Book: Евреи в жизни одной женщины (сборник)



Евреи в жизни одной женщины (сборник)

Людмила Загоруйко

Евреи в жизни одной женщины (сборник)

© «Ліра-Плюс», 2012

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Бесплодное лето

Жара сковывала движения, парализовала мозг. Не хотелось ни деятельной суеты, всего того, что кормит, и нельзя перенести на завтра, ни встреч, ни лишних разговоров, ни забот. Только полный штиль. Покой душе и телу.

Сейчас бы нежить бока под крымским солнцем, распластать ленивое тело и сладко дремать, слушая музыку волны. Именно на юге приходили к ней минуты забытья, даже забвения, достигаемое без усилий состояние, когда можно не существовать, слиться со стихией, раствориться, стать никем и ничем, уничтожить плотоядно орущее своё ЭГО и, наконец, отдохнуть от себя.

Вокруг, как бы дразня, все говорили о летних отпусках. И она, привыкнув за жизнь терпеть и следовать чувству долга лукавила и пробовала усовестить нахальное ЭГО. Она укрощала его, как живое, отдельно существующее естество, увещевала, подкармливала бесплодными надеждами и обещаниями и, наконец, как настоящая блудница, предавала. И это ликующее, радующееся всему и вся, живое, её Я, как ненужная конфетная обёртка небрежно пряталось в сумочку, не выбрасывать же на ходу, а там, в унылой темноте и тесноте, среди разных разностей понемногу превращалось в забытый нерадивой хозяйкой мусор, непотребное НИЧТО. Она уже не знала, доведётся ли ей успеть, то есть, хватит ли жизни, хоть немного ублажить это пресловутое ЭГО, чёрт возьми, за всю трудную, неверную и даже неправедную свою жизнь, заслужила, но всё было не досуг и на Я не хватало ни времени, ни денег, только слова утешения.

«С другой стороны, – говорила она ему, своему второму Я, – поездки в разгар лета! Раскалённое пекло поездов и автобусов, бесконечный струящийся и застилающий глаза пот, влажные ладони и не дай бог случайное прикосновение. Омерзительное чувство мгновенной жаркой близости с чужой плотью, утомительные разговоры со случайными попутчиками ни о чём, липкость тающего мороженого на губах, докучливая его сладость во рту и снова жажда, жажда. Нет, в жару нужен душ или водоём рядом, иначе любое передвижение в раскалённом пространстве становится пыткой». И ЭГО, как дрессированный преданный пёс, укладывалось у ног послушно и преданно, замирало.

Она мечтала о тени леса, холодке утренней росы под босой ступнёй, запахе летнего яблока в саду. Образы томных тургеневских женщин на съёмных дачах и в собственных имениях (отдых бедного аристократа с весны до осени) не давали ей покоя. Шляпка, скамейка на дорожке липовой аллеи, томик поэзии произвольно раскрытый на энной странице, легкий ветерок читает книгу… Кавалер рядом, беседы о смысле жизни, а значит, ни о чём, а вечером чай с вишнёвым вареньем, и разговоры, разговоры взахлёб… Господи, как классика портит нам жизнь и вносит в неё смятение. Девушки, если вы хотите выйти замуж, не читайте Чехова и Тургенева. Они, отчаянные идеалисты, испортят вам жизнь.

Мечты не сбывались. В это лето всё шло трудно, неуверенно, несмело. Она выпала, ушла от дел, затаилась, застряла, больше – увязла. Не складывалось. Срочно надо было перестроиться, найти работу, но тянули старые хвосты, волокита, неувязки. Друзья разъехались, родственники отдалились, деньги ушли. Она металась по городу, пробовала устроить дела, определиться. Солнце жгло, асфальт между бетонных коробок размякал, по телу струйками бежал пот. Везде она получала отказ. Она загрустила, закрутилась волчком, забилась в отчаянье, наконец, успокоилась, спрятала слёзы и эмоции, остановилась и прижилась на одной из летних террас около дома. Надо было поразмыслить и не торопить события, чтобы всё решилось само собой, есть такая бездарная надежда у очень уставших людей. Своё душевное состояние она хорошо понимала и находила ему бесхитростные объяснения: «Это как шёл, шёл, устал, потом присел на скамейку и отдыхаешь».

Терраса была обычная. Таких площадок с пивом на разлив в каждом микрорайоне пруд пруди. Ничего особенного: магазинчик на первом этаже хрущовки и зонтики перед ним. Контингент разношерстный. Основа – местные пропойцы. Может быть, и не зацепилась бы она за неё, если бы не девчонки продавщицы. Когда-то они работали вместе. Она, Катерина, была у них за старшую. Сейчас Катя уже не руководитель, просто посетительница и даже больше, завсегдатай. Её несоответствие месту вскоре сгладилось. Нельзя сказать, что она вписалась. Слишком выделялись среди выцветшего ситца и стоптанных босоножек её крепдешины и скромные украшения, загорающиеся на солнце ослепительным блеском.

Катерина поначалу удивлялась своему присутствию на этой террасе, чувствовала себя чужой и не в своей тарелке, но сюда её тянуло как магнитом. Тут были люди, увы, в друзья они не годились, но сидеть в четырёх стенах одной в жару было выше всяких сил, и она шла, как кобыла, управляемая пьяным хозяином заблудившемся по дороге домой, в стойло, понурив голову.

Пропустить с утра бокальчик пива и никуда не спешить, потом, вечером засесть, пережить присутствие нескольких пьяных компаний, послушать, о чём говорит гуляющий люд, брезгливо погасить окурок и уйти. Встать под душ, растянуться на лёгких простынях, заснуть, не обременяя себя мыслью и делом. Разве не лучший способ пережить жару и депрессию? От безделья она стала приглядываться к посетителям. Занятие увлекло и понемногу затянуло.

Степанов

– Привет, – сказала Катерина девчатам – и привычно уселась лицом к улице и проезжей части. С утра спешил занять место за столиком Степанов. Он жил над магазином. Подтянут, всегда задумчив. Обычно он существовал в двух ипостасях: был полупьян и сильно пьян. Приняв на грудь, не засиживался и исчезал. Однажды она заприметила его ранним утром у чудом сохранившегося в районе совкового гастронома. Там разливали с восьми. Толпа истомившихся за ночь на одно лицо, мужчин и женщин, медленно стекалась к открытию под широкие двери гастронома-спасителя. Степанов терпеливо ждал, растворившись, в среде таких же, как он, алчущих. Дождавшись, серая масса понемногу рассасывалась, и Степанов менял дислокацию медленно, но верно приближаясь к террасе. Девчонки открывали с девяти, но Степанов приходил не сразу, ждал, выдерживал паузу. Шёл деловито, в шаге угадывалась выправка военного, опрятен, только из-под утюга, спешащий куда-то человек, на минутку решивший присесть под тенью зонтика. Иногда он выпивал бутылку пива и уходил. Обычно зависал надолго. Выяснилось, что Катерина знала его жену.

Певунья-стрекоза Любка вовремя поняла, что безденежья и периода дикого капитализма в стране, ей одной на руках с детьми и непутёвым мужем-идеалистом, не осилить. Она не долго думала, снялась, да и укатила в Америку. Чисто женская интуиция-защитница сработала чётко. Любка по-мужски жёстко пресекла в себе всякие сантименты на счёт нажитого за жизнь нехитрого добра. Перед ней стояла цель важнее: СПАСЕНИЕ от надвигающейся, как гроза, нищеты и убогой старости. В стране тогда всё рушилось, как карточный домик. Хорошо подумав, она поняла, что провинциальный город и её бальзаковский возраст не оставляли никаких шансов и перспектив. Куда иголка – туда и нитка. Иголкой, главой семьи, здесь, как ни прискорбно и обычно, была она, женщина, маленькая и хрупкая Любаша. Словом, следом за матерью отправились сыновья. Степанов даже не успел понять, что происходит. Он вконец запутался, очутился у себя на родине в России под Рязанью, спрятался уже седеющий, как птенец, под материнское крыло, нашёл таки недолгий покой и забвение в далёком отчем доме. Он ходил по грибы и ягоды, ухаживал за стариками, упорно не желая принять происходящего с ним и с резко изменяющимся уже чужим ему и окончательно непонятным миром. Наконец, понял, что возврата к прошлой жизни не будет, простил Любке строптивость и авантюризм, но бегства её не принял. Не было в нём ни Любкиной лёгкости на подъём, ни оптимизма, ни присущего женщинам обострённого чувства самосохранения. Самец. Другие взгляды и понятия. Другая походка и повадки. Степанов, оставшись один, люто загрустил. Ещё крепче, мастак выпить он был всегда, присел на стакан.

– Я однолюб – перебросил он мостик между своим теперешним подвешенным пенсионерским состоянием и Любкой с детьми в прошлой жизни, отмахиваясь от дамы, коротавшей с ним однажды весь затянувшийся хмельной день. Дама не верила и продолжала наседать. Сначала они говорили тихо, он галантно угощал. Не герой её романа, случайный собутыльник. Мысли и жизнь его были там, в Америке, рядом с весёлой хохотушкой Любкой. И только тело, пьяное и расслабленное, зависло на чужой ему террасе. Он был рад, что время так тихо и беззаботно сочится сквозь пальцы тут, на виду, среди людей. В пустой тишине его трёхкомнатной не то холостяцкой, не то нежилой квартиры было невыносимо тяжко коротать остановившуюся жизнь. Вместе с Любкой из неё, квартиры, исчезли запахи борща и чистоты, голоса близких людей и даже сны. Пустыня.

Дама не понимала. Она была не чуткая и прилипчивая. От неё пахло несвежим телом. Дама уже не выбирала слова, напрямую требуя сократить вступительную часть и немедленно перейти к решительным действиям. Ведь не дети. Слишком засиделись вдвоём мужчина и женщина. Но Степанову не нужна была лишняя суета. За столиком началась лёгкая перепалка. Степанов резко встал и зашагал уже путаным нестройным шагом к улицам свободы. Она, дама, его настигла. Катерина видела, как дама перегородила ему дорогу, потом пошла, почти побежала, как он выскользнул из её цепких рук, зло тряхнул седым чубом, отбился. Дама вернулась допить пиво, не пропадать же добру, ещё немного посидела, горько уставившись в мутный бокал, наконец, исчезла.

– Женюсь – ещё издали, завидев Катерину, кричал Степанов. Это означало: мужик ожил.

– Ты сегодня некрасивая – мрачно говорил он и отворачивался. Значит, из Америки пришли плохие вести. Может, звонила Любка, как обычно, упрекала за пьянку и неприкаянность. Голос жены был совсем близко, будто Любка допекала его совсем рядом, и их обжитый когда-то дом откликался на голос хозяйки, на мгновение оживал. Степанов легко переходил на знакомую волну, по традиции отбивался и оправдывался. В конце концов, он не выдерживал бури и натиска, посылал Любку и там, за океаном, раздавался знакомый вздох, потом следовал щелчок брошенной в сердцах трубки и разговор обрывался. Степанов шёл тогда на террасу, натыкался на Катерину, недовольно бурчал.

– Ничего, сейчас выпьет, и ты похорошеешь – добродушно подсмеивались приятели Степанова. Со временем, измеряющимся в два-три пивных бокала, он теплел. Ни вечный хмель, ни шумное застолье, где все вместе и каждый сам по себе, не стирали с его лица тяжесть дум о них, его американцах. Он был здесь и там, больше там, чем здесь. Глубокая, щемящая тоска по семье, бывало, выливалась наружу. На день рождение хозяйки магазина он пришёл весь в белом, с огромным букетом цветов: одинокий парус на гребне людской волны. Его приняли радушно и оценили старания и галантность. Воодушевлённый успехом, комплиментами и всеобщим вниманием, он мужественно произнёс вступительную речь и вдруг расплакался, скомкав торжественную часть, и сбежал, так и не приступив к рассмотрению «дела по сути», то есть прямо из-за обильно накрытого стола. Ели и пили без него, но ждали. Он так и не вернулся, наверное, заливал своё горе в кабачке где-нибудь поблизости. Так было проще.



Американец

Тема Америки и пресловутая рюмка сблизили его с человеком по прозвищу Американец. Вдвоём они просиживали на террасе часами. Пили много, мгновенно обрастая нахлебниками, среди которых была колоритная фигура суетливой тёти Нюры. Она всегда приходила на террасу с огромными, раздутыми, как мячи, авоськами, атрибут, до боли в сердце напоминающий сладкие совковые времена очередей, дешёвой водки и безоблачной жизни в дружном коллективе соседей и сотрудников. Что Нюра носила в авоськах, никто не знал. Предполагалась, она торгует на улице остатками своего былого добра. Торговля, по-видимому, шла плохо, авоськи никогда не худели.

У Нюры были всегда пустой карман, дрожащие руки, причёска «аля седые клочья», сиплый голос и торопливая, убегающая манера разговора. Компанию своих любимцев Нюра чуяла нюхом. Она появлялась почти сразу за ними, шла, как самка, на призывный голос самца, семенила, мелко и часто перебирая ногами, не дай бог пропустить событие. Нюра засиживалась с ухажёрами до густой темноты, всегда громко ревновала всю мужскую компанию, защищая её телом и словом даже от случайного постороннего женского взгляда. На вид ей было лет 60–65. Трепетный любовный лепет в устах пожилой изношенной дамы звучал даже не двузначно, просто невпопад. Как будто в театре кукол Красная Шапочка и Волк перепутали тексты. Но мужчины, как ни странно, проникались, молчаливо одобряли и делились стопкой. А это уже подвиг с их стороны и знак высочайшего признания, потому что водки, как известно, всегда мало и её надо беречь. На преданную Нюру это правило не распространялось. На свою бесплатную стопку, почти фронтовую стопку, она всегда могла рассчитывать. Заслужила. Через час застолья милая компания теряла более или менее благопристойный облик. Мужики расслаблялись, говорили комплименты и лёгкие пошлости девчонкам официанткам, получали от них нагоняй, смеялись, капризничали, заходили по новому кругу в заигрываниях, полу игривых полу отеческих. Потом приходил момент перелома. Несли бред. Когда из бреда уходили мат и оставались только односложные междометия, напоминающие мычанье, компания распадалась, разбредалась кто куда, но не по дорожкам, а напрямик, через кусты.

Американец на террасе слыл человеком-легендой местного масштаба. Девчонки рассказали Катерине его историю. У Американца, несмотря на прозвище, были простая русская фамилия и имя. Несколько лет он работал за океаном. Потом вернулся к семье и оказался не у дел. Он не стал судиться за пресловутый «квадратный метр» и отступил. Оставшись на улице, Американец рассудительно отнёс тяжко заработанные деньги на депозит, но запутался или по дороге в банк много принял, значит, не совсем соображал, выбрал вклад, ещё больше усложнивший его жизнь. Всю сумму и проценты получить в банке можно было единожды, и он остался в ожидание окончания депозитного срока и чего-то ещё на террасе и в квартире холостяка-приятеля. Словом, застрял на год или два. Приятель был хлипкий и совсем потерянный. Он относился к своему подопечному, как к ребёнку: ругал, кормил собственноручно приготовленными обедами, вытаскивал из скандальных историй, в которые слабохарактерный друг постоянно попадал.

Сначала Американец не растерялся, взял под депозит кредит и благополучно пропил его на террасе в окружении свиты многочисленных нахлебников. Тут-то и возник печальный образ тёти Нюры с авоськами и прижатыми к сердцу руками в порыве любовных излияниях. Но деньги быстро закончились, за ними исчезли нахлебники. Остались самые нахальные и самые преданные, не то друзья по несчастью, не то братья по духу.

Хозяйка магазина и девчонки быстротечность момента ускорили. Если нет препятствий и человек добряк, то почему бы и не воспользоваться. Нюра была из самых безденежных прихлебателей. Она страстно сжимала в руках помятые две гривны и была уверена, что за них можно напоить компанию. Две гривны котировались как входной билет.

Американец – видный высокий красавец-блондин, был даже не помятый, просто сильно потёртый как искусственно состаренная дорогая вещь. Девчонки вздыхали и вкрадчиво нашёптывали Катерине, что если бы она появилась на террасе раньше, то Американец не поскупился и свозил её на Кипр или в Египет. Катерина бровью не повела, ничем свою заинтересованность не высказала, но текст отметила и невзначай, наперекор очевидному, стала приглядываться. И хотя было уже безнадёжно поздно, Американец давно перешагнул размытую черту, стирающую грань между любителем спиртного и профессионалом, фантазия её слабо, но разыгралась, вернее она её в себя впустила и в глубине тихо лелеяла. Но это потом. А поначалу он её явно раздражал.

На набережной зацвели липы. Манящий сладкий их запах плыл по городу, растворяясь в зное и речной влаге. К запахам примешивался цвет. Ещё ярко и сочно зеленела в скверах трава, бледно и нежно цвели глициния и акация. Лето и солнце, как профессиональные парфюмеры, смешивали и расставляли акценты, от чего воздух, как дорогой коктейль, был насыщен, густ и даже вкусен. К цвету и запаху добавлялся звук. Ещё звучали сложно-барочные соловьиные трели, уверенно солировали хозяева летнего неба нарядные, во фраках, ласточки. Дождь, как заключительный аккорд, снимал напряжение знойных дней, и город разрешался от бремени, блестел бриллиантами капель и поражал замысловатой роскошью шелковистых травянисто-цветочных ковров. Ночью за окнами грохотала непреклонная гроза.

Тихое воскресное утро изначально предполагало посещение храма. Катерина, серьёзная и собранная, вошла в его двери и остановилась у иконы Божьей Матери. Пришли тихие минуты одиночества среди толпы. Она не прислушивалась к словам священника, для неё существовали, как код и знак, только звуки его монотонного голоса и торжественность церковных песнопений хора. Они поднимали и воскрешали в ней нечто, чего она не могла обозначить словами и мыслью, от чего становилось необъяснимо хорошо, как бывает, когда смотришь на неприхотливый букет васильков.

Домой не хотелось, и она пошла к набережной, к липам, воде и солнцу. На одной из городских лавочек сидел Американец. Катерина заколебалась, сейчас ей меньше всего хотелось таких встреч, но он уже поднялся, предлагая присесть рядом, и она не отказалась. Как ни странно – выглядел он трезвым или таким действительно был. Он не искал темы для разговора, и разговора как такового не было вовсе. Катерина молча выслушала монолог. Он был женат дважды. Первая жена сбежала куда-то в Европу. Их общая дочь благополучно осела во Франции. Адреса её он не знает. Второй брак увенчался двумя детьми и разводом. Потом он заговорил об Америке, но она его уже не слушала.

Увиделись они не скоро. Он пропал на несколько недель. Исчезновение как бы завязало интригу, и она уже поворачивала голову, встречая взглядом каждого нового посетителя террасы. Не он ли? Появился Американец внезапно. Привычно, по-хозяйски, уселся за столик, всем своим видом предрекая: это надолго. И больше уже никуда не девался, как прирос. Исчезновение толковалось, как катарсис, мол, не пил, сдерживался, искал работу, общался с детьми. Но рука привычно тянулась к стакану, и процесс пития возобновился с новой, ещё большей силой. Катарсиса не получилось, но зато Катерину стали замечать: «Эх, вы не знаете Мане, «Завтрак на траве» – кричал он ей через столики, безнадёжно взмахивая уже не слушающимися руками, и как бы от отчаяния и стыда за её вопиющее неведение хватался за стопку. Он перекидывал тёплую от жары горькую жидкость себе во внутрь, как в бочку, на секунду делал паузу и обличал Катерину дальше. «Вы не читали Кундеру. Вы ничего не знаете». Она не пыталась его разубеждать. К тому же Кундеру она, действительно, не читала и при этом не чувствовала себя слишком ущемлённой. И обращался он вроде бы даже и не к ней, а говорил с кем-то другим, невидимым.

В субботу принесли вишни. Хозяйка магазина-террасы заказала ягоды для компотов и варенья. Девчата на террасе оживились, всем захотелось дешёвых вишен, а с ними кухонной возни с банками, крышками, кипятком. Закладочная лихорадка мгновенно заразила всех. Безусловно, домашний продукт дешёв и вкусен, но не только. Есть глубинный подтекст, объясняющий упрямую привязанность к домашним заготовкам подавляющего большинства хозяек в постперестроечном пространстве. И неважно, к какой социальной группе ты принадлежишь. Закладки, как ни странно, хобби и у людей не бедных. Всё объясняется просто. Временная несвобода на кухне занимает не только руки, но и мозги, отвлекает от сиюминутных проблем и даже успокаивает. Этот ежегодный цикл-зуд похож на магический ритуал, своеобразная пародия на виртуальное посещение психоаналитика, его восточнославянская версия. Словом, дёшево, сердито и с пользой. Временно мысли концентрируются на простом, понятном, заняты руки, срабатывает первобытный инстинкт накопления и преумножения. К тому же фрукты в банках, плоды твоего труда – это красиво, эстетично, ярко. Вечная женская жажда прекрасного, утолена. Ты созидаешь, ты творишь, ты художник. Ну, чем ни радостные минуты вдохновения, переживаемые нами ежегодно?

Вёдра с вишнями несли ещё и ещё, круг желающих катастрофически быстро расширялся. В Катерине щёлкнуло, сработало чувство стадности, и она тоже зачем-то засуетилась, заказала два ведра ягод и успокоилась.

Американец ещё трезвый, а может, и не очень, понимающе смотрел на неё, улыбался. Она засомневалась: принимать улыбку на свой счёт или не стоит? Возможно, видит он не её, а что-то совсем другое. Дурман тяжёлого похмелья унёс его дух куда-то в дебри галлюцинаций, осталась, как брошенный и забытый на стуле плащ, одна нездоровая рыхлая плоть. Случилось, и он уже с утра мертвецки пьян, несёт несвязную чушь. Как ни странно, первые стадии опьянения, присущие обычным людям, Американец как бы пропускал. Он медленно, но неуклонно, приближался к конечной стадии, когда ноги уже не держали, речь отнималась, и хмель клонил крупное тело, как плакучую иву, к матушке-земле.

Вечерело. Сумерки чуть разрядили жару. Американец и Степанов, не один час обсасывающие какое-то глупую тему уже сбились на лёгкий несвязный бред. Американец вдруг стал бросать на Катерину мутные взгляды и задираться, окликая её через столики. Иногда он вставал, намериваясь подсесть к её компании, но сила вновь налитого стакана тянула, как гири, вниз, назад, к стулу. Это даже нельзя было назвать внутренней борьбой, её не было, он просто не мог, не имел сил подняться. Руки беспомощно падали на столик то и дело сбивая то стакан, то бутылку. Он моментально концентрировался и бережно, почти нежно, как живое существо, подхватывал на лету убегающие от него предметы, ловил их виртуозно ловко, так что жидкость не успевала расплескаться, счастливо ставил всё на место, мол, спас, уцелело, и блаженно улыбался. Потом он откликался на видимо мучавшую его мысль, тянул голову к Катерине и мычал, по-домашнему: «Позвольте вас сегодня проводить». «Алкоголик-аристократ» – язвительно подметила она. Беспомощный и недееспособный герой-рыцарь. Было грустно, почему-то разболелась голова, и хотелось домой, но подняться и уйти, слишком бездарен был спектакль и безнадёжны актёры, Катерина не могла. Она тоже, как Американец, обессилила. «Может добавить интриги или взять инициативу в свои руки?» – вяло подумала она и тут же отмахнулась от случайной мысли. Был явно не её вечер. Ведь не сможет, не оторвётся, будет сидеть до изнеможения. И он, действительно, досиделся до конца, но не победного. Горькая, вонючая жидкость уже переполняла организм и не лилась, не проталкивалась в пищевод. Всё. Под завязку. Его явно тошнило, он побледнел. Трусливо-шатко поднялся, пригнул голову, и тяжело расставляя ноги, побрёл по дорожке к кустам. Он рвал в густой темноте долго, мучительно, громко, наконец, кусты зашевелились, как будто занавес закрылся, и Американец исчез за кулисами сцены, как провалился.

– Проводил. Победил стакан, не я. А если бы проводил? Пригласила бы в дом мертвецки пьяного человека? Жуть. Неужели это моё и я этого хочу? Не может быть, но почему же так жалко это большое беспомощное животное, блюющее под звёздами жаркой летней ночью. Ведь были когда-то шарм, и слова складывались в членораздельную речь. Подобрать? И что с ним делать? Будем начинать утро с опохмела, к обеду созреем и выйдем на свет божий, держась за руки, поддерживая друг друга. На что пить будем? Пенсия не скоро. Ой, лишенько.

Галя

– Олю, Олю, сядь прямо – Катерина поняла: вот оно. Фон, этот голос… именно он мешает ей целый вечер. Галя, подруга девчат и её новая знакомая, громко и безуспешно пыталась воспитывать свою шестнадцатилетнюю дочь, играющую с подростками в «дурака». И хотя девочка сидела буквально рядом, за соседним столиком, перекричать сложный и многоголосый улей террасы было невозможно. Но Галя не сдавалась. Она продолжала посылать свой призывный материнский клич, сигнал тревоги. Тут был важен подтекст: «Бойся, дочка, вокруг тебя мужчины, ты оторвалась от матери и в опасности». Галя была относительно спокойна, только тогда, когда дочь находилась от неё на расстоянии вытянутой руки. Девочка изредка оглядывалась на мать, рассеянно улыбалась, но ребята не давали ей отвлечься, и она тотчас же поворачивалась к матери спиной, продолжая игру и весело откликаясь беззаботным смехом на шутки юных поклонников. Чтобы убедить всех в своих страданиях, Галя принялась активно мучить подруг подробными рассказами о дочери, её проблемной спине, плохой успеваемости, монстрах-учителях, подростковых прыщах, болезненных месячных. Она свалила всё в кучу и уже не могла остановиться. Добрые подруги успокаивали заботливую мать и даже пытались усовестить. Негоже, мол, на глазах парней и всей террасы делать взрослой дочери замечания. Но Галя была непреклонна. Она твёрдо стояла на своём, нервно курила и пила пиво большими кружками. Ситуация и здесь грозила выйти из под контроля. Галя никак не унималась. Призывный клич к дочери повторялся с назойливой периодичностью. От бессилия у женщины уже дрожали руки, в голосе звучала слеза. Тревожно запахло грозой и истерикой. «Пора домой» – ещё раз лениво подумала Катерина, но не ушла. Она, как Американец, не могла уже бороться с собой, поддавшись течению.

На террасе Галю не то, чтобы не любили, нет, наоборот, здесь её окружали заботой и вниманием. Уж слишком худа, задёргана, даже затравлена. Она появлялась несколько раз в неделю, обычно с дочерью, изредка без неё. Галя, не останавливаясь и не делая пауз, текст сплошняком, тараторила, посвящая всех в свои бесконечные бытовые проблемы, судорожно, как за палочку-выручалочку хваталась за мобильник, вела бесплодные разговоры с какими-то своими спасителями. Обычно она жаловалась на отсутствие денег на счету и канючила телефоны с просьбой сделать один единственный звоночек. Причина всегда была очень веская, что-то на грани жизни и смерти. К поздним сумеркам Галя успевала крепко выпить, и тогда дочь тигрицей налетала на неё, пытаясь увести, но мать засиживалась до самого закрытия, несмотря на скандалы, уговоры и даже слёзы девчонки.

Когда рядом с ней появлялись мужчины, Галя преображалась. По большому счёту на террасе она пыталась, как могла, устроить свою жизнь, но нервы и тут сдавали. Идиллия вдвоём продолжалась недолго и всегда заканчивалась скандалом. Насытившись дармовым пивом, кавалеры у Гали были щедры, она выливала на них, как воду, всю свою злобу и отчаянье, она мстила им язвительным словом за неустроенность судьбы, за свою бездомность и неприкаянность. Она жалила, как змея, как крапива в малиннике. Ошарашенные кавалеры терпели недолго. Вскоре за столиком воркованье сменялось зловещей паузой, а дальше… дальше – следовала дуэль между мужчиной и женщиной. Дуэлянты выбирали исключительно холодное оружие, называемое в интеллектуальных кругах ненормативной лексикой. Всё происходило пошло, без фантазии и над террасой нёсся добротный, беспощадный обоюдный мат. Красота Гали мгновенно исчезала. Из миловидной молодой особы, аккуратно причёсанной и в меру подкрашенной, она превращалась в визгливую разбушевавшуюся пьяную тётку. Незадачливый поклонник жаждал мести и компенсации. Ещё бы, планы на вечер рухнули, деньги потрачены. Самые решительные даже предпринимали попытки Галю тут же на месте то ли прикончить, то ли просто избить. Галя не удивлялась. Она была готова к побоям. Но тут на защиту вставали дочь и девчонки-подружки. Дуэлянтов разводили по сторонам. Поклонник тотчас же исчезал с террасы навсегда, что явно не нравилось хозяйке: ещё один денежный клиент потерян. Галя же постфактум продолжала рваться в бой, по инерции пытаясь конфликтовать с подругами. Девчонки, мудрые милые девчонки, на провокации не поддавались и терпели.



Сегодня Галя была особенно несносна. Она огрызалась невпопад и алчными глазами искала жертву. Но тут появился их общий любимец и певун Игорёк. Он был галантен, щедр и изысканен. Поцеловав дамам руки, Игорёк заказал бутылочку беленькой, обнял Галю и густо, мощно и надрывно затянул свою любимую. Почувствовав силу, масштаб и просто мужское преимущество, Галя сникла, подалась под горячей мужской рукой, уютно разместившейся на её плече, и вдруг запела, пытаясь скрасить жесткость его голоса своим прекрасным, нежным и чистым. Они пели долго и слаженно, нежно смотрели друг другу в глаза и были счастливы. Слушали их притихшие подруги, Катерина, звёзды и несчастные соседи в квартирах многострадальной пятиэтажки. Ночью пошёл тёплый, тихий всё смывающий дождь.

Эти странные пришлые люди

Уход

Она слабела с каждым днём и соки её уходили так быстро, что домашние не переставали удивляться и не узнавали в тщедушной, худой, почти бесплотной старушке былую бабушку Анастасию, под поступью которой, как утверждали соседи, дом ходил ходуном. Теперь руки её стали тонки, и кожа походила на ветхий египетский папирус. Сквозь желтизну просвечивались хрупкие вены, и, казалось, невооружённый глаз видит, как кровь, идущая по ним, с каждым днём замедляет свой бег. Старушка ещё кое-как передвигалась по комнатам, иногда выходила на балкон погреться на солнышке, тихо сидела на скамеечке, вдыхала ароматы лета, быстро уставала, нехотя возвращалась в дом прилечь, каждый раз, насладившись уличным теплом, говорила, что готова жить, в холоде и голоде, терпеть любые лишения, лишь бы не умирать. К осени она совсем сдала, ноги отказались держать тело, и внучка поняла, что бабушка больше не встанет.

Теперь они были прикованы друг к другу, связаны одной нитью. Мир сузился до размеров комнаты, сжался, как будто дальше, за ней, не было никого и ничего. Пустыня. Роли их поменялись. Теперь внучка ухаживала за бабушкой, как за младенцем, а она капризничала и не слушалась. Старуха выбивала из рук Маши ложку с витаминной овощной пищей, медленно перетирала оставшимися редкими зубами мясо, мычала от удовольствия, смакуя сладость шоколадных конфет, и спала, как ребёнок, подложив под щёки сложенные конвертиком руки.

Умирающая вдруг перепутала время суток. Днём она спала, а ночью вела громкие беседы с невидимыми окружающим, но ясно существующими в её воображении людьми. Маша прислушивалась. Бабушка плыла в потоках воспоминаний, предчувствий и страхов: видела бурные мутные речные потоки, боялась наводнений, просила собрать под ногами подступающую к кровати воду, заходилась криком, металась, звала на помощь давно умерших братьев и сестёр, а ночь всё длилась и длилась и утро, несущее непрочное облегчение и затишье, никак не наступало. Память в угасающем сознании как бы сдвинулась назад, по шкале отсчёта времени, выделенного на её незаметную, долгую жизнь. К удивлению внучки, бабушка не помнила тех, с кем прожила последние полвека, а иногда просто не узнавала домашних. Бестелесный дух её витал на стыке двух предыдущих столетий, где ещё жили родители, старшие братья и сёстры, окунался в мир детства, ранней юности и молодости. Зрелость и долгая старость, как бы выпали, стёрлись из её уже слабой памяти. Она была там, со своими давно ушедшими близкими, которых никто не знал и не мог знать, вела с ними, невидимыми окружающим, запутанные перескакивающие с темы на тему диалоги, окликала по имени, сердилась, если никто не отвечал, спорила, звала, предостерегала об опасности, кричала, плакала. Жизнь не торопилась уходить из высохшего, ставшего совсем маленьким тела, давая возможность старушке ещё на этом свете встретиться с дорогими ей людьми. Долгий уход походил на её же рассказы: загадочные, иногда мистические или просто страшные.

Начало

– Там Баба Ёжка? – спрашивал Машу перепуганный видом старухи внук.

– Нет, родной, Бабы Ёжки летают на метле, а это просто старенькая тётя, к тому же твоя прапрабабушка. Пойдём, поздороваешься с ней.

Маша брала внука за маленькую доверчивую руку, и они шли к бабушке. Старушка сидела на кровати, обложенная подушками, и смотрела невидящими глазами прямо перед собой.

– Не улетит? – недоверчиво спрашивал малыш.

– Не волнуйся, не улетит.

– Точно?

– Точно. Теперь у неё уже силы не те.

– А раньше могла бы?

– Когда раньше? – уточняла Маша. Она относилась к вопросам малыша серьёзно и старалась всегда дать на них исчерпывающий ответ.

– Когда силы были.

– Конечно, могла. Бабушка у нас всё могла.

– Кто здесь, кошка, собачка? – встрепенувшись, спрашивала больная.

– Нет, бабуля, это твой самый младший отпрыск пришёл тебя проведать – отвечала Маша. Ребёнок смотрел на бабушку во все глаза, осмелев, пытался дёргать за хвост кошку, мирно спящую в её ногах, быстро остывал и убегал к родителям.

Отец мальчугана бабушку остерегался: близость смерти, бурлящую молодость отпугивает, но всё же изредка забегал взглянуть: по-хозяйски обводил глазами комнату, с состраданием смотрел на то, что осталось от прежней его преданной няни и защитницы. Долго не задерживался: нырнул – вынырнул. К тому времени он был уже полностью укомплектован: жена, сын, тёща с тестем, свой дом, своё дело. Маша относилась к старшему своему отпрыску даже с некоторой опаской, смотрела на него снизу вверх и удивлялась: «Неужели я ему демиург? Ничего похожего».

– Больно деловой. Не в нашу породу – ворчала она. – И где только всему нахватался? Я в тридцать ещё сопли на кулак мотала. А тут всё схвачено и всё включено. Не дай бог споткнётся, беды не миновать. – Чуть поворчав, она осекалась, как бы беды не накликать, и понемногу остывала.

Человек своего времени сын умел закрутить так, что вокруг жизнь била гейзерами. Ко всему он относился прагматично и всё умел спланировать как нельзя лучше и выгодней для себя и семьи. Женился он на венгерке, далеко не ходил, нашёл девушку по душе на соседней улице, и сват однажды показал Маше целую папку со свидетельствами о рождении и смерти, церковными метриками всех его родных до пятого колена. Бумаги лежали просто и буднично (всегда под рукой), в ящиках кухонного шкафа. В Закарпатье такие шкафчики называются по-домашнему ласково: креденцами. Документы мгновенно, по первому требованию, извлеклись из общей кипы, где хранились книжки на оплату коммунальных услуг, старые чеки, пожелтевшие письма. И Маша вдруг почувствовала, как защемило сердце, всколыхнулась, выпорхнула на волю, а потом испуганно заметалась и далеко забилась в ящички чужого креденца птичка-зависть. Невероятно! Вот так буднично, в любую минуту можно представить свету божьему свою хронологию в записях, с гордостью сказать: «Вот они, мои предки», потом перевести взгляд на фотографию полнощёкого младенца, висящую тут же на почётном месте и продолжить: «А это – мои потомки».

Сын частенько Машу покусывал: «Смотри, они держатся все вместе, хоть временами и между ними пробегает кошка. Дома – кучкой, на кладбище – в рядочек. Всё ухожено, могилки в порядке, в огороде – зелень, в банке – деньги на чёрный и любой прихотливый день. Всё по плану, обкатано, стабильно. В воскресенье – в церковь, потом – за обеденный стол под белой скатертью. А мы? Кто у нас есть? Ни с кем толком связей не поддерживаем. Какие-то безроднобезликие» Маша огрызалась: «Их не пораскидало так, как нас. Они на своей земле из покон веков. Мы здесь пришлые, чужие». Сын Машу, конечно, обижал, делал из неё крайнюю и ответственную за всё и всех. Напрасно. Она только звено, маленькое колечко в цепи, даже, может просто шестеренка, во всяком случае, точно не ветвь генеалогического древа. И что это за манера всегда во всём винить женщину? Она замолкала, отворачивалась, смахивала тихую слезу. Обиду в сердце не хранила, материнское сердце отходчиво и долготерпиво, по опыту знала: молодость эгоистична. Мудрость приходит не сразу, порой слишком поздно. Её задевало, что сын чаще бывает у сватов, редко звонит и всё больше от неё отдаляется. Но знала она и то, что девочки обычно ближе к матери, так что пенять не на кого. Надо было дочерей рожать. Внук был компенсацией за отдаляющегося сына.

Со сватами Маша поддерживала чисто протокольные отношения. Виделись они не часто, от случая к случаю. Её звали на юбилеи, иногда – на Рождество и Пасху. Главные церковные праздники у православных и католиков совпадают редко, поэтому застолье перманентно перетекало из одного дома в другой, растягивалось во времени на недели, утомляло обилием пищи и хлопотами. На одном из таких званых торжеств, отмечаемых в ресторане, Маша чувствовала себя особенно неуютно. Все вокруг веселились, говорили по-венгерски и даже пили как-то по-особому, и сын, заметив материну тоску, вдруг сказал: «Ну что ты хочешь, я тоже здесь, как не в своей тарелке, понимаешь: попал. Но это теперь моя семья. Другой у меня нет, надеюсь, не будет никогда». И добавил более категорично: «Учи язык и привыкай». Маша не возражала – всё правильно. Дети счастливы, а это для неё главная радость и утешение. Сын, хоть виду не подавал, не к чему лишний раз баловать, но мать любил. Маша слыла человеком нестандартным, многие её поступки он не понимал, поэтому в дела её никогда не вникал, наблюдал, как бы издали, отстранённо. У самого забот полон рот. Маша, как умела, старалась, пыталась угодить. Сейчас она сидела за столом между невесткой и сыном. Он подкладывал ей в тарелку лакомые куски, заботился. Мать из поля зрения не выпускал ещё и потому, что знал: не дай бог что-то не так, разбушуется и тогда: пиши – пропало, не унять.

– Что пить будешь? – вкрадчиво спрашивал он её прямо в ухо.

– Водку.

– Нет, никакой водки. Ты только что коньяк пила. Знаем мы тебя. Лишняя рюмка – и в пляс пойдёшь. Не надо нам этого.

Двойной неусыпный контроль с обеих сторон ей поначалу льстил, но потом стал напрягать. Выскользнуть из-под тягостной опеки было некуда, кругом чужое языковое поле, и она смирилась, вяло ковыряла вилкой закуски и помалкивала. Надо – так надо. Потерпим. Пока.

Маша любила танцевать, но использовала танец со смыслом, в зависимости от обстоятельств: как средство самовыражения и как инструмент бунта. Главное, чтоб нахлынуло. Она могла выплясывать часами, забыв обо всём и обо всех, тело её изгибалось независимо и несколько фривольно. Публика принимала её танец по-разному: кто с осуждением, кто с радостью, мол, вот молодец, умеет оттянуться. Маше в такие минуты было уже безразлично, что о ней думают. Ритм владел ею, вёл, освобождал, тело выделывало невероятные «па», ноги подчинялись неведомой стихии, откуда-то вдруг вырвавшейся наружу, и Машу несло, как щепку в реке, куда – она сама не знала.

Чардаш её не вдохновлял, сын зря волновался за репутацию семьи. Она сидела смирно, прилипнув к стулу, как выплюнутая жвачка, которую ненароком уронили на скатерть. Редкий кавалер почти через силу тянул её в центр зала. Маша вяло топталась в толпе, мучилась и скучала, улучив минуту, выскальзывала с внуком в вестибюль. Они покупали мороженое, размазывали его по тарелке, дули на бледную кашицу, как бы грели, чтоб ребёнок не дай бог не простудил горло, и с аппетитом ели, наслаждаясь его нежным молочным вкусом и сладостью.

Глава рода

Бабушка Анастасия была главой рода, непререкаемым семейным авторитетом. Её любили и побаивались все домашние. Муж бабушки не был «подкаблучником», но гнева и немилости своей властной половинки остерегался. Грешки за ним числились, и Анастасия заводилась с полуоборота, как только замечала блеск в его глазах, значит, дед принял рюмочку и не одну. Он останавливал её грозные, взахлёб, проклятия, нескончаемым потоком сыпавшиеся на его голову: «Анастасия, не каркай». И она замолкала, зная, что сбудется, но пауза была не долгой. Её лавиной несло дальше: «Я с тобой на одном поле срать не сяду, пьяница проклятый, чтоб ты сдох». И тогда не выдержав, вступал он, грозно подносил под самый нос супруги длинный крючкообразный палец-перст, медленно раскачивал им, как маятником, и с выражением, разделяя каждое слово на части, почти по слогам, говорил: «Я первым не сдохну». «Сдохнешь! – предрекала она – Тебя и похоронить не на что». «И не надо – гордо парировал дед, ещё при жизни отрекаясь от последнего долга семьи. Кощунствовал. – Я завещаю себя медицине». Свою научную ценность он подтверждал наглядно, демонстрируя перед слушателями, похожие на живые мощи, руки.

Внучка-подросток, забившись в уголок, представляла деда в анатомическом музее, плавающим в ванной с раствором, его по отдельности уже безликие конечности, препарируемые студентами на холодных больших столах. «Неужели бабушка слово своё сдержит, и подарит тело деда медфаку, сдаст на растерзание и в пользу науке?» – с ужасом думала она.

Дед слыл человеком щедрым. На своём веку он поднял на ноги, выучил, сына и приёмную дочь, как родную, воспитывал бабушкину внучку, Машу. Он умер, как Анастасия и предрекала, всё-таки накаркала, первым, она пережила его на двадцать три года, и почивать с миром её отправили не куда-нибудь, а именно к нему. Та же медицина дала официальную справку-разрешение на подзахоронение в могилу. Но и на кладбище, бабушка взяла над дедом верх, потому что сверху, а уж как распределят их души там, в поднебесье, мы не знаем, и предполагать не берёмся.

Сплетения

– Маша, это Игорь говорит?

– Какой Игорь?

– Наш.

– Ба…, он давно в Германии, нет его здесь. Отдыхай.

– А кто там пришёл?

– Твой старший правнук.

– Хорошо – ответила она и тихо прикрыла уставшие слезящиеся глаза.

Бабушка впервые за год заговорила о человеке из относительно недавнего прошлого, как будто открыла книгу не на той странице. Игорь, её семидесятилетний пасынок, давно покинул родину, но домой изредка звонил, справлялся о здоровье и слал приветы. Он был уже отрезанный ломоть, отец его умер, но вот мачеха… о ней он не забывал никогда.

Анастасия встретила деда в Луганске в самом конце войны. Мужчины ценились в то время на вес золота, и она, как признавалась потом, не откладывая дела в долгий ящик, приняла предложение фронтовика. Образования у женщины, которой перевалило за тридцать, не было, профессии тоже, без мужа обходиться в то время было не принято: дурной тон. А надо ли? Хватит, натерпелась, к тому же ещё молода и красива. Словом, во вдовах бабушка не засиделась.

Дед привёл в дом сына, и их стало четверо: двое детей и взрослые. Игорь новую семью принял в штыки. Он не признавал ни мачеху, ни невесть откуда свалившегося на его голову отца. Мать он помнил слабо, она рано умерла. Отцу, человеку военному и подневольному, было не до него: война. Мальчика определили в интернат, где он и рос, не зная родных, и вскоре свыкся с жизнью в казённом доме. Тут вдруг, как в сказке, объявились отец да ещё мать и сестра впридачу. Такой замес Игоря не устраивал. В знак протеста ребёнок постоянно убегал из дома и бродяжничал. Его долго искали, неизменно находили, к счастью, дальше Москвы и Киева он не заезжал, отмывали, уничтожали вшей, откармливали и усаживали за парту. Понадобилось несколько лет упорной борьбы с упрямцем, чтобы он, наконец, прижился и стал домашним.

Семья переехала в Умань, обживать родовое гнездо деда. Заброшенный домишко отремонтировали, посадили огород, обзавелись живностью. Бабушка была на седьмом небе от счастья: угроза голодной смерти миновала. Жизнь налаживалась. Кошмар войны отдалялся и всё больше походил на дурной сон. Но идиллия длилась недолго. Деда, члена партии и бывшего двадцатитысячника, то есть человека проверенного, как важного специалиста по хлебному делу, направили на работу в Закарпатье.

К тому времени Игорь подрос, поумнел, из гадкого утёнка превратился в красивого парня, который мечтал как можно скорей расправить крылья. Он поступил, и поехал учиться в Харьков. Оттуда вместе с дипломом Игорь привёз в Ужгород подругу, бывшую сокурсницу. Бабушка прописать её в отчий дом наотрез отказалась, и пожить, даже временно, не пустила. Тут началась междоусобная семейная война. Дед держал сторону сына, бабушка – свою. Квартиру разделили напополам: две линии фронта. Бабушка стояла на смерть, и отступать не собиралась. За ней была несокрушимая правда: вожделенная жилплощадь, которую она выбила, таская по инстанциям живое наглядное пособие, внучку, воочию подтверждающую стеснённые жилищные условия. К семейной войне бабушка подходила творчески. У неё была своя тактика и стратегия, свои союзники, шпионы и разведчики. Действия противника надо было просчитывать, и она посылала подросшую Машу, опять использовала, на разведку.

– Пойди, детка, кинь мячик, чтобы эти выродки открыли дверь, а мы посмотрим, чем они там занимаются – уговаривали ребёнка бабушка и её союзник – приятельница Галина Николаевна. Маша, закинутая в тыл врага, бегала с мячиком на территории деда. Анастасия, через открытую на распашку дверь, следила за каждым жестом мужа и делала выводы: в настроении – значит, плохи дела, без – её взяла. Затем они с Галиной Николаевной пили ритуальный чай и обсуждали план дальнейших боевых действий.

Однажды бабушка и внучка даже ходили портить жизнь врагам в ресторан. Там мужчины торжественно отмечали день рождение «этой прошмандовки», и бабушка гордо вывела пятилетнюю девочку на середину роскошного в стиле ампир летнего зала, где под развесистыми каштанами ломились накрытые столы. Времена стояли тяжёлые, семья перебивалась на крупах и картошке, спала на походных с железными бляшками кроватях и пользовалась сколоченной грубо и наспех мебелью. Дед и сын, как и предполагалось, смутились, пир был испорчен. Наконец, козни бабушки подействовали, девушка уехала в другой город, а Игорь вернулся в родительский дом опустошённый, но покорный.

Жизнь – штука непредсказуемая. Через год, как молодому перспективному специалисту с институтским красным дипломом и примерному сотруднику, ему предоставили летний отпуск и вручили поощрительную путёвку к морю. Из дома отдыха непутёвый сын, следуя выработанной привычке, вернулся с девушкой. Бабушка приготовилась защищать жилплощадь, но шторм сразу же улёгся, потому как выяснились непредвиденные обстоятельства. Строптивого сына на этот раз врасплох взять не удалось. Дома он торжественно продемонстрировал родителям два паспорта с отметками ЗАГСа. Ту самую, единственную, он отыскал не где-нибудь, а на кухне крымского дома отдыха. Победила даже не физиология. тут бы бабушка поняла и простила, а пошлое пресловутое – путь к сердцу мужчины… Заглянул до обеда, поел в кулуарах и прикипел. «Глаза, наверное, в жопе были» – в сердцах выпалила деду на кухне бабушка, хлопнула дверью и пошла спать. Она была бессильна. Дед хмыкнул, посмотрел на конопатое лицо невестки, тяжело вздохнул и сел с молодожёнами чаёвничать. Но не будем о грустном, у нас другие, более высокие, задачи. Тем более, что в жизни сплошь и рядом к красивым мужчинам моллюсками прилипают бесцветные жены. Загадка взаимоотношения полов.

Вскоре выяснилось: молодая супруга абсолютно не приспособлена к жизни, но самое главное, что сразило бабушку наповал, не умеет куховарить. Даже яичница ей не удавалась, грозно шипела на сковороде, брызгала жиром во все стороны и обязательно подгорала. Бабушка, конечно, невестку прижала, мол, держи ответ, и выяснила, что её отношение к кухне учреждения, в котором так метко стреляли пузатые, сытые купидончики, было косвенным. На службе она, ожидая своего девичьего звёздного часа, тихо и добросовестно мыла посуду.

Надежды на умную, образованную невестку, хорошую хозяйку, в одночасье рухнули. Анастасия опустила руки и смирилась. Она безропотно приняла нового члена семьи, учила «молодую» стряпать, стирать, утюжить, посвящала в свои кулинарные секреты и даже жалела, как жалеют убогого или юродивого.

Невестка на ласку свекрови упорно не отвечала, молчала, дичилась и тосковала. Вскоре молодожёны вернулись в Крым и о себе напоминали всё реже и реже. Связь с Игорем возобновилась, когда Маша подросла, вытянулась, и тут в самый раз пригодилось бы слово окрепла, но произошла осечка. Маша не отличалась бабушкиным здоровьем и силой, её обсели, как мухи лакомый кусок, всякие болячки и хвори. Девочка в свои четырнадцать была худа, угловата, бледна и ко всему – сильно сутулилась. Бабушка принялась её откармливать, но на аппетит Маша никогда не жаловалась, с удовольствием съедала гору огромных, в ладонь, свиных отбивных на косточке с картошкой-пюре, легко расправлялась с курицей, голубцами и котлетами. Безрезультатно. Тело продолжало светиться и приводить в ужас домашних. «Не в коня корм» – констатировала бабушка и в недоумении разводила руками. Она водила Машу в баню, мыла внучку, приговаривая: «С гуся вода, с Машки худорба», но ни прибаутки, ни усиленное, как в птицу перед рождеством, закармливание не помогали. К довершению бед, девочка подхватила свинку. Тяжёлая, с высокой температурой болезнь, свела на нет все и без того тщетные бабушкины усилия, Маша ещё больше отощала. Тогда старики посоветовались и решили отправить её к Игорю в Крым.

Море

Море на девочку подействовало благоприятно. Она преобразилась, отошла, и похорошела. Дед с бабушкой даже не узнали её в толпе пассажиров, гуськом выходивших их самолёта, прибывшего рейсом Симферополь – Ужгород. Дед смешно тянул шею, махал издали, как опознавательными флажками, букетом гладиолусов, а бабушка щурилась, приставляла к глазам козырёк ладони и напряженно всматривалась в толпу. Маша подошла совсем вплотную и была признана за свою и обласкана только после того, как окликнула стариков. «Это ж надо каланча какая» – восхищённо сказал дед и отступил, давая жене возможность вдоволь насладиться красотой внучки.

С тех пор каждое лето Маша летала на юг. Там было здорово. Повзрослев, она быстро смекнула, что к чему, втянулась в беззаботную курортную жизнь и органично вписалась в чужую семью. Бабушка выдавала внучке на расходы ровно пятьдесят рублей. Деньги сразу же по приезду она вручала Игорьку и спокойно без них обходилась.

Жена Игоря, Рая, за долгую совместную с мужем жизнь так ничему и не научилась. Но это никого из супругов не смущало и не печалило. Он продолжал обхаживать её, как благородный Маленький Принц свою Розу в саду, баловал и нежил. В благодарность за заботу и любовь она родила ему двоих детей, тут же устала от них навечно и передала мужу все полномочия по их воспитанию. На работе у неё всё складывалось как нельзя лучше. Теперь Рая уже не мыла посуду, статус замужней дамы не позволял, а заведовала чемоданами отдыхающих в одном курортном заведении, носила за собой ключи от камеры хранения и лениво вздыхала, посматривая на часы, скорей бы закончился рабочий день. Люди завидовали их благополучию и дружбе, слагали легенды о Раиной лени и верности её мужа. Действительно, ни на одну из женщин в ярком курортном Судаке он никогда глаз не положил, не потому что случай не подворачивался (с его-то внешностью и буйной кудрявой шевелюрой), а потому что дон Жуан в нём напрочь отсутствовал. Не тот мужик, СЕМЬЯНИН. Скажете: неправда, так не бывает. Такая жена, а муж, как говорится, ни в одном глазу. Блин, а глаз тут причём? Ну ладно, бог с ним, с глазом, главное, что вы правы, так не бывает, а тут вот взяло и вышло. По большому счёту – случилось. Повезло бабе. Бог пошалил (надо ж и ему когда-то пошутить) и побаловал не ту.

Но был у них один секрет многое в жизни объясняющий. Своему счастью, лишённому горечи бытовухи, супруги были обязаны золушке, которую звали тётя Валя. Старшая сестра Раи замужем никогда не была, детей у неё не было, племянников она любила и считала своими собственными чадами. Мужчин, которые исковеркали её молодость, тётя Валя за людей не считала, но Игоря признавала, так как он был явным исключением из общего правила.

Тётя Валя стояла на вахте без выходных и больничных. День – у общепитовской плиты, где числилась поваром, день – у плиты сестры. Маша и дети Игорька ходили принимать провизию, украдённую тёткой, под забор дома отдыха. Тётя Валя в белой простенькой косынке, завязанной на затылке узелком, долго озиралась по сторонам, потом перебрасывала кульки и пакеты через высокую, защищающую от внешних злодеев ограду, и уже почти совсем налегке возвращалась, шла к засаженному кипарисами выходу, беспрепятственно просачивалась через вертушку проходной с полусонным вахтёром на страже. Дома извлекалось из-под рубашки всё остальное: готовые котлеты, отбивные, фарш. Она умудрялась выносить и доставлять к столу родных в целости и сохранности даже яйца, масло и сметану. Грудь у тёти Вали была невероятно плоской, не женственной и почти не женской. Маша подозревала, что её, грудь, за долгие годы сначала приплюснуло, потом утрамбовало катком всё это невероятное количество снеди. Распорядиться тяжело и опасно добытым богатством, в доме никто правильно и с толком не умел. Из номенклатурных продуктов, (тётин Валин санаторий был важный, с заковыкой засекреченности родителя-предприятия), она умудрялась готовить удивительно безвкусную пищу. Маша ела с отвращением, давилась, едва проталкивая кусок в горло. Надо было иметь особый талант, чтобы так нелепо и без толку переводить дорогие и качественные продукты. Повариха даже не подозревала о Машиных страданиях. Она строго следила за тарелками и заставляла домочадцев всё съесть до последнего кусочка. Маша изнемогала от общепитовской пошлости, пыталась избежать обеденной повинности и жаловалась Игорю. Конечно, он с ней соглашался, был солидарен, понимающе кивал, но разводил руками: бессилен и на этом поле хоть не один, но не воин. Влиять на кормилицу тётю Валю никто не смел. «Понимаешь, – говорил Игорь, размешивая ложечкой чай, – удивляться нечему…» – и потирал лоб, изогнутый морщинами мыслей. Ларчик с разгадкой открывался просто: на работе женщина выполняла только одну небольшую операцию. Конвейер, а она лишь маленькое, незаметное звено. Двадцать пять лет кряду – одно овощное рагу или, например, котлеты. Возможно, тётя Валя готовила фарш или чистила к нему лук, вымешивала сырое мясо, добавляла специи, пробовала на вкус. Только промежуточный вариант, и никогда – собственное блюдо. Только чужие дети – и никогда свои, родные, рождённые. Жизнь у чужого костра без творчества, огонька, собственной инициативы. Маша жалела бедную женщину. По большому счёту, к совершенству тётя Валя никогда не стремилась. Увы, хороший борщ и банальная котлета остались непокорёнными вершинами. Тётя Валя никогда не задумывалась над своей судьбой, верно служила семье и Маша, боясь обидеть добрую женщины, усердно жевала скучную пищу.

Бабушка чувствовала неладное на расстоянии. Невестку она называла по-тургеневски односложно: «Муму». Печальная тень рассказа накрывала её несчастливого пасынка с головой: жертва бездарных женщин. Глухонемая, беззвучная роль отводилась Рае: молчит, не потому что тихая, а потому что не о чем сказать: пустая, полая, безликая. Она не любила Раю за всё: маленький рост, мелкую кость, лёгкую кривизну ног, раскосые татарские глаза. «Ни кожи ни рожи» – шептала она в сердцах – Все на подбор, мелкота, тараканы чёртовы». В гости к пасынку и внукам она приезжала только однажды, приволокла громадьё подарков, гостинцев, щедро баловала малышню деликатесами, но больше, как ни звали, не поехала. «Пусть Машка слетает, она молодая, ей ещё жить и жить. Море ей на пользу».

По вечерам, сонное царство оживало, и они втроём, Игорь с женой и Маша, шли на пляж, спускались по узенькой лестничке к морю, выходили на террасу, где из огромных почти лас-веговских по щедрости автоматов бесперебойно, за монетку, толпящийся и гудящий люд снабжался вином и пивом. Терраса походила на огромный беспорядочно движущийся муравейник. У аппаратов толкались, стаканы, кружки, щедро наполнялись, народ наслаждался краткой беззаботной жизнью и ликовал.

Среди людей неприкаянно болталась праздная коза. Пивом она не баловалась, не любила, но пристрастие к никотину питала, жадно подбирала небрежно брошенные окурки, медленно и вдумчиво их жевала. Коза присутствовала здесь ежедневно, как бесхозное или забытое кем-то животное. Она была своя в доску, откликалась на имя Варвара, смотрела на людей неодобрительно, с укором, мол, сами себя не жалеете, пьёте, а меня за что губите? Порочная, с лёгкой руки человека, она была главной достопримечательностью террасы, её смыслом, выведенной за скобки понимания.

Утром «святая троица» вставала трудно: головы гудят, во рту сухо. Они молча собирались Игорь с женой – на работу, Маша – на пляж, и выходили из дома. В центре посёлка их подстерегала пузатая бочка, из которой обычно разливают квас. Бочка была с подвохом. В её недрах тихо плескался холодный крымский херес. Она громоздилась ярко жёлтой манящей преградой на их пути у маленького затрапезного единственного на весь посёлок магазинчика с подслеповатыми окошками. Казалось, бочка из детской сказки, оживает, обращается к ним, молит: «Облегчите мою ношу. Мне слишком тяжело вмещать в себе столько декалитров прекрасного, холодного, белого, столового вина. Остановитесь! Попробуйте». И они останавливались, бессильные справиться с подступившей жаждой, подходили к продавцу в белом чистеньком халатике, отсчитывали мелочь, звенящую в кармане, садились на ещё прохладные каменные ступеньки магазина, медленно и с наслаждением цедили кислую прохладу вина, смаковали, закусывали жирным помидором и шли дальше. На развилке прощались.

Маша расстилала на пляже выцветшее детское одеяльце и тотчас засыпала под убаюкивающий всплеск волны, почти в тот самый момент, когда уставшее тело её чувствовало под собой гальку. Просыпалась Маша от зноя, оглядывалась вокруг, не сразу понимала, где именно находится её тело, быстро приходила в себя и шла купаться. Вечером программа повторялось.

Они жили беззаботно и счастливо. Тётя Валя ворчала и стряпала на всю ораву безвкусные обеды, вечерами все дружно провожали её домой, в маленькую однокомнатную квартиру, полученную за самоотверженный «надцатилетний» труд. Рая тайком приносила с работы вяленую рыбу – закуску под вечернее холодное пиво, дар благодарных отдыхающих, за что именно никто не уточнял, наверное, за сохранённые в целости вещи, тщательно прятала её от сестры и валилась на диван отдыхать. Игорь кормил её таблетками от головной боли, ставил холодные компрессы, массажировал спину и подавал крем для отбеливания лица.

За неделю до отъезда Маша вспоминала бабушкины напутствия в дорогу и резко меняла образ жизни. Эпикурейская разнузданность её больше не привлекала, но и спартанкой становиться она не спешила. Маша подолгу валялась в постели, читала, к морю шла поздно, отказывалась от всякого даже безобидного алкоголя, словом, адаптировалась. Её ждали родной город, обычная студенческая жизнь, а главное, родные. Скорая встреча с ними дисциплинировала, и Маша стоически защищала свои новые правила и привычки, словом, отходила. Игорь с женой безуспешно просили поддержать компанию: девушка была непреклонна. Если бы бабушка знала…

Дед

Внезапно заболел дед. Сначала ему вырезали треть желудка. Дальше – хуже. У старика обнаружился туберкулёз. Из больницы он не выходил уже несколько месяцев и выглядел так плохо, что бабушка начала готовиться к похоронам. Вездесущая союзница Галина Николаевна вызвалась помочь перелицевать по случаю приближающейся беды, старый военный китель. Не годится класть покойника в гроб в потёртой, изношенной одежде. С другой стороны, решили хозяйки, тратиться на новый костюм – нелепо. Расходы по предстоящим похоронам их пугали. Решили экономить. Женщины, не откладывая дело в долгий ящик, засели за работу: кроили, что-то вымеряли и не заметили, как в комнату вошёл будущий мертвец, отпросившийся домой на помывку. Дед сразу вник, догадался. Больше всего его обидело, что на нем, кормильце, экономят, вырвал из бабушкиных рук китель, выставил Галину Николаевну за двери, и тут началось: «Вашу три господа бога мать, смерти моей захотели? Ах вы, змеи. До чего додумались. Меня солдата хоронить? Я что у вас на новый костюм не заслужил?»

Дед назло всем выжил. Курить он бросил, говорил, что там, наверху, господь бог стал задыхаться от его «Примы», велел не глумиться и вернуть небу чистый воздух. В поднебесье не остался незамеченным и его стаканчик, но реакция, по словам деда, была снисходительной и даже поощряющей. Всевышний как бы простил и даже благословлял рюмочку. Воин, защитник родины. А бойцу сто граммов полагается по штату.

Через пятнадцать лет старика положили в онкологический диспансер и уже готовили к операции, но он вдруг восстал против своеволия людей в белых халатах. «Что солдата хотите зарезать? Не выйдет!» – и изумлённые доктора разводили руками, но перечить не смели. Бунт фронтовика подогревался изнутри спиртным, но об этом знали только его сообщники: бабушка и внучка. Преданная жена и Маша поочерёдно два раза в день бегали кормить больного домашней пищей, а заодно носили ему, благодарно мычащему, под полой халата ежедневную обязательную дозу – бутылку коньяка. Бабушка почему-то свято верила в целительную силу благородного напитка, настаивала на коньяке лекарства из алоэ и мёда, вливала его в деда огромными дозами, ждала и надеялась. Он так и не лёг, по его собственному выражению, «под нож», не дался. Врачи посовещались и пришли к решению, нашли-таки золотую середину, ограничились курсом химиотерапии. Прожил он ещё без малого, тринадцать лет.

– Мать, ты знаешь, кого я давеча встретил?

– Кого?

– Галину Николаевну. Обиду на бабушкину подругу дед давно отпустил, он был отходчив и камень за пазухой не носил.

– И что?

– Удрал.

Бабушка удивлённо вскинула брови. Притихший, весь под впечатлением, дед снял белую соломенную шляпу, без которой он теперь не выходил на улицу (химеотерапия), рядом положил сложенную в трубочку газету, неизменный атрибут прогулок, и сел на табурет рядом с бабушкой. Он только что ушёл на речку, но почему-то вернулся.

Не успел старик обосноваться на природе, раздеться и удобно сложить в тенёчке свои кости, как откуда ни возьмись, возникла Галина Николаевна и стала бесцеремонно моститься рядом. Всё бы было хорошо: ну встретились, вдвоём и времечко легче коротать, но подруга не учла одного осложняющего их совместное пребывания на людях обстоятельства. Дедуля весил сорок восемь килограммов, а Галина Николаевна – сто двадцать. Рядом находиться, полуголыми, в местах скопления народа они никак не могли. На контрастную парочку, толстый-тонкий, уже стали понемногу реагировать тихими смешками и незаметно кивать в их сторону, но Галина Николаевна, женщина без комплексов и специфическим чувством юмора, внимания ни на кого не обращала. Видно сомнительная слава ей пришлась по душе. Она тараторила на весь пляж. Дед был по-детски стыдлив и робок. Позора он не вынес, скомкал прощание и убежал, впопыхах оставив подруге нечитанную прессу. Галина Николаевна свежие новости были не к чему. Она знала обо всех городских событиях лучше и больше, чем любой журналист и могла их представить очень даже свежо и пикантно. «Разве можно доверять бумаге? Там всё врут» – подумала Галина Николаевна и смастерила из газеты пилотку, браво надела её чуть наискосок и застыла.

– Выжила с пляжа, опозорила – тихо жаловался на судьбу дед.

– Мог бы отойти подальше или газеткой прикрыться – участливо замечала бабушка.

– Пробовал, она за мной, как нитка за иголкой. Да ещё кричит, руками размахивает.

Голос у Галины Николаевны, действительно, отличался значительностью. Дед определяет точно: иерихонская труба.

Мощные, монолитные формы Галины Николаевны диктовали и стиль поведения.

– Анастасия, выпендривай меня – кричала у самых дверей, как бы дула в охотничий рог, Пантагрюэль в юбке.

– Тише, я же тебя предупреждала, не произноси этого слова, услышит – переходила на шёпот бабушка.

– Чёрт с ним, пусть слышит. Забыла я, понимаешь, забыла, что поделаешь.

У бабушки в те годы жил квартирант по фамилии Пендрин, и она панически боялась обычной выходки Галины Николаевны. Квартирант мог принять на свой счёт и расценить как издёвку, вопли бесчувственной слонихи. Либо умышленно, либо по рассеянности, Галина Николаевна нарушала строгий запрет в самом неподходящем месте: как раз у выхода, и слова гремели на весь дом. Но бабушка сердилась не сильно. Пендрин был педант и зануда. На фоне феерического деда-хулигана, он проигрывал и тускнел.

Пресловутый Пендрин «достал» и Машу. Чай он пил из большой кружки с мелкими голубыми незабудками. Ею он очень дорожил. Бабушка строго-настрого приказала внучке к кружке не прикасаться. Но почему-то именно к ней тянуло, и Маша украдкой трогала запретный предмет руками, гладила выпуклые лепестки цветков. Ну что с ней может произойти, не выпрыгнет же она сама собой из рук? Почему так бабушка волнуется?

На соседских детей бабушкино табу не распространялось. Маша застала их на кухне с запретным предметом в руках. «Ой» – пикнула она, но было поздно. Кружка выпрыгнула из рук, ударилась о мраморную крошку пола и разлетелась на мелкие кусочки. Всё кончено. Сглазили. Они тщательно собрали осколки в мусорное ведро, аккуратно подмели и разбежались.

Вечером чашки хватились. Бабушка хлестала Машу, забившуюся в угол. чем попало. «Я же тебя предупреждала» – приговаривала она за каждым взмахом руки. Экзекуцию прервал дед. Он заслонил девочку своим почти невесомым телом, и бабушка сдалась, отступила. Она ещё по инерции ворчала: «Всё на свой лад перевернёт. Хоть кол на голове теши. Что за ребёнок? Наказанье какое-то». Инцидент после долгих объяснений с Пендриным, наконец, утрясли, но историю с чашкой Маша запомнила крепко, поэтому даже жмурилась от удовольствия, когда Галина Николаевна выкрикивала, как пароль, на выходе крамольное: «Выпендривай меня».

Приятели у дедушки с бабушкой, как на подбор, колоритные, хоть портреты пиши. Щебетунья тётя Нина, немка из волжских поселенцев, родила русскому мужу четверых сыновей. Они всё ждали девочку, но не случилось. Семья из семерых человек, включая старенькую маму, жила тесно, но дружно. Бабушка с Машей любили ходить в весёлый и шумный дом в гости. Полу особнячок из двух крохотных комнат и веранды мостился, как гриб, под самым городским амфитеатром. Зато какой у них был большущий двор и сад в огромном рву с темнеющими фруктовыми деревьями на дне. Ров придавал рельефу двора и сада картинную живописность. С другой стороны двор ограничивал вал. За ним открывались параллели извилистых линий совхозных виноградников. Внизу совсем в другую сторону шли полукруглые полоски рядов амфитеатра. Ландшафт вдоль и поперёк с неизменными горами в дымке на горизонте.

На хозяйстве у тёти Нины всегда царили мир и оживление. Осенью варили леквар из длинных фиолетовых слив-венгерок, в сарае хрюкали свиньи, а по двору важно ходили куры и индюки. Запахи варенья, поспевшего винограда, двора и сожжённого в костре осеннего листа, соединялись в диковинный парфум. Для Маши, выросшей на асфальте центра, эти места обладали фантастической притягательной силой. Она с восхищением бегала по настоящей, живой земле, падала в стекающие из сараев вниз по рву нечистоты, лазила по деревьям и в кровь сбивала коленки. Мама хозяйки дома, восьмидесятилетняя сухонькая немецкая старушка, смотрела на неё неодобрительно, качала головой: «Как с цепи сорвалась. Разве это девочка? Бесенёнок». Девичья фамилия тёти Нины была Шнайдер. По природе человек деликатный, она не хотела лишний раз напоминать мужу о своём происхождении и всём недобром, что было с ним связано за их совместную жизнь, поэтому по-немецки никогда не говорила даже с матерью. Уже сама женитьба на немке-колонисте поставила под вопрос карьеру мужа, профессионального военного. Любовь, невинное чувство, потребовала жертв, которые принесли к её алтарю без лишних укоров и ропота.

У деда к этой семье был свой интерес, банный. С мужем тёти Нины, Геной, они любили париться. Ритуал осуществлялся по пятницам и завершался обходом всех попадающих на пути забегаловок. К вечеру их обоих, как магнитом тянуло под виноградную гору амфитеатра. «Мать, встречай пограничников!» – кричали они с порога, вваливаясь на веранду. Тётя Нина всплескивала руками: «Наказанье какое». На что бывшие фронтовики хором отвечали: «Порядок в танковых частях» – падали на раскладушки и засыпали. Со временем, дядя Гена стал забывчив и рассеян. Склероз – поставили диагноз врачи. В баню, не смотря на новые непредвиденные обстоятельства, приятели ходить продолжали. Трудно так с маху отказаться от обкатанной годами традиции. Однажды дедушка вернулся рано абсолютно трезвый и обескураженный.

– Мать, представляешь – рассказывал он – паримся мы в баньке. Всё чин чинарём, как полагается. Помылись, тут уж и уходить пора. Гена вышел первый, я следом. Подхожу, он уже вытерся, сидит, одевается. Шкафчики у нас рядом. Я дверцу открываю, а он у меня спрашивает: «Ты кто такой будешь?». Представляешь, не узнаёт. И не узнал. Так и распрощались.

С тех пор совместные походы в баню прекратились. Дед дружка стал побаиваться и стесняться. ««Как-то жутко – оправдывался он – Кто его знает, что он выкинет. Потом стыда не оберёшься».

Предчувствия

Зимой бабушка Анастасия пекла дрожжевые румяные пирожки с кислой капустой. Пирожки – любимое лакомство деда, обычно шли под заказ. Дед долго уговаривал подругу жизни расщедриться и ублажить его стосковавшуюся по запаху и вкусу домашнего теста душу. Она ворчала, отпиралась, но не сильно, больше отнекивалась для виду. Просьба мужа ей льстила. Она означала, конечно, не прямо, а косвенно, высшую похвалу, признание её трудов и талантов. Печь бабушка любила, и тесто её руке покорялось, выходило пышным, лёгким и хрустящим.

В шесть утра ставилась опара, потом замешивалось само тесто. Оно складывалась в большую миску, накрывалось чистым кухонным полотенцем, как ребёнок, укутывалось, затем осторожно перемещалось в местечко потеплей, поближе к печке, которая почему-то называлась «перемога». Мучному вздыбившемуся месиву давали выстояться и подняться. Бабушка строго следила, чтоб оно не перекисло и набрало положенную силу. Для этого она несколько раз сбивала щедрыми хлопками рук, как бы наказывала, осаждала прыть, пытающуюся сбежать и разлиться живую мучную плоть. На всю эту канитель уходило долгих шесть часов. Ритуал, наконец, завершался, и хозяйка принималась печь. Готовое тесто бабушка накрывала чистым кухонным полотенцем, давала остыть и только потом перекладывала на блюдо. Процесс приготовления пирожков занимал почти целый день. Но зато как божественно пахло в доме праздником, уютом и теплом. Всякое таинство предполагает секреты. Бабушка виртуозно ими владела, поэтому пирожки славились на целый дом и даже за его пределами.

Отведать пирожки обязательно приглашали Галину Николаевну. На аппетит она не жаловалась, поесть вкусно любила, но к столу обычно запаздывала на два-три дня. Тело её было тяжело на подъём в прямом и переносном значении. Отложенный деликатный продукт терпеливо ждал гостью и от грусти черствел. Тогда бабушка сердилась, звонила приятельнице и говорила ей в телефонную трубку: «Тебе что, особое приглашение надо, или в лапоть насрать и за вами послать?» Фраза действовала магически. Галина Николаевна появлялась, тяжело дыша и задыхаясь, с долгими остановками на лестничных площадках. Поднималась на третий этаж с фырканьем, одышкой, причитаниями и ругательствами. «Подруга, открывай. Настежь, настежь. Что это за щель?» – сопя, как самовар, ворчала она, будто боялась, что не вместится в дверной проём, застрянет.

Они долго сидели на кухне, чаёвничали, о чём-то шептались, стреляли оглушительно, на весь дом громким, бесстыжим бабьим смехом. На плите то и дело свистел, подпрыгивал их союзник – носатый чайник. Маша пыталась протиснуться, послушать, её выставляли за двери, махали руками, шикали, приговаривали, как дули на кипяток: «Много будешь знать – скоро состаришься». Уходила приятельница уже под вечер, охала, кряхтела, поднимая грузное тело, медленно спускалась по лестнице.

«Что-то ты Пендрина не вспоминаешь? Забыла что ли?» – с укором спрашивала бабушка. С тех пор как съехал квартирант, из эффектного лексикона Галины Николаевны само собой ушло, выветрилось слово: «выпендривай.» «А чего его вспоминать, Настя? Бог с ним. Тщедушный мужичок. Некудышний. Одно слово Пен-д-р-ин».

Всё это случится чуть позже, через несколько дней, а пока раскрасневшаяся собирает на стол для своих, домашних. К пирожкам стелется белоснежная скатерть, (знак уважения к долгому процессу) заваривается крепкий чай. После ужина, управившись с посудой, Анастасия с внучкой мостятся на диванчике. Вечер. За окном звенит зимняя ночь. Самое время для разговора по душам. В её долгих, путанных рассказах всегда переплетались правда и вымысел – не разобрать. Бабушка подтыкает под себя плед.

Что за жизнь? Не успеешь глазом моргнуть – старость, а с ней и дряхлость на пороге. И вот уже под боком на всё том же диванчике правнук: очманел от пирожков, сыт, счастлив, убаюкан тихим голосом.

«Бывало, под Рождество, собираются отец с матерью на рынок. Едут на извозчике, возвращаются на бричке» – задушевно рассказывает бабушка младшему правнуку, самому благодарному из всех нас её слушателю, историю. Правнука от событий старины глубокой отделяет больше чем век, но слушает он бабушку не просто внимательно, а с упоением.

«Так вот на каждое Рождество и Пасху мать с отцом привозили муку, мешок сахара, бидон ароматного подсолнечного масла, бочонок мёда, бочонок топлёного масла… Потом всякого по мелочи – пряники с корицей, орехи, конфеты детям». Бабушка говорит вкусно, с расстановкой. И правнук видит перед собой гору съестных припасов, захлёбывается слюной. Теперь он весь в её власти, заворожен: делай что хочешь, и она осторожно ведёт его по рассказу дальше, вглубь.

Новая одежда покупалась два раза в год. А вот обувь, лакированные туфли девочкам и щеголеватые сапожки мальчикам, отец делал сам. Бабушкин отец, Борис, был сапожник и выражение «пьёт, как сапожник» по отношению к нему не было изношенным в миру тусклым сравнением, а как раз попадало в самое яблочко. Широкие натуры люди страстные. Что им один порок? Душа размаха просит. Ко всему прочему, Бориса одолевала ещё одна мучительно сладкая страсть: он был заядлый картёжник. Проигравшись, отец посыльным передавал домой картуз, как знак, символ беды. Жена складывала в него свои и дочерей золотые украшения, и тот же мальчик посыльный относил их в игорный дом. Мать всю ночь не спала, стояла у окна, накинув на плечи шаль, ждала… Драгоценности неизменно отыгрывались, закутивший отец под утро с миром возвращался домой.

Дело своё мастер знал и относился к нему серьёзно. Обувь его славилась среди именитых заказчиков, людей высокого сословия. У матери многочисленного семейства тоже была профессия. Она в своё время окончила модные учительские курсы. Раннее замужество и посыпавшаяся как из рога изобилия детвора, планы на жизнь скорректировали, и учительницей женщина не стала, но главное увлечение молодости, страсть и любовь к книге остались. В доме на почётном месте стояла русская классика в сафьяновых переплётах, и бабушка хорошо помнит, как мать по вечерам читала малышне наизусть сказки Пушкина.

Детей было так много и так часто они появлялись на свет, что родители не всегда помнили точную дату рождения ребёнка. Бабушка уверяла: именно она стала жертвой такого конфуза. Прибавление в семье случилось в новогодние праздники, в какой именно день появился на свет младенец, в предпраздничной суете забыли. Крестили девочку под рождество. Эту дату с благословения батюшки и записали в метрику.

На хлебную Украину семья Бочаровых перебралась, спасаясь от голода на Волге, и осталась здесь навсегда. Бабушка любила вспоминать, как на цыганской улице, где они обосновались по приезду в Артёмовск, мальчуган, кативший железный обруч, опрометчиво попросил у неё сірники. Девочка вопроса не поняла, чуть подумала и ответила по своему разумению: «Моя мама сегодня сырников не стряпала». Так, с курьёза, началась их новая, уже украинская история.

Свои рассказы бабушка всегда настаивала, как летний свой ядрёный квас, добавляя в них для крепости ложку мистики. К покойнику, говорила она, оживают старые давно сломанные часы или воют дворовые псы. Если снится вода и длинное платье – это к продолжительной болезни. В качестве иллюстраций к приметам и сновидениям у бабушки всегда был наготове примеры из жизни её семьи.

«Зимы в те времена стояли лютые, не чета теперешним – делает она паузу – бывало, заносило до самых крыш. Так что из дому высовываться малые дети боялись»… И правнук видит украинскую белую хатку в синих квадратиках окон с дымящейся трубой и белым-пребелым снегом на крыше. Рассказ как кружево, плёлся долго и обстоятельно. Бабушка любила смаковать незначительные подробности: что ели, как развлекались, как жили. Отец с матерью держали их в строгости, когда уходили из дому велели не шалить. Мать говорила: «Не бедокурьте, боженька всё видит, всё знает. Вернёмся – он нам расскажет». Святой образ, как водится, висел в углу, на почётном месте. Дети, конечно, шалили, но про икону не забывали, без конца на неё посматривали. Им чудилось, что строгий лик за ними действительно наблюдает. Куда не спрячутся – боженькин глаз строго смотрит, порицает. Вот – вот оживёт. Страшно – сил никаких нет. Тогда самый смелый из детворы становился на табурет, потихоньку снимал икону поворачивал, её ликом к стене. Так он сиротка и висел, наказанный боженька, пока не приходили родители.

Постепенно повествование сгущалось, всё больше накалялось, и уже над домом каркали вороны, а это не к добру, домочадцам снились вещие сны, и кругом была разлита тревога. И вот однажды ночью вдруг забили эти самые часы с маятником под стеклом, безмолвствующие годами. У отца многочисленного семейства встали от страха волосы дыбом, а у малыша, слушателя, забегали по коже мурашки. Горе пришло в дом с похоронкой, в которой извещалось, что Петя, брат, погиб в боях под Москвой. Бумага выпала из рук мамы, и листочек полетел, полетел, как осенний лист, и упал на пол. Больше бабушка ничего по Петю не помнит.

Восемь братьев и сестёр, бабушка, сбивалась, по нескольку раз начинала сначала, перечисляла всех по именам, тех, кому удалось не умереть в младенчестве и стать взрослыми. Дальше их понемногу истребили война и болезни.

Сестра Фрося умерла от тифа. У неё были тяжёлые косы цвета меди, предававшие лицу особую выразительность и нежность. Фросю обрили наголо, отчего она стала походить на подростка. Девушка болела долго, тяжело, наконец, наступил кризис. Вечером отец внезапно приказал Анастасии собираться в больницу. Он услышал голос дочери. Фрося звала так близко и так явно, что сомнений не было: пора. Они бежали по ночному городу и путались в догадках, что значит этот тихий, манящий голос больной, может, надежда? Страшную догадку они не впускали, не хотели думать. В больнице им сказали, что ровно час назад, именно в то самое время, Фрося умерла. На белом свете их осталось три сестры: Анастасия, Евдокия и Екатерина. Только им троим, избранным, удалось перейти бугор, за которым счастьем сияли послевоенные годы.

Вакула

– Кого ты в квартиру притащил?

– Не видишь, птенца.

– Так это же голубь.

– Мама, он маленький и с переломанной лапкой. Пусть поживёт у нас, пока поправится и немного подрастёт.

– Где?

– В комнате.

– Обгадит всё на свете.

– Мы за ним убирать будем.

Маша, скрепя сердцем, согласилась. В детях, решила она, надо воспитывать чувство сострадания и любовь к животным. Обласканный голубь быстро пообвык, прижился и поселился у бабушки. На шкафу его всегда ждало блюдечко со свежей водой и пища. Голубь жил в квартире, как в небе, на лету гадил, и наотрез отказывался улетать, как Маша ни старалась его выжить. Он вырос, окреп, перья на нём победно топорщились и блестели. Голубь откликался на имя Вакула, летел на зов и садился бабушке на плечо. За ним охотилась кошка, но бабушка строго следила, чтобы хищница не съела её любимую пернатую тварь. Кошка не сдавалась, при первом же удобном моменте реагировала мгновенно, высоко подпрыгивала и ловила утратившую бдительность птицу, но тщетно, она выскальзывала, как намыленная, в лучшем случае в когтях разочарованного животного оставались перья от голубиного хвоста. Тогда во всём доме поднимался шум. Бабушка била кошку тряпкой, называла её почему-то сукой меделянской, сажала Вакулу на плечо, и, дразня хищницу, разгуливала с ним по дому. Затем Вакула перелетал на лиану, плетущуюся по бабушкиной комнате, и замирал. Под цветком с птицей стояло кресло, в котором любила сидеть старушка. Их идиллию сопровождало густое зловоние. Так, наверное, пахли авгиевы конюшни, но бабушка нюх давно потеряла и запаха не чувствовала или не хотела чувствовать. Культ Вакулы креп с каждым днём. На вольные хлеба птица не спешила, и улетать не собиралась, не смотря на опасность в любой момент быть съеденной. Обидеть голубя, то есть выпустить на волю, означало нанести личное оскорбление старушке, проявить неуважение к возрасту, сединам, дальше – круче, жаждать её смерти. «Если вы притронетесь к птице, я уйду ночевать на вокзал» – заявляла престарелая тиранка.

Маша ненавидела нахальную птицу. Она просила детей вывезти её от греха подальше. Они вывозили, но голубь неизменно возвращался, постукивал клювом в закрытое окно, и бабушка кидалась на помощь любимцу. С каждым разом голубь-марафонец преодолевал всё большие расстояния, наконец, вернулся из Львовской области, куда заговорщики с Машей во главе, дружно его запраторили. Дети ликовали, встречая негодяя, а ничего не подозревающая бабушка, целовала любимца прямо в клюв. Маша злилась от бессилия. «Всё» – сказала Маша и пообещала старшему сыну двадцать долларов за убийство. Наёмный киллер долго колебался, наконец, взял на себя ответственность, и тихо свернул Вакуле шею. Гонорар мать ему так и не выплатила, пожалела денег. Голубя похоронили с почестями и тайком от бабушки. Она ещё долго рассказывала правнукам, о том, как ночью прилетает Вакула, бьётся клювом в окно, просит впустить. Тут всем стало ясно, что возраст берёт своё и бабушка начала, как сейчас говорят, тормозить.

В жизнь домашних бабушка вмешивалась больше не действиями, а словами, брошенными невзначай, но они, эти слова, как пули, застревали в мозгах ближних и заставляли, порой совершать самые противоречивые и глупые поступки. Но иногда пророческие слова попадали в цель, в самое яблочко, принуждая собраться и действовать решительно.

В десятом классе всем выпускникам раздали направления на работу. Маша с опаской взяла в руки конверт, развернула аккуратно сложенный листок и обомлела: её определяли на молокозавод. Бабушка успокоила коротко: «Ничего страшного, теперь бидоны поносишь».

Маша представила себя такую тоненькую, смешливую, на огромном, как поле, заводе, где в любую пору года заверюхой гуляют сквозняки и рыщут толстые, сытые крысы. Её ужасу не было предела. Куда деваться? Ни связей, ни знакомств у них, людей в этом краю пришлых, не было. Однозначно она знала только одно – никаких бидонов никогда и не при каких обстоятельствах не будет, и заторопилась поступать в университет.

Юность

Будущее виделось туманно. Где-то там, далеко, взрослая непонятная жизнь и в ней готовится, вьётся гнёздышком, её ниша, её ячейка. Что Машу ждёт? Думать об этом девушка не хотела, но в душе верила, что будет счастлива и есть у неё особое предназначение и живёт в ней, как в бабушке, какая-то мистическая тайна. Должны быть смысл, цель, путь. Она полна энергией и молодыми соками, которые бродят, пенятся, поднимаются, вот-вот вырвутся наружу, как домашняя утварь в Федорином горе, и убегут на волю, резвиться и плясать. Радость звучит в ней оркестром. Эмоции захлёстывают, и Маша задыхается от счастья: хорошо-то как жить.

Чуткие часы на руке, механизм сердца, под натиском бурных потоков, живущих в их хозяйке, тушуются и сбиваются с обычного ритма. Все Машины попытки носить часики разных марок и калибров заканчиваются тем, что через какое-то время стрелки убегают далеко вперёд, спешат на пять-шесть часов. Мастера разводят руками. «Девушка, мы бессильны перед вашей энергией. Часы ремонту не подлежат». Этого не может быть, удивляется Маша и несёт часики в другую мастерскую. После нескольких попыток она, наконец, смиряется. Да и зачем ей часы? Счастливые их не наблюдают.

Бабушка благосклонно принимала Машиных кавалеров. «Лишь бы в девках не засиделась и дома ночевала, а там – разберёмся» – резонно думала бабушка. Поэтому раннее появление в доме Машиного одноклассника (седьмой класс) бабушку не смутило. Он провожал Машу из школы, зло лупил, поссорившись, снежками, долго мёрз, поджидая в подъезде, и нежно называл лапчик.

Они любили лазить с Виктором на музейный крепостной ров, долго, до звёзд, смотрели на извилистый шёлк Подградской. Потом Виктор провожал её домой, передавал домашним из рук в руки. Бабушка Витьку любила. За обедом (Витёк прижился и считался своим) она всегда подсовывала ему самые большие куски мяса, нагружала добавкой и внушала, что мужчина должен есть хорошо и с аппетитом, пахнуть отменного качества вином, дорогими духами и хорошим табаком. Она снабжала их деньгами на кафе и развлечения, просила. Благодарный Витёк своё признание отрабатывал. Точные науки Маше не давались, и Витька потел и мучался, вдалбливая ей в голову теоремы, решал на черновике задачки, «висел над душой» заставляя переписывать их в тетрадь. В школе учителя не сомневались: они будут первой супружеской парой класса.

Филологический факультет располагался в двух шагах от дома. Маше это совсем не нравилось, слишком скучно: школа рядом, университет под боком. Никаких перемен. Её тянуло в Киев, Львов, Харьков, но бабушка мечты пресекла на корню: «За вами теперь нужен глаз да глаз. Есть в городе высшее учебное заведение – сдавай экзамены и учись. Куда тебя несёт?» Пришлось смириться, и Маша подала документы в Ужгородский университет. По случаю её поступления, с Сахалина приехала мама. На край земли она подалась заработать себе максимальную по тем временам пенсию в сто двадцать рублей и обеспечить подросшую дочь всем необходимым. Мама привезла деньги «на случай», которые помогут «протянуть» ребёнка в вуз. Но как осуществить эти намерения никто не знал. Они долго думали с бабушкой кого бы подкупить, но так никого и не нашли, потому что собственно никого и не искали. Мама была интеллигентом чистой воды: не умела льстить, добывать материальные блага, давать и брать взятки. Должность заведующей больничным отделением в забытом богом городке на далёком острове её вполне устраивала. Помыкавшись туда-сюда, они с бабушкой поняли, что дела плохи и пригорюнились. «Нужных» людей в их кругу не было, только – ненужные, но какие милые и родные, к примеру, Галина Николаевна и немка тётя Нина. Они садились все вместе за большой квадратный стол с круглыми ножками, привезенный бабушкой ещё из Луганска, собирались торжественно не на кухне, а в большой комнате, пили чай и переживали за Машу.

«Мы, восточные, нас тут не любят и не признают» – говорила, подперев щёку рукой, бабушка и рассеянно добавляла в чай молоко для вкусности и цвета. – Тут каждый друг другу кум и сват. А мы кто? Мы здесь чужинцы». Разговорчивая по обыкновению Галина Николаевна слушала молча, выливала слишком горячий для неё чай в блюдечко, подносила к губам и дула на коричневую лужицу долго и громко.

Словом «восточные» называли сами себя приезжие в Закарпатье после войны. Они могли прибыть из российской глубинки и с самого центра Украины, говорить по-русски и по-украински. Неважно. Тут разграничений уже никто не делал. Из-за перевала, значит, не свой, другого замеса. Поначалу их была небольшая горстка. Основное ядро снялось с насиженных мест не по своей воле, а по приказу «сверху». Они держались обособленно, почти все друг друга знали. Русскоязычные «восточные» отличались особым гонором и претендовали на исключительность. Они собирались в Доме офицеров, наскоро отобранном для них у местной «Просвіты», где по выходным танцевали под военный оркестр и общались. В новый социум вживались с трудом, неоднозначно реагировали на языковое разнообразие, окружающие их повсюду. Многие так никогда и не выучили даже несколько слов по-украински, не потому что не могли, просто не считали нужным. Мало кому приходила в голову очень простая мысль, о том, что сюда их никто особенно не звал. Иногда, когда на бытовом уровне всплывала интернациональная воинственная суть расходившейся домохозяйки, жены какого-то полковника или лейтенанта, мол, мы вас из дерьма… им об этом напоминали и даже показывали рукой на восток, куда им следовало всем скопом вернуться. Домохозяйки очень обижались на политически и в целом безграмотных местных. Им было невдомёк, что многие из них учились в университетах Праги и Будапешта, говорили на нескольких европейских языках и жили они в домах тоже когда-то принадлежащим «этим местным».

Маше было чуть легче. Она родилась в этом городе, но тоже была «восточная», не такая, как они, её близкие, но также чужая.

Маше вдруг стало жаль родных ей людей, она, заверила, что никаких проблем нет, и если иняз она может не потянуть, сомневается в силах, то филфак её не страшит вовсе. «Фи, это же холмик, а не вершина. Девяносто процентов из ста – я поступлю» -заявила Маша, чтобы навсегда поставить точку и больше к этой теме не возвращаться. Женщины облегчённо вздохнули.

За неделю до вступительных экзаменов бабушка, как сорока на хвосте, принесла новость, что где-то, кому-то от кого-то пришла посылка от родственников из далёкой Америки. Через час с небольшим, мама и бабушка уже обладали ворохом импортных тканей. «Оборвала все руки»– пожаловалась бабушка уже совсем будничным голосом, переступив порог. Тюк с дефицитным добром бросили на железную кровать с пружинным матрасом. Он не долго поражал знакомых и соседей своим великолепием и очень быстро сошёл на нет. За лето мама пошила с десяток новых нарядов. Так что деньги на взятку использовались на нужное дело. Не даром говорят: нет худа без добра.

Портниха примеряла на маму новый костюм. Она стояла перед ней на коленях с мелком в руках и делала отметки на материале у мамы на бёдрах. Во рту швея держала специальные булавки и умудрялась при этом разговаривать с обеими женщинами. Бабушка сидела в кресле и наблюдала. Её придирчивый глаз замечал все неполадки и просчёты, поэтому визит швеи без её участия был немыслим.

Бабушка с удовольствием смотрела на дочь и хвалила её прекрасную точёную фигуру. Своим твореньем она гордилась. В дочери присутствовала фамильная порода, стать. «Ты похожа на Евдокию» – говорила она и долго объясняла, почему Машина мама напоминает ей сестру. Маша любила эти примерки, любила слушать размеренное течение беседы то и дело перескакивающей с темы на тему. Ей тоже выделили часть добра на новые наряды, и после мамы на примерку звали дочь. Бабушку внучка не интересовала. Она пренебрежительно смотрела на куцую Машину юбчонку, качала головой, мол, что за мода, с наслаждением поглаживала себя по крутым бёдрам, и выносила жёсткий, как всегда, приговор: «В семье не без урода». Бабушка была права. Маша не унаследовала ни их горделивой стати, ни породистой посадки головы, ни груди, ради которой выточки на нарядах мамы сначала выделялись на материи жирной белой чертой, а потом застрачивались глубокими швами-стрелками.

Грудь – знак качества женщин семьи, подтверждающий причастность к породе. Самая большая досталась младшей из сестёр, Евдокии. Маленькая, изящная Евдокия носила бюстгальтеры двенадцатого размера. На него (размер, конечно) наши советские искусство и лёгкая промышленность, всегда ориентирующиеся на женщин крупных, габаритных, (с веслом, снопом, серпом) уже не реагировали, фантазии не хватало. Тут как бы зашкаливало. Только проницательные грузины ещё были способны на любовь и творчество и представляли подобного типа женщин не в мечтах, а материально, хотя бы в изделиях для слабого пола. Сын тётушки привозил ей лифчики только с горячего юга. «Мама, двенадцатый размер, мама» – причитал он, вручая матери свёрток с ценным подарком. Осчастливленная тётушка Евдокия деловито раскрывала пакет, проверяла все лямки, пуговицы и петли.

Описать, как выглядел этот предмет дамского туалета в махровые советские времена повального эстетического убожества довольно сложно. Бюстгальтер был сшит из простого белого плотного материала. На чашечках, втрое больше чехла на чайник, который мама когда-то выиграла на новогоднем конкурсе у себя в больнице, было много-много маленьких и больших выточек, чтобы объём хоть как-то держал форму. На спине лифчик переходил в широкий пояс с дюжиной бельевых пуговиц, с другой стороны пояса было нашито столько же внешних петель, напоминающих крючки. Более уродливого швейного изделия Маше видеть не доводилось.

Тётушка сияла от счастья. Маша оказалась случайным свидетелем примерки, подняла глаза и содрогнулась. Грудь у бабушкиной сестры была каждая размером с ведро. Маша пыталась представить, как тётушка носит на себе всю эту ношу, от которой нельзя ни на минуту освободиться, отдохнуть, но не смогла.

Второе место на пьедестале почёта занимала сестра Екатерина. Она была крупней, но соответствовала пропорциям. Всего достаточно, но в меру, значит, меньше, поэтому проблема с бельём решалась на местном республиканском уровне, в пределах Украины. Следующая шла бабушка, потом её дочь. Ну а Маша…

В роддоме, где все равны и живут одними заботами, доктор при обходе сделал ей замечание, заставившее от неожиданности притихнуть палату рожениц, а потом и весело посмеяться. Докторов в этот день, интересовали молочные железы кормящих матерей. Мамы с разбухшими от прилива молока грудями демонстрировали своё богатство. Когда очередь дошла до Маши, врач задумался и с укором спросил: «Мамочка, и этим вы собираетесь кормить? Грудь у Маши нисколько не увеличилась, и пугливо показывала доктору из-под грубой больничной сорочки маленький кукиш. Так что на бабушку свою Маша не обижалась. В семье, действительно, не без урода.

Экзамены

– Как тройка, почему тройка? Не может быть. Покажите её работу.

Это верный Витёк птицей бьётся в окошко секретаря приёмной комиссии. Он в отчаянье. Его подруга провалила первый экзамен. Маша получила по сочинению оценку, которая при конкурсе в четыре человека на место, почти не оставляла шансов. Удар был в спину, потому что за первый экзамен они не переживали, в крайнем случае, рассчитывали на твёрдую четвёрку. К удивлению, работу ему показали. Витёк увидел в сочинении красные подчёркивания под неправильно построенными предложениями. «Стиль хромает» – объяснили ему. Витёк понял и побежал к подруге. Целый день он безрезультатно звонил в двери. Тщетно. Его не пускали. В доме был траур. Маша билась в истерике и категорически отказывалась продолжать сдавать вступительные экзамены. Умная бабушка, несмотря на строгий Машин запрет, дверь Витьку открыла. Он надолго застыл над рыдающей подругой. Молчал, был бледен. Парень твёрдо решил идти бороться за правое дело, но кто кровью должен смыть оскорбление, нанесённое его талантливой Маше, он не знал. Сомнений не возникало – Машу «провалили». В школе в благодарность за умело расставленные в её тетрадях все эти вечно путающиеся a, b, c, по местам, Маша писала за него сочинения. Сложившейся тандем позволил получить обоим приличные аттестаты.

Ради подруги Витёк забросил вступительные экзамены. Он проводил Машу под стены факультета, не доверил конвой никому из Машиных близких, и дежурил стойко, пока переменчивый ветер счастья не вынес её из аудитории. «Пятёрка» – радостно кинулась Маша ему на шею, не обращая внимания на завистливые взгляды абитуриенток-девчат.

Своё счастье они загубили. То ли Маша была слишком придирчива и капризна, школьный друг больше брат, чем муж, то ли он распустился и потихоньку тратил своё молодое время и пыл на другие радости. Прогнозам учитилей сбыться не довелось. Но зато, обзаведясь семьями, друзья частенько оплакивали неурядицы вдвоём. Шли годы. Над ними с Витьком светило тоже солнце, так же блестела река, огибая город, те же камни берегли крепостную стену, и всё так же Подградская петляла, ведя к центру, но шли по ней теперь совсем другие люди.

– Лапчик, нас ждёт счастливая жизнь».

– Конечно, Витя. Обязательно. И всё сложится у нас замечательно. Ты веришь?

– Конечно. Иначе и быть не может.

Он умер на второй день после освобождения из зоны. Похоронили его где-то на полустанке чужие люди. На то время Витьку трижды судили за мелкое хулиганство и воровство, здоровье своё он подорвал и походил на старца. Дома его никто не ждал. Машины одноклассники до сих пор не понимают, почему всё так произошло, и спрашивают: «Что тебя в нем не устраивало?». Витьку они не простят ей никогда.

Правнуки

– Бабушка, собирайся, твой правнук женится – внучка пыталась одеть её и обуть, но старушка, уставшая от уже утомительной для неё процедуры купания в ванной, присутствовать на венчании молодых категорически отказывалась. Она спустилась по лестнице, сделала несколько шагов, но раздумала и вернулась. Старушку уложили на диван и она, умиротворённо распрямляя уставшее тело, сказала: «Вот младший будет жениться, тогда на свадьбу пойду, а сейчас сил нет, пусть молодые простят». Старшему правнуку через две недели после свадьбы исполнилось двадцать семь лет, и почти через три года праправнук успел в первый и последний раз поздравить долгожительницу с Международным женским днём, преподнёс ей собственноручно горшок с рододендроном.

К смерти бабушка относилась с одной стороны, осторожно и даже с некоторой опаской. Перед господом и стихией, говорила она домочадцам, человек бессилен. С другой стороны, привыкнув за жизнь к лишениям и потерям, она была готова встретить свой последний час просто и достойно. На тот свет бабушка не торопилась. К своему положенному сроку относилась творчески, как бы сама его просчитывала, отмеряла самостоятельно, не полагаясь ни на чью, даже высшую волю. Она напоминала рачительную хозяйку, которая кроит кусок холста «на вырост», с запасом и учётом непредвиденных обстоятельств. Последний час, предполагала бабушка, придёт, когда она управится со всеми делами, а значит, убедится, что внуки, вернее правнуки, устроены, сыты и здоровы, кладовка ломится от солений, варений и всякого добра, то есть, полна, как беличья нора поздней осенью.

Внучке она говорила: «Вот закончишь десятый класс, тогда я спокойно умру». Маша выросла, устроилась на работу. За каждым этапом в жизни внучки рефреном следовали бабушкины слова: «Вот выдам тебя замуж…» Родились правнуки, пришли новые заботы: «Вот пойдёт мальчик в школу, тогда спокойно умру», «Вот поступит…» Она не замечала, что одни и те же заботы пошли уже по третьему кругу, всё хлопотала, стряпала, прибиралась, и была уверена, что без неё в доме всё заглохнет, умрёт.

После сорока пяти бабушка почувствовала себя плохо и не на шутку испугалась. Болезней она не знала, к стоматологу ходила всего однажды и зареклась на всю оставшуюся жизнь: «Пусть выпадают – больше не пойду». И не пошла. Одинокие зубы торчали вразнобой из её осунувшегося старушечьего рта до самого последнего часа. Она даже умудрялась их использовать по назначению: жевала долго и усердно мясо и хлеб и даже грузла, приспособившись, сладкую карамель. Никаких протезов. От самой мысли о них по телу старушки пробегала брезгливая дрожь.

Болезнь застала её врасплох, она растерялась, не знала, что делать и как себя вести, наконец, собралась с духом и стала бороться. Несколько лет её мучили приступы, как она говорила, «грудной жабы» то бишь, стенокардии. Но бабушка осилила, преодолела недуг, перешла невидимый рубикон, и вступила в новую фазу жизни, преклонный возраст, как маркесовская героиня, здоровой, сильной с новым опытом и знанием о себе и жизни. Почувствовав прилив сил, она радостно захлопотала, засуетилась. Кухня, её жертвенный алтарь, снова запахла разными вкусностями. Правнукам она пекла на пасху совсем живые колобки с глазами и улыбающимися ртами. Благодарные прадети уплетали всё подряд, целовали бабушку в морщинистые стёртые щёки и разлетались по делам.

Командование всей семьёй закончилось тоже на правнуках. Внучку свою бабушка умудрялась «воспитывать» до тридцати пяти и могла, осерчав, поднять на кровинушку тяжёлую карающую руку. Она бы и дальше применяла к Маше свой насильственный метод воспитания, сил хватало, но внучка взбунтовалась и однажды объяснила растерявшейся старушке, что ей не пятнадцать, не двадцать лет, давно уже четвёртый десяток и если понадобится, то за себя она постоять сумеет.

Будет всё не так

– Ты куда собралась? – спрашивала Машу встревоженная бабушка.

– В роддом.

– А почему меня не зовёшь?

– Не хотелось будить.

– И ты что надумала одна вот так среди ночи идти?

– Ага.

– Может «скорую» вызвать?

– Не надо.

– Ты что думаешь, я тебя одну отпущу, дурочка? – бабушка засуетилась и принялась натягивать на себя одежду.

Было раннее утро, только-только занималось нежная летняя заря. Они брели по ночному городу, останавливаясь и пережидая редкие схватки. Идти было не далеко, через пешеходный мост к областной больнице. По дороге они свернули к Машиному мужу, ещё студенту, подрабатывающему ночами сторожем в охране. «Куда идёшь?» – невпопад спросил перепуганный муж. «А ты не догадываешься?» – рассмеялась Маша. Они прошли ещё квартал и постучались в тёмное окошко роддома. Оно сразу распахнулось. Через несколько часов в родзале раздался крик новорожденного, и Маша почти одновременно услышала утреннее пение птиц: радостное, многоголосое, вразнобой, беззаботное и счастливое.

Новорождённый, сам того не предполагая, поставил жирную точку в истории трёх поколений женщин, мальчик, новая точка отсчёта, начало. «У меня будет всё не так, как у вас» – твёрдо сказал он матери, когда вырос и стал уверенно и зло прокладывать себе дорогу. Это было его время, и оно приняло молодого, зубастого мужчину с распростёртыми объятиями. Главных в своей жизни женщин: прабабушку, бабушку и мать, дружно лелеявших его в детстве, он, как взрослый самостоятельный мужчина отверг, мол, мешают. Маша знала, что это дань молодой категоричности. Сын не подпускал к себе женское суетное, хлопотное и сентиментальное начало.

«Чего ты жалуешься, дети – твоя копия. Посмотри на себя» – ворчала на Машу мать. Маша отмалчивалась. Думала о них всех, связанных незримыми нитями кровного родства. Она так и не простила матери своё вынужденное полу сиротство. «Безотцовщина» – коротко бросила ей когда-то в лицо одноклассница. Разгневанная Маша девочку избила, никогда с ней не общалась, причину раздора не афишировала и от подруг утаивала.

Маше не хватало матери. Много лет они прожили порознь, в разных городах: Дочь – в Ужгороде, мама – в Кадиевке, под Луганском. Потом мама уехала на Сахалин. Мама с Сахалина слала дорогие японские вещи, безотказно подкидывала деньжат, одним словом, обеспечивала, но Маша всегда помнила тяжесть слов, брошенных одноклассницей ей в лицо – безотцовщина.

Соединились они поздно. Жили мирно, но особой близости между ними не было. Мать корила дочь за неласковость и неблагодарность. Всё без толку. Маша упрямо маму в душу не пускала, держала как бы в коридоре и никогда ни о чём её не расспрашивала, не могла.

Испытание деревней

От одной беды – тракториста, Маша отбилась. Призрак его исчез сразу после её замужества. Да и чего зря маячить. Дел в поле и без Машки полно. Но другая – распределение, её всё-таки настигла. Наличие мужа ситуацию наоборот осложнило. Ничего себе, молодожёны, он – в городе, ест бабушкины пирожки, а она отдувается по полной программе в деревне. Да ещё и срок – три года ссылки и ни-ни. Декабристка без декабриста. «Чем тогда плох тракторист? Неужели ошиблась? – думала Маша и вспоминала расчётливую Марину. – Почему бы и нет? Сельский рубаха-парень, хороший семьянин, настоящий закарпатец – всё в дом. Может, не такой уже и сапог, а перспективный молодой механизатор, студент – заочник. А там – дети, куры, свиньи, хозяйство… И стоило перебирать харчами?». К сожалению, пути назад отрезаны. Знакомый призрак тракториста, образ из смутного не обретённого будущего, растаял. На смену ему пришла реальность. Рядом мирно сопел розовощёкий муж-студент.

Она долго вертела в руках карту области, выбирала что-то в радиусе двадцати-тридцати километров, но так как училась Маша больше спонтанно, чем ровно и осознанно, то всё ближнее славянское доставалось усидчивым и примерным. Маша к их разряду не относилась.

Комиссия по распределению предлагала отличникам окрестности областного центра, дальше, что осталось, в основном, затерянные далеко в горах школы, а для экстрималов, знатоков великого и могучего, несколько населённых пунктов, где плотно проживают этнические венгры. Желающих ехать в эти места без знаний венгерского языка не было. Маша подумала и рискнула.

Неизвестность страшила Машу, но к предстоящей работе, первому ответственному шагу в жизни, она тщательно готовилась. Наконец, решающий день настал – она вошла в класс.

Маша произнесла всего несколько фраз и вдруг осознала, что дети её не понимают. Она не поверила, попробовала ещё и ещё раз начать урок с самых простых словосочетаний на русском языке: «поднимите руки, подойдите к доске, как тебя зовут». Они не реагировали. На всякий случай она повторила всё на украинском – напряжённое молчание. Маша отложила конспекты и методички, обвела глазами класс. На неё с любопытством смотрели два десятка неряшливо одетых учеников. За первыми партами сидели, дружно ковыряясь в носу, трое умственно отсталых детей, похожих друг на друга, как близнецы: крупные переростки, с толстыми телами, бледными лицами, не реагирующими на слово и мысль глазами. Новая учительница им явно нравилась. Они заискивающе ей улыбались, а иногда невпопад смеялись, заражая класс беспричинным весельем.

Маша почувствовала подступающую к горлу тошноту и выбежала во двор школы. Её долго, до жёлчи, рвало. Она скорчилась, присела. Руки и ноги были, как ватные, глаза застилали слёзы, в класс возвращаться не было никаких сил. Чья-то рука подала ей стакан воды, обняла за плечи, большим мужским клетчатым платком вытерла слёзы, подтолкнула к дверям: «Давай девочка, иди». Так она познакомилась с завучем школы.

Теперь у Маши есть наставник, покровитель, можно сказать ангел-хранитель. Завуч обучал её азам жизни в закарпатской деревне, где все для неё были иностранцами. Он не только служил переводчиком, он растворял её в чужом враждебном и чуждом пространстве, как таблетку аспирина в воде. Маша ожила.

В сентябре уроков почти не было, да что там, не было их и в октябре. Всё село бросили на уборку урожая. На вес золота ценилась каждая пара рук, и школа полным составом дружно шла на виноградники. В обед учителя и дети раскладывали костёр, пекли картошку, сало и домашнюю острую колбасу, запивали еду красным вином, взрослые – явно, дети – украдкой, и завуч, плотно закусив и расслабившись, учил Машу жить. «Дался тебе этот город. Никакого хосена. А у нас: тишь, благодать, все тебя знают и уважают. Хочешь, я тебе сейчас на борщ соберу?» Он быстро говорил что-то женщинам, работающим в поле, и им несли морковь, свеклу, капусту, петрушку сельдерей, картошку. Завуч победоносно изучал содержимое увесистого полиэтиленового пакета, совал его Маше в руки и кричал: «Сколько бы ты в городе за это всё заплатила? А?» Потом, расщедрившись, он останавливал грузовик, давал указания водителю, и отправлял её домой. Из города Машка везла коллеге магазинную сметану, колбасу и сыр. Чёткая обратная связь наладилась сразу.

Благодеяния завуча на этом не заканчивались. Он составил для неё расписание в дневной и вечерней школе так плотно и хорошо, что Маша ночевала в селе только одну или две ночи в неделю.

Непонятно для чего, завуч посвятил Машу и в свою семейную жизнь. Коренной закарпатец, родом из пишущей кириллицей Иршавщины, он женился на венгерке, выучил язык, построил дом в селе, словом, увяз. Его жене были свойственны причуды, на которые никто бы ни обратил внимание (со своими бы справиться), если бы везде и всюду их не высмеивал её собственный муж. Вину за кудрявый характер супруги он, как страстный историк, обобщал, а затем возлагал на всю нацию, в недрах которой вызрели, по его глубокому убеждению, несносные черты. Он почём свет ругал всех подряд мадяров, жену, в первую очередь, вёл утомительные беседы на тему особенностей национальной психологии. Вторая половинка, как язва, как бельмо на глазу, мешала ему дышать, думать, действовать. Его раздражало в ней всё, но только до определённых пределов. Завидев супругу, по хитрому сплетению судьбы они учительствовали в одной школе, он размякал, как хлебный мякиш во рту, и под её грозным взглядом, становился шёлковым и податливым. Агрессия исчезала, за ней уходило её сопровождение – бурная жестикуляция, риторический талант блек, а на лице появлялась блаженная улыбка.

Иногда национальные войны разворачивались широким фронтом на людях.

«Идите!» – вопил не своим голосом завуч и дети, выстроенные в шеренгу по двое стройными рядами двигались с виноградных плантаций по направлению к школе. «Стойте» – эхом грозно откликалась жена и по её приказу дети, потоптавшись на месте, останавливались. Так продолжалось с полчаса. Бедные заложники семейных раздоров не могли тронуться с места и попасть, наконец, в класс, до тех пор, пока сцепившуюся парочку, не разнял вовремя подоспевший директор.

«Никто не знает, как спит муж с женой» – мудро замечал, глядя на них, контрастных, пожилой учитель-шваб и никогда эту тему не комментировал.

«Что вы делаете?» – спрашивала обескураженная Маша своего покровителя, застав его во время урока в вестибюле школы за более чем странным занятием. Он переводил длинной деревянной палкой веника минутную стрелку больших школьных часов далеко вперёд. «Тихо ты – цыкнул слюной в её сторону завуч. – Не хочешь пораньше домой поехать? Или мы тут до вечера будем торчать?» огрызнулся он. Уроки в этот день к всеобщей радости учеников и учителей заканчивались, не успевая начаться.

К зиме, когда полевые работы завершились, и всё в селе замерло, неугомонный завуч становился инициатором школьных застолий. Пресловутый веник теперь крутил стрелки в обратную сторону. Большие перемены длились бесконечно. В учительской пировали всласть. Провизия к столу собиралась спонтанно и исключительно из зимних запасов местных жителей. Завуч вставал на перемене в вестибюле, чётко и коротко отдавал детям приказы, они исчезали за школьными воротами и возвращались кто с чем. Несли сало, картошку, хлеб, яйца. Причём и тут существовал чёткий отбор. Не всякому выпадала честь исчезнуть за калиткой. Завуч хорошо знал, в какой семье делают вкусную колбасу, и кому в этом году удалось копчёное сало. Чем богаты, тем и рады. К большой перемене стол в учительской ломился. За выпивкой никто не посылал. Не было надобности. В подвалах школы размещался стратегически важный объект – колхозный винный склад. Две сотни круглых прохладных бочек, аппетитно, как молочные поросята, лежали на боку, томили воображение учителей сладким предчувствием. Сама мысль о кладе внизу не давала никому покоя. Завуч походы в погреб совершал единолично, не доверял никому, долго пробовал, выбирая нужный сорт, наконец, определялся, наполнял десятилитровый бутыль и возвращался в учительскую. Ели вкусно и много, вино текло, как вода из крана. Бутыль наполняли несколько раз. Про уроки напоминал робкий звонок. Зачем? Ведь совсем не кстати. Расходились по классам, возвращались и продолжали пир. Такой волюнтаризм возможен был только в отсутствие директора школы. Слова: «Еду в районо. Вернусь после обеда» – были сигналом, счастливой прелюдией свободы.

С руководством у завуча не складывалось. Хозяин школы построил дом напротив, через дорогу. По величине директорское жильё конкурировало со школой. Оно было помпезней, выше и шире, что же касается архитектуры, то здесь чувствовалась рука зажиточного местного интеллигента без фантазии. Школа же парила над равниной Береговщины своими башнями и башенками, выступами и округлостями, (настоящий замок) была миниатюрна, изящна, причудлива, грациозна и…в конец запущена. Маша подозревала, что все стройматериалы, выделяемые на ремонт, потихоньку меняли прописку и переносились во двор напротив. Чем больше школа хирела, скрипели полы, ржавели дверные петли, светились щелями оконные рамы, тем роскошней, величественней становилось директорское жильё. На крамольную эту мысль невзначай навела Машу толстая директорская кошка, степенно разгуливающая по классу во время урока. Она лапкой открывала болтающиеся двери, спокойно, как в свои владения, заходила в помещение, прыгала на учительский стол и замирала статуэткой. Прогнать её никто никогда не решался. Вместе с кошкой и директором в школе безраздельно хозяйничала его жена, студентка-заочница венгерского отделения филологического факультета Ужгородского университета, тоже педагог, и учились двое их детей. Так что, как говорится, глаз да глаз был обеспечен.

Так вот, конечно, завуч директорскую семью недолюбливал. У него не было кошки, доступа к стройматериалам, а собственная жена не была активна – полностью игнорировала бурную тайную жизнь школы. Один в поле не воин. Роль неформального лидера нашего коллегу вполне устраивала, тешила самолюбие и подтачивала авторитет соперника.

Всегда свежие сметана и колбаса, регулярно, два-три раза в неделю, доставляемые Машей к столу завуча, явно раздражали хозяина школы. Покровительство неформала не давала ей никаких шансов не только на признание, но и на спокойную жизнь. Машина подрывная деятельность автоматически переводила её в лагерь противников многочисленной директорской семьи.

Бунт

Машиного первенца беззаветно любил дед. Он готовил правнуку невероятные каши на комбижире с жареным луком и перцем, называл их армейскими и густо сдабривал невероятными рассказами. Ребёнок каши уплетал по-солдатски за обе щёки и быстро рос. Не успели опомниться, как настала пора покупать ребёнку ранец.

– В какую школу пойдёт? – спрашивал Машу дед.

– В Первую.

– Где это?

– На набережной.

– Так она же украинская.

– Ну да.

– Так что он в украинскую пойдёт?

– Ну да.

– Ты же русскую заканчивала, почему в русскую не отдашь?

– Так хочет его отец.

– Этот бендеровец?

– Он не бендеровец, он украинец.

– Сейчас за русским перспектива. Не дури.

– Знаю, я уже с русским намаялась. Не мешало бы нам в семье и другой какой-нибудь освоить, хотя бы родственный.

– Шутишь?

– Почему шучу? Всё абсолютно серьёзно. Это я тебе, рождённому в Умани, говорю. Твой родной тоже русский? Не может быть.

Разразился невероятный скандал. Дед с бабушкой сплотились, как никогда и настаивали на своём.

– Ты же мать, подумай.

– Уже подумала. Вы живёте в Закарпатье уже тридцать лет. Неужели не заметили, на каком языке здесь говорят? МЫ тут белые вороны. Кроме себя никого признавать не хотим. Так же нельзя. Нам тут жить.

– Ты лишаешь ребёнка будущего.

– Напротив.

– Это мы тут без языка. С ним такого не произойдёт.

Войну старики проиграли. Маша была непреклонна. Первого сентября ребёнок пошёл в украинскую школу. За войной следил их отец. В сражениях участия он не принимал. Тёщу с тестем побаивался. Позиция Маши его удивила. Он был польщён и в глубине души приписывал своему влиянию такое решение Маши. Она же знала, её воспитало венгерское село.

В октябре ей дали уроки в украинском классе начальной школы, которая терялась где-то далеко в извилистых улочках села. Маша радовалась, наконец, отдушина! Дети в классах говорили на понятном языке толково и вразумительно.

Когда эмоции по поводу новых учеников улеглись, её вдруг осенила крамольная догадка. По логике с увеличением часов, то есть нагрузки, должна вырасти заработная плата. Раньше у неё были дневная и вечерняя школы, теперь добавились начальные классы, но на руки ей продолжали выдавать всё те же деньги и ни копейки больше. Прошёл месяц, второй, третий – без изменений. Обращаться к директору за разъяснениями Маша не стала, собралась и поехала в береговское районо. Перед ней разложили простыни ведомостей с цифрами по горизонтали и вертикали, аккуратно вписанные в крошечные клеточки-столбики вдоль и поперёк, чтоб совпадали дебет с кредитом, над ними – графы с пояснительными словами-сокращениями. У Маши зарябило в глазах. Она подняла их на скромного бухгалтера. Во взгляде не было любопытства, а теплился немой вопрос: за что? Бухгалтер лишних слов не говорил, провёл карандашиком по столбцам, отвернулся, вежливо попрощался с Машей и тут же склонился над бумагами. Визит в вышестоящую организацию ничего не объяснил, как Маша ни пыталась постичь тайну цифр, они молчали. Молодая учительница покинула здание районо с чувством лёгкого разочарования и лютого голода в желудке. Знаменитый береговский ресторан, славящийся национальной кухней далеко за пределами края, утолил все её печали. Маша под аккомпонимент цыганской скрипки поглотила огромную порцию бограча на первое и сегединского гуляша на второе, выпила бокал белого береговского вина, повеселела и поехала домой. Неприятный эпизод с районо отошёл на задний план и вскоре забылся.

Но директора в известность поставили, и её паломничество в святые места бухгалтерии всё-таки результат дало. Следующую зарплату Маше выдавали, кулуарно, в кабинете. Директор лично произвёл расчёт и сунул ей в руку десятку сверху. Маша не роптала, монарх, есть монарх, и больше в Берегово не ездила, хотя, признаться, ароматы ресторана манили вечно голодную женщину и даже снились по ночам.

Подозрительная Маша уже потом поняла, что может быть поэтому, после выхода из декретного отпуска, никто уже не настаивал на том, чтобы она отработала в сельской школе положенных три года. Её с миром отпустили на вольные хлеба к большому неудовольствию и даже обиде завуча. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что поставки к столу семьи, молочное и колбасу в ней любили все национальности (украинец и венгр), тут вкусы сходились, так быстро и неожиданно закончатся. Учителя на освободившееся место искали долго, желающих не нашли, и тогда директорская жена взвалила на свои плечи нелёгкий труд преподавания русского языка и литературы в родной школе. В семье видно подумали и решили, что лишние деньги, как и стройматериалы, не помешают.

Но не только завуч грустил по Маше. За год к ней прикипела и квартирная хозяйка. Школа платила Вильме ныны за постой учительницы деньгами и обеспечивала дровами, а так как Маша ночевала у хозяйки не часто, (спасибо расписанию и его творцу) то редкий гость квартирантка ценилась на вес золота.

Вильма ныны, краснощёкая дородная женщина лет тридцати пяти, приняла Машу радушно. К счастью, хозяйка знала несколько слов по-русски, умела их складывать в нехитрые предложения, так что общение у них получалось. Вильма работала санитаркой в фельдшерском пункте через два двора, была неприхотлива и к жизни относилась просто без надуманных сложностей.

Рабочий день у Вильмы длился три-четыре часа. К обеду, она уже хлопотала в огороде, неоднократно с подружками, снующими по двору туда-сюда по якобы неотложным делам, прикладывалась к стаканчику, отчего полные щёки её к сумеркам разгорались, как вечерняя заря. Она с криками радости набрасывалась на появившегося в воротах мужа, душила в плотных объятиях, из-за которых он почти не просматривался, терялся в складках её живота и груди, весело смеялась и вела, отбивающегося от неё, как от назойливой мухи, обедать в летнюю кухню.

Об обеде и муже она вспоминала в самую последнюю минуту. Но под рукой всегда были неизменные красный перец, свиной жир, овощи и макароны (торгань). Из всего этого варился суп-левеш. До обеда и после Бейла бачи выпивал эмалированную пол литровую кружку красного сухого вина, (в итоге литр) нацеженного прямо из бочки в подвале, неизменно кричал Маше: «Бейла бачи не пие воду, а пие вино», падал в грязной робе на кушетку и засыпал мёртвым сном. Чуть свет он уходил на железную дорогу, где вкалывал, махая ломом и киркой, а вечером их пламенная встреча как под копирку, повторялась, будто вернулся он не с полустанка в двух километрах от села, а с кровавой и страшной войны.

У Вильмы была дочь Гобика, плод любви и неудачного первого брака, так что новый муж вполне мог спать спокойно, основная работа уже была сделана: ребёнок случился до него. Свою мужскую энергию он тратил на ожесточенную зимнюю борьбу с пятьюстами литрами вина, хранящегося в погребе. Вильма-женщина его интересовала мало. Он мирно сопел рядом с мощным её телом, и чувствовал себя в тепле и безопасности.

В Машино распоряжение отвели целый дом в три комнаты. Вся семья чудесно себя чувствовала в летней кухне. Из экономии, топили в доме одну спальню, и для Маши (Вильма называла её Морика) этого вполне хватало.

После приговора-распределения, Маша требовала от мужа, продолжавшего учёбу в университете, чтоб он её жалел, и ещё в конце лета заподозрила что-то неладное. Вскоре выяснилось: на школьном дворе её рвало не только от страха. Маша сильно реагировала на запахи и уже мало стыдилась, когда её выворачивало на изнанку прямо в электричке или в дизеле. Она просто выходила в тамбур, открывала на всём ходу двери вагона и рвала прямо в мелькающее перед ней пространство.

Вильма настраивала Машу на позитив, но вечером её позор каждый раз повторялся. В почти пустующем доме царил мышиный дух, прямо с порога запах бил в нос, сражал наповал, и Машу опять рвало. Вильма шла за ней следом с ведром воды, несла в руке тряпку, приговаривала, как будто причитала: «Мори, Мори… Пожалуйста, потерпи». Маша сдерживала дыхание, цеплялась за Вильму, старалась изо всех сил не наследить, но чем больше она крепилась, тем молниеносней происходило противоположное. Её выворачивало прямо на пороге в тот самый момент, когда двери дома открывались, и отвратительный пресно-кислый мышиный запах бил в нос. Вильма весело смеялась, вымывала за квартиранткой веранду и уходила спать.

Маша укладывалась в постель сначала во всех кофтах и даже брюках, потом, согревшись, скидывала с себя под одеялом, как капуста листья, одежду. Комната за день не нагревалась, и спалось Маше плохо. Она приняла решение купить в дом электрический нагревательный прибор. Вести его из города, казалось, глупым, логичней – прочесать все сельские магазинчики. Учительница обошла все лавки, хаотично заваленные всяким мало кому нужным добром, просила найти и продать ей что угодно: печку, камин, обогреватель. Никто её пооросту не понимал: «Ми вон печка?» – спрашивали Машу продавцы и разводили руками. «Ми вон печка?»– эхом переспросила дома улыбающаяся Вильма, и Маша забегала по кухне, тыкая пальцем в жизненно важный для неё предмет. «Ми вон сковородка?» – спрашивала Вильма и Маша показывала предмет в натуре.

«Йов, палачинда» – радостно отзывалась хозяйка, и понемногу между ними воцарялось понимание. Но далеко не всегда и не во всём.

Машу по обыкновению мучил лютый голод. И не удивительно. Она вставала в пять утра, в шесть с хвостиком уже сидела в электричке, а к обеду съедала все припасённые бутерброды. Около двух, как по расписанию, – в животе начинало сильно бурчать и на неё косо поглядывали учителя: неприлично. Одна сердобольная Вильма была к ней снисходительна. Она кормила учительницу своим почти походным левешем, щедро заправленным горьким красным перцем, от которого Машу мучила жестокая изжога. Однажды хозяйка встретила квартирантку радостным обещанием голубцов. Счастливая Маша долго томилась в предвкушении обеда, села за стол вместе с Гобикой, Бейлой и Вильмой, положила напёрсточный голубец в рот и чуть не расплакалась: они жгли остротой и пахли мясом. Зато рисом Вильма наделила их щедро. «Чипёйш?» – приставала счастливая хозяйка, смотрела на разочарованную Машу и весело хохотала. «Чипёйш» – ответила, Маша, покоряясь судьбе, встала из-за стола, и голодная ушла спать. Бедный её первенец.

Всё бы было хорошо и Маша, наверняка в селе освоилась, но её живот всё рос и рос, тело капризничало, хотело есть, кости, ломило. Она всё чаще пользовалась любой возможностью прогулять урок. Маша выходила из школы, ловила попутный грузовик, иногда седлала трактор, и ехала в Батево. С узловой станции добраться до города было гораздо проще.

Активная жизнь на колёсах вскоре дала о себе знать. Кардиолог долго слушал Машино сердце. Затем последовали банальные вопросы: где работаешь, живёшь и естественно, как добираешься. Молодая женщина с радостью выложила всю эту канитель с поездами, попутками и тракторами. Больше Маша в село не вернулась. Её положили в больницу отдохнуть и подлечиться, а потом благополучно отправили в декрет.

Обмен

«Ты на Сахалине умирать собралась?» – в лоб спросила Маша, приехавшую в очередной трёхмесячный отпуск маму. «А если не дай бог что случится, кто хоронить будет?». Мама вдруг удивилась ясности мысли дочери и согласилась на обмен.

Через год нашли подходящий вариант. Осталось только оформить документы и перевезти вещи. Наконец, формальности утряслись. Маша ликовала. Всё. Получилось. Теперь они будут вместе: мама, бабушка, дети.

На дворе стоял жаркий май, тот самый май, того самого страшного чернобыльского года. Тревога носилась в воздухе. Люди старались поменьше бывать на улицах, роптали, жадно ловили любую информацию, мало верили официозу, больше – молве. Донбасс волновался. Маше было не до слухов, она завершала свою самую крупную в жизни авантюрную экспедицию. Осталось собрать кое-какие мамины пожитки, привезти их в Луганск, а затем переправить домой, в Ужгород. Официально транспорт найти было невозможно. У Маши созрел план, но его перечеркнул на беду вышедший в те дни указ по борьбе с нетрудовыми доходами. На дорогах стояли гаишники, не пропускали ни одной машины, проверяли сопроводительные документы. «Попала» – подумала Маша, с тоской вспомнила про детей, мужа, скучающего у телевизора, мамины слова про цунами на Сахалине, которые проносились над островом именно тогда, когда необходимо было получить самую безобидную справку, и вышла на окружную дорогу. Опыт езды на попутках у неё имелся большой, и она решилась.

Был предпраздничный день, восьмое мая. Она торчала на дороге уже несколько часов. Солнце жарило по-летнему серьёзно, хотелось есть, пить, и надежды таяли с каждой минутой. Ни один водитель даже самого никудышного грузовика на её просьбу не откликнулся. Никакие деньги не могли заставить шоферов рисковать. К тому же все спешили по домам готовиться к празднику и отмахивались от неё, как от назойливой мухи.

Полуразрушенный «Рафик» с решётками на стёклах резко притормозил прямо перед ней. «Тюремный какой-то» – подумала Маша. Водитель внимательно слушал, переспрашивал, качал головой, наконец, согласился.

Они сносили с четвёртого этажа стулья, узлы, тумбочки, книги, альбомы с фотографиями, картины. «Рафик» забили до отказа. Маша по-деловому, уверенно уселась рядом с водителем, и они поехали. Тут её прорвало, как плотину. Она затараторила без остановки, запинаясь, путаясь, задыхаясь. «Попустило» – через несколько лет даст лаконичную оценку подобным ситуациям уже взрослый её первенец. Она щебетала, как весенняя ласточка, рот не закрывался, поток слов нескончаемо лился, и спаситель уже знал, как живётся на далёкой Западной Украине, где и кем Маша работает, сколько у неё детей, и какие насущные проблемы.

– Замужем? – вкрадчиво, как кот, подбираясь к рассеянной птичке, спросил он.

– Замужем – утвердительно ответила ничего не заподозрившая Маша.

– Тогда почему обручальное кольцо на левой руке носишь?

– А что?

– Значит, разведённая.

– У нас так носят. Она не стала объяснять, что пальцы у неё разбухли от напряжения и усталости, кольцо давило, и она только сегодня утром надела его на левую руку.

– Ты православная?

– Ага.

Вас, бандеровцев, не поймёшь? У вас всё не как у людей.

– Почему бандеровцев?

– А кто, вы? Бандеровцы. Я-то думал, что ты свободна, поэтому и остановился. Праздники идут, вместе бы погуляли? Погуляем?

– Не-а.

– Почему?

– Не хочу.

Маша устало улыбнулась, вспомнила своего мужа, его напутственное в дорогу слово: «Ты, смотри, мне там не изменяй». Она тогда возмутилась. Обмен и биологические игры совместить трудно. Оказывается, при желании – возможно всё, как в воду глядел. Настал её черёд задавать вопросы.

– Что это за автобус такой, весь в решётках?

– Банковская машина.

– Деньги везёшь?

– Нет, документы.

– Так сегодня сокращенный рабочий день, можешь не успеть.

– Да? – удивился он. – Тогда меня уволят.

– Не уволят. Мы успеем. Ты, главное, рули, не отвлекайся.

Они въехали во двор тётушки Евдокии, быстро, почти на ходу, сбросили торчащие во все стороны стулья, узлы, посуду. Тётушка не успела удивиться, всплеснуть руками, как они развернулись и покатили в банк сдавать документы. «Куда ты?» – кричала вслед тётушка. Маша из кабины машины помахала ей рукой, дескать, скоро вернётся, и исчезла.

Он вошёл в банк, сразу же за ним массивные двери закрылись и уже никого больше внутрь не пускали. Счастливая Маша помахала своему спасителю рукой. Он оглянулся, крикнул через стекло вестибюля: «А может, погуляем? Не передумала?» Она отрицательно покачала головой, улыбнулась и через минуту забыла о его существовании.

Тётушка ещё долго охала и ахала от удивления, по нескольку раз пересказывая домашним, как Маша лихо въехала во двор с чужим парнем и на чужой машине, но героиня была уже далеко. Свидеться им довелось не скоро.

Через год Маша полетела в Москву встречать маму. Их лягушка-путешественница махала рукой ещё с трапа самолёта. Мама радовалась. Впервые в жизни невзгоды тяжёлого перелёта с ней разделяет родной человек. Она, наконец, не одна и в запасе у них целый счастливый день в Москве. Переехали из одного аэропорта в другой, сдали вещи в камеру хранения и, ринулись тратить деньги. В первом попавшемся крупном универмаге они перемерили всё подряд. Нарядов собрался целый ворох. Подошли к кассе рассчитываться. Продавец, мило улыбаясь, потребовала предъявить паспорта. «Зачем?» – спросила мама. «Московская прописка у вас есть? Нет? Тогда отнесите, пожалуйста, всё на место. Товар отпускается только москвичам».

Они вышли из магазина как оплёванные, долго не могли прийти в себя, сели на лавочку, не зная, куда идти дальше. Москва, вечный Вавилон, столица нашей родины их отвергла. Унизительно: паспорт, святая святых, удостоверение личности, как будто за ними подглядывали в замочную скважину и накрыли на соблазне: естественном желании женщины приодеться и блистать.

Тогда ещё не знали, что бахнет. Непонятный, но привычный, как коммуналка, мир развалится на части. Это только прелюдия, предвестник грядущих событий. «Чёрт с ней, Москвой – решительно сказала Маша – надеюсь, в культурной программе нам не откажут».

В кинотеатре «Россия» они посмотрели сначала фильм с участием Ива Монтана, потом втридорога, на руках, купили билеты на премьеру Станислава Говорухина «Так жить нельзя» и поехали в аэропорт. В самолёте Маша осторожно спросила: «А где твоё золото?»

Мама за годы работы на Сахалине приобрела несколько удивительных по красоте украшений, деньги в те времена вкладывали в золото, но носить их не любила. Каждый раз при перелёте, она завязывала серьги, кольца и цепочки в узелок, прятала их на груди, и только дома сокровища извлекались. Маша цепляла украшения на себя, как обезьяна их меняла и, не смотря на протесты матери, носила золото на работу. Мамины слова-предупреждения сбылись сразу. Её невзлюбили люто, отчаянно завидовали, а Маша всё не могла взять в толк, за что. Она продолжала дразнить гусей, подбирала к камням наряды, а вечерами алчно подсчитывала стоимость маминых драгоценностей и переводила в другие материальные ценности. Если продать – на покупку приличной машины хватит, радовалась Маша и прятала украшения в шкатулку.

– Золото твоё где? Ты меня слышишь?

– Нет ничего – испуганно пролепетала мама. – Я всё продала перед самым отъездом. Думала куплю новое, но из ювелирных магазинов всё почему-то исчезло, как корова языком слизала.

Маша промолчала. С золотом в их семье всегда происходили самые невероятные истории. И она вспомнила коронную бабушкину историю – артёмовский самовар.

Превратности судьбы

«Помогите, если можете», – писал вечный бессеребряник Игорь и бабушка, её дочь и внучка откликнулись, сложились и отправили деньги, но ситуацию не облегчили. Он влип в совершенно глупую и пустую для нынешних времён историю, выпутываясь из неё, простудил почку, которую ему благополучно удалили, попал под суд, с женой развёлся, словом, навалилось.

В больнице за ним, и заодно за другими хворыми, ухаживала Муся, одинокая сорокапятилетняя еврейка, у которой здесь же в палате лежал родственник. Благодарный Игорь Мусю боготворил, бесконечно рассказывал, как она мужественно выносила за ним горшки и, как настоящий джентльмен, считал своим долгом на ней жениться.

Они походили на воркующих голубков, называли друг друга ласковыми кошачьими прозвищами, нежно обнимались и ходили друг за дружкой, как дети. Сомнений не было: Игорь к пятидесяти годам, наконец, нашёл свою судьбу. Бабушка, не выносившая сюсюканья, мужественно терпела и молчала, только Маша, по молодости, не осторожничая, позволяла себе над парочкой подсмеиваться.

– Ах, Мусенька, крошка моя, ты уже пописяла?

– Да, дорогой, сейчас одеваю штанишки.

– Иди ко мне, моя радость, я так по тебе соскучился.

Роли разыгрывались так натурально, что три поколения женщин, бабушка, Машина мама и сама артистка, покатывались со смеху. Своими нежностями Муся укатала Игоря так, что к её сахарному диабету, он отнёсся, как к своему кровному. Теперь он выносил за Мусей горшки, вводил по часам инсулин, мерил давление, ставил компрессы, вызывал неотложку и трусцой бегал по аптекам. Незаметно муж превратился в бесплатную преданную и верную домашнюю сиделку. Седой, наивный ребёнок, с развевающимися на ветру кудрями, вылитый Лир, но предавать, к счастью, его никто не собирался, он был нужен, оценён по достоинству, и в семье радовались его позднему счастью.

Смерть деда

– Не надо мне ничего, я солдат. У нас и так всё есть. Дед, в очередной раз выставлял за двери представителя военкомата.

– Внучке будет. У неё тоже дети. Чего вам всем ютиться в двухкомнатной квартире. Все так делают. Получите с женой на двоих двухкомнатную, в новом районе, а эту им оставите – включался в поддержку хор ветеранов, уже вкусивших прелесть золотого дождя льгот, пролившегося на их головы под старость.

– Пусть сами заработают, мы себя жильём обеспечили, теперь настал их черёд. Дед был непреклонен, неумолим, и визитёры уходили, пожимая плечами: редкий попался фрукт.

В те времена государство наколоть простому смекалистому смертному было можно. Самые «продвнутые» умудрялись прописывать всю, какую только возможно, родню, и получали дополнительно к положенным, ценные квадратные метры. Семьи, состоящие из четырёх человек, при норме девять квадратов на каждого, отхватывали себе квартиры от ста до двухсот квадратных метров. Доить родину надо было уметь. Дед привык родине служить. Он наотрез отказывался от ветеранских льгот: пенсии, квартиры, очереди на машину, разгонял всех гонцов, как когда-то докторов, точащих у его постели скальпели. Кто-то всё-таки убедил деда оформить книжку инвалида Великой Отечественной войны. Вслед за ветеранской пенсией в дом пришёл относительный достаток.

Период материального благополучия продолжался не долго. Дед слёг, его, наконец, прооперировали и отправили умирать домой. Напоследок он капризничал, требовал пива, разносолов и внимания. Бабушке было не до разговоров. Она перевязывала мужу рану, подставляла утку, кормила, стирала, не досыпала, словом, падала с ног. Решили вызвать Игоря. Сын приехал с твёрдым намерением разделить с отцом его последнюю минуту. Опыт сиделки у него уже был, и он с рвением приступил к выполнению сыновнего долга. Дед толковал присутствие сына по-своему: посылал кровинушку за «чекушкой», придумывал ему несусветные, вздорные поручения, которые Игорь беспрекословно выполнял. Всему есть предел. Сын понемногу роптал. Самодурство отца выводило его из равновесия, а главное, как выяснилось в беседах с глазу на глаз, они не сходились во взглядах на жизнь. Постичь суть разногласий было невозможно. Они оба слыли дон кихотами, один в большей, другой в меньшей степени, дед, конечно, брал тут реванш. Два не от мира сего человека вдруг пришли к выводу, что по разную сторону баррикад на придуманной ими самими войне идеологий. Сын наставлений отца не принимал, но тоже, будучи борцом за справедливость, не молчал и перечил. Дед разносил плоть от плоти свою в пух и прах. Они спорили до хрипоты, крика, обиды. Оба в пустословии пропустили важность своего последнего свидания.

Дед разошёлся во всю, присутствие сына его расслабляло. Он буянил, капризничал, командовал, доводил близких до белого каленья, страшно, на последок, матюкался. Благородный Игорь, не терпящий хамства, не выдержал, хлопнул дверью и улетел в Симферополь. Верная и любящая Муся встретила его с распростёртыми объятиями, поняла и утешила. Через три дня вслед дезертиру пришла телеграмма. Сын полетел провожать отца в последний путь.

Со смертью деда всё как-то сразу стало на свои места. Напряжение последних недель ушло, почувствовалось облегчение. В ночь перед похоронами Игорь с Машей, хлопотали на кухне и вспоминали причуды деда. Радостный, живой смех возник ниоткуда. Своего поступка они устыдились: положено скорбеть, а тут веселье, как на свадьбе. Потом посовещались и решили, что самый лучший подарок витающей над ними душе покойного, это воспоминания о нём. В кухонных окнах квартиры ещё долго светился свет. Заговорщики разошлись под утро. Впереди их ждал трудный день.

Муся решила: с её диабетом ей лучше будет «за бугром». Бугор она выбрала не израильский, а поспокойней, без жары и войны. Они уехали в Германию, где пожилые евреи устраивались комфортно и, если подходить к вопросу обеспеченности с нашими мерками, то безбедно. С тех пор, Игорь говорил с родными по телефону только под Мусиным контролем. Она держала трубку параллельного аппарата и комментировала каждое слово. Обсуждались исключительно цены на продукты в Германии и Мусин диабет. Маше становилось тоскливо, и она ждала, когда же эта телефонная пытка закончится. Ей хотелось услышать живой голос Игоря, поболтать о сокровенном с глазу на глаз.

Антисемитка

Анастасия женитьбу Игоря не комментировала, молчала. Помнила, что уже раз сломала пасынку жизнь. Теперь она роптала втихую и из подтишка.

«Что ещё за Муся? Сначала этот Шлёма на голову навязался, а теперь Муся» – жаловалась она Галине Николаевне, запивала вздохи чаем, и снова жаловалась. Игорь сейчас далеко и бабушке его не хватало. Он заботливый, хороший сын и в душе Анастасия им гордилась.

Бабушка по природе была ярой антисемиткой, но жизнь путала карты, подсовывая ей в семью, «этих жидов». Сначала не повезло с дочкой. Не успели они приехать в Ужгород, как эта дурёха нашла себе красавца-прапорщика. И чем всё закончилось?

«Зачем тебе этот Шлёма? Парней кругом пруд пруди. Сколько их вокруг тебя увиваются, оглянись» – кричала она на упорно молчащую дочь, и предрекала ей мрачное будущее. Будущее не заставило долго ждать и объявилось в лице Маши, громко плакало, чувствуя накатывающуюся волной беду. Тогда Анастасия расправилась с зятем сама. Она набрасывалась на него с кулаками, скандалила и даже умудрилась запустить в него горячим утюгом. Зять принял решение забрать семью и переехать в другой город. Возможности были, но бабушка стала стеной и никуда не пустила ни мать, ни маленькую внучку. С тех пор о Машином отце в доме никогда не говорили, и девочка не решалась задать матери главный в её жизни вопрос.

– Твоя бабушка любит вас так сильно, что никого из мужчин к вам не подпускает, ревнует. Вы – её частная собственность – делилась с Машей мамина однокурсница.

«Твой отец был весельчак, балагур, умница. Высокий, красивый, певун и душа компании» – продолжала она рассыпаться в похвалах. Маша вдруг вспомнила, что безголосая. Не пошла не только в мать, но и в отца. «У нашей дуры, не лица, ни фигуры» – наверное, так прокомментировала бы бабушка ситуацию.

«Они были замечательной парой, оба рослые, красивые. Когда в ресторане танцевали танго или фокстрот, им аплодировал весь зал. Эта пара – создана друг для друга. Жаль, что всё так печально закончилось».

«Какой-то индийский фильм» – подумалось Маше, но однокурснице, чуть ли не единственному оставшемуся свидетелю маминой молодости, она поверила.

После двух неудач бабушкин антисемитизм поблек, но иногда всплескивал в самых неожиданных проявлениях. «Бабушка, мама тебя на день рождение приглашает. Я за тобой пришёл, пойдём» – звал её в гости младший правнук. «Я к жидам ни ногой» – парировала она и наотрез идти отказывалась. Правнук хорошо свою бабушку знал и внимание её отвлечь умел. Он потихоньку собирал упрямицу и выводил за двери. Бабушка дорогой забывала свою агрессивную жизненную программу и переходила к обычной, мирной. Она брала мальчика под руку, и они вели беседы обо всём на свете.

На самом деле старушка лукавила. Она многое повидала на веку. В Артёмовске её семья поселились на цыганской улице, Малой Конной. Первое украинское слова «сірники» подарил ей, как букет, мальчонка с этой улицы. Подруги еврейки тоже были. Она часто рассказывала почти библийскую истории о Циле и её дочери Рахили, сама замечательно вкусно готовила фаршированную рыбу, блюдо-изюминку еврейской национальной кухни.

Похороны

Поздней осенью бабушка затихла. И Маша поняла, что пора готовиться. Но прежде, она решила вернуть безбожницу в лоно церкви. Бабушка должна умереть, как полагается. Священник обещал прийти соборовать и причащать старушку ранним утром. Визит в храм Маша затянула умышленно. Об исповеди – не могло быть и речи. Бабушка заподозрила бы в её действиях злой умысел: «Смерти моей ждёте? Отвечайте, окаянные! Я вас всех на чистую воду выведу!» Приблизительно такими словами, а может, похлеще, встретила бы Анастасия внучкино предложение. Здесь они с покойным дедом были похожи. Не зря говорят, муж и жена – одна сатана. Маша ждала момента, когда старушка совсем ослабнет. Тут уж против внучкиных «козней» ей не противостоять.

Маша подкатила к храму на такси. Батюшка наотрез отказался пройти два квартала пешком, ссылаясь на то, святые дары по улице носить не положено. Её уже ждали. Священник был в полном облачении. Чёрная, из плотного дорогого сукна ряса, выгодно скрывала его круглую с большим животиком фигуру, но расплывшееся лицо, выдавало то ли склонность к полноте, то ли к хорошей пище. Они проехали с горки буквально метров пятьсот. Пока всё складывалось успешно. Маша нервничала, набирая код замка в подъезде, сбивалась, и правильно набрать нужные цифры ей удалось только с третьей попытки. Они поднимались, минуя просторные лестничные марши, обогнули балконные узкие тропинки, свисающие над внутренним двориком, в квадрате которого темнело утреннее небо, поднялись на третий этаж и Маша, наконец, осилив долгий путь от подъезда к входной двери, открыла её ключом. Дом их был старый, большой, строили его ещё при чехах в конце тридцатых годов прошлого столетия, в темноте он казался огромным, и явно поразил раннего гостя масштабами и величием. Даже Машу его ночной торжественный вид впечатлил, и им обоим показалось, что поднимались они целую вечность. Не включая много света, хозяйка вела священника по квартире, в самую дальнюю комнату, он, наконец, откровенно ахнул, изумляясь количеству дверей и коридорчиков, и вдруг спросил: «А сколько людей здесь живёт?» Маша вопроса не поняла, потом поразилась его неуместности, и даже кощунству. Для неё происходящее было большим событием и таинством. «Теперь трое» – вежливо ответила она. Они, наконец, вошли в бабушкину комнату и увидели чистенькую старушку, лежащую на белоснежных простынях. Маша обрадовалась, слава тебе господи – пронесло, бабушка на месте. Больше всего она боялась, что бабуля почувствует неладное и всё испортит, назло ей скатится с кровати. Маша часто заставала Анастасию на полу, ночью несколько раз вставала к ней, подсовывала, подставляла под бока, ноги, что могла, предупреждая падение, но бабушка упорно отодвигала все мешающие ей предметы, освобождая пространство, и устремлялась в пустоту.

Священник тем временем приготовился совершить обряд. Тут он вдруг засомневался, повернулся к хозяйке и доверчиво спросил: «Она в рот возьмёт?» Маша почувствовала, что из головы у неё разом всё улетучилось, не осталось ни мысли, ни слова, ни чувства. Пусто, как в гулкой железной бочке. Наконец, она очнулась, поймала ускользнувшую догадку, и радостно закивала головой: «Возьмёт, возьмёт».

Соборование прошло спокойно, Маша, как завороженная повторяла слова молитвы, они, плыли по комнате, наполняли её, растворялись, и уходили. Священник попросил хозяйку приподнять больную и влил в неё маленькой ложечкой капли густого красного вина. Бабушка, как бы проснулась, с интересом посмотрела на людей, склонившихся над ней, сказала: «Вкусно», потребовала уложить её в постель, сложила ладони под щекой, и сразу уснула.

Умерла она через полгода, в начале лета, тихо и незаметно, как растворилась. Окружающие встретили её последние часы спокойно. Слишком долго Анастасия жила, без малого век, слишком долго и тяжело уходила. Три последних дня она отказывалась от еды, и Маша, не объясняя ничего домашним, молча приготовила одежду и бельё, чтобы потом не суетиться, в нужную минуту всё найти под рукой. Платье, распятое за рукава, нелепо топорщилось плечиками на дверцах шкафа, снег белья горбился кучкой на стуле, сверху – небрежный целлофан пакета с чулками. Туфли, навострив собачьи носы чуть в стороны, ждали. Разложенные вещи придавали комнате новый контекст – предчувствие сборов и дороги.

С утра, как обычно, Маша зашла в комнату к больной, склонилась над постелью.

– Ба, ба… Это я, Маша. Ты спишь? В середине тела было тихо. Маша прислушалась к дыханию. Несколько слабых вздохов – и оно оборвалось.

Покойницу завёрнули в простыни и снесли по ступенькам с третьего этажа в четыре руки двое санитаров. Для прочности скрутили концы материи, как конфетную длинную обёртку с обеих сторон, у головы и ног. Маша провожала свёрток до подъезда. Там тело положили на каталку. Санитар, толкнул узкий карандаш ложа на колёсах, быстро вырулил из мрачного парадного в ослепительный день. Нутро машины мгновенно проглотило каталку, дверцы захлопнулись. Карета «скорой» помощи тронулась, освободив пространство пешеходной зоны главной городской улицы. Праздная субботняя толпа сомкнулась с обеих сторон тротуара.

Ответственность за похороны взял на себя старший правнук, и Маша вдруг впервые, как когда-то бабушка, оказалась не у дел. Она, наконец, почувствовала присутствие пресловутого мужского плеча, о котором мечталось всю жизнь. Бабушка пережила всех своих многочисленных подруг. Проводить её в последний путь собралась горстка соседей, знакомых и родственников. Маша ждала машину с гробом, обменивалась невыразительно плоскими словами, с подошедшими к началу церемонии людьми. Сил стоять не было. Она села на бордюр высокой клумбы у входа в Дом Скорби, спряталась от жары и усталости в тени деревьев. Сумка и цветы лежали рядом в траве. Приехал автобус. Все вошли в помещение. Гроб поставили в зале на постаменте. Маша подошла к телу, чтобы вложить в бабушкины руки, как требовала православная традиция, крестик и иконку. На месте рук не было. Машу обдало жаром. Горячая волна шла от головы и застряла в животе, провернулась штопором и заныла тупой длинной болью. Что за беда? Они с сыном сами обмывали и одевали покойницу, руки скрестили на груди. Она шарила в гробу, скользила вниз по телу, наконец, нашла. Руки кто-то распрямил верёвочкой вдоль тела. Зачем? Кто это сделал? Как смели вмешаться в их семейное таинство, нарушить, осквернить? По Маше змейкой пробежала лёгкая дрожь.

Священник, именно тот, что когда-то соборовал бабушку, перешёл к церемонии прощания. Маша отпрянула от гроба, почти бросила церковные атрибуты под лёгкую тюль. Крестик на незатейливой цепочке и иконка глухо ударились о грудь. Маша перекрестилась: «Пусть простит». Шаг – и заплаканная, потухшая женщина встала между сыновьями.

«Отче наш, еже еси на небеси…» читал священник, и Маша поддавалась трансу молитвы, как ритму, уходила от мысли, предстоящего земного, обычного, сосредотачивалась на пустоте мгновения. Она смотрела на гроб, заваленный цветами, острое лицо бабушки над ними. Оттуда, со стороны гроба, даже в летнюю радостную жару исходил пронзительный холод. А может она преувеличивает и могильный холод – плод её воображаемых ощущений и никто кроме неё оцепенения не чувствует. Она перевела взгляд на сыновей. Они стояли плотно, как грибы: крупные, рослые, красивые. Маша между ними маленькая и растеренная. Слёзы сами собой катились по щекам, мешали смотреть, и женщина полезла в сумку за носовым платком. Стоп. Сумка показалась ей подозрительно пустой. Тут чего-то не хватает. Но чего? Маша проверила на ощупь содержимое сумки, потом закрыла её на замок, вновь пощупала. Мысль ударила молнией. Кошелёк. Конечно же, кошелёк. Его нет. Она ещё раз распахнула змейку замка. Пусто. «Господи, прости меня, грешную, я оставила его в гробу, когда искала руки» – осенило вдруг Машу, и она, спасаясь от суеты мысли, снова провалилась в молитву, вытирая слёзы жалости уже не к бабушке, а к себе.

«Что делать – лихорадило Машу – искать в гробу кошелёк? Когда? Отпевание закончится и начнётся вынос тела. Не успею».

Монотонная заупокойная служба ширилась, окутывала и убаюкивала нервозный страх. Маша даже различала смысл слов: ёмких, настоящих, уместных. Она слушала и ждала избавления. Слова проникали в душу, и от их плотности и веса становилось необъяснимо горько и хорошо. «Всё суета и томление духа и тела наши бренны» – думала она и в эти минуты её чувства объединялись в энергию всех скорбящих по близким и родным в мире.

«А может, не в гробу. Может, я его забыла в траве у бордюра, когда сидела и ждала машину. Надо вспомнить последовательность. Что же я делала? Встала, взяла сумку и цветы… Для чего я вынимала кошелёк из сумки? А я его вообще брала из дому? К чему деньги на кладбище? Нет, так не пойдёт. Надо по порядку: что в кошелке ценного? Паспорт, кредитные карточки…». Терпеть дальше не было мочи. Она повернулась к младшему и шёпотом рассказала о приключившейся с ней беде. Младший молчал. Он, не отрываясь смотрел на бабушку, и в суетных хлопотах матери участвовать не собирался. Тогда Маша обратилась к старшему, и тоже поделилась. Сын стоял, расставив ноги, по-хозяйски скрестив руки чуть ниже живота. К её удивлению, он откликнулся мирно, обычно в таких случаях матери доставалась. Увы, сын её не слышал. Он говорил о своём: «Мать, гроб подменили – растерянно прошептал он. Я заказывал облегчённый, с ручками, чтоб к деду легко нести, и тёмный, а этот яркий, молодёжный».

Словом, друг друга они поняли, но по-разному. Маша знала, что помощь и сочувствие придёт с другой стороны, снова обратилась к младшему. «Выйди, пожалуйста, на улицу, посмотри» – и объяснила, где искать. Он вышел тихо, не привлекая внимания, умел, если надо, оставаться незаметным. Маша надолго провалилась в никуда, как бы отсутствовала. Мысль, как резкий свет лампы, вернула её в реальность. Сын, её опора и надежда, уже стоял рядом. Кудрявая, в мелких барашках, голова низко склонилась. «А может в цветах?» – спросила она. «Кто?» «Кошелёк». «Да, успокойся ты» – и он незаметно передал матери этот злополучный предмет.

Маша вдруг прозрела, увидела плачущую с покрасневшим носом невестку, свою соседку, с которой враждовала последние три года, и успокоилась. Жить текла обычным чередом даже на похоронах.

Луганск

– Хочу в Луганск – мечтательно скажет мама и Маша знает, что вскоре они все вместе сядут в застиранный поезд и поедут с крайней западной точки Украины в самую её восточную. Они застрянут между ними на двое суток, будут, как говорит бабушка, «гонять чаи», есть в вагоне-ресторане сборную солянку, выбегать на полустанках за фруктами и ехать, ехать. На столике мирно звенят ложечки в тонких стаканах, обутые в подстаканники, кто-то мирно похрапывает на верхней полке, бабушка чистит свежие огурцы, и запах их, как дым осенних костров, надолго повиснет в купе. Колёса мирно постукивают и под этот перестук за окнами замелькают пейзажи. Исчезнут родные кудрявые горы, за которыми спрячется их уютный город, и вдоль поезда потянутся чужие равнины, леса, перелески, реки, озёра. Поля с удивительными, солнечными подсолнухами сопровождают их вдоль всего пути, и Маше кажется, что нежные растения на тонких высоких стеблях кланяются в пояс, приветствуют. «У нас таких полей нет» – подумает она и поймает себя на мысли, что у нас – это у них, коренных закарпатцев, а у них – это и есть у нас, ведь они, луганчане, и едут к себе на родину. Но родина эта их: мамы, бабушки, Евдокии. Её, Машина родина, там, где «у нас». Но почему-то дома, в Карпатах, её никогда не признают, потому как чужая, пришлая, не принадлежащая к кругу посвящённых в таинственную суть гор.

Они идут по платформе назад, к старому вокзалу, переходят мост через реку Луганьку, сворачивают на улочку, больше похожую на сельскую, с обеих сторон которой, стоят беленькие домишки с синими, распахнутыми ставнями, открывают калитку и попадают в тёплые объятия тётушки Евдокии. Её знаменитая грудь двенадцатого размера примет, как подушка всех сразу: бабушку, маму и Машу. Пришли. В доме поднялась кутерьма, сёстры вытирают нахлынувшую слезу, тут же накрывают во дворе под яблонями широкий стол, за которым собираются все: мужья, дети, внуки, невестки. Маша с сыном Евдокии Анатолием идут в огород собирать к столу овощи, свежие, прямо с грядки. На крупных, необыкновенно сладких помидорах плотно лежит тёмный налёт. Маша пробует снять его пальцами. На руке остаются рыжие жирные пятна. «Экология» – мечтательно говорит Анатолий и показывает на смог на горизонт в оранжево-сизом смоге. Маше нравится это развесисистое слово-загадка «эко-ло-ги-я», ей по душе коричнево-кирпичная ржавость терриконов, поля ковыли, сухой зной лета и горький вкус полыни во рту. Тут, на Донбассе, она впервые увидела, как щедро плодоносит вишня и абрикоса и какой величины может быть общипанный гусь, горой поднимающийся над синим тазиком тётушки Евдокии.

К званому обеду приходит самая старшая сестра Екатерина, статная блондинка с причёской в крупные букли и неровной алой полоской на тонких губах. Возраст и полная слепота не стерли с её лица вялые признаки былой ослепительной красоты. Под руку её ведёт маленький абсолютно лысый человек с носом-картошкой и большим животом, аккуратно зажатым между брюками и подтяжками. Муж постаревшей богини, полковник в отставке теперь на маленьких ролях: поводырь и хозяин. Пара живёт неподалеку, на соседней улочке, в домике, утопающем в вишнёвых садах.

Екатерина – единственная из сестёр, обладавшая серьёзными амбициями. Единственная суфражистка в семье. Она так увлеклась мечтой блистать и делать карьеру, что незаметно для себя самой получила два высших образования. Довоенные дипломы бережно хранились с документами и любимыми фотографиями в старинной шкатулке, обтянутой алым бархатом, к которой никто кроме её обладательницы не смел прикасаться. Техническое образование дополнилось гуманитарным – да здравствует неуёмная девичья тяга к свету и совершенству! Теперь тётушка обкатывала полученные знания на племянниках, мучила их бесконечными каверзными вопросами из области искусств. К старшему – она питала особую симпатию. Он мог говорить много и исчерпывающе на любые темы, всегда успешно сдавал импровизированный, устроенный в саду под яблоней экзамен, и тётушка отметила его эрудицию и обширные знания, поощрила в самом главном итоговом документе своей жизни, завещав любимцу, львиную долю своего имущества.

Екатерина слыла человеком сложным. Мама и младшая сестра хранили на неё в сердце давнюю детскую голодную обиду. Во время войны она занимала на хлебозаводе ответственный пост, и дети, втайне от Анастасии, бегали встречать родственницу. Девочки слабо надеялись (тут простите за тавтологию) на гуманность гуманитария, но ноги сами шли и приводили в заветное, пахнущее хлебом место. Екатерина в положенный час выходила за ворота проходной, шла мимо сестры и племянницы. Уставший человек. Пустой, невидящий взгляд. Гордо поднятая голова в буклях, на плечах: подарок мужа – довоенное меховое манто, изящный добротный ботинок на стройной высокой ноге, в лайковой дамской сумочке – положенный, честно заработанный паёк. От неё пахло едой, хлебом, жизнью. Она была царственно красива и глубоко несчастна.

Первое страшное горе настигло её ещё в молодости. Тётушка Екатерина до войны была замужем за крупным учёным, ректором университета. У них родилась дочь, с детства страдающая пороком сердца и умершая, не дожив до десяти лет. Муж Екатерины владел несколькими европейскими языками, вёл с немецкими коллегами научную переписку. Он был настоящим учёным: отличался острым аналитическим умом, смелостью мысли и независимыми взглядами. Его стёрли в порошок, раздавили быстро и профессионально. Сначала профессора лишили работы, отправили преподавать в сельскую школу, затем ночью увезли на «воронке». Екатерина поехала следом, но опоздала, свидеться им не пришлось. Больше о нём никто никогда не слышал. Единственным напоминанием об этом редком человеке служила фотография, чудом сохранившаяся в семье. С неё смотрел человек, разительно похожий на молодого Блока: тот же нежный овал лица, ясный взгляд и чудные шелковистые волосы.

Екатерина вновь вышла замуж и всё, казалось бы, улаживалось, боль притупилась, раны медленно, но рубцевались. Судьба её заметила, и даже улыбнулась, подарив достойного спутника жизни, но тут нежданно-негаданно начались проблемы со здоровьем. Она резко стала терять зрение, наконец, полностью ослепла. И без того сложный характер под бременем испытаний, хрустнул, сломался окончательно. Слепая ушла в мелочи, рассматривание жизни пальцами, на ощупь, фантастически нелепое, с размахом иезуита, тиранство родных и близких. К своему спутнику жизни Екатерина подозрительно принюхивалась и без конца жаловалась сёстрам: «Представляете, от него колбасой пахнет, сервелатом. Кушал без меня». Несчастный пожиратель вкусностей неожиданно умер. Тётушка осталась без руки, ведущей её в кромешной тьме. Евдокия разрывалась между двумя домами. Слепую сестру надолго оставлять одну боялись. Дом решили продать.

Её поселили в крохотной комнатушке, больше похожей на чулан. Екатерина в чужом пространстве чувствовала себя скованно и неуютно. Она редко выходила, стесняясь своей слепоты, и целыми днями просиживала на кровати, прислушиваясь к звукам в доме. Единственной отдушиной было радио, голос, связывающий со зрячим, живущим полно и радостно миром. К несчастью, затворницу люто невзлюбил муж Евдокии, маленький плешивый человечек. На фоне Величественной Екатерины он выглядел тщедушным суетным карликом, но был у него главный козырь хозяина в своём доме. Даже после смерти рок преследовал Екатерину. Благополучно проданный дом простоял всего несколько лет и провалился, ушёл в фундамент. Обломки его среди вишнёвого сада зияли как страшная чёрная дыра, в которой исчезают люди время и имена.

Но пока они все живы и пьют горькую водку, ароматный коньяк и сладкий бьющий пузырьками в нос крюшон, купленный по случаю детям, радостно подшучивают друг над другом, ведь все свои, вместе и как гитарные струны, перебирают воспоминания. Слепая королева вечера декламирует Пушкина, Анатолий, вечный балагур, пробует свой мощный голос и, промочив горло, заводит что-то сложное из Чайковского. Перепеть и остановить его невозможно. Все слушают, одобрительно кивают, мол, доморощенный оперный певец, самородок.

По вечерам семья собиралась камерно: две сестры, Маша, мама и Анатолий. Выходили на веранду, садились тесно и говорили о былом и нынешнем. Евдокия, увлёкшись, жевала свежую ржаную корку. К хлебу она относилась трепетно, как к деликатесу, и не могла им насытиться всю оставшуюся жизнь. Тогда в разговорах и всплывал легендарный артёмовский самовар, но это уже история из книги жизни бабушки Анастасии.

Она выскочила замуж в неполные восемнадцать за сына хозяина кожевенного завода. В семье было всё: деньги, имущество, земли. Отец семейства относился к наследникам серьёзно: построил каждому из детей, а было их шестеро, по дому и дал блестящее образование. Всё это было до… когда наступило после, то дома и завод, перешли в другие руки.

Избранник Анастасии работал на том же отцовском заводе, принадлежащем теперь государству, неплохо зарабатывал, на виду и на хорошем счету. Статус «из бывших» развернуться особо не давал. Специалиста ценили, но не поощряли, осторожничали. Знай, мол, сверчок свой шесток. Не те времена. Его призвали в первые дни войны, он ушёл на фронт и погиб под Сталинградом.

Свекровь наотрез отказалась признать невестку, пролетарку-выскочку. Анастасия с мужем особо по этому поводу не убивались: у них теперь своя жизнь. Свекровь всё же подарила молодой чете рояль, сервиз на двенадцать персон и спальный гарнитур. Буржуйское имущество удалось в своё время частично сохранить, вывезти и спрятать подальше от завистливого взгляда классового врага где-то в городских предместьях. Муж Анастасию холил и лелеял. Бабушка с гордостью рассказывала, что носила фельдиперсовые чулки, кокетливую шляпку, а на комсомольских собраниях ей делали замечания за вопиющий буржуазный вид. Маша удивлялась, делала «круглые глаза» и никак не могла представить молодую женщину в фуфайке и простых чулках в резинку.

В новой жизни бывшие капиталисты чувствовали себя неуютно. Репрессий ждали в любой момент. Однажды ночью пришёл бабушкин свёкр. Они долго и взволнованно шептались с сыном, потом куда-то ходили, что-то приносили, прятали уносили. Утром муж признался жене, что во дворе под тополем они с отцом закопали самовар с золотом и драгоценностями.

Отпрыски многочисленного рода потихоньку, один за другим, выезжали, спасаясь, от немилости властей, в эмиграции. Их отец наотрез отказался покидать пределы родины, и умер от разрыва сердца где-то в полуподвале. Семья пропала, как в воду канула, но отголосок исчезнувшего клана однажды пробился и возник самым неожиданным образом в конце семидесятых. Сын немки тёти Нины, показал бабушке публикацию в газете «Известия». Там писали, что родственники из Франции разыскивают наследников в Советском Союзе. Фамилия и имя совпадали, но бабушка не обрадовалась, а только замахала руками: «Господь с тобой, затаскают, а чего доброго и посадят. Не надо нам ничего». Защитный иммунитет вырабатывается с годами и переходит из поколения в поколение. Мама новость тоже не восприняла и даже испугалась: «Ни к чему нам светиться. Былого не вернёшь».

История с самоваром больше походила на рождественскую сказку, чем на правду. Анатолий и Маша, воспитанные на сюжете «Двенадцати стульев», тему обсасывали до сладких мозговых косточек. Они собирались совершить паломничество в Артёмовск ещё детьми, потом взрослыми, но намерения оставались намерениями, годы шли, мечты тускнели, они куда-то постоянно спешили, всё недосуг. И стоит ли ворошить былое?

Конец как начало

«Хочу в Луганск» – скажет домашним Маша. Сыновья удивятся и спросят: Зачем?»

– Сама не знаю, но хочется.

– Там никого уже нет.

– Как нет? Тётя Евдокия жива, зовёт, её сыновья тоже будут рады встрече.

И она поехала. Ночной поезд Львов-Луганск стоял на дальних путях, снежинки кружились в свете фонарей, и предновогодняя суета подогревала кровь, но всё было совсем не так, пасмурно и неуютно.

Бабулька-попутчица в вельветовом халатике в мелкий цветочек и трогательном платочке беспрерывно под перестук колёс давала ценные указания в мобильный телефон, вела сложные переговоры с детьми и внуками поочерёдно, то на западе, то на востоке Украины. В перерывах между сообщениями она выдавала «на гора» всю подноготную до страшных интимных подробностей жизни дочерей-мужей, внуков-внучек. Маша засыпала и просыпалась под бесцветное жужжание её голоса, пыталась вслушиваться, вкусить сюжет и постичь сложности жизни чужого семейного гнезда. Тщетно. Она теряла линию, путалась и никак не могла определить, кто из внуков неуёмной бабульки, а главное где, в националистическом Львове или в промышленном Луганске, курит травку, а кто успешно учится и делает карьеру. Она вывалилась из вагона в конец обалдевшая, упала на руки поседевшему Анатолию, обвела глазами бесцветный ночной перрон и замерла от счастья.

Они, как прежде направились от нового вокзала к старому, перешли через Луганьку, повернули на знакомую улицу. Тётушка Евдокия, не смотря на кромешную темень, нетерпеливо ждала у дверей холодной веранды. С этого момента они почти не разлучались. Она не отпускала Машу от себя все две недели, и разговор их плёлся, как одна нескончаемая нить Ариадны. Маша готовила, пекла, чистила селёдку, варила холодец, накрывала на стол, собирала уставших от будничной суеты родных. За окном светилось звёздами рождественское небо и восьмидесятипятилетняя женщина, крутилась, тут же, охала, стараясь приобщиться к процессу готовки, жаловалась на здоровье, садилась отдохнуть, принималась грызть свою любимую корочку чёрного хлеба. Словом, кутерьма и дым коромыслом. Но был фон, закрался изъян, и атмосферы счастья не было не только потому, что все безвозвратно постарели.

В комнате зло таилась и шлифовала ухоженные ногти новая невестка и делила в отдельном разговоре с мужем родственников на своих и чужих. И только громкий смех шестнадцатилетней дочери Анатолия, молодой задорный, снимал прячущееся по углам напряжение.

На огонёк, зашёл тридцатилетний пасынок Анатолия, сел за накрытый по случаю приезда стол. Машу – организатора и вдохновителя обильного застолья, не званый гость интересовал мало. Он же всеми силами старался произвести впечатление.

Когда людям не о чем говорить они, глаголют о политике. Для украинца – это самый прямой и верный путь к ссоре. Беспроигрышный вариант испортить отношения даже с самыми близкими людьми. Молодого человека не устраивало Машино западное начало. Он Маша крепилась, молчала, наконец, он её достал. Она взорвалась и заявила, что весь Донбасс говорит по-русски с акцентом, напирала на пресловутое «г», по которому можно мгновенно распознать луганчанина. За столом затихли, предчувствуя скандал, и малый нахохлился, попёр, стал лепетать про огромные ресурсы Донбасса, Россию-матушку, а когда понёс полную ахинею, заговорил про её бендеровскую сущность, в Маше взбунтовался алкоголь. но так «ся стало, як кажуть на Закарпатті» и её понесло, как беспомощный бумажный кораблик по волнам.

Она встала, обошла стол и села рядом с ним, ради красного словца и чисто для вступления вдруг заявила, что если бы была негритянкой, то он сейчас пресмыкался и ловил каждое её негритянское слово, потому как она, к примеру, из Америки. А так как они украинцы все одинакового цвета, то эти самые негритянские, чужие, надуманные апельсины их поссорят, и межа между ними будет до тех пор, пока Восток не увидит хоть раз в жизни этот бурзуазный запад Запад с его культурой, архитектурой, обычаями и образом жизни вместе взятыми время за праздничным родственным столом? Да никогда. Дальше по порядку и по полочкам она попыталась вдолбить в его неразумную голову, что такое Украина. Она рассказывала ему про закарпатцев, у которых всегда хата с краю, потому как исторически им пришлось жить в составе разных держав, а значит, быть всегда на чеку, про патриотический Львов, его замки и дворцы, и ещё о многом, многом другом. Конечно, он не понял, но тётушка и Анатолий одобрительно молчали, не вмешивались, и если бы она была мужчиной, дело дошло бы до драки. Мать отвела сына в сторонку, он тихо ушёл, больше не нарываясь, отступил, ехидно улыбаясь и подсмеиваясь над расходившейся тёткой. Маша о нём тотчас забыла, обняла Евдокию, и они ещё долго шептались вдвоём.

«Кто это на фотографии?» – спрашивала Маша тётушку. Семейный архив по её требованию добыли с полки и разложили для обозрения. «Что ты, родная, это же мой отец, Борис, твой прадед. Фото сорок седьмого года. Он умер в этом году».

С фотографии смотрел худощавый старик с окладистой красивой бородой, хорошими, ясными глазами. Он сидел на стуле, заложив ногу за ногу, свободно, раскованно и невесомо, как будто не было за ним ни груза лет и скитаний, и совсем не походил на умирающего, одинокого и беспомощного старика. «Ого» – сказала Маша. Больше ей сказать было не чего. Тётушка плела словесный клубок дальше.

– После смерти матери, он нашёл себе подругу, жил с ней, но как жену не признавал, называл Имитация, как будто не было у неё никакого приличного христианского имени. Он умер в Артёмовске, мы уже жили в Луганске. Имитация о смерти его не сообщила, боялась, что мы станем претендовать на домишко. На похоронах никого из родных не было, могила его вскоре затерялась.

– А это кто?

– Это наша сестра. Она от тифа умерла.

– Фрося. Я знаю.

Они ворковали, тётушка ходила за Машей следом по постаревшему дому. В нём поселилась чуть прикрытая бедность и запустение. Оказалось, что старший сын Евдокии больше года к матери не заходит: или обиду затаил, или переживает развод с женой, сразивший его, как сердечный удар. Маша потихоньку прощупала почву, братьев свела за рождественским столом, но сама того не желая, выжила молодую хозяйку. С утра она собралась, прихватила пригоршню конфет, купленных Машей для тётушки, и ушла. Такого количества чужих родственников, мелькающих в доме, она вынести не могла. К тому же Маша решила бабушку перед праздником искупать, переодеть, и одним махом налепила триста вареников впрок, чтобы ели, когда она уедет. Обижаться было за что, осколки клана вдруг заявили о себе, тётушка и её сыновья вдруг ожили, заговорили, засуетились, как когда-то в далёком прошлом сплотились, стараясь друг другу угодить. Маша переместила, как ненужное на антресоли, законную преемницу тётушки, самозвано, как хозяйка, хлопотала с утра до ночи, чем вызвала справедливый гнев и недовольство законной супруги Анатолия.

Невестка ушла к своим праздновать рождество и в доме сразу стало уютно, исчез звенящий из глубины супружеской спальни неприязненный фон. Сразу стало легче: задушевно, уютно и хорошо. Маша каялась, говорила, что не могла предвидеть таких пагубных последствий, её успокаивали, уверяли: ничего страшного не произошло. Законная хозяйка вернулась, когда Маша подъезжала к Днепропетровску, словно боялась, что вдруг опять наткнётся на Машу и никогда уже от неё не отделается. Жизнь в доме пошла своим чередом: неласково, но спокойно.

Утром седьмого января они вышли в город. Никто никому не говорил привычное: «Христос рождается», все ограничивались пресным: «Здравствуйте». От отсутствия главной рождественской фразы в городском пространстве, Маша чувствовала на душе пустоту. Праздника не было. На главной площади уныло стояла красивая ёлка и маленькая пони пугливо шарахалась от людей, сбивая деревянную оградку. Город поразил грязью и контрастами. Кругом пестрели афиши питерского музея восковых фигур – главного культурного события областного центра. Богатство выглядело нагло на основном фоне неказистых стареньких домишек с синими ставнями. Она не верила своим глазам. Всё блекло, тускло, и непохоже на богатый, умеющий веселиться Донбасс. «Алчевск, – улыбнулись приятели Анатолия – это только вершина айсберга, которая просочилась на экран. Таких алчевсков у нас наберётся знаете сколько? Только вчера в нашей пятиэтажке включили тепло. Мы счастливчики, у нас на весь подъезд единственная индивидуальная отопительная система». Люди, к которым они попали в гости, были приятные, и время прошло быстро. Вечером Маша уехала.

Эпилог

Первого ноября, в день всех святых они, как принято в Закарпатье, пойдут на кладбище, к своим. Холм Калварии замерцает разноцветьем свеч, и будет казаться, что огоньки спускаются со звёздного неба. Они постоят, помолчат. Два её сына, внук, красавица невестка: семья.

«У нас будет всё, не так, как у вас» – запальчиво скажет Маше старший сын. Молод, ещё не знает, что они, его близкие живут в нём, невидимо, незримо, вечно. Гены – слишком пресно сказано. Память поколений, наверное, чуть лучше. И уже он расскажет сыну, как сказку, про артёмовский самовар с золотом, про похороны своей прабабушки, молодёжный светлый гроб, который почему-то подменили, про далёкий уже чужой Луганск, земли Донбасса, на которых покоятся их предки. Он покажет сыну фотографии артёмовской миллионерши, не желавшую признать свою пролетарку-невестку, свободно сидящего на точёном лёгком стуле старика в саду, кудрявого человека, похожего на Блока и фотографии сестёр под яблонями в саду.

Маша любит этот день, первое ноября. Она готовится к нему и ждёт, собирает охапки поздних хризантем от неприхотливых, мелких, до сортовых, с тугими бедно-желтыми лепестками. На Западе, где Машина семья пришлая, у них уже есть свои могилы, значит, прижились и никто её не убедит в том, что это не её земля. Внук затараторит по-венгерски, потом, обращаясь, к отцу, перейдёт, легко и быстро на украинский. В своё время распахнёт двери школы, где учились отец и дядя. Всё наладится на этой земле, образуется, только не надо нас торопить и вмешиваться в ход событий, дайте как следует всё обдумать.


home | my bookshelf | | Евреи в жизни одной женщины (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу