да, вот как раз то самое, что сказала.

БЕРДЖЕСС. Стану я унижать себя, обращая на нее внимание.


Раздается два звонка.


ПРОЗЕРПИНА (берет свой блокнот и бумаги). Это меня. (Поспешно уходит.)

БЕРДЖЕСС (кричит ей вдогонку). Обойдемся и без вас. (Несколько утешенный сознанием, что за ним осталось последнее слово, однако не совсем отказавшись от мысли придумать что-нибудь покрепче, он некоторое время смотрит ей вслед, затем опускается в кресло рядом с Юджином и говорит конфиденциальным тоном.) Ну вот, теперь, когда мы с вами остались одни, мистер Марчбэнкс, разрешите мне сказать вам по-дружески то, о чем я не заикался никому. Вы давно знакомы с моим зятем Джемсом?

МАРЧБЭНКС. Не знаю. Я никогда не помню чисел. Вероятно, несколько месяцев.

БЕРДЖЕСС. И вы никогда ничего такого за ним не замечали… странного?

МАРЧБЭНКС. Да нет, кажется.

БЕРДЖЕСС (внушительно). Вот то-то и дело, что нет. Это-то и опасно. Так вот, знаете – он не в своем уме.

МАРЧБЭНКС. Не в своем уме?

БЕРДЖЕСС. Спятил вконец! Вы понаблюдайте за ним. Сами увидите.

МАРЧБЭНКС (смущенно). Но, быть может, это просто кажется, потому что его убеждения…

БЕРДЖЕСС (тыча его указательным пальцем в колено, чтобы заставить себя слушать). Это вот как раз то, что я всегда думал, мистер Марчбэнкс. Я долгое время считал, что это только убеждения, но вы все-таки попомните мои слова: убеждения, знаете, это нечто весьма, весьма серьезное, когда люди начинают из-за них вести себя так, как он. Но я не об этом хотел. (Он оглядывается, желая удостовериться, что они одни, и, наклонившись к Юджину, говорит ему на ухо.) Как вы думаете, что он сказал мне здесь, вот в этой самой комнате, нынче утром?

МАРЧБЭНКС. Что?

БЕРДЖЕСС. Он мне сказал, – и это так же верно, как то, что мы вот здесь с вами сейчас сидим, – он мне сказал: «Я – болван, – вот что он сказал, – а вы, говорит, вы – мошенник». И так это, знаете, спокойно. Это я-то мошенник, подумайте! И тут же пожал мне после этого руку, точно это что-то очень лестное! Так что же после этого можно сказать – этот человек в здравом уме?

МОРЕЛЛ (кричит Прозерпине, открывая дверь). Запишите их имена и адреса, мисс Гарнетт.

ПРОЗЕРПИНА (за сценой). Да, мистер Морелл.


Морелл входит с бумагами, которые ему принесла депутация.


БЕРДЖЕСС (Марчбэнксу). Вот и он. Вы только последите за ним, и вы увидите. (Поднимаясь, величественно.)Я очень сожалею, Джемс, но я должен обратиться к вам с жалобой. Я не хотел делать этого, но чувствую, что обязан. Этого требует долг и справедливость.

МОРЕЛЛ. А что случилось?

БЕРДЖЕСС. Мистер Марчбэнкс не откажется подтвердить, он был свидетелем. (Весьма торжественно.) Эта ваша юная особа забылась настолько, что обозвала меня толстым старым болваном.

МОРЕЛЛ (с величайшим благодушием). Ах, но до чего же это похоже на Просси! Вот чистая душа! Не умеет сдержать себя. Бедняжка Просси! Ха-ха-ха!

БЕРДЖЕСС (трясясь от ярости). И вы думаете, что я могу стерпеть такую штуку от подобной особы?

МОРЕЛЛ. Какая чепуха! Не станете же вы придавать этому значение! Не обращайте внимания. (Идет к шкафу и прячет бумаги.)

БЕРДЖЕСС. Я не обращаю внимания. Я выше этого. Но разве это справедливо – вот что я хочу знать. Справедливо это?

МОРЕЛЛ. Ну, это уж вопрос, касающийся церкви, а не мирян. Причинила она вам какое-нибудь зло? Вот о чем вы можете спрашивать. Ясное дело, нет. И не думайте больше об этом. (Дав таким образом понять, что вопрос исчерпан, направляется к своему столу и начинает разбирать почту.)

БЕРДЖЕСС (тихо Марчбэнксу). Ну, что я вам говорил? Совершенно не в своем уме. (Он подходит к столу и с кислой учтивостью проголодавшегося человека спрашивает Морелла.) Когда обед, Джемс?

МОРЕЛЛ. Да не раньше, чем часа через два.

БЕРДЖЕСС (с жалобной покорностью). Дайте мне какую-нибудь хорошую книжку почитать у камина, Джемс. Будьте добрым малым.

МОРЕЛЛ. Какую же вам дать книжку? Что-нибудь действительно хорошее?

БЕРДЖЕСС (чуть не с воплем протеста). Да нет же, что-нибудь позанятнее, чтобы провести время.


Морелл берет со стола иллюстрированный журнал и подает ему.


(Он смиренно принимает.) Спасибо, Джемс. (Возвращается к своему креслу у камина, усаживается поудобнее и погружается в чтение.)

МОРЕЛЛ (пишет за столом). Кандида сейчас освободится и придет к вам. Она уже проводила свою ученицу. Наливает лампы.

МАРЧБЭНКС (вскакивает в ужасе). Но ведь она испортит себе руки! Я не могу перенести это, Морелл, это позор. Я лучше пойду и налью сам. (Направляется к двери.)

МОРЕЛЛ. Не советую.


Марчбэнкс нерешительно останавливается.


А то она, пожалуй, заставит вас вычистить мои ботинки, чтобы избавить меня от этого.

БЕРДЖЕСС (строго, с неодобрением). Разве у вас больше нет прислуги, Джемс?

МОРЕЛЛ. Есть. Но ведь она же не рабыня. А у нас в доме так все поставлено, будто у нас по крайней мере трое слуг. Вот каждому и приходится брать что-нибудь на себя. В общем это не страшно. Просси и я, мы можем разговаривать о делах после завтрака, в то время как мы моем посуду. Мыть посуду не так уж неприятно, если это делать вдвоем.

МАРЧБЭНКС (удрученно). И вы думаете, что все женщины такие толстокожие, как мисс Гарнетт?

БЕРДЖЕСС (с воодушевлением). Сущая правда, мистер Марчбэнкс. Что правда, то правда. Вот именно – толстокожая!

МОРЕЛЛ (спокойно и многозначительно). Марчбэнкс!

МАРЧБЭНКС. Да?

МОРЕЛЛ. Сколько слуг у вашего отца?

МАРЧБЭНКС (недовольно). О, я не знаю. (Он возвращается к кушетке, словно стараясь уйти подальше от этого допроса, и садится, снедаемый мыслью о керосине.)

МОРЕЛЛ (весьма внушительно). Так много, что вы даже и не знаете, сколько? (Уже тоном выговора.) И вот, когда нужно сделать что-нибудь этакое толстокожее, вы звоните и отдаете приказание, чтобы это сделал кто-нибудь другой, да?

МАРЧБЭНКС. Ах, не мучайте меня! Ведь вы-то даже не даете себе труда позвонить. И вот сейчас прекрасные пальчики вашей жены пачкаются в керосине, а вы расположились здесь со всеми удобствами и проповедуете, проповедуете, проповедуете. Слова, слова, слова!

БЕРДЖЕСС (горячо приветствуя эту отповедь). Вот это, черт возьми, здорово! Нет, вы только послушайте! (Торжествующе.) Ага, что? Получили, Джемс?


Входит Кандида, в фартуке, держа в руках настольную лампу, которую только остается зажечь. Она ставит ее на стол к Мореллу.


КАНДИДА (морщится, потирая кончики пальцев). Если вы останетесь у нас, Юджин, я думаю поручить вам лампы.

МАРЧБЭНКС. Я останусь при условии, что вы всю черную работу поручите мне.

КАНДИДА. Очень мило. Но, пожалуй, придется сначала посмотреть, как это у вас выходит. (Поворачиваясь к Мореллу.) Джемс, не очень-то ты хорошо смотрел за хозяйством.

МОРЕЛЛ. А что же такое я сделал, или – чего я не сделал, дорогая моя?

КАНДИДА (с искренним огорчением). Моей любимой щеточкой чистили грязные кастрюли.


Душераздирающий вопль Марчбэнкса. Берджесс изумленно озирается.


(Кандида подбегает к кушетке.) Что случилось? Вам дурно, Юджин?

МАРЧБЭНКС. Нет, не дурно, но это кошмар! Кошмар! Кошмар! (Хватается руками за голову.)

БЕРДЖЕСС (потрясенный). Что? Вы страдаете кошмарами, мистер Марчбэнкс? Вам нужно как-нибудь постараться избавиться от этого.

КАНДИДА (успокаиваясь). Глупости, папа. Это просто поэтические кошмары. Не правда ли, Юджин? (Треплет его по плечу.)

БЕРДЖЕСС (сбитый с толку). Ах, поэтические… Вон оно что. В таком случае, прошу прощения. (Снова поворачивается к камину, сконфуженный.)

КАНДИДА. Так в чем же дело, Юджин? Щетка?


Его передергивает.


Ну ладно. Не огорчайтесь. (Садится подле него.) Когда-нибудь вы подарите мне хорошенькую новенькую щеточку из слоновой кости с перламутровой отделкой.

МАРЧБЭНКС (мягко и мелодично, но грустно и тоскуя). Нет не щетку, а лодочку… маленький кораблик, и мы уплывем на нем далеко, далеко от света – туда, где мраморный пол обмывают дожди и сушит солнце, где южный ветер метет чудесные зеленые и пурпурные ковры… Или колесницу, которая унесет нас далеко в небо, где лампы – это звезды, и их не нужно наливать каждый день керосином.

МОРЕЛЛ (резко). И где нечего будет делать – только лентяйничать. Жить в свое удовольствие и ни о чем не думать.

КАНДИДА (задетая). Ах, Джемс, как же ты мог так все испортить!

МАРЧБЭНКС (воспламеняясь). Да, жить в свое удовольствие и не думать ни о чем. Иначе говоря, быть прекрасным, способным и счастливым. Разве каждый мужчина не желает этого всей душой женщине, которую он любит? Вот мой идеал. А какой же идеал у вас и у всех этих ужасных людей, которые ютятся в безобразных, жмущихся друг к другу домах? Проповеди и щетки! Вам – проповеди, а жене – щетки.

КАНДИДА (живо). Он сам чистит себе башмаки, Юджин. А вот завтра вы их будете чистить, за то что вы так говорите о нем.

МАРЧБЭНКС. Ах, не будем говорить о башмаках. Ваши ножки были бы так прекрасны на зелени гор.

КАНДИДА. Хороши бы они были без башмаков на Хэкней-Род.

БЕРДЖЕСС (шокированный). Слушай, Канди, нельзя же так вульгарно. Мистер Марчбэнкс не привык к этому. Ты опять доведешь его до кошмаров – до поэтических, я хочу сказать.


Морелл молчит. Можно подумать, что он занят письмами. В действительности его тревожит и гнетет только что сделанное им печальное открытие: чем увереннее он в своих нравоучительных тирадах, тем легче и решительнее побивает его Юджин. Сознание, что он начинает бояться человека, которого не уважает, наполняет его горечью. Входит мисс Гарнетт с телеграммой.


ПРОЗЕРПИНА (протягивая телеграмму Мореллу). Ответ оплачен. Посыльный ждет. (Направляясь к своей машинке и усаживаясь за стол, говорит Кандиде.) Мария все приготовила для вас в кухне, миссис Морелл.


Кандида поднимается.


Там уже принесли лук.

МАРЧБЭНКС (содрогаясь). Лук?

КАНДИДА. Да, лук. И даже не испанский, а противные маленькие красные луковки. Вы мне поможете покрошить их. Идемте-ка. (Она хватает его за руку и тащит за собой.)


Берджесс вскакивает ошеломленный и, застыв от изумления, глядит им вслед.


БЕРДЖЕСС. Канди не годилось бы так обращаться с племянником пэра. Она уж слишком далеко заходит… Слушайте-ка, Джемс, а он что – всегда такой чудной?

МОРЕЛЛ (отрывисто, обдумывая телеграмму). Не знаю.

БЕРДЖЕСС (прочувствованно). Разговаривать-то он большой мастер. У меня всегда была склонность к этой… как ее? – поэзии. Канди в меня пошла, видно. Вечно, бывало, заставляла меня рассказывать ей сказки, когда еще была вот этакой крошкой. (Показывает рост ребенка, примерно фута два от пола.)

МОРЕЛЛ (очень озабоченный). Вот как. (Помахивает телеграммой, чтобы высохли чернила, и уходит.)

ПРОЗЕРПИНА. И вы сами придумывали ей эти сказки, из собственной головы?


Берджесс не удостаивает ее ответом и принимает высокомерно-презрительную позу.


(Спокойно.) Вот никогда бы не подумала, что в вас кроются такие таланты. Между прочим, я хотела предупредить вас, раз уж вы воспылали такой нежной любовью к мистеру Марчбэнксу: он не в своем уме.

БЕРДЖЕСС. Не в своем уме! Как, и он тоже?

ПРОЗЕРПИНА. Просто одержимый. Он меня до того напугал, что и рассказать не могу, как раз перед тем, как вы сюда пришли. Вы не заметили, какие он странные вещи говорит?

БЕРДЖЕСС. Так вот что значат эти его поэтические кошмары! Ах, черт подери, и верно ведь! У меня раза два мелькнула мысль, что он немножко не в себе. (Идет через всю комнату к двери и говорит, постепенно повышая голос.) Нечего сказать, попадешь в такой желтый дом, и некому человека предостеречь, кроме вас.

ПРОЗЕРПИНА (когда он проходит мимо нее). Да, подумайте! Какой ужас, если что-нибудь случится с вами.

БЕРДЖЕСС (высокомерно). Оставьте ваши замечания при себе. Скажите вашему хозяину, что я пошел в сад покурить.

ПРОЗЕРПИНА (насмешливо). О!


Входит Морелл.


БЕРДЖЕСС (слащаво). Иду прогуляться в садик, покурить, Джемс.

МОРЕЛЛ (резко). А, отлично, отлично.


Берджесс выходит, напуская на себя вид разбитого, дряхлого старика. Морелл, стоя у стола, перебирает бумаги.


(Полушутливо, вскользь Прозерпине.) Ну, мисс Просси, что это вам взбрело в голову придумывать клички моему тестю?

ПРОЗЕРПИНА (вспыхивает, становится ярко-пунцовой, поднимает на него полуиспуганный, полу укоризненный взгляд). Я… (Разражается слезами.)

МОРЕЛЛ (с нежной шутливостью наклоняется к ней через стол). Ну, полно, полно, полно! Будет вам, Просси! Конечно, он старый толстый болван, ведь это же сущая правда!


Громко всхлипывая, она бросается к выходу и исчезает, сильно хлопнув дверью. Морелл грустно качает головой, вздыхает, устало идет к своему столу, садится и принимается за работу. Он кажется постаревшим и измученным. Входит Кандида. Она покончила со своим хозяйством и сняла фартук. Сразу заметив его удрученный вид, она тихонько усаживается на стул для посетителей и внимательно смотрит на Морелла, не говоря ни слова.


МОРЕЛЛ (взглядывает на нее, не выпуская пера, как бы не намереваясь отрываться от работы). Ну, что скажешь? Где Юджин?

КАНДИДА. В кухне. Моет руки под краном. Из него выйдет чудесный поваренок, если только он сумеет преодолеть свой страх перед Марией.

МОРЕЛЛ (кротко). Гм… да, разумеется. (Снова начинает писать.)

КАНДИДА (подходит ближе, мягко кладет ему руку на рукав). Погоди, милый, дай мне посмотреть на тебя. (Он роняет перо и покоряется. Она заставляет его подняться, выводит из-за стола и внимательно разглядывает его.) Ну-ка, поверни лицо к свету. (Ставит его против окна.) Мой мальчик неважно выглядит. Он что, слишком много работал?

МОРЕЛЛ. Не больше, чем всегда.

КАНДИДА. Он такой бледный, седой, морщинистый и старенький. (Морелл заметно мрачнеет, а она продолжает в нарочито шутливом тоне.) Вот! (Тащит его к креслу.) Довольно тебе писать сегодня. Пусть Просси докончит за тебя, а ты иди поговори со мной.

МОРЕЛЛ. Но…

КАНДИДА (настойчиво). Да, ты должен со мной поговорить. (Усаживает его и садится сама на коврик у его ног.) Ну вот. (Похлопывая его по руке.) Вот у тебя вид уже много лучше. Для чего это тебе каждый вечер ходить читать лекции и выступать на собраниях? Я совсем не вижу тебя по вечерам. Конечно, то, что ты говоришь, это все очень верно и правильно, но ведь это же все попусту. Они ни чуточки не считаются с тем, что ты говоришь. Они будто бы со всем согласны, но какой толк в том, что они со всем согласны, если они делают не то, что надо, стоит только тебе отвернуться. Взять хотя бы наших прихожан церкви святого Доминика. Почему, ты думаешь, они приходят на твои проповеди каждое воскресенье? Да просто потому, что если в течение шести дней они только и занимаются, что делами да загребанием денег, то на седьмой им хочется забыться и отдохнуть, чтобы потом можно было со свежими силами снова загребать деньги еще пуще прежнего. Ты положительно помогаешь им в этом, вместо того чтобы удерживать.

МОРЕЛЛ (решительно и серьезно). Ты отлично знаешь, Кандида, что им нередко здорово достается от меня. Но если это их хождение в церковь для них только развлечение и отдых, почему же они не ищут какого-нибудь более легкомысленного развлечения, чего-нибудь, что более отвечало бы их прихотям? Хорошо уже и то, что они предпочитают пойти и воскресенье к святому Доминику, а не в какое-нибудь злачное место.

КАНДИДА. О, злачные места по воскресеньям закрыты. А если бы они даже и не были закрыты, они не решаются идти туда – из боязни, что их увидят. Кроме того, Джемс дорогой, ты так замечательно проповедуешь, что это все равно, что пойти на какое-нибудь представление. Почему, ты думаешь, женщины слушают тебя с таким восторгом?

МОРЕЛЛ (шокированный). Кандида!

КАНДИДА. О, я-то знаю! Ты глупый мальчик. Ты думаешь, это все твой социализм или религия? Но если бы это было так, тогда они бы и делали то, что ты им говоришь, вместо того чтобы приходить и только глазеть на тебя. Ах, у всех у них та же болезнь, что и у Просси.

МОРЕЛЛ. Просси? Какая болезнь? Что ты хочешь сказать, Кандида?

КАНДИДА. Ну да, Просси и все твои другие секретарши, какие только были у тебя. Почему Просси снисходит до того, чтобы мыть посуду, чистить картошку и делать то, что должно бы ей казаться унизительным, получая при этом на шесть шиллингов меньше, чем она получала в конторе? Она влюблена в тебя, Джемс, вот в чем дело. Все они влюблены в тебя, а ты влюблен в свои проповеди, потому что ты так замечательно проповедуешь. Ты думаешь, что весь этот энтузиазм из-за царства божьего на земле. И они думают то же самое. Ах ты, мой глупенький!

МОРЕЛЛ. Кандида, какой чудовищный, какой разлагающий душу цинизм! Ты что – шутишь? Или… но может ли это быть – ты ревнуешь?

КАНДИДА (в странной задумчивости). Да, я иногда чувствую, что я немножко ревную.

МОРЕЛЛ (недоверчиво). К Просси?

КАНДИДА (смеясь). Нет, нет, нет! Не то что ревную, а огорчаюсь за кого-то, кого не любят так, как должны были бы любить.

МОРЕЛЛ. За меня?

КАНДИДА. За тебя! Да ведь ты так избалован любовью и обожанием, что я просто боюсь, как бы это тебе не повредило! Нет, я имела в виду Юджина.

МОРЕЛЛ (ошеломленный). Юджина?

КАНДИДА. Мне кажется несправедливым, что вся любовь отдается тебе, а ему – ничего, хотя он нуждается в ней гораздо больше, чем ты.


Морелла невольно передергивает.


Что с тобой? Я чем-нибудь расстроила тебя?

МОРЕЛЛ (поспешно). Нет, нет. (Глядя на нее тревожно и настойчиво.) Ты знаешь, что я совершенно уверен в тебе, Кандида.

КАНДИДА. Вот хвастунишка! Ты так уверен в своей привлекательности?

МОРЕЛЛ. Кандида, ты удивляешь меня. Я говорю не о своей привлекательности, а о твоей добродетели, о твоей чистоте, – вот на что я полагаюсь.

КАНДИДА. Фу, как у тебя язык поворачивается говорить мне такие гадкие, такие неприятные вещи! Ты действительно поп, Джемс, сущий поп!

МОРЕЛЛ (отворачиваясь от нее, потрясенный). Вот то же самое говорит Юджин.

КАНДИДА (оживляясь, прижимается к нему, положив ему руку на колено). О, Юджин всегда прав. Замечательный мальчик! Я очень привязалась к нему за это время в деревне. Ты знаешь, Джемс, хотя он сам еще ничего не подозревает, но он готов влюбиться в меня без памяти.

МОРЕЛЛ (мрачно). Ах, он не подозревает?

КАНДИДА. Ни чуточки. (Она снимает руку с его колен и, усевшись поудобней, сложив руки на коленях, погружается в задумчивость.) Когда-нибудь он это поймет, когда будет взрослым и опытным – как ты. И он поймет, что я об этом знала. Мне интересно, что он подумает обо мне тогда?

МОРЕЛЛ. Ничего дурного, Кандида; я надеюсь и верю, – ничего дурного.

КАНДИДА (с сомнением). Это будет зависеть…

МОРЕЛЛ (совершенно сбитый с толку). Будет зависеть! От чего?

КАНДИДА (глядя на него). Будет зависеть от того, как у него сложится все.


Морелл недоуменно смотрит на нее.


Разве ты не понимаешь? Это будет зависеть от того, как он узнает, что такое любовь. Я имею в виду женщину, которая откроет ему это.

МОРЕЛЛ (в полном замешательстве). Да… нет… я не понимаю, что ты хочешь сказать.

КАНДИДА (поясняя). Если он узнает это от хорошей женщины, тогда все будет хорошо: он простит меня.

МОРЕЛЛ. Простит?

КАНДИДА. Но представь себе, если он узнает это от дурной женщины, как это случается со многими, в особенности с поэтическими натурами, которые воображают, что все женщины ангелы! Что, если он откроет цену любви только после того, как уже растратит ее зря и осквернит себя в своем неведении! Простит ли он меня тогда, как ты думаешь?

МОРЕЛЛ. Простит тебя – за что?

КАНДИДА (разочарованная его непониманием, но все с той же неизменной нежностью). Ты не понимаешь? (Он качает головой; она снова обращается к нему с сердечной доверчивостью.) Я хочу сказать: простит ли он мне, что я не открыла ему этого сама? Что я толкнула его к дурным женщинам во имя моей добродетели – моей чистоты, как ты называешь это? Ах, Джемс, как плохо ты знаешь меня, если способен говорить, что ты полагаешься на мою чистоту и добродетель. С какой радостью я отдала бы и то и другое бедному Юджину – так же, как я отдала бы свою шаль несчастному, продрогшему нищему, – если бы не было чего-то другого, что удерживает меня. Полагайся на то, что я люблю тебя, Джемс, потому что, если это исчезнет, то что мне твои проповеди? Пустые фразы, которыми ты изо дня в день обманываешь себя и других. (Она приподнимается, собираясь встать.)

МОРЕЛЛ. Его слова!

КАНДИДА (останавливаясь). Чьи слова?

МОРЕЛЛ. Юджина.

КАНДИДА (восхищенно). Он всегда прав! Он понимает тебя, понимает меня, он понимает Просси, а ты, Джемс, ты ничего не понимаешь. (Смеется и целует его в утешение.)


Морелл отшатывается, словно его ударили, и вскакивает.


МОРЕЛЛ. Как ты можешь? О Кандида! (Со страданием в голосе.) Лучше бы ты проткнула мне сердце раскаленным железом, чем подарить мне такой поцелуй.

КАНДИДА (подымается, испуганная). Дорогой мой, что случилось?

МОРЕЛЛ (вне себя, отмахиваясь от нее). Не трогай меня.

КАНДИДА (в изумлении). Джемс!


Их прерывает появление Марчбэнкса и Берджесса. Берджесс останавливается у двери, выпучив глаза, в го время как Юджин бросается вперед и становится между ними.


МАРЧБЭНКС. Что случилось?

МОРЕЛЛ (смертельно бледный, сдерживая себя неимоверным усилием). Ничего, кроме того, что или вы были правы сегодня утром, или Кандида сошла с ума.

БЕРДЖЕСС (громогласно протестуя). Как? Что? Канди тоже сошла с ума? Ну, ну! (Он проходит через всю комнату к камину, громко изъявляя свое возмущение, и, остановившись, выколачивает над решеткой пепел из трубки.)


Морелл садится с безнадежным видом, опустив голову на руки и крепко стиснув пальцы, чтобы сдержать дрожь.


КАНДИДА (Мореллу. смеясь, с облегчением). Ах, ты, значит, шокирован – и это все? Какие же вы, однако, рабы условностей, вы, люди с независимыми взглядами!

БЕРДЖЕСС. Слушай, Канди, веди себя прилично, что подумает о тебе мистер Марчбэнкс!

КАНДИДА. Вот что получается из нравоучений Джемса, который говорит мне, что надо жить своим умом и никогда не кривить душой из страха – что подумают о тебе другие. Все идет как по маслу, пока я думаю то же, что думает он. Но стоило мне подумать что-то другое, и вот – посмотрите на него! Нет, вы только посмотрите! (Она смеясь, показывает на Морелла. По-видимому, ее это очень забавляет.)


Юджин взглядывает на Морелла и тотчас же прижимает руку к сердцу, как бы почувствовав сильную боль. Он салится на кушетку с таким видом, словно оказался свидетелем трагедии.


БЕРДЖЕСС (у камина). А верно, Джемс! Вы сегодня что-то сдали против обычного.

МОРЕЛЛ (со смехом, похожим на рыдание). Полагаю, что нет. Прошу всех извинить меня. Я не подозревал, что стал центром внимания. (Овладевает собой.) Ну хорошо, хорошо, хорошо! (Он идет к своему столу и с решительным и бодрым видом берется за работу.)

КАНДИДА (подходит к кушетке и садится рядом с Марчбэнксом, все в том же шутливом настроении). Ну, Юджин, почему вы такой грустный? Может быть, это мой лук заставил вас всплакнуть?

МАРЧБЭНКС (тихо, ей). Нет, ваша жестокость. Я ненавижу жестокость. Это ужасно видеть, как человек заставляет страдать другого.

КАНДИДА (поглаживает его по плечу с ироническим видом). Бедный мальчик! С ним поступили жестоко! Его заставили резать ломтиками противные красные луковицы!

МАРЧБЭНКС (нетерпеливо). Перестаньте, перестаньте, я говорю не о себе. Вы заставили его ужасно страдать. Я чувствую его боль в моем сердце. Я знаю, что это не ваша вина, – это должно было случиться. Но не шутите над этим. Во мне все переворачивается, когда я вижу, что вы мучаете его и смеетесь над ним.

КАНДИДА (в недоумении). Я мучаю Джемса? Какой вздор, Юджин, как вы любите преувеличивать! Глупенький! (Встревоженная, идет к столу.) Довольно тебе работать, мой милый. Пойдем поговорим с нами.

МОРЕЛЛ (ласково, но с горечью). Нет, нет. Я не умею разговаривать, я могу только проповедовать.

КАНДИДА (ласкаясь к нему). Ну иди прочти нам проповедь.

БЕРДЖЕСС (решительно протестуя). Ах нет, Канди, вот еще недоставало!


Входит Лекси Милл с восторженным и озабоченным видом.


ЛЕКСИ (спеша поздороваться с Кандидой). Как поживаете, миссис Морелл? Так приятно видеть вас снова дома.

КАНДИДА. Благодарю вас, Лекси. Вы знакомы с Юджином, не правда ли?

ЛЕКСИ. О да. Как поживаете, Марчбэнкс?

МАРЧБЭНКС. Отлично, благодарю вас.

ЛЕКСИ (Мореллу). Я только что из гильдии святого Матвея. Они в большом смятении от вашей телеграммы.

КАНДИДА. А что за телеграмма, Джемс?

ЛЕКСИ (Кандиде). Мистер Морелл должен был выступать у них сегодня вечером. Они сняли большой зал на Мэр-стрит и ухлопали массу денег на плакаты. Морелл телеграфировал им, что он не может выступать. Для них это было как гром среди ясного неба.

КАНДИДА (изумлена, в ней просыпается подозрение, что тут что-то неладно). Отказался выступать?

БЕРДЖЕСС. Похоже, что это первый раз в жизни – а, Канди?

ЛЕКСИ (Мореллу). Они хотели послать вам срочную телеграмму, узнать, не перемените ли вы свое решение. Вы получили ее?

МОРЕЛЛ (сдерживая нетерпение). Да, да, получил.

ЛЕКСИ. Телеграмма была с оплаченным ответом.

МОРЕЛЛ. Да. Я знаю. Я уже ответил. Я не могу сегодня.

КАНДИДА. Но почему, Джемс?

МОРЕЛЛ (почти грубо). Потому что не хочу. Эти люди забывают, что и я человек. Они думают, что я какая-то говорильная машина, которую каждый вечер можно заводить для их удовольствия. Неужели я не могу провести один вечер дома с женой и друзьями?


Все поражены этой вспышкой, кроме Юджина, который сидит с застывшим лицом.


КАНДИДА. Ах, Джемс, это ответ на мои слова? Но ведь завтра ты будешь мучиться угрызениями совести.

ЛЕКСИ (робко и настойчиво). Я, конечно, понимаю, что они телеграфировали во все концы, чтобы найти другого оратора, и не могли заполучить никого, кроме председателя лиги агностиков.

МОРЕЛЛ (живо). Ну что ж, прекрасный оратор, чего им еще надо?

ЛЕКСИ. Но ведь он только и кричит, что социализм несовместим с христианством. Он сведет на нет все, чего мы добились. Конечно, вам лучше знать, но… (Пожимает плечами и идет к камину.)

КАНДИДА (ласково). О, пойди, пожалуйста, Джемс. Мы все пойдем.

БЕРДЖЕСС (ворчливо). Послушай-ка, Канди! По-моему, давайте лучше посидим по-хорошему дома, у камелька. Ведь он там пробудет часа два, не больше.

КАНДИДА. Тебе будет так же хорошо и на митинге. Мы все усядемся на трибуне, как важные персоны.

МАРЧБЭНКС (в испуге). Пожалуйста, давайте не надо на трибуну – нет, нет, а то все будут смотреть на нас. Я не могу. Я сяду где-нибудь подальше, сзади.

КАНДИДА. Не бойтесь. Они так все будут глазеть на Джемса, что и не заметят вас.

МОРЕЛЛ. Болезнь Просси – а, Кандида?

КАНДИДА (весело). Да.

БЕРДЖЕСС (заинтересованный). Болезнь Просси? О чем это вы, Джемс?

МОРЕЛЛ (не обращая на него внимания, встает, идет к двери и, приоткрыв ее, кричит повелительным тоном). Мисс Гарнетт!

ПРОЗЕРПИНА (за сценой). Да, мистер Морелл, иду.


Все молча ждут, кроме Берджесса, который отводит в сторону Лекси.


БЕРДЖЕСС. Послушайте-ка, мистер Милл! Чем это больна Просси? Что с ней случилось?

ЛЕКСИ (конфиденциально). Да я, право, не знаю. Она очень странно разговаривала со мной сегодня утром. Боюсь, что с ней что-то неладно.

БЕРДЖЕСС (остолбенев). Что? Так это, верно, заразное! Четверо в одном доме!

ПРОЗЕРПИНА (появляясь в дверях). Да, мистер Морелл?

МОРЕЛЛ. Дайте телеграмму гильдии святого Матвея, что я приеду.

ПРОЗЕРПИНА (удивленно). А разве они не знают, что вы приедете?

МОРЕЛЛ (повелительно). Сделайте, как я вам говорю.


Прозерпина, испуганная, садится за машинку и пишет. Морелл, к которому вернулась вся его энергия и решительность, подходит к Берджессу. Кандида следит за всеми его движениями с возрастающим удивлением и тревогой.


Берджесс, вам не хочется идти?

БЕРДЖЕСС. Ну зачем вы так говорите, Джемс? Просто, ведь сегодня не воскресенье, вы же знаете.

МОРЕЛЛ. Очень жаль. А я думал, вам приятно будет познакомиться с председателем гильдии, он член комитета общественных работ при муниципальном совете и пользуется кое-каким влиянием при раздаче подрядов.


Берджесс сразу оживляется.


Так вы придете?

БЕРДЖЕСС (с жаром). Ну ясное дело, приду, Джемс. Еще бы, такое удовольствие вас послушать.

МОРЕЛЛ (поворачиваясь к Просси). Я хочу, чтобы вы кое-что застенографировали, мисс Гарнетт, если вы только не заняты сегодня.


Прозерпина кивает, не решаясь вымолвить ни слова.


Вы пойдете, Лекси, я полагаю?

ЛЕКСИ. Разумеется.

КАНДИДА. Мы все идем, Джемс.

МОРЕЛЛ. Нет. Тебе незачем идти. И Юджин не пойдет. Ты останешься здесь и займешь его – чтобы отпраздновать твое возвращение домой.


Юджин встает, у него перехватывает горло.


КАНДИДА. Но, Джемс…

МОРЕЛЛ (властно). Я настаиваю. Тебе незачем идти, и ему тоже незачем.


Кандида пытается возразить.


Вы можете не беспокоиться, у меня будет масса народа и без вас. Ваши стулья пригодятся кому-нибудь из необращенных, из тех, кому еще ни разу не приходилось слышать мою проповедь.

КАНДИДА (встревоженная). Юджин, а разве вам не хочется пойти?

МОРЕЛЛ. Я опасаюсь выступать перед Юджином, он так критически относится к проповедям (глядит на него), он знает, что я боюсь его. Он мне сказал это сегодня утром. Так вот, я хочу показать ему, как я его боюсь: я оставляю его на твое попечение, Кандида.

МАРЧБЭНКС (про себя, с живым чувством). Вот это смело! Это великолепно!

КАНДИДА (в беспокойстве). Но… но что такое случилось, Джемс? (В смятении.) Я ничего не понимаю.

МОРЕЛЛ (нежно обнимает ее и целует в лоб). А я думал, милочка, что это я ничего не понимаю.

Действие третье

Вечер, половина одиннадцатого. Шторы опущены. Горят лампы. Машинка закрыта колпаком. Большой стол приведен в порядок. По всему видно, что деловой день кончен. Кандида и Марчбэнкс у камина. Настольная лампа стоит на каминной полке над Марчбэнксом, который прикорнул на маленьком стульчике и читает вслух. Кучка тетрадок и два-три томика стихов разбросаны около него на ковре. Кандида в кресле. В руке у нее легкая каминная кочерга, которую она держит стоймя. Она откинулась на спинку кресла и смотрит пристальным взглядом на медную ручку кочерги. Ноги вытянуты к огню, каблуки на каминной решетке. Она замечталась, и мысли ее витают где-то далеко.


МАРЧБЭНКС (прерывая свою декламацию). Каждый поэт, который когда-нибудь жил на земле, пытался выразить эту мысль в сонете. Это неизбежно. Это само собой так выходит. (Он смотрит на Кандиду, ожидая ответа, и замечает, что она не отрываясь глядит на кочергу.) Вы не слушаете?


Ответа нет.


Миссис Морелл!

КАНДИДА (очнувшись). А?

МАРЧБЭНКС. Вы не слушаете?

КАНДИДА (виновато, с преувеличенной учтивостью). Да нет, что вы! Это очень мило. Продолжайте, Юджин! Я жажду узнать, что случилось с ангелом.

МАРЧБЭНКС (роняет тетрадку на пол). Простите меня, я вижу, что надоел вам.

КАНДИДА. Да нет, ни чуточки не надоели, уверяю вас. Продолжайте, пожалуйста. Читайте, Юджин.

МАРЧБЭНКС. Я кончил читать стихи об ангеле по крайней мере четверть часа тому назад. После этого я успел прочесть еще несколько стихов.

КАНДИДА (с раскаянием в голосе). Мне очень стыдно, Юджин. Я думаю, это кочерга так заворожила меня. (Она опускает кочергу на пол.)

МАРЧБЭНКС. Да и меня она ужасно смущала.

КАНДИДА. Так почему же вы не сказали мне? Я бы сразу положила ее.

МАРЧБЭНКС. Я боялся сказать вам. Она была похожа на какое-то оружие. Если бы я был героем из старинного предания, я положил бы между нами мой обнаженный меч. Если б вошел Морелл, он подумал бы, что вы нарочно взяли кочергу, потому что между нами нет обнаженного меча.

КАНДИДА (удивленно). Что? (Глядя на него с недоумением.) Я что-то не совсем понимаю. У меня как-то все перепуталось от этих ваших сонетов. Почему между нами должен быть меч?

МАРЧБЭНКС (уклончиво). Да нет, пустяки. (Нагибается за тетрадкой.)

КАНДИДА. Положите ее обратно, Юджин. Есть пределы моей любви к поэзии, даже к вашей поэзии. Вы читаете мне уже больше двух часов – с тех пор, как ушел Джемс. Мне хочется поговорить.

МАРЧБЭНКС (испуганно поднимается). Нет, мне нельзя разговаривать. (Он растерянно озирается кругом и внезапно заявляет.) Я думаю, мне лучше пойти погулять в парке. (Делает шаг к двери.)

КАНДИДА. Глупости. Парк уже давно закрыт. Подите и сядьте вот здесь, на коврике у камина, и рассказывайте мне всякий фантастический вздор, как вы это всегда делаете. Развлекайте меня. Ну, хотите?

МАРЧБЭНКС (в ужасе и в экстазе). Да!

КАНДИДА. Тогда идите сюда. (Она отодвигает свой стул, чтобы освободить место.)


Юджин колеблется, потом нерешительно растягивается на ковре, лицом вверх, положив голову ей на колени, и смотрит на нее.


МАРЧБЭНКС. Ах, я чувствовал себя таким несчастным весь вечер оттого, что я поступал так, как надо; а теперь я поступаю так, как не надо, – и я счастлив.

КАНДИДА (нежно и в то же время слегка забавляясь). Да? Я уверена, что вы чувствуете себя страшно взрослым и чудовищным обманщиком и очень гордитесь этим.

МАРЧБЭНКС (быстро поднимая голову и глядя ей в глаза). Берегитесь! Если бы вы только знали, насколько я старше вас. (Он становится перед ней на колени, стискивает руки, кладет их ей на колени и говорит с нарастающим жаром, чувствуя, что кровь в нем закипает.) Можно мне сказать вам одну вещь, чудовищную?

КАНДИДА (без малейшего страха или холодности, с глубоким уважением к его чувству, но с оттенком мудрой материнской шутливости). Нет. Но вы можете сказать мне все, что вы по-настоящему, искренно чувствуете. Все что угодно. Я не боюсь, если только это будет ваше истинное «я» и не будет позой – любезной, чудовищной или даже поэтической позой. Я обращаюсь к вашему благородству и правдивости. Ну, а теперь говорите все, что вы хотите.

МАРЧБЭНКС (нетерпеливое выражение исчезает с его лица, губы и ноздри перестают дрожать, а глаза загораются пламенным воодушевлением). О, теперь уж я ничего не могу сказать. Все слова, которые я знаю, все они – та или другая поза; все, кроме одного.

КАНДИДА. Какое же это одно?

МАРЧБЭНКС (мягко, погружаясь в музыку этого имени). Кандида, Кандида, Кандида, Кандида, Кандида… Я должен теперь называть вас так, потому что вы приказали мне быть честным и правдивым, а у меня ни в мыслях, ни в чувствах нет никакой миссис Морелл, а всегда – Кандида.

КАНДИДА. Конечно. А что вы хотите сказать Кандиде?

МАРЧБЭНКС. Ничего – только повторять ваше имя тысячу раз. Разве вы не чувствуете, что всякий раз – это словно молитва к вам?

КАНДИДА. А вы счастливы тем, что можете молиться?

МАРЧБЭНКС. Да, очень.

КАНДИДА. Ну так, значит, это счастье – ответ на вашу молитву. А вам хочется чего-нибудь еще?

МАРЧБЭНКС. Нет. Я на небе, где нет желаний!


Входит Морелл. Он останавливается на пороге и сразу замечает эту сцену.


МОРЕЛЛ (спокойно и сдержанно). Надеюсь, я не помешал вам?


Кандида от неожиданности вскакивает, но не обнаруживает ни малейшего смущения и тут же смеется над собой. Юджин, который от ее резкого движения оказывается во весь рост на полу, спокойно садится, обхватив руками колени. Он тоже нисколько не смущен.


КАНДИДА. Ах, Джемс, и напугал же ты меня! Я так увлеклась здесь с Юджином, что не слыхала, как ты отпирал дверь. Ну, как прошел митинг? Хорошо ли ты говорил?

МОРЕЛЛ. Так хорошо, как никогда в жизни.

КАНДИДА. Вот это замечательно! Какой же был сбор?

МОРЕЛЛ. Забыл спросить.

КАНДИДА (Юджину). Должно быть, это была великолепная речь, иначе он бы не забыл. (Мореллу.) А где же остальные?

МОРЕЛЛ. Они ушли задолго до того, как мне удалось выбраться оттуда. Я уж думал, что мне никогда не удастся уйти. Я полагаю, они отправились куда-нибудь ужинать.

КАНДИДА (деловитым домашним тоном). В таком случае, Мария может лечь спать. Пойду скажу ей. (Она идет в кухню.)

МОРЕЛЛ (глядя сурово на Марчбэнкса). Ну?

МАРЧБЭНКС (продолжает сидеть на ковре в нелепой позе; он чувствует себя с Мореллом совершенно непринужденно и держится этаким лукавым бесенком). Ну?

МОРЕЛЛ. Вы что-нибудь хотите сказать мне?

МАРЧБЭНКС. Да только то, что я разыгрывал дурака здесь, в гостиной, в то время как вы проделывали это публично.

МОРЕЛЛ. Но несколько иным способом, полагаю?

МАРЧБЭНКС (вскакивая, говорит с жаром). Точно, точно, точно таким же! Совершенно так же, как вы, я разыгрывал из себя добродетельного человека. Когда вы тут развели вашу героику насчет того, чтобы оставить меня наедине с Кандидой…

МОРЕЛЛ (невольно). С Кандидой?

МАРЧБЭНКС. Да. Видите, как я далеко зашел! Но героика, знаете, вещь заразительная – и я заразился этой немощью от вас. Я поклялся не произносить без вас ни одного слова, которое я не мог бы произнести месяц назад и притом в вашем присутствии.

МОРЕЛЛ. И вы сдержали вашу клятву?

МАРЧБЭНКС (внезапно подтягивается на руках и усаживается на спинку кресла). Да, более или менее – я изменил ей всего лишь за десять минут до вашего появления. А до этой минуты я, как проклятый, читал стихи – собственные, еще чьи-то, – только чтобы не заговорить. Я стоял перед вратами рая, не пытаясь войти. Вы представить себе не можете, как это было героично и до чего противно. А потом…

МОРЕЛЛ (с трудом сдерживая нетерпение). Потом?

МАРЧБЭНКС (спокойно съезжая со спинки кресла на сиденье). Потом ей уж стало невтерпеж слушать стихи.

МОРЕЛЛ. И вы в конце концов приблизились к вратам рая?

МАРЧБЭНКС. Да.

МОРЕЛЛ. Как? (Исступленно.) Да отвечайте же! Неужели у вас нет сострадания ко мне?

МАРЧБЭНКС (мягко и мелодично). И тут она превратилась в ангела, и вспыхнул огненный меч, который сверкал повсюду, – и я не мог войти, потому что я увидел, что эти врата были в действительности вратами ада.

МОРЕЛЛ (торжествующе). Она оттолкнула вас!

МАРЧБЭНКС (вскакивая с гневным презрением). Да нет! Какой же вы болван! Если бы она это сделала, разве я мог бы чувствовать себя в раю? Оттолкнула! Вы думаете, это спасло бы нас! – такое добродетельное возмущение! Вы даже недостойны существовать в одном мире с ней! (Презрительно повернувшись, уходит в другой конец комнаты.)

МОРЕЛЛ (наблюдает за ним, не двигаясь с места). Вы думаете, вам придает достоинство то, что вы наносите мне оскорбления, Юджин?

МАРЧБЭНКС. На чем и оканчивается ваше тысяча первое поучение, Морелл! В конце концов ваши проповеди меня мало восхищают. Я думаю, что и сам мог бы это делать, и получше. Человек, с которым я хотел бы помериться, это тот, за кого Кандида вышла замуж.

МОРЕЛЛ. Человек, за кого?.. Вы имеете в виду меня?

МАРЧБЭНКС. Я имею в виду не достопочтенного Джемса Мэвор Морелла, резонера и пустослова. Я имею в виду настоящего человека, которого достопочтенный Джемс прячет где-то под своей черной рясой. Человека, которого полюбила Кандида. Не могла же такая женщина, как Кандида, полюбить вас только за то, что вы застегиваете свой ворот сзади, а не спереди.

МОРЕЛЛ (смело и решительно). Когда Кандида отдала мне свою руку, я был тем же резонером и пустословом, что и сейчас. И я носил вот эту черную рясу и застегивал свой ворот сзади, а не спереди. Вы думаете, я больше заслужил бы ее любовь, если бы не был искренним в своей профессии?

МАРЧБЭНКС (на кушетке, обняв руками колени). О, она простила вам это так же, как она прощает мне, что я трус, и рохля, и то, что вы называете – жалкий, трусливый щенок, и прочее. (Мечтательно.) У такой женщины, как она, божественный дар ясновидения. Она любит наши души, а не наши безумства, прихоти или иллюзии, не наши воротники, и одежду, и прочее тряпье и лохмотья, которыми мы прикрыты. (Он задумывается на мгновенье, затем обращается к Мореллу и спрашивает в упор.) Что мне хотелось бы знать, так это – как вам удалось переступить через огненный меч, который остановил меня?

МОРЕЛЛ. Может быть, все объясняется тем, что меня не прервали через десять минут?

МАРЧБЭНКС (отшатываясь). Что?

МОРЕЛЛ. Человек может подняться на самые высокие вершины, но долго пребывать там он не может.

МАРЧБЭНКС. Неправда. Он может пребывать там вечно, и только там! А в те минуты, когда он не там, он не может ощущать ни покоя, ни тихого величия жизни. Где же, по-вашему, должен я быть, как не на вершинах?

МОРЕЛЛ. В кухне, крошить лук, наливать лампы.

МАРЧБЭНКС. Или с кафедры заниматься чисткой дешевых глиняных душ?

МОРЕЛЛ. Да, и там тоже. Именно там я заслужил свою золотую минуту и право в такую минуту добиваться ее любви. Я не брал этих минут в долг и не пользовался ими, чтобы воровать чужое счастье.

МАРЧБЭНКС (с отвращением вскакивает и стремительно идет к камину). Не сомневаюсь, что эта сделка была проведена вами с такой же честностью, с какой вы покупаете фунт сыру. (Он останавливается, не доходя до ковра, и, стоя спиной к Мореллу, говорит в задумчивости, словно самому себе.) А я мог только вымаливать у нее, как нищий.

МОРЕЛЛ (вздрагивая). Несчастный, продрогший нищий, который просит у нее ее шаль.

МАРЧБЭНКС (удивленно оборачивается). Вы очень добры, что вспоминаете мои стихи. Да, если хотите: несчастный, продрогший нищий, который просит у нее ее шаль.

МОРЕЛЛ (возбужденно). И она отказала вам. Хотите, я вам скажу, почему она отказала? Я могу вам это сказать. И с ее собственных слов. Она отказала вам, потому что…

МАРЧБЭНКС. Она не отказывала.

МОРЕЛЛ. Нет?

МАРЧБЭНКС. Она предлагала мне все, о чем бы я ни попросил. Свою шаль, свои крылья, звездный венец на ее голове, лилии в ее руках, лунный серп под ее ногами.

МОРЕЛЛ (хватая его). Да ну, говорите напрямик. Моя жена – это в конце концов моя жена. Хватит с меня ваших поэтических фокусов. Я знаю одно – если я потерял ее любовь, а вы приобрели ее, то никакой закон не может удержать ее.

МАРЧБЭНКС (посмеиваясь, без всякого страха и не сопротивляясь). Хватайте меня прямо за шиворот, Морелл, – она поправит мой воротник, как она это сделала сегодня утром. (В тихом экстазе.) Я почувствую, как ее руки коснутся меня.

МОРЕЛЛ. Вы, гадкий чертенок, как вы решаетесь говорить мне такие вещи? Или (с внезапным подозрением) было что-то, от чего вы расхрабрились?

МАРЧБЭНКС. Я вас больше не боюсь. Я не любил вас раньше, поэтому меня передергивало от вашего прикосновения. Но сегодня, когда она мучила вас, я понял, что вы любите ее. С этой минуты я стал вашим другом. Можете задушить меня, если хотите.

МОРЕЛЛ (отпуская его). Юджин, если это не самая бессердечная ложь, если в вас есть хоть искра человеческого чувства, скажите мне, что здесь произошло, пока меня не было дома?

МАРЧБЭНКС. Что произошло? Ну вот – пылающий меч… ну…


Морелл топает ногой в нетерпении.


Ну хорошо, я буду говорить самой деревянной прозой. Я любил ее так упоительно, что не мыслил никакого другого блаженства, кроме того, которое давала мне эта любовь. И прежде чем я успел спуститься с этих необъятных высот, появились вы.

МОРЕЛЛ (мучаясь). Значит, еще ничего не решено? Все те же мучительные сомнения?

МАРЧБЭНКС. Мучительные? Я счастливейший из людей. Я не желаю ничего, кроме ее счастья. (В порыве чувства.) Ах, Морелл, давайте оба откажемся от нее. Зачем заставлять ее выбирать между несчастным, нервным заморышем вроде меня и чугунно-болванным попом вроде вас? Давайте отправимся в паломничество – вы на восток, я на запад – в поисках достойного возлюбленного для нее. Какого-нибудь прекрасного архангела с пурпуровыми крылами!

МОРЕЛЛ. Какого-нибудь проходимца. Если она до того потеряла голову, что может покинуть меня для вас, кто же защитит ее? Кто поможет ей? Кто будет работать для нее? Кто будет отцом ее детям? (Он растерянно садится на кушетку и, опершись локтями на колени, подпирает голову кулаками.)

МАРЧБЭНКС (хрустя пальцами в неистовстве). Она не задает таких идиотских вопросов. Она сама хочет защищать кого-то, кому-то помогать, работать для этого человека, и чтобы он дал ей детей, которых она могла бы защищать, помогать им и работать для них. Взрослого человека, который стал ребенком. Ах вы, тупица, тупица, трижды тупица! Я – этот человек, Морелл! Я – этот человек. (В возбуждении приплясывает вокруг Морелла, выкрикивая.) Вы не понимаете, что такое женщина. Позовите ее, Морелл, позовите ее, и пусть она выберет между…


Дверь открывается, и входит Кандида. Она останавливается, точно окаменев.


КАНДИДА (ошеломленная, на пороге.) Силы небесные! Юджин, что с вами?

МАРЧБЭНКС (дурачливо). Мы тут с Джемсом состязались по части проповедей. И я разбил его в пух и прах.


Кандида быстро оглядывается на Морелла; видя, что он расстроен, она бросается к нему в явном огорчении.


КАНДИДА. Вы его обидели? Чтобы этого больше не было, Юджин! Слышите! (Она кладет руку на плечо Мореллу, в своем огорчении даже утрачивая чувство супружеского такта.) Я не хочу, чтобы моего мальчика обижали. Я буду защищать его.

МОРЕЛЛ (поднимается торжествующе). Защищать!

КАНДИДА (не глядя на него, Юджину). Что вы тут ему наговорили?

МАРЧБЭНКС (испуганно). Ничего… Я…

КАНДИДА. Юджин! Ничего?

МАРЧБЭНКС (жалобно). Я хотел сказать. Простите… Я больше не буду. Правда, не буду. Я не буду к нему приставать.

МОРЕЛЛ (в негодовании, с угрожающим видом порывается к Юджину). Вы не будете ко мне приставать? Ах вы, молокосос!..

КАНДИДА (останавливая его). Шш! Не надо. Я сама поговорю с ним.

МАРЧБЭНКС. О, вы не сердитесь на меня? Скажите!..

КАНДИДА (строго). Да, сержусь, очень сержусь. И даже намерена выгнать вас вон отсюда.

МОРЕЛЛ (неприятно пораженный резкостью Кандиды и отнюдь не соблазняясь перспективой быть спасенным ею от другого мужчины). Успокойся, Кандида, успокойся. Я и сам могу постоять за себя.

КАНДИДА (гладит его по плечу). Ну да, милый, конечно ты можешь. Но я не хочу, чтобы тебя расстраивали и огорчали.

МАРЧБЭНКС (чуть не плача направляется к двери). Я уйду.

КАНДИДА. Вам совершенно незачем уходить. Я не могу позволить вам уйти в такой поздний час. (Сердито.) Постыдитесь, вам должно быть стыдно.

МАРЧБЭНКС (в отчаянии). Что же я сделал?

КАНДИДА. Я знаю, что вы сделали; и знаю так хорошо, как если бы я все время была здесь. Это недостойно! Вы настоящий ребенок. Вы не способны держать язык за зубами.

МАРЧБЭНКС. Я готов скорей десять раз умереть, чем огорчить вас хоть на одно мгновение.

КАНДИДА (с крайним презрением к этой ребячливости). Много мне толку от того, что вы за меня будете умирать!

МОРЕЛЛ. Кандида, милая, подобные пререкания становятся просто неприличными. Это вопрос, который решают между собой мужчины. Я и должен его решать.

КАНДИДА. Это, по-твоему, мужчина? (Юджину.) Скверный мальчишка!

МАРЧБЭНКС (обретая от этой головомойки какую-то своенравную и трогательную храбрость). Если меня распекают как мальчишку, значит я могу оправдываться, как мальчишка. Он начал первый! А он старше меня.

КАНДИДА (несколько теряя свою самоуверенность, едва только у нее возникает подозрение, что Морелл уронил свое достоинство). Этого не может быть. (Мореллу.) Джемс, ведь не ты начал, правда?

МОРЕЛЛ (презрительно). Нет!

МАРЧБЭНКС (возмущенно). Ого!

МОРЕЛЛ (Юджину). Вы начали это сегодня утром!


Кандида, тотчас же связывая эти слова с теми таинственными намеками, которые Морелл ей делал еще днем, взглядывает на Юджина с подозрением.

(Морелл продолжает с пафосом оскорбленного превосходства.) Но в другом отношении вы правы. Я из нас двоих старше и, надеюсь, сильнее, Кандида. Так что тебе уж лучше предоставить это дело мне.

КАНДИДА (снова стараясь успокоить его). Да, милый. Но… (озабоченно) я не понимаю, что ты говоришь о сегодняшнем утре?

МОРЕЛЛ (мягко выговаривая ей). Тебе и нечего понимать, дорогая.

КАНДИДА. Послушай, Джемс, я…


Раздается звонок.


Вот еще недоставало! Они все вернулись сюда! (Идет открывать дверь.)

МАРЧБЭНКС (подбегая к Мореллу). Ах, Морелл, как все это ужасно! Она сердится на нас! Она ненавидит меня! Что мне делать?

МОРЕЛЛ (с комическим отчаянием хватается за голову). Юджин, у меня голова идет кругом! Я, кажется, сейчас начну хохотать! (Он бегает взад и вперед по комнате.)

МАРЧБЭНКС (беспокойно бегает за ним). Нет, нет, она подумает, что я довел вас до истерики. Пожалуйста, не надо хохотать.


Раздаются, приближаясь, громкие голоса, смех. Лекси Милл, с блестящими глазами, в явно приподнятом настроении, входит одновременно с Берджессом. У Берджесса самодовольный вид, физиономия его лоснится, но он вполне владеет собой. Мисс Гарнетт, в самой своей нарядной шляпке и жакетке, входит за ними следом, и, хотя глаза ее сверкают ярче, чем обычно, она, по-видимому, удручена раскаянием. Она становится спиной к своему столику и, опершись на него одной рукой, другой проводит по лбу, как бы чувствуя усталость и головокружение. Марчбэнкс, снова одолеваемый застенчивостью, жмется в угол около окна, где стоят книги Морелла.


ЛЕКСИ (возбужденно). Морелл, я должен поздравить вас! (Трясет ему руку.) Какая замечательная, вдохновенная, прекрасная речь! Вы превзошли самого себя.

БЕРДЖЕСС. Верно, Джемс! Я не проронил ни одного слова. Ни разу даже не зевнул. Не правда ли, мисс Гарнетт?

ПРОЗЕРПИНА (досадливо). Ах, было мне время смотреть на вас. Я только старалась поспеть со стенограммой. (Вынимает блокнот, смотрит на свои записи и при виде их готова расплакаться.)

МОРЕЛЛ. Что, Просси, я очень торопился?

ПРОЗЕРПИНА. Очень! Вы знаете, я не могу записывать больше девяноста слов в минуту. (Она дает выход своим чувствам, сердито швыряя блокнот на машинку: ее работа на завтра.)

МОРЕЛЛ (успокаивающе). Ну ничего, ничего, ничего. Не огорчайтесь. Вы ужинали? Все?

ЛЕКСИ. Мистер Берджесс был до того любезен, что угостил нас роскошным ужином в «Бельгреве».

БЕРДЖЕСС (великодушно). Ну стоит ли говорить об этом, мистер Милл! Я очень рад, что вам понравилось мое скромное угощение.

ПРОЗЕРПИНА. Мы пили шампанское! Я никогда его не пробовала. У меня совсем голова закружилась.

МОРЕЛЛ (удивленно). Ужин с шампанским! Вот это замечательно. Что же, это мое красноречие привело к такому сумасбродству?

ЛЕКСИ (риторически). Ваше красноречие и доброе сердце мистера Берджесса. (Снова воодушевляясь.) А какой замечательный человек этот председатель! Он ужинал вместе с нами.

МОРЕЛЛ (многозначительно, глядя на Берджесса). А-а-а! Председатель! Теперь я понимаю.


Берджесс сдержанно покашливает, чтобы скрыть свое торжество по поводу одержанной им дипломатической победы. Он подходит к камину. Лекси скрестив руки, с вдохновенным видом прислоняется к изголовью кушетки, чтобы удержать равновесие. Входит Кандида с подносом в руках, на котором стаканы, лимоны и кувшин с горячей водой.


КАНДИДА. Кто хочет лимонаду? Вы знаете наши правила – полнейшее воздержание. (Она ставит поднос на стол и берет выжималку для лимона, вопросительно оглядывая присутствующих.)

МОРЕЛЛ. Напрасно ты хлопочешь, дорогая. Они все пили шампанское. Прозерпина нарушила свой обет.

КАНДИДА. Неужели это правда, вы пили шампанское?

ПРОЗЕРПИНА (строптиво). Да, пила. Я давала зарок не пить только пиво, а это – шампанское. Терпеть не могу пива. У вас есть срочные письма, мистер Морелл?

МОРЕЛЛ. Нет, сегодня ничего не нужно.

ПРОЗЕРПИНА. Очень хорошо. Тогда – покойной ночи всем.

ЛЕКСИ (галантно). Может быть, проводить вас, мисс Гарнетт?

ПРОЗЕРПИНА. Нет, благодарю вас. Сегодня я ни с кем не решусь пойти. Лучше бы я не пила этой отравы. (Она неуверенно нацеливается на дверь и ныряет в нее с опасностью для жизни.)

БЕРДЖЕСС (в негодовании). Отрава! Подумайте! Эта особа не знает, что такое шампанское. Поммери и Грино – двенадцать шиллингов шесть пенсов бутылка! Она выпила два бокала почти залпом.

МОРЕЛЛ (встревоженно). Пойдите проводите ее, Лекси.

ЛЕКСИ (в смятении). Но если она и в самом деле… Вдруг она начнет петь на улице или что-нибудь в этом роде?

МОРЕЛЛ. Вот то-то и есть. Может случиться. Поэтому вам и надо доставить ее домой.

КАНДИДА. Пожалуйста, Лекси! Будьте добрым мальчиком. (Она пожимает ему руку и тихонько подталкивает его к двери.)

ЛЕКСИ. По-видимому, таков мой долг. Надеюсь, в этом не будет прямой необходимости. Спокойной ночи, миссис Морелл. (К остальным.) До свиданья. (Уходит.)

Кандида закрывает за ним дверь.

БЕРДЖЕСС. Его развезло от благочестия после двух глотков. Нет, разучились люди пить! (Засуетившись, отходит от камина.) Ну, Джемс, пора закрывать лавочку. Мистер Марчбэнкс, может быть вы составите мне компанию по дороге домой?

МАРЧБЭНКС (встрепенувшись). Да. Я думаю, мне лучше уйти. (Поспешно идет к двери, но Кандида становится перед дверью, загораживая ему дорогу.)

КАНДИДА (спокойно, повелительным тоном). Сядьте. Вам еще рано уходить.

МАРЧБЭНКС (струхнув). Нет, я… я и не собирался. (Он возвращается и с несчастным видом садится на кушетку.)

КАНДИДА. Мистер Марчбэнкс останется у нас ночевать, папа.

БЕРДЖЕСС. Отлично. В таком случае, покойной ночи. Всего доброго, Джемс. (Он пожимает руку Мореллу и подходит к Юджину.) Скажите им, чтобы они дали вам ночник, мистер Марчбэнкс! На случай, если вдруг ночью у вас опять будут эти ваши кошмары… Покойной ночи!

МАРЧБЭНКС. Благодарю вас. Попрошу. Покойной ночи, мистер Берджесс!


Они жмут друг другу руку. Берджесс идет к двери.


КАНДИДА (окликая Морелла, который идет провожать Берджесса). Не ходи, милый. Я подам папе пальто. (Она уходит с Берджессом.)

МАРЧБЭНКС. Морелл! Сейчас будет ужасная сцена, вы не боитесь?

МОРЕЛЛ. Нимало.

МАРЧБЭНКС. Никогда я до сих пор не завидовал вашему мужеству. (Он робко встает и умоляюще кладет руку на рукав Мореллу.) Не выдавайте меня, а?

МОРЕЛЛ (решительно отстраняя его). Каждый за себя Юджин. Она ведь должна выбрать между нами.


Возвращается Кандида. Юджин снова садится на кушетку, точно провинившийся школьник.


КАНДИДА (становится между ними и обращается к Юджину). Вы раскаиваетесь?

МАРЧБЭНКС (пылко). Да, от всего сердца.

КАНДИДА. Хорошо, тогда вы прощены. Теперь отправляйтесь спать, как послушный мальчик. Я хочу поговорить о вас с Джемсом.

МАРЧБЭНКС (подымаясь в смятении). О, я не могу, Морелл! Я должен быть здесь. Я никуда не уйду. Скажите ей.

КАНДИДА (подозрение которой переходит в уверенность). Сказать мне? А что? (Он испуганно отводит глаза, она оборачивается и, не произнося ни слова, обращается с таким же вопросом к Мореллу.)

МОРЕЛЛ (мужественно приготовившись встретить катастрофу). Мне нечего сказать ей, кроме… (здесь голос его становится глубоким и приобретает оттенок рассчитанно-проникновенной нежности)… того, что она мое величайшее сокровище на земле, – если она действительно моя.

КАНДИДА (холодно, оскорбленная тем, что он впадает в свой ораторский тон и обращается к ней, точно она аудитория гильдии святого Матвея). Если это все, то не сомневаюсь, что Юджин может сказать мне не меньше.

МАРЧБЭНКС (в унынии). Она смеется над нами, Морелл.

МОРЕЛЛ (он готов вспылить). Тут нет ничего смешного. Разве ты смеешься над нами, Кандида?

КАНДИДА (со сдержанным недовольством). От Юджина ничего не укроется, Джемс, – я надеюсь, что мне можно посмеяться. Но я боюсь, как бы мне не пришлось рассердиться, и всерьез рассердиться. (Она идет к камину и останавливается, опершись рукой на карниз и поставив ногу на решетку, между тем как Юджин крадется к Мореллу и дергает его за рукав.)

МАРЧБЭНКС (шепчет). Стойте, Морелл, давайте ничего не будем говорить!

МОРЕЛЛ (отталкивая Юджина, даже не удостоив его взглядом). Надеюсь, это не угроза, Кандида?

КАНДИДА (выразительно). Берегись, Джемс! Юджин, я просила вас уйти. Вы идете?

МОРЕЛЛ (топая ногой). Он не уйдет! Я хочу, чтобы он остался.

МАРЧБЭНКС. Я сделаю все, что она хочет. (Поворачивается к двери.)

КАНДИДА. Стойте!


Юджин повинуется.


Вы разве не слышали? Джемс сказал, чтобы вы остались. Джемс – хозяин здесь. Разве вы этого не знаете?

МАРЧБЭНКС (вспыхивая свойственным юному поэту бешенством против тирании). По какому праву он хозяин?

КАНДИДА (спокойно). Скажи ему, Джемс.

МОРЕЛЛ (в замешательстве). Дорогая моя, я не знаю, по какому праву я здесь хозяин. Я не претендую на такие права.

КАНДИДА (с бесконечным упреком). Ты не знаешь… Ах, Джемс, Джемс! (Задумчиво, Юджину.) Ну, а вы понимаете это, Юджин?


Он беспомощно качает головой, не смея взглянуть на нее.


Нет, вы слишком молоды. Ну хорошо, я позволяю вам остаться. Останьтесь и учитесь. (Отходит от камина и становится между ними.) Ну, Джемс, так в чем же дело? Расскажи.

МАРЧБЭНКС (прерывающимся шепотом Мореллу). Не рассказывайте!

КАНДИДА. Ну же, я слушаю.

МОРЕЛЛ (нерешительно). Я хотел подготовить тебя осторожно, Кандида, чтобы ты не поняла меня превратно.

КАНДИДА. Да, милый. Я не сомневаюсь, что ты этого хотел. Но это неважно. Я пойму так, как надо.

МОРЕЛЛ. Так вот… гм… гм… (Он мнется, силясь начать издалека, и не знает, как приступить к этому объяснению, чтобы оно вышло достаточно убедительным.)

КАНДИДА. Так как же?

МОРЕЛЛ (неожиданно для себя выпаливает). Юджин заявляет, что ты любишь его.

МАРЧБЭНКС (в исступлении). Нет, нет, нет – никогда! Я не говорил этого, миссис Морелл, это неправда! Я сказал, что я люблю вас. Я сказал, что я понимаю вас, а что он не может вас понять. И все это я говорил не после того, что произошло здесь, у камина, – нет, нет, честное слово! Это было утром.

КАНДИДА (начинает понимать). Ах, утром!

МАРЧБЭНКС. Да! (Смотрит на нее, моля о доверии, и затем просто добавляет.) Вот почему мой воротник был в таком виде.

КАНДИДА (до нее не сразу доходит смысл его слов). Воротник? (Она поворачивается к Мореллу.) О, Джемс, неужели ты… (Она замолкает.)

МОРЕЛЛ (пристыженный). Ты знаешь, Кандида, я не всегда могу совладать с собой. А он сказал (вздрагивая), что ты меня презираешь в сердце своем.

КАНДИДА (быстро, Юджину). Вы это сказали?

МАРЧБЭНКС (перепуганно). Нет.

КАНДИДА (строго). Значит, Джемс лжет? Вы это хотите сказать?

МАРЧБЭНКС. Нет! Нет! Я… я… (Выпаливает в отчаянии.) Это жена Давида. И это не дома было. Это было, когда она видела, как он пляшет перед народом.

МОРЕЛЛ (подхватывая реплику с ловкостью искусного спорщика). Пляшет перед всем народом, Кандида… и думает, что он трогает их сердца своим искусством, тогда как у них это – только… болезнь Просси! (Кандида собирается протестовать, он поднимаетруку, чтобы заставить ее замолчать.) Не пытайся притворяться возмущенной, Кандида!

КАНДИДА. Притворяться?

МОРЕЛЛ (продолжает). Юджин абсолютно прав. Как ты мне сказала несколько часов тому назад, он всегда прав! Он не говорит ничего, чего бы уже не говорила ты, – и гораздо лучше его. Он поэт, который видит все. А я бедный поп, который ничего не понимает.

КАНДИДА (раскаиваясь). И ты можешь придавать значение тому, что говорит этот сумасшедший мальчишка, потому что я в шутку говорю что-то похожее?

МОРЕЛЛ. У этого сумасшедшего мальчишки наитие младенца и мудрость змия! Он говорит, что ты принадлежишь ему, а не мне; и – прав он или неправ – я начал бояться, что это может оказаться правдой. Я не хочу мучиться сомнениями или подозрениями, я не хочу жить рядом с тобой и что-то скрывать от тебя. Я не хочу подвергаться унизительным пыткам ревности. Мы сговорились с ним, он и я, что ты выберешь одного из нас. Я жду решенья.

КАНДИДА (медленно отступая на шаг, слегка раздраженная этой риторикой, несмотря на искреннее чувство, которое слышится за ней). Ах, так мне, значит, придется выбирать! Вот как! Надо полагать, это уж вопрос совершенно решенный, и я обязательно должна принадлежать одному из вас?

МОРЕЛЛ (твердо). Да, безусловно. Ты должна выбрать раз и навсегда.

МАРЧБЭНКС (взволнованно). Морелл, вы не понимаете: она хочет сказать, что она принадлежит самой себе!

КАНДИДА. Да, я хочу сказать это и еще многое другое, мистер Юджин, как вы это сейчас оба узнаете. А теперь, мои лорды и повелители, что же вам угодно предложить за меня? Меня сейчас как будто продают с аукциона. Что ты даешь за меня, Джемс?

МОРЕЛЛ (укоризненно). Канди… (Силы его иссякли, глаза наполняются слезами, в горле комок, оратор превращается в раненое животное.) Не могу говорить…

КАНДИДА (невольно бросаясь к нему). Родной мой!..

МАРЧБЭНКС (в совершенном неистовстве). Стойте! Это нечестно! Вы не должны ей показывать, что вы страдаете, Морелл. Я тоже как на дыбе, но я не плачу!..

МОРЕЛЛ (собирая все свои силы). Да, вы правы. Я прошу не жалости. (Отстраняет Кандиду.)

КАНДИДА (отходит от него, расхоложенная). Прошу прощенья, Джемс, я тебя не трогаю. Я жду, что ты дашь за меня.

МОРЕЛЛ (с гордым смирением). Мне нечего предложить тебе, кроме моей силы для твоей защиты, моей честности для твоего спокойствия, моих способностей и труда для твоего существования, моего авторитета и положения для твоего достоинства. Это все, что подобает мужчине предложить женщине.

КАНДИДА (совершенно невозмутимо). А вы, Юджин, что вы можете предложить?

МАРЧБЭНКС. Мою слабость, мое одиночество, мое безутешное сердце.

КАНДИДА (тронутая). Это хорошая цена, Юджин. Теперь я знаю, кого я выберу. (Умолкает и с интересом переводит взгляд с одного на другого, словно взвешивая их.)


Морелл, выспренная самоуверенность которого переходит в невыносимый ужас, когда он слышит, что дает за Кандиду Юджин, уже не в силах скрывать свое отчаяние. Юджин, в страшном напряжении, застыл недвижимый.


МОРЕЛЛ (задыхаясь, с мольбой, голосом, который рвется из глубины его отчаяния). Кандида!

МАРЧБЭНКС (в сторону, вспыхивая презрением). Трус!

КАНДИДА (многозначительно). Я отдам себя слабейшему из вас двоих.


Юджин сразу угадывает, что она хочет сказать, лицо его белеет, как сталь в горниле.


МОРЕЛЛ (опускает голову, застывая в оцепенении). Я принимаю твой приговор, Кандида.

КАНДИДА. Вы меня поняли, Юджин?

МАРЧБЭНКС. О, я чувствую, что обречен! Ему это было бы не по силам.

МОРЕЛЛ (недоверчиво, поднимая голову, с тупым видом). Так ты говорила обо мне, Кандида?

КАНДИДА (чуть-чуть улыбаясь). Давайте сядем и поговорим спокойно, как трое хороших друзей. (Мореллу.) Сядь, милый.


Морелл, растерянный, придвигает от камина детский стульчик.


Дайте-ка мне то кресло, Юджин! (Она показывает на кресло.)


Он молча приносит кресло, преисполненный какого-то холодного мужества, ставит его около Морелла, чуть-чуть позади. Она салится. Он идет к стулу для посетителей и садится на него, все такой же спокойный и непроницаемый. Когда все уселись, она начинает говорить, и от ее ровного, трезвого, мягкого голоса исходит очарование спокойствия.


Вы помните, что вы мне рассказывали о себе, Юджин? Как никто не заботился о вас, с тех пор как умерла ваша старушка няня, как ваши умные, фешенебельные сестры и преуспевающие братья были любимцами ваших родителей, каким несчастным чувствовали вы себя в Итоне, как ваш отец лишил вас средств, чтобы добиться вашего возвращения в Оксфорд, как вам приходилось жить без утешения, без радости, без всякого прибежища, всегда одиноким, нелюбимым, непонятым, бедненький?

МАРЧБЭНКС (уверенный в благородстве выпавшего ему жребия). У меня были мои книги. У меня была природа. И, наконец, я встретил вас.

КАНДИДА. Ну, не стоит сейчас говорить об этом. Теперь я хочу, чтобы вы посмотрели на этого другого мальчика – на моего мальчика, избалованного с колыбели. Мы два раза в месяц ездим навещать его родителей. Вам бы не мешало как-нибудь поехать с нами, Юджин, и полюбоваться на фотографии этого героя семьи. Джемс-бэби – самый замечательный из всех бэби! Джемс, получающий свою первую школьную награду в зрелом возрасте восьми лет! Джемс в величии своих одиннадцати лет! Джемс в своей первой сюртучной паре! Джемс во всевозможных славных обстоятельствах своей жизни! Вы знаете, какой он сильный, – я надеюсь, он не наставил вам синяков? – какой он умный, какой удачливый! (С возрастающей серьезностью.) Спросите мать Джемса и его трех сестер, чего им стоило избавить Джемса от труда заниматься чем бы то ни было, кроме того, чтобы быть сильным, умным и счастливым! Спросите меня, чего это стоит – быть Джемсу матерью, тремя его сестрами, и женой, и матерью его детей – всем сразу! Спросите Просси и Марию, сколько хлопот в доме, даже когда у нас нет гостей, которые помогают крошить лук. Спросите лавочников, которые не прочь испортить Джемсу настроение и его прекрасные проповеди, кто их выставляет вон? Когда нужно отдать деньги – отдает он, а когда нужно в них отказать – отказываю я. Я создала для него крепость покоя, снисхождения, любви и вечно стою на часах, оберегая его от мелких будничных забот. Я сделала его здесь хозяином, а он даже и не знает этого и минуту тому назад не мог сказать вам, как это случилось. (С нежной иронией.) А когда ему пришло в голову, что я могу уйти от него с вами, единственная его мысль была: что станется со мной? И чтобы я осталась, он предложил мне (наклоняется и ласково гладит Морелла по голове при каждой фразе) свою силу для моей защиты, свои способности для моего существования, свое положение для моего достоинства, свое… (Запинаясь.) Ах, я спутала все твои прекрасные фразы и разрушила их ритм, правда, милый? (Она нежно прижимается щекой к его щеке.)

МОРЕЛЛ (потрясенный, опускается на колени около кресла Кандиды и обнимает ее с юношеским порывом). Все это правда. Каждое слово. То, что я есть, – это ты сделала из меня трудами рук своих и любовью твоего сердца. Ты – моя жена, моя мать и мои сестры. Ты для меня соединение всех забот любви.

КАНДИДА (в его объятиях, улыбаясь, Юджину). А могу я для вас быть матерью и сестрами, Юджин?

МАРЧБЭНКС (вскакивая, с яростным жестом отвращения). Нет! Никогда! Прочь, прочь отсюда! Ночь, поглоти меня!

КАНДИДА (быстро поднимается и удерживает его). Но куда же вы сейчас пойдете, Юджин?

МАРЧБЭНКС (чувствуется, что теперь это уже говорит мужчина, а не мальчик). Я знаю свой час, – и он пробил. Я не могу медлить с тем, что мне суждено свершить.

МОРЕЛЛ (встревоженный, поднимается с колен). Кандида, как бы он чего-нибудь не выкинул!

КАНДИДА (спокойно, улыбаясь Юджину). Бояться нечего! Он научился жить без счастья.

МАРЧБЭНКС. Я больше не хочу счастья. Жизнь благороднее этого. Священник Джемс! Я отдаю вам свое счастье обеими руками, – я люблю вас, потому что вы сумели наполнить сердце женщины, которую я любил. Прощайте! (Направляется к двери.)

КАНДИДА. Еще одно, последнее слово. (Он останавливается, не оборачиваясь. Она подходит к нему.) Сколько вам лет, Юджин?

МАРЧБЭНКС. Я сейчас стар, как мир. Сегодня утром мне было восемнадцать.

КАНДИДА. Восемнадцать! Можете вы сочинить для меня маленький стишок из двух фраз, которые я вам сейчас скажу? И пообещайте мне повторять их про себя всякий раз, когда вы будете вспоминать обо мне.

МАРЧБЭНКС (не двигаясь). Хорошо.

КАНДИДА. Когда мне будет тридцать – ей будет сорок пять. Когда мне будет шестьдесят – ей будет семьдесят пять.

МАРЧБЭНКС (поворачиваясь к ней). Через сто лет нам будет поровну. Но у меня в сердце есть тайна получше этой. А теперь пустите. Ночь заждалась меня.

КАНДИДА. Прощайте. (Она берет его лицо обеими руками и, когда он, угадав ее намерение, преклоняет колена, целует его в лоб; затем он исчезает, скрываясь в темноте. Она поворачивается к Мореллу, протягивая ему руки.) Ах, Джемс!


Они обнимаются, но они не знают тайны, которую унес с собой поэт.

1895

Цезарь и Клеопатра

История

Перевод М.П. Богословской, С.П. Боброва

Пролог

Врата храма бога Ра в Мемфисе. Глубокий сумрак. Величественное существо с головой сокола, излучающее таинственный свет, выступает из мрака в глубине храма. Бог с величайшим презрением окидывает взором современную аудиторию и после некоторой паузы обращается к ней со следующими словами:


– Молчание! Умолкните и слушайте меня вы, чопорные маленькие островитяне! Внемлите мне вы, мужчины, что носите на груди своей белый папирус, на котором не начертано ничего (дабы изобличить младенческую невинность мозгов ваших). Слушайте меня вы, женщины, облекающиеся в соблазнительные одежды, вы, скрывающие мысли свои от мужчин, дабы они верили, что вы считаете их сильными и могущественными повелителями, тогда как на самом деле в сердце своем вы знаете, что они неразумные дети. Смотрите на мою соколиную голову, смотрите и знайте: я – Ра, который некогда был могущественным богом в Египте. Вы не можете пасть передо мною на колени, распростершись ниц, ибо вы стиснуты в тесные ряды и лишены свободы движения и не видите дальше спины сидящего впереди вас; а к тому же ни один из вас не осмелится признать сие достойным и подобающим, пока не увидит, что и все остальные делают то же, – откуда и происходит, что в решительные минуты вы пребываете в бездействии, хотя каждый из вас говорит своему ближнему, что необходимо что-то сделать. Я не требую от вас преклонения, я требую лишь тишины. Пусть мужчины ваши не говорят, а женщины пусть не кашляют, ибо я желаю перенести вас далеко в глубь времен, за две тысячи лет, за могилы шестидесяти поколений. Вы, жалкие последыши, не мните себя первыми. Другие глупцы видели до вас, как солнце всходило и закатывалось, а месяц менял лицо свое и час свой. Чем были они, тем вы стали ныне, но далеко вам до их величия; пирамиды, воздвигнутые моим народом, стоят и по сей день, а эти кучи праха, что вы зовете империями, где в рабстве влачите вы дни свои, рассыпаются по ветру, хотя вы и заваливаете их телами сынов ваших, дабы скопилось побольше праха.

Внемлите же мне, о вы, принудительно обученные! Узнайте, что, подобно тому как ныне у вас существует старая Англия и новая Англия и вы растерянно топчетесь между той и другой, так некогда, в те дни, когда люди поклонялись мне, существовал старый Рим и новый Рим, и между этими двумя Римами растерянно топтались люди. И старый Рим был мал и беден, свиреп и алчен и страдал многими пороками: но так как ум его был мал, а труд его был прост, он жил своим умом, и труд его спорился. И боги снисходили к нему, и помогали ему, и поддерживали его, и охраняли его; ибо боги проявляют терпение к малым. И вот старый Рим, словно нищий, очутившийся на коне, понадеялся на милость богов и сказал: «Увы мне! Нет ни величия, ни богатства в малости моей. Кто хочет идти путем богатых и великих, тот должен грабить бедных и убивать слабых!» И стали римляне грабить бедняков и овладели в совершенстве этим искусством, и были у них законы, в силу которых деяния их считались пристойными и честными. А когда выжали бедняков своих досуха, они стали грабить бедняков других стран и присоединили эти страны к Риму и создали новый Рим, богатый и необъятный. А я, Ра, смеялся над этим, ибо мозги римлян остались все такими же, между тем как владычество их распространилось по всей земле.

Так слушайте же меня, дабы понять то, что вы сейчас увидите. В те дни, когда римляне все еще топтались между старым и новым Римом, среди них явился могущественный воин, великий Помпеи. Но путь воина есть путь смерти, а путь богов – путь жизни; и поэтому бог к концу пути своего являет мудрость свою, а воин в конце пути своего оказывается глупцом. И вот Помпеи стоял за старый Рим, где только воины могли достигнуть величия; но боги обернулись к новому Риму, в котором каждый человек, обладавший умом, мог сделаться тем, чем он хотел. И друг Помпея, Юлий Цезарь, был на той же стороне, что и боги: он видел, что Рим перерос владык своих – старых маленьких римлян. И Цезарь этот был великий краснобай и политик: он покупал людей словами и золотом, подобно тому как ныне покупают вас. А когда они перестали довольствоваться словами и золотом и потребовали побед и военной славы, Цезарь, уже не в юных летах, обратился к этому ремеслу; и те, что ставали против него, когда он заботился о благоденствии их, склонились перед ним, когда он стал убийцей и завоевателем. Ибо такова природа ваша, смертные. Что же до Помпея – он надоел своими успехами и тем, что он сам себя возомнил богом; ибо он толковал о законе, и долге, и о прочих вещах, которых не может касаться жалкая человеческая тварь. И боги улыбнулись Цезарю, ибо он смело жил жизнью, которую они даровали ему, и не хулил нас постоянно за то, что мы, созидая живое, не ведаем стыда, и не прятал деяний наших от людей, как если бы это было нечто постыдное. Вы хорошо знаете, о чем я говорю, ибо это один из ваших собственных грехов.

И так случилось между старым и новым Римом, что Цезарь сказал: «До тех пор, пока я не нарушу закон старого Рима, мне не удастся получить свою долю во владычестве над ним, и дар владычествовать, дар, который мне дали боги, погибнет и не принесет плода». Но Помпей сказал: «Закон выше всего, и если ты нарушишь его, ты должен погибнуть». И сказал Цезарь: «Вот я нарушу его, и пусть тот, кто осмелится, убьет меня». И он нарушил закон Рима. И Помпей пошел на него, как сказали бы вы, с великой армией, дабы изничтожить его и утвердить старый Рим. И Цезарь бежал через волны Адриатического моря, ибо великие боги хотели дать ему урок, тот же урок, что в свое время получите и вы, если вы так же будете забывать их и поклоняться этому пройдохе среди богов – Маммону. И поэтому, прежде чем вознести Цезаря и сделать его владыкой мира, они захотели бросить его в прах к ногам Помпея и очернить лицо его перед всеми народами. Помпея же они возвеличили и вознесли выше прежнего – и законы его и его высокомерный ум, который, словно обезьяна, пытался подражать богам. И сделали они это затем, дабы страшней было его падение. И Помпей отправился в погоню за Цезарем, и раздавил его всем величием старого Рима, и стал над ним и надо всем миром, подобно тому как вы стоите ныне с вашим флотом, что покрывает воды морские на тридцать миль. И когда Цезарь был низринут и повержен в прах, он поднялся в последний раз, дабы умереть с честью, и не отчаялся, а сказал: «Вот они против меня – и Помпей, и старый Рим, и закон, и легионы – все, все против меня; но высоко надо всем этим – боги; а Помпей – глупец». И боги засмеялись и похвалили его. И на полях Фарсалы совершилось невозможное: кровь и железо, на которых держится ваша вера, пали перед духом человека, ибо дух человека – это воля богов. И могущество Помпея рассыпалось в руке его, подобно тому как рассыпалось могущество державной Испании, когда она обратилась против ваших предков в те дни, когда Англия была мала, и жила своим умом, и полагалась на свой ум, а не на то, что она распространяет в газетах. И потому остерегайтесь, дабы какой-нибудь маленький народ, который вы обратили в рабство, не поднялся и не обратился в руках богов в бич, что обрушится на ваше хвастовство и вашу несправедливость, на ваши пороки и вашу глупость. Так хотите ли вы теперь узнать о конце Помпея, или вы будете спать, когда говорит бог? Внемлите словам моим, ибо Помпей отправился туда, куда и вы пошли ныне, – в Египет, где стояла римская армия, подобно тому как ныне там стоит британская армия. И Цезарь погнался за Помпеем в Египет; римлянин бежал, и римлянин гнался за беглецом: пес, пожирающий пса. И египтяне говорили: «Глядите, вот римляне, которые давали золото царям нашим и собирали с нас дань силой оружия своего, не они ли призывали нас быть верными им и предавать нашу родную страну. И вот теперь перед нами два Рима – Рим Помпея и Рим Цезаря. Которому же из них ныне должны мы хранить верность?» И в смущении своем они обратились к воину, который некогда служил Помпею, и знал пути Рима, и обладал всеми его пороками. И сказали ему: «Гляди, в твоей стране пес пожирает пса, и оба пса пришли к нам, дабы пожрать нас. Что ты можешь посоветовать нам?» И воин этот, которому было имя Луций Септимий и которого вы ныне увидите перед собой, ответил: «Вам надлежит тщательно взвесить, который из двух псов сильнее, и затем убить слабейшего в угоду сильному и тем завоевать его милость». И египтяне сказали: «Ты дал дельный совет, но если мы убьем человека, мы преступим закон и поставим себя наравне с богами, а этого мы не смеем делать. Но ты – римлянин: тебе привычно убийство, ибо у тебя страсть господствовать. Не возьмешься ли ты вместо нас убить того пса, который послабее?» И Луций ответил: «Да будет так, ибо я сделал Египет отчизной своей и желаю, чтобы вы почитали и слушали меня». И египтяне сказали: «Мы так и думали, что ты не станешь делать этого безо всякой мзды; ты получишь свою награду». И вот Помпей прибыл в Египет и пристал к берегам его один, на маленькой галере, положившись на его закон и обычай. И народ Египта увидел, что Помпей поистине слабый и ничтожный пес; и едва он успел ступить на берег, как его встретил его старый соратник Луций Септимий, который одной рукой приветствовал его, а другой отсек ему голову; и сохранил эту голову, как кочан капусты, дабы поднести ее в дар Цезарю. И род людской содрогнулся. А боги засмеялись: ибо Септимий был всего лишь мечом, отточенным рукой Помпея. И когда меч этот обратился против его собственного горла, боги сказали, что Помпею лучше было бы сделать Септимия хлебопашцем, а не столь доблестным и скорым на руку убийцей. И поэтому я снова говорю вам: остерегайтесь вы, которые все желали бы стать Помпеями, если бы осмелились; ибо война – это волк, и он может придти и к вашей двери.

Вам, кажется, наскучила речь бога? Вас снедает нечистое желание послушать о жизни порочной женщины? Или имя Клеопатры пробудило в вас это любопытство? О вы глупцы! Клеопатра всего лишь дитя, которое нянька наказывает розгой. И я, заботясь о благе ваших душ, хочу показать вам, как Цезарь, который пришел в Египет искать Помпея, нашел Клеопатру; и как принял он в дар этот кочан капусты, что некогда был головой Помпея; и что произошло между старым Цезарем и царицей-ребенком, пока он не покинул Египта и не проложил себе победный путь в Рим, затем чтобы быть убитым, подобно Помпею, людьми, в которых еще уцелел дух Помпея. Все это вы увидите и в невежестве своем будете удивляться тому, что за двадцать веков до ваших дней люди были такие же, как вы, жили и говорили, как вы, – не хуже и не лучше, не умнее и не глупее. И эти две тысячи лет, что минули с тех пор, – для меня, бога Ра, всего лишь мгновение; и то, что вы зовете сегодняшним днем, ничем не отличается от того дня, когда Цезарь впервые ступил на землю моего народа. А теперь я покину вас, ибо вы тупое племя и поучать вас – напрасная трата слов; и я бы не стал расточать их, не будь я богом, а природа богов такова, что они вечно борются с прахом и тьмой и своей неизбывной жаждой божественного вечно стремятся высечь из праха и тьмы новые и новые искры жизни и света. Итак, сидите спокойно на ваших сидениях и молчите, ибо вы услышите сейчас речь человека, и, по вашему разумению, это был великий человек. И не бойтесь, я больше не заговорю с вами; да откроют вам истинный ход истории, те, кто жил в ней. Прощайте и не вздумайте рукоплескать мне!


Храм исчезает в глубоком мраке.

Вариант пролога

Октябрьская ночь на сирийской границе Египта в конце царствования XXXIII династии. 706-й год по римскому летоисчислению, 48-й до рождества христова – по более позднему, христианскому исчислению. Яркий серебряный свет; заря лунной ночи полыхает на востоке. Звезды и безоблачное небо – наши современники, разве лишь на девятнадцать с половиной веков моложе, чем те, которые мы знаем. Но по их виду этого сказать нельзя. Внизу под ними – два весьма сомнительных завоевания цивилизации: дворец и солдаты. Дворец – старая низкая сирийская постройка из беленого ила – значительно менее уродлив, чем Букингемский дворец; и офицеры во дворце много культурнее, чем современные английские офицеры: так, например, они не имеют обыкновения выкапывать тела мертвых врагов и четвертовать их, как мы поступили с Кромвелем и Махди. Они разбились на две группы; одна с напряженным вниманием следит за игрой своего начальника Бельзенора, воина лет пятидесяти; он положил копье на землю около колена и, наклонившись, мечет кости, играя с молодым, лукавого вида персидским наемником. Другая группа собралась вокруг одного из офицеров стражи, который только что рассказал непристойный анекдот (до сих пор пользующийся большим успехом в английских казармах), встреченный громовым хохотом. Всего их человек двенадцать; это молодые офицеры египетской гвардии, юноши из высокой аристократии. Они в красивой одежде, с оружием и в доспехах, при этом, в отличие от англичан, они не стыдятся своей профессиональной одежды и не тяготятся ею – наоборот, они явно и высокомерно воинственны и гордятся своей принадлежностью к военной касте.

Бельзенор – типичный ветеран, суровый и крутой; находчивый, усердный и исполнительный в тех случаях, когда требуется грубая сила; беспомощный и ребячливый, когда она не требуется; прекрасный сержант, неспособный генерал, никуда не годный диктатор. В современном европейском государстве, будь у него хорошие связи, несомненно подвизался бы на двух этих последних поприщах в силу своих заслуг на первом. Ныне, принимая во внимание, что Юлий Цезарь идет войной на его страну, он заслуживает сожаления. Не зная об этом, он весь поглощен игрой с персом, которого он, как чужеземца, считает способным и сплутовать. Его подчиненные – по большей части красивые юноши; их интерес к игре и к непристойному анекдоту довольно полно характеризует основной круг интересов, которыми они живут. Их копья стоят у стены или лежат на земле, готовые служить им в любую минуту. Угол двора образует треугольник; одна сторона его – это фасад дворца с его главным входом, другая – стена с воротами. Группа, слушающая рассказчика, находится около дворца, игроки – ближе к воротам. Рядом с воротами, у стены, большой камень, с которого нубиец-часовой может оглядывать окрестность. Двор освещен факелом, воткнутым в стену. Когда хохот воинов, окружающих рассказчика, смолкает, перс, стоящий на коленях и выигравший этот кон, хватает ставку с земли.


БЕЛЬЗЕНОР. Аписом клянусь, перс, твои боги благоволят тебе.

ПЕРС. Попробуем еще, о начальник. Отыграешься или проиграешь вдвое.

БЕЛЬЗЕНОР. Нет. Довольно. Мне сегодня не везет.

ЧАСОВОЙ (выглянув наружу, берет наперевес свое копье). Стой. Кто идет?


Все настораживаются. Незнакомый голос отвечает из-за стены.


ГОНЕЦ. Гонец с дурными вестями.

БЕЛЬЗЕНОР (кричит часовому). Пропустить!

ЧАСОВОЙ (опуская копье). Приблизься, гонец с дурными вестями.

БЕЛЬЗЕНОР (пряча в карман кости и поднимая с земли копье). Принять с почестями этого человека. Он несет дурные вести.


Воины хватают свои копья и строятся около ворот, оставляя проход для пришельца.


ПЕРС (поднимаясь с колен). Разве дурным вестям подобают почести?

БЕЛЬЗЕНОР. Слушай меня, о невежественный перс, и учись. В Египте гонца с добрыми вестями приносят в жертву богам – как благодарственный дар; но ни один бог не примет крови посланца зла. Когда мы посылаем хорошую весть, мы вкладываем ее в уста самого негодного раба. Дурные вести несет благородный юноша, который желает отличиться.


Они присоединяются к тем, что стоят у ворот.


ЧАСОВОЙ. Иди, о юный воин, и склони голову в доме царицы.

ГОЛОС. А ты намажь свое копье свиным салом, о чернокожий. Ибо еще не вспыхнет утро, как римлянин заставит тебя проглотить его по самую рукоять.


Вестник – светлоголовый щеголь, одетый иначе, чем дворцовая стража, но не менее вычурно, – смеясь, входит в ворота. На нем явственные признаки кровавой битвы: левая рука, на перевязи, выглядывает из разорванного рукава, в правой руке он держит римский меч в ножнах. Он важно шествует по двору. Перс справа от него, Бельзенор слева, стража толпится сзади.


БЕЛЬЗЕНОР. Кто ты, осмеливающийся смеяться в доме царицы Клеопатры и пред лицом Бельзенора, начальника ее стражи?

ПРИШЕЛЕЦ. Я Бел-Африс, потомок богов.

БЕЛЬЗЕНОР (торжественно). Привет, родич!

ВСЕ (кроме перса). Привет, родич!

ПЕРС. Вся стража царицы – потомки богов, кроме меня, о чужеземец. Я перс, потомок многих царей.

БЕЛ-АФРИС (страже). Привет, родичи! (Персу, снисходительно.) Привет, смертный!

БЕЛЬЗЕНОР. Ты с поля битвы, Бел-Африс! Ты, воин, здесь среди воинов. Ты не допустишь, чтобы женщины царицы первыми услышали твои вести.

БЕЛ-АФРИС. У меня нет иных вестей, кроме того, что всем здесь, женщинам и воинам, скоро перережут глотки.

ПЕРС (Бельзенору). Говорил я тебе?

ЧАСОВОЙ (он слушал их). Горе нам, горе!

БЕЛ-АФРИС (часовому). Успокойся, бедный эфиоп. Судьба в руках богов, которые сделали тебя черным. (Бельзенору.) Что тебе говорил этот смертный? (Показывает на перса.)

БЕЛЬЗЕНОР. Он говорил, что римлянин Юлий Цезарь, который высадился с кучкой своих приверженцев у наших берегов, станет владыкой Египта. Он боится римских солдат!


Стража презрительно хохочет.


Бояться этого мужичья, что умеет только пугать ворон да тащиться за плугом! Этих сыновей кузнецов, медников и кожемяк! Нам, благородным потомкам богов, посвятившим себя оружию!

ПЕРС. Бельзенор! Боги не всегда благосклонны к своим бедным родичам.

БЕЛЬЗЕНОР (запальчиво, персу). А что же, мы один на один не справимся с рабами Цезаря?

БЕЛ-АФРИС (становится между ними). Послушай, родич. В бою один на один египтяне – боги в сравнении с римлянами.

СТРАЖА (торжествующе). Ага!

БЕЛ-АФРИС. Но этот Цезарь не знает боя один на один, он бросает легион туда, где мы всего слабее, как бросают камень из катапульты. И этот легион подобен человеку с одной головой и тысячей рук, и он не знает бога. Я сражался с ним, и я знаю.

БЕЛЬЗЕНОР (насмешливо). Они испугали тебя, родич?


Стража гогочет, радуясь находчивости своего начальника.


БЕЛ-АФРИС. Нет, родич. Но они меня сразили. Возможно, они испугались, но они раскидали нас, как солому.


Стража угрюмо ворчит, выражая свое презрение и гнев.


БЕЛЬЗЕНОР. А разве ты не мог умереть?

БЕЛ-АФРИС. Нет, это было бы слишком легко, чтобы быть достойным потомка богов. Да к тому же я и не успел. Все кончилось в одно мгновение. Они напали на нас там, где мы их меньше всего ждали.

БЕЛЬЗЕНОР. Это значит, что римляне трусы.

БЕЛ-АФРИС. Им все равно, трусы они или нет, римлянам: они бьются, чтобы победить. Гордость и честь войны неведомы им.

ПЕРС. Расскажи нам о битве. Как было дело?

СТРАЖА (нетерпеливо обступая Бел-Африса). Да, да, расскажи нам о битве.

БЕЛ-АФРИС. Так вот узнайте: я недавно посвящен в стражу мемфисского храма Ра, я не служу ни Клеопатре, ни брату ее Птолемею, я служу великим богам. Мы двинулись в путь, чтобы узнать, зачем Птолемей прогнал Клеопатру в Сирию и как нам, египтянам, поступить с римлянином Помпеем, который только что прибыл в наши земли, после того как Цезарь разбил его под Фарсалой. И что же узнали мы? А то, что Цезарь уже идет сюда по пятам своего врага, а Птолемей убил Помпея и отрубил ему голову, дабы преподнести ее в дар победителю.


Стража потрясена.


И еще мы узнали, что Цезарь уже здесь, ибо не прошли мы и полдня обратного пути, как увидели городскую чернь, бегущую от его легионов, которым она не могла помешать высадиться на берег.

БЕЛЬЗЕНОР. А вы, стража храма, вы не бросились в битву с легионами?

БЕЛ-АФРИС. Мы сделали все, что может сделать человек. Но раздался рев трубы, и голос ее был как проклятие Черной Горы. Потом увидели мы стену из щитов, надвигавшуюся на нас. Всякий из вас знает, как замирает сердце, когда идешь приступом на укрепленную стену. Каково же, если сама стена ринется на вас?

ПЕРС (захлебываясь, ибо он уже говорил это). Разве я тебе не говорил?

БЕЛ-АФРИС. Когда стена приблизилась, она превратилась в строй солдат – простых, грубых людей в шлемах, в кожаных одеждах и с нагрудниками. И каждый из них метнул копье; и то, которое летело на меня, пронзило мой щит, словно папирус. Глядите. (Показывает на перевязанную левую руку.) Оно бы пробило мне голову, но я нагнулся. И тут же они ринулись, сдвоив ряды, и их короткие мечи обрушились на нас вслед за копьями. Против таких мечей в рукопашном бою наше оружие бесполезно: оно слишком длинно.

ПЕРС. Что же ты сделал?

БЕЛ-АФРИС. Сжал кулак и что есть силы ударил римлянина в зубы. И оказалось, римлянин мой – простой смертный: он свалился оглушенный. Я проткнул его его же мечом. (Вытаскивает меч.) Вот – римский меч и кровь римлянина на нем.

СТРАЖА (одобрительно). Хорошо! (Берут у него меч и передают из рук в руки, разглядывая его с любопытством.)

ПЕРС. А твои люди?

БЕЛ-АФРИС. Обратились в бегство. Рассыпались, как овцы.

БЕЛЬЗЕНОР (в ярости). Трусливые рабы! Оставить потомков богов на растерзанье!

БЕЛ-АФРИС (с ядовитым спокойствием). Потомки богов не остались на растерзанье, родич. Поле боя досталось не сильным, но в беге одолел скорый. У римлян нет колесниц, но они послали тучи всадников в погоню, и те перебили множество. Тогда полководец нашего верховного жреца призвал двенадцать потомков богов и заклинал нас погибнуть в бою. Я подумал: лучше стоять, нежели задыхаться в беге и погибнуть от удара в спину. Я остался на месте с военачальником. Римляне оказали нам уважение; ибо никто не нападает на льва, когда поле полно овец, – если он не знает, что такое честь и гордость войны; а римляне не знают этого. Так мы спаслись. И я пришел сказать вам, чтобы вы открыли ворота Цезарю; ибо не пройдет и часа, как подойдут его передовые отряды. Между вами и его легионами нет ни одного египетского воина.

ЧАСОВОЙ. О горе! (Бросает свое копье и бежит во дворец.)

БЕЛЬЗЕНОР. Пригвоздить его к двери! Живо!


Стража гонится за часовым, потрясая копьями, но он ускользает от них.


Теперь твоя весть побежит по дворцу, как огонь по жнивью.

БЕЛ-АФРИС. Что же нам сделать, дабы спасти женщин от римлян?

БЕЛЬЗЕНОР. А почему бы не убить их?

ПЕРС. Потому что за кровь некоторых из них пришлось бы поплатиться головой. Пусть лучше их убьют римляне. Это дешевле.

БЕЛЬЗЕНОР (в благоговении перед его сообразительностью). О хитроумный! О змий!

БЕЛ-АФРИС. А ваша царица?

БЕЛЬЗЕНОР. Да. Мы должны увезти Клеопатру.

БЕЛ-АФРИС. А разве вы не собираетесь подождать ее приказаний?

БЕЛЬЗЕНОР. Приказаний? Девчонки шестнадцати лет! Нет, у нас этого не водится. Это вы в Мемфисе считаете ее царицей; а мы-то здесь знаем. Я посажу ее на круп моего коня. Когда мы, воины, спасем ее от рук Цезаря, пусть жрецы и няньки опять выставляют ее царицей и нашептывают ей, что она должна приказать.

ПЕРС. Выслушай меня, Бельзенор.

БЕЛЬЗЕНОР. Говори, о мудрый не по летам.

ПЕРС. Птолемей, брат Клеопатры, враждует с ней. Продадим ему Клеопатру.

СТРАЖА. О хитроумный! О змий!

БЕЛЬЗЕНОР. Мы не смеем. Мы потомки богов, но Клеопатра – дочь Нила. И земля отцов наших не будет давать зерна, если Нил не поднимет свои воды и не напитает ее. Без даров отца нашего мы станем нищими.

ПЕРС. Это правда. Стража царицы не может жить на то, что ей дает царица. Но выслушайте меня, о вы, родичи Озириса.

СТРАЖА. Говори, о хитроумный! Внемлите детищу змия!

ПЕРС. Разве не правда то, что я говорил вам о Цезаре, когда вы думали, что я насмехаюсь над вами?

СТРАЖА. Правда, правда!

БЕЛЬЗЕНОР (неохотно соглашаясь). Так говорит Бел-Африс.

ПЕРС. Так узнайте другое. Этот Цезарь – он очень любит женщин; они становятся ему друзьями и советчицами.

БЕЛЬЗЕНОР. Фу! Владычество женщин приведет к гибели Египет.

ПЕРС. Пусть оно приведет к гибели Рим. Цезарь уже в преклонных летах. Ему больше пятидесяти лет, он утомлен битвами и трудом. Он стар для юных жен, а пожилые слишком мудры, чтобы благоволить к нему.

БЕЛ-АФРИС. Берегись, перс! Цезарь близко, как бы он не услыхал тебя.

ПЕРС. Клеопатра еще не женщина, и мудрости нет у нее. Но она уже смущает разум мужчин.

БЕЛЬЗЕНОР. Верно! Это потому, что она дочь Нила и черной кошки от священного Белого Кота. Ну и что же?

ПЕРС. Продадим ее тайно Птолемею, а сами пойдем к Цезарю и предложим ему пойти войной на Птолемея, чтобы спасти нашу царицу, прапраправнучку Нила.

СТРАЖА. О змий! Перс. И он послушает нас, если мы придем и распишем ему, какова она. Он победит и убьет ее брата. И Клеопатра будет его царицей. А мы будем ее стражей.

СТРАЖА. О коварнейший из змиев! О мудрость! О чудо из чудес!

БЕЛ-АФРИС. Он явится сюда, пока ты здесь разглагольствуешь, о длинноязыкий.

БЕЛЬЗЕНОР. Это правда.


Испуганные вопли во дворце прерывают его.


Скорей! Они уже бегут! К дверям!


Стража бросается к двери и загораживает ее копьями. Толпа служанок и нянек показывается в дверях. Те, что впереди, пятятся от копий и вопят задним, чтобы они не напирали. Голос Бельзенора покрывает их вопли.


Назад! На место! Назад, негодные коровы!

СТРАЖА. Назад, негодные коровы!

БЕЛЬЗЕНОР. Пошлите сюда Фтататиту, главную няньку царицы!

ЖЕНЩИНЫ (кричат во дворце). Фтататита, Фтататита! Иди сюда скорей. Говори с Бельзенором!

ОДНА ИЗ ЖЕНЩИН. Да подайтесь же вы назад! Вы толкаете меня на копья!


На пороге появляется рослая мрачная женщина. Лицо ее покрыто сетью тонких морщин; большие старые, умные глаза. Она мускулистая, высокая, очень сильная; у нее рот ищейки и челюсти бульдога; одета как важная особа при дворе, говорит со стражей высокомерно.


ФТАТАТИТА. Дайте дорогу главной няне царицы.

БЕЛЬЗЕНОР (с величавой надменностью). Фтататита, я Бельзенор, начальник царской стражи, потомок богов.

ФТАТАТИТА (вдвойне высокомерно). Бельзенор, я Фтататита, главная няня царицы, а твои божественные предки гордились тем, что изображения их живут на стенах пирамид великих царей, которым служили мои предки.


Женщины злорадно смеются.


БЕЛЬЗЕНОР (со злобной насмешкой). Фтататита, дочь длинноязыкого и оковращающего хамелеона, римляне на пороге!


Вопль ужаса среди женщин; если бы не копья, они тут же бросились бы бежать.


Никто, даже потомки богов, не может преградить им путь, ибо у каждого из них семь рук и семь допий в каждой. Кровь в их жилах – как кипящая ртуть. Жены их становятся матерями через три часа, а назавтра их убивают и едят.


Женщины содрогаются в ужасе. Фтататита, преисполненная презрения к ним, пренебрежительно смотрит на солдат; она прокладывает себе дорогу сквозь толпу и идет, не смущаясь, прямо на копья.


ФТАТАТИТА. Тогда бегите и спасайтесь, о жалкие трусы, потомки грошовых глиняных божков, которых покупают рыбные торговки. Оставьте нас, мы сами позаботимся о себе.

БЕЛЬЗЕНОР. Но прежде исполни повеление наше, о ужас рода человеческого! Приведи к нам Клеопатру-царицу. А потом иди куда хочешь.

ФТАТАТИТА (с насмешливой улыбкой). Теперь я знаю, почему боги взяли ее из наших рук.


Воины в смятении переглядываются.


Узнай же, глупый солдат, что ее нет с той поры, как закатилось солнце.

БЕЛЬЗЕНОР (в ярости). Ведьма, ты спрятала ее, чтобы продать Цезарю или брату ее, Птолемею. (Хватает Фтататиту за руку и с помощью стражи тащит ее на середину двора, бросает на колени и заносит над ней смертоносный нож.) Где она? Где она? Говори, или… (Грозит перерезать ей горло.)

ФТАТАТИТА (свирепо). Тронь меня, собака! И Нил перестанет питать поля твои и в течение семижды семи лет обречет тебя на голод.

БЕЛЬЗЕНОР (испуганно, но решившись на все). Я принесу жертвы. Я откуплюсь. Нет, постой! (Персу.) Ты, о премудрый, земля твоих отцов лежит далеко от Нила, убей ее.

ПЕРС (угрожая ей ножом). У персов один бог, и он любит кровь старых женщин. Где Клеопатра?

ФТАТАТИТА. Перс! Клянусь Озирисом, я не знаю. Я бранила ее за то, что она навлечет на нас дурные дни своей болтовней со священными кошками; она вечно таскает их на руках. Я грозила ей, что оставлю ее одну, когда придут римляне, в наказанье за ее непослушный нрав. И она исчезла, убежала, спряталась. Я говорю правду. Да будет Озирис мне свидетелем…

ЖЕНЩИНЫ (угодливо подхватывают). Истинная правда, Бельзенор!

БЕЛЬЗЕНОР. Ты запугала девчонку. Она спряталась. Живо обыскать дворец! Обшарить все углы!


Стража во главе с Бельзенором прокладывает себе путь во дворец сквозь толпу женщин, которые, не помня себя, бросаются в ворота.


ФТАТАТИТА (вопит). Святотатство! Мужчины в покоях царицы! Свято… (Голос ее обрывается, перс подносит нож к ее горлу.)

БЕЛ-АФРИС (кладет руку на плечо Фтататиты). Подари ей еще минуту, перс. (Фтататите, весьмавнушительно.) Мать, твои боги спят или развлекаются охотой. И меч у горла твоего. Отведи нас туда, где спряталась царица, и ты будешь жить.

ФТАТАТИТА (презрительно). Кто остановит меч в руке глупца, если боги вложили меч в его руку? Послушайте меня, вы, безумные юноши. Клеопатра боится меня, но римлян она боится еще больше. Есть только одна сила, которая для нее страшнее гнева царской няньки или жестокости Цезаря, – это Сфинкс, который сидит в пустыне и сторожит путь к морю. Она шепчет на ухо священным кошкам то, что ей хочется сказать ему. И в день своего рождения она приносит ему жертвы и украшает его маками. Так идите же в пустыню и ищите Клеопатру под сенью Сфинкса. Берегите ее больше жизни своей, дабы с ней не случилось худа.

БЕЛ-АФРИС (персу). Можно ли верить этому, о хитроумный?

ПЕРС. Откуда идут римляне?

БЕЛ-АФРИС. Через пустыню от моря, мимо Сфинкса.

ПЕРС (Фтататите). О мать вероломства, о язык ехидны! Ты придумала эту сказку, чтобы мы пошли в пустыню и погибли на римских копьях. (Заносит нож.) Вкуси же смерть!

ФТАТАТИТА. Не от тебя, щенок! (Ударяет его с силой под коленку, а сама бросается бежать вдоль дворцовой стены и исчезает в темноте.)


Бел-Африс хохочет над упавшим персом. Стража выбегает из дворца с Бельзенором и кучкой беглянок, большинство тащит узлы.


ПЕРС. Нашли вы Клеопатру?

БЕЛЬЗЕНОР. Она исчезла. Мы обыскали все закоулки.

НУБИЕЦ-ЧАСОВОЙ (появляясь в дверях дворца). Горе нам! Увы! Горе нам! Спасайтесь!

БЕЛЬЗЕНОР. Что еще там случилось?

НУБИЕЦ. Украли священного Белого Кота. Все. Горе нам, горе!


Всеобщая паника. Все бегут с воплями ужаса. В суматохе падает и гаснет факел. Топот и крики беглецов замирают вдалеке. Тьма и мертвая тишина.

Действие первое

Та же мгла, которая поглотила храм Ра и сирийский дворец. Та же мертвая тишина. Настороженное ожидание. Но вот черная неподвижная мгла подергивается мягкой серебряной дымкой. Слышится странная мелодия: это колеблемая ветром арфа Мемнона поет перед восходом луны. Громадная полная луна встает над пустыней, озаряя широкий горизонт, на фоне которого смутно выступает огромная фигура; в расстилающемся лунном свете она постепенно принимает очертания Сфинкса, покоящегося среди песков. Свет становится все ярче, и теперь уже ясно видны открытые глаза истукана – они устремлены прямо вперед и вверх в бесконечном, бесстрашном бодрствовании; между его громадными лапами виднеется яркое пятно, груда красных маков, на которой неподвижно лежит девочка. Ее шелковая одежда тихо и мерно поднимается на груди от дыхания – спокойного дыхания спящей; заплетенные волосы сверкают в лунном блеске, подобно крылу птицы. Внезапно издалека раздается смутный чудовищный гул – может быть, это рев Минотавра, смягченный далеким расстоянием, – и арфа Мемнона смолкает. Тишина, затем несколько далеких пронзительных звуков трубы. Снова тишина. Потом с южной стороны, крадучись, появляется человек. Восхищенный и изумленный этой загадкой ночи, он останавливается и замирает, погруженный в созерцание; но грудь Сфинкса с ее сокровищем скрыта от него огромным плечом истукана.


ЧЕЛОВЕК. Слава тебе, Сфинкс! Юлий Цезарь приветствует тебя! Изгнанный рождением на землю, я скитался по многим странам в поисках утраченного мира, в поисках существ, подобных мне. Я видал стада и пастбища, людей и города, но я не встретил другого Цезаря, ни стихии, родственной мне, ни человека, близкого мне по духу, никого, кто бы мог совершить дела моих дней и разрешить думы моей ночи. В этом маленьком подлунном мире, о Сфинкс, я вознесен столь же высоко, как и ты в этой безбрежной пустыне; но я скитаюсь, а ты сидишь неподвижен; я завоевываю, а ты живешь в веках; я тружусь и изумляюсь, ты бодрствуешь и ждешь; я смотрю вверх – и я ослеплен, смотрю вниз – и омрачаюсь, оглядываюсь кругом – и недоумеваю, тогда как твой взор всегда, неизменно устремлен прямо, по ту сторону мира, к далеким краям утраченной нами отчизны. Сфинкс, ты и я – мы чужды породе людей, но не чужды друг другу: разве не о тебе, не о твоей пустыне помнил я с тех пор, как появился на свет? Рим – это мечта безумца; а здесь – моя действительность. В далеких краях, в Галлии, в Британии, в Испании, в Фессалии, видел я звездные твои костры, подающие знаки о великих тайнах бессменному часовому здесь, внизу, которого я нигде не мог найти. И вот он, наконец, здесь, этот часовой – образ неизменного и бессмертного в бытии моем, – безмолвный, полный дум, одинокий в серебряной пустыне. Сфинкс, Сфинкс! Я поднимался ночью на вершины гор, прислушиваясь издалека к вкрадчивому бегу ветров – наших незримых детей, о Сфинкс, взметающих в запретной игре твои пески, лепечущих и смеющихся. Мой путь сюда – это путь рока, ибо я тот, чей гений ты воплощаешь: полузверь, полуженщина, полубог, и нет во мне ничего человеческого. Разгадал ли я твою загадку, Сфинкс?

ДЕВОЧКА (проснувшись, осторожно выглядывает из своего убежища). Старичок!

ЦЕЗАРЬ (сильно вздрагивает и хватается за меч). Бессмертные боги!

ДЕВОЧКА. Старичок, не уходи отсюда.

ЦЕЗАРЬ (совершенно ошеломленный). «Старичок, не уходи отсюда…» И это – Юлию Цезарю!

ДЕВОЧКА (настойчиво). Старичок!

ЦЕЗАРЬ. Сфинкс, ты забыл о своих столетиях. Я моложе тебя, хотя голос твой – голос ребенка.

ДЕВОЧКА. Полезай скорей сюда, а то сейчас придут римляне и съедят тебя.

ЦЕЗАРЬ (бежит, огибая плечо Сфинкса, и видит девочку). Дитя у него на груди! Божественное дитя!

ДЕВОЧКА. Полезай скорей. Ты взберись по его боку, а потом ползи кругом.

ЦЕЗАРЬ (изумленный). Кто ты?

ДЕВОЧКА. Я Клеопатра, царица Египта.

ЦЕЗАРЬ. Цыганская царица, ты хочешь сказать?

КЛЕОПАТРА. Ты не должен так непочтительно говорить со мной, а то Сфинкс отдаст тебя римлянам, и они съедят тебя. Лезь сюда. Здесь очень уютно.

ЦЕЗАРЬ (про себя). Какой сон, какой дивный сон! Только бы не проснуться. Я готов завоевать десять материков, чтобы доглядеть его до конца. (Он карабкается по туловищу Сфинкса и, обогнув правое плечо, появляется на пьедестале.)

КЛЕОПАТРА. Осторожней! Вот так. Теперь садись. Вот тебе другая его лапа. (Усаживается поудобней на левой лапе Сфинкса.) Он очень могущественный и защитит нас. Только… (дрогнувшим, жалобным голосом) он не обращает на меня никакого внимания и ничего мне не рассказывает. Я очень рада, что ты пришел: мне было так скучно. А ты нигде здесь не видел Белого Кота?

ЦЕЗАРЬ (усаживается на правую лапу; в крайнем удивлении). Ты, значит, потеряла кошку?

КЛЕОПАТРА. Да, священного Белого Кота. Подумай, какой ужас! Я несла его сюда, я хотела принести его в жертву Сфинксу, но только что мы отошли от города, его позвала черная кошка, и он вырвался у меня из рук и убежал. А как ты думаешь, может быть эта черная кошка и есть моя прапрапрабабушка?

ЦЕЗАРЬ (не сводя с нее изумленных глаз). Твоя прапрапрабабушка? Возможно. В эту диковинную ночь я ничему не не удивлюсь.

КЛЕОПАТРА. Да, я тоже так думаю. Прабабушка моей прабабушки была черной кошкой от священного Белого Кота, а Нил сделал ее своей седьмой женой. Вот потому у меня такие волнистые волосы. И мне всегда хочется все делать по-своему, все равно – хотят этого боги или нет. Потому что моя кровь – это воды Нила.

ЦЕЗАРЬ. А что ты тут делаешь так поздно? Ты живешь здесь?

КЛЕОПАТРА. Ну конечно нет. Я – царица. Я буду жить во дворце в Александрии, когда убью своего брата, который меня прогнал оттуда. Когда я стану совсем большая, я буду делать все, что хочу. Я буду кормить ядом моих рабов и буду смотреть, как они корчатся. А Фтататиту я буду пугать, что ее посадят в огненную печь.

ЦЕЗАРЬ. Гм… Ну, а сейчас почему ты не дома, не в своей постели?

КЛЕОПАТРА. Потому что сюда идут римляне, и они нас всех съедят. Ты ведь тоже не дома и не в постели.

ЦЕЗАРЬ (с убеждением). Нет, я дома. Мой дом – палатка. И я сейчас крепко сплю в своей палатке и вижу сон. Неужели ты думаешь, что ты существуешь на самом деле, ты, сонное наважденье, маленькая немыслимая колдунья?

КЛЕОПАТРА (хихикая, доверчиво прижимается к нему). Ты смешной милый старичок! Ты мне очень нравишься.

ЦЕЗАРЬ. Ах, ты мне портишь сон. Почему тебе не снится, что я молодой?

КЛЕОПАТРА. Я была бы очень рада, если бы ты был молодой. Только тогда я бы тебя, наверно, боялась. Мне нравятся юноши, у которых круглые, сильные руки. Но я боюсь их. А ты старый, худой и жилистый. Но у тебя приятный голос; и я рада, что есть с кем поболтать, хотя ты, наверно, немножко сумасшедший. Должно быть, это луна на тебя действует, что ты так глупо разговариваешь сам с собой.

ЦЕЗАРЬ. Как? Ты слышала? Я возносил мольбы великому Сфинксу.

КЛЕОПАТРА. Да это вовсе не великий Сфинкс.

ЦЕЗАРЬ (в крайнем огорчении смотрит на истукана). Что?

КЛЕОПАТРА. Это милый, малюсенький, крохотный Сфинксик. Что ты! Великий Сфинкс – он до того большой, что у него целый храм стоит между лапами. А это мой дорогой Сфинксик. А скажи, как ты думаешь, у римлян есть такие колдуны, которые могут нас колдовством унести отсюда?

ЦЕЗАРЬ. Что? Неужели ты боишься римлян?

КЛЕОПАТРА (совершенно серьезно). Ох, они нас съедят, если только поймают. Они – варвары. Их вождя зовут Юлий Цезарь. У него отец – Тигр, а мать – Пылающая Гора. А нос у него, как хобот у слона.


Цезарь невольно трогает себя за нос.


У них у всех длинные носы, клыки слоновьи и маленькие хвостики. И семь рук, и по сотне стрел в каждой; а едят они человечину.

ЦЕЗАРЬ. Хочешь, я покажу тебе настоящего римлянина?

КЛЕОПАТРА (испуганно). Нет, не пугай меня.

ЦЕЗАРЬ. Не все ли равно, ведь это только сон…

КЛЕОПАТРА (нетерпеливо). Нет, не сон, нет, не сон. Вот смотри. (Вытаскивает шпильку из волос и колет его несколько раз в руку.)

ЦЕЗАРЬ. Ай! перестань! (Гневно.) Да как ты смеешь?

КЛЕОПАТРА (оробев). Ты ведь говорил, что ты спишь. (Чуть не плача.) Я только хотела доказать тебе…

ЦЕЗАРЬ (ласково). Ну, полно, полно, не плачь. Царицам нельзя плакать. (Он потирает уколотую руку и удивляется совершенно реальному ощущению боли.) Что это, правда, наяву? (Он ударяет рукой по истукану, чтобы проверить себя. И ощущение оказывается настолько реальным, что он сбит с толку и растерянно бормочет.) Да я… (В совершенном ужасе.) Нет, немыслимо. Безумие, безумие! (Вне себя.) Скорее в лагерь, в лагерь! (Вскакивает и собирается спрыгнуть на землю.)

КЛЕОПАТРА (в страхе цепляется за него и не пускает). Нет, не оставляй меня! Нет, нет, нет, не уходи! Мне страшно, я боюсь римлян.

ЦЕЗАРЬ (волей-неволей убеждаясь, что он действительно не спит). Клеопатра, ты хорошо видишь мое лицо?

КЛЕОПАТРА. Да. Оно такое белое в лунном свете.

ЦЕЗАРЬ. Ты уверена, что это только от луны оно кажется белее лица египтянина? (Зловеще.) Ты не находишь, что у меня очень длинный нос?

КЛЕОПАТРА (отшатываясь от него и замирая в ужасе). Ой!

ЦЕЗАРЬ. Это римский нос, Клеопатра.

КЛЕОПАТРА. Ах! (С пронзительным криком вскакивает и, юркнув за левое плечо Сфинкса, прыгает на песок и, упав на колени, вопит и взывает к Сфинксу.) Раскуси его пополам, Сфинкс! Раскуси его пополам! Я хотела принести тебе в жертву Белого Кота – правда, я несла его тебе.


Цезарь спускается с пьедестала, трогает те за плечо.


Ах! (Съеживается и прячет лицо.)

ЦЕЗАРЬ. Клеопатра, хочешь, я научу тебя, что надо сделать, чтобы Цезарь не съел тебя?

КЛЕОПАТРА (умоляюще жмется к нему). Ах, научи, научи. Я украду драгоценности у Фтататиты и подарю тебе. Я повелю Нилу питать твои поля дважды в год.

ЦЕЗАРЬ. Успокойся, успокойся, малютка! Твои боги трепещут перед римлянами. Ты видишь, Сфинкс не смеет укусить меня. И если я захочу отдать тебя Юлию Цезарю, он не посмеет помешать мне.

КЛЕОПАТРА (жалобно уговаривая его). Нет, ты не отдашь, ты не отдашь, ты сам сказал, что не отдашь.

ЦЕЗАРЬ. Цезарь не ест женщин.

КЛЕОПАТРА (вскакивает, оживая надеждой). Что?

ЦЕЗАРЬ (внушительно). Но он ест девочек (она снова цепенеет) и кошек. Ты – глупенькая маленькая девочка, и ты родилась от черной кошки. Значит, ты и девочка и кошка.

КЛЕОПАТРА (дрожа). И он съест меня?

ЦЕЗАРЬ. Да-а, если только ты не заставишь его поверить, что ты женщина.

КЛЕОПАТРА. Так найди же волшебника, который сделает из меня женщину. Может быть, ты сам волшебник?

ЦЕЗАРЬ. Возможно. Но на это потребуется много времени; а тебе в эту же ночь предстоит встретиться лицом к лицу с Цезарем во дворце твоих предков.

КЛЕОПАТРА. Нет, нет! Ни за что!

ЦЕЗАРЬ. Как бы сердце твое ни трепетало от ужаса, как бы ни был для тебя страшен Цезарь, ты должна встретить его как мужественная женщина и великая царица: он не должен видеть, что ты боишься. Если твоя рука дрогнет или голос прервется, тогда – мрак и смерть.


Клеопатра стонет.


Но если он найдет тебя достойной царствовать, он посадит тебя на трон рядом с собой. И сделает тебя истинной владычицей Египта.

КЛЕОПАТРА (в отчаянии). Нет, он догадается, он увидит.

ЦЕЗАРЬ (с некоторой грустью). Женщины легко обманывают его. Их глаза ослепляют его. Он видит их не такими, какие они есть, а такими, какими ему хочется их видеть.

КЛЕОПАТРА (с надеждой в голосе). Так мы обманем его. Я надену наколку Фтататиты, и он примет меня за старуху.

ЦЕЗАРЬ. Если ты сделаешь это – знай, он проглотит тебя одним глотком.

КЛЕОПАТРА. А я сделаю ему сладкий пирог с моим волшебным опалом, а в тесте запеку семь волосков Белого Кота. И еще…

ЦЕЗАРЬ (прерывая ее). Фу, какая ты дурочка! Он съест твой сладкий пирог, да и тебя вместе с ним. (С презрением поворачивается и отходит.)

Клеопатра (бежит за ним и цепляется за него). Ах, нет! Ну, пожалуйста, пожалуйста! Я сделаю все, что ты велишь. Я буду слушаться. Я буду твоя рабыня.


Снова из пустыни доносится мощный рев, теперь уже совсем близко. Это буцина – римский военный рог.


ЦЕЗАРЬ. Слышишь?

КЛЕОПАТРА (дрожа). Что такое?

ЦЕЗАРЬ. Это голос Цезаря.

КЛЕОПАТРА (тащит его за руку). Так давай убежим. Идем, идем скорей.

ЦЕЗАРЬ. Со мной тебе ничего не грозит, пока ты не взойдешь на трон, дабы принять Цезаря. Веди меня туда.

КЛЕОПАТРА (радуясь, что можно уйти). Хорошо, хорошо.


Снова слышен рог.


Идем же скорей, идем, идем! Боги гневаются. Слышишь, как дрожит земля?

ЦЕЗАРЬ. Это поступь легионов Цезаря.

КЛЕОПАТРА (тащит его за собой). Вот сюда, да скорей же! И давай посмотрим, нет ли где здесь Белого Кота. Это он превратил тебя в римлянина.

ЦЕЗАРЬ. Неисправима, совершенно неисправима! Ну, идем! (Он следует за ней.)


Рев буцины становится все громче, по мере того как они, крадучись, пробираются по пустыне. Лунный свет гаснет; горизонт снова зияет черной мглой, в которой причудливо выступает громада Сфинкса. Небо исчезает в беспросветной мгле. Затем в тусклом свете отдаленного факела взору открываются высокие египетские колонны, поддерживающие свод величественной галлереи. В глубине ее раб-нубиец несет факел. Цезарь следует за Клеопатрой, они идут за рабом. Проходя колоннадой, Цезарь с любопытством рассматривает незнакомую архитектуру и выступающие из мрака между колоннами, в свете бегущего факела, фигуры крылатых людей с соколиными головами и громадных черных мраморных котов, которые вдруг словно выскакивают из засады и так же внезапно прячутся. Галлерея поворачивает за угол и образует просторный неф, где Цезарь видит направо от себя трон и за ним дверь. По обе стороны трона возвышаются стройные колонны, и на каждой из них светильник.


ЦЕЗАРЬ. Что это такое?

КЛЕОПАТРА. Здесь я сижу на троне, когда мне позволяют надевать мою корону и порфиру.

Раб поднимает факел и освещает трон.

ЦЕЗАРЬ. Прикажи рабу зажечь светильники.

КЛЕОПАТРА (смущенно). Ты думаешь, можно?

ЦЕЗАРЬ. Конечно. Ты – царица.


Она не решается.


Ну, что же ты?

КЛЕОПАТРА (несмело рабу). Зажги все светильники.

ФТАТАТИТА (внезапно появляется позади трона). Остановись, раб!


Раб останавливается. Фтататита строго обращается к Клеопатре, которая струсила, как напроказивший ребенок.


Кто это с тобой? И как ты осмелилась распорядиться зажечь светильники без моего разрешения?


Клеопатра от страха не может вымолвить ни слова.


ЦЕЗАРЬ. Кто это?

КЛЕОПАТРА. Фтататита.

ФТАТАТИТА (высокомерно). Главная няня цари…

ЦЕЗАРЬ (обрывая ее). Я говорю с царицей. Молчи! (Клеопатре.) Так-то твои слуги знают свое место? Отошли ее. А ты (обращаясь к рабу) делай так, как тебе приказала царица.


Раб зажигает светильники. Клеопатра стоит и ежится, боясь Фтататиты.


Ты – царица: отошли ее.

КЛЕОПАТРА (заискивающе). Фтататита, милочка, пожалуйста, уйди – ну на минутку.

ЦЕЗАРЬ. Ты не приказываешь, ты просишь. Ты не царица. Тебя съедят. Прощай. (Он делает движение уйти.)

КЛЕОПАТРА (хватается за него). Нет, нет, нет! Не оставляй меня!

ЦЕЗАРЬ. Римлянам нечего делать с царицами, которые боятся своих рабов.

КЛЕОПАТРА. Я не боюсь. Правда же, я не боюсь.

ФТАТАТИТА. Посмотрим, кто здесь боится! (Угрожающе.) Клеопатра…

ЦЕЗАРЬ. На колени, женщина! Или ты думаешь, и я дитя, что ты осмеливаешься шутить со мной? (Показывает ей на пол у ног Клеопатры.)


Фтататита, наполовину укрощенная, но вместе с тем взбешенная, медлит. Цезарь окликает нубийца.


Раб!


Нубиец подходит.


Ты сумеешь отсечь голову?


Нубиец кивает и осторожно ухмыляется, показывая все зубы.


(Цезарь берет меч в ножнах и подает его рукоятью вперед нубийцу, потом поворачивается к Фтататите и снова указывает на пол.) Ты опомнилась, женщина?


Фтататита, уничтоженная, падает на колени перед Клеопатрой, которая не верит своим глазам.


ФТАТАТИТА (хрипло). О царица, не забудь слугу твою в день твоего величия!

КЛЕОПАТРА (вне себя от возбуждения). Прочь! Поди прочь! Вон отсюда!


Фтататита поднимается и с опущенной головой пятится к двери.


(Клеопатра, восхищенная этой покорностью, чуть не хлопает в ладоши, руки у нее дрожат. Внезапно она кричит.) Дайте мне что-нибудь, я отхлещу ее. (Хватает с трона змеиную кожу и, размахивая ею, как бичом, бросается за Фтататитой.)


Цезарь мгновенно, одним прыжком оказывается около Клеопатры и удерживает ее, пока Фтататита не исчезает.


ЦЕЗАРЬ. Вот как? Ты царапаешься, котенок?

КЛЕОПАТРА (вырываясь). Я хочу побить кого-нибудь. Я побью его. (Бросается на раба.) Вот! вот! вот!


Раб опрометью бежит по галлерее и скрывается.


(Клеопатра бросает змеиную кожу на ступеньки трона и, размахивая руками, кричит.) Вот теперь я настоящая царица! Настоящая царица – царица Клеопатра!


Цезарь с сомнением покачивает головой: преимущество этого превращения кажется ему сомнительным, когда он взвешивает его с точки зрения общественного блага Египта.


(Она поворачивается и смотрит на Цезаря сияя, потом соскакивает с трона, подбегает к нему, вне себя от радости бросается к нему на шею и кричит.) О, как я люблю тебя за то, что ты сделал меня царицей!

ЦЕЗАРЬ. Царицам надлежит любить только царей.

КЛЕОПАТРА. Все, кого я люблю, будут у меня царями. Я тебя сделаю царем. У меня будет много молодых царей с круглыми, сильными руками. А когда они наскучат мне, я их запорю до смерти. Но ты всегда будешь моим царем. Моим милым, добрым, умным, хорошим любимым старым царем.

ЦЕЗАРЬ. О мои морщины, мои морщины! И мое детское сердце! Ты будешь самой опасной из побед Цезаря.

КЛЕОПАТРА (опомнившись, в ужасе). Цезарь, я забыла про Цезаря! (В смятении.) Ты скажешь ему, что я царица? Что я настоящая царица! Послушай (ластясь к нему), давай убежим и спрячемся, пока Цезарь не уйдет?

ЦЕЗАРЬ. Если ты боишься Цезаря, ты не настоящая царица. И хотя бы ты спряталась под пирамидой, он подойдет и поднимет ее одной рукой. И тогда… (Щелкает зубами.)

КЛЕОПАТРА (дрожит). Ой!

ЦЕЗАРЬ. Посмей только, испугайся!


Вдалеке снова раздается рев буцины. Клеопатра стонет от страха.


Ага! Цезарь едет к трону Клеопатры. Ступай сядь на свое место. (Он берет ее за руку и ведет к трону. Она так перепугана, что не может выговорить ни слова.) Эй, Титатота! Как ты зовешь своих рабов?

КЛЕОПАТРА (безжизненно опускается на трон, съеживается и дрожит). Хлопни в ладоши.


Цезарь хлопает в ладоши. Входит Фтататита.


ЦЕЗАРЬ. Принеси одеяния царицы и ее корону. Позови служанок и обряди ее.

КЛЕОПАТРА (оживляясь и немного приходя в себя). Да, корону, Фтататита! Я надену корону.

ФТАТАТИТА. Для кого должна царица облечься в свои царские одежды?

ЦЕЗАРЬ. Для римского гражданина, для царя царей, Тотатита.

КЛЕОПАТРА (топая ногой). Как ты смеешь спрашивать? Иди и делай, что тебе приказано.


Фтататита уходит, угрюмо улыбаясь.


(Клеопатра нетерпеливо, Цезарю.) Цезарь узнает, что я царица, когда увидит мою корону и одеяние, правда?

ЦЕЗАРЬ. Нет, откуда узнает он, что ты не рабыня, надевшая царское одеяние?

КЛЕОПАТРА. Ты скажешь ему.

ЦЕЗАРЬ. Он не станет меня спрашивать. Он узнает Клеопатру по ее мужеству, ее величию и красоте.


Клеопатра смотрит на него с крайним сомнением.


Ты дрожишь?

КЛЕОПАТРА (трясясь от страха). Нет… я… я… (совершенно угасшим голосом) нет.


Фтататита и три женщины входят с царским одеянием.


ФТАТАТИТА. Из всех приближенных женщин царицы остались только трое. Остальные бежали.


Они начинают одевать Клеопатру, которая подчиняется им, бледная, безжизненная.


ЦЕЗАРЬ. Ничего, ничего. Достаточно и троих. Бедному Цезарю обычно приходится одеваться самому.

ФТАТАТИТА (презрительно). Царицу Египта как сравнить с римским варваром! (Клеопатре.) Будь смелей, дитя мое! Выше голову перед этим чужеземцем.

ЦЕЗАРЬ (любуясь Клеопатрой, возлагает ей корону на голову). Ну как? Сладко ли быть царицей, Клеопатра?

КЛЕОПАТРА. Не сладко.

ЦЕЗАРЬ. Подави свой страх – и ты завоюешь Цезаря. Близко ли римляне, Тота?

ФТАТАТИТА. Они на пороге, а стража разбежалась.

ЖЕНЩИНЫ (горестно стонут). О, горе нам, горе!


По галлерее бежит нубиец.


НУБИЕЦ. Римляне в ограде! (Одним прыжком исчезает за дверью.)


Женщины с воплями бросаются за ним. Фтататита смотрит со злобной решимостью. Она не двигается с места. Клеопатра еле удерживается, чтобы не броситься вслед за служанками. Цезарь держит ее за руку и сурово смотрит на нее, не сводя глаз. Она стоит как мученица, обреченная на казнь.


ЦЕЗАРЬ. Царица должна одна встретить Цезаря. Скажи: да будет так.

КЛЕОПАТРА (белая, как полотно). Да будет так!

ЦЕЗАРЬ (отпуская ее). Хорошо.


Слышен шум и тяжелый шаг вооруженных воинов. Ужас Клеопатры усиливается. Рев буцины раздается совсем рядом. Его подхватывает оглушительная фанфара труб. Это свыше сил Клеопатры, она издает вопль и бросается к двери. Фтататита безжалостно останавливает ее.


ФТАТАТИТА. Я вынянчила тебя. Сейчас ты сказала: «Да будет так!» И если бы даже тебе пришлось умереть, ты должна сдержать слово царицы. (Она подводит Клеопатру к Цезарю, и он ведет ее, еле живую от страха, к трону.)

ЦЕЗАРЬ. Теперь, если ты дрогнешь… (Садится на трон.)


Клеопатра стоит на ступеньках почти без чувств, приготовившись к смерти. Римские солдаты с грохотом идут по галлерее. Впереди знаменосец с римским орлом, за ним трубач с буциной – рослый воин с рогом, обвивающимся вокруг его тела; медный раструб изображает воющую волчицу. Дойдя до нефа, они с изумлением глядят на трон. Потом выстраиваются перед троном, выхватывают мечи и, потрясая ими в воздухе, кричат: «Слава Цезарю!» Клеопатра оборачивается и бессмысленно смотрит на Цезаря. Внезапно истина доходит до ее сознания, и она с воплем облегчения, рыдая, падает в его объятия.

Действие второе

Александрия. Зал в нижнем этаже дворца, переходящий в лоджию, куда ведут две ступени. Через арки лоджии видно, как сверкают в утреннем солнце волны Средиземного моря. Высокие светлые стены покрыты фресками, представляющими процессию египетских царей, изображенных в профиль, в виде плоского орнамента; отсутствие зеркал, искусственных перспектив, мягкой мебели и тканей делает это место красивым, простым, здоровым, прохладным или, как сказал бы богатый английский фабрикант, – бедным, голым, нелепым и неуютным, ибо цивилизация Тоттенхем-Корт-род по отношению к египетской цивилизации – все равно что стеклянные бусы и татуировка по отношению к цивилизации Тоттенхем-Корт-род.

Юный царь Птолемей-Дионис (десятилетний мальчик), которого ведет за руку его опекун Потин, сходит со ступеней лоджии. Двор собрался на царский прием. Придворные – мужчины и женщины разных племен и разного цвета кожи, но большей частью египтяне; некоторые из них значительно светлее – жители Нижнего Египта, другие более смуглые – уроженцы Верхнего Египта; среди них несколько греков и евреев. В группе по правую руку Птолемея выделяется наставник Птолемея – Теодот; группу по левую руку Птолемея возглавляет Ахилл – военачальник Птолемея. Теодот – маленький, высохший старичок, с таким же высохшим и сморщенным лицом, на котором, господствуя над остальными чертами, выделяется высокий, прямой лоб; он смотрит с проницательностью и глубокомыслием сороки и слушает то, что говорят другие, с придирчивой саркастичностью философа, внимающего ораторским упражнениям своих учеников. Ахилл – высокий, красивый человек лет тридцати пяти, с роскошной черной бородой, курчавящейся, словно шерсть пуделя; умом не блещет, но вид имеет внушительный и не роняет своего достоинства. Потин – крепкий мужчина, примерно лет пятидесяти, евнух; пылкий, энергичный, находчивый, умом и характером не отличается, нетерпелив и не умеет владеть собой; у него пушистые волосы, похожие на мех. Царь Птолемей на вид гораздо старше, чем английский мальчик тех же лет, но держится ребячливо, привык к тому, чтобы его водили на помочах, беспощаден и раздражителен и, подобно всем взращенным при дворе принцам, выглядит чересчур тщательно умытым, одетым и причесанным. Царя встречают церемониальными поклонами, он сходит со ступенек к тронному креслу, которое стоит направо от него, – это единственное сидение во всем зале. Подойдя к креслу, он растерянно поглядывает на Потина, который становится по левую его руку.


ПОТИН. Царь Египта скажет свое слово.

ТЕОДОТ (пискливым голосом, который звучит внушительно только благодаря его самомнению). Внемлите слову царя!

ПТОЛЕМЕЙ (без всякого выражения; он, по-видимому, повторяет затверженный урок). Узнайте, все вы. Я – перворожденный сын Авлета, Певучей Флейты, который был вашим царем. Моя сестра Вереника свергла его с трона и завладела его царством, но… но… (Он заикается и смолкает.)

ПОТИН (тихонько подсказывает). Но боги не потерпели…

ПТОЛЕМЕЙ. Да, боги не потерпели, не потерпели… (Останавливается, и совершенно убитым голосом.) Я забыл, чего боги не потерпели…

ТЕОДОТ. Пусть Потин, опекун царя, скажет слово царя.

ПОТИН (с трудом подавляя раздражение). Царь хотел сказать, что боги не потерпели, чтобы беззаконие сестры его осталось безнаказанным.

ПТОЛЕМЕЙ (поспешно). Да, да, дальше я помню. (Он снова начинает тем же монотонным голосом.) И вот боги послали чужеземца Марка Антония, римского начальника всадников, через пески пустынь, и он вернул трон отцу моему. И отец мой взял сестру мою Веренику и отсек ей голову. И ныне, после кончины отца моего, другая дочь его, сестра моя Клеопатра, похитила у меня царство мое и хочет завладеть моим троном. Но боги не потерпят…


Потин предостерегающе покашливает.


Боги… боги… не потерпят…

ПОТИН (подсказывает). Не допустят…

ПТОЛЕМЕЙ. Ах, да… не допустят сего беззакония, они предадут ее голову секире, как предали голову сестры ее. Но с помощью колдуньи Фтататиты она заворожила римлянина Юлия Цезаря и заставила его поддержать ее беззаконные притязания на египетское царство. Узнайте теперь, что я не потерплю… Я не потерплю… (Капризно, Потину.) Чего я не потерплю?

ПОТИН (внезапно разражаясь всем пылом политической страсти). Царь не потерпит, чтобы чужеземец похитил у него трон Нашего египетского Царства. (Возгласы одобрения.) Скажи царю, Ахилл, сколько воинов и всадников у этого римлянина?

ТЕОДОТ. Военачальник царя скажет слово.

АХИЛЛ. Всего два римских легиона, о царь! Три тысячи солдат и едва ли тысяча всадников.


Двор разражается презрительным смехом, начинается оживленная болтовня; в это время в лоджии появляется римский офицер Руфий. Это дородный чернобородый человек средних лет, с маленькими светлыми глазами, решительный и грубый; у него толстый нос и щеки, но сам он весь словно выкован из железа.


РУФИЙ (со ступеней). Эй, вы там! (Смех и болтовня сразу прекращаются.) Цезарь идет.

ТЕОДОТ (с большим присутствием духа.) Царь разрешает римскому военачальнику войти.


Цезарь в простой одежде, но в венке из дубовых листьев, прикрывающем лысину, спускается из лоджии в сопровождении своего секретаря Британа; это бритт, человек лет сорока, высокий, внушительный, уже слегка лысеющий, с густыми, спадающими вниз каштановыми усами, подстриженными так, что их концы переходят в опрятные баки. Он аккуратно одет во все синее; за поясом у него кожаная сумка, чернильница из рога и тростниковое перо. Его серьезный вид, свидетельствующий о важности предстоящего им дела, находится в очевидном несоответствии с добродушным интересом, который проявляет Цезарь, разглядывающий незнакомую обстановку с откровенным детским любопытством. Цезарь проходит к креслу царя. Британ и Руфий останавливаются возле ступеней, ведущих к лоджии.


ЦЕЗАРЬ (смотрит на Потина и Птолемея). Кто царь, мужчина или мальчик?

ПОТИН. Я – Потин, опекун владыки моего, царя.

ЦЕЗАРЬ (ласково похлопывает Птолемея по плечу). Так это, значит, ты царь? Скучное занятие в твоем возрасте, а? (Потину). Привет тебе, Потин. (Он равнодушно отворачивается и медленно идет на середину зала, оглядываясь по сторонам и рассматривая придворных, пока не доходит до Ахилла.) А этот молодец кто такой?

ТЕОДОТ. Ахилл, военачальник царя.

ЦЕЗАРЬ (дружески Ахиллу). А, военачальник, я тоже военачальник. Но я слишком поздно начал, слишком поздно. Желаю тебе здравствовать и одержать много побед, Ахилл.

АХИЛЛ. Как будет угодно богам, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ (к Теодоту). А ты, кажется…

ТЕОДОТ. Теодот, наставник царя.

ЦЕЗАРЬ. Ты учишь людей быть царями, Теодот. Умное занятие, ничего не скажешь. (Отворачивается, разглядывает богов по стенам, затем снова подходит к Потину.) А что здесь, собственно, такое?

ПОТИН. Палата советников царской сокровищницы, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. А-а, ты мне напомнил. Мне нужны деньги.

ПОТИН. Сокровищница царя оскудела, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. Да, я вижу, здесь всего одно сиденье.

РУФИЙ (грубо кричит). Дайте сюда кресло для Цезаря.

ПТОЛЕМЕЙ (застенчиво поднимается и предлагает Цезарю свое кресло). Цезарь…

ЦЕЗАРЬ (ласково). Нет, нет, мой мальчик. Это твое место. Сядь.


Он заставляет Птолемея сесть. Между тем Руфий, оглядываясь по сторонам, замечает в углу изображение бога Ра, которое представляет собой сидящего человека с соколиной головой. Перед этим изображением стоит бронзовый треножник размером с табуретку, на нем курится фимиам. Руфий, с находчивостью римлянина и свойственным ему равнодушием к чужеземным суевериям, быстро хватает треножник, стряхивает курения, сдувает пепел и ставит его позади Цезаря, почти посредине зала.


РУФИЙ. Садись сюда, Цезарь.


Придворные содрогаются, раздается свистящий шепот: «Кощунство!»


ЦЕЗАРЬ (усаживаясь.) Так вот, Потин, поговорим о деле. Мне очень нужны деньги.

БРИТАН (неодобрительно: ему не нравится такой неофициальный тон). Мой повелитель хочет сказать, что у Рима законный иск к Египту по обязательствам, заключенным вашим почившим царем с триумвиратом. И долг Цезаря по отношению к отчизне заставляет его требовать немедленной уплаты.

ЦЕЗАРЬ (учтиво). Ах да, я забыл. Я не представил вам моих соратников. Потин, – это Британ, мой секретарь. Островитянин, с западного края мира. От Галлии – день пути.


Британ чопорно кланяется.


А это Руфий, мой товарищ по оружию.


Руфий кивает.


Так вот, Потин, мне нужно тысячу шестьсот талантов.


Придворные ошеломлены, в толпе подымается ропот. Теодот и Ахилл безмолвно взывают друг к другу, возмущенные столь чудовищным требованием.


ПОТИН (в ужасе). Сорок миллионов сестерций! Немыслимо! В царской сокровищнице нет таких денег.

ЦЕЗАРЬ (ободряюще). Всего тысяча шестьсот талантов, Потин. Зачем считать на сестерции? Что купишь на одну сестерцию? Каравай хлеба.

ПОТИН. А за талант можно купить породистого коня. Мы переживаем смутное время, ибо сестра царя, Клеопатра, беззаконно оспаривает его трон. Царские подати не собирались целый год.

ЦЕЗАРЬ. Их собирают, Потин. Мои воины сегодня с утра занимаются этим.


Снова шепот и общее изумление, кое-где среди придворных сдавленные смешки.


РУФИЙ (резко). Нужно платить, Потин. Что зря разговаривать. Вы и так отделаетесь недорого.

ПОТИН (язвительно). Возможно ли, чтобы завоеватель мира, Цезарь, терял время на такие мелочи, как наши подати?

ЦЕЗАРЬ. Друг мой, подати для завоевателей мира – самое главное дело.

ПОТИН. Так слушай, Цезарь, сегодня же сокровища храмов и золото царской казны отдадут литейщикам монетного двора перелить на монету и уплатить выкуп на глазах у всего народа. И пусть увидит народ, как мы будем сидеть у голых стен и пить из деревянных чашек. Да падет гнев его на твою голову, Цезарь, если ты принудишь нас к этому святотатству.

ЦЕЗАРЬ. Не опасайся этого, Потин: народ знает, как приятно пить вино из деревянной чаши. А я за твою щедрость готов уладить ваши споры из-за трона, если хочешь. Что ты скажешь на это?

ПОТИН. Если я скажу «нет», разве я остановлю тебя?

РУФИЙ (вызывающе). Нет.

ЦЕЗАРЬ. Ты говоришь, что дело тянется уже целый год, Потин. Можешь ты уделить мне на это десять минут?

ПОТИН. Ты сделаешь так, как тебе угодно, ясно. ЦЕЗАРЬ. Хорошо, но сначала позовите Клеопатру. ТЕОДОТ. Ее нет в Александрии, она убежала в Сирию.

ЦЕЗАРЬ. Не думаю. (Руфию.) Позови Тотатиту. РУФИЙ (кричит). Эй, Титатота!


Фтататита появляется в лоджии и надменно останавливается на ступеньках.


ФТАТАТИТА. Кто произносит имя Фтататиты, главной няньки царицы?

ЦЕЗАРЬ. Никто, кроме тебя, его произнести не может, Тота. Где твоя повелительница?


Клеопатра, которая прячется за Фтататитой, выглядывает и смеется. Цезарь встает.


Угодно царице почтить нас своим присутствием на минуту?

КЛЕОПАТРА (отталкивает Фтататиту и высокомерно становится на ее место). Я должна вести себя как царица?

ЦЕЗАРЬ. Да.


Клеопатра тотчас же подбегает к трону, хватает Птолемея, стаскивает его с кресла и усаживается на его место. Фтататита опускается на ступеньки лоджии и пристально, с видом сивиллы, наблюдает эту сцену.


ПТОЛЕМЕЙ (в страшном огорчении, едва удерживаясь от слез). Цезарь, видишь, как она со мной обращается? И вот всегда так. Если я царь, так как же она смеет отнимать у меня все?

КЛЕОПАТРА. Не будешь ты царем, нюня. Тебя съедят римляне.

ЦЕЗАРЬ (тронутый огорчением мальчика). Подойди сюда, мой мальчик, стань около меня.


Птолемей идет к Цезарю, который снова усаживается на свой треножник и ласково берет мальчика за руку. Клеопатра, вскочив, пожирает их ревнивым взглядом.


КЛЕОПАТРА (с пылающими щеками). На тебе твой трон. Не нужен он мне. (Она бежит к Птолемею, который пятится от нее.) Иди сию же минуту и садись на свое место.

ЦЕЗАРЬ. Иди, Птолемей. Никогда не отказывайся от трона, когда тебе его предлагают.

РУФИЙ. Я надеюсь, Цезарь, у тебя хватит здравого смысла последовать собственному совету, когда мы вернемся в Рим.


Птолемей медленно идет к трону, далеко обходя Клеопатру, явно опасаясь ее. Она становится на его место, рядом с Цезарем.


ЦЕЗАРЬ. Потин…

КЛЕОПАТРА (прерывая его). Разве ты не хочешь говорить со мной?

ЦЕЗАРЬ. Успокойся. Открой еще раз рот без моего разрешения, и я тебя съем на месте.

КЛЕОПАТРА. А я не боюсь. Царица не должна бояться. Съешь моего мужа. Посмотри, как он боится.

ЦЕЗАРЬ (вскакивая). Твоего мужа? Что ты говоришь?

КЛЕОПАТРА (показывая на Птолемея). Вот эту дрянь.


Оба римлянина и бритт переглядываются, пораженные.


ТЕОДОТ. Цезарь, ты чужеземец, и тебе неведомы наши законы. Цари и царицы Египта не могут вступать в брак ни с кем, кто не их царской крови. Птолемей и Клеопатра – царственные супруги, ибо они брат и сестра.

БРИТАН (шокированный). Цезарь, это непристойно.

ТЕОДОТ (возмущенный). Что?

ЦЕЗАРЬ (снова овладевая собой). Прости его, Теодот. Он варвар и полагает, что обычаи его острова суть законы природы.

БРИТАН. Напротив, Цезарь, это египтяне варвары, и ты напрасно поощряешь их. Я говорю, что это позор.

ЦЕЗАРЬ. Позор или нет, мой друг, но это открывает врата миру. (Серьезно обращается к Потину.) Потин, выслушай мое предложение.

РУФИЙ. Слушайте Цезаря.

ЦЕЗАРЬ. Птолемей и Клеопатра будут царствовать в Египте вместе.

АХИЛЛ. А как быть с младшим братом царя и младшей сестрой Клеопатры?

РУФИЙ (поясняя). У них, оказывается, есть еще один маленький Птолемей.

ЦЕЗАРЬ. Ну что ж, маленький Птолемей может жениться на другой сестре, и мы им обоим подарим Кипр.

ПОТИН (нетерпеливо). Кому нужен Кипр?

ЦЕЗАРЬ. Это не важно. Вы возьмете его во имя мира.

БРИТАН (бессознательно предвосхищая идею более поздних государственных деятелей). Почетного мира, Потин.

ПОТИН (возмущенно). Будь честен, Цезарь. Деньги, которые ты требуешь, – это цена нашей свободы. Возьми их и дай нам самим уладить наши дела.

НАИБОЛЕЕ СМЕЛЫЕ ИЗ ПРИДВОРНЫХ (ободренные тоном Потина и спокойствием Цезаря). Да, да, Египет – египтянам!


Собрание превращается в перебранку, египтяне все более и более распаляются. Цезарь все так же невозмутим, но Руфий хмурится и свирепеет, а Британ презрительно высокомерен.


РУФИЙ (пренебрежительно). Египет – египтянам! Вы забываете, что здесь стоит оккупационная армия, оставленная Авлием Габинием, который посадил на трон вашего игрушечного царя.

АХИЛЛ (внезапно заявляя о своих правах). И которая ныне находится под моим началом. Я здесь римский военачальник, не так ли?

ЦЕЗАРЬ (забавляясь комизмом положения). А также и египетский военачальник?

ПОТИН (победоносно). Ты сказал, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ (Ахиллу). Значит, ты можешь пойти войной на египтян от имени Рима? И на римлян – на меня, если понадобится, – от имени Египта?

АХИЛЛ. Ты сказал, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. А не скажешь ли ты, военачальник, на какой стороне ты находишься сейчас?

АХИЛЛ. На стороне права и богов.

ЦЕЗАРЬ. Гм. Сколько у тебя войска?

АХИЛЛ. Когда я двинусь в бой, враги узнают это.

РУФИЙ (воинственно). А воины у тебя – римляне? Если нет, то не важно, сколько их у тебя, лишь бы не превышало пятьсот на десять.

ПОТИН. Напрасно ты пытаешься запугать нас, Руфий. Цезарь терпел поражения раньше. Он может потерпеть их и теперь. Всего несколько недель тому назад Цезарь, спасая свою жизнь, бежал от Помпея. И, может быть, не пройдет нескольких месяцев, он побежит от Катона и Юбы Нумидийского, царя Африканского.

АХИЛЛ (с угрозой, подхватывая речь Потина). Что ты можешь сделать с четырьмя тысячами человек?

ТЕОДОТ (пискливым голосом, подхватывая слова Ахилла). И без денег? Уйдите прочь!

ПРИДВОРНЫЕ (яростно кричат и толпятся вокруг Цезаря). Идите прочь! Египет – египтянам! Убирайтесь!


Руфий жует бороду, он слишком взбешен, чтобы говорить. Цезарь сидит совершенно спокойно, точно он завтракает, а к нему пристает кошка, требуя кусочек копченой рыбы.


КЛЕОПАТРА. Почему ты позволяешь им так говорить, Цезарь? Ты боишься?

ЦЕЗАРЬ. Да что же, дорогая? Ведь то, что они говорят, – это истинная правда.

КЛЕОПАТРА. Но если ты уйдешь, я не буду царицей.

ЦЕЗАРЬ. Я не уйду, пока ты не станешь царицей.

ПОТИН. Если ты не глупец, Ахилл, возьми эту девчонку, пока она не ушла у нас из рук.

РУФИЙ (вызывающе). А почему бы заодно не прихватить и Цезаря, Ахилл?

ПОТИН (отвечая на вызов, словно ему пришлась по душе эта идея). Неплохо сказано, Руфий. Правда, почему бы и нет?

РУФИЙ. Попробуй, Ахилл! (Кричит.) Гвардия, сюда!


Лоджия немедленно наполняется воинами Цезаря; обнажив мечи, они останавливаются на ступенях и ждут приказания своего центуриона, который держит жезл в руке. Сперва египтяне встречают воинов гордыми взглядами, но затем угрюмо, нехотя возвращаются на свои места.


БРИТАН. Вы все здесь пленники Цезаря.

ЦЕЗАРЬ (милостиво). О нет, нет! Ни в коем случае. Вы гости Цезаря, господа.

КЛЕОПАТРА. А почему ты не рубишь им головы?

ЦЕЗАРЬ. Что? Отрубить голову твоему брату?

КЛЕОПАТРА. А что же? Ведь он же отрубил бы мне голову, если бы представился случай? Правда, Птолемей?

ПТОЛЕМЕЙ (бледный и упрямый). И отрублю, когда буду большой.


Клеопатра борется в своем новообретенном величии царицы с неудержимым желанием показать язык Пюлемею. В последующей сцене она не принимает участия, но наблюдает с любопытством и изумлением; она вся дрожит от детского нетерпения, когда Цезарь встает, она садится на его треножник.


ПОТИН. Цезарь, если ты попытаешься захватить нас…

РУФИЙ. Он сделает это, египтяне. Будьте готовы к этому. Мы захватили дворец, побережье и Восточную пристань. Дорога к Риму открыта. И вы пойдете по ней, если такова будет воля Цезаря.

ЦЕЗАРЬ (любезно). Мне не оставалось ничего другого, Потин, надо было обеспечить отступление моим собственным воинам. Но ты свободен и можешь идти, как и все другие здесь во дворце.

РУФИЙ (возмущенный этим милосердием). Как? И предатели? И вся клика?

ЦЕЗАРЬ (смягчая его выражения). Римская оккупационная армия и все остальные, Руфий.

ПОТИН (вне себя). Да… Но… но ведь…

ЦЕЗАРЬ. Что ты хочешь сказать, друг мой?

ПОТИН. Ты выгоняешь нас на улицу из нашего собственного дома. И с величественным видом заявляешь нам, что мы можем идти. Это вы должны уйти.

ЦЕЗАРЬ. Твои друзья на улице, Потин. Тебе там будет спокойней.

ПОТИН. Это подвох. Я опекун царя. Я шагу отсюда не сделаю. Я здесь по праву. А где оно – твое право?

ЦЕЗАРЬ. Оно в ножнах Руфия, Потин. И мне не удержать его там, если ты будешь слишком медлить.


Возмущенный ропот.


ПОТИН (с горечью). И это римская справедливость!

ТЕОДОТ. Но не римская благодарность, полагаю?

ЦЕЗАРЬ. Благодарность? Разве я в долгу перед вами за какую-нибудь услугу, господа?

ТЕОДОТ. Разве жизнь Цезаря так ничтожна в его глазах, что он забывает, что мы спасли ее?

ЦЕЗАРЬ. Мою жизнь? И это все?

ТЕОДОТ. Твою жизнь, твои лавры, твое будущее.

ПОТИН. Он говорит правду. Я призову свидетеля, и он докажет, что если бы не мы, римская оккупационная армия под предводительством величайшего воина мира держала бы ныне жизнь Цезаря в своих руках. (Кричит в лоджию.) Сюда, Луций Септимий!


Цезарь вздрагивает, потрясенный.


Если ты слышишь меня, приди сюда и подтверди мои слова Цезарю.

ЦЕЗАРЬ (содрогаясь). Нет, нет.

ТЕОДОТ. Да, говорю я! Пусть военный трибун принесет свидетельство.


Луций Септимий, подтянутый, чисто выбритый, выхоленный, атлетического сложения человек лет сорока, в одежде римского воина, с правильными чертами лица, решительным ртом и тонким красивым римским носом, проходит через лоджию и становится перед Цезарем, который на миг закрывает лицо плащом, но затем, овладев собой, откидывает плащ и с достоинством смотрит на трибуна.


ПОТИН. Говори, Луций Септимий. Цезарь явился сюда, преследуя своего врага. Разве мы дали убежище его врагу?

ЛУЦИЙ. Едва нога Помпея ступила на египетский берег, голова его упала от меча моего.

ТЕОДОТ (со змеиной радостью). На глазах его жены и ребенка! Запомни это, Цезарь. Они видели это с корабля, с которого он только что сошел. Мы дали тебе полной мерой насладиться местью.

ЦЕЗАРЬ (в ужасе). Местью?

ПОТИН. Едва лишь галера твоя показалась у гавани, нашим первым даром тебе была голова твоего соперника, того, что оспаривал у тебя владычество над миром. Подтверди это, Луций. Разве это не так?

ЛУЦИЙ. Вот этой рукой, которая убила Помпея, я положил его голову к ногам Цезаря.

ЦЕЗАРЬ. Убийца! Так же убил бы ты Цезаря, если бы Помпей победил при Фарсале.

ЛУЦИЙ. Горе побежденному, Цезарь. Когда я служил Помпею, я убивал людей, не менее достойных, чем он, только потому, что он победил их. Пришла и его очередь.

ТЕОДОТ (льстиво). Это дело не твоих рук Цезарь, а наших; вернее, моих. Ибо это было сделано по моему совету. Благодаря нам ты сохранил славу милосердного и насладился местью.

ЦЕЗАРЬ. Месть! месть! О, если бы я мог унизиться до мести, к чему бы только не принудил я вас в возмездие за кровь этого человека.


Они отшатываются, смятенные и пораженные.


Он был моим зятем, моим старым товарищем. В течение двадцати лет он был владыкой великого Рима, в течение двадцати лет победа следовала за ним. Разве я, римлянин, не разделял его славы? Или судьба, которая заставила нас биться за владычество над миром, это дело наших рук? Кто я – Юлий Цезарь или волк, что вы бросаете мне седую голову старого воина, венчанного лаврами победителя, могущественного римлянина, предательски убитого этим бессердечным негодяем? И еще требуете от меня благодарности! (Луцию Септимию.) Уйди, ты внушаешь мне ужас!

ЛУЦИЙ (холодно и безбоязненно). Ха! Мало ли отрубленных голов видел Цезарь! И отрубленных правых рук, не так ли? Тысячами их было в Галлии, после того как ты победил Верцингеторикса. Пощадил ли ты их при всем твоем милосердии? Это ли была не месть?

ЦЕЗАРЬ. Нет, клянусь богами! О, если бы это было так! Месть – это по крайней мере нечто человеческое. Нет, говорю я. Эти отрубленные правые руки и храбрый Верцингеторикс, гнусно удушенный в подземельях Капитолия, были жертвами (содрогаясь, с горькой иронией) мудрой строгости, необходимой мерой защиты общества; долг государственного мужа – безумье и бредни, в десять раз более кровавые, нежели честная месть. О, каким я был глупцом! Подумать только, что жизнь людей должна быть игрушкой в руках подобных глупцов! (Смиренно.) Прости меня, Луций Септимий, Как убийце Верцингеторикса упрекать убийцу Помпея? Ты можешь идти с остальными. Или оставайся, если хочешь, я найду тебе место у себя.

ЛУЦИЙ. Судьба против тебя, Цезарь. Я ухожу. (Поворачивается и идет через лоджию.)

РУФИЙ (вне себя, видя, как ускользает его добыча). Значит, он республиканец!

ЛУЦИЙ (оборачивается на ступенях лоджии, вызывающе). А ты кто?

РУФИЙ. Цезарианец, как и все солдаты Цезаря.

ЦЕЗАРЬ (учтиво). Поверь мне, Луций, Цезарь не цезарианец. Будь Рим истинной республикой, Цезарь был бы первым из республиканцев. Но ты сделал выбор. Прощай.

ЛУЦИЙ. Прощай. Идем, Ахилл, пока еще не поздно.


Цезарь, видя, что Руфий не владеет собой, кладет ему руку на плечо и отводит в сторону, подальше от искушения. Британ идет за ним, держась по правую руку Цезаря. Таким образом, все трое оказываются совсем близко от Ахилла, который надменно отворачивается и переходит на другую сторону, к Теодоту. Луций Септимий проходит через строй воинов в лоджии; Потин, Теодот и Ахилл следуют за ним в сопровождении придворных, которые весьма опасливо поглядывают на воинов; сомкнув ряды, воины уходят вслед за ними, довольно бесцеремонно подгоняя их. Царь остался один на своем троне, жалкий, упрямый, лицо у него передергивается и руки дрожат. Во время всей этой сцены Руфий свирепо ворчит.


РУФИЙ (глядя на уходящего Луция). Ты думаешь, он бы отпустил нас, если бы наши головы были в его руках?

ЦЕЗАРЬ. Как смею я думать, что он поступил бы более низко, чем я?

РУФИЙ. Ха!

ЦЕЗАРЬ. Если бы я во всем следовал Луцию Септимию, Руфий, и, уподобившись ему, перестал быть Цезарем, разве ты остался бы со мной?

БРИТАН. Цезарь, ты поступаешь неразумно. Твой долг перед Римом – лишить его врагов возможности причинять зло.


Цезарь, которого чрезвычайно забавляют моралистические увертки его деловитого британского секретаря, снисходительно улыбается.


РУФИЙ. Что с ним спорить, Британ? Не трать понапрасну слов. Запомни одно, Цезарь: тебе хорошо быть милосердным, но каково твоим воинам? Ведь им завтра же придется драться с людьми, которых ты вчера пощадил! Ты можешь приказывать все, что тебе угодно, но я говорю, что твоя следующая победа будет резней из-за твоего милосердия. Я во всяком случае не буду брать пленных. Я буду убивать врагов тут же, на поле битвы, а потом толкуй о милости сколько хочешь. Мне уже не придется сражаться с ними. А теперь, позволь, я посмотрю за тем, чтобы они убрались подальше. (Он поворачивается и хочет уйти.)

ЦЕЗАРЬ (оглядывается и видит Птолемея). Как? Они оставили ребенка одного? Какой стыд!

РУФИЙ (берет Птолемея за руку и заставляет его встать). Идемте, ваше величество.

ПТОЛЕМЕЙ (вырывая руку у Руфия, Цезарю). Он хочет выгнать меня из моего дворца?

РУФИЙ (мрачно). Можешь оставаться, если хочешь.

ЦЕЗАРЬ (ласково). Иди, мой мальчик. Я не хочу обижать тебя. Но среди твоих друзей ты будешь в большей безопасности. Здесь ты в пасти льва.

ПТОЛЕМЕЙ (уходя). Я боюсь не льва, а (глядит на Руфия) шакала. (Уходит через лоджию.)

ЦЕЗАРЬ (одобрительно смеется). Храбрый мальчуган!

КЛЕОПАТРА (завидуя, что Цезарь похвалил брата, кричит вслед Птолемею). Глупый щенок! Ты думаешь, это очень умно?

ЦЕЗАРЬ. Британ! Проводи царя. Сдай его на руки этому самому, как его, Потину.


Британ идет за Птолемеем.


РУФИЙ (указывая на Клеопатру). А этот дар богов? С ней что делать? Ну, впрочем, полагаю, это можно предоставить тебе. (Уходит через лоджию.)

КЛЕОПАТРА (вспыхивая внезапно и наступая на Цезаря). Ты хочешь, чтобы и я ушла с остальными?

ЦЕЗАРЬ (несколько озабоченный, со вздохом идет к трону Птолемея, между тем как Клеопатра, вся красная, сжав кулаки, ждет ответа). Ты можешь поступить как тебе нравится, Клеопатра.

КЛЕОПАТРА. Так, значит, тебе все равно, останусь я или нет?

ЦЕЗАРЬ (улыбаясь). Ну конечно, мне больше хотелось бы, чтобы ты осталась.

КЛЕОПАТРА. Больше? Гораздо больше?

ЦЕЗАРЬ (кивает). Больше. Гораздо больше.

КЛЕОПАТРА. Тогда я согласна остаться. Потому что ты меня просишь. Но я этого не хочу. Запомни это.

ЦЕЗАРЬ. Само собой разумеется. (Кричит.) Тотатита!


Фтататита поднимает на него угрюмый взгляд, но не двигается с места.


КЛЕОПАТРА (фыркает). Ее зовут не Тотатита, а Фтататита. (Зовет.) Фтататита!


Фтататита поднимается и идет к Клеопатре.


ЦЕЗАРЬ (запинаясь). Тфатафита простит неверный язык римлянина. Тота! Престольный город царицы будет в Александрии. Позови женщин, чтобы они прислуживали ей, и сделай все, что надо.

ФТАТАТИТА. Я буду правительницей царского дома?

КЛЕОПАТРА (резко). Нет, я правительница царского дома! Иди и делай, что тебе приказывают, а то я сегодня же брошу тебя в Нил, чтоб отравить бедняжек крокодилов.

ЦЕЗАРЬ (возмущенный). Нет, нет!

КЛЕОПАТРА. Нет – да! Нет – да! Ты чересчур чувствителен, Цезарь. Но ты умный, и если ты будешь делать все, как я тебе говорю, ты скоро научишься править.


Цезарь, совершенно остолбенев от этой дерзости, поворачивается на сиденье и смотрит на нее, не говоря ни слова. Фтататита мрачно улыбается, показывая великолепный ряд зубов, и уходит, оставляя их вдвоем.


ЦЕЗАРЬ. Клеопатра, я всерьез начинаю думать, что мне придется в конце концов съесть тебя.

КЛЕОПАТРА (опускается рядом с ним на колени и смотрит на него с жадным вниманием, наполовину искренним, наполовину притворным, желая показать, какая она стала умная). Ты теперь не должен со мной так говорить, точно я маленькая.

ЦЕЗАРЬ. С тех пор как Сфинкс познакомил нас вчерашней ночью, ты выросла. И ты уж думаешь, что знаешь больше, чем я?

КЛЕОПАТРА (пристыженная, спешит оправдаться). Нет. Это было бы очень глупо с моей стороны, конечно, я понимаю. Но только… (Внезапно.) Ты сердишься на меня?

ЦЕЗАРЬ (поднимаясь). Мне надо идти работать, Клеопатра.

КЛЕОПАТРА (отшатывается). Работать? (Оскорбленная.) Тебе надоело разговаривать со мной, и ты это придумал, чтобы отделаться от меня.

ЦЕЗАРЬ (снова садится, успокаивая ее). Ну хорошо, хорошо. Еще минутку, а потом – за работу.

КЛЕОПАТРА. Работа? Какой вздор! Не забывай, что ты теперь царь. Я тебя сделала царем. Цари не работают.

ЦЕЗАРЬ. Ах, вот что! Кто это тебя научил этому, котенок?

КЛЕОПАТРА. Мой отец был царь Египта. Он никогда не работал. А он был великий царь, он отрубил голову моей сестре, когда она восстала против него и захватила его трон.

ЦЕЗАРЬ. Так. А как же он получил свой трон обратно?

КЛЕОПАТРА (горячо, глаза у нее загораются). Я сейчас тебе расскажу. Прекрасный юноша с круглыми сильными руками пришел сюда через пустыни со множеством всадников. И он убил мужа моей сестры и вернул отцу его трон. (Грустно.) Мне было тогда только двенадцать лет. Ах, мне бы хотелось, чтобы он пришел теперь, когда я царица. Я бы сделала его своим мужем.

ЦЕЗАРЬ. Что ж, это можно будет как-нибудь устроить. Ибо ведь я послал сюда этого прекрасного молодого человека на помощь твоему отцу.

КЛЕОПАТРА (замирая от восторга). Так ты знаешь его?

ЦЕЗАРЬ (кивая). Знаю.

КЛЕОПАТРА. И он пришел с тобою?


Цезарь отрицательно качает головой.


(Она страшно огорчена.) Ах, как мне хочется, чтобы он пришел! О, если бы он только пришел! Только бы мне быть чуть-чуть постарше, чтобы он не считал меня маленьким котенком, как ты. Но, может быть, это потому, что ты старый? Ведь он на много, много-много лет моложе тебя, правда?

ЦЕЗАРЬ (словно давясь пилюлей). Да, несколько моложе.

КЛЕОПАТРА. А он согласится стать мужем мне, если я скажу ему? Как ты думаешь?

ЦЕЗАРЬ. Весьма вероятно.

КЛЕОПАТРА. Только мне не хочется просить. А ты не можешь его уговорить, чтобы он попросил меня и чтобы он не знал, что я хочу?

ЦЕЗАРЬ (тронутый ее невинностью и неведением характера этого прекрасного молодого человека). Бедное дитя!

КЛЕОПАТРА. Почему ты так говоришь, будто жалеешь меня? Может быть, он любит кого-нибудь другого?

ЦЕЗАРЬ. Опасаюсь, что да.

КЛЕОПАТРА (глотая слезы). Тогда, значит, я буду не первая, кого он полюбит?

ЦЕЗАРЬ. Не совсем первая. Он пользуется большим успехом у женщин.

КЛЕОПАТРА. Ах, мне так хотелось бы быть первой! Но если он полюбит меня, я заставлю его убить всех остальных. Скажи мне, он все так же прекрасен? И его круглые сильные руки все так же сверкают на солнце, словно мрамор?

ЦЕЗАРЬ. Он прекрасно сохранился, особенно если принять во внимание, сколько он ест и пьет.

КЛЕОПАТРА. Нет, ты не должен говорить о нем такие грубые, низкие вещи! Потому что я люблю его. Он бог.

ЦЕЗАРЬ. Он великий начальник всадников и быстрее в беге, чем любой из римлян!

КЛЕОПАТРА. Как его настоящее имя?

ЦЕЗАРЬ (недоуменно). Настоящее?

КЛЕОПАТРА. Да, я всегда называла его Гор. Потому что Гор – самый прекрасный из всех наших богов. Но мне хочется знать его настоящее имя.

ЦЕЗАРЬ. Его зовут Марк Антоний.

КЛЕОПАТРА (мелодично). Марк Антоний… Марк Антоний… Марк Антоний… Какое прекрасное имя! (Она бросается обнимать Цезаря.) Ах, как я люблю тебя за то, что ты послал его на помощь отцу! Ты очень любил моего отца?

ЦЕЗАРЬ. Нет, детка. Но твой отец, как ты сама говоришь, никогда не работал. А я всегда работал. Так вот, когда он потерял свою корону ему пришлось пообещать мне шестнадцать тысяч талантов за то, чтобы я вернул ему ее.

КЛЕОПАТРА. А он тебе заплатил?

ЦЕЗАРЬ. Не все.

КЛЕОПАТРА. Он поступил хорошо. Потому что это уж слишком много. Весь мир не стоит шестнадцати тысяч талантов.

ЦЕЗАРЬ. Возможно, что это и так, Клеопатра. Так вот, те египтяне, которые работают, заплатили мне за это как раз столько, сколько он мог вытянуть из них. Остальное еще не уплачено. Но, так как похоже, что мне уж не видать этих денег, надо снова приниматься за работу. А ты пойди погуляй немножко и пришли ко мне моего секретаря.

КЛЕОПАТРА (ласкаясь). Нет, я хочу остаться с тобой, а ты мне расскажи про Марка Антония.

ЦЕЗАРЬ. Если я не примусь за работу, то Потин и все прочие отрежут нас от пристани, и дорога в Рим будет закрыта.

КЛЕОПАТРА. Мне все равно. Я не хочу, чтобы ты уезжал в Рим.

ЦЕЗАРЬ. Но ведь ты хочешь, чтобы оттуда приехал Марк Антоний.

КЛЕОПАТРА (вскакивая). О да, да, да! Я забыла! Иди скорей, принимайся за работу, Цезарь. И смотри, чтобы путь с моря был открыт для моего Марка Антония. (Бежит через лоджию, посылая воздушный поцелуй Марку Антонию через море.)

ЦЕЗАРЬ (поспешно идет на середину зала, к лестнице лоджии). Гей, Британ! (Сталкивается на верхней ступени с раненым солдатом.) Что случилось?

СОЛДАТ (показывая на свою перевязанную голову). Вот, Цезарь. А два моих товарища убиты на рыночной площади.

ЦЕЗАРЬ (спокойно, но озабоченно). Так. Как же это случилось?

СОЛДАТ. К Александрии подошла армия, которая называет себя римской армией.

ЦЕЗАРЬ. Римская оккупационная армия?

СОЛДАТ. Да, под началом какого-то Ахилла.

ЦЕЗАРЬ. И что же?

СОЛДАТ. Жители восстали против нас, как только эта армия вошла в город. Я был с двумя другими на рыночной площади, когда узнали об этом. Они бросились на нас. Мне удалось пробиться, и вот я здесь.

ЦЕЗАРЬ. Хорошо. Рад, что ты жив.


В лоджию поспешно входит Руфий, проходит мимо солдата и смотрит через арку на набережную внизу.


Руфий, нас осаждают.

РУФИЙ. Как? Уже?

ЦЕЗАРЬ. Сейчас или завтра, какие это имеет значение? Этого нельзя было избежать.


Вбегает Британ.


БРИТАН. Цезарь!..

ЦЕЗАРЬ (перебивая его). Да, я знаю.


Руфий и Британ спускаются из лоджии по обе стороны Цезаря, который задерживается минуту на ступенях, разговаривая с солдатом.


Передай приказ, друг, чтобы наши вышли на набережную и были наготове возле галер. Пусть позаботятся о твоей ране. Ступай.


Солдат поспешно уходит.


(Цезарь сходит в зал, останавливается между Руфием и Братаном.) В Западной гавани стоят несколько наших кораблей, сожги их.

РУФИЙ (смотрит на него непонимающим взглядом). Сжечь?

ЦЕЗАРЬ. Возьми все лодки, что стоят в Восточной гавани, и захвати Фарос, остров с маяком. Оставь половину наших людей охранять часть берега и набережную позади дворца Руфий то есть наш путь домой.

РУФИЙ (с крайним неодобрением). Значит, отдаем город?

ЦЕЗАРЬ. Мы не брали его, Руфий. Мы удерживаем этот дворец и… какое это там здание рядом?

РУФИЙ. Театр.

ЦЕЗАРЬ. Так вот и его тоже. Они господствуют над побережьем. А остальное: Египет Руфий египтянам!

РУФИЙ. Хорошо. Тебе лучше знать, я полагаю. Это все?

ЦЕЗАРЬ. Все. А те корабли еще не горят?

РУФИЙ. Будь покоен, я не стану терять времени. (Убегает.)

БРИТАН. Цезарь, Потин просит тебя поговорить с ним. Мне кажется, его следует проучить. Он держит себя крайне вызывающе.

ЦЕЗАРЬ. Где он?

БРИТАН. Ждет снаружи.

ЦЕЗАРЬ. Эй, там, пропустите Потина!


Потин появляется в лоджии, очень высокомерно проходит в зал и останавливается слева от Цезаря.


ЦЕЗАРЬ. Что скажет Потин?

ПОТИН. Я принес тебе наши требования, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. Требования? Путь был освобожден, ты мог уйти до того, как вы объявили войну. Теперь ты мой пленник. (Подходит к креслу и развязывает тогу.)

ПОТИН (презрительно). Я твой пленник? Да знаешь ли ты, что ты в Александрии и что царь Птолемей с армией, которая во сто раз превосходит твое маленькое войско, держат Александрию в своих руках?

ЦЕЗАРЬ (невозмутимо сбрасывает с себя тогу, бросает ее на кресло). Ну что ж, друг, уйди, если сумеешь. И скажи твоим друзьям, чтобы они больше не убивали римлян на рыночной площади, а то мои солдаты, которые не обладают моим прославленным великодушием, пожалуй убьют тебя. Британ, предупреди стражу и дай мои доспехи.


Британ выбегает. Руфий возвращается.


Ну что?

РУФИЙ (показывает через арку лоджии на клубы дыма, поднимающиеся над гаванью). Смотри!


Потин с любопытством подбегает к ступенькам и выглядывает.


ЦЕЗАРЬ. Как? Уже пылают? Невероятно!

РУФИЙ. Да, пять добрых галер, и при каждой барка, груженная маслом. Но это не я. Египтяне избавили меня от хлопот. Они захватили Западную пристань.

ЦЕЗАРЬ (с беспокойством). А Восточная гавань, маяк, Руфий?

РУФИЙ (внезапно разражаясь бешеной руганью, сбегает к Цезарю и накидывается на него). Да разве я могу в пять минут погрузить легион на суда? Первая когорта уже на берегу. Больше сделать невозможно. Если тебе нужно скорей, пойди и делай сам.

ЦЕЗАРЬ (успокаивает его). Ну хорошо, хорошо! Терпение, терпение, Руфий.

РУФИЙ. Терпение! Кому здесь не терпится, мне или тебе? Разве я был бы здесь, если бы не мог наблюдать за ними через арку?

ЦЕЗАРЬ. Прости меня, Руфий и (нетерпеливо) поторопи их, как только можно…


Его прерывает отчаянный старческий вопль. Этот вопль быстро приближается, и в лоджию врывается Теодот, который рвет на себе волосы и издает горестные душераздирающие возгласы. Руфий отступает, глядя на него в недоумении и удивляясь его безумию. Потин оборачивается и прислушивается.


ТЕОДОТ (на ступенях, потрясая руками). Ужас неслыханный! Горе нам, горе! Помогите!

РУФИЙ. Что такое?

ЦЕЗАРЬ (нахмурившись). Кого убили?

ТЕОДОТ. Убили? Да это хуже убийства десяти тысяч человек! Утрата, непоправимая утрата для всего человечества!

РУФИЙ. Что случилось?

ТЕОДОТ (бросаясь к ним). Огонь перебросился с ваших кораблей. Гибнет величайшее из семи чудес мира! Горит Александрийская библиотека.

РУФИЙ. Фу-у! (Совершенно успокоенный, поднимается в лоджию и следит за посадкой войск на берегу.)

ЦЕЗАРЬ. Это все?

ТЕОДОТ (не верит своим ушам). Все? Цезарь, потомство сохранит о тебе память как о варваре-солдате, который был так невежествен, что не знал, какова цена книгам.

ЦЕЗАРЬ. Теодот, я сам писатель. И я скажу тебе: пусть лучше египтяне живут, а не отрешаются от жизни, зарывшись в книги.

ТЕОДОТ (падая на колени, с фанатизмом истинного книжника, со страстью педанта). Цезарь! Один раз на десять поколений мир получает бессмертную книгу.

ЦЕЗАРЬ (непреклонно). Если она не льстит человечеству, ее сжигает палач.

ТЕОДОТ. Если не вмешается история, смерть положит тебя рядом с последним из твоих солдат.

ЦЕЗАРЬ. Смерть всегда так делает. Я не прошу лучшей могилы.

ТЕОДОТ. Но ведь это горит память человечества!

ЦЕЗАРЬ. Позорная память! Пусть горит.

ТЕОДОТ (вне себя). Ты готов разрушить прошлое?

ЦЕЗАРЬ. Да. И построю будущее на его развалинах.


Теодот в отчаянии бьет себя кулаком по голове.


Но послушай, Теодот, наставник царей! Ты, оценивший голову Помпея не дороже, чем пастух ценит головку луку, вот ты теперь стоишь передо мной на коленях, и слезы льются из твоих старых очей, и ты умоляешь меня пощадить несколько овечьих кож, исцарапанных знаками заблуждений! Я не могу сейчас уделить тебе ни одного человека, ни одного ведра воды; но ты можешь свободно уйти из дворца. Иди, ступай к Ахиллу и проси у него его легионы, чтобы потушить огонь. (Подталкивает его к ступеням и выпроваживает его.)

ПОТИН (многозначительно). Ты понимаешь, Теодот? Я остаюсь пленником.

ТЕОДОТ. Пленником?

ЦЕЗАРЬ. И ты будешь тратить время на разговоры, в то время как горит память человечества? (Кричит из лоджии.) Эй, там! Пропустите Теодота! (Теодоту.) Ну, ступай!

ТЕОДОТ (Потину). Я должен идти спасать библиотеку. (Поспешно уходит.)

ЦЕЗАРЬ. Проводи его до ворот, Потин. Скажи ему, пусть он внушит вашим людям, чтобы они, для твоей безопасности, не убивали больше моих людей.

ПОТИН. Моя жизнь дорого обойдется тебе, Цезарь, если ты захочешь отнять ее. (Идет вслед за Теодотом.)


Руфий, поглощенный наблюдением за посадкой, не видит, что оба египтянина уходят.


РУФИЙ (кричит из лоджии на берег). Все готово?

ЦЕНТУРИОН (снизу). Готово! Мы ждем Цезаря.

ЦЕЗАРЬ. Скажи им, канальям, что Цезарь идет. (Кричит.) Британник! (Это пышное производное от имени его секретаря – одна из обычных шуток Цезаря. Впоследствии это вполне серьезно и официально означало бы – завоеватель Британии.)

РУФИЙ (кричит вниз). Отваливай все, кроме баркаса! Становись на посадку, стража Цезаря! (Идет через лоджию в зал.) А где же египтяне? Опять милосердие? Ты отпустил их?

ЦЕЗАРЬ (посмеиваясь). Я отпустил Теодота спасать библиотеку. Мы должны уважать литературу, Руфий.

РУФИЙ (в бешенстве). Да падет это безумие на голову безумца! Я думаю, что если бы ты мог вернуть к жизни всех перебитых в Испании, Галлии и Фессалии, ты бы сделал это, чтоб нам опять с ними драться и драться.

ЦЕЗАРЬ. Ты думаешь, боги не разрушили бы вселенной, если бы их единственной заботой было сохранить мир на ближайший год? (Руфий, потеряв терпенье, с раздражением отворачивается. Цезарь внезапно хватает его за рукав и шепчет лукаво ему на ухо.) Кроме того, каждый пленный египтянин – это два римских солдата, которые должны стеречь его. Ясно?

РУФИЙ. А! Я должен был догадаться, что за этими высокими разговорами скрываются какие-то лисьи хитрости. (Отходит от Цезаря, раздраженно пожимая плечами, и идет в лоджию посмотреть на погрузку войск. Затем уходит.)

ЦЕЗАРЬ. Что же это Британ спит? Я послал его за моими доспехами час тому назад. (Кричит.) Британник! Эй ты, британский островитянин! Британник!


Клеопатра бежит через лоджию с мечом и шлемом Цезаря, которые она выхватила у Британа. Тот следует за ней с латами и поножами. Они подходят – она слева, Британ справа.


КЛЕОПАТРА. Я буду облачать тебя, Цезарь. Садись. Цезарь повинуется.

Какие красивые эти римские шлемы! (Снимает с его головы венок.) Ах! (Покатывается с хохоту.)

ЦЕЗАРЬ. Что ты смеешься?

КЛЕОПАТРА. У тебя лысина? (Она не договаривает и снова разражается хохотом.)

ЦЕЗАРЬ (почти рассердившись). Клеопатра! (Встает, чтобы Британ мог надеть на него латы.)

КЛЕОПАТРА. Так вот зачем ты носишь венок! Чтобы ее не было видно.

БРИТАН. Замолчи, египтянка, это лавры победителя. (Затягивает латы.)

КЛЕОПАТРА. Сам молчи, островитянин! (Цезарю.) Ты должен втирать в голову крепкий сахарный настой. Они будут расти.

ЦЕЗАРЬ (с кислой миной). Клеопатра, тебе приятно, когда тебе напоминают, что ты очень молода?

КЛЕОПАТРА (надувшись). Нет.

ЦЕЗАРЬ (снова садится и подставляет ногу Британу, который надевает ему поножи). Ну, а мне не нравится, когда мне напоминают, что я не молод. Хочешь, я отдам тебе десять моих лишних лет? Тебе будет двадцать шесть, а мне только… ну неважно. Согласна?

КЛЕОПАТРА. Согласна. Двадцать шесть, запомни. (Надевает на него шлем.) Ах, как красиво! Тебе в нем никак не больше пятидесяти.

БРИТАН (строго смотрит на нее). Ты не должна так говорить с Цезарем.

КЛЕОПАТРА. А правда, что, когда Цезарь поймал тебя там, на твоем острове, ты был весь-весь выкрашен синей краской?

БРИТАН. Синий цвет – это цвет бриттов высокого рождения. На войне мы окрашиваем наши тела в синий цвет. Наши враги могут снять с нас одежду, отнять нашу жизнь, но они не могут отнять у нас нашу респектабельность. (Поднимается с колен.)

КЛЕОПАТРА (держа в руках меч Цезаря). Дай, я надену его на тебя. Теперь ты прямо замечательный! А в Риме есть твои статуи?

ЦЕЗАРЬ. Да. Немало.

КЛЕОПАТРА. Ты должен послать за одной и подарить мне.

РУФИЙ (возвращается в лоджию в страшном нетерпении). Ну, Цезарь, наговорился ты? Как только ты вступишь на борт, задержки не будет. Галеры наперегонки летят к маяку.

ЦЕЗАРЬ (вытаскивая меч и пробуя лезвие). Хорошо ли он наточен, Британник? Под Фарсалой он был туп, как втулка от бочки.

БРИТАН. Рассечет волос египетский. Я точил его сам.

КЛЕОПАТРА (в внезапном страхе бросается на шею Цезарю, обнимает его). Нет, нет, неужели ты в самом деле идешь затем, чтобы его убили.

ЦЕЗАРЬ. Нет, Клеопатра, ни один человек не идет в бой затем, чтобы его убили.

КЛЕОПАТРА. А их убивают. Муж сестры моей был убит в бою! Ты не должен уходить. Пусть он идет. (Показывает на Руфия).


Все смеются над ней.


Пожалуйста, пожалуйста, не уходи! Что же будет со мной, если ты больше не вернешься?

ЦЕЗАРЬ (внушительно). Ты боишься?

КЛЕОПАТРА (съеживаясь). Нет.

ЦЕЗАРЬ (спокойно и властно). Иди на балкон, и ты увидишь, как мы возьмем Фарос. Тебе следует приучаться смотреть на бой. Иди!


Она идет, поникшая, и смотрит с балкона.


Вот и хорошо. Ну, Руфий, марш!

КЛЕОПАТРА (хлопая в ладоши). А вот ты и не сможешь уйти, Цезарь!

ЦЕЗАРЬ. Что там еще?

КЛЕОПАТРА. Они осушают гавань, они сейчас вычерпают оттуда всю воду ведрами. Сколько солдат! Вон там. (Показывает налево.)

РУФИЙ (поспешно выглядывает). Верно. Египетская армия! Усеяли всю Западную гавань, как саранча. (Разозленный, подходит крупными шагами к Цезарю.) Это все твое проклятое милосердие, Цезарь! Их привел Теодот.

ЦЕЗАРЬ (в восторге от собственной проницательности). Я так и полагал, Руфий. Они пришли тушить огонь. Они будут возиться с библиотекой, а мы пока захватим маяк. (Решительно идет через лоджию в сопровождении Британа.)

РУФИЙ (с отвращением). Опять лисьи хитрости. Эх! (Бросается за ними.)


Крик солдат внизу возвещает появление Цезаря.


ЦЕНТУРИОН (внизу). Все на борт! Дай дорогу!


Снова крики.


КЛЕОПАТРА (машет шарфом из арки лоджии). Прощай милый Цезарь! Возвращайся невредимый! Прощай!

Действие третье

Набережная перед дворцом, обращенная на западную сторону Восточной гавани Александрии; отсюда открывается вид на остров Фарос, на одном конце которого, выступающем узкой косой, стоит знаменитый маяк – громадная квадратная башня из белого мрамора, сужающаяся кверху от этажа к этажу и закашивающаяся сигнальной вышкой. Остров с материком соединен Гептастадием – это большая дамба длиной в пять миль, она примыкает к гавани с южной стороны.

Посреди набережной стоит на посту римский часовой. В руке у него пилум, он с напряженным вниманием, прикрыв левой рукой глаза, смотрит на маяк. Пилум – это толстый деревянный кол в четыре с половиной фута длиной, с железным наконечником длиною примерно в три фута. Часовой так поглощен своими наблюдениями, что не замечает, как с северной стороны набережной приближаются четверо египтян-носильщиков, которые несут тюки свернутых ковров. Впереди идут Фтататита и сицилиец Аполлодор. Аполлодор – блестящий молодой человек лет двадцати четырех, красивый, с непринужденными манерами; он одет с вычурной изысканностью – в серо-голубую с бледным пурпуром одежду с украшениями из бронзы, оксидированного серебра, нефрита и агата. Вороненое лезвие его меча, отделанного не хуже, чем средневековые кресты, блестит в прорезях пурпурных кожаных ножен с филигранными украшениями. Носильщики вслед за Фтаггатитой проходят позади часового к ступеням дворца, где они складывают свои тюки и присаживаются на корточки. Аполлодор отстает от них и останавливается, заинтересованный поведением часового.


АПОЛЛОДОР (окликая часового). Кто идет? Эй!


Часовой вздрагивает, круто поворачивается с пилумом наперевес; теперь видно, что это маленький, жилистый исполнительный молодой человек, с несколько старообразным лицом и волосами песочного цвета.


ЧАСОВОЙ. Что такое? Стой! Ты кто такой!

АПОЛЛОДОР. Я Аполлодор, сицилиец. О чем это ты задумался? С тех пор как я провел караван через караул у театра, я прошел мимо трех часовых, и все они до того заняты маяком, что ни один из них не окликнул меня. Это что, римская дисциплина?

ЧАСОВОЙ. Мы сторожим здесь не сушу, а море. Цезарь только что высадился на Фаросе. (Смотрит на Фтататиту.) А это что такое? Что это еще за египетская посудина?

ФТАТАТИТА. Усмири эту римскую собаку, Аполлодор. Скажи ему, чтобы он придержал язык в присутствии Фтататиты, царской домоправительницы.

АПОЛЛОДОР. Друг мой, это знатная особа, которая пользуется покровительством Цезаря.

ЧАСОВОЙ (на которого это не произвело никакого впечатления, указывая на ковры). А это что за добро?

АПОЛЛОДОР. Ковры для покоев царицы. Я выбрал их из самых лучших ковров в мире, а царица выберет лучшие из тех, что отобрал я.

ЧАСОВОЙ. Так ты, значит, торговец коврами?

АПОЛЛОДОР (задетый). Друг мой, я патриций.

ЧАСОВОЙ. Патриций! Хорош патриций, который держит лавку, вместо того чтобы носить оружие.

АПОЛЛОДОР. Я не держу лавки. Я служитель в храме искусства. Я поклоняюсь красоте. Мое призвание – находить прекрасные вещи для прекрасных цариц. Мой девиз – искусство для искусства.

ЧАСОВОЙ. Это не пароль.

АПОЛЛОДОР. Это всемирный пароль.

ЧАСОВОЙ. Я ничего не знаю насчет всемирных паролей. Или говори мне сегодняшний пароль, или проваливай назад в свою лавку.


Фтататита, возмущенная его враждебным тоном, подкрадывается шагом пантеры и становится позади часового.


АПОЛЛОДОР. А если я не сделаю ни того, ни другого?

ЧАСОВОЙ. Проткну тебя пилумом.

АПОЛЛОДОР. Я готов, друг. (Обнажает свой меч и наступает на часового с невозмутимым изяществом.)

ФТАТАТИТА (неожиданно хватает часового сзади за руки). Воткни меч в глотку собаке, Аполлодор!


Рыцарственный Аполлодор, смеясь, отрицательно качает головой; он отходит от часового, идет к дворцу и опускает свой меч.


ЧАСОВОЙ (тщетно пытаясь вырваться). Проклятие! Пусти меня. Гей! На помощь!

ФТАТАТИТА (поднимая его на воздух). Проткни эту маленькую римскую ехидну! Посади его на свой меч!


Центурион с римскими солдатами выбегает с северной стороны набережной. Они выручают товарища и отбрасывают Фтататиту так, что она катится кубарем по земле налево от часового.


ЦЕНТУРИОН (невзрачный человек лет пятидесяти; краткая и отрывистая речь и движения, в руках жезл из виноградной лозы). Что такое, что здесь творится?

ФТАТАТИТА (Аполлодору). Почему ты не проткнул его? У тебя было время.

АПОЛЛОДОР. Центурион, я здесь по повелению царицы, ибо…

ЦЕНТУРИОН (прерывая его). Царицы? Да, да. (Часовому.) Пропусти его. И пропускай всех этих рыночных торговцев с товарами к царице. Но берегись, если ты выпустишь из дворца хотя бы одного из тех, кого ты не пропускал туда, даже саму царицу.

ЧАСОВОЙ. Вот эта вредная старуха – она сильней троих мужчин – подговаривала купца заколоть меня.

АПОЛЛОДОР. Центурион, я не купец. Я патриций и служитель искусства.

ЦЕНТУРИОН. Эта женщина твоя жена?

АПОЛЛОДОР (испуганно). Нет, нет! (Спохватившись, учтиво.) Конечно, нельзя отрицать, что, по-своему, эта дама весьма замечательна, но (внушительно) она не жена мне.

ФТАТАТИТА (центуриону). Римлянин, я – Фтататита, домоправительница царицы.

ЦЕНТУРИОН. Руки прочь от наших мужчин, красотка, или я сброшу тебя в гавань, хотя бы ты была сильней десяти мужчин. (Солдатам.) Марш на посты! (Уходит с солдатами.)

ФТАТАТИТА (провожая его злобным взглядом). Мы еще увидим, кого больше любит Изида – свою служанку Фтататиту или эту римскую собаку!

ЧАСОВОЙ (Аполлодору, показывая пилумом на дворец). Проходи. Да держись подальше. (Обращаясь к Фтататите.) Подойди хоть на шаг ко мне, древняя крокодилица, и я тебе всажу вот эту штуку (потрясает пилумом) прямо в глотку.

КЛЕОПАТРА (из дворца). Фтататита! Фтататита!

ФТАТАТИТА (смотрит с возмущением наверх). Отойди от окна, отойди от окна, здесь мужчины!

КЛЕОПАТРА. Я иду вниз.

ФТАТАТИТА (растерянно). Нет, нет! Что ты выдумала! О боги, боги! Аполлодор, прикажи твоим людям взять тюки. И следуйте за мной во дворец, скорей!

АПОЛЛОДОР. Повинуйтесь домоправительнице царицы.

ФТАТАТИТА (нетерпеливо, носильщикам, которые нагибаются поднять тюки). Скорей, скорей, а то она сама придет сюда.


Клеопатра выходит из дворца и бежит по набережной к Фтагатите.


О, лучше бы мне не родиться!

КЛЕОПАТРА (оживленно). Фтататита, ты знаешь, что я придумала? Мне нужно лодку, сейчас же.

ФТАТАТИТА. Лодку? Нет, и думать нечего. Аполлодор, поговори с царицей.

АПОЛЛОДОР (галантно). Прекрасная царица! Я – Аполлодор, сицилиец, твой слуга. Я принес тебе с базара на выбор три прекраснейших в мире персидских ковра.

КЛЕОПАТРА. Мне сейчас не нужно никаких ковров. Достань лодку.

ФТАТАТИТА. Что за прихоть? Кататься по морю ты можешь только в царской барке.

АПОЛЛОДОР. О Фтататита! Царственность не в барке, а в самой царице. Едва нога ее величества ступит на дно самой жалкой посудины в гавани, эта посудина станет царственной. (Поворачивается к гавани и кричит в море.) Эй, лодочник! Греби ко дворцу!

КЛЕОПАТРА. Аполлодор, ты достойный рыцарь мой. И я всегда буду покупать ковры только у тебя.


Аполлодор радостно кланяется. Над парапетом набережной поднимается весло, и лодочник, бойкий круглоголовый ухмыляющийся парень, почти черный от загара, поднимается на ступеньки справа от часового и останавливается с веслом в руке.


Ты умеешь грести, Аполлодор?

АПОЛЛОДОР. Весла мои будут крыльями твоему величеству. Куда прикажет отвезти себя царица?

КЛЕОПАТРА. На маяк. Идем. (Сбегает по ступеням.)

ЧАСОВОЙ (преграждая путь пилумом). Стой! Тебе нельзя.

КЛЕОПАТРА (гневно вспыхивает). Как ты осмелился? Знаешь ты, что я царица?

ЧАСОВОЙ. Я повинуюсь приказу. Не велено пропускать.

КЛЕОПАТРА. Я скажу Цезарю, и он убьет тебя за то, что не повинуешься мне.

ЧАСОВОЙ. Он поступит со мной еще хуже, если я ослушаюсь моего начальника. Назад!

КЛЕОПАТРА. Фтататита, задуши его.

ЧАСОВОЙ (с опаской глядя на Фтататиту, размахивает пилумом). Не подходи, ты!

КЛЕОПАТРА (бросается к Аполлодору). Аполлодор, скажи твоим рабам, чтобы они помогли нам.

АПОЛЛОДОР. Мне не нужна их помощь, повелительница. (Обнажает меч.) Ну, воин, выбирай – чем будешь защищаться? Меч против пилума или меч против меча?

ЧАСОВОЙ. Римлянин против сицилийца, будь он проклят! На, получай! (Бросает свой пилум в Аполлодора, который ловко припадает на одно колено, и пилум со свистом пролетает над его головой, не причинив ему вреда. Аполлодор с криком торжества нападает на часового, который обнажает меч и, защищаясь, кричит.) Эй, стража, на помощь!


Клеопатра, замирая от страха и восторга, прижимается к стоне дворца, где сидят среди своих тюков носильщики. Лодочник в перепуге бросается вниз по ступеням, подальше от поединка, но останавливается так, что над парапетом набережной видна его голова, и следит за боем. Часовому приходится трудно, так как он боится, как бы на него не напала сзади Фтататита. Его искусство фехтовать довольно грубо и не блещет изяществом, тем более что, нанося удар и отражая выпад Аполлодора, он, нет-нет, замахивается и на Фтататиту, чтобы отогнать ее. Центурион снова входит с несколькими солдатами. Аполлодор при виде этого подкрепления отскакивает назад, к Клеопатре.


ЦЕНТУРИОН (подходя к часовому справа). Что здесь еще?

ЧАСОВОЙ (отдуваясь). Я бы отлично справился, коли бы только не эта старуха. Уберите ее от меня. Больше мне ничего не надо.

ЦЕНТУРИОН. Докладывай по порядку. Что случилось?

ФТАТАТИТА. Центурион, он чуть не убил царицу.

ЧАСОВОЙ (грубо). И скорей убил бы, а не выпустил. Она хотела взять лодку и отправиться, как она сказала, на маяк. Я остановил ее, как было приказано. А она натравила на меня вот этого молодца. (Идет, поднимает свой пилум и возвращается обратно.)

ЦЕНТУРИОН (Клеопатре). Клеопатра, я не хотел бы прогневить тебя, но без особого приказа Цезаря мы не смеем пропустить тебя за линию римских постов.

АПОЛЛОДОР. Скажи, центурион, а разве маяк теперь не в пределах римских постов, с тех пор как Цезарь высадился на Фаросе?

КЛЕОПАТРА. Да, да! Что ты на это ответишь?

ЦЕНТУРИОН (Аполлодору). Ты, Аполлодор, благодари богов, что пилум не пригвоздил тебя к двери дворца за твое вмешательство.

АПОЛЛОДОР (очень любезно). Друг мой воин, я рожден не для того, чтобы меня убили столь уродливым оружием. Если мне суждено пасть, так меня сразит (выхватывает свой меч) вот этот владыка всех клинков, единственное оружие, достойное служителя искусства. И так как ты теперь убедился, что мы не думаем выходить за пределы римских постов, дай мне прикончить часового и отправиться с царицей.

ЦЕНТУРИОН (на гневное движение часового). Спокойствие! Клеопатра, я подчиняюсь приказу, а не хитроумным толкованиям этого сицилийца. Тебе должно уйти во дворец и заняться там этими коврами.

КЛЕОПАТРА (надувшись). Я не пойду. Я царица. Цезарь так не говорит со мной, как ты. Или центурионы Цезаря учатся говорить у судомоек?

ЦЕНТУРИОН (хмуро). Я исполняю мой долг. Это все.

АПОЛЛОДОР. Царица, когда глупец делает что-нибудь, чего он стыдится, он всегда заявляет, что это его долг.

ЦЕНТУРИОН (гневно). Аполлодор…

АПОЛЛОДОР (перебивая его, с вызывающим изяществом). Я готов дать тебе удовлетворение мечом в надлежащее время и в надлежащем месте. Артист – это значит дуэлянт. (Клеопатре.) Послушайся моего совета, о звезда востока! Пока этим солдатам не придет приказ от самого Цезаря, ты – пленница здесь. Отправь меня с поручением к нему и с подарком. И прежде чем солнце, склонясь в объятия моря, пройдет половину своего пути, я привезу тебе обратно приказ Цезаря.

ЦЕНТУРИОН (издеваясь). И ты, конечно, продашь царице ее подарок Цезарю?

АПОЛЛОДОР. Центурион, царица получит от меня безо всякой мзды, как добровольную дань сицилийца, поклоняющегося египетской красоте, самый прекрасный из этих ковров для подарка Цезарю.

КЛЕОПАТРА (торжествуя, центуриону). Ты видишь теперь, какая ты грубая, невежественная скотина!

ЦЕНТУРИОН (отрывисто). Глупец скоро расстается со своим добром. (К солдатам.) Еще двоих на этот пост, и никого не выпускать из дворца, кроме этого молодчика с его товаром. Если он обнажит меч в пределах поста – заколоть! Марш на посты! (Уходит, оставляя двух лишних часовых.)

АПОЛЛОДОР (вежливо и дружелюбно). Друзья мои, не зайти ли нам во дворец и не утопить ли нашу размолвку в чаше доброго вина? (Вытаскивает кошель, позвякивая монетой.) У царицы нашлись бы подарки для всех вас.

ЧАСОВОЙ (очень угрюмо). Ты слышал приказ? Иди своей дорогой.

ПЕРВЫЙ ПОДЧАСОК. Да, должен понимать. Убирайся.

ВТОРОЙ ПОДЧАСОК (горбоносый мужчина, не похожий на своего товарища, у которого грубое, толстое лицо, с жадностью поглядывает на кошель). Не искушай бедняка.

АПОЛЛОДОР (Клеопатре). Жемчужина среди цариц! Центурион в двух шагах, а римский солдат неподкупен, когда на него смотрит его начальник. Мне придется отвезти твое поручение Цезарю.

КЛЕОПАТРА (задумчиво, уставившись на ковры). Эти ковры очень тяжелые?

АПОЛЛОДОР. Не все ли равно, тяжелы они или нет? У нас хватит носильщиков.

КЛЕОПАТРА. А как они спускают эти ковры в лодки? Просто бросают их?

АПОЛЛОДОР. В маленькие лодки, твое величество, их нельзя бросать, лодка может утонуть.

КЛЕОПАТРА. Вот в такую лодку, как эта? (Показывает на лодочника.)

АПОЛЛОДОР. Нет, эта уж слишком мала.

КЛЕОПАТРА. Но ты сумеешь отвезти в ней ковер Цезарю, если я пошлю?

АПОЛЛОДОР. Без сомнения!

КЛЕОПАТРА. И ты будешь осторожно нести его по ступеням? И будешь очень беречь его?

АПОЛЛОДОР. Положись на меня.

КЛЕОПАТРА. Ты будешь очень-очень беречь его?

АПОЛЛОДОР. Больше, чем свою голову.

КЛЕОПАТРА. Ты обещаешь мне, что присмотришь за носильщиками, чтобы они не уронили его, не бросали кое-как?

АПОЛЛОДОР. Положи в него кубок из самого тонкого стекла, что только есть во дворце, и если он разобьется, я заплачу за него своей головой.

КЛЕОПАТРА, Хорошо. Идем, Фтататита.


Фтататита подходит. Аполлодор собирается сопровождать их.


Нет, Аполлодор, ты не должен идти. Я сама выберу ковер. Жди здесь. (Бежит во дворец.)

АПОЛЛОДОР (носильщикам). Следуйте за этой особой (показывает на Фтататиту) и повинуйтесь ей.


Носильщики встают и поднимают тюки.


ФТАТАТИТА (обращаясь к носильщикам так, словно это нечто нечистое). Сюда. И снимите обувь, прежде чем ступить на эту лестницу.


Входит во дворец, за ней носильщики с коврами. Аполлодор тем временем подходит к краю набережной и смотрит на море. Часовые враждебно косятся на него.


АПОЛЛОДОР (часовому). Друг мой!

ЧАСОВОЙ (грубо). Молчать!

ПЕРВЫЙ ПОДЧАСОК. Закрой пасть, ты!

ВТОРОЙ ПОДЧАСОК (полушепотом, с опаской поглядывая на северный край набережной). Чего тебе не терпится? Не можешь подождать немного?

АПОЛЛОДОР. Терпение – достопочтенный осел о трех головах!


Часовые ворчат.


(Он не проявляет ни малейшего страха.) Послушайте, вы что – за мной здесь наблюдаете или за египтянами?

ЧАСОВОЙ. Мы свое дело знаем.

АПОЛЛОДОР. Тогда почему же вы не делаете его? Глядите-ка, что там творится. (Показывает на юго-западную часть мола.)

ЧАСОВОЙ (желчно). Мне не нужны советы такого, как ты.

АПОЛЛОДОР. Чурбан! (Кричит.) Эй, там, центурион! Хо-хо!

ЧАСОВОЙ. Проклятье на тебя. Чего ты лезешь. (Кричит.) Хо-хо! Тревога! Тревога!

ПЕРВЫЙ И ВТОРОЙ ПОДЧАСКИ. Тревога! Тревога! Хо-хо!


Центурион бежит со своими солдатами.


ЦЕНТУРИОН. Что такое еще? Опять на тебя старуха напала? (Видит Аполлодора.) Ты все еще здесь?

АПОЛЛОДОР (указывая снова туда же). Посмотри-ка, египтяне зашевелились. Они собираются отбить у вас Фарос. Вот они уже готовы напасть и с суши и с моря. С суши – по большому молу, с моря – из Западной гавани. Поворачивайтесь вы, воины! Охота началась.


С разных сторон набережной раздаются звуки труб.


Ага! Я говорил!

ЦЕНТУРИОН (поспешно). Вы, двое лишних, передать тревогу на южные посты! Одному остаться на часах. Остальные – за мной! Живо!


Два подчаска бегут в южную сторону. Центурион с солдатами – в противоположную сторону. Сейчас же вслед за этим раздается рев буципы. Четверо носильщиков выходят из дворца, неся свернутый ковер. За ними Фтататита.


ЧАСОВОЙ (с опаской поднимая пилум). Опять ты! Носильщики останавливаются.

ФТАТАТИТА. Потише, римлянин: ты теперь остался один. Аполлодор, этот ковер Клеопатра посылает в подарок Цезарю. В нем завернуто десять драгоценных кубков тончайшего иберийского хрусталя и сотня яиц священной синей голубки. Поклянись честью, что ни одно из них не будет разбито.

АПОЛЛОДОР. Клянусь головой. (Носильщикам.) Несите в лодку. Осторожней!


Носильщики сходят с тюком по ступеням.


ПЕРВЫЙ НОСИЛЬЩИК (смотрит вниз на лодку). Поостерегитесь, господин! Яйца, о которых говорит эта госпожа, весят, должно быть, каждое по фунту. Эта лодка не выдержит такой тяжести.

ЛОДОЧНИК (в бешенстве вскакивает на ступени). О ты, злоязычный носильщик! Ты, противный естеству сын верблюдихи! (Аполлодору.) Моя лодка, господин, возила не раз по пять человек. Неужели она не свезет вашу милость да сверток с голубиными яйцами? (Носильщику.) Ты, облезлый дромадер! Пусть боги покарают тебя за твою злобу и зависть!

ПЕРВЫЙ НОСИЛЬЩИК (флегматично). Я не могу бросить тюк, чтобы отдуть тебя. Но уж когда-нибудь я тебя подстерегу!

АПОЛЛОДОР (примирительно). Замолчите! Если бы эта лодка была всего-навсего щепкой, я бы все равно поплыл на ней к Цезарю.

ФТАТАТИТА (в тревоге). Заклинаю тебя богами, Аполлодор, не поступай неосмотрительно с этим тюком.

АПОЛЛОДОР. Не бойся ты, о почтеннейшая из химер. Я понимаю, что ему нет цены. (Носильщику.) Клади, говорю я, да поосторожней, или ты десять дней не будешь есть ничего, кроме палки.


Лодочник спускается вниз, за ним носильщики с тюком. Фтататита и Аполлодор наблюдают с берега.


АПОЛЛОДОР. Тише, сыновья мои! Тише, дети мои! (С внезапным испугом.) Да тише вы, собаки! Клади поровней на корму. Так! Хорошо!

ФТАТАТИТА (вопит одному из носильщиков). Не наступи на него. Не наступи! О ты, бессмысленная скотина!

ПЕРВЫЙ НОСИЛЬЩИК (поднимаясь по ступеням). Не волнуйся, госпожа. Все цело.

ФТАТАТИТА (задыхаясь). Все цело. Как только сердце мое не разорвалось! (Хватается за грудь.)


Все четверо носильщиков поднялись и стоят на верхней ступени, дожидаясь платы.


АПОЛЛОДОР. Вот вам, голяки! (Он дает деньги первому носильщику, который подбрасывает их на руке, чтобы показать остальным.)


Они жадно толпятся вокруг и заглядывают, сколько он получил, уже приготовившись, по восточному обычаю, взывать к богам, проклиная жадность нанимателя. Но его щедрость ошеломляет их.


ПЕРВЫЙ НОСИЛЬЩИК. О щедрый царевич!

ВТОРОЙ НОСИЛЬЩИК. О повелитель базара!

ТРЕТИЙ НОСИЛЬЩИК. О любимец богов!

ЧЕТВЕРТЫЙ НОСИЛЬЩИК. О отец всех носильщиков рынка!

ЧАСОВОЙ (с завистью, злобно замахиваясь на них пилумом). Пошли вон, собаки! Убирайтесь.


Они убегают по набережной в северном направлении.


АПОЛЛОДОР. Прощай, Фтататита! Я буду на маяке раньше египтян. (Спускается вниз.)

ФТАТАТИТА. Пусть боги даруют тебе скорый путь и защитят мое сокровище!


Часовой возвращается после погони за носильщиками, чтобы не дать Фтататите бежать.


АПОЛЛОДОР (снизу, в то время как лодка отчаливает). Прощай, доблестный метатель пилума!

ЧАСОВОЙ. Прощай, лавочник!

АПОЛЛОДОР. Ха-ха! Налегай на весла, бравый лодочник. Хо-хо-хо! (Он начинает петь на мотив баркаролы, в такт веслам.)

Сердце мое, крылами взмахни,

Бремя любви, сердце, стряхни.

Дай-ка мне весла, о сын черепахи!

ЧАСОВОЙ (угрожающе, Фтататите). Ну, красавица, иди-ка в свой курятник. Марш отсюда!

ФТАТАТИТА (падая на колени и протягивая руки к морю). Боги морей, вынесите ее невредимую на берег!

ЧАСОВОЙ. Вынесите кого невредимой? Что это ты плетешь?

ФТАТАТИТА (глядя на него зловеще). Боги Египта и боги Возмездия, сотворите так, чтобы этот римский болван был избит хуже всякой собаки начальником своим за то, что он недосмотрел и пустил ее в море.

ЧАСОВОЙ. Проклятая! Так, значит, это она в лодке? (Кричит в море.) Хо-хо! Лодочник! Хо-хо!

АПОЛЛОДОР (поет вдалеке).

Будь свободным, счастливым будь,

Злую неволю, сердце, забудь.

Тем временем Руфий, после утренней битвы, сидит на связке хвороста перед дверью маяка и жует финики; гигантская вышка маяка поднимается слепа от него, уходя в небо. Между колен у Руфия зажат его шлем, полный фиников; рядом кожаная фляга с вином. Позади него громадный каменный пьедестал маяка, закрытый с моря низким каменным парапетом, с двумя ступенями посредине. Массивная цепь с крюком от маячного подъемного крана висит прямо над головой Руфия. Такие же вязанки хвороста, как и та, на которой он сидит, лежат рядом, приготовленные для маячного костра. Цезарь стоит на ступенях парапета и тревожно смотрит вдаль, по-видимому в довольно мрачном настроении. Из дверцы маяка выходит Британ.


РУФИЙ. Ну как, островитянин-бритт? Поднимался ты на самый верх?

БРИТАН. Да. Думаю, высота около двухсот футов.

РУФИЙ. Там есть кто-нибудь?

БРИТАН. Старый тириец, который работает краном, и его сын, благонравный юноша лет четырнадцати.

РУФИЙ (смотрит на цепь). Ну-ну! Старик и мальчишка поднимают вот эту штуку? Да их там человек двадцать, наверно.

БРИТАН. Только двое, уверяю. У них там противовесы и какая-то машина с кипящей водой – не знаю, в чем там дело; это не британское изобретение. Они поднимают бочонки с маслом и хворост для костра на вышке.

РУФИЙ. А как же…

БРИТАН. Прости, я спустился, потому что к нам по молу идут гонцы с острова. Нужно узнать, что им надо. (Торопливо проходит мимо маяка.)

ЦЕЗАРЬ (отходит от парапета, поеживаясь, явно не в духе). Руфий, это была безумная затея. Нас расколотят. Хотел бы я знать, как там идет дело с баррикадой на большой дамбе?

РУФИЙ (огрызается). Уж не прикажешь ли мне оставить, еду и на голодное брюхо бежать туда, чтобы доложить тебе?

ЦЕЗАРЬ (нервничая, но стараясь успокоить его). Нет, Руфий, нет. Ешь, сын мой, ешь. (Снова выходит на парапет.)


Руфий продолжает поглощать финики.


Вряд ли египтяне настолько глупы, что не догадаются ударить по укреплению и ворваться сюда, прежде чем мы его доделаем. Первый раз решился на рискованный шаг, когда его можно было легко избежать. Не следовало мне идти в Египет.

РУФИЙ. А всего какой-нибудь час тому назад ты ликовал и праздновал победу.

ЦЕЗАРЬ (оправдываясь). Да. Я был глупцом. Опрометчивость, Руфий, мальчишество!

РУФИЙ. Мальчишество? Ничуть. На-ка вот. (Протягивает ему горсть фиников.)

ЦЕЗАРЬ. Зачем это?

РУФИЙ. Съешь. Тебе как раз этого не хватает. Человек в твоем возрасте всегда склонен раскисать натощак. Поешь и отхлебни вот этого. А тогда и поразмысли еще раз о наших делах.

ЦЕЗАРЬ (берет финики). В моем возрасте… (Качает головой и откусывает кусочек.) Да, Руфий, я старый человек, изношенный. Это правда, сущая правда. (Погружается в грустные размышления и машинально дожевывает второй финик.) Ахилл – он еще во цвете лет. Птолемей – мальчик. (Жует третий финик, несколько приободряется.) Ну что ж, каждому свое время. И я взял свое, жаловаться не приходится. (Неожиданно оживившись.) А неплохие финики, Руфий.


Возвращается Британ, он очень взволнован, в руках у него кожаная сума.


(Цезарь уже опять стал самим собой.) Что еще?

БРИТАН (торжествующе). Наши доблестные родосские моряки выловили сокровище. Вот! (Бросает суму к ногам Цезаря.) Теперь враги твои в наших руках.

ЦЕЗАРЬ. В этой суме?

БРИТАН. Дай договорить. В этой суме все письма, которые партия Помпея посылала в Египет оккупационной армии.

ЦЕЗАРЬ. Ну и что же?

БРИТАН (досадуя на то, что Цезарь так туго соображает). Ну вот, теперь мы будем знать, кто враги твои. Имена всех, кто замышлял против тебя, с тех пор как ты перешел Рубикон, могут оказаться здесь, в этих бумагах.

ЦЕЗАРЬ. Брось это в огонь.

БРИТАН (остолбенев, изумленно). Бросить?!!

ЦЕЗАРЬ. В огонь! Неужели ты заставишь меня тратить ближайшие три года моей жизни на то, чтобы осуждать и отправлять в изгнание людей, которые могут стать мне друзьями, если я докажу им, что моя дружба стоит дороже дружбы Помпея или Катона? О ты, неисправимый бритт-островитянин! Или я бульдог, чтобы лезть в драку только затем, чтобы показать, какие у меня крепкие челюсти?

БРИТАН. Но честь твоя – честь Рима?

ЦЕЗАРЬ. Я не устраиваю человеческих жертвоприношений моей чести, как ваши друиды. Не хочешь сжечь – давай я их швырну в море. (Поднимает мешок и бросает через парапет в волны.)

БРИТАН. Цезарь, это просто чудачество! Можно ли поощрять предателей ради красивого жеста и красивого словца?

РУФИЙ (вставая). Цезарь, когда островитянин кончит свою проповедь, позови меня. Я пойду взглянуть на машину с кипящей водой. (Уходит в маяк.)

БРИТАН (с искренним чувством). О Цезарь, мой великий повелитель! Если бы я мог убедить тебя, что на жизнь надо смотреть серьезно, как это делают люди моей страны.

ЦЕЗАРЬ. А они действительно так смотрят?

БРИТАН. Разве ты не был у нас? Разве ты не видал их? Разве бритт будет говорить с таким легкомыслием, как говоришь ты? Разве бритт может пренебречь молитвой в священной роще? Разве бритт решится носить такую пеструю одежду, вместо одноцветной синей, как подобает всем солидным, достойным уважения людям? Ведь для нас это вопросы морали. Цезарь. Хорошо, хорошо, друг. Когда-нибудь, когда я устроюсь попрочнее, я, может быть, и заведу себе синюю тогу. А пока уж мне приходится выворачиваться как умею, на мой римский, распущенный лад.


Аполлодор проходит мимо маяка.


Это что такое?

БРИТАН (быстро оборачивается и с официальным высокомерием окликает чужеземца). Это что значит? Кто ты такой? Как попал сюда?

АПОЛЛОДОР. Успокойся, приятель. Я тебя не съем. Я приплыл на лодке из Александрии с драгоценными дарами для Цезаря.

ЦЕЗАРЬ. Из Александрии?

БРИТАН (сурово). С тобой говорит Цезарь.

РУФИЙ (появляясь в двери маяка). Что тут такое?

АПОЛЛОДОР. Слава великому Цезарю! Я Аполлодор, сицилиец, художник.

БРИТАН. Художник? Кто пустил сюда этого бродягу?

ЦЕЗАРЬ. Успокойся, друг! Аполлодор – именитый патриций, он художник-любитель.

БРИТАН (смущенно). Прошу прощения, благородный господин. (Цезарю.) Я понял так, что это его ремесло. (Несколько пристыженный, он уступает Аполлодору свое место рядом с Цезарем.)


Руфий, окинув Аполлодора явно пренебрежительным взглядом, отходит на другой конец парапета.


ЦЕЗАРЬ. Привет тебе, Аполлодор! Что ты хочешь от нас?

АПОЛЛОДОР. Прежде всего поднести тебе дар от царицы цариц.

ЦЕЗАРЬ. От кого это?

АПОЛЛОДОР. От Клеопатры, царицы египетской.

ЦЕЗАРЬ (обращается к нему доверчиво, самым подкупающим тоном). Аполлодор, сейчас нам не время забавляться подарками. Прошу тебя, вернись к царице и скажи ей, что если все сложится удачно, я нынче же вечером вернусь во дворец!

АПОЛЛОДОР. Цезарь, я не могу вернуться. Когда мы подплывали к маяку, какой-то болван сбросил в море громадный кожаный мешок и сломал нос моей лодки. Я едва успел выбраться с ношей на берег, как эта несчастная посудина пошла ко дну.

ЦЕЗАРЬ. Сочувствую тебе, Аполлодор. Болвана мы накажем. Ну, ладно! Расскажи, что ты привез мне? Царица будет в обиде, если я не взгляну.

РУФИЙ. Разве есть время заниматься пустяками? Твоя царица – ребенок!

ЦЕЗАРЬ. Вот именно. Поэтому-то нам и нельзя огорчать ее. Что же это за подарок, Аполлодор?

АПОЛЛОДОР. Цезарь, это персидский ковер, красота из красот. И в нем, как мне сказали, голубиные яйца, хрустальные кубки и хрупкие драгоценности. Я отвечаю головой за мою ношу и поэтому не рискнул тащить ее сюда по узкой лесенке с мола.

РУФИЙ. Можно поднять краном. Прицепи на крюк. Яйца пошлем повару, из кубков будем пить вино, а ковер пойдет на ложе Цезаря.

АПОЛЛОДОР. Краном? Цезарь, я поклялся беречь тюк с ковром как собственную жизнь.

ЦЕЗАРЬ (шутливо). Тогда можно поднять вас обоих вместе. И если цепь оборвется, ты погибнешь вместе с голубиными яйцами. (Подходит к цепи и с любопытством рассматривает ее.)

АПОЛЛОДОР (Британу). Цезарь это серьезно говорит?

БРИТАН. Он разговаривает таким легкомысленным тоном потому, что он итальянец, но то, что он говорит, он делает.

АПОЛЛОДОР. Серьезно или нет, но он говорит дело. Дайте же мне отряд воинов, чтобы привести этот кран в действие.

БРИТАН. Предоставь кран мне, а сам ступай вниз и дожидайся, пока спустится цепь.

АПОЛЛОДОР. Хорошо. Вы сейчас увидите меня вон там. (Поворачивается к ним и красноречивым жестом показывает на небо.) Я взойду там, словно солнце, с моим сокровищем. (Уходит тем же путем, что и пришел.)


Британ скрывается в помещении маяка.


РУФИЙ (ворчливо). Ты действительно намерен дожидаться здесь, чем кончится весь этот балаган?

ЦЕЗАРЬ (отходит в сторону, когда цепь начинает двигаться). Почему бы и нет?

РУФИЙ. Египтяне сейчас покажут тебе, почему нет, если только у них хватит ума броситься на нас с берега, пока мы не возвели укрепление. А мы здесь стоим и дожидаемся, как малые ребята, чтобы нам показали ковер с голубиными яйцами.


Цепь с грохочущим лязгом поднимается над парапетом, затем, раскачиваясь, поворачивается вместе с краном и исчезает за маяком.


ЦЕЗАРЬ. Не бойся, о Руфий, сын мой! Едва только первый египтянин станет на мол, наши затрубят тревогу. И мы с тобой отсюда успеем добежать до укрепления раньше, чем египтяне с той стороны. Мы с тобой вдвоем, Руфий: я, старик, и ты, его старший сын. И старик будет там первым. Итак, успокойся! И дай-ка мне еще фиников.

АПОЛЛОДОР (с насыпи внизу). Эй-хо! Давай, тяни! О-хо-хо!


Цепь поднимается и снова, раскачиваясь, появляется из-за маяка. Аполлодор висит в воздухе со своим тюком, паря над парапетом.


(Он поет.)

Наверху, надо мной, синева в небесах.

Не увидеть такой у красотки в очах…

Эй, вы там! Стоп! (Перестает подниматься.) Поворачивай!


Цепь возвращается снова к парапету.


РУФИЙ (кричит наверх). Ну, опускай!


Цепь с ношей начинает опускаться.


АПОЛЛОДОР (кричит сверху). Осторожней! Тише! Не забудьте о яйцах.

РУФИЙ (кричит наверх). Легче! Эй, вы там! Тише, тише!


Аполлодор со своей ношей невредимо опускается на кучу хвороста на парапете. Руфий и Цезарь помогают Аполлодору отцепить тюк.


РУФИЙ. Поднимай!


Цепь с лязгом взвивается прямо над их головой. Британ выходит из маяка и помогает им развязать тюк.


АПОЛЛОДОР (после того, как они сняли веревки). Отойдите, друзья. Пусть смотрит Цезарь. (Распахивает ковер.)

РУФИЙ. Ничего тут нет, кроме кучи тряпок. Где же голубиные яйца?

АПОЛЛОДОР. Приблизься, Цезарь, и поищи их среди шалей.

РУФИЙ (обнажая меч). А, предательство! Не подходи, Цезарь! Я вижу, шаль шевелится, там что-то живое.

БРИТАН (обнажая меч). Змея!

АПОЛЛОДОР. Осмелится ли Цезарь вложить руку в мешок, где шевелится змея?

РУФИЙ (оборачивается к нему). Предатель, собака!

ЦЕЗАРЬ. Успокойтесь. Уберите ваши мечи. Аполлодор, твоя змея уж слишком ровно дышит. (Засовывает руки под шаль и освобождает оттуда чью-то голую руку.) Хорошенькая маленькая змейка!

РУФИЙ (вытягивая оттуда другую руку). А ну-ка, давай сюда и все остальное.


Они вытаскивают за руки Клеопатру, и она садится среди шалей. Британ, шокированный, вкладывает свой меч в ножны и возмущенно пожимает плечами.


КЛЕОПАТРА (едва переводя дух). Ой, я чуть-чуть не задохлась. Ах, Цезарь, кто-то на меня наступил в лодке, а потом на меня свалился с неба какой-то громадный, страшно тяжелый мешок. А потом лодка стала тонуть, а потом меня унесло куда-то в воздух и оттуда вниз…

ЦЕЗАРЬ (лаская ее, когда она, поднявшись, бросается к нему на грудь). Ну, ничего, ничего. Теперь уже все кончено, ты здесь, цела и невредима.

РУФИЙ. Н-да, а теперь, когда она здесь, что же нам с ней делать?

БРИТАН. Она не может оставаться здесь, Цезарь, без присмотра какой-нибудь матроны.

КЛЕОПАТРА (ревниво, Цезарю, который явно не знает, что с ней делать). Так, значит, ты не рад, что видишь меня?

ЦЕЗАРЬ. О нет, я-то очень рад, но вот Руфий очень недоволен, а Британ шокирован.

КЛЕОПАТРА. А ты отруби им головы, разве ты не можешь это сделать?

ЦЕЗАРЬ. Я боюсь, моя ласточка, что с отрубленными головами они будут мне гораздо менее полезны.

РУФИЙ (Клеопатре). Мы сейчас пойдем рубить головы кое-кому из твоих египтян. Ну, а что ты скажешь, если нас, неровен час, побьют и ты попадешь в плен к своему маленькому братцу?

КЛЕОПАТРА. Ты не должен покидать меня, Цезарь. Ты ведь не покинешь меня, правда?

РУФИЙ. Еще бы! Вот сейчас загремит труба, и тогда жизнь каждого из нас будет зависеть от того, ступит ли Цезарь на баррикаду, прежде чем до нее доберется кто-нибудь из египтян.

КЛЕОПАТРА. Ну и пусть они погибнут! Ведь это простые солдаты.

ЦЕЗАРЬ (внушительно). Клеопатра, когда загремит труба, каждый из нас, не щадя себя, понесет жизнь свою в руке и швырнет ее в лицо смерти. И среди всех моих солдат, которые доверили мне свою судьбу, нет ни одного, чья рука не была бы мне дороже твоей головы.


Клеопатра совершенно уничтожена, глаза ее наполняются слезами.


Аполлодор, ты отвезешь ее обратно во дворец.

АПОЛЛОДОР. Разве я дельфин, Цезарь, чтобы плавать по морям с юными девами на спине? Лодка моя погибла, и все ваши суда или у баррикады, или вернулись в город. Попробую окликнуть их – это все, что я в состоянии сделать. (Уходит на мол.)

КЛЕОПАТРА (глотая слезы). Мне все равно. Я не вернусь обратно. Я никому не нужна.

ЦЕЗАРЬ. Клеопатра!

КЛЕОПАТРА. Ты хочешь, чтобы меня убили.

ЦЕЗАРЬ (еще внушительней). Твоя жизнь, бедное мое дитя, мало кому нужна здесь, кроме тебя самой.


Клеопатра не выдерживает, бросается на вязанки хвороста и плачет. Внезапно в отдалении поднимается сильный шум, сквозь него прорывается рев буцины и труб. Британ сбегает на парапет и смотрит на мол. Цезарь и Руфий обмениваются быстрым, понимающим взглядом.


Идем, Руфий.

КЛЕОПАТРА (вскакивает на колени и цепляется за Цезаря). Нет, нет, не оставляй меня, Цезарь!


Цезарь вырывает свою одежду из ее рук.


Ах!

БРИТАН (с парапета). Цезарь! Мы отрезаны. Египтяне подошли из Западной гавани и высадились между нами и баррикадой.

РУФИЙ (подбегая к нему). Проклятье! Верно, мы попались, как крысы в капкан!

ЦЕЗАРЬ (со скорбным ужасом). Руфий, Руфий! Мои солдаты на баррикаде, их окружают и с берега и с моря; я послал их на смерть!

РУФИЙ (возвращается с парапета, подходит к Цезарю справа). Н-да, вот к чему приводит эта возня с девчонками.

АПОЛЛОДОР (поспешно идет с мола). Взгляни с парапета, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. Мы смотрели, друг. Нам придется защищаться здесь.

АПОЛЛОДОР. Я бросил веревочную лестницу в море. Сюда они теперь не могут подняться.

РУФИЙ. А мы не можем уйти. Об этом ты подумал?

АПОЛЛОДОР. Не можем уйти? Почему? У вас же стоят корабли в Восточной гавани.

БРИТАН (с парапета, с надеждой в голосе). Родосские галеры уже повернули к нам.


Цезарь торопливо подходит к Британу.


РУФИЙ (Аполлодору, нетерпеливо). А скажи-ка, пожалуйста, как же мы попадем на галеры?

АПОЛЛОДОР (вызывающе-весело и наставительно). Путем, который ведет всюду. Алмазным путем солнца и луны. Разве ты никогда не видал, как дети играют в сломанный мост? «Утки и гуси переправляются на ту сторону…» А? (Бросает плащ и шляпу и привязывает меч себе на спину.)

РУФИЙ. Что ты плетешь?

АПОЛЛОДОР. Сейчас покажу. (Кричит Британу.) Сколько отсюда до ближайшей галеры?

БРИТАН. Локтей триста.

ЦЕЗАРЬ. Нет, нет, они дальше, чем кажется в этом ясном воздухе глазам бритта. Около четверти мили, Аполлодор.

АПОЛЛОДОР. Прекрасно. Продержитесь здесь, пока я не пришлю вам лодку с галеры.

РУФИЙ. Что у тебя, крылья, что ли, есть?

АПОЛЛОДОР. Морские крылья, воин. Смотри! (Взбегает по ступенькам на скат парапета между Цезарем и Братаном, подпрыгивает и бросается головой вниз в море.)

ЦЕЗАРЬ (как мальчишка, в диком восторге). Браво, браво! (Сбрасывает плащ.) Клянусь Юпитером, я тоже!

РУФИЙ (хватает его). С ума сошел? Куда?

ЦЕЗАРЬ. Почему? Разве я плаваю хуже?

РУФИЙ (вне себя). Да разве может старый безумец плавать и нырять точно молодой?

ЦЕЗАРЬ (отталкивая его). Старый?..

БРИТАН (потрясенный). Руфий, что ты говоришь!

ЦЕЗАРЬ. Хочешь, отец Руфий, наперегонки до галеры за недельное жалованье?

КЛЕОПАТРА. А я? А я? Что со мной будет?

ЦЕЗАРЬ. Довезу тебя на спине, как дельфин, до галеры. Руфий, когда я вынырну, брось ее в воду. Я отвечаю. А после нее прыгайте вы оба.

КЛЕОПАТРА. Нет, нет, ни за что! Я утону.

БРИТАН. Цезарь, я человек и бритт, а не рыба. Мне нужна лодка. Я плавать не умею.

КЛЕОПАТРА. И я не умею.

ЦЕЗАРЬ (Британу). Тогда оставайся здесь, пока мы не отобьем маяк. Ну, Руфий!

РУФИЙ. Ты действительно решился на это безумие?

ЦЕЗАРЬ. За меня решили египтяне. А что делать? Ты только смотри, когда будешь прыгать. Я не хочу, чтобы твоя двухсотфунтовая туша свалилась мне на спину, когда я высуну нос из воды. (Взбегает на ступеньки и становится на выступе.)

БРИТАН (в смятении). Еще одно слово, Цезарь. Умоляю тебя, не показывайся в аристократическом квартале Александрии, пока не переоденешься.

ЦЕЗАРЬ (кричит в море). Эй, Аполлодор! (Показывает на небо и поет на мотив баркаролы.) Облака блестят в синеве…

АПОЛЛОДОР (плывет вдалеке и подхватывает). И пурпур в зеленой волне…

ЦЕЗАРЬ (в восторге). А-ах! (Бросается в волны.)

КЛЕОПАТРА (в страшном волнении бежит к ступеням). Дайте мне посмотреть, он сейчас утонет!


Руфий хватает ее.


Ай-яй-яй! (Она вопит, он швыряет ее в воду.)


Руфий с Британом в восторге покатываются от хохота.


РУФИЙ (глядя вниз). Поймал ее, смотри! (Британу.) Держи эту крепость, бритт! Цезарь тебя не забудет! (Прыгает.)

БРИТАН (бежит на ступени и смотрит, как они плывут). Ну как, целы вы, Руфий?

РУФИЙ (издалека). Целы!

ЦЕЗАРЬ (далеко впереди него). Укройся около костра. И навали побольше дров на дверцу люка.

БРИТАН (кричит ему). Сделаю все и поручу себя богам моей отчизны.


Радостные крики с моря. Британ в неистовом восторге.


Лодка! К нему подошла лодка! Гип-гип-гип-ура!

Действие четвертое

Окуновение Клеопатры в воды Восточной гавани произошло в октябре 48 года до новой эры. В марте 47 года она, после полудня, в своих покоях, окруженная придворными дамами, слушает девушку рабыню, которая играет на арфе. Арфистка стоит посередине комнаты. Учитель арфистки – старик музыкант, у него изрезанное морщинами лицо, большой нависший лоб, седая борода, взъерошенные и щетинистые усы и брови; он с нарочито глубокомысленным и важным видом сидит на корточках на полу около музыкантши и следит за ее игрой. Фтататита восседает на своем посту у дверей, во главе маленькой кучки женщин рабынь. Все сидят, за исключением арфистки: Клеопатра в кресле против двери, на другом конце комнаты; остальные – на полу. Придворные дамы Клеопатры – молоденькие женщины; из них наиболее выделяются Хармиана и Ирас, ее любимицы. Хармиана – маленький терракотовый бесенок, продолговатое лицо, быстрые движения, точеные ноги и руки. Ирас – пухленькое добродушное создание с копной рыжих волос; умом не блещет и рада похихикать по любому поводу.


КЛЕОПАТРА. А я могла бы…

ФТАТАТИТА (грубо, музыкантше). Замолчи, ты! Царица говорит.


Музыка обрывается.


КЛЕОПАТРА (старому музыканту). Я хочу научиться сама играть на арфе. Цезарь любит музыку. Ты можешь научить меня?

МУЗЫКАНТ. Без сомнения. Только я – и никто другой – могу научить царицу. Разве не я открыл тайну древних египтян, которые заставляли дрожать пирамиду, касаясь единой басовой струны? Все другие учителя обманщики, я не раз изобличал их.

КЛЕОПАТРА. Хорошо. Ты будешь учить меня. Сколько тебе надо времени?

МУЗЫКАНТ. Не очень много. Всего четыре года. Я должен сначала посвятить твое величество в философию Пифагора.

КЛЕОПАТРА. А она (показывая на рабыню) посвящена в философию Пифагора?

МУЗЫКАНТ. Она рабыня! Она выучилась, как учатся собаки.

КЛЕОПАТРА. Прекрасно. Я тоже хочу выучиться, как учатся собаки. Ты будешь учить меня каждый день в течение двух недель.


Музыкант поспешно поднимается и низко кланяется.


А после этого всякий раз, когда я ошибусь, тебя будут бичевать. А если я буду так часто ошибаться, что за мной не поспеют тебя бичевать, тебя бросят в Нил, крокодилам. (Фтататите.) Дай арфистке золотую монету и отошли их.

МУЗЫКАНТ (растерянно). Но истинное искусство нельзя принуждать.

ФТАТАТИТА. Что? Ты осмеливаешься спорить с царицей? Убирайся! (Выталкивает его.)


За музыкантом идет рабыня арфистка под общий хохот приближенных женщин и рабынь.


КЛЕОПАТРА. Ну, так кто же из вас может позабавить меня? Есть у вас рассказать что-нибудь новенькое?

ИРАС. Фтататита…

КЛЕОПАТРА. Ах, Фтататита, Фтататита! Вечно Фтататита! Опять какие-нибудь небылицы, чтоб восстановить меня против нее?

ИРАС. Нет, на этот раз Фтататита проявила добродетель.


Приближенные смеются, но не рабыни.


Потин пытался подкупить ее, чтобы она пропустила его к тебе.

КЛЕОПАТРА (гневно). Ах, все вы торгуете моими аудиенциями! Точно я должна смотреть на тех, кто угоден вам, а не мне. Хотела бы я знать, сколько этой рабыне арфистке придется отдать из своего золота, прежде чем она выйдет из дворца?

ИРАС. Если хочешь, мы тебе это узнаем.


Приближенные смеются.


КЛЕОПАТРА (хмурясь). Вы смеетесь? Берегитесь, берегитесь! Когда-нибудь я сумею заставить вас служить мне так, как служат Цезарю.

ХАРМИАНА. Горбоносый старикан!


Опять хохот.


КЛЕОПАТРА (разъяренная). Молчать! Хармиана, тебе не пристало держать себя как маленькая египетская дурочка! Знаете ли вы, почему я позволяю вам болтать в моем присутствии все, что вам придет в голову, вместо того чтобы обращаться с вами так, как обращалась бы Фтататита, будь она царицей?

ХАРМИАНА. Потому что ты стараешься во всем подражать Цезарю, а он позволяет говорить ему все что вздумается.

КЛЕОПАТРА. Нет. А потому, что я спросила его однажды, почему он это делает? И он сказал: «Не мешай болтать твоим женщинам, и ты можешь многое узнать от них». – «А что же могу я узнать?» – спросила я. «Ты узнаешь, кто они», – сказал он. И, ах, если бы вы только видели глаза его, когда он произносил эти слова! Вы прямо в комочки сжались бы, жалкие ничтожества!


Они смеются.


(Клеопатра гневно накидывается на Ирас.) Над кем ты смеешься, надо мной или над Цезарем?

ИРАС. Над Цезарем.

КЛЕОПАТРА. Если бы ты не была дурой, ты бы смеялась надо мной; а если бы не была трусихой, ты бы не побоялась бы сказать мне это.


Возвращается Фтататита.


Фтататита, мне сказали, что Потин предлагал одарить тебя, если ты допустишь его ко мне.

ФТАТАТИТА (возмущенно). Клянусь богами предков моих…

КЛЕОПАТРА (властно обрывая ее). Сколько раз приказывала я тебе, чтобы ты не смела отпираться. Ты готова целый день взывать к богам твоих предков и призывать их в свидетели своих достоинств, если бы я тебе позволила. Поди возьми его золото и приведи Потина сюда.


Фтататита хочет возразить ей.


Не спорь. Иди!


Фтататита уходит. Клеопатра встает и начинает ходить взад и вперед, между креслом и дверью. Все поднимаются и стоят.


ИРАС (неохотно поднимаясь). Ах, как бы мне хотелось, чтобы этот Цезарь уже был в Риме.

КЛЕОПАТРА (угрожающе). Это будет плохой день для всех нас, когда он уедет туда. О, если бы я не стыдилась показать ему, что сердце мое столь же безжалостно, как сердце отца моего, я бы заставила тебя раскаяться в этих словах. Зачем это тебе, чтобы он уехал?

ИРАС. Ты делаешься при нем такой ужасно скучной, ученой и философичной. А в нашем возрасте это хуже, чем быть святошей.


Приближенные смеются.


КЛЕОПАТРА. Перестаньте вы без конца кудахтать… Слышите? Прикусите языки.

ХАРМИАНА (с насмешливой покорностью). Хорошо, хорошо! Видно, всем уж нам придется взять себе в пример Цезаря.


Они снова хохочут. Клеопатра молча бесится и продолжает ходить взад и вперед. Фтататита возвращается с Потином, который останавливается на пороге.


ФТАТАТИТА (в дверях). Потин смиренно молит царицу преклонить слух…

КЛЕОПАТРА. Ну хорошо, хорошо! Довольно! Пусть он войдет. (Она опускается в свое кресло.)


Все садятся, кроме Потина, – он выходит на середину. Фтататита занимает свое прежнее место.


Итак, Потин? Что слышно нового о твоих друзьях-мятежниках?

ПОТИН (надменно). Я не друг мятежу. К тому же пленник не знает новостей.

КЛЕОПАТРА. Ты пленник не больше, чем я, чем Цезарь. Вот уж шесть месяцев мой дворец осажден моими подданными. Тебе дозволено разгуливать по набережной среди воинов, а могу ли я ступить далее? Может ли Цезарь?

ПОТИН. Ты дитя, Клеопатра, и не понимаешь этого.


Приближенные смеются. Клеопатра смотрит на него непроницаемым взглядом.


ХАРМИАНА. Я вижу, ты не знаешь самой последней новости, Потин?

ПОТИН. Какой?

ХАРМИАНА. Что Клеопатра больше уж не дитя. Хочешь, я научу тебя, как в один день сделаться много старше и много, много умнее.

ПОТИН. Я предпочел бы стать умнее, не старея.

ХАРМИАНА. Так вот. Поднимись на вышку маяка и попроси кого-нибудь схватить тебя за волосы и бросить оттуда в море.


Приближенные смеются.


КЛЕОПАТРА. Это правда, Потин. Немало самодовольства смоется с тебя, когда ты выйдешь из волн на берег.


Приближенные смеются.


(Клеопатра гневно встает.) Идите прочь все! Я буду одна говорить с Потином! Фтататита, прогони их.


Они, смеясь, выбегают. Фтататита закрывает за ними дверь.


Ты чего ждешь?

ФТАТАТИТА. Не подобает царице оставаться с глазу на глаз…

КЛЕОПАТРА (обрывает ее). Фтататита! Или надо принести тебя в жертву богам отцов твоих, чтобы ты узнала, что царица Египта – я, а не ты?

ФТАТАТИТА (негодующе). Вот и ты теперь такая же, как все. Тебе хочется быть тем, что эти римляне именуют передовой женщиной. (Уходит, хлопая дверью.)

КЛЕОПАТРА (садясь). Ну, Потин, зачем старался ты подкупить Фтататиту и проникнуть ко мне?

ПОТИН (смотрит на нее испытующе). Клеопатра, то, что мне сказали, – правда: ты изменилась.

КЛЕОПАТРА. Попробуй, поговори с Цезарем полгода день за днем, и ты изменишься.

ПОТИН. Все говорят, что ты без ума от этого старика.

КЛЕОПАТРА. Без ума? Что это такое? Лишилась рассудка? О нет! Я бы хотела его лишиться.

ПОТИН. Ты хотела бы лишиться рассудка? Что ты хочешь сказать?

КЛЕОПАТРА. Когда я была безрассудной, я делала то, что мне было приятно, исключая те случаи, когда Фтататита била меня. Но и тогда я обманывала ее и украдкой делала по-своему. Теперь, когда Цезарь дал мне мудрость, мне нет дела до того, нравится мне что-то или не нравится: я делаю то, что должно делать, мне некогда думать о себе. Это не счастье, но это величие. Если Цезарь уедет, я полагаю, что сумею управлять египтянами, ибо то, что Цезарь для меня, то я для окружающих меня глупцов.

ПОТИН (пристально смотрит на нее). Клеопатра, может быть, это тщеславие юности?

КЛЕОПАТРА. Нет, нет! Это не значит, что я так уж умна, а просто, что другие – слишком глупы.

ПОТИН (задумчиво). Да, это великий секрет.

КЛЕОПАТРА. Ну, теперь расскажи, что ты хочешь?

ПОТИН (в затруднении). Я? Ничего.

КЛЕОПАТРА. Ничего?

ПОТИН. Кроме того, чтобы просить тебя вернуть мне свободу. Это все.

КЛЕОПАТРА. Об этом ты пришел бы молить Цезаря. Нет, Потин, ты явился с умыслом, уповая на то, что Клеопатра все еще глупый котенок. А теперь, когда ты видишь царицу, твои замыслы разрушились.

ПОТИН (покорно склоняя голову). Это так.

КЛЕОПАТРА (торжествуя). Ага!

ПОТИН (устремляя на нее проницательный взгляд). Так, значит, Клеопатра поистине царица, она больше не пленница, не рабыня Цезаря?

КЛЕОПАТРА. Потин, все мы – рабы Цезаря, все в Египте, хотим мы этого или нет. И та, чьей мудрости открыто это, будет властительницей Египта, когда уйдет Цезарь.

ПОТИН. Ты все повторяешь, что Цезарь уйдет.

КЛЕОПАТРА. А если и так?

ПОТИН. Значит, он не любит тебя?

КЛЕОПАТРА. Любит? Потин, Цезарь никого не любит. Кого любим мы? Лишь тех, кого мы не ненавидим. Все люди чужды нам, все нам враги, кроме тех, кого мы любим. Но Цезарь не таков: он не знает ненависти, он дружит с каждым так же, как он дружит с собаками или детьми. Его доброта ко мне поистине чудо: ни мать, ни отец, ни нянька никогда не умели так заботиться обо мне, никто не открывал мне мысли свои с такой доверчивостью.

ПОТИН. Разве это не любовь?

КЛЕОПАТРА. Любовь? Таков же будет он для любой девчонки, что встретится ему на пути в Рим. Спроси раба его, Британа, он так же добр к нему. Что говорить? Спроси его коня. Его доброта не такова, чтобы любить что-то такое, что есть во мне, она просто в природе его.

ПОТИН. Как можешь ты знать, что он не любит тебя так, как мужчина любит женщину?

КЛЕОПАТРА. Я не могу заставить его ревновать. Я пыталась.

ПОТИН. Гм! Может быть, мне следовало бы спросить: а ты любишь его?

КЛЕОПАТРА. Как любить бога? И потом я люблю другого римлянина, я видела его задолго до Цезаря. Он не бог, он человек – он умеет любить и ненавидеть. Я могу заставить его страдать, и он может заставить страдать меня.

ПОТИН. И Цезарь знает это?

КЛЕОПАТРА. Да.

ПОТИН. И не гневается?

КЛЕОПАТРА. Он обещал послать его в Египет, чтобы угодить мне.

ПОТИН. Не понимаю этого человека.

КЛЕОПАТРА (с величественным презрением). Тебе – понять Цезаря! Как возможно это? (Горделиво.) Я понимаю его – душой.

ПОТИН (поразмыслив, с величайшим почтением). Твое величество изволило допустить меня к себе. Что соизволит сказать мне царица?

КЛЕОПАТРА. А вот что. Ты думал, что, посадив моего брата на трон, ты будешь править Египтом, ибо ты опекун его, а он малыш и глупец?

ПОТИН. Так говорит царица.

КЛЕОПАТРА. Царица говорит тебе: Цезарь проглотит и тебя, и Ахилла, и брата моего, как кошка глотает мышь. Он накинет себе на плечи эту страну, как пастух накидывает на себя одежду. А когда он сделает это, он уйдет в Рим, а Клеопатра останется править Египтом от имени его.

ПОТИН (яростно). Этого не будет. У нас тысяча воинов против его десяти. В море загоним мы и его и его нищие легионы.

КЛЕОПАТРА (с презрением, поднимаясь). Ты мелешь вздор, как простолюдин. Ступай, веди свои тысячи. И поторопись, ибо Митридат Пергамский недалеко, и он ведет новое войско Цезарю. Цезарь сумел обуздать вас здесь с двумя легионами; посмотрим, что сделает он, когда у него будет двадцать!

ПОТИН. Клеопатра!

КЛЕОПАТРА. Довольно, довольно! Это Цезарь сбил меня с толку, и я, следуя его примеру, позволила себе говорить с таким ничтожеством, как ты. (Уходит.)


Потин, взбешенный, идет за ней. Появляется Фтататита и останавливает его.


ПОТИН. Дай мне уйти из этого ненавистного дома.

ФТАТАТИТА. Ты гневаешься?

ПОТИН. Да падут на нее проклятия всех богов! Она продала страну свою римлянину затем, чтобы выкупить ее своими поцелуями.

ФТАТАТИТА. Глупец, разве она не сказала тебе, что она ждет, чтобы Цезарь уехал?

ПОТИН. Ты подслушивала?

ФТАТАТИТА. Я позаботилась о том, чтобы честная женщина была на страже здесь, в то время как ты оставался с ней.

ПОТИН. Клянусь богами…

ФТАТАТИТА. Кому здесь нужны твои боги! Здесь правят боги Цезаря. И какой толк, что ты приходишь к Клеопатре? Ты ведь египтянин. Она не желает слушать никого из своего народа. Она считает нас детьми.

ПОТИН. Да погибнет она за это!

ФТАТАТИТА (мрачно). Да отсохнет у тебя язык за такие слова! Иди! Пришли сюда Луция Септимия, убийцу Помпея. Он римлянин: может быть, она послушает его. Ступай!

ПОТИН (зловеще). Я знаю, к кому мне пойти…

ФТАТАТИТА (подозрительно). К кому же?

ПОТИН. К римлянину, помогущественней, чем Луций. И запомни, ты, домоправительница: ты думала, до того как явился Цезарь, что ты будешь со своей кликой править Египтом от имени Клеопатры; я воспротивился этому…

ФТАТАТИТА (прерывает его, бранчливо). Да, а ты думал, что ты с твоей кликой будешь править от имени Птолемея?

ПОТИН. Лучше я или даже ты, чем женщина с римским сердцем; а это то, чем стала теперь Клеопатра. Пока я жив, она не будет править. Запомни это! (Уходит.)


Близится время обеда. Стол накрыт на кровле дворца; туда-то и подымается Руфий, ему предшествует величественный придворный с жезлом; сзади идет раб и несет на руках инкрустированный табурет. Преодолев бесчисленные ступени, они, наконец, вступают под внушительную колоннаду кровли. Легкие занавеси протянуты между северными и восточными колоннами, дабы смягчить жар лучей заходящего солнца. Придворный подводит Руфия к одному из этих затененных мест. Шнур от занавесей висит между колоннами.


ПРИДВОРНЫЙ (с поклоном). Римский военачальник будет ожидать Цезаря здесь.


Раб ставит табурет около самой южной колонны и исчезает за занавесями.


РУФИЙ (усаживается, он несколько запыхался). Уф! Вот это лестница! Высоко ли здесь?

ПРИДВОРНЫЙ. Мы на кровле дворца, о любимец побед!

РУФИЙ. Хорошо, что любимцу не нужно карабкаться еще выше.


С противоположной стороны, пятясь, входит второй придворный.


ВТОРОЙ ПРИДВОРНЫЙ. Цезарь идет.


Входит Цезарь. Он только что выкупался и облачился в новую пурпурную шелковую тунику; вид у него сияющий, праздничный. За ним идут два раба и несут легкое ложе – нечто вроде скамьи, украшенной тонкой резьбой. Они ставят его возле самой северной из затянутых занавесями колонн и исчезают. Оба придворных с церемонными поклонами следуют за ними. Руфий встает навстречу Цезарю.


ЦЕЗАРЬ (подходя к нему). А, Руфий! (Разглядывает его одеяние с восхищенным удивлением.) Новая перевязь! Новый золотой эфес на мече! Да ты подстригся! А бороду – нет, непостижимо уму! (Нюхает бороду Руфия.) Так и есть! Клянусь Юпитером Олимпийским, он надушился!

РУФИЙ (ворчливо). Ладно, ведь не для себя же я старался.

ЦЕЗАРЬ (нежно). Нет, Руфий, сын мой, для меня, конечно. Дабы почтить день моего рождения.

РУФИЙ (пренебрежительно). День рождения! У тебя каждый раз день рождения, как только надо умаслить какую-нибудь смазливую девчонку или утихомирить какого-нибудь посла. За последние десять месяцев у тебя их семь было.

ЦЕЗАРЬ (сокрушенно). Да, Руфий, это верно. Никак не могу отучить себя от этих маленьких хитростей.

РУФИЙ. Кто обедает с нами, кроме Клеопатры?

ЦЕЗАРЬ. Аполлодор, сицилиец.

РУФИЙ. Этот щелкопер?

ЦЕЗАРЬ. Полно. Этот щелкопер – забавный враль, всегда может рассказать что-нибудь, спеть песню и избавляет нас от труда расточать любезности Клеопатре. Что для нее два таких старых политика, эдакие лагерные медведи, вроде нас с тобой? Нет, Аполлодор в компании – чудесный малый, Руфий, чудесный малый.

РУФИЙ. Да, он немножко плавает, немножко фехтует… Мог бы и хуже быть. Вот если бы он еще научился держать язык на привязи!..

ЦЕЗАРЬ. Да пощадят его от этого боги. Ох, эта жизнь воина! Скучная, грубая жизнь – жизнь дела. Это самое худшее в нас, римлянах. Деляги, чернорабочие: пчелиный улей, обращенный в народ. То ли дело краснобай с таким умом и воображением, которые могут избавить человека от необходимости вечно что-нибудь делать!

РУФИЙ. Гм, сунулся бы он к тебе со всем этим после обеда! Ты замечаешь, что я пришел раньше, чем положено?

ЦЕЗАРЬ. Н-да, я сразу подумал, что это неспроста. Ну, что случилось?

РУФИЙ. Нас слышат здесь?

ЦЕЗАРЬ. Наше уединение располагает к подслушиванию, но это можно исправить. (Он дважды хлопает в ладоши.)


Занавеси раздвигаются, за ними открывается висячий сад, посреди которого стоит празднично убранный стол с четырьмя приборами – два на противоположных концах, два рядом. Конец стола, ближе к Цезарю и Руфию, уставлен золотыми ковшами и чашами. Величественный дворецкий наблюдает за целым штатом рабов, которые суетятся вокруг стола. По обе стороны сада идут колонны, и только в самой глубине – просвет, наподобие большой арки, ведущей на западный конец кровли, откуда открывается широкий горизонт. В глубине, посреди этой арки, на массивном пьедестале восседает бог Ра, с головой сокола, увенчанной аспидом и диском. У подножия его стоит алтарь из гладкого белого камня.


Ну вот, теперь нас видят все, и никому не придет в голову подслушивать нас. (Садится на ложе, которое принесли рабы.)

РУФИЙ (усаживаясь на свой табурет). Потин хочет говорить с тобой. Советую тебе повидаться с ним: тут какие-то козни среди женщин.

ЦЕЗАРЬ. А кто это такой, Потин?

РУФИЙ. Да этот, у которого волосы как беличий мех, – поводырь маленького царька, твой пленник.

ЦЕЗАРЬ (досадливо). И он не убежал?

РУФИЙ. Нет.

ЦЕЗАРЬ (грозно поднимаясь). Почему? Зачем ты стережешь его, вместо того чтобы наблюдать за врагом? Разве не говорил я тебе, что пленникам надо всегда давать возможность бежать, если о них нет особых распоряжений. Ртов у нас и без него немало.

РУФИЙ. Верно! Если бы у тебя было немного здравого смысла и ты позволил бы мне перерезать ему горло, наши рационы были бы целее. Но, как бы там ни было, он бежать не хочет. Три караула грозили ему, что проткнут его пилумом, если он снова попадется им на глаза. Что они еще могут сделать? Он предпочитает оставаться и шпионить за нами. Так же поступил бы и я на его месте, если бы имел дело с военачальником, страдающим припадками великодушия.

ЦЕЗАРЬ (которому нечего возразить, садится снова). Гм! И он хочет видеть меня?

РУФИЙ. Да. Я захватил его с собой. Он ждет там (показывает через плечо), под стражей.

ЦЕЗАРЬ. И ты хочешь этого?

РУФИЙ (упрямо). Я ничего не хочу. Полагаю, что ты поступишь так, как тебе нравится. Пожалуйста, не сваливай на меня.

ЦЕЗАРЬ (всем видом показывает, что он делает это только из желания угодить Руфию). Ну хорошо, хорошо! Давай его сюда.

РУФИЙ (кричит). Эй, стража! Отпустите пленника, пусть он идет сюда. (Подзывает рукой.) Иди сюда!


Входит Потин и недоверчиво останавливается между ними, переводя глаза с одного на другого.


ЦЕЗАРЬ (приветливо). А, Потин! Добро пожаловать! Что у тебя нового сегодня?

ПОТИН. Цезарь, я пришел предостеречь тебя от опасности и сделать тебе одно предложение.

ЦЕЗАРЬ. Брось опасности, давай предложение.

РУФИЙ. А ну тебя с предложениями! Говори, какая опасность?

ПОТИН. Ты думаешь, Цезарь, что Клеопатра предана тебе?

ЦЕЗАРЬ (внушительно). Друг, я сам знаю, что думаю. Переходи к твоему предложению.

ПОТИН. Я буду говорить прямо. Не знаю, какие неведомые боги дали тебе силу защищать дворец и небольшой клочок берега против целого города и войска. Мы отрезали тебя от озера Мареотиса, но ты выкопал колодцы в соленых морских песках и черпаешь оттуда ведрами пресную воду, и мы узнали, что боги твои непобедимы и что ты можешь творить чудеса. Я ныне не угрожаю тебе…

РУФИЙ (насмешливо). Вот как! Очень великодушно с твоей стороны.

ПОТИН. Да будет так. Ты – повелитель. Наши боги послали нам северо-западные ветры, дабы ты остался в наших руках, но ты сильнее их.

ЦЕЗАРЬ (ласково понукая его, чтобы он перешел к делу). Да, да, мой друг. Что же дальше?

РУФИЙ. Выкладывай, человече. Что у тебя на уме?

ПОТИН. Я хочу сказать, что в твоем лагере есть предательница, Клеопатра…

ДВОРЕЦКИЙ (у стола провозглашает). Царица!

Цезарь и Руфий встают.

РУФИЙ (в сторону Потина). Тебе надо было выложить все это поскорей, дубина! Теперь поздно.


Клеопатра, в роскошнейшем одеянии, величественно появляется в арке колоннады и проходит мимо изображения Ра и мимо стола к Цезарю. Ее приближенные, возглавляемые домоправительницей Фтататитой, присоединяются к слугам у стола. Цезарь предлагает Клеопатре свое место. Она садится.


КЛЕОПАТРА (живо, увидев Потина). А он что здесь делает?

ЦЕЗАРЬ (усаживается рядом с ней в самом приветливом расположении духа). Только что начал мне что-то рассказывать о тебе. Ты сейчас услышишь. Продолжай, Потин.

ПОТИН (в замешательстве). Цезарь… (Осекается.)

ЦЕЗАРЬ. Ну, говори.

ПОТИН. То, что я имею сказать, это для твоего слуха, а не для слуха царицы.

КЛЕОПАТРА (подавляя ярость). Есть средства заставить тебя говорить. Берегись!

ПОТИН (вызывающе). Цезарь не прибегает к этим средствам.

ЦЕЗАРЬ. Друг, когда человеку в этом мире не терпится что-нибудь сказать, трудность не в том, чтобы заставить его говорить, а в том, чтобы помешать ему повторять это чаще, чем нужно. Позволь мне ознаменовать день моего рождения дарованием тебе свободы. Прощай! Мы больше не встретимся.

КЛЕОПАТРА (гневно). Цезарь, твое великодушие безрассудно.

ПОТИН (Цезарю). Позволь мне побеседовать с тобой с глазу на глаз. Быть может, жизнь твоя зависит от этого.


Цезарь величественно поднимается.


РУФИЙ (Потину). Осел! Теперь он пойдет ораторствовать!

ЦЕЗАРЬ (ораторским тоном). Потин…

РУФИЙ (прерывая его). Цезарь, обед простынет, если ты заведешь свою любимую проповедь насчет жизни и смерти.

КЛЕОПАТРА (внушительно). Замолчи, Руфий. Я хочу слушать Цезаря.

РУФИЙ (бесцеремонно). Твое величество уже слышало все это. На прошлой неделе ты это повторяла Аполлодору, и он думал, что это твое собственное измышление.


Все величие Цезаря мигом исчезает; очень довольный, он снова садится и лукаво поглядывает на разъяренную Клеопатру.


(Руфий кричит.) Эй, стража! Выпустите пленника. Он свободен. (Потину.) Ну, марш отсюда! Не сумел воспользоваться случаем.

ПОТИН (запальчивый нрав которого берет верх над его осторожностью). Я буду говорить.

ЦЕЗАРЬ (Клеопатре). Видишь? Никакая пытка не вырвала бы у него ни слова.

ПОТИН. Цезарь, ты открыл Клеопатре искусство, с помощью которого римляне управляют миром.

ЦЕЗАРЬ. Увы, они не умеют управлять даже сами собой. Ну и что же?

ПОТИН. Что? Неужели ты так ослеплен красотой ее, что не видишь, как она жаждет царствовать над Египтом одна и всем сердцем ждет твоего отъезда?

КЛЕОПАТРА (вскакивая). Лжец!

ЦЕЗАРЬ (скандализованный). Что? Спорить? Пререкаться?

КЛЕОПАТРА (пристыжена, но вся дрожит от сдерживаемой ярости). Нет, я не унижу себя, не стану возражать. Пусть говорит. (Снова садится.)

ПОТИН. Я слышал это из ее собственных уст. Ты только орудие для нее: ты должен сорвать корону с головы Птолемея и возложить на ее голову. Предать нас всех в ее руки и себя тоже. А затем Цезарь может отправиться в Рим или во врата смерти, что вернее и ближе.

ЦЕЗАРЬ (спокойно). Ну что же, друг, все это так естественно.

ПОТИН (изумленный). Естественно? И тебя не возмущает предательство?

ЦЕЗАРЬ. Возмущаться? Что даст мне возмущение, о глупый египтянин? Стану ли я возмущаться ветром, когда он леденит меня, или возмущаться ночью, что заставляет меня спотыкаться в темноте? Стану ли я возмущаться юностью, когда она отворачивается от старости, или возмущаться честолюбием, которому претит низкопоклонство? Притти и говорить мне об этом – это все равно, как если бы ты пришел мне сказать, что завтра взойдет солнце.

КЛЕОПАТРА (она больше не в силах сдерживаться). Но это ложь! Ложь! Я клянусь!

ЦЕЗАРЬ. Это правда, хотя бы ты клялась тысячу раз и верила тому, в чем клянешься.


Клеопатра уже не владеет собой, лицо ее судорожно передергивается.


(Желая загородить ее, Цезарь встает и обращается к Потину и Руфию.) Идем, Руфий, проводим Потина мимо стражи. Мне нужно сказать ему несколько слов. (Тихо.) Нужно дать царице время овладеть собой. (Громко.) Идем. (Уводит Потина и Руфия, беседуя с ними по дороге.) Скажи друзьям твоим, Потин, пусть они не думают, что я противник того, чтобы разумно уладить дела в стране…


Они уходят, и конца фразы не слышно.


КЛЕОПАТРА (сдавленным шепотом). Фтататита, Фтататита!

ФТАТАТИТА (бросается к ней и успокаивает ее). Успокойся, дитя, не расстраивайся…

КЛЕОПАТРА (прерывает ее). Нас кто-нибудь слышит?

ФТАТАТИТА. Нет, голубка, говори.

КЛЕОПАТРА. Слушай меня. Если он выйдет из дворца, не показывайся мне на глаза!

ФТАТАТИТА. Он? По…

КЛЕОПАТРА (бьет ее по губам). Убей его так, как я убила имя его на устах твоих. Сбрось его со стены, пусть разобьется о камни! Убей, убей, убей его!

ФТАТАТИТА (оскаливаясь). Смерть собаке!

КЛЕОПАТРА. Если ты не сделаешь этого, скройся с глаз моих навеки!

ФТАТАТИТА (решительно). Да будет так! Ты не увидишь лица моего, пока глаза его не оденет мрак.


Возвращается Цезарь с изысканно разодетым Аполлодором и Руфием.


КЛЕОПАТРА (Фтататите). Возвращайся скорей, скорей!


Фтататита на секунду устремляет на свою повелительницу понимающий взгляд, затем мрачно проходит мимо Ра и скрывается. Клеопатра, словно газель, стремительно бросается к Цезарю.


Так ты вернулся ко мне, Цезарь? (Ластясь кинему.) А я думала, ты рассердился. Добро пожаловать, Аполлодор! (Протягивает ему руку для поцелуя, другой рукой обнимает Цезаря.)

АПОЛЛОДОР. Клеопатра изо дня в день становится все более и более женственно-прекрасной.

КЛЕОПАТРА. Правда, Аполлодор?

АПОЛЛОДОР. О нет! Это еще далеко от правды. Друг Руфий бросил в море жемчужину – Цезарь выудил драгоценный алмаз.

ЦЕЗАРЬ. Цезарь выудил ревматизм, друг мой. Идемте обедать. Обедать!


Идут к столу.


КЛЕОПАТРА (прыгая, словно козочка). Да, да, обедать. Какой обед я заказала для тебя, Цезарь!

ЦЕЗАРЬ. Да? Чем же ты угостишь нас?

КЛЕОПАТРА. Павлиньими мозгами…

ЦЕЗАРЬ (делая вид, точно у него слюнки текут). Павлиньи мозги, Аполлодор!

АПОЛЛОДОР. Это не для меня. Я предпочитаю соловьиные языки. (Подходит к столу и занимает место за одним из приборов, которые накрыты рядом.)

КЛЕОПАТРА. Жареный вепрь, Руфий!

РУФИЙ (облизываясь). Превосходно! (Занимает место рядом с Аполлодором, слева.)

ЦЕЗАРЬ (глядя на свое место, в конце стола, по левую руку от Ра). А где же моя кожаная подушка?

КЛЕОПАТРА (с другого конца стола). Я велела сделать тебе новые.

ДВОРЕЦКИЙ. Эти подушки, Цезарь, из тончайшего мальтийского шелка, и набиты они розовыми лепестками.

ЦЕЗАРЬ. Розовыми лепестками? Разве я гусеница? (Сбрасывает подушки и усаживается на кожаную подстилку.)

КЛЕОПАТРА. Как не стыдно! Мои новые подушки!

ДВОРЕЦКИЙ (склонившись у локтя Цезаря). Что прикажешь подать себе, Цезарь, дабы возбудить аппетит?

ЦЕЗАРЬ. А что есть у тебя?

ДВОРЕЦКИЙ. Морские ежи, белые и черные морские жолуди, морская крапива, лесные жаворонки, багрянки…

ЦЕЗАРЬ. А устрицы?

ДВОРЕЦКИЙ. Конечно, есть и устрицы, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. Британские устрицы?

ДВОРЕЦКИЙ. Британские устрицы, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. Тогда – устриц.


Дворецкий, выслушав распоряжение, всякий раз делает знак рабу, и тот исчезает, чтобы привести его в исполнение.


Я был когда-то в Британии, в этой легендарной западной стране. Это последний клочок суши на краю океана, омывающего мир. Я отправился туда на поиски их прославленных жемчужин. Но британские жемчужины оказались басней. Однако, разыскивая их, я нашел британские устрицы.

АПОЛЛОДОР. Потомство благословит тебя за это. (Дворецкому.) Мне – морских ежей!

РУФИЙ. А нет ли чего-нибудь посолидней для начала?

ДВОРЕЦКИЙ. Дрозды со спаржей…

КЛЕОПАТРА (перебивая). Откормленные каплуны. Скушай каплуна, Руфий.

РУФИЙ. Вот это я понимаю!

КЛЕОПАТРА (жадно). А мне – дроздов.

ДВОРЕЦКИЙ. Какое вино соблаговолит выбрать Цезарь? Сицилийское, лесбосское, хиосское…

РУФИЙ (пренебрежительно). Все греческие вина.

АПОЛЛОДОР. Кто станет пить римское вино, когда есть греческое? Отведай лесбосского, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. Подайте мне мой ячменный отвар.

РУФИЙ (с величайшим омерзением). Фу, дайте мне моего фалернского.


Ему подают фалернское.


КЛЕОПАТРА (надувшись). Пустая трата времени – устраивать для тебя обеды, Цезарь. Мои поварята не согласились бы сидеть на такой пище, как ты.

ЦЕЗАРЬ (уступая). Хорошо, хорошо! Попробуем лесбосского.


Дворецкий наполняет кубок Цезаря, затем Клеопатры и Аполлодора.


Но когда я вернусь в Рим, я издам законы против этих излишеств и даже позабочусь, чтобы законы эти выполнялись.

КЛЕОПАТРА (умильно). Ну стоит ли об этом думать? Сегодня ты будешь, как и все другие: ленивым, разнеженным и добрым. (Она протягивает ему руку через стол.)

ЦЕЗАРЬ. Ну хорошо, один раз я готов пожертвовать своим покоем. (Целует ее руку.) Ну вот! (Отпивает глоток вина.) Теперь ты довольна?

КЛЕОПАТРА. А ты больше не думаешь, что я только о том и мечтаю, чтобы ты уехал в Рим?

ЦЕЗАРЬ. Я сейчас ни о чем не думаю. Мои мозги спят. К тому же кто знает, вернусь ли я когда-нибудь в Рим?

РУФИЙ (встревоженно). Как? Что? Это еще что за новости?

ЦЕЗАРЬ. Что может показать мне Рим, чего бы я уже не видел раньше? Годы в Риме идут один за другим, ничем не отличаясь друг от друга, разве только тем, что я старею, а толпа на Аппиевой дороге остается все в том же возрасте.

АПОЛЛОДОР. То же и здесь, в Египте. Старики, пресытившись жизнью, говорят: «Мы видели все, кроме истоков Нила».

ЦЕЗАРЬ (загораясь). А почему бы нам не взглянуть на эти истоки? Клеопатра, хочешь, поедем со мной и проследим этот великий поток до его колыбели – там, в недрах неведомых стран? Оставим позади Рим – Рим, который достиг величия только затем, чтобы узнать, как величие порабощает племена и народы, которые не сумели стать великими. Хочешь, я создам для тебя новое царство и построю тебе священный город – там, в лоне Великого Неведомого?

КЛЕОПАТРА (восхищенно). Да, да, сделай это!

РУФИЙ. Ну вот, теперь он завоюет всю Африку с двумя легионами, пока мы доберемся до жареного вепря.

АПОЛЛОДОР. Нет, не смейся. Это благородный замысел: Цезарь, мечтающий об этом, не просто солдат-завоеватель, но творец и художник. Давайте, придумаем имя священному городу и совершим ему возлияние лесбосским вином.

ЦЕЗАРЬ. Пусть придумает сама Клеопатра.

КЛЕОПАТРА. Он будет называться: Дар Цезаря возлюбленной.

АПОЛЛОДОР. Нет, нет. Это должно быть гораздо шире – такое, что обнимало бы всю вселенную, как звездный небосклон.

ЦЕЗАРЬ (прозаически). Почему не назвать просто: Колыбель Нила?

КЛЕОПАТРА. Нет. Ведь Нил – мой предок, и он бог. Ах, что я придумала! Пусть Нил сам подскажет нам имя. Давайте спросим его. (Дворецкому.) Пошли за ним.


Трое мужчин в недоумении переглядываются, но дворецкий уходит, словно он получил самое обычное распоряжение.


(Свите.) А вы удалитесь.


Свита удаляется с почтительными поклонами. Входит жрец; в руках у него маленький сфинкс с крошечным треножником перед ним. На треножнике курится кусочек фимиама. Жрец подходит к столу и ставит сфинкса посредине. Освещение начинает меняться, принимая пурпурно-багряный оттенок египетского заката, словно бог принес с собой эту странно окрашенную мглу. Мужчины смотрят с твердой решимостью не поддаваться впечатлению, но, несмотря на это, они все же сильно заинтересованы.


ЦЕЗАРЬ. Что это за фокусы?

КЛЕОПАТРА. Ты увидишь. Это не фокусы. По-настоящему, нам следовало бы убить кого-нибудь, чтобы умилостивить его, но, может быть, Цезарю он ответит и так, если мы совершим ему возлияние вином.

АПОЛЛОДОР (кивая через плечо в сторону Ра). А почему бы нам не обратиться вот к этому нашему сокологлавому приятелю?

КЛЕОПАТРА (тревожно). Ш-ш-ш!.. Смотри, он услышит и разгневается.

РУФИЙ (флегматично). Источник Нила, надо полагать, – это не в его ведении.

КЛЕОПАТРА. Нет. Я не хочу, чтобы кто-нибудь, кроме моего дорогого маленького сфинксика, придумывал имя моему городу, потому что ведь это в его объятиях Цезарь нашел меня спящей. (Томно смотрит на Цезаря, затем повелительно обращается к жрецу.) Иди! Я – жрица. И я имею власть взять это на себя.


Жрец низко кланяется и уходит.


Ну, теперь давайте вызывать Нил все вместе. Может быть, он стукнет по столу.

ЦЕЗАРЬ. Что? Стучащие столы? И такие суеверия существуют по сие время, на семьсот седьмом году республики?

КЛЕОПАТРА. Это вовсе не суеверие. Наши жрецы многое узнают от столов. Правда ведь, Аполлодор?

АПОЛЛОДОР. Да. Я объявляю себя обращенным. Когда Клеопатра – жрица, Аполлодор становится истинным святошей. Твори заклинанье.

КЛЕОПАТРА. Вы должны повторять за мной. Пошли нам голос твой, отец Нил!

ВСЕ ЧЕТВЕРО (вместе, поднимая кубки перед идолом). Пошли нам голос твой, отец Нил!


В ответ раздается предсмертный вопль человека, полный смертельного ужаса и агонии. Потрясенные мужчины опускают кубки и прислушиваются. Тишина. Пурпурное небо темнеет. Цезарь, бросив взгляд на Клеопатру, видит, как она с горящим взором, полным благоговения и благодарности, выплескивает перед божком вино из кубка. Аиоллодор вскакивает и бежит на край кровли, смотрит вниз и прислушивается.


ЦЕЗАРЬ (пронизывая взглядом Клеопатру). Что бы это могло быть?

КЛЕОПАТРА (раздраженно). Ничего. Побили какого-нибудь раба.

ЦЕЗАРЬ. Ничего?

РУФИЙ. Готов поклясться, что в кого-то всадили меч.

ЦЕЗАРЬ (поднимаясь). Убийство?

АПОЛЛОДОР (машет им рукой, чтобы они замолчали). Ш-ш-ш! Тише! Вы слышали?

ЦЕЗАРЬ. Опять крик?

АПОЛЛОДОР (возвращаясь к столу). Нет, что-то грохнулось о землю. Как будто упало на берег.

РУФИЙ (мрачно, поднимаясь). Что-то такое с костями, похоже.

ЦЕЗАРЬ (содрогаясь). Замолчи, замолчи, Руфий. (Он выходит из-за стола и идет к колоннаде.)


Руфий следует за ним слева, Аполлодор справа.


КЛЕОПАТРА (попрежнему за столом). Ты покидаешь меня, Цезарь? Аполлодор, и ты уходишь?

АПОЛЛОДОР. Поистине, возлюбленная царица, у меня пропал всякий аппетит.

ЦЕЗАРЬ. Сойди вниз, Аполлодор, и узнай, что случилось?


Аполлодор кивает и уходит, направляясь к лестнице, по которой пришел Руфий.


КЛЕОПАТРА. Должно быть, твои солдаты убили кого-нибудь. Что нам до этого?


Ропот толпы долетает до них снизу. Цезарь и Руфий переглядываются.


ЦЕЗАРЬ. Нужно выяснить.

Он собирается последовать за Аполлодором, но Руфий останавливает его, положив ему руку на плечо, и они видят, как с противоположного конца кровли шатающейся походкой идет Фтататита; на лице ее, в глазах, в уголках кровожадного рта тупое, пресыщенное выражение опьянения и довольства. У Цезаря мелькает мысль, что она пьяна, но Руфий хорошо понимает, какая красная влага опьянила ее.

РУФИЙ (понижая голос). Здесь какие-то козни между этими двумя.

ФТАТАТИТА. Царица да не отвратит очей от лица рабыни своей.


Клеопатра секунду смотрит на нее, упиваясь этой лютой радостью, затем открывает ей объятия, осыпает ее неистовыми поцелуями, срывает с себя драгоценности и сует ей. Мужчины смотрят на эту сцену и переглядываются. Фтататита, сонная, осовелая – тащится, волоча ноги, к алтарю, падает на колени перед Ра и застывает в молитве. Цезарь подходит к Клеопатре, оставив Руфия у колонн.


ЦЕЗАРЬ (испытующе и настойчиво). Клеопатра, что случилось?

КЛЕОПАТРА (в смертельном страхе перед ним, но с необыкновенной умильностью). Ничего, возлюбленный Цезарь мой. (С болезненной нежностью, почти замирающим голосом.) Ничего… Я ни в чем перед тобой не виновата. (Ласково подвигается к нему.) Милый Цезарь, ты сердишься на меня? Почему ты так смотришь на меня? Ведь я все время была здесь, с тобой. Как я могу знать, что случилось?

ЦЕЗАРЬ (в раздумье). Это верно.

КЛЕОПАТРА (с великим облегчением, стараясь подластиться к нему). Ну конечно верно!


Он не отвечает на ее ласку.


Ведь правда, Руфий?


Ропот внизу внезапно переходит в угрожающий рев, потом затихает.


РУФИЙ. А вот я сейчас узнаю. (Крупными шагами стремительно подходит к алтарю и хватает Фтататиту за плечо.) Ну-ка, ты, госпожа моя, идем за мной. (Жестом приказывает ей идти впереди него.)

ФТАТАТИТА (поднимаясь и окидывая его злобным взглядом). Мое место возле царицы.

КЛЕОПАТРА. Она не сделала ничего дурного, Руфий.

ЦЕЗАРЬ (Руфию). Оставь ее.

РУФИЙ (садясь на алтарь). Отлично. Тогда мое место тоже тут, а ты сам потрудись узнать, что там такое творится. Похоже, что в городе настоящий бунт.

ЦЕЗАРЬ (с серьезным неудовольствием). Руфий, не мешает иногда и повиноваться.

РУФИЙ. А иногда не мешает и поупрямиться. (Прочно усаживается, упрямо скрестив руки.)

ЦЕЗАРЬ (Клеопатре). Отошли ее.

КЛЕОПАТРА (жалобным голосом, стараясь задобрить его). Хорошо, сейчас. Я сделаю все, что бы ты ни попросил, все, что хочешь, Цезарь, все, что угодно, потому что я люблю тебя. Фтататита, уйди!

ФТАТАТИТА. Слово царицы – моя воля. Я буду рядом, если царице будет угодно позвать меня. (Уходит мимо Ра, тем же путем, каким пришла.)

РУФИЙ (следует за ней). Помни, Цезарь, твой телохранитель тоже будет рядом. (Уходит за ней.)

КЛЕОПАТРА. Почему ты позволяешь Руфию так обращаться с тобой? Ты должен проучить его, чтобы он знал свое место.

ЦЕЗАРЬ. Научить его быть моим врагом? И скрывать от меня свои мысли так, как ты их сейчас скрываешь?

КЛЕОПАТРА (снова охваченная страхом). Почему ты так говоришь, Цезарь? Ну правда, правда же, я ничего не скрываю от тебя. И ты напрасно так говоришь со мной. (Подавляет рыданье.) Я дитя по сравнению с тобой, а ты делаешься какой-то каменный только потому, что кто-то кого-то убил. Я не могу этого вынести. (Нарочно дает волю слезам. Он смотрит на нее с глубокой грустью и невозмутимой холодностью; она украдкой поднимает на него глаза, чтобы узнать, какое впечатление производят на него ее слезы; видя, что это его не трогает, она притворяется, будто делает над собой усилие и мужественно овладевает собой.) Ну, хорошо, я знаю, ты ненавидишь слезы. Я не буду плакать, чтобы не раздражать тебя. Я знаю, ты не сердишься, ты просто огорчен. Но только я такая глупенькая, я не могу ничего с собой поделать – мне больно, когда ты говоришь со мной так холодно. Конечно, ты совершенно прав: это ужасно – подумать, что кого-то убили или хотя бы ранили. И я надеюсь, что ничего такого не… (Голос ее прерывается от его презрительного, испытующего взгляда.)

ЦЕЗАРЬ. Почему ты в таком страхе? Что ты сделала? Внизу на берегу раздается рев трубы.


Ага, это похоже на ответ!


КЛЕОПАТРА (дрожа, опускается на скамейку и закрывает лицо руками). Я не предавала тебя, Цезарь, клянусь!

ЦЕЗАРЬ. Я знаю. Я никогда и не полагался на тебя. (Отворачивается от нее и собирается уйти.)


В это время появляются Аполлодор с Британом, которые тащат к нему Луция Септимия. За ними идет Руфий.


(Цезарь вздрагивает.) Опять этот убийца Помпея!

РУФИЙ. Город обезумел. Они готовы разнести дворец и швырнуть нас всех в море. Мы захватили этого предателя, когда разгоняли толпу на дворе.

ЦЕЗАРЬ. Отпустите его.


Они отпускают.


Что оскорбило горожан, Луций Септимий?

ЛУЦИЙ. А чего мог ты ожидать другого, Цезарь? Потин был их любимец.

ЦЕЗАРЬ. Что случилось с Потином? Я даровал ему свободу, вот здесь, еще не прошло и получаса. Разве его не выпустили из дворца?

ЛУЦИЙ. Его выпустили… из арки, с галлереи, с высоты шестидесяти локтей, всадив ему пол-локтя стали между ребер. Он мертв, как Помпей. Мы поквитались в убийствах – ты и я!

ЦЕЗАРЬ (вне себя). Убит? Наш пленник? Наш гость? (С горьким упреком к Руфию.) Руфий!

РУФИЙ (с жаром, предваряя его вопрос). Кто бы это ни сделал, это был умный человек и друг тебе.


Клеопатра явно смелеет.


Но никто из нас не причастен к этому. Так что тебе нечего хмуриться на меня.


Цезарь поворачивается и смотрит на Клеопатру.


КЛЕОПАТРА (бурно, поднявшись). Он был убит по повелению царицы Египта. Я не Юлий Цезарь – мечтатель, который позволяет всякому рабу оскорблять себя. Руфий сказал, что я поступила хорошо. Пусть также и другие судят меня. (Поворачивается к остальным.) Этот Потин домогался от меня, чтобы я вступила с ним в заговор, дабы предать Цезаря Ахиллу и Птолемею. Я отказалась. Он проклял меня и тайком пришел к Цезарю, чтобы обвинить меня в своем собственном предательстве. Я застигла его на месте. И он оскорбил меня – меня, царицу! – в лицо. Цезарь не захотел отомстить за меня. Он снял с него вину и отпустил его на свободу. Разве я не вправе была отомстить за себя? Говори, Луций!

ЛУЦИЙ. Я не оспариваю. Но Цезарь не поблагодарит тебя за это.

КЛЕОПАТРА. Говори, Аполлодор. Разве я не права?

АПОЛЛОДОР. У меня только одно возражение, прекраснейшая. Ты должна была обратиться ко мне, твоему рыцарю, и в честном поединке я поразил бы клеветника.

КЛЕОПАТРА (пламенно). Пусть даже раб твой судит меня, Цезарь. Британ, говори. Разве я не права?

БРИТАН. Там, где предательство, ложь и бесчестие остаются безнаказанными, общество уподобляется арене, полной диких зверей, разрывающих друг друга на части. Цезарь не прав.

ЦЕЗАРЬ (со спокойной горечью). Итак, по-видимому, приговор против меня.

КЛЕОПАТРА (в исступлении). Слушай меня, Цезарь. Если во всей Александрии найдется хоть один человек, который скажет, что я не права, клянусь тебе – я прикажу моим собственным рабам распять меня на двери дворца.

ЦЕЗАРЬ. Если в целом мире, ныне или когда-либо, найдется хоть один человек, который поймет, что ты была не права, этому человеку придется или завоевать мир, как это сделал я, или этот мир распнет его.


Снизу снова доносится рев толпы.


Ты слышишь? Те, что ломятся сейчас в ворота твоего дворца, и они тоже верят в отмщенье и убийство. Ты убила их вождя, и они будут правы, если убьют тебя. Если ты не веришь, спроси этих твоих четырех советчиков. А тогда, во имя того же права (с величайшим презрением подчеркивает это слово), разве я не должен буду убить их за то, что они убили свою царицу, и быть убитым в свою очередь их соотечественниками за то, что я вторгся в отчизну их? И что ж тогда останется Риму, как не убить этих убийц, чтобы мир увидал, как Рим мстит за сынов своих и за честь свою? И так до окончания века – убийство будет порождать убийство, и всегда во имя права и чести и мира, пока боги не устанут от крови и не создадут породу людей, которые научатся понимать.


Неистовый рев, Клеопатра белеет от ужаса.


Слушай же, ты, которую не должно оскорблять! Поди, приблизься к ним, послушай их слова. Ты узнаешь, что они горше, чем язык Потина. (Торжественно, облекаясь в непроницаемое величие.) Так пусть же царица Египта приступит ныне к отмщению, и да защитит она ныне сама себя, ибо она отреклась от Цезаря. (Поворачивается, чтобы уйти.)

КЛЕОПАТРА (в ужасе бежит за ним, падает перед ним на колени). Цезарь, ты не покинешь меня! Цезарь, ты будешь защищать дворец!

ЦЕЗАРЬ. Ты взяла на себя власть над жизнью и смертью. А я всего лишь мечтатель.

КЛЕОПАТРА. Но ведь они убьют меня!

ЦЕЗАРЬ. А почему бы им не убить тебя?

КЛЕОПАТРА. Сжалься!

ЦЕЗАРЬ. Сжалиться? Как же это вдруг случилось, что ничто не может спасти тебя ныне, кроме жалости? Разве она спасла Потина?


Клеопатра вскакивает, ломая руки, и в отчаянии снова опускается на скамью. Аполлодор, в знак сочувствия, безмолвно становится позади нее. Небо теперь уже пышет ярким багрянцем и, постепенно угасая, затягивается бледнооранжевой мглой, на фоне которой колоннада и священный истукан кажутся все темнее и темнее.


РУФИЙ. Цезарь, довольно ораторствовать. Враг у ворот.

ЦЕЗАРЬ (набрасывается на него, давая волю своему гневу). Да? А что удерживало его у этих ворот все эти месяцы? Мое безумие, как ты говоришь, или наша мудрость? В этом Красном египетском море крови чья рука удерживала головы ваши над волнами? (Обращаясь к Клеопатре.) И вот, когда Цезарь говорит одному из них: «Друг, иди и будь свободен!», ты, которая теперь цепляешься за мой меч ради спасения своей маленькой жизни, ты осмеливаешься тайком нанести ему удар в спину. А вы, воины и благороднорожденные честные слуги, вы забываете о благородстве и чести и восхваляете убийство и говорите: «Цезарь не прав». Клянусь богами, меня искушает желание разжать руку и предоставить всем вам погибнуть в этой пучине!

КЛЕОПАТРА (с коварной надеждой). Но, Цезарь, ведь если ты это сделаешь, то и сам погибнешь?


Глаза Цезаря вспыхивают.


РУФИЙ (в сильном смятении). Ах, клянусь Юпитером, она подзадоривает его, эта гнусная маленькая египетская крыса! Ему ничего не стоит ринуться одному в город и оставить нас здесь, чтобы всех нас изрубили на куски. (С отчаянием, Цезарю.) Неужели ты покинешь нас, потому что мы кучка глупцов? Но я убиваю без зла, я делаю это по инстинкту, как собака душит кошку. Все мы псы, что бегут по следам твоим; но мы служили тебе верно.

ЦЕЗАРЬ (смягчаясь). Увы, сын мой, сын мой Руфий! Вот и мы погибнем на улицах, как псы.

АПОЛЛОДОР (на своем посту, позади Клеопатры). Цезарь, я слышу в твоих словах глас олимпийца. И в словах твоих истина, ибо в них – высокое искусство. Но я не покину Клеопатру. Если нам суждено умереть, да не лишится она в последнюю минуту преданного сердца мужского и крепкой мужской руки.

КЛЕОПАТРА (всхлипывая). Но я не хочу умирать!

ЦЕЗАРЬ (грустно). О недостойная, недостойная!

ЛУЦИЙ (становится между Цезарем и Клеопатрой). Слушай меня, Цезарь. Может быть, это и правда недостойно, но я тоже хочу прожить как можно дольше.

ЦЕЗАРЬ. Ну что же, друг, наверно ты переживешь Цезаря. Уж не думаешь ли ты, что я с помощью каких-то волшебных чар так долго держал армию вашу и целый город в страхе? Разве еще вчера было у них что-либо против меня, чтобы они поставили жизнь свою против меня? Но сегодня мы швырнули им их героя, пролили его кровь. И теперь каждый из них готов разнести это гнездо убийц – ибо таковы мы, и не более того. Мужайтесь же и приготовьте ваши мечи. Голова Помпея упала, и голова Цезаря ныне готова упасть.

АПОЛЛОДОР. Цезарь отчаивается?

ЦЕЗАРЬ (с бесконечной гордостью). Тот, кто никогда не знал надежды, не может отчаиваться. В худой или в добрый час – Цезарь всегда глядит своей судьбе в лицо.

ЛУЦИЙ. Гляди же ей в лицо и сейчас, и она улыбнется, как она всегда улыбалась Цезарю.

ЦЕЗАРЬ (с невольным высокомерием). Ты осмеливаешься ободрять меня?

ЛУЦИЙ. Я предлагаю тебе мои услуги. Я готов перейти на твою сторону, если ты примешь меня.

ЦЕЗАРЬ (внезапно снова спускаясь на землю, смотрит на него испытующим взглядом, стараясь угадать, что скрывается за этим предложением). Ты? В эту минуту?

ЛУЦИЙ (твердо). В эту минуту.

РУФИЙ. Ты думаешь, что Цезарь лишился рассудка и поверит тебе?

ЛУЦИЙ. Я не прошу его верить мне, пока он не одержит победы. Я прошу даровать мне жизнь и службу в войсках Цезаря. И так как Цезарь верен своему слову, я заплачу ему вперед.

ЦЕЗАРЬ. Заплатишь? Как?

ЛУЦИЙ. Доброй вестью, Цезарь.


Цезарь угадывает на лету.


РУФИЙ. Какой вестью?

ЦЕЗАРЬ (с торжествующей, кипучей энергией, которая заставляет Клеопатру выпрямиться; она несводит с него глаз). Какая весть, спрашиваешь ты, сын мой, Руфий? Пришло подкрепление, какая еще может быть для нас добрая весть! Не так ли, Луций Септимий? Сюда идет Митридат Пергамский.

ЛУЦИЙ. Он взял Пелузий.

ЦЕЗАРЬ (в восхищении). Луций Септимий! Отныне ты у меня на службе. Руфий, египтяне увели из города всех солдат до последнего, чтобы не дать Митридату переправиться через Нил. На улицах только чернь, чернь!

ЛУЦИЙ. Это так. Митридат идет большой дорогой к Мемфису, он переправится через воды Нила выше Дельты. Ахилл даст ему бой у переправы.

ЦЕЗАРЬ (весь дерзновенье). Ахилл встретит там Цезаря! Смотри, Руфий. (Подбегает к столу, хватает салфетку, окунает палец в вино и начинает чертить план.)


Руфий и Луций Септимий стоят рядом, низко нагнувшись над чертежом, ибо дневной свет уже почти угас.


Вот дворец (показывает на план), вот театр. Ты (к Руфию) возьмешь двадцать человек и выйдешь здесь, чтобы они подумали, что ты хочешь идти этой улицей (показывает), а в то время пока они будут осыпать вас камнями, вот здесь (показывает) и здесь пройдут наши когорты. Правильно ли я начертил улицы, Луций?

ЛУЦИЙ. Да, здесь финиковый базар…

ЦЕЗАРЬ (в возбуждении не слушая его). Я видал их в тот день, когда мы пришли. Прекрасно! (Бросает салфетку на стол и снова идет к колоннам.) Спеши, Британ! Скажи Петронию, что в течение часа половина наших сил должна отправиться на кораблях к Западному озеру. С остальными я обогну озеро и выйду к Нилу, навстречу Митридату. Приготовь моего коня и вооружение. Иди, Луций, и передай приказ.


Луций поспешно идет за Британом.


Аполлодор, одолжи мне твой меч и твою правую руку на этот поход.

АПОЛЛОДОР. Охотно. И сердце мое и жизнь впридачу.

ЦЕЗАРЬ (стискивая его руку). Принимаю и то и другое. (Крепкое рукопожатие.) Готов ты на дело?

АПОЛЛОДОР. Готов служить искусству – искусству войны. (Бросается вслед за Луцием, совершенно забыв о Клеопатре.)

РУФИЙ. Да, это похоже на дело.

ЦЕЗАРЬ (воодушевленно). Не правда ли, сын мой единственный? (Хлопает в ладоши.)


Рабы появляются и бегут к столу.


Довольно этого отвратительного обжорства. Уберите всю эту гадость с глаз долой и убирайтесь вон.


Рабы начинают убирать стол. Занавеси сдвигаются, закрывая колоннаду.


Понял ты насчет улиц?

РУФИЙ. Думаю, что да. Во всяком случае, я пройду.


Во дворе внизу оживленный призыв буцины.


ЦЕЗАРЬ. Идем же. Мы должны сказать слово воинам и воодушевить их. Ты – на берег. Я – во двор. (Поворачивается к лестнице.)

КЛЕОПАТРА (поднимаясь со своего кресла, где она сидела, забытая всеми, робко протягивает к нему руки). Цезарь!

ЦЕЗАРЬ (оборачивается). Что?

КЛЕОПАТРА. Ты забыл обо мне?

ЦЕЗАРЬ (снисходительно). Мне сейчас некогда, дитя мое, очень некогда. Когда я вернусь, мы уладим все твои дела. Прощай! Будь умницей и потерпи. (Он уходит, очень озабоченный и совершенно равнодушный.)


Клеопатра стоит, сжимая кулаки в немой ярости и унижении.


РУФИЙ. Игра кончена, Клеопатра, и ты проиграла ее. Женщина всегда в проигрыше.

КЛЕОПАТРА (надменно). Иди! Ступай за своим господином!

РУФИЙ (на ухо ей, с грубоватой фамильярностью). Одно словечко сперва: скажи твоему палачу, что если бы Потин был убит половчее – в глотку, он бы не крикнул. Твой раб сплоховал.

КЛЕОПАТРА (загадочно). Откуда ты знаешь, что это был раб?

РУФИЙ (озадачен и сбит с толку). Но ты этого сделать не могла, ты была с нами. (Она презрительно поворачивается к нему спиной. Он качает головой и отдергивает занавеси, чтобы уйти.)


Прекрасная лунная ночь. Стола уже нет. В лунном и звездном свете вырисовывается Фтататита, которая снова стоит коленопреклоненная перед белым алтарем Ра.


(Руфий отшатывается, бесшумно задергивает занавес и тихо говорит Клеопатре.) Неужели она? Собственной рукой?

КЛЕОПАТРА (угрожающе). Кто бы это ни был, пусть враги мои остерегаются ее. Берегись и ты, Руфий, осмеявший меня, царицу Египта, перед Цезарем.

РУФИЙ (угрюмо смотрит на нее). Поберегусь, Клеопатра! (Кивает ей в подкрепление своих слов и скрывается за занавесом, вытаскивая на ходу меч из ножен.)

РИМСКИЕ ВОИНЫ (во дворе, внизу). Слава Цезарю! Слава! Слава!


Клеопатра прислушивается. Слышен снова рев буцины и трубные фанфары.


КЛЕОПАТРА (кричит, ломая руки.) Фтататита, Фтататита! Здесь темно, я одна! Иди ко мне!


Молчание.


Фтататита! (Громче.) Фтататита!


Безмолвие. Клеопатра в панике дергает шнур, и занавеси раздвигаются. Фтататита лежит мертвая на алтаре Ра с пронзенным горлом. Белый камень залит ее кровью.

Действие пятое

Полдень. Празднество и военный парад на эспланаде перед дворцом В Восточной гавани у набережной, почти вплотную к тем ступеням, откуда Аполлодор спускался со своим ковром в лодку, стоит пышно убранная, словно вся оснащенная цветами, галера Цезаря. Римская стража охраняет выход на сходни, откуда до середины эспланады, затем заворачивая на север, к главному входу во дворец, тянется красный ковер. На широких ступенях у входа толпятся приближенные женщины Клеопатры в своих самых ярких нарядах – это похоже на цветущий сад. Перед фасадом стоит дворцовая стража под началом все тех же щеголей, которым полгода назад в старом дворце на сирийской границе Бел-Африс возвестил о прибытии Цезаря. Вдоль северной стороны выстроились римские солдаты; позади их теснятся горожане и, поднимаясь на цыпочки, глядят через их головы на эспланаду, по которой, болтая, разгуливают начальники стражи. Среди них Бельзенор и Перс, а также центурион с виноградным жезлом в руке. Центурион помят в бою, на нем тяжелые походные сапоги, и его совершенно затмевают египетские офицеры как своими непринужденными манерами, так и нарядной одеждой. Аполлодор прокладывает себе дорогу через толпу горожан и, дойдя до римской стражи, окликает центуриона.


АПОЛЛОДОР. Гей! Могу я пройти?

ЦЕНТУРИОН. Пропустите Аполлодора, сицилийца.


Стража расступается.


БЕЛЬЗЕНОР. Близко ли Цезарь?

АПОЛЛОДОР. Нет. Он все еще на рыночной площади. Я больше не в состоянии был выносить этот солдатский рев. Когда полчаса подряд подышишь этим энтузиазмом, чувствуешь потребность глотнуть свежего морского воздуха.

ПЕРС. Расскажи нам, что там было? Он предал казни жрецов?

АПОЛЛОДОР. Это не в его обычае. Они вышли к нему навстречу на рыночной площади, посыпав главы свои пеплом, неся в руках своих идолов, и положили богов своих к его ногам. Единственный, на кого стоило поглядеть, это был Апис: чудесной работы, из золота и слоновой кости. По моему совету Цезарь предложил за него главному жрецу два таланта.

БЕЛЬЗЕНОР (в ужасе перед этим святотатством). Апис всеведущий!.. Два таланта!.. Что же сказал главный жрец?

АПОЛЛОДОР. Он взывал к милосердию Аписа и просил пять.

БЕЛЬЗЕНОР. Апис не оставит это безнаказанным – голод и буря разразятся над страной.

ПЕРС. Фью! Почему же Апис не помог Ахиллу победить Цезаря? А что слышно о войне, Аполлодор?

АПОЛЛОДОР. Маленький царь Птолемей утонул.

БЕЛЬЗЕНОР. Утонул? Как так?

АПОЛЛОДОР. Да, во время боя. Цезарь ринулся на них с трех сторон сразу и загнал их в волны Нила. Барка Птолемея потонула.

БЕЛЬЗЕНОР. Поистине удивительный муж, этот Цезарь! Скоро он будет здесь, как ты думаешь?

АПОЛЛОДОР. Когда я уходил, он только что взялся улаживать еврейский вопрос.


Гром труб с северной стороны и волнение среди горожан возвещают о приближении Цезаря.


ПЕРС. Скоро же он с ним расправился. Вот он приближается. (Поспешно идет к своему посту впереди египетской стражи.)

БЕЛЬЗЕНОР (следуя за ним). Гей, стража! Цезарь идет!


Воины выравнивают ряды и становятся навытяжку. Аполлодор подходит к рядам египтян.


ЦЕНТУРИОН (поспешно направляется к страже у сходней). Смирно! Цезарь идет!


Цезарь, в полном параде, появляется с Руфием, за ними следует Британ. Солдаты встречают Цезаря восторженными криками.


ЦЕЗАРЬ. Я вижу, мой корабль ждет меня. Час прощанья Цезаря с Египтом настал. Ну, Руфий, что мне еще осталось сделать перед отъездом?

РУФИЙ (по левую руку Цезаря). Ты еще не назначил римского губернатора в эту провинцию.

ЦЕЗАРЬ (лукаво косится на него, но говорит совершенно серьезно). Что ты скажешь о моем избавителе и спасителе, великом сыне Евпатора, Митридате Пергамском?

РУФИЙ. Что сказать, кроме того, что он тебе еще понадобится? Разве ты забыл, что тебе придется на обратном пути сразить еще три или четыре армии?

ЦЕЗАРЬ. Да, это верно. А что бы ты сказал о себе?

РУФИЙ (недоверчиво). Меня губернатором? Ты бредишь! Ты же знаешь, что я сын вольноотпущенника.

ЦЕЗАРЬ (ласково). Разве Цезарь не нарек тебя своим сыном? (Обращаясь к толпе.) Внимание! Слушайте меня!

РИМСКИЕ ВОИНЫ. Слушайте Цезаря!

ЦЕЗАРЬ. Слушайте, я сообщу вам о службе, звании и чине римского губернатора Египта. Служба – щит Цезаря. Звание – друг Цезаря. Чин – римский воин.


Римские воины оглашают площадь торжествующими криками.


Имя – Руфий.


Снова крики.


РУФИЙ (целуя руку Цезаря). Да, я – щит Цезаря! Но что пользы от щита, если он не на руке Цезаря? Ну, не важно… (Голос у него прерывается, он отворачивается, чтобы овладеть собой.)

ЦЕЗАРЬ. Где островитянин мой, бритт?

БРИТАН (выступает из-за правого плеча Цезаря). Я здесь, Цезарь.

ЦЕЗАРЬ. Кто повелел тебе, отвечай мне, броситься в бой у Дельты, издавая варварские крики твоей отчизны, лезть врукопашную один на четверых и непристойно поносить твоих противников египтян?

БРИТАН. Цезарь, я прошу простить меня за грубые слова, они вырвались у меня в пылу боя.

ЦЕЗАРЬ. А как же ты, не умея плавать, переплыл канал, когда мы ринулись на врага?

БРИТАН. Цезарь, я ухватился за хвост твоего коня.

ЦЕЗАРЬ. Это деяния не раба, Британник, а свободного человека.

БРИТАН. Цезарь, я рожден свободным.

ЦЕЗАРЬ. Но тебя зовут рабом Цезаря.

БРИТАН. Только будучи рабом Цезаря, обрел я истинную свободу.

ЦЕЗАРЬ (растроганный). Добрая речь! А я, неблагодарный, хотел даровать тебе свободу. Но теперь я не расстанусь с тобой и за миллион талантов. (Дружески похлопывает его по плечу.)


Британ обрадованный, но несколько пристыженный, берет руку Цезаря и целует ее.


БЕЛЬЗЕНОР (Персу). Этот римлянин знает, как заставить людей служить себе.

ПЕРС. Да. Смиренных людей, которые не могут стать ему соперниками.

БЕЛЬЗЕНОР. О хитроумный! О циник!

ЦЕЗАРЬ (заметив Аполлодора возле египетской стражи). Аполлодор, я поручаю тебе искусство Египта. Не забудь, Рим любит искусство и будет щедро покровительствовать ему.

АПОЛЛОДОР. Понимаю, Цезарь. Рим сам не создает искусства, но он покупает и берет его себе всюду в тех странах, где его создают.

ЦЕЗАРЬ. Что? Рим не создает искусства? А мир – разве не искусство? Война – не искусство? Государство – не искусство? Цивилизация – не искусство? Все это мы даем вам в обмен на несколько безделушек. Ты заключаешь на редкость выгодную сделку. (Руфию.) Ну, что же еще должен я сделать перед отплытием? (С усилием старается припомнить.) Что-то еще осталось… что бы это такое могло быть? Ну что ж, видно так уж придется оставить. Попутный ветер нельзя упускать. Прощай, Руфий!

РУФИЙ. Цезарь, тягостно мне отпускать тебя в Рим без твоего щита. Слишком там много мечей.

ЦЕЗАРЬ. Не все ли равно, друг. На обратном пути я закончу труд моей жизни; я уж достаточно пожил на свете. А потом, мне всегда как-то претила мысль умереть. Я предпочитаю быть убитым. Прощай!

РУФИЙ (вздыхая, потрясает руками, как бы беря небо в свидетели тому, что Цезарь неисправим). Прощай.


Они жмут руки друг другу.


ЦЕЗАРЬ (машет рукой Аполлодору). Прощай, Аполлодор! И вы, друзья мои, прощайте все! На борт!


С набережной на корабль перекинуты сходни. Когда Цезарь направляется к ним, Клеопатра, холодная и трагическая, выходит из дворца, проходит сквозь расступающуюся толпу своих приближенных и останавливается на ступенях лестницы. Она умышленно одета во вес черное, без всяких украшений и драгоценностей, и производит разительное впечатление среди своей роскошно одетой свиты. Цезарь не замечает ее, пока она не начинает говорить.


КЛЕОПАТРА. А о Клеопатре не вспомнят при расставанье?

ЦЕЗАРЬ (просияв). Ах, я же знал, что что-то еще осталось! (Руфию.) Как это ты мог допустить, чтобы я забыл про нее, Руфий? (Спешит к ней.) Я бы никогда не простил себе, если бы уехал, не повидавшись с тобой. (Берет ее за руки и выводит на середину эспланады; она с каменным безучастием подчиняется этому.) Этот траур – по мне?

КЛЕОПАТРА. Нет.

ЦЕЗАРЬ (сокрушенно). А, какой же я недогадливый! Это по твоем брате?

КЛЕОПАТРА. Нет.

ЦЕЗАРЬ. По ком же?

КЛЕОПАТРА. Спроси римского губернатора, которого ты оставляешь нам.

ЦЕЗАРЬ. Руфия?

КЛЕОПАТРА. Да. Руфия. (С презрением показывает на него пальцем.) Того, кто будет править здесь именем Цезаря, по обычаю Цезаря, по тем законам жизни, которыми здесь похвалялся Цезарь.

ЦЕЗАРЬ (с некоторым сомнением в голосе). Он будет править так, как он сможет, Клеопатра. Он взял это дело на себя и будет его делать по своему разумению.

КЛЕОПАТРА. Значит, не по твоему разумению?

ЦЕЗАРЬ (озадаченно). Что ты понимаешь под моим разумением?

КЛЕОПАТРА. Без кары, без мести, без суда.

ЦЕЗАРЬ (одобрительно). А, это правильный путь! Единственно возможный путь в конце концов! (Руфию.) Держись его, Руфий, если сумеешь.

РУФИЙ. Да, я держусь его, Цезарь. Ты уже давно убедил меня. Но послушай меня. Ты сегодня отплываешь в Нумидию. Скажи мне, если ты повстречаешься там с голодным львом, ты не накажешь его, если он захочет тебя пожрать?

ЦЕЗАРЬ (недоумевая, к чему все это). Нет.

РУФИЙ. И ты не отомстишь ему за кровь тех, кого он уже успел пожрать?

ЦЕЗАРЬ. Нет.

РУФИЙ. Не будешь судить его за его преступления?

ЦЕЗАРЬ. Нет.

РУФИЙ. А что же ты сделаешь, чтобы уберечь свою жизнь от него?

ЦЕЗАРЬ (живо). Убью его, дружище! Безо всякой злобы, точь-в-точь так же, как и он убил бы меня. Но что это за притча о льве?

РУФИЙ. А вот. У Клеопатры была тигрица, которая убивала людей по ее повелению. Я опасался, как бы она не приказала ей в один прекрасный день убить и тебя. Так вот, не будь я учеником Цезаря, на какие благочестивые муки, ни обрек бы я эту тигрицу, каких только кар ни придумал бы я для нее, чтобы отомстить ей за смерть Потина…

ЦЕЗАРЬ (восклицает). Потина?!

РУФИЙ (продолжает). И уж конечно, я предал бы ее суду. Но я махнул рукой на все эти глупости… И безо всякой злобы просто перерезал ей горло. Вот почему Клеопатра явилась сегодня в трауре.

КЛЕОПАТРА (гневно). Он пролил кровь слуги моей, Фтататиты. Да падет ее кровь на голову твою, Цезарь, если ты оставишь это безнаказанным.

ЦЕЗАРЬ (убежденно). Пусть она падет на мою голову. Ибо ты поступил правильно, Руфий. Если бы ты облекся в мантию судьи и со всякими гнусными церемониями, взывая к богам, отдал бы эту женщину в руки наемного палача, чтобы тот казнил ее на глазах народа во имя справедливости, я бы теперь не мог без содрогания коснуться твоей руки. Но ты поступил естественно, ты просто заколол ее; и это не внушает мне отвращения.


Руфий удовлетворенно кивает Клеопатре, безмолвно предлагал ей иметь это в виду на будущее.


КЛЕОПАТРА (по-детски негодуя в своем бессилии). Нет? Ну разумеется, ведь это римлянин убил египтянку. Весь мир узнает теперь, как несправедлив и порочен Цезарь.

ЦЕЗАРЬ (ласково берет ее за руку). Полно. Не сердись на меня. Мне очень жаль эту бедную Тотатиту…


Клеопатра невольно смеется.


Ага, ты смеешься! Значит – мир?

КЛЕОПАТРА (сердясь на себя за невольный смех). Нет! Нет! Нет! Мне просто смешно слышать, как ты ее называешь Тотатитой.

ЦЕЗАРЬ. Как? Ты все такое же дитя, Клеопатра! Или я так и не сделал тебя женщиной?

КЛЕОПАТРА. Нет, это ты сам большой ребенок. Ты заставляешь меня казаться дурочкой, и это потому, что ты ведешь себя со мной несерьезно. Но ты дурно поступил со мной. И я тебе это не прощу.

ЦЕЗАРЬ. Пожелай мне счастливого пути.

КЛЕОПАТРА. Не пожелаю.

ЦЕЗАРЬ (вкрадчиво). А какой прекрасный подарок я пришлю тебе из Рима.

КЛЕОПАТРА (гордо). Прекрасный! Какой же красотой может Рим удивить Египет? Что может дать мне Рим такого, чего не мог бы мне дать Египет?

АПОЛЛОДОР. Это правда, Цезарь. Если ты хочешь сделать действительно прекрасный подарок, мне придется купить его для тебя в Александрии.

ЦЕЗАРЬ. Друг, ты забываешь о тех сокровищах, которыми больше всего славится Рим. Их ты не купишь в Александрии.

АПОЛЛОДОР. Что же это за сокровища, Цезарь?

ЦЕЗАРЬ. Сыны Рима! Ну, Клеопатра, прости меня и пожелай мне доброго пути. И я пришлю тебе воина-римлянина с ног до головы и одного из самых благородных римлян; не старого, не такого, которого пора уже скосить долой; не с тощими руками и холодным сердцем, не прячущего плешивую голову под лаврами победителя, не согбенного под бременем мира на его плечах, – но бодрого, свежего, сильного, юного, который утром просыпается с надеждой, дни проводит в бою, а вечером пирует. Возьмешь ли ты такого в обмен на Цезаря?

КЛЕОПАТРА (замирая). А как зовут его?

ЦЕЗАРЬ. Может быть, Марк Антоний?


Клеопатра бросается в его объятия.


РУФИЙ. Плохая мена. Продешевила ты, повелительница моя, променяв Цезаря на Антония.

ЦЕЗАРЬ. Итак, значит, ты довольна?

КЛЕОПАТРА. Ты не забудешь?

ЦЕЗАРЬ. Не забуду. Прощай! Вряд ли мы еще встретимся. (Он целует ее в лоб; она очень растрогана и начинает всхлипывать. Он идет к кораблю.)

РИМСКИЕ ВОИНЫ (когда он вступает на сходни). Слава Цезарю! Добрый путь!


Цезарь всходит на корабль и машет рукой Руфию, который отвечает ему тем же.


АПОЛЛОДОР (Клеопатре). Не надо слез, возлюбленная царица моя. Они пронзают сердце слуги твоего. Он еще вернется.

КЛЕОПАТРА. Надеюсь, что нет. Но все-таки я не могу не плакать. (Машет Цезарю платком.)


Корабль отчаливает.


РИМСКИЕ СОЛДАТЫ (обнажая мечи и потрясая ими в воздухе). Слава Цезарю!

1898

Ученик дьявола

Мелодрама


Перевод Е. Д. Калашниковой

Действие первое

Зимою 1777 года, в унылый час перехода от черной ночи к хмурому утру, миссис Даджен бодрствует в своем доме на окраине городка Уэбстер-бриджа, штат Нью-Гемпшир, в кухне, которая в то же время служит и жилою комнатой. Миссис Даджен нельзя назвать привлекательной. Ночь, проведенная без сна, не красит женщину, а миссис Даджен и в лучшие минуты своей жизни кажется угрюмой и мрачной от суровых складок на лице, которые говорят о крутом нраве и непомерной гордости, подавляемых окаменелыми догмами и традициями отжившего пуританства. Она уже немолода, но жизнь, полная трудов, не принесла ей ничего, кроме полновластия и одиночества в своем неуютном доме да прочной славы доброй христианки среди соседей, для которых пьянство и разгул все еще настолько заманчивее религии и нравственных подвигов, что добродетель представляется им попросту самобичеванием. А так как от самобичевания недалеко и до бичевания других, то с понятием добродетели стали связывать вообще все неприятное. Поэтому миссис Даджен, будучи особой крайне неприятной, почитается крайне добродетельной. Если не говорить о явных злодеяниях, ей все позволено, кроме разве каких-либо милых слабостей, и в сущности она, сама того не зная, пользуется такой свободой поведения, как ни одна женщина во всем приходе, лишь потому, что ни разу не преступила седьмой заповеди и не пропустила ни одной воскресной службы в пресвитерианской церкви.

1777 год – это год, когда американские колонии, не столько собственной волей, сколько силой собственной тяжести, только что оторвались от Англии и страсти, разгоревшиеся в связи с этим событием, нашли себе выход в вооруженной борьбе, в которой англичане видят подавление мятежа и утверждение британского могущества, а американцы – защиту принципов свободы, отпор тирании и принесение себя в жертву на алтарь Прав Человека. Здесь нет надобности вдаваться в оценку этих явно идеализированных представлений; достаточно сказать вполне беспристрастно, что воодушевленные ими американцы и англичане почитают своим высоким нравственным долгом истреблять друг друга как можно усерднее и что военные действия, направленные к достижению этой благой цели, находятся в самом разгаре, причем духовенство в том и другом лагере оказывает моральную поддержку воюющим, призывая на них божье благословение, каждый со своей стороны. Одним словом, обстоятельства таковы, что неприятная миссис Даджен сейчас далеко не единственная женщина, которая проводит ночи без сна в ожидании вестей. И не одна она засыпает под утро на стуле, с риском ткнуться носом в пламя очага. Голова уснувшей миссис Даджен прикрыта шалью, ноги покоятся на широкой железной решетке, этой ступени домашнего алтаря – очага с его священными атрибутами: котлом, таганами и огромным крюком, к которому подвешивается при обжаривании мясо. Против очага, сбоку от миссис Даджен, стоит обыкновенный кухонный стол, и на нем свеча в оловянном подсвечнике. Стул, на котором сидит миссис Даджен, – простой, некрашеный, с жестким деревянным сиденьем, как и все прочие стулья в комнате, но спинка у него круглая, резная, и сиденье выточено в некотором соответствии с формами сидящего, так что, по-видимому, это почетное седалище. В комнате три двери: одна, по той же стене, что и очаг, ведет в спальню хозяйки дома; другая, как раз напротив, – в чулан для стирки и мытья посуды; входная дверь, с тяжелым замком, щеколдой и громоздким деревянным засовом, расположена в передней стене, между окном, которое находится посредине, и углом, ближайшим к двери в спальню. Между окном и дверью – вешалка, при виде которой наблюдательный зритель сразу догадается, что никого из мужчин нет дома, так как на крючках не висит ни одной шляпы и ни одного плаща. По другую сторону окна – стенные часы с белым деревянным циферблатом, черными железными гирями и медным маятником. Ближе к углу – большой дубовый поставец, нижнее отделение которого состоит из полок, уставленных простой фаянсовой посудой, а верхнее глухое и заперто на ключ.

У стены, что против очага, рядом с дверью в чулаи, стоит черный диван, безобразный до неприличия. При взгляде на него обнаруживается, что миссис Даджен не одна в комнате. В уголке дивана спит девочка лет шестнадцати-семнадцати. Она кажется забитой и робкой; у нее черные волосы и обветренная кожа. На ней плохонькое платье – рваное, линялое, закапанное ягодным соком и вообще не слишком чистое; оно падает свободными складками, открывая босые загорелые ноги, и это позволяет предположить, что под платьем надето не слишком много.

В дверь стучат, но не так громко, чтобы разбудить спящих. Потом еще раз, погромче, и миссис Даджен слегка шевелится во сне. Наконец слышно, как дергают замок, что сразу заставляет ее вскочить на ноги.


МИССИС ДАДЖЕН (с угрозой). Ты что это не отворяешь? (Видит, что девочка уснула, и тотчас бурно дает выход накипевшему раздражению.) Скажите на милость, а! Да это просто… (Трясет ее.) Вставай, вставай, сейчас же! Слышишь?

ДЕВОЧКА (приподнимаясь). Что случилось?

МИССИС ДАДЖЕН. Сейчас же вставай: стыда в тебе нет, бессердечная ты грешница! Отец еще в гробу не остыл, а она тут разоспалась.

ДЕВОЧКА (еще полусонная). Я не хотела. Я нечаянно…

МИССИС ДАДЖЕН (обрывает ее). Да, да, за оправданиями у тебя дело не станет. Нечаянно! (С яростью, так как стук в дверь возобновляется.) Ты почему же не идешь отворить дверь своему дяде, а? Не знаешь, что я целую ночь глаз не сомкнула, дожидаясь его? (Грубо сталкивает ее с дивана.) Ладно! Сама отворю, от тебя все равно никакого проку. Ступай подложи дров в огонь.


Девочка, испуганная и жалкая, идет к очагу и подкладывает в огонь большое полено. Миссис Даджен отодвигает засов и, распахнув дверь, впускает в душную кухню струю не столько свежего, сколько промозглого и холодного утреннего воздуха, а заодно своего младшего сына Кристи – толстого придурковатого парня лет двадцати двух, со светлыми волосами и круглым лицом, закутанного в серый плащ и клетчатую шаль. Он, поеживаясь, спешит подсесть к огню, предоставив миссис Даджен возиться с дверным засовом.


КРИСТИ (у очага). Бррр! Ну и холодище! (Заметив девочку и вытаращив на нее глаза.) Ты кто же такая?

ДЕВОЧКА (робко). Эсси.

МИССИС ДАДЖЕН. Да вот, поневоле спросишь. (К Эсси.) Ступай, девочка, к себе в комнату и ложись, раз уж ты такая бесчувственная, что не можешь удержаться от сна. Твоя история такого свойства, что не годится даже для твоих собственных ушей.

ЭССИ. Я…

МИССИС ДАДЖЕН (повелительно). Вы не отвечайте, мисс, а покажите, что вы умеете слушаться, и делайте то, что вам говорят.


Эсси, сдерживая слезы, идет через всю комнату к двери чулана.


Да не забудь молитву прочитать.


Эсси выходит.


Если б не я, она бы вчера улеглась спать, как будто ничего не случилось.

КРИСТИ (равнодушно). А чего ей особенно убиваться из-за дядюшки Питера? Она ведь не родня нам.

МИССИС ДАДЖЕН. Что ты такое говоришь, мальчик? Ведь она же его дочь – наказание за все его нечестивые, позорные дела. (Обрушивается на стул всей своей тяжестью.)

КРИСТИ (вытаращив глаза). Дочка дядюшки Питера?

МИССИС ДАДЖЕН. А иначе откуда бы ей тут взяться? Мало мне было хлопот и забот с собственными дочерьми, не говоря уж о тебе и твоем бездельнике брате, так вот теперь еще возись с дядюшкиными приблудышами…

КРИСТИ (перебивает ее, опасливо косясь на дверь, в которую вышла Эсси). Тсс! Еще услышит.

МИССИС ДАДЖЕН (повышая голос). Пусть слышит. Кто боится господа бога, тот не боится назвать дела дьявола так, как они того заслуживают.


Кристи, постыдно равнодушный к борьбе добра и зла, греется, уставясь на огонь.


Что ж, долго ты еще будешь глаза пялить, точно осоловелая свинья? Какие новости ты привез?

КРИСТИ (сняв шляпу и плащ, идет к вешалке, чтоб повесить их). Новость тебе священник объявит. Он сейчас придет сюда.

МИССИС ДАДЖЕН. Какую новость?

КРИСТИ (привстав, по детской привычке, на цыпочки, чтоб повесить шляпу, хоть теперь а этом вовсе нет надобности, тоном безмятежного спокойствия, который плохо вяжется с содержанием его слов). Отец-то помер тоже.

МИССИС ДАДЖЕН (остолбенев). Твой отец!

КРИСТИ (насупившись, возвращается к огню и продолжает греться, уделяя этому занятию значительно больше внимания, чем разговору с матерью). Что ж, я, что ли, виноват? Когда мы приехали в Невинстаун, он уже лежал в постели, больной. Сперва он и не признал нас. Священник уселся подле него, а меня прогнал. В ночь он и помер.

МИССИС ДАДЖЕН (разражаясь сухими, злобными рыданиями). Нет, уж это слишком, это слишком! Братец его, который всю жизнь позорил нас, угодил на виселицу как мятежник, а твой отец, вместо того чтобы сидеть добром дома, со своей семьей, поскакал за ним – и вот теперь умер и все бросил на меня одну. Да еще эту девчонку прислал, чтоб я с ней нянчилась! (Резким движением надвигает шаль на лоб.) Грех это, вот я что скажу. Грех, и только.

КРИСТИ (помолчав немного, с тупой, скотской радостью в голосе). А денек-то все-таки славный будет.

МИССИС ДАДЖЕН (передразнивая его). Денек славный… А у самого только что отец умер. Да есть ли у тебя сердце, мальчик?

КРИСТИ (упрямо). А что ж тут такого? Выходит, если у человека отец умер, так ему и про погоду слова сказать нельзя?

МИССИС ДАДЖЕН (с горечью.) Хорошее утешенье мне мои дети. Один сын – дурак, другой – пропащая душа, ушел из родного дома и живет среди цыган, контрабандистов и преступников, самого отребья людского.


В дверь стучат.


КРИСТИ (не двигаясь с места.) Это священник.

МИССИС ДАДЖЕН (резко). Может, ты встанешь и впустишь мистера Андерсона в дом?


Кристи нерешительно направляется к двери. Миссис Даджен закрывает лицо руками, так как ей в качестве вдовы надлежит быть убитой горем. Кристи отворяет дверь, и в кухню входит священник Антони Андерсон – человек трезвого ума, живого нрава и приветливого душевного склада. Ему лет пятьдесят, и он держится с достоинством, присущим его профессии; но это достоинство вполне мирское, смягченное дружелюбной и тактичной манерой обхождения и отнюдь не наводящее на мысль о бесповоротной отрешенности от всего земного. По наружности это сильный, здоровый мужчина с толстой шеей сангвиника; уголки его резко очерченного, весело улыбающегося рта прячутся в складках мясистых щек. Без сомнения – превосходный пастырь духовный, но вместе с тем человек, способный взять лучшее и от здешнего мира и сознающий, быть может не без виноватого чувства, что уживается с этим миром легче, чем подобало бы истинному пресвитерианину.


АНДЕРСОН (снимая свой плащ и поглядывая на миссис Даджен). Ты сказал ей?

КРИСТИ. Она меня заставила. (Запирает дверь, потягивается, потом бредет к дивану, садится и вскоре засыпает.)


Андерсон снова с состраданием смотрит на миссис Даджен, затем вешает плащ и шляпу на вешалку. Миссис Даджен вытирает глаза и поднимает голову.


АНДЕРСОН. Сестра! Тяжко легла на вас десница господня.

МИССИС ДАДЖЕН (упорствуя в своем смирении). Такова, стало быть, воля его, и я должна склониться перед ней. Но мне нелегко. Зачем только Тимоти понадобилось ехать в Спрингтаун и напоминать всем о своем родстве с человеком, приговоренным к виселице и (со злобой) заслужившим ее, если уж на то пошло.

АНДЕРСОН (мягко). Это был его брат, миссис Даджен.

МИССИС ДАДЖЕН. Тимоти не признавал его за брата, после того как мы поженились: он слишком уважал меня, чтоб навязывать мне подобного братца. А вы думаете, этот негодный себялюбец, Питер, поскакал бы за тридцать миль, чтобы взглянуть, как Тимоти надевают петлю на шею? И тридцати шагов не прошел бы, не из таких. Но, как бы там ни было, я должна с покорностью нести свой крест. Слов меньше, толку больше.

АНДЕРСОН (подойдя к огню и стае к нему спиной; очень внушительно). Ваш старший сын присутствовал при казни, миссис Даджен.

МИССИС ДАДЖЕН (неприятно пораженная). Ричард?

АНДЕРСОН (кивнув). Да.

МИССИС ДАДЖЕН (грозно). Пусть это ему послужит предостережением. Он и сам, верно, кончит тем же – распутник, нечестивец, безбожник!.. (Она вдруг останавливается – голос изменил ей – и с явным испугом спрашивает.) А Тимоти его видел?

АНДЕРСОН. Да.

МИССИС ДАДЖЕН (затаив дыхание). Ну?

АНДЕРСОН. Он только видел его в толпе; они не разговаривали.


Миссис Даджен облегченно переводит дух.


Ваш муж был очень взволнован и потрясен ужасной смертью своего брата.


Миссис Даджен усмехается.


(Андерсон, меняя тон, обращается к ней настойчиво и с оттенком негодования.) Что ж, разве это не естественно, миссис Даджен? В эту минуту он подумал о своем блудном сыне, и сердце его смягчилось. Он послал за ним.

МИССИС ДАДЖЕН (со вновь зародившейся тревогой). Послал за Ричардом?

АНДЕРСОН. Да, но Ричард не захотел придти. Он ответил отцу через посланного. И, к сожалению, я должен сказать, это был дурной ответ, страшный ответ.

МИССИС ДАДЖЕН. Что же он сказал?

АНДЕРСОН. Что он всегда будет на стороне своего беспутного дяди и против своих праведных родителей, и в этом мире и в будущем.

МИССИС ДАДЖЕН (непримиримо). Он понесет кару за это. Он понесет кару за это – и здесь и там.

АНДЕРСОН. Это не в нашей воле, миссис Даджен.

МИССИС ДАДЖЕН. А я разве другое говорю, мистер Андерсон? Но ведь нас учат, что зло будет наказано. Зачем нам исполнять свой долг и блюсти закон господень, если не будет никакой разницы между нами и теми, кто живет как заблагорассудится и глумится над нами и над словом творца своего?

АНДЕРСОН. Что ж, земной отец Ричарда был милосерд к нему, а его небесным судиею будет тот, кто всем нам отец.

МИССИС ДАДЖЕН (забывшись). Земной отец Ричарда был безмозглый…

АНДЕРСОН (потрясенный). О!

МИССИС ДАДЖЕН (слегка устыдясь). В конце концов я мать Ричарда. Если уж я против него, кто вправе быть за него? (Стараясь загладить свой промах.) Присядьте, мистер Андерсон. Мне бы давно надо предложить вам, но я так взволнована.

АНДЕРСОН. Благодарю вас. (Берет стул, стоящий перед очагом, и поворачивает его так, чтобы можно было поудобнее расположиться у огня. Усевшись, продолжает тоном человека, который сознает, что заводит разговор на щекотливую тему.) Вам Кристи сказал про новое завещание?

МИССИС ДАДЖЕН (все ее опасения возвратились). Новое завещание? Разве Тимоти… (Голос у нее срывается, и она не может договорить.)

АНДЕРСОН. Да. В последний час он изменил свою волю.

МИССИС ДАДЖЕН (бледнея от бешенства). И вы дали ему меня ограбить?

АНДЕРСОН. Я был не вправе помешать ему отдать свои деньги своему сыну.

МИССИС ДАДЖЕН. У него ничего не было своего. Его деньги – это те деньги, которые я принесла ему в приданое. Я одна могла решать, как быть с моими деньгами и с моим сыном. При мне он никогда не отважился бы на такую подлость, и он это хорошо знал. Оттого-то он и улизнул исподтишка, точно вор, чтобы, прикрывшись законом, ограбить меня за моей спиной. А вам, мистер Андерсон, вам, проповеднику слова божия, тем зазорней быть сообщником в таком преступном деле.

АНДЕРСОН (поднимаясь). Я не в обиде на вас за эти слова, сказанные в пылу горя.

МИССИС ДАДЖЕН (презрительно). Горя!

АНДЕРСОН. Ну, разочарования – если сердце подсказывает вам, что это более подходящее слово.

МИССИС ДАДЖЕН. Сердце! Сердце! С каких это пор вы стали считать, что должно доверяться голосу сердца?

АНДЕРСОН (с несколько виноватым видом). Я… э-э…

МИССИС ДАДЖЕН (страстно). Не лгите, мистер Андерсон. Нас учат, что сердце человеческое неверно и лживо, что оно закоснело во зле. Мое сердце когда-то принадлежало не Тимоти, а его брату, тому самому нечестивцу, что только что кончил свои дни с веревкой на шее, – да, именно так, Питеру Даджену. Вы это знаете: старый Эли Хоукинс, чье место вы заступили в нашем приходе, – хотя вы не достойны развязать шнурки на его башмаках, – он вам рассказал об этом, когда вверял заботу о наших душах. Вон он-то и предостерег меня против моего сердца и придал мне силы устоять; и по его совету я выбрала себе мужа доброго и богобоязненного, как тогда казалось. Не это ли послушание сделало меня тем, что я есть? А вы – вы, который женились по влечению сердца, – вы теперь говорите о том, что мне подсказывает мое сердце. Ступайте домой к своей красивой жене, мистер Андерсон, а меня оставьте и дайте мне помолиться спокойно. (Она отворачивается, подпирает голову руками и, уйдя в мысли о несправедливости судьбы, перестает замечать его присутствие.)

АНДЕРСОН (который и сам рад уйти). Да не допустит господь, чтобы я помешал зам обратиться к источнику всяческого утешения. (Идет к вешалке за своим плащом и шляпой.)

МИССИС ДАДЖЕН (не глядя на него). Господь и без вас знает, что допускать и чего не допускать.

АНДЕРСОН. И господь знает, кого прощать! И я надеюсь, что он простит Эли Хоукинса и меня, если когда-либо мы учили противно его закону. (Застегивает плащ и приготовляется выйти.) Еще одно слово… по неотложному делу, миссис Даджен. Предстоит чтение завещания, и Ричард вправе присутствовать. Он здесь, в городе, но он великодушно заявил, что не хочет вторгаться сюда силой.

МИССИС ДАДЖЕН. Он должен сюда придти. Уж не воображает ли он, что ради его удобства мы покинем дом его отца? Пусть приходят все; и пусть приходят скорее и скорее уходят. Нечего полдня отлынивать от работы под предлогом завещания. Я буду готова, не беспокойтесь.

АНДЕРСОН (делая два-три шага к ней). Миссис Даджен! Я когда-то пользовался некоторым влиянием на вас. С каких пор я его утратил?

МИССИС ДАДЖЕН (по-прежнему не глядя на него). С тех пор как женились по любви. Вот, теперь вы знаете.

АНДЕРСОН. Да, теперь знаю. (Выходит, погруженный в раздумье.)

МИССИС ДАДЖЕН (про себя, думая о муже). Вор! Вор! (Сердито срывается со стула, сбрасывает шаль с головы и принимается за уборку комнаты к предстоящему чтению завещания. Для начала стул Андерсона водружается на прежнее место, а тот, на котором сидела она сама, отлетает к окну. Потом она окликает обычным своим суровым, гневным, повелительным тоном.) Кристи!


Никакого ответа, Кристи крепко спит.


Кристи! (Подходит и грубо трясет его.) Вставай сию же минуту, не стыдно тебе? Отец умер, а он спит, как ни в чем не бывало! (Возвращается к столу, ставит свечу на полку над очагом, вынимает из ящика красную скатерть и накрывает стол.)

КРИСТИ (неохотно поднимаясь). А что ж, по-твоему, нам теперь и спать нельзя, пока не кончится траур?

МИССИС ДАДЖЕН. Ладно, хватит разговоров! Иди сюда, помоги мне переставить стол.


Вдвоем они выдвигают стол на середину комнаты, так, что сторона Кристи обращена к очагу, а сторона миссис Даджен – к дивану. Кристи при первой же возможности отходит к огню, предоставив матери одной окончательно устанавливать стол на месте.


Сейчас священник придет с адвокатом, и вся родня соберется слушать завещание, а ты все будешь нежиться у огня? Ступай и разбуди девчонку, и потом растопи печку в сарае, здесь тебе завтракать не придется. Да смотри умойся хорошенько и приведи себя в порядок к приходу гостей. (Она размечает действиями весь этот перечень приказаний: подходит к поставцу, отпирает его, достает графин с вином, который, без сомнения, хранится там с последнего семейного торжества, вынимает также несколько стаканов – и ставит все это на стол. Затем следуют два блюда зеленого стекла; на одно она кладет ячменный пирог и рядом нож, на другое высыпает немного печенья из жестяной банки, потом две или три штуки откладывает обратно и тщательно пересчитывает остальное.) Смотри, здесь десять штук; так вот, чтоб их и осталось десять, когда я оденусь и выйду сюда. И не вздумай выковыривать изюм из пирога. И Эсси скажи то же самое. Надеюсь, ты сумеешь принести клетку с чучелами птиц, не разбив стекла по дороге. (Убирает банку с печеньем на место, запирает дверцу и заботливо прячет ключ в карман.)

КРИСТИ (мешкая у огня). Ты бы лучше чернильницу поставила для адвоката.

МИССИС ДАДЖЕН. Вас не спрашивают, сэр! Ступай и делай, что тебе сказано.


Кристи хмуро поворачивается, собираясь исполнить приказание.


Погоди, сперва открой ставни, пусть день светит в комнату. Неужели я должна нести всю тяжелую работу в доме, а такой здоровый олух будет слоняться без дела!


Кристи подходит к окну, вынимает железный болт из боковых скоб и ставит на пол рядом, потом растворяет ставни. За окном брезжит серое, пасмурное утро. Миссис Даджен берет подсвечник с полки над очагом, задувает свечку, снимает нагар пальцами, предварительно облизав их для этого, и снова ставит подсвечник со свечой на полку.


КРИСТИ (глядя в окно). Священникова жена идет.

МИССИС ДАДЖЕН (недовольная). Как! Сюда идет?

КРИСТИ. Ну да.

МИССИС ДАДЖЕН. С чего это ей вздумалось тревожить людей в такой час? Я еще даже не одета, чтобы гостей принимать.

КРИСТИ. А ты бы у нее спросила.

МИССИС ДАДЖЕН (с угрозой). А ты бы научился разговаривать повежливее.


Кристи, надувшись, шагает к двери. Она идет за ним, продолжая забрасывать его поручениями.


Девчонке скажи, чтоб шла сюда, ко мне, как только позавтракает. Да пусть приведет себя в порядок, чтоб не стыдно было показаться на люди.


Кристи выходит и захлопывает дверь у нее перед носом.


Хорош, нечего сказать!


В наружную дверь стучат.


(Она поворачивается и довольно негостеприимно кричит.) Войдите!


Джудит Андерсон, жена священника, входит в комнату. Джудит лет на двадцать с лишком моложе своего мужа, но по жизненной энергии ей далеко до него. Она красива, изящна, женственна, и привычка к восторгам и ухаживаниям помогла ей составить о себе достаточно лестное мнение, чтобы в нем черпать уверенность, которая ей заменяет силу. Она мило и со вкусом одета; какие-то милые черточки в ее лице изобличают чувствительность, воспитанную склонностью к мечтам. Даже в присущем ей самодовольстве есть что-то милое, как в хвастливости ребенка. В общем – это существо, способное тронуть любого мягкосердечного наблюдателя, знающего, как неуютен наш мир. Ясно, что Андерсон мог сделать и худший выбор, а она, как женщина, нуждающаяся в защите и опоре, не могла сделать лучшего.


Ах, это вы, миссис Андерсон!

ДЖУДИТ (очень любезно, почти покровительственно). Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезной, миссис Даджен? Чем-нибудь помочь по хозяйству, чтобы все в доме было готово, когда соберутся слушать завещание?

МИССИС ДАДЖЕН (холодно). Благодарю вас, миссис Андерсон, у меня в доме всегда все готово к приему любых гостей.

ДЖУДИТ (снисходительно-дружелюбно). Да, это верно. Может быть, я вам даже помешала своим непрошенным приходом?

МИССИС ДАДЖЕН. О, одним человеком больше или меньше, не все ли это равно сегодня, миссис Андерсон? Раз уж вы пришли, оставайтесь. Только, если вас не затруднит, закройте дверь, пожалуйста.


Джудит улыбается, как будто говоря: «Какая же я неловкая!», и запирает дверь движением, исполненным раздражающей уверенности в том, что она делает нечто очень милое и приятное.


Вот так-то лучше. Теперь мне надо пойти прибраться немного самой. Вам, я думаю, нетрудно будет посидеть здесь, на случай если кто придет раньше, чем я буду готова?

ДЖУДИТ (милостиво отпуская ее). Ну конечно, конечно. Положитесь на меня, миссис Даджен; и можете не спешить. (Вешает свой плащ и шляпку.)

МИССИС ДАДЖЕН (почти с издевкой). Это, пожалуй, больше подойдет вам, чем помогать по хозяйству.


Входит Эсси.


А, это ты? (Строго.) Поди сюда, дай-ка я на тебя погляжу.


Эсси робко приближается. Миссис Даджен хватает ее за руку и бесцеремонно поворачивает во все стороны, проверяя результаты ее попыток навести чистоту и порядок в своем обличье – результаты, которые свидетельствуют о недостаточном опыте и об еще меньшем рвении.


Гм! Это у тебя называется причесаться как следует? Сразу видно, кто ты есть и как тебя воспитывали. (Бросает ее руку и продолжает тоном, не допускающим возражений.) Запомни, что я тебе теперь скажу, и выполняй все в точности. Сядь там, в уголке у огня; когда соберутся, не смей говорить ни слова, покуда тебя не спросят.


Эсси пятится к очагу.


Пускай родичи твоего отца видят тебя и знают, что ты здесь; они столько же обязаны заботиться, чтоб ты не умерла с голоду, сколько и я. Помочь во всяком случае должны бы. Но только не вздумай распускать язык и вольничать, точно ты им ровня. Поняла?

ЭССИ. Да.

МИССИС ДАДЖЕН. Ну вот, ступай и делай, что тебе сказано.


Эсси, вся съежившись, присаживается на угол решетки, с той стороны очага, которая дальше от двери.


Не обращайте на нее внимания, миссис Андерсон; вам известно, кто она и что. Если она вас обеспокоит, вы только скажите мне, я с ней быстро управлюсь. (Уходит в спальню, властно прихлопнув за собой дверь, как будто даже дверь нужно держать в строгости, для того чтобы она исправно делала свое вело.)

ДЖУДИТ (поучает Эсси и одновременно переставляет по-своему вино и печенье на столе). Ты не должна обижаться, если тетушка строга с тобой. Она очень хорошая женщина и желает тебе добра.

ЭССИ (с тупым безразличием горя). Да.

ДЖУДИТ (раздосадованная нечувствительностью Эсси к утешениям и назиданиям и ее неспособностью оценить снисходительную любезность сделанного замечания). Надеюсь