Book: Тень Эдгара По



Тень Эдгара По

Мэтью Перл

Тень Эдгара По

Купить книгу "Тень Эдгара По" Перл Мэтью

Этот роман является произведением художественной литературы. Многие персонажи вдохновлены историческими личностями; прочие — плод воображения автора. За исключением исторических личностей, любое сходство героев книги с реальными людьми, как ныне живущими, так и умершими, — чистая случайность.

Моим родителям посвящается

Примечание издателя:

На этих страницах будет раскрыта тайна смерти Эдгара Аллана По, произошедшей в 1849 году.

Ваша честь и господа присяжные заседатели, разрешите сообщить правду о смерти этого человека, а также о моей жизни; правду, доныне никому не известную. Что бы ни отняли у меня, эта история пребудет последним моим достоянием. В нашем городе есть люди, которые наверняка попытаются остановить мое повествование. Среди вас находятся те, что полагают меня преступником, лжецом, парией; хитрым, безжалостным убийцей. А я, ваша честь, Квентин Гобсон Кларк, являюсь уроженцем Балтимора, адвокатом по профессии, а также любителем изящной словесности.

Впрочем, речь не обо мне. Прошу вас, помните хотя бы это! Я никогда не пытался стать главным героем; амбиции никогда мной не руководили. Не положение в адвокатском сословии и не репутация в глазах высших судей подвигли меня заговорить. Ибо предмет моего рассказа — не я сам и не досужие домыслы, но человек, благодаря величию которого в истории останутся и наши с вами имена — даром что вы забыли его прежде, чем он был предан земле. Кто-то должен поведать о нем. Нельзя бездействовать. Во всяком случае, лично я бездействовать не могу.

Обещаю говорить правду, и только правду. Я взял на себя эту миссию, поскольку знаю больше, чем кто бы то ни было. Точнее, из всех, кто знал правду, в живых остался я один.

Не удивительно ли, что те, кто мог бы поведать правду, как правило, умирают первыми?..


Приведенные выше пассажи я лично записал в блокноте (последняя фраза вычеркнута, на полях моей рукой значится слово «философствования!», выражающее недовольство написанным). Перед тем как прийти нынче на заседание суда, я судорожно вносил эти фразы в блокнот, готовясь к встрече с клеветниками — с людьми, которые надеются спастись, погубив мою репутацию. Поскольку я сам юрист, вы, верно, сочтете, что мне нетрудно предстать перед судом, выдержать любопытство зрителей, а также присутствие бывших друзей и двух женщин, возможно, любивших меня; подумаешь, испытание для опытного адвоката, пожалуй, фыркнете вы. И будете не правы. Ибо звание адвоката предполагает защиту чужих интересов, внимание к чужой беде. Адвокат не готов хладнокровно решать, что должно быть спасено, а что нет. Адвокат не готов спасать самого себя.

Книга первая

8 октября 1849 года

1

Я очень хорошо помню день, когда началась эта история, поскольку с нетерпением ждал одного важного письма. А также потому, что, по домыслам отдельных лиц, в тот день я должен был сделать предложение Хэтти Блум. И конечно, потому, что в этот день я увидел его мертвым.

Блумы жили по соседству с моими родителями. Четыре дочери Блумов считались чуть ли не самыми красивыми в Балтиморе, а младшая, Хэтти, была еще и самой обаятельной из сестер. Мы с Хэтти дружили с раннего детства, о чем нам не уставали напоминать родственники — кажется, всякий раз подразумевая, что столь давнее знакомство обязывает к другим, более прочным узам.

Подобные намеки могли вызвать у нас взаимное отвращение, однако не вызвали, и лет примерно с одиннадцати я стал вести себя по отношению к Хэтти как заботливейший из супругов. Обходясь без клятв в вечной любви и преданности, я потакал всем прихотям Хэтти, она же грела мне сердце своим милым щебетанием. В голосе ее было нечто успокаивающее, и для меня он порой звучал подобно нежной колыбельной.

Собственный мой нрав отличался таким созерцательным спокойствием, что нередко я производил впечатление человека, разбуженного ото сна; я говорю так, поскольку часто слышал в свой адрес вопрос, уточняющий именно это обстоятельство. Так бывало в большом обществе, а среди людей близких я мог впасть в необоснованную разговорчивость и, случалось, терял нить собственного рассуждения. Вот почему я с таким наслаждением слушал живую речь Хэтти. Полагаю, я в известном смысле зависел от ее щебета. Рядом с Хэтти мне не хотелось привлекать внимание к своей персоне; я был спокоен, сдержан, а главное, в совершенном ладу с собой.

Позвольте особо отметить: я даже не представлял, что день, с которого начинается моя история, для многих был днем ожидаемой помолвки между мной и Хэтти Блум. Я вышел из адвокатской конторы, где служил, направился на почту — и столкнулся с почтенной, уважаемой в Балтиморе дамой: миссис Блум, теткой Хэтти. Миссис Блум не преминула заметить, что хождение за письмами стоило бы поручить кому-нибудь из моих подчиненных, клерку, не обремененному более важными делами.

— Странный вы субъект, Квентин Кларк! — заявила миссис Блум. — Когда надо быть на службе, вы бродите по улицам, а в свободные часы у вас такой вид, будто вы заняты сложнейшей работой!

Миссис Блум была истинной уроженкой Балтимора — не терпела мужчин, не имеющих доходного бизнеса, и девиц, обделенных миловидностью.

Да, таков Балтимор — хоть в ясную погоду, хоть в туманную, какая выдалась в тот день; таков Балтимор, населенный деловитыми, чуждыми праздности и веселья людьми, что спешат по добротным мостовым и толпятся на мраморных ступенях банков и контор. Поистине праздность и веселье в дефиците в нашем городе, который глядит исключительно вперед; в городе, внушительные здания которого как бы надзирают над гаванью, переполненной судами. Огромные клиперы доставляют кофе и сахар из Южной Африки и с Вест-Индских островов, а товарные вагоны увозят в Филадельфию и Вашингтон целые бочонки устриц и тонны муки. В то время в Балтиморе никто не выглядел нуждающимся — даже если действительно нуждался; и чуть ли не каждый козырек маркизы являлся входом в дагеротипную мастерскую, готовую запечатлеть факт благосостояния для потомков.

Но вернемся к миссис Блум. Она улыбнулась и взяла меня под локоть, прежде чем мы стали пересекать оживленную улицу.

— Должна заметить, что к сегодняшнему вечернему приему все готово.

— К вечернему приему, — повторил я, гадая, что она имеет в виду. Питер Стюарт, мой партнер по бизнесу, кажется, упоминал званый ужин в доме, которому оба мы были не чужды. Однако письмо занимало все мои мысли, и поэтому я напрочь позабыл об ужине. — Да, конечно, нынешний вечер! Я с нетерпением жду его, миссис Блум.

— Знаете что, мистер Кларк, — продолжала миссис Блум, — не далее как вчера, на Маркет-стрит (поколение балтиморцев, к которому принадлежит миссис Блум, до сих пор называет Балтимор-стрит на старый лад), я слышала разговор о нашей дорогой Хэтти. Так вот, о ней отзывались как о самой прелестной из незамужних леди нашего города!

— С этим можно поспорить, — сказал я. — Мисс Хэтти — самая прелестная из всех леди Балтимора — что незамужних, что замужних.

— Ах, как остроумно вы изволили выразиться! — воскликнула миссис Блум. — Кстати, вам двадцать семь, а вы все еще холостяк. Это неправильно, милый Квентин. Я бы даже сказала — неестественно. И не вздумайте меня перебивать. Где это видано, чтобы молодой человек не…

Что миссис Блум говорила дальше, я не слышал из-за громыхания двух экипажей, которое раздалось позади нас. «Как кстати, — подумал я. — Сейчас усажу ее в экипаж и дам кучеру двойную цену». Однако, когда экипажи обогнали нас, я увидел, что это похоронная процессия. Новенький катафалк сопровождала траурная карета. Лошади трусили, низко опустив головы, как бы в знак уважения к своему грузу.

Никто, кроме меня, не обратил внимания на мрачный кортеж.

Заверив миссис Блум в нашей скорой встрече на ужине, я распрощался с ней и вскоре пересек соседнюю улицу. Мимо меня с воинственным визгом пронеслось стадо свиней, и я выбрал обходной путь — по Грин-стрит, через Файетт-стрит, куда и направлялась траурная процессия.

Церемония погребения, свидетелем которой я стал, закончилась, едва успев начаться. Сквозь туман я пытался рассмотреть провожавших покойного. Все происходило словно во сне — вместо фигур расплывчатые силуэты; вдобавок не отпускало чувство, что мне не следует здесь находиться. Речь священника показалась приглушенной — потому ли, что я стоял довольно далеко, у кладбищенских ворот, потому ли, что собравшихся было мало, и священнику не пришлось напрягать голос.

Более печальных похорон я никогда не видел.

Сначала я решил, дело в скверной погоде. Затем списал свои ощущения на количество провожающих — их было всего четверо или пятеро, ровно столько, сколько необходимо, чтобы поднять гроб. Или, может, причина крылась в скомканности отпевания, в небрежении священника. Ни жалкий катафалк, что я наблюдал чуть раньше, ни даже церемонии на соседнем бедном еврейском кладбище никогда не являли подобного, я бы сказал, нехристианского безразличия. На могилу не лег ни один цветок, не пролилась ни одна слеза.

С кладбища я пошел на почту, но она успела закрыться. Я не мог узнать, было для меня письмо или нет, вернулся в контору и занялся самоуспокоением. «Скоро, очень скоро я получу от него весточку», — говорил я себе.


В тот же вечер, на приеме, я прогуливался с Хэтти Блум среди грядок клубники. Конечно, на клубнику был не сезон, но над грядками витали тени воспоминаний о летних вечеринках с ярко-красными душистыми ягодами и шампанским. Я заговорил свободно, как всегда в присутствии Хэтти.

— Временами наша работа крайне интересна, — сказал я, — однако хотелось бы больше свободы при выборе подзащитных. Как известно, в Древнем Риме адвокат приносил клятву — не браться защищать человека, не удостоверившись в его невиновности. Мы же в первую очередь спешим удостовериться в платежеспособности подзащитного.

— Что мешает вам, Квентин, перейти в другую адвокатскую контору, если от этого зависит ваше честное имя и ваши личные пристрастия? Выберите коллег по своему вкусу, не пытайтесь загнать себя в заданные рамки.

— Вы думаете, это будет правильно, мисс Хэтти?

Смеркалось, Хэтти вдруг погрустнела и притихла. Это было ей совсем несвойственно. Испугавшись, что в такое состояние Хэтти ввергла моя несносная разговорчивость, я всмотрелся в ее лицо, но не нашел даже намека на причину охлаждения.

— Вы смеялись для меня, — сказала Хэтти так, словно я не мог ее слышать.

— Мисс Хэтти?

Она подняла взгляд:

— Я лишь вспоминала детские годы. Известно ли вам, что поначалу я считала вас глупым?

— И были недалеки от истины, — с усмешкой заметил я.

— Когда мама хворала, папа увозил ее на курорты. Я оставалась под присмотром тети, а вы приходили поиграть со мной. Вы один умели развеселить меня, когда родителей не было рядом, и знаете почему? Потому что смеялись по самым неожиданным поводам! — Хэтти произнесла это со страстной тоской и приподняла юбки — мы как раз пересекали лужицу.

Позднее, когда мы, слегка озябшие, вернулись в дом, Хэтти тихим голосом заговорила со своей тетей. Выражение лица миссис Блум с нашей утренней встречи изрядно прибавило в суровости. Тетя Блум спросила, как Хэтти намерена отмечать свой день рождения.

— Да, времени действительно мало, — произнесла Хэтти. — Обычно я не думаю заранее об этом событии, но в этом году… — Она невесело усмехнулась.

За ужином Хэтти почти не ела. Мне это было не по душе. Я ощущал себя одиннадцатилетним мальчиком, ответственным за хорошее настроение юной соседки. Хэтти всегда была в моей жизни — была частью моей жизни, — поэтому любое ее беспокойство или недовольство безмерно огорчало меня. Возможно, я попытался развеселить Хэтти исключительно из эгоистических соображений; впрочем, я неизменно желал ей добра и счастья.

Другие гости, в том числе Питер, мой компаньон, также всячески старались развлечь Хэтти, а я бдительно наблюдал за всеми, полагая, что кто-нибудь из них да повинен в ее печали.

Самому мне в тот вечер не удалось развеять дурного настроения Хэтти Блум, и причиной неудачи были злосчастные похороны. Не могу объяснить, почему печальное событие, свидетелем которого я стал, совершенно выбило меня из колеи. Я принялся вспоминать похороны во всех подробностях. Провожали покойника всего четыре человека. Один, ростом выше остальных, держался поодаль. Взгляд его блуждал, словно параллельно происходило нечто куда более волнующее, чем заупокойная служба. Затем, когда церемония закончилась, я отметил крайнее недовольство на всех четырех лицах. Сами лица были мне не знакомы, но я их запомнил. Лишь один человек шел прочь от могилы как бы нехотя, словно услышал мои мысли. Казалось, только что похоронили великого человека, не воздав ему должных почестей. Иными словами, имела место Несправедливость.

Неудивительно, что, окутанный облаком рассеянности, я не только не сумел развеять печаль Хэтти, но сам не заметил, как бросил всякие попытки сделать это. Оставалось только вместе с другими гостями раскланяться и выразить беспомощные сожаления по поводу раннего отъезда Хэтти и миссис Блум. И с благодарностью принять предложение Питера не задерживаться на званом вечере.

— Ну-с, Квентин, и какая муха тебя нынче укусила? — не скрывая раздражения, вопросил Питер, когда мы уселись в наемный экипаж.

Я хотел было рассказать о злосчастных похоронах, но Питер все равно не понял бы, почему мне дались эти похороны. По его позе я догадался, что отнюдь не моя рассеянность сама по себе вызвала недовольство.

— Питер, что ты имеешь в виду?

— Ты, значит, решил не делать предложения Хэтти Блум? — с нарочито шумным вздохом осведомился Питер.

— Я должен был сделать предложение?!

— Через несколько недель ей исполнится двадцать три. По понятиям балтиморского общества, Хэтти Блум — практически старая дева! Неужели ты нисколечко не любишь бедняжку?

— Разве можно не любить Хэтти Блум? Погоди, Питер! Почему ты решил, что помолвка должна состояться именно сегодня? Не припомню, чтобы я когда-либо называл конкретную дату.

— Почему я решил? А тебе разве неизвестно, что именно в этот день состоялась помолвка твоих родителей? Неужели ты за весь вечер ни разу об этом не вспомнил?

Я действительно напрочь забыл о годовщине помолвки родителей, но даже напоминание о ней не объяснило, почему Питер так ухватился за это совпадение. Питер же сообщил, что тетя Блум в мудрости своей рассудила, будто я непременно воспользуюсь званым ужином как возможностью сделать предложение, и даже вообразила, будто я нынче днем уже намекал на таковое, и не преминула проинформировать Питера и Хэтти, дабы они не слишком удивлялись.

Выходило, что главная причина загадочной печали Хэтти — это я, невнимательный и недалекий Квентин Кларк! О горе, горе мне; о, как я мог?!

— Более подходящего дня, чем сегодняшний, и представить нельзя, — продолжал между тем Питер. — Шутка ли — годовщина помолвки родителей жениха! Ну что молчишь? Это же ясно как день.

— Мне и в голову не пришло… — мямлил я.

— Неужели ты не видел, как она ждет решительных слов и действий? Неужели не понял, что именно нынче должно было начаться ваше с ней будущее? Вот твой дом. Вылезай, приехали. Сладких тебе снов. А бедная Хэтти сейчас наверняка рыдает в подушку!

— Я не желал ей таких огорчений. Жаль, что я не догадывался, чего от меня ждут.

Питер весьма неучтиво буркнул что-то вроде: «Наконец-то ты осознал свой непростительный промах».

Разумеется, я собирался сделать предложение Хэтти, разумеется, не сомневался, что мы с ней поженимся! Хэтти казалась мне талисманом удачи. Всякий раз, увидев эту девушку, я вспыхивал от радости; более того — в разлуке достаточно было подумать о ней, чтобы хандра отступила. А поскольку за все время знакомства ни чувства мои, ни ощущения практически не изменились, я не находил причин спешить с женитьбой.

Итак, я уже закрывал дверцу экипажа, когда буквально прочел на Питеровом лбу вопрос: «О чем ты все время думаешь?» Я снова открыл дверцу.

— Нынче я видел похороны, — сообщил я в надежде объяснить свое непростительное поведение. — Понимаешь, Питер, мимо меня проехала похоронная процессия. Наверное, это выбило меня из колеи, хотя не представляю почему… — Но нет, я не умел оправдать странное воздействие, что произвели на меня похороны.

— Похороны он видел, подумаешь! — вскричал Питер. — Ты ведь не знал покойного. Какое значение могли иметь для тебя чужие похороны?


Жизненно важное значение; впрочем, тогда я об этом не догадывался. На следующее утро, еще в халате, я открыл газету — и что же увидел? Будь я даже предупрежден, я бы не сумел представить масштаба своего возбуждения; возбуждения, которое заставило меня позабыть обо всем на свете. Я вновь и вновь перечитывал заголовок некролога, размещенного на одной из последних страниц: «Смерть Эдгара А. По».



Я отбросил газету, затем поднял, принялся листать, читать другие статьи, не понимая смысла; наконец вернулся к заголовку «Смерть Эдгара А. По». «Выдающийся американский поэт, ученый, литературный критик умер на тридцать восьмом году жизни».

Нет! На тридцать девятом году, а мудрость его была такова, будто он прожил в сто раз больше… «Уроженец Балтимора…» Снова ложь! (Сколько несоответствий — и еще до того, как я стал наводить справки.)

И тут я добрался до четырех ключевых слов: «Умер в нашем городе».

В нашем городе? И никто ничего не знал? Это случилось здесь, в Балтиморе. Смерть Эдгара По в нашем городе; смерть, а может, и похороны. Неужели вчера на углу Грин-стрит и Файетт-стрит я наблюдал похороны Эдгара По? Не может быть! Скромная процессия, равнодушные провожающие, скомканная заупокойная служба, узкая могила возле церкви?

Днем, в адвокатской конторе, Питер продолжал корить меня за Хэтти, но я почти не слушал и вовсе не оправдывался, совершенно заинтригованный известием. Для подтверждения информации я отправил посыльного к кладбищенскому сторожу. «Бедняга По», — только и смог сказать сторож. Итак, По умер. Я бросился на почту узнать насчет письма.

Из головы не шли злосчастные похороны, безразличие провожающих покойного, небрежение священника. Так-то город Балтимор прощался с американским литературным Мессией, с моим любимым писателем, которого я, пожалуй, имел право назвать другом! В сердце нарастал гнев, прочие заботы отодвинулись на задний план. Я вовсе не хотел, чтобы Хэтти страдала из-за моего личного потрясения. Да, мой любимый автор умер в моем городе, но уже тогда я понимал — это далеко не все, дело не только в смерти Эдгара По. Пожалуй, в один прием я не сумею толково объяснить, почему эта смерть стала столь сильным потрясением для человека вроде меня — молодого, с перспективами выгодно жениться и сделать отличную карьеру, — словом, для человека, вызывавшего зависть многих в Балтиморе.

Возможно, дело было в том, что я последним видел Эдгара По, пусть и не осознавая этого факта. Или точнее, я смотрел, как безразличный гравий сыплется на крышку его гроба, словно прах, покоящийся под нею, принадлежал самому обычному человеку; смотрел, стало быть, в то время, как другие спешили прочь и мимо.


Моим клиентом стал покойник, а днем слушания дела, вероятно, должен стать Судный день.

Именно так выразился Питер несколько недель спустя, когда я начал роковое расследование. Мой партнер по бизнесу не мог похвастать остроумием, и по этой причине я слышал от него сардонические выражения не более трех-четырех раз за всю жизнь. Вообразите теперь степень его взволнованности. Питер, крупный широкоплечий мужчина, был старше меня всего на несколько лет, однако вздыхать имел привычку совсем по-стариковски, особенно при упоминании Эдгара По.

Что же касается меня, с отрочества в моей душе соседствовали два чувства, и оба казались предопределенными самой судьбой. Чувства эти были — восхищение стихами и прозой Эдгара По и, как я уже говорил, привязанность к Хэтти Блум.

Питер еще мальчиком говорил о нашей будущей свадьбе со сметкой, свойственной деловому человеку. Природная расчетливость выделяла Питера среди других детей; он всегда казался много старше своих ровесников. Отец Питера умер, оставив миссис Стюарт практически нищей и с огромными долгами; тогда мои родители через церковную общину, к которой принадлежал мой отец, стали всячески поддерживать бедную вдову, к самому же Питеру мой отец относился как к родному сыну. Питер испытывал столь сильную благодарность, что с готовностью и искренностью перенял взгляды моего отца на жизнь — взгляды, далеко не всегда разделявшиеся мной, родным сыном. Скажу больше: человек посторонний вполне мог счесть, что именно Питер — истинный Кларк, а я всего-навсего наследник второй категории.

Питер даже разделял неодобрение, которое отец питал к моим литературным пристрастиям. «Этот По, — обыкновенно говорили и отец, и Питер. — Этот По, которым ты, Квентин, зачитываешься, не выдерживает никакой критики с точки зрения хорошего вкуса. И вообще чтение с целью развеять скуку — занятие не более достойное, чем поиски наслаждений, и не более полезное для делового человека, чем послеобеденный сон. Литература призвана служить нравственности; нездоровые фантазии этого По нравственность калечат!»

Увы, большинство людей с готовностью подписались бы под этими высказываниями, поначалу не возражал и я. Первое произведение Эдгара По, «Вильям Вильсон», напечатанное в «Джентльмен мэгэзин», я прочел еще мальчишкой. Должен сознаться, я не много в нем понял. Не сообразил, где начало, а где конец, где пассажи, полные здравого смысла, а где — бред безумца. Я словно держал страницу перед зеркалом и пытался читать по отражению. Журналы, впрочем, обыкновенно не гоняются за гениальными литературными произведениями; вот я и решил, что мистер По не гений.

Но что с меня взять — я был почти ребенком. Мои взгляды кардинально изменило произведение, характерное исключительно для По, а именно рассказ о криминальном расследовании под названием «Убийство на улице Морг». Герой этого рассказа, Огюст Дюпен, молодой француз, раскрывает правду о шокирующей расправе над двумя женщинами. Действие происходит в Париже. Тело одной из женщин обнаруживают в дымоходе, причем убийца засунул его туда вверх ногами. Мать этой женщины получила такой ужасный удар бритвой по шее, что, когда жандармы попытались поднять ее тело, голова отвалилась. В комнате на самом виду валялись деньги и ценности, однако убийца, явно безумец, почему-то их не взял. Удивительные обстоятельства преступления совершенно сбили с толку парижскую полицию, равно как и прессу, и свидетелей, — словом, всех. Кроме Огюста Дюпена.

Дюпен все понял.

Дюпен понял, что именно за счет ужасной природы двух смертей это дело легко раскрыть, что именно жестокость убийцы выделяет это событие из череды преступлений, ежедневно совершаемых в Париже. Жандармам и газетчикам казалось, что убийства не мог совершить даже человек, находящийся не в своем уме, потому что совершил их вовсе и не человек. Дюпен применил метод, названный Эдгаром По «дедукцией», задействовал воображение для анализа фактов, а посредством анализа фактов достиг вершин воображения. Дюпен догадался, что женщин убил орангутанг, ярость же этого экзотического животного была спровоцирована угрозой наказания.

Обывателю подробности представляются чепухой, набором мелочей. Однако в тот самый миг, когда читатель восклицает: «Не верю!» — каждая нестыковка объясняется ему посредством прочнейшей логической цепочки. Эдгар По возбуждает любопытство до крайности и оставляет читателя в таком состоянии. Именно эти запечатленные на бумаге чудеса логики (а Эдгар По написал еще два рассказа об Огюсте Дюпене) приобрели наибольшую популярность; впрочем, полагаю, массовый читатель не уловил авторского посыла. Поверхностный читатель, читатель-зритель, радуется, когда загадка, казалось бы неразрешимая, вдруг бывает объяснена. Однако истинный смысл историй о Дюпене куда глубже. «Истина — вот моя конечная цель»[1], — говорит Дюпен своему товарищу. Я же уверен, что Эдгар По всего лишь вложил в уста Дюпена собственные свои убеждения. Истина и для него была единственной и высшей целью, поэтому-то его произведения смущают и отпугивают столь многих. Не таинственные обстоятельства ограбления или убийства являются настоящей загадкой, но человеческий разум. Во славу разума писал Эдгар По.

К слову, как читатель, и я открыл нечто новое — узнавание. Читая По, я чувствовал себя менее одиноким. Возможно, поэтому его смерть прочно заняла место в моих мыслях, в то время как другому поклоннику Эдгара По она просто испортила бы настроение на пару дней.

Мой отец говорил, что истину в мир несут трудолюбивые джентльмены уважаемых профессий, а вовсе не россказни журнального автора, щедро приправленные жуткими подробностями. В таланте отец пользы не видел. «Человек должен выполнять свои обязанности; большинству рядовых граждан Трудолюбие и Предприимчивость куда нужнее, чем Талант, ибо последний слишком избирателен и, хвала Господу, отнюдь не является залогом успеха», — твердил отец. Сам он вел торговлю продовольствием, но считал, что молодому человеку следует быть адвокатом, ибо «юриспруденция — уже сама по себе бизнес». Слово это отец произносил с придыханием. Разумеется, Питер загорелся идеей и вступил на адвокатское поприще с трепетом — будто на борт первого судна, что отчалило в Калифорнию, едва поползли слухи о золоте.

Таким образом, к известному возрасту Питер уже являлся помощником в адвокатской конторе с отличной репутацией. Там он взялся за кропотливый труд — составление «Справочника законодательных актов, изданных в штате Мэриленд с 1834 по 1843 год». «Справочник» не прошел незамеченным, и вскоре мой отец профинансировал собственную Питерову практику. Стало ясно, что мне придется учиться и работать под началом моего друга. Разумность плана исключала всякие поводы для возражений с моей стороны; я и не возражал, в мыслях не имел возражать — по крайней мере не помню этого за собой.

Зато помню, как в одном из писем Питер назвал меня счастливцем — я тогда еще учился в университете. «У тебя, — развивал мысль Питер, — будет доходная адвокатская контора, в которой стану служить и я, покровительствуемый твоим отцом; ты сможешь жениться, когда вздумается. Все цветы высшего балтиморского общества уже сейчас выказывают тебе благосклонность. О, будь я тобой, Квентин Кларк, будь мое лицо хоть вполовину таким же привлекательным, как твое, вот бы я развернулся! Уж я бы умел ценить досуг, праздность и роскошь, какие дарит человеку положение в обществе, сходное с твоим, Квентин Кларк!»


К осени 1849 года, а именно тогда началось наше с вами знакомство, уважаемый читатель, итак, к осени 1849 года профессия была мной приобретена, адвокатская контора для меня открыта, и эти блага казались столь незыблемыми, что я воспринимал их как данность. Мы с Питером Стюартом образовали успешный тандем. Мои родители к тому времени отошли в мир иной. Их экипаж разбился в Бразилии, где они были по делам отца. Отец и матушка погибли на месте. Руководить мной стало некому. Однако жизнь, которую отец для меня устроил, продолжала радовать и в его отсутствие. У меня было все — Хэтти, Питер, солидные клиенты в достаточном количестве, «Глен-Элиза» — крепкий просторный родительский дом, осененный тополями и названный в честь моей матери. Казалось, некая бесшумная хитроумная машина следит за ходом моей жизни, и шестеренки ее не нуждаются даже в смазке. Так продолжалось до смерти Эдгара По.

Мне, как и многим молодым людям, была присуща одна слабость — потребность добиться от окружающих полного понимания всего, что со мной происходит, добиться любой ценой. Потребность эту подогревала уверенность: мол, я сумею объяснить любой нюанс. Помню, как впервые сказал Питеру о необходимости защитить Эдгара По. Я думал, Питер сразу проникнется важностью задачи, и я сообщу мистеру По благие вести.

Мое первое письмо к Эдгару По от 16 марта 1845 года было продиктовано недопониманием, возникшим при чтении «Ворона», только-только опубликованного. В последней строфе сказано, что ворон сидит над входной дверью на бюсте Паллады. Ясно, что злая таинственная птица намерена преследовать молодого человека до скончания дней.

И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он,

Там, над входом, ворон черный с белым бюстом слит всегда.

Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный.

Тень ложится удлинненно, на полу лежит года, —

И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, —

Знаю, — больше никогда![2]

Так вот, если ворон сидит над входной дверью, то каким образом свет лампы падает из-за его спины, что тень ворона лежит на полу? С юношеской импульсивностью я написал лично Эдгару По. Я почти требовал ответа, ибо хотел, чтобы в поэме не осталось белых пятен и потайных уголков. В конверт я вложил заодно и деньги на подписку на новый журнал «Бродвей джорнал», изданием которого По тогда занимался. Я хотел гарантировать себе прочтение всех будущих произведений Эдгара По.

Прошло несколько месяцев, а я не получил ни единой строчки в ответ и ни единого номера «Бродвей джорнал». Я снова написал мистеру По. Молчание продолжалось, и я обратился с жалобой к нью-йоркскому компаньону Эдгара По. Я требовал назад свои деньги. «Бродвей джорнал» меня больше не интересовал. И мне были присланы мои три доллара вместе с письмом. С письмом, подписанным рукой Эдгара А. По.

Как это было поразительно, как лестно! Подумать только, великий поэт лично обращается к обычному читателю всего двадцати трех лет от роду! Эдгар По даже снизошел до объяснения обстоятельства с лампой и тенью. «Я имел в виду, — писал он, — что на стене высоко над дверью, над бюстом Паллады, закреплен канделябр. Такое размещение светильников характерно для богатых домов Англии и наблюдается в лучших домах Нью-Йорка».

Как видите, По лично мне объяснил, откуда на полу тень ворона! Также он поблагодарил меня за смелый вопрос и заверил, что с удовольствием ответит и на другие вопросы, буде таковые возникнут. Что же до «Бродвей джорнал», компаньоны настояли на его закрытии. Ничего принципиально нового — просто очередная схватка между деньгами и литературой закончилась не в пользу последней. Впрочем, сам мистер По всегда считал «Бродвей джорнал» временным дополнением к остальным своим занятиям. Эдгар По выразил ненавязчивую надежду на нашу личную встречу; тогда он посвятит меня в свои планы и попросит совета. «Ибо в вопросах юриспруденции я совершеннейший профан», — сознался По.

За период с 1845 по октябрь 1849 года я отправил Эдгару По девять писем. В ответ мной были получены четыре учтивых и искренних послания, написанных его собственной рукой.

С особой страстью мистер По писал о намерении издавать новый журнал — «Стилус». Много лет он потратил на издание чужих журналов. «Мой журнал, — клялся По, — наконец-то позволит гениальным авторам отпраздновать победу над авторами талантливыми, то есть такими, которые в большей степени чувствуют, нежели думают. Мы не станем печатать недостойных, мы явим миру все произведения, которые ясностью идеи и, главное, служением истине, объединяются под определением “литература”». Долгие годы Эдгар По медлил с учреждением журнала. В последнем письме, отправленном летом 1849 года, он выразился в том смысле, что, если ожидание вплоть до Судного дня увеличит его шансы на успех, он, Эдгар По, готов ждать! И однако, По надеялся взять в руки первый номер уже в январе 1850 года.

Он предвкушал поездку в Ричмонд с целью собрать средства и заручиться поддержкой, выражал уверенность в успехе — конечно, при условии, что все пойдет по его плану. Эдгару По было необходимо подкопить денег и фамилий желающих подписаться на журнал. Однако так называемая профессиональная пресса упорно продолжала распространять сплетни о безнравственности Эдгара По, задаваться вопросом, а в своем ли Эдгар По уме, перечислять его романтические увлечения и подчеркивать расточительность. По говорил, что враги готовы вцепиться ему в горло за честную критику их опусов, а также за смелость — ибо он рискнул заявить об отсутствии оригинальности у таких почитаемых авторов, как Лонгфелло и Лоуэлл. Он боялся, как бы его усилия не были задушены домыслами о нем как о никчемном пьянице, недостойном общественной поддержки, — именно таким отвратительным типом рисовали Эдгара По газетчики, именно так он представлялся обывателям.

Тогда я задал вопрос. Пожалуй, слишком прямой вопрос. Неужели это все правда — эти обвинения, которые я уже много лет слышу? Действительно ли вы, мистер По, пьяница, давно пропивший свой талант?

И что вы думаете — Эдгар По ответил без намека на обиду или превосходство. Он поклялся мне — мне, человеку, которого в глаза не видел, — что полностью воздерживается от спиртного. Разумеется, можно усомниться в моей способности судить по письму, я полагался только на свою интуицию. Я написал Эдгару По, что верю ему безоговорочно, и хотел уже заклеить конверт, но тут меня осенило.

Я сделал своему корреспонденту деловое предложение — привлекать к суду клеветников, мешающих учреждать журнал «Стилус». Нашей конторе случалось и прежде защищать интересы периодических изданий, так что опыт у меня имелся. Я вознамерился уберечь этого гениальнейшего из людей от попрания ничтожествами. Я почитал это своим долгом, так же как долгом Эдгар По почитал время от времени изумлять мир.

«Благодарю Вас за то, что обещали наказать клеветников, — написал По в ответ. — Поможете ли Вы мне самому? Пожелаете ли помочь? Сейчас я не могу вдаваться в подробности — могу лишь полностью довериться Вам».




Вскоре после этого письма Эдгар По поехал в Ричмонд читать лекции. Вдохновленный реакцией на мое предложение, я засыпал По вопросами о новом журнале и о возможностях добыть денег. Я рассчитывал, что По станет писать мне во время лекционного турне, поэтому регулярно ходил на почту, а когда дела не позволяли покидать адвокатскую контору, проверял списки лиц, на имя которых были письма (эти списки печатались в газетах).

И конечно, я запоем читал произведения Эдгара По. С гибелью родителей моя увлеченность этим автором только усилилась. Возможно, вы скажете, что читать о смерти неприятно и даже отвратительно. На это могу парировать: Эдгар По, хотя и не идеализирует смерть, но и не считает ее запретной темой. Главное же, для него смерть и конец — не синонимы. Смерть — это испытание, некий опыт, некое знание, которым должен овладеть каждый из людей. Теологи говорят, что душа не гибнет вместе с телом. Эдгар По в это верил.

Разумеется, Питер выразил полное неодобрение моей идеи — защищать «Стилус» от клеветников. «Я скорее дам отсечь себе руку, нежели стану тратить время на всякие там литературные журналы! Я скорее брошусь под омнибус, нежели…» Полагаю, метафор довольно.

Пожалуй, вы уже догадались — Питер противился главным образом потому, что я не сумел внятно ответить на его вопрос о гонораре. Пресса зачастую характеризовала Эдгара По как человека практически нищего. «Какой же резон браться за дело, которое других стряпчих не интересует», — повторял Питер. Напрасно я доказывал, что деньги станет приносить новый журнал, которому, без сомнения, гарантирован успех!

На самом деле мне хотелось сказать совсем другое, а именно: «Послушай, Питер, неужели тебе не претит все время заниматься только доходными делами? Забудь о гонораре. Разве не правильно было бы защитить нечто великое, но попираемое невеждами и стяжателями? Разве не прекрасно было бы что-то изменить в этом мире — пусть даже себя самого?» Однако я понимал, что к этим аргументам Питер останется глух. Смерть Эдгара По вполне устраивала Питера, ибо устраняла самый предмет спора.

Устраняла — но только не для меня. Чем больше я читал статей, очерняющих По, тем сильнее становилось желание защитить хотя бы его имя. Я, как никогда раньше, чувствовал себя обязанным это сделать. Пока Эдгар По был жив, он мог защищаться сам. Эти критики, эти навозные черви не просто снабжали отвратительными подробностями каждый неприятный факт из жизни По — нет, они буквально слетелись на его труп, точно алчные мухи, и это, с моей точки зрения, было омерзительнее всего. По их логике выходило, что обстоятельства смерти были предсказуемы и даже символичны для человека столь безнравственного. Жалкий конец Эдгара По как бы подтверждал наличие темных пятен в его биографии, а заодно и сомнительную литературную ценность его опусов, раскрывающих нездоровые наклонности автора.

«Только подумайте, что за ужасный конец, — усмехалась одна газета, — что за ужасный конец!»

Почему бы не подумать о беспримерной гениальности По или о его литературном мастерстве. О том, как он умел расцветить жизнь отчаявшегося читателя. О том, как недостойно спихивать мертвое тело в канаву, как подло пинать холодный лоб покойника!

«Приезжайте в Балтимор, посетите могилу По, — призывала та же газета, — и в самом воздухе ощутите предостережение вести жизнь, подобную жизни этого бумагомарателя».


Однажды я заявил, что далее ждать нельзя — нужно действовать. Питер расхохотался:

— Ну и кто станет подавать в суд? Истец-то давно в земле! У тебя нет клиента как такового! Пусть себе покоится с миром, а у нас других дел хватает. — И Питер принялся насвистывать популярную песенку. Он всегда насвистывал, когда бывал недоволен; мог начать свистеть даже посреди беседы.

— Знаешь что, Питер? Мне надоело за деньги говорить и делать то, что я не считаю правильным. Я решил представлять интересы мистера По. Я дал ему обещание. И не пытайся убедить меня, будто обещания теряют силу со смертью адресата.

— А знаешь что, Квентин? Твой По согласился принять помощь исключительно, чтобы ты от него отстал. — Питер заметил, что задел меня, и добавил, подпустив в голос сочувствия, однако тоном человека, уверенного в собственном умении читать в чужой душе: — По крайней мере этот вариант не исключен — не правда ли, дружище?

Я же вспомнил фразу из письма Эдгара По: «Мое предназначение — учредить “Стилус”. И я доведу дело до конца, если успею». В следующем абзаце По просил меня больше не оплачивать вперед почтовые услуги. И подписался: «Ваш друг».

Этими же двумя простыми словами я подписал свой ответ, и мне казалось, что чернила скрепили клятву в верности до гроба. А значит, никто не посмеет сказать, что я теперь свободен от клятвы.

— Нет, — ответил я Питеру. — Эдгар По знал, что я смогу его защитить.

2

Зловещее предупреждение я получил в понедельник днем. Ко лбу мне не приставили пистолет, никто не размахивал ни кинжалом, ни шпагой, не грозил виселицей (да эти опереточные уловки и не испугали бы меня). Нет, потрясение оказалось куда более впечатляющим.

В тот период я был завсегдатаем читального зала в балтиморской публичной библиотеке. Мы занимались делом одного известного человека, погрязшего в долгах, и потому собирали вырезки из разных газет. Когда намечался крупный процесс, Питер дневал и ночевал в конторе, вовсе не видел солнечного света — иными словами, обязанность бегать в читальный зал ложилась на мои плечи. Я же заодно искал статьи об Эдгаре По и его смерти.

Типичная краткая биография По (напечатать которую после его смерти считало необходимым каждое издание) включала названия самых известных его стихотворений («Ворон» и «Улялюм»), название гостиницы, где По был найден («У Райана», на перекрестке Хай-стрит и Ломбард-стрит; кстати, закусочная при этом заведении в тот день служила избирательным участком). Также упоминались день смерти в больнице (воскресенье, седьмое октября) и тому подобные факты. Статьи об Эдгаре По стали мелькать в крупных изданиях Нью-Йорка, Ричмонда и Филадельфии, отдающих предпочтение новостям с привкусом сенсации. Мне удалось найти несколько таких статей в нашем читальном зале. И что же было в них?

Эдгар По — человек, достойный всяческого сожаления; наделенный могучим умом и разменявший сей дар по мелочам; прихотливые стихотворения и странные рассказы слишком часто отражали роковые, прискорбные события жизни автора. Эдгар По был алкоголиком. Умер как алкоголик, как подлец, своими опусами расшатав моральные устои общества. Едва ли найдутся люди, что станут скорбеть о нем, написал один нью-йоркский журнал. Едва ли память о нем переживет его.

Судите сами:

Эдгар Аллан По мертв. Обстоятельства смерти неизвестны. Смерть была неожиданной; из того факта, что случилась она в Балтиморе, следует вывод, что По возвращался в Нью-Йорк. Данное сообщение шокирует многих, но вряд ли кого опечалит…

Я не мог спокойно смотреть, как оскверняют имя Эдгара По. Хотелось отвернуться, и в то же время я поймал себя на намерении прочесть все статьи о нем, даже откровенно лживые. (Скажу иначе, и пусть читатель задумается о странностях человеческого ума: заведомая ложь только укрепляла мое желание увидеть ее воочию, а самая черная клевета убеждала в необходимости ознакомиться с ней!)

И вот настал тот памятный день — холодный, с моросью; один из тех дней, когда небосклон одинаково сер что в шесть утра, что в полдень, что в шесть вечера. Город был захвачен туманом. Словно липкие пальцы, туман касался лиц, лез в глаза и в горло.

Я возвращался из читального зала, и вдруг меня толкнул некто. Человек этот был одного со мной роста, по возрасту же показался мне ровесником моего отца. И задел он меня не случайно, ибо странно, неестественно изогнулся, так что локти сами собой растопырились. Нет, то был не удар — скорее легкий, едва заметный толчок. Я приготовился выслушать извинения, однако с уст незнакомца сорвалась угроза:

— Глупо, очень глупо, мистер Кларк! Не следует тревожить напева похорон.

Взгляд его вскрыл, подобно молнии, сырую пелену, и, прежде чем я опомнился, незнакомец исчез в тумане. Я обернулся, как будто угроза могла относиться к другому человеку.

Но нет, он отчетливо сказал: «Кларк». Имел ли он в виду меня, Квентина Гобсона Кларка, двадцати семи лет от роду, стряпчего, чью практику составляли в основном дела о долговых расписках? Определенно. Мистер Кларк был не кто иной, как я; мне только что угрожали.

Я не представлял, что делать. От неожиданности я выронил блокнот, он упал на землю и открылся. Именно в это мгновение, спеша поднять блокнот прежде, чем толпа втопчет его в грязь, я осознал, сколько усилий было потрачено мной на поиски информации об Эдгаре По. Фамилия По мелькала на каждой странице. Странные слова незнакомца обрели вдруг пугающе ясный смысл. Угроза касалась моего расследования.

Признаюсь, моя реакция изумила меня самого. Я вдруг ощутил небывалое спокойствие, мозг заработал с непривычной четкостью; пожалуй, Питер пожал бы мне руку — конечно, если бы дело касалось какого-нибудь другого клиента, а не Эдгара По. Я знал: мне не стать адвокатом вроде Питера — характер не тот. Питер питал истинную страсть даже к самым мелким тяжбам; чем мельче была тяжба, тем охотнее Питер брался за дело. Я правда тоже не жаловался на вялость ума, но за мной и не числилась тяга к заучиванию наизусть целых страниц из Блэкстона и Коука[3]. Однако теперь у меня появились и клиент, и дело, и я не собирался отказываться ни от того, ни от другого. Я вдруг представился сам себе лучшим адвокатом всех времен и народов.

И вот я бросился в толпу, пестрящую зонтиками, и вскоре узнал своего обидчика со спины. Он заметно сбавил шаг, словно фланировал по бульвару в погожий летний день! Увы, я ошибся.

Вернувшись к действительности, я заметил: в тумане абсолютно все выглядели как мой зловещий незнакомец — даже самые прелестные дамы и самые темнокожие рабы. Стелющийся туман перемешал нас всех вместе и скрыл каждого в отдельности; на улицах больше не было привычного порядка. Казалось, каждый прохожий старательно имитирует осанку и походку моего фантома.

Я свернул за угол, и поток света от газовой лампы пронзил густой воздух. Свет поступал из едва заметного полуподвального окна, окно же принадлежало трактиру. Сочтя трактир этаким маяком, привлекающим субъектов с сомнительными намерениями, я буквально ворвался в заведение. Растолкал завсегдатаев и наконец увидел сгорбившуюся за столом фигуру. Пальто, некогда дорогое, а ныне сильно поношенное, было точь-в-точь как у моего Фантома. Я схватил его за руку. Он поднял трясущуюся голову и воззрился на меня с удивлением.

— Ошибка, сэр! О, что за жестокая ошибка! — произнес он. Язык его заплетался — он был пьян.

А я — я опять обознался.

— Это мистер Уотчмен, — сочувственным громким шепотом пояснил пьяница, что сидел рядом. — Джон Уотчмен. Выпью-ка я за здоровье бедняги. И за ваше здоровье могу выпить, сэр, ежели желаете.

— Джон Уотчмен, — согласился я, даром что на тот момент имя для меня ничего не значило (если оно и попадалось мне в газетах, то проходило незамеченным).

Я оставил несколько медных монет, чтобы этот человек и дальше мог потакать своей пагубной слабости, поспешно вышел на улицу и продолжил погоню.

Местами туман был не слишком густ, и тогда объект преследования открывался моим глазам. Один раз мне почудилось даже, что все прохожие бросились за ним и действуют заодно, как бы охотясь на зверя.

Я уже упоминал, что Фантом был одного со мной роста? Да, упоминал; тут я не ошибся. Однако данное обстоятельство не означает, что он походил на меня. Напротив, я единственный из прохожих не имел разительного сходства с Фантомом. Волосы у меня пепельного цвета, как древесная кора, и всегда тщательно причесаны и подстрижены; черты лица некрупные, правильные. Я не ношу ни усов, ни бороды и выгляжу моложе своих лет. Он — этот Фантом — имел странное телосложение. Ноги его были чуть ли не вдвое длиннее моих — как ни старался, я не мог сократить расстояние между нами.

Пока я бежал сквозь ледяной туман, мной владели разрозненные бешеные мысли; объединяло их лишь одно обстоятельство — полное отсутствие логики. Я задел чье-то плечо, еще и еще раз, наткнулся на крупного мужчину, которому ничего не стоило распластать меня на красных плитках тротуара. Отскочил в грязь, заляпал левый бок пальто. И вдруг оказался совсем один — никого не было видно вокруг.

Я замер, застыл, оцепенел.

Теперь, когда я потерял след — или же след потерял мой Фантом, зрение стало острее, будто я надел очки. Итак, я стоял в двадцати ярдах от небольшого пресвитерианского кладбища, и жалкие надгробия казались сгустками все того же сырого тумана. Уж не Фантом ли привел меня сюда чуть ли не через весь город Балтимор? Или Фантом исчез сразу, я же неосознанно оказался в этом месте — там, где Эдгар По искал успокоения и не находил?


Много лет назад, когда я был еще подростком, произошел один случай, который надо бы упомянуть. Я с родителями ехал в поезде. В дамском вагоне не было места плевкам и сквернословию, равно как и нам с отцом, хотя вообще-то в такие вагоны допускались родственники пассажирок. Поэтому мы, устроившись в вагоне для джентльменов, время от времени ходили проведать маму. После одного из таких визитов я возвращался впереди отца и обнаружил, что наши места заняты. Очень вежливо я объяснил двоим джентльменам, в чем их ошибка. Один впал в ярость и предупредил: я займу место только через его труп.

— Если не уйдете, именно так все и будет, — ответил я.

— Что ты сказал? — удивился грубиян.

С прежним хладнокровием я повторил свою абсурдную угрозу. Учтите, я был худощавым, даже хрупким пятнадцатилетним мальчиком. В другое время я бы извинился и занял худшее место. Возможно, вам интересно, как вел себя второй захватчик наших с отцом сидений. По идентичности верхней части лица я определил его как брата первого хулигана, по трясущейся голове и пустому взгляду счел умственно отсталым.

Что же до моей реакции, объясняется она просто. За несколько минут до инцидента я был с отцом, а отец мой умел подчинить себе всякого, с кем имел дело. Неудивительно, что это чувство превосходства распространилось и на меня, и я вообразил, будто смогу поставить на своем. Иллюзия, разумеется; всего лишь иллюзия.

Однако закончу историю. Хулиган бил меня по лицу и по голове, пока не вернулся отец. Не прошло и минуты, как отец вместе с кондуктором выгнали обоих в соседний вагон, с тем чтобы на ближайшей станции их высадили.

— Что ты наделал, мой мальчик? — спрашивал отец, склоняясь надо мной. Я лежал на сиденьях, голова кружилась.

— Но, папа, тебя ведь не было рядом! Я должен был отстоять нашу честь!

— Ты спровоцировал дурного человека. Он мог тебя убить. И что бы ты этим доказал, а, Квентин Гобсон Кларк?

Расплывающийся перед глазами силуэт, ровный голос, обычное отцовское хладнокровие; тогда-то я и постиг разницу между нами.

А теперь мне сделали новое предупреждение: «Не следует тревожить напева похорон…» Образ Фантома занимал все мои мысли — совсем как тот одержимый из поезда, из моего отрочества. Как хотелось мне рассказать о Фантоме — все равно кому! В то время как раз приехала приглядеть за хозяйством моя двоюродная бабушка. «Можно ли, — думал я, — рассказать ей об угрозе?»

«Твоим воспитанием следовало заниматься раньше, ибо кто жалеет розгу, тот губит младенца», — примерно в таком ключе высказывалась бабуля Кларк по самым разным поводам. Она доводилась теткой моему отцу; его твердые деловые принципы применяла в более широком смысле — для проповедования благоразумного поведения. Бабуля Кларк восхищалась «саксонской хваткой» своего племянника. Внучатому племяннику от этого восхищения досталось немного — бабуля Кларк считала своим долгом бдительную, настороженную заботу обо мне.

Итак, я ни словом не обмолвился престарелой родственнице, а вскоре она покинула «Глен-Элизу». (Интересно, рассказал бы я отцу, будь он жив?)

Я думал поделиться с Хэтти Блум. Она всегда была готова слушать о моих личных делах. После смерти родителей одна только Хэтти умела показать — кто-кто, а она понимает, что для меня родители по-прежнему живы. Увы, поскольку я не видел Хэтти со дня нашей предполагаемой помолвки, я не мог предугадать ее реакцию.

Странным образом слова Фантома заворожили меня в той же степени, что и напугали. «Не следует тревожить напева похорон». Вроде угрожает, а с другой стороны, намекает, что мнение об Эдгаре По может — и должно — быть оспорено. Иначе говоря, изменено, причем не кем иным, как мной. В известной степени угроза поощрила меня к дальнейшим действиям.

Я чувствовал отдаленно знакомое и почти желанное возбуждение. В адвокатской практике ничего подобного со мной не случалось.

Однажды я сидел в конторе за столом и смотрел в окно. День выдался невыносимо тягучий. Питер был поблизости — бранил клерка, наделавшего помарок при записи показаний. Вдруг взгляд его упал на меня. После секундной паузы Питер продолжил распекать подчиненного, однако не выдержал — снова посмотрел на меня.

— Квентин, что-то случилось?

Надо сказать, я имею странное свойство: ни с того ни с сего уставиться прямо перед собой, словно под действием чар. Питер всегда боялся этих состояний. Теперь он схватил мой пакет имбирного печенья и затряс им у меня перед носом. Пакет зашуршал довольно громко.

— Квентин, что-то случилось? — повторил Питер.

— Нет, все хорошо. Все отлично, Питер.

Видя, что больше от меня ничего не добиться, Питер повернулся к незадачливому клерку и продолжил выговор точно с того слова, на котором несколькими минутами раньше остановился. Я же не мог более сдерживаться.

— Да, полный порядок! Если, конечно, полным порядком называется прямая угроза! — вдруг выкрикнул я. — Все ужасно, Питер!

Мой друг отпустил клерка, и тот не замедлил выскочить за дверь. Когда мы остались одни, я выложил все, до мельчайших подробностей. Питер сидел на краешке стула, слушал с интересом. Поначалу он вроде бы даже проникся моим волнением, однако очень скоро вспомнил, что он деловой человек. Питер объявил моего Фантома обычным сумасшедшим.

По неведомой причине я ощущал потребность снять этот диагноз, даром что Фантом меня запугивал.

— Нет, Питер, он не сумасшедший! Ни в малейшей степени! Видел бы ты его глаза — в них светился острый, изощренный ум.

— Квентин, ты безнадежный романтик. Сам подумай: что ему в тебе? Зачем ты ему понадобился? Он что же, один из должников, с которого ты намерен взыскать?

Я возразил резким смехом, определенно покоробившим Питера, — словно отрицание потенциальной заинтересованности сумасшедшего в долговых тяжбах принижало все адвокатское сословие. Впрочем, я тотчас же раскаялся и более спокойно объяснил, что дело касается Эдгара По. Я признался, что с самой его смерти собираю газетные упоминания о нем и нашел уже немало несоответствий.

— В частности, все газеты намекают, будто По умер от своей «роковой слабости» — это у них эвфемизм для слова «пьянство». Но где доказательства? Разве эти же самые газеты — по крайней мере некоторые из них — за несколько недель до смерти По не писали о его вступлении в ричмондское Общество трезвости? Разве не утверждали, что По держится данной клятвы?

— Бездельник этот твой Эдгар По, вот он кто! Впрочем, поэты все такие. Читать его — все равно что дышать полной грудью в мертвецкой.

— Питер, ты говорил, что не читаешь По!

— Именно поэтому и не читаю! И не удивлюсь, если с каждым днем читающих эти книги будет становиться все меньше. Да ты хоть на названия посмотри — от них одних кошмары начнут сниться! И не воображай, пожалуйста, Квентин Кларк, что, раз ты без ума от Эдгара По, значит, и другим он по нраву. Говорю тебе, По тут ни при чем — просто тебе хочется думать, будто угроза связана с его именем! Я совершенно уверен: она не имеет никакого отношения к По, и вовсе является мнимой. Нет, всему виной твои расшатанные нервы!

И Питер всплеснул руками.

Возможно, он был прав — в конце концов, Фантом не назвал ни имени Эдгара По, ни какой-то специфической даты. Откуда же взялась моя уверенность? А я не сомневался: некто задумал остановить мое расследование. Я не сомневался: есть человек, знающий, что конкретно случилось с Эдгаром По в Балтиморе, и есть человек, который этой правды боится. Нужно выяснить правду, чтобы понять причину опасений.


Однажды, когда я корпел над проверкой важного договора, в кабинет заглянул наш клерк:

— Мистер Кларк. Тут мистер По…

Изумленный, я велел выражаться яснее.

— То есть от мистера По. Записка. — Клерк помахал клочком бумаги.

Я выхватил записку. Она оказалась от некоего Нельсона По.

Имя было мне знакомо по газетам. Нельсон По, поверенный, занимался делами неплательщиков налогов, мелких воришек и хулиганов, а также одно время числился директором учредительного комитета Балтиморо-Огайской железной дороги. Несколько дней назад я отправил Нельсону По записку, в которой интересовался, не в родстве ли он с поэтом Эдгаром По, и просил о личной встрече.

В ответном письме Нельсон выражал благодарность за внимание к своей персоне и с сожалением констатировал, что профессиональные обязанности не позволят ему встретиться со мной еще несколько недель. Несколько недель! Мне вспомнилась заметка о Нельсоне По в календаре судебных заседаний; я схватил пальто и выскочил на улицу.

Нельсон, в полном соответствии с написанным в газете, находился в суде. Он выступал защитником некоего Кавендера, обвиняемого в попытке физического оскорбления молодой женщины. К тому времени как я добрался до здания суда, слушание дела Кавендера уже было окончено и обвиняемый препровожден в камеру. Поэтому я принялся искать Нельсона По в тюрьме, куда меня пропустили благодаря моей профессии и направили прямиком в нужную камеру. Камера была темная и тесная, обвиняемый шептался с человеком в дорогом костюме. Выражение лица этого человека отличалось характерной для адвокатского сословия невозмутимостью. На столе стояли кофейник и тарелка с белым хлебом.

— Трудный выдался день? — на правах собрата по цеху спросил я сквозь решетку.

Человек в дорогом костюме поднялся со скамьи:

— Имею честь знать вас, сэр?

Я протянул руку тому, кого впервые увидел на похоронах, на перекрестке Грин-стрит и Файетт-стрит.

— Вы мистер По? Меня зовут Квентин Кларк.

Нельсон По был мал ростом и чисто выбрит; умный лоб почти мог соперничать со лбом Эдгара По, как его изображают на портретах, своей шириною, однако чертами лица Нельсон По походил на хорька. Темные глаза я бы назвал бегающими. Я вообразил Эдгара По в минуты вдохновения — глаза сверкают отраженным светом, ибо сами непроницаемы. И все же Нельсон По, особенно в полумраке тюремной камеры, показался мне почти двойником великого поэта.

Жестом Нельсон По дал понять своему клиенту, что ненадолго оставит его одного. Заключенный, еще секунду назад прятавший лицо в ладонях, вскочил с живостью и проследил уход своего защитника.

— Если память мне не изменяет, мистер Кларк, — начал Нельсон, едва охранник замкнул камеру, — я писал вам, что очень занят.

— Достопочтенный мистер По, дело не терпит отлагательств. Ибо касается вашего родственника.

Нельсон крепче стиснул пачку документов, как бы напоминая: есть дела и поважнее.

— Несомненно, мое дело вызовет ваш личный интерес, — рискнул я.

Нельсон По прищуром изобразил нетерпение.

— Речь идет о смерти Эдгара По, — уточнил я.

— Мой кузен Эдгар алкал умиротворения. Мы с вами, мистер Кларк, по счастью, ведем размеренную и благополучную жизнь. А бедный Эдгар давным-давно промотал самую надежду на мир и покой.

— А как же его планы учредить литературный журнал высшей пробы?

— Да… планы…

— Ваш кузен непременно довел бы дело до конца, мистер По. Он боялся, как бы прежде его враги не…

— Враги! — резко перебил Нельсон По. И вдруг замолчал и уставился на меня. — Сэр, — заговорил он с новой, настороженной, интонацией, — почему вы явились в это мрачное место? Каков ваш личный интерес в деле моего кузена?

— Я… я его адвокат, сэр. Я намеревался защищать новый журнал от клеветы и пасквилей. Если у вашего кузена действительно были враги, сэр, я должен узнать их имена. — «Адвокат покойника», — прозвучали в мозгу Питеровы слова. — Я начинаю новый судебный процесс — процесс По!

Нельсон как бы взвешивал сказанное. Его подзащитный тем временем, вжавшись в решетку, закричал:

— Требуйте пересмотра дела, мистер По! Требуйте справедливости! Я невиновен, мистер По; как есть невиновен, по всем статьям! Эта потаскушка врет, все врет!

Несколько минут Нельсону понадобилось, чтобы успокоить отчаявшегося клиента обещанием позднее вернуться к делу.

— Необходимо защитить Эдгара, — сказал я.

— Меня ждут текущие обязанности, мистер Кларк! — Нельсон По шагнул к камере-одиночке, но вдруг остановился и недовольным тоном произнес: — Если хотите продолжить обсуждение, пойдемте ко мне в контору. Там есть нечто, могущее вас заинтересовать.

Вместе мы двинулись по Сент-Пол-стрит. Войдя в тесную от мебели контору, Нельсон сообщил, что был поражен сходством моего почерка с почерком покойного кузена.

— На миг мне показалось, я читаю письмо бедного Эдгара, — беспечно бросил он. — Это сходство заинтриговало бы любого графолога.

Кажется, то были последние добрые слова в адрес Эдгара По, произнесенные его родственником.

Нельсон По предложил мне присесть и вновь заговорил:

— Эдгар с детства отличался безрассудством; он был одержим страстями самого разного свойства. Он женился на нашей общей кузине, прелестной Вирджинии, когда той было всего тринадцать. Этот бутон, мистер Кларк, образно выражаясь, не успел стряхнуть с лепестков рассветной росы. Бедняжка Сисси — так ее называли по-домашнему. Эдгар увез ее из Балтимора, а ведь в Балтиморе она была бы в безопасности. Конечно, дом ее матери на Эмити-стрит не отличался величиной, зато Сисси там окружало любящее семейство. А Эдгар решил: если будет медлить с женитьбой, потеряет привязанность Сисси.

— Без сомнения, он любил ее больше всех на свете, — вставил я.

— Вот, мистер Кларк, взгляните. Именно эту вещицу я и хотел вам показать. Возможно, она кое-что для вас объяснит.

Нельсон извлек из ящика портрет и сообщил, что прислала его Мария Клемм, мать Сисси, доводившаяся Эдгару одновременно теткой и тещей.

На портрете была изображена Сисси в возрасте лет двадцати двух — двадцати трех. Кожа ее отливала жемчужной бледностью, волосы, черные гладкие и блестящие, походили на вороново крыло. Закрытые глаза и склоненная набок головка говорили о нездешнем покое и в то же время навевали неизъяснимую печаль. Я заметил вслух, что Сисси на портрете как живая.

— Нет, мистер Кларк, как мертвая, — поправил Нельсон, сильно побледнев. — Это ее посмертный портрет. Когда Сисси умерла, Эдгар вдруг осознал, что не имеет ее изображения, и заказал вот этот портрет. Лично я не люблю его показывать, ибо художник, что неудивительно, не передал нрава Сисси. Мне неприятен этот бледный мертвый образ, если вы понимаете, мистер Кларк. Впрочем, Эдгар безмерно дорожил портретом. Как видите, мой кузен не мог уступить жену даже самой смерти.

Вместе с портретом Нельсон показал мне стихи, написанные Вирджинией Эдгару за год до смерти. Вирджиния говорила о маленьком домике, где хотела бы поселиться вместе с мужем. Она убеждала:

Ручаюсь: вдали от забот и злословья

(А сплетникам нынче не писан закон)

Любая болезнь исцелится любовью…[4]

Нельсон отложил в сторону и портрет, и стихотворение. «В последние годы, — сказал он, — Вирджинии требовалась постоянная медицинская помощь».

— Может, Эдгар действительно любил свою жену. Только разве по средствам ему было обеспечить ей надлежащий уход? Эдгару следовало жениться на состоятельной женщине. — Нельсон помолчал, как бы взвешивая эту мысль, и сменил тему. — В вашем возрасте, мистер Кларк, я сам редактировал газеты и журналы, даже статейками баловался. Я не чужд литературным кругам, — добавил он с нарочито скрываемой гордостью. — Мне известно, как литература влияет на незрелые души. Но я, мистер Кларк, никогда не отходил от реальности; у меня хватало разумения не цепляться за так называемый литературный дар. А Эдгар цеплялся — даже когда выяснилось, что никакого дара у него нет и не было. Зря он не бросил литературные опыты. Одно это могло спасти бедную Сисси, да и его самого.

Рассказывая о последних месяцах Эдгара По, о последних попытках обрести финансовую стабильность, Нельсон упомянул о намерении своего кузена добыть и денег, и подписчиков посредством лекций в Норфолке и Ричмонде, а также визитов в лучшие дома этих городов. Именно в Ричмонде Эдгар возобновил знакомство с одной очень состоятельной женщиной (слово «состоятельная» Нельсон произнес так, будто полагал деньги высшей из добродетелей).

— Ее имя — Эльмира Шелтон. Старая любовь, знаете ли.

Еще совсем юными Эдгар и Эльмира поклялись друг другу в любви. Потом Эдгар поступил в Виргинский университет и уехал. Отец Эльмиры не одобрял кандидатуру По, перехватывал многочисленные письма нареченного жениха. На этом месте я перебил Нельсона вопросом: «Почему?»

— Возможно, — отвечал Нельсон, — этому достойному джентльмену казалось, что его дочь и Эдгар еще не созрели для женитьбы… Вдобавок Эдгар был поэтом. И не забывайте — отец Эльмиры наверняка знал мистера Аллана. Наверняка говорил с ним о финансовых перспективах Эдгара и выяснил, что Эдгар едва ли что получит по завещанию своего приемного отца.

Покинув университет после того, как мистер Аллан отказался оплатить его долги, Эдгар прибыл в дом своей невесты — и что же узнал? Эльмира помолвлена с другим. К лету 1849 года, то есть к их новой встрече, муж Эльмиры уже умер; умерла и Вирджиния По. Эльмира Шелтон, беззаботная девушка прежних лет, стала богатой вдовой. Эдгар читал ей стихи, с улыбкой и добрыми шутками говорил о прошлом. Сделался членом ричмондского Общества трезвости, поклялся Эльмире воздерживаться от спиртного. Сказал, что робкая любовь — это и не любовь вовсе, и подарил кольцо. Эдгар и Эльмира собирались начать новую жизнь вдвоем. А всего через несколько недель Эдгара нашли здесь, в Балтиморе, и отвезли в больницу, где он умер.

— Видите ли, мистер Кларк, мы с Эдгаром не общались в последние годы. Даже не встречались. Вообразите теперь мой ужас. Меня извещают, что мой кузен обнаружен в Старом городе, на избирательном участке, в плачевном состоянии и увезен в больницу при колледже. Мой родственник, Генри Герринг, был свидетелем сцены в закусочной «У Райана». Мне так и не удалось выяснить, когда Эдгар приехал в Балтимор, где остановился, где, как и с кем проводил время.

Я выразил удивление.

— То есть вы хотите сказать, мистер По, что пытались пролить свет на загадочную смерть вашего кузена и не смогли?

— Я считал это своим долгом, как-никак мы состояли в родстве. Ну, вы понимаете, — отвечал Нельсон По. — Скажу больше: Эдгар не только доводился мне двоюродным братом — мы были друзьями. И одногодками. Эдгар умер слишком рано. Надеюсь, сам я умру стариком в своей постели, окруженный любящим семейством.

— Неужели вы совсем ничего не узнали?

— Увы, Эдгар унес причину смерти в могилу. С другой стороны, разве это не типично, мистер Кларк, — смерть глотает человека целиком, не оставляет ни единого следа, ни единой зацепки? Ни тени, ни даже намека на тень?

— Нет, мистер По, к вашему кузену это не относится, — убежденно сказал я. — Эдгар По будет жить в веках благодаря мощи литературного дара. Его произведения обладают удивительной властью над людьми.

— Действительно, им присуща некая власть, но чаще всего она сродни власти тяжкого недуга. Мистер Кларк, вам что-то известно о смерти Эдгара?

Я не стал рассказывать о Фантоме. Что-то остановило меня. Возможно, именно с этого момента — когда я заколебался и не открыл всего, что знал, — и началось мое настоящее расследование. Возможно, в тот миг я заподозрил, что Нельсон По не так прост и сообщил далеко не все.

Нельсон не мог даже толком обрисовать состояние Эдгара, доставленного в больницу. Да, он явился навестить кузена, однако доктора запретили входить в палату «из-за повышенной возбудимости пациента». Нельсон смотрел на Эдгара из-за шторы. Находясь в этой куда как выгодной для наблюдения позиции, Нельсон констатировал, что не узнал кузена, что тот стал тенью себя самого. Когда же Эдгар умер, Нельсон не видел мертвого тела — только заколоченный гроб.

— Боюсь, больше я вам ничего не скажу, — вздохнул Нельсон По. И вдруг выдал панегирик, врезавшийся мне в память: — Эдгар был сиротой во всех смыслах. Он вынес много горя, мистер Кларк, имел так мало поводов радоваться жизни, что сия прискорбная перемена — смерть — в его случае едва ли может считаться несчастьем.


Чувство досады на самодовольные речи Нельсона По подвигло меня зайти в редакции нескольких газет. Я питал слабую надежду воззвать к благородству газетчиков; пусть, думал я, перестанут смаковать пикантные подробности о По хотя бы из уважения к его таланту. Я описал жалкие похороны, перечислил ошибки в изложении биографии. Увы, мои надежды на исправление ошибок и изменение тона статей не оправдались. В редакции одной газеты под названием «Патриот», принадлежащей партии вигов, меня выслушали и, припомнив, что Эдгар По писал для них статьи, скроили скорбные мины и предложили собрать по подписке денег на памятник собрату по перу — как будто Эдгар По был презренным сочинителем газетных баек! Заметьте, я в отличие от периодических изданий не употребляю имя Эдгар Аллан По. О нет. Это имя само по себе было химерой, монстром, Аллан в нем исключал По, и наоборот — ибо Джон Аллан, в 1810 году взявший на воспитание маленького Эдгара, позднее практически бросил его на произвол судьбы.

Как-то ранним вечером я возвращался домой мимо пресвитерианского кладбища и решил взглянуть на последнее пристанище великого поэта. О, это старое тесное кладбище на перекрестке Грин-стрит и Файетт-стрит! Могила Эдгара По располагалась рядом с изящным, достойным надгробием генерала Дэвида По, героя Войны за независимость и деда поэта. Что-то в окружающей обстановке смущало меня. Конечно! Могила Эдгара По до сих пор не была отмечена ни памятником, ни даже приличным надгробием. Над ней будто никто никогда не читал заупокойной молитвы.

Невидимое Зло! С этой минуты Червь-победитель — последняя из бед, постигающих человечьи тела, — уже не шел у меня из мыслей:

Партер рыдает — на клыках —

Кровь, а не киноварь!

Вдруг новая мысль осенила меня. Я торопливо зашагал по кладбищенской аллее. Вскоре я заметил следы, ведущие в один из старейших фамильных склепов, и по ним нашел мистера Спенса, церковного сторожа. По обыкновению, он читал, укрывшись под низкими гранитными сводами. Там, в склепе, у мистера Спенса стояли стол, бюро, умывальник и небольшое зеркало. Сначала было основано кладбище; но даже когда построили церковь, Джордж Спенс предпочитал находиться в склепе. Это меня шокировало.

— Вы ведь не постоянно здесь живете, не правда ли, мистер Спенс? — спросил я.

— Если здесь, внизу, становится очень уж зябко, я перемещаюсь на поверхность, — отвечал мистер Спенс, несколько смущенный моим тоном. — Но под землей мне больше нравится — тихо, никто не мешает. Вдобавок из этого склепа покойников убрали — уж который год пустует.

Лет двадцать назад семья, что владеет этим склепом, решила перевезти тела предков в более просторное помещение. Склеп вскрыли — вскрыл тогдашний сторож, отец Джорджа Спенса, — и что же? Один из покойников подвергся петрификации, что происходит с человеческими телами крайне редко. Все тело, от головы до пят, превратилось в камень. Слухи об этом явлении быстро расползлись, и суеверные прихожане с тех пор не пользовались склепом.

— Дьявольски это страшно, мистер Кларк, доложу я вам — наткнуться на каменного человека. Я ж совсем мальцом тогда был, шутка ли! — воскликнул сторож и предложил мне присесть.

— Спасибо, мистер Спенс. Знаете, у вас на кладбище не все в порядке. Эдгара По погребли еще в прошлом месяце, а на могиле до сих пор ни приличной плиты, ни даже надписи! И холмика, можно сказать, нет — могила почти вровень с землей.

Мистер Спенс пожал плечами с видом философа:

— Не я так распорядился, мистер Кларк, а родственники — Нельсон По с Генри Геррингом.

— В тот день я проходил мимо кладбища и все видел. Жалкие похороны, что и говорить. А были ли среди присутствовавших другие родственники покойного?

— Да, был Уильям Клемм, священник из методистской церкви, что на Кэролайн-стрит. Он и заупокойную служил. Я так думаю, он в родстве с мистером Эдгаром По. Преподобный Клемм приготовил длинную проповедь, но читать-то, согласитесь, было не перед кем. Вот он и не стал. Ведь кто пришел-то? Нельсон По да Генри Герринг, да еще двое. Один из них — мистер Закхей Коллинз Ли, однокашник Эдгара По, да покоится его прах с миром!

— Что вы сказали, мистер Спенс?

— Так, вспомнил фразу, что преподобный Клемм произнес над могилой. Да покоится его прах с миром. А знаете, я сильно удивился, когда услышал о его смерти. Мистер По для меня всегда будет молодым человеком, не старше вас.

— Так вы его знали, мистер Спенс?

— Он жил в Балтиморе у своей тетки Марии Клемм; тесноватый был у нее домишко, — как бы издалека начал церковный сторож. — Много воды утекло с тех пор. Вы, мистер Кларк, тогда еще из детского возраста не вышли. А Балтимор был тише, все друг друга знали. Мистер Эдгар имел обыкновение бродить среди могил, тогда-то я его и заприметил.

Мистер Спенс рассказал, что По часто останавливался у могилы своего деда и старшего брата, Уильяма Генри По, с которыми был разлучен в раннем детстве. «Порой, — продолжал сторож, — Эдгар По прочитывал надписи на надгробиях и тихим голосом спрашивал, кем доводились друг другу покойные». Если же мистер Спенс встречал Эдгара По не на кладбище, а на улице, поэт иногда говорил ему «Доброе утро» или «Добрый вечер», а иногда — нет.

— Кто бы подумал, что такой элегантный джентльмен будет погребен в столь жалком виде! — Мистер Спенс сокрушенно покачал головой.

— О чем вы, мистер Спенс?

— Эдгар По всегда был щепетилен в одежде. А в каком сюртуке нашли беднягу! — Мистер Спенс говорил так, будто я не хуже его знал про одежду Эдгара По. Я жестом попросил продолжать, и вот что он поведал:

— Сюртук на мистере Эдгаре был худой и потрепанный, вдобавок не по размеру. Явно с чужого плеча. По крайней мере на два размера больше, чем носил мистер Эдгар! А шляпа! Дешевая, соломенная, и такая грязная, что всякий, а тем более мистер Эдгар, побрезговал бы поднять ее с земли. Ладно еще, что доктор из колледжской больницы пожертвовал свой черный сюртук. В нем-то мистера Эдгара и похоронили.

— Как же так получилось, что Эдгар По был найден в чужой одежде?

— Не могу сказать.

— По-моему, это очень подозрительно. А вы как думаете?

— По правде говоря, мистер Кларк, я об этом вовсе не думаю.

«Значит, одежда была не для Эдгара По. Тогда и смерть была не для него», — размышлял я, сам понимая абсурдность предположения. Я поблагодарил сторожа и начал подниматься по лестнице столь поспешно, как будто на поверхности земли меня ждало некое руководство к действию. Внезапно, охваченный секундным дурным предчувствием, я застыл на полпути, крепко вцепившись в перила. Там, на земле, ветер усилился; я с трудом заставил себя выйти в верхний мир.

Выбравшись, я бросил прощальный взгляд на безымянную могилу и чуть не подскочил от увиденного. Я даже зажмурился и резко открыл глаза. Нет, они меня не обманули.

На дерне, взрытом могильщиками, среди жухлой травы и грязи, что была теперь уделом Эдгара По, лежал дивный, благоуханный цветок. Когда я спускался в склеп, никакого цветка не было.

Я принялся звать мистера Спенса, будто дело требовало его вмешательства или будто он мог видеть нечто, ускользнувшее от меня, даром что мы вместе сидели в склепе. И вообще из-под земли он все равно меня не слышал. Я опустился на колени и внимательно осмотрел цветок. «Не исключено, — думал я, — цветок принесен ветром с соседней могилы». Но нет. Цветок не просто находился на могиле — кто-то надежно воткнул стебель в землю.

Вдруг до меня донеслись характерные звуки, издаваемые лошадьми, застоявшимися в упряжке и наконец-то почуявшими вожжи, а также скрип колес. Я огляделся и заметил небольшой экипаж, полускрытый туманом. Я бросился к воротам, надеясь узнать шпиона в лицо, но путь мне преградили — крупная собака принялась хватать меня за лодыжки. Как ни пытался я ее обойти, она была ловчее и всякий раз злобно скалилась то из-за одного, то из-за другого надгробия.

Несомненно, животное натаскали ловить так называемых «воскресителей», каковых немало развелось в Балтиморе. «Воскресители» воровали трупы, собака же, увидев, что я бегу от могил, приняла меня за одного из этих нечестивцев. По счастью, в кармане пальто нашлось имбирное печенье; оно было предложено бдительной псине, и та сменила гнев на милость. Увы, к тому времени, как я, целый и невредимый, покинул кладбище, экипажа и след простыл.

3

На следующее утро меня разбудила возня слуг на первом этаже. Я поспешно умылся и оделся. Однако в этот час вблизи моего дома экипажей обыкновенно не бывало. К счастью, как раз подошел омнибус.

Я давно не пользовался общественным транспортом и подивился количеству приезжих. Их выдавали платье и речь, а также любопытство и настороженность во взгляде. И тогда мне пришла светлая мысль. В моих бумагах имелся портрет Эдгара По, вырезанный из биографической статьи, опубликованной за несколько лет до описываемых событий. На ближайшей остановке я перебрался в самый конец омнибуса. Дождавшись, когда кондуктор выдаст билеты, я спросил его, не было ли среди пассажиров этого человека. Время — конец сентября — я определил по публикациям в наиболее надежных изданиях. Кондуктор буркнул: «Не припомню» — или что-то столь же неучтивое.

Да, негусто; радоваться было нечему. И все же я остался доволен. В один миг — хотя и получил отрицательный ответ — я выяснил, что этим омнибусом и в смену этого кондуктора Эдгар По не ездил! Я добыл частичку истины о перемещениях По в пределах Балтимора, а значит, продвинулся к завершению расследования.

Поскольку мне так и так нужно было ездить по городу, я решил чаще пользоваться омнибусами и всякий раз показывать портрет кондукторам.

Без сомнения, вы успели заметить, что визит По в Балтимор не был спланирован заранее. После помолвки с Эльмирой он заявил о своем намерении ехать в Нью-Йорк для завершения неких дел. С какой же целью поэт оказался в Балтиморе? Балтимор — не бездушная Филадельфия; у нас могли бы повнимательнее отнестись к приезжему, пусть даже найденному в самом сомнительном квартале изо всех, что примыкают к докам. Почему, приплыв сюда из Ричмонда, Эдгар По сразу не отправился в Нью-Йорк? Что случилось за эти пять дней — с того момента, как По покинул Ричмонд и был обнаружен в Балтиморе; что довело его до состояния столь плачевного, что он надел чужую одежду?

После беседы с кладбищенским сторожем я без конца задавался этими вопросами и напрягал все свои умственные способности, полагая, что разумом могу тягаться с любым из людей (по крайней мере из тех, кого знаю лично). Скоро мне пришлось изменить мнение.

Был один из тех судьбоносных дней, когда ответы как бы сами собой являются взору. Питер задержался в суде, новых дел не поступало. Нагруженный свертками, я шел с Ганноверского рынка. Едва вступив на Кэмден-стрит, я услышал:

— По, который поэт?

В первое мгновение я проигнорировал фразу. Затем остановился, медленно обернулся. Уж не ветер ли шутит со мной шутки? Впрочем, если таинственный голос сам по себе выдал не «По, который поэт», а нечто другое, прозвучало очень похоже.

Оказывается, со мной говорил торговец рыбой, мистер Вильсон, с которым я только что имел дело на рынке. Недавно наша контора оформляла для мистера Вильсона закладные. Хотя он несколько раз заходил к нам, я предпочитал общаться с ним на рынке, ибо заодно мог выбрать превосходную рыбу на ужин. Что касается крабов и устриц мистера Вильсона, лучших не видали и не едали по сю сторону Нового Орлеана.

Мистер Вильсон кивком пригласил меня следовать за ним, обратно на рынок. Оказалось, я забыл на столе блокнот. Торговец рыбой вытер руки о фартук, взял блокнот и передал мне. Бумага успела пропитаться характерным запахом — казалось, блокнот выловили из пучины морской.

— Я подумал, блокнот вам нужен для работы. Пришлось открыть — иначе как бы я узнал, чей он? А у вас тут написано: «Эдгар По». — И мистер Вильсон указал на страницу.

Я спрятал блокнот в сумку и поблагодарил мистера Вильсона.

— Гляньте-ка сюда, сквайр Кларк! — Он торжественно развернул бумагу и явил моему взору целое семейство уродливых рыб. — Этих голубчиков заказали для званого обеда. Называются — морские собаки, иначе — налимы. А некоторые зовут их озерными судьями за свирепый вид и ненасытность! — И мистер Вильсон довольно громко хохотнул. Правда, уже в следующую секунду он испугался, что обидел меня. — Нет, сквайр Кларк, вы, конечно, совсем не такой.

— Пожалуй, в этом-то и проблема, дружище.

— Вы правы. — Мистер Вильсон откашлялся, как будто хотел еще что-то сказать. Руки его между тем методично орудовали ножом — он отсекал рыбам головы, даже не глядя на них.

— Да, жалко беднягу. Я про мистера По говорю. Который в старой больнице при колледже Вашингтона помер уж месяц тому назад. Я слыхал про это от зятя, сестрина мужа. Так вот, зять водит знакомство с одной сиделкой из этой больницы, и сиделка ему рассказала со слов другой сиделки, что с самим доктором говорила — подумать только, до чего эти женщины досужи! С доктором, стало быть; и доктор сказал, мистер По будто бы в уме повредился перед смертью — все звал одного человека по имени, все звал, пока не того… — Мистер Вильсон понизил голос до шепота: — Пока в ящик не сыграл. Да хранит Господь душу страдальца.

— А имя вы не помните, мистер Вильсон?

Торговец рыбой наморщил лоб. Затем уселся на табурет и стал доставать из бочонка нераспроданных устриц. Каждую устрицу он вскрывал, тщательно осматривал на предмет наличия жемчужины и выбрасывал, философски относясь к отсутствию таковой. Устрицы, кстати, не только главный экспортный продукт Балтимора — они самой своей природой подразумевают возможность обогащения, совсем как наш город. Внезапно мистер Вильсон возликовал:

— Рейнольдс! Точно, Рейнольдс! Да-да, именно Рейнольдс! Сестра это имя за ужином повторяла, а ели мы мягкопанцирных крабов — на них как раз сезон.

Я просил мистера Вильсона подумать хорошенько.

— Рейнольдс, Рейнольдс, Рейнольдс! — повторял он, несколько обиженный моим недоверием. — Всю ночь он этого Рейнольдса звал. Сестра еще жаловалась, что у ней имя из головы нейдет. А что я всегда говорил: сжечь пора колледжскую больницу. Этакое скверное место. Что до Рейнольдса, я знавал одного в молодости — он камнями в пехотинцев швырялся. Дьявольская натура, мистер Кларк; как есть дьявольская.

— Упоминал ли он Рейнольдса раньше? — вслух спросил я сам себя. — Может, это родственник или…

Тем временем экзальтация мистера Вильсона прошла. Он в недоумении уставился на меня:

— Так мистер По был вашим другом, сэр?

— Да, другом. И другом всех своих читателей.

На сем я поспешно распрощался с мистером Вильсоном, не забыв поблагодарить за столь существенную услугу. Действительно, мне довелось узнать последнее слово, произнесенное Эдгаром По на этой земле (или одно из последних — не важно). Пожалуй, теперь мне будет что противопоставить убийственной критике; у меня появилось противоядие от выпадов прессы. Одно-единственное слово означает наличие тайны, которую я должен раскрыть.


Рейнольдс!

Сколько часов я провел, перечитывая письма Эдгара По, а также рассказы и стихи, с целью обнаружить хотя бы намек на Рейнольдса! Приглашения на выставки и билеты на концерты пропадали втуне; в Балтимор с гастролями приехала Дженни Линд, «шведский соловей», но даже перспектива послушать ее не подвигла меня оторваться от книг. Зато временами я почти слышал голос отца, требующего забыть про По и заняться чтением профессиональной литературы. Отец наверняка сказал бы что-нибудь вроде: «Молодому человеку не худо бы затвердить, что Трудолюбие и Предприимчивость шаг за шагом непременно добьются того же, чего Талант добивается с ходу, а еще многого, чего Талант не добьется никогда. Талант нуждается в Трудолюбии не меньше, чем Трудолюбие — в Таланте». Всякий раз, открывая очередную страницу По, я будто ссорился с отцом; мне казалось, он готов отобрать у меня книги. Не то чтобы ощущение было неприятное; сказать по правде, этот воображаемый спор меня только подстегивал. Вдобавок, будучи деловым человеком, я обещал Эдгару По, как своему предполагаемому клиенту, поддержку и защиту. Возможно, отец похвалил бы меня.

Хэтти Блум в тот период частенько наведывалась в «Глен-Элизу» вместе со своей тетей. Недовольство моим недавним проступком, если и имело место, либо прошло само собой, либо женщины его подавили. Хэтти была, как всегда, предупредительна и разговорчива. Что до миссис Блум, ее обычная бдительная настороженность возросла; миссис Блум казалась вездесущей, как тайный агент. Разумеется, в силу моей озабоченности расследованием, помноженной на вечную наклонность умолкать, когда говорят другие, Хэтти и миссис Блум, находясь в «Глен-Элизе», волей-неволей чаще обращались друг к другу, нежели ко мне.

— Не понимаю, Квентин, как вы тут живете, — сказала Хэтти, запрокинув головку и устремив взгляд на высокий куполообразный потолок. — Вот я бы ни за что не смогла жить одна в таком огромном доме, как «Глен-Элиза». Чтобы остаться один на один с таким пространством, нужна смелость. Не правда ли, тетя?

Миссис Блум усмехнулась:

— Наша дорогая Хэтти ужасно скучает, если я оставляю ее хотя бы на часок. Разумеется, в доме всегда находится прислуга, но она не в счет.

Из холла появилась моя собственная прислуга и налила дамам свежего чаю.

— Дело не в этом, тетушка! А в том, что теперь, когда все мои сестры покинули родительский дом… — Хэтти вдруг замолчала и покраснела, что было ей совсем несвойственно.

— Поскольку вышли замуж, — вполголоса продолжила тетя Блум.

— Да-да, — после затяжной паузы выдал я, поскольку обе дамы явно ждали моей реплики.

— Теперь, когда все три мои сестры покинули родительский дом, — Хэтти предприняла вторую попытку, — временами он кажется совсем пустым, и у меня чувство, будто я должна защищаться, сама не знаю от кого или от чего. У вас, Квентин, не бывает такого чувства?

— Никогда. Зато, дорогая мисс Хэтти, меня никто и не тревожит. Я огражден от суеты и шума, от чужих забот.

— Ах, тетя! — Хэтти с веселым видом обернулась к миссис Блум. — Должно быть, я слишком люблю суету и шум! Вам не кажется, что для Балтимора мы, Блумы, слишком горячи?

Теперь я должен сказать несколько слов о миссис Блум. В тот вечер она сидела в кресле перед камином, а держалась так, будто под нею был королевский трон, а на пышных покатых плечах — не шаль, а горностаевая мантия. Так вот, тете Блум не повредит дополнительная характеристика, ибо влияние этой дамы отнюдь не умаляется по мере развития нашей истории. Итак, миссис Блум принадлежала к той разновидности дам, решительность которых терпит крах при выборе шляпки или очередности светского визита, зато никогда не подводит при желании устыдить собеседника, причем тем же небрежным тоном, каким критикуется званый обед соперницы. Например, однажды, придя ко мне, миссис Блум нашла повод весьма бесцеремонно обронить:

— Не правда ли, Квентин, большая удача, что Питер Стюарт именно вас выбрал себе в деловые партнеры?

— Что вы имеете в виду, миссис Блум?

— Как он умен, этот Питер Стюарт! Что за деловая хватка! Питер Стюарт не витает в облаках; он решительный молодой человек. Вы, Квентин, в этом тандеме — младший брат; разумеется, я выражаюсь аллегорически. Скоро вы будете иметь полное право гордиться собственным сходством с Питером по всем статьям. — Миссис Блум одарила меня улыбкой. Я улыбнулся в ответ. — С нашей Хэтти и ее сестрами такая же ситуация, — продолжала миссис Блум. — Когда-нибудь Хэтти будет иметь в обществе не меньший успех — разумеется, я говорю о том времени, когда она выйдет замуж.

Миссис Блум глотнула обжигающего чаю. Хэтти отвернулась. Тетка была единственным человеком в мире, способным лишить Хэтти обаятельной самоуверенности. Меня это всегда злило.

Я положил ладонь на подлокотник кресла, в котором устроилась Хэтти, рядом с ее рукой, и сказал:

— Попомните мое слово, миссис Блум: когда это время настанет, сестры будут учиться у мисс Хэтти, как стать лучшими из жен и матерей. Еще чаю, миссис Блум?


В их присутствии я никогда не упоминал об Эдгаре По, боясь, как бы тетя Блум не подыскала случая проинформировать Питера или черкнуть пару встревоженных строк моей двоюродной бабке, с которой дружила с юности. Поэтому я облегченно вздыхал каждый раз, когда совместное с миссис Блум времяпрепровождение заканчивалось, и поздравлял себя с тем, что не проболтался о своих изысканиях. Странным образом такое словесное воздержание заставляло меня возобновить расследование, едва за Хэтти и миссис Блум закрывалась дверь.

Войдя однажды в омнибус, я услышал от кондуктора очень неучтивое «Эй, вы!» — словно был пойман на сплевывании табачной жвачки прямо под ноги.

Все оказалось проще — я забыл про билет. «Неблагоприятное начало», — подумал я. Исправив дело с билетом, кондуктор внимательно изучил портрет По и сообщил, что не знает этого человека.

Надо заметить, портрет, напечатанный после смерти По, не отличался качественностью исполнения. Впрочем, художник изобразил главное — темные усы в нитку, вовсе не волнистые в отличие от волос на голове; ясные миндалевидные глаза с почти магнетической тревогой во взгляде; широкий лоб, которому как бы тесно в пределах висков (под определенным углом казалось, что По вовсе не имеет волос, но состоит из одного лба).

Двери закрылись, я плюхнулся на сиденье под напором вошедших пассажиров, и вдруг какой-то низенький коренастый мужчина зацепил меня концом зонтика.

— Извините! — сказал я.

— Кажется, я видел этого человека. Причем именно в сентябре, как вы и говорили кондуктору.

— Неужели, сэр?

Неизвестный сообщил, что почти каждый день ездит этим омнибусом и помнит человека, очень похожего на изображенного на портрете. Они с ним выходили на одной остановке.

— Он врезался мне в память, потому что просил помочь. Хотел узнать адрес некоего доктора Брукса, если не ошибаюсь. А я не справочное бюро — я зонты починяю.

Я поспешно согласился с последним комментарием, хотя и не знал, мне он адресован или Эдгару По. Что касается доктора Натана Ковингтона Брукса, имя это я слышал — как, по всей вероятности, и Эдгар По. Доктор Брукс был издатель, он напечатал несколько лучших рассказов и стихотворений По, чем способствовал знакомству балтиморцев с творчеством великого поэта. Наконец-то у меня появилось реальное доказательство того, что Эдгар По не растворился в балтиморском воздухе!

Лошади замедлили бег — приближалась очередная остановка, я поднялся с сиденья. Я поспешил обратно в контору, где хранилась адресная книга. Было шесть часов вечера; по моим подсчетам, Питер должен был уже уйти. Однако я ошибся.

— Дорогой друг! — раздалось над плечом. — Чего это ты испугался? Чуть из сюртука не выпрыгнул!

— Это ты, Питер! — Я сразу замолчал, осознав, что говорю срывающимся голосом, как после бега. — Я только… я уже ухожу.

— А у меня сюрприз. — Питер широко улыбнулся и, держа трость, точно скипетр, преградил мне дорогу, для верности схватив за плечо. — Нынче я даю званый ужин. Соберутся наши с тобой друзья, Квентин. Это почти экспромт, я ничего не планировал, да только сегодня день рождения одной особы, которая крайне…

— Видишь ли, я только… — нетерпеливо перебил я, но, увидев, как блеснули глаза моего партнера, воздержался от объяснений.

— Что, Квентин? — Питер обвел комнату медленным, нарочито подозрительным взглядом. — На сегодня с делами покончено. Или тебе срочно куда-то понадобилось? Куда, если не секрет?

— Нет, — пробормотал я, ощущая, как щеки заливаются краской. — Мне никуда не надо.

— Вот и отлично. Пойдем!

Питер собрал множество знакомых. Праздновали двадцатитрехлетие Хэтти Блум. Как я мог забыть про ее день рождения? Меня мучило горькое раскаяние в собственной бесчувственности. Раньше я подобной забывчивостью не страдал. Неужели я так далеко забрел в своих изысканиях, что даже самые приятные развлечения и самые дорогие друзья остались в стороне? Ничего — вот только наведаюсь к доктору Бруксу, и на этом моя миссия будет выполнена.

В тот вечер в доме у Питера собрались самые уважаемые, самые почтенные леди и джентльмены Балтимора. Однако я предпочел бы оказаться в камере ужасов Музея мадам Тюссо или в каком-нибудь аналогичном месте — словом, где угодно, только бы не слушать эти тягучие светские разговоры ни о чем. Особенно несносными они казались теперь, когда у меня было столь важное, столь срочное дело!

— Как вы можете? — вдруг раздалось в мой адрес. Говорила крупная полнокровная женщина, за этим изысканным ужином сидевшая точнехонько напротив меня.

— Могу что?

— Подумать только, — игриво простонала она, — чтобы джентльмен смотрел на меня — даму почтенных лет, — когда рядом сидит настоящая красавица! — И она указала на Хэтти.

Конечно, я не смотрел на полнокровную даму, во всяком случае, не рассматривал ее. Я просто впал в обычное состояние, иными словами, уставился прямо перед собой.

— Действительно, я здесь будто в розарии, — учтиво сказал я.

Хэтти не покраснела. Эта ее черта — не краснеть от комплиментов — всегда мне очень нравилась.

Заговорщицким шепотом Хэтти выдала:

— Вы, Квентин, не сводите взгляда с часов, вот и проигнорировали нашу главную гостью — утку, тушенную с диким сельдереем. Неужели мистер Стюарт, этот образчик трудолюбия, не мог хотя бы на сегодняшний вечер освободить вас от работы?

Я улыбнулся:

— Питер тут ни при чем. Но я и правда почти не притрагивался к еде. Что-то в последнее время аппетит совсем пропал.

— Квентин, со мной вы можете говорить откровенно, — произнесла Хэтти, и мне показалось в этот миг, что она вылеплена из принципиально иного теста, нежели остальные женщины. — О чем вы так сосредоточенно думаете, Квентин?

— Я… я, мисс Хэтти, мысленно декламирую одно стихотворение. — Это была почти правда, ибо не далее как утром я перечитывал эти строфы.

— Лучше продекламируйте его вслух, Квентин!

Замечу, что в расстройстве я успел выпить два бокала вина, однако съел отнюдь не достаточно для уравновешивания действия алкоголя. Возможно, поэтому меня не пришлось уговаривать. Собственный голос показался чужим, когда зазвучали первые слова, — я декламировал уверенно, смело, как хороший актер. Чтобы иметь представление о стиле моей декламации, уважаемому читателю желательно, где бы он ни находился, подняться в полный рост и вслух, с подвываниями и пафосом, прочесть следующие строки, причем в процессе воображать оживленное общество за богатым столом — общество, внезапно прекратившее разговоры, как всегда бывает при вторжении самонадеянного оратора.

На пологе алом — жемчужины в ряд,

Рубины в короне — как зимний закат,

И в залу, залитую светом лампад,

Осанны от подданных к трону летят…

Да, было! Осанну царю вострубят —

И эхо в горах отзовется стократ,

Лукавое эхо откроет стократ,

Как любят царя, прославляют и чтят.

Известно: загад не бывает богат.

И вот, когда в замке кричали «Виват!»,

Ущелье, долина, утес, водопад

«Виват» повторяли — как били в набат.

А ныне и самые отзвуки спят

В утробе предательской горных громад,

И в замке, где правит всесильный распад,

Летучие мыши рядами висят…[5]

Поставив последнюю интонационную точку, я почувствовал себя триумфатором. До ушей моих донеслись жидкие хлопки, вызванные чьим-то многозначительным покашливанием. Питер нахмурился в мой адрес; Хэтти достался его сочувственный взгляд. Лишь несколько человек, которые вовсе меня не слушали, но были рады любому развлечению, казалось, оценили мои старания. Хэтти аплодировала дольше всех.

— Никогда еще ни одной девушке в день рождения не читали столь дивных стихов, — с чувством произнесла Хэтти.

Вскоре одна из ее сестер согласилась спеть под аккомпанемент фортепьяно. Я выпил еще вина. Питер, как нахмурился еще во время декламации, так и не поменял выражения лица. Дамы прошли в соседнюю комнату, мужчины достали портсигары, а мрачный Питер увлек меня к массивному камину, подальше от посторонних глаз и ушей.

— Известно ли тебе, Квентин, что Хэтти вообще не хотела отмечать свой день рождения и сдалась уже в последний момент?

— Надеюсь, Питер, это не из-за меня?

— Удивляюсь, как человек, полагающий, будто от него целый мир зависит, не видит в упор людей и обстоятельств, которые действительно имеют к нему отношение! Ты даже не вспомнил о дне рождения Хэтти. Остановись, Квентин. Подумай о словах Соломона: «От лености обвиснет потолок, и когда опустятся руки, то протечет дом»[6].

— Не понимаю твоих намеков, — раздраженно перебил я.

Питер взглянул мне прямо в глаза:

— Все ты понимаешь! Ты не в себе, Квентин. Сначала носился с этими похоронами как курица с яйцом. Теперь катаешься по всему городу на омнибусах, словно бродяга, которому лишь бы погреться…

— Питер, кто тебе сказал?

— Это еще не все, — продолжал Питер. — Оказывается, меня видели неделю назад бегающим по улицам в пальто нараспашку; я гонялся бог весть за кем, точно полицейский. А еще я неоправданно много времени провожу в читальном зале.

— Потом ты придумал какого-то шантажиста, якобы преследующего тебя за чтение стихов. Неужели твои литературные пристрастия — это повод для шантажа? А что тебе понадобилось на старом пресвитерианском кладбище? Ты бродил среди надгробий как какой-нибудь «воскреситель» или лунатик!

— Погоди, Питер, — снова перебил я, ибо самообладание вернулось ко мне. — Откуда тебе известно про кладбище? Разве я сообщал, что был там на днях? — И тут перед моими глазами возник экипаж, уносящийся от кладбищенских ворот. — Питер, ты следил за мной? Как ты мог?

Питер только плечами передернул.

— Да, я за тобой следил, до самого кладбища. Признаюсь в этом. В оправдание себе скажу, что очень волновался за тебя. Хотел убедиться, что ты ни во что не вляпался, — к примеру, не связался с миллеритами[7], которые разгуливают в белых простынях и ждут, что в будущий вторник на землю сойдет Спаситель рода человеческого. Деньги твоего отца не бесконечны, Квентин. Слышал пословицу: богатый бездельник — это бедняк? Боюсь, потакая своим сомнительным пристрастиям, ты промотаешь отцовское наследство. Или какая-нибудь представительница слабого пола — только далеко не такая возвышенная натура, как мисс Блум, — воспользуется твоим состоянием и оберет тебя до нитки. Ибо известно, что при встрече с искусной женщиной сам Улисс не считал зазорным привязать себя к мачте!

— Зачем ты оставил на его могиле цветок? В насмешку надо мной, да, Питер?

— Какой еще цветок? Ты о чем? Я нашел тебя коленопреклоненным на могиле; ты словно молился языческому божеству. Вот и все, что я видел; впрочем, мне хватило. Цветок! Да у меня на такие пустяки времени нет!

Я поверил Питеру; в самом деле, он говорил так, будто никогда не слыхивал о цветах и не видывал их.

— А шантажиста разве не ты подослал? Что молчишь? Не твоя была идея — отвлечь меня от дел, которые не относятся к работе? Отвечай!

— Какой бред! Квентин, ты сам себя слышишь? Так вот, советую прислушаться, пока на тебя смирительную рубашку не надели. Конечно, тебе нужно время на адаптацию к сложившейся ситуации, это всем понятно. Твоя угнетенность духа была вызвана… — Питер на секунду отвернулся. — Но прошло уже полгода. (На самом деле с тех пор, как мои родители упокоились с миром, прошло всего пять месяцев и одна неделя.) Подумай обо всем, — продолжал Питер, — начни думать прямо сейчас, а не то… — Он не закончил фразы, лишь многозначительно наклонил голову. — Ты вызвался на бой с иным миром, Квентин.

— С каким еще иным миром?

— Ты вот думаешь, у нас с тобой сплошные разногласия. А я, между прочим, всячески стараюсь понять твои вкусы. Я, если хочешь знать, даже взялся за рассказы этого твоего По. Целых полрассказа осилил, больше, извини, не смог. Пока я читал, мне казалось… — Питер понизил голос до шепота: — Мне казалось, Господь умер для меня. Так-то, Квентин. А иной мир — это мир книг и писак, что захватывают умы впечатлительных граждан. Но этого мира не существует. Нет, Квентин, ты принадлежишь реальности. Вот твой мир, вот люди твоего сословия — серьезные, трезвомыслящие. Здесь твое место. Твой отец говорил, что бездельник и меланхолик вместе блуждают в пустыне безнравственности.

— Я знаю, что и по каким поводам говорил мой отец! И ключевое слово здесь — «мой»! Думаешь, я забыл его? Думаешь, только у тебя память хорошая?

Питер отвернулся. Кажется, вопрос смутил его, будто я поставил под сомнение самое существование Питера, даром что я просто требовал ответа.

— Ты всегда был мне как брат, — наконец выдавил Питер. — Я только хочу видеть тебя спокойным и довольным жизнью.

Наш разговор прервал один из гостей, весьма бесцеремонно предложив закурить. От табака я отказался, но взял стакан теплого яблочного пунша.

Питер был прав невыносимой правотой.

Родители действительно обеспечили мне положение в обществе, дальше дело было за мной. Мне предстояло самому заводить полезные знакомства и заботиться о приятном времяпрепровождении. А я чем занимался? Я пестовал свою нервозность, что опасно во всех отношениях, а ведь мог бы наслаждаться удобствами, которые дают связи, гарантируемые адвокатской практикой. Я мог бы наслаждаться обществом Хэтти — не только прелестной девушки, но и преданного друга; Хэтти, чье влияние было всегда столь благотворно! Я закрыл глаза, прислушался. Звуки, окружавшие меня, говорили о довольстве и умиротворении; мятежные мысли улетучились. Люди, что собрались в Питеровом доме, жили в ладу с собой и ни на секунду не сомневались в собственной способности понять окружающих и в собственном праве быть понятыми.

Когда Хэтти вместе с остальными дамами вернулась в столовую, я взглядом попросил ее подойти и немало удивил, на глазах у всех поцеловав сначала в ладонь, а затем в щеку. Гости один за другим онемели и уставились на нас.

— Хэтти, вы меня знаете, — шепнул я.

— Квентин! Вы нездоровы? У вас такие горячие руки!

— Хэтти, вам известны мои чувства к вам, что бы ни болтали обо мне злые языки! Вы всегда знали, как я к вам отношусь, Хэтти, и пусть они продолжают болтать! Я честный человек, и я люблю вас нынче ничуть не меньше, чем вчера.

Хэтти взяла мою руку в свои. Я никак не ожидал, что всего несколько слов, сказанных от сердца, ее осчастливят; открытие потрясло меня.

— Вы любили вчера, Квентин, вы любите нынче. А завтра? Будете вы любить меня завтра?

Итак, в одиннадцать часов вечера, в свое двадцатитрехлетие, Хэтти простым кивком приняла мое предложение руки и сердца. Все присутствующие объявили нас прекрасной парой. Питер улыбался столь же радостно, сколь и остальные; казалось, он успел позабыть о своих суровых словах, зато неоднократно ставил нашу помолвку себе в заслугу.

Поздравления и вопросы сыпались со всех сторон, так что до конца приема нам с Хэтти не удалось остаться наедине. Голова кружилась от вина и нервного перенапряжения; в то же время я был доволен, что совершил правильный поступок. Питеру пришлось погрузить меня в экипаж и дать адрес «Глен-Элизы». Но даже оцепенение не помешало мне спросить юного чернокожего кучера, не подъедет ли он к «Глен-Элизе» завтра прямо с утра. Дополнительная серебряная монета должна была гарантировать пунктуальность с его стороны.


На следующий день юный кучер приехал, как и договаривались. Однако я чуть было не отослал беднягу. О, я был совсем не тот человек, что в предыдущее утро! Вчерашним вечером мне открылось, что в этой жизни истинно, а что ложно. Скоро я женюсь. В свете этого события мне стало казаться, что мой интерес к последним часам Эдгара По перешел все мыслимые границы. В самом деле, почему я должен переживать, если не переживает кузен покойного? А как же Фантом, спросите вы? Тут я принял точку зрения Питера. Да, Питер совершенно прав: мне встретился безумец, случайно слышавший мое имя раньше, — быть может, в зале суда или на городской площади; слова его были сущим бредом. Ни к По, ни к моим литературным пристрастиям они не имели никакого отношения! И вообще, почему я позволил какой-то бессмысленной фразе (а заодно и По) завладеть своими мыслями? Почему возомнил себя способным найти ответ? В первое утро после помолвки сами мысли об Эдгаре По представились нелепостью. Я решил отослать экипаж. Полагаю, если бы честный, исполнительный кучер меньше старался угодить мне, я бы так и поступил; я бы не поехал. Иногда я задаюсь вопросом: что бы тогда изменилось?

Но я поехал. Я назвал адрес доктора Брукса. Пусть, решил я, это будет моя последняя дань «иному миру». Трясясь в экипаже, я думал о рассказах По, о выборе, который делает герой, когда выбирать практически не из чего, как ищет он грань, за которой невозможное. Так поступил рыбак из рассказа «Низвержение в Мальстрем», ринувшийся в бешеный водоворот, который большинство рыбаков не решались пересечь даже в минуты спокойствия. О, здесь нет ни намека на простоту повести о Робинзоне Крузо, которому нужно просто выжить; каждый, оказавшийся в положении Робинзона, действовал бы как Робинзон. Однако для умов, подобных уму Эдгара По, жизнь, выживание — это отправная точка, а не конечная цель. Даже мой любимый герой, великий аналитик Дюпен, по доброй воле и как истинный рыцарь ищет дверь в царство тревоги и смуты, где его совсем не ждут. Удивителен не рационализм Дюпена, не его способность мыслить логически, но тот факт, что Дюпен вообще проник в запретную сферу. Однажды По написал историю о конфликте между сущностью и тенью человека. Сущность состоит из наших понятий о том, что до́лжно делать; тень — это опасный, насмехающийся бес порока, знание темных тайн — наличествующее либо желанное. И тень всегда одерживает верх.

Итак, мы катили по тенистым улицам, застроенным самыми элегантными в Балтиморе домами. Впереди был дом доктора Брукса. Внезапно я подпрыгнул на сиденье, ибо экипаж резко остановился.

— Почему мы стоим? — спросил я.

— Приехали, сэр! — Юный кучер слез с козел и открыл дверцу.

— Не может быть!

— Все правильно, сэр, мы на месте.

— Нужно еще проехать. Дом дальше.

— Вы просили доставить вас к дому номер двести семьдесят по Файетт-стрит. Я и доставил.

Кучер был прав. Я высунулся в окно, попытался унять волнение.

4

Как я представлял себе встречу с доктором Бруксом? Очень просто — как обстоятельную беседу двух понимающих людей, возможно, за чашкой чаю. Доктор Брукс расскажет, зачем По приехал в Балтимор, каковы были его планы. Я сообщу о нужде Эдгара По в некоем мистере Рейнольдсе. Возможно, По называл доктору Бруксу мое имя; возможно, говорил, что у него теперь имеется адвокат для защиты нового журнала. Брукс выдаст все подробности смерти По, которых я напрасно ждал от Нельсона. Я отошлю историю доктора Брукса в газеты, редакторы вынуждены будут исправить в репортажах ошибки, явившиеся следствием элементарной лени… К такому сценарию я подготовился, еще когда впервые услышал фамилию Брукс.

Что же открылось моим глазам на Файетт-стрит? Черный обугленный остов деревянного дома, почему-то устоявший при пожаре…

Я желал только одного — чтобы кучер ошибся адресом, чтобы это был какой угодно номер по Файетт-стрит; какой угодно, только не двести семидесятый. Зря я не прихватил с собой адресную книгу; впрочем, адрес доктора Брукса был выписан мной на два клочка бумаги, что лежали сейчас в двух жилетных карманах. Я достал первый клочок и прочел: «Доктор Натан К. Брукс, Файетт-стрит, 270». Достал второй из другого кармана: «Доктор Н.К. Брукс, Файетт, 270». Никакой ошибки. Это его дом. Был.

От запаха гари и сырой древесины я раскашлялся. Битый фарфор и обугленные обрывки гобеленов устилали пепелище толстым слоем. Казалось, прямо под домом разверзлась бездна и поглотила все живое.

— Что здесь произошло? — спросил я хриплым после кашля голосом.

— Слава Богу, — как бы разговаривая сам с собой, отвечал плотник, трудившийся на пепелище. — Слава Богу, пожарные не дали загореться соседним домам. Если бы доктор Брукс сразу обратился к специалисту, — сообщил плотник уже в мой адрес, — да еще если бы не треклятый дождь, этот дом был бы сейчас как новенький.

Владелец дома временно живет у родственников, продолжал плотник; к сожалению, адрес ему неизвестен. А пожар случился месяца два назад. Я мысленно сопоставил даты и застыл как громом пораженный. Пожар имел место как раз в то время, когда Эдгар По прибыл в Балтимор и занялся поисками доктора Брукса.


— Так о чем вы хотели заявить?

— Я уже сказал: позовите вашего начальника, и я сообщу все, что мне известно.

Разговор происходил в полицейском участке района Миддл. После серии аналогичных диалогов клерк наконец позвал из соседней комнаты служащего с умным, внимательным взглядом. В моем стремлении к немедленным действиям сместился акцент, причем сместился кардинально. Итак, я стоял перед сотрудником полиции и по порядку излагал события последних недель, чувствуя изрядное облегчение. Ибо, вдохнув запах разрушения и обозрев пустые глазницы окон и обгорелые древесные стволы возле дома доктора Брукса, я понял: расследование мне не по плечу.

Полицейский внимательно прочел заголовки статей, что я принес ему, выслушал мои комментарии относительно моментов, проигнорированных либо неправильно понятых газетчиками.

— Даже не знаю, мистер Кларк, что тут можно сделать. Если бы была причина полагать, будто имели место некие противоправные действия…

При этих словах я вцепился ему в плечо. Со стороны могло показаться, что я неожиданно обрел потерянного друга.

— Вы думаете, тогда…

Страж порядка отвел глаза.

— Вы же сказали: если имели место противоправные действия, — повторил я его формулировку. — Но ведь как раз на этот вопрос — о наличии либо отсутствии противоправных действий — вы и должны найти ответ! Послушайте меня! Он был обнаружен в скверной одежде с чужого плеча. Он звал некоего Рейнольдса. Не представляю, кто бы это мог быть. А дом, который он искал, сгорел дотла — не исключено, что он еще застал пожар. Вдобавок неизвестный пытался угрозой заставить меня отказаться от расследования. По-моему, очевидно — медлить нельзя, тайна требует раскрытия!

— В этой статье, — раздумчиво проговорил полицейский, — сказано, что По был писателем.

«Уже прогресс», — мысленно обрадовался я, а вслух подтвердил:

— Да, причем моим любимым писателем. Если вы выписываете журналы, держу пари, вам попадались его произведения; должны были попадаться! — И я перечислил самые известные рассказы, напечатанные в журналах: «Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже», «Похищенное письмо», «Это ты!», «Золотой жук»… Я думал, общий для этих рассказов посыл, состоящий в раскрытии преступления, должен вызвать профессиональный интерес у сотрудника полиции.

— Как, вы говорите, его фамилия? — перебил вдруг клерк. — По?

— По, — пожалуй, слишком резко подтвердил я.

Этот феномен всегда ставил меня в тупик. Многие рассказы и стихи Эдгара По снискали огромную славу сами по себе, однако странным образом затенили автора, лишив его заслуженного признания. Сколько людей, с удовольствием декламировавших поэму «Ворон» целиком, а заодно и пародии на нее (например, «Индюк»), не могли назвать имени автора! Эдгар По привлекал читателей, которые находили удовольствие в его произведениях, однако отказывались это признать; произведения как бы поглотили автора.

Вот и сейчас клерк повторял фамилию По и посмеивался, будто в этом слове было нечто соблазнительное и запретное.

— А ведь вы, мистер Уайт, — обратился он к своему начальнику, — и впрямь кое-что читали. Помните рассказ про изуродованные трупы, обнаруженные в запертой комнате? Парижская полиция терялась в догадках, а потом выяснилось, что женщин — кто бы мог подумать! — убила обезьяна, которая сбежала от матроса! — И клерк ссутулился по-обезьяньи.

Уайт нахмурил брови.

— Там еще действует этот чудак-француз, — продолжал клерк. — Он любое преступление раскрывает с помощью своей удивительной логики, сразу ему все понятно, что да как происходило.

— А зовут его мосье Дюпен, — добавил я.

— Да-да, припоминаю, — сказал Уайт. — И знаете что, мистер Кларк? Все эти логические рассуждения, вместе взятые, не годятся даже на то, чтобы изловить самого пошлого балтиморского карманника. — Свой комментарий Уайт сопроводил усмешкой. Клерк, поначалу растерявшийся, быстро сориентировался и последовал примеру начальника. У него смешок получился несколько визгливый. Таким образом, двое — клерк и полицейский — смеялись, я же глядел мрачно, как гробовщик.

Я почти не сомневался: из произведений По эти люди могли — или пытались — почерпнуть немало полезных навыков, однако префект парижской жандармерии (над которым Дюпен неизменно одерживал верх) — и тот скорее, чем мои собеседники, понял бы, что нынешний случай принадлежит к разряду загадочных, необъяснимых, роковых.

— А что, мистер Кларк, газетчики тоже полагают, будто в деле могут обнаружиться неожиданные подробности?

— Увы, нет. Я говорил с редакторами, убеждал их, но пока безрезультатно. Разумеется, я и впредь намерен задействовать все свои связи для раскрытия дела, — заверил я.

Пока я излагал остальные детали, взгляд Уайта оставался скептическим. Впрочем, поразмыслив, Уайт, к моему удивлению, признал, что дело подлежит полицейскому расследованию. Мне он посоветовал положиться на его профессионализм и ни с кем не обсуждать обстоятельства смерти Эдгара По.


В течение нескольких дней ничего примечательного не произошло. Наши с Питером услуги понадобились весьма состоятельным гражданам. С Хэтти я виделся на званых обедах, а также на Балтимор-стрит, где она прогуливалась с тетей Блум; мы обменивались новостями. Как всегда, само звучание голоса Хэтти действовало на меня успокаивающе. А потом я получил записку от Уайта. Позабыв обо всех делах, я помчался в полицейский участок.

На сей раз не пришлось требовать, чтобы позвали Уайта, — он вышел сам. По странной судороге, что кривила его рот, я сделал заключение: Уайт имеет сообщить нечто важное. Я спросил, каких успехов добилось следствие.

— О, как вы удачно выразились — успехов! Именно это слово я и сам хотел употребить! — Уайт пошарил в ящике бюро, извлек стопку газетных вырезок и вручил мне.

— Но, мистер Уайт, эти материалы могут вам понадобиться в ходе дальнейшего расследования!

— Дальнейшего расследования не будет, мистер Кларк, — отрезал Уайт, усевшись на стул.

Лишь теперь я заметил, что мы не одни в комнате — некто протянул к бюро руку, желая взять шляпу и трость. И в этом жесте повернулся ко мне лицом.

— Мистер Кларк, — произнес Нельсон По, предварительно поморгав, как бы в усилии вспомнить мое имя.

— Я нарочно послал за мистером Нельсоном По, — обронил Уайт, удовлетворенно взглянув на своего гостя. — Мы с ним знакомы по судебным процессам. Мистер Нельсон По известен как один из самых уважаемых граждан Балтимора. Вдобавок он кузен покойного. О, я смотрю, джентльмены, вас не нужно представлять друг другу! Вот и славно. Мистер По был так любезен, что обсудил со мной ваше дело, мистер Кларк, — продолжал Уайт. (Мог бы и не продолжать — я и сам догадался, к чему он клонит.) — Мистер По полагает, что нужды в расследовании нет никакой. Он считает факты, известные о безвременной кончине своего кузена, вполне достаточными.

— Но как же, мистер По! — воскликнул я. — По вашим же словам, вы не сумели выяснить, как Эдгар провел свои последние дни! Вы же сами видите — здесь тайна; страшная тайна!

Нельсон По был занят надеванием плаща. Мне вспомнилось его поведение во время прошлой встречи, вспомнилась пренебрежительная манера, в какой он отзывался о своем кузене. «Боюсь, больше я вам ничего не скажу», — заявил он тогда в своем кабинете. Однако лишь теперь я задумался, что Нельсон По имел в виду: что ничего больше не знает или что ничего больше не намерен сообщать?

Я шагнул к Уайту, полагая, что могу говорить с ним откровенно.

— Мистер Уайт, вы не поверите — Нельсон считает смерть лучшим исходом для своего кузена!

Однако Уайт резко перебил меня:

— А мистер Герринг полностью согласен с мистером По, чтоб вы знали, мистер Кларк. Вы знакомы с мистером Геррингом? Мистер Герринг держит лесопилку. Он тоже доводится кузеном Эдгару По и первым из родственников прибыл в гостиницу «У Райана», то есть на избирательный участок, в тот день, когда мистера По нашли там в тяжелом состоянии.

Действительно, Генри Герринг стоял в дверях, дожидаясь Нельсона. При упоминании о его похвально скором возникновении рядом с Эдгаром По, Герринг скорбно склонил голову. Это был плотный невысокий человек — плотнее и ниже Нельсона. Лицо его хранило выражение сурового упорства. Я протянул ему руку; мистер Герринг пожал ее как-то деревянно, без малейшего интереса к моей персоне. Я же сразу узнал его — он был одним из четырех равнодушных, провожающих Эдгара По в могилу.

— Пусть мертвые покоятся с миром, — сказал Нельсон По. — Ваше участие представляется мне болезненным. Возможно, мистер Кларк, вас и моего покойного кузена роднит не только похожий почерк. — И Нельсон По с учтивостью пожелал нам всем удачного дня и торопливо прошел к двери.

— Мир праху его! — изрек Генри Герринг голосом почти замогильным и поспешил за Нельсоном.

— У нас, мистер Кларк, хватает собственных дел, — начал Уайт, когда оба родственника Эдгара По вышли. — Знаете, сколько в Балтиморе бродяг, гулящих женщин, сомнительных иностранцев? И все они каждый божий день нападают на граждан, облегчают их карманы, грабят склады и растлевают детей. Откуда, по-вашему, взять время на всякие пустяки?

Уайт продолжал в том же духе. Я давно не слушал — я смотрел в окно. Взгляд мой следил, как Нельсон По и Генри Герринг садятся в экипаж. Когда открылась дверца, внутри экипажа я заметил хрупкую изящную женщину. Нельсон По уселся рядом с ней. В первую секунду я осознал, что женщина мне отчасти знакома. В следующую секунду я вспомнил, где видел ее (точнее, почти полное ее подобие), и эта мысль заставила меня содрогнуться, будто от могильного холода. Конечно же, посмертный портрет, который Нельсон держит в кабинете, несмотря на собственное недовольство манерой исполнения. Женщина в экипаже показалась практически двойником обожаемой жены Эдгара По, столь рано покинувшей этот мир; они с Вирджинией были как сестры-близнецы. Нет, я почти не сомневался — женщина в экипаже и есть Вирджиния — дорогая Сисси!

Выражение лица Сисси По, схваченное художником лишь через несколько часов после ее смерти, дало толчок памяти; всплыли следующие строки:

Peccavimus: но не тревожь напева похорон,

Чтоб дух отшедший той мольбой с землей был примирен…

…И ты безумствуешь в тоске, твой дух скорбит о ней,

И свет волос ее горит, как бы огонь лучей,

Сияет жизнь ее волос, но не ее очей[8].

Позвольте! Я сам себе не верил. Эдгар По в стихотворении о прекрасной, безвременно скончавшейся Линор советует не тревожить «напева похорон». Фантом произнес именно эти слова: «Не следует тревожить напева похорон». Значит, дело и вправду касалось Эдгара По, как я и думал! Напев похорон!

Я тянул шею, пока экипаж не укатил.

— Поймите, мистер Кларк, — со вздохом продолжал Уайт. — В этом деле нет состава преступления. Прошу вас, сэр, оставьте ваши подозрения. Похоже, вы склонны в каждом рядовом происшествии видеть некую тайну. Вы женаты, мистер Кларк?

Этим вопросом Уайт вернул мое внимание.

— Нет, — отвечал я, помедлив. — Но собираюсь жениться.

Он понимающе рассмеялся:

— Вот и хорошо. Вам не повредит отвлечься на нечто более приятное, нежели смерть Эдгара По. А если не отвлечетесь, мистер Кларк, ваша избранница может вам и отказать.


Воздействие, которое произвела на меня беседа в полицейском участке, уныние, в которое я впал, вполне иллюстрируются усердием в работе, проявляемым мной в последующие дни. Итак, я аккуратно заполнял очередную страницу, сидя за столом у запотевшего окна, краем глаза наблюдая исход клерков из соседних контор. Я сидел в конторе дольше всех, даже дольше Питера. Казалось бы, я должен был чувствовать облегчение. Я сделал все, что мог, вплоть до обращения в полицию. С какого еще боку оставалось взяться за это дело? Ни с какого. Взор мне застил мутный туман рутины, туман, сквозь который ничего не было видно.

Так текли мои дни. Мной владела апатия столь тягостная, что никакие удовольствия балтиморского общества не могли ослабить ее путы. Именно тогда в дверь мою постучали — мне было доставлено письмо. Посыльный оказался из читальни; библиотекарь решил отправить мне статьи об Эдгаре По, ибо сам я теперь не ходил в читальный зал. Газетные вырезки датировались несколькими годами ранее; библиотекарь, видя, что они в той или иной степени касаются Эдгара По, и помня, что я интересовался этим человеком, услужливо поместил их в конверт.

Одна статья совершенно потрясла меня.

Оказывается, все это время Эдгар По не покидал моих мыслей.

5

16 сентября 1844 г.

От «преданной читательницы» в наше издание поступила следующая информация: Эдгар А. По, эсквайр, литератор одаренный и непредсказуемый, «списал» своего персонажа, гениального Огюста Дюпена, с реального человека, носящего похожее имя и славящегося мощным аналитическим умом. Сей почтенный джентльмен широко известен в Париже и его окрестностях, ибо парижская жандармерия весьма часто обращается к нему за помощью при расследовании преступлений даже и более загадочных, нежели те, что послужили сюжетами трех рассказов мистера По, из коих «Похищенное письмо» является последним (впрочем, издатели надеются на продолжение серии). Интересно, сколько тысяч животрепещущих вопросов, что в последние годы возникли в нашей стране и, несомненно, будут еще возникать, могли бы быть с легкостью разрешены сим парижским гением?

6

Газетный листок дрожал у меня в руках. Пока я читал, в душе моей (и во всем, что меня окружало) произошла перемена, которой я пока не знал названия. Меня словно вынесло за пределы круга обычных обстоятельств.

Через несколько минут после того, как посыльный откланялся, в мой кабинет важной походкой вошел Питер с целой кипой документов.

— Квентин, что это ты читаешь с таким несказанным восторгом?

Полагаю, вопрос относился к разряду риторических. Однако я, будучи взволнован, все же ответил.

— Взгляни сам, Питер! Вот это мне принесли вместе с другими статьями прямо из читального зала.

До сих пор не понимаю, почему я не сдержался. Возможно, на тот момент последствия уже ничего для меня не значили.

Питер медленно, внимательно прочел статью и скривился.

— Ну и что это такое? — процедил он.

Не стану притворяться, что не мог угадать его реакции. В конце концов, на следующее утро у нас было назначено слушание в суде. Питер развил в конторе бурную деятельность; он был занят, он готовился к процессу, однако выкроил минутку заглянуть ко мне. И что же он увидел? За каким занятием застал своего партнера? Может быть, за изучением документов в защиту перспективного клиента? Или за контрольной выверкой несоответствий, могущих стать роковыми? Ничего подобного.

— Оказывается, в Париже живет прототип гениального детектива из произведений Эдгара По, — начал было я. — Видишь — «парижская жандармерия весьма часто обращается к нему за помощью при расследовании преступлений». Разве это не чудо?

Питер швырнул бумагу на стол:

— Опять По? Так значит, этим ты целый день занимаешься — причем на рабочем месте?

— Питер, я должен выяснить, кто этот человек, и привезти его сюда, в Балтимор. Ты прав — мне не справиться с делом Эдгара По. Это расследование под силу только Огюсту Дюпену.

На полке в кабинете я держал томик рассказов Эдгара По. Питер схватил книгу, стал размахивать ею у меня перед носом.

— Я-то думал, страсти по Эдгару позади! А ты продолжаешь сходить с ума, Квентин!

— Питер, если он действительно существует, если человек, чей разум сравним с разумом гениального Огюста Дюпена, живет в Париже, я смогу выполнить обещание Эдгару По! Ты только подумай: По с самого начала, посредством своих книг, давал мне инструкции, а я ничего не понимал! Теперь я восстановлю его честное имя. Я вырву имя Эдгара По из лап Несправедливости, которые достаточно долго когтили его!

Питер потянулся за газетной вырезкой, но я весьма неучтиво выхватил у него бесценный клочок бумаги и спрятал в карман.

Понятно, что Питер рассердился. Его мощная рука так и осталась на весу, будто Питеру было необходимо комкать хоть что-нибудь, пусть даже конторский воздух. Зато другая рука внезапно метнула томик Эдгара По прямо в камин, где пламя горело ярко, ведь полчаса назад клерк перемешал уголья кочергой.

— Вот тебе Дюпен! — крикнул Питер.

Пламя с шипением набросилось на неожиданную жертву. Полагаю, Питер тотчас раскаялся в своем поступке — едва страницы запылали, ярость на его лице сменилась сожалением. Теперь прошу учесть: книга, брошенная в камин, не представляла для меня особенной ценности. То было недорогое издание, не связанное с какими-либо сентиментальными воспоминаниями. В частности, в первые мучительные дни после телеграммы с известием о гибели родителей, оглушенный горем, я читал По, но другую его книгу.

И все же, не раздумывая, повинуясь порыву (что было мне совсем несвойственно), я бросился к камину и выхватил томик из пламени. Я стоял посреди кабинета, в руке моей тлела книга. Нарукавник тоже тлел, образуя вокруг запястья огненное кольцо, однако я не предпринимал никаких действий. Что касается Питера, он часто моргал, глаза его округлились и стали беспомощными; в зрачках прыгали красные отсветы, бросаемые пылающей книгой в моей руке, каковую руку уже начинало жечь пламя. Странно вот что: по мере того как лицо Питера искажалось ужасом, росло мое спокойствие. Кажется, никогда еще я не чувствовал себя таким сильным, таким уверенным в собственной правоте, как в тот неповторимый миг. Ибо я наконец понял, что нужно делать.

В контору вошла Хэтти. Она воззрилась на меня и на горящую книгу, что я держал перед собой. Хэтти не удивилась и не испугалась — нет, ее охватила нехарактерная вспышка гнева.

Миг — и коврик из холла оказался наброшен на мою руку. Хэтти колотила по коврику, пока огонь не потух. Питер тем временем пришел в себя настолько, чтобы испустить возмущенный вопль и затем долго и тщательно разглядывать коврик на предмет нанесенного огнем ущерба. Затем Питер что-то сказал Хэтти. Прибежали два клерка, уставились на меня, как на дикого зверя.

— Убирайся, Квентин! Убирайся из конторы сей же час! — закричал Питер, дрожащей рукой указуя на дверь.

— Питер, не выгоняйте его! — взмолилась Хэтти.

— Отлично, Питер, будь по-твоему, — процедил я.

И, не медля более, вышел за дверь. Вослед мне летели мольбы Хэтти вернуться.

Я не вернулся. В ту минуту далекое казалось не просто близким, но единственно видимым взору, словно находилось в холле и коридорах нашей конторы. Я видел длинные бульвары, слышал разноголосый гул и звяканье посуды в многочисленных кафе, фривольные, пьянящие мотивчики кабаре и благотворительных базаров… Там, за океаном, в сверкающем пышном Париже, ждало меня раскрытие страшной тайны.

Книга вторая

Париж

7

Первая моя парижская встреча состоялась посредством похищения.

У нас в Америке иностранец предоставлен сам себе, ему всюду демонстрируется леденящая душу вежливость, и никто (несомненно, лишь из скромности) не претендует на посредничество в его личных делах. Не то в Париже. Здесь иностранец беспрерывно ощущает в прямом смысле трогательное участие; все — и простые граждане, и представители властей — так и норовят направить его по верному пути. Если вы заблудитесь в Париже, любой местный житель с радостью ринется впереди вас и с впечатляющей скоростью пробежит полмили до нужного вам адреса, за что отнюдь не потребует благодарности. Пожалуй, похищение — это неминуемая кульминация агрессивной французской заботливости.

Я прибыл в Париж приблизительно через полтора года после инцидента с горящей книгой. Удивляться я начал еще на железнодорожном вокзале, где зазывные выкрики комиссионеров совершенно дезориентировали приезжих относительно того, какая гостиница лучшая в городе. Если голоса комиссионеров еще можно было игнорировать, то отбиться от их вытянутых рук оказалось куда труднее.

Я остановился возле человека, перечислявшего преимущества гостиницы «Корнель», названной в честь Пьера Корнеля, знаменитого французского драматурга. Упоминание об этой гостинице попалось мне в романе Бальзака (я прихватил несколько произведений этого писателя, а также Жорж Санд, чтобы не скучать в дороге, а заодно совершенствоваться в языке). В гостинице «Корнель», если верить Бальзаку, особенно уютно чувствовали себя лица, занятые гуманитарными науками, я же полагал, что цель моего приезда имеет отношение к литературе.

— Так как, мосье, не угодно ли в «Корнель»?

Поняв, что я согласен ехать с ним, комиссионер испустил вздох облегчения (весьма хриплый вздох), словно вознося благодарность небесам за то, что больше не нужно драть глотку.

— Сюда пожалуйте, сударь!

И он провел меня к экипажу и стал закреплять чемоданы на крыше. Время от времени он оглядывал меня, кажется, крайне довольный, что повезет представителя Нового Света.

— Вы прибыли по делам, сударь?

Я тщательно взвесил ответ:

— Не совсем так. На родине я имел адвокатскую практику. Однако недавно я оставил это поприще. Теперь я занят делом совсем иного рода. Буду откровенен — мне кажется, с вами я могу быть откровенен, — я прибыл в Париж, чтобы просить о помощи одного человека.

— Вон оно как! — отвечал комиссионер, явно пропустивший мою речь мимо ушей. — Стало быть, вы в дружбе с Купером?

— С кем, простите?

— С Купером!

После нескольких повторений этой части диалога выяснилось, что комиссионер говорил о писателе Джеймсе Фениморе Купере. Вскоре я понял: французы считают Америку тесной, если можно так выразиться, камерной страной, где два человека просто не могут быть не знакомы, даже если один из них промышляет охотой в лесной глуши, а другой — биржевыми спекуляциями на Уолл-стрит. Приключенческие романы Купера пользовались тогда огромной популярностью даже в самых рафинированных парижских кругах (достаточно было привезти экземплярчик на английском языке, чтобы стать желанным гостем в любом доме!). По общему мнению парижан, все американцы жили среди диких, но благородных индейцев. Я сказал, что не знаком с Фенимором Купером.

— Что ж, сударь, «Корнель» удовлетворит вашим самым изысканным запросам! Это не какой-нибудь вигвам! Осторожно — ступенька! Устраивайтесь поудобнее, сударь, а я заберу ваш остальной багаж.

Первое впечатление о парижских транспортных средствах не обмануло. Выбранный мной экипаж был куда просторнее, чем любой из наемных экипажей в Америке. Сиденья отличала необыкновенная мягкость. В тот момент самой большой роскошью мне казалось плюхнуться на бархатные подушки, и пусть меня везут в хваленый «Корнель». Не забывайте: я две недели провел на корабле. Путешествие началось в балтиморском порту, затем была остановка в Дувре — всего на одну ночь, и снова море, и прибытие во Францию, и шесть часов в поезде. Одна мысль о том, что нынче я буду спать в нормальной кровати, приводила меня в восторг! О, знал бы я, что лишусь едва обретенного комфорта — причем лишусь очень скоро и под угрозой холодного оружия!

Моя безмятежность была поколеблена, когда экипаж круто накренился, а затем вовсе остановился. Комиссионер, ругаясь, соскочил с козел.

— Обычная канава, — с облегчением в голосе пояснил он. — Я-то думал, колесо разболталось! Но тогда бы мы…

Из окна я видел, как лицо его вдруг застыло. Комиссионер замолчал на полуслове, точно в знак невыразимого почтения к некой очень важной персоне. Секунду спустя он уже пятился прочь от экипажа, а почтение в его чертах сменилось ужасом.

— Эй, любезный! — закричал я. — Сударь, что это вы делаете?

Я высунулся из окна. Возле экипажа стоял почти квадратный господин в застегнутом под самый подбородок ярко-синем мундире, с большими усами и изящно заостренной бородкой. Я хотел выйти и спросить незнакомца, не видал ли он, в каком направлении скрылся комиссионер, однако квадратный господин в синем мундире сам распахнул дверцу экипажа и со светской непринужденностью уселся рядом со мной.

Он заговорил по-французски. Увы, нервное перенапряжение и усталость мешали мне задействовать познания в этом языке, даром что в последнее время я добился изрядных успехов. Первой мыслью было выскользнуть в другую дверь. Я бы так и поступил, если бы выход не преграждал человек в шинели. Он слегка отогнул полу, дабы явить мне такой же ярко-синий мундир и саблю, свисавшую с начищенного черного ремня. Вид оружия, ослепительного в солнечном свете, оказал гипнотическое действие. Ладонь незнакомца опустилась на рукоять сабли; слегка постучав по рукояти пальцами, он многозначительно кивнул и произнес:

— Allons donc![9]

— Полиция! — воскликнул я, одновременно с облегчением и со страхом. — Значит, господа, вы из полиции?

— Да, — сказал квадратный, протягивая руку. — Пожалуйте ваш паспорт, мосье.

Я подчинился и стал в тревоге наблюдать за выражением его лица.

— Кого вы ищете, господин офицер?

— Вас, мосье, — с лаконичной улыбкой отвечал квадратный.


Позднее мне объяснили, что в тот период бдительное око парижской жандармерии не пропускало ни одного молодого, а в особенности молодого и холостого, американца, полагая, что таковой может оказаться радикалом, прибывшим с целью свергнуть правительство. Учитывая, что правительство совсем недавно пережило этот пренеприятнейший опыт — я говорю о насильственной замене короля Луи-Филиппа республиканским правлением, случившейся за три года до описываемых событий, — так вот, учитывая это обстоятельство, страх перед радикализмом может показаться странным человеку, не слишком подкованному в политической истории Франции. Неужели, станет недоумевать такой человек, французы боялись, как бы чернь, уже имеющая законодательную власть и должным образом избираемого президента, не наскучила республиканизмом и не была спровоцирована к восстанию с целью вернуть короля?

Стражи порядка, остановившие мой экипаж, доходчиво объяснили, что префект жандармерии настоятельно рекомендует мне явиться к нему сразу по прибытии в Париж. Загипнотизированный и, как ни странно это звучит, очарованный саблями и элегантной синей формой, я с готовностью согласился.

Другой экипаж, с более резвой парой лошадей, примчал нас на рю де Жерусалем, где располагалась префектура.

Префект, добродушный и рассеянный человек по фамилии Делакур, присел подле меня (совсем как его подчиненный в экипаже) и в точно такой же манере изучил мой паспорт, к слову, безукоризненно выправленный мосье Монтором, французским послом в Вашингтоне. Мосье Монтор также снабдил меня письмом, подтверждающим мою благонадежность. Однако префект проявил крайне мало интереса к обоим письменным свидетельствам безобидности моих намерений.

Обозначив вероятную цель моего приезда как бизнес, туризм и образование, префект просил назвать нужное слово. Во всех случаях я отвечал отрицательно.

— Тогда что же привело вас в Париж нынешним летом?

— Видите ли, господин префект, мне нужно встретиться с одним человеком по очень важному делу, но дело это связано с Соединенными Штатами.

— И кто же этот человек? — спросил префект, пряча любопытство за легкой улыбкой.

Услыхав имя, он опешил, затем переглянулся с полицейским, сидевшим напротив нас.

— Кто-кто? — переспросил префект по истечении нескольких минут, как бы в полузабытьи.

— Огюст Дюпон, — повторил я. — Выходит, вы с ним знакомы, господин префект? Я писал мосье Дюпону в последние месяцы, но…

— Что? Вы переписывались с Дюпоном? — резко перебил второй жандарм, низенький и очень толстый.

— Конечно, нет, мосье Гуннер, — изрек префект.

— Вы правы — перепиской это не назовешь, — подтвердил я, сердясь на догадливость префекта. — Мосье Дюпон оставил без ответа несколько моих писем. Поэтому я приехал сам. Я здесь, чтобы лично все объяснить мосье Дюпону, пока еще есть время.

— Бог в помощь, — пробормотал Гуннер.

— Но он же не… в смысле, мосье Дюпон жив?

Мне показалось, префект ответил: «Почти»; впрочем, какое бы слово это ни было, он его проглотил и с этой минуты снова сделался веселым и славным малым. (Должен признаться, что я не заметил перемены в его настроении, пока она, перемена, не случилась во второй раз.)

— Не обращайте внимания на эти закорючки, — посоветовал префект, передавая паспорт своему коллеге, чтобы тот посредством печати оставил на страницах целый ряд иероглифов, несомненно, полных смысла для посвященных. — Вот оно, орудие новой Инквизиции — не правда ли, мосье Кларк?

Префект резко прервал разговор о Дюпоне, выразил надежду, что мне понравится Париж, и просил обращаться к нему, если возникнут трудности. На выходе из префектуры несколько сержантов, следивших за порядком, смерили меня взглядами разной степени подозрительности и неприязни, вследствие чего я с чувством огромного облегчения смешался с городской толпой.


В тот же день я заплатил мадам Фуше, владелице гостиницы «Корнель», за целую неделю вперед, даром что рассчитывал закончить свои дела гораздо скорее.

Полагаю, мне следовало учесть — или хотя бы заметить — определенные знаки. Например, реакцию консьержа в доходном доме, куда я адресовал письма Дюпону. Я отправился по этому адресу на следующее утро по прибытии, и консьерж, услышав, кого я хочу видеть, сузил глаза и покачал головой.

— Дюпон? На что он вам понадобился?

Попытка консьержа отвадить неизвестного посетителя от известного сыщика почему-то не навела меня ни на какую мысль.

— Мне срочно требуется профессиональная консультация мосье Дюпона, — объяснил я.

Последовало странное шипение; вскоре выяснилось, что консьерж так смеется. Затем он сообщил, что по этому адресу мосье Дюпон больше не проживает, а информации о своем местонахождении не оставлял. Сейчас его и сам Колумб не сыщет.

На пути обратно в гостиницу я думал о Дюпене, хорошо мне известном. Разумеется, известном по рассказам Эдгара По. Литературный Дюпен был как бы ключом, открывшим мне главный вход в мир Эдгара По посредством убеждения, что необъяснимое может и должно быть понято. «Мой французский персонаж» — так По назвал Дюпена в письме ко мне. Ах, если бы я в свое время расспросил По, как узнать Дюпена; если бы проявил больше любопытства! Тогда не был бы потерян понапрасну целый год; я бы куда быстрее напал на след этого выдающегося парижанина!

Эдгар По не описывает внешности Дюпена. Я понял это, лишь когда перечел все три рассказа, держа в уме этот вопрос: как выглядит Дюпен? Если бы меня прежде спросили, есть ли у По внешние характеристики Дюпена, я бы заговорил с таким любопытствующим как с законченным идиотом. Конечно, Эдгар По описывает одного из своих важнейших персонажей, причем в деталях. Ведь Дюпен — его визитная карточка! Но что же я обнаружил? Внешние характеристики Дюпена действительно присутствуют, хотя лишь внимательный и вдумчивый читатель, всем сердцем переживающий за героя, сумеет их выявить.

Для примера приведу пародийный рассказ По «Человек, которого изрубили в куски». В рассказе говорится о прославленном генерале, чья внешность вызывает всеобщее восхищение. Однако у генерала есть роковая тайна: каждый вечер он разваливается на части (результат многочисленных боевых ранений), и чернокожий слуга вынужден собирать его тело перед завтраком. Полагаю, этот рассказ является выпадом Эдгара По против литераторов второго и третьего ряда, совершенно теряющихся в тени его гения; против литераторов, считающих описание внешности этаким ключом к оживлению персонажа. Что касается Огюста Дюпена, то отнюдь не информация о его жилетах, но удивительный склад ума гарантировал ему место в моем сознании.


Получив от библиотекаря первую газетную вырезку с упоминанием о прототипе Дюпена, я предпринял несколько попыток выяснить имя «источника» через редакцию соответствующей нью-йоркской газеты, но ничего не добился. Зато несколько недель штудирования французской прессы и адресных книг увенчались успехом — теперь я располагал изрядным списком вероятных прототипов.

Их биографии совпадали по двум пунктам — описание в нью-йоркской газете и характерные черты персонажа По. В моем понимании прототипами Огюста Дюпена могли оказаться: прославленный парижский математик, автор учебников для решения различных научных вопросов; адвокат по прозвищу Барон, оправдывающий лиц, обвиненных в самых скандальных преступлениях (правда, Барон несколько лет назад перебрался в Лондон); бывший вор, одно время служивший тайным агентом парижской жандармерии, а ныне владелец бумажной фабрики в Брюсселе. Эти трое, а также несколько других парижан или бывших парижан были беспристрастно и объективно рассмотрены мной; я все ждал, что из длинного списка вдруг выделится один человек, с которого Эдгар По и писал своего Дюпена.

Однако с начала моего расследования минуло целых полтора года. Результаты переписки неубедительны, когда письмам приходится пересекать Атлантику; вдобавок это очень медленный процесс. По мере наведения справок кандидаты в прототипы отпадали один за другим.

Так было, пока не наступил ясный весенний день 1851 года. Именно тогда во французском журнале «L’…» мне встретилось это имя — Огюст Дюпон. Конечно, оно завладело моим вниманием, но не в одной сходности звучания тут дело. Нет, меня поразила и сходность образа мыслей Огюста Дюпона и Огюста Дюпена. Я выяснил, что Огюст Дюпон прославился на всю Францию благодаря сенсационному процессу по делу мосье Лафаржа, человека уважаемого и влиятельного. Этот Лафарж, мужчина крепкого телосложения и большой физической силы, был найден мертвым в своем доме. После ряда бесполезных шагов, предпринятых парижской жандармерией, один жандарм привлек к расследованию своего приятеля, молодого учителя по фамилии Дюпон. Дюпона просили перевести показания свидетеля, испанца по национальности (впрочем, после выяснилось, что ценности эти показания не представляли).

Говорят, Дюпон, минут десять — двенадцать послушав жандарма, убедительно доказал, что Лафарж был отравлен собственной женой, причем яд содержался в десерте. Мадам Лафарж обвинили в убийстве и приговорили к смертной казни. Правда, потом власти смягчили приговор.

(На вопрос корреспондента французской газеты «Ла Пресс», что он думает о смягчении приговора убийце, Дюпон ответил: «Ничего не думаю. Наказание практически не имеет отношения к факту преступления, а тем более к анализу оного».)

Весть о способностях Огюста Дюпона быстро распространилась по всей Франции. Правительство, полиция, граждане Парижа стали обращаться к нему по разным поводам. К своему несказанному удовлетворению, я выяснил, что сия молниеносная слава предшествовала появлению в американском журнале рассказа «Убийство на улице Морг». Рассказ был напечатан в 1841 году, а пик популярности Дюпона имел место несколькими годами ранее. Описание Эдгаром По внезапной славы Дюпена во втором рассказе из трех может считаться правдивой историей реального человека — Огюста Дюпона: «Вот почему взгляды полицейских постоянно устремлялись к нему и префектура вновь и вновь пыталась прибегнуть к его услугам»[10].

Моя уверенность в том, что нужный человек наконец мной идентифицирован, вскорости укрепилась, ибо я познакомился с очень осведомленным французом, который последние несколько лет, со свержения Луи-Филиппа, провел в Америке. Человека этого звали Анри Монтор, он состоял на службе в дипломатическом корпусе вновь образованной Французской республики, я же как раз поехал в Вашингтон, чтобы в библиотеках продолжить поиски прототипа Дюпена. Мое прилежание в чтении французских газет заинтересовало мосье Монтора. Я сообщил свою цель и спросил, не знаком ли мосье Монтор с Дюпоном.

— Когда имело место особо жестокое или особо загадочное преступление, — с живостью отвечал мосье Монтор, — парижане обращались к Дюпону, а преступник проклинал год рождения этого выдающегося человека. Я вам так скажу, мосье Кларк: Дюпон — вот истинное сокровище Парижа.

Я стал захаживать к мосье Монтору; он обыкновенно оставлял меня на ужин, за которым следовал небольшой, но емкий урок французского и долгие часы беседы. Мосье Монтор любил проводить параллели между французским и американским государственным строем, а также французским и американским народом. Вашингтон казался ему малолюдным по сравнению с Парижем, а наш климат — вредным для здоровья по причине духоты.

Еще до знакомства с мосье Монтором я написал Дюпону письмо. Я перечислил обстоятельства смерти Эдгара По и объяснил, почему в Балтиморе требуется присутствие Дюпона, причем как можно скорее, пока репутация По окончательно не загублена. Выждав несколько недель, я отправил еще два письма, оба с пометкой «Срочно» и с дополнительными подробностями ненаписанной истории Эдгара По.

Анри Монтор, даром что мы познакомились совсем недавно, пригласил меня на бал-маскарад в пригороде Вашингтона. Должны были собраться несколько сотен гостей, а мне, по мнению Монтора, не повредило бы встретиться с благородными французами и француженками. Большинство гостей носили тот или иной титул; некоторые, к моему удовольствию, хвалили мой далекий от совершенства французский (надо сказать, я не упускал возможности улучшить его). Был на этом маскараде и Жером Бонапарт, племянник Наполеона Бонапарта, сын его младшего брата, Жерома-старшего, и американки (пара познакомилась почти пятьдесят лет назад, когда Жером-старший оказался в Соединенных Штатах). Сия особа королевских кровей стояла сейчас передо мной в ослепительном костюме турка, дополненном двумя ятаганами. Я похвалил костюм.

— Прошу вас, мистер Кларк, не говорите мне мосье. Мы же в Америке, — сказал Жером Бонапарт, и его темные глаза засветились улыбкой. Анри Монтор несколько напрягся. — Что до этих пестрых тряпок, — со вздохом продолжал Бонапарт, — идея принадлежит моей супруге. Она, кажется, прошла в смежный зал.

— Полагаю, я видел ее. Вероятно, павлиньи перья в ее наряде отсылают к Юноне?

— Не берусь судить, к Юноне или к вороне! — съязвил Жером Бонапарт.

— Наш американский друг, — заговорил Монтор, беря меня под локоть, — усердно учит язык нашего отечества, необходимый ему для частных изысканий. Вы недавно из Парижа, не так ли, милейший Бонапарт?

— Отец, бывало, уговаривал меня перебраться во Францию. Я же, дражайший Монтор, и помыслить не могу осесть где-нибудь, кроме Америки, ибо слишком привязан к этой стране и слишком к ней привык, чтобы искать удовольствий в Европе. — Жером Бонапарт слегка постучал по затейливой золотой табакерке и предложил нам понюхать табаку.

От оркестра во главе с устроителем приема, играющим на скрипке, отделилась и поплыла к нам важная дама. Она назвала Бонапарта каким-то милым прозвищем, и я на миг решил, что это и есть мадам Бонапарт. В следующий миг я заметил ее костюм — горностаевую мантию и крупные бриллианты.

— Это Элизабет Паттерсон, — зашептал мне на ухо Монтор. — Матушка Жерома.

По этому шепоту я понял: от меня требуется обратить на миссис Паттерсон особое внимание.

— Дражайшая матушка, — с подъемом начал Жером, — позвольте вам представить Квентина Кларка, уроженца Балтимора, человека блестящих способностей.

— Занятно, весьма занятно, — отвечала маскарадная королева. Отнюдь не отличаясь высоким ростом, она как бы возвышалась над нашей компанией. Я поклонился.

— Очень рад, миссис Паттерсон.

— Мадам Бонапарт, — поправила она и протянула руку для поцелуя.

Лицо мадам Бонапарт, и в особенности чистые глаза, отличала удивительная, почти трагическая красота, которая, по моему разумению, должна была внушать неминуемую любовь. Мадам Бонапарт окинула меня неодобрительным взглядом.

— Почему это вы, молодой человек, явились без маскарадного костюма?

Монтор, наряженный неаполитанским рыбаком, поспешил объяснить, что я узнал о маскараде слишком поздно и не имел времени подыскать костюм.

— Квентин Кларк изучает французские обычаи, мадам.

Мадам Бонапарт сверкнула глазами:

— Советую не отлынивать, молодой человек.

Я еще не знал, до какой степени права маскарадная королева; в безошибочности ее суждений о моих успехах в изучении французских обычаев я убедился, едва прибыв в Париж. А тогда, на маскараде, оглядывая украшенный зал и гостей, лица которых скрывались под масками, я понял: примерно такая жизнь является в мечтах Питеру и тете Блум. И дело не в ливрейных лакеях и не в цветочных гирляндах, скрывающих светильники. Балтимор привык все переводить на деньги, но подспудно хотел приправить свой коммерческий успех этим неуловимым, непродающимся шиком.

К тому времени я успел вернуться в контору, невзирая на инцидент с камином и книгой, и занялся текущими делами. Питер нарочито не замечал моего присутствия. Спускаясь и поднимаясь по лестнице, он насвистывал целые арии; лицо его как бы застыло в гримасе отвращения. Порой мне хотелось, чтобы Питер опять сорвался, — тогда я бы сообщил о своих успехах.

Хэтти будто следовала примеру Питера — все реже искала встреч со мной. Правда, она убедила тетку и других родственников не торопить меня со свадьбой, дать мне время, а это была задача нелегкая. Я делал все возможное, чтобы Хэтти ни на миг не усомнилась в моих чувствах. Однако я избегал громких фраз, ибо даже чистая привязанность Хэтти стала казаться мне тайным оружием, используемым ее семьей; этакой удавкой для моих намерений. Выражение лица Хэтти изменилось — теперь она заглядывала мне в глаза точь-в-точь как досужая миссис Блум. В конце концов, думал я, что такое Хэтти? Всего лишь уроженка Балтимора — города, который не пожелал узнать истину о причинах смерти великого человека. Хэтти, Хэтти, почему я усомнился в тебе? Твои глаза отражали мою душу честнее зеркала; так было всегда, и тот период не исключение!

После маскарада минуло несколько недель, а Дюпон по-прежнему молчал. Я больше не мог мириться с медлительностью почтовых перевозок. Что, если письмо украдено? Что, если оно уничтожено, случайно или намеренно? А ведь я нашел прототипа Дюпена — пожалуй, единственного человека в мире, способного пролить свет на последние дни Эдгара По! Я по-прежнему считал, что лишь обслуживаю клиента согласно договору. Я достиг известных успехов и не собирался отступать (в данном случае бездействие приравнивалось мной к отступлению). Не хватало еще, чтобы мои изыскания пошли прахом.

Итак, в июне 1851 года я решился плыть в Париж — и поплыл.


Я очутился в совершенно другом мире. Самые дома, казалось, были построены из материалов, ничего общего не имеющих с известными мне; самые оттенки были непривычны, самое расположение зданий на улицах дезориентировало. Париж окутывала тайна, и в то же время жизнь каждого человека в этом городе протекала как бы при отрытых окнах и дверях.

В самых новых справочниках я не обнаружил адреса Огюста Дюпона; значит, справочники, просмотренные мной в Вашингтоне, изрядно устарели. Аналогичным образом газеты перестали даже упоминать о Дюпоне — даром что несколько лет назад захлебывались от восторга и посвящали этому человеку целые статьи.

В Париже почту доставляли прямо в дома; что касается Америки, там сие новшество практиковалось лишь в нескольких городах и исключительно по личной договоренности. Правда, по слухам, парижский почтамт пекся об удобстве отнюдь не граждан, но правительства, позволяя выявлять неблагонадежных лиц. Я очень рассчитывал, что почтальоны не стали бы носить письма Дюпону на старый адрес. Я столкнулся с еще одной особенностью парижской жизни — меня не допустили к начальнику почтамта; отказали категорически, хотя и учтиво, как свойственно французам. Я всего лишь хотел уточнить нынешний адрес Дюпона. Нет, сударь, сказали мне, придется вам обратиться за разрешением в соответствующий департамент. Составить письмо помогла мадам Фуше, владелица гостиницы; я отправил его по почте. (Очередное правило — департамент располагался всего через три улицы!)

— Через пару дней вы обязательно получите разрешение. Впрочем, может, и не через пару; может, придется подождать чуть дольше, — раздумчиво произнесла мадам Фуше. — Это в том случае, если какой-нибудь низший чиновник допустит ошибку. К сожалению, они сплошь и рядом ошибаются.

В ожидании признаков успеха я написал Хэтти. Вспомнив, как больно мне было видеть Хэтти расстроенной, вы без труда поймете глубину моего раскаяния по поводу этой неожиданной задержки в наших матримониальных планах. Я был убежден, что причиняю Хэтти страдания, и страдал сам. В письмах я обещал делать все от меня зависящее для скорейшего возвращения в Балтимор, а пока приглашал ее приехать в Париж, даром что мои занятия не были рассчитаны на долгий срок и на парижские удовольствия. Ничто, отвечала Хэтти, не развлекло бы ее больше, чем подобный вояж, но теперь, когда у двух ее сестер почти одновременно появились младенцы, Хэтти нужна в Балтиморе.

Питер тоже написал. Письмо было прощальное; по мнению Питера, я погубил себя и чуть не погубил его, подавшись в Европу, переживающую моральное разложение.

Каких ужасных сцен, вероятно, навоображал себе Питер! Если бы он только знал, насколько далеки они от реальности; если бы мог увидеть меня в гостиничном номере!

Напрасно в мое окно влетали звуки ночных развлечений Парижа — я не прельщался ими. А прельститься было чем — летом в Париже играют оркестры на свежем воздухе, проводятся балы и даются театральные представления, смотреть которые могут одновременно несколько сотен человек. Я же знай выдвигал и вновь задвигал ящики комода и поглядывал на часы, что стояли на каминной полке. Я ждал известия.


Однажды мадам Фуше предложила повязать мне на рукав черный креп. Я не противился — хоть какое-то разнообразие в бесконечном ожидании.

— Примите мои соболезнования, мосье Кларк.

— Принимаю. А по какому поводу? — Я вдруг встревожился.

— Я думала, у вас умер близкий человек, — изрекла мадам Фуше так, словно ее сочувствие было на вес золота, а я потратил его на пустяки. — А если все ваши близкие в добром здравии, почему тогда вы впали в меланхолию, мосье Кларк?

Я молча хмурился на черный креп.

— Вы правы, мадам, я действительно потерял друга. Но с тех пор прошло уже несколько времени, и состояние мое вызвано не этим событием. Я переживаю из-за адреса, из-за треклятого адреса! Простите, мадам Фуше, я позволил себе выразиться слишком резко. Мне необходимо узнать, где живет мосье Огюст Дюпон, или придется уехать из Парижа не солоно хлебавши. Друзья и так считают меня чудаком; если я вернусь с пустыми руками, насмешек не оберешься. Пожалуй, надо самому сходить на почту.

На следующий день мадам Фуше сама принесла завтрак (обычно это делал официант). С трудом и без особого успеха пряча улыбку, мадам Фуше протянула мне клочок бумаги.

— Что это, мадам?

— Адрес Огюста Дюпона, что же еще!

— О, мадам, моя благодарность не знает границ!

Я мигом привел себя в порядок и выскочил на улицу. Волнение мое было столь велико, что я даже не полюбопытствовал, как мадам Фуше удалось добыть адрес.

Оказалось, Огюст Дюпон жил в пятнадцати минутах ходьбы от «Корнеля», в доме, некогда щеголявшем ярко-желтой штукатуркой. Внутренний двор соединял этот мажорный дом с домом, выкрашенным алой и синей краской. Весь ансамбль являл собой образчик пряничной парижской архитектуры. Если по старому адресу Дюпона рядом с домом располагалось немало кафе и магазинов, то нынешнее его пристанище было удалено от сих источников шума и суеты. «Пожалуй, — подумал я, — Дюпон нарочно подыскал такое место, где ничто не помешает его логическим рассуждениям». Консьерж, толстяк с отвратительными двойными усами, посоветовал прямо идти к Дюпону. Я было пошел, но перед лестницей остановился и вернулся в комнату консьержа.

— Извините, мосье. Разве не предпочтительнее для мосье Дюпона было бы сначала услышать доклад о посетителе?

Консьерж страшно оскорбился — то ли оттого, что я поставил под вопрос его профессионализм, то ли оттого, что просьба доложить о посетителе умаляла его роль, ведь с докладом ходят только лакеи. Жена консьержа пожала плечами и с сочувственным взором, адресованным не то Господу Богу, не то жильцам на втором этаже, произнесла:

— У него не слишком много визитеров.

Конечно, этими странными фразами супруги отнюдь не добавили связности моей речи; и без того взволнованный, при появлении Дюпона в дверном проеме я пробормотал нечто невразумительное. Выяснилось, что Дюпон задействует свои уникальные способности еще реже, чем я воображал. Парижане, судя по ремарке жены консьержа, не видели смысла даже в попытках просить Дюпона о помощи!

Итак, едва Дюпон распахнул дверь своей комнаты, как я обрушил на него столько информации, на сколько хватило дыхания.

— Я отправил вам несколько писем — точнее, три письма — из Соединенных Штатов, а еще телеграфировал на ваш старый адрес. В письмах говорилось об американском писателе Эдгаре По. Крайне важно выяснить причину его смерти. Поэтому я и пришел к вам, сударь.

— Я смотрю, — Дюпон скривился и устремил взгляд куда-то за мою спину, — эта лампа опять не горит. Сколько уже ее меняли, а огня нет, хоть тресни.

— Что-что? Лампа?

Вот как начался наш разговор. Оказавшись в жилище Дюпона, я повторил все изложенное в письмах, подчеркнул, насколько важно тотчас приняться за дело, и выразил надежду, что Дюпон отплывет со мной в Америку, когда ему будет удобно.

Дюпон нанимал самую обычную квартиру; правда, практически лишенную обстановки — нельзя же считать обстановкой кресло, диван да полдюжины пустых книжек! У Дюпона царил промозглый холод, даром что на дворе был июль. Дюпон уселся в кресло, откинулся на спинку и внезапно, словно только теперь понял, что я обращаюсь к нему, а не к стене за его спиной, произнес:

— Зачем вы все это рассказали мне, сударь?

— Мосье Дюпон, — отвечал я как громом пораженный, — вы ведь являетесь общепризнанным гением логического рассуждения. Вы единственный, кого я знаю, а может, и единственный человек в мире, способный разгадать эту загадку!

— Вы глубоко заблуждаетесь, — сообщил Дюпон. — Вы сумасшедший, — предположил он в следующую секунду.

— Я? Но вы ведь Огюст Дюпон? — возмутился я.

— По-видимому, вы начитались газет. Дело в том, что несколько лет назад полиция действительно обращалась ко мне на предмет просмотра документов. Боюсь, парижская пресса выдавала желаемое за действительное, а в отдельных случаях шла на поводу у читательских аппетитов и приписывала мне соответствующие качества. Подобные сказки рассказывались… — Тут в глазах Дюпона мелькнуло нечто похожее на гордость, или мне почудилось? Без какого-либо логического перехода, все на том же выдохе Дюпон кардинально поменял тему: — А вот что вам не худо бы знать, так это следующее: летом в Париже полно развлечений. Вам не помешало бы сходить на концерт в Люксембургский сад. Пожалуй, я бы мог сообщить, где нынче самые лучшие выставки цветов. А в Версальском дворце вы бывали? Обязательно посетите Версальский дворец — он вас не разочарует…

— Версальский дворец? Мосье Дюпон, мне не до Версаля! Дело не терпит отлагательств! Я в Париже не для того, чтоб развлекаться! Я полмира проехал, пока вас нашел!

Дюпон сочувственно кивнул:

— После столь долгой дороги вам необходимо выспаться.


На следующее утро я с трудом очнулся от глубокого, богатого на полновесные образы летнего сна. Я возвратился в гостиницу «Корнель» в шоке от приема, оказанного Дюпоном. Однако при утреннем свете мое разочарование как бы рассеялось. «Возможно, всему виной усталость, — думал я, — возможно, это она омрачила мой первый разговор с великим детективом». Конечно, неразумно и даже невежливо было вламываться к нему вот так — усталым и взвинченным, с бухты-барахты, не предварив визит хотя бы запиской.

На сей раз я обстоятельно позавтракал. Надо сказать, парижский завтрак — это, по сути, обед, только без супа; в качестве закуски идут устрицы. Правда, сам естествоиспытатель Жорж Кювье не дерзнул бы отнести этих крохотных синюшных водянистых созданий ни к одному виду славного класса устриц — тем более не мог сделать этого я, человек, родившийся на берегах Чесапикского залива.

Я вновь пошел на квартиру к Дюпону и стал околачиваться возле двери консьержа. К моей радости, сам консьерж отлучился по делам. Его сравнительно разговорчивая жена и хорошенькая пухленькая дочка чинили ковер.

Супруга консьержа предложила мне сесть, на мою улыбку густо покраснела. С этого момента я отчаянно улыбался после каждой своей фразы, надеясь на помощь.

— Мадам, вчера вы упомянули, что у Дюпона мало визитеров. Скажите, а те, что бывают у него, заходят по делу?

— Нет, за все время, что он тут живет, никто ни разу не заходил по делу.

— А вы слыхали прежде об Огюсте Дюпоне?

— Конечно, сударь! — отвечала она с таким выражением, будто я поставил под вопрос ее здравый смысл. — Только, сдается мне, наш постоялец никакой не сыщик. Говорят, Огюст Дюпон в полиции был нарасхват; а наш мосье Дюпон — человек безобидный. Да что там безобидный — он в оцепенении все время, вроде как и не живет, даром что дышит, пьет да ест. Не иначе, он брат либо какой другой сродственник тому Дюпону. Нет, к нему, почитай, никто не заходит.

— И женщин у него тоже не бывает, — зевнув, добавила дочка консьержа. Замечу, что за два месяца в Париже я слышал ее голос в первый и последний раз.

— Понятно, — протянул я, поблагодарил обеих женщин и пошел наверх, к Дюпону. И жена, и дочь консьержа очень мило покраснели в ответ на мой учтивый поклон.

В то утро, еще у себя в гостинице, я размышлял над рассказами об Огюсте Дюпене. В первом рассказе Дюпен неожиданно объявляет, что сумеет расследовать кошмарное двойное убийство на улице Морг. «Расследование нас позабавит, — говорит Дюпен своему озадаченному приятелю. — Давайте учиним самостоятельный розыск». Дюпен хотел развлечься, «позабавиться». А я вчера, обрушив на Дюпона поток подробностей смерти Эдгара По, не привел в качестве аргумента заняться этим делом первейший факт — что дело По способно доставить развлечение! Возможно, Дюпон в последние годы потому и раскис, что дел занятных не попадалось, что ни одно происшествие не стоило усилий его уникального ума; вот обывателям и кажется, что он «в оцепенении все время, вроде как и не живет».

Дюпон не отослал меня в тот день, но пригласил вместе прогуляться. Погода была теплая, Латинский квартал — полон народу. Я держался чуть поодаль от Дюпона. Я сказал «поодаль», хотя правильнее было бы выразиться «делал шаг вперед и два назад», ибо Дюпон шел невыносимо медленно, еле ноги передвигал, что казалось ненормально. Как и накануне, он говорил о вещах самых банальных. Я терпеливо поддерживал беседу, приберегая драгоценный аргумент напоследок.

— Мосье Дюпон, а вам не хотелось бы заняться делом, которое больше никому не по плечу и вдобавок принесет много пользы? Видите ли, покуда я собирал сведения о смерти мистера По, дурные люди задействовали беспорядочные факты его жизни, чтобы опорочить поэта в глазах общественности; по сути, они плюнули на могилу гения. Это дело нужно распутать в ближайшее время; полагаю, «расследование нас позабавит».

Сию продуманную фразу пришлось повторить, ибо в первый раз она была заглушена грохотом тяжелой повозки, которой случилось проехать мимо нас. Однако Дюпон и бровью не повел. Похоже, сам он не считал свою жизнь скучной и не желал дополнительных развлечений. Я отступил до времени.

В следующий визит к Дюпону я застал его в постели и с сигарой. Кажется, он использовал постель исключительно для курения и для письма; правда, по его словам, он не терпел «писанины», ибо «несносная заданная последовательность» затормаживала мышление. К третьему визиту я подготовился — перечитал второй рассказ из цикла об Огюсте Дюпене под названием «Тайна Мари Роже», особо остановившись на словах «щедрое предложение», с которым к Дюпену обратился префект парижской жандармерии. Префекту необходимо было раскрыть убийство молодой продавщицы. Труп девушки нашли в лесу. Конечно, весьма прозрачные намеки на вполне недурное вознаграждение уже имелись в моих письмах к Дюпону, но теперь я с жаром заверил его, причем цитатой из рассказа, что «нет жертвы, которую я не принес бы ради раскрытия тайны». С этими словами я слегка помахал чековой книжкой. Я и начал-то с кругленькой суммы, а затем назвал еще две-три, куда как серьезные.

Увы, безуспешно. Деньги Дюпона не прельстили, словно он и не ютился в жалких меблированных комнатах. Реакция на слово «вознаграждение» оказалась ровно та же, что на прочие мои аргументы в пользу расследования — Дюпон взял меня за локоть, обращая мое внимание на очередную архитектурную достопримечательность (также в его арсенале имелись хвалы летнему сезону в Париже и зажмуривание глаз как бы от яркого света). Порой Дюпон производил впечатление слабоумного — такой отсутствующий был у него взгляд. Мы шли мимо магазинов, мимо пышных клумб и тенистых садов. Дюпон то восклицал: «Конские каштаны!», то для разнообразия наполнял взгляд неизбывной тоской.


Однажды вечером, по пути в гостиницу после бесплодного разговора с Дюпоном, я увидел на террасе кафе компанию жандармов, поглощавших мороженое. Моему взору они предстали как внушительное собрание однобортных синих мундиров, усов и острых бородок.

— Мосье Кларк! Бонжур, мосье Кларк!

Со мной здоровался квадратный молодой жандарм, тот самый, что задержал меня по приезде в Париж. Радость при виде моей персоны я отнес за счет общего приподнятого настроения компании. Каждый из жандармов поднялся, чтобы пожать мне руку.

— Познакомьтесь, господа, это видный ученый из Америки, он прибыл в Париж, чтобы встретиться с Огюстом Дюпоном!

Последовало мгновение тишины, а затем вся компания разразилась хохотом.

Признаться, такая реакция на имя Дюпона смутила меня. Я сел за столик, а квадратный жандарм продолжал:

— О Дюпоне чего только не рассказывают. Он был гением сыска. Говорили, что вор еще не решил, красть или не красть ваши драгоценности, а Дюпону уже известно — непременно украдет.

— Вы сказали — был гением сыска? — уточнил я.

— О да, был. Причем очень давно.

— Мой папаша тоже служил в полиции. Он застал те времена, когда префекты ангажировали мосье Дюпона раскрывать преступления, — заговорил другой жандарм, окинув меня мрачным взглядом. Впрочем, возможно, мрачность относилась не к моменту, а к нраву этого человека. — По словам папаши, Дюпон был очень хитер; он нарочно создавал сложные ситуации, чтобы потом якобы их распутывать.

— Это каким же образом? — встревожился я.

Потомственный жандарм почесал шею своими длинными нечистыми ногтями; шея, к слову, была воспаленная, вероятно, вследствие сей дурной привычки.

— Так говорили; папаша только повторял за другими, — последовал ответ.

— По слухам, — подхватил другой жандарм, более приятных манер, — Дюпон мог определить нравственный облик человека по одной только внешности, причем никогда не ошибался. Однажды он предложил жандармам пройтись с ним по городу во время большого праздника — дескать, он укажет всех опасных типов, которых надо удалить от общества.

— И что, указал?

— Нет, жандармерию это предложение не заинтересовало.

— Но что сталось с самим Дюпоном? — спросил я. — Сейчас-то он занимается расследованиями?

Заговорил жандарм, с виду более вдумчивый и скромный, чем остальные.

— Мосье Дюпон не сумел защитить женщину, которую любил. Ее обвинили в убийстве и повесили, и хваленые аналитические способности не помогли. С тех пор мосье Дюпон завязал с расследованиями.

— С расследованиями! — усмехнулся потомственный жандарм с воспаленной шеей. — Куда уж ему расследовать! Разве только он из мертвых восстанет. Дюпона убили. Убил один преступник, которого Дюпон разоблачил. А тот, вишь, поклялся, что поквитается — и поквитался.

Я раскрыл было рот, чтобы опровергнуть это нелепое заявление, но передумал. В голосе жандарма слышалась глубокая неприязнь к Дюпону, и я почел за лучшее не усугублять ее.

— Нет-нет, — возразили ему. — Дюпон не погиб. Говорят, он перебрался в Вену. Устал от людской неблагодарности. Я много историй знаю; интереснейших, занятнейших историй! В Париже не бывало сыщика, подобного Дюпону, по крайней мере в наш век.

— Префект Делакур едва ли придет в восторг от этих историй, — заключил квадратный жандарм. Слова его сопровождались хриплым хохотом.


Вот что рассказали жандармы.

Много лет назад Дюпон сидел вечером в отдельном кабинете одного парижского трактира, а напротив него оказался преступник, лишь три дня назад перерезавший горло тюремному охраннику и сбежавший. Поисками была занята вся парижская жандармерия; участвовал и кое-кто из жандармов, говоривших со мной в кафе.

Дюпон, задействовав свои уникальные способности, вычислил, где конкретно станет скрываться преступник, и вот оказался с ним тет-а-тет в отдельном кабинете.

— Жандармам нипочем не поймать меня, — бахвалился мерзавец. — Я любого из них обскачу, а надо будет, так и застрелю. Словом, я в безопасности, покуда не встречусь с этим канальей Дюпоном. Кто в Париже настоящий преступник, так это он.

— Вы разумеется, сразу узнаете Дюпона при встрече, — предположил Дюпон.

Негодяй расхохотался:

— Узнаешь его, как же! — В один присест он осушил бутылку вина. — Вы, мосье, видать, не имели дела с этим плутом! Чтоб он дважды в одном обличье появился — такого отродясь не бывало. С утра он этакий приличный гражданин, вот вроде как вы. Через час его родная мать не узнает, а уж к вечеру и сам черт не припомнит, встречал когда-нибудь этого типа или нет! Дюпон мало того что догадается, где вы нынче, он может предсказать, куда вы после направитесь!

Когда этот дурной человек выпил больше, чем намеревался, Дюпон сходил за очередной бутылкой вина. Ни один мускул не выдавал его напряжения, когда он возвратился к негодяю и объявил: девушка за барной стойкой клянется, что Огюст Дюпон здесь, в трактире, и уже начал обыскивать отдельные кабинеты. Мерзавец потерял голову от страха, заметался, и тогда Дюпон предложил ему спрятаться в кладовке, а когда знаменитый сыщик сунется туда — убить его. Не успел преступник войти в кладовку, Дюпон запер дверь снаружи и позвал жандармов.

Вот каков был Дюпон. Вот за кем я приплыл из Америки, вот какого человека хотел упросить отправиться со мной в Балтимор. Впрочем, даже за короткое время нашего знакомства я имел случай убедиться в таланте Дюпона. Однажды днем, когда мы, по обыкновению, прогуливались, жара стала невыносимой, и я предложил Дюпону взять экипаж. Сначала мы ехали в молчании, но вдруг Дюпон указал на кладбище и произнес:

— По ту сторону стены есть небольшой участок, отведенный властями для захоронения ваших единоверцев, мосье Кларк.

Вывеска на французском языке гласила, что за стеной находится еврейское кладбище.

— Действительно, участок мог бы быть и поболь… — начал я, но оборвал себя на полуслове. В голове моей всплыла только что произнесенная Дюпоном фраза. Я вскинул брови. — Мосье Дюпон!

— Да?

— Что вы только что сказали? Что вы сказали об этом кладбище?

— Что там хоронят людей вашей веры — ну, или тех, чью веру вы разделяете частично.

— Но, сударь, почему вы решили, что я иудей? Разве я сообщал вам что-либо о своей нации или вероисповедании?

— Так вы не иудей? — крайне удивился Дюпон.

— Вообще-то, — с замирающим сердцем произнес я, — моя матушка была иудейка. Мой отец протестант. Был. Мои родители оба умерли. Но вы-то как догадались?

Видя, что я не отстану, Дюпон снизошел до объяснения.

— Несколько дней назад мы с вами приблизились к одному дому на Монмартре. Вы припомнили газетные статьи и сообразили, что в этом доме была жестоко убита молодая девушка.

Действительно, пресса всячески смаковала детали этого прискорбного события, а я читал газеты ежедневно с целью совершенствоваться во французском языке.

— Почувствовав, что место в известном смысле святое, — продолжал Дюпон, — вы коснулись шляпы. Однако, вместо того чтобы снять ее — что автоматически делает христианин при входе в церковь, — вы плотнее нахлобучили шляпу, то есть повели себя как иудей при входе в синагогу. Затем вы некоторое время теребили край шляпы, не зная, как с ней поступить — снять или оставить. Из этого я заключил, что вам случалось молиться как в церкви, так и в синагоге.

Дюпон угадал. Матушка не рассталась со своей верой даже в замужестве, не уступила настояниям отцовской родни. Когда же в Балтиморе, на Ллойд-стрит, достроили синагогу, частенько брала меня с собой молиться.

Дюпон снова погрузился в молчание. А я тихо торжествовал — в крепости под названием «Огюст Дюпон» наметилась брешь.


Всякий раз, когда я осторожно начинал расспрашивать Дюпона о прошлом, лицо его каменело. Тем не менее между нами завязалась своеобразная дружба. По утрам я заходил за ним. Если я заставал Дюпона лежащим на постели с газетой, он приглашал меня выпить кофе у него в комнате. Обычно Дюпон объявлял, что намерен прогуляться, а я просил разрешения сопровождать его. Он не снисходил до ответа, что означало милостивое согласие.

Дюпона характеризовала непроницаемость, этакая нравственная невидимость, возбуждавшая мое любопытство. Хотелось взглянуть, каков Дюпон влюбленный или Дюпон разгневанный; на худой конец, выяснить его предпочтения в еде. Я рвался узнать мысли Дюпона и вызвать в нем аналогичное любопытство к моей персоне.

Иногда я приносил какую-нибудь вещь, имеющую отношение к истинной цели моего пребывания в Париже, надеясь возбудить Дюпонов интерес. Например, в парижской книжной лавке я отыскал путеводитель по Балтимору и показал Дюпону.

— Смотрите, тут есть карта. Вот в этом районе Эдгар По жил, когда ему присудили первый приз за «Рукопись, найденную в бутылке». Вот здесь его обнаружили больным и беспомощным. А вот — обратите внимание, сударь! — кладбище, где он похоронен!

— Мосье Кларк, — проговорил Дюпон, — боюсь, вы даже не представляете, как мало занимают меня эти сведения.

Видите, как все происходило. Я хватался за каждую возможность пробудить Дюпона от транса. Однажды мы прогуливались по мосту над Сеной. Было очень жарко; мы заплатили по двенадцать су за посещение купальни, скрытой от посторонних глаз холстами, и погрузились в освежающую воду друг против друга. Дюпон закрыл глаза и лег на спину, я последовал его примеру. Наши тела мягко раскачивались на волнах, поднимаемых мальчишками и юношами, что предавались безобидным забавам. Между нами состоялся следующий разговор.


Квентин: Сударь, не сомневаюсь, что вам ясно значение рассказов Эдгара По об Огюсте Дюпене. Вы, несомненно, слыхали о них. Эти рассказы печатались в нескольких французских журналах.

Дюпон (безучастно, с интонацией не то вопросительной, не то утвердительной): Что вы говорите.

К.: Чудеса аналитического мышления, которые вы являли миру, как раз и легли в основу характера этого литературного персонажа. Преступления, раскрываемые вами, крайне запутанны, так что успех кажется практически невозможным, волшебным триумфом логики.

Д.: Я не читал этих рассказов, сударь.

К.: Не читали рассказов о своей жизни? Рассказов, которые прославят вас в веках? Возможно ли такое?

Д.: Не представляю, сударь, что могло бы занимать меня меньше.

Не снабдить ли эту последнюю фразу восклицательным знаком? Оставим решать это грамматисту. Дюпон сказал — как отрезал; впрочем, тем же ровным тоном, каким официант в ресторане повторяет клиенту только что полученный заказ.


Всего через несколько дней в наших с Дюпоном отношениях случился важный сдвиг. Мы гуляли в Ботаническом саду, где летом можно любоваться не только великолепнейшими растениями, но и лучшей в Париже зоологической коллекцией. Небо было предгрозовое, когда же тучи сгустились над древесными кронами, мы заспешили к выходу. Вдруг сзади послышался взволнованный голос:

— Любезные господа, вы не видали, кто украл мой кекс? — задыхаясь от бега, спрашивал неизвестный.

— Кекс? — в изумлении переспросил я. — Вы о чем, сударь?

Бедняга сообщил, что купил у лоточника тминный кекс — излишество, которое позволял себе крайне редко, — чтобы спокойно съесть на свежем воздухе. А так как перед этим незадачливый лакомка пообедал, кекс был любовно положен на скамейку — до тех пор, пока обед усвоится и возникнет новое чувство голода. Тут стало накрапывать, он на секунду отвлекся, чтобы поднять с земли зонтик, а когда протянул руку за драгоценным кексом, того уже не было, и людей вокруг не было тоже!

— Верно, кекс утащила какая-нибудь птица, — предположил я и коснулся локтя Дюпона. — Поспешим, мосье Дюпон, дождь начинается, а мы без зонтов.

Мы пошли прочь от незадачливого лакомки, но через несколько шагов Дюпон повернул назад.

— Эй, мосье! — крикнул он. — Подите-ка сюда. Станьте вот здесь и подождите — самое раннее через две, самое позднее через семь минут ваш кекс будет вам возвращен. Более точное время назвать не могу.

В Дюпоновом голосе не было намека ни на розыгрыш, ни на сочувствие.

— Вы уверены? — спросил потерпевший.

— Да. Да, уверен, — отвечал Дюпон и собрался уходить.

— Но позвольте, каким же образом? — засомневался потерпевший.

Меня прогноз насчет кекса тоже озадачил. Дюпон это заметил и буркнул себе под нос:

— Идиоты!

— Кто? — оскорбился незадачливый лакомка.

— Ну, мосье Дюпон, это уж слишком! — Я также выразил несогласие с характеристикой.

Дюпон наши протесты проигнорировал и сказал только:

— Сейчас сами увидите.

Мы принялись с нетерпением ждать. Дюпон не ждал — просто стоял. Прошло минуты три с половиной, и послышался гул встревоженных голосов. Вдруг из-за угла вылетел пресловутый кекс и плюхнулся на землю прямо перед носом законного владельца!

— Ваш кекс! — сказал я.

Лакомство было прикреплено к недлинной бечевке, за которую тянули двое маленьких мальчиков, убегавших по аллее.

Владелец тминного кекса бросился в погоню, настиг воров, отвязал свою законную собственность и бегом вернулся к нам.

— Ах, сударь, вы были правы! Но как вам удалось вернуть кекс?

Он смотрел с подозрением, словно ожидая подвоха. Дюпон, поняв, что объясниться будет быстрее и проще, чем отвязаться, изложил суть дела.

Особой популярностью в Ботаническом саду пользовалось семейство медведей. До того как к Дюпону обратился осиротевший владелец тминного кекса, Дюпон отметил про себя, что именно в это время суток медведи пробуждаются от послеобеденного сна. Час их пробуждения был также хорошо известен парижанам — любителям этих животных, ежедневно пытавшимся заставить заспанных медведей исполнять разные трюки, например, карабкаться на шест. Чтобы выманить медведя из логова, требовалось какое-нибудь угощение на бечевке. Этим объясняется большое количество лоточников у ворот Ботанического сада — посетители покупали не только перекус для себя, но и приманку для животных. А поскольку среди любителей медведей, зачастую проделывавших много миль ради этого развлечения, было немало мальчишек и поскольку у этих гаменов не водилось в карманах лишних су, Дюпон заключил, что тминный кекс утащил такой вот гамен по пути к медвежьему логову. Скамейка, на которой лежал кекс, была довольно высокая, а мальчик — мал ростом, поэтому владелец кекса, оглядевшись, никого не увидел и решил, что лакомство исчезло фантастическим образом.

— Допустим, — сказал счастливый парижанин, вновь обретя свой тминный кекс. — Но откуда вы знали, что кекс ко мне вернется, причем ждать нужно именно на этом месте?

— Как вы могли заметить, — заговорил Дюпон не столько с нами, сколько сам с собой, — возле медвежьего логова нынче больше жандармов, чем обычно. Возможно, вы помните недавнюю заметку в газете о том, как зверь по кличке Мартин сильно поранил и чуть не съел солдата, который слишком низко наклонился над ямой и упал к медведям.

— Как же, помню! — воскликнул наш новый знакомый.

— Без сомнения, жандармы собрались, чтобы не давать юношам и мальчикам лазать по парапету и приближаться к зверям.

— Верно! Похоже, вы правы, сударь! — в изумлении проговорил владелец кекса.

— Отсюда вывод: если ваш кекс действительно украл мальчик, далеко он не уйдет — жандармы, сии бдительные стражи порядка, завернут юного храбреца, и он направится назад по самой прямой аллее, то есть по той, что перпендикулярна нашей. Мальчик, конечно, захочет попытать счастья на втором по популярности аттракционе. Я говорю об обезьяннике. Известно, что за клочок яркой материи или за лакомство обезьяны готовы играть в догонялки. Многие считают это зрелище почти столь же захватывающим, как упражнения медведя на шесте. Ни волки, ни попугаи, которые также здесь содержатся, не станут развлекать посетителей за кусок пирога.

Довольный этим объяснением не меньше, чем если бы сам его измыслил, благодарный обладатель тминного кекса в порыве щедрости предложил нам разделить с ним угощение, видимо, не смущаясь тем фактом, что кекс побывал в немытых руках, а за время нашего разговора еще и промок под дождем, совершенно утратив пышность. Я вежливо отказался, а Дюпон после секундного раздумья согласился и сел на скамью. Оба ели кекс с явным удовольствием, в то время как я держал над ними зонт.


В тот вечер я встретился с владельцем кекса в переполненном кафе возле гостиницы «Корнель». Многочисленные лампы ослепляли своей яркостью. Мой знакомец играл в домино с приятелем, но, увидев меня, тотчас забыл о нем и подбежал ко мне.

— Мосье, вы просто молодец, — похвалил я. — Как вы ловко придумали с кексом!

Все просто — накануне я заметил этого человека в Ботаническом саду. Он был старьевщик, или, как их называют в Париже, chiffonnier, то есть по роду деятельности рылся в отбросах. Старьевщики в своем ремесле задействуют длинные острые палки, а предметы сомнительной ценности складывают в корзины.

— Мы все берем — кости, клочки бумаги, мешковины и прочих тканей, куски железа, битое стекло и фарфор, пробки от бутылок… — объяснил он.

Нет, старьевщики — отнюдь не бродяги, однако полиция на всякий случай держит их на крючке. Я спросил, сколько удается выручить за день.

— При короле Филиппе, бывало, и по тридцать су выручал! А при Республике больше пятнадцати су никак не выходит, — явно ностальгируя по монархии, сообщил старьевщик. — Люди нынче бережливые стали — ни костей, ни бумаги почти не выбрасывают! Когда роскоши нету, нам, беднякам, почитай, ничего не перепадает.

Знал бы я тогда, как отзовутся в моей памяти эти слова всего через несколько месяцев!

Поскольку старьевщики имели право заниматься своей деятельностью лишь с пяти до десяти утра и поскольку мой знакомец непрестанно искал дополнительные виды заработка, я подумал, он не откажется поучаствовать в одном действе. Я велел ему быть назавтра в Ботаническом саду и, завидев меня с моим товарищем, громко жаловаться на потерю какого-нибудь ценного предмета и молить Дюпона о помощи. Тогда, по моей мысли, Дюпон должен был встряхнуться и предпринять какие-никакие действия.

Теперь, когда старьевщик свою задачу выполнил, настал мой черед выполнить условия договора. Я обещал оплатить ему обед на его выбор. Тут уж старьевщик не постеснялся. Он заказал все меню: куриное фрикасе, рагу, цветную капусту, конфеты, дыню, мягкий сыр! Как принято во Франции, каждый продукт был подан на отдельной тарелке, ибо французы презирают смешение вкусов, приятное американцам (например, овощи и мясо под соусом на одной тарелке). Я с удовольствием наблюдал пир старьевщика, ибо остался очень доволен его импровизацией в Ботаническом саду.

— Сначала я решил, что похищенный тминный кекс не самая удачная идея, — сознался я. — Подумал: вот странный выбор! Но вы отлично все обыграли, еще и мальчика задействовали.

— О нет, сударь! — возразил старьевщик. — Я и в мыслях не имел сговариваться с мальчишкой. Кекс действительно был украден!

— Что вы хотите сказать?

И старьевщик поведал, что изначально планировал спрятать зонт, с тем чтобы Дюпон его искал. Но пока он выбирал место для зонта, кекс исчез.

— Как вы узнали, что случилось с кексом? Должно быть, сказали вашему приятелю наблюдать за мной?

— Разумеется, нет! — воскликнул я. — Мне нужно было поглядеть, возьмется он за расследование или не возьмется. Если бы он следил за вами, о каком эксперименте могла бы идти речь?

Инцидент с тминным кексом явно озадачил старьевщика.

— Странный человек ваш приятель. Впрочем, голод не тетка, потому-то он и взялся искать кекс.

Расставшись со старьевщиком, я еще долго думал над его словами. Я слишком радовался многообещающему поведению Дюпона, чтобы задаться вопросом: «Почему Дюпон применил к пропаже кекса свой несравненный аналитический талант?» Действительно: он не пообедал, значит, был голоден; может, он просто прельстился тминным кексом, тем более что потом с удовольствием съел свою долю.


Случай с кексом положил начало целому ряду моих попыток заставить Дюпона тряхнуть стариной. Из Америки я привез сборник «Романтическая проза Эдгара А. По», заложил закладкой рассказ «Убийство на улице Морг» и оставил книгу у Дюпона, надеясь заинтересовать его. Прием возымел действие, чему я очень обрадовался. Первый признак удивительных изменений я увидел однажды вечером, когда я пошел за Дюпоном в кафе «Бельж». Два-три раза в неделю Дюпон любил посидеть в кафе, не обращая внимания на стук бильярдных шаров и разговоры, этак уютно затерявшись среди шума и перепалок. Мне уже случалось бывать с Дюпоном в этом заведении. На этот раз, едва заметив его, я понял: что-то изменилось. Взгляд Дюпона был не таким отсутствующим, как обычно.

Дюпон нырнул в крохотный тесный полуподвальчик. Многочисленные зеркала усугубляли атмосферу азарта и близкой ссоры, царившую в этом помещении. То было излюбленное место лучших парижских бильярдистов, а нынче явился лучший из лучших. Человек этот имел примечательную внешность — ярко-рыжие волосы, такие же брови, красную, воспаленную кожу со следами оспы. Почти всегда он играл один — полагаю потому, что талант его далеко превосходил способности прочих любителей бильярда, что бывали здесь исключительно для забавы. При каждом удачном ударе Рябой издавал победный клич, а при каждом неудачном — ругал себя последними словами.

Кафе «Бельж» было единственным в Париже, где играть на бильярде разрешалось женщинам, зато далеко не единственным, где женщины могли свободно курить сигары. Человека, не бывавшего в Париже, сей факт может весьма шокировать. Впрочем, как и обилие изображений в витринах гравюрных мастерских, равно как и большое количество живых сцен счастливого материнства, наблюдаемых в саду Тюильри, ибо французы выставляют напоказ то, что американцы стыдливо держат в пределах детской комнаты.

Пока я искал глазами Дюпона, некая молодая дама накрыла мою ладонь своей ладонью.

— Сударь, не хотите ли сыграть с нами партию-другую?

— Простите, мадемуазель?

Дама указала на трех нимф за столиком.

— Вы ведь пришли ради бильярда, сударь? Ну так берите кий. Вы англичанин, не так ли?

Молодая парижанка подтолкнула меня к столику:

— Не волнуйтесь. В Париже никто не играет на деньги — только на напитки!

— Видите ли, — заговорил я как можно тише, — дело в том, что я не женат.

Я узнал, что незамужняя француженка рискует репутацией, появляясь в обществе холостого мужчины, зато это легко может позволить себе француженка замужняя.

— И отлично, — громким, душистым от табачного дыма шепотом заверила молодая дама. — Я замужем, сударь.

Она и ее подруги рассмеялись и защебетали столь бойко, что я перестал понимать их речь.

Я оставил дам и стал пробираться через весь зал, что было нелегко из-за оттопыренных локтей бильярдных игроков. Через несколько секунд я заметил еще одну молодую особу. Эта девушка стояла в сторонке. По платью я сделал вывод о низком происхождении девушки; зато осанку ее отличали достоинство и изящество, неведомые особам одного с нею социального класса, — по крайней мере тем четверым, что собрались нынче в кафе «Бельж», да, к слову, и тем «несравненным красавицам», что демонстрируют наряды на Балтимор-стрит. Эта девушка была пониже меня ростом, ее глубоко посаженные глаза не просто следили за моим перемещением — они угадывали каждый мой шаг. Она держала корзинку с цветами; она стояла почти не шевелясь. Время от времени то один, то другой мужчина вскидывал руку, девушка приближалась к нему и получала пару медных монет, небрежно брошенных в корзину. Я принялся шарить по карманам в поисках мелочи, ибо мне хотелось вознаградить девушку за услаждение глаз. Так, отвлекшись, я толкнул бильярдиста в самый ответственный момент. Реакция не заставила себя ждать.

— Что за черт? — воскликнул Рябой, лучший в Париже бильярдист. Рядом с ним стояла красивая, только очень уж бледная брюнетка, и пыталась успокоить Рябого поглаживанием по руке.

Нимфы, что предлагали сразиться с ними в бильярд, захихикали и стали указывать на меня пальцами, повторяя: «Мосье англичанин! Мосье англичанин!»

— Вы испортили мне удар, — процедил Рябой. — За это я раскрою вам череп надвое! Убирайтесь в свою Англию.

— На самом деле, сударь, я приехал из Америки. Примите мои глубочайшие извинения.

— А, так передо мной янки-дудл[11]! Вы, верно, воображаете, тут вокруг индейцы? Что вам надо? Чего вы под ногами путаетесь?

И он несколько раз весьма сильно меня толкнул. Я едва удержался в вертикальном положении. Видимо, во время этого испытания — либо сразу, либо на более поздних (и более опасных для жизни) стадиях — пропала моя шляпа. После очередного удара я потерял равновесие и распластался на столе. Зеркала отразили насильственное перемещение меня со стола на пол.


Очнувшись, я обнаружил, что лежу на спине. Я счел за лучшее оставаться в этой позе и поднял взгляд к потолку, где клубился сигаретный дым. Клубы множились в зеркалах; казалось, над морем скользит синеватый туман.

И словно раздвигая морской туман, явилась пара рук и рывком подняла меня с пола. В комнате было теперь жарче, шумнее, многолюднее. Из глубины помещения слышались крики и хохот; правда, частично они относились к одной из нимф, что исполняла на столе танец, полный страстной неги. Крики эти ободрили рябого грубияна. Его губастый рот разверзся в непосредственной близости от моего лица. Тяжелое дыхание оглушало.

— Вы испортили лучшую в моей жизни игру, — прошипел Рябой.

Впрочем, не поручусь за правильность цитаты. В любом случае сказанное Рябым звучало как серьезная угроза. Говорил он, конечно, по-французски, я же от напряжения на миг позабыл этот язык и надеялся только, что изящная девушка с корзиной цветов каким-нибудь образом не видит меня сейчас.

Вдруг позади раздался голос:

— Сударь, минуточку внимания!

Грубиян заглянул мне за плечо.

— Давайте сыграем партию на бильярде, — сказал тот же голос. — Ставку сами назовите.

Рябой, кажется, совершенно позабыл обо мне. Он даже отодвинул свою подругу, беспокойно теребившую его за рукав.

— Играть будем на этом столе, — заявил Рябой, указывая на зеленую поверхность, где еще недавно лежал ваш покорный слуга.

— Ничто не устроило бы меня в большей степени, — ответил Дюпон, усилив согласие отрывистым кивком.

Была названа сумма выигрыша. Мигом собрались зрители, и не только потому, что некто бросил вызов лучшему игроку, но и потому, что играли на деньги, а не на напитки, как обычно, — и деньги немалые.

Я же оглядывал помещение в надежде увидеть Дюпона — будто Дюпонов было два. Чувство облегчения при избавлении от гнева рябого грубияна отнюдь не заглушало внутреннего голоса, твердившего: «Зря Дюпон это затеял, ох зря!» Во-первых, я прекрасно знал из собственных наблюдений, что в случае проигрыша Дюпону было бы нечем расплачиваться. Во-вторых, противник Дюпона славился своим искусством. Как бы с целью напомнить мне об этом, позади шепнули: «Рябой — один из лучших в Париже бильярдистов». Правда, прозвучало не прозвище, а настоящее имя, да я его сейчас не припомню — столько всего с тех пор случилось.

Рябой положил деньги на стул. Дюпон сделал вид, что поглощен выбором кия.

— Сударь! — возмущенно воскликнул Рябой, три раза хлопнув по сиденью стула.

— Все равно деньги достанутся мне, — отвечал Дюпон, — а не вам.

— А если я выиграю? — Лицо лучшего бильярдиста в Париже из красного стало багровым.

Дюпон махнул рукой в мою сторону:

— Если вы выиграете партию без потерь, за удовлетворением не стесняйтесь обращаться вот к этому джентльмену.

По выражению физиономии Рябого я, к своему ужасу, понял, что в его понимании «удовлетворение» — это не только деньги. Усмешка, с какой он повернулся ко мне, раскрыла все варварские помыслы этого человека. Заранее предвкушая сладкую расправу, он даже предложил Дюпону сделать первый удар кием. Напрасно (и судорожно) пытался я вспомнить, где в рассказах По говорится о бильярдном таланте великого аналитика, — на память пришло только упоминание о нелюбви Огюста Дюпена к математическим играм вроде шахмат и предпочтение им простых забав вроде виста, в которых раскрываются истинные способности к логическому мышлению.

Дюпон тем временем открыл партию ударом столь неловким, что среди зрителей послышались смешки.

Рябой сделался очень серьезен. В его фигуре появилась даже грация, когда он один за другим стал забивать шары в лузу. Если я действительно испортил ему лучшую игру, то эта, без сомнения, была вторая по качеству. Я цеплялся за надежду, что Дюпон вдруг научится играть в бильярд или его неумение обернется хитроумным трюком. Увы, он бил все хуже и хуже. Рябому оставалось сделать три или четыре удара, чтобы игра закончилась в его пользу. Я принялся шарить по карманам, мысля оплатить Дюпонов проигрыш серебром, но, к несчастью, с собой у меня было всего несколько франков.

Дюпон, несмотря на неминуемость поражения, держался с похвальным достоинством. Как бы ни были неловки его удары, лицо сохраняло поистине олимпийское спокойствие и поразительную уверенность. Это несказанно расстраивало Рябого, хотя никак не отражалось на качестве его ударов. Наслаждение триумфом складывается в том числе из подавленного вида соперника, а Дюпон упорно отказывался от заданной роли. Полагаю, Рябой нарочно, с целью вызвать желаемую реакцию, оттягивал свою победу. Наконец негодяй проворно повернулся к столу и сверкнул на Дюпона глазами.

— Партия окончена, — объявил он, чуть не испепелив меня взглядом.

— Вот как? Очень хорошо, — ответил Дюпон и, к моему ужасу, пожал плечами.

Охваченный отчаянием и страхом, я не сразу уловил шум у входной двери. По правде сказать, я не обращал на него внимания до тех пор, пока несколько человек не замахали в нашу сторону. На нас ринулся крупный мужчина с кустистой рыжей бородой. Эта борода да еще внушительные габариты отличали его от Рябого; в остальном наблюдалось поразительное сходство. Жадность на лице моего врага сменилась ужасом, красный цвет щек — смертельной бледностью. Я понял: что-то пошло не по его плану. Познания во французском языке возвратились, и из яростных выкриков я понял, что Рябой имел неосторожность увлечься возлюбленной своего более крупного двойника, той самой девушкой, что переминалась у стола. Теперь она криками и плачем пыталась вымолить прощение у своего любовника, а Рябой выскочил на улицу.

Дюпон тем временем сгреб деньги Рябого, положенные на стул, и собирался уходить. Я тоже собирался — с мыслями.

«Если вы выиграете эту партию без потерь…» — крутилось у меня в голове. Без потерь. Дюпон знал — знал с самого начала, — как все обернется. Я выбежал за ним на улицу.

— Сударь, меня могли убить! Вы бы ни за что не выиграли эту партию!

— Где уж мне.

— Откуда вы знали, что явится этот громила?

— Я об этом не знал. Зато девушка, что повисла на локте у Рябого, все косилась на окно, причем так, чтобы ее с улицы видно не было. Вдобавок она не просто держалась за локоть — она этот локоть стискивала, как бы желая защитить Рябого, а когда я вызвал его на игру — умоляла уйти. Явно не потому, что боялась поражения на бильярде. Девушка знала, что громила уже ищет ее, — либо ей случалось наблюдать своего любовника в приступах ярости, либо она имела неосторожность оставить записку от Рябого где-нибудь на комоде. Я с самого начала наблюдал за девушкой и сделал вывод, что долго ждать не придется. Запомните, сударь, когда кому-то что-то известно, обычно нет нужды в самостоятельных изысканиях. Так что напрасно вы боялись.

— А ну как громила явился бы после вашего проигрыша?

— Вижу, вы человек впечатлительный.

— Впечатлительный? Разве вы не допускаете мысли, что Рябой мог совершить надо мной акт насилия?

— Допускаю, — согласился Дюпон после секундного размышления. — Это было бы весьма вам неприятно и даже вредно, сударь. Возблагодарите Господа за то, что счастливо избегли подобной участи.


Вскоре после случая на бильярде, придя утром к Дюпону, я не получил ответа на стук в дверь. Я подергал ручку. Было не заперто. Я вошел, полагая, что Дюпон просто не слыхал меня, и громко спросил:

— Как насчет прогулки, сударь?

Я выждал секунду и огляделся.

Дюпон сидел сгорбившись на постели; сначала мне показалось, он молится. Его ладонь стискивала лоб. Я шагнул к кровати и увидел, что Дюпон поглощен какой-то книгой.

— Что вы наделали? — воскликнул он.

Я невольно попятился:

— Зашел за вами, сударь, только и всего. Я подумал, вы пожелаете прогуляться — например, по берегу Сены. Или мы могли бы наведаться в сад Тюильри, полюбоваться каштанами!

Дюпон уставился мне прямо в глаза. Под этим взглядом сделалось как-то неуютно.

— Я уже объяснял вам, мосье Кларк, что вы совершенно напрасно приписываете мне участие в известных занятиях. Однако вы, похоже, не соизволили сделать соответствующие выводы из моего заявления. Вы упорно смешиваете свою литературу с моей жизнью. А сейчас вы очень меня обяжете, если выйдете вон.

— Но, сударь, пожалуйста…

Лишь теперь я увидел, какое произведение Дюпон читает столь внимательно. Это был рассказ «Убийство на улице Морг», который я ему оставил. Дюпон взял меня под локоть, вывел в коридор и запер дверь. Сердце мое упало.

Я стал глядеть в щель между дверью и притолокой. Дюпон снова уселся на постель и продолжал чтение. Его силуэт быстро прибавлял в выразительности. С каждой страницей спина распрямлялась, плечи разворачивались, а тень становилась внушительнее.

Несколько мгновений я размышлял о своих дальнейших действиях, затем тихонько постучал и попытался воззвать к Дюпонову здравому смыслу. Тщетно.

Я постучал сильнее; наконец забарабанил, стал дергать ручку и дергал до тех пор, пока не явился консьерж и угрозами вызвать жандармов не отогнал меня от двери. Еще в Вашингтоне мосье Монтор предупреждал: ни при каких обстоятельствах не допускайте, чтобы полиция застала вас за актом нарушения общественного спокойствия. «Наши жандармы точь-в-точь как американские полицейские, — говорил Монтор. — Если уж прицепятся к человеку, пиши пропало!»

Итак, я отступил — разумеется, временно! — и позволил согнать свою особу с лестницы.


Попытки ведения переговоров через замочную скважину и через окна, сотрясение двери, запихивание записок в щель — вот каковы были мои основные занятия в течение долгих и тревожных дней после инцидента. Я выслеживал Дюпона, увязывался за ним во время его прогулок — он меня игнорировал. Однажды, когда я дошел за ним до самого дома, он приостановился в дверях и сказал:

— Впредь не пускайте сюда этого назойливого молодого человека.

Смотрел он при этом на меня, хотя речь относилась к консьержу.

Затем Дюпон развернулся и пошел вверх по лестнице.

Я же из собственных наблюдений составил график отлучек консьержа, а также понял, что его жена готова за несколько су впускать меня в дом без лишних вопросов. «Нельзя терять более ни минуты», — написал я Дюпону; эта записка была тотчас отправлена адресатом в коридор тем же путем, что и прочие мои послания — через щель.

Тем временем я получил очередное письмо от Питера. Теперь Питер взял принципиально иную тональность. Он умолял меня немедленно вернуться в Балтимор; заверял, что я буду принят с распростертыми объятиями — ведь я наверняка уже успокоился. Питер даже прислал аккредитив на изрядную сумму, чтобы я мог не откладывая отправиться домой. Разумеется, аккредитив я отправил обратно, а еще написал, что сначала завершу дело, ради которого прибыл в Париж. Я избавлю Эдгара По от клеветы, и выполнение обещания послужит к чести адвокатского ремесла в целом и нашей конторы в частности.

Питер в ответном письме, которое не заставило себя ждать, говорил о намерении приехать в Париж, найти меня и силой (если потребуется) увезти домой.

Я продолжал собирать статьи о смерти Эдгара По, для чего ходил в читальные залы библиотек, располагавших подпиской на американские газеты. И что же? В целом отношение к По ухудшилось. Моралисты отыгрывались на нем за всю снисходительность, проявляемую к гениям прошлого после смерти, несмотря на их «беспутство» при жизни. Очередное унижение последовало со стороны некоего Руфуса Грисвольда, бессовестного писаки, который, желая нажиться на общественных настроениях, состряпал полный ненависти пасквиль, почему-то опубликованный под видом биографии По. Словом, каждый норовил ляпнуть на репутацию великого поэта свое пятно, и в итоге грязь покрыла ее толстым слоем.

Иногда неумелые попытки строгого критического разбора выявляли новую важную подробность о последних неделях Эдгара По на этой земле. Например, я узнал о намерении По ехать в Филадельфию как раз в тех числах сентября, что предшествовали его обнаружению в закусочной «У Райана». В Филадельфии он должен был получить сто долларов за редактирование сборника стихотворений некоей миссис Сент-Леон Лауд. Пресса (впрочем, как обычно) не преминула и эту информацию подать так, чтобы было непонятно, поехал По в Филадельфию или не поехал.

Еще больше вопросов вызывало письмо Эдгара По к Марии Клемм, его бывшей теще, помещенное в газетах. По отправил это письмо перед отъездом из Ричмонда. Он сообщал Марии Клемм о своих планах относительно Филадельфии. То было последнее письмо По к миссис Клемм, которую он почитал своим добрым ангелом. «Я по-прежнему не в состоянии послать вам ни единого доллара, но мужайтесь, ибо, по моим расчетам, наши трудности скоро останутся далеко позади, — сердечно признавался По. — Не медлите с ответом, но пишите сразу в Филадельфию». Далее следовала странная ремарка: «Письмо может не попасть мне в руки; чтобы избежать этого, не указывайте моего имени, но адресуйте его мистеру Э.С.Т. Грэю, эсквайру. Благослови и сохрани вас Господь, моя дорогая милая Мамочка». Эдгар По подписался: «Ваш любящий Эдди».

Стало быть, Э.С.Т. Грэй, эсквайр? Зачем По за несколько недель до смерти понадобилось чужое имя? Почему он так боялся, что письмо «дорогой милой Мамочки» не найдет его в Филадельфии? Надо же, Э.С.Т. Грэй! Издание, опубликовавшее письмо, почти откровенно насмехалось над сим неопровержимым фактом сумасшествия.

Таким образом, мои изыскания представлялись более важными, чем когда-либо, а ситуация была абсурднее некуда — я в Париже, а Дюпон меня знать не желает.

8

Не явилось ли мое нынешнее положение результатом роковой ошибки; не в бреду ли я был, когда позволил некоей внешней силе втянуть себя в эту аферу, в которой теперь запутался, ибо прежде не оказывался в подобных обстоятельствах? Поддержкой мне могли бы оставаться расположение и верность Хэтти и Питера, но увы! С тоской думал я о детстве — вот было время, когда я нуждался лишь в уюте «Глен-Элизы» и в преданных товарищах по играм! Отчего мое сердце и помыслы обернулись к Дюпону — человеку, заключенному в футляр одиночества и обиды, да еще в такой дали от дома?

Я решил не поддаваться хандре, а лучше занять себя посещением мест, охарактеризованных в путеводителе по Парижу как «представляющие огромный интерес для гостей нашего города».

Начал я с Елисейских полей, где в роскоши и блеске жил Луи Наполеон, президент Республики. В великолепном холле дородный лакей в кружевной ливрее взял у меня шляпу и взамен выдал деревянный номерок. В одной из первых анфилад, куда допускались посетители, можно было увидеть и самого Луи Наполеона — принца Наполеона. Правда, я его уже видел. Несколькими неделями ранее президент Республики, племянник некогда великого императора Наполеона, который до сих пор являлся для многих символом Франции, проезжал на моих глазах по улицам Парижа. Он направлялся к авеню де Мариньи, чтобы сделать смотр своим солдатам в красно-синих мундирах. Дюпон (тогда еще терпевший мое присутствие) с интересом наблюдал за его перемещениями.

Толпа приветствовала президента Республики радостными возгласами; граждане, что были одеты подороже, с чувством восклицали: «Да здравствует Наполеон!» В эти-то минуты, когда конного президента окружали гвардейцы, тоже конные, проступало его небольшое сходство с другим правителем по имени Наполеон. Тот, другой, Наполеон вот так же гарцевал по парижским улицам сорок лет назад, сопровождаемый теми же возгласами. Говорили, Луи Наполеона избрали президентом лишь за одно его имя. По отдельным свидетельствам, многие неграмотные труженики в отдаленных и беднейших деревнях Франции полагали, что голосуют за Наполеона Бонапарта (который к моменту голосования уже тридцать лет как покоился в земле)!

Впрочем, в тот день, когда я видел Луи Наполеона, нашлось человек двадцать оппозиционеров. В лица и руки их въелась угольная пыль, от угольной пыли першило у них в глотках, когда они с пугающей монотонностью повторяли: «Да здравствует Республика!» Кто-то в толпе шепнул, что эти люди посланы «партией красных» с целью выразить протест. Как лозунг «Да здравствует Республика!» мог считаться протестом в государстве с республиканским строем, было выше моего понимания. Вероятно, я не знал неких тонкостей политической ситуации во Франции. Угроза заключалась не в словах шахтеров, но в их интонации. Предполагалось, что термин «Республика» должен устрашать сторонников президента, будто шахтеры выкрикивали: «То, что мы имеем ныне, не есть Республика, ибо этот человек — мошенник! Но погодите — придет день, и мы свергнем самозванца! Тогда-то и будет у нас истинная Республика!»

Теперь, в собственном дворце, Луи Наполеон предстал человеком более склонным к созерцательности. Довольно бледный, деликатных манер — словом, истинный джентльмен, — Луи Наполеон был явно в восторге от того факта, что окружают его главным образом люди в военной форме, причем у многих на груди сверкают золотом ордена. В то же время от моих глаз не укрылась неловкость, с какой свита обращалась с президентом-принцем, — казалось, эти люди никак не решат, кому подчиняются — монарху волею Господа или народному избраннику.

Тут я заметил префекта жандармерии Делакура. Делакур вышел из соседней анфилады и вполголоса заговорил с президентом Наполеоном. К моему неприятному удивлению, префект весьма неучтиво косился в мою сторону. По причине этого ненужного внимания пришлось удалиться из дворца скорее, чем я того желал.

Однако я еще не бывал в Версальском дворце. Путеводитель по Парижу советовал отправляться туда рано утром, но я решил, что и сейчас, среди дня, не поздно поехать в этот парижский пригород, что я успею еще по достоинству оценить все его красоты. Вдобавок Дюпон тоже очень рекомендовал Версаль — возможно, узнав, что я последовал его рекомендациям, он снизойдет до разговора.

Признаки, характерные для блистательной столицы, исчезали не постепенно — нет, на них не осталось ни намека, едва поезд миновал городскую черту. Я сразу оказался в сельской местности. Женщины всех возрастов, в неизбежных чепцах темно-красного цвета, работали в поле, разгибаясь на грохот поезда. Порой мне удавалось уловить выражение их глаз.

Я прибыл на железнодорожную станцию в Версале, был подхвачен толпой и низвергнут в поток темных шляп и пестрых шляпок. Поток стремился к железным воротам, за которыми нежно и зазывно журчали фонтаны знаменитого дворца.


Теперь мне кажется, все началось еще во время экскурсии по версальским анфиладам. Меня не отпускало ощущение легкого озноба — как в первый зимний день, когда надеваешь по привычке осеннее пальто; впрочем, я списывал свои мурашки на многоликую толпу. Смутьяны, выдворившие из этих стен герцогиню Ангулемскую, едва ли могли соперничать буйством с людьми, что окружили меня в Версальском дворце. Я приближался к помпезным полотнам, слушал комментарии гида о том, какие битвы на них запечатлены, однако был не в силах сосредоточиться из-за многих пар глаз, следивших за мной.

— В этой галерее, — сообщил гид, — двор Людовика XIV предстает во всем блеске монаршего великолепия. Людовик XIV имел столь многочисленный штат придворных, что даже в этом просторном покое королю было тесно от них.

Мы находились в большой галерее Людовика XIV, где семнадцать арочных окон глядели в сад, отражаясь в семнадцати зеркалах на противоположной стене. Мне пришло в голову, что теперь, когда монархия сметена революцией, образ монарха изрядно прибавил в привлекательности.

Думаю, гид, нанятый за один франк в час, успел устать от моей рассеянности. Боюсь, он даже составил мнение обо мне как о человеке, нахватавшемся по верхам познаний в истории и изящных искусствах и считающем, что этого достаточно. На самом деле я укреплялся в мысли, что за мной следят, и находиться на галерее с семнадцатью зеркалами, множащими подозрительные взгляды, было для меня невыносимо.

Мне стало казаться, что одни и те же лица я встречаю в каждой новой анфиладе. Я убедил гида изменить маршрут — полагаю, он счел эту идею совершенно дикой. Гид избрал темой иностранцев в Париже, чем отнюдь не способствовал возвращению ко мне спокойствия.

— Обо всех ваших занятиях в этом городе непременно будет сообщено куда следует. А вы, будучи человеком молодым и энергичным, наверняка не стесняете себя в развлечениях, — как бы размышляя вслух, говорил гид, видимо, с целью подразнить меня.

— И куда же следует сообщать о моих занятиях, сударь?

— В жандармерию и правительство, конечно. В Париже всегда обо всем становится известно.

— Боюсь, сударь, мои занятия не заинтересуют жандармерию.

— Известно ли вам, сколько в этом городе желающих донести на вас? Хозяева гостиниц, комиссионеры, знающие, когда вы уходите и когда возвращаетесь; каждый кучер фиакра, каждый зеленщик, каждый владелец винного погребка будет счастлив поделиться с жандармерией своими наблюдениями. О да, сударь, в Париже вы ничего не свершите без того, чтобы ваше деяние не было обнаружено.

Я и так был взвинчен; понятно, что комментарий гида мне не понравился. Я заплатил то, что он заработал, и отослал его. Теперь, оставшись один, я мог передвигаться быстрее, вливаясь то в одну, то в другую группку и отделяясь от нее по своему усмотрению. Вдруг позади послышался шум недовольства. Мужчины ворчали, дамы ахали и возмущались поведением некоего грубияна. Как я понял, добропорядочных посетителей Версаля растолкал посетитель недобропорядочный. Я вступил в очередной зал, не дожидаясь разоблачения смутьяна. Так, игнорируя скульптуры, бесценную мебель и гобелены, я очень скоро достиг выхода в несравненные версальские сады.

— Вот он! Вот кто толкается!

Едва раздался это возглас, чьи-то пальцы стиснули мне руку. То был охранник.

— Я никого не толкал! — возмутился я.

Тут охраннику доложили, что нарушитель общественного порядка обнаружился чуть позади нас. Лишь тогда тиски разжались, и я был отпущен. Я поспешил удалиться на возможно большее расстояние от охранника, на случай если он переменит мнение относительно того, кто настоящий смутьян. Ах, слишком скоро я пожалел, что не остался под боком у представителя законной власти!

Вспомнились предостережения мадам Фуше об опасных районах Парижа. «В этом городе есть мужчины и женщины, готовые обчистить вас до нитки и сбросить прямо в Сену», — вот как выразилась мадам Фуше. Я же знал, что именно среди таких головорезов революционеры набирали себе солдат в марте 1848 года; именно такие молодчики свергли Луи Филиппа и учредили Республику от имени народа. Кучер фиакра рассказывал, что во время бунта он видел одного из таких негодяев. Окруженный жандармами, взятый на мушку, он завопил: «Je suis bien vengé!»[12] — и извлек из карманов штук пятнадцать-шестнадцать человечьих языков. Языки полетели в воздух и стали шлепаться на головные уборы жандармов, а один язык угодил прямо в рот жандарму, поскольку от мерзкого зрелища у него буквально отвисла челюсть.

Правда, я находился в заповедной роскоши не запятнанных преступлениями садов Версаля, а не в одном из этих ужасных районов, где людям отрезают языки. И однако, я был совершенно уверен: каждый мой шаг фиксируется. За живыми изгородями и скульптурами то и дело мелькали чьи-то лица. Я миновал ряд статуй, ваз и фонтанов и оказался в тупике. Что же открылось моему взору? Среди плеска и блеска воды, среди нагромождения дельфинов и морских чудищ, высился бог полдня. Насколько безопаснее было бы в дворцовых анфиладах, в окружении многочисленных посетителей и бдительных охранников! Здесь же, под безмятежным взглядом языческого божества, передо мной вырос некто и схватил меня за руку.


Далее в моей памяти идет провал. Я очнулся в разбитом экипаже, сотрясающемся на столь же разбитой дороге. Прямо напротив меня маячило лицо, ставшее последним визуальным образом перед потерей сознания в версальском саду; лицо мясистое и мрачное. Оно как бы застыло в гримасе отвращения ко всему и вся. Это самое лицо мелькало в залах дворца. Значит, не напрасно я подозревал слежку! Я облизнул зубы и десны и с облегчением обнаружил, что он все еще на месте, — я говорю о своем языке.

О чем я думал, бросаясь к двери экипажа (и думал ли вообще), — этого я не помню.

Итак, я выпрыгнул, упал на каменистую дорогу и с трудом поднялся на колени. На меня надвигался другой экипаж. Кучер умудрился проехать между мной и тем экипажем, в котором меня везли.

— Осторожнее надо быть! — проворчал кучер. Образ его свелся для меня к двум рядам крупных желтых зубов, низко надвинутой шляпе и раздутой, как парус, пелерине. Из окна высунулась длинномордая собака и облаяла меня.

Вокруг простирались поля без признаков человеческого присутствия.

Мой похититель выпрыгнул из экипажа и стал надвигаться с проворством, неестественным для человека столь громоздкого. В следующее мгновение на мою голову обрушился тяжеленный кулак.


Руки мне связали за спиной. Я судорожно оглядывался по сторонам — точнее, смотрел вверх. Ибо оказался в довольно широкой канаве на глубине примерно двадцати футов. Стены, что высились надо мной, ничем не напоминали пряничную парижскую застройку. Я словно попал в другой мир, я тонул в зловещей тишине, какая бывает, наверное, лишь в самых отдаленных, самых диких пустынях.

— Куда вы меня притащили? Я требую ответа! — кричал я, даром что видел — отвечать некому.

И вдруг раздался шепот на французском языке. Я как мог выворачивал шею, но говоривший все равно оставался за пределами поля моего зрения. Впрочем, сзади на меня падала его тень. Я решил, что говорит мой похититель.

— Где мы находимся? Отвечай, подлец! — бушевал я.

Человек ничем не выдал, что слышит или понимает мои слова. Он стоял недвижно, будто ждал чего-то. Лишь когда тот самый подлец, к которому я обращался в бессильном гневе, возник с противоположной стороны, я понял, что тень принадлежит кому-то другому.

Наконец тень шевельнулась, обошла меня и остановилась перед моим лицом. И я увидел, что женский род, употребленный мной по отношению к тени, вполне относится и к ее источнику.

Ибо передо мной стояла женщина.

На ней был свежий, без единого пятнышка белый чепец и простенькое платье, какие нередки в садах и парках Парижа. Женщина наклонилась надо мной как бы с целью защитить. Взгляд ее проник мне в душу. Глаза были так глубоко посажены, что казались закрепленными на изнаночной стороне затылка. Что касается возраста, я бы назвал ее почти ребенком.

— Хватит вопить.

— Кто вы? — прошептал я охрипшим голосом.

— Бонжур, — сказала девушка, отвернулась и пошла прочь.

Я ответил на приветствие, хотя считал бессмысленным любое проявление учтивости в данных обстоятельствах.

— Болван, — констатировал мужчина с мясистым лицом — впрочем, так, чтобы девушка не слышала, будто она могла высмеять его за мою оплошность. — Ее так зовут — Бонжур!

— Бонжур? — повторил я. И вдруг понял, что уже видел эту девушку, причем и в первый раз мне тоже угрожала опасность. — Кафе «Бельж»! Вы там были с корзиной цветов! Зачем вы там были?

— Ну вот мы и встретились! — сообщил новый голос. Сказано было по-английски с легким французским акцентом. Вновь прибывший продолжал столь же бегло и грамматически правильно, как и начал: — Неужели обязательно было так стеснять нашего долгожданного гостя из великой Америки?

Последовал ответ, достаточно смущенный, чтобы идентифицировать вновь прибывшего как главаря шайки. Человек с мясистым лицом шагнул к нему и таким тоном, словно я внезапно лишился способности слышать, весьма громко сообщил:

— Он потерял сознание в Версале, а потом выпрыгнул из экипажа прямо на дорогу. Чуть не убился…

— Теперь все позади. Мы в безопасности — и вместе. Бонжур, будь добра, если тебя не затруднит…

Девушка проворно развязала веревку, терзавшую мои запястья.

До сих пор я не имел возможности разглядеть главаря, видел только, что на нем длинный белый плащ и светлые панталоны. Теперь, когда руки мои были свободны, я выпрямился в полный рост и взглянул ему в лицо.

— Мосье Кларк, примите мои глубочайшие извинения за то, что вам пришлось проделать такой путь, — изрек главарь и рукой, унизанной перстнями, обвел окрестности — будто в долгом пути и состояло все дело! — Боюсь, эти развалины, которые помнят иные времена, ныне числятся среди немногих мест в окрестностях Парижа, где я все еще могу чувствовать себя относительно спокойно. Что еще важнее…

— А теперь послушайте меня! — перебил я. — Во-первых, ваш приспешник обращался со мной очень грубо, и в результате… Но дело даже не в этом. Я хочу знать, куда конкретно вы меня привезли и зачем! — Я захлебывался словами. Вдруг, несмотря на волнение, меня осенила догадка.

— Что еще важнее, — сердечным тоном продолжал главарь, растягивая в улыбке свое смуглое лицо, — мы наконец-то встретились лично.

Он пожал мне руку, обмякшую именно в этот момент — когда я понял, что угадал верно.

— Дюпен! — воскликнул я, отторгая догадку разумом.

9

Если уважаемый читатель помнит, у меня на примете было пять или шесть возможных прототипов Дюпена. В конце концов я отмел их всех в пользу Дюпона.

Среди претендентов фигурировал барон Клод Дюпен, адвокат, по слухам, ни разу не проигравший дела; барон Клод Дюпен, в чьих жилах текла королевская кровь, вследствие какового обстоятельства он и взял сомнительный титул. Много лет подряд Барон был в числе самых выдающихся юристов Парижа, и вдобавок считался героем, поскольку брался защищать преступников, по разным причинам вызывавших сочувствие. Он даже попал в список кандидатов на должность генерального прокурора и чуть было не оказался в палате представителей от своего округа во время одного из переворотов во французском правительстве. Однако Барона обвинили в использовании неприемлемой тактики, и он отступился, перебрался в Лондон и стал применять там другую тактику — выжидательную. В Лондоне Барон был приведен к присяге как констебль по особым делам на период опасности мятежа и проявил себя человеком достаточно храбрым, чтобы оставить за собой эту должность уже в качестве почетной, после того как опасность мятежа миновала.

Вся вышеприведенная информация была собрана мной по крупицам во французских периодических изданиях. Одно время, еще до поездки в Париж, я не сомневался, что Клод Дюпен и есть истинный прототип К. Огюста Дюпена; я даже отправил Барону несколько писем с просьбой уточнить некоторые факты из его жизни и с характеристикой ситуации в Балтиморе. Однако весьма скоро мне попались статьи об Огюсте Дюпоне, и я взял на вооружение новую теорию. Получив ответ от Клода Дюпена, я отправил ему полное извинений письмо.

В одном из французских журналов обнаружился портрет Барона Дюпена, разумеется, изученный мной до мельчайших подробностей. Вот почему я узнал человека, пожимавшего мне руку, точно мы с ним были старинные друзья. Тогда-то я и воскликнул в изумлении: «Дюпен!.. Вы Клод Дюпен!»


— Прошу вас, — с чувством произнес Дюпен, — зовите меня Бароном!

Я выдернул руку из его рук и стал оглядываться в надежде, что вот сейчас представится случай к чудесному спасению. Экипаж, меня привезший, стоял в тени полуразрушенной каменной стены, однако сбежать в нем я и не помышлял, ибо видел, как приспешник Барона занял место на козлах.

Ров вокруг Парижа является частью комплекса укреплений на случай нападения врагов. Бесконечной лентой опоясывает он город и окрестности; в нем имеются насыпи для артиллерии, а также многочисленные ответвления.

И вот в этом-то лабиринте я, по уверениям Дюпена, был в полной безопасности. Дюпен принялся объяснять, что его товарищ, Хартвик, — тот, который поймал меня в Версале и затолкал в экипаж, — желал единственно доставить меня на рандеву к Дюпену в целости и сохранности.

— Хартвик так сквернословит, что сам сатана уши бы заткнул; раз он одному субъекту чуть руку не оторвал, но в целом он неплохой человек. Вы уж простите его.

— Простить! Простить подобное оскорбление? Боюсь, Дюпен, это выше моих сил! — выкрикнул я.

— Ах, как я рад нашему знакомству, — молвил Клод Дюпен. — Я столько лет провел в Лондоне, где никто не умел выговорить мою фамилию. Вы же произносите ее как истинный француз!

— Послушайте, сударь, — объявил я, даром что был польщен — нечасто французы хвалили мое произношение, — не пытайтесь меня умаслить. Если вы желали говорить со мной, почему не выбрали какое-нибудь приличное место в Париже?

— Я был бы счастлив выпить по чашечке кофе с вами, мосье Кларк. Кстати, могу я называть вас Квентином? — Барон имел странную манеру вести диалог; она свидетельствовала об изрядной напористости.

— Нет!

— Спокойнее, прошу вас. Позвольте выразиться яснее, дражайший мой Квентин. Видите ли, существуют две разновидности друзей — друзья и враги. Что касается меня, в Париже я располагаю и теми и другими. Боюсь, представители одной разновидности были бы весьма рады видеть меня несколько убавившим в росте — ровно на одну голову. В свое время я страдал прискорбной опрометчивостью, вследствие которой пообещал выплатить изрядную сумму денег, между тем как тщательные математические вычисления дали бы мне понять, что этой суммы у меня быть не может. Да-да, дражайший Квентин, я был беден, как индюк Иова. К счастью, хоть я и попал в переплет, в Лондоне нашлась для меня протекция — притом столь сильная, что позволяет наведываться на родину. Впрочем, вы сами видите — я ограничен в выборе мест встречи, — добавил барон, широким жестом обводя ров и развалины. — А у вас, похоже, имеется состояние, братец Квентин? Как вы получили его? Трудились в поте лица? Или родились с серебряной ложкой во рту? Впрочем, какая разница?

И Дюпен извлек из кармана мои письма. Должен признаться, это было весьма неожиданно и не слишком приятно. Следует ли мне теперь описать его наружность и тем объяснить читателю, почему, несмотря на непростительное обращение со мной, за которое Барон нес прямую ответственность, я отвечал на его вопросы и вообще поддерживал разговор? Платье Барона отличалось изысканностью и явно дорого стоило. На нем был роскошный белый костюм, который сделал бы честь любому денди, и превосходно пошитые перчатки; в петлице красовался цветок, волосы и усы выдавали работу искусного цирюльника. В манишке посверкивали пуговицы с бриллиантами, крышка от часов также щеголяла драгоценными камнями. Имелись и два-три перстня; впрочем, к чести Барона, отмечу, что он не склонен был всплескивать руками или пошевеливать пальцами, дабы собеседник заметил его украшения. Заботе о блеске башмаков Барон отдавался с поистине сердечным трепетом — башмаки сияли как солнце. Было в Бароне что-то опереточное и в то же время располагающее — словом, он был как джентльмен с обложки.

Но главное — повадки Барона выдавали в нем любезнейшего, учтивейшего филантропа — под филантропом я разумею субъекта, который готов спасти от улицы женщину, а то и сразу двух, уведя их жить к себе домой. Хотя Барон похитил меня и велел доставить к заброшенным укреплениям, я ни за что не желал показаться грубым или невоспитанным. Я поинтересовался, как ему удалось найти меня в Париже.

— Среди тех, кого я в этом городе до сих пор отношу к категории друзей, есть и жандармы, фиксирующие каждого иностранца. В последнем письме вы сообщали, что намерены заняться поисками Огюста Дюпона, а я лишь предположил, что поиски будут иметь место в Париже. Бонжур подтвердила, что вы уже прибыли. — Барон улыбнулся прелестнице, которая теперь курила сигару; той самой прелестнице, которая в памятный вечер рискованной Дюпоновой игры проследила меня до кафе «Бельж».

— Почему у нее такое странное имя? — спросил я полушепотом, чтобы она не слышала. Признаюсь, даже в столь опасной ситуации меня мучило любопытство. Однако Барон проигнорировал мой вопрос.

Теперь я думаю, только ли тайна имени занимала меня, и прихожу к выводу, что не только. Девушка была удивительно хороша, особенно впечатляли ее маленький выразительный рот и глубокие глаза. Она не выказывала интереса ни ко мне в частности, ни ко всей сцене в целом — каковые обстоятельства ничуть не умаляли моего восхищения.

— Уверен, братец Квентин, сейчас самое время скрепить наш договор, — заявил Барон. Фраза вывела меня из транса. Барон развернул мои письма.

— Какой договор?

Барон скроил разочарованную мину и с упреком произнес:

— Как же, сударь! Тот самый договор, согласно которому мы с вами будем расследовать обстоятельства смерти Эдгара По!

Убежденность в голосе Барона почти заставила меня забыть, почему ни о каком договоре с ним не могло идти и речи.

— Здесь ошибка, сударь, — сказал я. — Боюсь, не вы были прототипом Дюпена из рассказов По, хотя в известный период времени я придерживался именно такого мнения. Теперь я нашел истинного прототипа. Это Огюст Дюпон. Вы ведь прочли мое последнее письмо?

— Что вы хотите этим сказать? Я полагал, разговоры с Дюпоном забавляют вас, и только. Или мосье Дюпон все же начал расследование прискорбных обстоятельств безвременной кончины дражайшего По и намерен идти до конца?

— В настоящее время… мы с мосье Дюпоном… анализируем данные. Больше ничего не могу сказать. — Тревога моя получила новый виток, я украдкой оглядывался, но, разумеется, путям к спасению взяться было неоткуда. Признаюсь, в глубине души я и не хотел спасаться. Это может показаться неестественным, однако я с восторгом слушал страстную речь Барона о смерти моего кумира. С Дюпоном я уже давно об этом не говорил (и вообще не говорил), а подобной реакции и вовсе никогда не добивался.

— А знаете что, мосье Квентин? Положение ваше, я бы сказал, двусмысленное, — заявил Барон. Сложил руки, точно для молитвы, и тут же сжал кулаки. — Настоящий Дюпен — это я. Я тот, кого вы искали; тот, кто вам нужен.

— По-моему, вы много на себя берете.

— Разве? А не я ли занимаю в Британии должность констебля по особым делам? И не предполагает ли сия должность служение истине? Будучи адвокатом, я не проиграл ни одного процесса — с фактами-то вы спорить не станете? А кто есть адвокат, как не глашатай истины? Кто есть Дюпен, как не защитник истины? Мы с вами оба адвокаты, мосье Кларк; мы отстаиваем справедливость, а для справедливости не существует ни территориальных, ни социальных, ни государственных границ. Если бы мы с вами жили в те времена, когда Эней спускался в Царство мертвых, мы бы составили ему компанию лишь для того, чтобы присутствовать на суде под председательством царя Миноса.

— Пожалуй, — согласился я. — Правда, я специализируюсь на делах о нарушении долговых обязательств.

— Значит, вы понимаете: пришло время, когда предложенный вами договор — о моих услугах и вашем вознаграждении — должен вступить в силу. Условия изложены в вашем письме. Поверьте, в результате все три стороны немало выиграют.

— Забудьте о вступлении в силу и тому подобном. Я уже говорил: договор заключен с Огюстом Дюпоном. Он — истинный прототип Дюпена, и я буду вести дела только с ним.

При этих словах Бонжур бросила на меня выразительный взгляд. Дюпен вздохнул и скрестил руки на груди.

— Дюпон давно выдохся. Его постиг тяжкий недуг, который состоит в маниакальном стремлении взвешивать все и вся. Уже самые его помыслы обременены гирьками и гирями доводов так называемого рассудка. Я бы сравнил Дюпона с немощным старцем, который некогда был недурным художником. Мастерство утрачено еще во время о́но, и лишь в собственном воображении старец по-прежнему видит себя обласканным заказчиками и меценатами. Дюпон ныне не более чем марионетка собственного разума.

— По-моему, дело Эдгара По привлекает вас исключительно по причине возможности получить деньги для погашения долгов, — с негодованием произнес я. — Огюст Дюпон — вот настоящий прототип Дюпена. И ваши оскорбительные речи, мосье Барон, сути дела не меняют. Вам повезло, что Дюпон вас не слышит.

Барон шагнул ко мне и произнес медленно и отчетливо, как бы роняя каждое слово:

— И что бы сделал ваш Дюпон, если бы слышал мою речь?

Я хотел сказать, что Дюпон раскроил бы ему череп, но не сумел ни припомнить соответствующей французской идиомы, ни убедить себя в правомерности подобного заявления. Клод Дюпен, сверкая набриолиненными усами и разноцветными бриллиантами, с усмешкой велел Бонжур сопроводить меня к экипажу. Захват, примененный этой юной женщиной к моему локтю, по силе мог сравниться с захватом Хартвика; она погнала меня по рву. Я успел заметить, что парижанке для открытия собственного дела мужчина вовсе не требуется. Женщины здесь держат шляпные мастерские, управляют громоздкими повозками, рубят говяжьи туши, разносят молоко, интригуют, меняют деньги и даже прислуживают в банях. В Балтиморе я как-то слышал речь за права женщин; оратор утверждал, что мужские занятия только добавили бы женщинам добродетельности. Теперь позади меня шла молодая женщина, которая, пожалуй, с удовольствием оспорила бы эту теорию.

Когда мы оказались вне пределов слышимости, я спросил у Бонжур:

— Что заставляет вас подчиняться этому человеку?

— Разве у вас есть право задавать подобные вопросы?

Как странно было слышать такие слова из уст женщины несколькими годами моложе Хэтти; вдобавок произнесенные голосом хриплым, как у бывалого разбойника, и в то же время завораживающим.

— Наверно, нет. Но, Бонжур — мисс — мадемуазель. Мадемуазель Бонжур, этот человек представляет для вас опасность.

— А вас заботит лишь сохранность вашего филея.

Замечание было вполне справедливое, но не только о собственном спасении думал я в ту минуту, и не оно занимало главное место в моих мыслях. Взгляд Бонжур выдавал независимость духа, и это качество вдруг показалось мне удивительно привлекательным. Кожа ее отличалась безупречностью, если не считать шрама, то есть шрамика, а точнее, насечки, которая пересекала ее губы вертикально, образуя при улыбке весьма загадочный крест. Вдруг за пределами рва закричали по-французски:

— Они приближаются!

Хартвик бежал к своему хозяину, размахивая подзорной трубой.

— Нас вычислили! — воскликнул Дюпен. — Скорее! Все в экипаж!

Вероятно, речь шла о тех друзьях Дюпена, которые подпадали под категорию врагов. Хартвик, Дюпен и Бонжур бросились к экипажу.

— Пошевеливайтесь, вы, болван! — выкрикнул Дюпен в мой адрес.

Хартвик уже достиг экипажа, но тут раздался выстрел, и громила, как-то неестественно заплетя ноги, рухнул на землю. Возглас «Дюпен!» замер у него на губах. Когда же Дюпен перевернул недвижное тело на бок, моему взору открылось багровое пятно на том месте, где раньше было ухо.

Кровавое зрелище ошеломило меня; вдобавок тропа к экипажу была очень крута — и вот, словно ударенный в лоб, я опрокинулся на спину, так и не выбравшись изо рва. Не исключаю, впрочем, что на помощь мне пришло подсознание, ибо, опрокинувшись, я отделился от похитителей. А может быть, ноги мои подкосились при виде пистолета, который Барон извлек из-за пояса. Бонжур бросилась ко мне.

— Оставь его! — распорядился Дюпен. Мне же было сказано: — В следующий раз мы сойдемся в другом месте, лучше соответствующем нашим потребностям и интересам; иными словами, там, где нам не помешают. Надеюсь, братец Квентин, до тех пор погоня за славой успеет вас утомить.

Вполне правомерны сомнения читателя в том, что Дюпен разразился подобной тирадой, когда жизни его угрожала нешуточная опасность, когда главный его приспешник погиб и сам он выбирался из глубокого рва, но, поверьте, я излагаю события с максимальною точностью, ничуть не приукрашивая действительность.

Я поднял голову — и вдруг на меня обрушилось нечто. Открыв глаза, я увидел, что это — Бонжур. Она заслонила меня собой, прижала мой локоть к земле. Воображая, что на меня (то есть на нас) смотрит Хэтти, и чувствуя укол совести, а также приступ плотского желания, я попытался выбраться из-под Бонжур, но не преуспел в этом. Ее тело, вроде бы такое легкое, невозможно было сдвинуть хотя бы на дюйм — и это обстоятельство ввергло меня в трепет.

— Не дергайтесь, — по-английски шепнула Бонжур. — Даже когда я встану, оставайтесь лежать. Понятно?

Я кивнул.

Бонжур упруго поднялась и последовала за Бароном в экипаж, больше не взглянув на меня. Судя по стуку подков, Барон направил лошадей к мостику надо рвом. Вскоре послышался конский топот и скрип колес. Другой экипаж промчался к старой крепости. Прогремел выстрел, за ним второй, за вторым третий — вероятно, преследователи увидели экипаж Барона. Я закрыл голову руками и замер под градом мелких острых камешков.


Избавление явилось в виде третьего экипажа, нанятого компанией немцев с целью осмотреть укрепления. Немцы любезно позволили мне доехать до Парижа вместе с ними.

Конечно, меня терзало желание тотчас бежать к Дюпону и поведать обо всем. Но смысла в этом не было никакого. Если в результате встречи с Клодом Дюпеном я что-то и понял, то лишь одно — ситуация совершенно запуталась. Ее и настоящий детектив за приличное вознаграждение не распутал бы; что говорить о шарлатане вроде Барона, готовом «трудиться» за гроши! Таким образом, я решил больше не видеться с Огюстом Дюпоном.

Гид, нанятый мной в Версале, оказался прав относительно тайных агентов, отлеживающих каждый мой шаг. Вскоре после похищения я обнаружил, что финансы мои изрядно сократились, и переехал в другую гостиницу, не столь дорогую. И что же? Едва переступив порог, я обнаружил в холле двоих жандармов, чья цель была — единственно записать мой новый адрес, что они и сделали, демонстрируя похвальный такт.

Решение избегать Дюпона я изменил уже через пару дней, во время пользования услугами чистильщика обуви. На сей раз неподражаемый французский такт проявился в легком наклоне головы, каковым наклоном чистильщик намекнул, что мои башмаки запылились. Я развернул газету, купленную ранее. За скамеечкой чистильщик держал большое зеркало, с тем чтобы читать газету клиента во время работы. Говорят, отдельные парижские чистильщики за годы практики выучились читать задом наперед, и это умение скрашивает монотонность их занятия. Я считал подобные слухи сильно преувеличенными, полагая, что разбирать столь искаженные тексты выше человеческих возможностей. Однако в тот день мой скептицизм был попран.

Я торопливо листал газету, и вдруг чистильщик попросил:

— Не перевернет ли добрый мосье страничку назад? Кажется, Клод Дюпен снова в Париже. А ведь на него здесь охота похуже, чем на зверя лесного. По крайней мере так говорят.

Я выполнил просьбу чистильщика, и мы вместе прочли поразительную заметку.

Выдающийся адвокат и стряпчий, Клод Дюпен, тот самый, что не проиграл ни одного процесса, ангажирован состоятельным гражданином Америки [полагаю, речь шла обо мне] для раскрытия тайны смерти любимейшего в этой стране писателя, автора многочисленных гениальных произведений — Эдгара А. По. Именно с Клода Дюпена сей одаренный литератор писал своего знаменитого персонажа, сыщика Дюпена, главного героя ряда рассказов, один из коих, «Убийство на улице Морг», широко известен как на языке оригинала, так и в переводе на французский. Чувствуя себя обязанным покойному за столь лестную параллель, Клод Дюпен отправился в Соединенные Штаты и обязался ровно через два месяца, считая с сегодняшнего дня, 1851 года, пролить свет на таинственные обстоятельства смерти Эдгара А. По, не оставив для тени ни малейшего шанса. Пожав все причитающиеся ему по праву лавры, увенчанный славой нового героя Нового Света, мосье Дюпен вернется в Париж, свой родной город…

К горлу подступил ком. Мне нужно было немедленно видеть Дюпона.


Я не мог покинуть Европу, оставив Дюпона в уверенности, что предал его, «ангажировав» Клода Дюпена; я должен был лично опровергнуть написанное в газете. Ибо о ком еще подумает Дюпон, прочтя эту статью, как не обо мне? Подсказка содержалась в самом стиле статьи — именно в таких выражениях я писал к Барону. Вот, значит, чьих это рук дело! Я вскочил в фиакр, назвал адрес Дюпона, вихрем ворвался в ворота и проскочил мимо консьержа, глухой к его воплям: «Остановитесь! Куда вы? Сейчас жандармов позову!» Консьерж даже замахнулся на меня, но я был проворнее.

Перепрыгивая через две ступени, я взлетел по лестнице. Дверь Дюпоновой комнаты была открыта, сама комната — пуста.

Газовая лампа над постелью издавала характерный запах, словно ее зажигали совсем недавно; на одеяле валялась газета. Это была «Ла Пресс» — мы с чистильщиком читали другое издание, — но разворот являл взору ту же самую статью. Другие газеты и газетные вырезки Дюпон спихнул к изножию кровати. И я представил: вот он медленно садится, одной рукой механически расчищает захламленное пространство, другой — мнет газетную страницу, а во взгляде его между тем проступает что? Что он должен был почувствовать, прочтя об «ангажировании» Барона Дюпена? Ярость? Горечь? Ведь он уже обвинял меня в предательстве.

— Мосье! — воскликнул возникший в дверях консьерж.

— А, это вы! Не утруждайте голосовые связки — я вас слушать не стану! — закричал я, охваченный гневом на Барона. — Я сегодня же покидаю Париж, но сначала мне нужно найти Огюста Дюпона. И я найду его! А вы сию же секунду ответите, где он, или вам не поздоровится!

Консьерж отрицательно качнул головой. Я замахнулся и ударил бы его кулаком в челюсть, если бы он не предупредил удар сбивчивой речью:

— Дюпона здесь нет! Он уехал! Уехал с вещами!


Из дальнейших расспросов я выяснил, что за несколько минут до моего появления консьерж помог Дюпону снести багаж вниз по лестнице. Разумеется, решение было вызвано лживой газетной заметкой плута Барона. Предательство с моей стороны, в которое Дюпон моментально поверил, так расстроило его, что он более не имел сил оставаться в этом доме. Я выглянул в окно, словно Дюпон мог задержаться во дворе, с тем чтобы я его увидел.

От доходного дома отъезжал фиакр с саквояжами на крыше. Тщетно я пытался остановить его криками — кучер меня не слышал, и мне осталось только заламывать руки, когда он выехал из ворот и покатил по улице. К моему удивлению, нанятый мной фиакр исчез со двора, хотя кучеру было велено ждать. Пока я переваривал это последнее оскорбление, раздался стук и скрип колес, и к дому возвратился фиакр Дюпона. То есть не совсем так — не фиакр Дюпона, а фиакр с Дюпоном и с багажом Дюпона, сотрясающимся на крыше, но с моим кучером.

Последний придержал лошадей, когда они очутились в опасной близости от меня.

— Я просто решил развернуться, мосье, — сообщил кучер, — чтобы времени не терять.

Он слез с козел и распахнул ту дверь, что была дальше от Дюпона. Однако я прежде должен был переговорить с Дюпоном. Я обошел фиакр и открыл противоположную дверь. Великий аналитик сидел не шевелясь, уставившись в одну точку. «Неужели, — подумал я, — наглое самозванство Барона Дюпена возымело эффект, которого я тщетно добивался призывами к защите чести истинного прототипа и посулами денежного вознаграждения?»

— Мосье Дюпон, означают ли ваши действия, что… что вы намерены?..

— Господа, вы опоздаете на поезд к вашему пароходу, — предупредил кучер. — Пропустите посадку. Скорее, поехали!

Дюпон кивнул:

— Момент настал, мосье Кларк.

10

Пароход «Гумбольдт» компании «Кунард» насчитывал семьдесят восемь офицеров и матросов. Узкие каюты открывались в главный салон, устланный толстыми коврами, и были рассчитаны на комфортабельную транспортировку более сотни пассажиров. Имелся также целый комплекс дополнительных помещений — библиотека, курительные комнаты, гостиные. В трюме везли крупный рогатый скот.

Мы с Дюпоном прибыли к этому плавучему дворцу одними из первых. Переполненный надеждами, поднимался я на борт сего ковчега, что готовился доставить нас в Новый Свет. Дюпон, добравшись до верхней палубы, внезапно остановился. Я замер в страхе, что решимость его поколеблена каким-то дурным предчувствием, что сейчас он сойдет на берег.

— Мосье Дюпон, — с участием начал я, полагая, что сумею воззвать к его чувству долга, — с вами все в порядке?

— Мосье Кларк, сделайте одолжение — велите стюарду сообщить капитану, что на борту безбилетный пассажир. Вдобавок вооруженный.

Мою тревогу как ветром сдуло — зато место ее заняло изумление. Однако я взял себя в руки и отвел стюарда в сторонку.

— На пароход проник безбилетный пассажир, — горячо зашептал я. — По всей вероятности, он вооружен.

Стюард нахмурился, полагаю, не от тревожного известия, а от недовольства мной.

— Откуда такая информация?

— Разве это имеет значение?

— Сэр, мы, как обычно, проверили трюм и каюты. Вы что, видели подозрительного субъекта на борту?

— Нет, мы с моим другом сами только что прибыли!

Стюард кивнул, как бы говоря: «Беда с этими пассажирами!»

Я бросил взгляд на палубу. Подвести Дюпона, да еще так скоро, да еще после всех усилий залучить его на пароход я никак не мог. Мне хотелось дать ему понять: все, о чем он просит, будет исполняться мной быстро и точно.

— Вы когда-нибудь слышали о дедукции? — спросил я стюарда.

— Как не слыхать. Это морское чудище, сэр, о шести сотнях лап и с горбатой спиной.

Я проигнорировал характеристику.

— Дедукция — это способ приходить к неким выводам, используя не только обычную логику, но и высшую — логику воображения, недоступную разуму большинства людей. Уверяю вас, на борту находится вооруженный злоумышленник. Очень советую немедленно предупредить капитана и еще раз проверить трюм и каюты.

— Я так и так собирался пройтись по каютам, — важно объявил стюард и пошел прочь с нарочитой медлительностью.

Несколько минут спустя раздался крик — точнее, вопль — этого стюарда, призывающий капитана в почтовую каюту. Вскоре дородный пожилой капитан и стюард выволокли на палубу сопротивляющегося субъекта. Субъект растопырил локти, вырвался и одним ударом повалил стюарда на спину. Отдельные пассажиры, что прохлаждались на палубе, мигом скрылись из опасения за сохранность своих жизней или по крайней мере своих драгоценностей. Другие, в том числе Дюпон и я, наоборот, сгруппировались вокруг дерущихся и затихли, когда капитан навис над поверженным нарушителем и пророкотал:

— Будешь знать, как на нашу почту покушаться!

Бюджет нашего парохода во многом строился на перевозке писем и посылок. Этим зарабатывали все суда, пересекавшие океан.

Нарушитель на миг показался мне обитателем другого мира, ибо был очень громоздок и красен лицом. Возможно, эта же мысль посетила капитана — он вытянул руки, как бы для защиты или усмирения свирепого фантома, и проговорил:

— Эй, полегче!

— Держу пари, вы захотите узнать то, что известно мне! — процедил злоумышленник, поверх капитановой головы озирая пассажиров, словно решал, кого бы взять в заложники. Мы все — кроме Дюпона — невольно отступили на шаг.

Капитан не проявил интереса к словам злоумышленника, зато глупый стюард был явно заинтригован.

— Что тебе такое известно? Что ты можешь знать?

Тут злоумышленник поскользнулся и упал, и капитан со стюардом набросились на него. После ряда неуклюжих попыток высвободиться и под одобрительные крики некоторых пассажиров жертва была сброшена за борт.

Капитан перегнулся через перила и не без удовольствия наблюдал за беднягой, который, в довершение позора, потерял шляпу и теперь сверкал на солнце обширной лысиной. Я бросился к перилам и долго еще смотрел на воду, чувствуя известную жалость к незадачливому мошеннику. Капитан же, уверенный, что нарушителя вычислил стюард, тряс ему руку с теплотой, доселе стюарду и не снившейся.

В тот же день, когда мы уже отчалили, стюард подкараулил меня и с ненавистью осведомился:

— Какой дьявол вас надоумил насчет безбилетника?

Я ничего не сказал.

— Как вы узнали про нарушителя, когда сами только что взошли на борт? Что за чертовщина эта ваша дундукция? Отвечайте!

Позднее стюард отыгрался — препроводил нас с Дюпоном на самые неудобные места в столовой; месть вполне в духе человека его положения и умственных способностей. Зато весь день с лица моего не сходила загадочная усмешка, и до самого восточного побережья Америки она возвращалась, едва злополучный стюард появлялся в поле моего зрения.

Книга третья

Балтимор, 1851 год

11

Дедукция. Сущ. — Умение делать выводы, используя воображение и разум, а также внимательные наблюдения и прогноз человеческих поступков, являющихся результатом человеческого несовершенства, особенно несовершенства ментального, то есть глупости и наивности. Не путать с расчетом или обычной логикой.


Поначалу я очень боялся допустить какую-нибудь ошибку, способную сбить Огюста Дюпона с пути, открытого для него дедукцией (выше приведено мое собственное определение дедукции, которое Вебстер и другие издатели могли бы использовать для уточнения своих определений этого понятия и которое я составил, наблюдая за Дюпоном во время путешествия через Атлантику). Мне хотелось быть полезным, но не путаться под ногами. Выяснилось, однако, что первую ошибку я допустил задолго до того, как мы начали расследование.

Через два дня после прибытия в Балтимор, утром, я сидел напротив Дюпона у себя дома, в библиотеке. Дюпону я предоставил самое удобное кресло, и теперь его было оттуда не поднять. Не подумайте, однако, что великий аналитик дремал и прохлаждался — нет, он неустанно занимал свой ум.

Дюпон внимательно прочитывал все газетные статьи, касающиеся смерти По, которые я для него собрал, а также другие материалы по теме — биографические заметки из журналов и мою личную переписку с По; всматривался в его портреты. Манерой чтения Дюпон очень напоминал какого-нибудь губернатора колонии, что, сидя за завтраком, стискивает газетную страницу, дабы самой этой хваткой показать, кто здесь главный.

В тот день Дюпон предварил обращение ко мне характерным кивком, заставившим меня почти поверить, что сейчас мой гость выдаст окончательное заключение о причинах смерти По.

— Мне нужно остальное, — заявил Дюпон.

— Да, — чуть поколебавшись, отвечал я. Мне казалось, я понял намек на прискорбную ошибку, проистекшую исключительно из моей недальновидности; в то же время я опасался сразу обескуражить Дюпона. — Мосье Дюпон, как ни изощрялись наши издания в домыслах о смерти По, однако больше статей нет — я собрал все.

Дюпон протянул мне мой блокнот и постучал пальцами по толстой папке с газетными вырезками.

— Мосье Кларк, мне нужны не только и не столько сами статьи, сколько газеты, из которых вы их вырезали. А еще лучше, если вы добудете выпуски каждого издания примерно за неделю до и через неделю после каждой конкретной публикации об Эдгаре По.

— Сударь, каждую газету я прочел от корки до корки; ни одна, даже самая незначительная заметка не укрылась от моих глаз, даже та, где имя По просто упомянуто. Уверяю вас, больше публикаций об Эдгаре По не было.

— Болван! — со вздохом констатировал мой гость.

С подобной характеристикой нелегко смириться, если лично не знать Огюста Дюпона, но я-то успел привыкнуть к его весьма частым восклицаниям такого рода и давно не воспринимал их как оскорбления. Дюпон между тем продолжал:

— Одних заметок недостаточно, сударь. Расположение статьи на газетной странице может сообщить не меньше, чем самая статья. Абстрагируйтесь от статьи, заставляющей сильнее биться ваше сердце, — прочтите все, что напечатано выше и ниже, справа и слева; сличите кегль типографского шрифта, сопоставьте объем текстов. Поверьте, эти параметры также несут информацию. Которой вы, сударь, пожертвовали, вырезая заметки из газет.


Честно говоря, темпы Дюпона меня беспокоили, и скрывать беспокойство удавалось плохо. Наверное, я должен был сам сообразить насчет газетных страниц. Или если не сообразить, то хотя бы вычитать между строк у По. Его К. Огюст Дюпен всегда принимал во внимание самые на первый взгляд незначительные газетные статьи, касающиеся преступления, и брался за расследование лишь после тщательного анализа всего, что напечатано в прессе.

Впрочем, у меня было оправдание — если К. Огюста Дюпена время не стесняло, то нам с Дюпоном наступали на пятки. Перед мысленным взором беспрестанно маячила физиономия моего похитителя, Дюпена. (Перечитав эту фразу, я прихожу к выводу, что не следует писать просто «Дюпен», ибо эта фамилия наводит на мысли о К. Огюсте Дюпене, герое рассказов Эдгара По. Отныне буду писать «Клод Дюпен» или «Барон Дюпен», несмотря на перерасход чернил, который влечет такая подача.) Иногда я даже видел (или мне так казалось) эту физиономию в открытом окне или в толпе на Балтимор-стрит, и всякий раз Барон злорадно ухмылялся в мой адрес. Я не знал, действительно ли он приехал в Америку, или объявление в газете было помещено им с целью ввести в заблуждение парижских кредиторов.

Я занялся поисками газет, которые требовал Дюпон. Офис «Балтимор Сан» был первым в нашем городе сооружением со стальным каркасом. Некоторые находили это пятиэтажное здание красивым, я же, шагая от кабинета к кабинету, слушая, как подо мной, на цокольном этаже, гудят и грохочут печатные станки и паровые машины, жар от которых нагревает пол и подошвы ботинок, а надо мной барабанит, словно дождь по крыше, телеграфный станок, мысленно употребил другой эпитет — грандиозное. Я оказался как бы в утробе могучего существа, чьи обменные процессы шли на потребу многочисленным жителям Балтимора.

Еще я побывал у главных конкурентов «Балтимор Сан» — виговских газет «Патриот» и «Америкэн», а также в издательствах с репутацией демократических — «Клиппер» и «Дейли Аргус». В результате Дюпон получил все нужные газеты. Затем я отправился в читальный зал за новыми статьями об Эдгаре По и за газетами, издаваемыми в других штатах.


Я до сих пор не послал весточки о своем возвращении ни Хэтти, ни Питеру. Миссис Блум запретила Хэтти писать мне в Париж, и этот запрет тяжким грузом лежал на сердце. Что касается Питера, он в последних письмах почти не упоминал о Хэтти (равно как и о других предметах, могущих меня заинтересовать), зато без конца намекал на деликатные обстоятельства, касающиеся нашего бизнеса, обсуждать которые непременно надо при личной встрече. Неудивительно поэтому мое желание видеть обоих, Хэтти и Питера. Но вот что странно — все обстоятельства, не имевшие отношения к нашему с Дюпоном делу, отодвинулись на второй и даже на третий план; я был словно одним из плодов воображения Дюпона, я не смел покидать отведенные мне границы, пока дело наше не будет завершено — лишь тогда смогу я обрести прежний статус.

За три месяца, что я провел вдали от дома, в Балтиморе произошли существенные перемены. Город рос как на дрожжах. Всюду, куда ни глянь, высились груды строительного камня, взбегали по незавершенным стенам лестницы, торчали лопаты, кирки, молотки и прочий инструмент. Пятиэтажные товарные склады давно превзошли размерами старинные особняки. Все дышало новизной, а балтиморцы дышали белесой пылью, что покрыла город. Но было в воздухе, помимо новизны и пыли, нечто другое, чему я не сразу нашел название. Смятение. Нерадостное волнение. Вот какие чувства охватили меня, едва я спустился по трапу, и уже не отпускали.

Я вошел в читальный зал, уселся, приготовил блокнот и открыл газету. Я скользил глазами по заголовкам, несколько раз отвлекался на репортаж о том или ином событии, имевшем место в мое отсутствие. Наконец я нашел то, что искал. Сердце запрыгало — от удивления, возбуждения или страха — не знаю. Я схватил другую газету, третью, четвертую — нет, статья была не из тех, что помещают на последнюю страницу ради заполнения лакуны. Отнюдь! Статьями этой тематики пестрели все газеты! Каждое издание считало своим долгом поместить несколько абзацев о смерти Эдгара По! «Немало еще сюрпризов готовит нам, по всей видимости, дальнейшее расследование загадочных обстоятельств смерти поэта», — писала «Клиппер». «В литературных кругах смерть известного певца меланхолии, Эдгара А. По, в последнее время стала самой частой темой обсуждения, — констатировал один литературный еженедельник. И продолжал мысль: — Эдгар А. По был человеком в высшей степени странным и пугающе чуждым этому миру».

Что касается фактов о смерти По, ни в одной газете я их не обнаружил. Напротив, каждая статья, подобно разносчику газет, лишь обещала сенсацию, но не раскрывала ее сути.

Я бросился к престарелому библиотекарю. Правда, у его бюро стоял другой читатель, но, поскольку он не говорил с библиотекарем, я счел, что мой вопрос не будет воспринят как грубое вторжение.

— Почему столько пишут об Эдгаре По? Откуда такой ажиотаж?

— Ах, мистер Кларк, сразу видно, что вы долго отсутствовали! — отвечал, оживившись, библиотекарь.

— Сэр, еще несколько месяцев назад в Балтиморе никто не интересовался обстоятельствами смерти Эдгара По. А сейчас это прискорбное событие обсуждают все газеты, словно оно произошло вчера!

Библиотекарь хотел ответить, но тут нас прервали.

— Да, вы правы! — воскликнул неизвестный посетитель читального зала.

Мы разом обернулись на него. Это был крупный мужчина с кустистыми бровями. Прежде чем продолжить фразу, он трубно высморкался в обширный носовой платок.

— Я тоже читал эти статьи, — сказал он доверительно, чуть пихнув меня локтем, точно мы с ним были старые приятели. Я устремил на него непонимающий взгляд.

— Статьи о смерти По! — пояснил незнакомец. — Разве это не восхитительно?

— Что же тут восхитительного?

— А по-вашему, Эдгар По не гений? — с подозрением осведомился незнакомец.

— Разумеется, гений! Гений из гениев!

— И вы считаете, что лучше «Золотого жука» еще ничего не было написано, по крайней мере в прозе?

— Разве только «Низвержение в Мальстрем», — согласился я.

— Ну, значит, тот факт, что это событие наконец-то завладело вниманием газетчиков, должен вас радовать. Я говорю о трагической кончине Эдгара По.

С этими словами незнакомец чуть коснулся шляпы, кивнул библиотекарю и покинул читальный зал.

— Что вас так поразило, сэр? — спросил библиотекарь.

— Эти газеты, сэр. Почему… — Но мысли мои успел занять — и смутить — странный человек, только что вышедший из читального зала. — Кто этот джентльмен? Тот, что стоял возле вашего бюро, а потом откланялся?

Библиотекарь не смог сообщить ничего вразумительного. Я извинился и поспешил на улицу, но на углу Саратога-стрит уже никого не было.


Эти три фактора — газетная шумиха вокруг По, неизвестный почитатель его таланта и беспокойство, отравлявшее балтиморский воздух, так повлияли на меня, что я не сразу заметил пожилую седовласую женщину с пухлыми щеками. Она сидела на скамейке неподалеку от публичной библиотеки. Сидела и читала Эдгара А. По! Наблюдательность всегда была моим слабым местом, но в одном аспекте я дам фору многим, и ситуация предполагала задействование именно этого аспекта. А дело в том, что я коллекционировал издания Эдгара По, купил по экземпляру каждого и мог отличить одно издание от другого даже издали — по цвету обложки, формату, шрифту и другим мелким признакам. Впрочем, невелика заслуга, если учесть малочисленность изданий. Сам Эдгар По был недоволен тем, как его издавали. «Эти плуты, — сетовал он в одном письме, — все делают по своему вкусу, чем уничтожают самую идею произведения. Я решил сам издавать свои книги». Этому не суждено было сбыться. Финансовые дела По совершенно расстроились, а в оплате его стихов и прозы периодические издания проявляли привычную скаредность.

Итак, я остановился позади пожилой женщины и следил за тем, как она водит пальцем по строчкам, как переворачивает захватанные страницы с загнутыми уголками. Она не замечала меня, поглощенная финальной сценой «Падения дома Ашеров», изысканной в своей безнадежности. Прежде чем я опомнился, женщина захлопнула книгу, как иные сбрасывают с плеч тяжкий груз, встала и поспешила прочь, словно оставляя за собой не скамью, а руины родового поместья Ашеров.

Я решил зайти в ближайшую книжную лавку и узнать, поддался ли мой знакомый книготорговец новому поветрию. Этот человек менее других был склонен заполнять стеллажи портсигарами, изображениями индейских вождей и прочими предметами, не подпадающими под определение «книга», даром что балтиморцы все чаще получали книги по подписке, а не покупали в лавках, и многие книготорговцы давно начали ненавязчиво (или навязчиво) смещать акценты своего бизнеса.

Едва переступив порог книжной лавки, я застыл на месте, ибо стал свидетелем особого рода преступления. Молодая женщина взобралась высоко по лестнице, прислоненной к стеллажу, и… Нет, женщина не попыталась украсть книгу (поступок достаточно странный) — она достала книгу из-под шали и поместила ее на полку среди других книг. Затем она поднялась еще на одну ступеньку, извлекла из-под шали еще одну книгу и пополнила ею коллекцию книжной лавки. Разглядеть лицо женщины мешали солнечные лучи, которые пропускала стеклянная крыша, но я видел, что одета она дорого и достойно — то есть не относится к числу вульгарных девиц, что отираются на Балтимор-стрит. Открытая шея и несколько дюймов между краем рукава и перчаткой были положительно золотого цвета. Женщина спустилась на пол и пошла между стеллажей. Я нырнул в параллельный проход, а когда добрался до конца, обнаружил, что меня ждут.

— Как это неучтиво, — сказала она по-французски, скривив маленький, пересеченный шрамом рот, — глазеть на даму, да еще снизу!


— Бонжур!

Передо мной была соотечественница Барона Дюпена; та, что похитила меня и доставила к старому крепостному валу.

— Тысяча извинений. Видите ли, я вообще склонен фиксировать на чем-либо или на ком-либо как бы застывший взгляд.

Но я слукавил — я оказался не во власти своего неприятного и неудобного свойства, а во власти убийственной прелести Бонжур. Третье впечатление от этой женщины было ничуть не слабее, чем первое и второе; теперь я блуждал взглядом по комнате, стараясь разрушить чары. Несколько придя в чувство, я прошептал:

— Ради всего святого — что вы здесь делаете?

Бонжур улыбнулась, как бы в насмешку над вопросом, ответ на который очевиден.

Я поднялся на несколько ступенек по той же лесенке, что и она, и извлек с полки ее книгу. Это был сборник рассказов Эдгара По.

— Как видите, я изменила своим привычкам. Обычно я не оставляю ценные вещи.

Бонжур засмеялась, словно никогда прежде не задумывалась о смысле своих занятий, и вот он предстал ей со всей очевидностью. Она заливалась смехом, как дитя; впечатление усиливали волосы, теперь подстриженные гораздо короче.

— Ценные вещи, говорите вы? Но ведь эта книга представляет ценность лишь для почитателей таланта Эдгара По! И зачем ставить книгу на верхнюю полку — разве это не затруднит ее нахождение?

— Поиски чего бы то ни было, мосье Квентин, весьма привлекают людей. Такова человеческая природа, — отвечала Бонжур.

— Вы выполняли распоряжение Барона Дюпена. Где он сам?

— Он начал расследование смерти По. И закончит его с триумфом.

У меня закружилась голова.

— Барон Дюпен не имеет права на подобные занятия! Ему вообще нечего делать в Балтиморе!

— Считайте, что вам повезло, — загадочно молвила Бонжур.

— Барон решил развлечься. В чем тут мое везение?

— В том, что расследование он находит занятием более продуктивным, нежели умерщвление вашей персоны.

— Умерщвление моей персоны? Ха! — Я напустил на себя бравый вид. — Зачем Барону моя жизнь?

— В письмах к Барону Дюпену вы распространялись о том, как вам нужна помощь в расследовании обстоятельств смерти драгоценного мистера По. «Величайший гений Америки», «Американская литература понесла невосполнимую утрату», «Литературные круги скорбят и будут вечно скорбеть по талантливейшему из поэтов» и так далее и в том же духе. — Бонжур с впечатляющей точностью процитировала несколько моих писем. — Теперь вообразите удивление Барона. Мы в Балтиморе уже не первую неделю — и что же? Никаких чувствительных дам, оплакивающих безвременную кончину великого поэта. Никаких митингов под окнами издательств в защиту посмертной чести бедняги По. На вопрос «Кто такой Эдгар По?» лишь несколько человек не ответили: «Сочинитель жутких рассказов, которые могут развлечь читателя с крайне дурным вкусом»; и почти никто не знал, что мосье По приказал долго жить.

— Ничего не поделаешь, мадемуазель, — с вызовом отвечал я. — У каждого гения хватает завистников — неудивительно, что уникальность Эдгара По сделала его особо привлекательной мишенью для людской злобы. Таков наш далекий от совершенства мир.

— Барон Дюпен прибыл в Балтимор с целью удовлетворить публику, жаждущую правды о смерти По. А выясняется, что правды никто не жаждет!

Я не нашелся с ответом, ибо растерянность Барона в данной ситуации была мне знакома и понятна.

— Значит, он винит меня, — пробормотал я.

— Не рассчитывайте на снисходительность моего господина. Барон, обнаружив, что мы напрасно забрались в такую даль, да еще с такими путевыми расходами, просто-таки вскипел. Да, именно вскипел!

Наверное, на лице моем отразился страх, потому что Бонжур вдруг улыбнулась.

— Вам нечего бояться, мосье Квентин, — сказала она. Однако странным образом от ее улыбки стало еще тревожнее. Вероятно, всему виной был шрам, как бы разделявший рот надвое. — Не думаю, что над вами нависла тень опасности — по крайней мере пока этой тени нет. Надеюсь, вы заметили перемены в отношении к По, что произошли в вашем городе.

— Вы имеете в виду газетные статьи? — В голове моей начала складываться некая картина. — Значит, это Барон руку приложил?

И Бонжур все рассказала. Барон, прибыв в Балтимор, первым делом разместил во всех газетах объявления с обещанием «приличного вознаграждения» всякому, кто предоставит «существенную информацию» об обстоятельствах «загадочной и подозрительной» смерти поэта По. Нет, он вовсе не рассчитывал, что свидетели выстроятся к нему в очередь. Барон преследовал другую цель — взбудоражить общество, вызвать у людей вопросы. И цели этой он достиг. Издатели почуяли сенсацию и устремились на ее терпкий запах. Публика требовала все новых подробностей об Эдгаре По.

— Мы изрядно подстегнули воображение балтиморцев, — констатировала Бонжур. — Полагаю, вы заметили, как поднялся спрос на произведения По.

Я подумал о женщине на скамейке… о поклоннике творчества По в читальном зале… наконец, о Бонжур, которая ставила томик По на стеллаж.

Бонжур собралась уходить, но я схватил ее за руку. Если бы кто-нибудь из знакомых увидел, как я стискиваю запястье молодой дамы чуть выше перчатки, сия скандалезная новость тотчас отправилась бы по беспроволочному телеграфу прямиком к Хэтти Блум и ее тетушке. У нас в Балтиморе холодные ветры Севера встречаются с жесткими правилами приличия, принятыми на Юге, и результатом столкновения неизменно являются сплетни.

Насилие, совершенное мной, имело двойственную природу. Во-первых, я в очередной раз подпал под чары небрежной прелести Бонжур, столь неожиданно обнаруженной в Балтиморе, столь отличной от местных стандартов красоты, примелькавшихся в дамских журналах. Во-вторых, Бонжур могла уже выведать что-нибудь о смерти По. В-третьих (все же природу моего поступка следует назвать тройственной), в Париже взять даму за руку не считается вольностью, и мысль об этом распалила меня. Однако Бонжур сверкнула взглядом, и я отдернул руку, словно обжегшись.

Не подберу слов, чтобы описать ощущения в краткий миг телесного контакта с этой женщиной. Мне казалось, я могу перенестись в любую точку мира, сменить не только страну, но и возраст, пол, происхождение, судьбу; что и собственное тело не помеха в дивном полете — ибо это был полет духа, ибо я был легок, как небесная звезда.

К моему несказанному изумлению, не успел я отпустить руку Бонжур, как она сама простерла ко мне обе руки и продемонстрировала хватку куда более крепкую, чем моя. Я не мог разжать ее пальцы, и одно бесконечное мгновение мы стояли друг против друга.

— Сэр! Сделайте одолжение, уберите руки! — внезапно воскликнула Бонжур тоном оскорбленной добродетели.

Этот возглас, разумеется, разбудил в каждом посетителе книжной лавки стоокого Аргуса. Под бесчисленными взглядами Бонжур отпустила меня, а я схватил с ближайшей полки первую попавшуюся книгу, словно в ней были все мои помыслы. К тому времени как любопытные взгляды рассеялись, Бонжур исчезла. Я выскочил из книжной лавки, заметался по улице и успел заметить, как вдалеке над шляпкой Бонжур раскрывается полосатый зонтик от солнца.

— Стойте! — закричал я, бросаясь следом. — Я знаю, вы не желаете мне зла, — продолжал я, нагнав Бонжур. — Вы закрыли меня от пули. Вам я обязан жизнью!

— Просто вы проявили намерение помочь мне сбежать от Барона, полагая, что моих услуг он добивается угрозами. Это было… — Бонжур чуть прикусила губу своими мелкими ровными зубками, — не как всегда.

— Неужели вы не понимаете, что суть дела вовсе не в том, чтобы взбудоражить балтиморскую прессу? Дешевая шумиха до добра не доведет. Гений Эдгара По заслуживает большего. Вы с Бароном должны немедленно прекратить это недостойное занятие.

— Думаете, на нас так просто повлиять? Так просто заставить нас отказаться от своей задачи? Я, мосье Квентин, читала кое-какие произведения вашего друга По. Кажется, никто более не имеет привычки непонятно говорить о простых вещах и покрывать налетом мистики самые обыденные события, так что они приобретают зловещий смысл.

Бонжур резко остановилась, вынудив меня последовать ее примеру, и посмотрела мне в глаза.

— Вы влюблены, мосье Кларк?

А дело в том, что в тот миг Бонжур не безраздельно владела моим вниманием. Мой взгляд задержался на даме, что шла навстречу нам. Ей было лет сорок; она была хороша собой. Я посмотрел ей вслед.

— Так вы влюблены, сударь? — вполголоса повторила Бонжур, прослеживая мой взгляд.

— Я… я видел эту женщину с Нельсоном По, кузеном Эдгара По, и знаете, она поразительно похожа на… — Ах, я совсем не ожидал от себя подобной несдержанности!

— На кого? — жарким шепотом спросила Бонжур, и этот шепот заставил меня договорить.

— На Вирджинию, покойную жену Эдгара По. Я видел ее портрет.

Должен признаться, самый вид этой женщины как бы приблизил меня к Эдгару По. Вскоре она затерялась в толпе — и лишь тут я обнаружил, что Бонжур исчезла. При беглом осмотре улицы выяснилось, что Бонжур быстро нагоняет незнакомку, как две капли воды похожую на Вирджинию По. Оставалось только корить себя за недостойную болтливость.

— Мисс! — кричала Бонжур. — Мисс!

Дама обернулась. Я поспешил вжаться в ближайшую стену. Не то чтобы дама могла видеть меня в полицейском участке, однако осторожность, пусть и запоздалая, не мешала.

— Простите мою навязчивость, — начала Бонжур с убедительным южным акцентом (не иначе, позаимствовала у которой-нибудь из балтиморских уличных красоток). — Простите, но вы так похожи на одну леди, что мне доводилось встречать… Впрочем, я обозналась. Может быть, все дело в вашей прелестной шляпке…

Женщина улыбнулась с пониманием и пошла было своей дорогой.

— Надо же, до чего она похожа на Вирджинию! — воскликнула Бонжур, как бы ни к кому не обращаясь.

Женщина остановилась.

— Вы сказали — на Вирджинию? — с изумлением переспросила она, вероятно, не заметив (в отличие от меня) удовлетворенной улыбки Бонжур — улыбки из тех, что знаменуют достижение цели.

— Да, я имела в виду Вирджинию По, — вмиг заменив улыбку скорбной миной, сообщила Бонжур.

— Я так и подумала, — прошептала женщина.

— Мы встречались лишь раз, но водам Леты никогда не изгладить в моей памяти образ этой леди! — с пафосом продолжала Бонжур. — А вы, мэм, так же прекрасны!

Женщина потупила взгляд.

— Я — миссис Нельсон По. Мое имя Джозефина. Боюсь, никому не сравниться прелестью с моей обожаемой покойной сестрой.

— С вашей сестрой, мэм?

— Да, с моей милой Сисси. С Вирджинией По. Мы были единокровными сестрами. Ах, Вирджиния и в самые тяжкие часы нездоровья выказывала поразительную стойкость духа. Всякий раз, когда гляжу на ее портрет… — Голос миссис Нельсон По сорвался.

Вот, значит, в чем дело — Нельсон женат на сестре покойной супруги Эдгара По! Обменявшись утешительными фразами, Бонжур и Джозефина По двинулись дальше вместе, причем Джозефина весьма охотно отвечала на вопросы Бонжур о своей сестре. Я шел следом и подслушивал.

— Однажды вечером — Эдгар и Сисси жили тогда в Филадельфии на Коутс-стрит — дражайшая Сисси пела, аккомпанируя себе на пианино, и вдруг у нее в горле лопнул кровеносный сосуд. Она упала, не докончив романса. Почти час мы были уверены, что на этом закончится ее земной путь. Что касается Эдгара, он все отпущенные Вирджинии годы жил под страхом ее кончины. А в ту зиму, когда милая Сисси умерла, они с Эдгаром были так бедны, что не хватало денег на уголь, и Сисси целыми днями куталась в Эдгарову старую шинель в нетопленых комнатах, а на груди у нее, согревая хозяйку, дремала черепаховая кошка.

— А что случилось с ее мужем, когда она умерла?

— Метания между надеждой и отчаянием, продолжавшиеся столько лет, помутили разум Эдгара. Он нуждался в женской ласке. Говорил, что не протянет и года, если не встретит любящую и преданную женщину. Злые языки утверждают, он предпринял несколько поездок по стране в поисках новой жены, но я уверена — сердце его кровоточило по бедной Сисси. Лишь за несколько недель до смерти он обручился.

Прежде чем Джозефина учтиво попрощалась с Бонжур, они обменялись еще несколькими выражениями скорби. Затем Бонжур обернулась ко мне и хихикнула, как девчонка:

— Зря вы, мосье Кларк, так настроены против Барона и его замыслов. Впрочем, тем хуже для вас. Как видите, мы не прячемся в тени, не корпим над незначительными деталями.

— Прошу вас, мадемуазель! В Балтиморе, и вообще в Америке, никто не принудит вас и дальше прислуживать Барону, быть орудием в его руках! Почему бы вам не оставить его? Я бы оставил сию же секунду! Забудьте об оковах — в этой стране их нет!

— Как, разве рабство уже отменили? — съязвила Бонжур.

— Нет, эти оковы пока существуют. Но тяжесть их не распространяется на гражданку Франции. Вы — свободная женщина. У вас нет никаких обязательств перед Бароном.

— Никаких обязательств перед моим супругом? — переспросила Бонжур. — Надо будет запомнить — вдруг пригодится?

— Барон — ваш супруг?

— Кажется, мы все обсудили, мосье Кларк. Закроем же тему. И не пытайтесь ставить нам палки в колеса.


В какую бы страну путешественника ни забросила судьба, он неминуемо обнаруживает особую, немногочисленную разновидность стряпчих — точно так же, как натуралист даже в самом глухом уголке мира умудряется пополнить коллекцию растений. Обычный, широко распространенный юрист полагает запутанность законодательства надежным пьедесталом для вечных ценностей, в то время как стряпчие упомянутой разновидности, эти хищники, охотящиеся на вид Jurista ordinara, видят в законах препятствие на пути к успеху.

Барон Клод Дюпен представлял собой столь великолепный образчик этой второй, плотоядной, разновидности, что его скелет впору было выставлять в Тюильри, в кабинете сравнительной анатомии. Как воином выбирается подходящее оружие для каждого боя, так Бароном выбирался соответствующий закон из обширного арсенала. Законы были его пулями и кинжалами, причем их словесная природа ничуть не смягчала ударов. Каждая просьба об отсрочке слушания дела значила, что Барон отправился наносить последние штрихи, то есть подслушивать и подглядывать. Когда же эти зловещие методы не давали результата, Барон задействовал настоящие пули и кинжалы. Конечно, не напрямую, а через агентов, которых у него была целая сеть; эти-то молодчики и добывали сведения и признания. Да, Барон закончил юридический факультет, но по призванию он был импресарио; юриспруденция была для него не целью, а средством. Он был фокусником от юриспруденции; он торговал законом вразнос.

Еще на пароходе Дюпон поведал мне историю Бонжур, правда, не упомянув о матримониальной связи с Бароном. Во Франции, сообщил Дюпон, распространен особый вид преступников под названием «бонжуры». Действуют они так: одевшись помоднее, вор или воровка входит в богатый дом, уверенно минует слуг, словно спешит на аудиенцию с хозяином, по пути прихватывает все, что плохо лежит, и спокойно выходит на улицу. Если же попадается лакей, горничная или кто-нибудь из домашних, ему кланяются, говорят: «Бонжур!» — и спрашивают хозяина соседнего дома (имя выясняют заранее). Разумеется, вора принимают за приличного человека, который ошибся адресом, и направляют в нужный дом без единого подозрения, зато с кучкой дорогостоящих безделушек. Так вот, молодая дама, что заслонила меня от пули, была лучшей в Париже «бонжур»; отсюда и прозвище. Говорили, Бонжур выросла в деревне. Ее мать, швейцарка, умерла, когда девочке не исполнилось и года. Француз-отец не покладая рук трудился в пекарне, один воспитывал дочь. По ночам он плакал по покойной жене. Юной Бонжур претило утешать отца в его затянувшемся горе. Это обстоятельство, а также отсутствие женского пригляда в доме, сформировали характер Бонжур — она выросла отчаянной и независимой, впрочем, как все француженки. Скоро, в ходе очередного мятежа, отец был арестован и уведен в неизвестном направлении. Девушка подалась в Париж, где жила сама по себе, лишь за счет хитрости, ума и физической силы. На ранних стадиях воровской практики на Бонжур было совершено немало нападений; результатом одного из них и явился шрам.

— Как случилось, что женщина столь редкой красоты остается обычной воровкой? — спросил я однажды вечером за длинным обеденным столом в кают-компании.

Дюпон вскинул бровь и надолго замолчал, словно решил вовсе не отвечать.

— Она, во-первых, не воровка, а во-вторых, не обычная. Много лет Бонжур была наемной убийцей, причем не знала провалов на этом, гм, поприще. По старой привычке она сначала говорила: «Бонжур», а уж потом перерезала жертве горло. Впрочем, это всего лишь легенда, которую некому ни подтвердить, ни опровергнуть.

— Но ведь там, во рву, Бонжур явила себя милосерднейшей и отважнейшей особой, — возразил я. — Видимо, в женских пороках повинны слабое здоровье и пагубное влияние среды.

— В таком случае беднее и несчастнее Бонжур не бывало существа на свете, — подытожил Дюпон.

Однажды зимой Бонжур доставили в участок по обвинению в неуклюжей краже, в результате которой погиб хозяин дома. Бонжур грозила смерть — ее хотели наказать «примерно», из-за того, что все больше краж совершалось женщинами. Барон Дюпен, бывший тогда на пике адвокатской славы, защищал Бонжур с похвальным рвением. Он ловко продемонстрировал, что Бонжур, этот ангел во плоти, хрупкое дитя, бедная сиротка, принесена жандармами в жертву (разумеется, не по злому умыслу!). И Барону поверили, причем привлекательная внешность Бонжур не в последней степени повлияла на решение суда.

Теперь, полагаю, читателю понятно, каким образом Барон находил себе преданных слуг среди преступников. Освобожденные Бароном, преступники делом чести почитали служение ему. Так вышло и с Бонжур. И никакого противоречия в этом нет. Человеку нужно жить хоть по каким-нибудь законам; у преступников законов минимальное количество, и один из самых главных звучит так: «Долг платежом красен». Барон уже был женат; по слухам, женщинами в случае с ним руководили разные мотивы — от влюбленности до желания получить его деньги. Остается только гадать, переродилась ли преданность Бонжур в любовь, была ли совершенно вытеснена любовью, или же из сочетания этих двух чувств явилось третье, ничего общего не имеющее с движениями сердца.

12

На мой рассказ о встрече в книжной лавке Дюпон отреагировал флегматичным замечанием, что методы Барона Дюпена существенно усугубят ситуацию. Вполне согласный с ним, я утроил усердие, с каким искал следы развернутой Бароном кампании, тем более что следы эти попадались теперь по всему городу. Дома я теперь почти не бывал — все бегал с Дюпоновыми поручениями, в то время как сам Дюпон окопался у меня в библиотеке. По большей части он отмалчивался. Я порой ловил себя на бессознательном копировании поз или мимики Дюпона; полагаю, происходило это от монотонности моих занятий, а может, я хотел увериться, что Дюпон действительно в Балтиморе, в моем доме.

Однажды Дюпон, просмотрев несколько газет, воскликнул:

— Ах да!

— Вы что-то обнаружили, сударь? — обрадовался я.

— Нет. Зато я только что припомнил, какая именно мысль стучалась в мою голову вчера, когда в вашу, мосье Кларк, дверь постучалась женщина.

— Какая женщина?

— Вообразите, сколь чудовищный урон нанесла она своим визитом моему мыслительному процессу, если я ухватил вчерашнюю мысль лишь сию секунду!

Поскольку больше от Дюпона ничего не удалось добиться, я подступил к горничным. Оказалось, они не сочли нужным известить меня, поскольку с визитершей говорил Дюпон. Впрочем, из сбивчивых описаний было понятно, что посетила мой дом тетя Блум в сопровождении невольника, который держал над ней зонтик. Хотя горничные расходились в деталях, мне все же удалось восстановить диалог, что состоялся у меня в библиотеке.


Тетя Блум: А что, мистера Кларка нет дома?

Огюст Дюпон: Так и есть.

ТБ: Так и есть? Так есть или нет?

ОД: Вы угадали. Мистера Кларка нет дома.

ТБ: Не в моем обычае угадывать. А кто вы, собственно, такой?

ОД: Я — Огюст Дюпон.

ТБ: Неужели? Но…

ОД: Мадемуазель…

ТБ (всполошившись от французского слова): Маде-муа-зель?

ОД (в первый раз с начала разговора поднимая взгляд): Мадам.

ТБ: Мадам?

ОД (сказал что-то по-французски. Ни одна из моих горничных не сумела воспроизвести фразу, поэтому придется читателю ее придумать.)

ТБ (вторично всполошившись): Полагаю, сэр, от вас не укрылся тот факт, что вы находитесь в Америке!

ОД: Да, я заметил, что местные жители не только ходят в сапогах по коврам, но и кладут ноги на стулья, а также выливают яйца в стаканы и выплевывают табачную жвачку из окон. Нет никаких сомнений, что я нахожусь в Америке, мадам.

ТБ: А теперь извольте сообщить, кто вы такой.

ОД: Несколько драгоценных минут назад вы не отреагировали на мое имя узнаванием. Я очень занят, мадам, и не нахожу в себе желания предоставлять себя к вашим услугам, вследствие чего переложу сию честь на мосье Кларка. В свете сказанного с вашей стороны разумнее было бы спросить, кто такой мистер Кларк, нежели интересоваться моей персоной.

ТБ: Кто такой мистер Кларк! Но я отлично знаю мистера Кларка, сэр! Я знаю его, можно сказать, с пеленок! Я услышала, что он вернулся из Европы, и вот пришла с визитом.

ОД: Вон оно как.

ТБ: Очень хорошо. Я сыграю в вашу игру, хоть вы и иностранец; вдобавок дерзкий иностранец. Итак, сэр, кто такой мистер Кларк?

ОД: Мистер Кларк — это мой компаньон на данный период, до завершения одного дела.

ТБ: Значит, вы адвокат?

ОД: Святые небеса!

ТБ: Тогда о каком деле вы говорите?

ОД: Вы имеете в виду дело, от которого вы изволили меня отвлечь своим визитом?

ТБ: Да. Да, то есть… Сэр, вы что же, намерены закурить эту сигару прямо в доме? Прямо в моем присутствии?

ОД: Намерен. Правда, спички куда-то запропастились; что ж, на нет, как говорится, и суда нет.

ТБ: Мистер Кларк непременно узнает, как вы со мной обошлись! Мистер Кларк непременно…

ОД: А, вот они! Спички нашлись, мадам!


Я послал весточку Питеру, отчасти понуждаемый к тому кошмарным приемом, оказанным тете Блум, и после нескольких неудачных попыток застать Питера в конторе мы наконец назначили встречу у него дома. Питер держался вполне дружелюбно. Мы уселись; он оглядел кабинет, и лицо его вдруг исказилось.

— Пожалуй, это неподходящее место. И все же, Квентин, будем говорить без обиняков. — Питер шумно вздохнул. — Во-первых, пойми: возможная резкость с моей стороны вполне оправдывается уверенностью, что таким образом я помогаю тебе, что поступаю так, как поступил бы твой отец.

— Резкость? Дерзость!

— Что, Квентин? — изумился Питер.

Я догадался, что невольно перенял у Дюпона манеру речи.

— В смысле, я прекрасно понимаю, какие мотивы тобой двигали, Питер.

— Тем лучше. Так вот, Квентин, пока ты отсутствовал, в Балтиморе происходили постепенные, но существенные изменения. Квентин…

Я подался вперед.

— Вынужден сказать тебе, Квентин, нечто неприятное…

— Да, Питер?

— Я веду переговоры с одним джентльменом из Вашингтона. Переговоры относительно твоего места в конторе, Квентин, — выдавил Питер. — Этот джентльмен — хороший адвокат. Он чем-то похож на тебя. Видишь ли, Квентин, я просто завален работой.

Я слова вымолвить не мог от удивления. Нет, не тот факт, что Питер нашел мне замену, изумил меня. Я поражался другому. Я не чаял порвать с адвокатской конторой и никак не ожидал от себя сожалений теперь, когда дело вроде бы так удачно разрешалось.

— Отличная новость, Питер, — наконец проговорил я.

— Наша практика под угрозой. Уже имели место препятствия финансового характера. Нас теснят со всех сторон. Бизнес висит на волоске; если ничего не предпринять, уже через год от него ничего не останется. Погибнет фирма, которую создал для нас твой отец.

— Ничего, Питер, я знаю, ты справишься, — произнес я чуть дрогнувшим голосом. Вероятно, эта дрожь подвигла Питера пойти на попятный.

— Квентин, ты можешь вернуться хоть сегодня! В любой день и час, как только пожелаешь. Мы все так обрадовались, когда узнали о твоем приезде. Особенно Хэтти; кстати, там ситуация требует твоего вмешательства. Миссис Блум возвела вокруг Хэтти целую крепость, лишь бы ты с ней не встретился.

— Вне всякого сомнения, миссис Блум печется о благополучии своей племянницы. Кстати, раз уж ты о ней заговорил — миссис Блум приходила ко мне с визитом…Что касается Хэтти, я сумею уберечь ее от огорчений.

Питер взглядом выразил неуверенность в справедливости этого утверждения.

Я и сам знал: пока я занят расследованием, любые попытки восстановить связь с семьей Хэтти, даже удачные, неминуемо поменяют вектор, когда первое же требование внимания к нашему с Хэтти будущему наткнется на мой отсутствующий взгляд. «Нет, — думал я, — нужно подождать, разобраться с делом Эдгара По и лишь потом латать прорехи в сердечных отношениях». Я поспешно распрощался с Питером, пообещав объясниться позднее.


Я продолжал посещать читальный зал, где постоянно натыкался на того самого словоохотливого джентльмена, что вклинился в мой разговор с библиотекарем; на того самого загадочного поклонника Эдгара По. Джентльмен, как и я, читал газеты, продираясь сквозь дебри глупых домыслов о великом поэте.

Однажды утром я нарочно пришел, когда читальный зал еще не начал работу, посидел до открытия на каменных ступенях и, едва двери отворились, занял место напротив облюбованного этим джентльменом стола, чтобы иметь возможность наблюдать за ним с более близкого расстояния. К моему разочарованию, джентльмен, увидев, где я расположился и с какой целью, выбрал другое место. Желая развеять впечатление, что преследую его, я остался там, где сидел. На следующий день я медлил возле бюро библиотекаря, дожидаясь, когда джентльмен выберет себе стол и стул, и лишь после того, как он устроился, сам сел к нему поближе. Теперь от моих глаз не могло укрыться ни одно его действие.

Статьи об обстоятельствах смерти По вызывали у этого человека непонятное злорадство.

— Вы только прочтите это! — воскликнул он однажды, протягивая газетный лист даме за соседним столом. — Надо же, как их занимает судьба денег, которые По выручил на лекциях в Ричмонде! Если деньги были при нем, куда, спрашивается, они подевались? Вот каким вопросом они задаются. Проницательные ребята эти газетчики.

И он расхохотался, будто прочел крайне удачную шутку.

Проницательные ребята! Фраза возмутила меня до глубины души.

— Сэр, как можете вы смеяться в подобной ситуации? — вопросил я (хотя должен был помалкивать). — Неужели предмет для вас недостаточно серьезный, неужели вы считаете вздором соблюдение хотя бы внешних приличий?

— О да, предмет серьезный, — согласился джентльмен, насупив кустистые брови. — Куда как серьезный. Но, сэр, по-моему, крайне важно довести до сведения общественности все подробности случившегося с По.

— А вам не кажется, сэр, что к газетным статьям надо относиться с известной долей скептицизма? Или для вас каждый абзац написан как бы на одной из скрижалей?

Он тщательно обдумал предположение о собственной легковерности.

— Зачем тратить типографскую краску на заведомо лживые сообщения? Видите ли, я не желаю уподобляться иудеям, которые, отнюдь не считая любой Новый Завет лучше Ветхого, по-фарисейски испытывают ложных мессий[13].

В крайнем волнении покинул я читальный зал и до вечера уже не возвращался. Я подозревал, что желание этого субъекта насмехаться скоро иссякло. Действительно, он пропал на несколько дней, но потом вдруг снова появился в читальном зале, да не один, а с новой привычкой: цитировать стихи Эдгара По, когда какое-нибудь внешнее обстоятельство вызывало их в памяти. Например, когда однажды за окном раздался похоронный звон, он вскочил и продекламировал:

Гулкий колокол рыдает,

Стонет в воздухе немом

И протяжно возвещает о покое гробовом![14]

Обычно он сидел, обложившись газетами, отвлекаясь лишь за тем, чтобы трубно высморкаться в носовой платок (свой собственный или позаимствованный у незадачливого владельца — неизвестно). Я же проникся дружелюбием ко всем завсегдатаям читального зала исключительно по той причине, что больше ни один из них не являлся спесивцем с кустистыми бровями и вечным насморком.

— Сэр, не знаете, почему этот человек так озаботился газетными заметками об Эдгаре По? — спросил я, приблизившись к библиотекарскому бюро.

— Какой человек, мистер Кларк?

Я с удивлением воззрился на добряка библиотекаря:

— Как какой? Да тот самый, что приходит почти каждый день…

— Я думал, вы имеете в виду джентльмена, который передал мне статьи о По — те, что я перенаправил вам, — отвечал библиотекарь. — Правда, это было довольно давно.

Я резко остановился, ибо вспомнил о подборке статей, принесенных мне на дом незадолго до отъезда в Париж; о той самой подборке, где мне впервые попалось упоминание о прототипе Дюпена.

— Вы перенаправили? А разве вы не сами их собрали?

— Нет, мистер Кларк.

— Кто же дал их вам?

— С тех пор, наверное, уже года два минуло, — раздумчиво начал библиотекарь. — Ах, что за память у меня! Никуда не годится! — И он рассмеялся.

— Прошу вас, постарайтесь припомнить. Это очень важно.

Библиотекарь пообещал сообщить, как только «найдет сведения в картотеке своей памяти». Впрочем, я уже догадывался: подборку статей подсунул ему некто, интересовавшийся Эдгаром По еще до того, как с подачи Барона началась шумиха вокруг имени великого поэта; прежде чем появились субъекты вроде вульгарного книгочея, который расселся напротив меня, будто пресловутый Ворон, посланный беспрестанно терзать мою душу. Дюпон посоветовал игнорировать этого человека. Теперь, после столкновения с Бонжур, Дюпон сказал, что Барон уж наверняка устроит за мной слежку (совсем как в Париже), чтобы выяснить направленность моих занятий. Лучше всего будет мне делать вид, что этого спесивца вовсе нет, причем не только в читальном зале, но и в природе.

— Знаете что? Скоро очень многое выяснится! — С такими словами однажды утром обратился спесивец ко всем присутствующим в читальном зале.

Несмотря на усилия внять совету Дюпона, я поймал себя на ответной реплике:

— Сэр, что вы имеете в виду?

Спесивец прищурился, будто видел меня впервые.

— Я просто прочел вслух фразу из статьи, сударь, — пояснил он, водя пальцем по строчкам. — А, вот она. Сливки общества укрепились во мнении, что «настоящий Дюпен» прибыл в Балтимор и скоро выяснит причины смерти Эдгара По. Да вы сами прочтите.

Действительно, так было напечатано в газете.

— Редактор узнал об этом из первых рук. Огюст Дюпен был… — продолжал поклонник По, но вдруг прервался, как всегда, чтобы высморкаться. — Огюст Дюпен, герой рассказов По, неизменно добивался успехов в расследовании преступлений. Он — гений среди сыщиков, как вам, вероятно, известно. Ему удалось раскрыть несколько крайне запутанных дел. Там, где он, лжи и заблуждению не остается ни малейшего шанса.


Я хотел пересказать разговор Дюпону, главным образом для того, чтобы отвести душу, но Дюпона не обнаружилось в библиотеке «Глен-Элизы», в его излюбленном кресле. Газеты были, как обычно, разбросаны по бюро и столу — значит, по крайней мере утро Дюпон посвятил анализу.

— Мосье Дюпон!

Увы, голос бесполезным эхом возвращался ко мне, побродив по просторным холлам, оттолкнувшись от каждой ступени. Я расспросил горничных — ни одна не видела нынче Дюпона. Тогда, охваченный дурным предчувствием, я закричал так, что меня было слышно на улице. Возможно, Дюпон просто устал от газет и вышел развеяться. Возможно, он где-то рядом.

Никаких следов великого аналитика не обнаружилось ни возле дома, ни в ближайшей аллее. Я выбежал на улицу и нанял экипаж.

— Мой друг куда-то запропал, — сообщил я кучеру. — Давайте проедемся по кварталу, только на хорошей скорости.

Дюпон с самого прибытия в Балтимор не покидал «Глен-Элизу»; теперь он вышел. Неужели напал на след?

Мы проехали по улицам, прилегающим к колонне Вашингтона, осмотрели Лексингтонский рынок и людные переулки, ведущие к порту, а также сам порт. Добродушный кучер несколько раз пытался завязать беседу; это удалось, когда мы поравнялись с больницей при колледже Вашингтона.

— А вы знаете, ваша честь, что здесь умер Эдгар По? — Кучер едва не вывернул шею, чтобы я услышал его в грохоте колес.

— Остановитесь! — крикнул я.

Он повиновался, довольный, что привлек мое внимание. Я забрался к нему на козлы.

— Так что вы говорили об этой больнице?

— Я просто показывал вам памятные места нашего города. Вы ведь не местный? Давайте-ка я отвезу вас в отличный ресторан, чем по улицам круги наматывать. Желаете, ваша честь?

— Откуда вам известно про Эдгара По? В газете прочли?

— Нет, клиент рассказал.

— Что конкретно он говорил?

— Что По — самый великий поэт в Америке, а вот поди ж ты — перед смертью валялся в забегаловке прямо на грязном полу. Отчего помер — Бог весть; может, и без криминалу не обошлось. Про то газеты писали. Да, словоохотливый был джентльмен, не всякий день такие-то клиенты попадаются — из иного слова не вытянешь.

Увы, наружность словоохотливого джентльмена не запечатлелась в памяти кучера, даром что он явно ностальгировал по бывшему клиенту, столь выгодно отличавшемуся от клиента нынешнего.

— Три дня назад я его вез, сэр. У него был ужасный насморк.

— Насморк?

— Да. Он даже позаимствовал мой носовой платок и так его уделал, что возвращать уж не стал.


День тем временем перешел в вечер; смеркалось. Я понимал — когда совсем стемнеет, с надеждой найти Дюпона можно будет распрощаться. Балтимор занимает одно из последних в Америке мест по качеству уличного освещения, вследствие чего даже уроженцы этого города с трудом находят дорогу домой после наступления темноты. Я решил, что разумнее всего будет вернуться в «Глен-Элизу» и ждать Дюпона там.

Свиньи уже заполонили балтиморские улицы. Напрасно горожане требовали организовать вывоз мусора и отходов — городские власти в этом вопросе полностью полагались на свиней. Теперь воздух звенел и сотрясался от удовлетворенного хрюканья, с каким эти жадные создания пожирали все, что хотя бы с натяжкой годилось в пищу. Не успев велеть кучеру ехать обратно, я увидел в окно Дюпонов силуэт. По обыкновению, Дюпон шел размеренной, энергичной походкой. Я расплатился с кучером и выскочил из экипажа, словно эксцентричный француз мог раствориться в воздухе.

— Мосье Дюпон, куда вы направляетесь?

— Я не направляюсь, а проникаюсь духом Балтимора, мосье Кларк, — отвечал Дюпон, словно бы удивленный, как я сам не понял столь очевидного факта.

— Но, сударь, почему вы покинули «Глен-Элизу» один? В моем лице вы бы нашли отличного проводника!

И я начал в качестве доказательства своей компетентности лекцию о новом газовом заводе, видневшемся вдалеке, но Дюпон жестом велел мне закрыть рот.

— При определенных обстоятельствах, мосье Кларк, я буду рад воспользоваться вашей компетентностью. Однако учитывайте тот факт, что вы родились и выросли в Балтиморе. Эдгар По жил здесь некоторое время, но давно — пятнадцать лет назад, если память не слишком меня подводит. За считанные дни до смерти он прибыл в Балтимор как в совершенно новый для него город, воспринимал его глазами приезжего. Я успел заглянуть в несколько магазинов, а также на рынки, располагая лишь теми знаниями, какими располагает каждый гость Балтимора. Знания эти, как вы, возможно, догадываетесь, бывают почерпнуты из уличных указателей, рекламы и комментариев местных жителей.

Аргументы Дюпона показались мне вескими. В течение следующего часа, когда мы забирали на восток, я пересказывал прочитанное в газетах и услышанное от кучера.

— Сударь, разве мы не должны что-нибудь предпринять? Барон Дюпен платит своим агентам, которые как бы случайно разносят по городу сплетни о смерти По. Разве не следует нам парировать его удары, пока еще не поздно?

Прежде чем мой друг успел ответить, вниманием нашим завладел некий субъект, ступивший на тротуар с противоположной стороны улицы. Я прищурился — фонарь светил так тускло, что, честное слово, лучше было бы вовсе без него.

— Сударь, — зашептал я, — не скажу наверное, но, кажется, это он — человек, что почти каждый день торчит в читальном зале! Вон там, смотрите — напротив нас!

Дюпон проследил мой взгляд.

— Да, точно он! Я узнал его!

И в ту же секунду из тьмы возникла Бонжур. Пряча руки под шалью, она крадучись следовала за ничего не подозревавшим завсегдатаем читального зала. В памяти сразу всплыли все истории, что Дюпон рассказывал о безжалостном хладнокровии этой женщины. Я застыл от страха за судьбу того, кто нынче был избран жертвой Бонжур.

Поклонник творчества По внезапно обернулся и пошел в нашу сторону. Дюпон кивнул ему и, коснувшись шляпы, произнес:

— Мое почтение, Дюпен.

Вместо ответа джентльмен, по обыкновению, трубно высморкался, а когда отнял платок от лица, в нем обнаружился накладной курносый нос. Следующим номером Барон Клод Дюпен отклеил кустистые брови. Наконец к нему вернулся французский акцент с элементами британской манеры выговора.

— Барон, — поправил он моего товарища. — Пожалуйста, зовите меня Бароном Дюпеном, мосье Дюпон.

— Бароном? Как вам будет угодно. Правда, для американцев это звучит слишком официально, вы не находите? — отвечал Дюпон.

— Не нахожу. — Барон сверкнул ослепительными зубами. — Здесь это слово в чести.

Бонжур шагнула в круг света, к своему супругу. Барон отдал ей какое-то распоряжение, и она вновь растворилась во мраке.

Первый мой шок относительно личности поклонника творчества По к этому моменту померк перед новым открытием.

— Значит, мосье Дюпон, вы уже сталкивались с Бароном Дюпеном?

— Да, мосье Кларк. Это было много лет назад. В Париже, — ответил за Дюпона Барон, загадочно улыбнулся, тряхнул париком и снял его вместе со шляпой. — Правда, при обстоятельствах куда менее обещающих, нежели нынешние. Надеюсь, джентльмены, вояж в Балтимор из Парижа доставил вам хоть половину того удовольствия, что он доставил мне. Никто не тревожил вас на борту «Гумбольдта», сего достойнейшего плавательного средства?

— Откуда вы знаете, на чем… — Я едва не задохнулся от изумления. — Конечно же! Безбилетный пассажир, вооруженный злоумышленник! Вы следили за нами с помощью своего лысого агента. Ведь так, сударь? Это был ваш агент?

Барон с самым невинным видом пожал плечами. Его длинные черные волосы, несколько влажные, вероятно, от парика и бриолина, постепенно принимали обычный вид — буйных кудрей.

— Агент? Злоумышленник? Ничего подобного! Я просто прочитывал списки пассажиров. Как вы не раз могли убедиться, мосье Кларк, я никогда не пренебрегаю газетами.

Барон снял мешковатое неопрятное пальто, что вместе с накладным носом, париком и фальшивыми бровями являлось частью грубого маскарада. О, как я мог позволить одурачить себя посредством столь дешевых трюков!

Да не сочтут читатели следующий пассаж единственно попыткой оправдать мое легковерие! Понимаю, что так вполне может показаться всякому, кто ни разу не встречал Клода Дюпена. Ибо Барон имел поистине сверхъестественную способность изменять голос, походку и повадки. Но этого мало — даже форма головы подчинялась воле хозяина — факт, который поставил бы в тупик самого уважаемого френолога. Посредством контролирования челюстей, губ и шейных мышц Барон вводил в заблуждение вернее, чем посредством маски. К каждой личине у Барона был заготовлен соответствующий характер, а всего в его арсенале имелось не меньше сотни типажей. Барон полностью владел голосом, изменяя его в зависимости от произносимых слов. В той же степени, в какой Огюст Дюпон держал под контролем замеченное в окружающих, Барон Дюпен контролировал восприятие окружающими своей персоны.

— Сударь, извольте перечислить все личины, под которыми являлись нам! — потребовал я, стараясь интонацией не выдать, насколько глубоко оскорблен.

— Всякий раз, когда я берусь защищать в суде представителя угнетенного класса, я влезаю в его шкуру, и еще не было случая, чтобы к такому человеку не прониклись сочувствием. Ибо несчастье униженного и оскорбленного — это несчастье всего общества; его судьба — это судьба тех, кто довел его до преступления. Вот почему я, Барон Дюпен, никогда еще не проигрывал процесса. Вот почему добивался оправдания мужчин и женщин, опустившихся на самое дно. Чем громче адвокат требует справедливости, тем больше народу собирается в зале суда.

— Главное, — продолжал Барон, — не в том, чтобы сообщить публике некий факт, имеющий до нее прямое касательство, но в том, чтобы заставить публику поверить, будто вскрываешь те самые общественные язвы, которые давно мучают ее. Теперь я то же самое сделал для Эдгара По. Газетчики занялись поиском фактов о его жизни и смерти, как вы, вероятно, успели заметить. Книготорговцы столкнулись с необходимостью получать новые издания. Настанет день, джентльмены, когда в каждом доме на книжной полке будет стоять томик Эдгара По, когда читать его станут и старики, и дети. Скажу больше: в домах представителей нового поколения книги По займут место непосредственно рядом с Библией. Я хожу по улицам… или по улицам вместо меня ходит вот этот джентльмен. — Барон приставил к своему носу накладной нос и продолжал с американским выговором: — Хожу, стало быть, и нашептываю встречным-поперечным о смерти По. Я говорю об этом в питейных заведениях, в церквях, на рынках; я сообщаю подробности кучерм наемных экипажей, — тут Барон сделал паузу. — Я бросаюсь фразами в читальном зале. Моими стараниями угнетенные классы верят и сомневаются — значит, скоро потребуют правды во всеуслышание. А кто скажет им правду?

— Ваше единственное желание — взбудоражить общество к своей выгоде. Вы не пытаетесь найти правду, мосье Барон; вы прибыли в Балтимор исключительно чтобы попытать счастья! — выкрикнул я.

Барон принял вид оскорбленной добродетели — должен признать, получилось очень натурально.

— Правда — вот что меня заботит. Только это, ничего больше. Но! Правду нужно добыть из человеческих умов; ее нужно вытащить оттуда, пусть и на буксире. Я восхищаюсь вами, братец Квентин, у вас донкихотские представления о чести. Однако правды, мой заблуждающийся друг, не существует до тех пор, пока вы ее не нашли. Она не разражается, подобно грому небесному, над головой, ниспосланная благосклонными богами, даром что отдельные господа придерживаются именно такой теории.

Барон хлопнул Дюпона по плечу, скосил на него взгляд:

— А скажите-ка, Дюпон, что вы поделывали все эти годы?

— Я ждал, — ровным голосом ответил Дюпон.

— Осмелюсь предположить, мы все ждали и устали от ожидания, — произнес Барон. — Полагаю, здесь ваши услуги больше не нужны, мосье Дюпон. — Барон выдержал паузу и добавил: — Впрочем, как обычно.

— И все-таки я бы остался, — спокойно сказал Дюпон. — Если, конечно, у вашей чести нет возражений.

Барон нахмурился, точно строгий, но добрый отец; впрочем, обращение ему явно польстило.

— Оставайтесь. Только настоятельно вам советую — оставьте изыскания об Эдгаре По и держите вашего американского пупсика на поводке, а то он шустрый, как мартышка. У меня уже есть факты о том, что случилось с По. Слушайтесь меня, Дюпон, и останетесь невредимым. К вашему сведению, моя обожаемая супруга перережет горло всякому, кто попытается встать у меня на пути. По-моему, это любовь, а вы как считаете? Короче, господа, не вздумайте обсуждать По ни с одной из сторон.

— К чему это вы клоните? — воскликнул я. Лицо мое пылало — то ли от презрения к нелепому требованию, то ли от оскорбительного эпитета «пупсик». — Как вы смеете говорить с Огюстом Дюпоном в таком тоне? Неужели вы рассчитываете, что мы подчинимся?

Ответ Дюпона потряс меня больше, чем угроза Барона.

— Для вашего полного спокойствия, — сказал Дюпон, — обещаю также не говорить ни с одним из свидетелей.

Удовлетворение Барона было мне невыносимо.

— Вижу, Дюпон, вы наконец-то поняли, что вам во благо. Дело Эдгара По станет главным вопросом литературы наших дней, а отвечу на этот вопрос я. Кстати, мной уже начаты мемуары. Назову их, пожалуй, так: «Воспоминания Барона Клода Дюпена, представителя Эдгара По и защитника его чести, истинного прототипа героя рассказа «Убийства на улице Морг» Огюста Дюпена». Братец Квентин, вы у нас ценитель изящной словесности — как вам такое название?

— Во-первых, Эдгар По написал рассказ «Убийство на улице Морг», а во-вторых, прототип — вот он, перед вами. Это Огюст Дюпон.

Барон расхохотался. Поодаль уже несколько минут ждал наемный экипаж, а чернокожий слуга держал дверцу распахнутой для Барона, словно для особы королевской крови. Барон провел пальцем по изящной резьбе, украшавшей дверцу.

— Превосходный фиакр. Ваш город предоставляет удобства высшего уровня, братец Квентин. Впрочем, это относится ко всем самым зловещим городам.

Сказав так, Барон схватил за руку Бонжур, которая уже удобно устроилась в экипаже. На прощание он обернулся.

— Не будем, господа, усугублять внутренние разногласия поступками. Мы же цивилизованные люди. Поедемте с нами, зачем вам в темноте спотыкаться? Я бы сам взялся за вожжи, но, увы, за годы жизни в Лондоне привык держаться левой стороны улицы. Видите — мы не злодеи; совсем не обязательно полностью прекращать сношения с нами. Садитесь скорее!

— А что вы скажете, — начал вдруг Дюпон с такой интонацией, словно его посетила блестящая идея. Барон сразу выказал крайнюю заинтересованность. — Что вы скажете насчет титула «герцог»? Сами подумайте: если обществу так по вкусу пришелся «барон», «герцога» оно должно полюбить еще больше. Герцог Дюпен — каково звучит?

Барон помрачнел и хлопнул дверцей экипажа.


Экипаж укатил, а я еще несколько минут не мог прийти в себя.

Дюпон исподлобья смотрел в ту сторону, откуда появился Барон.

— Он рассердился, что мы с ним не поехали. Как вы думаете, сударь, он хотел завезти нас в какое-нибудь глухое место и причинить нам вред?

Дюпон пересек улицу и принялся рассматривать какой-то старый дом, совсем неинтересный, с кирпичным фасадом без архитектурных подробностей. И вдруг я сообразил: мы же на Ломбард-стрит, той самой улице, где расположена гостиница «У Райана» и при ней закусочная. Именно здесь нашли Эдгара По, именно отсюда увезли в больницу. Из-за стены глухо доносились звуки вечернего сборища — по всей вероятности, безобразного. Дюпон замер прямо перед злополучной гостиницей. Я стал плечом к плечу со своим товарищем.

— Пожалуй, Барон разозлился не потому, что не смог завезти нас в глухое место, а потому, что не смог увезти нас отсюда, — проговорил Дюпон. — Случайно не из этого здания вышли Барон и его спутница? Вы не заметили, мосье Кларк?

Да, так и было; увы, я не смог ничего сказать Дюпону ни о владельце здания, ни о репутации заведения. И я еще предлагал свои услуги в качестве гида по Балтимору! Мне было известно лишь, что здание примыкает к пожарному депо компании «Огневой дозор» и, возможно, ей и принадлежит. Дверь, из которой появились Барон и Бонжур, была плотно закрыта, но не заперта, и вела в темный коридор с уклоном, к другой двери. Коренастый крупный мужчина — наверное, пожарник — распахнул ее перед нами.

Сверху, с длинной лестницы, доносились довольные возгласы и взрывы хохота. Как знать, может, хохот этот был вызван глумлением над какой-нибудь жертвой.

Предполагаемый пожарник занял твердую позицию в дверном проеме и мрачно воззрился на нас. Я счел за лучшее застыть на месте. Лишь когда «пожарник» сделал неопределенный жест рукой, мы с Дюпоном рассудили, что надо приблизиться к нему.

— Пароль, — прошипел «пожарник».

Я в замешательстве взглянул на Дюпона. Дюпон смотрел в пол.

— Если хотите пройти наверх, говорите пароль, — пояснил «пожарник» приглушенным голосом, с интонацией, смоделированной в расчете вызывать в клиентах страх и трепет, каковой расчет полностью оправдался.

Дюпон впал в некое подобие транса; взгляд его блуждал по полу, стенам и ступеням, а также по мощной грудной клетке нашего стража. «Ах, — досадовал я, дрожа всем телом, — разве можно в такое время расслабляться!» Тут из горла мнимого пожарника послышались звуки, очень похожие на собачий рык. Казалось, любой самый незначительный жест способен спровоцировать его к нападению.

И действительно — он стиснул мне запястье.

— Последний раз предлагаю назвать пароль. И помните — с такими пижонами, как вы, я шутить не привык!

«Если дернусь, он мне кости передавит», — подумал я.

— Добрый господин, отпустите молодого человека, — мягко заговорил Дюпон, поднимая взгляд на моего мучителя. — Будет вам пароль.

«Пожарник» несколько раз моргнул, затем разжал хватку. Я поспешил отдернуть руку и на всякий случай спрятать за спину. «Пожарник» занялся Дюпоном. Чуть подавшись к моему товарищу, он произнес слово «пароль» с такой интонацией, что у меня не осталось сомнений: никогда прежде он не требовал пароля и никогда в будущем не потребует — сразу убьет без лишних разговоров.

Итак, мы с «пожарником» недоверчиво смотрели на Дюпона.

Дюпон расправил плечи и произнес два слова:

— Румяный бог.

13

Конечно, моя вера в аналитические способности Дюпона была непоколебима; конечно, я наслушался рассказов о подвигах Дюпона от комиссионеров и жандармов; начитался газет; был свидетелем проявления его аналитического таланта в Тюильри и на пароходе; помнил, что сам Эдгар По превозносил его гений — и все же там, в темном и сыром коридоре сомнительного здания, я отказывался поверить собственным глазам. Ибо во взгляде «пожарника» свирепость сменилась пристальностью, затем он шагнул в сторону и жестом пригласил нас войти…

Сигналом к этому, точно в детской волшебной сказке, стали два слова: «Румяный бог». Я слышал их на улицах и знал: это эвфемизм «красного вина». Неужели Дюпон углядел на полу, а может, на стене или на ступенях, а то и в гримасе или костюме «пожарника», некий шифр, благодаря которому вычислил код входа в заведение — пароль, который меняют, возможно, каждые три месяца или даже каждый час; пароль, позволивший нам проникнуть в это тщательно охраняемое логово?

— Сударь, как вы сумели, — заговорил я, остановившись посреди скрипучей лестницы, — вычислить этот их пароль?

— Поберегись! — раздалось сверху, и со ступеней кубарем скатился какой-то человек. Дюпон ускорил шаг. В хриплых выкриках стало можно разобрать слова.

На верхнем этаже обнаружилась тесная и шумная комната, наполненная едким табачным дымом. Пожарники и разные подозрительные личности сидели за игорными столами, требовали еще вина и виски. Напитки разносили девушки в платьях, воротники которых почти не скрывали молочной бледности их шей. Один из посетителей распластался на бильярдном столе, уткнувшись в блюдо с устричными раковинами, но был бесцеремонно отодвинут приятелями, расчищавшими место для игры.

Дюпон выбрал небольшой стол в центре комнаты; там мы и уселись, словно завсегдатаи притона. До стола и расшатанных стульев нас провожали весьма недружелюбные взгляды. Дюпон кивнул официантке, словно находился в респектабельном кафе в центре Парижа.

— Сударь, — зашептал я, едва обосновавшись на стуле, — скажите прямо — откуда вы узнали пароль?

— Объяснение самое простое. Это был не пароль.

— Почтеннейший мосье Дюпон! Эффект «румяного бога» сравним разве что с эффектом знаменитого «Сезам, откройся!». Лет двести назад вас бы на костре сожгли как колдуна. Или вы немедленно раскроете секрет, или… или я не знаю, что сделаю!

Дюпон потер веко, словно только что пробудился ото сна.

— Мосье Кларк, зачем мы с вами пришли в это, гм, заведение?

Я ничего не имел против сократовского диалога, если в конце меня ждал исчерпывающий ответ.

— Мы пришли, чтобы узнать, был ли здесь нынче Барон Дюпен, а если был, то что вынюхивал.

— Вы совершенно правы, мосье Кларк. Теперь скажите: владей вы некоей тайной или будь главой подпольной организации, имели бы вы интерес в беседе с человеком, который сразу назвал правильный пароль, как сделал каждый из присутствующих в этом притоне простофиль и негодяев? — Фразу эту Дюпон произнес, не понизив голоса, так что на нас обернулись сразу несколько субъектов. — Или вы предпочли бы побеседовать с человеком, совершенно не похожим на завсегдатая; с человеком, что весьма дерзко вламывается в заведение посредством абсолютно неправильного пароля?

Я немного подумал.

— Пожалуй, второй вариант, — признал я. — Уж не хотите ли вы сказать, что выбрали фразу на свой вкус и что именно по причине неправильности пароля нас впустили с такой готовностью?

— Именно так, сударь. Словосочетание «румяный бог» вполне годилось, как и всякое другое словосочетание. Мы могли выдать практически любой пароль, ведь мы уже сами по себе представляли интерес для хозяина этого притона. Сразу было видно: мы здесь не завсегдатаи, не члены их сообщества, но очень хотим войти. Далее. Если здешние обитатели сочли, что мы представляем опасность — а именно так они и думали поначалу, — то разве не предпочтительнее для них было бы залучить нас внутрь, в окружение головорезов, притом наверняка вооруженных, нежели держать на пороге, когда того и гляди набегут наши товарищи? Полагаю, сударь, на месте хозяина заведения ваш ход мыслей был бы примерно таким же. Разумеется, столкновения нам не нужны. Мы здесь ненадолго; нескольких минут вполне довольно, чтобы уяснить цели Барона.

— Но как нам добраться до хозяина?

— Он сам до нас доберется, будьте уверены, — отвечал Дюпон.

Действительно, не прошло и нескольких минут, как перед нами возник убеленный сединами, почтенный с виду бородач. За нашими спинами вырос страж. Таким образом, мы оказались окружены. Мы поднялись из-за стола. Бородач неожиданно резким тоном сообщил, что является президентом партии вигов от четвертого избирательного участка первого округа Балтимора и спросил, кто мы такие.

— Мы явились с единственной целью — помочь вам, — учтиво поклонившись, ответствовал Дюпон. — Около часа назад у ваших дверей был замечен некий джентльмен. Он пытался войти, а возможно, и подкупить вашего швейцара с целью выведать некую информацию.

Бородач резко повернулся к «швейцару»:

— Это правда, Тиндли?

— Да, сэр, он предлагал большие деньги, — втянув голову в плечи, промямлил Тиндли. — Но я прогнал его, сэр.

— Что конкретно его интересовало? — спросил Дюпон.

Страж, похоже, забыл, что у Дюпона нет никаких полномочий задавать вопросы, и не колеблясь ответил:

— Он смерть как хотел выведать, не занимались ли мы подтасовками на выборах в октябре сорок девятого. Я ему говорю: господин хороший, тут у нас частный клуб вигов, надобен пароль, а не знаете — ступайте себе подобру-поздорову.

— А деньги ты у него взял? — строго спросил бородач.

— Конечно, нет! Я ж не дурак, мистер Джордж!

Стражу достался ничего хорошего не обещавший взгляд мистера Джорджа.

— А вам что за дело до нашего клуба? Вас демократы подослали?

Дюпон был явно доволен, что нужная информация выяснилась так быстро: мы в клубе вигов, Барон интересовался выборами, имя хозяина названо. Вдруг лицо Дюпона озарилось новой идеей.

— Я прибыл издалека и не отличу вига от демократа, — сказал он. — Мы лишь хотели проявить дружеское участие. Джентльмен, который предлагал деньги, ни за что не удовольствуется ответом вашего швейцара. Кажется, я знаю, как уличить этого мошенника. Он хотел поставить под сомнение нравственные принципы вашего клуба.

— Вы так думаете? — насторожился мистер Джордж. — Что ж, спасибо за участие. А теперь уходите оба, а то, не ровен час, беспорядок получится.

— К вашим услугам, мистер Джордж, — поклонился Дюпон.

14

На следующий день я подступил к Дюпону. Основной мой вопрос был: почему Дюпон столь легко согласился с требованием Барона Дюпена не разговаривать со свидетелями? По моему разумению, начиналась гонка по сбору сведений, мы не могли позволить себе такой роскоши, как уступки Барону. Еще я жаждал узнать, как Дюпон планирует справиться с Бароном.

— Полагаю, сударь, вы тогда сказали неправду? Вы, конечно же, опросите всех, кому хоть что-то известно о визите По в Балтимор?

— Нет, я выполню обещание. Никаких свидетелей, никаких разговоров с ними не будет.

— Но почему? Разве Барон хоть в малейшей степени заслужил подобное проявление благородства? У него нет никакого права на свидетельские показания. Как мы узнаем, что случилось с По, если не будем говорить с теми, кто видел его в последние дни?

— От свидетелей никакого толку, мосье Кларк.

— Но, сударь, воспоминания о смерти По должны быть свежи в их головах — ведь еще и двух лет не прошло!

— Воспоминания как таковые, мосье Кларк, едва ли наличествуют в настоящий момент; скорее их можно отнести к категории россказней Барона. Искусная софистика Барона успела, подобно опасному поветрию, распространиться на балтиморские газеты и на самих балтиморцев. Все свидетели заражены его ложью или заразятся к тому времени, как мы их найдем.

— Думаете, они станут нам лгать?

— Не нарочно. Их настоящие воспоминания неминуемо трансформируются под влиянием россказней Барона. С тем же успехом Барон мог бы подкупить нескольких человек, чтобы они дали в суде ложные показания. Нет, мы с вами немного добьемся от них — разве что в очередной раз выслушаем самые основные факты, которые можем узнать и сами по ходу дела.


Возможно, почтенный читатель, Дюпон представляется вам крайне педантичным субъектом, этаким сухарем. Если так, вы и правы, и не правы. Дюпон крайне мало значения придавал этикету, хорошим манерам и развлечениям в общепринятом смысле этого слова. Например, он курил сигары в помещении даже в присутствии дам; был склонен игнорировать вас, если не имел сообщить ничего существенного, и отвечать односложно, если считал, что этого достаточно. Отношения с Дюпоном не отягощались обычным балластом взаимных клятв в вечной преданности, но прочность их была очевидна. Кланяясь или сидя за столом, он демонстрировал идеальную осанку, но сутулился в вертикальном положении. К работе относился с чрезвычайной серьезностью. Казалось немыслимым потревожить Дюпона, погруженного в раздумья. Каким бы пустяком Дюпон ни был занят, этот пустяк представлялся стократ важнее любого дела, подвигнувшего вас подступиться к Дюпону, нарушить его мыслительный процесс. Полагаю, даже обрушение балок вследствие пожара странным образом удержало бы меня от попытки испортить Дюпону очередной сеанс анализа.

В то же время ему было свойственно совершать весьма легкомысленные поступки. Как-то на улице один джентльмен примечательной наружности, с элегантным шейным платком, ниспадавшим красивыми складками, громко назвал Дюпона самым занятным субъектом из когда-либо им виденных. Дюпон ничуть не обиделся — напротив, пригласил этого джентльмена (он оказался довольно известным художником из местных) посидеть в ближайшем ресторане.

— Сэр, я жажду услышать историю вашей жизни, — заявил художник.

— С радостью поведаю вам ее, сударь, — отвечал Дюпон извиняющимся тоном, — только учтите: существует опасность, что взамен мне придется выслушать историю вашей жизни.

— Идет! — воскликнул художник, нимало не смутившись.

Затем он выразил желание запечатлеть Дюпона на холсте. И Дюпон пригласил его для этой цели в «Глен-Элизу». Я считал затею абсурдной, ведь у нас дел хватало, однако не возразил ни слова, ибо Дюпон прямо-таки загорелся этим портретом.

В случае нужды он, вместо того чтобы самому пойти поискать меня в доме, отправлял с запиской горничную. «Глен-Элиза», конечно, обширна и довольно беспорядочно выстроена, но не настолько же, чтобы пользоваться услугами посыльных! Впервые получив такую записку, я долго не мог понять, отправил ли ее Дюпон от избытка лености или от избытка сосредоточенности. Мои невольники, готовя Дюпонов костюм для выхода в свет, неизменно получали от него скромную плату за труды. Правда, такая привычка наблюдалась у многих европейцев, но, пожив в Балтиморе некоторое время, эти сердобольные господа постепенно черствели и в конце концов забывали платить неграм. Что касается Дюпона, он давал деньги рабам не из человеколюбия и не из принципа. Это я знаю наверняка, ибо не раз слышал от него, что на самом деле рабами являются очень многие де-юре свободные граждане — только сами этого не сознают, причем некоторые из них закабалены куда безнадежнее, нежели негры американского Юга. Нет, не человеколюбие двигало Дюпоном, а предубеждение к качеству бесплатных услуг. Большинство моих рабов испытывали к нему благодарность, кое-кто смущался, а были и такие, что встречали каждую монетку в штыки.

После возвращения из Парижа я нанял несколько слуг; у них-то и возникали проблемы с Дюпоном. Без сомнения, наш обычай отправлять записки из гостиной в библиотеку и обратно добавлял слугам работы, но не она вызывала недовольство. Очень многие мои слуги почти сразу взбунтовались против Дюпона. Одна девушка, свободная негритянка по имени Дафна, то и дело отказывалась прислуживать ему. Сколько я ни спрашивал о причинах такой неприязни, Дафна твердила одно: ваш-де гость, мистер Кларк, жестокий, злой человек. «Он что же, обидел тебя, Дафна? Выбранил за какую-нибудь оплошность?». — «Нет». Дюпон крайне редко обращался к Дафне и всегда был нарочито учтив. Девушка не умела объяснить, что конкретно не так с Дюпоном, лишь повторяла свое: «Жестокий, злой человек. Уж поверьте, сэр, я в таких делах понимаю».

Периодически — и всегда безуспешно — я пытался встретиться с Хэтти. Пессимистическое замечание относительно необходимости моего вмешательства в ситуацию оказалось вполне справедливым. Матушка Хэтти, которая всегда отличалась хрупким здоровьем и большую часть времени проводила в постели (если, конечно, не бывала увезена в сельскую местность или на воды), за минувшее лето совсем ослабела. После отдыха на побережье бедняжка уже не вставала. Эти печальные обстоятельства, разумеется, не добавляли Хэтти свободного времени, зато делали тетю Блум практически полновластной хозяйкой в доме. Когда бы я ни пришел, лакей докладывал, что ни мисс Хэтти, ни тетушки Блум нет дома. Наконец мне удалось перекинуться с Хэтти словечком — я подкараулил ее у ворот.

— Милая Хэтти, неужели вы не получали моих писем?

Хэтти настороженно огляделась и, увлекая меня подальше от экипажа, в который собиралась сесть, заговорила шепотом:

— Квентин, вам нельзя здесь находиться. Многое изменилось теперь, когда матушке стало хуже. Мои услуги нужны сестрам и тете.

— Я все понимаю, — промямлил я в ужасе от мысли, что мои действия добавили забот бедной Хэтти. — Я насчет наших планов… Хэтти, дорогая, дайте мне еще немного времени…

Хэтти замотала головой, как бы с целью остановить мою речь, и повторила:

— Многое изменилось, Квентин. Сейчас не время и не место это обсуждать, но, обещаю вам, мы обязательно поговорим. Я дам знать, когда смогу вырваться. Не подходите к моей тете. Ждите, пока я сама вас найду.

Из дома донеслись какие-то звуки. Хэтти жестом велела мне уходить, да поскорее. Я повиновался. Моего слуха достигли слова миссис Блум, сказанные крайне подозрительным тоном:

— С кем это ты там стояла, дражайшая племянница?

Мне слышался даже шорох воображаемых перьев на воображаемой шляпе тети Блум. Я ускорил шаги, не смея оглянуться, — не то, казалось мне, тетя Блум велит кучеру переехать меня, распластать на мостовой.


А в «Глен-Элизе» напротив Дюпона уже устроился этот портретист, фон Данткер; разложил кисти, натянул холст на подрамник. Дюпон трепетал — перспектива быть запечатленным для потомков в масле по-прежнему волновала его. Фон Данткер, сам весьма темпераментный, настоятельно советовал Дюпону сидеть смирно, так что во время нашего разговора двигались только губы великого аналитика. На мое замечание, что вести беседу в такой манере невежливо, Дюпон парировал: позирование-де не мешает ему вникать в суть, и вообще он проводит эксперимент — проверяет, можно ли одновременно думать о разных вещах. Порой мне казалось, я разговариваю с живым портретом.

— Так что, по-вашему, является истиной для Барона, мосье Кларк? — спросил Дюпон однажды вечером.

— Простите, сударь, я не вполне вас понимаю.

— Вы спрашивали Барона, ищет ли он правду. А ведь правда неодинакова для разных людей, даром что большинство уверены, будто знают, какова она, или жаждут выяснить ее. Однако в мире по-прежнему случаются войны, а ученые каждый день опровергают гипотезы других ученых. Так что для него правда — для нашего друга Барона?

— Барон по профессии адвокат, — отвечал я, поразмыслив. — Полагаю, в юриспруденции правда — предмет практический, ведь достаточно нанять адвоката, а уж он придумает способ защиты и явит суду нужные улики.

— Согласен. Будь у Иисуса Христа адвокат, он убедил бы Понтия Пилата в том, что улик недостаточно или состав преступления расплывчат. Глядишь, приговор был бы мягче, и исправление рода человеческого отложилось бы на неопределенное время. Допустим. Итак, если Барон Дюпен говорит на языке юриспруденции, значит, истина для него — не те события или явления, что могли произойти на самом деле, а те, вероятности которых у него имеются доказательства. Это не одно и то же. Скажу больше: между этими двумя категориями нет практически ничего общего, и не нужно пытаться их объединить.

— Да, но если Барон фальсифицирует улики в отношении смерти По, как мы об этом узнаем?

— Действительно, Барон может попытаться состряпать улику-другую, но за основу обязательно возьмет некое реальное событие. Насколько нам известно, Барон намерен опубликовать результаты своих изысканий по поводу смерти По и рассчитывает заработать на лекциях по этой теме; значит, он не позволит себе откровенную ложь, ведь тогда его легко будет уличить. Понимаете вы это, мосье Кларк? В конце концов, Барон сам через газету известил своих кредиторов, что по возвращении в Париж удовлетворит их требования и освободится от их назойливого внимания. Он делает ставку на лекции в Балтиморе; лекции должны спасти его от долгов. Ему понадобятся факты — даже если некую порцию фактов он измыслит лично.

Большую часть времени Дюпон по-прежнему проводил в «Глен-Элизе» и в пререканиях с фон Данткером относительно обязательности полной неподвижности модели. Специально для портрета он придумал себе весьма странную гримасу — подобие полуулыбки, чуть приподнимавшей уголки рта, такие острые, словно они были процарапаны ножом.

Лишь иногда я отлучался из дому под благовидными предлогами, истинной же целью отлучек было спасение моих нервов. В тот год балтиморский почтамт начал доставлять почту гражданам на дом всего за два цента дополнительной платы — отпала надобность самому бегать за письмами. Мой рассказ о прежней работе почты Дюпон начал слушать с готовностью, несколько секунд выражал явный интерес к теме, а затем впал в привычную рассеянность. Получив почту, я всегда сначала искал неожиданные послания — главным образом письмо Эдгара По, которое, как я надеялся, затерялось и могло найтись в любой день. Дюпону писем никто не писал.

Но однажды утром, когда я собрался развеяться, в «Глен-Элизу» был доставлен саквояж такого же размера и цвета, как и привезенный Дюпоном из Парижа. Я удивился, ибо считал, что весь Дюпонов багаж давно находится у меня дома. Дюпон же, по всей видимости, ждал этой посылки.


Каждое утро, прежде чем добавить очередную газету к Дюпоновой коллекции, я прочитывал ее от начала до конца. Несмотря на ажиотаж вокруг смерти Эдгара По, ничего похожего на результаты реальных расследований в газетах не помещали — публикации сводились к сплетням и анекдотам. Однажды я наткнулся на новое объяснение, почему По обнаружили в грязной одежде не по размеру.

— Смотрите, сударь, что пишут! Господину издателю намекнули — намекнул не кто иной, как Барон Дюпен, — будто По нарядился в нелепое платье для маскировки!

— Конечно, мосье Кларк, — пробормотал Дюпон, щурясь в монокль, но без намерения читать статью.

— Вы уже думали об этом? — воскликнул я, потрясенный.

— Нет.

— Почему тогда вы реагируете на мое замечание словом «конечно»?

— Я имел в виду «Конечно, журналисты заблуждаются».

— Но откуда вам это известно?

— Журналисты заблуждаются практически всегда и во всем, — пояснил Дюпон. — Если одна из доктрин вашей религии вдруг появится в печатном виде, пожалуй, не помешает пересмотреть и сами религиозные убеждения.

— Но, сударь! Раз так, зачем вы каждый день по много часов читаете газеты у меня в библиотеке? Зачем тратите время на заведомую ложь?

— Затем, мосье Кларк, что мы с вами должны быть в курсе всех газетных заблуждений. Только так мы сумеем найти истину.

Дюпон замолчал и лишь под моим настойчивым взглядом продолжил рассуждение, предварительно изогнув брови на сугубо французский манер.

— Возьмем, к примеру, одежду, в которой был найден мосье По. Ричмондский «Обсервер» недавно упомянул, что По за несколько дней до приезда в Балтимор по ошибке забрал ротанговую трость своего друга, некоего доктора Джона Картера, а взамен оставил свою. В той же газете читаем: воры раздели По, забрали его добротное платье, а взамен напялили на свою жертву какие-то обноски. Чувствуете разницу между этим заблуждением и прочими заблуждениями, касающимися маскарада? Разница — в глубине заблуждения, мосье Кларк. Сделав акцент на одежде лишь потому, что именно эту перемену прежде всего заметили те, кто обнаружил мосье По, газетчики попрали ростки истины.

— Откуда вы знаете, что одежда не была украдена? Ведь у вас нет никаких доказательств обратного.

— Мосье Кларк, вы когда-нибудь слышали о воре, одевающем ограбленного в другое платье? Абстрагируемся на минуту от того факта, что одежду вообще крадут крайне редко. Такая версия могла прийти в голову лишь человеку, весьма далекому от преступного мира. Газетчики просто применили к мосье По самый распространенный сценарий. Дескать, обычная картина с приезжими — их, плохо знающих город, сразу грабят. А потом они подогнали свою же версию под факты — так нерадивый школяр подгоняет решение задачки под ответ. Нимало, заметьте, не озаботившись аспектом правдоподобности. А ведь одно только наличие у мосье По ротанговой трости разрушает версию, притом до основания.

В статье «Обсервера», на которую ссылался Дюпон, говорилось, что По, придя с визитом к доктору Картеру, долго вертел в руках его новую ротанговую трость, а потом унес ее с собой — разумеется, чисто машинально. По сообщению Картера, По забыл у него в кабинете «Ирландские мелодии» Томаса Мура — издание 1819 года.

— Тут сказано, что трость ротанговая. Почему вы так заостряете внимание на этой подробности?

Но Дюпон уже сменил тему.

— Не поставьте в труд, мосье Кларк, принесите саквояж, что прибыл нынче утром.

Просьба озадачила меня, а пожалуй, и рассердила. Зачем Дюпону понадобился саквояж? Не хочет ли он уклониться от ответа? И ведь я сразу распорядился отнести саквояж к нему в комнату. Но делать нечего — я поднялся по лестнице и вскоре втащил саквояж в библиотеку.

— Открывайте! — скомандовал Дюпон.

Я повиновался. От увиденного глаза мои округлились. Я наклонился ниже, застыл в благоговении. В саквояже лежал всего один предмет.

— Неужели это та самая…

— Трость Эдгара По, — подтвердил Дюпон.

Я обеими руками с величайшей осторожностью извлек трость. Восхищение мое Дюпоном пережило в ту минуту новый виток.

— Сударь, как же вам удалось достать ее? Как трость Эдгара По попала в ваш саквояж?

— Честно говоря, не эту именно трость сжимали пальцы По в последние дни — не эту, но абсолютно такую же. Трость, позаимствованная По у доктора Картера, была ротанговая, как вы только что изволили прочесть. Торговое название — малакка. И можете не сомневаться — из названия ваш покорный слуга сделал выводы не только о материале как таковом. Я выяснил точное количество проданных в Америке тростей из пальмы Calamus Ascipiounum, что растет в труднодоступных джунглях Малайского полуострова. Помните, недавно мы с вами прогуливались вечером, и я упомянул, что успел заглянуть в несколько магазинов? Из бесед с продавцами тростей я понял, что догадка моя верна — в Балтиморе в продаже имелись всего четыре-пять моделей малакк; вероятно, они же были представлены и в Ричмонде. Я приобрел по одной трости каждой модели. Затем я освободил один из своих саквояжей и с посыльным отправил в нем трости в больницу при колледже Вашингтона, где умер Эдгар По. К саквояжу прилагалась записка для доктора Морана, который пользовал По в его последние дни. В записке я сообщил, что на ричмондском почтамте перепутали посылки и теперь непонятно, которая из тростей была у Эдгара По. Я просил доктора Морана опознать трость и вернуть ее мне на ваш адрес, мосье Кларк.

— Но откуда вы узнали, что доктор Моран отсылал трость Картеру?

— Я был уверен, что никаких тростей он не отсылал, поэтому и моя просьба не показалась ему странной. По всей вероятности, доктор Моран отправил все вещи какому-нибудь родственнику По — очень возможно, вашему знакомцу Нельсону. А вот Нельсон должен был попытаться отправить вещи законным владельцам. В качестве благодарности за хлопоты я предложил доктору Морану оставить себе три из четырех тростей. Моран оправдал мои надежды — отправил мне одну трость. Ну что, мосье Кларк, никаких соображений не появилось?

— Если бы Эдгар По действительно подвергся ограблению, — заговорил я, оценив трость, — воры обязательно забрали бы такой дорогостоящий и красивый аксессуар!

— Вот видите — обнаружив ложь, вы приблизились к истине, — одобрил Дюпон. — И заслужили награду — вот эту трость.


Мой следующий выход в центр города — уж не помню, в какой именно район, — явился отличным поводом обновить мою великолепную малакку. Изысканность ее подвигла меня уделить больше внимания костюму — шляпу и жилет я выбирал, наверное, с той же осмотрительностью, с какой государственные мужи принимают новый закон. Результат оправдал умственные усилия — и шляпа, и жилет выгодно оттеняли изящество малакки. Представительницы слабого пола — равно молодые девицы и их дуэньи — задерживали на мне одобрительные взгляды, пока я добирался до Старого города.

Ах да, повод! Я откликнулся на письмо двоих поверенных, ведавших акциями Балтиморо-Огайской железной дороги, каковые акции достались мне по наследству. Строительство очередной ветки (вдоль реки Огайо) откладывалось; поверенные, не имея желания вникать в тонкости дела, попросту передали мне толстую папку бумаг, требовавших немедленного и тщательного изучения. Естественно, у меня не было на это времени.

В тот день я вновь очутился в районе, где 3 октября 1849 года обнаружили Эдгара По. Я решил заодно дойти до гостиницы «У Райана», этой свидетельницы плачевного состояния великого поэта. Я шел и гадал, что могло быть сделано или сказано в те роковые минуты, два года назад, с целью спасти или хотя бы ободрить его.

Меланхоличные мои размышления были прерваны резким криком из-за угла. Вообще-то в Балтиморе, как и в любом крупном городе, люди не придают особого значения шумам и крикам. Случается, ночь напролет раздаются вопли погорельцев и грохочут насосы, а ближе к утру вполне могут послышаться звуки потасовки между пожарными командами конкурирующих фирм. Но от этого одиночного крика, подобного предсмертной арии, мурашки побежали у меня по спине.

— Рейнольдс! — кричали за углом.


Эту фамилию повторял Эдгар По, лежа в больнице; с этим словом на устах он скончался.

Учтите, что крик застал меня прямо перед входом в заведение, откуда По был увезен в больницу — последний его земной приют. Учтите это и поймете глубину моего смятения. Я словно был перемещен в чужую жизнь или в чужую смерть.

Осторожно, очень осторожно я продолжал путь. И тут крик раздался вновь!

Я повернул за угол, шагнул в проход между домами, в густую тень, и стал приближаться к источнику звуков. Какой-то низенький джентльмен, в очках и визитке, почти пробежал мимо, заставив меня вжаться в стену. И вдруг я узнал голос того, кто докучал ему.

— Мистер Рейнольдс! — послышалось в третий раз.

— Оставьте меня в покое! — откликнулся низенький джентльмен — полагаю, теперь я могу с полным правом писать «откликнулся Рейнольдс».

— Сэр, — не внял Барон Дюпен, — я вынужден напомнить, что являюсь констеблем по особым делам.

— По особым делам? — с сомнением в голосе повторил Рейнольдс.

— По особым делам британской короны, а это вам не фунт изюму, — с патриотическим пафосом уточнил Барон.

— Что я сделал британской короне? Почему вы преследуете меня, прикрываясь британской короной? Вы не имеете права!

— Разве преследование и забота — одно и то же? Нет, это прямо противоположные понятия. Расскажите мне все для вашей же безопасности! — Барон Дюпен осклабился. Говоря с Рейнольдсом, он не прибегал к привычному маскараду; он был самим собой — напористым, настырным, развязным и фамильярным субъектом.

— Мне нечего рассказывать ни вам, ни кому другому!

— А вот тут вы заблуждаетесь. Вы, дражайший Рейнольдс, располагаете сведениями, чрезвычайно важными с точки зрения отдельных лиц. Эти лица крайне интересуются развитием событий в известный вам день. Впрочем, вы могли сделать выводы об их заинтересованности на основании последних газетных публикаций. Ваша репутация, ваше благосостояние как плотника, наконец, доброе имя вашей семьи могут подвергнуться опасности, если моя потребность в правдивых сведениях не будет немедленно удовлетворена в полном объеме. Вы были в тот день в гостинице «У Райана». Вы видели…

— Ничего я не видел, — отрезал Рейнольдс. — Ничего необычайного. Выборы как выборы. Без дебоша не обошлось, конечно, но это уж как водится. Вот годом раньше шерифа выбирали — то-то было шуму. Понятно — у каждого кандидата свои сторонники… У нас в Балтиморе выборы всегда целое событие. Так-то, мистер Барон.

— Просто Барон, друг мой; просто Барон. А как вы объясните тот факт, что Эдгар По, умирая в больнице, многократно призывал некоего Рейнольдса? — (Значит, Барону об этом тоже известно!) — Разве это не из категории необычайного? Или даже чрезвычайного? Чем-то вы Эдгару По да запомнились, мистер Рейнольдс; вот только чем?

— Не знаю никакого По, никогда с ним не встречался. Спросите других наблюдателей. А меня оставьте в покое.

Я пренебрег безопасностью тени ради удовольствия увидеть разочарование Барона, адресованное Рейнольдсовой спине. Барон не последовал за Рейнольдсом. Ухмылка его как-то смялась, будто он отведал кислятины или стащил у Рейнольдса бумажник. (Стоило ли удивляться, если именно так и случилось?) У Барона была замечательная черта — ничто не могло его обескуражить. Адвокат с подмоченной репутацией, спасающийся от кредиторов, Барон все же не спускал с физиономии самодовольной ухмылки; теперь вот Рейнольдс выразил решительный отказ иметь с Бароном дело, но не поколебал уверенности последнего в своих шансах.

Оставшись один посреди улицы, Барон несколько раз облизнул нижнюю губу, словно подготавливая ее к очередной демонстрации красноречия. Ибо, когда Барон не шантажировал и не улещивал, в лице его как бы что-то гасло, в осанке — надламывалось. Лишь собственные тирады оживляли этого человека; лишь тогда шестеренки начинали вращаться, а помпы — накачивать энергию. Теперь оцепенение одинокого Барона нарушило единственное слово, слетевшее с его уст. Слово это было — «Дюпен!».

Он произнес его, скрежеща зубами — так изрыгают проклятия. Подобное глумление над собственным именем казалось странным — точно человек сам себя ударил кулаком в челюсть. Но если воспринимать «Дюпена» не как фамилию Барона, а как обузу, полученную им в наследство, ненависть его станет объяснимой. Не ветвь генеалогического древа, но его вершина, к которой стремились все соки, ради пышности которой корни врастали глубоко в землю — вот что был Барон в собственном понимании. Подобно императору Наполеону, он мог ответить какой-нибудь любопытствующей особе королевских кровей: «Я сам свой предок!»

О нет, отвращение было направлено Бароном не на самого себя и не на свою семью. Барон проклинал К. Огюста Дюпена, и никого иного; К. Огюста Дюпена — литературный персонаж, на которого заявлял свои права. Но откуда взялась ненависть к литературному Дюпену? Обольстительное заблуждение относительно истинного прототипа Огюста Дюпена, за которое Барон уцепился еще перед нашей первой встречей в Париже, успело сделаться для него навязчивой идеей, завладеть его сознанием — и сей факт Барон признавал, и то с трудом, лишь оставшись совершенно один. Теперь была такая минута — Барон не подозревал, что я наблюдаю за ним. Самого себя он ведь не мог убеждать, запугивать или вводить в заблуждение маскарадом, как поступал с другими в жизни и в зале суда. Перед самим собой нужна была твердая уверенность, а ею-то Барон и не располагал. За отчаянием Барона стояло пошлейшее тщеславие. Отвращение в слове «Дюпен» я счел поначалу сигналом к раскаянию, к отступлению. Я ошибся.

Я вжимался в столб, подпиравший маркизу дагеротипной мастерской. Вскоре послышались стук копыт и скрип колес. Подъехал тот самый наемный экипаж, что в памятный вечер прогулки с Дюпоном дожидался Барона и Бонжур. Я мог только догадываться, какой метод — умасливание или шантаж — применил Барон к кучеру, чтобы распоряжаться экипажем по своему усмотрению. Бонжур открыла дверцу, ступила на мостовую. На козлах сидел тот же самый худощавый кучер. Позднее я узнал, как Барон добился преданности и исполнительности этого молодого раба, почти мальчика, по имени Ньюман — Барон обещал, что выкупит Ньюмана, если тот проявит себя усердным и послушным.

— Как стемнеет, он будет ждать нас на кладбище, — вполголоса по-французски сообщила Бонжур и добавила еще несколько слов, которых я не расслышал.


Я вернулся домой, достал с полки адресную книгу Балтимора. Из реплик Барона я уже знал, что Рейнольдс по профессии плотник. Согласно справочнику, плотник Генри Рейнольдс проживал на углу Фронт-стрит и Лоу-стрит — то есть недалеко от того места, где и разыгралась сцена.

Но какое отношение скромный, ничем не примечательный плотник мог иметь к Эдгару По? Есть категория лиц, которые плотников не нанимают. Это приезжие; к приезжим относился и Эдгар По. И чтобы прийти к такому выводу, совсем не обязательно быть великим аналитиком.

Этот конкретный мистер Рейнольдс отрицал знакомство с поэтом.

Я принялся анализировать комментарии Барона. Итак, Барон утверждал, что Генри Рейнольдс был с Эдгаром По в закусочной «У Райана» и видел нечто. Что столкнуло столь разных людей — плотника и поэта — в горький для последнего час? И как об этом узнал Барон? От напряжения голова моя гудела.

Постойте-ка! Рейнольдс упоминал выборы. «У нас в Балтиморе выборы всегда целое событие». А еще: «Спросите других наблюдателей». Значит, нахождение Рейнольдса в закусочной как-то связано с выборами — не зря же там устроили избирательный участок. Я стал просматривать газеты двухлетней давности. Взгляд мой приковала статья в «Сан» за третье октября 1849 года. Именно в этот день Эдгар По, по свидетельствам журналистов, был обнаружен в закусочной «У Райана» «в плачевном состоянии». Я уставился на длинный список наблюдателей на выборах, то есть лиц, которые следят за порядком и не допускают подделки бюллетеней. Точнее, я уставился на имя «Генри Рейнольдс». Вот оно что! Рейнольдс был наблюдателем на избирательном участке номер четыре! По месту своего жительства! Теперь понятно, почему Барон выследил его возле закусочной — потому, что дом плотника находится неподалеку!

У меня язык чесался рассказать о своем открытии Дюпону. Однако я знал, что нарвусь на упреки с его стороны. Дюпон наверняка повторит (с философским видом) свое первоначальное заявление не расспрашивать свидетелей. «Мы все выясним по ходу дела», — скажет он. И добавит: «Барон Дюпен успел поговорить с Рейнольдсом, заразить его своей ложью, как и прочих жителей Балтимора».

Итак, я мысленно напоминал себе, что Дюпон — величайший в мире аналитик, что информация о Рейнольдсе — это, скорее, уступка моему тщеславию, нежели вклад в расследование. А еще я гадал, кто бы мог назначить Барону и Бонжур встречу на кладбище нынче вечером, как стемнеет, и почему выбрано столь опасное и мрачное место. Встреча не шла у меня из головы; я подозревал, что разговор будет касаться Рейнольдса. И вот, едва стемнело, я сказал Дюпону, что намерен прогуляться перед сном, и вышел из дому.


Я нанял экипаж и покатил на северо-восток — в район, где предпочтительнее находиться при дневном свете. Когда впереди замаячило кладбище, экипаж резко остановился. Лошади дрожали мелкой дрожью и не двигались с места.

— А что, любезный, разве лошади вам больше не повинуются? — спросил я.

— Увы, сэр, — отвечал кучер.

— Тогда я сойду здесь. Я уже почти приехал.

— Здесь, сэр? Вы что ж, пешком намерены идти?

Я бы задал себе тот же вопрос (и, пожалуй, применил бы ту же интонацию), не будь я ведом потребностью больше узнать о Бароне. И вот я нерешительно шагнул в кладбищенские ворота и остановился на границе двух миров, но так, чтобы видеть последний фонарь Файетт-стрит.

Впереди я разглядел Баронов экипаж и порадовался, что меня скрывает темнота. В экипаж погрузили некий крупный и явно тяжелый предмет; затем в кладбищенской аллее растворилась некая фигура. Экипаж тронулся, а меня охватила паника. Ни за что на свете не хотел я остаться один ночью в этом царстве мертвых (да и никто из балтиморцев не согласился бы на такое). Забыв, что прячусь от Барона, я, как заяц, припустил бегом за его экипажем.

Спотыкаясь и оскальзываясь, я бежал на стук колес. Экипаж направлялся к больнице при колледже имени Вашингтона — той самой, куда отвезли Эдгара По из закусочной «У Райана»; той самой, где он скончался. Это большое кирпичное здание с двумя пилонами показалось мне столь же мрачным, что и соседнее кладбище. Вскоре после смерти Эдгара По колледжское руководство сочло местонахождение весьма неудачным, и теперь это здание редко использовали в качестве больницы. Колледж, истощив финансы на новое помещение в другом районе, намеревался продать старое.

Экипаж Барона остановился возле больницы. Ворота были заперты.

— Довольно трупов! — крикнули из окна в мой адрес.

Я проигнорировал это странное заявление и подергал створку ворот. В окне снова появилось напряженное лицо смотрителя.

— Нам больше не нужно трупов! Только что доставили свеженький!

Свежие трупы использовались врачами как наглядные пособия для студентов — будущих хирургов. «Воскресители» шныряли по кладбищам и посредством железного шеста с крюком проделывали дыры в гробах. Затем, подобно рыбакам, подцепляли труп за подбородок и вытаскивали из могилы порой всего через несколько часов после пристойных похорон. Соседство кладбища с колледжской больницей делало его особенно популярным у «воскресителей». Редкий смельчак отваживался пройти мимо в темное время суток — по слухам, «воскресителям», за недостатком свежих покойников, вполне годились прохожие, ибо цена у неразборчивых врачей была одна — десять долларов за труп.

— Вы что, оглохли? Я же сказал — довольно трупов! — нахмурился в окне смотритель.

— Извините, сэр, — сказал я.

Смотритель исчез. Я пошел вдоль забора и вскоре обнаружил, что один пролет завалился. Я использовал его как мостки через грязную лужу. Дверь в здание больницы все еще была не заперта за Бароном и Бонжур.

Отделение, в которое они вошли, казалось пустым. Здесь было гораздо холоднее, чем на улице, словно старые стены сгущали промозглую темноту. Сначала я вздрагивал на каждый шорох, полагая, что смотритель идет за мной, а потом догадался — это хлопают и скрипят от ветра ставни и двери, многочисленные в столь просторном здании.

Я стал осторожно подниматься по лестнице и, добравшись до третьего этажа, различил сверху голоса, искаженные эхом пустого помещения. Вероятно, Барон и Бонжур вели беседу с кем-то в лекционном зале на четвертом этаже. Лестница делала виток как раз перед этим залом, а поскольку дверь была отворена, я не мог продолжать подъем без того, чтобы не быть замеченным. К сожалению, до меня долетали только обрывки фраз. «Я же вам говорил», — произнес незнакомый голос.

Я оценил обстановку. Если срочно не подняться на четвертый этаж каким-то иным способом, а не посредством ступеней, цель моя достигнута не будет. Боковой лестницы не было. Зато был чулан, набитый бочонками. Сняв две крышки в поисках подходящего к случаю предмета — например, веревки, — я остолбенел. В бочонках хранились человеческие кости. Вконец расстроенный — надо же, забраться в столь жуткое место, и все без толку, — я разглядел в стене пустую шахту, вероятно, для приспособления вроде кухонного лифта, только очень уж большого. В шахте было темно, если не считать полосок слабого света с каждого этажа, однако я шагнул внутрь и сразу обнаружил лебедку и блок. Лифт, понял я, сооружен, чтобы доставлять некие предметы с первого этажа в лекционный зал на четвертом этаже. «Вот так везение», — думал я.

Неожиданно легко вписавшись в проем, я положил шляпу на пол, крепко обхватил ногами толстую веревку и полез наверх, подтягиваясь на руках. Пахло чем-то омерзительным, по всей вероятности, вредным для здоровья. Больших усилий мне стоило не смотреть вниз. Подо мной лежали три этажа, я приближался к четвертому. Фразы в лекционном зале слышались отчетливее с каждым дюймом.

Человек, с которым говорили Барон и Бонжур, имел громкий, гулкий голос и наклонность Барона к театральным модуляциям.

— Мне и так, по вашей милости, от газетчиков покою нет. Не понимаю, зачем снова это обсуждать.

— Нам нужны подробности, — терпеливо говорила Бонжур. — Все до единой.

— Видите ли, — Барон продолжил ее мысль, — мы приблизились к разгадке, что именно случилось с По в тот день, когда он был доставлен к вам. Вы, братец Моран, рискуете стать героем рассказа о чудовищной несправедливости.

Судя по длительной паузе, Моран крепко задумался. Я тем временем оглядывал узкий и темный туннель, в котором завис. Для поддержания равновесия пришлось коснуться стены и ощутить холодную липкую слизь. Затем в трещине возникли красные глазки, и крыса, встревоженная тенью моей руки перед входом в ее убежище, направилась ко мне.

— Сгинь, сгинь, — умолял я грызуна.

Взгляд кроваво-красных глазок вызвал такое отвращение, что я едва не съехал по веревке вниз, однако намерение дослушать разговор пересилило — я продолжил медленный подъем.

Упоминание о перспективе стать добычей злых языков заставило доктора перейти на повышенные тона.

— Эдгар По был доставлен в среду днем, примерно в пять часов, в наемном экипаже. Кучер помог внести его в палату. Я сам с ним расплатился.

— Неужели мистера По никто не сопровождал? — удивился Барон.

— Ни единая душа. Правда, при нем была визитная карточка доктора Снодграсса, который журнал издает, да еще записка: мол, это Эдгар По, ему нужна медицинская помощь. Мы поместили его в очень удобную палату на втором этаже, в пилоне, с окном во двор. Он ничего не помнил — ни кто отправил его в экипаже, ни с кем он проводил время.

— Что говорил мистер По? Упоминал ли он имя Грэй или, может быть, Э.С.Т. Грэй?

— Грэй? Нет. Он что-то бормотал, но это был полубред, разговор с воображаемыми субъектами. Мистер По был очень бледен, обливался по́том. Мы успокаивали его как могли. Естественно, я пытался его расспрашивать. Он сообщил, что у него жена в Ричмонде. Теперь-то я знаю — они не успели обвенчаться. Нет никаких сомнений, что мистер По повредился рассудком. Он не мог сказать, когда прибыл в Балтимор и что с ним произошло. Тут я возьми да и ляпни: мы, дескать, мистер По, сделаем все возможное, чтобы вы вновь наслаждались обществом ваших друзей.

Я между тем поднялся еще выше и висел теперь почти вровень с лекционным залом. Моя рука нашарила во тьме какую-то плотную ткань, скорее всего холстину. Я прищурился, напряг зрение. «Верно, это сверток, что грузили на кладбище в Баронов экипаж», — думал я. Нижняя часть свертка приходилась как раз напротив моего лица. Я снова доверился тактильным ощущениям и в ужасе отпрянул, нащупав холодную пятку покойника. Вот, значит, что Барон увозил с кладбища! Да и шахта, в которой я завис, предназначена отнюдь не для подъема блюд с кухни! Нет — это устройство обеспечивает доставку трупов на разные этажи для последующего вскрытия. Труп, выкраденный Бароном, успели отвязать от той самой веревки, что охватывали теперь мои ноги; заглянув в лекторий, я понял, почему труп до сих пор в шахте. Потому, что на столе посреди лектория уже лежит мертвое тело (или часть тела), обработанное раствором и покрытое белой тканью, готовое к демонстрации внутренних органов, суставов и сухожилий. Поодаль, на стене, я разглядел передники — как чистые, так и окровавленные. Нельзя, значит, втащить новый труп, покуда не разобрались с уже имеющимся.

От зрелища оскверненного трупа, а пуще того — от близости трупа более свежего меня трясло. Я задышал часто-часто, чтобы успокоиться, но этот маневр растревожил затхлый воздух и усилил ужасающее зловоние, которого я в своей сыскной лихорадке поначалу не чувствовал. Хватка моих пальцев ослабела.

Я съехал вниз по веревке почти на целый этаж. Упираясь ногами в стену, я попытался восстановить равновесие, чтобы не оказаться четырьмя этажами ниже, в преисподней подвала.

— Что это за звуки? — произнесла Бонжур. — Какой-то странный шум в стене. Кажется, в шахте подъемника.

Я что было сил вцепился в веревку и замер, вполне уподобившись трупу, находившемуся теперь в нескольких футах надо мной.

— Не иначе, доктор Моран, это наш скромный подарок очнулся от вечного сна, — рассмеялся Барон.

Пожалуй, никому с начала времен не случалось так смеяться в непосредственной близости от двух мертвых тел. Барон вгляделся в темноту шахты. Я висел как раз посередине шахтного ствола; чудесным образом от взгляда Барона меня скрывал им же обесчещенный труп. Барон вернулся к столу.

— Не беспокойтесь, — сказал Моран, — это ветер. Как мы ни закрепляем веревками ставни и двери, а шуму от ветра больше, чем от самых беспокойных пациентов.

Барон отошел от шахты, но его место заняла Бонжур, что было для меня куда опаснее. Отнюдь не страдая ни головокружением, ни страхом темноты, не питая естественного отвращения к норам, провалам и нишам, Бонжур всматривалась и вслушивалась в гулкое зловонное пространство.

— Будьте осторожны, мисс! — предупредил Моран.

Бонжур нависла над шахтным провалом, и целую бесконечную секунду я был уверен, что сейчас она спрыгнет прямо на меня. Однако Бонжур ухватилась за веревку одной рукой, а конец зажала коленями для равновесия. Судя по шуму сверху, Морана очень беспокоили ее манипуляции, а Барон пытался убедить его, что Бонжур не пропадет. Мои пальцы почти вросли в веревку; я безмолвно молился о чуде. Глаза Бонжур, казалось мне, пронзают тьму, подобно двум свечам, и уже разглядели мою непокрытую голову.

Каждый дюйм делал нашу встречу неумолимее, ведь Бонжур, вцепившаяся в веревку, подтягивала меня к себе, и я не мог этому противиться.

Крепко зажмурив глаза, обливаясь ледяным по́том, я ждал собственного обнаружения. И вдруг ужасный нечеловеческий визг разрушил мое оцепенение — целая армия голодных черных крыс ринулась вверх по склизким стенам шахты. Словно зачарованные, крысы всей массой устремились к Бонжур. Несколько мерзких грызунов прыгнули сначала мне на плечи и спину, прошлись тонкими, как проволока, коготками по моему пальто. Я подавил вопль отвращения.

— Это всего-навсего крысы, — послышался голос Бонжур. В следующую секунду она пнула ботинком нескольких грызунов, и они полетели в шахтный колодец. Барон протянул руку, помог Бонжур выбраться обратно в лекционный зал.

— Вроде пронесло! — выдохнул я, от души благодарный грызунам, однако не забыл стряхнуть пару-тройку своих хвостатых спасителей, которым, видимо, понравилось сидеть у меня на спине.

Поскольку разговор в лектории был по-прежнему хорошо слышен, я решил подняться всего на несколько дюймов и зависнуть в этом относительно безопасном положении.

— Итак, доктор, вернемся к нашим — точнее, к вашим — подробностям. Вы остановились на обещании позвать к мистеру По друзей, дабы он снова наслаждался их обществом.

Моран помедлил:

— Вероятно, мне следовало сначала поговорить с родными и близкими мистера По, а уж потом излагать подробности вам. У мистера По обнаружились кузены — если не ошибаюсь, одного из них зовут Нельсон По; а также приятель, адвокат мистер Коллинз Ли.

Барон шумно вздохнул.

— Давайте-ка посмотрим, что это у нашего доктора на столе, — игриво предложила Бонжур. Я слышал, как она отдернула с обнаженного мертвого тела белый покров, отозвавшийся шелковистым нерезким шорохом.

— Что вы делаете! Не троньте! — испугался Моран.

— Мне случалось видеть обнаженных мужчин, — хихикнула Бонжур.

— Не стоит смущать доктора, детка — он еще так молод! — воскликнул Барон.

— Не забрать ли домой этого покойничка — там, в тишине, мы бы его как следует изучили, — говорила Бонжур, судя по шуму, откатывая стол с трупом к дверям под бурные, но тщетные протесты доктора Морана. — Успокойтесь, доктор. Было ваше — стало наше. Кстати, Барон, я вот думаю: интересно будет родственникам девушки, которую мы подвесили в шахте, узнать, что тело пропало из могилы, а главное — что оно находится здесь и скоро наш доктор-чистоплюй порубит его на рагу?

— Полагаю, крайне интересно, душа моя! — воскликнул Барон.

— Что? На мертвых мы учимся спасать живых! Вы же сами привезли сюда труп!

— По вашему заказу, доктор, — парировала Бонжур. — А вы приняли труп в обмен на сведения для моего господина.

— Видите, доктор, вы не на тех напали, — наставительным тоном произнес Барон, подавшись к Морану.

— Я все понял. Понял, не извольте сомневаться. Вернемся к мистеру По. Я сказал ему — единственно с целью успокоить, ободрить, — что он скоро сможет наслаждаться обществом своих друзей. А он вдруг как закричит — откуда только силы взялись, — закричит, стало быть: «Лучшее, что может сделать для меня мой самый дорогой друг — это выпустить мне мозги посредством пистолета». Поняв, сколь плачевно его положение, мистер По выразил готовность лечь в сырую землю — в общем, говорил вещи, обычные для человека в подавленном состоянии. А потом впал в беспамятство, бредил, метался. Так продолжалось до вечера субботы, когда мистер По стал призывать какого-то Рейнольдса и призывал шесть или семь часов без перерыва, до самого утра. Впрочем, об этом я вам уже говорил. А утром он прошептал слабеющими губами: «Спаси, Господи, мою несчастную душу» — и скончался. Вот и все, господа, больше мне сказать нечего.

— В данный момент нас интересует, — начал Барон, — не было ли вызвано состояние мистера По неким возбудителем — например, опиумом?

— Не знаю. Видите ли, сэр, хотя состояние мистера По внушало глубокое сочувствие и наводило на разные мысли, я не припоминаю никаких специфических запахов, от него исходивших, — в частности, запаха алкоголя.

Я то напряженно вслушивался в произносимое в лектории, то предпринимал тщетные попытки унять сердце, в котором еще не прошел страх от опасной близости обнаружения. И вот разговор, а точнее, допрос закончился, к вящему удовлетворению Барона, и до меня донеслись удаляющиеся шаги. Я подтянулся на веревке, миновал труп несчастной молодой женщины и обрушил собственное едва живое тело в лекторий, предварительно убедившись, что он уже пуст. Растянувшись на полу, я отчаянно кашлял. Из моих легких с неохотой выходил отравленный мертвечиной воздух. Я дышал жадно, неистово, благодарно.


Я и не подумал сообщить Дюпону об этом происшествии. Возможно, читатель осудит меня — даром что я неоднократно указывал на упрямство Дюпона в отдельных аспектах. Сам я по натуре не философ. Дюпон — аналитик; рассуждения — его стихия. Я — наблюдатель. Пусть наблюдательность занимает самую нижнюю ступеньку лестницы мудрости — все же она требует практического склада ума. Быть может, наши с Дюпоном изыскания нуждались в легком толчке в сторону прагматичности.

Еще когда я искал упоминания о Генри Рейнольдсе, мне следовало объяснить, каким образом я получил доступ к газетам, хранившимся в моей домашней библиотеке, без того, чтобы Дюпон меня заметил. Так вот, с первых дней после нашего прибытия в Балтимор Дюпон оккупировал библиотеку и получил под надзор все содержимое своего убежища. Однако он покидал захламленную библиотеку, желая отвлечься от газет. Дюпон заглядывал в гостиные, будуары и спальни «Глен-Элизы», о существовании которых не помнил я, хозяин дома. Он мог прихватить с моей полки книгу, или карту какой-нибудь забытой Богом провинции, бывшую в пользовании у моего отца, или рекламный проспект на французском языке, привезенный из-за границы матушкой. А еще Дюпон читал произведения Эдгара По, и это занятие не укрылось от моего внимания.

Порой в сосредоточенном над книгой Дюпоне я узнавал себя, подпитываемого дивной энергией на протяжении многих лет. Но это бывало редко. Обычно Дюпон искал в стихах и рассказах По не духовные и интеллектуальные радости, а улики, указующие на те или иные свойства характера или события в жизни автора. Дюпон читал механически, как литературный критик. Критик не позволяет произведению захватить себя; критик не подносит книгу близко к лицу и не желает проникать в лабиринты писательского воображения, ибо такое путешествие чревато потерей контроля. Вот почему любитель изящной словесности, обнаружив в каком-нибудь толстом журнале критическую статью на прочитанный им роман или рассказ, хватается за нее, жаждет сличить точки зрения, а сличив, думает: «Нет, верно, я не эту книгу читал! Не иначе есть другой вариант, где автор поменял сюжетную линию и характеры персонажей. Обязательно найду и прочту!»

Этот холодный подход к произведениям По представлялся мне в высшей степени продуктивным. Вероятно, Дюпон таким образом проникал в тайники авторского нрава, а через них — и в суть событий, которые мы взялись расследовать.

— Ах, вот бы узнать, на каком судне По прибыл в Балтимор! — как-то раз воскликнул я.

Дюпон оживился:

— Балтиморские газеты относят название судна к числу неизвестных подробностей. Впрочем, тот факт, что название неизвестно газетчикам, еще не возводит его в категорию Неведомого. Ибо ответ, мосье Кларк, легко обнаруживается в ричмондских газетах периода последних месяцев жизни Эдгара По.

— Это когда он читал лекции о поэзии в частности и литературе в целом?

— Верно. Эдгар По пытался таким способом заработать денег на журнал «Стилус», о чем есть упоминания в письмах к вам, мосье Кларк. Действительно, мы не знаем, на каком судне По плыл из Ричмонда в Балтимор, но эти сведения и не представляют для нас ценности, и едва ли могут считаться существенными для определения цели путешествия. Цель эта ясна всякому, кто привык использовать свой мозг по прямому назначению. Если верить светской хронике, в последние два года у вдовца Эдгара По было несколько любовных увлечений. А незадолго до смерти он обручился с одной богатой дамой из Ричмонда — значит, в Балтимор он отправился не по зову сердца. Теперь учтем, что нареченная По, некая мадам Шелтон, женщина очень и очень состоятельная. Факт, известный газетчикам, а значит, и вообще всем (ибо газетчики черпают новости у толпы); так вот, учитывая, что о богатстве мадам Шелтон говорили везде и всюду, Эдгар По мог чувствовать потребность отмести подозрения, будто он женится по расчету.

— Он никогда в жизни не женился бы из-за денег! — выпалил я.

— Ваше возмущение, мосье Кларк, в данном случае неуместно. Из-за денег собирался жениться Эдгар По или по любви, совершенно не важно, поскольку результат был бы один и тот же. Что, без сомнения, облегчает нам задачу. Итак, если По хотел жениться на мадам Шелтон ради денег, у него тем более были причины оградить себя от подобных обвинений, ведь невеста могла заподозрить расчет и расторгнуть помолвку. Если же он питал к мадам Шелтон глубокое и чистое чувство, как вы, мосье Кларк, полагаете, цель его все равно оставалась та же — добыть денег на свои нужды, чтобы не пользоваться средствами будущей жены. В любом случае, когда ричмондские лекции не оправдали надежд, Эдгар По отправился в Балтимор, чтобы заручиться профессиональной поддержкой, найти подписчиков для нового журнала и таким образом укрепить свои финансовые позиции и обрести независимость от денег мадам Шелтон.

— Вот, значит, почему первым делом он пошел к Натану Бруксу — ведь доктор Брукс собаку съел на издании журналов. Правда, — скорбно продолжал я, — дом доктора Брукса сгорел. Я сам видел.

— Эдгар По прибыл в Балтимор, чтобы начать жизнь заново. Полагаю, в конце концов выяснится, что он умер полный надежд, а не отчаяния.

Тут я вспомнил слова доктора Морана: дескать, Эдгар По не знал, когда оказался в Балтиморе и как это произошло, — заявление, несообразное известным нам подробностям. Приведенный выше разговор с Дюпоном имел место через несколько дней после моего тайного посещения больницы. Я продолжал ходить в читальный зал, у меня хватало дел в городе; перемещаясь по балтиморским улицам, я неизменно чувствовал на себе пристальные взгляды, причем количество соглядатаев неуклонно множилось — по крайней мере таково было мое впечатление. Поначалу я принимал это за навязчивую идею, следствие чувства вины перед Дюпоном за то, что скрываю результаты своих изысканий; или же связывал с мыслями о последнем свидании с Хэтти у ворот ее дома — мысли были тревожные, этой тревогой я объяснял собственную рассеянность и как результат — воображаемую слежку.

Впрочем, один человек точно всегда оказывался там же, где и я, — свободный негр лет сорока. Обернувшись в уличной толпе или выглянув из окна экипажа, я неизменно замечал его поблизости. Негр был коренастый, плотный, с резкими чертами лица. Как правило, отличить свободного негра от раба не составляет труда — свободные негры характеризуются высокомерием во взгляде, а зачастую и шиком в одежде. Правда, этот дешевый шик несравним с истинной элегантностью категории рабов, известных как «черные денди», которых хозяева наряжают под стать себе, чтобы не создавали диссонанса.

Мне мерещился Фантом, преследовавший меня давным-давно, когда я еще не мечтал о встрече с таким человеком, как Дюпон, и не страшился встречи с таким человеком, как Барон Дюпен; память мою терзал остекленелый взгляд Хартвика, похитившего меня из Версаля. Однажды чернокожий соглядатай попался мне на Балтимор-стрит. Я ничуть не удивился, увидев, что этот, по всей вероятности, свободный негр шепчется с Бароном Дюпеном, причем Барон сердечно трясет ему руку.

В тот же вечер Дюпон, растянувшись на диване в гостиной, взялся читать «Лигейю» Эдгара По. Художник фон Данткер несколько часов назад забрал свои кисти и удалился в состоянии крайнего раздражения, ибо Дюпон заявил, что не желает больше, поднимая взгляд над газетой или книгой, видеть напряженное лицо художника — пускай, дескать, фон Данткер сидит позади него, если ему угодно писать портрет. «Не могу же я писать вашу спину», — резонно возразил фон Данткер. Дюпон согласился с доводом и ликвидировал проблему, поместив перед собой зеркало, а фон Данткер взял другое зеркало, большего размера, и поставил его за мольбертом, так, чтобы первое зеркало смотрело в него и возвращало художнику Дюпонов образ не в зеркальном отражении, а в правильном виде. «Оба не в себе, что Дюпон, что фон Данткер», — решил я. Впрочем, фон Данткер, откусывая изрядные куски от странного пирога, жаренного в свином жиру, каковой пирог всегда приносил с собой, продолжал с увлечением писать портрет Дюпона.

Я взял с этажерки «Ирландские мелодии» Томаса Мура. Доктор Картер, ричмондский друг Эдгара По, сообщил местным газетчикам, что именно эту книгу читал По у него в кабинете. Было также известно, что в Ричмонде По декламировал одной молодой леди следующие строки:

Пролег мой путь —

И не свернуть —

Сквозь тлен былого пира…[15]

Мысли мои унеслись к милой, дорогой Хэтти.

— Как по-вашему, мосье Дюпон… — вкрадчиво начал я.

Дюпон отвлекся от чтения:

— Да, сударь?

— Как по-вашему, если женщина говорит: «Многое изменилось», — что она имеет в виду — свои чувства, в частности, чувство теплой привязанности, или же некие внешние обстоятельства?

— Вас интересует мое мнение, сударь? — уточнил Дюпон, закрывая книгу.

Я колебался. Я надеялся, Дюпон не усмотрит в вопросе попытку попользоваться его уникальным даром в личных целях, хотя именно это я и собирался сделать.

— А вы как полагаете, мосье Кларк, — продолжал Дюпон, не дождавшись ответа, — о пустяках говорила ваша, гм, знакомая или о серьезных вещах?

Я напряг воображение:

— Что считать пустяками, а что — важными вещами, сударь?

— В этом-то и вопрос, — принялся объяснять Дюпон. — Для человека, который не является прямым реципиентом нежных чувств молодой дамы, ее эмоции относятся к категории пустяков; а вот состояние кровли ее дома, или заем, который она может получить в банке, да и любое видимое изменение прежнего положения дел относятся к категории важных и серьезных вещей. Напротив, для человека, ищущего расположения дамы или уже обретшего таковое, расшифровка ее эмоций будет иметь огромную важность. Что касается худой кровли, она едва ли хоть на минуту взволнует пылкого поклонника. Понимаете, к чему я веду? Ответ на ваш вопрос следующий: значение слов «многое изменилось» варьируется в зависимости от личности адресата.

Совет Дюпона относительно сердечных дел (если это был совет) потряс меня холодным рационализмом; я почел за лучшее закрыть тему.

Вскоре зазвонил дверной колокольчик. Прислуге я дал выходной, а сам успел выйти из гостиной. Дюпон выждал несколько мгновений, захлопнул книгу, со вздохом покинул диван и приблизился к двери. На пороге, напряженно заглядывая в холл, стоял невысокий человек в очках.

— Что вам угодно, сэр? — вежливо спросил он.

— А разве это не вы звонили в колокольчик? — удивился Дюпон. — Полагаю, у меня есть полное право задать тот же вопрос, однако я не задам, ибо ответ меня не интересует.

— В чем дело? — возмутился визитер. — Я Рейнольдс, Генри Рейнольдс. Позвольте мне войти.


Я наблюдал всю сцену из коридора, примыкающего к кухне. Мистер Рейнольдс тем временем пристроил на крючке шляпу и предъявил Дюпону визитную карточку, полученную им утром.

По моему замыслу, Дюпон должен был проявить больше интереса к Рейнольдсу, если ему самому придется впускать его. Я делал ставку на элемент неожиданности, на тщеславие первооткрывателя, на соблазн воспользоваться тем, что свидетель явился собственной персоной, и выудить из него все сведения.

Как же я просчитался! Дюпон, все еще сжимавший в руке книгу, пожелал визитеру доброго вечера и прошел мимо меня вверх по лестнице. Я бросился за ним:

— Что это такое, сударь?

— Мосье Кларк, к вам гость — какой-то мосье Рейнольдс, если не ошибаюсь, — сообщил Дюпон. — Полагаю, джентльмены, вам предпочтительнее говорить с глазу на глаз.

— Но как же… — Я вовремя спохватился и не стал распространять предложение.

— Так посылали за мной или нет? — возвысил голос Рейнольдс. — Меня другие клиенты ждут. Кто из вас мистер Кларк?

Я несмело взял Дюпона за локоть:

— Конечно, следовало все вам рассказать, мосье Дюпон. Это я вызвал Рейнольдса, потому что видел его с Бароном Дюпеном. Рейнольдс был наблюдателем на выборах в сорок девятом году на том самом участке, где нашли Эдгара По. Только Барону он ничего не сказал. Подождите, мосье Дюпон! Пойдемте в гостиную. Я так и знал, что вы откажетесь говорить с Рейнольдсом, вот и позвал его тайно. По-моему, крайне важно расспросить его.

Дюпон не выказал ни малейших признаков интереса.

— От меня-то что вам угодно, мосье Кларк?

— Поприсутствуйте при нашей беседе. Можете ни единого слова не говорить, если не хотите.

Конечно, я надеялся, что заинтригованный Дюпон заговорит, причем одним словом не ограничится; что мне нужно будет только начать диалог, а там вступит прославленный аналитик, не привыкший разбрасываться подробностями.

Дюпон соблаговолил пройти в гостиную.

— Ну, как дела? — с вымученным дружелюбием осведомился плотник, оглядев просторный зал от пола до сводчатого потолка высотой по третий этаж. — Перепланировочку затеяли, да, мистер Кларк? И правильно — особнячок-то надо бы подновить, если позволите, сэр. В этом году, осмелюсь заметить, просто какой-то перепланировочный бум.

— Что-что? — напрягся я, на минуту забыв о профессии моего визитера.

Дюпон уселся в кресле, что стояло в углу подле камина, подпер подбородок ладонью, разместив на щеке свои тонкие длинные пальцы, и принялся, по обыкновению, цокать языком. Вопреки ожиданиям, ситуация не вынудила его говорить — напротив, Дюпон устремил взгляд поверх наших с Рейнольдсом голов, к потолочным балкам. Гримаса, впрочем, у него была такая, словно он присутствовал на театральном представлении.

— Перепланировка мне не нужна, — сказал я.

— Как не нужна? Зачем же вы меня вызывали, джентльмены?

Рейнольдс нахмурился, подумал и взял в рот порцию жевательного табаку, как бы говоря: ну, раз перепланировки не будет, хоть табачку пожую.

— Видите ли, мистер Рейнольдс, вообще-то я хотел… — Во рту вдруг пересохло, слова звучали неуверенно.

— Если вы, джентльмены, оторвали меня от дел для собственного развлечения… — распаляясь, заговорил Рейнольдс.

— Ни в коем случае! Нам нужна информация, — воскликнул я. Мизансцена показалась мне удачным началом. Губы Дюпона дрогнули. «Сейчас будет задавать вопросы», — подумал я. Но Дюпон только зевнул и поменял положение скрещенных ног.

Рейнольдс, впрочем, не слушал.

— Так вот, джентльмены, чтоб вы знали: я время терять не люблю. От меня, к вашему сведению, зависит будущий облик Балтимора. Я участвовал в возведении публичной библиотеки и Мэрилендского института; я руководил строительством первого в городе здания со стальным каркасом — там теперь издательство «Сан».

Я предпринял попытку вернуться к главному предмету.

— Мистер Рейнольдс, вы были наблюдателем во время выборов 1849 года на участке, расположенном в закусочной «У Райана». Я прав?

Дюпонов взгляд в никуда стал более пристальным. Порой кошка сворачивается клубком вроде бы с целью как следует поспать, но забывает закрыть глаза. Именно такое выражение лица было у Дюпона.

— Как я уже сказал, — зачастил я, — нужная мне информация касается вечера того дня, я говорю о дне выборов в четвертом избирательном участке, когда в закусочной был найден джентльмен по фамилии По…

— Ах вот оно что! — перебил Рейнольдс. — Вы заодно с этим типом, Бароном, или как там его, который мне проходу не дает, письмами да записками забрасывает! Я прав?

— Прошу вас, мистер Рейнольдс…

— Который все про какого-то По выспрашивает! Дался вам всем этот По!

— Вот видите, — философски заметил Дюпон в мой адрес, — мосье Рейнольдс тоже считает, что кончина хоть сколько-нибудь замечательной персоны остается в тени личностных качеств этой персоны, что ведет к расширению и углублению лакун в сознании публики, а также к дальнейшим недоразумениям. Браво, Рейнольдс.

Этой замысловатой фразой Дюпон добился только одного — сбил нашего гостя с мысли.

Рейнольдс погрозил пальцем сначала мне, затем Дюпону, точно великий аналитик заслуженно подвергался процедуре допроса.

— А теперь слушайте внимательно, джентльмены! — Капли слюны, черной от табачной жвачки, разлетались по комнате — казалось, Рейнольдс брызжет ядом. — Слушайте и запоминайте! Мне плевать, барон тот, другой тип, или не барон; также мне плевать, если вы окажетесь лордами или королями. У меня нет для него сведений — зато полно заказов! И вам я тоже ничего не скажу, понятно? Короче, ваши высочества, никогда больше не беспокойте меня, а не то я обращусь в полицию.


За завтраком я получил записку от Дюпона: мол, в полдень вы, мосье Кларк, найдете меня в библиотеке. Накануне вечером Дюпон ни слова не сказал. К моему удивлению, тот факт, что я видел Барона Дюпена, он счел более важным, чем тайное приглашение в «Глен-Элизу» плотника Рейнольдса.

— Итак, — начал Дюпон, едва я переступил порог библиотеки, — вы следили за Бароном Дюпеном.

Я слово в слово пересказал диалог Барона и Рейнольдса, а также дал полный отчет об увиденном на кладбище и в больнице, всячески оправдывая себя за то, что оставил Рейнольдсу визитку.

— Поймите, сударь, По, умирая, многократно повторил фамилию Рейнольдс. А Генри Рейнольдс был наблюдателем на выборах в том самом участке, где обнаружили бесчувственного По! Неужели вы не усматриваете роковой связи между этими обстоятельствами? Неужели полагаете, что такое совпадение можно проигнорировать?

— Во-первых, это, как вы совершенно правильно изволили выразиться, совпадение, а во-вторых, игра случая.

Совпадение! Игра случая! Сначала Эдгар По на смертном одре призывает Рейнольдса, потом некто Генри Рейнольдс обнаруживается в том самом районе, где был найден По. Впрочем, читатель, верно, уже понял — Дюпон был очень убедителен, даже когда ограничивался одной-двумя фразами. Если бы он вдруг заявил, будто соборы Балтимора имеют мало отношения к балтиморским католикам, и то слушатель нашел бы достаточно причин согласиться.

Я предложил пройтись. Дюпон оказался не против. Я надеялся, пешая прогулка заставит Дюпона с бо́льшим вниманием отнестись к моим предположениям. Ход расследования очень меня беспокоил, и не только из-за отказа Дюпона считаться с Рейнольдсом (а ведь Барон с ним считался!); нет, я был уверен, что мы, замкнутые на собственных домыслах, сами себя изолировавшие от улик, упускаем и многие другие факты — например, вероятность поездки По из Балтимора в Филадельфию и пребывание в этом городе незадолго до смерти. Об этом-то событии я и заговорил с Дюпоном.

— По не доехал до Филадельфии, — отрезал великий аналитик.

— Вы хотите сказать, По не был в Филадельфии за несколько дней до появления в закусочной «У Райана»? — переспросил я, изумленный не столько самим заявлением, сколько уверенным тоном своего товарища. — Вот так сенсация в глазах газетчиков!

— В их глазах, дражайший мосье Кларк, практически каждое событие является сенсацией, ибо они падки на сенсации и пребывают в счастливой, но ничем не обоснованной уверенности, будто им по силам отыскать любые улики. Они всему удивляются — в то время как удивляться не следует ничему. Запомните, друг мой: учитывайте, если вам угодно, сказанное единожды, но почерпнутое из четырех источников — ни в коем случае, поскольку повторение всегда бездумно.

— Но откуда у вас такая уверенность? Ведь, кроме того факта, что Эдгар По приходил к сгоревшему дому доктора Брукса, нам ничего не известно о его времяпрепровождении в Балтиморе. След По вновь появляется лишь через пять дней — в закусочной. Может, за эти пять дней По съездил на поезде в Филадельфию. А если так и было, имеем ли мы право игнорировать вероятность того, что ключи к пониманию дальнейших событий надо искать именно в Филадельфии?

— Давайте-ка на этом пункте остановимся подробнее и потом уж не будем к нему возвращаться. Полагаю, вы помните, зачем мосье По собирался в Филадельфию?

Разумеется, я прекрасно это помнил и не преминул повторить вслух. Эдгар По получил предложение отредактировать томик стихов некой миссис Маргарет Сент-Леон Лауд, за что богатым супругом миссис Лауд ему была обещана сумма в сто долларов. Газеты сообщали, что По ухватился за это крайне выгодное предложение, когда мистер Лауд, процветающий владелец фабрики по изготовлению клавишных инструментов, был по делам в Ричмонде. По даже просил Мамочку Клемм писать ему в Филадельфию, но адресовать письма на весьма странное имя — Э.С.Т. Грэй, эсквайр. «Надеюсь, нашим бедам скоро придет конец», — добавил По в письме к дорогой Мамочке.

— Сто долларов были бы для По внушительной суммой, действительно улучшившей его положение, ибо он нуждался, да и вопрос финансирования нового журнала оставался открытым, — сказал я. — Целых сто долларов за редактуру небольшого поэтического сборника! И работа для него не новая, По в разное время редактировал, если не ошибаюсь, пять журналов, а денег едва хватало, чтобы прокормиться. Опусы этой миссис Лауд он мог довести до ума, как говорится, не приходя в сознание. Но как, мосье Дюпон, нам определить даты визита По в Филадельфию? Вы не можете отрицать, что По там был, без каких-либо улик, подтверждающих обратное!

— Определить можно посредством мадам Лауд.

Я нахмурился:

— Боюсь, от нее проку не много. Я отправил этой женщине несколько писем, и ни одно из них она не удостоила ответом.

— Вы меня неправильно поняли, мосье Кларк. Я не собираюсь писать к мадам Лауд. Прошу вас учесть ее статус. Мадам Лауд претендует на звание поэтессы и является женой процветающего бизнесмена; в это время года бесполезно искать ее в Филадельфии — она наверняка отдыхает либо на загородной вилле, либо на морском курорте. И вообще, не стоит докучать замужней даме, когда можно узнать о ней иным способом.

И Дюпон извлек из внутреннего кармана тоненькую, хотя и весьма элегантную книжицу, на обложке которой было написано: «Придорожные цветы. Собрание стихотворений миссис М. Сент-Леон Лауд, издательство “Тикнор, Рид и Филдс”».

— Что это, сударь?

— Полагаю, тот самый сборник стихов, отредактировать который согласился мосье По. Сборник все же увидел свет, но, хвала Господу, кажется, свет не заметил его.

Я открыл первую страницу. Право, не знаю, стоит ли публиковать здесь список стихотворений, представший моему взору. Пожалуй, все же рискну вызвать осуждение читателя. Итак: «Внемли моей мольбе», «Подруге по случаю рождения сына», «Умирающий бизон», «Помолимся вдвоем», «Да, это я — подъемли взор без страха», «Разлука с другом», «Посещение памятника», «Первый летний день» (за которым вполне предсказуемо шел «Последний летний день»). Содержание занимало несколько страниц. Дюпон, по его словам, заказал сборник у балтиморского книготорговца.

— Теперь нам известно, что мосье По не ездил в Филадельфию с целью редактировать стихи мадам Лауд, — подытожил Дюпон.

— Все равно не вижу причин для подобной уверенности.

— А вы напрягите зрение. Никто, мосье Кларк, не редактировал этих стихов, что ясно уже из их количества в настоящем сборнике. А если какой-нибудь литератор — да простит его Господь — все же взялся, то был он отнюдь не поэт, с юности придерживающийся принципов лаконичности и максимальной точности при выборе слов. Согласитесь, именно с этой стороны мы знаем мосье Эдгара По.

Пожалуй, тут Дюпон был прав. Теперь я убедился — он не зря столько времени провел над произведениями моего кумира.

И все же я не мог полностью принять его доводы.

— Мосье Дюпон, а что, если Эдгар По отправился в Филадельфию, начал процесс редактирования стихов миссис Лауд, а потом у них что-то не заладилось — например, он раскритиковал ее творчество, — и пришлось ему вернуться в Балтимор, не доведя дело до конца?

— Вопрос умного человека, мосье Кларк; умного, хотя и ненаблюдательного. Вполне возможно, что По прибыл в дом Лаудов с целью выполнить свои обязательства по договору, но стороны не сошлись в цене или иных условиях. Если даже и так, мы должны на краткий миг принять во внимание эту вероятность лишь для того, чтобы отбросить ее.

— Но почему, сударь?

— Повнимательнее прочтите оглавление. Уверен, на этот раз вы сами поймете, на чем остановиться.

К тому времени мы успели усесться за столик в ресторане. Дюпон подался ко мне и стал следить за моим пальцем, скользившим по строчкам содержания «Придорожных цветов».

— Вы делаете успехи, мосье Кларк. Вас не затруднит прочесть вот этот опус?

Стихотворение называлось «Удел незнакомца» и начиналось так:

Вкруг ложа смертного его

Сгрудились, ждут, чтоб взор погас.

И нет меж ними никого,

Кто скрасил бы последний час.

О, как же страшно уходить

Из равнодушия — во мрак!

Сочувствия не находить

У провожающих никак!

— Святые небеса! Да ведь миссис Лауд описала сцену в колледжской больнице, где умирал Эдгар По!

— Возможно, это плод романтического воображения. Читайте дальше. Вы очень недурно декламируете — этак, знаете, с подъемом, вдохновенно.

— Благодарю вас, сударь.

Третья строфа описывала последние минуты на грешной земле, где пылающий лоб несчастного не дождался «касанья милых, чистых уст». Затем шла непосредственно кончина:

Так умер он — вдали от тех,

Что укорить могли б злой рок.

Чужая длань коснулась век,

Прах без надгробья в землю лег.

Его могила — средь дерев,

Среди зловещих их теней.

Чужие, ритуал презрев,

Примяли спешно дерн на ней.

Ничей сочувствующий глаз

Не оросил святой земли —

О нем забыли в тот же час,

Как от могилы прочь пошли.

— «Прах без надгробья в землю лег», «примяли спешно дерн», «не оросил святой земли»… Скомканные, недостойные похороны… «Ритуал презрев»… Без сомнения, речь идет о похоронах Эдгара По на Вестминстерском кладбище! То же самое видел и я!

— Как мы и предполагали, мадам Лауд, не будучи стеснена в средствах, свободно перемещается по стране; об этом же говорят и другие ее опусы. Так что смело делаем вывод: поэтесса посещала Балтимор в последние два года, вероятно, вскоре после смерти По. Ее интерес к обстоятельствам смерти и похорон человека, встреча с которым была назначена незадолго до этой самой смерти, вполне понятен, а впечатление от похорон — столь сходное с вашим, мосье Кларк, собственным впечатлением — мадам Лауд составила, посетив могилу По, а возможно, и побеседовав с кладбищенским сторожем или могильщиком. Не исключено, что она говорила и с доктором в больнице.

— Поразительно, — выдохнул я.

— Внимательное чтение способно привести к целому ряду выводов. Например, мосье Кларк, мы можем убедиться, что мадам Лауд вполне разделяет ваше мнение о родственниках мосье По, не почтивших его память должным образом. В стихотворении нет каких-то особых сведений об окружении По или его последних днях. Нам известно, что мадам Лауд узнала о смерти мосье По не из первых рук, что не была посвящена в его планы, подобно близким людям, с которыми мосье По расставался, как он считал, ненадолго. Обратите внимание на заголовок: «Удел незнакомца» — он говорит сам за себя. Теперь вы убедились, что мосье По не встречался с мадам Лауд, как планировал? Это стихотворение, мосье Кларк, станет нашим первым вещественным доказательством того, что мосье По так и не доехал до Филадельфии.

— Первым доказательством, мосье Дюпон?

— Именно.

— А зачем Эдгар По просил тещу писать ему на это странное имя — Э.С.Т. Грэй?

— Это возможно, станет вторым нашим доказательством, — с неохотой отвечал Дюпон, желавший, кажется, закрыть тему.


Дюпон стал чаще выходить на прогулки. Сеансы позирования больше его не связывали — после ряда ссор с фон Данткером и громкого возмущения последнего нелепыми требованиями Дюпона, художник счел за лучшее закончить портрет по памяти. Не желая больше терпеть беспокойство от фон Данткера, я сообщил письмом, что оплачу его труд. Ответ художника оказался неожиданным — труд оплатить взялась третья сторона, причем нынче же. Поскольку это ни с чем не сообразовывалось, я поспешил к фон Данткеру в студию и чуть не столкнулся с выходящим оттуда Бароном Дюпеном. Барон приподнял в мой адрес шляпу и осклабился.

Я сразу все рассказал Дюпону. Тот лишь посмеялся над моим предположением, что фон Данткер — шпион Барона.

— Мосье Дюпон, этот, с позволения сказать, художник мог слышать каждое наше с вами слово! Да что там мог — он и слышал! Он только делал вид, что увлечен рисованием, а сам подслушивал!

— Этот простак фон Данткер? Подслушивал? Не смешите меня!

Других комментариев я от Дюпона не добился.

Дюпон, поставив себе задачу «проникнуться духом Балтимора», практиковал продолжительные медленные прогулки вроде парижских. Обычно я прогуливался с ним, поскольку ждать его дома было невыносимо, — я хорошо помнил, как однажды не выдержал такого ожидания. Как правило, мы выходили вечером. Подобно литературному компаньону К. Огюста Дюпена, я мог бы сказать, что «в мелькающих огнях и тенях большого города» мы добывали «ту неисчерпаемую пищу для умственных восторгов, которую дарит тихое созерцание»[16]. Впрочем, следует сделать поправку на «мелькающие огни». Читатель уже имел случай убедиться, что в отличие от Парижа ночной Балтимор весьма труден для визуального восприятия.

Помню, как-то в темноте я нечаянно толкнул одного весьма странно одетого пешехода. Я с учтивостью извинился и лишь тогда поднял взгляд. На незнакомце было черное пальто старомодного покроя. Выражение его лица не отпускало меня до рассвета — он посмотрел свысока и зашагал прочь без единого слова.

Дюпон, впрочем, мало значения придавал отсутствию фонарей.

«При дневном свете я вижу, — говорил он, — а ночью проницаю суть».

Поистине, это был человек-сова; ночью он добывал себе пищу для ума.

Дважды во время ночных прогулок, в том числе когда я толкнул загадочного незнакомца, мы видели Барона Клода Дюпена и Бонжур. Шансы двух соперничающих сторон скрестить пути по одной только воле случая смехотворны в таком городе, как Балтимор, — большом, растущем, насчитывающем сто пятьдесят с лишним тысяч жителей. Вероятно, скрещению наших путей способствовал магнетизм общей цели. А может, Барон нарочно отклонился от курса, чтобы поглумиться над нами. Внешность его изменилась, особенно лицо и выражение глаз — не оттого ли, что Барон пополнел? Или, наоборот, похудел?

Барон находил удовольствие в демонстрировании «изрядного матерьяльца», собранного им о последних днях По.

— Ах, что за трость! — воскликнул он однажды. — Полагаю, это последний крик моды?

— Малакка, — не без гордости отвечал я.

— Малакка? Такая же была у Эдгара По. Да-да, друзья мои, все, что вы обнаружили, известно и нам. Например, мы знаем, почему По взял этот странный псевдоним — Э.С.Т. Грэй. И почему был в одежде не по размеру. Вы, верно, читали в газетах, что одежду сменили для маскировки? Это правда, только костюмчик-то мосье По не сам выбирал…

Обыкновенно Барон обрывал фразу на полуслове или подмигивал Бонжур. Она смотрела на нас с Дюпоном и никогда не проявляла глумливой учтивости, даром что муж ее подавал тут пример. Похихикав сам с собой, Барон говорил что-нибудь вроде:

— Впереди у нас, друзья мои, множество сенсационных открытий! Мы добудем пропуск к славе!

Бахвальство было одной из его слабостей.

— Дражайший братец Дюпон, — приветствовал как-то Барон моего товарища (мы вышли размяться после завтрака). — Что за удовольствие видеть вас в добром здравии! — И Барон с энтузиазмом стал трясти руку Дюпона. — Надеюсь, ваше путешествие обратно в Париж пройдет без эксцессов. Мы движемся семимильными шагами; скоро балтиморская задачка будет решена.

Дюпон не опустился до дерзости.

— Я прекрасно провел время в Балтиморе, мосье Дюпен.

— Балтимор — дивный город, — закивал Барон и добавил громким шепотом: — Куда ни глянь — красотку увидишь. Ни один город не может похвастать таким количеством прелестных женщин.

Тон этого комментария меня покоробил. В тот раз Бонжур не сопровождала своего супруга, а жаль!

Когда Барон откланялся, Дюпон вдруг положил мне на плечо свою тяжелую руку и некоторое время стоял так, не говоря ни слова. Мне сделалось жутковато.

— Какова степень вашей готовности, мосье Кларк? — полушепотом спросил Дюпон.

— Что вы имеете в виду?

— Каждый новый день приближает вас к ядру истины.

— Сударь, единственное мое желание — по мере способностей содействовать вам в расследовании, — отвечал я.

На самом деле я отнюдь не чувствовал, что приближаюсь к какому бы то ни было ядру — напротив, я полагал себя находящимся на периферии занятий Дюпона и планов, а уж если применять термин «ядро», мы, по моему мнению, не проникли и за первую из многочисленных оболочек.

Дюпон скорбно покачал головой, как бы отметая всякую надежду на понимание с моей стороны.

— Занимайтесь расследованием и дальше, мосье Кларк, если это не противоречит вашим желаниям.

Я опешил от такого напутствия и попросил пояснений.

— Ваши занятия помогают узнать, какие приемы задействует Барон, — последовал ответ. — Как, например, в случае с мосье Рейнольдсом.

— Но вы же сами осуждали меня за Рейнольдса!

— Верно, мосье Кларк, я не выразил восторга. Ваш контакт с Рейнольдсом был совершенно бесполезен для расследования. Однако, как я уже говорил, необходимо отсечь все бесполезное, чтобы осталось только нужное; а прежде чем отсечь, необходимо убедиться в бесполезности.


Я не понял, к чему, по мнению Дюпона, должен был быть готов. И все же версия у меня наличествовала. Не вызывало сомнений, что слежка за Бароном предполагает известную степень риска.

Впрочем, это не все. Дюпон также имел в виду мою готовность вернуться к прежней жизни, когда расследование будет закончено. Знай я, что меня ждет, быть может, я отправил бы Дюпона в Париж ближайшим рейсом, а сам отшельничал бы в милой «Глен-Элизе»? Вот какой вопрос не дает мне покоя.

Книга четвертая

Фантом за углом

15

Так я стал шпионом в нашем тандеме.

Барон Дюпен каждые несколько дней менял гостиницу. Я полагал, его мучает страх быть выслеженным парижскими недоброжелателями, даром что самому мне подобные опасения представлялись малообоснованными. Однако вскоре внимание мое привлекли два субъекта, похоже, шпионившие за Бароном. Поскольку я занимался тем же, мне нелегко было одновременно наблюдать и за этими двумя. Одевались они будто в специальную униформу — старомодные черные фраки, синие панталоны, шляпы-котелки, бросавшие густую тень на лица. Вовсе не похожие друг на друга, эти подозрительные господа имели одну общую черту — надменный взгляд, направленный всегда на один и тот же объект, точь-в-точь как у римских статуй в Лувре. Объект этот был, конечно, Барон Дюпен. Поначалу я решил, они работают на Барона, однако вскоре заметил, что Барон всячески избегает их. После того как наши пути пересеклись несколько раз, я вспомнил, где видел одного из соглядатаев — во время прогулки с Дюпоном. Именно этого человека я нечаянно толкнул незадолго до того, как в поле нашего зрения появился Барон. Пожалуй, примерно тогда же этим злоумышленникам впервые предстал объект их поисков.

Впрочем, теперь не только подозрительные господа в котелках интересовались балтиморской деятельностью Барона Дюпена. Барон привлек внимание громилы из виговского клуба, логова, куда мы с Дюпоном так ловко проникли посредством ложного пароля «румяный бог» и где познакомились с президентом клуба, мистером Джорджем. Так вот, мощный Тиндли увязался за Бароном, когда на последнем была одна из личин, а именно та, что я видел в читальном зале. К слову, противостоять Тиндли, самое имя которого не худо бы сделать нарицательным для обозначения чудовища, в открытом бою не рискнул бы даже Барон, ибо рядом с агентом вигов всякий чувствовал себя жалким карликом.

— Что вам угодно, добрый господин? — осведомился Барон у своего преследователя.

— Мне угодно, чтобы всякие хлыщи вроде вас перестали трепать языками о нашем клубе! — рявкнул Тиндли.

— Но почему вы решили, любезный, будто мне есть дело до вашего клуба? — лучась дружелюбием, спросил Барон.

Тиндли, не потрудившийся закрыть рот после своей тирады, надавил пальцем на Баронов черный шейный платок, развеваемый ветром.

— Нас предупредили, что вы — скользкий тип! Так что не смейте мне больше предлагать взятки! Я начеку!

— Ах, предупредили! Увы, друг мой, вы убоялись не того человека, — воскликнул Барон, как бы облегченно смеясь, и с умело скрываемой тревогой добавил: — Скажите-ка лучше, кто возвел на меня напраслину?

Тиндли не пришлось называть Дюпона (да он и не знал его имени) — Барон сам догадался.

— Это был высокий, небрежно одетый француз с вытянутой головой? Я прав? Так вот, добрый господин, он обманул вас! Вы даже не представляете, до чего он опасен!

Поистине я наслаждался бессильной яростью в глазах Барона, праздновал за Дюпона победу под безмолвные проклятия Барона! Теперь, куда бы Барон ни шел, на пути его вырастал неумолимый Тиндли, и Барону вскоре пришлось отказаться от личины джентльмена с насморком, а заодно и от источников информации, доступных благодаря этой личине. «Жалкий триумф», — мстительно думал я, когда обнаружилось, что под видом голландского портретиста в «Глен-Элизу» проник Баронов шпион.

В каких только обличьях не являлся в те дни Барон Дюпен, каких только метаморфоз не претерпевал прямо на наших глазах! Я уже упоминал его способность менять внешность по одному только своему желанию. Так вот, всякий раз, встретив Барона на улице, я отмечал очередную трансформацию в его лице, фигуре и повадках — но, увы, не мог сказать, что именно иначе, чем прежде. Барон не опускался до накладных носов и париков, посредством которых преображаются летом третьесортные актеры на рю Мадам в Париже. То был пройденный этап. Теперь самое выражение его лица кардинально изменилось, оставшись знакомым. Это двоякое впечатление поистине наводило на мысли о сверхъестественном.

Однажды вечером я подбрасывал поленья в камин. Дюпон пытался остановить меня сообщением, что ему не холодно. Я пропустил его слова мимо ушей. В Париже, по слухам, даже промозглой зимней ночью едва ли увидишь хоть одну дымящуюся каминную трубу. Мы, американцы, слишком чувствительны к погодным явлениям, в то время как на жителей Старого Света ни жара, ни холод, похоже, вовсе не оказывают воздействия. Как бы то ни было, я не желал, по примеру Дюпона, заворачиваться в плед.

Так вот, тем вечером мне доставили письмо от тети Блум. Признаюсь, я вскрывал его не без трепета. Тетя Блум выражала надежду, что неучтивый француз-кондитер (то есть Дюпон) получил расчет. Но главное, она хотела уведомить меня — исключительно из уважения к многолетней дружбе, которая связывала ее с обитателями «Глен-Элизы», что Хэтти теперь помолвлена с другим человеком, чьи отличительные черты — усердие и надежность.

Новость возымела эффект заклинания, от которого сказочный реципиент неминуемо каменеет. Я тоже окаменел на несколько минут. Затем в голове моей стали множиться вопросы. Неужели Хэтти могла полюбить другого? Неужели, по мнению провидения, справедливо лишить меня столь восхитительной женщины — ведь я пренебрегал милой Хэтти в пользу крайне важного и полезного дела? Действительно ли оно важное и полезное, или мне только так представляется?

И вдруг я все понял. Я подумал о мудром Питеровом предупреждении: дескать, умаслить тетю Блум будет нелегко. Конечно, эта коварная женщина написала о помолвке, чтобы сделать мне больно и заставить рассыпаться в извинениях за дурное отношение к Хэтти, причем непременно преувеличивая собственные грехи! Письмо — всего-навсего хитрый ход, ловкий маневр!

Впрочем, нельзя сказать, будто я был выше или ниже подобных уловок.


Я сел на диван и задумался: неужели мои занятия и впрямь совершенно отгородили меня от общества? В конце концов, моя нынешняя компания — это два крайне эксцентричных субъекта, Дюпон и Барон; оба мало празднуют так называемые правила хорошего тона, обоим несвойственно полагаться на обходительность при достижении цели.

Огонь тем временем завладел свежими поленьями, и в сверкании алых отсветов я внезапно увидел лицо Барона Дюпена; как странно это было, ведь я только что думал о нем! Я как раз мысленно, по памяти, рисовал его; впрочем, попытки были тщетны.

Ни профессиональный портретист, ни адепт дагеротипии не сумели бы изобразить Барона, ибо черты его непрестанно менялись. Скорее, успех такого предприятия означал бы, что это Барон подогнал свои черты под изображение на холсте, нежели художник добился сходства благодаря наблюдательности и упорному труду. Пожалуй, истинное обличье Барона можно было увидеть, лишь застав его спящим.

— Мосье Дюпон, — воскликнул я, вскочив с дивана (за каминной решеткой весело потрескивали поленья), — он — это вы!

Дюпон глядел в безмолвном недоумении.

— Он — это вы! — Я принялся размахивать руками. — Вот зачем он измыслил план с внедрением в «Глен-Элизу» этого плута фон Данткера!

Объяснить смысл своего внезапного озарения мне удалось только с третьей или даже с четвертой попытки. Барон Дюпен присвоил внешность Огюста Дюпона! Где надо — расслабил, где надо — натянул лицевые мышцы, научился скептически опускать уголки рта и даже посредством колдовства — иного объяснения я не видел — вытянул собственный череп и увеличил рост. По сравнению с этими усилиями такие мелочи, как платье в стиле Дюпона — свободного покроя и темных тонов, — едва ли стоят отдельного упоминания. Барон перестал носить драгоценные безделушки, спрятал свои перстни и с помощью какого-то косметического средства разгладил буйные кудри. Так, шаг за шагом, дотошно изучая художества фон Данткера, Барон превратил себя в двойника Дюпона.

Причина представлялась мне вполне понятной. Барон хотел нервировать, раздражать своего соперника; хотел поквитаться за то, что Дюпон навел на него громилу Тиндли, высмеять порядочного человека, посмевшего «отбирать у него хлеб». При встречах с Дюпоном на улице Барон не мог удержаться от ухмылки — так доволен он был своим планом.

Презренный фокусник, подлый мошенник, пародирующий великого человека!

Барон — клянусь! — каким-то сверхъестественным образом изменил тембр и высоту своего голоса — разумеется, чтобы вернее сойти за Дюпона! Он даже вернул французский акцент, изжитый в Лондоне. Поистине, окажись я с Бароном в темной комнате и послушай несколько минут его речь, заговорил бы с гнусным фальсификатором как с надежным, проверенным товарищем, каковым был для меня Дюпон.


Низость Барона, прибегшего к столь дешевому маскараду, несказанно раздражала меня; я не мог забыть о ней ни на минуту. Я скрежетал зубами от бессильного гнева. Дюпон, как ни странно, придавал делу несравнимо меньше значения. В ответ на мои речи об уловках Барона Дюпон только растягивал губы в загадочной улыбке, как бы находя ситуацию забавной, как бы умиляясь на занятого игрой ребенка. Столкнувшись же со своим соперником, Дюпон кланялся с прежней учтивостью. Вместе они представляли поразительное, почти сверхъестественное зрелище, подобное ночному кошмару. Вскоре различить Дюпона и Барона стало можно только по их спутникам — с Дюпоном ходил я, с Бароном — мадемуазель Бонжур.

В конце концов я не выдержал:

— Мосье Дюпон, почему вы позволяете этому негодяю безнаказанно передразнивать вас?

— А что бы вы мне посоветовали, мосье Кларк? Вызвать его на дуэль? — вопросил Дюпон тоном более мягким, чем я заслуживал.

— Следовало бы надавать ему пощечин! — воскликнул я, впрочем, отнюдь не уверенный, что сам пошел бы с Бароном врукопашную. — Или по крайней мере выразить недовольство.

— Ваша позиция мне ясна. Как вы думаете, эти меры помогут в расследовании?

Я признал, что не помогут.

— Резкие слова или действия лишь напомнят Барону Дюпену, что не один он играет в игру. А ведь он, мосье Дюпон, в свойственном ему самообмане полагает, будто уже выиграл!

— Мне нравится ваша терминология, мосье Кларк. Действительно, Барон Дюпен склонен к самообману. Ситуация же прямо противоположная. Барон проиграл. Остается только пожалеть его. Он дошел до конца; впрочем, как и я.

Не веря своим ушам, я подался вперед, ближе к Дюпону.

— Уж не хотите ли вы сказать…

Разумеется, Дюпон говорил о нашем деле — о расследовании смерти Эдгара По…


Впрочем, я забегаю вперед, что, увы, мне свойственно. Вернусь к событиям, предшествовавшим этому диалогу. Я сообщил, что стал вести жизнь соглядатая, по желанию Дюпона выведывать тайны и замыслы Барона. Барон, как уже упоминалось, часто менял гостиницы, чтобы ввести в заблуждение кредиторов. О каждой новой дислокации я узнавал, следя за очередным усталым гостиничным носильщиком, перемещающим Баронов багаж под ответственность своего не менее усталого собрата. Не знаю, как объяснял Барон свою охоту к перемене мест. Если самому мне когда-нибудь придется заниматься тем же, едва ли я выдам истинную причину: «Видите ли, сэр, мои кредиторы жаждут уменьшить мой рост ровно на одну голову». Пожалуй, я назовусь журналистом, составляющим путеводитель по гостиницам Балтимора и вынужденным сравнивать и описывать условия проживания. Что, конечно, гарантирует мне отменное качество услуг и фейерверк бонусов. Идея показалась просто блестящей; я еле справился с искушением подарить ее Барону посредством анонимного письма.

Тем временем Дюпон дал мне задание: узнать побольше о Ньюмане — невольнике, услугами которого пользовался Барон. Я разговорился с ним в гостиничном холле.

— Вот отслужу у мистера Барона — подамся прочь отсюдова, — сообщил Ньюман. — В Бостон поеду — у меня там брат с сестрой.

— Почему бы не сбежать прямо сейчас? В северных штатах можно рассчитывать на защиту.

В ответ юноша указал на объявление, красовавшееся в холле и извещавшее, что ни один чернокожий, «свободный или находящийся в собственности», не может покинуть Балтимор, не выправив предварительно документы и не имея поручителем белого гражданина.

— Я не из тех глупых ниггеров, которые бегают, покуда их не застрелят. Это уж лучше сразу пойти к хозяину и попросить, чтоб пустил мне пулю прямо в сердце.

Ньюман был прав — беглого раба преследуют, даже если хозяин не заявляет и не сожалеет о потере.

Здесь я должен сделать нечто вроде подстрочного примечания, чтобы не возникло недоразумений. Словом «ниггер» все африканцы, как рабы, так и свободные, как в южных штатах, так и в северных, обозначают отнюдь не расовую принадлежность. Мне приходилось слышать, как чернокожие называли ниггерами мулатов и даже говорили о своих хозяевах как о «белых ниггерах». Слово «ниггер» они применяют к каждому дурному человеку любого сословия, рода занятий и расы. Так они переосмыслили это уродливое слово; когда-нибудь оно, без сомнения, вовсе исчезнет из английского языка. Тем же, кто недооценивает ум этих столь много терпящих людей, я вынужден указать на ловкий лингвистический ход и осведомиться, что могут ему противопоставить представители белой расы.

— А каковы планы второго негра? — спросил я.

— Кого?

— Второго чернокожего слуги Барона.

Я был совершенно уверен, что негр средних лет, которого я однажды видел с Бароном, нанят им для слежки за мной — в ответ на мою слежку.

— Других слуг у Барона нету, — сказал Ньюман. — Ни черных, ни белых. Барон не хочет, чтоб возле него народ отирался.


Барон с некоторых пор стал вести себя гораздо скромнее, я же, в своем новом положении тени Барона, отнюдь не радовался этому обстоятельству. Неоднократно Бонжур задавала Барону простой вопрос — к какому выводу он пришел относительно причин смерти По, — и Барон всякий раз отвечал уклончиво. С одной стороны, эти подслушанные диалоги укрепляли мои упования на наш с Дюпоном успех. С другой стороны, вселяли неопределенный страх, что и Дюпон кончит полной растерянностью, словно между ним и Бароном существовала мистическая связь. Возможно, разум мой вывел такое заключение из удивительного внешнего сходства Клода Дюпена и Огюста Дюпона. Казалось, один из них — настоящий, а другой — только отражение, как в рассказе По «Вильям Вильсон», когда герой и его двойник встречаются в последний раз. А порой оба, Дюпон и Барон, представлялись отражениями кого-то третьего.

Их поведение, впрочем, сильно разнилось. Барон продолжал делать громкие — и несносные — публичные заявления. Он даже организовал подписку на собственную будущую газету и грозился прочесть ряд лекций «с сенсационными подробностями смерти Эдгара По». «Спешите ко мне, леди и джентльмены! Вы не представляете, что случилось прямо у вас под носом!» — вот как, совсем по-шарлатански, вещал Барон в закусочных и пивных. Должен признать, звучало убедительно, особенно для простаков, не привыкших углубляться в суть вещей; я бы даже назвал Барона вторым Барнумом. Казалось, в один прекрасный день он объявит, что намерен превратить ящик отрубей в живую морскую свинку!

А деньги, которыми был отмечен его путь! Не берусь назвать точное количество балтиморцев, отдававших этому мошеннику заработанное тяжким трудом. Никто из них не спешил раскошелиться на томик стихов Эдгара По — однако, едва Барон Дюпен посулил публичное отдергивание завесы, что покрыла последние, самые темные часы жизни этого же самого поэта, как балтиморцы с готовностью выплатили ему целое состояние. Увы, культурные ценности котируются у нас лишь в сочетании со скандалом. Помню, два балтиморских театра одновременно ставили «Гамлета»; то-то накалились тогда страсти! Каждый с жаром отстаивал достоинства той постановки, что пришлась ему по душе; бессмертные стихи и глубочайший посыл самой пьесы пропадали втуне.

Барон собирался выступать в лектории Мэрилендского института. Вдобавок он телеграфировал в Нью-Йорк, Филадельфию, Бостон и Бог знает куда еще о своем скором прибытии — вздумал осчастливить заодно и жителей этих городов. Как видите, планы у Барона были далеко идущие, а мы с Дюпоном растворялись в его тени.

Барон все шире открывал ящик Пандоры — иными словами, распространял слухи и сплетни посредством печатных изданий.

Приведу несколько примеров: Эдгар По был ограблен сторожем какого-то притона; умирающего По нашли на груде бочонков на Лексингтонском рынке, облепленного мухами. «Нет, — возражала третья газета, — По встретил приятелей по Вест-Пойнту, где обучался военному делу. Эти бывшие кадеты были задействованы в некоей секретной правительственной операции, и По тоже «влип»; возможно, дело связано с его службой в польской армии во время Польского восстания (факт проверенный!)». «Ничего подобного, — встревала четвертая газета, — По участвовал в пьяном дебоше по случаю дня рождения своего приятеля, от спиртного и умер. Как бы не так — он виновен в грехе самоубийства. Некая «знакомая» заявила, будто дух покойного По передает ей его стихи; так вот, по ним выходит, что он умер от жестокого избиения, а били его, чтобы забрать некие письма, с которыми По не желал расставаться!» Тем временем из печатного органа нью-йоркского Общества трезвости телеграфировали в аналогичный балтиморский печатный орган. Смысл телеграммы был следующий: нашелся свидетель бесчинств Эдгара По, совершавшихся им накануне того дня, когда его нашли в закусочной «У Райана»; редакция «Судного дня» заключила, что По сам повинен в своей смерти.

Итак, я корпел над газетными статьями в читальном зале, когда ко мне приблизился престарелый библиотекарь.

— Здравствуйте, мистер Кларк! Знаете, я все думаю — кто тот человек, который передал мне для вас статьи о мистере По? Что интересно, я отлично помню, в каких выражениях он просил отослать статьи вам.

Газетные строчки поплыли перед глазами.

— Что вы сказали, сэр?

Мне и в голову не приходило, что вырезки были получены библиотекарем вместе с особым указанием. Поэтому я и переспросил, правильно ли понял смысл фразы.

— Совершенно правильно, мистер Кларк!

— Какая неожиданность! — воскликнул я, пораженный мыслью о роли одной-единственной газетной статьи о «настоящем» Дюпене в целой череде событий.

— Неожиданность, сэр?

— Да, потому что… — Я вовремя остановился и продолжил уже «с новой строки»: — Сэр, расскажите мне об этом человеке все, что знаете. Это крайне важно. Правда, сейчас я очень занят, но через несколько дней снова приду в читальный зал. Пожалуйста, постарайтесь не упустить ни одной детали.

Вот так поворот! Голова моя положительно горела, воображение рисовало самые невероятные картины-версии. Необходимо было успокоиться, отвлечься, и я решил поговорить с Хэтти. Между нами появилась неопределенность, и я надеялся расставить все точки над «i». Я написал Хэтти длинное письмо, в котором признался, что сделать это меня подвигла тетя Блум, избравшая жестокую тактику (несомненно, из лучших побуждений), и выразил надежду на совместное строительство планов о нашем с Хэтти будущем, как только Хэтти пошлет весточку.

16

В процессе слежки за Бароном Дюпеном, с привычной частотой менявшим гостиницы и дававшим интервью, мне удалось выяснить, что Бонжур нанялась горничной к доктору Джозефу Снодграссу, который, по словам доктора Морана, четвертого октября вызвал для бесчувственного Эдгара По экипаж и велел кучеру ехать в больницу. Барон Дюпен в поисках подробностей тревожного, чреватого бедой октябрьского дня нанес визит доктору Снодграссу, однако получил от ворот поворот. Доктор Снодграсс не пожелал «делать вклад в индустрию сплетен о смерти достойного, одаренного поэта».

А через неделю Бонжур пришла наниматься в горничные. Особо отмечу — доктор Снодграсс вовсе не искал новую горничную, у него хватало прислуги. Бонжур явилась по адресу Норт-хай-стрит, 103 в чистом, отутюженном, однако скромном платье. Дверь элегантного кирпичного особняка открыла молодая ирландка.

Бонжур быстро сориентировалась. Она, мол, слыхала, будто господа ищут прислугу на второй этаж, в спальни (Бонжур сообразила, что молодая ирландка прибирает в холле и гостиной и, по традиции, не ладит с горничной из верхних комнат). «Разве?» — удивилась ирландка. Ей про то ничего не известно. Бонжур извинилась — она-то думала, горничная из верхних комнат взаправду собирается увольняться, только не хочет господам заранее говорить, а сказала только подружке, вот Бонжур и пришла, потому ей это место вот как надобно.

Как Бонжур и рассчитывала, ирландка, особа довольно неуклюжая и склонная питать неприязнь к привлекательным девушкам, не замедлила поставить Снодграссов в известность о коварных планах горничной из верхних комнат, а Снодграссы сочли правильным рассчитать бедняжку, не слушая объяснений. В награду за разоблачение неблагодарной (а также имея нужду в новой горничной) Снодрассы с готовностью приняли героиню драмы — Бонжур, явившуюся в нужное время. И хотя Бонжур была гораздо красивее завистливой ирландки, последняя не считала ее соперницей из-за непопулярной в известных кругах субтильности и шрама и быстро поладила с ней.

Все это сообщила мне прежняя горничная из верхних комнат, возмущенная несправедливым увольнением. Однако теперь, когда Бонжур заняла прочное место в доме, шансы добыть сведения о ее хозяине практически свелись к нулю.

— Пусть ее трудится на Снодграссов, а вы, мосье Кларк, давайте-ка закругляйтесь с Бароном. Довольно слежки, — сказал Дюпон.

— Бонжур давно бы сбежала от Снодграссов. Если она все еще у них, значит, информация имеется! Сами судите, мосье Дюпон, Бонжур более двух недель в услужении! — возразил я. — Что до Барона, он занят продажей билетов на лекцию о смерти По.

— Быть может, информации не так уж и много — просто мадемуазель медленно работает, — вслух размышлял Дюпон.

— А давайте сообщим доктору Снодграссу, что Бонжур никакая не горничная!

— Зачем, мосье Кларк?

— Как зачем? — удивился я. Ответ представлялся очевидным. — Чтобы она не могла шпионить для Барона!

— Вся информация, собранная Бароном и Бонжур, неминуемо дойдет и до нас с вами, — выдал Дюпон, однако причин своей уверенности не объяснил.

Дюпон регулярно расспрашивал о поведении Бонжур, ее прилежании к работе и отношениях с другими слугами.

Каждый вечер Бонжур покидала дом Снодграссов, чтобы встретиться с Бароном. Однажды я проследил ее путь. Она направлялась в порт. То и дело очередное питейное заведение исторгало из своих недр удовлетворенного клиента, и приходилось либо перешагивать через его бесчувственное тело, либо — если зазеваешься — спотыкаться об него. Пивная или бильярдная попадались на каждом шагу; воздух был пропитан запахами человеческого пота, перегара и испражнений. Внешний вид Бонжур вполне соответствовал обстоятельствам места — волосы растрепаны, шляпка набекрень, платье в соблазнительном беспорядке. Бонжур часто меняла образ — в зависимости от характера задания, на которое была послана Бароном, она могла явиться представительницей любого социального слоя, однако с ней не происходило тех демонических метаморфоз, что с ее супругом и повелителем.

Итак, Бонжур поравнялась с компанией пьянчуг, которые громко смеялись и похабничали. Один из них указал на Бонжур:

— Гляньте, какая краля! Что-то я не встречал здесь этой ночной бабочки!

Словами «краля» и «ночная бабочка» вульгарные представители низших слоев обозначали проституток, что выходят на промысел исключительно ночью.

Бонжур проигнорировала замечание. Тогда мужлан вытянул руку, преграждая ей путь. К слову, размерами он чуть ли не вдвое превосходил Бонжур. Она остановилась и принялась рассматривать эту толстую, с дурной кожей ручищу, непристойно открытую взгляду (рукав был закатан).

— Что это у тебя, детка? — Мужлан выхватил у Бонжур клочок бумаги. — Небось письмецо любовное? Ну-ка, прочтем: «…находится джентльмен в весьма плачевном состоянии…»

— Руки убери, — распорядилась Бонжур, делая шаг вперед.

Мужлан поднял письмо над головой так, чтобы она не могла дотянуться, чем вызвал веселье своих приятелей — веселье, едва ли соразмерное инциденту. Правда, один из них, низенький и коренастый, вдоволь посмеявшись, предложил вернуть письмо «деточке», но добился этим только тычка и эпитета «слюнтяй».

Бонжур с легким вздохом шагнула к обидчику; глаза ее были вровень с толстой его шеей. Пальчиком Бонжур коснулась вздутой мышцы, повела по руке мужлана, как бы чертя невидимую линию.

— А знаете, мистер, таких сильных рук, как ваши, я в Балтиморе еще не видала, — сообщила Бонжур завораживающим шепотом, однако так, чтобы ее слышала вся компания.

— Не надейся, крошка, что я сейчас растаю от твоих слов и руку-то опущу.

— Да мне вовсе и не надо, чтоб вы ее опускали. Мне надо, чтоб вы ее повыше подняли — вот так!

Мужлан, возможно, против собственной воли, повиновался и поднял руку. Бонжур потянулась к его толстой шее.

— Гляньте, гляньте, — обрадовался мужлан, — бабочка сейчас вспорхнет и чмокнет меня!

Раздался дружный хохот. Сам негодяй хихикал, словно девица.

— У бабочек, — заговорила Бонжур, — головки такие маленькие, что мозгам поместиться негде. — Одним молниеносным движением она закинула руку за голову и коснулась шеи мужлана сбоку. Рука его была высоко поднята — он не мог воспрепятствовать Бонжур.

Через секунду воротники рубашки и сюртука упали на землю, ловко отрезанные пониже шва. Компания застыла в изумлении. А Бонжур вернула клинок, тонкий, как шпилька, обратно в свои растрепанные, кое-как прихваченные на затылке волосы. Мужлан ощупывал шею сзади — боялся, что Бонжур отхватила заодно и кусок кожи, а не найдя ни намека на царапину, попятился. Бонжур подняла с земли письмо и продолжала путь. Но прежде чем уйти, она взглянула на меня, прятавшегося в тени на противоположной стороне улицы, и усмехнулась моей явной готовности броситься ей на подмогу. Впрочем, не исключено, что у меня просто разыгралось воображение.


Я продолжал наблюдать за домом доктора Снодграсса. Однажды утром, едва заступив на пост, я заметил приближающегося Дюпона, одетого, как всегда, в черный сюртук и плащ с пелериной.

— Сударь, куда вы собрались? — спросил я, ибо давно уже не видел Дюпона при дневном свете. — Что-то случилось?

— Мы с вами, мосье Кларк, отправляемся на экскурсию — разумеется, для пользы нашего следствия.

— Куда мы пойдем?

— Мы уже на месте.

И Дюпон вошел в ворота и двинулся по подъездной аллее прямо к дому Снодграсса.

— Смелее, мосье Кларк! — подбодрил он меня, застывшего в изумлении.

— Но, сударь, Снодграссов в это время не бывает дома. Вдобавок вам не худо бы помнить, что нас может увидеть Бонжур!

— Очень на это рассчитываю, — отвечал Дюпон.

Он взялся за посеребренный дверной молоток, и на пороге немедленно возникла горничная-ирландка. Дюпон огляделся и с удовлетворением зафиксировал в окне на лестнице напряженное лицо Бонжур; вероятно, оттуда она отслеживала посетителей доктора Снодграсса.

— У нас, мисс, — начал Дюпон, — важное дело к доктору Снодграссу. Мое имя, — тут он сделал паузу и слегка кивнул Бонжур, — герцог Дюпон.

— Герцог, надо же! Доктора нету дома, сэр. — Ирландка окинула меня медленным взглядом, под которым я снял шляпу и пальто.

— Так я и думал. Доктор Снодграсс — человек занятой. Он должен был сообщить о нашем приходе горничной из верхних комнат. Мы договаривались дождаться его в кабинете в этот самый час, — сказал Дюпон.

— Такое не в обычае хозяина, — объявила ирландка, и зависть ее к Бонжур показалась мне предметом почти материальным, раздувающимся, как шар.

— Если сказанная горничная в доме, мисс, она подтвердит мои слова насчет ожидания в кабинете.

— Ой ли? — усомнилась ирландка и крикнула в сторону лестницы: — Это правда? Мне хозяин ничего не говорил.

Бонжур улыбнулась:

— Конечно, мисс, доктор не посвящает вас в происходящее на втором этаже — там, где располагается его кабинет.

С этими словами Бонжур появилась у двери и присела в изящном реверансе. Я крайне удивился, что она с такой готовностью подыгрывает Дюпону; впрочем, когда первый шок прошел, я все понял. Если бы Бонжур уличила Дюпона во лжи, мы тотчас уличили бы во лжи ее саму. Сделка, таким образом, была выгодна обеим сторонам.

— Доктор Снодграсс велел мне провести вас наверх, — пропела Бонжур.

— Полагаю, речь шла о кабинете, — уточнил Дюпон, шагая за Бонжур по лестнице и жестом приглашая меня следовать его примеру. Бонжур с улыбкой провела нас в кабинет, просила располагаться в креслах и даже предложила закрыть дверь для пущего комфорта.

— Надеюсь, джентльмены, вы будете счастливы узнать, что достопочтенный доктор вернется с минуты на минуту, — проворковала Бонжур. — Нынче он не задержится. Я проведу его прямехонько в кабинет — сразу, как он будет дома.

— Иного мы от вас и не ожидали, милочка, — парировал Дюпон.

Наконец за Бонжур закрылась дверь.

— Сударь, что такого мы можем узнать от Снодрграсса? Он ведь сразу станет отрицать, что у нас с ним встреча! И разве не вы, мосье Дюпон, сто раз говорили: никаких свидетелей?

— Вы и правда полагаете, что цель нашего визита — разговор со Снодграссом?

Я замялся и счел за лучшее не отвечать.

Дюпон вздохнул:

— Мы пришли не для беседы с доктором Снодграссом; мы пришли, чтобы порыться в его документах. Именно за этим Барон подослал Бонжур, именно поэтому Бонжур нанялась прибирать на втором этаже — так она получила доступ в кабинет Снодграсса, притом без лишних свидетелей. Наше появление весьма ее позабавило. Кстати, вы заметили, как пренебрежительно она говорила с другой горничной, которая гораздо дольше ее служит у Снодграсса? А знаете почему? Да потому, что Бонжур почти завершила миссию в этом доме. А еще она считает, нам не хватит времени найти среди множества бумаг что-нибудь существенное.

— И тут она права! — воскликнул я. Кабинет был завален документами — грудами и стопками они лежали на столе, от них распирало ящики бюро.

— Не спешите с выводами, мосье Кларк. Мадемуазель Бонжур провела в доме Снодграсса несколько недель. Будучи опытной воровкой, она ни разу не навлекла на себя подозрений хозяина. Доктор Снодграсс не хватился ни одной бумаги — в противном случае он выгнал бы Бонжур. Спрашивается, почему он не хватился бумаг? Да потому, что Бонжур тайно снимала копии с каждого клочка, казавшегося ей важным, и возвращала оригиналы на место! Они здесь, мосье Кларк, в целости и сохранности — и мы их найдем!

— Как? У нас считанные минуты, а у Бонжур было несколько недель!

— Мы найдем их с легкостью именно потому, что прежде их обнаружила Бонжур. Каждый документ, каждая газетная статья или письмо, казавшиеся ей годными в дело, она брала в руки, быть может, неоднократно. Разумеется, это не всякий заметит, но мы-то знаем, что искать. Для нас не составит труда выбрать нужные бумаги и переписать их.

Мы принялись за работу. Я занял место за столом. Руководимый Дюпоном, я искал бумаги с загибами, с оторванными уголками, смазанными чернилами, потертостями и другими признаками частого использования. Бумаг было море — разнообразная документация и газетные статьи, некоторые — двадцатипятилетней давности. Вместе с Дюпоном мы выявили все упоминания об Эдгаре По, несомненно, уже проштудированные Бонжур, в том числе множество статей о смерти поэта. Количество этих последних хоть и не превосходило мою коллекцию, но все же впечатляло. Особенно меня возмутили и потрясли три письма. Почерк я узнал с первого взгляда — это были письма Эдгара По к доктору Снодграссу, составленные несколько лет назад.

В первом письме По предлагал Снодграссу, издававшему журнал «Ноушн»[17], права на публикацию второго рассказа из трилогии об Огюсте Дюпене. «Подарить вам права на этот рассказ я не могу — не настолько хорошо мое материальное положение, — деловито писал По. — Однако, если вы заинтересованы, предлагаю купить рассказ за 40 долларов». Снодграсс не согласился, журнал «Грэхемс» тоже отказал, и По опубликовал «Тайну Мари Роже» в другом издании[18].

Во втором письме По просил своего корреспондента поместить доброжелательный отзыв о своих произведениях в журнале, тогда издаваемом Нельсоном По; писатель надеялся сыграть на чувстве родственной ответственности последнего. Похоже, ничего он своим письмом не добился, поскольку я обнаружил полный яда ответ на письмо с отказом. «Я так и знал, — с горечью писал Эдгар По, — что Н. По не возьмет эту статью. Только между нами: я считаю Нельсона самым злейшим из всех моих врагов».

— Смотрите, сударь, он прямо указывает на Нельсона По! — воскликнул я. — Называет злейшим врагом. Я это предчувствовал; я с первого взгляда угадал в Нельсоне дурного человека!

Впрочем, на дискуссии у нас не было времени. Дюпон велел мне переписать в блокнот все письма и статьи, касавшиеся По и представлявшиеся мне достойными внимания. Подумав, он добавил:

— Пожалуй, перепишите-ка заодно и те, в которых не видите пользы.

Я прилежно зафиксировал в блокноте дату письма о Нельсоне — седьмое октября 1839 года. Эдгар По скончался ровно через десять лет, седьмого октября 1849 года!

«Самое гадкое в Нельсоне, — писал Эдгар По, — это постоянные громкие заверения в преданной дружбе». А ведь и правда! Разве не рассказывал Нельсон подобных сказок и мне? Разве не убеждал меня в своей любви к гениальному кузену? «Скажу больше: Эдгар не только доводился мне двоюродным братом — мы были друзьями» — вот его слова. Разве не мог Нельсон По, чье сердце алкало литературной славы, а руки на законном основании обнимали сестру и почти двойника обожаемой жены Эдгара, — разве не мог Нельсон По желать смерти человеку, которого с такой готовностью очернял?

В письмах По к Снодграссу обнаружились и другие подробности о его балтиморской родне. Например, Генри Герринга, первым из родственников прибывшего в злополучную закусочную, По называл «человеком без принципов».

Когда все ящики были выдвинуты, Дюпон вдруг сказал:

— Ваша задача, мосье Кларк — наблюдать за экипажами, что едут к дому. Как только появится экипаж доктора Снодграсса, нам нужно будет уходить, причем сначала заручиться молчанием горничной-ирландки.

Если у Дюпона и были соображения по выполнению второго условия, на лице его прочесть ничего не удалось. Я прошел в другую комнату, с окнами на улицу. Показался экипаж; лошади как будто даже сбавили скорость, но продолжали трусить по Хай-стрит. Я хотел вернуться в кабинет и лицом к лицу столкнулся с Бонжур. Она стояла спиной к камину, так что огонь пылающим контуром как бы обводил ее хрупкую фигурку в черном платье и переднике.

— Все в порядке, мистер? Может, вам чего-нибудь принесть, пока дожидаете хозяина? — молвила Бонжур, подражая выговору горничной-ирландки и достаточно громко для того, чтобы ирландка расслышала. Затем полушепотом добавила: — Надеюсь, теперь вы видите — ваш друг лишь подбирает остатки сведений за моим господином, подобно гнусному стервятнику.

— Благодарю вас, мисс, ничего не нужно. Похоже, будет дождь — вон какие тучи! — громко сказал я и понизил голос: — Огюст Дюпон ни за кем ничего не подбирает. И никого не копирует. Он раскроет дело мосье По честным способом, достойным выдающегося поэта. А если пожелаете, поможет и вам. От него, мадемуазель, вам будет куда больше толку, чем от этого мошенника, вашего так называемого супруга и повелителя.

Бонжур хлопнула дверью, по-видимому, забыв о необходимости конспирации.

— Вот еще! Кто здесь мошенник, так это ваш Дюпон, мосье Кларк. Он крадет у людей мысли, кормится их пороками. Барон — великий человек, а знаете почему? Потому что он влезает в чужую шкуру, прозревает чужие мысли и чувства. С ним я свободна; никто не даст мне большей свободы.

— Вы, вероятно, полагаете, будто, обеспечив Барону победу, отплатите ему за вызволение из тюрьмы и сможете разорвать узы, к которым он вас принудил.

Бонжур откинула голову и рассмеялась:

— Ошибочка вышла, мосье Кларк! Не в ту птицу метите! Не советую применять ко мне математический анализ. Впрочем, что удивляться — с кем поведешься, от того и наберешься.

— Мосье Кларк! — строгим голосом позвал из кабинета Дюпон.

Я нерешительно переминался с ноги на ногу.

Бонжур приблизилась ко мне, вгляделась в мое лицо:

— Вы ведь не женаты, верно, мосье Кларк?

Мысли мои помутились.

— Я скоро женюсь, — неуверенно ответил я. — И буду хорошо обращаться со своей женой, и мы оба будем счастливы.

— Во Франции, сударь, незамужняя девушка — словно птица в клетке. В Америке девушка обладает известной свободой; общество уважает ее независимость. Увы, лишь до тех пор, пока она не выйдет замуж. Во Франции все наоборот. Женщина получает свободу одновременно с замужеством — причем такую, о какой и не мечтала. Часто муж и жена соперничают в количестве внебрачных связей.

— Мадемуазель!

— Порой парижанин куда ревнивее относится к любовнице, чем к жене, а парижанка более предана любовнику, чем законному супругу.

— Допустим, мадемуазель, но зачем воровать и шпионить для Барона?

— В Париже, сударь, нужно использовать все средства для достижения цели. Побрезгуете хоть одним — и ваши враги применят его к вам. — Бонжур помолчала и добавила: — Ваш хозяин зовет вас, мосье Кларк.

Я дернулся к двери. Бонжур помедлила один миг, затем дала мне дорогу и с издевательской почтительностью присела в реверансе.

Я вошел в кабинет.

— Сударь, обнаружилась записка, которая, пожалуй, откроет нам больше, чем все остальные бумаги. Похоже, та самая, что читал портовый мужлан, когда вы следили за Бонжур. Потрудитесь слово в слово, сохраняя авторские знаки препинания, скопировать ее в блокнот. Да поскорее — кажется, экипаж подъезжает, — выпалил Дюпон. — Пишите: «Милостивый государь, в закусочной “У Райана” находится джентльмен в весьма плачевном состоянии…»

Когда мы закончили с переписыванием, Бонжур поспешно проводила нас на первый этаж.

— Где тут черный ход? — шепотом спросил я.

— Доктор Снодграсс теперь в каретном сарае.

Мы все трое резко повернулись на этот голос, принадлежавший, как оказалось, горничной-ирландке. Бог весть откуда она вынырнула.

— Неужели господин герцог уже уходит? — продолжала ирландка.

— К сожалению, я напрочь позабыл о важной деловой встрече, которую назначил еще до договоренности с доктором Снодграссом. Мы побеседуем в другой раз.

— Не извольте сомневаться — я доложу хозяину, что вы тут были, — сухо отвечала ирландка. — Доложу, что добрых полчаса просидели одни у него в кабинете среди его личных вещей и бумаг.

Мы с Дюпоном похолодели от этого предупреждения, более похожего на угрозу. Я поднял глаза на Бонжур — мол, и вы тоже сделаете все, чтобы навлечь на нас подозрения доктора Снодграсса?

Бонжур почти томно глядела на ирландку. Обернувшись к Дюпону, я обнаружил, что он шепчет ирландке на ухо и лицо у него мрачное. Вот он договорил, ирландка кивнула и слегка покраснела.

— Итак, где у вас черный ход? — спросил я, сообразив, что ирландка и Дюпон достигли некоего соглашения.

— Сюда, сэр, — молвила ирландка.

Мы как раз дошли до задней двери, когда с крыльца раздались шаги доктора Снодграсса. Ступив на гравийную дорожку, Дюпон обернулся к дому, притронулся к шляпе и попрощался с девушками по-французски.

— Бонжур! — произнес он.


Уже на улице я спросил:

— Сударь, как вам удалось сговориться с ирландкой и избавить Бонжур от неприятностей?

— Во-первых, вы неправильно истолковали мои намерения. Забота о дальнейшем комфортном пребывании Бонжур в доме Снодграссов не входила в мои планы. Во-вторых, я честно сказал ирландке, что никакой деловой встречи у нас не намечается.

— Вы в самом деле сказали ей правду! — воскликнул я.

— Еще я сказал, что негоже такой девице, как она, увлекаться джентльменом вроде вас, поэтому лучше нам уйти потихоньку, пока не вернулся ее хозяин и не заметил проявлений страсти, столь несообразной ее положению.

— Увлекаться джентльменом вроде меня? — повторил я. — С чего вы взяли, что ирландка мной увлеклась? Она что-то говорила, чего я не слыхал?

— Нет, однако после моего замечания она определенно задумалась и наверняка решила, что восхищение вами так или иначе отразилось на ее лице или мелькнуло в интонации, а значит, она и правда влюбилась. Уверяю вас, ирландка ни слова не скажет Снодграссу о нашем визите.

— Мосье Дюпон! Мне совершенно непонятна ваша тактика!

— Что же тут непонятного? Вы — идеал мужской красоты. — Помолчав, Дюпон сделал оговорку: — Во всяком случае, по балтиморским стандартам. А тот факт, что вы своей привлекательности не осознаете, лишь усиливает последнюю в глазах молодых женщин. Без сомнения, ирландка отметила вашу красоту, едва вы вошли; я видел, как она потупила взгляд. Правда, до моего прямого упоминания девушка едва ли отдавала себе отчет в том, насколько вы поразили ее воображение.

— И все же, сударь…

— Довольно об этом, мосье Кларк. Необходимо продолжить начатое в доме доктора Снодграсса.

— Но что вы имели в виду, говоря, что забота о дальнейшем пребывании Бонжур у Снодграссов не входила в ваши планы?

— Бонжур, дражайший мосье Кларк, не нуждается в нашей помощи. Для своих целей она не задумается уничтожить нас — конечно, если ей представится случай. Настоятельно советую помнить об этом. Я сделал то, что сделал, ради ирландки.

— Как так?

— Ирландка, пожалуй, вздумала бы жаловаться хозяевам на Бонжур, не имея доказательств. Сомневаюсь, чтобы этой простушке удалось одолеть нашу мадемуазель. Спасать людей, когда это не стоит труда — мой девиз, мосье Кларк.

Несколько мгновений я размышлял о собственной наивности.

— Куда теперь отправимся, сударь?

Дюпон кивнул на мою записную книжку:

— Домой, конечно. Займемся чтением.


Однако нас поджидало новое препятствие. Пока мы рылись в бумагах Снодграсса, в «Глен-Элизу» нагрянула бабуля Кларк. Цель ее приезда отнюдь не была окутана тайной — до бабули Кларк дошла весть о моем возвращении в Балтимор, и она пожелала узнать, почему я до сих пор не женился — после своего прискорбного промаха. Бабуля Кларк давно приятельствовала с тетей Блум (О, эти пожилые родственницы! Так и норовят создать альянс!), и тетя Блум, бдительно следившая за мной, наверняка передала ей разрозненные обрывки полуправды о моих действиях.

О том, что бабуля Кларк в «Глен-Элизе», я узнал почти через два часа после нашего с Дюпоном прихода. Собрав информацию в доме Снодграсса, мы направились в читальный зал, имея цель сопоставить отдельные записи с газетными статьями. Дома мы продолжили въедливое обсуждение наших открытий. Поскольку мы были заняты сопоставлением сведений, я строго наказал прислуге не беспокоить нас попусту. На столе в библиотеке высились стопки газет, буклетов и записок; там было тесно, и мы с Дюпоном обосновались в просторной гостиной, занимавшей почти весь второй этаж. Уже в сумерках я пошел в библиотеку за какой-то надобностью и был остановлен Дафной, моей лучшей горничной.

— Не входите туда, сэр, — предупредила Дафна.

— Почему это мне нельзя в собственную библиотеку?

— Потому что мадам не велела беспокоить, сэр.

Я послушно отпустил дверную ручку.

— Мадам? Какая мадам?

— Ваша тетушка. Она с багажом приехала в «Глен-Элизу», покуда вас не было дома, сэр. Она устала с дороги — нынче ведь ужас как холодно, да еще носильщик чуть не потерял ее саквояж.

Вот так новость!

— Тетушка приехала в «Глен-Элизу», а я сижу в гостиной и ничего не знаю! Почему ты не сообщила мне, Дафна?

— Вы ж сами сказали, еще до того как ушли — заняты, не отвлекать. Разве не так, сэр?

— Нужно явиться перед ней в подобающем виде, — пробормотал я, туже затягивая галстук и оправляя жилет.

— Только не шумите, сэр, мадам нужна тишина, иначе мигрень нипочем не пройдет. Она ведь подвержена мигреням, сэр. Ее уж и так потревожили, то-то она недовольна.

— И так потревожили? Кто потревожил, Дафна?

Тут я вспомнил, что не далее как час назад Дюпон возвратился в гостиную с книгой, которую оставил в библиотеке. Значит, верная Дафна и Дюпону передала распоряжения моей не в меру властной родственницы?

— Этот джентльмен на мои слова внимания не обратил. Прямо в библиотеку пошел, — продолжала Дафна с явным осуждением такой бесцеремонности. В ней вновь проснулась суеверная неприязнь к Дюпону.

Я вспомнил встречу Дюпона с тетей Блум; вообразил, как могла отреагировать бабуля Кларк на аналогичные реплики Дюпона. В висках застучала кровь. Я задумался, стоит ли сейчас входить к ней на поклон; взвесил сопутствующие обстоятельства — солидный бабулин возраст, вокзальную неразбериху и мосье Дюпона; вернулся в гостиную. «Присутствие пожилой родственницы, — думал я, — изрядно осложнит нам жизнь». Однако я тогда даже отдаленно не представлял себе истинную роль бабули Кларк во всей истории.

Следующий эпизод в воспоминаниях о том вечере связан с резким пробуждением. Вероятно, я забылся беспокойным сном прямо на диване в гостиной. На ковре возле дивана валялись газеты. Окончательно стемнело примерно час назад; «Глен-Элиза» была погружена в зловещую тишину. Дюпон, судя по всему, удалился в свою комнату на третьем этаже. От громкого стука мое сознание, одурманенное сумеречным сном, несколько прояснилось. Ветер наполнил темнотой портьеры, вдохнул тревогу в сердце; под ложечкой засосало.

Коридоры в этой части дома были пустынны. Вспомнив про бабулю Кларк, я ступил на винтовую лестницу и на цыпочках миновал комнату, где бабуля всегда останавливалась и куда ее должны были определить слуги. Однако дверь была не заперта, постель не тронута. Я пошел прямо в библиотеку, осторожно отворил дверь, увидел приглушенный свет.

— Тетушка, — шепотом позвал я. — Надеюсь, вам удалось заснуть после такого трудного дня.

Двоюродной тети в комнате не обнаружилось, зато обнаружился беспорядок. Здесь явно что-то искали. Повсюду валялись газеты и книги. И никаких следов пребывания пожилой дамы. В холле мелькнула фигура, закутанная в плащ; двигалась она с впечатляющим проворством; по стенам скользила тень. Я бросился вон из библиотеки, по длинным коридорам «Глен-Элизы», по следу тени. Тень нырнула в проем раскрытого окна возле кухни и побежала к тропе, ведущей в рощицу за домом. Я тоже выскочил в окно и припустил по саду, крича:

— Грабят!

Ужасная мысль заставила меня перейти на шепот.

— Тетя! — выдохнул я.

Злоумышленник, держась неширокой лощины, спешил к улице, засыпанной щебнем. Он замедлил бег, чтобы определиться с направлением; это сделало его уязвимым. Я сконцентрировался — расстояние было немаленькое, прыгнул на негодяя и прорычал:

— Ты так просто не уйдешь!

Мы упали на землю вместе, я развернул вора к себе лицом, удерживая его запястье, и завозился с капюшоном бархатного плаща. Наконец мне удалось сбросить капюшон. Но глазам моим открылось вовсе не мужское лицо.

— Вы? Как вы сюда проникли? Что вы сделали с тетей? — закричал я.

Уже через мгновение я осознал всю глубину своей глупости.

— Это с самого начала были вы, да, мадемуазель? Тетя вовсе не приезжала, верно?

— Чаще надо тетушкам письма писать, тогда они будут наведываться в гости, — поддразнила Бонжур. — Позволю себе заметить, ваш хозяин Дюпон накопал в вашей библиотеке куда более занимательные книжицы, нежели сочинения мосье По.

— Когда мы уходили от Снодрасса, вы оставались в доме! — воскликнул я и тотчас вспомнил, что мы заглянули в читальный зал.

— Я оказалась проворнее. Все из-за того, мосье Кларк, что вы вечно колеблетесь. Ну да мы все не без недостатков. Не сердитесь, мосье Кларк. Теперь счет сравнялся. Вы с вашим хозяином хотели попасть в дом Снодграсса и попали; а я взамен проникла в ваш дом. Да и нынешнее положение нам с вами не в новинку. — Она задергалась, попыталась высвободиться — точь-в-точь как я в окрестностях Парижа, возле старинных укреплений — только тогда верх был за Бонжур. Бархат плаща и шелк платья искрили от соприкосновения с моей крахмальной сорочкой, полнили сердце томным чувством. Я поспешно ослабил хватку.

— Вы же знали, что я не мог вызвать полицию. Почему вы бежали?

— А мне нравится смотреть, как вы бегаете. Вы, сударь, демонстрируете удивительную живость — конечно, когда вас не стесняет подобающий случаю головной убор. — И Бонжур игриво запустила пальцы мне в волосы.

В великом смущении, с колотящимся сердцем я вскочил на ноги, распутав образованный нами узел, и со стоном «Боже!» устремил взор в темноту улицы.

— Как, и это все? — усмехнулась Бонжур.

Улица забирала вверх; у начала подъема стоял экипаж. Рядом с экипажем, почти вжавшись в него, застыла Хэтти. Я не знал, когда она подъехала, и мог только догадываться, какие мысли вызвала в ней вся сцена.

— Квентин, — сказала Хэтти, несмело шагнув в мою сторону. Голос ее дрогнул. — Я упросила конюха отвезти меня. Мне уже несколько раз удавалось вырваться из дому, но я все не могла вас застать. И вот застала.

— У меня много дел в городе, — промямлил я. Ничего умнее в голову не пришло.

— Я подумала, под покровом темноты удобнее будет говорить. — Хэтти бросила взгляд на Бонжур, которая почему-то до сих пор лежала на росистой траве и не спешила подняться. — Квентин, кто это?

— Это Бон… — Я вовремя осекся, сообразив, что имя «Бонжур» покажется Хэтти издевательской выдумкой. — Это гостья из Парижа.

— Вы познакомились в Париже с молодой леди, и вот она приехала к вам в гости?

— Она приехала не ко мне, мисс Хэтти, — запротестовал я.

— А вы таки влюблены, мосье Квентин. Она прехорошенькая! — Бонжур тряхнула головой и подалась вперед с умильным выражением — так разглядывают новорожденных котят. Хэтти вздрогнула от бесцеремонного внимания незнакомки, плотнее запахнула шаль.

— Расскажите-ка, мисс, в каких выражениях он просил вас выйти за него? — спросила Бонжур.

— Бонжур, пожалуйста! — Чтобы заставить Бонжур прикусить язык, я на мгновение повернулся к ней лицом, к Хэтти — спиной. Хэтти вскочила в экипаж и велела ехать прочь.

— Хэтти, подождите! — закричал я.

— Мне нужно домой, Квентин, — прозвучало в ответ.

Я бежал за экипажем и взывал к Хэтти, пока расстояние между нами не увеличилось. Вскоре экипаж скрылся в роще. К тому времени как я возвратился к «Глен-Элизе», Бонжур и след простыл. Я был совсем один.


На следующее утро я вызвал и строго отчитал горничную, которая содействовала Бонжур в ее обмане.

— Скажи, Дафна, как ты могла принять даму, которая так молода, что едва ли годится мне в жены, за тетю Кларк?

— Сэр, разве я сказала «тетя Кларк»? Я сказала просто «тетя», потому что эта леди так представилась. Она была в шали и очень нарядной шляпке, сэр, — я не могла понять, сколько ей лет. Да и этот джентльмен, ваш друг, ни о чем ее не спросил, когда в библиотеку заходил. И знаете, сэр, в большой семье у человека могут быть тетки разных возрастов. Моей подружке, к примеру, двадцать два года, а ее тетке — всего три.

Поведение Дюпона казалось ни с чем не сообразным; я отпустил Дафну и принялся размышлять. «Допустим, — думал я, — из-за своей обычной сосредоточенности, а также из-за узорных стекол в библиотечных окнах, благодаря которым там и днем довольно сумрачно, Дюпон увидел за столом только женский силуэт, без подробностей». Нет, я не желал допускать такой ход событий. Я приступил к Дюпону, не в силах сдержать гнев.

— Теперь у Барона как минимум половина информации, которую мы с вами собрали! Сударь, вы вчера заходили в библиотеку, неужели вы не заметили и не узнали Бонжур, которая сидела прямо у вас перед носом?

— Я не слепой, — отвечал Дюпон. — А уж такую красотку и подавно не пропущу! В библиотеке, конечно, сумрачно, но не настолько же. Я видел Бонжур ясно, вот как вас.

— Тогда почему, ради всего святого, вы не позвали меня? Ваше попустительство усугубило ситуацию!

— Ситуацию? — отозвался Дюпон, вероятно, почувствовав, что мое раздражение вызвано не только и не столько тем фактом, что Бонжур с Бароном поживились добытой нами информацией. Действительно, меня мучил вопрос: сумею ли я оправдаться перед Хэтти, стану ли для нее прежним Квентином?

— Я имел в виду сведения, которые есть у нас и которых до сих пор не было у Барона, — пояснил я более спокойным тоном, тщательно подбирая слова.

— Ах вот вы о чем. Не волнуйтесь, мосье Кларк. На добытых нами подробностях и фактах строятся газетные публикации; нашего с вами расследования эти сведения касаются в самой малой степени, если вообще касаются. Образно выражаясь, сердце нашего расследования снабжается совсем другой кровью. Не поймите меня неправильно. Подробности лежат в основе, порой их трудно добыть, но сами по себе они не дают истинной картины. Необходимо уметь сложить из них эту картину, а Барон, уж будьте уверены, складывает способом, принципиально отличным от нашего. Если вы боитесь, что теперь у него появится преимущество перед нами, оставьте страхи. Все как раз наоборот. Барон складывает неправильно — значит, чем больше деталей будет в его распоряжении, тем вернее мы его обгоним.

17

Милостивый государь,

В закусочной “У Райана”, на 4-м участке, находится джентльмен в весьма плачевном состоянии, называющий себя Эдгаром А. По. Он крайне расстроен; утверждает, будто знаком с Вами. Уверяю Вас, ему требуется срочная медицинская помощь.


Эту записку написал случившийся на избирательном участке наборщик по фамилии Уокер; написал, видимо, в большой спешке, ибо карандашный грифель почти проткнул грубую бумагу. Записка была датирована третьим октября 1849 года и адресована доктору Джозефу Снодграссу, который жил неподалеку от закусочной, во время выборов в конгресс и в органы штата служившей избирательным участком.

Через несколько дней после того как мы с Дюпоном проникли в кабинет доктора Снодграсса, а Хэтти застала меня в неприличной близости от другой женщины, Барон Дюпен снова наведался к Снодграссу.

Я следил за Бароном, видел, как на углу Балтимор-стрит он вдруг замедлил шаг, словно запамятовал, какая забота привела его сюда. Я находился на другой стороне улицы. Вечерняя сутолока служила мне надежной ширмой. Люди спешили в рестораны и гостиницы — приближалось время ужина; носильщики, как рабы, так и свободные, перемещались по мостовой, удерживая на головах огромные корзины. Ожидание затягивалось — Барон ничего не предпринимал. Внезапно раздался грохот экипажа; я отвлекся от Барона. Экипаж едва не задел меня, проехал еще немного и остановился.

— Эй, что ты делаешь! — донеслось изнутри. — Кучер! Мне не сюда нужно!

Бросив взгляд на Барона и убедившись, что он не сменил позицию, я решил выяснить, кто этот недовольный пассажир. Я двинулся к экипажу — и застыл как громом пораженный. В окне маячил человек, впервые виденный мной на кладбище, на углу Грин-стрит и Файетт-стрит. В тот день — на похоронах Эдгара По — он нервничал, переминался с ноги на ногу.

— Эй, кучер, ты меня слышишь? — раздраженно повторил он. — Кучер!

По странному капризу Вселенной, тот, кого я впервые увидел в царстве тьмы и вечного сна, в туманную и слякотную пору, был явлен мне при свете погожего вечера, среди оживленной, принаряженной публики. Я уже имел дело с Нельсоном По и Генри Геррингом; теперь передо мной оказался третий из четверых, провожавших Эдгара По в последний путь. Оставался только Закхей Коллинз Ли — однокашник По, если верить слухам, недавно получивший должность окружного прокурора.

Я шагнул к экипажу. Однако пассажир успел переместиться к другому окну и продолжал ругать кучера, одновременно дергая дверную ручку. Я хотел заговорить с ним через окно, но тут дверь отворилась.

— Доктор Снодграсс! Какая приятная неожиданность!

При звуке этого голоса я отпрянул от окна и шагнул к лошадям, откуда меня не было видно.

Голос, разумеется, принадлежал Барону Дюпену.

— Опять вы! — раздраженно выкрикнул Снодграсс, выбираясь из экипажа. — Что вы здесь делаете?

— Ровным счетом ничего, — отвечал Барон, невинно хлопнув ресницами. — А вы?

— Извините, сударь, я вынужден с вами распрощаться. У меня важная встреча. А этот каналья кучер…

Я взглянул на кучера и узнал раба Ньюмана. Все сразу стало понятно. Барон не просто так прогуливался — он ждал, когда к нему доставят Снодграсса. Без сомнения, Барон велел Ньюману объявиться возле дома Снодграсса как раз в то время, когда, он знал, Снодграсс станет искать наемный экипаж. В первый раз, подслушивая разговор Барона со Снодграссом, я не сумел толком разглядеть последнего. Теперь Барон извлек из кармана записку, подписанную Уокером (текст приведен выше), и развернул ее перед носом своей жертвы.

Снодграсс изменился в лице.

— Кто вы такой?

— В тот день вам была отведена некая роль, — молвил Барон. — Вам надлежало позаботиться о мистере По. Стоит мне только захотеть, и этот недлинный текст попадет в газеты как свидетельство того, что вы несли за мистера По известную ответственность. Отдельные лица, не располагающие более подробной информацией, придут к выводу, что вы скрываете нечто важное, потому что, дражайший доктор Снодграсс, вы не сообщили никаких сведений, а главное — отправили мистера По в больницу одного.

— Вздор! Почему они так решат? — сварливо спросил доктор Снодграсс.

Барон добродушно рассмеялся:

— Потому, что именно такой тон я возьму в беседе с издателями.

Снодграсс колебался; желание уступить боролось в нем с гневом.

— Вы что же, проникли в мой дом? Если вы украли эту записку, сэр, тогда я…

Рядом с Бароном возникла Бонжур.

— Тесс! Вы здесь откуда?

Поступая на службу, Бонжур назвалась именем Тесс.

— Значит, это дело рук моей горничной! — Маятник Снодграссовых колебаний качнулся в сторону гнева. — Я сейчас полицию вызову!

— Пожалуй, вы сумеете предъявить полиции доказательства того, что в вашем доме пропал некий пустячок. Зато мы сумеем предъявить доказательства… Даже не знаю, говорить вам или не говорить… — Барон приложил палец к губам, как бы сам себя сдерживая. — Говорить вам или не говорить, дражайший доктор, что мы по чистой случайности наткнулись на некие сугубо личные ваши бумаги. Не сомневаюсь: публика, а также все эти ваши высоконравственные комитеты и общества и тому подобные организации будут нам премного благодарны за стряхивание многолетней пыли. Ты того же мнения, душенька моя Тесс?

— Да это шантаж! — воскликнул Снодграсс и сразу осекся.

— Действительно, ситуация некрасивая, — закивал Барон. — Однако вернемся к мистеру По, ибо только он интересует нас в данный момент. Если общественность узнает об истинном положении вещей, она, возможно, поверит, что вы пытались спасти жизнь мистера По. А такая уверенность способна коренным образом изменить и ваш, гм, портрет. Но сначала вашу историю должны услышать мы.

Интонациями и словами Барон Дюпен манипулировал с ловкостью фокусника; стоило ему захотеть, и угроза или требование оборачивались соблазнительнейшей приманкой. Такой же трюк он продемонстрировал в свое время доктору Морану в больнице, где умер Эдгар По.

— Полезайте обратно в экипаж, дражайший доктор. Мы едем в закусочную «У Райана»!

Полагаю, раздавленный шантажом, сокрушенный доктор Снодграсс, еще не успевший придумать ответную реплику, услышал от Барона нечто аналогичное. Сам я не стал дожидаться конца разговора, а поспешил в закусочную, чтобы успеть занять место где-нибудь в уголке, в тени. Я уже знал, куда Барон повезет доктора.


— Едва получив записку от мистера Уокера, я помчался в это, гм, питейное заведение самого низкого пошиба, едва ли достойное называться даже и закусочной. — Снодграсс явно продолжал речь, начатую еще в экипаже. — Разумеется, он был здесь.

Я сидел за столиком в самом темном углу обеденного зала, невидимый Барону и Снодграссу еще и благодаря тени, что отбрасывала лестница, ведущая в номера на втором этаже. Номера эти снимали в основном гости заведения, недостаточно трезвые для того, чтобы отыскать дорогу домой.

— Эдгар По! — Барон Дюпен уточнил местоимение «он».

Снодграсс остановился возле засаленного, облезлого кресла.

— Вот здесь он сидел, свесив голову на грудь. Я сразу с прискорбием заметил, что в записке — читать которую вы, кстати, не имели никакого права, — что в записке мистер Уокер ни на йоту не погрешил против истины.

Барон лишь усмехнулся в ответ на упрек. Снодграсс продолжал со скорбью в голосе:

— Но что за разочарование! Какой контраст между всегда оживленным джентльменом, одетым аккуратно и даже с лоском, и человеком, представшим моему взору в тот памятный вечер! Поистине при других обстоятельствах я не отличил бы его от одурманенных алкоголем мужланов, привлеченных в сие злачное место предвыборным угаром.

— Значит, в тот вечер здесь был избирательный участок? — уточнил Барон.

— Да, выбирали местную власть. Вся картина до сих пор так и стоит у меня перед глазами. Лицо у Эдгара По было измученное, изможденное, если не сказать опухшее, — продолжал Снодграсс, нимало не смущаясь взаимоисключаемостью определений. — Вдобавок он был грязен, волосы всклокочены, общий вид внушал отвращение. Его лоб, всегда изумлявший шириной, его огромные глаза, взгляд которых отличался мягкостью и в то же время одухотворенностью, — эти глаза потухли, а взгляд сделался пуст.

— Вы успели надлежащим образом рассмотреть его одежду? — Барон со скоростью поезда строчил в записной книжке.

Снодграсс, казалось, дивился способностям собственной памяти.

— Увы, едва ли слово «надлежащий» применимо к тому, что я увидел. Первой бросилась в глаза грязная, с оборванными полями, истрепанная соломенная шляпа, без какого-либо намека на ленту вокруг деформированной тульи. Далее я отметил широкое пальто из линялой черной шерстяной материи, истончившейся от долгой носки. В нескольких местах пальто разорвалось по шву и было заляпано грязью. Панталоны были из полушерстяной ткани в мелкую клеточку, также сильно изношенные и вдобавок не по размеру. Ни жилета, ни шейного платка; сорочка спереди помятая и в пятнах. На ногах, если память мне не изменяет, были грубые башмаки, пожалуй, и не ведавшие, что такое вакса и щетка.

— И что же вы предприняли, доктор Снодграсс?

— Я знал, что у По в Балтиморе имеются родственники. Поэтому я тотчас снял для него номер. Я прошел с официантом на второй этаж, выбрал подходящую комнату и вернулся вниз, с тем чтобы препроводить По в это пристанище, где никто бы его не потревожил. А я бы тем временем отправил посыльного к его родственникам.

Барон и Снодграсс приблизились к лестнице. Снодграсс указал вверх и в сторону — вот, дескать, номер был выбран подальше от скрипа ступеней. Я, с целью не быть обнаруженным, предпринял попытку раствориться в тени.

— Стало быть, вы сняли для мистера По номер, а сами послали за его родней? — переспросил Барон.

— Не совсем так. Странное дело — мне не пришлось ни за кем посылать. Едва спустившись на первый этаж, я нос к носу столкнулся с мистером Генри Геррингом; он мистеру По не кровный родственник, а муж его покойной тетки, то есть неродной дядя.

— Мистер Герринг появился прежде, чем вы за ним послали? — уточнил Барон.

Мне эта подробность также показалась странной, а от ответной реплики Снодграсса напрягся каждый мой нерв.

— Именно так. Герринг был в трактире — кажется, даже с другим родственником По. Точно не припомню.

Очередная нестыковка. Нельсон По говорил мне, что узнал о состоянии Эдгара По, когда последний лежал в больнице. Если с Генри Геррингом был другой родственник и если это был не Нельсон, то кто?

— Я спросил мистера Герринга, — продолжал Снодграсс, — не желает ли он взять мистера По к себе в дом, но мистер Герринг наотрез отказался. «По, когда пьян, отличается грубостью и не испытывает никакой благодарности к приютившей его семье» — вот как мистер Герринг объяснил свой отказ. И сделал встречное предложение — отправить По в больницу. Так мы и поступили — наняли экипаж и велели кучеру ехать в больницу при колледже Вашингтона.

— Кто сопровождал мистера По в больницу?

Снодграсс потупился.

— Значит, вы не поехали с вашим другом. Значит, отправили его одного, — подытожил Барон.

— Видите ли, нам пришлось уложить его. Он занял все сиденье. Больше в экипаже места не было. Он не мог передвигаться самостоятельно! Мы взяли его, точно бездыханное тело, втащили в экипаж. Он сопротивлялся, бормотал что-то нечленораздельное. Откуда нам было знать, что дни его сочтены? Увы, его разум помутился от алкоголя. Этот демон с юности преследовал Эдгара По, и он же свел его в могилу, — вздохнул Снодграсс.

Мнение доктора Снодграсса о предполагаемом пьянстве Эдгара По уже не было для меня секретом. Среди бумаг в Снодграссовом кабинете Дюпон обнаружил черновик стихотворения на смерть По. «Над этой сценой взор скорбит!» — сетовал поэт-трезвенник и продолжал в том же ключе:

Змий насмеялся над тобой,

О вдохновенный эрудит!

Могучих образов прибой

Сошел на пену; мысль твоя

В грехе погрязла пития.

Ужели этой головой

Измышлен «Ворон»? Боже мой!..

— Довольно об этом, — мрачно отрезал Снодграсс. — Надеюсь, вы удовлетворены полученными сведениями и не намерены проливать лишний свет на прискорбную слабость Эдгара По. Публике достаточно известно о его грехах, я же со своей стороны сделал все возможное, чтобы сей ящик до поры не открывался.

— Насчет этого не извольте волноваться, доктор, — отвечал Барон. — По умер не от пьянства.

— Что вы имеете в виду? Тут не может быть никаких сомнений. Его уничтожили неумеренные возлияния. Он умер от патологического опьянения — иначе этот недуг зовется mania a potu; так и в газетах писали. Поверьте мне — я располагаю фактами.

— Боюсь, милейший доктор, вы не более чем свидетель фактов; быть может, вы даже ими располагаете; но факты и истина далеко не одно и то же. — Барон Дюпен поднял руку, предупреждая протест Снодграсса. — Не трудитесь защищаться, доктор. Вы были нам крайне полезны. Однако не вы и не алкоголь довели Эдгара По до столь плачевного состояния. О нет; в тот день против поэта ополчились силы, я бы сказал, демонические. Но он будет оправдан; попомните мое слово — он будет оправдан и отмщен! — Барон обращался теперь не столько к Снодграссу, сколько к себе самому.

Снодграсс, впрочем, по-прежнему жестикулировал, словно намеренно оскорбленный.

— Сэр, я, к вашему сведению, специалист в данной области. Я председатель балтиморского Общества трезвости. Я способен с одного взгляда отличить человека умеренного от… от опустившегося пропойцы! Чего вы добиваетесь? С тем же успехом можно пытаться предотвратить бурю!

Барон медленно развернулся. Ноздри его трепетали, как у боевого коня. Четко, веско он повторил свои слова:

— Эдгар По будет оправдан и отмщен.

18

— Барон сказал, что По не пил и вообще смерть наступила не в результате злоупотребления алкоголем, хотя именно так писали в газетах.

С этими словами я примостился на краешке стула в собственной библиотеке; Дюпон сидел напротив.

Честно говоря, я вовсе не хотел выражать удовлетворение Бароновой беседой со Снодграссом; не хотел слишком превозносить способности и дар убеждения Барона. В конце концов, Барон был нашим главным соперником; Барон мешал нам более, чем кто-либо.

— Видели бы вы, мосье Дюпон, как доктор Снодграсс изменился в лице! — воскликнул я неожиданно для себя самого. — Словно Дюпен нанес ему удар в челюсть — ни больше ни меньше! — Я не мог сдержать смеха. — По-моему, Снодграсс, этот фальшивый друг, этот предатель, вполне заслужил подобное обращение.

Вдруг мне пришла в голову не относящаяся к делу мысль, а точнее, нечто вроде праздного вопроса. Есть ли в текстах Эдгара По намеки, что прошлое К. Огюста Дюпена связано с адвокатской практикой — вот о чем я подумал. Мысль оказалась назойливая. Вопрос звенел в висках, не оставлял иного выбора, кроме как отыскать ответ.

— Что еще?

— А? — Я вздрогнул, сообразив, что слишком затянул паузу.

— Что еще вы заметили нынче, сударь? — уточнил Дюпон, отодвигаясь вместе со стулом от письменного стола, заваленного газетами.

Я изложил остальные важные моменты — в частности, сообщил, что в закусочной неизвестно почему находился Генри Герринг, а также дал подробное описание одежды Эдгара По. Я проявил довольно осторожности, чтобы не называть более имени Барона Дюпена, — оно равно резало мой и Дюпонов слух.

— Сначала Нельсон По, потом Герринг! А теперь Снодграсс! — воскликнул я с неприязнью.

— Вы о чем, сударь?

— Все они были на похоронах Эдгара По; предполагается, что они должны его превозносить. Однако Снодграсс называет великого поэта опустившимся пропойцей. Нельсон По не предпринимает никаких действий в защиту доброго имени своего кузена. Генри Герринг появляется в злополучной закусочной прежде, чем Снодграсс за ним посылает, но лишь за тем, чтобы отправить своего племянника одного в больницу.

Дюпон потер подбородок, поцокал языком и вместе со стулом развернулся ко мне спиной.


Приблизительно в это время в моем мозгу начала формироваться, а затем и требовать внимания следующая мысль: Дюпон поощряет меня шпионить главным образом для того, чтобы я не путался под ногами. После приведенного выше разговора, который заметно усилил мою тревогу, я лишь периодически докладывал Дюпону о своих последних изысканиях; доклады, как правило, принимались с небрежным безразличием. Порой я возвращался поздно, когда Дюпон уже спал; в таких случаях я в сжатой форме, однако ничего не упуская, излагал для него сведения на бумаге. Дюпоново бездействие при обнаружении Бонжур в библиотеке; бездействие необъяснимое и окрашенное презрением; бездействие, повлекшее непристойную сцену и серьезную размолвку между мной и Хэтти, не находило оправданий с моей стороны. Полагаю, от Дюпона не укрылось мое охлаждение к нему, хотя он и не подавал виду.

Однажды за завтраком я сказал:

— Вот подумываю, не написать ли письмо в печатный орган нью-йоркского Общества трезвости. Они заявили, будто Эдгар По скончался от пьянства, а это ложь. Пусть представят имена своих так называемых свидетелей, а не могут — так нечего и клеветать.

Дюпон долго молчал, наконец возвел на меня затуманенный рассеянностью взгляд.

— Что вы думаете о статье в печатном органе Общества трезвости? Что вы думаете, мосье Дюпон?

— Я думаю, что это словосочетание — печатный орган Общества трезвости — говорит само за себя. По официальной версии, их цель — повсеместное сокращение употребления спиртных напитков, но это лицевая сторона. На самом деле они хотят прямо противоположного — стабильного удлинения списка известных людей, погубленных пьянством. Таково условие существования печатного органа; в противном случае читатели усомнятся в его необходимости. К сожалению, Эдгар По невольно упрочил репутацию сего издания.

— То есть вы сомневаетесь в подлинности их доказательств?

— Да, сомневаюсь.

Я воспрянул; на миг мне показалось даже, что приятельские отношения с Дюпоном полностью восстановлены.

— У вас ведь есть что противопоставить нью-йоркским трезвенникам, верно, сударь? Сумеем мы доказать, что По не пил в тот вечер?

— Насколько мне помнится, я не выражал подобной уверенности.

Я не нашелся с ответом — так сильно было потрясение. Не то чтобы Дюпон сделал окончательный вывод, но я испугался, что вот-вот сделает, и притом прямо противоположный недавнему выводу Барона. Захотелось сменить тему или вовсе прекратить разговор.

— На самом деле, — продолжал Дюпон, готовый подтвердить мои опасения, — Эдгар По почти наверняка пил в день выборов.

Я не ослышался? Дюпон и впрямь проделал такой путь, в прямом и в переносном смысле, с единственной целью — надежнее закрепить за великим поэтом репутацию пьяницы?

— А теперь расскажите-ка поподробнее о подписке, которую начал Барон, — распорядился Дюпон.

Я был рад ухватиться за любую тему. Барон Дюпен продолжал поправлять свои дела посредством подписки, организованной им в Балтиморе. В одном из ресторанов, который специализировался на блюдах из устриц, Барон с благосклонностью принял вступительные взносы сразу от целой дюжины энтузиастов. Владелец заведения, недовольный выходками французского подданного, с готовностью изложил мне все сказанное Бароном. «Через две недели, друзья мои, — обещал Барон, — вы впервые услышите правду о смерти Эдгара По!» Однажды он добавил лично для Бонжур: «Дай срок, в Париже узнают о моем успехе; о, что тогда будет!» На слове «будет» Барон замолк — его несытое воображение уже рисовало целую пиршественную залу, двери в которую откроет ему этот пока несостоявшийся успех…


Через несколько дней Барон Дюпен появился в холле своей гостиницы с весьма мрачным выражением лица. Я позднее подкупил коридорного и узнал причину расстройства Барона. Оказывается, чернокожий Баронов слуга не пришел на его зов. Имел место изрядный переполох, но в конце концов от городских властей сообщили, что юный Ньюман получил вольную. Барон понял, что обманут, и догадался, кем именно. Отреагировал он смехом.

— Чему ты смеешься? — удивилась Бонжур.

— Собственной недальновидности, детка, — отвечал Барон. — Следовало быть умнее. Конечно, Ньюмана освободили.

— Ты хочешь сказать, его Дюпон освободил? Но как ему удалось?

— Ты не знаешь Дюпона. Ничего — это дело наживное.

Рассказ коридорного вызвал у меня недобрую улыбку.

По Дюпонову указанию днем раньше я выяснил имя владельца Ньюмана. Этот человек погряз в долгах и срочно нуждался в денежных средствах, поэтому-то он и сдал своего раба Барону на неопределенный срок. Про обещание Барона купить Ньюману свободу он и не слыхивал. Вдобавок он пребывал в уверенности, что Ньюман служит «в небольшой семье»; истинное положение дел крайне возмутило его. Впрочем, ярость, как бы она ни была сильна, не подвигла злосчастного должника гордо отвергнуть выписанный мной чек в уплату за свободу молодого негра. Мне как адвокату нередко случалось иметь дело с должниками; я всегда вел себя так, чтобы не задеть их и без меня уязвленного самолюбия и учесть их нужды.

Я лично препроводил юношу на вокзал и посадил в поезд до Бостона. Закон штата Мэриленд гласит: освобожденный раб должен немедленно покинуть территорию штата, дабы не влиять разлагающе на других чернокожих, оставшихся рабами. По дороге на вокзал Ньюман светился от счастья и в то же время едва сдерживал дрожь; ему все казалось, что земля разверзнется у нас под ногами прежде, чем он окажется за пределами штата. По правде говоря, у Ньюмана были веские основания бояться. До вокзала оставались считанные ярды, когда за нашими спинами раздался грохот, мигом очистивший мостовую от всех пешеходов, включая нас.

Приближались три омнибуса с чернокожими мужчинами, женщинами и детьми. За омнибусами ехали несколько конных. Одного, высокого и седого, я узнал — то был Хоуп Слэттер, самый влиятельный в Балтиморе работорговец. Балтиморские работорговцы обыкновенно держали чернокожих, приобретенных у перекупщиков, запертыми в специальных помещениях (как правило, флигелях собственных домов) до тех пор, пока невольников не набиралось достаточно, чтобы «не гонять порожняком» судно и окупить расходы по доставке «товара» в Новый Орлеан, этот перевалочный пункт, откуда чернокожие отправлялись на плантации. Теперь Слэттер со своими помощниками держал путь в порт. В каждом омнибусе было около дюжины невольников.

Почти вплотную к омнибусам держались другие чернокожие. В надежде на последнее прикосновение они тянули к окнам руки, то и дело переходили на бег, чтобы успеть сказать любимым людям самое важное. Я затруднялся определить, где больше рыдали — в омнибусах или на улице. Особенно выделялся высокий женский голос — невидимая снаружи негритянка громко жаловалась неизвестно кому (а скорее, всякому, кто мог ее услышать) на Слэттера: хозяин, дескать, продал ее на условии, что она не будет разлучена с семьей, а Слэттер условие не выполнил.

Напрасно я поторапливал Ньюмана — душераздирающая сцена, быть может, последняя, коей он стал свидетелем, словно парализовала его. Между тем медлить было опасно. Работорговец и его помощники держали кнуты наготове в качестве предупреждения всякому, кто словами или действиями вздумает препятствовать зловещей процессии. Какой-то чернокожий подтянулся на руках к самому окну и повис так, выкрикивая имя своей жены. Женщина пробиралась к мужу, расталкивая пассажиров. Слэттер это заметил и в мгновение ока подскочил к омнибусу.

— А ну прекрати! — велел он негру.

Негр проигнорировал угрозу — жена как раз добралась до него, он тянул руки, чтобы ее обнять.

Тогда в руках Слэттера явилась трость с ремешком, надежно закрепленным на запястье. Этой тростью работорговец ударил негра по спине, затем по животу. Бедняга остался корчиться в пыли.

— Так-то, пес! Проваливай, пока я полицию не вызвал! А то пожалеешь, что на свет родился!

Объезжая на лошади упавшего негра, Слэттер поднял взгляд и увидел нас с Ньюманом. Впрочем, я его мало интересовал — все внимание сосредоточилось на моем чернокожем спутнике.

— А это еще кто? — мрачно вопросил Слэттер, приблизившись и глядя на нас с высоты седла. Трость его указывала Ньюману в грудь.

Губы юноши задрожали; он попытался заговорить, но не издал ни звука. Я надеялся, что Слэттер сейчас отстанет, продолжит свое гнусное занятие, но не тут-то было.

Трость переместилась выше, ко рту Ньюмана, затем обвела всю его фигуру. Со стороны могло показаться, будто Слэттер читает лекцию в медицинском колледже.

— Неплохой товар. Рот здоровый, зубы хорошие, переломов не было — по крайней мере на беглый взгляд. Из него выйдет толковый кучер или лакей — конечно, если вымуштровать как полагается. — Следующая реплика была адресована мне. — Могу продать вашего красавца минимум за шестьсот долларов. Разумеется, за комиссионные. Как вам предложение, приятель?

— Этот человек мне не принадлежит, — отвечал я. — И не продается.

— Уж не прижили ли вы его от какой-нибудь мулатки? — съязвил Слэттер.

— Меня зовут Квентин Кларк, я адвокат, уроженец Балтимора. А этот юноша освобожден от уз рабства.

— Босс, я свободный человек, — пролепетал Ньюман.

— Неужели? — раздумчиво переспросил Слэттер, разворачивая лошадь и пристальнее глядя на Ньюмана. — В таком случае покажи купчую.

При этих словах Ньюман, только утром получивший все необходимые документы, задрожал и попятился.

— Ну же, давай показывай! — Слэттер ткнул юношу тростью в плечо.

— Оставьте его в покое! — крикнул я. — Я лично выкупил его. Этот человек свободнее вас, мистер Слэттер, ибо знает, каково быть рабом.

Слэттер хотел сильнее ударить Ньюмана в плечо и ударил бы, если бы я не блокировал его оружие малаккой.

— Вот вы, мистер Слэттер, требуете документы у моего спутника. А что вы скажете, если власти проверят рабов в ваших омнибусах? Вы можете поручиться, что все они продаются в соответствии с условиями прежних хозяев?

Слэттер одарил меня мрачной усмешкой, с глумливой учтивостью убрал трость, ни слова более не говоря, пришпорил лошадь и поскакал догонять скорбную процессию, которая успела изрядно продвинуться к порту. Ньюман едва дышал от страха.

— Почему ты не предъявил документы? — набросился я на беднягу. — Они при тебе? Ты не потерял их?

Ньюман указал на собственную голову, точнее, на потрепанную шляпу — документы были зашиты в поля. А затем поведал о любимом трюке работорговцев — потребовать документы об освобождении и порвать их на глазах у доверчивого негра. Множество чернокожих, едва освободившись, попадали в лапы работорговцев и продавались в другие штаты, подальше от свидетелей освобождения, чтобы уже навсегда остаться рабами.

19

— Мосье Дюпон, я должен попросить вас кое о чем, — заявил я во время одного из наших молчаливых ужинов в просторной прямоугольной столовой «Глен-Элизы». Дюпон милостиво кивнул.

— Барон своей лекцией о смерти Эдгара По может безнадежно исказить истину. Давайте сделаем так: я стану шуметь за кулисами, Барон отвлечется, пойдет посмотреть, кто там безобразничает, а вы в это время подниметесь на сцену и откроете людям правду!

— Ни в коем случае, сударь, — покачал головой Дюпон. — Ничего подобного мы предпринимать не будем. Дело куда, гм, многослойнее, чем вы полагаете.

Оставалось только со вздохом принять его решение, однако до конца ужина кусок не лез мне в горло. Ибо я проверял Дюпона. И Дюпон проверки не выдержал. За весь вечер он не проронил больше ни звука.

Рассеянность и безразличие завладели мной. К моему крайнему неудовольствию, нагрянула группа субъектов, чье основное занятие сводилось к отслеживанию капиталовложений моего отца; я отослал их прочь. Ни о цифрах, ни о ежегодных отчетах я не мог думать.

Мысли мои занимал, вгоняя меня в тоску, рассказ «Похищенное письмо» — третий из серии о К. Огюсте Дюпене, после «Убийств на улице Морг» и «Тайны Мари Роже». Сюжет таков: К. Огюст Дюпен находит письмо, похищенное и спрятанное министром Д. Суть же в том, что письмо спрятали «на самом видном месте»[19]. Именно очевидность местонахождения письма ставила в тупик всех искавших, кроме одного человека. Великий аналитик нанял какого-то бродягу, чтобы тот устроил на улице пальбу. Суматоха позволила Дюпену подменить настоящее письмо фальшивым.

Я изложил здесь содержание рассказа с целью провести параллель между литературным Дюпеном и мосье Дюпоном. Литературный Дюпен доверяет своему преданному товарищу как в ситуации с письмом, так и в других рассказах трилогии.

В отличие от литературного Дюпена мосье Дюпон едва ли вообще считает меня товарищем и соратником, ибо упорно и без объяснений отметает мои идеи и предложения, будь то беседа с Генри Рейнольдсом, из-за которой Дюпон высмеял меня, или недавний план сорвать Баронову лекцию. Зато сам Барон Дюпен во всех своих начинаниях только приветствует как свидетелей, так и помощников!

Затем я подумал о способности Барона менять внешность и повадки. И снова возникла параллель с литературным Дюпеном, использовавшим зеленые очки, чтобы одурачить своего оппонента, хитроумного министра Д., героя «Похищенного письма».

А как быть с адвокатским прошлым Барона Дюпена? В последние дни я стал подчеркивать в трилогии о Дюпене те строки, где внимательный читатель может усмотреть намек на профессию К. Огюста Дюпена. В «Тайне Мари Роже» имеются пассажи, указывающие на близкое знакомство Дюпена с законодательством, позволяющие предположить, что он имел адвокатскую практику. Совсем как Барон Дюпен.

А инициалы, это загадочное «К», едва ли интересное поверхностному читателю? К. Огюст Дюпен. К. Дюпен. Не расшифровывается ли «К» как «Клод»? И ведь уже ко второму рассказу из серии герой Эдгара По фигурирует как «шевалье» — то есть «кавалер» — то есть «К»! Шевалье К. Огюст Дюпен. Барон К. Дюпен.

Все это хорошо, но как быть со сребролюбием Барона Дюпена? Увы, в тексте достаточно указаний на материальную выгоду, получаемую — притом охотно и согласно собственному плану — К. Огюстом Дюпеном; во всех трех рассказах его способности щедро вознаграждаются!


Вдобавок Барон Клод Дюпен спорил со Снодграссом, яростно отрицал, что смерть По наступила в результате злоупотребления алкоголем. А в тот же самый день в «Глен-Элизе» Огюст Дюпон позволил себе согласиться с этим оскорбительным предположением. Его равнодушный комментарий относительно пьянства Эдгара По звенел у меня в ушах, наполняя все мое существо горечью и стыдом. «Сумеем мы доказать, что По не пил в тот вечер? Насколько мне помнится, я не выражал подобной уверенности». Каково?

Итак, я внимательно рассмотрел семена этого соображения и позволил им прорасти; действительно, что если Барон Дюпен и есть настоящий Дюпен, а я жестоко заблуждался? В конце концов, разве не во вкусе Эдгара По этот жизнелюбивый философ, этот эксцентричный мистификатор, так пугавший и терзавший меня? В письме ко мне По объяснял, что рассказы про Дюпена остроумны не столько потому, что в них описаны методы гениального аналитика, но главным образом благодаря «атмосфере». И ведь Барону очевидно, насколько важны эффектные «выходы на сцену» и как помогает в расследовании трепетное поклонение, в то время как Дюпон упрямо игнорирует и даже презирает всякий «антураж». Я никак не ожидал, что эти мысли — в том числе мысль о собственном столь продолжительном заблуждении — сбросят груз с моей души.

Озарение наступило поздно вечером, однако я прокрался вниз по лестнице и бесшумно покинул «Глен-Элизу». Я направился к гостинице, где жил Барон Дюпен, и через полчаса был у его двери. С трудом переводя дыхание — это гулкое, предательское эхо крамольных мыслей, — я постучал, даром что волнение и трепет наверняка помешали бы говорить. Из-за двери донесся шорох.

— Возможно, все эти месяцы были отравлены моими заблуждениями, — пролепетал я. — Пожалуйста, позвольте мне сказать несколько слов. Постараюсь не докучать вам долго.

Я оглянулся с целью удостовериться, что за мной не следят. Дверь приоткрылась, я поспешил сунуть ногу в щель. Я знал — времени на объяснения в обрез.

— Барон Дюпен, прошу вас! Мне кажется, мы должны поговорить сию минуту! Мне кажется — нет, я уверен, — что вы тот, кого я искал.

20

— Барон?! Неужели в этой гостинице живет настоящий барон?

За дверью стоял бородач в ночной сорочке и шлепанцах, со свечой в руке.

— Простите, это номер Барона Дюпена?

— Нет, барона мы не видели! — огорченно ответствовал бородач, на всякий случай оглянувшись, — словно некий барон, не замеченный им поначалу, мог притаиться под стеганым одеялом. — Впрочем, мы только нынче прибыли из Филадельфии.

Я промямлил «Извините» и поспешил в холл, а оттуда на улицу. Барон часто менял гостиницы, а я в своем расстройстве проворонил последнее перемещение. Мысли мои путались, противоречивые планы рождались в воображении. И вдруг я почувствовал на затылке чей-то взгляд. Я замедлил шаг. О нет, то была не галлюцинация — то был красивый негр, уже виденный мной. Спрятав руки в карманы пальто, он стоял под уличным фонарем. Впрочем, мне могло и померещиться — фонарь освещал негра лишь мгновение, затем он шагнул из круга и растворился во тьме. Зато с другой стороны маячил один из двоих старомодно одетых субъектов, что следили за Бароном. Сердце упало, затем запрыгало. «Окружили! — думал я. — Окружили!» Я пошел быстро, почти побежал, вскочил в наемный экипаж и велел кучеру гнать обратно в «Глен-Элизу».

Ночь я провел не во сне, а в полубреду. Перед мысленным взором Дюпон и Барон менялись местами, сопровождаемые звонким, сладостным смехом Хэтти Блум. А утром явился посыльный с запиской от библиотекаря. Записка касалась человека, что передал для меня статьи об Эдгаре По, — те самые, в которых содержался намек на существование настоящего Дюпена. Библиотекарь вспомнил, кто передал эти статьи; точнее, он вновь увидел этого джентльмена и поспешил взять у него визитную карточку и переслать мне.

Человек этот был Джон Бенсон; имя мне ничего не говорило. Судя по глянцевой визитной карточке, уроженец Ричмонда; впрочем, от руки приписан балтиморский адрес. Выходит, некто хотел сподвигнуть меня на поиски истинного Дюпена? Некто имел мотивы для доставки Дюпена в Балтимор, с тем чтобы он расследовал обстоятельства смерти По? И для этой миссии некто избрал меня?

Говоря по правде, я не особенно надеялся пролить свет на личность и помышления этого человека. «Скорее всего, — думал я, — престарелый библиотекарь, пусть и из лучших побуждений, попросту обознался — и не мудрено, ведь прошло два года и видел он этого Джона Бенсона мельком».

Не Джон Бенсон, а образы, нынешней ночью словно выползшие из теней, меня окружавших, занимали мои мысли. И прежде чем выйти из дому, я достал коробку, где отец хранил револьвер, пригождавшийся ему в деловых поездках по не столь цивилизованным, как штат Мэриленд, районам. Револьвер я спрятал в карман пальто и лишь затем отправился по адресу, указанному в визитной карточке Бенсона.

Я шел по Балтимор-стрит и вдруг в отдалении, у витрины модного магазина, заметил Хэтти. Я несмело помахал ей, не представляя, какова будет реакция; может быть, Хэтти просто уйдет, притворившись, что не видит меня.

Неожиданно Хэтти бросилась ко мне и заключила меня в объятия. Невозможно выразить, как я обрадовался этому проявлению нежных чувств, с каким наслаждением обнял Хэтти; но сразу же испугался, как бы сквозь пальто она не почувствовала револьвер, как бы не вернулись, чтобы терзать ее, сомнения в моей преданности и здравом уме. Хэтти вдруг отпрянула, словно опасаясь недобрых глаз.

— Милая Хэтти, мой вид не вызывает у вас отвращения?

— Ах, Квентин, я прекрасно понимаю: вы открыли для себя некие новые занятия, которые я не могу разделить с вами, как некогда делила детские забавы.

— Вы не знаете, кто на самом деле эта женщина. Она воровка; она проникла в мой дом! Я все объясню; вы все поймете. Выслушайте меня — только не здесь, а где-нибудь в тихом месте.

Я взял Хэтти под локоть. Она осторожно высвободилась.

— Поздно, Квентин. Я приезжала в «Глен-Элизу» лишь за тем, чтобы объясниться. Помните, я говорила вам, что обстоятельства изменились?

Нет, только не это!

— Хэтти, я должен был поступать так, как считал нужным. Скоро все вернется на круги своя; все будет как раньше.

— Тетя запрещает произносить ваше имя и всем нашим друзьям сказала, чтоб не упоминали о помолвке.

— Ничего, тетю мы быстро умаслим. Что она там писала — будто вы нашли другого? Но это же неправда?

Хэтти чуть заметно кивнула:

— Правда, Квентин. Я выхожу замуж.

— Не может быть, чтобы вы решились на такой шаг из-за недоразумения в «Глен-Элизе».

Хэтти покачала головой; по лицу ее ничего нельзя было прочесть.

— Кто ваш жених?

Ответ не заставил себя ждать.

Из магазина, у витрины которого стояла Хэтти, вышел, пересчитывая сдачу, не кто иной, как Питер. При виде меня он виновато потупился.

— Питер? — вскричал я. — Нет, только не он!

Питер не знал, куда девать глаза.

— Здравствуй, Квентин, — наконец промямлил он.

— Значит, вы… вы помолвлены с Питером, Хэтти! — Я шагнул к ней ближе и зашептал так, чтобы слышать могла только она. — Дорогая мисс Хэтти, дорогая Хэтти, скажите только одно — вы счастливы? Одно слово, Хэтти!

Она помедлила — и кивнула, и протянула мне руку.

— Квентин, нам всем троим нужно поговорить, — вмешался Питер.

Но я не стал ждать объяснений. Я устремился прочь, я проскочил мимо Питера, не коснувшись рукой шляпы. Больше всего мне хотелось, чтобы они оба исчезли, растворились в воздухе.

— Квентин! Подожди! — звал Питер. Он даже пробежал за мной несколько футов, но прекратил преследование, поняв, что я не остановлюсь, или заметив ярость в моих глазах.


Я совсем забыл про револьвер; теперь его смертоносная тяжесть явилась для меня открытием. По иронии судьбы, путь к мистеру Бенсону лежал по самым рафинированным балтиморским улицам.

Отрекомендовавшись человеком, мистеру Бенсону незнакомым, но имеющим до него небольшую надобность, и извинившись за отсутствие пригласительного письма, я был препровожден чернокожим швейцаром в гостиную, на диван. Мебели в комнате оказалось меньше, чем требовали модные тенденции, зато на стенах красовались бумажные обои в восточном стиле — по нашим понятиям, совершенная экзотика, — служившие фоном для нескольких миниатюр и одного внушительного портрета. Портрет висел над диваном; поначалу я не обратил на него внимания.

Я не из научной среды и не знаю, способен ли художник добиться, чтобы изображенный на портрете как бы следил глазами за зрителем, или этот эффект — чистая игра зрительского воображения и нервов. Скажу только, что ожидание мое затягивалось; некое странное, беспокойное чувство заставило повернуть голову к портрету, а в следующий миг — и вскочить с дивана. Изображенный смотрел прямо мне в глаза. Лицо у него было несколько одутловатое, с отпечатком не слишком праведных привычек, а все-таки живое, полное бодрости — казалось, озаренное светом прошлых удач. Но глаза… «Нет, Квентин, не глупи, — сказал я себе. — Ты просто переутомился; ты перенапряг нервы. У этого человека, на портрете, больше морщин, волосы почти совсем седые, намечается второй подбородок — в то время как у него лицо худощавое и подбородок заостренный». И все же эти глаза! Они словно были вынуты из-под темных век Фантома, чей образ с достойной лучшего применения регулярностью возникал перед моим мысленным взором, чей голос настоятельно не советовал «тревожить напев похорон»; Фантома, с подачи которого начались мои изыскания, столь далеко меня заведшие. Я тряхнул головой, чтобы избавиться от нездорового наваждения, но тревога никуда не делась. А мистер Бенсон все не шел. Визит к Бенсону представлялся мне заведомо бессмысленным; теперь я остро чувствовал, до чего спертый воздух в этой проходной гостиной. Я решил оставить визитную карточку и возвратиться в «Глен-Элизу».

И тут послышались шаги.

Медленные, они доносились с лестницы; через несколько мгновений на площадке между лестничными пролетами появился мистер Бенсон собственной персоной.

— Фантом! — выдохнул я.

Да, это был он. Тот самый человек, что почти два года назад предупреждал меня не расследовать обстоятельства смерти Эдгара По; копия изображенного на портрете, только моложе. Тот самый человек, который словно растворился в сыром смоге; призрак, за которым я гонялся под балтиморским улицам. Теперь, вовсе не сознавая, что делаю, что свершу в следующий миг, я запустил руку в карман и нащупал рукоять револьвера.

— Что вы сказали? — переспросил человек на лестнице, прикладывая ладонь к уху. — Фентон? Нет, сэр, не Фентон, а Бенсон. Джон Бенсон…

Мысленно я уже приставил дуло револьвера ко рту Джона Бенсона — в конце концов, именно его рот искусил меня начать расследование, а что из этого вышло? Я принял целый ряд неверных решений, забросил друзей, спровоцировал на предательство Хэтти и Питера!

— Нет, я не называл вас Фентоном. — Не знаю, что за импульс заставил меня вселить в Бенсона мысль о том, что он — мой давний враг, наконец явившийся без антуража в виде сумерек, мороси и смога. — Я назвал вас Фантомом. — На последнем слове я скрипнул зубами.

Бенсон окинул меня изучающим взглядом, приложил палец к губам, как бы обдумывая мой ответ.

— Конечно!

Затем он возвел очи горе́ — так припоминают стихи — и продекламировал:

Сей фарс — сей неподъемный том

Заигранных клише!

Блазнит из-за угла Фантом —

И тошно на душе.

— Стало быть, вы мистер Кларк? Вот так сюрприз.

— Зачем вы передали мне ту статью? Вы хотели, чтобы я его нашел? Вы сумасшедший? У вас был особый план? — закричал я.

— Мистер Кларк, по-моему, имеет место недоразумение, — молвил Джон Бенсон. — Позвольте задать встречный вопрос: что привело вас ко мне?

— Вы остерегали меня расследовать смерть Эдгара По. У вас не хватит духу отрицать это, сэр!

Бенсон выпрямился с печальной усмешкой.

— Из вашей взволнованности осмелюсь заключить, что вы не послушались совета.

— Я требую объяснений!

— Буду счастлив их предоставить. Но сначала… — Бенсон вдруг обвел комнату неопределенным жестом.

На миг смешавшись, я извлек револьвер (моя рука до сих пор находилась в кармане) и уставился на руку Бенсона, словно ожидая, что сейчас он станет меня душить.

— Сердечно рад подобающему знакомству с вами, мистер Кларк. Я обязательно объясню, чем был вызван мой интерес к вашей особе. Но прежде удовлетворите любопытство, мучившее меня с нашей первой встречи, а именно: что вам за дело до Эдгара По?

— Я защищаю его имя от нечестивцев и предателей, называющих себя друзьями этого великого человека! — воскликнул я, с преувеличенной бдительностью ожидая реакции Бенсона.

— Значит, мистер Кларк, у нас действительно общие интересы. Около двух лет назад я был в Балтиморе по делам; к этому периоду и относится наше столкновение на Саратога-стрит. Я живу в Виргинии, являюсь председателем ричмондского общества «Сыны Воздержания». Летом сорок девятого года — как вам, по всей видимости, известно — Эдгар По приезжал в Ричмонд, останавливался в гостинице «Лебедь», где и встречался с членами нашего Общества, в том числе с мистером Тайлером, который пригласил мистера По на чай.

Мне вспомнилась короткая заметка из газеты, издаваемой в городе Роли; действительно, Эдгар По пополнил ряды Сынов Воздержания. «Мы сообщаем об этом событии, льстя себя мыслью, что членство такого джентльмена, как мистер По — одаренного от природы и отмеченного выдающимися достижениями, — не разочарует адептов воздержания». А всего через один месяц и три дня Эдгар По обнаружился в закусочной с сомнительной репутацией.

— Мистер По, подобно всем нам, дал зарок не притрагиваться более к спиртному. Он приблизился к бюро и с необычной для себя твердостью поставил подпись. Он влился в наши ряды позже всех; мы гордились тем, что среди наших братьев теперь человек столь выдающийся. Впрочем, были и скептики — хотя лично я их скептицизма не разделял. Ибо узнал, что бдительные члены комитета тайно следовали за Эдгаром По всюду, куда бы он ни направился в Ричмонде, и нашли, что он верен клятве. Вскоре после его отъезда, то есть в первых числах октября сорок девятого года, мы с ужасом узнали о его смерти в балтиморской больнице и с еще большим ужасом прочли, что смерть явилась результатом пьяного загула, начатого По в Балтиморе. Тогда мы, Сыны Воздержания, попытались собрать факты на месте, в Ричмонде, и к какому же выводу пришли? Что Эдгар По не пил. Увы, мы находились слишком далеко от места гибели поэта и соответственно места скопления фактов, чтобы повлиять на общественное мнение.

— Я всего несколькими годами моложе Эдгара По, — продолжал Бенсон. — Я присутствовал при его клятве, а также являюсь большим почитателем его творчества, поэтому Совет Общества направил меня в Балтимор для выяснения обстоятельств его смерти. Видите ли, я родился в Балтиморе и жил здесь до совершеннолетия, вот братья и решили, что шансов на успех у меня больше, чем у любого из них. Мне поручили провести тщательные изыскания и доставить в Ричмонд правдивые сведения о смерти Эдгара По.

— И что же вы обнаружили, мистер Бенсон?

— Первым делом я переговорил с врачом больницы, где умер По.

— С Джоном Мораном?

— Верно, его фамилия Моран. — Бенсон взглянул на меня, очевидно, впечатленный моей осведомленностью. — Доктор Моран признал, что не может утверждать, будто По выпил лишнего; однако он был в таком возбужденном, близком к помешательству состоянии, что доктор Моран не стал бы и утверждать обратное — иными словами, что По не пил.

Именно такой комментарий я сам слышал из уст Морана; совпадение подвигло меня больше верить рассказу.

— Когда вы виделись с доктором, мистер Бенсон?

— Если не ошибаюсь, через неделю после смерти По.

Выходило, что этот человек, этот неуловимый Фантом, взялся за расследование смерти По еще раньше меня.

— Ох, эти газеты! — вздохнул Бенсон. — Какой только напраслины не возводили они на Эдгара По! Какой только чепухи не писали! Балтиморское и нью-йоркское общества воздержания жаждали изрубить беднягу на куски. Да вы, наверное, в курсе. Вам ведь известно это их настроение — преподать урок всем пьяницам на примере человека, который дважды мертв, ибо после физической гибели попрано его достоинство. А я, мистер Кларк, знал, что Эдгар По неповинен в грехе пьянства, и всегда считал его гением; вообразите теперь мою… мое…

— Бешенство, — подсказал я.

Бенсон кивнул:

— От природы я человек спокойный и рассудительный, но вы угадали — я был взбешен. Где только я ни оставлял сообщения о своем желании узнать подробности о последних днях По, с тем чтобы подтвердить: он хранил клятву Сынам Воздержания. Однажды, штудируя в читальном зале газетные публикации, я случайно услышал, как вы просили библиотекаря собирать статьи об Эдгаре По. Я принял вас за одного из субъектов, что находят удовольствие в сочащихся ядом публикациях о предполагаемой деградации и бесчисленных прегрешениях Эдгара По. И вот я узнал у библиотекаря ваше имя, у прочих посетителей выяснил, что вы — местный адвокат, одаренный ясным умом, но обреченный подчиняться людям более напористым и самоуверенным. Еще мне сказали, что вам уже случалось представлять интересы периодических изданий. Я заподозрил вас в ангажированности печатным органом балтиморских трезвенников, пожелавших изобразить Эдгара По пьяницей в назидание прочим. Мне представилось, будто вы получаете мзду за то, что сводите на нет результаты моей миссии и мешаете ричмондским Сынам Воздержания. Вот почему, завидев вас на пути в читальный зал, я предостерег вас от вмешательства в это дело.

— Так вы считали меня очернителем доброго имени Эдгара По? — опешил я.

— В то время я всех считал очернителями, а себя — единственным защитником. Так-то, мистер Кларк! Знаете, каково это? Я обивал пороги издательств, домогался аудиенций с редакторами. Никто из них и слышать не хотел о том, чтобы помещать опровержения своих же статей. Тогда я сделал подборку газетных публикаций прошлых лет — тех, где Эдгара По превозносили, где отдавали должное его гениальным произведениям, — и вручил каждому редактору по толстой пачке. Таким способом я рассчитывал внушить этим щелкоперам, что покойный заслуживает большего уважения. Несколько статей я оставил библиотекарю для передачи вам — с той же целью. Полагаю, именно об одной из этих статей вы заикнулись в самом начале нашей пылкой беседы.

— То есть вы подбирали статьи наобум? — уточнил я.

— В общем, да, — согласился Бенсон, явно не понимавший причин моего недоверия.

— И не преследовали цель с помощью статей спровоцировать меня на определенные действия?

— Я только надеялся, что похвалы в адрес По, напечатанные в не столь кровожадные времена, заставят издателей задуматься об истинной ценности его трудов. А потом я возвратился в Ричмонд. В этот раз я приехал в Балтимор повидаться с родственниками и наткнулся на старого знакомого — библиотекаря. Каково же было мое изумление, когда этот достойный человек в великом волнении попросил мою визитку для передачи вам, мистер Кларк.

— Тогда, на Саратога-стрит, вы посоветовали мне не тревожить «напев похорон».

— Неужели? — Бенсон прикрыл глаза, как бы припоминая; в следующий миг на лице его мелькнула тень улыбки.

— Это цитата из стихотворения Эдгара По об умирающей молодой женщине по имени Линор. «Peccavimus; но не тревожь напева похорон; чтоб дух отшедший той мольбой с землей был примирен».

— Полагаю, вы правы, — последовал простодушный ответ.

Это простодушие взбесило меня.

— Неужели вы не вложили в эти слова некий двойной смысл? Неужели станете отрицать, что это было тайное, зашифрованное послание; что и эту цитату, подобно хвалебным публикациям, выбрали наобум?

— Я смотрю, мистер Кларк, у вас крайне неустойчивая психика. — Из этого комментария я заключил, что Бенсон не намерен и дальше отвечать на мои вопросы, однако он продолжал: — Знаете, почитателю Эдгара По очень трудно — точнее, невозможно — не подпасть под гипноз его текстов. Рискну предположить, что всякий человек, читающий По — будь то мужчина или женщина, — чувствует себя героем того или иного творения, полного тайн, которые автор и не думает раскрывать. Два года назад слова Эдгара По были будто бы пропечатаны в моем мозгу типографской краской; каждое слово, мной прочитанное, воспринималось как бы его глазами. Открывая рот, я подвергался риску выдать какую-нибудь фразу Эдгара По вместо своей собственной; мой голос более не принадлежал мне — им управлял интеллект этого великого человека. Я упивался мечтами и снами Эдгара По, я неосознанно изъяснялся — как с другими, так и с самим собой — образами поэта. Согласитесь, в таком состоянии я вполне мог подвигнуть человека вроде вас — то есть впечатлительного и восприимчивого — начать расследование. Вы в известном смысле угодили в ловушку — мою ловушку. Единственный выход — прекратить читать Эдгара По; вовсе прекратить. Что мне и удалось, правда, не сразу. Я исторг его из памяти и мыслей, однако боюсь, не до конца.

— Но вы ведь расследовали обстоятельства смерти Эдгара По? Что вы выяснили? Вы были одним из первых — если не самым первым — на этом пути; имели преимущества перед теми, кто пожелал узнать правду позднее!

Бенсон качнул головой.

— Почему вы остановились; почему бросили расследование на середине? — воскликнул я.

Он долго молчал, наконец заговорил, словно отвечая на совершенно другой вопрос:

— Мистер Кларк, я всего лишь бухгалтер; забывшийся, возмечтавший бухгалтер. Расследование в Балтиморе едва не уничтожило мою карьеру в Ричмонде. Вообразите человека, который с двадцати лет прилежно ведет гроссбухи и вдруг полностью теряет свои навыки, игнорирует ответственность перед фирмой; который не интересуется более собственным благосостоянием! Так вот, ущерб был настолько велик, что теперь я полностью завишу от своего дяди. Здесь, в Балтиморе, у него бизнес; сюда ваш покорный слуга вынужден приезжать ежегодно для выполнения скромной части работы. Именно с этим связан мой нынешний визит в Балтимор.

«Значит, на портрете изображен этот самый дядя, — прикинул я, — значит, вот откуда почти сверхъестественное сходство с Бенсоном».

— Балтимор во многих аспектах превосходный город; жаль только, что кучера употребляют спиртное на работе, когда от них требуется полный контроль над лошадьми, — посетовал Бенсон.

Я не обнаружил интереса к данному обстоятельству, чем пробудил в Бенсоне притихшего было верного Сына Воздержания.

— Сия пагубная привычка представляет огромную опасность для общества, мистер Кларк!

— У нас еще масса дел, Бенсон, — заметил я наставительным тоном. — Масса дел касательно Эдгара По. В ваших силах помочь нам…

— Нам? Разве еще кто-то занимается расследованием?

Что было ответить ему? Назвать Дюпона? Или Барона? Я ограничился повтором.

— В ваших силах помочь, мистер Бенсон. Вместе мы справимся. Мы раскроем правду, которую в одиночку вам раскрыть не удалось.

— Нет, мистер Кларк, я умываю руки. Кстати, вы ведь адвокат; неужели у вас недостаточно обязанностей? Неужели вы не знаете, на что потратить время?

— Я больше не практикую, — тихо сказал я.

— Понятно, — со знанием дела отозвался Бенсон; в тоне я уловил даже оттенок удовлетворения. — Мистер Кларк, известно ли вам, какое искушение сильнее и пагубнее всех прочих? Это искушение забыть о своих обязанностях. Вам следует научиться уважать себя настолько, чтобы ваши интересы не подвергались опасности. Неумеренная забота о ближних — даже если это благотворительность — рано или поздно пустит вас по миру. В глазах общественности Эдгар По — мученик и грешник; поверьте, эти понятия не всегда взаимоисключающие. Мучеником и грешником он останется, по нраву это вам или нет. Если разобраться, какое нам дело, жив По или мертв? Не кажется ли вам, что мы сочли его мертвым из неких соображений? В известном смысле По живехонек. Что до мнения о нем, тут неизбежны постоянные перемены. Если даже вы раскопаете истину, найдутся желающие опровергнуть ее в угоду новейшему поветрию. А мы с вами, мистер Кларк, не можем, не имеем права улечься на алтарь ошибок Эдгара По.

— Надеюсь, вы не подпали под влияние враждебных вам трезвенников? Надеюсь, не считаете, что всему виной постыдная слабость По?

— Ни в коем случае, — вяло запротестовал Бенсон. — Однако сами посудите, мистер Кларк, если бы По был осторожнее, осмотрительнее; если бы приноравливал свои страсти к нормам морали, а не только к потребностям своего беспримерного интеллекта, ничего дурного с ним, возможно, и не случилось бы. Тогда мельничный жернов, что он повесил себе на шею, не переместился бы на наши с вами шеи.


После разговора с Бенсоном меня несколько отпустило. Оказывается, я не в одиночку бился над загадкой смерти Эдгара По. Слова Бенсона подтвердили неправоту Питера Стюарта и тети Блум: расследование мое было начато не по наущению безумца. Совсем наоборот, меня подвиг на это бухгалтер.

Еще я спохватился, что чуть не совершил роковую ошибку касательно Барона и Дюпона; своевременность осознания очень меня радовала. Я был готов предать Дюпона в пользу преступника, фальшивого комедианта. И на каком основании? На основании второстепенных совпадений в прошлом Барона и литературного Дюпена! Но были и прискорбные итоги. Во-первых, я потерял Хэтти; потерял навек. Никогда больше не найти мне женщины, столь же тонко понимающей мою душу. Во-вторых, почти погубил адвокатскую компанию, созданную честным именем моего отца. В-третьих, разрушил дружбу с Питером. Но по крайней мере я не допустил того же в отношении Дюпона. Словом, по дороге домой от Бенсона я ощущал себя очнувшимся от глубокого, тяжелого сна.

Сколько надежд и веры вложил я в Дюпона, сколько времени ему посвятил, сколько усмотрел в нем соответствий персонажу Эдгара По! Если бы Дюпон хоть как-то противостоял деятельности Барона Дюпена; если бы давал мне больше поводов полагать, что в расследовании не отстает от Барона; если бы не бездействовал столь нарочито под громогласные притязания Барона; если бы опрашивал свидетелей и искал улики, подобно Барону, о, тогда взрывоопасное недоверие ни за что не закралось бы в мои мысли!

Итак, Дюпон сидел в моей гостиной. Для начала я вперил в него взгляд, затем приступил с вопросами относительно покорного бездействия в ответ на агрессивную предприимчивость Барона Дюпена. Почему Дюпон молчит, когда Барон Дюпен заявляет о своей победе, самым настойчивым тоном осведомился я. Впрочем, начало разговора читатель наверняка помнит — оно приведено в предыдущей главе. Я тогда предложил надавать Барону пощечин; Дюпон высказал мнение, что пощечины в расследовании не помогут. Я был вынужден согласиться. Вот что я сказал: «Резкие слова или действия лишь напомнят Барону Дюпену, что не один он играет в игру. А ведь он, мосье Дюпон, в свойственном ему самообмане, полагает, будто уже выиграл!» А Дюпон ответил: «Мне нравится ваша терминология, мосье Кларк. Действительно, Барон Дюпен склонен к самообману. Ситуация же прямо противоположная. Барон проиграл. Он дошел до конца; впрочем, как и я».

Тогда-то мои опасения за судьбу расследования перевесили мой же страх услышать правду.

— Что вы хотите сказать, мосье Дюпон?

— Эдгар По пил, — отвечал Дюпон. — Но пьяницей он не был. Напротив, он предпочитал воздерживаться от алкоголя. Мы можем со всей уверенностью сказать, что горячительного он принимал меньше, чем среднестатистический гражданин.

— Продолжайте!

— Беда Эдгара По не в невоздержанности, а в плохой переносимости алкоголя. Это вроде телесного недуга, незнакомого и непонятного большинству людей.

Я даже со стула привстал.

— Как вам удалось это выяснить, мосье Дюпон?

— Ох, научить бы людей видеть, а не просто смотреть! Вы, мосье Кларк, наверняка помните строчку из некролога, написанного не репортером, а знакомым По. Таких некрологов было сравнительно мало. Так вот, согласно воспоминаниям, мосье По «абсолютно менялся после одного бокала вина». В понимании большинства, это говорит о беспробудном пьянстве; характеризует мосье По как буйного алкоголика. На самом деле все наоборот. Клеветникам данное обстоятельство представляется главной уликой; это действительно улика, только не в пользу версии о пьянстве По. Я склонен считать — нет, почти уверен, — что По имел редкую восприимчивость к спиртному; алкоголь, даже в малых количествах, мгновенно оказывал воздействие на его психику, даже вызывал подобие паралича. В состоянии душевного расстройства, в компании низких, дурных людей По мог продолжать возлияния. Конечно, именно такая ситуация складывалась всякий раз во время застолий — поистине, трудно противостоять агрессивной гостеприимности уроженцев южных штатов. Но мы сейчас не об этом. Нас интересует первый бокал — или даже первый глоток, — доза, от которой По впадал в беспамятство. Заметьте — не беспамятство от неумеренных возлияний, а временное помутнение рассудка из-за дозы, почти неощущаемой обычным человеком.

— Значит, в тот день По не был пьян — так вы считаете, сударь?

— Пожалуй, допущу, что он выпил один бокал вина. Но конечно, не было ничего подобного заявлениям в печатных органах обществ трезвости. Ох, эти трезвенники — они всех меряют своей меркой; мнят себя столпами нравственности. Хотите, я покажу вам, как они действуют — точнее, как действовали в интересующий нас период?

Дюпон принялся перебирать газеты, рассортированные в ему одному понятном порядке, и наконец извлек «Сан» от второго октября 1849 года.

— Мосье Кларк, вам знакомо имя Джона Уотчмена?

Сначала я отрицательно покачал головой, но через несколько мгновений память откликнулась, и я подтвердил: да, знакомо. Погоня за Фантомом — то есть за мистером Бенсоном, членом Ричмондского общества «Сыны Воздержания», — привела меня в одну из самых популярных балтиморских пивных.

— Я принял этого Уотчмена за Фантома — у него было такое же пальто. На Уотчмена мне указал другой завсегдатай, столь же пьяный.

— Поверьте, мосье Уотчмен имел причину выпить лишнего. Незадолго до вашей с ним встречи рухнули его надежды прославиться. Вот, смотрите — два года назад эта заметка едва ли привлекла ваше внимание, но сейчас, полагаю, покажется весьма полезной.

И Дюпон ткнул пальцем в статью от второго октября 1849 года. От результатов тогдашних выборов зависело, в том числе, введение запрета на продажу алкоголя по воскресеньям (понятно, что ратовало за этот закон Балтиморское общество трезвости). Дюпон верно угадал: в свое время заметка не привлекла моего внимания. Вдобавок я достаточно насмотрелся на пьяных и потому в целом поддерживал Закон выходного дня. Однако странно было бы все силы направлять на борьбу за трезвость, совершенно забывая о прочих добродетелях.

Среди сторонников Закона выходного дня были главным образом члены Общества трезвости; их кандидату в палату депутатов вменялось добиться ограничения продаж спиртных напитков по воскресеньям. А этот избранник, не кто иной, как мистер Джон Уотчмен, был замечен в нескольких питейных заведениях, так что второго октября 1849 года разочарованные трезвенники сняли его кандидатуру. Но самое интересное — в заметке от лица трезвенников выступил член Комитета выходного дня доктор Джозеф Снодграсс!

— Получается, уже назавтра Снодграсса вызвали в закусочную «У Райана» к умирающему Эдгару По! — воскликнул я.

— Теперь вам понятно состояние Снодграсса? Как лидера фракции трезвенников его подвел собственный кандидат. Без сомнения, мосье Уотчмен проявил непростительную слабость. Однако сторонники Закона выходного дня почти наверняка подозревали, что их политические враги намеренно ввели Уотчмена во искушение. А теперь извольте обратить внимание на «Америкэн энд коммершиал эдвайзер» от двадцать пятого сентября сорок девятого года. Полагаю, сия крупноформатная газета даст вам более полное представление о злополучной закусочной.

Первая же газетная вырезка сообщала, что «в гостинице “У Райана” имело место собрание вигов от четвертого избирательного участка, отмеченное живой атмосферой и энтузиазмом присутствующих».

— Значит, эта закусочная была не только избирательным участком, но постоянным местом сбора вигов, — со вздохом подытожил я. — А также последним пристанищем Эдгара По, не считая больничной койки.

Перед мысленным взором возникли буйно настроенные субъекты, которых мы с Дюпоном наблюдали в притоне над пожарным депо «Огневой дозор». То был их тайный клуб, а в закусочной, выходит, они собирались официально.

— Давайте еще чуть-чуть углубимся в историю, — предложил Дюпон. — Посмотрим, что происходило несколькими днями ранее, когда появилось объявление о собрании вигов. Читайте вслух, мосье Кларк. Особо отметьте подпись.

Я взял газету.

Общее собрание вигов четвертого избирательного участка состоится в гостинице «У Райана» по адресу: Ломбард-стрит, напротив пожарного депо «Огневой дозор», во вторник. Председатель — Дж. У. Герринг.

Следующая заметка сообщала о собрании вигов первого октября, за два дня до выборов, в половине восьмого вечера — и снова в закусочной «У Райана», напротив пожарного депо «Огневой дозор»; председатель Дж. У. Герринг «настоятельно рекомендовал» явиться всем членами партии вигов от четвертого избирательного участка.

— Джордж Герринг, председатель, — повторил я. И вспомнил недалекого громилу Тиндли, с подобострастием повторявшего: «Да, мистер Джордж, нет, мистер Джордж».

— Стало быть, Джордж — имя, а не фамилия того человека… Стало быть, это и был Джордж Герринг. Без сомнения, он в родстве с Генри Геррингом, дядей Эдгара По! С тем самым Генри Геррингом, который вторым — после Снодграсса — оказался рядом с По и не пожелал приютить несчастного поэта.

— Теперь вы видите: ни тот факт, что По пил в принципе, ни точное количество выпитого почти не проливают света на обстоятельства его смерти; однако эта информация необходима для восстановления последовательности событий. Мы с вами, мосье Кларк, вплотную подошли к разгадке и наконец-то можем учесть факт приема Эдгаром По спиртных напитков.

— Мосье Дюпон, — начал я, отложив газету, — уж не хотите ли вы сказать, что вам теперь все понятно? Что можно открыть миру тайну Эдгара По прежде, чем Барон Дюпен откроет свой лживый рот?

Дюпон поднялся со стула и прошел к окну.

— Еще немного терпения, мосье Кларк; еще немного терпения.

21

Барон, до последнего времени столь деятельный, вдруг подозрительно притих. Нигде не показывался — наверное, добавлял последние штрихи к лекции, заявленной через два дня; в Балтиморе только о ней и говорили. Я несколько раз обошел город с целью вызнать, в какую гостиницу Барон перебрался; попытки не увенчались успехом. Во время одной из таких экскурсий кто-то тронул меня за плечо.

Я оглянулся. Передо мной был один из двоих постоянных преследователей Барона Дюпена. Его товарищ, одетый в точно такой же мундир, стоял чуть поодаль.

— Ну-с, мы ждем ваших объяснений, — с неопределяемым акцентом произнес первый. — Кто вы?

— Вас это не касается, — отвечал я. — Такой же вопрос я могу задать и вам.

— Не время дерзить, мосье.

Мосье. Значит, эти двое — французы.

— Мы наблюдали за вами в последние несколько недель. Вы постоянно отираетесь возле его гостиницы, — с неприязнью произнес первый француз и сделал бровями характерное, сугубо французское движение, которое периодически демонстрировал и Дюпон. — Впрочем, это неудивительно — людям свойственно регулярно навещать друзей.

Значит, в представлении этих двоих Барон мне друг — Барон, который сперва похитил меня, затем обманул, а теперь запугивает!

Французы молчали, а я судорожно обдумывал свое положение. В процессе шпионажа за Бароном я нажил врагов; враги Барона теперь и мои враги!

— Я ничего не знаю и знать не хочу ни о долгах этого человека, ни о его кредиторах, — сказал я.

Французы переглянулись:

— Тогда говорите, в какой гостинице он сейчас живет.

— Это мне тоже неведомо, — честно ответил я.

— А имеется ли у вас полное представление о его проблемах, мосье? Они станут вашими, если будете выгораживать вашего друга. Право, он не стоит таких жертв.

Резко развернувшись, я зашагал прочь.

— Постойте, мосье, разговор не окончен! — донеслось сзади.

Я оглянулся; французы спешили за мной. «Интересно, — подумал я, — если пуститься бегом, они тоже побегут?» И с целью проверки ускорил шаг.

Я пересек Мэдисон-стрит и приближался теперь к колонне Вашингтона, возле которой, как всегда, было довольно людно. Колонна Вашингтона представляет собой массивный мраморный цилиндр диаметром двадцать футов, установленный на широкий постамент и увенчанный скульптурным изображением генерала Джорджа Вашингтона в полный рост. Колонна привлекает внимание не только благодаря размерам и белоснежности мрамора — она резко контрастирует с остальными зданиями на улице, построенными из кирпича. Я счел ее самым безопасным местом в Балтиморе.

Итак, я шагнул в дверь в основании монумента, где уже собралась изрядная толпа желающих подняться по винтовой лестнице внутри полой колонны. Одолев первый лестничный пролет, я помедлил в одной из ниш. Свет поступал туда сквозь небольшое квадратное отверстие в стене; мимо пробежали два мальчика. Я улыбнулся, полагая, что французы либо оставили меня в покое, либо потеряли из виду; однако не успел я мысленно возликовать, как снизу послышались тяжелые шаги двух пар сапог и донесся возглас:

— Il est là![20]

Я не стал дожидаться встречи нос к носу, а поспешил вверх по ступеням. Единственное мое преимущество состояло в том, что и лестница, и смотровая площадка были изучены мной еще в детстве. Французы, пусть и более выносливые, и более проворные, здесь, в колонне Вашингтона, оказались впервые. Возможно, они сравнивали узкую колонну с парижской Триумфальной аркой. Оба архитектурных памятника вознаграждают упорство любопытствующего восхитительной панорамой, но прославляют диаметрально противоположные достижения. Триумфальная арка является апофеозом наполеоновской империи, в то время как мраморная колонна в Балтиморе возведена по случаю отставки Вашингтона из армии и отказа использовать свое положение для узурпации власти.

Впрочем, мои преследователи едва ли были склонны к философским размышлениям о власти и деспотизме — они думали только о том, как бы сбросить меня со смотровой площадки. Передвигались они быстрее, чем компания мальчишек, затеявших догонялки на лестнице, — мальчишки выдохлись уже на полпути. А мои французы достигли круглой платформы на вершине колонны и двинулись по диаметру, расталкивая посетителей, мешая им упиваться видом на реку Патапско и Чесапикский залив. Напрасно, впрочем, заглядывали они под каждую шляпу и искали за каждым широким кринолином — жертвы, то есть меня, нигде не было.

Зато сам я отлично их видел, ибо успел спрятаться ста двадцатью футами ниже, на узком балкончике, куда вела дверь без надписей и табличек — этой дверью пользовались только уборщики, каждый закоулок колонны содержавшие в идеальной чистоте, да еще посетители, которым по пути наверх требовался глоток свежего воздуха. На балкончике я дождался, пока французы выберутся на смотровую площадку; убедился, что они не разделились, что один из них не подстерегает меня на выходе.

Вскоре французы сообразили, что я провел их, свесились с перил и сразу увидели меня. Я улыбнулся, приветливо помахал им и бросился к служебной двери.

Увы, торжествовал я недолго. Дверь, ведшая обратно на лестницу, не поддавалась, сколько я ее ни пинал, сколько ни бубнил: «Господи, только не это!»

Вероятно, замок каким-то образом защелкнулся. Тогда я отчаянно забарабанил по двери в надежде, что меня выпустит кто-нибудь из посетителей.

Французы мигом оценили ситуацию. Один из них поспешил к лестнице, другой наблюдал за мной, словно демон тьмы. «Если, — прикинул я, — первый француз по лестнице доберется до двери, мне не уйти». Вытянув шею, я смотрел на группку почтенных дам, выходивших на площадку; я лелеял слабую надежду, что дамы на несколько мгновений задержат француза; что за это время в голове моей оформится план спасения.

Второй француз перегнулся через перила, застыл в опасной позе; ни одно мое поползновение не укрылось бы от него. Очередная моя попытка достучаться до кого-нибудь из посетителей провалилась; я шагнул к перилам и посмотрел вниз, оценивая шансы угодить в прыжке на спасительные древесные кроны. И вдруг взгляд мой упал на знакомое лицо!

— Бонжур! — выдохнул я.

Она подняла глаза, посмотрела на меня, перевела взгляд на моего демона и скомандовала:

— К двери, быстро!

— Дверь заперта с другой стороны. Откройте ее, мадемуазель! Вы должны мне помочь…

— Назад! Ближе к двери, сударь… еще ближе.

Я сделал как было велено. Мой преследователь свесился через перила, чтобы не выпускать меня из виду.

Бонжур глубоко вдохнула и вдруг взвизгнула:

— Он сейчас прыгнет!

И отчаянно замахала в сторону моего француза, который теперь почти висел на высоте в сто восемьдесят футов. На галерее раздались крики, француз побледнел как полотно. Любители панорамных видов из лучших побуждений подхватили незадачливого преследователя под мышки и буквально вдавили в перила. Посетители, которые еще только поднимались на смотровую площадку, также услышали о намеченном самоубийстве; они утроили скорость, увлекая обратно наверх первого француза, как раз достигшего выхода на лестницу.

— Мадемуазель, вы поистине гениальная женщина! А теперь откройте дверь!

Бонжур шагнула на лестницу, и вскоре послышался щелчок задвижки. Готовый рассыпаться в благодарностях моей спасительнице — пожалуй, единственной не равнодушной ко мне женщине, — я выскочил на волю. И почти напоролся на дуло миниатюрного револьвера.

— Настало время пойти со мной, сударь, — проворковала Бонжур.


До конца пути Бонжур не проронила более ни слова. Возле гостиницы «Барнум» она развязала мне руки и ноги, предварительно ею же и связанные, и буквально втолкнула меня в холл. Барон поджидал в номере.

— Он был с этими двумя, — сообщила Бонжур. — Они держались вместе, точно рука и перчатка. Мне удалось их разлучить, но, пожалуй, они и на расстоянии общались посредством какой-нибудь системы сигналов.

— А кто они, эти негодяи? — смущенно спросил я. — Не хотелось бы снова с ними столкнуться.

— А не вы ли мило проводили с ними время в колонне?

— Мадемуазель, они гнались за мной! А вы меня спасли!

— Это вышло случайно, — заверила Бонжур. — Быть может, они и за Дюпоном охотятся.

— Исчезни, детка, — раздраженно распорядился Барон. Прежде чем оставить нас одних, Бонжур бросила на меня сочувственный взгляд.

Барон поднял бокал шерри-коблера.

— В здешнем коблере, к сожалению, вода чрезмерно преобладает над хересом. Но по крайней мере кровать с пологом, что в Америке считается роскошью. Не обращайте внимания на мадемуазель. Она вбила себе в голову, будто зависит от меня, потому что я когда-то спас ее; на самом деле все наоборот. Если она надумает сбежать или попадет в беду, банкротство мне обеспечено. Не советую недооценивать ее, гм, навыки и умения.

Бюро было завалено исписанными листами бумаги.

— Здесь, братец Квентин, — Барон горделиво и хитро ухмыльнулся, — все разложено по полочкам. Скоро, очень скоро любопытствующие — и вы, в том числе, братец Квентин, — получат ответы на свои вопросы; скоро ситуация прояснится. Остались последние штрихи. Балтиморцев ждет великолепная презентация. Одно плохо, — Барон подался ко мне, — есть угроза, что вместо шлифовки моей блистательной, судьбоносной лекции я буду вынужден отбиваться от разных нежелательных лиц. Итак, братец Квентин, кто они? Кто эти двое? С кем застукала вас Бонжур? И что за дела у вас с ними — у вас и у Дюпона?

— Барон Дюпен, — отвечал я с досадой, — я не знаю и не хочу знать этих людей и уж тем более никоим образом с ними не связан.

— Однако вы их видели — так же как и я, — с пафосом произнес Барон. — Эти люди шпионили за мной. В их глазах читается готовность к убийству. Они опасны. Насколько могу судить, вы не замечали их, будучи сами слишком увлечены слежкой за мной.

Я раскрыл было рот, но Барон не дал оправдаться.

— Мне все известно, — заявил он, приняв молчание за признание вины. — Бонжур засекла вас, когда вы «вели» ее в порт. Вы имели неосмотрительность подойти слишком близко. Осмелюсь предположить, вы не искали в порту развлечений — едва ли в компанию к вам годятся пьянчуги да работорговцы. А может, я ошибаюсь? — Барон вдруг рассмеялся. — Может, Квентин Кларк сейчас позабавит меня признанием в каком-нибудь тайном пороке?

— Раз вы все знали, почему не препятствовали мне?

Барон глотнул коблера.

— А вы не понимаете? Могли бы и научиться у своего хозяина. Эта мера — слежка за нами — говорит о полном отчаянии Дюпона. Дюпон чувствовал, что проигрывает, вот и отсылал вас из дому. Из одного только этого факта я сделал вывод: Дюпона бояться не стоит, противостоять ему не придется. Вдобавок наблюдения за вами позволяли выяснить, что конкретно интересует Дюпона. Видите ли, братец Квентин, шпионство — это палка о двух концах. Вы шпионите, но и за вами непременно шпионят. Так-то, сударь.

— Если вы, Барон, такой всезнайка, полагаю, вы давно успели вычислить этих двух французов; полагаю, вам известно, кто они и кем подосланы.

Волнение Барона усилилось.

— Так они французы? — переспросил он после довольно продолжительной паузы.

— Да, судя по акценту и отдельным словам. Не удивлюсь, если вы привлекли их к сотрудничеству с вами, как доктора Снодграсса! — Мне хотелось взять реванш, довести до сведения Барона, что и у меня имеются свои источники.

— Если они работают на известную мне влиятельную парижскую группировку, имеющую отношение к моим финансовым интересам, боюсь, переманить их будет непросто.

Барон говорил, по обыкновению, откровенно, как с преданным союзником; от этих доверительных интонаций собеседник на время забывал, что таковым вовсе не является. На глаза Барону падали пряди волос, нынче почему-то жидкие и липкие; он откидывал их беспрестанно.

— Теперь вы понимаете, братец Квентин, каково это — всю жизнь скрываться под маской без надежды быть самим собой. А я, смею вас уверить, очень неплох и сам по себе; да, именно так, сударь. Я бесподобен! Видели бы вы меня в зале суда! Все взгляды устремлялись ко мне — даже взгляды моих оппонентов; все ждали правды. Как я счастлив здесь, в Балтиморе, если бы вы знали! Я на покой не собираюсь; обо мне еще услышат, обо мне заговорят!

— Чем тогда объяснить вашу склонность к дешевым розыгрышам и угрозам, которые только сотрясают воздух? Зачем вы копируете Огюста Дюпона?

В углу я заметил портрет Дюпона кисти фон Данткера. Мне ли, видевшему это полотно на разных стадиях завершенности, было не узнать его! Однако теперь я не мог не отметить: изображение Дюпона превосходило оригинал законченностью, как будто лишь после создания портрета Дюпон стал в полном смысле Дюпоном. Фон Данткеру отлично удалось передать внешнее сходство, но не в нем одном было дело.

Барон добродушно засмеялся:

— Надеюсь, Дюпон оценил этот мой жест, а, братец Квентин? Я, знаете ли, не прочь разрядить обстановку славной шуткой. Это ведь не грех? Дюпону ничего не известно о масках — он отродясь их не носил. Бедняга полагает, что без маски он ближе к реальности. А на самом деле без маски он — да и любой из нас — пустое место.

Мне вспомнилась особая ухмылка, усвоенная Дюпоном для позирования; фон Данткер уловил ее, она теплилась, навечно запечатленная на холсте, в уголке рта Дюпона. Чужая, приберегаемая для чужих гримаса… Быть может, Дюпону тоже ведомо кое-что о масках? Я рывком снял портрет со стены, зажал под мышкой.

— Это я забираю, Барон; это вам не принадлежит.

Барон только плечами передернул.

Я продолжал, возможно, в надежде на более заметную реакцию:

— Вы сами знаете — по крайней мере должны знать, — что загадку эту разгадает Дюпон. Потому что он — истинный прототип Дюпена.

— По-вашему, Дюпон придает этому значение?

Я вскинул брови. Не так, по моим расчетам, должен был реагировать Барон.

— А рассказывал ли вам Дюпон, как мы с ним познакомились? — Барон говорил теперь со всей серьезностью. — Разумеется, ответ отрицательный, — продолжал Барон, кивнув сам себе. — Еще бы — ведь Дюпон варится в собственном соку, или, если хотите, безвылазно обитает в собственной скорлупе. Ему хочется чувствовать, что у людей в нем постоянная нужда, однако разговоры утомляют его без меры. Мы оба парижане. Быть может, вы слыхали о женщине по имени Катрин Готье, обвиненной в убийстве; эта женщина весьма много значила для вашего друга.

Действительно, жандарм в кафе упоминал, что Дюпон очень переменился после повешения по обвинению в убийстве своей возлюбленной; повешения, которое он не сумел предотвратить.

— Дюпон любил ее, да?

— Дюпон любил, ха! Я любил ее; я, мосье Кларк. Вот только не нужно пронзать меня мелодраматическим взглядом — я совсем не то имел в виду. Никакого соперничества за ее благосклонность между мной и Дюпоном не было. Просто Катрин Готье отличалась красотой, умом и обаянием; всякий, кто видел ее, неизменно увлекался. Вы спросите, как можно жить в мире, где подобную женщину обвиняют в забивании палкой собственной сестры? Само предположение кажется абсурдным, не так ли?

По словам Барона, Катрин Готье, несмотря на низкое происхождение, была добродетельна и имела репутацию очень разумной девицы. С Дюпоном ее связывали близкие отношения; она считалась единственным его другом. Однажды сестру Катрин Готье нашли мертвой — убитой самым жестоким образом. Первой подозреваемой стала возлюбленная Дюпона. Впрочем, парижане полагали, что жандармы, в ходе расследований неоднократно выставленные Дюпоном круглыми идиотами, попросту решили отыграться, обвинив Катрин.

— Значит, она была невиновна?

— Достаточно невиновна, — последовал ответ, вполне в духе Барона.

— Так вы хорошо знали Катрин Готье?

— Дорогой мосье Кларк, неужто ваш друг Дюпон столько месяцев замалчивает эту тему? Да, я хорошо знал Катрин Готье, — Барон усмехнулся. — Я был ее адвокатом! Я защищал ее от ужасного обвинения!

— Вы? Но ведь Катрин Готье была осуждена. А вы никогда не проигрывали в суде.

— Это правда. Правда и то, что дело Катрин Готье вносит известную путаницу в мой послужной список.

Мысль о провале Дюпона заставила меня потупить взгляд.

— Дюпон не сумел оправдать возлюбленную. Но теперь он вернет былую славу, — заявил я, неосознанно переходя на Баронов лексикон. — Я имею в виду дело Эдгара По.

— Не сумел оправдать? — рассмеялся Барон. — Как бы не так!

Язвительный тон задел меня. Мне было доподлинно известно: Дюпон взялся за дело мадемуазель Готье, но отчаялся. Об этом я и поведал Барону.

— Значит, так вам это преподнесли — взялся и отчаялся. Нет, сударь, братец Дюпон не отчаялся. Он довел расследование до конца. Это вообще ему свойственно — доводить до конца. И в деле мадемуазель Готье он, как всегда, добился успеха.

— Добился успеха? Ничего не понимаю. Так ее что, не осудили?

— В деталях помню, — начал Барон, — свой первый визит в парижскую квартиру Огюста Дюпона.


Барон Дюпен сам нашел, куда пристроить шляпу и трость, ибо Дюпон этим вопросом не озаботился. «Темновато в комнате», — с досадой думал Барон. Убеждая других в необходимости оказать содействие, Барон активно использовал жестикуляцию и мимику, поэтому хорошее освещение очень бы ему пригодилось. Разумеется, его не приводила в восторг перспектива переговоров с Огюстом Дюпоном, но того требовали обстоятельства. От успеха зависело, в каком направлении пойдет собственная карьера Барона. Вдобавок на карту была поставлена жизнь женщины.

Барону прежде не доводилось бывать у Дюпона, однако он, как все образованные парижане и как все преступники, знал о нем достаточно. Адвокат Барон строго придерживался правила: не браться за дела, если подозреваемый арестован по наводке Огюста Дюпона. Причина? Она не столь очевидна, как может показаться; иными словами, Барон далеко не всегда автоматически принимал виновность осужденного лишь потому, что осудил его Дюпон. Последний имел тогда репутацию столь непререкаемую, имя его так действовало на судей, что добиться оправдания подсудимого не представлялось возможным.

Но в деле мадемуазель Готье, по мнению Барона, имелась лазейка. Барон намеревался выиграть за счет страстной любви, которую Дюпон питал к Катрин; это дело он считал главным в своей карьере. Правда, он привык убеждать себя, что у него все дела — главные, но это было особенное. Любой другой адвокат счел бы его безнадежным. Иными словами, амбициозность Барона достигла точки кипения.

— Мы с вами, мосье Дюпон, так построим защиту, что комар носа не подточит, — заявил Барон. — Мы вернем свободу мадемуазель Готье. Ваше участие в деле весьма ценно — точнее, бесценно. Освобождение мадемуазель прославит вас.

В последней фразе Барон слукавил — он знал, что слава ждет отнюдь не Огюста Дюпона, а его самого. Дюпон по-прежнему неподвижно сидел в кресле, уставившись на холодный камин.

— Мое участие в деле вернее приведет ее на виселицу, — безразлично отвечал он.

— Вовсе не обязательно, мосье Дюпон, — с жаром возразил Барон. — У вас репутация человека, который проницает обстоятельства, скрытые от других. Если всем и каждому очевидна лишь вина мадемуазель Готье, то вы, с вашими способностями, я бы даже сказал, с вашим гением, несомненно, разглядите ее невиновность. Согласно Библии, все мы грешны, сударь; но не предполагает ли данное утверждение, что все мы также и невинны?

— Э, да у вас недурно получается толковать религиозные тексты. Не ожидал, мосье Дюпен; право, не ожидал.

— Пожалуйста, зовите меня Бароном.

Дюпон вперил в своего гостя немигающий взгляд. Барон откашлялся.

— Предлагаю вам выбор, мосье Дюпон, внемлите голосу разума. Вы вольны использовать свой гений для спасения женщины, которую любите и которая любит вас, от страшнейшей, позорнейшей из смертей. Также вы вольны до конца дней своих в полном одиночестве бездействовать в своих роскошных апартаментах. Выбор для осла — я хочу сказать, любой осел примет правильное решение. Что решили вы?

Барон вообще-то не был склонен использовать сильные выражения — он прибегал к ним лишь в крайних случаях. Мадемуазель Готье в юности была любовницей богатого парижского студента; он ее бросил, однако девушка не покончила с собой. Другая в подобных обстоятельствах стала бы проституткой, но Катрин Готье удалось избегнуть и этой участи. Зато ее родная сестра, несмотря на увещевания Катрин, выбрала именно эту скользкую дорожку. Поведение сестры самым пагубным образом отражалось на репутации Катрин Готье, ибо девушки были очень похожи внешне. Их постоянно путали знакомые на улице, лавочники, жандармы. Именно путаница стала мотивом убийства. Катрин жаждала избавиться от незаслуженного позора. Однако Барон получил немало свидетельств того, что обвиняемая была не способна на дурной поступок, тем более на убийство; Барон раскрыл имена отпетых негодяев, с которыми сестра Катрин Готье вступала в тесный контакт на своем новом поприще и любого из которых легко можно было обвинить в убийстве на основании самых незначительных улик.

— Если я и возьмусь расследовать обстоятельства смерти ее сестры, — заговорил Дюпон, и у Барона мурашки побежали по спине от его слов, — если я и возьмусь, никто не должен знать о моем вмешательстве.

Барон обещал ничего не сообщать газетчикам.

Дюпон действительно расследовал смерть сестры мадемуазель Готье. Он полностью восстановил ход событий, не оставив места сомнениям. И что же? Виновной, безо всяких оговорок и допущений, оказалась его возлюбленная, Катрин Готье. Информацию эту Дюпон передал префекту заодно с уликами, упущенными полицией, и тем самым не оставил Барону Дюпену ни малейшего шанса выиграть дело. Барон был в отчаянии. Гордость не давала ему принять поражение с достоинством. Он задействовал едва ли не все свои связи, он потратил много тысяч франков, даром что и так был по уши в долгах — теперь все пропало. Подтасовка не удалась. Дюпон предъявил неоспоримые доказательства. Барон разорился; репутация его была погублена.

Тем временем жандарм Делакур, жаждавший стать префектом, заверил Дюпона и Готье, что благодаря новым уликам обвиняемая предстанет запутавшейся, обманутой женщиной, действовавшей в помрачении рассудка; с учетом этих обстоятельств, а также принадлежности к слабому полу, мадемуазель Готье, дескать, гарантировано снисхождение. А через несколько месяцев Катрин Готье была повешена на глазах у Дюпена, Дюпона и трех четвертей парижского населения.


— Во-первых, — наставительно начал я, — Дюпон пострадал куда больше вашего. Дело мадемуазель Готье не только иссушило его уникальный дар; нет, он утратил единственную женщину, которую любил, — причем она, можно сказать, погибла от его рук! Но сейчас, мосье Барон, вами выбран непродуктивный способ мести; травля Дюпона в связи с делом Эдгара По не даст результатов. И я, будьте уверены, не собираюсь спокойно стоять в стороне!

— Вспомните-ка лучше аксиому, принятую в юриспруденции, — super subjectum materiam. Это значит: ни один субъект не несет ответственности за мнения других субъектов, сформированные на основании действий, приписанных этому субъекту. — Барон навис надо мной. — Не я эту кашу заварил, сударь; не я, а вы. Вы сами просили расследовать смерть По. Вы сами себе свет застите, хоть это вам понятно? Выше нос, братец Квентин! Благодаря вам я поверил в возможность собственного перерождения. Клеветники и завистники облили мое имя грязью, ибо тень моего гения была слишком велика и никак не сообразовывалась с их жалкими потугами; каждый мой проступок в их глазах становился смертным грехом — так они рассчитывали остановить, сокрушить меня. Кстати, с нашим дорогим Эдгаром По ситуация аналогичная.

— То есть вы дерзнули сравнивать себя с великим поэтом? — Мое возмущение не знало границ.

— В этом нет нужды — братец Эдгар все сделал за меня. Почему, как вы думаете, Дюпен — самый умный, самый прозорливый из его персонажей? Да потому, что Эдгар По видел в гениальном дешифровщике свою же дивную способность проницать скрытое даже от богов, не то что от людей. А кто всякий раз получает награду? Префект жандармерии, а не герой Дюпен; префекту достаются и деньги, и слава. Не так ли при жизни Эдгара По авторы, в подметки ему не годившиеся, становились победителями журнальных конкурсов, а сам По боролся с нуждой, боролся до конца, пока смерть не прекратила его страдания?

— Сударь, неужто вы и вправду полагаете себя достойным служить прототипом Дюпена?

— Вы сами так полагали, пока, на свою голову, не нашли это ископаемое, этого Дюпона; пока не прельстились его сомнительными способностями, которые он использует только в личных интересах. Да будет вам известно, ваш Дюпон — анархист. Вы столько времени вместе — неужели у вас ни разу не возникло подозрений… что он… быть может… — Барон нарочно растягивал слова. — Быть может, вам известно — есть еще одна причина, по которой я позволял вам шпионить за мной. Вот она: я хотел, братец Квентин, чтобы вы лично убедились — в Париже вы проворонили нечто. Я говорю о нашей первой встрече, когда вы предпочли мне Дюпона.

Я задался вопросом: известно ли Барону, как я ходил к нему в гостиницу? Не шпионил ли кто за мной в ту ночь? Например, шпионить мог свободный негр, что стоял под фонарем.

— Истинный прототип — Дюпон. Вы мизинца его не стоите, — отрезал я. Ни в коем случае не допустить интеллектуальной победы Барона, не дать ему заподозрить, как близок был я к разочарованию в Дюпоне — причем всего несколько дней назад! Впрочем, полагаю, Барон все или почти все прочел на моем лице.

— Что ж, — подытожил он с едва заметной улыбкой, — один только Эдгар По мог ответить, кто из нас истинный Дюпен; но Эдгар По мертв. Как же разрешить загадку, если правильность решения некому удостоверить? Я вот что думаю: истинный Дюпен — тот, кому удастся убедить в этом весь мир. Или тот, кому удастся пережить конкурентов.

22

Так я стал бояться Дюпона. Я беспрестанно мучился вопросом: вправду ли его таланты, выпущенные на волю, оборачиваются катастрофами, как в случае с мадемуазель Готье? Из головы не шел последний пассаж «Золотого жука», захватывающего рассказа о поиске сокровищ. Мне и раньше мнилось, что за описанием триумфа скрывается страшная разгадка, а именно: Легран, этакий мозговой центр маленькой группки, теперь, по окончании трудов, непременно умертвит и слугу, и друга. В висках эхом отзывались последние зловещие слова: «Два-три удара ломом тут же решили дело. А может, и целый десяток — кто скажет?»[21]

Вспомнился один из парижских вечеров. Мы с Огюстом Дюпоном прогуливались неподалеку от района, по словам мадам Фуше, опасного с наступлением темноты. «Жандармов, — говорила мадам Фуше, — не дозваться; да они часто в доле с дурными людьми». Так вот — я засмотрелся на витрину, на некий объект, производивший движения словно бы по собственной воле. То были бутафорские челюсти, представлявшие все стадии эволюции человеческого рта — от белоснежных молочных зубок до старческих гнилушек. Каждая челюсть вращалась вокруг своей оси, открывалась и захлопывалась не в унисон с остальными. «Что за хитроумный механизм?» — подумал я. А над всеми челюстями красовались две восковые головы — одна уныло демонстрировала беззубое, как бы сдувшееся лицо, вторая щеголяла полным комплектом сверкающих зубов, предположительно восстановленных тут же, в зубоврачебном кабинете.

Прежде чем я сумел оторваться от гипнотического зрелища, кто-то стиснул мне уши. В глазах потемнело. Шляпа моя оказалась надвинута на лицо, чьи-то руки принялись шарить в карманах. Я забился, закричал; мне удалось выглянуть из-под шляпы. Я увидел старуху в лохмотьях, с черными зубами. Попытавшись ослепить меня шляпой и ограбить, она вдруг отшатнулась и стояла теперь, вперив взгляд в Дюпона, который находился в нескольких футах от нас. И вдруг старуха бросилась бежать. Я благодарно посмотрел на Дюпона. Что так напугало старуху? Если Дюпон и знал причину, мне он ее не открыл.

Теперь, в Балтиморе, после разговора с Бароном, я решил так: жалкая воровка узнала Дюпона; она имела с ним дело в далеком прошлом. Дюпон в свое время вычислил преступную группу; возможно, старуха была замешана в некоем заговоре (Дюпон, по слухам, раскрыл не один план убийства главы Французской республики). Воспоминания о его нечеловеческой проницательности вызвали в старухе тоску, свойственную скоту, ведомому на убой. Она испугалась не самого Дюпона — прежде чем он остановил бы ее (если это вообще входило в его планы), старая мерзавка десять раз успела бы пронзить мне сердце кинжалом. Нет, не физическая сила, не проворство Дюпона принудили ее к бегству, а животный ужас перед разумом Дюпона, смятение перед его гениальностью.

«Кто скажет?»

Из гостиницы я пошел домой. Дюпон расположился у широкого окна гостиной, сидел, неотрывно глядя на дверь. Я начал было пересказывать разговор с Бароном, но Дюпон вдруг вручил мне кожаный саквояж.

— Отнесите саквояж вот по этому адресу, мосье Кларк, будьте так любезны.

— Сударь, неужто вы все прослушали? Я добыл сведения. Барон Дюпен, оказывается…

— Отправляйтесь немедленно, — велел Дюпон. — Время пришло.

Я прочел адрес. Район был незнакомый.

— Хорошо, раз вы настаиваете… А что сказать получателю?

— Там поймете.

Рассеяние после разговора с Бароном не позволило мне заметить, что на улице совершенно темно — как и положено в такой час. Потом стал накрапывать дождь, но я успел безнадежно отдалиться от дома — возвращаться за зонтиком было поздно. Дождь между тем усиливался — мокрые насквозь брючины уже липли к лодыжкам. Однако я продолжал путь, радуясь, что поля шляпы хоть как-то защищают лицо.

Часть пути я проехал омнибусом и все же до нужного дома добрался мокрый до нитки. Я очутился к тесной конторе; некто за столом был занят передачей телеграфных сообщений.

— Чем могу служить, сэр?

Не зная, как отвечать, я просто спросил, не ошибся ли адресом, и показал клочок бумаги с записью Дюпона.

— Вам нужно снова выйти на улицу, — спокойно объяснил телеграфист.

Я спустился по лестнице и дошлепал до следующей таблички, с которой струями стекала дождевая вода. «Пошив и продажа готового платья» — гласила табличка. Дивно! Значит, вот какое срочное дело поручил мне Дюпон! Ему, видите ли, понадобилось починить рукав сюртука — уж не на званый ли ужин он собрался? Вне себя от волнения, я толкнул дверь.

— Ах, сэр, вы пришли точно по адресу!

Приветствовал меня человек с объемистым животом, каковой живот не без труда помещался в ярком атласном жилете.

— По адресу? Разве мы знакомы, сэр?

— Нет, сэр.

— Тогда почему вы решили, будто я пришел по адресу?

— А вы посмотрите на себя! — Он театрально заломил руки, словно при виде собственного блудного сына. — На вас нитки сухой не сыщется. Вы простудитесь и заболеете. Но я этого не допущу. Вот, у меня имеется превосходный сюртук. — Последовала возня возле письменного стола. — Сэр, вы правильно выбрали место, чтобы сменить костюм.

— Вы ошибаетесь. Я принес вам кое-что.

— Вот как? Странно, я не жду посылок, — протянул толстяк, и глаза его жадно блеснули.

Я водрузил саквояж на стул и открыл его. И что же? Внутри оказалась газета — балтиморская «Сан». С моих волос и лба на бумагу падали капли.

Толстяк выхватил у меня газету; льстивое выражение его лица кардинально изменилось.

— Черт возьми! Я сам в состоянии покупать газеты, чтоб вы знали, молодой человек! А этот номер — он даже не этого года! Вы явились шутки шутить? Что мне делать с вашей газетой; что, отвечайте!

Глаза его горели праведным гневом. Ваш покорный слуга умалился с «сэра» до «молодого человека».

— Если у вас нет до меня другого дела, — на слове «дело» толстяк махнул рукой на стену, как бы объясняя суть своего занятия. «Модное платье и аксессуары. Сорочки, воротнички, нижнее белье и подтяжки, шейные платки, носки, чулочные изделия — полнейшая гарантия соответствия каждому случаю» — значилось на стене.

— Постойте минуту! Тысяча извинений, сэр! — воскликнул я. — Мне действительно нужно переменить платье.

Толстяк просиял:

— Вот и славно, вот и славно. Какое мудрое решение. Сейчас подберем для вас лучший костюм; наипервейший костюм, сэр! Сидеть будет как влитой!

— Так это ваш бизнес, сэр? Вы торгуете готовым платьем?

— Разумеется, сэр, когда меня об этом просят, я продаю готовое платье джентльменам вроде вас, сэр, то есть таким, которые находятся в затруднительном положении. Ах, сэр, знали бы вы, сколь часто люди забывают дома зонты даже в осеннюю пору, сэр; как часто берут в дорогу лишь один костюм. Каждый день, сэр, ко мне обращаются приезжие. Вы ведь приезжий, сэр?

Я сделал неопределенный жест. Кое-что начало проясняться и относительно этого толстяка, и относительно поручения Дюпона…

Толстяк тем временем притащил целую гору одежды, но что это была за одежда! Под уверения в «наипервейшем качестве» каждого предмета, я облачился в нечто мешковатое, абсолютно не по размеру. Сюртук с тускло-серым бархатным воротником оттенком почти подходил к одной — менее вылинявшей — брючине заношенных панталон; с жилетом, увы, ни панталоны, ни сюртук не сочетались. Вся одежда была на несколько размеров меньше, чем надо, однако толстяк, не скрывая гордости, объявил меня «отлично укомплектованным» и приволок зеркало, дабы я мог полюбоваться своей особой.

— Ну вот, теперь не простудитесь — в сухом-то! Повезло вам, сэр, что и говорить, на мое заведение набрести, — мурлыкал толстяк. — А теперь займемся этой вещицей. — Он взялся за мою малакку. — В жизни не видывал такой славной трости. Однако для путешественника вроде вас она тяжеловата; да что там — сущая обуза! Верно, жаждете с ней расстаться? Я хорошо заплачу — здесь никто столько не даст.

Я чуть не забыл про газету, принесенную по поручению Дюпона. Теперь я взглянул на дату. Четвертое октября 1849 года. Накануне Эдгара По обнаружили в закусочной в скверной одежде не по размеру. Я пробежал глазами страницы, быстро нашел сводку погоды на третье октября: «Холодно, промозгло, туманно». «Сыро, дождливо». «Ветер сильный, постоянный, северо-восточный». Все как сегодня. Вспомнилось: я застал Дюпона в гостиной у окна. Теперь я понял: Дюпон не просто так сидел — он изучал небо и тучи. Он ждал — и дождался — повторения погоды рокового третьего октября, чтобы отправить меня в «Пошив и продажу готового платья».

— Трость не продается, — сказал я, вежливо, но твердо высвобождая малакку из цепких пальцев толстяка. — Я не расстанусь с ней ни за какие деньги.

Прежде чем уйти, я вытряс из карманов несколько пятицентовиков и купил у толстяка зонт.

Шаги мои были нетверды — движения сковывались слишком тесными панталонами. Я остановился под навесом, стал раскрывать хлипкий зонтик.

— Не иначе в небесах прореха, ишь как поливает!

От этого грубого голоса я буквально подпрыгнул. Темнота усугублялась дождем — силуэт говорившего был едва различим. Чтобы лучше видеть, я прищурился. Рядом выросла вторая тень.

— Небось прячетесь от нас, а, мосье Кларк?

Французы; негодяи французы.

— Маскарад затеяли? Он вас не спасет, не надейтесь.

— Джентльмены… мосье… не знаю, как вас называть. Я надел этот костюм вовсе не с целью замаскироваться. Не представляю, почему вы продолжаете меня преследовать.

Я прекрасно понимал: надо бежать. Но мои глаза странным образом не повиновались моему же разуму — я неотрывно смотрел на афишу, прикрепленную к фонарному столбу, дрожащую под ветром. Буквы были неразличимы, однако чутье подсказывало — написано нечто важное.

— Слушай, когда с тобой говорят!

И француз с размаху дал мне пощечину — не слишком болезненную, но до того неожиданную, что я застыл, потрясенный.

— Думаешь и дальше защищать приговоренного к смерти? Не выйдет! Мы получили приказ.

Второй мерзавец выхватил пистолет.

— На сей раз не уйдешь. Сам виноват — надо внимательнее выбирать друзей.

— Друзей? Он мне не друг!

— Выходит, его потаскушка выручила тебя для собственного удовольствия — тогда, в колонне?

— Клянусь, он мне не друг! — выкрикнул я. От близости оружия голос противно дрожал.

— Конечно, не друг. Отныне твои друзья — могильные черви.

23

— Сэр! Сэр! Вы кое-что забыли!

Толстяк выскочил с моим саквояжем и застыл при виде субъектов, мимика и позы которых красноречиво свидетельствовали о недвусмысленности намерений. Один француз вцепился мне в локоть.

Толстяк замахал на него руками, затопал, закричал:

— Это еще что такое? Не трожьте сюртук!

Затем он шагнул вперед, но второй негодяй размахнулся и ударил его по лицу. Бедняга медленно осел на землю и в то же мгновение издал вопль, очень похожий на кошачий любовный призыв. Воспользовавшись замешательством, я высвободил руку, раскрыл свой новый зонтик и бросился бежать. В первое мгновение я словно наткнулся на кирпичную стену — так силен был дождь. Оба мерзавца устремились за мной.

Я свернул в переулок, уповая на тьму и непогоду. Смехотворная фора в несколько секунд не помогла — французы практически сразу стали наступать мне на пятки. Подстрекаемый страхом, я оглянулся и в результате чуть не упал. Это позволило французам приблизиться настолько, что один из них едва не схватил меня за полу сюртука. Больше я не смел поворачивать голову.

На улице пировали свиньи. Мы испортили им вечернюю трапезу, пронеслись, втаптывая лакомые отбросы в жидкую грязь, вынудив свиней с визгом порскнуть врассыпную. Сверкнула молния, на миг залив светом всю картину, в которой зловещее причудливо смешивалось с комическим. Я выдохся; я хватал воздух ртом, подобно рыбе. Негодяи приближались; еще несколько шагов — и я неминуемо буду пойман. Послышался звон, я поднял глаза и сообразил, какая улица впереди. В голове оформился план спасения. Резко развернувшись, я бросился прямо на своих преследователей, которым потребовалось несколько драгоценных секунд, чтобы также развернуться на скользкой дороге и кардинально поменять направление.

В Европе, я знал, вокзалы обыкновенно расположены на городских окраинах; гости Балтимора нередко удивлялись, как это у нас рельсы начинаются в самом центре, а потом конная упряжка заменяется паровозом. Итак, негодяи приближались; я вскинул руку, чтобы привлечь их внимание к объявлению «Берегись локомотива». Мне это удалось. Французы завертели головами, а я припустил как сумасшедший.

Наконец я счел, что можно замедлить бег; оглянулся — ни души. Даже ливень приутих. «Спасен», — подумал я.

И тут, плечом к плечу, из мрака, словно бы простертого Плутоном, материализовались мои французы.

Смертная тоска взяла меня, но в этот самый миг передо мной вырос третий силуэт. Еще через несколько секунд я с ужасом узнал в нем того самого негра, который отирался поблизости от Барона и не сводил с меня глаз на улицах. После уверенного заявления юного Ньюмана о том, что Барон не держит чернокожих слуг, кроме него самого, я пришел к правомерному выводу: если этот негр работает не на Барона, значит, он в доле с французами. И вот он надвигается прямо на меня!

Свернуть было некуда — двое врагов сзади, один впереди. Прикинув, что в схватке с негром шансов у меня больше, я ринулся вперед. Негр поймал меня за рукав.

— Сюда, сэр! — шепнул он, не обращая внимания на мое сопротивление.

Я позволил втащить себя в темный узкий переулок; теперь мы бежали рядом. Ладонь негра лежала у меня меж лопаток; он подталкивал меня, облегчал бег.

Французы не отставали. Негр вдруг стал петлять — то передо мной, по позади.

— Делайте как я! — велел он.

План был понятен; я последовал примеру своего неожиданного друга. В темноте, при сильном дожде, французы скоро запутались и уже не знали, где я, а где мой спутник.

Внезапно негр бросился бежать в сторону от меня, и французы после секундного замешательства разделились — один погнался за негром, второй, как бы с новым приливом энтузиазма, — за мной. Но по крайней мере количество рук, готовых задушить меня, сократилось вдвое. Я не задавался вопросом, почему чернокожий, которого я считал врагом, решил помогать мне в противостоянии убийцам, — времени на раздумья не было.

Я получил преимущество, но действовать требовалось быстро. Мой преследователь остановился, поднял пистолет; дождь мешал ему целиться. Однако выстрел, подобный громовому раскату, все же раздался. Пуля прошила мою шляпу, сбила с головы. Ярость в глазах убийцы и громкий нечеловеческий клекот, вырвавшийся из его груди, напугали меня больше, чем звук и результат выстрела. Мокрая малакка выскользнула из моих пальцев, но я успел предотвратить ее падение.


Дождь постепенно стихал; под ногами чавкала грязь. Оскальзываясь, я пробирался по темным улицам, а за мной неумолимой тенью следовал француз. Я пытался звать на помощь, но горло, стянутое страхом и одышкой, не повиновалось. Силы наши — мои и моего врага — были на исходе, погоню осложняли выбоины и лужи, и все-таки остановка грозила смертью. Вдобавок одежда моя промокла насквозь, шляпы я лишился — иными словами, имел вид настоящего бродяги, грозы добропорядочных горожан. Никто не стал бы меня защищать, никто не дал бы приюта. Мы находились теперь в промышленном районе; я углядел зияющий проем — это ветром распахнуло дверь большого пакгауза.

Я бросился туда, быстро нашел лестницу, ринулся на второй этаж, где наткнулся на единственное свежепокрашенное колесо. Оно не лежало, а стояло вертикально и высотой было мне почти по шею. Я понял, где нахожусь.

Меня окружали колеса, дилижансы, шины, ремни, оси — я определенно был на каретной фабрике Керлетта, что на Холлидей-стрит. На первом этаже выставлялись на продажу новейшие образцы карет. Идея о том, чтобы делать, выставлять и продавать товар в одном и том же здании, была тогда нова; в Балтиморе ее приняли только Керлетт да производитель клавишных музыкальных инструментов, располагавшийся в нескольких кварталах отсюда.

— Ну, господин хороший, ваша песенка спета, — послышалось на французском языке. В дверном проеме стоял мой преследователь. Грудь его тяжко вздымалась от продолжительного бега; глаза пронзали меня, подобно кинжалам. — Бежать больше некуда — разве только вам угодно в окно сигануть.

— Нет, мне угодно поговорить с вами, как принято у цивилизованных людей. Поймите, я не собираюсь препятствовать вам при взыскании долгов с Барона.

Мерзавец шагнул ближе, я попятился. Взгляд у него был проницательный.

— Вот, значит, за кого вы меня принимаете, мосье? — криво усмехнулся он. — По-вашему, мы прибыли в Штаты, чтобы стрясти с какого-то болвана тысячу-другую франков? — В голосе слышалась обида за поруганную профессиональную гордость. — Нет, мы на такое не размениваемся. Дело в другом: на карту поставлено мирное будущее Франции.

Барон Дюпен, этот нечистый на руку адвокатишко, и мирное будущее Франции? Какая тут может быть связь?

Вероятно, замешательство отразилось на моем лице, ибо француз глядел теперь недовольно и нетерпеливо.

Собрав остатки сил, я толкнул гигантское колесо. Француз, однако, успел выставить ногу и руку, и колесо завалилось набок, не причинив ему вреда.

Я побежал в глубину помещения; бежал и знал — француз прав, скрыться некуда. Даже не будь я до смерти усталым и до нитки мокрым, я не нашел бы в этом огромном пространстве, заваленном деталями карет, ни единого безопасного уголка. В попытке перепрыгнуть через остов кареты я зацепился ботинком за какую-то деталь и под злорадный хохот, эхом отозвавшийся в пакгаузе, упал лицом вниз.


Однако упал я не на пол — все было гораздо хуже. Я запутался в сплетении веревок, удерживавших в задней части недостроенной кареты те детали, что еще не были закреплены на своих местах. Точно муха в паутине, я забился, задергался — и что же? Моя шея оказалась в узкой петле. Одним концом малакки я уперся в каретное сиденье, а рукоятью отчаянно пытался ослабить хватку веревок, но с каждым рывком они только плотнее сжимали горло.

Между тем противник мой приближался. Он забрался в карету, пока лишенную крыши, навис надо мной и с мерзкой усмешкой одним внезапным резким движением пнул, сбил с сиденья мою малакку. Я удерживал другой ее конец, но что толку — опора была потеряна, я вполне уподобился висельнику. Всякий раз, когда я пытался вновь упереться тростью или рукой в какую-нибудь деталь кареты, негодяй с злорадной готовностью пускал в ход тяжеленный сапог. Смертельное лассо неумолимо затягивалось, и тогда я просунул рукоять между горлом и веревкой. Одновременно я молотил ногами воздух, но несколько дюймов, отделявшие мои каблуки от пола, никак не сокращались.

Подвергнуться удушению, и кем — недостроенной каретой! Что за нелепая смерть! Я готов был вместе с моим преследователем усмехнуться прихотливости собственной судьбы.

В своем подвешенном состоянии я обеими руками стиснул малакку — так молится со свечой бедолага, сам не видящий избавления. Я сжимал трость настолько крепко, и ладони были так мокры от пота и дождя, что на них проступили беловатые линии, повторявшие прихотливый древесный рисунок. Глаза мои были зажмурены; как же я удивился, когда трость вдруг стала распадаться надвое, будто в моих руках таилась сила четверых верзил. Две части, соединенные посередине, разъялись, в просвете опасно блеснула сталь.

Я поднажал; одна часть оказалась ножнами, скрывавшими клинок, — самый настоящий, длиной целых два — нет, два с половиной фута!

— Эдгар По, — прошептал я. В иных обстоятельствах это были бы мои последние слова.

Но я разрезал удавку и, освобожденный, прыгнул в карету, рукой держась за приспособление, секунду назад готовившееся свести со мной счеты.

Француз примостился на каретном остове; изумление словно парализовало его. При виде моего оружия он забыл о собственном пистолете. С победным кличем я вскинул клинок и ранил француза в плечо. Зажмурился, отнял сталь, снова ударил. Француз испустил пронзительный вопль.

Я резко лег на пол, лицом вверх, ногами уперся в заднюю ось кареты. Француз, обезумевший, бледный, вопящий от боли, расширенными глазами смотрел, как я напрягаю ноги.

От моих усилий карета сдвинулась с места, покатилась, на ходу потеряв плохо закрепленное колесо, и, подобно гигантскому надгробию, скрыла под собой моего врага. Колесо задело и повредило паровую трубу, и вскоре следы борьбы потонули в клубах белого пара.


Я поднялся с пола, вернул клинок в ножны. Однако бешеное возбуждение триумфа не могло доставить меня домой; усталость и поврежденная нога позволили удалиться не более чем на десять футов от каретной фабрики, затем я упал. Опираясь на верную трость, я ковылял впотьмах и думал только о втором французе, который мог обнаружить меня в столь плачевном состоянии, не способного защищаться.

Дверь пакгауза, закрытая мной несколько секунд назад, вдруг содрогнулась от ударов, воздух пронзили крики.

— Кларк! — разорялся некто. Казалось, он далеко, но я знал: он рядом.

Возможно, виной был страх; возможно, дрожь во всем теле; возможно, изнурение. Не исключено, что имела место совокупность этих факторов; короче говоря, когда надо мной занесли руку, я капитулировал почти безропотно и поник под тяжелым ударом в ухо.

24

Обрывки разговоров, отмеченных непотребными выражениями, замирали, сливались в однородный гул. Взор прояснялся. Вокруг пили вино и пиво, отвратительный запах табачной жвачки наполнял мои ноздри. Я предпринял попытку выпрямиться, но обнаружил, что шея стянута. Комната, в которой я находился, имела много общего со злосчастной закусочной «У Райана» в черный день выборов. Вспомнились хмурые физиономии вигов четвертого участка. Я сел прямо, даром что голова кружилась.

Мимо канделябра прошла группа мужчин, все — чернокожие. Заведение было оккупировано чернокожими мужчинами и молодыми женщинами в ярких платьях. Теперь я разглядел и окна — не такой формы, как в закусочной «У Райана». Соседство женщин с мужчинами, совсем нехарактерное для Балтимора, вызвало в памяти Париж. А на плечах моих, как бы стянутых чем-то вроде смирительной рубахи, обнаружилось несколько тяжелых одеял.

— Ну как вы, мистер Кларк? С виду вроде получше.

Со мной говорил тот самый негр, что увел одного из французов.

— Кто ты?

— Меня зовут Эдвин Хокинс.

В висках застучала кровь.

— Это один из негодяев ударил меня? — спросил я, ощупывая голову.

— Нет, вас не тогда ударили, это вам так почудилось. Вы побежали прочь от каретной фабрики, да только всего полдюжины ярдов одолели. А голову об мостовую расшибли; моя вина, я вас подхватить не успел. Не волнуйтесь: тут вас не найдут. Тип, что за мной погнался, скоро отстал — как на грех, фонарь возьми да и попадись, вот он и разглядел, что не за той дичью охотится. Только, уж не сомневайтесь, он просто так не отстанет.

— А того, в здании фабрики, я убил? — Случившееся вдруг со всей отчетливостью встало в памяти, окатило липким ужасом.

— Нет — он вышел почти сразу за вами, да тоже упал. Видно, здорово ему досталось. Я послал за доктором — к чему вам убийство на душу брать?

Я беспокойно огляделся. Пивная примыкала к бакалейной лавке для чернокожих; скорее всего я оказался в старом городе, где-нибудь на Либерти-стрит, в одном из тех заведений, которые, по мнению балтиморской прессы, давно следовало бы закрыть по причине разлагающего влияния на низшие слои общества и подстрекательство к бунтам. В углу с видом заговорщиков сидели два мулата; один то и дело косился на меня. Я стал смотреть в другую сторону. Подозрительные взгляды прочих завсегдатаев не заставили себя ждать. И не потому, что я белый, — в пивной мелькали белые бедняки, делившие трапезу и вино с чернокожими; нет, по моему виду было ясно, что я попал в беду.

— Тут вам опасаться нечего, мистер Кларк, — с неподходящим к ситуации спокойствием произнес Эдвин. — Обсушитесь покамест, согрейтесь, отдохните.

— Помогая мне, ты ставишь свою жизнь под удар. Зачем? Ты ведь совсем не знаешь меня.

— Тут вы правы, мистер Кларк. Ну так я и не ради вас стараюсь, а в память человека, которого хорошо знал, — Эдгара По.

Я вгляделся в резкие, правильные черты темного лица. Наверное, чуть за сорок; из-за морщин можно дать больше. Вот только этот блеск в глазах — беспокойный, обычно спрятанный под полуопущенными веками юношеский блеск.

— Ты знал Эдгара По?

— Да, еще прежде, чем освободился.

— Так ты был рабом?

— Был. — Эдвин задержал взгляд на моем лице, раздумчиво кивнул. — Я был рабом мистера По.


Более двадцати лет назад Эдвин Хокинс был домашним рабом родственника Марии Клемм. Миссис Клемм, которую По называл Мамочкой, доводилась ему родной теткой по отцу, а когда он женился на юной Сисси, Мария Клемм стала ему заодно и тещей. После смерти хозяина Эдвина все рабы перешли в собственность миссис Клемм, тогда жившей в Балтиморе.

Приблизительно в это время Эдгар По бросил военную службу. Из форта Монро, что в Виргинии, он прибыл в чине сержант-майора и в уверенности, что отныне он — поэт, надо только завершить поэму «Аль-Аарааф», начатую еще в казарме. Процедура увольнения из армии была длительная и изнуряющая, Эдгару По требовалось официальное согласие сразу двух сторон, от которых он почти полностью зависел, а именно — его покровителя Джона Аллана и армейского начальства. Когда с бумажной волокитой было покончено, По временно поселился с миссис Клемм, увеличив немаленькую семью. Эдди, как его тогда называли, в армии значился под именем Эдгар А. Перри (молодой раб слышал, как По просил миссис Клемм поискать письмо на это имя). Причина? Пожалуйста — молодой поэт надеялся порвать связи с мистером Алланом, который не желал финансировать издание его стихов.

Итак, свободный от требований мистера Аллана и от армейской службы, Эдгар По освободился заодно и от всякой финансовой поддержки, и от помощи в обретении своего места в мире.

Мамочка Клемм, высокая крепкая женщина сорока лет, распахнула двери своего дома для Эдди По, словно он был ей родным сыном. Эдвину он казался человеком, предпочитавшим сугубо женское общество. Замученная болезнями близких родственников[22], миссис Клемм попросила племянника выступить от ее лица при продаже Эдвина, раба, полученного в наследство. Вскоре Эдди договорился с семьей Генри Риджвея — это была чернокожая семья — и продал Эдвина за сорок долларов. Детали этой сделки крайне меня заинтересовали. За молодого здорового крепкого негра По мог выручить пятьсот — шестьсот долларов, а то и больше — почему же он согласился на столь низкую цену?

— Все просто, — объяснил Эдвин. — Законодательство пытается ограничить освобождение рабов, поэтому процедура очень дорого стоит. Это чтоб рачительное хозяйствование не подрывать. Мистер По и его тетушка таких денег не имели. Зато нет такого закона, который не давал бы вольной черной семье купить раба, и нигде не прописано, какая должна быть минимальная цена. Выходит, продать свободному негру раба задешево, примерно по цене услуги в нотариальной конторе, это все равно что освободить его. Мистер По именно так и сделал. А еще это значит, что мне не обязательно было уезжать из Балтимора. Город, конечно, не лучший на свете, но я здесь родился и вырос. Знали бы вы, мистер Кларк, у скольких здешних негров жены и дети официально числятся в рабах!

— Не припомню, чтобы Эдгар По уделял внимание вопросам рабства, — заметил я. — Он не придерживался аболиционистских взглядов. — Строго говоря, мне всегда казалось, что По с недоверием относился к каким бы то ни было сообществам, течениям, взглядам — всему, что объединяет людей, не имеющих иных точек соприкосновения. — И однако, он оказал тебе такую услугу, потерял несколько сотен долларов — причем когда крайне нуждался в деньгах и поддержке.

— Вопрос не в том, что человек пишет, — отозвался Эдвин. — Особенно такой, который писательством на хлеб зарабатывает, как мистер Эдди, — он тогда только-только на это поприще вступил. Вопрос в том, что человек делает; по делам и судить нужно. Мне было двадцать лет. И мистеру По двадцать — он всего на несколько месяцев старше меня