Book: Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского



Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского
Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Мадлен дю Шатне

Жан Батист де ТРАВЕРСЕ

министр флота Российского

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского
Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

На службе российскому флоту при пяти императорах

Мысль об издании этой книги появилась после доклада Мадлен дю Шатне, прапраправнучатой племянницы маркиза Жана Батиста де Траверсе, приехавшей из Франции. На заседании Президиума Российской академии наук она рассказала о жизни маркиза де Траверсе в России и о своем путешествии на научно-исследовательском судне “Академик Петров” к берегам Антарктиды в составе российско-германской экспедиции.

Через 180 лет после первой экспедиции российских моряков в южные широты, организованной министром Военно-Морского флота России адмиралом Жаном Батистом де Траверсе, и открытия Антарктиды эти места посетила родственница организатора того замечательного путешествия. Сбылась ее мечта — побывать на одном из островов архипелага, которому Ф.Ф. Беллинсгаузен и М.П. Лазарев присвоили имя ее предка.

“Академик Петров” бросил якорь 20 февраля 1998 г. у острова Завадовского, который сейчас принадлежит Великобритании. В этот день на его восточном берегу в торжественной обстановке была установлена бронзовая мемориальная доска[1] в память об открытии архипелага российскими мореплавателями.

Выступая в Москве, Мадлен дю Шатне часто приводила примеры из своей книги, опубликованной во Франции в 1996 г. За короткий срок книга о маркизе де Траверсе получила три престижные премии и стала открытием для интересующихся историей российско-французских отношений и Военно-Морского флота.

Траверсе — человек удивительной судьбы. Будущий российский министр родился на острове Мартиника, с юных лет побывал в разных концах земли, познав при этом все корабельные должности. Во время Войны за независимость бесстрашно сражался за свободу Америки, за будущие Соединенные Штаты. Когда маркиз вернулся на родину, его заслуги оказались забыты, и он сделал свой выбор. В 1791 г. покинув Францию, он направился в Россию.

Екатерина II приняла де Траверсе на службу в гребной флот в чине контр-адмирала. Через несколько лет он стал главным командиром Черноморского флота и губернатором Севастополя и Николаева. В 1809 г. император Александр I назначил его управляющим Морским министерством, а с 1811 г. и фактически по 20 марта 1828 г. адмирал был морским министром.

Траверсе плохо говорил по-русски, но всю жизнь учился русскому языку. Осенью 1801 г. он по-русски пишет в дневнике знаменательные строки: “…Россия ныне — мое отечество, она сохранила меня от нищеты. Я всегда должен быть благодарен и преданный к ней и трем Государям, от которых я столь много получил милостей. В России я получил фортуну, жену, милостей и честь, довольно, чтобы быть навсегда в числе ей защитников и подданных”[2].

Во времена Траверсе российский флот переживал нелегкие времена. Сначала шла война с Наполеоном, и на нее уходили почти все средства, которые страна могла выделить на развитие флота. Александр I не стал уделять флоту больше внимания и после ее победоносного завершения; по-прежнему средства отпускались совершенно недостаточные.

В это время, несмотря на трудности, морской министр все чаще отправляет от берегов России кругосветные экспедиции в далекие моря и океаны. Это был золотой период географических открытий российских моряков. Автор приводит архивные документы, свидетельствующие о том, что маркиз де Траверсе непосредственно занимался подготовкой шлюпов “Восток” и “Мирный”, на которых Беллинсгаузен и Лазарев прославили Отечество и флот открытием Антарктиды. Министр убедил императора поехать на рейд Кронштадта, чтобы лично проводить корабли в далекое и опасное плавание. В результате на карте мира появились новые названия — остров Петра I, Земля Александра I, архипелаг маркиза де Траверсе.

Имя Жана Батиста Прево де Сансак де Траверсе, ставшего в России Иваном Ивановичем, хоть однажды называл каждый петербуржец. Именно де Траверсе часть Финского залива от устья Невы до Красной Горки обязана названием “Маркизова лужа”. Здесь при маркизе летом проводили маневры корабли Балтийского флота. О происхождении этого названия в краеведческой литературе упоминают часто. В мемуарной литературе его можно встретить уже в 20-е годы XIX в. В популярной книге “1000 вопросов и ответов о Ленинграде” Б.К. Пукинский пишет, что при Александре I И.И. Траверсе даже была предоставлена должность морского министра, которую он занимал с 1811 по 1822 год. Маркиз, мало интересовавшийся развитием русского флота, да к тому же еще страдавший от морской качки, не считал нужным совершать дальние походы. В те годы корабли, согласно приказу министра, могли плавать только в восточной части Финского залива, не заходя дальше Кронштадта. Тогда и появилось пущенное кем-то из мореходов название “Маркизова лужа”.

Многое о морском министре Иване Ивановиче де Траверсе было покрыто тайной уже во время его жизни. Он не вращался в свете, мало общался с соотечественниками. О нем почти не писали и, может быть, забыли бы совсем, если бы не “Маркизова лужа”. Министра-иностранца проще всего было обвинить в бедах российского флота, тем более что он уже не мог ответить. Многие из писавших о российском парусном флоте приводили цитату из записки декабриста Владимира Штейнгеля к императору Николаю I: “…прекраснейшее и любезнейшее творение Петра маркиз де Траверсе уничтожил совершенно”. И мало кто помнил, что эти строки были написаны затаившим обиду подчиненным в тюремной камере Петропавловской крепости.

Документы и распоряжения морской министр писал преимущественно на французском языке, почти все они оказались скрытыми под слоем архивной пыли. Когда некоторые из них прочитали, оказалось, что жизнь его интересна прежде всего как часть российской истории, ее флота. Она являет собой наглядный пример того, как цари приглашали на службу иностранных “специалистов”. Причем делали это не потому, что были “антипатриотами”, “западниками” или особо почитали все французское, немецкое или голландское. Скорее всего, правители руководствовались сугубо прагматическими интересами страны, которой в разные моменты ее истории нужны были хорошие администраторы и знатоки своего дела; не имея собственных — по крайней мере в достаточном количестве — они не считали для себя унизительным пользоваться услугами “варягов”. И те в большинстве своем служили безупречно, хотя и находились под пристальным и ревнивым взглядом подчиненных.

Не всем известно, что свои последние годы министр жил в 110 км от Санкт-Петербурга, под городом Лугой — в селе Романщина. Здесь рядом с церковью Тихвинской Божьей Матери он был похоронен, его могила сохранилась до наших дней. На месте исторического захоронения находится массивный чугунный крест и гранитная плита с именами адмирала де Траверсе и его супруги. При французе де Траверсе, служившем российскому флоту при пяти императорах, усадьба Романщина расцвела, о чем свидетельствует ее изображение на старинной гравюре, хранящейся у потомков маркиза, живущих во Франции.

Все годы адмирал опекал Тихвинскую церковь, хотя и был католиком. В храме находилось множество даров семьи Траверсе, позднее принявшей православную веру. Время и люди разрушили усадьбу в Романщине. Из многочисленных усадебных построек сохранились лишь остатки фундаментов, подъездная аллея, одиночные дубы посреди равнины, да небольшой пруд. И, конечно, уцелела церковь, которая долго служила людям. Несколько лет назад началась реставрация храма, его вывели из аварийного состояния, одели в леса, возвели утраченный ярус колокольни. Но в 1994 г. работы остановились ввиду отсутствия средств.

Старинное село Романщина, ставшее в начале XIX в. штаб-квартирой Морского министерства России, Тихвинская церковь, связанная с именами знаменитых адмиралов, сохранившееся надгробие маркиза де Траверсе — уникальные памятники истории нашей страны.

Потомки последних владельцев Романщины остались в России. Один из них — Борис Андреевич Паткуль — живет в Санкт-Петербурге. В Париже живет прапраправнучка морского министра Траверсе Александра Борисовна Гатино (урожденная Коновалова). Родившаяся в семье русского офицера, она многое делает для распространения знаний о России, истории Военно-Морского флота. Многие специалисты, приезжающие во Францию, пользовались ее помощью. Некоторые средства ею выделяются для исторических научных поисков.

В 1988 г. во Франции А.Б. Гатино впервые встретилась со своей кузиной Мадлен дю Шатне — потомком Огюста де Траверсе, брата морского министра России. М. дю Шатне внесла наибольший вклад в исследование жизни и деятельности маркиза де Траверсе. Благодаря ей министру вернули в России его настоящее имя. Во многих справочных изданиях его именовали Жаном Франсуа. В 1990 г. впервые приехав в нашу страну, в то время еще СССР, она побывала в Ленинградском Военно-Морском музее, в Адмиралтействе, где в кабинете министра все сохранилось, как и в годы, когда здесь работал де Траверсе. Побывала она и в Романщине. М. дю Шатне не одну неделю провела в архивах, библиотеках и музеях Ленинграда и Москвы, познакомилась с архивами, насчитывающими несколько тысяч листов. Это личная корреспонденция, документы, копии императорских указов, дневники, письма, адресованные министру М.И. Кутузовым (с ним они обсуждали ход кампании против Наполеона), Голицыным, Барклаем де Толи, Воронцовым. С некоторыми — в первую очередь с Кутузовым — его связывали многолетние дружеские и весьма доверительные отношения. Во многих письмах, адресованных де Траверсе людьми, стоящими ниже по чину и званию, содержатся разного рода просьбы, которые он старался, по мере возможности, удовлетворить.

В ходе поисков М. дю Шатне удалось узнать, почему в издании, посвященном 100-летию Морского ведомства, портрет маркиза отличается от оригинала. Оказалось, что в книге приведена копия портрета, который срочно изготовили в конце XIX в. для галереи морских министров в Адмиралтействе и не позаботились о сходстве. В ходе поисков в частных коллекциях были обнаружены неизвестные портреты морского министра и его детей, многочисленные автографы и письма к нему императоров Александра I и Павла I, И.Ф. Крузенштерна, Ф.Ф. Беллинсгаузена, известных государственных деятелей. Свои поиски автор продолжила в Финляндии, Швейцарии, Великобритании, Испании, США.

М. дю Шатне впервые выступила в России 28 сентября 1993 г. В главном здании Адмиралтейства на чтениях в Фонде культуры из цикла “Былое и думы” аудитории ее представил профессор Н.А. Толстой. А спустя два года во Франции появилась ее книга.

Уже в начале своих поисков М. дю Шатне неожиданно обнаружила, что ответы, скрывавшиеся в архивных документах, разительно отличаются от существовавших. Не получалось подверженного морской болезни трусливого и равнодушного домоседа. Не отвечают действительности и очень редко публиковавшиеся биографические данные маркиза.

Во Франции маркиз Жан Батист Прево Сансак де Траверсе проявил себя храбрым офицером, участвуя в Войне за независимость Соединенных Штатов, был награжден французским орденом св. Людовика и американским орденом Цинцинната. Выброшенный из своей страны Великой французской революцией, он 40 лет прожил в России, так больше и не побывав во Франции. В нашей стране его имя многие годы было незаслуженно забыто и практически неизвестно, хотя адмирал, почти 20 лет прослуживший своей новой родине, очень многое сделал для российской науки и флота. Именно под его руководством были подготовлены известные экспедиции Врангеля, Головнина, Коцебу, Литке, Анжу и, конечно, Беллинсгаузена и Лазарева, Шишмарева и Васильева. Апогеем деятельности морского министра стала организация экспедиции, в ходе которой российские мореплаватели первыми приблизились к Антарктиде. Об этом, единственном в XIX в. плавании русских к южному материку, Траверсе писал Александру I из Романщины, что “по всей справедливости оно должно быть поставлено в число знаменитых путешествий сего рода…” Российский читатель обязан Траверсе тем, что на страницах популярных журналов впервые стали публиковаться записки русских мореплавателей во время экспедиций. Министр немедленно пересылал их редакторам, и читающая Россия с замиранием сердца следила за путешествиями В.М. Головнина на “Камчатке” и Ф.Ф. Беллинсгаузена на “Востоке”.

Уже в преклонном возрасте Траверсе ежедневно вел дневник, знакомился с научными публикациями, находился в переписке с известными мореплавателями. В его архивах найден дневник погоды, в который он также ежедневно в течение 10 лет заносил данные о температуре, давлении, ветре. За несколько дней до кончины бывший министр писал ответ на письмо И.Ф. Крузенштерна.

В книге Мадлен дю Шатне можно найти много неизвестных фактов. Не все утверждения автора являются бесспорными, однако ее точка зрения вызывает уважение и позволяет под новым углом зрения взглянуть на события почти двухвековой истории.

Вице-президент РАН академик Г.А. Месяц

* * *

Коваленко Ю. Москва—Париж: Очерки о русской эмиграции. М., 1991. С. 91-100.

Мальский И. Россия ныне — мое отечество… Исторические зарисовки // Санкт-Петербургский университет. 1993, 12 нояб. С. 9; 19 нояб. С. 9.

Набокина О., Носков А. 300 лет Российскому Флоту: Знаменитые адмиралы — на лужской земле // Вестник института. 1996, 17 дек. С. 6.

Письма М.И. Кутузова к Ж.-Б. де Траверсе / Публ. В.И. Сычева, В.В. Сычевой, Т.С. Федоровой // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XIX вв. 1995. Вып. 6. С. 76—93.

Селиванов В. Возвращение памяти // Советский моряк. 1991, 19 февр.; С. 4; 21 февр. С. 4; 26 февр. С. 4.

Сычев В.И. Маркиз в Адмиралтействе // Привет, Петербург. 1994, 16 март. С. 5.

Сычев В.И. Маркиз де Траверсе, помещик и министр // Вести. 1994, 4 окт. С. 3.

Сычев В.И. Неосознанное открытие: Новое об экспедиции Беллинсгаузена—Лазарева // Санкт-Петербургские ведомости. 1995, 1 февр. С. 6.

Сычев В.И. Романщина: славное прошлое // Вестник института. 1996, 17 дек. С. 7.




Об авторе книги — Мадлен дю Шатне

Шторм, несколько дней не позволявший нам совершить высадку на остров Петра Первого, наконец стал стихать. Этот одинокий вулканический остров, затерянный в антарктической части Тихого океана, был открыт в 1820 г. русской экспедицией Беллинсгаузена и Лазарева, организованной по инициативе морского министра России адмирала русского флота маркиза Ивана Ивановича Траверсе. Остров был назван именем основателя русского морского флота императора Петра I. Эта часть океана носит теперь название моря Беллинсгаузена, и исследовательское судно Института геохимии и аналитической химии имени В.И. Вернадского “Академик Борис Петров” ведет здесь работы по российско-германскому проекту “Геодинамика Западной Антарктики”.

К вечеру 6 февраля 1998 г. мы закончили работы на последнем галсе полигонной съемки и повернули к острову, чтобы утром следующего дня быть на рейде против мыса Михайлова. Этот мыс сохраняет имя художника экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева, создавшего бесценную серию акварельных зарисовок того славного плавания русских кораблей “Восток” и “Мирный”.

Солнце полого сползало на западе к горизонту и когда уже близко к полуночи опустилось ниже сплошных полей слоистой облачности, то словно лучом прожектора из-под низкой кромки облаков высветило океанский простор. И сразу же вспыхнули на восточной стороне окаема золотистым сияньем, будто освещенные какими-то внутренними источниками света из глубины своих ледяных недр, серые до того в сумерках пасмурного дня, громады айсбергов. Как караван покинутых людьми огромных судов вытянулась к востоку от нас вереница огромных ледяных плавучих гор и островов, оторвавшихся от края ледового щита на побережье Земли Александра Первого и гонимых штормом в северные пределы Южного океана. Так и движется теперь этот ледяной караван к далеким берегам Южной Америки, протянувшись на десятки, а то и сотни миль, немым свидетельством неотвратимого таяния ледового покрова Антарктиды в теплеющем климате Земли.

Утром солнце осветило остров Петра. Шторм разогнал сплошную низкую облачность минувших дней, и остров был хорошо виден от самых береговых скалистых обрывов до вершины вулканического конуса. Морозная дымка окутывала его снежные склоны, но на вершине, подогретые теплым дыханием вулкана, нарастали, словно причудливые слоистые кровли японской пагоды, линзообразные белые облачка. Временами ветер срывал их с вершины вулкана и уносил по одному в северном направлении. Вторя каравану айсбергов, облака растягивались цепочкой по сияющему голубизной утреннему небу и уплывали в бескрайнюю даль небосклона.

Короткая высадка вертолетом на крохотный скалистый пятачок мыса Михайлова для демонтажа установленной нами ранее геофизической и геодезической аппаратуры, прощанье с компанией любопытствующих пингвинов и возвращение на судно. Там меня встречает огорченная невозможностью участвовать в этой последней высадке на остров Петра наша спутница по плаванию в Антарктику — Мадлен дю Шатне. Для нее это плавание — словно сказочное возвращение в годы организованной Траверсе первой русской Антарктической экспедиции, позволившее увидеть все то, что знакомо ей по дневникам и отчетам Беллинсгаузена, по акварелям Михайлова. Но возможности крохотного вертолетика нашей экспедиции весьма ограничены, и с отказом в высадке на берега островов и континента Антарктиды многим членам экспедиции неизбежно приходится мириться.

И вот “Академик Борис Петров” ложится на курс к берегам Антарктического полуострова и цепочкам Южно-Шетлендских и Южно-Сандвичевых островов. Там нас ждут разбросанные месяц назад по геодезическим станциям немецкие наблюдатели-геодезисты. Мы соберем их и доставим в чилийский порт Ушуая, что лежит на берегу Огненной Земли в проливе Бигля. Но перед этим мы выполним еще одну, необычную для научной экспедиции и волнующую всех нас миссию — установим на открытом в 1819 г. экспедицией Беллинсгаузена и Лазарева острове Завадовского памятник русским морякам, открывателям Антарктиды.

Для меня это второй случай в моей морской практике. Лет тридцать назад, в плавании на “Витязе” в 1970—1971 гг. ставили мы в тропиках Тихого океана, на северо-восточном берегу острова Новая Гвинея, памятник замечательному русскому ученому-путешественнику Николаю Николаевичу Миклухо-Маклаю. За 100 лет до этого, в 1871 г. высадил здесь Миклухо-Маклая доставивший его сюда корвет “Витязь”. Два года провел он тогда среди “людей каменного века” — папуасов берега, названного позднее Берегом Маклая. Теперь собираемся поставить памятник в Южном океане открывателям неведомой еще тогда человечеству Южной Земли — Terra Australis Incognita. Все участники нашей экспедиции воодушевлены этой миссией. Они чувствуют себя счастливо причастными к героическим событиям далеких дней, ощущают себя потомками мужественных моряков прошлых лет и стараются внести посильный вклад в увековечение их памяти. Судовые механики сооружают стальной каркас памятника и укрепляют на нем привезенную Мадлен бронзовую доску с посвящением первооткрывателям Антарктиды. Пилот вертолета Юрген доставил на борт судна с материкового побережья Антарктического полуострова глыбу гранито-гнейса, чтобы памятник получился более “антарктическим” — ведь остров Завадовского это базальтовый вулкан океанического типа.

Душой этой миссии стала участница нашей экспедиции Мадлен дю Шатне, прапраправнучатая племянница адмирала русского флота и военно-морского министра в правительстве царя Александра I — Ивана Ивановича (Жана Батиста) Траверсе, инициатора и организатора экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева. Я познакомился с ней год назад в Париже, разыскивая среди русских эмигрантов во Франции потомков русских моряков-исследователей глубин Мирового океана. Она встретила меня очень приветливо. Обаятельная, живая, подвижная, энергичная, с быстрой эмоциональной речью и живой мимикой, она с первого момента встречи располагает к себе. Побывав к тому времени уже несколько раз в России, встретившись с руководством Главного управления навигации и океанографии МО РФ и сотрудниками Института Арктики и Антарктики, поработав в архиве русского флота, она собрала большой материал по истории деятельности на русской службе своего двоюродного прадеда, которым справедливо гордится. В 1996 г. в Париже Мадлен дю Шатне издала книгу о нем. (Madeleine du Chatenet. Traversay. Un Français, ministre de la Marine des Tsars.) Я слышал от наших гидрографов о ее разысканиях и о роли адмирала Траверсе в организации русской Антарктической экспедиции 1819—1821 гг. Когда я был по своим научным делам в Париже, подумал, что ей будет интересно узнать и о современных русских морских исследованиях в Антарктике, куда наши моряки проложили дорогу по инициативе ее предка.

Рассказав ей о нашей научной работе в антарктических морях, я почувствовал волнение Мадлен, увидел ее загоревшиеся глаза. С нетерпением она спросила, нельзя ли ей пойти с нами в Антарктику? Она мечтает поставить мемориальную доску с именами участников тех замечательных событий.

Вскоре должно было состояться очередное плавание исследовательского судна “Академик Борис Петров”. Я пообещал передать ее просьбу директору нашего института академику Эрику Михайловичу Галимову, с надеждой, что он поддержит ее желание увековечить память первопроходцев Антарктики во славу Российского флота и науки и разрешит нам взять ее в экспедицию зимой 1997/98 г. Выяснив, что мемориальную доску Мадлен собирается установить на острове Завадовского (он первым был открыт Беллинсгаузеном и Лазаревым, когда они приблизились к Антарктике), я одобрил ее выбор и напомнил: надо будет получить разрешение Британского правительства — остров-то принадлежит Великобритании.

В конце 1997 г. на пути в Ушуаю, где я должен был прибыть на наше судно, остановился на день в Париже, чтобы условиться с Мадлен о дальнейших действиях. Она сообщила, что англичане дали согласие на установление памятника на острове Завадовского, показала бронзовую мемориальную доску. Вечером 15 декабря в присутствии русского посла академика Ю.А. Рыжова, в прошлом коллеги академика Бориса Петрова, чье имя носит исследовательское судно, представителем Московской Патриархии митрополитом Гурием была совершена церемония освящения памятника и благословения экспедиции на работу в Антарктике и на установление там памятника русским морякам.

Месяцем позже я прибыл в Ушуаю, но опоздал на несколько дней к выходу судна в море, задержавшись во французской экспедиции с погружениями на дно океана на глубоководной подводной лодке “Наутилус”. Пришлось догонять наше судно в Антарктике на судне Института океанологии “Академик Иоффе”, куда пригласил меня старый друг по совместным плаваниям капитан Николай Апехтин. Встреча с “Академиком Борисом Петровым” состоялась 17 января 1998 г. на рейде острова Березина (о. Гринвич на картах Британского Адмиралтейства) близ чилийской антарктической станции “Артуро Пратт”.

Экспедиция Беллинсгаузена и Лазарева открыла и нанесла на карты множество антарктических островов. Русские моряки давали им названия по свежим в памяти битвам Отечественной войны двенадцатого года, по именам русских моряков и флотоводцев. До сих пор существуют на русских морских картах названия островов — Березина, Смоленск, Бородино, Малый Ярославец и др. На картах Британского Адмиралтейства и на картах других западных стран, следовавших примеру англичан, составители большей частью заменили эти названия английскими. Геополитические страсти коснулись и Антарктики.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Освящение памятного знака в честь адмирала де Траверсе 

На рейде острова Березина я присоединился к нашей экспедиции, сменив отзываемого в Москву академика Э.М. Галимова, — он ушел с “Академиком Иоффе” в Ушуаю для вылета оттуда домой. Мадлен уже была на судне. Она познакомилась со всеми участниками экспедиции, полностью вошла в экспедиционные дела и даже побывала на некоторых антарктических станциях и островах, постоянно фотографируя чудесные пейзажи первозданного мира Антарктики.

Мы шли проливами среди множества островов, собирая геодезические станции и ведя попутные исследования. Работа была успешной, несмотря на обилие плавучих льдов и периодически налетавшие сильные шторма. Антарктика есть Антарктика. Это крупнейший на Земле заповедный край, обитаемый непугаными пингвинами, тюленями, китами и бесчисленными морскими птицами. Это край ледников и высоких скалистых гор, глубоких фьордов с прозрачными водами, сквозь которые можно увидеть глубокую подводную часть айсбергов. Тишину этого заповедного мира нарушают лишь завывания ветра, звонкие клики чаек и альбатросов да порою грозный рев волн при обрушении в море новых айсбергов, откалывающихся от береговых ледников. Сказочный, волшебный мир, сохранивший облик первых дней творенья.

Наступает время завершить первый этап экспедиции. Разбросанные в начале плавания по береговым пунктам наблюдатели-геодезисты и их аппаратура уже на борту судна. Теперь надо совершить по просьбе германских партнеров переход к Южно-Сандвичевым островам и забрать с этих островов геодезистов, оставленных параллельной нам экспедицией на судне “Полярштерн”. В завершение этой операции предстоит высадиться на самый северный из Южно-Сандвичевых островов — остров Завадовского в архипелаге Траверсе — и установить там памятник русским морякам, открывшим Антарктиду.

К Южно-Сандвичевым островам мы приближаемся 18 февраля у самой южной их оконечности — у острова Кука. Этот остров, окруженный льдами и туманами, как и все остальные острова этой гряды, был увиден впервые издали в феврале 1775 г. прославленным открывателем новых земель английским капитаном Джеймсом Куком. Остров не был обследован им, но был воспринят как один из закованных во льды мысов открытой им Земли Сандвича. Земля эта и ее якобы мысы только приблизительно были нанесены капитаном Куком на карту. Остров получил название Южная Туле — по аналогии с легендарной крайней северной землей в географии древних римлян — Ultima Thule. Капитан Кук решил, по-видимому, что Южная Туле — это южный край Земли Сандвича, и уже уверенно написал в своем отчете Адмиралтейству, что пройти далее за него к югу он не смог из-за сплошных льдов, и этого не сможет сделать ни один другой мореход. Русская экспедиция, подойдя сюда, установила, что Земля Сандвича в действительности представляет собой островную гряду, и Беллинсгаузен назвал эти острова Южно-Сандвичевыми. Группу самых северных островов этой гряды Беллинсгаузен назвал архипелагом Траверсе в честь инициатора экспедиции, а обнаружив, что Южная Туле не один остров, а группа из трех островов, — сохранил за ней название Южная Туле, исследовал ее, нанес точно на карту и назвал самый крупный из островов этой группы именем капитана Кука. Русские моряки никогда не грешили перечеркиванием подвигов своих чужестранных коллег.

С острова Кука мы и должны были снять установленную годом раньше немецким судном “Полярштерн” автоматическую сейсмическую станцию. Это была нелегкая работа. Полет вертолета осложнялся тем, что высокий активный вулкан острова то заволакивало туманом и снежными зарядами, то открывались взору его крутые склоны с многочисленными дымами-фумароллами. Штормовой ветер едва позволил приземлиться на крохотной террасе, а затем заставил нас добираться до сейсмической станции буквально ползком на четвереньках по скользкому от пингвиньего помета льду. Пришлось приложить немало усилий, чтобы вырубить киркой и ломами вмерзшую аппаратуру.

Двигаясь к северу, мы постепенно выходили в более теплые воды, да и шторм ослабевал. Когда 20 февраля 1998 г. мы подошли к острову Завадовского, то опасения Мадлен, позволит ли погода провести высадку с переправкой на остров вертолетом памятника, почти исчезли, но погода была еще довольно скверная, остров затягивало то туманом, то снежными зарядами, налетавшими с порывами шквального ветра. До полудня о полете вертолета нельзя было и говорить. Мы только присматривались к острову, выбирая место высадки и установки памятника.

Остров назван по имени старшего помощника “Востока” капитан-лейтенанта И.И. Завадовского. Это — один из трех островов архипелага Траверсе. Другие два острова — Лескова и Высокий. Высокий первоначально назван именем участника экспедиции лейтенанта Торсона, который позднее был осужден за участие в Декабрьском восстании. Это заставило Беллинсгаузена заменить название.

Остров Завадовского — вулкан. Вершина конуса смещена к западной стороне острова. Склоны вулкана местами накрыты снегом, местами усыпаны вулканическим пеплом. Ближняя к нам восточная сторона острова представляет собой широкую террасу, образованную лавовыми потоками, край которых со столбчатыми отдельностями базальта обрезан береговым обрывом. Поверхность лавы выровнена покровом свежего вулканического пепла, кое-где всхолмленным пепловыми дюнами и прорезанным долинами дождевых потоков. В бинокль видно множество пингвинов, и ветер доносит резкий противный запах помета. То закрывая остров, то рассеиваясь, волнами наплывает туман. Низкая слоистая облачность скрывает вершину вулкана, но временами она в разрывах облачности открывается взору, а изредка даже солнечные лучи падают на вершину и на ближнюю к нам террасу.

Беллинсгаузен записал в судовом журнале, что разрешил “любознательным офицерам” высадиться на остров на шлюпке. Глядя на многометровые береговые обрывы и обрушивающиеся на них высокие прибойные волны, мы думали, что высадка на остров “любознательных офицеров” стоила им немалых усилий. Но наука, как известно, требует жертв!

Ближе к полудню ветер стал стихать, а снежные заряды поредели. Судя по условиям погоды было ясно, что вертолет сможет совершить пять-шесть вылетов. Началась переброска на остров энтузиастов-мастеров, принявшихся за установку памятника. Смонтировали стальной каркас с укрепленной на нем бронзовой плитой, установили мачту с фалрепом для подъема Андреевского флага, основание для прочности укрепили обломками базальтовой лавы и крупными вулканическими “бомбами”. Затем на берег прибыло руководство судна и экспедиции для торжественного подъема флага и открытия памятника. Как обычно, все ближе подбираются к нам сперва напуганные шумом вертолета, а потом расхрабрившиеся любопытствующие пингвины. Неожиданно из-за пепловых дюн показались два незнакомца. Откуда взялись на этом официально необитаемом острове люди? Представившись операторами компании Би-Би-Си, снимающими фильм о жизни пингвинов, они сказали, что хотят снять, как мы будем открывать памятник. Мы не против, к тому же мы здесь в гостях, а они — представители хозяев острова. Надо было спешить, потому что вновь стал усиливаться ветер и натягивало туман со снежными зарядами, так что судно наше порой скрывалось из вида.



Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Памятный знак в честь адмирала де Траверсе на о. Завадовского 

Наступил торжественный момент. Подняли наш славный Андреевский флаг, сразу затрепетавший в порывах ветра. Капитан “Академика Бориса Петрова” И.А. Второв, а затем Мадлен дю Шатне и руководитель германской группы Тило Шёне произнесли короткие речи о подвигах русских морских офицеров и матросов, открывателей Антарктиды. Для Мадлен этот миг — завершение большого труда по увековечению памяти и дел ее предка. Мы искренне разделяем ее радость, преклонясь перед мужеством и отвагой наших соотечествеников-мореходов. Три минуты молчания в память о героях, и торжественная церемония окончена. Спущен флаг русского флота и вручен Мадлен на память о нашей экспедиции. Охрана памятника поручена дружественным нам пингвинам. Взревели турбины вертолета, и вот уже внизу под нами уплывает одинокая пирамидка. Пересекаем береговые обрывы базальтовых лав, вдоль которых то и дело вздымаются высокие водяные столбы под ударами набегающих волн. Прощальный трехкратный гудок судовой сирены, судну дан ход, волны бегут от винта за кормой, и остров вдали исчезает…

Переход вдоль подводного хребта, обрамляющего с севера котловину моря Скотта. Оно названо так в память о работах исследовавшей его в начале XX в. шотландской антарктической экспедиции. Под нами в морской пучине сложная череда подводных вулканов, погребенных на дне древних земель — реликтов континентального моста, соединявшего Антарктиду с Южной Америкой, и взломавших этот мост активных рифтов над воздыманиями диапиров глубинных масс подкоркового вещества мантии Земли. Выходим на крутой уступ банки Бёрдвуд — подводного континентального выступа Патагонии. И вот уже показались горы мыса Сан-Диего — восточного края Огненной Земли. 25 февраля проходим проливом Бигль к порту Ушуая. Здесь короткая двухдневная стоянка, а вечером 27 февраля — снова в путь продолжать работы в проливе Дрейка и в море Скотта. Днем сошли на берег наши германские коллеги, вечером уходит Мадлен не в силах видеть, как корабль снимается с якоря и кончается ее волшебная антарктическая сказка. Она дрогнувшим голосом прощается до встречи в Москве.

И встреча была, когда Мадлен дю Шатне выступала с докладом о своей работе на заседании Президиума Российской академии наук. После было принято решение Президиума о переводе на русский язык и издании в России Академией наук труда Мадлен о достойных памяти делах ее предка — русского адмирала Ивана Ивановича Траверсе.

Член-корреспондент РАН
Г.Б. Удинцев
Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Моим предкам

Жану Гитону, мэру Ла-Рошели, адмиралу Ла-Рошельского флота, капитану королевского флота;

Жакобу Дюкену, капитану королевского флота, погибшему в море;

Абрааму Дюкену-Гитону, генерал-лейтенанту флота, губернатору Наветренных островов;

Жану Франсуа Прево де Сансаку шевалье де Траверсе, капитану 1-го ранга, генеральному наместнику Сан-Доминго;

Огюсту Прево де Сансаку де Траверсе, капитану 2-го ранга, первому супрефекту Ла-Рошели;

моим двоюродным прадедам и прапрадедам

Абрааму Дюкену, генерал-лейтенанту флота Людовика XIV, победителю адмирала Рюйтера;

Абрааму Прево де Сансаку де Созе, корабельному лекарю, погибшему в море;

Луи Абрааму Дюкену-Монье, флагману;

Анжу маркизу Дюкен-Менвилю, командору ордена св. Людовика, генерал-лейтенанту флота, губернатору Новой Франции;

Уберу Никола де Вотрону, флагману;

Огюстену дю Кен де Лонгбрену, капитану 2-го ранга;

Северу Прево де Сансаку де Траверсе, гардемарину, погибшему в море близ Тобаго;

Пьеру Клоду маркизу дю Кен де Лонгбрен контр-адмиралу, командору ордена св. Людовика;

Жозефу Лазару графу дю Кен де Лонгбрен, контр-адмиралу, офицеру Почетного Легиона;

Александру Ивановичу Прево де Сансаку маркизу де Траверсе, вице-адмиралу, военному губернатору Архангельска;

Александру Ивановичу младшему Прево де Сансаку де Траверсе, капитану 1-го ранга российского флота;

Ивану Ивановичу Прево де Сансаку де Траверсе, лейтенанту, дважды раненному под Севастополем;

Шарлю Мартену де Ла Бастиду, мичману, погибшему в 1711 г. при штурме Рио-де-Жанейро;

Франсуа и его брату Жану Мартену де Ла Бастиду, мичманам, погибшим в 1805 г. при Трафальгаре;

Октаву и его брату Ипполиту Мартену де Ла Бастиду, мичманам

я посвящаю эту историю моего двоюродного прадеда, который прославил свое имя на службе французским королям, молодой американской демократии и российским императорам.

Я выражаю сердечную благодарность

господину Юрию Рубинскому, первому советнику посольства России во Франции, облегчившему мне доступ в ленинградские морские архивы;

профессору Виталию Ивановичу Сычеву, эксперту Межправительственной океанографической комиссии ЮНЕСКО, который помог мне ориентироваться в российских архивах и в истории русского флота. Без его помощи вторая часть этого труда не могла бы появиться на свет;

контр-адмиралу Валентину Селиванову, командиру Ленинградской военно-морской базы, Татьяне Сергеевне Федоровой, заместителю директора Российского государственного архива Военно-Морского флота, Ладе Ивановне Вуич, архивисту Пушкинского дома, за их любезное участие;

моей кузине Александре Борисовне Коноваловой-Гатино, сделавшей для меня множество переводов;

моим дядьям, маркизу де Траверсе и маркизу де Сериньи, не увидевшим этот труд завершенным — они поддерживали мой интерес к прошлому нашей семьи;

моей кузине Терезе-Марии Дефорж за указания на важные архивные материалы;

барону де Сервилю, направлявшему мои первые шаги в Национальном архиве и в Морском архиве Венсена;

Гаэтану де Шатене, мастерски составившему географические карты, и Кристиану де Тайи, руководившему моими упражнениями с компьютером во время работы над генеалогическими таблицами;

аббату Демъеру из прихода Нотр-Дам де Сюрпьер в Бернском кантоне и канонику Артуру Коблеру из Санкт-Галлена, сообщившим мне те сведения, которые позволили связать воедино две части этой биографии. Отцу Дювалю из парижской доминиканской библиотеки;

заведующей архивом в Фор-де-Франс на Мартинике;

Улле-Рите Каупи, хранительнице национального кабинета древностей в Хельсинки, Кайсу Харъюпяя, хранительнице церкви св. Николае на Котке, Нине Нордстрем баронесе Брюин — за переводы с финского;

господину Фрибергу, директору шведского центра в Париже, и графу Левенхельму, камергеру ордена Меча;

Александру Плотто, историку флота, Герарду Горохову и Георгию Соколову — за ценные консультации;

Рене Готье из Сен-Жермен де Марансен, поделившемуся со мной информацией из ныне несуществующих архивов;

Эмманюэлю де Варескъелю, обсуждавшему со мной жизнь и приключения в России дюка де Ришелье и маркиза де Траверсе;

профессору Мишелю Верже-Франчески, чьи обширные познания и дружеское участие служили мне постоянной поддержкой.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Воспитание моряка.

1754-1766

Детство среди креолов 

Я родился на острове, влюбленном в ветер, где воздух пахнет сахаром и ванилью.

Эти слова креольского поэта лучше всего передают чудесную атмосферу, царившую на “Гран Сероне”. Именно здесь, недалеко от южного побережья Мартиники, в благодатном краю, где душистые ветры играют стеблями тростника, родился 24 июля 1754 г., на закате, Жан Батист Прево де Сансак де Траверсе. По странному совпадению в том же году родились два принца, с чьими трагическими судьбами тесно переплетется его жизнь: в Версале — Людовик, будущий король Франции, в Санкт-Петербурге — Павел Петрович, будущий царь всея Руси[3]. Жан Батист будет служить и тому, и другому.

Детские годы будущего российского морского министра прошли на берегу ласкового моря, где воздух напоен сладкими ароматами. Первые пять лет маленький Жан Батист не покидал пределов обширной плантации, которую унаследовала его мать Клер дю Кен де Лонгбрен. Ее отец, в прошлом лейтенант 1-го ранга на флоте, затем капитан гренадеров, оставшись вдовцом с тремя детьми, женился вторым браком на Элизабет де Шатийон, принесшей ему богатое приданое; Клер дю Кен де Лонгбрен была их единственной дочерью.

Мадемуазель дю Кен познакомилась с мичманом Жаном Франсуа де Траверсе, когда “Алкид” бросил якорь на Мартинике. “Его пленила ее грация, юность, благочестие, добродетель и порядочное состояние. Мой батюшка считал, что лучшей награды небеса не могли ему даровать: они сочетались браком 3 марта 1753 г. в маленькой церкви Сен Тома, когда моей будущей матери было всего пятнадцать лет”[4].

Плантация дю Кенов была расположена на берегу бухты, в приходе, который назывался “Диамантовым” — по имени гигантской скалы, возвышавшейся среди волн. Семья владела этим имением более полувека: главным его богатством были посевы сахарного тростника, из которого делали сахар и ром.

Имение состояло из господского дома и различных хозяйственных построек. Там были две мельницы, одна на животной тяге, с широким подъездом, другая — водяная, сахароварильня с восемью кубами, очистные сооружения, сушильная печь. В отдалении находились сараи для сушки тростника, хижины, где жили чернокожие работники, птичники и сады. Далее широко раскинулись поля сахарного тростника, спускавшиеся к самому морю. С февраля по май можно было наблюдать одну и ту же картину: метелки тростника, поднявшегося над поверхностью земли на четыре-пять метров, окрашивались сиреневой пастелью и пассат гнал по тростниковым полям широкие волны. Несмотря на близость экватора пассаты регулярно “проветривают” Мартинику, и оттого ее тропический климат так благоприятен для развития сахарного производства. На острове насчитывалось триста двадцать два сахарных завода из тысячи двухсот во всех французских колониях в Америке. Поэтому Мартинику и называли “сахарным островом”.

Как все плантаторы на Карибских островах, семейство дю Кенов располагало обширным контингентом чернокожих работников, привезенных из Африки и привычных к жизни в тропиках. Рабство было широко распространено на Карибах: африканские царьки охотно торговали пленниками, захваченными в набегах на соседние племена, а многочисленные работорговцы доставляли их на Антилы. На островах, которыми владела Франция, рабовладение было, однако, строго регламентировано. Губернаторам и интендантам, назначаемым королем, вменялось в обязанность следить за неукоснительным соблюдением закона: те колонисты, которые жестоко обращались с рабами, наказывались или высылались с островов.

На “Гран Сероне” чернокожих не заставляли работать из последних сил, обращение с ними было мягким. Пьер дю Кен строго следил за порядком. Надзор, конечно, был, но рабы могли посещать другие плантации, а по воскресеньям их отпускали на рынок, где они торговали овощами и птицей.

Огюст де Траверсе, брат Жана Батиста, в своих “Мемуарах” описывает обычаи и поведение рабов: “В праздничные дни они собирались все вместе. Обычно они разбивались по группам — соплеменники к соплеменникам и пускались в пляс: танцы у каждого племени разные. Для каждого вида работ у них есть особые песни: поют они всегда и двигаются словно под музыку, даже работая.

Жан Батист тоже будет вспоминать эти песнопения чернокожих рабов: “Я хорошо помню их великолепные голоса, которые разносил по острову теплый и ласковый ветер — в них слышался голос их далекой родины. Африку я знал только благодаря им: когда я плавал в Индию, то перед тем, как обогнуть мыс Доброй Надежды, имел лишь недолгую стоянку в бухте Фолс-Бей”.

Для маленького Траверсе море — это пока всего лишь то пространство, из которого появляется и в котором исчезает его отец. Это, кроме того, увлекательная картина, приглашающая к путешествиям и поражающая грандиозным спектаклем корабельных маневров. С холмов, окружающих Фор-Руаяль, столицу и порт на юго-западе острова, можно наблюдать непрерывное движение гигантских конвоев, в сто-двести торговых судов, с полными трюмами товаров. Королевские военные корабли охраняют их от алчных англичан.

Согласившись, наконец, покинуть свой замечательный наблюдательный пункт, Жан Батист обычно отправлялся проведать кузенов и приятелей, обитавших по соседству. Их дома, центры обширных плантаций, были местом его первых детских игр. Он сохранил множество теплых воспоминаний и о “Ривьер Лезар”, где жили Иорна де Ла Калль, и об имении Перинель-Дюме на Ламентенской равнине, и о владениях “добрых старых Геньеронов”, и о плантации “Ля Монтань”[5], принадлежавшей Какере де Вальменье, где выросла та самая мадам де Ментенон, которая была морганатической супругой Людовика XIV.

В наши дни постройки “Гран Серона” в большинстве своем поглощены зеленым морем фикусов. Но даже руины свидетельствуют о том, что это было поселение не из последних; оно много лет стойко сопротивлялось ударам тропических ураганов, один из которых — ураган 1756 г. — довелось пережить годовалому Жану Батисту[6].

Сражение с англичанами

В 1759 г. Мартиника подверглась нападению англичан. Жану Батисту было в то время всего четыре года, но он уже знал, что “английский король — злейший враг короля Франции, что англичане живут на острове, который намного больше Мартиники, что у них много огромных кораблей и что они хотят захватить его остров и окрестные острова, чтобы прибрать к рукам весь сахар и весь кофе”. Ребенок напуган постоянными разговорами об этих кровожадных врагах, плавающих на огромных кораблях.

Конфликт, начало которому положили многочисленные провокации со стороны англичан и который войдет в историю под названием Семилетней войны, сейчас в самом разгаре. После долгих колебаний Людовик XV подписал 6 июня 1756 г. ордонанс об объявлении Англии войны. Англия давно зарилась на богатеющие год от года французские колонии. Она вознамерилась подорвать экономическое и колониальное могущество Франции и стать единовластной хозяйкой морей, поэтому ее удар нацелен в первую голову на французский флот.

Английские провокации на море начались еще в 1755 г., когда англичане захватили в Северной Америке триста французских торговых судов. Два года спустя их флот, угрожая Рошфору, подверг ожесточенной бомбардировке укрепления на острове Экс. В 1758 г. в результате наступления на Монреаль, Форт-Дюкен и Луисбург они захватили острова Руаль и Сен-Жан, все население которых депортировали.

Когда в августе 1759 г. адмирал Мур, возглавлявший английскую эскадру, высадил на Мартинику шеститысячный десант, обороной острова руководил лейтенант 1-го ранга Жан Франсуа де Траверсе.

О событиях того времени рассказывает Огюст, сын Жана Франсуа:

“В 1758 г. Франция находилась в состоянии войны с Англией; англичане были уверены, что легко завладеют Мартиникой: укрепления на острове тогда были много слабее, чем сейчас; гарнизон малочислен, не было сделано запасов провизии и боеприпасов”.

В Фор-Руаяле две роты занимали укрепления в Каз-Навир, еще одна разместилась в Каз-Пилот и четвертая — в Пуант-де-Негр. Диспозиция была выгодная, но ресурсы крайне ограничены: всего сотня бочек солонины и немного воды на дне цистерн — сезон дождей еще не начался.

«Его превосходительство господин де Бошарне, губернатор Мартиники, советовался с господином де Траверсе, моим батюшкой, и с господином де Морвилем, командующим военно-морскими силами, о средствах к отражению неприятеля.

Я полагаю, — сказал батюшка, — что если креолы будут действовать в сельской местности, занимая господствующие высоты и нападая из зарослей, они нанесут неприятелю чувствительные потери и в течение немногих дней вынудят его с позором вернуться на корабли. Если же вы разместите местных жителей в фортах вместе с регулярными войсками, они приказ выполнят, но толку от этого будет мало: тогда вся вина за их гибель и за потерю Мартиники будет на вас одном.

Я здесь женился, живу уже не первый год и хорошо знаю нрав местных жителей. Вы можете смело положиться на их верность, равно как и на их отвагу. Используйте их в любом самом отчаянном деле. Увидев неприятеля, они выступят на него до всякого приказа. Укажите каждому кварталу особые места сбора, снабдите продовольствием и боевыми припасами, дайте распоряжение начальникам и можете больше ни о чем не заботиться.

Но когда опасность минует, помните, что их занятие — возделывать землю, а ваше печься об их безопасности и споспешествовать их трудам.

Господин маркиз де Бошарне последовал этим мудрым советам, одобренным и господином де Морвилем, сердечным другом моего батюшки. Неприятель показался 16 августа 1759 г.; высадке его никто не воспрепятствовал; на берег сошло более восьми тысяч человек, разделившихся на несколько отрядов; но стоило им двинуться походным маршем, как в их рядах появились убитые и раненые, хотя с ними никто не вступал в бой. Креолы, притаившись в зарослях и засев на высотах, расстреливали неприятеля, не показываясь ему, и с неизменным успехом.

Сиамская хворь, или желтая лихорадка, оказалась еще одним злейшим врагом английской армии; невыносимая жара, проливные дожди и ядовитые змеи также нанесли ей чувствительные потери, так что англичане спустя несколько дней были счастливы вновь погрузиться на свои корабли, причем от их отряда едва осталась половина.

Моего батюшку единодушно именовали спасителем колонии благодаря его мудрым советам. Все обитатели Мартиники возносили за него молитвы и осыпали благодарностями его, а также господина маркиза де Бошарне вместе с отважным Морвилем (который отменно проявил себя, командуя линейным кораблем “Цветущий”)»[7].

Юный Жан Батист не мог не чувствовать, какой почет завоевал его отец у креолов, умело организовав отпор столь опасному врагу. Англичане вынуждены были оставить Мартинику, но это не значит, что все опасности позади.

Креолы всегда будут мужественно отстаивать свою землю, которая стала частью французского королевства с начала XVII в. и по праву зовется “малой Францией”. Вспоминая об этих французских островах, расположенных в семи тысячах километров от милых равнин Пуату и Нормандии, Жан Батист скажет: “Моему детскому уму казалось забавным, что они принадлежат старому континенту, меж тем как географически составляют часть Нового Света”.

Мореплаватели открыли эти острова “прежде”, чем достигли континентальной части Нового Света; этим объясняется их название, образованное от испанской приставки ante- (пред-) — отсюда пошли Ante-Isles, ставшие Антилами.

Открытие Франции

В возрасте пяти с половиной лет Жан Батист покинул пленительный мир плантации “Гран Серон” и отправился учиться во Францию, в Сорез.

Он расстался со своими кузенами из семейства дю Кен — Дюпати де Кламом, Ташером де Ла Пажри, Пито де Ларифодьером, Арди де Кудре; теперь ему предстоит по ту сторону океана познакомиться с семейством своего отца. Он никогда не забудет это первое плавание через Атлантику: “Мы с батюшкой взошли на фрегат, который показался мне самым прекрасным кораблем на свете. Впервые передо мной открылась бескрайняя ширь океана, воды которого впоследствии мне пришлось не раз бороздить. Море было великолепно”.

Прощай, тепло родного дома, прощай, матушка, сестренка Клер, заботливые чернокожие служанки, старая Мелани и ее дочки Роза и Эглантин — мальчик вступает в мир мужчин. Берег тает вдали, птиц становится меньше, на горизонте море сливается с небом. Но как интересна жизнь на борту военного корабля! С восхищением и восторгом мальчик наблюдает за действиями экипажа и за маневрами корабля, который несет его к Старому Свету.

Плавание прошло без происшествий, корабль бросил якорь в порту Рошфора. Перед тем, как отправить сына в училище в Сорезе, Жан Франсуа побывал с ним в Пуату, в родовом имении Траверсе, где их встретил глава семьи, почтенный старец. Ему семьдесят четыре года, четырнадцать лет назад он похоронил свою жену Анриетту Дюкен-Гитон и живет с двумя своими незамужними дочерьми, Шарлоттой и Мадлен. Все они рады приезду мальчика.

Обряд малого крещения был совершен над Жаном Батистом через два дня после его появления на свет в церкви Сен Тома де Диаман: его производил отец Шарль из капуцинской миссии на Мартинике. По прибытии в Траверсе Жана Батиста крестили в приходской церкви Сен Мартен де Плибу 14 октября 1759 г. На церемонию собрались все родственники отца, им любопытно повидать нового родственника с Антильских островов. Они зовут его “маленький Траверсе из Америки”. В приходской книге под подписью аббата Сюива, который совершал обряд, имеются подписи деда, Абраама де Траверсе, именуемого господин де Созе, — он был крестным отцом, и крестной матери, тетки Жана Батиста, госпожи Анриетты Лемуан де Сериньи[8].

Жан Батист навсегда запомнит первую встречу со своим дедом, замечательным рассказчиком.

Мой дед де Траверсе любил рассказывать о своих приключениях на войне. Он был отменный рассказчик и рассказывал много и охотно. Повидал он немало и память у него была превосходная. В прошлом кавалерийский офицер, он отличился во многих баталиях в царствование Людовика XIV.

Казалось, что я своими ушами слышу гром кавалерийской атаки и грохот пушек при Мальплаке, где картечью он был ранен в ногу, отчего всю жизнь потом хромал. Я переплыл океан, большую часть жизни провел на востоке Европы, но какой же далекой представлялась мне эта война во Фландрии. Я никогда не уставал от его рассказов, прерываемых долгими паузами… Я садился поближе к его любимому креслу с голубой обивкой — это происходило в нижней гостиной, расположенной в северной башне замка; здесь хранились все дорогие и памятные ему вещи. Когда рассказ прерывался, я смотрел в окно на однообразные пуатвинские поля, закутанные октябрьскими туманами, и мне чудились призраки этого кровавого лихолетья.

Перед моими глазами разворачивались, оживляемые многочисленными анекдотами, картины славных событий, в которых и наше семейство оставило свой след. Эти рассказы, передаваемые из поколения в поколение, помогали мне лучше, чем книги, понять дух, двигавший моими предками, верно служившими королям Франции”.

Жан Батист принадлежал к пуатвинскому роду, члены которого славились своими подвигами на полях сражений. Траверсе ведут свое происхождение от шевалье Уга Прево, вассала герцога Гильема VI Аквитанского, графа Пуату. Он умер в 1086 г. и был погребен в аббатстве Монтьернеф в Пуатье. Жан Батист — его потомок в восемнадцатом колене.

В 1375 г. Гильем Прево женился на дочери барона де Сансака, и его потомки добавили это имя к своему родовому имени[9]. Прево де Сансаки особенно выдвинулись на службе у королей династии Валуа. Франциск I, Генрих II, Карл IX и Генрих III именовали их “господин мой кузен” и подчеркивали свое “особенное” к ним “уважение и благоволение”. Такие историки, как Брантом и Монлюк, отмечали их доблесть и благочестие.

Три века спустя, в 1664 г. Франсуа Прево, женившись на Рене Мандрон, госпоже де Траверсе, положил начало той фамильной ветви, которая будет известна под именем Траверсе. К его потомкам принадлежал и Жан Батист Прево де Сансак де Траверсе.

Две ветви родового древа Дюкенов

Семейство Дюкенов разделилось на две линии, одна из которых причастна к рождению Жана Батиста. Сходство имен и родов деятельности у представителей этого семейства породило немало путаницы среди изыскателей родословных, историков и даже среди потомков этих родов.

Имя Дюкен часто встречается среди предков и родственников Жана Батиста:

— девичье имя его матери — Клер дю Кен де Лонгбрен;

— его отец Жан Франсуа — сын Анриетты Дюкен и внук Абраама Дюкен-Гитона, племянника знаменитого генерал-лейтенанта во флоте Людовика XIV.

Род дю Кен де Лонгбрен ведет происхождение из Нормандии, из округа Кутанс — это род католический и дворянский. Отец Клер, Пьер дю Кен, сеньор де Лонгбрен, был в 1719 г. зарегистрирован со всеми своими дворянскими титулами Высшим советом Мартиники. Он первый из этой ветви служил на флоте.

У Дюкенов, напротив, корни простонародные: в дворянство этот род был возведен Людовиком XIV за заслуги перед его флотом, и именно этим Дюкенам Жан Батист обязан своей любовью к морю и своими отменными качествами моряка. Как и Лонгбре-ны, они родом из Нормандии. Первый известный представитель этой славной фамилии, Абраам I, прямой предок Жана Батиста, принадлежал к церкви реформатов. Он был капитаном торгового флота, богатым арматором и направлял свои корабли то в Индийский океан за грузом пряностей с Моллукских островов, то в Балтийское море за лесом, пенькой и дегтем; вместе с ним бороздили моря четверо его сыновей, обучаясь искусству навигации и тайнам коммерции. Трое из них стали отличными моряками. Старший, Абраам II, знаменитый генерал-лейтенант флота, добавил несколько громких деяний в летопись славы века Людовика XIV. Это он победил голландцев при Стромболи, Агосте и Палермо, и это он разбил “непобедимого” адмирала Рюйтера. За свои подвиги он был возведен в дворянство и получил титул маркиза дю Буше. Вместе с ним плавал его брат Жакоб, дослужившийся до чина капитана 1-го ранга; вместе они служили во флоте Кристины Шведской и отличились во время войны Швеции и Дании, захватив датский флагманский корабль. Жакоб погиб в молодости, сраженный пушечным ядром на борту своего корабля. От его брака с Сюзанной Гитон, дочерью знаменитого мэра Ла-Рошели[10], остался единственный сын, Абраам Дюкен-Гитон, который также сделал прекрасную карьеру в королевском флоте и также был возведен в дворянство Людовиком XIV. В отставку он вышел в чине генерала-лейтенанта флота. Он был прадедом Жана Батиста.

Между этими двумя нормандскими семействами — дю Кен де Лонгбрен и Дюкен — нет никакого родства. Одно славилось военными подвигами, другое — древним благородством. И вот они решили породниться. Тут не обошлось без вмешательства случая. В 1714 г. Абраам Дюкен-Гитон был назначен генеральным наместником французских островов в Америке[11] и отплыл на Мартинику. Во время плавания он свел знакомство с юным членом экипажа, мичманом 1-го ранга Пьером дю Кен де Лонгбрен (отцом Клер). Они сочлись родством, обнаружив, что оба родом из Нормандии, и, не долго думая, объявили себя двоюродными братьями.

Это мнимое родство, основанное на сходстве фамилий и на братстве по оружию, породило недоразумения, которые продолжают бытовать до сих пор. К тому же, великий Дюкен возымел “прихоть” поменять свой герб. На прежнем гербе имелся дуб — “quercus” по-латыни и “quesne” на нормандском диалекте; на новом появился лев с разверстой пастью, выписанный чернью на серебряном поле, — “совершенно случайно” он как две капли воды походил на герб дю Кенов де Лонгбрен.

Память об Абрааме Дюкен-Гитоне на Мартинике пережила его. Его потомок, Огюст де Траверсе, сообщает об огромном баобабе, который называют “маркиз Дюкен”; он растет на севере острова, на склоне Мон-Пеле, неподалеку от города Сен-Пьер; восьмидесяти футов в обхвате, он покрывает поверхность в четыреста квадратных футов.

Это гигантское дерево наилучшим образом символизировало сильный характер губернатора Дюкена. Но смогло ли оно выстоять перед лицом чудовищного циклона, обрушившегося на остров в 1891 г., или во время извержения вулкана Мон-Пеле в 1902 г.?

Траверсе по семейной традиции служили в кавалерии. Породнившись с Дюкен-Гитонами, многие из них переняли благородную страсть к мореходству. Из четырех сыновей Жана де Траверсе и Анриетты Дюкен-Гитон двое остались на суше, а двое других посвятили себя морю, в том числе отец Жана Батиста и его дядя Абраам Анри. Они стали первыми моряками из рода Прево де Сан-сак де Траверсе.

В 1754 г., в год рождения Жана Батиста из этого рода оставался в живых лишь один моряк — его дядя Абраам Анж Дюкен -Менвиль. Он находился в плену у англичан. Потомки генерал-лейтенанта Людовика XIV после отмены Нантского эдикта эмигрировали в швейцарский Обонн.

В Войне за независимость Америки примут участие представители рода дю Кен Лонгбрен.

Сорезские бенедиктинцы

Проведя две недели в родовом гнезде, Жан Батист вместе с отцом отправился в конце октябре в училище в Сорезе. В то время школьный год начинался в ноябре.

Сорез стоит у подножья горы Нуар на берегу Соры между Кастром и Мазаметом — это на севере Лангедока (современный департамент Тарн). Этот тихий и малолюдный уголок словно создан для жизни в раздумьях и созерцании. Старые дома, окружившие величественную колокольню XII в., кажутся вышедшими прямо из средневековья. Местное аббатство было основано в 754 г. Пипином Коротким, а в XVII в. бенедиктинские монахи из конгрегации св. Мавра учредили здесь коллеж. В январе 1759 г. он вновь принял учеников после нескольких лет бездействия.

Многие родовитые креольские семейства, такие как Уиг, Корнетт, Ле Вассор де Ворегар, Ассье де Помпиньян, посылали своих отпрысков в это училище, дававшее своим питомцам превосходное образование под руководством Дома Виктора Шевалье де Фужера, педагога божьей милостью.

Именно по его предложению монахи из Сореза — подобно ораторианцам, но еще более решительно — начали серьезную перестройку самого типа образования. Им кажется странным вдалбливать ученикам латынь: идет XVIII век, французский язык завоевал всю Европу. И Жан Батист учит французский. Математика, история, география, астрономия — все преподается на французском. Иезуиты в те же годы продолжают преподавать на латыни. Когда Жан Батист будет в 1764 г. заканчивать Сорезское училище, из двухсот двадцати выпускников тридцать шесть вообще не овладеют латынью; правда, сам Жан Батист выйдет из школы с превосходным знанием этого еще живого языка: в его журнале мы встречаем размышления, написанные по-латыни, с цитатами из Цицерона.

Его воспитание в возрасте с пяти до десяти лет находится в руках самых передовых по тому времени учителей. Бенедиктинцы считают необходимым ввести в свои курсы опытные науки и не отгораживаться от новых идей, выдвинутых философами и распространяемых энциклопедистами. Чутко улавливая перемены в мире, они не объявляют абсолютную монархию единственно возможным или наилучшим способом правления. Они рассказывают ученикам о других видах государственного устройства, давая им взвешенные оценки. Они воспитывают в юных сорезцах критический подход, что позволяет им по-новому взглянуть на жизнь. Жану Батисту исполнилось всего десять лет, когда он покинул Сорез, но он уже приобщился к новому мировоззрению.

Дух терпимости царит в этой бенедиктинской школе, сюда в качестве учеников допускается и немало протестантов: они заносятся в списки просто как “верующие”. По воскресеньям их отпускают в городскую церковь.

Сорезцам дают не только знания, не только пищу уму — их учат также хорошо говорить и хорошо писать. Особый наставник исправляет “местный акцент”, которым отличается язык выходцев из провинций и уроженцев колоний. Почерк также является предметом неусыпных забот: учителя, памятуя о наставлениях Парижской королевской академии письма, стремятся сделать из своих питомцев настоящих каллиграфов. К сожалению, к этому искусству у Жана Батиста явно не было большой склонности: если бы он лучше воспользовался уроками своих мэтров, его письма и записки не нуждались бы в трудах дешифровщиков.

В 1762 г. в программе появилась астрономия. Дом Деспо, не довольствуясь чистой теорией, выстроил маленькую обсерваторию, которую Жан Батист с охотой посещал.

Новаторские подходы бенедиктинцы проявляют и в отношениях с семействами учеников: ничего подобного раньше не существовало. Несколько раз в год Траверсе получают ведомости с полной характеристикой поведения и успехов в учебе их сына.

Дом де Фужера и его преемник Дом Лакруа стараются учитывать ту сферу деятельности, к которой родители хотят подготовить своих сыновей; они также принимают во внимание склонности учеников и помогают им сделать правильный выбор. Господин де Траверсе, конечно, сообщил отцу-настоятелю о своем желании сделать из сына моряка.

В вопросах дисциплины сорезские бенедиктинцы также придерживаются гуманных методов, отвергая телесные наказания. Они наказывают нерадивых или непослушных учеников, лишая их занятий в манеже, уроков фехтования и спектаклей. В Сорезе, как и в некоторых других коллежах, большое внимание уделяется физическому развитию учеников. Физические упражнения занимают важное место в школьной программе. У учеников развивается дух состязания, для этого служат верховая езда в манеже и уроки обращения с оружием — шпагой, саблей и пистолетом. Жан Батист особенно увлекается плаванием, которое с недавних пор также вошло в число обязательных предметов. Ученики занимаются им в просторном бассейне, под который был переделан монастырский живорыбный садок — его остатки видны до сих пор.

У сорезцев есть и школьная форма. В пять с половиной лет Жан Батист с гордостью надевает свой первый мундир: голубой плащ с обшлагами, колет, темно-красные камзол и кюлоты, с пуговицами из симилора[12]. Но парик его раздражает. “Что ни утро, не менее двадцати цирюльников трудятся над нашими головами: зрелище воистину смеху подобное. Сколько терпения требовалось от этих добрых женщин, которым были поручены наши куафюры! Не такая уж малая неприятность шестилетнему дитю носить такое сооружение на голове — тем более весь летний день в удушающей лангедокской жаре”.

В сентябре 1764 г. Жан Батист распрощался с сорезским коллежем. За пять лет, проведенных здесь, отец навещал его трижды, сам же он ни разу не побывал дома. Школьные товарищи Жана Батиста также не видели своих семей, — такой способ воспитания детей был в обычаях эпохи.

Жану Батисту выпало счастье обучаться в образцовом учебном заведении: Сорез входил в число двенадцати монастырских коллежей, которые считались лучшими во Франции[13]. По словам военного министра графа де Сен-Жермен, Франции нужны были училища, где учат не только мертвым языкам, но где питомцы готовятся к предстоящей им деятельности. И несколько таковых есть — Сорез среди них первый.

Военно-морской порт Рошфор

Жан Батист вновь вместе с семьей: родители его живут теперь в Рошфоре, в большом доме на улице Руаяль, главной улице города; ее пересекает Арсенальская улица — обе широкие, обе вымощенные камнем, доставленным из Америки в виде балласта.

Отец купил этот красивый дом у капитана Гийома де Мескена за семнадцать тысяч семьдесят пять ливров.

Главный вход с улицы Руаяль, задом дом выходит на улицу Дофин. При доме несколько внутренних дворов, колодец, конюшня и каретный сарай. На первом этаже находятся гостиная, прихожая, спальня, зала, контора, кухня, прачечная. На верхние этажи ведет широкая лестница с поручнями из кованого железа; там расположено много комнат с каминами и два отхожих места. Под домом находятся сводчатые погреба. Проживающие здесь владеют правом пользования колодцем на улице Дофин”[14].

Клер де Траверсе вот уже три года как покинула плантацию “Гран Серон” и приехала к мужу; семья за это время выросла. Жан Батист впервые видит двух своих сестер: Анжелика родилась на Мартинике в 1760 г., а Полина — весной этого года уже в Рошфоре. Но особенно он обрадовался, увидев брата: Огюст тоже родился в Рошфоре, ему два года, но о нем уже говорят как о будущем моряке.

Семья перебралась во Францию, потому что Жан Франсуа де Траверсе, получив в 1756 г. чин лейтенанта 1-го ранга, в следующем году был назначен командиром роты кадетов в Рошфоре. Большинство его подчиненных родом из креольских семейств или выходцы из колоний: Рошфор для них — естественное связующее звено с родиной. Это настоящий питомник офицеров для французских заморских территорий и в особенности для Антил. Численность кадетов доходит до пятидесяти: эту цифру называет Траверсе в послании государственному секретарю в 1757 г. В числе воспитанников — Абраам, младший брат командира.

Господин де Траверсе сменил на этом посту господина де ла Туш-Тревиля. Чувством искреннего уважения к своему преемнику проникнуто донесение последнего герцогу де Шуазель-Праслену, в котором отмечается, что “господин де Траверсе поддерживает в роте образцовые порядок и дисциплину, за что удостоился лестной аттестации со стороны господина де Мак-Немара”. Министру это важно знать, так как он придает большое значение подготовке достойных офицеров для службы в колониях.

В 1764 г. Рошфору исполнилось сто лет. Рошфор, Ориен[15] и Брест — три военно-морских бастиона на атлантическом фасаде Франции, где сосредоточены основные силы Западного флота[16], способного противостоять английскому и голландскому флотам. Западный флот обеспечивал безопасность трех больших торговых портов — Нанта, Ла-Рошели и Бордо.

Город и порт Рошфор в плане представляет собой пятиугольник: это сорок гектаров территории, окруженной крепостной стеной с четырнадцатью бастионами. Город расположен на правом берегу Шаранты, в ее излучине; окрестные леса дают превосходную древесину для его верфей. Кольбер выбрал это место из-за рейда, надежно укрытого от ветров островами, но сначала укрепил берега, подмываемые морем — в илистую землю вогнали тысячи дубовых столбов, на которых и воздвигли затем великолепные строения арсенала.

На работах на верфи занято более восьми тысяч рабочих, здесь имеются четыре стапеля и три сухих дока для ремонта судов[17]. Здесь все интересно. Жан Батист с братьями часто отправлялись смотреть, как рабочие приводят в порядок корпуса “Проворного”, “Дофина”, “Жемчужины”, “Сены”, “Гермионы”, вернувшихся из долгих плаваний в теплых морях.

Жан Батист присутствовал при спуске на воду трехпалубного красавца “Неистового”, получившего затем имя “Париж” — его построили на средства столичного муниципалитета. Его имя прогремит во время Войны за независимость в Северной Америке — Жан Батист тоже будет причастен к его славной истории.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

План Рошфора (начало XVIII в.)

Для будущих моряков Рошфор представляет собой огромную сцену под открытым небом, где постоянно разыгрываются увлекательные и разнообразные спектакли. Они смотрят во все глаза, как действует машина для установки рангоута: сначала водружается на место грот-мачта длиной сорок один с половиной метр и весом четыре с половиной тонны, затем на нее крепится двадцатипятиметровая стеньга и, наконец, семнадцатиметровая брам-стеньга. Высота грот-мачты в сборе достигает семидесяти метров. Большие корабли несут на своих огромных мачтах до двух с половиной тысяч квадратных метров парусов, сшитых из овернского этамина и бретонской парусины. По словам Огюста де Траверсе, корабли создаются долго, они становятся кораблями, когда принимается за дело рангоутная машина.

Все в Рошфоре поражает воображение! Великолепна якорная кузница, а плавильня — самая большая во Франции. Канатная мастерская — гордость всего арсенала — также лучшая во всем королевстве. А есть еще провиантские склады и королевский дом (построенный для приема Людовика XIV, который так никогда в Рошфор и не приехал: в нем будут останавливаться королевские комиссары) — в общем весьма впечатляющий ансамбль, который можно отнести к самым блестящим инженерным сооружениям века Людовика XIV. Кто они, эти умелые мастера, построившие Рошфор? Лимузенцы из Басе-Марша, пославшего сюда своих лучших каменщиков и своих искусных каменотесов.

Жан Батист всем сердцем полюбил этот прекрасный порт, где он узнал многое из того, что необходимо знать капитану.

От канатной мастерской открывается захватывающий дух вид на реку, всю покрытую парусами кораблей. Они держатся подальше от илистых берегов, к которым ведут деревянные понтоны. Моряки, принесшие сюда песни Антил, смешиваются с шумной и пестрой толпой. Клер де Траверсе не устает радоваться тому, что в этот портовый город каждую неделю доходят вести с родной Мартиники.

Конец Семилетней войны

Пока Жан Батист учился в Сорезе, произошло много важных событий.

Колониальная империя Франции переживала тяжелые времена. В январе 1762 г. Мартиника и Гваделупа были атакованы английской эскадрой из тридцати пяти вымпелов, на ее борту находилось восемнадцать тысяч солдат из Европы и Канады. После ожесточенной бомбардировки Фор-Руаяля и высадки десанта к северу от порта, город сдался без боя. Губернатор Левассор де Ла Туш[18] согласился на капитуляцию под давлением местных землевладельцев, которые опасались, что англичане разграбят их плантации, как они до этого поступили на Гваделупе. Можно себе представить, какие чувства испытывала Клер де Траверсе, узнав, что “Гран Серон” находится в руках англичан.

Радостных известий пришлось ждать долгих семнадцать месяцев: по Парижскому мирному договору (10 февраля 1763 г.) Англия вернула Франции Мартинику и Гваделупу в обмен на отказ от французской Канады. Радость, конечно, была не полная: потеря Новой Франции стала тяжелым ударом. Людовик XV и герцог де Шуазель были вынуждены пойти на эту жертву, чтобы вернуть “сахарные острова”; правда, они, по выражению Вольтера, стоили многих тысяч арпанов канадских снегов. Парижский договор, подписанный Францией и Англией, положил конец Семилетней войне, но французы лишились многих владений в Америке и на Антилах[19], затаив в сердцах стремление к реваншу. Именно оно определило позицию Францию, когда через несколько лет началась война Англии и ее американских колоний.

С заключением мира пленные обрели свободу. Флагман маркиз Анж Дюкен-Менвиль был взят в плен в 1757 г. и несколько месяцев провел в Англии. Отпущенный на свободу, он через Тулон отправился в Брест и по дороге остановился в Рошфоре у Траверсе. Он приходится троюродным братом старому шевалье, деду Жана Батиста, и был несколько моложе его, ему шестьдесят восемь лет. Старики горячо обсуждают неудачи только что закончившейся войны. В рапорте Дюкен-Менвиль описывал обстоятельства своей сдачи в плен:

“В феврале 1757 г., имея свой флаг на “Молниеносном” (восьмидесятипушечный корабль, спущенный на воду в Рошфоре), я соединился в Картахене с эскадрой господина де Ла Клю, чтобы вместе идти на Сан-Доминго. Сильный ветер рассеял мои корабли, я был замечен эскадрой вице-адмирала Осборна, которая крейсировала на траверсе Гибралтара. Команда моего корабля отказалась выполнять приказы, я был взят в плен и доставлен в Англию”.

Англичане, надо полагать, испытывали глубокое удовлетворение, захватив в плен человека, который доставил им уйму неприятностей в 1752—1755 гг., будучи губернатором Новой Франции. Находясь на этом сложном посту, Дюкен-Менвиль проявил твердость характера и незаурядные способности руководителя. Он отважно противостоял англо-американским войскам: в частности, французский гарнизон форта Дюкен вынудил в июле 1754 г. сдаться майора Джорджа Вашингтона, командовавшего виргинским добровольческим отрядом в форте Несессите. Жан Батист впервые услышал это имя: дед дал молодому американскому офицеру самые лестные характеристики. Особенное впечатление на юного Жана Батиста произвели рассказы о сражениях, в которых принимали участие ирокезы, украшавшие свои пояса скальпами захваченных англичан. Воспоминания деда были исполнены горького чувства. Он думал только о том, как отплатить англичанам, которые по этому “треклятому мирному договору” (это его любимое выражение) лишили Францию доброй части ее колониальных владений.

Для Жана Батиста в мире мало что изменилось: его родной остров снова принадлежит Франции. Но люди, его окружающие, полны мыслей о реванше, и чувствуется, что недалеко то время, когда снова придется вступить в борьбу с Англией.

Марокканские корсары

В приказе из Версаля, датированном 11 сентября, лейтенанту 1-го ранга Жану Франсуа де Траверсе предписывалось выйти в море к берегам Марокко для преследования салетинских корсаров[20].

Атлантический океан и Средиземное море буквально кишели корсарами. Морская торговля как англичан, так и французов несла чувствительные потери от их непрерывных нападений. Они продвинулись далеко на север, появлялись в Ламанше, у берегов Ирландии, даже шведы не чувствовали себя в безопасности. Несколько рейдов, проведенных в XVII в. против берберийских пиратов Шевалье Полем и Великим Дюкеном, заставили их несколько притихнуть. Сейчас они снова оживились, а попытки договориться с султаном Марокко Мухаммадом ибн Абдаллахом, несмотря на его желание установить с Францией более открытые отношения, не дали существенных результатов. Людовик XV и Шуазель, разумеется, только приветствовали бы сближение Франции и Марокко, поскольку это могло самым благоприятным образом сказаться на свободе мореплавания и торговли. Однако лишь в 1764 г. в переговорах наметился некоторый прогресс благодаря посредничеству некоего Ленуара, промышлявшего торговлей в Кадисе. Но в любом случае североафриканские султаны в самой малой степени способны контролировать корсаров, имевших свои базы в портах Триполи, Туниса, Алжира и Сале.


Людовик XV повелел принять меры к тому, чтобы блокировать вплоть до декабря все порты на океанском побережье — это должно обеспечить спокойное плавание французским кораблям, возвращающимся с товарами из Ост- и Вест-Индии. В мае в Бресте было закончено вооружение двух фрегатов, “Терпсихоры” и “Данаи”; командовать ими назначен капитан де Брикмон. В помощь им придан третий фрегат, “Проворный”; он был вооружен в сентябре в Рошфоре. Лейтенант Жан Франсуа де Траверсе, которому поручено командование “Проворным”, набирает экипаж, включая в него многих своих родственников — в те времена это было принято на флоте. Помощником он взял своего брата, лейтенанта 1-го ранга Абраама де Траверсе, юнгами — своего сына, Жана Батиста, и племянника, Пьера Клода дю Кен де Лонгбрена.

Для молодых людей это первый боевой поход. Они вступают на палубу фрегата охваченные предотъездным волнением и предчувствием увлекательных приключений. Юнгам десять и двенадцать лет, и они, исполняя приказ короля, уже отправляются преследовать грозных корсаров. Выйдя из рошфорской гавани, “Проворный” бросил якорь на рейде Экса, где принял на борт тридцать шесть пушек и взял курс на Марокко.

Из сохранившихся донесений следует, что крейсирование этого года прошло без особых событий. Пьер Клод дю Кен, правда, будет вспоминать, какой страх охватил его, когда однажды вечером он увидел надутые ветром паруса салетинских шебек и их мощные носовые тараны, зарывавшиеся в волны.

Согласно распоряжениям, полученным сьером де Траверсе, ему надлежало блокировать порты на океанском побережье Марокко, но при этом соблюдать все меры предосторожности, дабы не учинить расстройства тому доброму согласию, которое Франция имеет с султаном Марокканским и деем Алжирским.

Алжирские пираты были замечены у берегов Испании, но они наверняка знали о местонахождении небольшой эскадры де Брикмона и получили приказ не ввязываться в бой с этой морской полицией.

Особым пунктом в инструкциях Траверсе и Брикмона значилось не салютовать английским военным кораблям и не требовать от них салютования.

Завершив свою миссию, Брикмон ушел в Брест, а Траверсе бросил якорь в Лиссабоне. Здесь находился французский поверенный в делах господин де Сен-При. От него поступили новые инструкции: “Проворному” надлежало зазимовать у берегов Португалии, дабы обеспечить охрану французским негоциантам, а также лишить англичан и голландцев монополии на вывоз золота и серебра в слитках, отчего казна его величества терпит убытки.

Семейство Траверсе провело зиму в Кадисе и Лиссабоне, здесь же “Проворный” принял от французских купцов груз золота. Министр распорядился доставить его в Рошфор и сдать господину де Руису Эмбито де ла Шенардье, начальнику порта.

В школе гардемаринов

12 января 1766 г. Жан Батист де Траверсе был зачислен воспитанником в школу гардемаринов в Рошфоре. Ему нет еще и двенадцати, тогда как обычно в эту школу ученики младше четырнадцати лет не допускались. Для Жана Батиста сделано исключение — случай очень редкий; основанием послужили заслуги его отца, которого высоко ценит министр. Испрашивая для Жана Батиста разрешение, он представил Людовику XV записку, составленную господином де Бошеном, с самыми лестными аттестациями шевалье Жана Франсуа де Траверсе: “В господине де Траверсе я вижу счастливо соединившимися разнообразные таланты, безукоризненное знание света и все те познания, без которых невозможно исполнять столь важную и ответственную должность и готовить для королевского флота его будущее пополнение”.

Школы гардемаринов в Рошфоре, Бресте и Тулоне были созданы в 1683 г. по распоряжению Кольбера. В 1764 г. они были реформированы. У них отменная репутация. Приемных экзаменов нет: прием осуществляется по решению короля, которое выносится на основании рекомендации, представляемой королевским военно-морским министром герцогом де Шуазелем. Герцог лично подписывает аттестат каждого будущего гардемарина:

Жан Батист Прево де Траверсе с сего дня внесен в списки дворянских детей, проходящих службу в качестве гардемаринов в Рошфоре.

Получив королевскую грамоту о зачислении в школу, гардемарин должен зарегистрировать ее в канцелярии порта. С этого момента начинается отсчет выслуги лет будущего офицера. После производства в чин он начинает получать жалование.

Чтобы стать гардемарином, надо предъявить доказательства своего дворянского происхождения: Жан Батист от этого освобожден, поскольку его отец проделал эту процедуру до него.

Теперь у него новая форма: голубой плащ на красной подкладке, золоченые пуговицы с якорями, черные кожаные сапоги на высоком каблуке с квадратным носком, черная вигоневая треуголка. На перевязи, расшитой золотом, — лядунка из “русской” кожи (т.е. из красного русского сафьяна), в ней ящичек с патронами. Через плечо перекинута лента из бело-голубой тесьмы, такого же цвета, как темляк на шпаге, на ленте подвешена пороховница с мелким порохом.

По указу 1764 г. в школе обучались восемьдесят гардемаринов. При школе состояли три горниста и два барабанщика. Командовали ими двенадцать офицеров.

Кольбер и его сын Кольбер де Сеньеле уделяли особое внимание подготовке военных моряков: к их обучению привлекались самые хорошие преподаватели. При Людовике XIV преподавание было поручено иезуитам, они считались лучшими учителями. В 1766 г. при Людовике XV иезуиты были от преподавания отстранены, но хотя обучение теперь и перешло к светским лицам, его принципы не изменились. Со времен Кольбера государство считает подготовку кадров для военно-морского флота своей обязанностью.

Обучение гардемаринов во времена Жана Батиста занимало четыре года. Лекции читались в просторных залах арсенала, неподалеку от дома Траверсе. Программа была обширная; помимо арифметики, геометрии, астрономии она включала все те специальные знания, которые необходимы морякам: их учили определять высоту приливов и отливов, вычислять координаты, читать карты течений и рассчитывать дрейф судна, обращаться с компасом, рассчитывать склонения и наклонения, прокладывать курс, знать хронометрию, использовать солнечные циклы и т.д. Гардемарины изучают также черчение — они должны уметь начертить план судна, — фортификацию и гидрографию. К их обучению привлекаются лоцманы Рошфорского порта.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Рошфорский арсенал в XIX в.

Военно-морской министр предложил знаменитому математику Этьену Безу написать для гардемаринов курс лекций. Безу составил “Курс наук, потребных для морской службы” и учебник математики. Этими превосходными пособиями пользовались во всей Европе, в том числе в петербургских кадетских корпусах. Большой известностью пользовался еще один наставник рошфорских гардемаринов — шевалье Жан Франсуа Дю Павийон, автор — совместно с Верденом де Ла Кренн — мемуара о тактике морского сражения, где была предложена новая система сигналов, взятая на вооружение всем военным флотом. На практику обучения моряков оказали большое влияние опубликованный в 1763 г. “Трактат об эволюциях и сигналах” Биго де Морогю, а также “Трактат о маневрах” Буде де Вильюэ.

На третьем году в программе появляются уроки артиллерии, которые ведет искусный артиллерийский офицер. И на четвертом году главное испытание — гардемарины поднимаются на мостик военного корабля и под присмотром опытного капитана командуют всеми его эволюциями. Довершается программа обучения уроками фехтования на шпагах и пиках и, разумеется, уроками танцев — что это за дворянин, не умеющий танцевать? Английскому обучаются по желанию, но этот предмет становится все более популярным, оттесняя на второй план голландский язык.

И вот приходит пора экзаменов. Де Шуазель назначил главным экзаменатором самого Этьена Безу. Он из Бреста переезжает сначала в Рошфор и затем в Тулон и докладывает о результатах экзаменов лично министру.

В училище все четыре года царит строжайшая дисциплина, за неукоснительным соблюдением которой следил начальник училища Иль-Бошен, весьма уважаемый командир. Конечно, без озорства, особенно по ночам, не обходилось, но гардемарины хорошо знали, что на снисхождение можно рассчитывать лишь до определенного предела. К тому же им было куда деть свою неуемную энергию: с первого года они выходили в море. Математическая голова, “морские ноги”, командный голос — все это качества, необходимые, чтобы преуспеть на трудном поприще морского офицера.


1766-1778

Плавание на “Гиппопотаме”

1 декабря 1766 г. линейный корабль “Гиппопотам”, сопровождаемый транспортным судном “Пергам”, снялся с якоря в Рошфоре и взял курс на Антильские острова. На его борту находились семь рошфорских гардемаринов. “Гиппопотамом” командовал капитан де Бароден, “Пергамом” — господин де Вилье де Сосюр.

Жану Батисту выпала удача оказаться в числе гардемаринов, включенных в экипаж корабля. Все семеро — Легий, Ле Вассор, Морвиль де Бове, Дорвилье, Паруа де Брак, Блуа и Траверсе — сыновья моряков, и все счастливы, что подобно отцам бросают вызов океану.

В этот первый понедельник декабря мадам де Траверсе вместе со своими младшими детьми Клер и Огюстом с борта яхты, причаленной на Часовом канале у Канатной набережной, которая в это время года утопает в грязи[21], с непередаваемым волнением следит за двумя кораблями, которые под парусами медленно спускаются вниз по течению Шаранты. У нее брат и муж моряки, и она знает, что такое проводы. Но совсем другое дело провожать сына, которому к тому же нет и тринадцати лет. Всем родственникам и друзьям на Мартинике написаны письма, и эти письма везет Жан Батист. А его матушке кажется, что сквозь рошфорские туманы она видит свой родной дом.

Оставив позади Субизскую излучину, “Гиппопотам” бросил якорь на экском рейде напротив устья Шаранты: здесь на него установили пятьдесят орудий[22]. Затем он направился к острову Ре, где корабль ждут триста рекрутов, которых нужно доставить на Мартинику.

Взяв в Лапалисе солдат, “Гиппопотам” снялся с якоря и сопровождаемый “Пергамом”, при хорошем восточном ветре, вышел в море через Антиохийский пролив. На следующий день ветер посвежел, волнение усилилось, и капитан де Бароден, идя в фордевинд, приказал взять рифы у грот-марселя, но все же стеньга грот-мачты сломалась и рухнула вниз. Днем позже показались берега Испании. Чтобы обогнуть мыс Финистерре, был взят курс вест-зюйд-вест. Корабельные плотники занялись ремонтом мачты. Ветер тем временем все свежел, и многим на корабле пришлось несладко. Несколько гардемаринов и почти все рекруты оказались не готовы к испытанию качкой. На Морвиля, Паруа и Блуа было жалко смотреть, а Жан Батист с радостью убедился, что у него настоящий “морской” желудок.

Команда корабля состояла из двухсот человек, к которым надо прибавить еще двадцать шесть солдат. Семь гардемаринов также были зачислены в штат, чем немало гордились. В течение всей кампании они получали жалование: за шесть с половиной месяцев оно равнялось четыремстам пяти ливрам.

Обязанности гардемаринов в этом походе были строго определены. Их учили стоять у руля и командовать постановкой парусов. Под наблюдением капитана и других офицеров они вносили записи в судовой журнал, стояли вахты с офицерами. Двенадцатилетнему Жану Батисту приходилось труднее, чем его старшим товарищам. Его стал опекать судовой священник, отец Киприан из ордена св. Франциска — он всегда проявляет заботу о юных моряках. Гардемарины близко сошлись с дражайшим месье Пеке, судовым секретарем, и беспрестанно над ним подшучивали, а он и не думал обижаться, напротив, веселился наравне с молодежью.

В течение первых двух месяцев плавания море неспокойно, непрерывно дуют сильные ветры. Наконец показывается земля, о ее приближении возвещают птицы — они не удаляются от суши больше, чем на тридцать лье.

У Салинеса сильная килевая качка, корабль с большим трудом продвигается к проливу Сент-Люсия, уже виден мыс Соломона, за ним гавань Фор-Руаяля. Но ветер по-прежнему так силен, что капитан Бароден не решается заходить в гавань. Только 26 января 1767 г., в понедельник “Гиппопотам” бросает якорь у Фор-Руаяля; “Пергам” снова вместе с ним, хотя так было не на всем протяжении кампании. Капитан докладывает о доставке трехсот рекрутов губернатору Мартиники графу д'Эннери. Команда получает полуторамесячное увольнение.

Семь лет Жан Батист не видел родного дома, и вот он вновь в “Гран Сероне”. Он красуется своей нарядной формой гардемарина, и плантация встречает его поцелуями, криками радости, ярким солнцем и терпкими ароматами. Оказывается, здесь еще красивее, чем представлялось ему в воспоминаниях. Он заново открывает для себя жизнь на Антилах — море света, атмосферу беспечной праздности, запахи и цвета, забытые за время суровых зим, проведенных в Сорезском коллеже за нескончаемой зубрежкой в ледяных залах Рошфорского арсенала.

Этот волшебный отдых закончился 2 марта. Корабли взяли курс на Сан-Доминго, минуя острова Гваделупу, Сен, Мари-Га-лант, Санта-Крус, Пуэрто-Рико. Обогнув Сан-Доминго с севера и пройдя каналом Тортю и Наветренным проливом, они бросили якорь в Порт-о-Пренсе, где им нужно было взять на борт, чтобы доставить во Францию, семьсот солдат: пятьсот на “Гиппопотам”, двести — на “Пергам”.

17 апреля корабли направляются в обратный путь. Пройдя мыс Фу, они берут курс норд на остров Маягуана, в малоизведанные районы, где, как объясняет капитан, не делалось никаких промеров и где корабли поджидает много неожиданностей как при сильном ветре, так и при штиле; на лоциях здесь сплошные белые пятна. Гардемарины увлечены этим новым для них занятием. Они учатся пользоваться лотом, узнают тайны океанского дна, течения и пассаты Наветренных и Подветренных островов. Им надо узнать, как использовать ветер, как успешно противостоять морю. Возвращение длится почти два месяца, и у “Гиппопотама” во время шторма вновь ломается грот-мачта.

В Рошфор корабль прибыл 4 июня 1767 г., кампания завершилась, гардемарины расходятся по своим классам. Они вынесли из своего путешествия бездну впечатлений и приобрели бесценный опыт; записи в их первом судовом журнале показывают, что они многое знают и умеют.

Жан Батист перешел во второй класс. Уроки становятся все более трудными, но он овладевает знаниями с жадным интересом. Теперь после плавания на “Гиппопотаме” теория перестала казаться абстрактной.

Смерть Абраама де Траверсе

В Рошфоре Жан Батист узнал о гибели Абраама, младшего брата своего отца. Он канул в морскую пучину 20 февраля.

Абраам де Траверсе де Созе отплыл на Антилы в июле 1766 г., имея на своем транспорте “Давид” груз провианта и оружия, который он вместе с деньгами должен был доставить интендантам на Мартинике и Гваделупе де Пенье и де Муассаку. На Антилах ему надлежало забрать отправляемых во Францию солдат.

На обратном пути близ французских берегов “Давид” попал в сильнейший шторм и был выброшен на скалы острова Ие. Сделав все возможное для спасения судна, Абраам приказал спустить на воду шлюпки: большая часть экипажа благополучно достигла берега. Высадившись на сушу, они с ужасом наблюдали, как разъяренное море поглощает корабль вместе с оставшимися на нем капитаном, помощником капитана де Сен-Лежье и капелланом. “Они погибли, стоя на палубе на коленях и вознося молитвы Всевышнему”, — читаем мы в рапорте об этой трагедии.

Могилой Абраама де Траверсе стал океан. Жана Батиста глубоко потрясла смерть дяди, с которым он проделал свою первую настоящую кампанию у африканских берегов. Абрааму де Траверсе был всего тридцать один год. Это уже второй траур для семейства Траверсе: в 1762 г. в возрасте тридцати лет, спустя несколько недель после своей женитьбы скончался другой брат Жана Франсуа — Жан Батист, именуемый господином де ла Рош-Прево.

Но есть и радости: в семье случилось прибавление. У Жана Батиста появилось еще четыре брата — Север, Казимир, Жюстен и Луи Арман. И каждый раз отец семейства задается одним и тем же вопросом: какое поприще избрать для своих сыновей — армию или флот? Но чем старше они становятся, тем решительнее Жан Франсуа склоняется к тому, что он называет “правильным выбором” — море и только море!

Отставка де Шуазеля

Идет 1770 г., гардемарины уже прониклись сознанием важности дела, которому они служат, они стали настоящими моряками. Они овладевают секретами своей профессии с постоянной мыслью об отмщении Англии, о том, что именно им предстоит вернуть Франции ее честь и ее земли — все, что она потеряла в 1763 г. по печальной памяти Парижскому трактату. Уроженцы Антил сетуют на потерю острова Доминика, в результате чего Мартиника оказалась отрезанной от Гваделупы. К тому же Франция лишилась важнейшего в стратегическом отношении острова Горе у берегов Сенегала, что серьезно затруднило ее контакты с Ост-Индией.

Какие силы на море будет иметь Франция, когда им исполнится двадцать лет? Сможет ли она успешно противостоять Англии? Гардемарины знают свою будущую роль: им надлежит охранять морские пути и те торговые суда, которые доставляют из колоний в метрополию грузы сахара, чая, индиго, хлопка и отправляются обратно, нагруженные пшеницей и мануфактурой[23]. Всего тринадцать французских городов обладают привилегией на рафинирование сахара, произведенного на Антилах — это абсолютная монополия.

Морская мощь Франции постоянно растет. В течение девяти лет усилиями двух министров, Шуазеля-Праслена и Шуазеля-Стенвиля, флот подвергся серьезному реформированию. На верфях кипит работа. Француский военный флот насчитывает к этому времени шестьдесят четыре линейных корабля, сорок восемь фрегатов и пятьдесят один корвет: рост составил тридцать процентов. Склады полны провиантом и боезапасами. В Брестском и Тулонском портах проведены значительные фортификационные работы: укрепления времен Кольбера заменены на более мощные, сделанные из гранита.

Братья Шуазели, связывавшие процветание Франции с ее колониальным могуществом, содействовали процессу укрепления флота. Они считали, что колонии нельзя рассматривать как более или менее отдаленные части национальной территории и их роль в поддержке метрополии нельзя переоценить — отсюда необходимо иметь флот, способный обеспечить их безопасность. Колониальная торговля будет находиться под вечной угрозой, если не поставить ее под защиту военно-морских сил. Речь идет о весьма значительных суммах: общий объем импорта с Антил оценивается в двести сорок миллионов ливров, экспорта — в сто пятьдесят миллионов.

Но Людовик XV другого мнения. Министр двора герцог де Ла Вриер 24 декабря 1770 г. вручает военному министру и министру иностранных дел герцогу де Шуазелю королевское послание, в котором содержится его отставка с обоих постов и приказ удалиться в свое имение Шантелу. Опала, постигшая министра, распространяется и на герцога Шуазеля-Стенвиля, который четыре года назад сменил двоюродного брата в военно-морском министерстве, достойно продолжив его политику.

Пожилой, от всего уставший король желает мира, тогда как братья Шуазели ведут дело к войне с британским колоссом, который стремится завладеть всем миром и день ото дня наращивает силы. Все время своего правления Людовик не обращал никакого внимания на флот и не испытывает ни малейшей признательности к министрам, которые приложили столько усилий для его укрепления. Своей опалой они в немалой степени обязаны и придворным интригам, тому, что имели несчастье “вызвать неудовольствие” графини Дюбарри.

Школа гардемаринов в Бресте

После этой отставки какое-то время морское министерство возглавлял аббат Терре, а затем Людовик XV назначил преемником Шуазелей советника безансонского парламента Этьенна Буржуа де Бонна. Странная мысль — доверить такой пост судейскому. И он, действительно, предпринял ряд крайне непопулярных мер.

Среди его нововведений оказалось и закрытие училища гардемаринов в Рошфоре. Для порта наступил период упадка. Арсенал погрузился в спячку. Воспитанники вынуждены были перебраться в Брест. Программа обучения там та же, что и в Рошфоре, но дают о себе знать неудобства, так как семьи многих гардемаринов живут в Рошфоре. Дом Жана Батиста тоже находится совсем рядом с арсеналом, где расположено училище.

Переселение в Брест состоялось в конце октября. Вместе с гардемаринами туда отправился и начальник училища Иль-Бошен. Он шесть лет возглавлял Рошфорское училище и теперь вместо де Марньера назначен на этот же пост в Брест, где лично руководил слиянием двух учебных заведений. Его высоко ценит начальник порта флагман Эмар де Рокфей: хорошие личные отношения двух командиров немало способствовали установлению благоприятного климата в училище.

Иль-Бошен почти двенадцать лет, с 1764 по 1776 г., в качестве начальника гардемаринских школ занимался подготовкой офицеров флота. Жан Батист все четыре года своей учебы провел под бдительной опекой этого превосходного педагога и моряка.

Иль-Бошен открыл своим воспитанникам Брест — крупный военно-морской порт, главную базу Западного флота. Основанный по воле Ришелье, он при Кольбере укрепился фортификационными сооружениями, воздвигнутыми по чертежам Вобана, и был надежно защищен от нежеланных британских “гостей”. Когда Абраам II Дю-кен был назначен командующим Западным флотом, Брестский арсенал достиг наивысшего расцвета, а для пущей безопасности порта его закрыли на огромную цепь. Жан Батист очень быстро почувствовал, что этот город для него не чужой, что и здесь у него есть корни.

Особенное впечатление произвел здешний рейд: он так огромен, что на нем может одновременно находиться до пятисот военных кораблей и две эскадры могут одновременно производить свои маневры. Что ни день в порт приходят суда из Швеции, Норвегии или Дании, груженные древесиной. Нередко ее доставляют из больших лесов из-под Риги или из еще более дальних краев — с Онежского озера. Грузились такие суда в Архангельске на Белом море. Они привозят также русскую пеньку, которая идет на изготовление канатов, и железо из Голландии и Сибири.

Картина порта здесь мало отличается от той, к которой Жан Батист привык в Рошфоре, но чувствуется значительная перемена климата: намного чаще идут дожди, затрудняя работы на верфях с октября по апрель. А зимние ветры порой прогоняют корабли с рейда.

Кораблекрушение у мыса Пенмарк

В 1771 г. в возрасте семнадцати лет Жан Батист стал участником одного трагического происшествия. Вместе с пятью другими гардемаринами он находился на борту транспорта “Калкан”, который шел в Сан-Доминго. Капитан Гейо де Грамаэ оставил волнующее описание безуспешной борьбы за спасение судна:

Мы отплыли из Бреста 3 декабря, имея пунктом назначения Сан-Доминго, Сильный ветер отнес корабль на сорок лье к западу от Уэссана. Сначала пришлось срубить бизань-мачту, затем полетела за борт и грот-мачта… Только после этого судно выправилось. Через пять дней по вычислениям штурмана мы находились южнее Одъернской бухты вблизи опасного мыса Пенмарк. Мы попытались достичь берега, пройдя между Белъ-Илем и Груа, но корабль делал только три узла. С помощью местных жителей нам все же удалось высадиться на берег. Целую неделю мы пытались спасти корабль, но 19 декабря, убедившись в безуспешности всех наших усилий, я принял решение оставить судно; из команды никто не пострадал”[24].

Таков отчет о драме, пережитой Жаном Батистом и его товарищами. В ночь с 12 на 13 декабря бушующие волны разломили “Калкан” надвое. Капитан отправил команду на берег, и ее члены вместе с людьми из береговой стражи, расположившись на пространстве длиной в три лье, всю ночь пытались спасти хотя бы часть груза. Этой операцией командовал помощник капитана Гу-зийон де Белизаль, Жан Батист возглавил отряд гардемаринов: удалось подобрать шестьдесят бочек вина, которые каким-то чудом не пострадали, а также около тридцати бочонков муки.

Грамаэ и его команда, обессилившие, почти без одежды, жестоко страдая от декабрьского холода, отправились в Брест, а на месте крушения остался взвод солдат для охраны остатков корабля от грабителей. Франсуа де Прессиньи из Кемперского адмиралтейства подал специальный рапорт министру с обоснованием необходимости принятия срочных мер для охраны потерпевшего кораблекрушение корабля от местных жителей, которые сделали разграбление таких кораблей доходным промыслом. Но все равно часть груза была безвозвратно потеряна. То, что удалось спасти, подсчитали, просушили и отправили на хранение в местную церковь.

Пенмарк издавна считался одним из опаснейших для мореходов мест на всем бретонском побережье. Крушение “Калкана” наделало много шума во всех портах от Бреста до Рошфора; по крайней мере, стало ясно, что береговая сигнализация никуда не годится. Через год было решено приступить к сооружению двух маяков: один построили на острове Нонан, а другой сигнальный огонь разместили под крышей колокольни Сен Гиньоле.

Неудачное плавание “Сумасброда”

Не успели гардемарины прийти в себя от пережитых волнений, как им снова пришлось отправляться в Сан-Доминго, и плавание это также закончилось неудачей. Фрегат “Сумасброд”, оборудованный под транспорт, был выкуплен у англичан в 1763 г.[25] Достигнув Лиссабона, лейтенант 1-го ранга Даше, командир фрегата, обнаружил, что плыть через Атлантику без длительного ремонта нельзя. Непонятно, как в Бресте выпустили в море корабль, нуждающийся в столь серьезном ремонте.

Из Версаля поступил приказ: “продать груз, чтобы оплатить расходы на ремонт, и возвращаться в Брест”.

Шестеро гардемаринов — Даше, Клеренбер, Молен де Лоншан, Сенандреф, Дерье и Траверсе — провели зиму в Лиссабоне, наслаждаясь благодатным климатом Лузитании; лишь иногда прекрасную погоду портили проливные дожди, приносимые “низовым ветром”.

Жану Батисту хорошо знакомы эти места: он здесь побывал зимой 1765 г. вместе с “Проворным”. Он счастлив, что вновь увидел Лиссабон, “царя Тахо”, один из самых красивых в мире рейдов, шумный Лиссабонский порт и верфи, на которых день и ночь кипит работа. В этот открытый портовый город заходит множество кораблей, следующих в Америку, Индию, Африку, в другие европейские порты. В случае необходимости они найдут в местном арсенале, одном из лучших в Европе, и умелых мастеров, и все потребное для ремонта оборудование.

Лиссабон — город, отстроенный заново. Средневековый Лиссабон, славившийся восточной пышностью, был разрушен до основания чудовищным землетрясением 1755 г., отголоски которого докатились даже до Антил. Дворцы и церкви с их богатейшими собраниями произведений искусства, с их роскошными библиотеками либо исчезли в недрах земли, либо стали жертвой пожаров. Невосполнимая потеря! Лишь остатки древних стен еще бросают вызов времени и напоминают о тех годах, когда крестоносцы устраивали здесь стоянку по пути на Восток.

Возрожденный из пепла Лиссабон отстроен в соответствии с самыми современными урбанистическими идеями. В многочисленных лавчонках, притулившихся на крутых склонах, красуются товары со всего мира: роскошные индийские ткани, диковинное оружие, сырые и выделанные кордовские кожи. В припортовых тавернах гардемарины пьют густой ароматный портвейн и легкие вина, объехавшие почти весь свет в корабельных трюмах — от них веселеет на сердце и предательски подкашиваются ноги.

“Сумасброд”, отправленный в доки, кренгуют, поэтому команду отпустили на берег; гардемарины сняли себе жилье и все время, не занятое наблюдением за ходом ремонта фрегата, проводят, осматривая город и его живописные окрестности. Они сдружились с лиссабонскими кадетами и через них завели знакомство в высшем обществе португальской столицы.

Морские маневры

27 мая 1772 г. через два дня после возвращения из Португалии, где гардемарины провели три месяца, они вновь вышли в море на корабле из эскадры графа Дорвилье, которая направилась на большие маневры в Атлантику. Из Версаля поступили деньги на вооружение Западного флота, и появилась возможность целых три месяца, пришедшихся на лучшее время года, посвятить обучению корабельных экипажей. Это первые маневры в масштабах эскадры, которые французский флот проводил в мирное время и в открытом море. Инициатива их проведения принадлежала министру де Воину. Раньше такие маневры проводились только на рейдах, и пользы от них было существенно меньше.

Жану Батисту вновь выпала удача оказаться в числе гардемаринов, избранных для участия в этом уникальном походе, где они будут вместе с такими прославленными моряками как Бугенвиль, Ла Туш Тревиль, Грасс, Ла Мот-Пике, Ла Клоштери, Дю Шаф-фо, Водрей. В маневрах принял участие также дю Павийон, внесший много нового в представления о тактике морского сражения, он реформировал систему сигналов и щедро делился своими знаниями с рошфорскими гардемаринами.

На рейде Бреста готовились к кампании три легковооруженных линкора, имевших на борту от пятидесяти до шестидесяти четырех пушек (флагманский корабль “Александр”, “Гордый” и “Гиппопотам”), шесть двадцатишестипушечных фрегатов и три корвета, на которых было от шестнадцати до восемнадцати пушек. Каждому из них для обеспечения связи был придан тендер. Большинство кораблей носило так хорошо им подходившие “пернатые” имена — “Голубок”, “Кенарь”, “Ласточка”, “Жаворонок”, “Птица”. Двум были присвоены имена древних божеств — “Терпсихора” и “Исида”.

Жан Батист вышел в море на “Птице”, где помощником капитана был его отец, а капитаном — де Плас. Ему скоро исполнится восемнадцать, и он возглавляет команду из восьми гардемаринов, приписанных к этому кораблю. Среди них четверо его двоюродных братьев — дю Кен де Лонгбрен, Ламет, Лемуан де Сериньи и Вутрон. На каждом корабле находятся от восьми до пятнадцати гардемаринов, всего девяносто три на всей эскадре. Большинство бретонцы — Цкузе де Пеннеле, Керголе, Трогоф де Керлесси, Дренек, Гебриан, Кергез, Ла Бурдонне, но некоторые из Ониса, Сентонжа, Пуату или Лимузена, например Бурдей, Мортемар, Сен-Обен, Люзиньян.

В Версале придают большое значение этим маневрам, о чем свидетельствует личное присутствие герцога Шартрского, двоюродного брата короля[26]: он прибыл в Брест, чтобы принять парад эскадры. Парад сопровождался показательным сражением между фрегатами “Аврора” и “Голубок” и линкорами “Гордый” и “Александр” — почти в течение часа на рейде гремели пушечные и мушкетные выстрелы. На “Гордом” сняли грот-стеньгу, как будто ее перебило ядром, спустили паруса, и корабль сдался в плен. Восхитительный спектакль, и гардемарины его самые благодарные зрители.

20 мая Дорвилье разослал по кораблям запечатанные пакеты с извещением о системе сигналов и с приказом готовиться к отплытию. 23 мая пушечный выстрел дал сигнал к началу похода, но встречный ветер вынудил эскадру задержаться. 26 мая прозвучал второй выстрел, и двадцать семь кораблей снялись с якоря и в четыре утра вышли кильватерной колонной из гавани.

Кампания продолжалась три месяца. Проделав ряд эволюции в бухте Киброн и у острова Бель-Иль, эскадра вышла в Бискайский залив и направилась к берегам Португалии. Маневры это изматывающий, каждодневный труд, от которого не свободен ни один член экипажа. С особенной ловкостью и точностью, как отмечал капитан де Плас, надо было действовать в районе полуострова Рюис и островов Оэдик и Уар. Из другого судового журнала мы узнаем, что Бискайский залив почти столь же неудобен, как и Гвинейский; ближе к его южной оконечности дно каменистое и покрыто кораллами: здесь лучше не вставать на якорь, ибо якорные цепи легко рвутся; приходится действовать с величайшей осторожностью.

Неделю за неделей корабли эскадры осваивают различные строи и повороты, производят марши и контрмарши; Дорвилье без малейшего колебания приказывает начинать заново, если что-то его не устраивает, он добивается полнейшей слаженности во всех эволюциях — только так можно подготовить моряков, способных вернуть Франции ее морское могущество.

Судовые журналы рисуют яркую картину будней похода со всеми превратностями погоды, которым можно было противопоставить только слаженные усилия корабельных команд.

Не обошлось и без происшествий. Капитан де Траверсе записывает, что на “Птице” в двух местах сломалась бизань, а в грот-стеньге образовалась трещина. На следующий день столкнулись два корабля: “Презрительный” ударил “Исиду” в корму.

Эскадра вернулась в Брест 6 сентября, и командующий немедленно доложил о результатах маневров Буржуа де Бонну. Лучше всех показали себя два флагмана — граф де Грасс и бальи де Сюффран; особой похвалы удостоился также капитан фрегата “Летучий Олень” Ла Мот-Пике.

После этих грандиозных маневров гардемарины с новым энтузиазмом приступают к занятиям. Позже Жан Батист скажет, что у них были превосходные учителя. Они дали главное — чувство моря и ветра вместе с умением подчинять их себе.

Мичман

1 октября 1773 г. Траверсе был присвоен чин мичмана. Ему исполнилось девятнадцать лет, а он уже более двух с половиной лет, провел в море. Его диплом, как положено, подписан королем Людовиком XV и морским министром Франции.

Увы, он не может разделить свою радость с горячо любимым дедом. Старый вояка, ветеран Фландрской войны, отошел в мир иной, и с его смертью порвалась связь с целой эпохой, теперь уже безвозвратно ставшей прошлым.

Юный мичман облекается в форму, которую носили все офицеры главного корпуса военно-морских сил. Голубой плащ на красной подкладке, красные камзол, кюлоты и чулки, рукава с обшлагами, на которых нашиты по три золоченые пуговицы с изображением якоря, пояс из лосиной кожи, расшитый золотом. Поверх плаща — золотой аксельбант с голубой шелковой тесьмой. Шляпа с галунами и голубым шелковым плюмажем. Флотские офицеры с гордостью носят свою форму, благодаря которой они получили прозвище “красных офицеров”, тогда как офицеры из торгового флота зовутся “синими”.

Главный корпус, образованный еще Ришелье в 1626 г., насчитывал тысячу пятьсот офицеров; его состав был окончательно определен в 1689 г. указом де Сеньеле, сменившим своего отца Кольбера на посту морского министра. Номинально возглавлял главный корпус в чине адмирала Франции герцог де Пантьевр, внук Людовика XIV и мадам де Монтеспан[27]. Во флоте имелось два адмиралтейства: Западное и Левантийское. Вице-адмирал маркиз де Конфлан командовал Западным или Брестским флотом, вице-адмирал граф Даше — Левантийским или Тулонским. Это были опытные моряки, но уже в почтенном возрасте. В 1773 г. в главный корпус входили офицеры, имеющие чин генерал-лейтенанта, флагмана, капитана, лейтенанта и мичмана первых рангов.

В течение следующих трех лет Жан Батист принял участие в нескольких экспедициях. В январе 1775 г. он вышел в море на фрегате “Предусмотрительный”, оборудованном под транспорт, который из Лориена направился на Сент-Люсию и спустя пять месяцев благополучно вернулся в Рошфор, где был разоружен. Затем Жан Батист провел девять месяцев в Карибском море на борту “Ласточки”. Этим корветом, на котором недавно сменили внутреннюю и внешнюю обшивку, командовал лейтенант 1-го ранга Даббади. “Ласточка” вышла в море 23 ноября 1775 г., “воспользовавшись новолунием”, и вернулась в Рошфор 6 августа 1776 г. Следующей осенью — новое плавание, на этот раз на лихтере “Лосось” под командованием дядюшки, лейтенанта 1-го ранга де Вутрона.

Вернувшись в очередной раз с Антил в июле 1777 г., Жан Батист обнаружил, что во всем Рошфоре кипят страсти. Город только что посетил граф д'Артуа, и молодые люди из негоциантов позволили себе надеть шпаги, сопровождая королевского брата, что является непозволительным присвоением чужих прав; особенно возмущались этой узурпацией гардемарины.

Теперь очередь другого высокого гостя — императора Иосифа II Габсбурга, брата Марии-Антуанетты. Он путешествовал инкогнито — под именем графа Фалькенштейна. В апреле он прибыл в Париж, его манеры, в которых надменность сочетается с приветливостью, поражают, но в конце концов пленяют всех. Он посетил арсенал, госпиталь и даже места заключения. Офицерский корпус присутствовал на блистательном приеме, который начальник порта, генерал-лейтенант Ле Вассор де Ла Туш Тревиль дал в честь Его Императорского и Королевского Величества в своей прекрасной резиденции, возведенной в эпоху регентства. Жан Батист был среди приглашенных и мог приветствовать одного из самых могущественных монархов Европы, живо интересовавшегося Рошфорским портом.

Скоро Жан Батист надолго простится с семейным очагом.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Война с Англией

Новое царствование и флот 

Людовик XV скончался в 1774 г. после пятидесятидевятилетнего правления. На трон взошел его внук. Людовику XVI двадцать два года; груз ответственности, возложенной на него, слишком велик для его неокрепших плеч. Он любит свой народ, он давно мечтал облегчить его положение и намерен приступить к проведению серьезных реформ. Но Европа входит в период коренных общественных изменений; нужна железная воля, чтобы подчинить себе ход событий — ее-то юному монарху и недостает.

К флоту Людовик XVI питает глубокий интерес — особенно к морским экспедициям, географии и картографии. По словам историка Этьена Тайемита, “из королей, правивших Францией до 1789 г., Людовик XVI больше всех интересовался вопросами, связанными с флотом, и лучше всех в них разбирался. Ничего удивительного, что в это время королевский флот пережил период наивысшего расцвета: это касается и его административных учреждений, и его боевой готовности”.

Буржуа де Боин был смещен: король недоволен его действиями. Должность министра в течение трех месяцев занимает Тюрго, бывший интендант Лиможского округа. Он успел составить записку о финансовой ситуации департамента, выявив наличие огромных задолженностей — наследство предыдущего министра. Убежденный реформатор, он полагал, что экономическое и финансовое оздоровление возможно лишь при условии сохранения мира. С финансами дело обстоит вообще неважно. Значительная часть офицеров не получала жалования вот уже семь месяцев. Король, узнав об этом, платит все долги из своих личных средств.

Людовик XVI не отличается воинственными наклонностями: он желает иметь флот, способный надежно оберегать торговые интересы Франции, он думает о научных экспедициях и кругосветных плаваниях, а не о долгой и дорогостоящей войне. Если уж воевать с Англией, то война должна быть молниеносной, иначе ее не выдержат финансы. И вести ее нужно на английской земле, по ту сторону Ламанша. Новый король всерьез рассматривает план высадки в Англии, некогда предложенный его деду графом де Бройлем.

Смерть капитана де Траверсе

Людовик XVI ищет для морского департамента умелого управляющего. Лица, близкие к герцогу де Шуазелю, советуют остановить выбор на графе д'Эннери. Бывший министр высоко ценил его административные способности, проявленные на посту губернатора Сан-Доминго. В 1774 г. граф приехал во Францию, и все его считают преемником Этьенна де Бонна.

Капитан де Траверсе назначен генеральным наместником Сан-Доминго, самого важного административного округа на Антилах, и замещает графа д'Эннери на время его отсутствия.

А “партия де Шуазеля” тем временем настойчиво продвигает шефа полиции Антуана де Сартина на пост министра двора, который занимает Ла Вриллер. Король решает иначе и назначает Сартина морским министром: ему кажется, что в этом департаменте нужна твердая рука, чтобы покончить с разбродом и шатанием в офицерской среде.

Новый министр попросил д'Эннери некоторое время помогать ему советами: особенно ему необходимы сведения о положении дел в колониях. Д'Эннери составил доклад, он вышел чрезвычайно подробным и глубоким.

В конце лета на Сан-Доминго обрушился чудовищный шторм — они нередки в этих широтах. Жан Франсуа де Траверсе “был поражен молнией, и внезапная смерть похитила его у любящей семьи и у всех обитателей Сан-Доминго”[28]. Его перенесли в дом господина де Вилленплена и на следующий день он скончался; его похоронили в церкви Сен Жером в Пти-Ривьер, рядом с Порт-о-Пренсом[29]. Ему был пятьдесят один год, он принял участие в тринадцати морских кампаниях и в двух сражениях. С 1756 г. он являлся кавалером ордена св. Людовика, 1 мая 1772 г. ему присвоен чин майора.

В Рошфоре в доме на улице Руаяль горестную весть получили через три недели. Здесь в это время в перерыве между двумя плаваниями на Антилы находился и Жан Батист. Мадам де Траверсе осталась вдовой с восемью детьми — у нее пять сыновей и три дочери, Казимир недавно умер.

На пороге войны

10 июля 1777 г. Жан Батист сошел с борта “Лосося” в Рошфоре, вернувшись из очередного плавания на Антильские острова. Он тут же написал своим друзьям на Мартинике. Два эти письма хорошо передают атмосферу, царившую в отношениях французского и британского флотов. Они следят друг за другом на всем протяжении побережья, от Дюнкерка до Бордо. Это настоящая демонстрация силы.

Господин де Ла Мот-Пике, капитан “Могучего”, вооруженного семьюдесятью четырьмя пушками, крейсируя на небольшом расстоянии от устья Бордо, обнаружил английский корабль того же класса “Молниеносный”[30]. Корабли пошли на сближение с наведенными пушками и с зажженными фитилями в руках у комендоров; обменявшись с нашим кораблем сигналами, англичанин попросил принять его шлюпку с презентом, в чем получил согласие. Мы получили копровую бабу, образец нового руля и скребок для очистки подводных частей суда без килевания. Господин де Ла Мот-Пике ответил несколькими бочками вина. Под конец господин де Ла Мот-Пике спросил англичанина о цели его плавания. Тот сообщил, что крейсирует в поисках мятежников. Наш капитан предложил действовать сообща, и англичанин удалился восвояси.

Французский капитан при сильном ветре в течение суток держался на расстоянии пистолетного выстрела от “Молниеносного”, повторяя все его повороты, пока англичанин не ушел в открытое море. Господин де Ла Мот-Пике увел корабль в Брест и сообщил о происшествии. Министр дал его действиям высокую оценку”.

В такой обстановке приход транспортных кораблей с Антильских островов становится предметом постоянного беспокойства. Полковник Луи Абраам де Траверсе, старший брат покойного Жана Франсуа и опекун его восьмерых детей, выражает в письме, написанном следующей зимой, немалую тревогу в связи с опозданием транспорта “Загадка”, в трюме которого находятся четырнадцать бочонков сахара — плоды урожая “Гран Серона”. Он вообще относился к своим обязанностям опекуна с истинным рвением. Наконец транспорт встал на рейд Ла-Рошели, и он смог вздохнуть с облегчением.

* * *

Напряжение между Версалем и Лондоном постоянно растет, в любую минуту можно ожидать разрыва дипломатических отношений. Это хорошо видно из второго письма, написанного Жаном Батистом несколько недель спустя.

“Мы на пороге войны. Все убеждены, что столкновение неизбежно и что достаточно любой малости для начала военных действий. Английский посланник лорд Стормонт недавно вручил французскому двору ноту, в которой выражается недовольство по поводу любезного приема, оказываемого в наших портах инсургентам, и помощи, им предоставляемой. Он предупредил, что в случае продолжения подобных действий английский король будет вынужден рассматривать их как объявление войны. С нашей стороны маркиз де Ноай весьма сухо ответил, что Англия вправе поступать, как ей заблагорассудится, и что мы сохраняем за собой такое же право.

Общее мнение заключается в том, что с этого момента все пути для отступления отрезаны. На флоте сразу же последовали многочисленные назначения. Они производились так поспешно, что в приказах даже не указывались имена офицеров, получавших повышение в звании. Писали просто “от такого-то до такого-то” — вещь, ранее невиданная. Правда, говорят, что лорд Стормонт имел беседу с господином де Морепа, закончившуюся к обоюдному удовлетворению”.

“Любезный прием, оказываемый в наших портах инсургентам”, весьма способствует росту напряженности между Версалем и Лондоном. А кто такие “инсургенты”? Англичане называют так мятежных жителей тринадцати английских колоний в Северной Америке[31], занимающих на атлантическом побережье территорию длиной в две тысячи семьсот километров от Канады до штата Джорджия. Внутрь материка она простирается на триста — триста пятьдесят километров.

Восстание в Америке

Долго нараставшие противоречия столкнули между собой Англию, Северную Америку и Францию; вскоре к этому конфликту присоединилась и Испания.

Франция не может простить Англии потерю своих колоний. К тому же, теперь свобода морских перевозок для нее существенно ограничена. Испания стремится вернуть Ямайку, ключ к Антильским островам, потерянный ею в 1655 г., когда Кромвель направил туда эскадру адмирала Пенна. Тринадцать английских колоний в Америке выступают против непомерных финансовых требований метрополии. Последней каплей стала политика торговых ограничений, проводимая правительством Георга III. Протест колоний вызвали также новые налоги, введенные английским парламентом, где колонии никак не представлены. Отсутствие собственного представительства в парламенте — одна из важнейших причин их недовольства.

Серьезными беспорядками сопровождались попытки англичан пресечь контрабандную торговлю и репрессии, с помощью которых они вводили налог на сахар (Сахарный акт 1765 г.). Еще один косвенный налог, связанный с введением гербовой бумаги, также встретил в колониях очень неприветливый прием.

Виргинская ассамблея еще раньше выражала свой протест, объявляя бойкот английским товарам; была даже направлена петиция королю Георгу III. Некоторые поборы были отменены, но повышение таможенных тарифов на чай вновь вызвало взрыв негодования у “сыновей свободы”. 6 декабря 1773 г. произошли события, вошедшие в историю под именем “Бостонского чаепития”: огромное количество ящиков с чаем было потоплено в море. Англичане закрыли Бостонский порт вплоть до возмещения всех убытков.

Таможенные сборы на чай были отменены, но их заменили новые, еще более тяжелые налоги; кроме того, кораблям, следующим из Индии, теперь надо было проходить таможенную проверку в одном из английских портов и лишь после этого их допускали в Америку.

В истории американской борьбы за независимость выделяются два события. Во-первых, это первый конгресс, объединивший в октябре 1774 г. депутатов из тринадцати штатов. Во-вторых, это Декларация независимости, провозглашенная 4 июля 1776 г. Конгрессе в Филадельфии проголосовал за Декларацию прав человека. Джордж Вашингтон был назначен главнокомандующим армией инсургентов, и король Англии объявил колонии мятежными, британские войска заняли Нью-Йорк.

Военные демарши, описанные Жаном Батистом де Траверсе, являются показателем того, сколь велико было колебание умов, причем в правительстве оно было не меньше, чем среди народа. И так обстояли дела не только во Франции, но и в Англии и в Америке.

Готовы ли американцы к такому решительному конфликту? Десятью годами ранее, а именно в 1767 г., Шуазель, который после Парижского трактата склонялся к тому, чтобы сыграть на недовольстве в английских колониях и перенести главный театр действий в Америку, направил туда барона де Кальба в качестве своего секретного агента[32]. В своих донесениях во Францию он характеризовал состояние умов в колониях: “У всех местных жителей наблюдается сильная тяга к независимости; рано или поздно страна станет столь могущественной, что не потерпит, чтобы ею управляли издалека. Пока же колонии еще крепко связаны с метрополией и брожение умов не проявилось на поверхноemu. К тому же, несмотря на присущий им мятежный дух, жители колоний крепко привязаны к своей прежней родине”.

Дядя Жана Батиста, Жан Пьер дю Руссо де Файоль[33], отплыв на “Виктории” в 1777 г. в Америку вместе с Лафайетом, опишет в весьма жестких выражениях увиденное там брожение умов и состояние армии:

Нельзя сказать, что общее дело как-то объединило американцев. Тщеславие — их злейший бич. Все хотят быть офицерами и никто не хочет быть солдатом: цена им грош в том и в другом случае. В армии у них царит полнейшая анархия, и среди офицеров еще больше, чем среди солдат. Нет никакого представления о дисциплине. С их невежеством и фанфаронством они не продержатся и дня против любого английского генерала: вся страна может быть завоевана с величайшей легкостью. Самое удивительное, что это до сих пор не было сделано. Здесь, без сомнения, действуют политические резоны”.

Хотя колонии объявили о своей независимости, сомнения еще остаются. Многие задаются вопросом: способны ли они противостоять могучим английским армиям? Значительная часть американцев страшится будущего, потому что не верит в свои силы. Они готовы вновь подчиниться метрополии и обращаются к Лондону с мирными предложениями, которые были вотированы на осенней сессии 1775 г. В английском парламенте треть депутатов готова уладить отношения с колониями миром, но две трети выступают за применение силы, что только подбрасывает дров в огонь конфликта. Лорд Шелберн был среди тех, кто видел опасность такого рода непримиримости. “Мирная хартия, — считал он, — отвечает нашим интересам, мы горько пожалеем, если ее отвергнем”.

Итак, в Америке столкнулись сторонники и противники замирения с метрополией, в Англии — сторонники и противники переговоров с колониями. А во Франции обдумывают, где лучше нанести Англии удар. На море только Франция была способна противостоять британскому флоту: у американцев имелись лишь торговые суда.

Людовик XVI серьезно рассматривает план высадки в Англии; он обоснован детальными расчетами и промерами, проведенными по приказу де Шуазеля. Министр финансов Тюрго решительно против участия Франции в освобождении английских колоний: он не без основания считает, что финансы королевства этого не выдержат. Ему нужен мир, чтобы осуществить во Франции реформы. Но король знает, что англичане хотят войны и многие в Версале тоже хотят войны, отражая настроения армии и флота.

За вмешательство в американский конфликт выступают три члена кабинета. Министр иностранных дел граф де Вержен считает, что поддержав бунтующие колонии, Франция собьет с Англии спесь. В военном министерстве принц де Монбарре с той же энергией, что и его предшественник граф де Сен-Жермен, проводит приготовления к войне, будучи рьяным ее сторонником. И, наконец, господин де Сартин, продолживший реформаторскую линию, начатую обоими Шуазелями, мечтает о серьезном деле, в котором французский флот доказал бы, что он ничуть не уступает английскому.

По приказу морского министра во всех арсеналах разворачивается лихорадочная деятельность. Он привлекает к работе двух знаменитых металлургов: лотарингца Иньяса ле Ванделя и “англичанина” Уильяма Уилкинсона, которому лучше кого-либо другого известно, как поставлено литейное дело в Великобритании. Эта деятельность приносит плоды. В 1780 г. французский флот насчитывает восемьдесят два корабля и семьдесят один фрегат — прежде Франция никогда не имела таких больших военно-морских сил.

По ту сторону Ламанша тоже не теряют времени даром. Каждую неделю Вержен получает от своего секретного агента Фронтьера, которому поручено наблюдать за работой английских военных верфей, шифрованные донесения; вместе с докладами посла господина де Гина они дают ему полную картину английских военных приготовлений.

Так английский и французский флоты идут к неизбежному столкновению: конфликт, не снятый, а лишь притушенный Парижским трактатом, готов вот-вот разразиться. В одном лагере оказываются те, кто уже пятнадцать лет мечтает о “реванше”, и поборники свободы и равенства, чей голос начинает звучать все громче.

Ритор ложи “Совершенная гармония”

Жан Батист узнал о том, что тринадцать британских колоний, бросив дерзкий вызов метрополии, провозгласили независимость, когда находился на борту “Ласточки”, готовой к отплытию из Фор-Руаяля. 6 августа 1776 г. он уже был в Рошфоре и, надо полагать, подобно всем флотским офицерам раздумывал над тем, как это событие изменит его жизнь.

Многие проявили при этом известии патриотический пыл, но есть и такие, и их тоже не мало, кто считает эти чувства патриотизмом дурного толка. С недавних пор люди, придерживающиеся подобных мыслей — а к ним принадлежит даже комендант порта Ле Вассор де Ла Туш, — собираются в кружки и ассамблеи, где говорят о любви к человечеству, о прогрессе, читают труды энциклопедистов. Здесь Жан Батист услышал об обществах “свободных каменщиков”, которые трудятся во имя свободы, во имя распространения идей всеобщего равенства и братства.

30 сентября 1776 г. Жан Батист попросил принять его в недавно образованную масонскую ложу “Совершенная гармония”, которая состояла почти исключительно из военных, многие ее члены были его знакомыми и друзьями.

Основатель “Совершенной гармонии” лейтенант Бофвье де Луэри направил 30 ноября 1776 г. в “Великий Восток” прошение о регистрации; его подписали также шевалье де Морвиль, Бид де Морвиль, Морвиль де Лангль, де Бузе, Батлер, Форну и Жан Батист де Траверсе. К прошению был приложен список членов, включавший двадцать пять фамилий: брат Траверсе значился в нем в качестве ритора ложи “Совершенная гармония”[34].

Однако только 18 марта 1778 г. Жан Батист был принят в члены рошфорской ложи, которая тем временем вошла в состав ложи “Великий Восток” и ее статуты были утверждены отделением в Бресте; поручителем Жана Батиста выступал бывший интендант Рошфорского порта де Живри.

В конце XVIII в. во франкмасонских братствах состояли по большей части только аристократы и нотабли. Понятие свободы для них не распространялось на того, кто в обычной жизни был лакеем или мелким служащим: в ложах таковые в лучшем случае выполняли роль слуг.

В 1771 г. великим магистром ложи “Франция” был герцог Шартрский, а его правой рукой и истинным руководителем и реформатором ложи — Анн Сижизмон де Монморанси-Люксембург, первый вельможа Франции. Лафайет, Ноай, Ла Туш-Тревиль, Лозен, Шуазель, Клермон-Тонер, Дюваль Депремниль, доктор Гильотен, бальи де Сюфрен, Бурбон-Кон де, де Шарет, граф Строганов — вся французская элита входила в масонские ложи. Революция уже на пороге, но в масонских ложах, большинство членов которых составляла высшая аристократия, высокопоставленные клирики, королевские чиновники высокого ранга и военные, никто и не думал покушаться на королевскую власть.

Начиная с 1782 г. либеральные философские идеи постепенно проникают и в масонскую среду: за время Войны за независимость большинство ее видных участников стали масонами — Рошамбо, Вашингтон, Корнуоллис.

Десятью годами позже Жан Батист де Траверсе встретит на берегах Невы многих своих знаменитых собратьев: адмирала Нассау-Зигена из ложи “Сен-Жан де Монморанси”, писателя Жозефа де Местра из ложи “Три каменщика из Шамбери”, графа де Ланжерона, Огюста Прево де Люмьяна, герцога де Ришелье, будущего губернатора Одессы, из ложи “Объединенные драгуны” — всех тех, для кого лозунг “свобода, равенство, братство” окрашен воспоминаниями об иллюзиях молодости и горьким разочарованием зрелых лет.

Лафайет: “За свободу угнетенных народов”

В напряженной атмосфере этих лет дает о себе знать новое философское и идеалистическое течение мыслей, не смущающееся приземленным практицизмом Тюрго. Просвещенные умы эпохи, поддержанные масонскими ложами, выступают за свободу угнетенных народов: короля призывают прийти на помощь инсургентам.

Юные французские аристократы, воодушевленные новыми идеями, готовы бороться против британского деспотизма. Уже в 1776 г. в Америку тайно отправляются первые добровольцы: Ланглуа дю Буше, Моде дю Плесси, Арман де ла Руэри, прозванный полковником Арманом, Пьер Шарль Ланфан — будущий проектировщик Вашингтона, Беше де Префонтен, которому суждено стать первым начальником военной академии в Вест-Пойнте, и многие другие, чьи имена история не сохранила.

Чуть позже на корабле “Виктория” отплыл в Америку девятнадцатилетний маркиз де Лафайет. Организовали эту экспедицию Шарль Франсуа де Бройль маркиз де Рюффек — автор плана вторжения в Англию, в прошлом глава тайного кабинета Людовика XV, и его секретарь Франсуа Огюст дю Буамартен. “Виктория” вышла в море 26 марта 1777 г., унося к берегам Америки Армана дю Мотье маркиза де Лафайета, пылкого капитана драгунов, ставшего генерал-майором американской армии. Это превращение совершилось благодаря соглашению, подписанному в Париже 7 декабря 1776 г. представителем американского конгресса Сайласом Дином, самим Лафайетом и бароном де Кальбом. В этом соглашении оговаривались чины, которые Лафайету и его спутникам будут присвоены в американской армии.

“Виктория” бросила якорь в Чарльстоне в июне 1777 г. после необычно долгого, но обошедшегося без происшествий плавания. Маленький отряд из двенадцати французских дворян, исполненных самых свободолюбивых идей, прибыл в Америку. Кроме Лафайета и ветерана разведки полковника барона де Кальба, недавно вернувшегося из своей второй секретной поездки к инсургентам, в него входили братья Буамартены, Луи де Жима, будущий адъютант Лафайета, получивший чин майора, шевалье де Вальфор, шевалье дю Франваль и двоюродный брат отца Жана Батиста — Жан Пьер дю Руссо шевалье де Файоль. Последний, двадцатисемилетний капитан инфантерии, по соглашению с Сайласом Дином был возведен в чин полковника американской армии.

“Просвещенные” представители французской знати не желают принимать во внимание те экономические реальности, на которые указывает министр финансов. Тюрго и сменивший его Некер с ужасом констатируют головокружительный рост военно-морского бюджета: сорок два миллиона в 1774 г., сто тридцать пять миллионов в 1778 г., сто восемьдесят восемь миллионов в 1780 г.[35]Эти цифры близки к тем, которые мы находим в дневнике Траверсе, где указывается, что общие расходы на французский флот с 1775 по 1780 г. составили шестьсот девяносто шесть миллионов[36]. Бюджет английского флота в 1780 г. равнялся ста девяноста восьми миллионам, что также ложилось тяжелым бременем на казну.

Помощь мятежным колониям

Соединенные Штаты остро нуждаются в оружии, и они получают его из Франции. Получают неофициально — Версаль уклоняется от прямой поддержки американских инсургентов. Но он не препятствует частным лицам заниматься своими частными торговыми делами. И таких находится много. Нантские негоцианты, друзья Франклина, поставляют в Америку порох — пусть поставляют, лишь бы он был не из королевских арсеналов. Карон де Бомарше, основав торговую компанию, грузит на зафрахтованные суда оружие и боеприпасы и шлет их в Америку в обмен на продовольствие.

Американцы откровенно блефуют, заявляя, что их солдаты прекрасно экипированы, им платят звонкой монетой, у них отличные командиры, что в американской армии пятьдесят тысяч человек под ружьем и еще столько же волонтеров. Цифры явно завышены. И еще: что они не нуждаются ни в чем, кроме боеприпасов, денег и хорошего военного флота.

Франция берется поддерживать бунтующие колонии, веря, что все это истинная правда. Лондон информирован лучше: там известны все слабости инсургентов и известно, что по крайней мере половина всего населения колоний продолжает считать себя подданными английского короля. Если бы американцы честно сообщили, что у них нет ни ружей, ни пороха и что почти половина из них не желает отделяться от доброй старой Англии, то в Версале, безусловно, хорошо бы подумали, стоит ли оказывать Америке помощь.

В 1776 г. в Париже появился Сайлас Дин, представляющий американский конгресс. Он настойчиво просит амуниции, оружия и боеприпасов на двадцать пять тысяч солдат. В марте 1781 г. конгресс пошлет во Францию другого своего блистательного эмиссара, полковника Джона Лоуренса, который также будет требовать и требовать — порох, кремни, ружья, мортиры, свинец, железо, пушечные фитили. Чтобы удовлетворить потребности американских инсургентов, Франции приходится залезть в долги: Вержен берет у Голландии заем в десять миллионов ливров[37].

Тайный военный союз

В декабре 1776 г. во Францию прибыл Бенджамин Франклин, один из самых искусных “пиарщиков” всех времен и народов. Он просит денег и добивается заключения союза с Францией. Он прост в обращении — недаром его прозвали “добряком” — и пользуется в парижском обществе немалой популярностью. Его попытки примирить Лондон и Филадельфию потерпели крах, и теперь он намерен “обольстить” Версаль, что ему блистательно удается.

6 февраля 1778 г. в отеле Куаслен, что на площади Людовика XV[38], Североамериканские Соединенные Штаты и Франция заключили “договор о дружбе и торговле”. С французской стороны договор подписали Конрад Жерар, секретарь государственного совета, а с американской — Бенджамин Франклин, Сайлас Дин и Артур Ли. Одновременно был подписан тайный договор о военном союзе. Первый договор означал, что Франция негласно признала независимость Соединенных Штатов, второй — что обе стороны предвидят неизбежность войны.

Для Франции это тайное соглашение обернулось весьма серьезными последствиями. 13 марта французский посланник в Англии маркиз де Ноай вручил лорду Уэймонту ноту, в которой Лондон официально уведомлялся о признании Францией независимости Соединенных Штатов. Король Англии Георг III отозвал из Франции своего посла, лорда Стормонта. Маркиз де Ноай со своей стороны также покинул Англию. Оба посла оставили свои резиденции, не отдав прощальных визитов королям.

20 марта король Франции впервые принял в Версале послов тринадцати соединенных колоний. Конрад Жерар назначен полномочным министром при североамериканском конгрессе. Главная цель его миссии — ратификация франко-американского договора. Договор опубликован в Соединенных Штатах и одна из его статей гласит: “Политика зиждется на философии и на взаимной симпатии двух наций”.

Такова хроника событий, которые способствовали окончательному разрыву отношений между Лондоном и Версалем; они вписаны в сложный исторический контекст, где немалую роль играют обиды Филадельфии и Мадрида. Непростые взаимоотношения втянутых в конфликт стран вскоре приведут к крупномасштабной войне на море, в которой Жану Батисту де Траверсе суждено участвовать в течение ближайших трех лет.

Американская кампания адмирала Дэстена

13 апреля Конрад Жерар, полномочный министр, и Сайлас Дин, представитель конгресса, поднялись на борт “Лангедока”, стоявшего на тулонском рейде. Оба путешествуют под псевдонимами: Жерар зовется господином де Мюнстером, Дин — господином Дарси. Командует “Лангедоком” адмирал Дэстен, который только что получил диковинное звание — “вице-адмирал флота, действующего в морях Азии и Америки”. Это вице-адмиралтейство было создано специально для него.

Дэстен командует эскадрой, которую Франция направила на помощь Америке. В ней двенадцать линейных кораблей и пять фрегатов. Она должна выйти к берегам Северной Америки, разорвать сообщения английских гарнизонов и оказать помощь инсургентам в восстановлении торговых связей с Европой, которая обеспечивает их амуницией и вооружением. Эскадра должна брать под охрану также все торговые суда, следующие через порты Антильских островов.

Эскадра адмирала Дэстена снимается с якоря в Тулоне, а тем временем в Бресте граф Дорвилье готовится померяться силами с адмиралом Августом Кеппелем. Эти приготовления должны привлечь внимание англичан и убедить их в том, что корабли, крейсирующие в Средиземном море, не направляются в Америку, а предназначены для усиления Западного флота. В итоге английская разведывательная эскадра идет на перехват французских кораблей.

Эскадра Дэстена прошла Гибралтарским проливом, но ею остался незамеченным английский фрегат и вскоре в Лондоне становится известно, что французские корабли взяли курс на Америку.

Крещение огнем у Уэссана

С января 1778 г. в Бресте по приказу морского министра спешно вооружали корабли.

Берега Бретани от рейдов английских кораблей охраняет “Артуазец” — командует им граф Дамблимон[39], на борту находится рота фузилеров под командованием Жана Батиста де Траверсе[40]. У англичан много шпионов, но начальник порта действует решительно: по обеим сторонам Ламанша хорошо помнят, как несколько лет назад был казнен английский шпион, пытавшийся раздобыть планы Бреста.

К июню полностью готовы к выходу в море три эскадры Западного флота[41]. Господин де Сартин назначил командующим графа Дорвилье — за его плечами пятьдесят девять лет службы на флоте, он пользуется репутацией осторожного и мудрого флотоводца. Он получил чин генерал-лейтенанта.

15 числа Траверсе вместе с Дамблимоном, оставившим капитанский мостик де Тушу, перешел с “Артуазца” на “Мстителя”, который входил в третью дивизию бело-голубой авангардной эскадры под командованием генерал-лейтенанта дю Шаффо, весьма искусного тактика. Ему семьдесят лет, но в сражении он дерзок и отважен.

Мститель”, на который я был назначен после “Артуазца”, был красивый корабль, вооруженный шестьюдесятью четырьмя пушками и украшенный скульптурами Каффери — господин де Шуазелъ согласился принять его у Ост-Индской компании как возмещение ее долгов. “Мститель” выделялся среди других кораблей своей медной обшивкой. Что ждало нас на корабле с таким многозначительным названием?

Для участия в этой кампании отобраны лучшие моряки. Ближайшим помощником Дорвилье назначен флагман де Гишен, имеющий в своем распоряжении капитана де Водрея и майора дю Павийона, считающегося лучшим тактиком в Европе. Арьергардом командует флагман Ла Мот-Пике; только с таким огромным опытом, как у него, можно справиться с доставшейся ему ролью — быть на своем восьмидесятичетырехпушечном “Святом Духе” одновременно наставником и подчиненным весьма юного генерал-лейтенанта герцога Шартрского. К этому списку надо прибавить еще одного моряка — флагмана де Грасса, ему суждено большое будущее.

К походу готовятся тридцать два корабля, в том числе два трехдечных, восемь фрегатов, пять корветов и один люгер. Все они стоят в полной готовности на брестском рейде, и Дорвилье каждый день ждет гонца из Версаля с приказом об отплытии. Но в Версале медлят: король и Сартин страшатся бросить прямой вызов британскому королевскому флоту. Наконец колебания отброшены, но призыв к некоторой осторожности звучит даже в боевом приказе: вступать в сражение с англичанами лишь в случае крайней необходимости. На это генерал-лейтенант ответил не без гордости, что тешит себя надеждой если не побить англичан, то по крайней мере не показать им кормы.

Жан де Кар, которого Дорвилье отправил на разведку, обнаружил двадцать английских кораблей на траверсе Портсмута. 8 июля шевалье дю Павийон, майор в составе белой эскадры, передал с “Бретани” приказ по флоту: “с якоря сниматься.” Одиннадцать кораблей авангарда, среди которых и корабль Жана Батиста, медленно подтягиваются к выходу с рейда. Первым идет “Корона”, подняв на мачте бело-голубой флаг дю Шаффо. “Мститель” — в центре колонны, на его бизань-мачте — треугольный флаг третьей дивизии. Толпа зрителей, привлеченных этим феерическим зрелищем, наблюдает, как корабли покидают огромный рейд. Эскадра берет курс в Атлантический океан, разведку и охрану осуществляет фрегат “Ифигения” под командованием лейтенанта 1-го ранга де Керсена.

Дорвилье, собрав всех капитанов на своем флагманском корабле, зачитал им последний приказ короля, в нем говорилось, что надо энергично атаковать противника и в бою держаться до последней возможности. Об этом вспоминал Жан Батист:

Когда господин Дамблимон вернулся от адмирала на “Мститель”, он передал нам королевский наказ. Голос его дрожал от волнения. Мы дружно вскричали: “Да здравствует король, смерть англичанам!” Пришло время отомстить за Францию — таково было общее чувство. А я не мог не вспомнить своего отца, когда он защищал Мартинику от англичан, слезы своей матери, узнавшей, что в “Гран Сероне” хозяйничают англичане. И вот, наконец, мы на пути, ведущем к славе! Но как же он будет долог.

Несколько дней, посвященных различным учениям, тянулись для нас, рвущихся померяться силами с противником, бесконечно, пока утром 23 июля мы не увидели на горизонте большое скопление парусов. Это были англичане. Я не мог оторвать глаз от их кораблей”.

Эскадра Дорвилье находилась с наветренной стороны и ей необходимо во что бы то ни стало сохранить это преимущество. Адмирал приказал двадцати семи кораблям выстроиться в линию баталии, оставив остальные в резерве. На флагмане взвился сигнал: “к бою готовьсь, от ветра на четыре румба, порядок обычный: авангард, кордебаталия, арьергард”.

Заметив, что адмирал Кеппель намерен атаковать французский арьергард, Дорвилье развернул всю свою эскадру с тем, чтобы оттеснить англичан на ту позицию, которую они хотели заставить занять французов. Новый сигнал с флагмана: “переменить линию баталии, перестроиться под ветер”.

Адмирал расставляет свои корабли, как шахматист фигуры. Дивизия графа дю Шаффо, в которую входит “Мститель”, оказалась в хвосте, а дивизия герцога Шартрского выдвинулась вперед. Утром 27 июля установился ветер с оста: Дорвилье приказал выстроиться в линию баталии, и в одиннадцать часов голубой эскадрой был открыт огонь, который продолжили остальные дивизии по всей линии; каждый французский корабль свалился с английским. Бомбардировка с обеих сторон продолжалась около трех часов. Французские комендоры целили в неприятельские мачты: их меткая стрельба уравновешивала превосходство противника в количестве орудий. Англичане палили большей частью вхолостую, не нанося противнику большого ущерба.

Сражение вступило в решающую фазу. Сквозь плотный пушечный дым Жан Батист мог видеть, как Дорвилье бросил под всеми парусами свою “Бретань” на огромную трехдечную “Викторию” — неприятельского флагмана. Этот дерзкий маневр заставил поволноваться адмирала Кеппеля, которому к тому же сильно досаждала меткая стрельба “Бретани” и пришедших ей на помощь “Великолепного” и “Фанфарона”. На них в свою очередь устремился “Молниеносный”[42], на мостике которого возвышалась фигура грозного Джона Джервиса, но и он попал под огонь батарей “Бретани”. Лорд Ричард Кевендиш, брат герцога Девонширского, находившийся на “Виктории” в качестве волонтера, скажет потом, что адмирал Кеппель, с которым он находился безотлучно, “был так обескуражен атакой “Бретани”, что не пришел в себя до конца сражения”[43].

Сражающиеся корабли сблизились на такое расстояние, что матросы на реях могли быть поражены мушкетным выстрелом. Огонь велся жестоко с обеих сторон, но скорострельность у французов была выше.

На кораблях арьергарда дю Шаффо, де Боссе, де Ниель, де Реаль, Митон де Женуйи, де ла Грандьер, де Тробриан, Дамбли-мон готовы в любую минуту вступить в бой.

Мы подошли к неприятелю на дистанцию пистолетного выстрела и оказались в самом центре сражения. Господин дю Шаффо передавал нам свои команды со “Славного” капитана де Боссе. Мы слышали, как Дамблимон вскричал: “За дело, господа!”

“Корона” вступила в бой с “Королевой” и “Сэндвичем”. “Мститель”, “Шустрый” и “Амфион” держались выше всяких похвал, хотя им приходилось туго. Дю Шаффо рухнул на палубу “Короны” с раздробленным плечом. Еще два часа ожесточенного боя. Жан Батист, как зачарованный, смотрел с полуюта на огромные трехпалубные английские корабли с их грозно нависающими верхними батареями — по сравнению с ними французские корабли казались карликами. Сквозь пушечный дым с трудом удавалось различить раскачивающиеся мачты с болтающимися на них обрывками парусов.

Английский арьергард отброшен и удаляется под огнем французских эскадр. Многие сильно поврежденные английские корабли уходят с линии огня. Сражение закончилось на рассвете 28 июля, и когда ночная мгла рассеялась, Дорвилье с удивлением увидел берега острова Уэссан — адмирал считал, что до него не меньше двадцати пяти лье. Английская эскадра исчезла, воспользовавшись для отступления покровом ночи.

Из французских кораблей ни один серьезно не пострадал, но среди личного состава потери тяжелые. Тела моряков, павших за честь французского флота, сложены на палубе “Мстителя”. Французы в этом бою потеряли шесть человек, двадцать пять было ранено. На обратном пути им удалось захватить английского корсара — это был “Святой Петр” с двадцатью двумя пушками. Его привели в Ориен вместе с еще одним судном водоизмещением в восемьсот тонн, которое этот корсар взял на абордаж. Эти дополнительные призы украсили триумфальное возвращение флота.

Победа у Уэссана имела отклик по всей Европе. Флот Людовика XVI доказал, что он способен противостоять англичанам. Франция удовлетворила законное чувство мести и поверила в свои силы; ее торговые суда с большей уверенностью отправляются в Атлантику из портов Нанта, Ла-Рошели и Бордо — Сартин может вздохнуть с облегчением.

А на другой стороне Ламанша царит траур. Адмирал Август Кеппель был предан военному суду. Потерпеть поражение от французов — это преступление и ему дорого пришлось за него заплатить.

Корабли генерала Дорвилье вернулись в Брест, а Жан Батист сошел на берег в Ориене, куда “Мститель” 29 июля 1778 г. доставил свой трофей. К радости от победного похода добавляется предвкушение двухнедельного отпуска, Жан Батист уезжает навестить семью в Рошфор.

Вскоре предстояло новое плавание на Антильские острова. 12 августа Жан Батист взошел на борт фрегата “Ифигения” в качестве старшего помощника, капитаном на “Ифигении” был Арман де Керсен[44], прославившийся тем, что перед сражением у Уэссана захватил английский корвет “Быстрый”.

“Ифигения” — фрегат недавней постройки, с тридцатью шестью пушками, корпус обшит медью — на этом специально настаивал де Керсен. Он должен сопровождать транспортные суда, которые везут на Антильские острова тысячу двести солдат, и затем будет находиться в порту Фор-Руаяля.

С эскадрой Дэстена в Карибском море

В Фор-Руаяль “Ифигения” пришла в конце ноября, а 8 декабря ее включили в эскадру вице-адмирала Дэстена, которая завершила североамериканскую кампанию, произведя в июле и августе ряд операций у Ньюпорта и Нью-Йорка, но к большому разочарованию Филадельфии и Версаля так и не вступив с англичанами в серьезный бой.

По прибытии на Мартинику Дэстену, согласно королевскому указу от 2 апреля, перешло командование всеми вооруженными силами в пределах Наветренных островов, которыми раньше командовал маркиз де Буйе, ставший теперь подчиненным Дэстена. Новый командующий чувствует, что ему нужно утвердить свой авторитет какой-нибудь блестящей военной акцией. Как раз в это время пришло известие о высадке англичан на острове Сент-Люсия. Этот остров находится между Мартиникой и Гваделупой и является важнейшим стратегическим пунктом; англичане с французами давно оспаривают его друг у друга.

Пополнив экипажи кораблей и включив “Ифигению” в состав своей эскадры, Дэстен 14 декабря вышел в море; его сопровождал маркиз де Буйе, который должен был командовать десантом. Однако несмотря на все усилия, французам не удалось одержать верх над войсками генерала Гранта, а семь кораблей контр-адмирала Беррингтона, вставшие на мертвый якорь в проливе Сент-Люсия, успешно противодействовали двенадцати французским кораблям, которым к тому же приходилось бороться с мощным приливом. Полная неудача, и еще более досадная от того, что не удалось помешать соединению английских эскадр. Действительно, эскадра адмирала Байрона, направлявшаяся на Антилы, вскоре благополучно присоединилась к эскадре адмирала Беррингтона. Англичанам достался на Сент-Люсии выгодный в стратегическом отношении плацдарм, с которого они могли контролировать все действия французов на Мартинике и Гваделупе. Британский флот утвердился в самом сердце Малых Антильских островов и вскоре превзошел по численности французский. Чтобы, по крайней мере, восстановить равновесие сил, из Бреста была срочно отправлена на Антилы эскадра де Ла Мот-Пике.

С борта “Лангедока” Дэстен направил Сартину рапорт с отчетом о своей неудачной экспедиции, добавив, правда, под конец и несколько утешительных известий:

Ифигения” после пятичасового преследования захватила английский восемнадцатипушечный корвет — это один из лучших кораблей неприятельской эскадры, имеет медную обшивку.

Корвет был замечен на выходе из гавани Сент-Люсии. Сражением умело руководил господин де Траверсе, и он 19 декабря принял командование захваченным кораблем”.

“Церера” — действительно, отличный корабль, во Франции будут довольны. Дэстен приложил к своему рапорту условия сдачи в плен, подписанные английскими офицерами. Во Францию эти бумаги были доставлены на “Шарлотте”, еще одном захваченном у англичан судне, и та же “Шарлотта” привезла в марте 1778 г. приказ о присвоении Жану Батисту де Траверсе чина лейтенанта 1-го ранга. 20 февраля по просьбе Жана Батиста граф Дэстен распорядился перевести на “Цереру” гардемарина Огюста дю Кен де Лонгбрена[45].

Остров Сент-Люсия в скором времени превратился в важнейшую британскую военно-морскую базу, где снаряжались эскадры и откуда выходили на поиски транспортных конвоев английские корсары. 2 апреля Дэстен получил из Парижа депешу, где ему предписывалось в первую очередь озаботиться безопасностью торговых путей.

“С получением сего Вашей эскадре предписывается непрерывно крейсировать, имея берега Мартиники под ветром. Вам же надлежит выделять корабли для сопровождения транспортных судов, направляя их к северу от острова и проводя как можно ближе к береговой линии под прикрытием береговых батарей. Кораблям сопровождения ограничиваться охраной и избегать боевых столкновений с неприятельскими кораблями”.

Дэстен энергично занялся организацией разведки и охранения, отдав соответствующие распоряжения подчиненным ему капитанам — Траверсе на “Церере”, Керсену на “Ифигении”, Лаперузу на “Амазонке”, Бонвалю на “Алкмене”, Фонтено на “Ослепительном” и Капеллису на “Бдительном”. Было захвачено несколько английских кораблей, и “Церера” тоже записала за собой несколько весьма значительных призов[46].

Сражения за Сент-Винсент, Гренаду и Саванну

Чтобы расплатиться за неудачу на Сент-Люсии, адмирал Дэстен решил отбить у англичан острова Сентвинсент и Гренаду, потерянные Францией по Парижскому трактату.

На этих островах производятся в значительных количествах сахар, ром, кофе, хлопок и какао. Местные жители — их зовут караибами — страдают от английского господства и сохраняют верность Франции. Маркиз де Буйе, имеющий разветвленную разведывательную сеть во всех колониях, утраченных в 1763 г., заверяет, что на их поддержку можно смело рассчитывать.

Итак, в июне 1779 г., оставив на Мартинике достаточно сухопутных войск, чтобы не опасаться английского десанта, эскадра Дэстена, усиленная своевременно пришедшими на Антилы дивизиями де Грасса, Водрея и Ла Мот-Пике, взяла курс на остров Сентвинсент. Десять фрегатов обеспечивали боевое охранение, пять под командованием соответственно Рюмена, Бонваля, Сенсезера, Керсена и Траверсе — следовали в кильватерных колоннах. Утром 16 июня несколько сот солдат высадились на остров, операцией руководили Рюмен, Траверсе и Фонтено. Губернатор острова Моррис капитулировал, и Сентвинсент снова стал французским.

Оставив на острове крепкий гарнизон, корабли Дэстена двинулись на Гренаду. 6 июля на выходе из залива Сент-Джорджес они встретились с эскадрой адмирала Байрона. “С обеих сторон были выказаны чудеса доблести”, — скажет потом виконт де Ноай, который также весьма отличился в этом сражении.

Корабли Водрея, Грасса, Альбера де Риона и Бугенвиля, составлявшие вместе с флагманским кораблем кордебаталию, оказались под ветром. Но в результате сложных и опасных маневров, мастерски проведенных под шквальным огнем с английских трехпалубных кораблей “Монмута”, “Крефтона” и “Льва”, неприятель, несмотря на все усилия Байрона и Корнуоллиса, потерял преимущество ветра. После трех часов кровопролитного сражения Байрон, удивляясь, что его никто не преследует, увел свои сильно потрепанные суда на Сент-Кристофер. Дэстен упустил случай завершить эту блистательную операцию, приведшую к изгнанию англичан с Гренады, захватом четырех английских кораблей, которые с большим трудом дошли до спасительного порта и соединились с основными силами эскадры.

Губернатор Гренады лорд Макартни, племянник премьер-министра лорда Норта, сдался в плен. Его доставили в Ла-Рошель, откуда перевезли в Лимож: граф де Кар решил воспользоваться этой удачей, чтобы обменять Макартни на своего брата, плененного англичанами.

В сентябре адмирал Дэстен получил приказ из Версаля отправить назад все корабли, приписанные к Тулону. В то же время его попросили о помощи французский консул в Чарлстоне и генерал Линкольн, губернатор провинции. Из Саванны постоянно исходила угроза. Чтобы покончить здесь с английским флотом и вынудить армию Прево к сдаче, достаточно будет двух линейных кораблей, пяти-шести фрегатов, трех или четырех вооруженных судов, способных подняться вверх по реке, — так, по крайней мере, казалось поначалу.

Эта просьба не осталась без ответа. 8 сентября 1779 г. французские корабли несмотря на то, что стоянка у Саванны затруднена, встали на якорь и десантировали на берег отряд из трех тысяч шестисот солдат, возглавляемый лично адмиралом Дэстеном — они соединились с силами генерала Линкольна. Им противостояла британская армия под командованием генерала Огюстина Прево[47].

На время отсутствия адмирала командование эскадрой было возложено на графа де Брова. Он отправил несколько фрегатов в свободный поиск. Лаперуз на “Амазонке” после часового боя овладел “Пчелой”, двадцатипушечным фрегатом. Траверсе на “Церере”, Рюмен на “Быстром” и Керсен на “Ифигении”, охотясь вместе, захватили восемь различных судов.

9 октября адмирал Дэстен дал приказ к генеральному штурму, во время которого был ранен двумя пулями. Штурм был отбит, англичане сражались отчаянно, Прево остался хозяином положения. От виконта де Ноайя мы узнаем, что английские офицеры получили приказ учтиво обращаться со всеми пленными французами, как офицерами, так и нижними чинами, и оказывать им всю потребную помощь. Дэстена перенесли в госпиталь в Сандер-Блоте. 23 октября 1779 г. уже с борта “Лангедока” перед тем, как отправиться во Францию, он приказал части своих кораблей взять курс на Гренаду и Сентвинсент.

По прибытии на Гренаду Фонтено и Траверсе надлежало осведомиться о состоянии дел на острове и в случае надобности высадить на берег полк Эно и отряд из двухсот стрелков-волонтеров, снабдив их провизией, амуницией и деньгами. Им предписывалось также произвести разведку неприятельских сил, сосредоточенных в районе Сентвинсента, и высадить на остров полк де Фуа с запасами оружия и деньгами. Задание было успешно выполнено, и корабли, не встретив неприятеля, благополучно пришли в Фор-Руаяль, поступив в распоряжение маркиза де Буйе.

“Церера” осталась на Антильских островах в составе дивизии де Грасса, базировавшейся на Сен-Пьер на севере Мартиники, но у Жана Батиста не было времени даже взглянуть на родной “Гран Серон”: обязанности капитана поглощали его с головой.

Конфузия адмирала Родни

3 февраля 1780 г. из Бреста на Мартинику отправился большой караван судов, имевший шестнадцать кораблей сопровождения. Конвой вел генерал-лейтенант де Гишен на “Короне”. Корабли благополучно прибыли в Фор-Руаяль 23 марта, а 16 апреля эскадра де Гишена, усиленная дивизией де Грасса, в которую входила и “Церера”, взяв на борт три тысячи солдат под командованием маркиза де Буйе, двинулась к острову Барбадос, важнейшему из английских владений в районе Малых Антильских островов.

В проливе, отделяющем Мартинику от острова Доминика, французов встретила соединенная эскадра адмирала Родни и контр-адмирала Хайд-Паркера. Сражение состояло из трех этапов. Эти три даты — 17 апреля, 15 и 22 мая — вошли в историю французского флота под именем “три боя де Гишена”. Трижды на грандиозной сцене Атлантики был разыгран величественный спектакль, действующими лицами которого были два лучших в мире флота.

Жан Батист де Траверсе был одним из активных участников этого действа: начиная с 15 мая его “Церера”, не отставая от “Короны”, преследовала уклоняющуюся от сражения английскую эскадру. Родни только на четвертый день отступления решился принять бой. Не выдержав убийственной канонады, англичане поспешно ушли за горизонт. Поле боя осталось за французами, которые потеряли сто шестьдесят человек убитыми, среди них юного Гишена, но ни одного корабля. У англичан были серьезно повреждены “Альбион”, “Завоеватель” и “Дерзкий”, а огромный семидесятичетырехпушечный “Корнуол” не смог сохранить плавучесть и медленно погрузился в пучину океана. “Церере” тоже пришлось несладко: она оказалась под огнем батарей английского фрегата “Дубовый замок”, которым командовал отважный капитан Уильям Фукс.

Вторая поездка Лафайета в Америку

В то время, когда Жан Батист де Траверсе и его кузен Огюстен дю Кен сражались с англичанами в рядах эскадры де Гишена, их братья Огюст и Пьер Клод на борту “Гермионы” плыли в Америку вместе с маркизом де Лафайетом, для которого это было его второй американской миссией. Восемнадцатилетний Огюст совершал плавание в качестве гардемарина, его кузен Пьер Клод дю Кен де Лонгбрен — в качестве старшего помощника де Ла Туш-Тревиля, капитана “Гермионы”.

Лафайету исполнилось двадцать три года, и он уже носит чин генерал-майора американской армии, что во Франции соответствует чину маршала. Он везет послание короля своему другу генералу Вашингтону, главнокомандующему американской армией. И главное — он везет ему известие о скором прибытии эскадры де Терне[48], которая должна доставить в Америку французский экспедиционный корпус под командованием генерала де Рошамбо.

24 февраля Вержен ознакомил Лафайета с его миссией, подчеркнув, что ее условием является глубочайшая тайна. Неприятель ни в коем случае не должен узнать о назначенном на весну отплытии французской эскадры. Лафайет приехал в Рошфор 9 марта: сделано все, чтобы его приезд прошел как можно более незаметно. Морской министр в письме к Ла Тушу особо отметил, что господину де Лафайету должна быть предоставлена надежная каюта с крепкими запорами, поскольку он имеет с собой бумаги государственной важности. Капитан “Гермионы” получил список пассажиров, к которому ни при каких условиях не может быть прибавлено ни одно имя.

“Гермиона” должна отплыть от острова Экс. Лафайет прибыл на остров за два дня до урочного срока, но отплытие пришлось перенести — штормит и, кроме того, опаздывают “лица”, которые должны сопровождать маркиза. Это американские лоцманы: Сартин лично просил коменданта Рошфора господина де Ла Кари включить их в число пассажиров, опять же с соблюдением всех мер предосторожности. В трюм “Гермионы” загружены тюки с четырьмя тысячами комплектов мундиров для американской армии, общим весом в двадцать тонн. Еще восемь тонн весит багаж Лафайета и его свиты, которую составляют четыре офицера, секретарь и восемь слуг. Среди вещей, которые везет с собой маркиз, немалое место занимают “подарки для дикарей, а именно: тысяча одеял в красно-синюю полоску, двести серебряных медалей с королевскими гербами, пятьдесят длинных карабинов и двести серег[49]. Продовольствия было взято на полгода, часть пришлось разгрузить.

20 марта 1780 г. “Гермиона” наконец вышла в море со знаменитым пассажиром на борту. Это великолепный фрегат с тридцатью шестью пушками, он выглядит как новый после смены обшивки. Из боя у берегов Португалии с корсаром “Соколом”, которого “Гермиона” в конце концов взяла на абордаж, она вышла сильно потрепанной[50].

Только в открытом море гардемарины узнали, кого везет их корабль. Об этом Огюст де Траверсе написал одному из своих братьев:

Лишь через четыре дня после выхода из Ла-Рошели господин де Ла Туш-Тревилъ известил нас, что на борту корабля находится маркиз де Лафайет. Мы были ему представлены, он долго и с удовольствием с нами беседовал. Он много рассказывал нам об Америке и генерале Джордже Вашингтоне, против которого в свое время воевал наш дядя Дюкен-Менвиль. Теперь отношения между Францией и Америкой приняли совсем другой оборот[51].

Иногда Лафайет кажется нам старшим братом, он всего на пять лет старше меня и выглядит молодо, хотя манеры у него строгие. Мы к нему очень привязались…”

Пути Траверсе и дю Кенов, родных и двоюродных братьев, постоянно перекрещиваются в Карибском бассейне, где в это время завязывается один из главных узлов мировой истории. Лафайет благополучно достиг берегов Америки и высадился в Бостоне 28 апреля. На этот раз его ожидала восторженная встреча.

В Кадисе

С мадридским двором было достигнуто соглашение о совместном походе на Ямайку, в соответствии с которым корабли генерал-лейтенанта де Гишена должны были прийти в Кадис и соединиться с эскадрой адмирала Дэстена[52]. Де Гишен отправил “Цереру” Жана Батиста де Траверсе впереди своих основных сил: корвет доставил в Европу почту, адресованную министру.

Жан Батист доложил Сартину, что конвой из девяноста пяти транспортных судов, сопровождаемый эскадрой де Гишена, должен прибыть в Кадис через месяц. Его письмо, адресованное министру и написанное на борту “Цереры”, бросившей якорь у Ка-диса, было получено в Версале через несколько дней после того, как Сартина сменил на его посту маркиз де Кастри. Жан Батист писал:

Милостивый государь,

Донесение графа де Гишена я, следуя его указаниям, передал нашему генеральному консулу в Кадисе с тем, чтобы оно было отправлено дипломатической почтой. Я получил приказ об отплытии 20 августа в четыре часа пополудни, находясь в Кайкоском проливе; часом позже один из фрегатов с подветренной стороны сигнализировал о появлении неприятельского флота в направлении ост-норд-ост. По эскадре была дана команда преследовать неприятеля, преследование продолжалось всю ночь. В восемь утра я опережал передовой корабль эскадры на два лье и с тех пор не имею о ней известий…

Мы шли кратчайшим курсом и с максимальной скоростью; от курса пришлось отклоняться дважды: первый раз меня преследовали два корабля, второй раз — три, но потеря времени была небольшая.

Я опередил эскадру примерно на две недели, но все зависит от погодных условий: ветер мне постоянно благоприятствовал.

Итак, я в Европе, и мне остается лишь просить Вас не оставить меня своей благосклонностью, которой Вы и без того щедро меня наделили, одобрив решение господина де Керсена, назначившего меня капитаном “Цереры”.

…Мне хотелось бы получить командование фрегатом — это дало бы мне возможность отплатить сторицей за все те гонки, которые устраивал неприятель моему маленькому корвету в течение двадцати одного месяца, что я нахожусь на его мостике. Клянусь Богом, Милостивый Государь, я сильно задолжал и при случае расплачусь по всем долгам с величайшей радостью.

Если Вы решите назначить меня вновь на малый корабль, то я просил бы Вас оставить меня на “Церере”. У моего корвета небольшая батарея, он не слишком хорош при сильном волнении, но в спокойной воде демонстрирует самые отменные качества. Его медная обшивка местами пришла в негодность, что чувствительно влияет на ход и что было одной из причин, по которой господин маркиз де Буйе не стал чинить препятствий для моего отъезда в Европу.

Этот генерал желает иметь меня в своем подчинении на Наветренных островах. Если это не расходится с Вашими намерениями, то для меня возвращение туда будет исполнением приятного долга.

Церера” пропускает воду сквозь обшивку, но немного, и я не думаю, чтобы она нуждалась в серьезном ремонте.

Я имею честь донести Вам, что за время моего командования “Церерой” мы взяли восемь призов, действуя в одиночку. Последним был корсар под названием “Помпея” с четырнадцатью двенадцатифунтовыми пушками и восемью трехфунтовыми; он был захвачен близ Сан-Доминго. В настоящее время я нахожусь в видимости Кадисского залива и вскоре собираюсь зайти в гавань.

Примите, Милостивый Государь, мои уверения в совершенном почтении…”

Жану Батисту нужен корабль с большей площадью парусов, чем у его корвета, которому никак не угнаться за быстроходными неприятельскими судами. Он мечтает о фрегате. Уступая в огневой мощи линейному кораблю, фрегат в скорости намного превосходит его. Фрегат обладает высокой маневренностью, он хорош в каперстве, ему под силу взломать любую блокаду. Командуя фрегатом, Жан Батист рассчитывает “расплатиться” с англичанами “по всем долгам”.

Молодой французский лейтенант разрывается между желанием получить фрегат, который даст ему “возможность отплатить сторицей за все те гонки, которые устраивал неприятель” его маленькому корвету, и остаться на “Церере”, несмотря на все ее недостатки. Он предпочитает быть первым на малом корабле, чем вторым на сколь угодно большом. Вот о чем думает лейтенант де Траверсе осенью 1780 г.

В своем кабинете в Версале новый морской министр Шарль Эжен маркиз де Кастри, маршал Франции, внимательно прочитал послание, адресованное его предшественнику. Оно ему понравилось. Как раз сейчас он занят разработкой новых планов — он готовит большую кампанию на Антилах. У человека, которому будет поручено ее проведение, должны быть надежные помощники. Лейтенанту 1-го ранга де Траверсе недолго ждать положительного ответа.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Герой Войны за независимость

Надо перенести войну в Америку 

Оставив безнадежный план высадки в Англии и иллюзорные надежды на помощь испанского флота[53], де Кастри поставил себе задачу убедить короля, что войну нужно вести там, где Франция может оказаться сильнее, т.е. перенести ее в Америку. Идея де Кастри заключалась в том, чтобы отодвинуть очаг конфликта от Франции и сломить Англию на американской территории. Для этого нужно заставить английский флот разрываться между Англией и Америкой, тщательно скрывая, что план высадки в Англии окончательно похоронен.

Командующему Брестским флотом адмиралу де Грассу поручено идти в Америку через Антильские острова, флагман де Баррас направит свою эскадру к северу от Нью-Йорка, в Род-Айленд, бальи де Сюфрен должен освободить Капскую провинцию от английской блокады и затем идти в Индию — освобождать французские фактории, занятые англичанами. Цель этого грандиозного плана — раздробить силы английского флота и нарушить обеспечение базы англичан на Гибралтаре, где они держат целую эскадру. Английское присутствие на Гибралтаре — это постоянный раздражитель для Испании, которая предъявляет свои претензии Англии, но, похоже, неспособна перейти к действию и выступить с Францией единым фронтом.

Капитан “Цапли”

У генерал-лейтенанта де Грасса осталось всего несколько недель, чтобы подготовить эскадру к отплытию. Это выдающийся моряк, наделенный редким флотоводческим талантом. Де Кастри не мог сделать лучшего выбора.

22 марта 1781 г. в четверг при умеренном ост-норд-осте Западный флот, разделенный на три эскадры, двинулся к выходу с Брестского рейда. Боевое охранение обеспечивали три фрегата: “Цапля”, “Проворный” и “Медея” под командованием соответственно лейтенантов де Траверсе, де Мортемара и де Жирардена.

Жан Батист счастлив, его мечты сбылись — он стоит на капитанском мостике фрегата. “Цапля” отлично ходит в бейдевинд, маневренна, имеет батарею из двадцати шести двенадцатифунтовых пушек — чего еще желать капитану? Этот шедевр искусства мэтра Жину сошел со стапелей в Гавре в 1756 г. и считается самым быстроходным фрегатом всего Западного флота.

На решение министра повлияли многочисленные призы, добытые “Церерой”, и блестящая аттестация, данная де Гишеном своему лейтенанту. Набирая команду для “Цапли”, Жан Батист де Траверсе взял большую часть экипажа с “Цереры”, которую тем временем разоружили и поставили в док на ремонт. Его двоюродный брат мичман Огюст дю Кен де Лонгбрен вновь пошел к нему первым помощником. По морским законам от каждого взятого приза экипажу полагается определенная доля — поэтому ничего удивительного, что моряки с “Цереры” с радостью последовали за своим удачливым капитаном.

На эту эскадру из двадцати кораблей Людовик XVI и его министр возлагают большие надежды. Де Кастри почтил личным присутствием открытие “кампании возмездия”, как он сам ее назвал. Он провел смотр эскадры и дал последние инструкции генерал-лейтенанту де Грассу и его офицерам.

На капитанском мостике “Парижа”, огромного трехпалубного корабля, вооруженного ста четырьмя пушками, возвышается фигура адмирала — рост де Грасса почти два метра. Сопровождает флагманский корабль фрегат “Проворный” под командованием Мортемара. Авангардом командует флагман де Бугенвиль — еще один двухметровый гигант. Он держит свой флаг на “Августе”, а его корабль сопровождения — “Медея” Жирардена. И наконец, — арьергард под командованием коммодора Дэспинуза, которому придана “Цапля” де Траверсе.

В десять часов флот вышел с рейда, отдав салют маркизу де Кастри. Пушки с флагманского корабля девятнадцать раз изрыгнули пламя. Им ответили береговые батареи. Феерическое зрелище! На берегу, как в театральных ложах, расположились многочисленные зрители — многие специально приехали из Парижа — они не отрывают глаз от красавцев-кораблей, окутанных белоснежными, с геральдическими лилиями парусами. Это действо красочно описывает Жан Жак Антьер: “Корабли плавно скользили по воде под бой барабанов и пищание дудок, в которые врывались резкие свистки боцманов и команды офицеров, подаваемые в медные рупоры”.

В душе Жана Батиста и его друзей Эльзеара де Мортемара[54]и Франсуа де Жирардена твердая решимость и естественное волнение слились воедино — только в двадцать лет можно с такой остротой переживать красоту и опасность.

Брестский флот, медленно исчезаюший за горизонтом, будет способствовать рождению нового мира. Официальная его миссия состоит в том, чтобы сопровождать до Сан-Доминго огромную флотилию в сто семьдесят транспортных судов. Среди двух сотен кораблей, вышедших в море с брестского рейда, есть и легкая эскадра из пяти кораблей под командованием бальи де Сюфрена. Она направится в Ост-Индию и снялась с якоря вместе со всей флотилией специально — чтобы ее отплытие прошло незамеченным.

В секретном приказе, запертом в бюро адмирала де Грасса, сказано, что надо оказывать всяческую помощь и поддержку американским инсургентам, а также способствовать возвращению испанской короне острова Ямайка. Испания потеряла Ямайку более века назад.

Людовик XVI намерен сдержать обязательства, взятые им на себя в так называемом “Семейном пакте”, который Франция заключила с Испанией. Правда, ему не приходится рассчитывать на помощь испанского флота, который уже столько раз подводил французов. Но если Мадрид не может помочь своими эскадрами, пусть хотя бы платит деньги.

В депеше, адресованной генералу де Рошамбо, де Грасс сообщал ему о своем маршруте: по прибытии на Антилы он намерен двинуться к берегам Новой Англии. В Кап-Франсез де Грасс рассчитывал получить точные известия о дальнейших видах генерала. 4 апреля эта депеша была вручена флагману де Бар-рас де Лорену, и он на двух кораблях — фрегатах “Лучник” и “Согласие” — взял курс на Новую Англию. Он должен заменить адмирала де Терне, недавно скончавшегося в Род-Айленде[55], и доставить Рошамбо пополнение офицерами и артиллеристами.

Через неделю после отплытия из Бреста, у Азорских островов эскадра де Сюфрена отделилась от конвоя и взяла курс зюйд-ост. Ее появление явилось полной неожиданностью для английской эскадры, стоявшей в порту Прая на островах Зеленого Мыса. Пренебрегая законом морской тактики, запрещающим атаковать неприятельский флот, стоящий на якоре, Сюфрен на всех парусах бросился на эскадру коммодора Джонстона, открыв огонь с обоих бортов. Англичане понесли чувствительные потери.

Через тридцать шесть дней после открытия кампании — это время можно считать рекордным — флотилия адмирала де Грасса со всеми купеческими судами пришла к берегам Мартиники.

Траверсе бомбардирует англичан

В воскресение 29 апреля — полный штиль и ясность на горизонте, на кораблях служат мессу. С “Цапли”, посланной во фланговый дозор, заметили паруса английских кораблей. Это двенадцать кораблей вице-адмирала Худа, который пытается блокировать главный порт Мартиники. Тем временем четыре корабля шевалье Альбера де Сен-Ипполита, стоявшие в гавани Фор-Руаяля, снялись с якоря и пристроились в арьергард флотилии де Грасса. Теперь у него двадцать четыре линейных корабля против восемнадцати неприятельских. Можно попробовать атаковать англичан.

Но французский адмирал уклонился от столкновения: для него сейчас самое важное — обеспечить безопасность конвоируемых им транспортных судов. Только убедившись, что они благополучно стали на якорь в порту, он дал приказ начать на англичан поиск. Начиная с вечера 30 апреля и всю ночь “Цапля” патрулировала между двумя флотами, сообщая генералу[56] о всех маневрах неприятеля. “Мы действовали, сообразуясь со сведениями, полученными с нее”, ~ записывает в шканечном журнале капитан де Водрей. Он же 1 мая добавляет: “В десять часов генерал дал приказ всем кораблям и фрегатам, отправленным в поиск на неприятеля, вернуться в гавань; “Цапля” находилась в непосредственной близости к англичанам, господин де Траверсе, который ею командовал, не удержался от искушения открыть по неприятелю огонь. Это ослушание было прощено молодому офицеру, который отличается рвением к службе, храбростью и благоразумием”.

Граф де Грасс предпринял еще одну неудачную попытку овладеть Сент-Люсией, после чего, погрузив на свои корабли войска маркиза де Буйе, взял курс на Тобаго. Неожиданная атака увенчалась полным успехом; “Цапля” после долгой погони взяла на абордаж английскую бригантину, а неприятельский гарнизон капитулировал 2 июня. Адмирал Родни не решился вступить в бой, силуэты двадцати восьми английских судов исчезли за горизонтом.

Французская эскадра вновь берется за конвоирование, и 26 июля вся флотилия благополучно прибыла в Кап-Франсез, столицу Сан-Доминго. Там адмирала уже ждала почта, доставленная фрегатом “Согласие”. Генерал Рошамбо, отвечая на письмо де Грасса, назначил ему рандеву в Чесапикском заливе на юге Виргинии, где сосредоточены силы генерала Корнуоллиса: их надо отрезать от моря. Вашингтон и Рошамбо надеются, что адмирал согласится с их планом.

Этот план был выработан в результате долгих переговоров. Генерал Вашингтон считал, что нужно атаковать Нью-Йорк, при том что силы генерала Клинтона, его защищающего, значительно превосходят силы американцев и французов, его осаждающих. Генерал Рошамбо, поддерживаемый графом де ла Люзерном (преемником полномочного министра Конрада Жерара), полагал, напротив, что надо двигаться в Северную Каролину, где войскам генерала Корнуоллиса противостоит Аафайет, и разбить южную группировку неприятеля прежде, чем две английские армии соединятся.

На море в районе Нью-Йорка у эскадр Родни и Грейвса также явное превосходство: де Баррас и Ла Туш-Тревиль заперты в Род-Айленде. Вашингтону срочно требуются подкрепления и деньги: его войскам и части войск Рошамбо перестали выплачивать жалование. Вся кампания находится под угрозой. 28 июля 1781 г. все тот же фрегат “Согласие” вышел в море с ответным посланием графа де Грасса:

Хотя последняя экспедиция задумана лично Вами и не была согласована с французским и испанским посланниками, я готов разделить с Вами всю полноту ответственности за ее проведение.

Я с сожалением должен признать, что положение наших сил на американском континенте бедственное и что им срочно необходима та поддержка, о которой Вы говорите,,. Не позднее 3 августа из этого порта выйдут двадцать пять или двадцать шесть кораблей; их цель — Чесапикский залив, который Вы, Вашингтон, Ла Люзерн и Баррас указывали как наиболее удобное место для наших операций. Я, как Вы можете убедиться, прилагаю все усилия к тому, чтобы положение дел изменилось к лучшему”.

Губернатор острова, господин де Лилианкур, предоставил для участия в этой экспедиции отряд в три тысячи двести солдат под командованием господина де Сен-Симона[57], десять полевых и несколько осадных орудий, две мортиры.

В Версаль отправлено шифрованное послание, сообщающее о том, что эскадра двинулась в Чесапикский залив.

Чтобы собрать необходимые средства, адмирал де Грасс заложил обширные плантации на Сан-Доминго, доставшиеся ему от покойной жены, а также Тилли — свое имение во Франции[58]. Креолы были готовы пожертвовать своими драгоценностями и столовым серебром, но адмирал отклонил этот благородный жест. К тому же, ему требуются совсем иные суммы. Де Тарле, интендант экспедиционного корпуса, утверждает, что войсковой сундук окончательно опустеет к концу августа, а деньги из Франции могут поступить не раньше 20 октября, и это при том условии, что корабль с ними ускользнет от английских крейсеров. Полтора месяца ожиданий могут закончиться полной военной катастрофой. Деньги! срочно нужны деньги.

Миссия в Гаване

Деньги может дать Испания. Маркиз де Салаведра, уполномоченный испанским двором на проведение кампании в Америке, посоветовал адмиралу де Грассу обратиться в интендантство в Гаване, располагающее казной испанских военно-морских сил. Вот он выход — надо срочно посылать эмиссара в Гавану.

Осторожный адмирал решил вести свою эскадру в Чесапикский залив окружным путем, чтобы неприятель раньше времени не проведал о его продвижении. Он не пошел через Кайкосский пролив и выбрал Старый канал, обходя тем самым Кубу с севера. В плане навигации это значительно более опасный маршрут, но здесь не так велика вероятность быть замеченными английскими кораблями и ближе Гавана, где адмирал рассчитывает пополнить свою кассу. 5 августа эскадра, усиленная кораблями с Сан-Доминго, оставила Кап-Франсез и взяла курс на Северную Америку.

А как же быть с Гаваной? Кому доверить эту деликатную миссию? Это должен быть капитан, способный обмануть бдительность английских крейсеров и уйти от неприятельских корсаров. Это должен быть человек не только смелый, но и наделенный твердым характером — он ему понадобится в переговорах с испанцами, которые до сих пор весьма ловко уклонялись от исполнения своих обязательств.

Выбор графа де Грасса пал на лейтенанта де Траверсе, которого граф ценил как отличного моряка и человека, способного не отступать перед трудностями. Кроме того, “Цапля” считается самым быстроходным судном в эскадре, она не раз выигрывала состязания в скорости с неприятельскими корсарами, чему свидетельством немалое число взятых ею призов.

6 августа с наступлением ночи “Цапля” отделилась от эскадры и направилась к маленькому порту Баракоа, где взяла на борт кубинского лоцмана — плавание в прибрежных водах чрезвычайно опасно из-за обилия песчаных мелей и коралловых рифов. Плавание проходит без приключений, но Траверсе с тревогой думает о двадцати восьми французских линейных кораблях, которые идут через Старый канал. Правда, у адмирала кроме американских лоцманов, посланных ему Рошамбо, есть и кубинские.

Утром на третий день плавания “Цапля” обогнула мыс Карденас и оказалась под защитой архипелага Сабана, но в этот момент на горизонте были замечены паруса англичан. В мемуарах Огюста де Траверсе мы читаем:

«Мой брат Жан Батист, уходя от преследования трех английских фрегатов, которые почти его настигли, подвел свой корабль к самому берегу и, промерив глубины, которые оказались небольшими, приказал бросить пушки за борт, кроме двух-трех, которые были нужны, чтобы не подпускать неприятеля вплотную. Облегчив тем самым корабль, брат направил его к берегу и выбросился на песок. Англичане сделали несколько попыток приблизиться, но опасаясь посадить свои фрегаты на мель, удалились весьма раздосадованные неудачей. Команда “Цапли” в течение ночи сняла ее с мели, подобрала все брошенные пушки, и корабль на всех парусах понесся к Гаване, которой благополучно и достиг к концу следующего дня».

* * *

В Гаване Траверсе явился к королевскому интенданту дону Хуану Игнасио и вручил ему послание адмирала де Грасса. Интендант, располагавший на этот счет инструкциями из Мадрида, не стал чинить препятствий и распорядился переправить на борт “Цапли” груз золота. 26 сентября он писал своему коллеге интенданту на Мартинике господину де Пенье: «Во исполнение указа моего государя короля Испании мне надлежало выдать двумя частями миллион пиастров тем французским генералам, которые будут располагать соответствующими полномочиями. В прошлом месяце я получил через господина де Траверсе, капитана фрегата “Цапля”, запрос графа де Грасса о выплате пятисот тысяч пиастров на нужды возглавляемой им эскадры. Этот запрос был без промедления удовлетворен».

Испанский король охотно предоставлял финансовую помощь Франции, ожидая, что она в свою очередь поможет ему вернуть Ямайку, но прямо в войну с англичанами предпочитал не вступать. Испанский интендант во время встречи с Траверсе осведомился о планах адмирала де Грасса: Траверсе сообщил, что адмирал намерен выполнить взятые Францией обязательства и пойдет на Ямайку, как только завершит свою виргинскую кампанию.

Закончив погрузку золота, “Цапля”, подгоняемая свежим попутным бризом, вышла из Гаванского порта. Ее сопровождала испанская шхуна. С потушенными огнями фрегат устремился в Багамский пролив, который отделяет Кубу от Флориды, находящейся под властью англичан.

Рандеву с эскадрой назначено у Матансаса, к востоку от Гаваны. Ночью фрегат шел на всех парусах в полный бакштаг, рассчитывая встретить рано или поздно фронт эскадры. Главное — не дать себя обнаружить английским каперам. Но море оставалось пустынным. Траверсе и дю Кен начали испытывать беспокойство. По правому борту уже открылись огни Матансаса, уже остался позади мыс Икаке — и по-прежнему никаких следов французского флота.

Наконец, уже после полудня 17 августа с “Цапли” заметили корабли дрейфующей эскадры, над которыми реяли вымпелы с королевскими лилиями. На флагмане был выброшен приветственный сигнал, и в семь часов вечера фрегат присоединился к эскадре.

На “Цапле” спустили на воду вельбот: Траверсе и дю Кен направились к флагманскому кораблю. Адмирал принял офицеров в своей каюте, он с огромным облегчением узнал об успехе их миссии. Матросы с “Цапли” тем временем перегружали на “Париж” сундуки с испанским золотом.

Траверсе доложил адмиралу о том, как проходил его визит к интенданту испанского короля; сказал и о том, что он подтвердил неизменность намерений французского командования способствовать возвращению Ямайки под руку Испании.

Эскадра взяла курс норд, огибая на почтительном расстоянии берега Флориды, и через несколько дней подошла к южному побережью Виргинии. Через двадцать дней после отплытия с Сан-Доминго 30 августа эскадра адмирала де Грасса вошла в Чесапикский залив и легла в дрейф.

Чесапикский залив

Операция по окружению английских войск прошла без сучка и задоринки. Вокруг генерала Корнуоллиса сжимается кольцо, а он в своей ставке в Йорке тщетно ждет подкреплений. Его единственной опорой является небольшая эскадра контр-адмирала Симондса, стоящая на якоре в устье реки Йорк.

В то время, как войска Рошамбо и отряды Вашингтона ускоренными маршами продвигались на юг, эскадра де Барраса, в которую входили восемь линейных кораблей, три фрегата и десять транспортов, нагруженных амуницией и боеприпасами, вышла из Род-Айленда и также направилась к Чесапикскому заливу. Пехота и флот из Сан-Доминго, Нью-Йорка и Род-Айленда устремились к точке рандеву.

Генерал Клинтон упустил из виду изменение оперативной обстановки и какое-то время пребывал в уверенности, что американцы и французы заняты Перегруппировкой сил и что их целью по-прежнему является Нью-Йорк. Чтобы окончательно запутать англичан, под Нью-Йорком оставлены заградительные отряды — словно занавес, закрывающий опустевшую сцену. Генерал Корнуоллис продолжает ждать прибытия английской эскадры, которая должна переправить его войска на север, где он собирается соединиться с армией генерала Клинтона. Англичане не сомневается, что весь французский флот группируется к северу от Нью-Йорка. В дело вмешался и случай: адмирала Родни настигла тяжелая болезнь, и, отправляясь в Англию, он приказал Худу идти с четырнадцатью кораблями в Нью-Йорк на соединение с Грейвсом. Худ прошел у берегов Флориды пятью днями раньше адмирала де Грасса.

Чесапик — это огромный залив, скорее даже внутреннее море длиной более трехсот километров, в него впадают реки Джеймс и Йорк. У выхода из залива расположены три большие песчаные банки, оставляющие для прохода крупных судов лишь очень узкое пространство.

Адмирал де Грасс лично командовал высадкой привезенных на его эскадре войск. Полк гусар и роту дю Барруа со “Сципиона” и “Гражданина” на баркасах переправили в Джеймстаун. Они соединились с войсками Лафайета, а Сен-Симон, хотя имел более высокий чин, перешел под его команду.

Фрегаты “Андромаха”, “Сэндвич” и “Дерзкий” взяли под неусыпный контроль устье реки Джеймс, где расположилась генеральная квартира армии союзников. Генерал Корнуоллис оказался полностью отрезан от моря, где патрулировали корабли де Кара и Траверсе. Общими усилиями они захватили шлюпы “Баклан” и “Королева Шарлотта”, один небольшой бриг и отличный двадцатидвухпушечный корвет “Верноподданный” — оставив свой пост старшего помощника на “Цапле”, туда перешел капитаном Огюстен дю Кен. Пользуясь своими превосходными ходовыми качествами, “Цапля” берет призы один за другим. 2 сентября при проливном дожде и сильной ветренности осуществлялось преследование трех неприятельских судов, которые были вынуждены в одиннадцать часов вечера лечь в дрейф. Экипажи с пленных кораблей, которые шли с Ямайки и из Чарлстона на помощь генералу Корнуоллису, отправлены на “Гражданина” и “Святого Духа”, которыми командуют Ти и Шабер; пленным английским офицерам оказаны все полагающиеся почести.

Можно себе представить радость юных флотских офицеров, которых военная фортуна вознесла на капитанский мостик захваченных в сражении кораблей и открыла им путь славы и чести! Среди них был и мичман Огюстен дю Кен де Аонгбрен.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Сражение в Чесапикском заливе 

Траверсе обнаруживает неприятеля. Бой с английской эскадрой

Утром в среду 5 сентября 1781 г. лейтенант де Траверсе на мостике своего высланного в дозор фрегата напряженно вглядывался в горизонт, не в силах побороть какую-то неясную тревогу. Погода превосходная, утренняя дымка рассеялась, на горизонте ясность. Когда склянки отзвонили половину двенадцатого, с “Марсельца” поступил сигнал тревоги. “Я заметил сигнал, подаваемый с корабля господина де Ла Поип-Вертрие, обнаружившего несколько парусов в направлении норд-ост. Взяв курс в море, я увидел паруса. Мои марсовые насчитали двадцать три корабля…”

Обогнув на всех парусах мыс Генри, “Цапля” устремилась к флагманскому “Парижу”. Адмирал надеялся, что это подходит эскадра господина де Барраса, но Траверсе не обнаружил ни одного транспорта, которые должен был конвоировать де Баррас, только военные корабли. Вскоре стал виден и британский флаг; сомнений не оставалось — это эскадра адмирала де Грейвса, пришедшая из Нью-Йорка, это его двадцать кораблей и шесть фрегатов.

Адмирал, своевременно оповещенный о приближении неприятеля, получил возможность быстро принять все необходимые меры. Он приказал отдать швартовы, не дожидаясь тех моряков, которые занимались перевозкой сухопутных частей на берег, а это восемьдесят офицеров и тысяча восемьсот матросов. Нужно опередить англичан и успеть вывести корабли из залива, не дав неприятелю возможность атаковать их на месте стоянки. Ветер дует с моря, поднимается прилив, но три французские эскадры с развернутыми боевыми вымпелами успели пройти узкость. Первой вышла в море “Цапля”. Это единственный фрегат, который адмирал решил бросить в бой, остальные оставлены в заливе.

На мостике “Парижа” возвышается внушительная фигура Франсуа Жозефа де Грасса — он в парадном мундире, грудь опоясана огненно-красной лентой командора ордена св. Людовика. Эскадре отдан приказ “к бою готовьсь”, она перестраивается в боевой порядок. Сражение началось в четыре часа пятнадцать минут. Французы заняли хорошую позицию у выхода из залива, но у англичан было преимущество ветра, которым они, однако, не воспользовались.

Траверсе довелось в этот день вновь увидеть знаменитый трехпалубный “Лондон”, который буквально потряс его во время сражения у Уэссана и битв адмирала де Гишена. Сто десять пушек “Лондона”, которым командует адмирал Грейвс, и сто восемь “Барфлера”, на котором находится адмирал Худ, устроили французам настоящий ад. Первыми вступили в перестрелку эскадры авангарда, подошедшие друг к другу на мушкетный выстрел. С французской стороны авангардом командовал флагман де Бугенвиль на “Августе”, с британской — контр-адмирал Дрейк на “Принцессе”. После сложных маневров с целью отобрать у неприятеля преимущество ветра в бой вступили и главные силы.

Неверно поняв сигналы с флагмана, англичане теряют преимущество, рангоут на их кораблях серьезно поврежден, один корабль затонул.

К вечеру 9 сентября французам удается захватить ветер, но англичане не хотят продолжать сражение. Ночью английская эскадра ушла в открытое море. Адмиралы Грейвс и Худ, обвиняя друг друга в неудаче, оставили берега Виргинии.

Главный итог этого сражения, продолжавшегося пять дней, — то, что англичанам так и не удалось доставить подкрепления генералу Корнуоллису. Победа при Чесапикском заливе серьезно повлияла на исход всей кампании.

Жану Батисту де Траверсе выпала честь участвовать в одном из самых значительных морских сражений между Францией и Британией. По словам английского историка Дженкинса, Чесапикское сражение изменило лицо мира. Адмирал де Грасс проявил в нем огромный флотоводческий талант.

“Цапля” берет двойной приз

Адмирал Грейвс, как ни отговаривал его Худ, все же решил перед тем, как увести эскадру в Нью-Йорк, доставить генералу Корнуоллису адресованные ему депеши. Двум фрегатам нужно было проникнуть в залив и во что бы то ни стало добраться до Йорка, где сидела в осаде английская армия.

Хотя “Ричмонд” и “Ирида” пытались держаться как можно ближе к берегу, им не удалось остаться незамеченными. Сначала им задали сильную трепку “Славный” Жана де Кара и “Плутон” Альбера де Риона, а затем за ними пустились в погоню корабли Жана Батиста де Траверсе и Эльзеара де Мортемара. Первым сдался “Ричмонд”, и Мортемар покинул капитанский мостик “Проворного”, перебравшись на этот восемнадцатипушечный корабль.

За “Иридой” пришлось погоняться, но и ее удалось захватить после трехчасового преследования, рядом с мысом Динген, который находится юго-восточное мыса Генри. Стеньга грот-мачты на ней сломана — это работа цепных ядер[59]. Траверсе передал командование “Цаплей” шевалье де Камбису и перешел на “Ириду”, мощный сорокапушечный фрегат. А капитан Доусон и его команда, сдавшиеся в плен, отправлены на “Бургундию”, которой командует капитан де Шарит, племянник морского министра.

Братья Траверсе в битве под Йорком

10 сентября около полудня на горизонте показались многочисленные паруса — это подходила эскадра графа де Барраса. К сражению она опоздала, но все равно ее приход приветствовался с радостью: на ней Лафайету и Рошамбо была доставлена осадная артиллерия. Эти новенькие пушки были посланы генерал-инспектором артиллерии господином де Грибовалем: под Йорком в руках полковника Дабовиля они будут творить чудеса. Кораблем, который доставил пушки, командовал двоюродный брат полковника — капитан 2-го ранга Жан Шарль Дабовиль, а среди членов экипажа есть еще двое его братьев. Для Траверсе и дю Кена с прибытием эскадры де Барраса родственный круг в Америке тоже сильно пополнился.

Высадив Аафайета в Бостоне, “Гермиона” 17 апреля 1780 г. присоединилась к эскадре де Барраса. Пьер Клод дю Кен и Огюст де Траверсе 7 июля 1781 г. в составе экипажа “Гермионы” принимали участие в поединке их корабля с “Иридой”, который состоялся близ Ньюпорта: ядра английских канониров нанесли “Гермионе” серьезный ущерб. Можно себе представить, с какими чувствами команда “Гермионы” взирала теперь на французский флаг, всего несколько часов назад поднятый на мачте “Ириды”. Пьер Клод еще не полностью оправился от ран, полученных в сражении с этим кораблем, а пулю, засевшую в его плече, так никогда и не извлекут. И вот теперь “Ирида” взята на шпагу его двоюродным братом, и он с торжеством вступает на палубу английского фрегата.

Но радость встречи омрачена скорбью. Огюст де Траверсе сообщил брату, что еще один их кузен Жан Пьер дю Руссо де Файоль пал смертью храбрых в мае 1779 г. Он был боевым товарищем Лафайета, полковником американской армии, ему едва исполнилось двадцать девять лет. Его прах покоится на кладбище при церкви св. Троицы в Ньюпорте, рядом с могилой адмирала де Терне.

Вскоре приходится расставаться: эскадре из шести кораблей — пяти фрегатов, “Цапли”, “Ричмонда”, “Проворного”, “Любезного”, “Ириды”, и флагманского корабля “Ромул” (английский сорокачетырехпушечный корабль, захваченный в январе 1781 г.) под командованием шевалье де Виллесбрема — поручено эскортировать транспортные суда с войсками, которыми командует заместитель Рошамбо барон де Виомесниль[60].

Жан Батист доставил солдат из Аннаполиса на полуостров реки Джеймс. 24 сентября произошло долгожданное объединение американской и французской армий. На борту “Парижа” Вашингтон и Рошамбо согласовывают с графом де Грассом план решительной операции.

* * *

Де Грасс согласился отложить поход на Ямайку и оказать помощь Вашингтону и- Рошамбо в их действиях против армии Корнуоллиса. Эскадры де Грасса и де Барраса расположились в акватории залива между банками Миддл Граунда и Норе Шоу, полностью блокирован выход из залива. Сотни матросов пополнили пехоту, осадившую Йорк. В открытом море фрегаты несли дозорную службу на случай второй попытки адмирала Грейвса прорваться к Корнуоллису.

Но их подстерегала другая опасность. Траверсе и Жирарден патрулировали в море, наблюдая за действиями небольшой английской флотилии под командованием адмирала Симондса. Дождавшись безлунной ночи, англичане попытались сжечь французскую эскадру на месте ее якорной стоянки с помощью четырех брандеров. Это была последняя попытка прорвать кольцо блокады и помочь генералу Корнуоллису. Несмотря на кромешный мрак, на “Ириде” и “Медее” заметили угрожающую эскадре опасность и дали о ней знать. Все мысли Жана Батиста и Огюстена были в этот момент об их братьях, которые спокойно спали на “Гермионе”, стоявшей на якоре дальше в заливе. Огюст де Траверсе, в то время юный гардемарин, напишет об этой вылазке англичан:

«Около двух часов утра с борта “Гермионы” мы увидели яркие всполохи на горизонте, которые быстро приближались; вскоре осветился весь залив. “Гермиона” стояла в стороне от направления движения брандеров; мы были вне опасности, но пережили несколько тревожных минут».

Диверсия не удалась: французские корабли “Храбрый” и “Тритон” на полной скорости ушли от пылающих брандеров.

Наступила развязка второго этапа этого исторического противостояния: 29 сентября был сдан Йорк и генерал Корнуоллис признал себя побежденным силами коалиции. Акт о капитуляции был подписан в одиннадцать часов 19 октября 1781 г. генералом Вашингтоном, главнокомандующим объединенными франко-американскими войсками; генералом Рошамбо, генерал-лейтенантом королевской армии; графом де Баррасом, поставившим подпись за адмирала де Грасса, генерал-лейтенанта флота; генералом лордом Корнуоллисом, генерал-лейтенантом армии Ее Величества королевы Англии; адмиралом Симондсом, командующим британскими военно-морскими силами под Йорком. В то же время английский генерал Бэргойн капитулировал в Саратоге.

Прошло шесть дней, и у входа в Чесапикский залив появилась и была замечена со сторожевых фрегатов эскадра адмирала Грейвса, усиленная кораблями адмирала Дигби — он срочно прибыл из Англии вместе с принцем Уильямом-Генри, младшим сыном короля Георга III. Они везли шеститысячное подкрепление генералу Корнуоллису, не зная еще о его поражении. Адмирал де Грасс вывел эскадру из залива. С “Ириды” и “Проворного” видны английские корабли, быстро исчезающие за горизонтом — англичане узнали о капитуляции их армии в Йорке!

Адмирал де Грасс получил очередное послание от министра де Кастри: ему предписано не откладывать более свое возвращение в Кап-Франсэз. Господин де Лозен на “Бдительном” отправился во Францию с радостными известиями. Чесапикская виктория будет встречена бурей восторга во Франции, Англию же она погрузит в траур.

Хотя до подписания мира прошло еще несколько месяцев, после взятия Йорка в победе инсургентов сомнений уже не оставалось. В письме президенту конгресса Вашингтон 19 октября объявил об окончании кампании: “Я считаю своей приятной обязанностью указать, сколь многим я обязан графу де Грассу и офицерам флота, которым он командовал, за их неоценимую помощь и поддержку...”

* * *

В воскресенье 4 ноября тридцать четыре корабля покидают берега Северной Америки. В Чесапике оставлен небольшой морской дивизион — “Ромул”, “Гермиона” и “Проворный”. Остается и Огюст де Траверсе со своим кузеном Пьером дю Кеном. Жан Батист и Огюстен отплывают вместе на “Ириде”: адмирал де Грасс решил оставить американцам несколько кораблей, захваченных у англичан, в том числе фрегат “Честный”, к великому сожалению его нового капитана[61].

Траверсе был рад, получив под командование взятый им приз, но на переходе в Аннаполис имел случай убедиться, что ходовые качества у “Ириды” хуже, чем у “Цапли”[62]. Чтобы они сравнялись, Жан Батист затеял хитроумную переделку рангоута и такелажа бывшего американского фрегата.

Перед переходом к Антильским островам я, чтобы уравнять ход двух фрегатов (“Ириды” и “Цапли”), приказал переставить реи с грот-мачты “Ириды” на фок-мачту, а на грот-мачте поставить более широкие реи. Переделки производились в одной из бухт Чесапикского залива; эскадра стояла на якоре неподалеку; четырех дней едва хватило, чтобы все закончить, и новые реи остались непросмоленными, что было с неудовольствием отмечено графом де Грассом…”[63]

Французский флот взял курс на Антилы. 13 ноября ближе к вечеру начался сильнейший шторм — по силе он приближался к тем чудовищным циклонам, которые нередко посещают эти тропические моря. 25 ноября в девять часов утра показались берега Мартиники, и эскадра встала на якорь в порту Фор-Руаяля. “Ирида”, как и другие корабли эскадры, вышла из шторма сильно потрепанной: на ее батарейной палубе все стояло вверх дном, мачты в плачевном состоянии, реи поломаны, паруса порваны или унесены ветром, порты разбиты. А времени, чтобы привести все в порядок, нет — уже завтра надо выходить в море, на Барбадос.

Сражение за Сент-Кристофер

26 декабря “Ирида” уже снова в море: адмирал де Грасс выслал ее вперед в качестве дозорного судна. На корабли эскадры погрузились шесть тысяч солдат под командованием маркиза де Буйе: этот отряд только что отличился на Малых Антильских островах, что расположены к северу от Гваделупы — после внезапного удара англичане лишились Синт-Эстатиуса, Саба, Сен-Мартена и Ангильи.

Цель похода — атаковать остров Барбадос, расположенный восточнее; к сожалению, встречные ветры не позволили эскадре пройти проливом Сент-Люсия, и 3 января, через восемь дней после выхода в море, она вернулась в Фор-Руаяль.

“5 января мы вновь вышли в море, взяв курс на остров Сент-Кристофер неподалеку от Синт-Эстатиуса, Через шесть дней мы встали на маленьком рейде Бас-Тера, высадив войска, которые тут же захватили весь город, кроме крепости Бримстоун Хилл, которой господин де Буйе никак не мог овладеть. Адмирал Худ, получив об этом известия, тут же направился к Сент-Кристоферу. Пока крепость держалась, у англичан оставались надежды переломить ход действий, и адмирал задумал весьма дерзкий маневр.

В четверг 24-го в два часа пополудни мой марсовой заметил подходящих англичан по курсу зюйд-ост-ост; я дал знать адмиралу, который приказал немедленно сниматься с якоря. У англичан и на этот раз было преимущество ветра. Мы выстроились в боевой порядок, но к нашему удивлению противник всячески уклонялся от столкновения. Адмирал приказал фрегатам держаться в непосредственной близости к противнику; мне же было приказано сигнализировать ракетами о всех его маневрах.

Я продолжал наблюдать за английским флотом, который вышел из-под прикрытия острова Монтсеррат и двигался к северу. Господин де Монтей в этот момент совершил неудачное перестроение, что позволило Худу ловким маневром оставить нас позади и устремиться на всех парусах к Сент-Кристоферу. После канонады, проведенной на значительной дистанции, его эскадра взяла курс норд и подошла к Бас-Теру. Только тогда адмирал разгадал маневр англичан, и мы бросились за ними в бешеную погоню.

Я вместе с Франсуа де Каром двигался вдоль берегов Невиса, и здесь 18 января мы взяли на абордаж десятипушечный корвет “Триумф”. Я передал его под командование Огюстена, который одним из первых вступил на палубу неприятельского судна. Кто мог тогда знать, что я вновь увижу моего кузена спустя десять лет и при обстоятельствах, которые тогда невозможно было вообразить!”

25 и 26 января Худ, заняв неприступную позицию на рейде, отвечал яростной канонадой на стрельбу с французских кораблей, которые не смогли нанести сколько-нибудь значительный урон его плавучему бастиону. Буйе продолжал штурмовать Бримстоун Хилл, но крепость держалась, и он сам превратился в осажденного на своих позициях. Он удвоил свои усилия и наконец 13 февраля крепость сдалась. Буйе немедленно приказал развернуть осадную артиллерию против английских кораблей на рейде Бас-Тера, что поставило Худа в безвыходное положение. Тем временем Грасс захватил остров Невис. Следующей после капитуляции крепости ночью британская эскадра снялась с якоря и буквально проскользнула меж пальцев адмирала Грасса, который утром 14 февраля с великим удивлением обнаружил, что на якорной стоянке Сент-Кристофера нет ни одного корабля.

В миле под ветром от Невиса “Ирида”, с которой по-прежнему неразлучен “Славный”, захватила куттер “Лазутчик”, возвращавшийся с Мартиники.

Эта кампания адмирала Худа — с Барбадоса на Сент-Кристофер и обратно на Барбадос через Антигуа, продолжавшаяся с 14 по 22 февраля 1782 г. — настоящий военно-морской шедевр по дерзости, мастерству и присутствию духа. А для лейтенанта Траверсе это отличный урок стратегии, преподанный одним из самых талантливых британских флотоводцев. Адмирал де Грасс вернулся в Фор-Руаяль, но на сердце у него было неспокойно; он серьезно опасался английской эскадры. И не зря: на Антигуа к Худу присоединился Родни с пополнениями, и соединенная английская эскадра теперь насчитывает тридцать шесть кораблей.

В Версале с большим удовлетворением встретили известие о том, что еще несколько островов стали французскими владениями; особенно обрадовала Людовика XVI весть о захвате Сент-Кристофера, поскольку этот остров должен был принадлежать Франции еще по договору о разделе Вест-Индии.

Жан Батист провел целый месяц на своем родном острове.

Весь март мы провели на Мартинике, наслаждаясь заслуженным отдыхом. Адмирал все время был весел, что для него весьма необычно. 1-го утром с Сент-Люсии прибыл фрегат с британским парламентером. Переговорив с ним, адмирал и маркиз де Буйе позволили и нам поприветствовать англичан. Они не без иронии наблюдали за тем, как те принимали участие в празднествах, которые происходили в Фор-Руаяле по случаю нашей победы.

10 марта праздник был особенно пышным. Королева произвела на свет сына[64]. Какая радость, должно быть, царила в королевском семействе и во всей Франции! Чтобы отпраздновать рождение дофина, губернатор устроил роскошный ужин и великолепный бал, на который многие приехали даже с Гваделупы и Сен-Пьера. Мне посчастливилось увидеть на этом балу многих моих родных и друзей”.

В Вест-Пойнте генерал Вашингтон, губернатор штата Нью-Йорк Джордж Клинтон и вся американская армия также праздновали рождение дофина. В речи, произнесенной по этому случаю, говорилось: “Пусть независимость Америки принесет свободу и мир всему миру!”

Крест святого Людовика и орден Цинцинната

По окончании кампании главнокомандующий обычно обращается к министру с представлением на награды особо отличившимся офицерам и солдатам. 11 марта 1782 г. адмирал де Грасс, находясь на борту “Парижа”, стоявшего на якоре в бухте Фор-Руаяля, и обращаясь с подобным посланием к министру маршалу де Кастри, попросил крест св. Людовика лишь для одного из своих офицеров — для господина де Траверсе.

Господину министру де Кастри.

Превосходные качества, проявленные господином де Траверсе на службе Его Величеству, заслуживают быть отмеченными. Отвага, им выказанная в бою с двумя неприятельскими фрегатами при Чесапике, твердость и рассудительность, с которыми он исполнял все возлагаемые на него поручения, делают его, несмотря на молодые годы, достойным стать кавалером ордена св. Людовика. Я имею честь просить Вас о присвоении ему этой высокой награды”.

2 мая 1782 г. в Версале маршал де Кастри подал на подпись Людовику XVI, великому магистру королевского и рыцарского ордена св. Людовика, указ о присвоении Жану Батисту Прево де Сансак де Траверсе звания кавалера ордена.

С этого времени Жан Батист имел право носить на груди слева на огненно-красной ленте крест, на котором изображение св. Людовика было опоясано надписью “Ludovicus Magnus instituit 1693”[65] (поскольку орден был учрежден Людовиком XIV в 1693 г.), а на обратной стороне значилось “Bellicae virtutis Premium”.[66]

Это невиданная почесть для офицера младше тридцати лет: Жану Батисту всего двадцать семь. Обычно крест св. Людовика даровался за выслугу лет, за отличия на поле боя — очень редко.

* * *

Чесапикская и Йорктаунская победы положили конец войне, длившейся почти восемь лет. Североамериканские колонии Англии обрели свободу и образовали союз независимых и суверенных штатов. Молодое государство помнило о тех, кому оно этим обязано.

Чтобы почтить подвиги сражавшихся в Войне за независимость, Вашингтон 10 мая 1783 г., двумя месяцами раньше подписания Версальского трактата, объявил об учреждения общества Цинцинната.

Дабы увековечить память об этом знаменалъном событии, а также о дружестве, возникшем среди совместно перенесенных опасностей и скрепленном пролитой на полях сражений кровью, офицеры американской армии решили объединиться в товарищеское Общество, которому надлежит существовать, пока будет жив хоть один из них или старший из их мужского потомства или, за неимением таковых, кто-либо из их отпрысков по боковым ветвям, ежели оные будут сочтены достойными быть сказанного Общества членами и представителями”.

* * *

Орден Цинцинната был основан американскими и французскими офицерами, собравшимися в мае 1783 г. в округе Гудзон, что в штате Нью-Йорк.

Почему они дали своему обществу это имя? Потому что, подобно Луцию Квинту Цинциннату, американские офицеры взяли в руки оружие, не будучи профессиональными военными, и, следуя примеру этого знаменитого римлянина, вернулись к гражданской жизни после победы над врагом.

Общество подразделялось на тринадцать отделений по числу штатов, существовавших к моменту образования Соединенных Штатов Америки. Особая статья уложения была посвящена французскому филиалу, которому был присвоен статус независимого отделения.

18 декабря 1783 г. Людовик XVI разрешил французским офицерам, как пехотным, так и флотским, носить звание члена общества Цинцинната и объявил себя его покровителем. Кандидаты на вступление в Общество должны получить санкцию короля. Первым генеральным председателем стал Джордж Вашингтон, председателем французского отделения — адмирал граф Дэстен.

23 декабря “Газет де Франс” опубликовала официальное извещение о создании ордена Цинцинната во Франции. В тот же день майор Ланфан, член этого общества, писал барону де Штебену: “Во Франции ныне стать кавалером ордена Цинцинната считается более почетным, чем получить крест св. Людовика”. Отличие кажется особенно желанным ввиду его редкости, удостоившиеся обоих отличий вызывают зависть.

Членами-учредителями Общества, кроме американских офицеров, являются те французские офицеры, которые несли службу в армии адмирала графа Дэстена, носившей имя “союзной”, или во вспомогательной армии графа де Рошамбо в чинах не ниже полковника (в пехоте) или капитана (на флоте), а также те, кто командовал французскими эскадрами или боевыми кораблями, действовавшими у берегов Америки. Это как раз случай Жана Батиста де Траверсе, который провел всю Войну за независимость в качестве командира корабля и особенно отличился в Чесапикском сражении.

* * *

27 февраля 1784 г. граф Дэстен направил президенту Вашингтону от имени офицеров французского королевского военно-морского флота украшенный бриллиантами знак отличия ордена. Этот знак отличия изготовили парижские ювелиры Дюваль и Франкастель по плану майора Ланфана из королевского инженерного корпуса, автора проекта застройки города Вашингтона[67]. Его до сих пор носит генеральный председатель американского общества Цинцинната[68].

Знак отличия представляет собой покрытое эмалью изображение орла, восседающего на лавровом венке; в центре его овальный медальон, где на золотом фоне изображено восходящее солнце и пахарь, идущий за плугом. В голубой круг вписаны слова: “Omnia relinquit servare republicam”[69]. На обратной стороне надпись: “Societas cincinnatorum instituta anno domini 1783”[70]. Две ветви лаврового венка переходят в ленту, которую члены Общества прикалывали к бутоньерке. Первоначально лента была небесно-голубого цвета, теперь — голубая с белой каймой. Члены Общества в Америке считаются по рангу старше губернатора штата. А во Франции они носят знак ордена на груди слева, как потомки “соратников по Освобождению”.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Слезы на лаврах

Поражение в архипелаге Сен

Уже на следующий день после победы при Йорктауне вся Америка — от Бостона до Филадельфии — читала летучий листок, на котором огромными буквами начертано: “Cornwallis taken”[71]. Когда этот листок попал в Лондон, ярости англичан не было предела. Они не могли смириться со своим поражением. Премьер-министр лорд Норт выразил общее чувство, воскликнув: “Oh, my Lord, it's all over!”[72] Правительство едва удержалось, но все те, кто был сторонником этой войны, вынуждены были подать в отставку. Мобилизуются все силы, Георг III приказывает адмиралу Родни немедленно отправиться на соединение с Худом на Антилы. В Америке война закончилась, но на море нет.

Во Франции предвидят такое развитие событий и готовятся к нему, усиливая свой флот на Антильских островах. Две эскадры отправляются туда почти одновременно; ими командуют маркиз де Водрей и граф де Гишен.

Адмирал де Грасс, ссылаясь на усталость, просил отозвать его во Францию. Он не чувствует себя в силах выдержать новую кампанию, цель которой — помочь Испании вернуть Ямайку. Две тяжелые кампании, которые он провел с тех пор, как в 1781 г. стал во главе Брестского флота, подорвали его здоровье.

Именно под командование адмирала де Грасса должен был перейти соединенный франко-испанский флот, в том числе эскадра адмирала Солано, которая в полной боевой готовности стоит в Сан-Доминго; здесь же находится генерал Гальвес с отрядом в восемь тысяч солдат. Затруднение именно в этом: если Грасс вернется во Францию и его заменит флагман Водрей[73], то командование объединенными силами перейдет по старшинству дону Солано. Водрей полагал — и с ним согласны большинство офицеров, — что испанскому адмиралу такая ответственность не по плечу. Поэтому он энергично противился отъезду адмирала де Грасса, и тот в конце концов возглавил и новую кампанию.

Утром в понедельник 8 апреля 1782 г. флот взял курс на Сан-Доминго, где ему надлежало соединиться с испанской эскадрой. Вместе с военными кораблями вышла в море огромная флотилия транспортных судов: после завершения операции на Ямайке их нужно было конвоировать в Брест. Три французские эскадры во главе с Бугенвилем и коммодором Дэспинузом и под общим командованием адмирала де Грасса насчитывали тридцать четыре линейных корабля и тринадцать фрегатов. Три фрегата были с боем взяты Траверсе — “Ричмонд”, “Церера” и “Ирида”. Еще один, “Корнуоллис”, также захвачен у неприятеля.

На рассвете два английских сторожевых фрегата обнаружили французский флот и оповестили о нем адмирала Родни. Траверсе в свою очередь также их заметил; его “Ирида” маневрирует в открытом море, наблюдая за действиями неприятеля на Сент-Люсии. Адмирала де Грасса очень тревожит судьба транспортных судов. Это самый богатый конвой, когда-либо отправлявшийся с Антильских островов во Францию. От того, дойдет ли он до цели, зависит благосостояние тысяч французских семейств, процветание целых городов.

Через четыре дня после отплытия от Мартиники в архипелаге Сен был встречен английский флот. Это три эскадры под командованием Родни, Худа и Дрейка, это тридцать четыре корабля, из которых пять трехдечные. И это не равенство сил — у англичан перевес в тысячу пушек. Грасс решил немедленно отослать транспорты на Гваделупу. Их сопровождают два линейных корабля, “Испытание” и “Стрелок”, и три фрегата, “Зовущий”, “Дерзкий” и “Ирида”. Главное — как можно быстрее укрыть на Гваделупе караван, состоящий из ста семидесяти судов: с таким слабым эскортом против англичан не выстоять. Ночью 9-го конвой ушел, и не успел он скрыться за горизонтом, как Грасс вступил в жестокую битву с англичанами — этот бой в архипелаге Сен продолжался с 9 по 12 апреля.

Конвой благополучно прибыл в Кап-Франсэз 20 апреля; на рейде французы увидели испанскую эскадру, поджидающую адмирала де Грасса. Траверсе писал:

«Дон Солано был весьма рад нашему прибытию и, желая как можно быстрее соединиться с французским флотом, чтобы вместе двинуться на Ямайку, он через три дня решил выйти из Капа, Его флагманский “Луиз” и еще десять линейных кораблей двинулись на поиски французского флота. Никто не знал, какое страшное известие и какое горькое разочарование их ждет!

На траверсе Капа Солано встретился с “Завоевателем”, посланным вперед с уведомлением о скором приходе французских кораблей. Печальная миссия объявить о жестоком поражении графа де Грасса была поручена господину де Лаграндьеру. Теперь французским флотом командовал маркиз де Водрей: флот лишился своего прежнего командующего и девяти кораблей. Адмирал де Грасс — пленник адмирала Родни. “Париж” — в руках неприятеля.

Эльзеар де Мортемар сообщил мне скорбную весть о гибели Франсуа де Кара, который пал утром 12-го на борту своего “Славного”; сорвавшиеся во время боя с привязи быки метались по палубе, сбивая с ног канониров и наводя панику на команду. Горько потерять милого друга и воина несравненной доблести. Сколько воспоминаний сохранилось о том времени, когда мы вместе гнали англичан! Пали еще пять капитанов кораблей, среди них — господа де Лаклоштери и дю Павийон. Смерть господина дю Павийона это невосполнимая потеря для всего флота! Какой это был изумительный тактик. “Церера”, мой маленький корвет, с которым я взял столько призов, вновь в руках у англичан; ее капитан, барон де Паруа, племянник господина де Водрея, — пленник.

Какие слова могут передать боль, испытанную нами при известиях о стольких несчастьях? И как можно было поверить в возможность подобной конфузии после стольких славных побед, одержанных в Америке нашим флотом? Теперь наши лавры омочены слезами.

Доблесть и мужество нашего командира навсегда запечатлены в наших сердцах. А что до причин неудачи, они понятны: слишком много битв, слишком велик груз усталости — так мы рассуждали на следующий день после сражения в архипелаге Сен».

Маркиз де Водрей послал Эльзеара де Мортемара с сообщением о поражении во Францию, еще не имея точных сведений ни о судьбе адмирала де Грасса, ни о девяти захваченных англичанами кораблях. Те, что избегли этой участи, находятся в плачевном состоянии: “Славный” потерял все мачты, на “Герцоге Бургундском”, “Августе”, “Плутоне” и “Гражданине” также сломана часть мачт, “Победоносный” и многие другие корабли лишились парусов.

Чтобы поправить рангоут и обшивку, Водрей решил идти в Новую Англию, где в доках Портсмута, что к северу от Бостона, адмирал де Грасс еще в прошлом году предусмотрительно приказал заготовить большое количество леса. Остается надеяться, что зима для лесорубов не прошла даром.

Водрей торопит с отплытием, чтобы воспользоваться благоприятным временем года, но его пришлось отложить на две недели, поскольку пришло известие об адмирале де Грассе — он находится на Ямайке. Водрей направил туда своего парламентера, господина де Гастона, — узнать о положении и судьбе адмирала и других пленников. Судя по всему, англичане обходятся с ними неплохо. Адмирал Родни не устает подчеркивать свое уважение к прославленному пленнику, которого, наконец, переправляют в Лондон на “Колоссе”.

* * *

Поражение в Сене особенно больно ударило по надеждам испанцев: они в очередной раз вынуждены отказаться от попытки вернуть себе Ямайку. После долгих переговоров Водрей и Солано решили увести свои флоты и вернуться к плану завоевания острова в будущем сентябре. От каждого флота в Сан-Доминго решено оставить по одному кораблю: испанский “Сан Хуан” и французский “Сципион”.

5 июля эскадра снялась с якоря в Капе. В море вышли тринадцать линейных кораблей и три фрегата — “Нереида”, “Амазонка” и “Ирида”. Командовали эскадрой три флагмана — маркиз де Водрей, его брат граф де Водрей и шевалье Дэспинуз. В “Мемуарах” графа де Водрея читаем:

Самым коротким путем было взять курс на Кайкосские острова (и оттуда подняться к Чесапикскому заливу). Но господин Солано под тем предлогом, что он заботится о нашей безопасности (тогда как он больше заботился о своей), пожелал сопровождать нас до входа в Багамский пролив, что на пути в Гавану, Поскольку именно он был главнокомандующим соединенными силами (действующими от Сан-Доминго до Кубы) и обладал правом решающего голоса, пришлось избрать именно этот маршрут”.

Траверсе и Фроже де Лэгий соответственно на “Ириде” и “Нереиде” были посланы вперед, чтобы убедиться, что путь свободен; затем им надлежало присоединиться к эскадре маркиза де Водрея, сопровождавшей корабли дона Солано, на которых находилось восемь тысяч солдат из числа прибывшего с Кубы подкрепления. 17 июля 1782 г. у острова Антилья эскадры разошлись, приветствовав друг друга тринадцатью пушечными выстрелами. Французская эскадра повернула на север.

«Мы продвигались вдоль берегов Америки, все дальше и дальше на север, сопровождая наши поврежденные корабли, которые могли идти лишь самым малым ходом. Когда остался позади Чесапикский залив, мы с “Нереидой” были высланы в дозор. Нельзя было ни на минуту терять бдительность, потому что британские корабли следовали за нами по пятам, готовые к атаке. Пройдя Делавэрский маяк, “Победоносный” и “Август”, имевшие осадку в двадцать четыре фута, чуть не сели на песчаную мель, которая не была обозначена на французских картах. Здесь мы видели нескольких китов. Продолжая движение на север, мы миновали нью-йоркский рейд, где в устье реки стоял британский флот, и достигли наконец острова Нантакет, хотя не были в этом совершенно уверены, ибо на трех английских картах, что имелись у господина де Водрея, он помещался в трех разных местах.

14 августа мы покинули Нантакет и взяли курс на Портсмут (в Нью-Хэмпшире). Я взял лоцмана, чтобы войти в порт; другие корабли направились в доки», — писал Траверсе.

24 августа, в канун дня св. Людовика, в четыре часа пополудни на борту “Августа” началась служба, с каждого корабля были даны три залпа из мушкетов и двадцать один пушечный выстрел. 26-го граф де Водрей устроил трапезу св. Людовика, что весьма ободрило всех тех, кто уже столько месяцев не видел Франции. Пили здоровье короля, в честь которого был дан пушечный салют, приветствовали здравицей также и конгресс Соединенных Штатов.

Траверсе в Нью-Йорке

Маркиза де Водрея не переставало тревожить присутствие английского флота рядом с Нью-Йорком; он послал своему брату подкрепление — господина де Флери с отрядом в шестьсот солдат, а также вызвал Траверсе к себе на “Победоносный”, чтобы поручить ему ответственную миссию.

Командующий решил направить в Нью-Йорк парламентера. Ему известно, что Франция и Англия готовят мирный договор; ему известно также, что американцы имели аналогичные сношения с англичанами, но переговоры, которые с британской стороны вел генерал Карлтон, затягивались, ибо Лондон не был расположен предоставлять своим бывшим колониям независимость без всяких условий.

Водрей поручил Траверсе договориться о перемирии с английским адмиралом, командующим стоящей в Нью-Йорке эскадрой; перемирие было необходимо французам, чтобы спокойно отремонтировать свои корабли, не опасаясь внезапного нападения англичан. Снявшись с якоря, “Ирида” на следующий день подошла к Нью-Йорку.

«Пройдя Сэнди-Хук, Траверсе дал команду лечь в дрейф; после того, как от английского адмирала было получено разрешение войти на рейд, “Ирида”, отдав все паруса, не только прямые, но и все брам, марса и ундер-лиселя, подлетела с траверза к английскому флагманскому кораблю и встала рядом с ним на якорь, причем команда по свистку боцмана в несколько минут закрепила все паруса.

Фрегат в одно мгновение оказался поставлен фертоинг. Этот маневр так поразил англичан, что адмирал, не дожидаясь шлюпки с “Ириды”, послал одного из своих офицеров, чтобы поздравить Траверсе с этим блестящим маневром»[74].

Лучшего посланника маркиз де Водрей найти не мог: там, где Траверсе не мог взять речами, он брал своим искусством управления кораблем — и англичане дали французам перемирие на все время, пока французская эскадра должна была находиться в Портсмуте.

Огюстен дю Кен, вестник мира

Лейтенант 1-го ранга Огюстен дю Кен, командуя взятым у англичан фрегатом “Победный”, пришел в Кадис в ноябре 1782 г. в составе конвоя, сопровождавшего транспортные суда. Командовал конвоем господин де Брабазан.

В Кадисе кипела работа. Шли приготовления к новой операции, направленной на то, чтобы отобрать Ямайку у англичан. Соединенный флот в сорок два корабля, из которых двадцать три испанских, готовился выйти в море в середине января и возобновить военные действия против англичан.

Кадисский флот должен был усилить эскадру адмирала Солано, стоявшую в Гаване, и эскадру маркиза де Водрея на Антильских островах. Адмирал Дэстен был назначен с согласия испанского короля главнокомандующим всех сухопутных и морских сил, а ему в помощь для непосредственного руководства сухопутными войсками был придан господин де Лафайет в звании генерал-квартирмейстера.

23 декабря Огюстен дю Кен был свидетелем прибытия в Кадис Лафайета. “Ричмонд”, доставивший генерала в Кадис, это тот самый фрегат, что был захвачен Жаном Батистом де Траверсе в Чесапикском заливе.

Лафайет поспешил узнать у Огюстена о судьбе Пьера Клода; он хорошо помнил их плавание из Рошфора в Бостон в апреле 1780 г. Огюстен ответил, что его брат попал в кораблекрушение: его “Орел” сел на мель в Делавэрском заливе; теперь он вместе с господином де Ла Туш в плену у англичан, остается надеяться, что с окончанием войны он вернется из плена.

Огюстен нередко прогуливался с генералом по Кадису, и тот наверняка делился с ним теми мыслями, которые высказал в письме от 13 января 1783 г. своему свойственнику принцу де Пуа:

Средства привлечены значительные, в чем-то ощущается и нехватка, но вооружение идет на славу. В Кадисе настоящее столпотворение: в порту тесно от транспортных судов, в городе — от испанских и французских солдат. Многое приходится делать в спешке, но время торопит и господин Дэстен прилагает все силы, проявляя неутомимость и рвение, которые тебе прекрасно известны..”

Франко-испанский флот готовится к отплытию, закончена погрузка войск, и в этот момент в Кадис пришло известие о том, что прелиминарный договор о мире будет подписан 20 января в Версале[75]. Кампания была отменена, Ямайка к великому разочарованию испанцев осталась у англичан[76]. Французские корабли вернулись в Брест.

Огюстен дю Кен на “Победном” также оставил Кадис, но направился через океан в Филадельфию. Он писал своей семье:

Мне посчастливилось заслужить уважение и доверие господина графа Дэстена и именно на меня он возложил поручение объявить американскому конгрессу радостное известие о заключении мира, который был добыт успехами нашего оружия, принесшего независимость Северной Америке”[77].

“Победный” благополучно достиг берегов Америки и в устье Делавэра встретился с фрегатами “Слава” и “Даная”, которые отправлялись на разведку к Бермудским островам, где находились значительные британские силы. Огюстен передал шевалье де Валлонгю приказ, привезенный им в Америку, в котором предписывалось всем королевским судам немедленно прекратить враждебные действия.

По прибытии в Филадельфию, где заседает конгресс Соединенных Штатов, дю Кен вручил послание адмирала Дэстена Ла Люзерну, полномочному представителю Франции при конгрессе; ему надлежит разработать план эвакуации всех французских воинских частей, размещенных в Америке[78].

* * *

По Версальскому трактату, подписанному 3 сентября 1783 г., Франция возвращает себе острова Сент-Люсию, Сен-Пьер и Микелон, Горе, пять факторий в Индии, но должна уступить Англии Гренаду, Сент-Винсент, Доминику и Сент-Кристофер, а также передать Голландии Синт-Эстатиус и несколько малых островов. Испания отказывается от Гибралтара, но сохраняет Минорку и западную Флориду. Англия признает независимость тринадцати Соединенных Североамериканских Штатов и сохраняет Канаду, где предоставляется убежище американским лоялистам. В победе Америки существенную роль сыграли Малые Антильские острова как важная военно-морская база.

Так завершилась для Франции эта победоносная, но — увы! — дорого ей стоившая война. Французский флот взял реванш через двадцать лет после трактата 1763 г. Идеология в этой войне значила не меньше, чем вопросы национальной чести и экономические интересы. Франция сполна расплатилась за унижения Семилетней войны.

Свадьба в Рошфоре

Тем временем господин де Водрей вернулся с отремонтированными судами на Антилы, где была назначена встреча с эскадрой из Кадиса. Там его и нашло известие о подписании мира и отмене похода на Ямайку.

Ему нужно отправить послание королю и рапорт господину де Кастри. Он возложил это поручение на лейтенанта 1-го ранга Траверсе. 15 января 1783 г. “Ирида” бросила якорь в порту Пембефа, доставив во Францию сотню пассажиров самых разных сословий и состояний. Зима в этом году выдалась суровая, Траверсе приказал своему помощнику завтра же сниматься с якоря, чтобы успеть пройти Луарой, пока ее не сковали льды и не помешали фрегату достичь Рошфора; сам же он поспешил занять место в почтовой карете — в Версале ждут привезенных им донесений.

В Париже большое оживление. Сюда съехались чрезвычайные и полномочные послы Испании, США и Англии — граф Даранда, Джон Адаме, Бенджамин Франклин, Джон Джэй и Фитцхэрберт. В кабинете министра иностранных дел Франции господина де Вержена они должны подписать соглашение о заключении мира.

Кастри сообщил Вержену о прибытии Траверсе и о письмах, которые тот привез. Вержен немедленно вызвал Траверсе в свою версальскую резиденцию, ознакомился с бумагами и расспросил его самого.

Жан Батист остановился в Версале у своего кузена господина де Белюгара — ему выпала возможность немного отдохнуть. В зале для игры в мяч он встречается с графом д'Артуа, который выспрашивает его о последних новостях из Америки. Он любит узнавать и распространять новости, но его легкомысленная манера не по душе Траверсе, как и склонность принца приукрашивать все, что он рассказывает.

После недолгого пребывания в Версале Жан Батист спешит вернуться в Рошфор. Там на улице Вермандуа его ждет Мари-Мадлен де Риуфф, красавица двадцати четырех лет, единородная дочь флагмана Жана Жозефа де Риуффа[79], кавалера ордена св. Людовика, отставленного от службы с пенсионом в три тысячи шестьсот ливров, из которых шестьсот ливров с правом передачи по наследству. Ее мать, Мари-Мадлен Дьер де Монплезир, происходила из семьи потомственных комиссаров флота с ирландскими корнями.

У Мари-Мадлен был итальянский тип красоты, унаследованный ею от бабушки по отцовской линии — Катарины Пеллегрино, римлянки по происхождению. Брак Жана Батиста был браком по любви; разрешение на него он испросил у своего непосредственного начальника, господина де Ла Туш-Тревиля, который, в свою очередь, поставил в известность министра. Жан Батист не искал семейство со связями при дворе. Не искал он и богатства: равнодушие к деньгам он пронес через всю свою жизнь.

Брак был заключен 1 сентября в рошфорской церкви Сен Луи. Присутствовали в основном офицеры флота и местные нотабли с женами. Из приходской книги известно, кто в этот торжественный момент окружал новобрачных[80]. Вслед за Жаном Батистом и Мари-Мадлен в книге расписались Клер дю Кен де Траверсе, флагман де Риуфф, сестры и свойственники Жана Батиста — Лемуан де Сериньи, Прево де Сансак де Ла Возель, Полина де Траверсе, Север де Траверсе; его тетка Анриетта де Сериньи, его антильские родственники — Пати де Клам, дю Кен де Лонгбрен, Дюпен де Белюгар, родственники Мари-Мадлен по матери. Кроме того, здесь имеются подписи командующего Рошфорским флотом генерал-лейтенанта Шарля Огюстена де Ла Туш-Тревиля и его супруги, а также капитана 1-го ранга Луи Рене Левассор де Ла Туш-Тревиля.

Мари-Мадлен принесла своему мужу недурное приданое: хороший дом в Сен-Жермен-де-Марансен, сеньории Брет и Мольпревьер в Онисе, Мозиньер и Кабан-Дюбуа в Сентонже, а также прекрасно меблированный дом на улице Вермандуа в Рошфоре.

В следующем году Траверсе наследует родовое владение: умер последний мужской представитель старшего поколения, Луи Абраам, шевалье де Траверсе, старший брат отца Жана Батиста и после кончины брата опекун всех его детей. Полковник кавалерии, кавалер ордена св. Людовика, в далеком прошлом паж герцога де Пантьевра, он прошел всю Семилетнюю войну. В Росбахском сражении под ним был убит конь. Его оставили на поле боя, сочтя мертвым; среди четырех ран, им полученных, была и сабельная, от которой навсегда сохранился след на его лице, что придавало ему суровый вид, тогда как его честность, благородство и добросердечие привлекали к нему всех и каждого.

28 апреля 1784 г. старый кавалерист, уже тяжело страдая от недугов, составил завещание, отказав Жану Батисту все свое состояние при условии выплаты пожизненной годовой ренты в сто ливров его тетке Шарлотте, монахине в монастыре Сивре, ренты в восемьдесят ливров его управляющему Рене Куйу и ренты в шестьдесят ливров его верному слуге Жаку Пишо. Два жителя селения Траверсе, Жан Сюрро, работник, и Жак Фуэн, торговец, присутствовали при составлении завещания в нижней зале замка в качестве свидетелей. Завещание было составлено и подписано до полудня.

* * *

Жан Батист и Мари-Мадлен решили, не откладывая, отправиться в Пуату и вступить во владение землями и замком Траверсе и Брей де Созе. Из Бюгодьера, расположенного между Рошфором и Сюржером, они выехали в пароконной карете, провели ночь в Сен-Жан-д'Анжели и к вечеру следующего дня прибыли в Плибу, где находился центр прихода, которому принадлежал замок Траверсе.

Через пять недель после приезда у Мари-Мадлен родился первый ребенок. Это девочка, ее назвали Дельфиной. Ее окрестили 15 июня в церкви в Плибу и через две недели она умерла.

Почти целый год, до середины февраля 1785 г. Жан Батист де Траверсе потратил на изучение своих хозяйственных дел, знакомился с договорами и рентами, с арендаторами и работниками. Он старался поддерживать былые связи, принимал у себя местных нотаблей, многих из которых весьма почитал его дядюшка, это нотарий Франсуа Берту, кюре Плибу аббат Гуо де Латийе, прокурор, сенешаль. Соседи, среди которых много родственников, также частые гости в замке; они утешали Мари-Мадлен в ее горе.

После многих лет, проведенных в почти непрерывных боях и опасностях, Жан Батист особенно оценил мирное житье, спокойные хозяйственные заботы, отдых в глухом углу родного Пуату.

Плавание в Пондишери

3 мая 1785 г. Траверсе вывел в море транспортное судно “Сена”, цель плавания — индийский порт Пондишери. Эта кампания продлится тринадцать месяцев, включая десятидневную стоянку в Фоле-Бее перед тем, как обогнуть мыс Доброй Надежды.

На обратном пути Траверсе и всей команде пришлось испытать все опасности и тяготы, которыми грозит мореходам плавание в этих широтах. Траверсе вспомнил о них, когда, отстаиваясь на рейде португальского порта Белем, писал министру де Кастри:

«Сто двадцать семь дней плавания, выбившийся из сил экипаж, никуда не годный провиант, больные, в течение трех месяцев остававшиеся без врачебной помощи, — если это не достаточные причины для того, чтобы зайти в первый порт, едва достигнув Бискайского залива, то к ним нужно прибавить руль, который уже десять дней как требовал ремонта. Я пришел из Пондишери без единой стоянки и дорого за это заплатил.

Господин де Пиврон, представитель Франции при набобе, находится на борту “Сены”; господин виконт де Суайак[81] приказал мне вручить ему все бумаги, которые он Вам доставит.

Команда и офицеры выдержали тяжелейшую кампанию, которая продолжалась триста двенадцать дней. За это время мы лишь двадцать пять дней провели на рейде, все остальное — под парусами. Я осмеливаюсь обратиться к Вашему Высокопревосходительству с покорнейшей просьбой распорядиться о выдаче офицерам наградных.

Лиссабон, 9 февраля 1786 г.»

Из-за встречных ветров возвращение пришлось еще отложить, и “Сена” оставила берега Тахо только 21 марта. В Рошфор она пришла 28 марта 1786 г.

Это все, что известно о плавании в Пондишери.

Зима прошла для Жана Батиста в водах Индийского океана, а Мари-Мадлен тем временем подарила ему вторую дочь, которой дали имя бабушки — Клер дю Кен. Она родилась 28 августа 1785 г. в замке Траверсе; ее матери здесь составляет компанию Анриетта де Траверсе, сестра полковника и супруга Онри Оноре Лемуан де Сериньи[82].

2 января 1786 г. брат Жана Батиста Огюст, двадцати четырех лет, мичман 1-го ранга на корвете “Славка”, совершающем кампанию в Сан-Доминго, заключил брак на другом конце света. Он нашел жену на Мартинике. Это Евгения Хорна де Ла Калле, ей восемнадцать лет, она только что завершила свое обучение в женском монастыре в Фор-Руаяле, училище, которое пользуется доброй славой. Она считается первой красавицей на острове, с ней не может соперничать даже очаровательная Роза Ташер де Ла Пажри[83], которую настоящей красавицей назвать нельзя, зато она неотразимо влечет к себе какими-то неуловимыми флюидами и голосом сирены, который хочется слушать вновь и вновь.

Роза Ташер де Ла Пажри, будущая императрица Франции, покинула Мартинику и во Франции вышла замуж за Александра де Богарне. Ее младшая сестра Манетта была лучшей подругой Евгении, при том что старше ее двумя годами. Она приехала из Труа-Иле вместе с родителями, чтобы присутствовать на свадьбе, которую справляли в “Ривьер Лезар” — прекрасной плантации семьи Хорна, в десяти лье к югу, на равнине Ламентен.

Жану Батисту, конечно, тоже хотелось присутствовать на этой церемонии, но он радуется и тому обстоятельству, что связи его семьи со столь дорогим его сердцу островом не ослабевают.

Капитан 1-го ранга

1 мая 1786 г. Жан Батист де Траверсе получил чин майора, только что введенный указом Людовика XVI. 1 декабря того же года он стал капитаном 1-го ранга.

Этого повышения флагман Водрей добивался для Траверсе с момента своего возвращения из Америки. Он писал министру де Кастри еще в 1784 г.:

“Я вновь хотел бы вернуться к вопросу о повышении в чине господина де Траверсе, который заслужил его как своими незаурядными способностями, так и подвигами на театре военных действий… К деятельной натуре в этом офицере прибавляется редкая глубина познаний, он получал превосходные отзывы от всех своих командиров и достоин самого высокого отличия; если такой образцовый моряк, как господин де Траверсе, будет обойден повышением в чине, то надо опасаться, что это обескураживающе подействует на молодых офицеров, которые сочтут, что доблестные поступки не вознаграждаются у нас должным образом. Военно-морской флот из всех видов войск особенно нуждается в духе соперничества, который способен порождать чудеса доблести и отваги — именно поэтому я считаю возможным возвратиться к моей просьбе, обращая Ваше внимание, что подобного рода отличия испрашиваются мной лишь для офицеров исключительных качеств”.

Обращение маркиза де Водрея возымело силу не сразу. Впервые лейтенант 1-го ранга де Траверсе был представлен к повышению в чине в 1784 г. Прошло еще два года, и все же когда в 1786 г. Жан Батист стал майором и почти сразу же капитаном 1-го ранга, он оказался одним из самых молодых флотских офицеров, удостоенных этого чина. Ему было тридцать два года, это почти беспрецедентный случай.

Маркиз де Кастри был отставлен с поста морского министра в октябре 1787 г. Его сменил граф де Ла Люзерн, в прошлом губернатор Наветренных островов. Он сразу стал готовить записку о судьбе линейных кораблей. Траверсе, который в начале лета 1788 г. находился в Версале, представил новому министру рапорт со своими предложениями об усовершенствовании рангоута семидесятичетырехпушечных кораблей[84]. Ла Люзерн не оставил без внимания этот рапорт и вынес предложения Траверсе на обсуждение Высшего морского совета, в который входили такие ученые умы, как Бордас Борда Боссе и Флерье. Предложения были приняты к сведению, но Ла Люзерн не располагал достаточными финансовыми средствами, чтобы должным образом использовать опыт, приобретенный флотскими офицерами в последней войне.

Тем не менее в эти годы французский военно-морской флот считался самым передовым в мире.

Маркиз де Траверсе на приеме у короля

В Бюгодьере сентябрьским утром 1787 г. Жан Батист де Траверсе получил послание от своего кузена Пьера Шарля Прево де Сансака графа Тушенбера, капитан-майора Тюренновского пехотного полка. Тот сообщал, что, направив формальный запрос королевскому герольдмейстеру сьеру Шерену для установления древности их рода, получил аттестат, дающий право притязать на честь — высоко ценимую представителями древних дворянских родов — быть представленным Его Величеству, занимать место в королевской карете и принимать участие в королевской охоте. Пьер Шарль просил своего кузена явиться ко двору, чтобы представить род Прево де Сансаков королю, и добавлял, что его супруга, урожденная Мари-Паула де Ташер де Ла Пажри, будет счастлива вновь увидеть своего любезного родственника[85].

Самому Жану Батисту никогда не пришло бы в голову тратить время на эти генеалогические разыскания: не в его натуре было добиваться пустых почестей, на которые к тому же давали право не личные заслуги, а длинный ряд родовитых предков.

Вслед за Франсуа Рене Шатобрианом, который также, следуя настояниям своего брата, был представлен королю и годом раньше в феврале 1787 г. принял участие в королевской охоте, он мог бы сказать:

«Мне казалось, что более чем одной жертвы мой брат требовать от меня не вправе: напрасно он умолял меня остаться в Версале и пойти вечером на игру к королеве. “Тебя, — говорил он мне, — представят королеве и ты будешь говорить с королем”. Услышав это, я немедленно ударился в бегство. Поспешив укрыться в моих меблированных комнатах, я был счастлив, что избавился от докучного двора, но трепетал, предчувствуя неизбежность наступления этого ужасного 19 февраля и предстоящей в этот день прогулки в королевской карете».

Пьер Шарль де Тушенбер, не слушая никаких отговорок, требовал, чтобы Жан Батист явился в Версаль и согласно традиционному церемониалу принял от двора почести, полагающиеся ему как старшему представителю всех трех ветвей рода Прево де Сансаков — Тушенбер, Ла Возель и Траверсе.

По письмам, которые Жан Батист сохранил и отвез в Россию, можно проследить, как готовилось его представление Людовику XVI.

22 октября 1787 г. господин Шерен де Барбимон, герольдмейстер кабинета Святого Духа, уведомил генерал-майора виконта де Ларошфуко, что дворянские грамоты господина маркиза де Траверсе были рассмотрены и переданы в кабинет Святого Духа. Они признаны подлинными, о чем будет выдано соответствующее свидетельство, когда его затребуют через принца де Ламбеска.

Получив это послание, Ларошфуко на следующий день, т.е. 23-го, поспешил оповестить о его содержании Траверсе, который в то же время получил от Шерена известие о благополучном окончании проверки и о том, что его ждут в Париже в любое удобное для него время.

В январе Траверсе находился в Рошфоре и получил несколько писем от принца де Ламбеска, обер-шталмейстера, который среди прочего пишет:

Отдавая должное Вашим заслугам, я включил Вас в список, поданный на рассмотрение королю; тем самым я сделал все возможное, чтобы Вы могли охотиться с королем хоть каждый день”.

В письме от 5 февраля принц сообщал:

Извещаю Вас, что король всемилостивейше предоставил Вам место в одной из своих карет. Охота Его Величества состоится 8-го сего месяца, я охотно одолжу Вам своих лошадей. Я включил Вас в список приглашенных”.

Герцог де Пантьевр, генерал-адмирал Франции, писал Траверсе:

“Я получил, господин маркиз, Ваше письмо касательно той формы одежды, в которой Вы предполагаете явиться на королевский выезд, и дал знать о нем Его Величеству. Вы можете одеться по своему усмотрению”.

Жан Батист не мог присутствовать при королевской охоте в своем флотском мундире. Его наряд, видимо, был примерно таким, как описанный Шатобрианом:

“Я вышагивал ранним утром к месту моей казни в костюме дебютанта — серый плащ, красный камзол и кюлоты, ботфорты, охотничий кинжал на боку, маленькая шляпа с золотым галуном”.

Представление королю состоялось 8 февраля. Маркиз де Траверсе и еще несколько человек ожидали в зале кордегардии.

«Я не чувствовал никакой робости, не был даже взволнован, и я удивлялся моим спутникам, которые говорили, что охвачены великим страхом. Когда объявили выход короля, все, кто не должен был представляться, удалились.

Прошло еще некоторое время, двери королевских покоев распахнулись, и на пороге появилась внушительная фигура короля. Его рост меня поразил, я был ниже его на полторы головы[86].

Когда подошел мой черед, герцог де Пантьевр представил меня: “Сир, маркиз де Траверсе”.

Король остановился напротив меня, я склонился в поклоне. На его несколько утомленном лице появилась приветливая улыбка, и он спросил:

Господин маркиз, почему вы не носите имя ваших предков? Луи де Сансак обрел великую славу в Италии, ее нельзя обрекать на забвение. Именно вам надлежит увековечить его имя.

Меня удивили и тронули эти слова. Я ответил:

Сир, я ношу имя моего деда: он звался так, когда был ранен под Мальплаке, — и имя моего отца, которое он покрыл славой, служа во флоте Его Величества Людовика XV.

Король вновь улыбнулся, затем принял торжественный вид и сказал:

Господин маркиз де Траверсе, ваш выбор делает вам честь. Мне известен ваш послужной список, я вас поздравляю.

Я не слышал, о чем король говорил с маркизом де Майе, виконтом д’Ассас де Монтардье и графом де Режкур, которые представлялись после меня; я был слишком взволнован. Но мне кажется, что я был удостоен самой продолжительной беседы».

Встреча с Вашингтоном

Осенью 1788 г. Жан Батист совершил свое последнее плавание на Антильские острова: он командовал фрегатом “Деятельный”, который в составе эскадры маркиза де Понтев-Жьена вышел из Бреста 15 октября курсом на Мартинику.

Бросив якорь в гавани Фор-Руаяля, проследив за тем, чтобы все пассажиры благополучно сошли на берег и отдав распоряжения своему помощнику о заготовке провианта, Жан Батист отправился на свою родовую плантацию “Гран Серон”, где собралось много его родных — помимо матери и сестры Полины, его зять Луи Сильвестр де Несмон, его брат Огюст, делавший кампанию на фрегате “Грациозный”, его брат Север, делавший кампанию в Сан-Доминго на фрегате “Цыпленок”. Все они взяли отпуска, чтобы, исполняя волю матери, произвести раздел плантации.

Жан Батист представлял своих отсутствующих братьев и сестер: Жюстена, который проходил учебу в Парижском военном училище в роте кадетов и восемнадцати лет в чине младшего лейтенанта был принят на службу в роту Маланже полка Иль-де-Франс; Армана, самого младшего, который пока учится в коллеже “Ла Флеш” и собирается уйти в монастырь; Клер-Алину графиню Ле Муан де Сериньи и, наконец, Анжелику маркизу де Ла Возель.

Акт о разделе имения был подписан 2 декабря 1788 г. Плантация отошла семействам Ла Возель и Несмон; Несмоны будут заниматься ее управлением.

Это был последний раз, когда члены семьи видели Севера живым. В марте следующего года в “Гран Сероне” было получено письмо коменданта Борегара с извещением о смерти Севера, случившейся на борту “Цыпленка” вблизи Тобаго. Атлантический океан стал его могилой. Скорбь ближайших родных разделила невеста юного офицера — его двоюродная сестра Анна-Элизабета дю Кен де Лонгбрен[87].

С осени 1788 по весну 1790 г., в течение более чем двадцати месяцев Жан Батист делал “мирную” кампанию в районе Антильских островов. Он вновь прошел Сенским архипелагом, вспомнив роковые для адмирала де Грасса дни 1782 г., вновь увидел Сент-Люсию, неприступную британскую базу, которую только Версальский трактат вернул Франции.

Кампания весело началась и печально закончилась. Французских офицеров приветствовала Америка, благодарная за оказанную ей помощь в завоевании свободы, и во имя той же свободы они подверглись оскорблениям, когда и Антильских островов достигли отзвуки революционной бури, поднявшейся во Франции.

В сентябре 1789 г. эскадра Понтев-Жьена пришла в Бостон. Бостонцы тепло встретили старых соратников: весь октябрь не прекращались праздники и торжественные приемы, посредством которых они стремились выразить свою благодарность и чувства товарищества. Сначала маркиз де ла Галисоньер пригласил тридцать шесть членов общества Цинцинната из Массачусетса отобедать на “Леопарде”; в празднестве приняли участие также виконт де Понтев-Жьен и маркиз де Траверсе. Были провозглашены здравицы в честь Людовика XVI, вице-президента конгресса, губернатора и председателя всех отделений общества Цинцинната Джорджа Вашингтона; праздник был открыт салютом из тринадцати пушечных выстрелов.

Когда американцы покидали “Леопард”, их приветствовал весь экипаж и был дан прощальный салют из корабельных орудий.

Через несколько дней французов в свою очередь принимали члены Массачусетского отделения общества Цинцинната. Концертный зал Бостона был дополнительно украшен по этому случаю. На одной стене был повешен портрет президента США Джорджа Вашингтона, на противоположной — короля Людовика XVI. Перед тем, как перейти к веселым мелодиям, оркестр исполнил французские и американские военные марши. Стол был накрыт белой скатертью с каймой из лилий и тринадцати звезд.

На обеде присутствовали все прибывшие в Бостон члены французского отделения общества, а с американской стороны — губернатор штата, видные бостонские горожане и официальные лица. Вновь провозглашались многочисленные здравицы. На празднике царил дух единения, искренней веры в неразрывность уз, связывающих Францию и Североамериканские Соединенные Штаты.

Энтузиазм достиг вершины, когда 27 октября в Бостон прибыл Джордж Вашингтон. На следующий день на борту “Прославленного” в честь первого президента Соединенных Штатов был устроен прием; его давали члены Массачусетского отделения общества Цинцинната и с французской стороны — три члена его французского отделения, виконт де Понтев-Жьен, маркиз де Траверсе и Жан Батист Дюран де Бре[88].

Когда эскадра Понтев-Жьена вернулась на Мартинику, остров было не узнать. Он охвачен волнениями: они начались с появления здесь революционного символа — трехцветной кокарды, доставленной в Сен-Пьер еще в сентябре судном из Бордо.

Сначала эта эмблема вызывала простое любопытство. Трехцветный значок начал появляться на шляпах, и все задавались вопросом: кто еще его наденет?

Постепенно страсти разгорались. Несмотря на все попытки восстановить порядок, власти оказались бессильны перед тем повальным безумием, которое охватило остров.

Граф де Виомесниль, выполнявший обязанности губернатора Наветренных островов на время отсутствия господина де Дама, неоднократно приезжал из Фор-Руаяля в Сен-Пьер, чтобы поддержать мэра этого города де Томазо и заместителя коменданта местного гарнизона де Ланнуа. При всем авторитете, которым он пользовался, его попытки добиться примирения ни к чему не привели: волнение росло пока на острове не воцарилась анархия. 17 октября в ходе внеочередного собрания Колониальной ассамблеи ее председатель Левассор де Бонтерр впустую тратил свое прославленное красноречие, призывая граждан всех слоев и сословий к миру и согласию.

Революционный дух торжествует повсеместно. Буржуа, т.е. в основном городские торговцы, всегда бывшие в неладах с плантаторами, первыми бросились в схватку, увлекая за собой негров, которые с радостью ухватились за эту возможность покончить с опостылевшим рабством.

Когда 10 февраля 1790 г. взбунтовались артиллеристы, а 22 февраля начались столкновения между жителями Сен-Пьера и офицерами местного гарнизона, это означало, что разложение проникло и в армию. Среди солдат давно зрело недовольство: им задерживали выплаты за работы, произведенные по заказу казны на Мартинике и Сент-Люсии. Фуйон де Лекотье, интендант острова, в письме от 9 февраля просил у морского министра графа де Ла Люзерна выплатить сверх положенного сто тысяч ливров, без которых с нуждой в колониях не управиться.

Утром 15 апреля Жан Батист де Траверсе прощался с Антильскими островами. Мог ли он, вступая на палубу “Деятельного”, предчувствовать, что видит свою родину в последний раз? Покидая в этот день берега Мартиники, он начал свой долгий путь на север.

“Деятельный” должен был доставить во Францию эвакуируемых с Мартиники солдат. Вместе с ним и под его охраной шло американское судно “Клеопатра”, на котором также перевозились солдаты. Их отсылали во Францию с “волчьими билетами” как нарушивших дисциплину. Но на обоих судах находилось также сорок два солдата как из артиллерии, так и из гарнизона, которые увольнялись вчистую либо по выслуге лет, либо в связи с реформой в армии; они не были замешаны в бунте. Они использовались для охраны порядка на судах во время плавания. Ими командовал господин де Курваль, лейтенант мартиникского гарнизона, подчинявшийся в свою очередь маркизу де Траверсе.

Когда “Деятельный” покидал гавань Фор-Руаяля, канониры из третьей артиллерийской бригады открыли по нему огонь; “Деятельный” удачным маневром, имея попутный ветер, ушел из-под обстрела. Канониры пытались воспрепятствовать отъезду коменданта дю Буле и капитана де Малерба, которые вызвали их ненависть своей борьбой с кокардами. Если не считать этого инцидента, плавание прошло без приключений: капитан де Траверсе пользовался непререкаемым авторитетом и благополучно завершил эту деликатную миссию. Команда подчинялась ему беспрекословно: весьма странными выглядят в связи с этим утверждения шевалье де Валу, который в своих “Мемуарах” говорит о недостатке твердости и решительности у капитана “Деятельного” — именно на его твердость и решительность рассчитывал губернатор, поручая Траверсе доставить на родину группу бунтовщиков.

Оба судна пришли в Ориен 24 апреля 1790 г. Траверсе был принят комендантом порта господином де Тевенаром, которому он доложил о серьезных беспорядках на Мартинике. По его мнению, ни господин де Виомесниль, ни господин Дама, которого ждали на Мартинике в мае, не в силах исправить положение, оно будет только ухудшаться. И ко всему прочему англичане готовят флот на Барбадосе и можно ожидать их внезапной атаки.

Когда “Деятельного” разоружили, Траверсе уехал в Рошфор, где его ждала жена, и попросил у рошфорского коменданта отпуск для поправки здоровья.

Траверсе и трехцветное знамя

Осенью 1789 г. в Дофине зародилось федеративное движение. “Франция была потрясена великим ужасом в деревне, муниципальной революцией в городах — и то явление, что по окончании чрезвычайно жаркого лета обозначается в Этуале близ Баланса сначала в форме федеративной клятвы, которую дают жители Дофине и присоединяющиеся к ним национальные гвардейцы из Дрома и Ардеша — это явление свидетельствует об общем желании победить страх, восстановить единство, положить конец распрям и насилию”[89].

Траверсе приехал в Рошфор через несколько дней после праздника Конфедерации Шаранты, который отмечался на обширном лугу сразу за ла-рошельскими воротами; все было декорировано цветами национального флага. В городе еще чувствовалась праздничная атмосфера, все наперебой вспоминали торжественную церемонию. Офицеры флота также принимали в ней участие, Водрей лишь запретил им являться на праздник при оружии.

Происходившее в этот день описали Жану Батисту де Траверсе:

«Четыре обелиска окружали алтарь свободы, убранство которого было сделано руками сестер милосердия. Знамя с начертанной на нем надписью “Конфедерация Шаранты — Нация — Закон — Король” благословил кюре церкви Нотр-Дам; в своей патриотической речи он призывал к поддержанию порядка, мира и общественной безопасности. Мэр Рошфора Эбре де Сен-Клеман торжественно водрузил на алтарь портрет Людовика XVI. Войска дали перед алтарем федеративную присягу. Хор исполнил “Те Deum”[90]. В церкви капуцинов было выставлено трехцветное знамя».

Трехцветное знамя символизировало в это время национальное единство. На флоте его изображение помещалось в верхнем углу флага с королевскими лилиями.

Проведя в Рошфоре несколько недель, Жан Батист с женой отправились в Бюгодьер. Это красивое имение, благоустроенное де Риуффом, представляло собой длинное строение в стиле шарантской архитектуры, под плоской крышей из римской черепицы, с простым классическим фронтоном. Справа в тени высокого кедра располагалась маленькая капелла, где под скромной могильной плитой рядом с алтарем покоился прах Мари-Мадлен Дьер де Монплезир.

Мари-Мадлен де Траверсе в последний раз в своей жизни склоняла колени перед могилой своей матери.

В июле в Сен-Жермен-де-Марансен, соседней с Бюгодьером коммуне, состоялся патриотический праздник; муниципальные власти торжественно пригласили принять в нем участие Жана Батиста де Траверсе, капитана 1-го ранга, кавалера ордена св. Людовика и американского ордена Цинцинната. В парадном мундире, сопровождаемый супругой, герой Войны за независимость вручил коммуне при восторженных криках собравшихся жителей трехцветное знамя. Аббат Вейон, кюре Сен Жермена, благословил его и тут же передал полковнику Фенису де Лапраду, другу и соратнику Траверсе, недавно избранному командиром национальной гвардии[91]. Подобные празднества проходили в это же время во многих французских провинциях[92].

В Париже праздник Конфедерации проводился на Марсовом поле в присутствии четырнадцати тысяч делегатов от провинциальных федераций. Талейран в окружении трехсот священников, опоясанных трехцветными шарфами, отслужил мессу на алтаре Отечества. Король, а за ним глава Федерации маркиз де Лафайет, поклялись в верности Конституции. На церемонии присутствовало много моряков; некоторые восьмидесятилетние ветераны проделали весь путь от Бастилии до Марсового поля, оставаясь на ногах в течение восьми часов.

Добавим характерный штрих, указывающий на преданность французов монархии, несмотря на все их стремление к реформам. Людовик XVI носил в этот день перстень своего великого предка, Генриха IV, который ему двумя днями раньше преподнесла делегация национальной гвардии Тура. Первый представитель династии Бурбонов в свое время подарил его мармутьерским бенедиктинцам.

И вот 14 июля 1790 г. король надел этот перстень как символ постоянства вопреки всем переменам.

Эти патриотические празднества указывали, казалось бы, на идеальную гармонию между королем, народом и церковью. Жан Батист де Траверсе, подобно многим другим, видел в них попытку преобразования общества на новых основаниях, средство борьбы с анархией, которая стремительно воцарялась во Франции.

Утраченные иллюзии

Закончив со своими делами в Бюгодьере, Жан Батист вместе с женой и маленькой Клер отправился в родовое поместье с намерением провести там все лето. Он нуждался в отдыхе после долгих лет войны, тяжелого плавания в Ост-Индию и последнего своего американского путешествия.

Но и здесь к своему горькому разочарованию он не нашел покоя. Беспорядки затронули и этот тихий уголок. Убедившись, что его присутствие лишь подогревает страсти, он решил покинуть Пуату.

Неспокойно было и в арсеналах Рошфора, Бреста и Тулона. В Гавре и Бордо участились грабежи. Народ захватывал склады с оружием: ему внушали, что оно может быть обращено против него. Все более сгущалась атмосфера всеобщего страха.

Траверсе, подобно большинству французских офицеров, склонялся к новым идеям. Как заметил историк Жозеф Мартре, “высшие офицеры военно-морского флота следовали собственным убеждениям, когда выступали за более либеральный вариант монархического правления, можно сказать, за конституционную монархию”.

Но события быстро приняли катастрофический оборот: беспорядки на кораблях и в портах перерастали в настоящий мятеж. Флагман Бугенвиль, несмотря на всю свою популярность среди моряков, был вынужден уйти в отставку с поста командующего Брестским флотом и в конце концов оказался в тюрьме. Командующий Тулонским флотом Альбер де Рион после множества угроз и оскорблений был также заключен в тюрьму вместе с капитаном де Бонвалем и офицером де Сен-Жюльеном; их, правда, потом освободили. Под арестом оказался и новый командующий флагман де Гландеве. Флагман де Флотт и капитан 1-го ранга де Рошмор окончили свою жизнь на виселице. Беспорядки усиливались с каждым днем.

Министр де Ла Люзерн ушел в отставку в октябре 1790 г. В течение нескольких месяцев его замещал граф де Флерье.

Настал черед и знаменитому маршалу де Рошамбо, любимцу французской армии, занять место в Консьержери. Когда он вернулся на родину из своего прославленного похода, на него обрушили свою ненависть те, кто недавно аплодировал его подвигам. “Этим генералам, чей авторитет был окончательно подорван, нечего было противопоставить революционному безумию, согласно которому анархия была синонимом либерализации, а всякое нарушение дисциплины означало борьбу за свободу человека”, — пишет другой известный историк Франсуа Карон.

Эти люди, пролившие свою кровь в борьбе за свободу Америки, высоко поднявшие на всех морях честь французского флага и ныне оскорбляемые и преследуемые на родине, бегут из Франции. Те, кто остались, растеряны и бессильны. Многие погибают на эшафотах, как адмирал Дэстен и адмирал де Керсен. Флот становится все более и более неуправляемым.

Революционные власти постепенно ликвидируют военно-морской флот Людовика XVI, принимая решения, продиктованные идеологией, и не желая вникать в суть дела. Голого энтузиазма недостаточно, чтобы штурмовать океан: чтобы победить в морском бою, нужно иметь современные корабли, обученный и дисциплинированный экипаж, опытных офицеров.

Флот оказался брошен на произвол судьбы, в арсеналах постепенно замирает всякая жизнь: все это играет на руку Англии, которая вскоре выставит против ослабленной Франции самого грозного из своих адмиралов, Горацио Нельсона.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

На службе у Екатерины Великой

С соизволения Людовика XVI

Когда вместе со своим семейством Жан Батист вновь обосновался в замке Траверсе, его поначалу приняли, как принимали везде. “Соседи приветствовали и почитали в его лице героя борьбы за свободу. Однако обитатели соседнего городка, возбужденные разрушительными идеями, которые воцарились в умах после крушения монархии и религии, задумали поджечь замок. Тогда маркиз объявил, что поскольку его пребывание в родном доме является причиной раздора, он уезжает в Швейцарию и дождется там окончания смутного времени”[93]. В конце октября 1790 г., взяв с собой беременную жену и малолетнюю дочь, он покинул родной очаг и отправился в Париж, томимый дурным предчувствием: ему казалось, что он больше никогда не увидит эти края. Первый визит он нанес морскому министру графу де Ла Люзерну и узнал, что им интересуется Екатерина II. Принцу Нассау-Зигену, который находится на службе в российском флоте, требуется соотечественник, который мог бы сменить его на посту командира балтийской гребной эскадры. Нассау-Зиген назвал имя капитана 1-го ранга де Траверсе — молодого, но прославившегося своими подвигами на американской войне офицера. Дело в том, что Екатерина II берет в свою армию и флот только молодых офицеров.

Траверсе попросил министра, чтобы тот получил у короля разрешение ответить на поступившее из России предложение согласием. Такое разрешение Людовик XVI дал. Когда Бурбоны вернутся на французский трон, Траверсе неоднократно будет просить Версаль выслать ему подтверждение этой королевской санкции.

Поскольку беспорядки во Франции ширятся с каждым днем и охватили уже все королевство, Жан Батист решил на время своей поездки в Россию отправить семью в безопасное место. Он запросил для жены и дочери паспорта, намереваясь отвезти их в Швейцарию — там говорят по-французски и там сейчас находится его старинный покровитель маршал де Кастри, в прошлом морской министр.

Отъезд в Швейцарию

Декабрьским вечером 1790 г. семья Траверсе выехала из Парижа в пароконной карете; на козлах сидел Пьер Говен, верный слуга. Они держат путь на Лион через Отен — так говорится в записках внучки Жана Батиста Марии Александровны Паткуль[94]. После долгого странствия по горным дорогам Юры и Альп они благополучно достигли Женевского озера и направились в замок Коппе, где де Кастри гостил у своего друга Некера.

Маршал тем временем, однако, перебрался в замок Уши близ Лозанны, на другом берегу Женевского озера. Дорога туда заняла еще один день. Маршал встретил маркиза с распростертыми объятиями, теперь Траверсе могут отдохнуть после утомительного путешествия.

Маршал объяснил Жану Батисту причины своего отъезда из Коппе. Во-первых, он несогласен с политикой Некера и ему неловко оставаться у него в гостях. Во-вторых, Коппе находится на дороге в Турин, где в это время гостил у своего тестя граф д'Артуа: могут возникнуть подозрения, что маршал обеспечивает связь между королем и его братом, что грозит серьезными неприятностями сыну маршала, который остался в Париже и по-прежнему заседает в Национальной ассамблее.

Кастри позаботился о том, чтобы его друзья разместились со всеми удобствами. Он нашел для них прекрасный дом в живописном местечке План — поблизости от Мудона, между Лозанной и Фрибуром. Дом принадлежит господину Дени Герару Фросару де Сожи, который получил его в наследство от своего кузена Луи Бенжамена, шамбелана герцога Готского и друга принца Нассау-Зигена, того самого, который в будущем станет советником при прусском дворе.

10 марта 1791 г. у Мари-Мадлен родился сын. Швейцария — страна протестантская, но к югу от Фрибура есть небольшой католический анклав, и здесь в приходе Сюрпьер, в маленькой капелле Нотр-Дам-де-Шан и был крещен новорожденный[95]. Капелла стоит прямо в чистом поле. Она сохранилась до наших дней и сохранилась в ней раскрашенная деревянная статуя, которая в дни битвы при Лепанто была укреплена на стволе орудия. Участник того знаменитого сражения с турками привез статую в эти места и принес в дар церкви.

Ребенку дали имя Жан Франсуа в честь деда; в семье его звали Фан-Фан.

Открытие Санкт-Петербурга

Судьбу Жана Батиста де Траверсе определили великие исторические события, изменившие лицо Европы. Революционные бури, пришедшие на смену долгой войне с Англией, сотрясали Францию, а на другом конце континента Россия продолжала свое вековое противоборство со шведами на севере, с турками на юге и готовилась к вторжению в Польшу.

В 1790 г. Екатерина II заключила с королем Швеции Густавом III Верельский мир. Но Швецию этот мир не удовлетворил: потеря даже части побережья Финского залива, завоеванного Петром Великим и его дочерью Елизаветой, кажется шведам невосполнимой[96]. Они вступили в союз с англичанами, и над Россией нависла угроза со стороны соединенных флотов двух этих королевств. Екатерина II взяла ответные меры. По совету графа Чернышева и вице-адмирала Пущина капитан 1-го ранга Роман Кроун, капитан 2-го ранга Джозеф Перри и еще девятнадцать британских офицеров, служивших в Балтийском флоте в чинах капитан-лейтенантов и лейтенантов, были переведены под удобным предлогом на Черное море, чтобы предотвратить тем самым возможную утечку информации. Они удалены с театра предполагаемых военных действий.

Известие о том, что французский офицер приглашен на службу в императорский флот, не прошло незамеченным среди высших кругов Санкт-Петербурга. Когда князь Кочубей[97], находясь в Женеве, узнал, что офицер флота Людовика XVI собирается ехать из соседней Лозанны в Россию по приглашению императрицы, он тут же написал об этом графу Ростопчину в Москву, который в свою очередь поделился этой неприятной для него новостью с графом Воронцовым[98], русским послом в Лондоне и известным англофилом:

“Я узнал от господина Кочубея из Женевы, что принц Нас-сау пригласил на нашу службу французского адмирала по имени маркиз де Траверсе. Я этим очень расстроен. Наш флот стараниями кавалера Ноулса и особенно усилиями адмирала Грейга стал совершенно английским. Не зная того, какой-то француз может все испортить”.

Появление французского офицера на русской службе не по душе ни русским, ни англичанам, которых немало в российском флоте.

Почему приезд Траверсе вызвал такую живую реакцию? Потому что француз, т.е. прирожденный враг англичан, путает карты некоторым англофилам среди русских политиков. Почему Ростопчин полагал, что француз все попортит? Потому что ему — если воспользоваться его собственным выражением — не хочется, чтобы русский флот стал равняться на французский.

Траверсе выехал из Швейцарии в начале весны 1791 г., его жена и дети остались в мудонском Плане. Принц Нассау-Зиген прислал ему провожатого; в его карете Траверсе проделал долгий путь по лесам Баварии, горам Богемии, равнинам Силезии, Польши и Литвы. Четыре недели спустя он уже в Санкт-Петербурге, принц встретил его с восторгом: им есть о чем поговорить, их общим воспоминаниям уже четверть века: двадцать пять лет назад юный Жан Батист смотрел с берега Шаранты, как грузится солониной и вином “Звезда” — Нассау потом пойдет на ней на Фолклендские острова, где его ждала встреча с “Брюзгой” Бугенвиля.

Принц в большом фаворе при русском дворе. Императрица осыпает его милостями, его почитают и князь Потемкин, и генерал Суворов. С графом де Сегюром, прежним французским посланником, у него очень близкие связи. Вообще в Санкт-Петербурге он знает всех и все его знают. Приглядимся чуть внимательнее к этому поразительному человеку, пфальцграфу по роду и пикардийцу по рождению.

Он родился в 1745 г. в доме своего деда маркиза де Монши — в замке Сенарпон. Принадлежал ко второй ветви рода Нассау, царствовавшего в Голландии; эта ветвь отреклась от протестантизма и породнилась с двумя французскими семействами, бабушка принца звалась Майи-Нель. Сын и внук француженок, он подданный Франции и французский офицер.

Нассау-Зиген был первым из французов, кто с согласия Людовика XVI отдал свою шпагу России — за ним последовали герцог Ришелье, братья Бомбель и Дама. На службе в императорском флоте с 1788 г., он отличился в сражениях с турками и шведами, но после ряда побед потерпел жестокое поражение в 1789 г. под Свенскеунде в Финском заливе. Но он по-прежнему оставался на высоком счету у императрицы, которая доверила ему важную дипломатическую миссию в Европе.

Этот аристократ до мозга костей, желанный гость при всех европейских дворах, настоящий паладин XVIII в., неутомимый искатель приключений, сыграл решающую роль в судьбе Жана Батиста де Траверсе. Именно благодаря ему молодой капитан сменил королевский Западный флот на императорскую Балтийскую флотилию.

Траверсе — один из немногих французов, отправившихся в Россию по особому приглашению. Большинство его соотечественников приезжали сюда по собственной инициативе, надеясь быть зачисленными на российскую службу.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Санкт-Петербургское Адмиралтейство 

Он рад вновь увидеть море и вновь взойти на палубу корабля. Конечно, Балтика совершенно не похожа ни на моря Вест-Индии, ни на Индийский океан, и навигация здесь особая. Для человека, рожденного на Антилах, это все равно, что попасть в другой мир. Туманы скрадывают краски и очертания. Море стального цвета. Здесь не встретишь ярко-голубых и зеленых цветов, не встретишь пляжей с белоснежным песком. На шестидесятой широте все окрашено в бледные тона, и всего в девятистах километрах к северу начинаются полярные моря.

Траверсе был очарован Санкт-Петербургом, его ни на что непохожим обликом. “Этот город, выстроенный на воде, невольно к себе привлекает, — писал он жене. — Адмиралтейство окружено каналом, его фасад омывают воды Невы, это настоящий остров”.

Помимо Петропавловской крепости, Адмиралтейство — старейшее здание Санкт-Петербурга. 5 ноября 1704 г. Петр Великий заложил первый камень в основание этого внушительного ансамбля, план которого он начертал собственноручно. Крепость и Адмиралтейство составили первоначальное ядро, вокруг которого возводился город. В Адмиралтействе находятся Адмиралтейств-коллегия, мастерские, магазины, кузница. Это огромная верфь в самом центре города. Прямо под окнами царского дворца, на глазах у царя здесь строятся шестидесяти- и стопушечные корабли, порой сразу несколько одновременно. Здесь родился северный флот, инструмент могущества Петра Великого, а ныне Екатерины II.

Траверсе впервые увидел Адмиралтейство в 1791 г.

Это большое четырехугольное строение, окруженное рвами, одетыми камнем и плитами, и защищенное пятью бастионами. В него ведет три въезда. Вода во рвы поступает из адмиралтейского канала, идущего с южной стороны. Само здание в два этажа, высотой в двадцать пять саженей, имеет шпиль и несколько башен. Крыто позолоченной медью, вместо флюгера — большой золоченый корабль”.

Правда, этой каравеллы, которая уже почти столетие гордо плыла среди облаков, Траверсе не увидел: ее отправили на реставрацию.

Генерал-майор российской службы

На следующий день после приезда маркиза в Санкт-Петербург, принц Нассау-Зиген доложил об этом императрице. 7 мая 1791 г. вышел указ Адмиралтейств-коллегии о его зачислении на службу:

Находившегося в королевской французской службе капитаном маркиза де Траверсе приняв в службу нашу, всемилостивейше пожаловали Мы флота нашего капитаном генерал-майорского ранга и повелеваем определить его в гребной флот”[99].

Генерал-майор де Траверсе получил под свое командование парусную эскадру гребной балтийской флотилии, состоявшую из семи фрегатов, шести шебеков и одного галиота[100].

Отныне мы видим его в мундире императорского флота: кафтан белого цвета с зелеными воротником, обшлагами и подкладкой, зеленые штаны, зеленый камзол с золотым галуном, ширина которого указывала на чин, треугольная шляпа с плюмажем и золотым галуном с кистями.

Фрегаты, которые Траверсе получил под командование, сильно отличаются от знакомых ему по другим европейским флотам. У них две особенности: они ходят под парусами и на веслах, и, кроме того, у них мелкая осадка. Высокие мачты и низкий корпус делают их неустойчивыми, поэтому маневрирование на них требует большой осторожности, но зато они отлично приспособлены к плаванию в водах Финского залива, где множество отмелей, банок и рифов. Эти фрегаты имеют две или три мачты и вооружены двадцатью или двадцатью четырьмя пушками, кидающими ядра от шести- до двенадцатифунтовых.

Шесть шебеков, приданных в сопровождение фрегатов, также ходят одновременно под парусами и на веслах: от фрегатов они отличаются устройством парусов и слабее вооружены — не больше двадцати пушек.

Из Ревеля, где эскадра зимовала, ее привел и передал генерал-майору де Траверсе князь Трубецкой. Флаг командира эскадры — белые полосы по голубому полотнищу — был поднят на фрегате “Александр”, которым командовал капитан 2-го ранга Иван Адамович Пелисье. Траверсе приветствовали экипажи всех судов — тысяча триста пятьдесят семь человек. Участвуя в первых маневрах этого года, Траверсе быстро овладевал искусством навигации в Финском заливе.

Генерал-майор де Траверсе непосредственно подчинялся адмиралу Нассау, командующему всей гребной балтийской флотилией. Она состояла из двух эскадр: одна под командованием Траверсе, другая — примерно сотня канонерских лодок — под командованием самого адмирала. Они базировались в Роченсальме на южном побережье русской Финляндии. Была еще парусная флотилия под командованием адмирала Василия Чичагова: она состояла из тридцати двух линейных кораблей и девяти фрегатов и базировалась в Ревеле.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

9 мая Траверсе впервые увидел Финский залив. Своими впечатлениями он поделился с братом Огюстом:

Сегодня утром я поехал в Кронштадт с князем Трубецким, предварительно сделав тщательную рекогносцировку фарватера. Рельеф дна — результат обрушения пород, совершившегося в те отдаленные времена, когда сюда проникло море, — делает навигацию весьма сложной и небезопасной, но служит столице естественной защитой. Кронштадт — это порт, окруженный со всех сторон водой, здесь зимует часть Балтийского флота. Эта крупная военная база защищена бастионами, ее артиллерийский парк насчитывает четыреста двадцать два орудия. Я побывал в огромных мастерских, где изготовляются канаты, паруса и все части баргоута: корабли и фрегаты, которые строятся на верфях Санкт-Петербургского Адмиралтейства, отводятся затем в Кронштадт для постановки такелажа. Особенное впечатление оставляет пушечный двор: для вооружения флота там готово три тысячи пушек различного калибра…”

Так Жан Батист открыл для себя Кронштадт, окно, распахнутое Петром Великим на Балтику, бывшую до той поры безраздельным владением шведов.

Блестящее начало карьеры

Весной как обычно эскадры Балтийского флота покидают порты, в которых они находились на зимней стоянке, и вплоть до августа совершают маневры в Финском заливе. Этим летом цель маневров состоит в наблюдении и демонстрации силы. Императрица продолжает не доверять шведам, которых подталкивают к активным действиям англичане: шведские корабли все время держатся у самых границ своих территориальных вод. Ситуацию, установившуюся летом 1791 г. в Финском заливе, никак нельзя назвать спокойной — это балансирование на грани мира и войны. Екатерина II не считает надежным мир, заключенный ею с Густавом III. Парусная флотилия адмирала Василия Чичагова также участвует в этих маневрах. Принц Нассау отправился в Кобленц, где по поручению императрицы должен встретиться с братьями Людовика XVI; Траверсе его заменяет.

Из Галерной гавани я отправился в Кронштадт, где принц Нассау-Зиген передал мне командование флотилией: сейчас на рейде стоят сто канонерских лодок, девять плавучих батарей, шесть шебеков и несколько транспортных судов с провиантом и амуницией”.

Через два месяца после своего приезда в Россию Траверсе был возведен в чин контр-адмирала. Нассау аттестовал его императрице в весьма лестных выражениях:

Господин де Траверсе ходил со своей эскадрой в до сих пор неразведанные места залива, выказав большое искусство в маневрировании. Он зарекомендовал себя отменным командиром, подчиненные его любят и почитают. Это образцовый офицер и моряк, достойный быть отмеченным Вашим Величеством”.

Императорским указом от 4 июля 1791 г. контр-адмирал Траверсе был утвержден командующим гребной флотилией.

Большую часть флотилии, которой командует контр-адмирал Траверсе, составляют канонерские лодки; есть еще несколько галер, подобных тем, что Петр Великий строил в начале века. Им удалось уйти от шведских ядер при Свенскеунде, их подлатали, и они теперь сопровождают канонерские лодки в составе гребной флотилии[101].

Канонерские лодки отлично подходят для плавания на мелководье. Они обладают хорошей маневренностью, у них неглубокая осадка. Они выстроены по шведскому образцу, их создателем был знаменитый морской инженер Фредерик Чепмен. С его легкой руки этот тип корабля стал популярен во всех северных флотах. Датчане раздобыли его чертежи у шведов, а русские “позаимствовали” их у датчан: первые канонерки появились в России в 1787 г.[102], в их конструкцию были введены дополнительные изменения, чтобы лучше приспособить их к плаванию в Финском заливе[103].

В 1791 г. канонерки являются наиболее современным отрядом судов в Балтийской гребной флотилии и образуют знаменитую “флотилию Архипелага”, базирующуюся в Роченсальме. Надо уточнить, что название “галера” применялось ко всем видам гребных судов.

Канонерские лодки дополнены плавучими батареями — это широкие прямоугольные деревянные платформы, на которых установлены пушки; такие батареи Нассау-Зиген использовал, штурмуя английский Гибралтар.

Особенностью Балтийского флота является наличие “кораблей-секретов”: это тоже шведское изобретение — по типу они соответствуют фрегату, но их вооружение замаскировано. Вступая в бой, они откидывают фальшборт, за которым скрываются пушки.

Чтобы усовершенствоваться в искусстве управления канонерками, контр-адмирал Траверсе взялся штудировать трактат, им посвященный, работы де Луткена, контр-адмирала датского флота: он составляет его конспект и сопровождает его многочисленными чертежами.

* * *

Пока шведский и русский флоты грозили друг другу на границе своих территориальных вод, Екатерина II направила посланников в Англию, чтобы убедить Георга III отказаться от поддержки шведского короля. Ей стало известно, что в Портсмуте на спитхедском рейде[104] стоит английская эскадра и адмирал Худ готов в любую минуту сняться с якоря и идти в Балтику.

В Лондоне в пользу России действует такой влиятельный политический деятель, как Джеймс Фокс. Он доказывает королю бессмысленность всех этих военных приготовлений: какую пользу можно извлечь из разрыва отношений со страной, которая поставляет Англии большую часть материалов, необходимых для строительства ее флота?

Продолжая демонстрацию силы и одновременно ведя тонкую дипломатическую игру, Екатерина II удерживает политическое равновесие.

Пока на севере Европы установилось относительное спокойствие, тревожные известия доходят из Парижа от доверенного лица русского посла Ивана Симолина. Папа Пий VI выпустил буллу с осуждением Французской революции; взбешенные антиклерикалы сожгли ее вместе с портретом папы в саду Пале-Рояля под крики беснующейся толпы. Прочтя свою парижскую почту, императрица воскликнула: “Французский призрак шагнул в Европу!”

Маркиза де Траверсе, как и всех французов, живущих в России, встревожили эти известия. Особенно его взволновала новость о том, что королевская семья, направлявшаяся в Кобленц, была арестована в Варение. Кто предал короля? — вот вопрос, на который он мучительно искал ответа.

Траверсе во дворце Екатерины Великой

Лето императрица, как правило, проводит в Царском Селе, своем дворце в нескольких верстах от Санкт-Петербурга. В этом году она переехала туда раньше обычного, в первых числах мая.

Маркиз де Траверсе был представлен ко двору. Уже спустя две недели по приезде, до начала весенних маневров, обер-камергер направил генерал-майору приглашение на воскресный завтрак императрицы. Траверсе не любитель обивать пороги у королевских особ, но он был польщен таким отличием. За этим приглашением последовало еще одно, в начале августа.

В “Камер-фурьерском церемониальном журнале” среди отчетов об этих воскресных приемах есть описание приема 25 мая.

Перед полуднем, около 12-го часа, прибыл Его Императорское Высочество Государь Цесаревич с Государынею Великою Княгинею из Павловского в село Царское в Свои покои, куда введен и представлен Их Императорским Высочествам дежурным по старшинству господином Камергером Петром Степановичем Валуевым находящийся в Российской службе морского флота Контр-Адмирал маркиз Траверсе и жалован от Их Императорских Высочеств к руке… половине 12-го часа Ее Императорское Величество изволила обще с Их Императорскими Высочествами шествовать через парадные покои в предследовании придворных кавалеров и в провожании фрейлин и приезжих из города некоторых знатных особ в придворную церковь на хоры к слушанию Божественной литургии, после оной, по возвращении из церкви, в парадной комнате ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ изволила, как приезжих из города знатный воинской Генералитет и прочих знатных персон, так и придворных кавалеров, жаловать к руке”[105].

После божественной литургии в Большой Галерее был устроен обед на сорок пять кувертов. Во время стола играла духовая музыка, маркиз был из числа приглашенных. Вечером в Арабесковой комнате состоялась игра в карты.

Сверх свиты за столом в этот день, кроме маркиза де Траверсе, находились граф Суворов-Рымникский, князь Николай Сергеевич Юсупов, граф Ангальт-Цербстский (брат императрицы), принц Нассау-Зиген, Григорий Григорьевич Кушелев, — все они относились к числу знатнейших и влиятельнейших лиц империи.

В письме супруге маркиз де Траверсе писал:

“В окружении императрицы я знакомлюсь с цветом петербургского общества. Безупречный французский, на коем изъясняется императорское семейство и двор, порой заставляет меня забыть о том, сколь далеко я нахожусь от родины и родных”.

* * *

14 августа контр-адмирал Траверсе провел смотр эскадры в Кронштадте. Кампания завершилась, фрегаты должны быть разоружены для зимней стоянки.

Императорским указом от 15 августа маркизу был дозволен отъезд из России по семейным надобностям: семья его по-прежнему оставалась в Швейцарии, в Мудоне, близ Фрибура.

Всемилостивейше дозволяем контр-адмиралу маркизу де Траверсе отлучиться в отечество его на столько времени, сколько нужно ему для поправления дел его, сохраняя при нем трактамент, ему определенный”[106].

Императрица высоко ценит маркиза де Траверсе; отзывы о его службе самые высокие. В качестве особого отличия, чтобы удержать его у себя на службе, она выдает ему жалованье вперед.

Перед отъездом из Санкт-Петербурга Траверсе присутствовал 25 августа на заседании Адмиралтейств-коллегии. Председательствовал на нем адмирал Голенищев-Кутузов, на заседании присутствовал также вице-адмирал Козлянинов, один из высших руководителей Балтийского флота. Обсуждали вопрос об укреплении обороны Финского залива — вечная забота русских с тех пор, как Петр Великий прорубил здесь окно в Европу. По предложению французского инженера Огюста Прево де Люмьяна, поддержанному контр-адмиралом де Траверсе, было решено усилить береговые батареи и батареи на канонерских лодках. Новые орудия были заказаны в Норвегии.

Эмиссары императрицы

Летом 1791 г. французы, обосновавшиеся в России, ощутили на себе последствия гнева, обуявшего императрицу, когда ей стало известно, что Людовик XVI согласился подписать Конституцию и стал ее пленником. Вне себя от ярости она приказала отправить бюст Вольтера на чердак, а русскому посланнику в Париже Ивану Симолину велела складывать чемоданы.

Что же до официального представителя французского конституционного правительства Эдмона Жене[107], то его считают “обезумевшим демагогом”. В начале августа Екатерина передала ему через вице-канцлера Остермана, что не желает больше видеть его при дворе. Следующим летом он будет выдворен из России. Сам Жене крайне уязвлен присутствием в Санкт-Петербурге официальных представителей Бурбонов: граф де Сен-При и маркиз де Бомбель были направлены в Россию Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой, а в сентябре приехал граф Валентин Эстерхази, доверенное лицо королевских братьев. Всем троим обеспечен у императрицы любезный прием.

Осложнение отношений между Россией и Францией прямо сказалось на судьбе Траверсе. Екатерина вступила в прямой контакт с братьями Людовика XVI. Она устроила торжественный прием графу д'Артуа; она благосклонно выслушивала посланцев принцев, убеждавших ее помочь вооруженной рукой европейской коалиции, поставившей себе целью вернуть французский трон Бурбонам. Правда, она твердо решила не идти навстречу этим просьбам и берегла войска, чтобы держать в подчинении Польшу. По ее словам, она делала все, чтобы у берлинского и венского дворов голова была занята только Францией и не оставалось времени на Россию.

Тем временем в Санкт-Петербург из Кобленца явился еще один посланец графа Прованского и графа д'Артуа — барон Базиль де Бомбель, брат маркиза де Бомбеля[108]. Он приехал просить денег для принцев, которым не на что было содержать их войска. Принц Нассау-Зиген уже имел случай сообщить императрице об их бедственном положении.

Посольство барона оказалось успешным. Екатерина рассматривает двор Бурбонов в изгнании как французское правительство и уже направила к нему двух своих эмиссаров — графа Румянцева и принца Нассау-Зигена. Она велела выдать Бомбелю пятьсот тысяч рублей — это примерно два миллиона ливров, — и с этой огромной суммой он в компании с маркизом де Траверсе в конце августа выехал из России. Их отъезд совершался в обстановке особой секретности: о нем даже не было объявлено в “Санкт-Петербургских ведомостях”, которые обычно сообщали о всех знатных путешественниках.

Бомбель и Траверсе везли с собой также дружеское послание императрицы с обещанием дальнейшей финансовой помощи. До 1796 г. Екатерина передаст принцам еще миллион рублей[109].

В Кобленце

Кобленц, живописный город в Пфальце на слиянии Рейна и Мозеля, в семидесяти пяти километрах от французской границы, служил местом сбора французской эмиграции; здесь находилась резиденция графа Прованского, объявленного главой французского правительства в изгнании, его брата графа д'Артуа и их двоюродного брата принца Конде[110].

По приезде в Кобленц маркиз де Траверсе и барон де Бомбель нашли принцев в замке Шернбурнлуст, в четырех километрах от города; замок им предоставил их дядя принц Саксонский, Трирский архиепископ и курфюрст, брат их покойной матери Марии-Жозефы. Двух посланцев императрицы, доставивших принцам ее щедрый дар, ждал весьма теплый прием. Дело не только в деньгах, хотя и они далеко не лишние, — главное, что Россия протянула им руку дружбы.

В Кобленце уже собралось три тысячи эмигрантов, и количество их постоянно увеличивалось. Они стекались сюда из всех районов Франции и представляли все ее социальные слои. Помимо дворян немало ремесленников, бросивших свои мастерские, немало крестьян, оставивших свои угодья, чтобы послужить Богу и королю.

Маркиз де Траверсе встретил здесь маршала де Кастри и имел с ним продолжительную беседу: маршал пытался выяснить, как далеко готова зайти Екатерина в своей поддержке принцев. Похоже, что реальной помощи ждать не приходилось.

Маркиза ждала также новая встреча с принцем Нассау-Зи-геном. Принц, всегда готовый ринуться со всем пылом в новое военное предприятие, утверждает, что легко раздавит якобинцев, если русская императрица даст ему восемь тысяч казаков. “Весьма любопытный тип эмигранта”, — заметит маршал де Кастри, сведший с принцем знакомство на одном из обедов в Шернбурнлустском замке.

Маркиз де Траверсе, испросив разрешение у графа Прованского, отправился в Швейцарию, где его ждала семья. Барон де Бомбель также покинул Кобленц, решив навестить своего брата в замке Вартег на берегу Боденского озера, неподалеку от Санкт-Галлена; следуя совету барона, Траверсе перевез семью в те же места, в Линдау. Здесь он оставался до декабря и потом вернулся в Кобленц.

Переезд семейства Траверсе из окрестностей Фрибура на границу с Австрией объясняется, без сомнения, тем, что в Швейцарии резко изменилось настроение умов. Об этом можно судить хотя бы по тому, что граф Жозеф де Местр писал из Лозанны в августе 1795 г. своему другу барону Винье Дэтолю: “Французский вельможа ныне покорно внимает нареканиям лозанского или нионского магистрата, который пять лет назад и не мечтал о чести сидеть с ним за одним столом… В Женеве появились памфлеты, в которых нионских священников обвиняют в попытке создать в Юре новую Вандею”.

В конце декабря Траверсе снова в Кобленце. А что тем временем происходит с его старыми товарищами, с офицерами королевского флота? Спасаясь от преследования матросов в портах и на кораблях, от постоянных угроз со стороны депутатов Национального собрания, они в массовом порядке эмигрируют в Брабант, в Энгиен или в Бинш, где поступают под начало к генерал-лейтенанту графу д'Эктору, в прошлом командующему Брестским флотом, с марта находящемуся в эмиграции.

В январе 1792 г. в Кобленц приехал граф Албер де Рион, в прошлом командующий Тулонским флотом; отряд морских офицеров, расквартированный в Энгиене, растет с каждым днем; из них сформировано несколько пехотных и даже кавалерийских рот, постоянно проводятся учения.

Однако эрцгерцогиня Мария-Кристина, правительница Нидерландов, потребовала, чтобы они покинули Энгиен. Они перебираются в Мальмеди, в Бельгию.

В мае 1792 г. королевский военно-морской корпус состоит из восьми пехотных рот и двух рот конных егерей. Флагман маркиз де Шабер-Коголен командует инфантерией. Во главе пяти дивизионов стоят офицеры в чине флагманов, ротами также командуют флагманы и капитаны 1-го ранга[111] — это настоящее созвездие героев войны в Америке.

Вернувшись в Кобленц, Траверсе присоединился к королевскому корпусу, где уже числились трое его родных братьев и множество двоюродных. Огюст, Луи Арман и Жюстен покинули Францию в декабре 1791 и феврале 1792 г. Все вместе они оказались в Энгиенском отряде, в третьей роте, где вместе с ними служат их кузены майор Пьер Клод дю Кен де Лонгбрен и лейтенант 1-го ранга Огюстен дю Кен де Лонгбрен, а также двое лейтенантов из ветви Лемуан де Сериньи. Командует ротой граф де Какре-Вальменье.

Жан Батист был записан в девятую пехотную роту, ее численность — семьдесят штыков. Командный состав роты состоит из маркиза де Водрея, имеющего чин генерал-лейтенанта, шевалье де Фроже, маркиза де Траверсе и господина де Вильбланша. В апреле 1792 г. рота была расквартирована в Кобленце для личной охраны принцев.

Братья Людовика XVI, не считаясь со своим положением изгнанников, тратят огромные суммы на обмундирование войск, при этом забывая платить жалованье. Что бы там ни происходило, но их армия должна быть одета с иголочки и в блеске мундиров ничуть не уступать королевской.

Униформа гвардейца отличается черной фетровой треуголкой с золоченой кокардой, золотыми пуговицами с якорями, белым плюмажем, черным воротником на белой подкладке. Гвардейцы носят длинный до колен мундир голубого сукна в форме фрака. Короткий алый плащ украшен рядом золотых пуговиц. И, наконец, кюлоты из желтой замши и длинные черные шерстяные гетры на черных пуговицах.

Как бы печально ни складывались дела, ветераны американской войны рады вновь увидеть друг друга. Теперь к ним прибавились дети и внуки моряков, высоко поднявших знамя флота Его Величества короля Франции Людовика XVI — Дорвилье, Баррас, Кастелан, Морвиль, Бароден, Фрамон, де Мариньи, Грайи, Дандинье — главный корпус почти в полном составе.

Из всех видов войск, представленных в Кобленце, моряки заслуживают наибольших похвал, ибо им пришлось тяжелее прочих. “Они оказались вне своей родной стихии; старые офицеры, привыкшие работать головой, теперь сгибались под тяжестью мушкета и падали с ног после многочасовых маршей”, — писал Франсуа де Ларошфуко.

А Шатобриан, также вступивший волонтером в бретонскую роту (пятнадцатилетним юношей он пошел служить во флот, но не ужился в нем из-за своего независимого характера), оставит великолепные строки:

«Слезы наворачивались у меня на глаза, когда я смотрел на этих океанских драгунов, лишенных кораблей, на которых они сбили спесь с англичан и освободили Америку. Вместо того, чтобы разведывать моря и присоединять к Франции новые земли, эти товарищи Лаперуза блуждали по лесам Германии. Еще недавно они гарцевали на скакунах Нептуна, а теперь сменили стихию, но суша была не для них. Впустую их командир вздымал над их головами вымпел “Красавицы-наседки”, святую реликвию разодранного в клочья белого знамени, честь которого пребывала незапятнанной, но победы которого остались в прошлом».

В августе принцы со своей армией оставили Кобленц: они двинулись на соединение с войсками Фридриха Вильгельма II и императора Франциска П. Армия Конде направилась в Трир, где прусский король намерен произвести ее смотр.

Инфантерия морского корпуса прошла смотр 27 августа; 19 сентября она уже находилась в Тионвиле в распоряжении маршала де Бройля, тогда как кавалерия сопровождала принцев. Вскоре инфантерию возглавил генерал-лейтенант де Мартранж. В ходе кампании этого года морская инфантерия не приняла участия ни в одном сражении, но была измотана постоянными перемещениями. В октябре она двинулась в Льеж, 14 ноября разместилась в шестнадцати лье к северу от Льежа, по дороге из Маастрихта в Хертогенбос.

Дилемма

Морской корпус в Бре был окончательно ликвидирован в конце 1792 г. из-за недостатка средств. Офицеры разъехались кто куда. Примерно семьдесят офицеров и пятьдесят курсантов присоединились к армии Конде. Часть отправилась в Англию, где, однако, далеко не всем удалось устроиться на службу. В 1794 г. в Объединенном Королевстве находилось около двухсот пятидесяти офицеров и пятидесяти курсантов бывшего Морского корпуса. Они приняли участие в высадке Киберона и почти все погибли. Значительное количество пошло на службу испанским Бурбонам, и это был самый лучший выбор: они попали в антильскую эскадру шевалье де Ривьера. Кое-кто был принят в австрийскую армию. И, наконец, русская армия: в 1798 г. здесь служило человек двенадцать.

К сожалению, большей части не удалось найти применения своим силам и они оказались разбросаны по Европе. Многие вернулись во Францию, некоторые перебрались в северную Италию и в Россию.

А что же четверо братьев Траверсе? Луи Арман вернулся на Антильские острова и умер на Тринидаде. Жюстен решил пойти в священники, но вскоре после приезда во Францию скончался. Огюст отправился в Париж, где его тут же взяли под стражу и он тринадцать месяцев провел в тюрьме. Когда Комитет общественного спасения предложил ему вернуться на морскую службу, он отказался[112]. В дневнике маркиза де Бомбеля есть упоминание о том, что Жан Батист де Траверсе дожидался конца зимы, чтобы решить окончательно: принимать участие в Рейнской кампании или возвращаться в Россию.

Возникает впечатление, что маркиз де Траверсе, отправляясь в Кобленц, руководствовался долгом чести в отношении Бурбонов. Он чувствовал, что обязан засвидетельствовать таким образом свою верность династии. В середине ноября он приехал в Линдау, где находилась его семья, и здесь узнал о победах армии Конде. В конце марта 1793 г. бургомистр Франкфурта прислал ему длинное письмо, в котором среди прочего значилось:

Вчера вечером король получил радостное известие о славной виктории, одержанной восемнадцатого числа принцем Кобургским над Дюмурье близ Неервиндена, что между Лувеном и Тирлемоном”[113].

Но в конце января до Линдау доходит ужасная весть: король Франции умер на эшафоте. 6 февраля была отслужена поминальная служба. Маркиз де Бомбель на ней присутствовал.

“Я выехал в десять утра из Вартега, намереваясь отобедать в Линдау и провести там весь день. Французы, находящиеся в изгнании, решили собраться там, назавтра была назначена заупокойная месса,,. Служба началась в десять часов утра; нас, французов, присутствовало около тридцати. Три священника служили торжественную мессу, а священники-эмигранты — тайные мессы. Нам не дозволили использовать королевский герб, но имя государя звучало во всех молитвах. Каждый раз, когда я слышал это дорогое имя, я с трудом удерживался от слез… С нами был господин де Траверсе, российский контр-адмирал, но француз и кавалер ордена св. Людовика. Я и господин де Верак были в парадных мундирах”[114].

Маркиз де Бомбель с супругой проживали в 1793 г. в романтическом замке Вартег на берегу Боденского озера. Маркиз де Траверсе часто их навещал, о чем свидетельствует дневник Бомбеля, в котором после рассказа об одной из их встреч содержится запись: “Вчера вечером мы долго беседовали с господином де Траверсе: он ясно мыслит и превосходно говорит…”

И августа 1793 г. в семье Траверсе совершилось прибавление. Родился третий ребенок, девочка, названная Констанс. Через три дня ее крестили в церкви в Линдау. Крестным отцом был маркиз де Верак, в прошлом французский посланник в Швейцарской конфедерации, крестной матерью — мадам Анжелика де Бомбель, ближайшая подруга Елизаветы Французской, сестры Людовика XVI.

Известия, поступающие из Франции, столь тревожны, что о возвращении на родину не приходится и думать. В июне 1794 г. начинается большой террор. Из французского флота, по выражению историка Клода Фаррера, “выдернули позвоночник”. Чтобы заполнить пустоты, образованные эмиграцией и гильотиной, молодые офицеры, знакомые только с капитанским мостиком фрегата, возводятся в ранг командующих эскадрами и флотами.

Конвент не видит разницы между патриотом и моряком, полагая, что достаточно быть горячим патриотом, чтобы стать отличным моряком. У нового поколения командиров нет ни знания, ни опыта, ни — очень часто — способностей; перед лицом британского флота им остается только отступать, несмотря на отличное качество французских кораблей, которые считаются лучшими в мире, если сошли со стапелей до 1789 г. В Прериальском сражении с англичанами (16 марта — 11 июня или 27 флореаля — 23 прериаля II года Республики) французы потеряли семь кораблей и пять тысяч человек[115]. Контр-адмирал Вилларе де Жуайез постоянно отмечал неопытность капитанов своей эскадры[116].

Лето 1794 г. прошло для маркиза де Траверсе в тяжелых раздумьях о судьбе французского флота. Ему ясно, что пока не изменится генеральная линия, надежды на перемены к лучшему нет. Он принимает решение не возвращаться во Францию и возобновить службу в российском флоте.

В Россию навсегда

Некоторые детали, касающиеся второго отъезда в Россию маркиза де Траверсе, можно найти в расходной книге графа Жоашена де Режи, еще одного эмигранта, который вместе с маркизом де Бомбелем нашел приют в Вартегском замке.

Маркиз де Траверсе отбыл 28 июля в Россию с женой, двумя дочерьми, семилетней Клер и полуторагодовалой Констанс, и сыном по прозвищу Фан-Фан трех лет от роду. Путешествуют они в коляске, запряженной четверкой собственных лошадей. С ними отправились двое слуг, один из которых служит и за кучера. В российском флоте у маркиза чин контр-адмирала, что во Франции соответствует чину флагмана; оклад жалования — от двенадцати до четырнадцати тысяч ливров в год. За те два с половиной года, что он не был в России, он получил от силы четверть того, что ему причиталось. Теперь он желает обосноваться там вместе с женой. Ей многие не советовали ехать в Россию, но она твердо решила следовать за супругом. Я думаю, что он правильно сделал, взяв ее с собой”.

Мари-Мадлен де Траверсе окончательно распрощалась с надеждой вернуться в Рошфор или в Бюгодьер. Интересно, известно ли ей, что в прошлом году, в I году Республики, 31 июля 1793 г. вся обстановка ее родного рошфорского дома — улица Вермандуа, 48 — была продана за тринадцать тысяч семьсот сорок ливров? Сохранилась опись выставленного на продажу имущества: кресла, канапе, деревянная кровать, доска для игры в триктрак, парики, упряжь, винный погреб. Дом в Бюгодьере постигла та же участь. Друг семьи господин де Фени, когда имение было национализировано, приобрел его за пятую часть стоимости.

Священники-эмигранты сообщили Мари-Мадлен, что ее кузен юный аббат Дьер-Монплезир вместе с еще четырьмястами священниками сидит в плавучей тюрьме, в понтоне “Два собрата”, поставленном на прикол у форта Экс. Рядом имеется еще одна такая же тюрьма — понтон “Вашингтон”. Траверсе, наверное, был поражен, узнав, что это имя, ставшее для американцев символом национальной свободы, превратилось в название темницы, где испытывают нечеловеческие муки люди, вся вина которых заключается в том, что они отказались подписать уложение о гражданском статусе духовенства.

А замок Траверсе был сожжен — еще один тяжкий удар для изгнанника. Нет больше родного очага: с горьким чувством ветеран Войны за независимость, проливший свою кровь за свободу и справедливость, держит путь в далекую Россию. Спасаясь от бурь революции, бушующих на западе Европы, Траверсе везет свою семью на восток, к новой родине, унося в глубине души надежду когда-нибудь вернуться назад вместе с детьми!

* * *

В Польше — война, русская армия под командованием Суворова, поддерживаемая пруссаками и австрийцами, сражается с поляками Костюшко, который в юности воевал вместе с Вашингтоном за свободу Америки[117]. Чтобы не ехать через театр военных действий, Траверсе поворачивает на север, в Силезию, несколько дней проводит в Познани и, переехав Вислу, попадает в восточную Пруссию. Два месяца длится поездка — с маленькими детьми не приходится торопиться, — но вот, наконец, и Санкт-Петербург.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

“Россия ныне мое отечество”

Траверсе прибыли в Санкт-Петербург в начале осени: листья на березах пожелтели и задрожали под холодным ветром, потемнела вода в Неве. На широте пятьдесят девять градусов осень быстро уступает место зиме. Уже в ноябре Нева замерзает на глубину в три фута и по ней начинают ездить на санях. В декабре световой день короток, солнце встает над горизонтом в одиннадцать часов, его кроваво-красный диск вечно окутан дымкой и бледные лучи не греют.

Зима 1794—1795 гг., последовавшая за знойным летом, отличалась невиданной суровостью. Морозы в диковинку для Траверсе. Они запасаются шубами: иначе и шагу не ступишь по этому городу, являющему его новым жителям поистине феерическое зрелище. Клер и Жан Франсуа стараются не пропустить прибытия почты из Финляндии. Их завораживает бег коней, подкованных шипами, звон колокольчиков, снежная пыль. Детям здесь нравится.

По прибытии контр-адмирал де Траверсе получил назначение в Санкт-Петербургский порт. Весной 1795 г. он отправился в Рочен-сальм командиром гребной эскадры, сменив на этом посту вице-адмирала Ханыкова. Он непосредственно подчиняется вице-адмиралу В.П. Фондезину.

“Моя маленькая провинция на море”

Контр-адмирал поселился с женой и тремя детьми в маленьком городке на прибрежном острове Котка в русской Финляндии, в восемнадцати километрах от шведской границы. Дома здесь деревянные, но адмиралтейство, административные здания и казармы — из красного кирпича. Эти элегантные постройки — дело рук и мастерства инженера Прево де Люмьяна[118]. Здесь он работает вместе с младшим братом, который присоединился к нему в 1792 г. Маркиза рада знакомству с этими двумя провансальцами, связанными кровным родством с семейством Риуфф. Удивительна эта встреча родственников на другом конце Европы. Линия Прево де Люмьян прекратилась, имя их во Франции забыто, но осталось в истории Котки.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Котка в 1796 г. (план)

Остров, давший свое имя городу Котка, является частью Роченсальмского архипелага (по-фински Руотсинсальми, т.е. “шведский проход”). На других островах также построены укрепления. Траверсе называл эти места “моей маленькой провинцией на море”.

Чтобы понять все стратегическое значение этих островов, понадобится небольшой экскурс в историю. Когда Петр Великий взошел на российский престол, всем побережьем Финского залива владели шведы. В течение XVIII в. при Петре и его дочери Елизавете они потеряли половину северного побережья залива.

На первом этапе продвижения России на Балтику Петр разбил шведов в Карелии и они уступили русским Выборг, расположенный в глубине залива. Шведы отошли к западу и построили в Финляндии порт Фридрихсгам (Хамина).

На втором этапе, во время царствования Елизаветы шведы потеряли Фридрихсгам, отошли еще дальше к западу и возвели на новых рубежах грозную крепость Свеаборг (Суоменлинна), прозванную “северным Гибралтаром”. Крепость, построенная на семи гранитных скалах, находилась в пяти километрах от Гельсингфорса (Хельсинки), также располагавшего хорошо укрепленным портом. Свеаборг был окружен восьмикилометровым кольцом бастионов, защищенных тысячью тремястами орудий. Франция, имевшая в это время союзнические отношения со Швецией, внесла значительный финансовый вклад в строительство Свеаборга.

На третьем этапе, чтобы создать противовес мощной шведской крепости, Екатерина II, подписав со шведами Верельский мир, в прочность которого не слишком верит, решила построить в нескольких километрах от границы два укрепленных форпоста: один на материке, Кименлинна с мощным, хотя и небольшим фортом Суворов, а второй на Роченсальмском архипелаге. Водная граница, продолжающая сухопутную, располагается как раз между Свеаборгом и Роченсальмом, который таким образом приобретает огромное стратегическое значение.

По Ништадтскому миру 1721 г., положившему конец Северной войне, шведы лишились всего южного побережья Финского залива. Петр Великий, аннексировав шведские владения на Балтике, открыл для России выход в море и покончил с господством Швеции в заливе.

* * *

В 1795 г. силы русского Балтийского флота распределялись следующим образом: эскадра линейных кораблей, базирующаяся в Ревеле (Таллин), охраняла вход в залив; эскадра канонерских лодок, базирующаяся в Роченсальме, обеспечивала морские коммуникации, связывающие Ригу и Санкт-Петербург; в Кронштадте, главном бастионе столицы, базировались суда разных типов, шлюпы, ялботы, шебеки, торговые суда. Финский залив надежно защищен от постоянных происков шведов, их грозные корабли могут нагрянуть в любой момент, их капитаны лучше кого-либо другого знакомы со всеми тайнами северных морей. Каким далеким кажется то время, когда в водах Невы отражались грозные бастионы шведского Ниеншанца!

О значении, которое Екатерина II придавала Роченсальмскому укрепленному району, говорит тот факт, что она отправила туда с инспекцией великого князя Константина, своего внука, сына будущего императора Павла I. Для Котки этот визит имел историческое значение.

Великий князь появился в Котке утром 9 мая. Он еще юноша, ему всего шестнадцать лет, но его военная выправка и властный вид производят большое впечатление на встречающих императорскую яхту. К фортификационным работам он проявил большой интерес. Им были осмотрены с моря батареи и редуты, расположенные на различных островах архипелага. Траверсе и Прево де Люмьян познакомили великого князя с системой обороны, предусматривающей анфиладный огонь с девятнадцати позиций.

День закончился инспекцией трех фортов — Екатерины, Елизаветы и Славы. Форт Слава — главное звено всей системы обороны. Он стоит на маленьком островке Кикури, его берега укреплены тесаным камнем. В форте есть колодец, так что гарнизон не будет испытывать недостатка в пресной воде в случае осады. Защищен форт сорока четырьмя пушками.

На обеде, который вечером 9 мая был дан адмиралом Фонде-зиным, Огюст Прево де Люмьян преподнес великому князю Константину с большим искусством выполненный акварелью план уже существующих или только проектируемых укреплений Котки и других Роченсальмских островов[119]. На нем с большой точностью изображены батареи и редуты, нарисовано вступление в порт канонерских лодок, доки для ремонта фрегатов, красивая сигнальная башня, большое здание казарм, форты Слава и Елизавета. Великий князь с неподдельным интересом изучал изящный чертеж; все надписи на нем дублированы по-французски, а на картуше начертано: “Милостивейшему государю великому князю Константину”. Это произведение искусства доставили в Санкт-Петербург, императрица, которая живо интересуется укреплением Котки и Роченсальма, не обошла его своим вниманием. И сегодня благодаря ему мы знаем, как выглядели эти элегантные постройки во времена Траверсе.

В честь царевича

6 марта Мари-Мадлен де Риуфф умерла родами. Ей было тридцать семь лет, сиротами остались трое ее детей: Клер, родившаяся во Франции в замке Траверсе, Жан Франсуа, родившийся в Швейцарии, и новорожденный сын, увидевший свет в Финляндии, год назад умерла Констанс. Супруга контр-адмирала де Траверсе была похоронена на кладбище православной церкви св. Николая. “Ее могила находилась около южной боковой двери; по бокам могилы были установлены четыре гранитных столба, соединенных тяжелыми цепями”[120].

Новорожденного крестили 19 марта в два часа пополудни в католической церкви св. Екатерины на Невском. Крестной матерью была Ее Величество государыня-императрица Екатерина II, и по ее пожеланию крещаемому дали имя Александр — так звали старшего сына Павла. Императрица в глубине души считала не своего сына Павла, а своего внука Александра истинным “цесаревичем”, т.е. наследником ее престола. Императрица приказала положить в колыбель младенца патент на звание мичмана. Неплохое начало военно-морской карьеры в возрасте тринадцати дней!

Маленький Александр серьезно заболел. Маркиз обратился с просьбой к императрице передать чин мичмана его старшему сыну. 20 марта императрица благосклонно даровала свое согласие. Вот почему Жан Франсуа по прозвищу Фан-Фан получил с этого дня имя Александр: имя перешло ему вместе с чином. Новорожденный выздоровел, но обратного хода нет: милости императрицы достались старшему, а оба брата отныне носят одинаковые имена.

В апреле 1796 г. по повелению императрицы одиннадцатилетняя Клер де Траверсе была принята в Смольный институт, образцовое учебное заведение для благородных девиц, основанное попечениями Екатерины в 1764 г.

Жизнь продолжается, а вместе с ней продолжаются и маневры. В этом году они начались лишь 19 июня. Контр-адмирал де Траверсе с борта своей яхты “Походная” производил осмотр эскадр (Депутатский смотр) и командовал маневрами. В маневрах принимали участие вице-адмирал Мусин-Пушкин, контр-адмиралы Скуратов и Киленин, полковник Шиманский.

В ноябре Траверсе представил обширный рапорт о состоянии сигнализации в Финском заливе по материалам проведенной им инспекции. Он настаивал на том, что для обеспечения надежности навигации требуется установка дополнительных маяков и сигнальных огней. Торговые суда, прибывающие со всего мира, подвергаются опасности из-за бесчисленных рифов и мелей, несмотря на то, что сопровождаются опытными лоцманами.

Воцарение Павла

Вечером 19 ноября 1796 г. контр-адмирал де Траверсе, возвратившись в Котку из очередной инспекции, получил с санкт-петербургской почтой известие о кончине Екатерины Великой или “Северной Семирамиды”, как называл российскую императрицу Дидро.

Она умерла в Зимнем дворце, вдали от родной Померании, в возрасте шестидесяти семи лет, после тридцати четырех лет самодержавного правления, одного из самых славных в истории России, — умерла, так и не успев объявить имя своего наследника. Ей было не по душе оставлять великую империю своему сыну Павлу, но она ничего не сделала, чтобы передать ее внуку Александру, в котором видела своего истинного преемника. Может быть, все-таки существовало ее завещание? Такие слухи ходили. Но насколько они верны? Да верно ли и что Петр Великий перед смертью произнес имя того, кому он передавал трон? Когда уходят из жизни правители великих государств, каких только слов не вкладывают в их уста потомки.

Павел I — второй российский монарх, на службе у которого пришлось состоять маркизу де Траверсе. Сын Петра III и Екатерины II, он является прямым потомком Петра Великого и наследует от своего прадеда интерес и любовь к флоту[121].

Чтобы дать занятиям своего сына надлежащее направление, Екатерина II, придававшая большое значение флоту, присвоила ему в возрасте восьми лет чин генерал-адмирала. Прекрасный повод для Павла Петровича вникнуть с юных лет в дела и проблемы флота. И действительно, в своем Гатчинском дворце, расположенном к югу от Санкт-Петербурга, он организовал флотилию из весельных лодок, на которые установлены старые пушки. На прудах у дворца эта игрушечная флотилия совершала эволюции под командованием великого князя и адмиралов Плещеева и Кушелева. На свои личные средства генерал-адмирал учредил на Каменном острове военно-сиротский дом для детей матросов.

Этот интерес великого князя к флоту открывал для военных моряков большие возможности, и, хотя характер Павла отличался крайней неустойчивостью, в любом случае было выгодно играть на его склонностях и пристрастиях. По словам мадам Виже-Лебрен, видевшейся с Павлом во время пребывания в Санкт-Петербурге, “добрые движения души сменялись у него злобными порывами, а его благосклонность или гнев, снисходительность или негодование бывали зачастую следствием каприза”.

Павел высоко ценил контр-адмирала де Траверсе за прямоту его характера и обширность познаний; перед Траверсе открывалась блестящая карьера. Во время их первой встречи, состоявшейся в майское воскресенье 1791 г. в Царскосельском дворце, великий князь с интересом слушал рассказы маркиза о Войне за независимость. Потом он не раз будет возвращаться к этому предмету: его интересует Америка, на тихоокеанское побережье которой у России есть виды.

Павлу I сорок три года. Он умен и образован. “Он был большим поклонником французской литературы, осыпал милостями актеров, которые радовали его представлениями наших шедевров, любой даровитый музыкант или живописец мог быть уверен в его благосклонности. Он ценил искусства и покровительствовал им”, — это свидетельство мадам Виже-Лебрен, которой ее талант художника позволил добиться успеха при дворе нового императора. Павел I покровительствовал Балтазару де ла Траверсу, превосходному графику и акварелисту, рисовавшему виды Санкт-Петербурга и его памятники. Многие его работы, к сожалению, утрачены. Он был весьма популярен в высшем обществе и не раз встречался с маркизом де Траверсе, своим соотечественником, но отнюдь не родственником (вопреки мнению некоторых историков).

Начало царствования Павла I ознаменовалось многообещающими реформами. Павел производил впечатление монарха просвещенного и внимательного к нуждам народа. При нем был реорганизован Сенат, создана медицинская школа, собирались средства для помощи голодающим в неурожайные годы, выделялись кредиты промышленникам, улучшилось положение крестьянства благодаря ограничению барщины тремя днями (барщину запретили по воскресным и праздничным дням), был установлен ящик для жалоб и петиций. Кроме того, при нем произошли серьезные перемены на флоте.

Императрица, уделявшая поначалу флоту много внимания, к концу своего царствования утратила к нему интерес. Построенные в спешке корабли начали выходить из строя. На флоте процветало воровство, расхищались огромные средства. Когда Екатерине сообщали о махинациях, в которых замешаны многие флотские чины, она отвечала: “Меня обкрадывают, это хороший знак, значит, есть что красть”. Но у нового царя было на этот счет другое мнение. Его возмущала всеобщая безалаберность и разгильдяйство. Он не желал мириться с упадком флота. Он потребовал немедленно представить ему подробные рапорты о состоянии всех флотов и крупнейших портов Империи.

Рапорты составлялись адмиралом Сенявиным, командиром Ревельского порта вице-адмиралом Спиридовым, командиром Санкт-Петербургского порта капитаном Иваном Пущиным, военным губернатором Кронштадта вице-адмиралом Фондезиным и контр-адмиралом де Траверсе. Их подал императору адмирал Чернышев, который с 1769 г. стоял во главе Адмиралтейств-коллегии и был заменен адмиралом Кушелевым. Кушелев, в прошлом сухопутный офицер, не имел никакой специальной морской подготовки. Не слишком удачный выбор[122]. Ознакомившись с рапортами, император повелел создать комиссию, в ее задачу входила регулярная инспекция складов и магазинов. Строгие меры быстро дали эффект: порядок в снабжении флота был восстановлен, а вновь провинившихся ждали суровые кары.

Павел I восстановил существовавшую при Петре должность обер-сарваера, т.е. генерального инспектора по строительству, возглавлявшего службу надзора. На эту должность был назначен вице-адмирал Александр Борисов.

Советник царя

В служебных записках, составленных Траверсе, ярко отразилось плачевное состояние дел на флоте. Траверсе докладывал императору, что “…в портовых и артиллерийских магазинах имеют место многочисленные злоупотребления. Хищениям подвергаются даже самые громоздкие материалы. Крадут якоря, канатные бухты, пушки. О мелких предметах и говорить не приходится. Средств борьбы с этим злом несколько. Самое верное — это сделать добросовестность делом чести и так противоборствовать интересам корысти, которые покамест здесь господствуют. Людям свойственно стремиться к славе и почестям. Надобно, чтобы виновные клеймились позором”.

Траверсе обращал внимание на то, что “использование негодных материалов, пеньки, смолы и пр. дурно сказывается на состоянии судов, тогда как иноземцы вывозят из России все самое лучшее. Все дело в комиссионных, которые получают лица, ответственные за снабжение флота; им выгодно повышать цены и снижать качество поставляемых материалов”.

Павел I был убежден в том, что России нужен сильный флот, и не жалел на него средств. Бюджет военно-морских сил, составлявший при Екатерине пять миллионов рублей, при нем вырос до пятнадцати миллионов. О своем флоте император заботился больше, чем о российских финансах, но ему все же пришлось в 1797 г. снизить расходы до шести миллионов семисот тысяч рублей.

Судя по выводу, сделанному из многочисленных служебных записок, Траверсе с оптимизмом относился к будущему российского флота.

Мы располагаем флотом, который может достигнуть превосходного состояния, но он пока не вышел из детского возраста. Его развитие сдерживают недостатки управления, как общего, так и местного. Исправлению подлежат лишь отдельные недостатки, ибо основа, заложенная Петром I, крепка и надежна, ее следует сохранять. В русском флоте нет недостатка в умных и умелых моряках, в командирах и офицерах, исполненных талантов, проникнутых чувством чести и готовностью жертвовать собой во славу своей родины. Надо лишь собрать воедино их замыслы, тщательно их обдумать, усовершенствовать и дать им ход”[123].

Эти строки позволяют понять, почему десять лет спустя Траверсе встанет во главе русского флота. Стремление к реформированию флота соединяется в нем с верой в его силы, в его способность прославить Россию. Траверсе был настоящим моряком, готовым взять на свои плечи самую тяжкую ответственность, он ревностно принялся за царскую службу, он всем сердцем проникся поставленной перед ним по воле императора целью — вдохнуть новую жизнь в российский флот.

* * *

После маневров 1797 г. в российском флоте произошли существенные изменения. По приказу Павла I все линейные корабли были объединены в три дивизии, каждая из которых в свою очередь состояла из трех эскадр[124].

Император поставил задачу в три раза увеличить количество кораблей флота. Траверсе старался убедить Павла, что строить корабли можно только на хорошо оборудованных верфях, что создание сильного флота требует времени и денег. Значительная часть российских кораблей быстро обветшала именно потому, что строились они в спешке и из материалов сомнительного качества.

Первым делом нужно позаботиться о лесах. Екатерина щедро раздавала своим приближенным богатые имения, включавшие обширные лесные массивы. За этими лесами не было надлежащего ухода со стороны их небрежных владельцев. Только со времен Павла Адмиралтейств-коллегия берет на себя охрану лесов России, главного источника строительных материалов для верфей Империи.

Как писал Траверсе, “флот, удовлетворяя свои потребности, способствует сохранению лесных богатств нации”; он вспоминает о тех временах, когда в Брест прибывали суда, груженные стволами великолепных сосен с берегов Онежского озера, помнит, как за ними охотились англичане и голландцы. Он видит как наяву рошфорский мачтовый бассейн, где деревья выдерживались строго определенное время.

В бумагах, составленных Траверсе, содержится немало замечаний, которые должны были обратить на себя внимание царя.

Искусство мореплавания — это целая энциклопедия, которая охватывает все науки и все ремесла. От командира порта требуются иные дарования, нежели от командира флота, и то же самое можно сказать о члене Коллегии или о служащем одного из департаментов. Один человек не может обладать всеми потребными знаниями, единый ансамбль складывается лишь из многих людей. И наконец, нужен тот, кто стоит во главе, кто способен судить обо всем и отбирать самое полезное и пригодное”[125].

Павел I, прислушиваясь к этим ясным и точным рекомендациям, составил себе полную картину тех изменений, которые нужно произвести на флоте, чтобы достигнуть уровня западных флотов. Он пригласил в Россию братьев Брюн, французов, корабельных строителей наивысшей квалификации, служивших в это время на турецком флоте. Жак Бальтазар Брюн де Сент-Катрин был назначен директором кораблестроения Санкт-Петербургского Адмиралтейства, а его брат, Франсуа Брюн де Сент-Ипполит — генеральным инспектором всех столичных верфей[126]. Они приехали в Россию в январе 1799 г. Павел I, подобно Петру Великому, широко привлекал иностранцев к строительству своих военно-морских сил.

* * *

Морской кадетский корпус был переведен в Кронштадт в 1771 г. из-за пожара, уничтожившего его помещения на Васильевском острове. Павел I, желая лично наблюдать за подготовкой будущих флотских офицеров, распорядился в 1797 г. вернуть корпус в Санкт-Петербург. Император уделял много внимания этому училищу и, чтобы поднять уровень обучения, выделил ему значительные дополнительные средства. Он часто беседовал с контр-адмиралом де Траверсе о годах его учения в гардемаринских школах Рошфора и Бреста, интересуясь всеми подробностями, касающимися программы и характера обучения (в России в то время использовался учебник прославленного французского математика Бузе). Император часто давал указания Логгину Голенищеву-Кутузову, который руководил Морским корпусом, и любил “озадачивать” его неожиданными посещениями. Среди кадетов Павел, следивший за их успехами и иногда лично присутствовавший на занятиях, пользовался большой популярностью. Привязанность императора к его морской школе была широко известна. Павел был уверен, что здесь создается будущее российского флота.

Вице-адмирал и комендант Роченсальма

30 сентября 1797 г. Жан Батист де Траверсе получил чин вице-адмирала и был назначен комендантом Роченсальма. Порт Котка — это военные, моряки и очень мало гражданских лиц, главным образом купцы. Траверсе отмечал особое положение этого порта.

Мы находимся в непосредственной близости от шведской границы. Роченсалъм — это закрытая территория. Осуществляется строжайший надзор. Всякий, прибывающий сюда морским или сухопутным путем, должен предъявить разрешение, без которого нельзя ни войти в город, ни покинуть его. Подорожные выдаются лишь после тщательной проверки особым учреждением. Порт имеет все необходимое для содержания эскадры канонерских лодок. Здесь ремонтируют суда, но не строят их. Главная задача — наблюдение за морем”[127].

Прево де Люмьян добавляет к этому следующее: “В Роченсальме могут в полной безопасности быть поставленными на зимнюю стоянку все силы флотилии и при необходимости еще не менее сорока кораблей парусного флота вместе с их транспортами. Нет никаких причин опасаться того, что к нашим соседям присоединятся морские силы других государств, ввести их на рейд невозможно, а если это и произойдет, они окажутся там пленниками. Палисады не менее надежны, чем крепости; они поддерживают друг друга, некоторые из них соединены засеками. Незаметно в Роченсальм не проникнуть”.

Эти знаменитые “палисады” суть не что иное, как мощные и неприступные плавучие заграждения: пять бревен связываются вместе и на этот плот устанавливаются железные пики с остриями, устремленными в сторону моря. Между ними затапливаются огромные деревянные ящики — высотой от трех до четырех метров, — набитые тяжелыми камнями.

Редкими праздниками в суровых буднях Котки являлись поездки в Санкт-Петербург. Маркиз перебирался через залив, зимой — на санях, летом ~ на своей яхте “Торнео”. На Котке он с удовольствием посещал гостеприимный дом Люмьянов. Огюст вот уже десять лет как женат на дочери петербургского губернатора, подарившей ему двух детей — Ивана и Екатерину. По воскресеньям Траверсе обычно обедал в их уютном имении в заливе Виро-Виронляти. Там ему составляло компанию семейство Капеллис, так же, как и хозяева, родом из Прованса. С Ипполитом де Капеллис у Траверсе нашлись общие воспоминания о войне в Америке. Они вместе были у Уэссана и в эскадре Дэстена на Гренаде, они бороздили Карибское море с Керсеном, Лаперузом и Бонвалем. Капеллис вместе со своим братом Огюстом прибыл на эскадру графа де Барраса накануне Чесапикского сражения. С ним Траверсе может поговорить о своих кузенах дю Кен де Лонгбрен, об общих друзьях, о королевском флоте, о Мартинике… Ныне контр-адмирал де Капеллис служит на Балтийском флоте. Он капитан “Святого Николая”, летом 1798 г. Павел I послал его в Любек за Виктором де Тустеном, который хотел попасть на русскую службу, где уже находился его дядя граф де Виомесниль, в прошлом губернатор Мартиники, приглашенный Екатериной в Россию в 1796 г. и назначенный в Сибирский драгунский полк.

Все необходимые измерения и съемки подходов к Роченсальму, без которых нельзя построить надежной обороны, в то время не были еще сделаны. Рельеф дна в районе архипелага был, без сомнения, лучше известен шведам, чем русским. Всю эту огромную работу по проведению гидрографических съемок начал Траверсе летом 1797 г. Поскольку лето на этой широте короткое, съемки продолжались и в следующие годы.

В эти же годы Траверсе в ходе регулярных маневров испробовал тактику совместных действий канонерских лодок, гребных фрегатов и шебек.

Павел, довольный ревностным отношением Траверсе к службе, указом от 17 февраля 1797 г. наградил его орденом Анны первой степени[128]. Вместе с орденом Траверсе получил имение в пять тысяч восемьсот восемнадцать десятин (около 6356 га).

Земли, подаренные Траверсе, входили в состав государственных. Они располагались в Пензенской губернии, южнее Казани, в Краснослободском уезде, более чем в тысяче трехстах километрах от Санкт-Петербурга — примерно четыре недели езды. Это восточная граница известного своим плодородием Черноземья; часть земель покрыта лесами, находящимися в хорошем состоянии, часть используется для выращивания различных зерновых культур. Помещичьей усадьбы нет, но есть две деревни, Синдорово и Колопино. Итак, Траверсе стал владельцем земли, богатых рыбой рек, мельницы, домов и тысячи государственных крестьян.

В России “подушный” счет велся только для мужчин, так что число жителей этих деревень было, наверняка, больше — к нему добавлялись женщины. Траверсе распорядился провести точную перепись и выяснилось, что и мужское население на восемьсот душ превышало указанное в дарственной. Он доложил об этом царю, который пришел в восхищение: “Неужели мне наконец-то Бог послал честного подданного? Надо подарить ему еще крестьян”. И действительно, некоторое время спустя он подарил маркизу второе имение в Воронежской губернии.

Траверсе предложил своему преданному слуге, Пьеру Говену по прозвищу Гренадер, отправиться в пензенское имение управляющим. За время, проведенное в Роченсальме, Говен научился говорить по-русски. Он всегда был вместе со своим хозяином: сначала последовал за ним из замка Траверсе в Париж, затем в Швейцарию, в Финляндию и в Россию. Никто не знает его возраста, но в 1809 г. он говорил о тридцати годах, проведенных в услужении. Осенью 1799 г. верный Говен уехал в Пензу. С тяжестью на сердце он расставался с хозяином. В Синдорово он проведет долгие годы в нелегких трудах и заботах.

Обед у принца Конде

Зимой 1797 г. французская колония в Санкт-Петербурге пополнилась весьма важным лицом. Луи Жозеф принц де Конде, главнокомандующий армией эмигрантов, попросил Павла I предоставить убежище ему и его подчиненным: средств на содержание армии больше не оставалось. Император, не забывший великолепный прием, оказанный ему в Шантийи, пригласил его в самых любезных выражениях в Санкт-Петербург, обещая принять вместе с ним всех его офицеров, дворян и солдат.

Маркиз де Траверсе нанес визит принцу в Таврическом дворце, который ему предоставил царь сразу по приезде. Встреча вышла теплая: Конде и Траверсе было что вспомнить. Принц с любопытством расспрашивал маркиза о нравах и обычаях страны, в которую его занесла судьба. Не меньший интерес он проявлял к характеру и планам российского самодержца.

Парадоксальным образом Траверсе, входящий в “морской кружок”, с которым часто советуется царь, чувствует себя по отношению к Павлу I человеком более независимым, чем принц Конде. Принц, осыпанный благодеяниями императора, должен слушать его речи и каждое воскресенье гарцевать на пару с герцогом Ришелье на скучнейших гатчинских военных парадах.

Некоторое время спустя маркиз получил от принца приглашение на обед. Принц уже успел перебраться в дом Чернышевых, один из самых красивых в Петербурге, ему его также предоставил Павел. Вылезая из экипажа, Траверсе был немало удивлен, увидев над входом герб Конде и надпись: “Отель Конде”. На лестнице были выставлены знамена с гербами Франции и России, с вышитыми по углам лилиями. Это подарок царя его другу Конде: эти знамена предназначены для тех полков, которые придут в Россию весной, с установлением пути.

Как заметил Траверсе, “французов было на обеде так много, что, казалось, ты находишься не в Петербурге, а в Шантийи. Нас всех приятно поразила та щедрость и гостеприимство, с какими император принимал нашего принца”.

Такой же теплый прием Павел I оказал сыну принца Конде герцогу Энгиенскому и его девятнадцатилетнему племяннику герцогу Беррийскому, второму сыну графа д'Артуа, будущего короля Карла X, которого в свое время принимала императрица Екатерина II.

Граф Прованский, будущий Людовик XVIII, также нашел приют в России, но близких отношений с санкт-петербургским двором у него не установилось. Французы, желающие приветствовать своего принца, отправлялись в Курляндию, где он обретался в не слишком комфортабельном Митауском замке. Царь предоставил в распоряжение брата Людовика XVI эту несколько мрачную, хотя и эффектную резиденцию вместе с пенсионом в шестьсот тысяч ливров.

Через три месяца после своего приезда в Россию Конде присоединился к своим войскам, расквартированным в Подолии. Впоследствии он отправится в Италию, где под началом Суворова будет сражаться с армиями Моро и Макдональда.

Мальтийский крест в Роченсальме

По приказу генерала Бонапарта французская дивизия по пути в Египет овладела в июле 1798 г. Мальтой, одним из форпостов христианства, резиденцией ордена рыцарей св. Иоанна Иерусалимского. Рыцари ордена были превосходными моряками и располагали одним из лучших европейских галерных флотов. Они обороняли Запад от мусульман и боролись за освобождение рабов. Многих из них Екатерина II пригласила на службу в Россию.

Мальта, расположенная к югу от Сицилии, — важнейший стратегический пункт и поэтому была предметом притязаний Англии, Турции и России. Часть мальтийского флота после занятия острова была присоединена к французской эскадре, а два десятка мальтийских рыцарей решили сопровождать Бонапарта в его египетском походе[129]. Известие о том, что французская эскадра, стоявшая на якоре в Абукире, была уничтожена Нельсоном, потрясло всю Европу.

Остальные рыцари рассеялись по всему свету. Павел I пригласил их в Россию и решил восстановить здесь Мальтийский орден. Собравшись в Санкт-Петербурге, мальтийские рыцари объявили о низложении великого магистра Гомпеша, бежавшего от Бонапарта в Триест.

Великий магистр направил Павлу письмо, в котором заявил о том, что передает ему все свои полномочия. 18(29) ноября 1798 г. великим магистром был избран российский император. Он распорядился учредить в России великий приорат с византийским обрядом, аналогичный по своему статусу приорату русских греко-католиков.

Своим новым титулом Павел I воспользовался в первую очередь, чтобы предъявить права на Мальту. Но англичане, захватившие остров годом раньше, и не думали отдавать его России. Мальта вдруг выдвинулась в центр европейской политики, вокруг нее складывались и разрушались альянсы самых могущественных европейских государств.

Эти события не прошли без последствий и для российского флота. На какое-то время знамя Мальтийского ордена заменило Андреевский флаг и 1 января 1799 г. было развернуто на одном из бастионов Петербургского Адмиралтейства. В Роченсальме флаг с мальтийским крестом развевался на адмиралтействе и на флагмане эскадры канонерских лодок.

Мальтийский крест вошел в число российских морских знаков отличия.

Фан-Фан участвует в маневрах

Летом 1798 г. вице-адмирал де Траверсе с особой требовательностью проводил ежегодные маневры. Он добивался, чтобы все эволюции совершались в образцовом порядке. Политическая ситуация была такова, что в любой момент можно было ожидать открытия военных действий на Балтике. Он писал в своем журнале: “Стрельбы, проведенные девятью канонерскими лодками первой дивизии, дали отменно плохие результаты, В действиях экипажей нет должной слаженности”.

Траверсе несколько раз приказывал начинать все сначала. Жара стояла изнурительная, и по распоряжению Траверсе канонерки покрыли парусиной, чтобы хоть как-то облегчить работу экипажей.

У этого спектакля на море был один совсем юный зритель: Александр де Траверсе по прозвищу Фан-Фан, семи лет от роду. Он не мог оторвать глаз от этого грандиозного зрелища, сопровождаемого аккомпаниментом из пушечных выстрелов. Он быстро стал любимцем команды брига “Роченсальм”, а капитан фон Моллер взял его под свое покровительство.

Первого августа гребная эскадра встала на зимнюю стоянку, часть — на Котке, часть — в соседнем Фридрихсгаме (Хамина).

Красавица Луиза-Ульрика

Вице-адмирал нередко бывал в Фридрихсгаме, где находилась стоянка эскадры канонерских лодок. До него от Роченсальма всего пятнадцать километров. Этот город построен шведами, в плане имеет восьмиугольник, с ратушей в центре, он был укреплен Суворовым. Город окружен земляными бастионами по образцу, распространенному в Европе XVIII в. Именитый житель Фридрихсгама Карл Брюин основал в родном городе офицерский клуб. Сюда допускались и дамы, охотно проводившие вечера за картами. Зимой в клубе устраивались званые ужины, летом члены клуба отправлялись на пикники. Во время одного из этих празднеств маркиз встретил Луизу. Ей девятнадцать, маркизу сорок шесть. Луиза была хороша собой, умна и прекрасно образована. Она жадно слушала рассказы Жана Батиста о далеких и чудесных Антильских островах, о Франции, раздираемой революционными бурями. Ее родной язык немецкий, что было в обыкновении у знатных шведских семейств, живших в Финляндии, но она неплохо говорила и по-французски.

Луиза — младшая из шести детей Карла Брюина и Елизабет Фабрисиус. Господин Брюин — самое важное лицо в Фридрихсгаме. Он владел несколькими откупами, в частности винным, на Котке у него обширные торговые дела и несколько судов. Герб Брюинов указывал на эту семейную традицию: на нем был изображен золотой лев на голубом поле, держащий в лапе корабельный якорь.

Прекрасный дом Брюинов в Оравале стоял в центре могучего лесного массива, протянувшегося на добрых пятнадцать километров от Фридрихсгама до Котки. Это огромное имение было пожаловано семье Брюинов Екатериной II, они владеют им с 1780 г.

Именно здесь в Оравале, февральским вечером, после ужина в кругу семьи, на который Траверсе был приглашен, он попросил руки Луизы. Это второй брак маркиза и вновь по сердечной склонности. Семья Брюин — лютеране по вероисповеданию, шведы по крови, но добрые подданные российской короны — рада такому зятю: французу и католику, связавшему свою жизнь с Россией, герою славной Войны за независимость Америки, офицеру, которого высоко ценят русские цари и перед которым открывается блестящее будущее.

Испросив, как это полагалось, разрешения императора, Жан Батист де Траверсе 17 мая 1800 г. обвенчался с Луизой-Ульрикой Брюин в лютеранской церкви Фридрихсгама. Венчание совершил католический священник[130].

Союз с Блистательной Портой

Турция наравне с Россией была поражена известием о походе генерала Бонапарта в Египет, входивший в состав Османской империи. Гнев султана не поддавался описанию. Разгневан был и российский император. Это уж слишком! Ведь в прошлом году Бонапарт уже прибрал к рукам Венецию, ее корабли и ее верфи на Ионических островах. Мальта, Венеция, Египет — каждое новое сделанное французами завоевание толкает Россию в объятия турок. И они, действительно, заключают союз. Это случилось 3 января 1799 г. Мир между Россией и Турцией будет длиться восемь лет.

Их общей целью является противодействие восточным проектам Бонапарта, задумавшего завоевание Индии. Россия намерена воспрепятствовать всякому влиянию Франции на Турцию, а Турция не желает мириться с французским вторжением в Египет.

Впервые русские военные корабли вышли из Черного моря — это событие исторического значения. Русская эскадра адмирала Ушакова прибыла из Севастополя в Константинополь и соединилась здесь с турецкой эскадрой. Соединенный русско-турецкий флот прошел Дарданелльским проливом и направился к Ионическим островам. 1 марта русско-турецким силам сдался остров Корфу, а в дальнейшем они овладели всеми Ионическими островами. Удачный ход Павла I: Россия получила военно-морскую базу на Средиземном море.

Следуя полученным инструкциям, адмирал Ушаков объединил Ионические острова в республику под властью Оттоманской империи и под протекторатом России.

На Корфу был оставлен русский гарнизон генерала Анрепа и русско-турецкая эскадра под командованием капитана Сорокина.

Для Павла I 1800 год стал временем больших разочарований. Его все больше раздражала политика Георга III, который явно пренебрегал демонстрацией доброй воли со стороны России. Русские возвратили англичанам линейный корабль “Леандр”, потерянный ими у берегов Египта и захваченный эскадрой Ушакова у Корфу, и передали им два батавских корабля, взятых вице-адмиралом Макаровым в 1795 г. в сражении у острова Тексель у берегов Голландии. Наконец, когда в 1797 г. на многих кораблях британского флота произошли серьезные волнения, Павел по просьбе английского короля направил в Англию эскадру Макарова для подавления бунта.

Тем не менее никто в Европе не мог предвидеть той полной перемены политических курсов, которая готовилась в Санкт-Петербурге, Лондоне и Париже.

Детонатором взрыва послужило недовольство российского императора действиями англичан, игнорировавшими его притязания на Мальту — они желали сохранить этот остров за собой как военно-морскую базу (после потери в 1783 г. Минорки они были особенно в ней заинтересованы). Бонапарт, со своей стороны, рассматривал потерю Мальты как удар по его планам завоевания Индии. Тем самым на этом острове в центре Средиземноморья скрестились интересы нескольких могущественных государств.

Павел I прекрасно понимал, что прямая атака на Мальту может привести к конфликту с Турцией и она закроет для России проливы. Для России же нет ничего важнее, чем свободный проход через Дарданеллы — единственный путь для ее кораблей в Средиземное море. Санкт-Петербург, Лондон и Константинополь заключили союз, в основе которого положение об общих друзьях и общих неприятелях. И Павел запрещает адмиралу Ушакову какие-либо военные действия против острова.

В своем звании великого магистра Мальтийского ордена царь был особенно уязвлен нежеланием англичан передать под его власть остров сразу после капитуляции французского гарнизона. В полном согласии со своим характером он принял ответные меры. 5 июня последовало распоряжение графу Ростопчину, ведавшему Коллегией иностранных дел, озаботиться высылкой лорда Уитворта, британского посланника в Санкт-Петербурге, который незадолго до того имел неосторожность заявить, что его страна не претендует на овладение Мальтой. Раскаты этого первого громового удара докатились до Тюильри. Продолжение оказалось еще более серьезным: 27 августа Павел I призвал правительства Дании, Пруссии и Швеции объединиться в лиге нейтральных государств под именем Балтийской конфедерации[131]. Государства, заключившие эту конвенцию, обязывались не иметь никаких торговых сношений с англичанами. 7 ноября — очередная болезненная для англичан мера, арест английских судов, находящихся в российских портах. Объявлено, что арест будет снят только, когда Лондон выполнит договоренности, которые он нарушил, овладев Мальтой. Английские торговые суда зимуют в закованных льдами балтийских портах, а английские моряки — в заключении. Английской торговле нанесен тяжелый удар: перед Англией закрылись все порты Северной Европы.

Бонапарт доволен: трудно найти более благоприятный момент для заключения с Россией антибританской коалиции. Между правительствами первого консула и российского императора завязываются все более тесные дипломатические отношения под обеспокоенными взглядами всех кабинетов Европы.

Помимо прекращения торговых отношений с Англией Швеция и Дания взяли на себя обязательство закрыть пролив Зунд, морской коридор, разделяющий эти страны, и тем самым оборвать сообщение между Лондоном и Санкт-Петербургом. Павел I, опасаясь ответных действий со стороны британского флота, отгородился от него Швецией и Данией как своего рода балтийскими жандармами.

Английская угроза на Балтике

В сентябре 1800 г. Траверсе получил через контр-адмирала де Рибаса приказ подготовить и представить на рассмотрение императора подробный план обороны Финского залива: в Санкт-Петербурге не исключали возможность появления английского флота на Балтике еще до ледостава.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Балтийское море (1810—1822) 

Траверсе немедленно принялся за работу и первым делом определил самые насущные нужды, о которых и сообщил императору через де Рибаса: особенное значение он придавал брандерам, указывая на их катастрофическую нехватку.

Экипажи пребывали в состоянии полной боевой готовности, пока воды залива не сковал лед — непреодолимая преграда для неприятельских кораблей.

Среди купцов лондонского Сити негодование росло день ото дня. Англия не собиралась безучастно смотреть на действия России. И если положение дел не изменится, к весне надо было ожидать на Балтике английский флот. Пока не открылась навигация, Павел требует от Траверсе крепить оборону. Он вновь возвращается к этому требованию в письме от 11 ноября:

Надобно принять меры к тому, чтобы к весне накрепко обеспечить Роченсальм от английского нападения; к сему, господин маркиз, жду вашего мнения и плана, дабы заблаговременно все нужное приуготовить. С душевным к вам расположением Павел”.

Ответ Траверсе датирован 13 числом:

Если экипажи эскадры, здесь находящейся, а также здешний гарнизон, укомплектовать полностью, то Роченсальм выдержит любое нападение. Кроме того, было бы желательно, хотя море уже сковано льдом, доставить сюда двенадцать или четырнадцать транспортных судов, которые можно было бы использовать в качестве брандеров. Будучи размещены в различных местах рейда, они преградят путь любому неприятельскому кораблю…”

Этой зимой вице-адмирал де Траверсе собирался ни на день не покидать Котку. Он лично наблюдал за всеми работами, следил за соблюдением дисциплины, требовал от подчиненных неукоснительной исполнительности. Особенное внимание он уделял выявлению английских разведчиков как из числа местных жителей, так и проникающих из Швеции. Обширные ледяные пространства, соединяющие зимой северные страны, делали такое проникновение весьма возможным. Суша и море на несколько месяцев сливались в бескрайнее белое поле.

Однако царь, проявлявший все большее беспокойство, вызвал в конце декабря Траверсе в Санкт-Петербург с отчетом. Маркиз, принятый Павлом в Аничковом дворце, доложил, что он ручается за оборону Финского залива, если все предложенные им меры будут приняты. Его сотня стоящих в Роченсальме канонерских лодок может, благодаря их мобильности, весьма эффективно действовать против любых тяжелых кораблей, для которых плавание в заливе с его бесчисленными мелями и банками сопряжено с величайшими опасностями. “Англичане, — уверял императора Траверсе, — не знакомы с навигацией в заливе, а мы позаботились о том, чтобы им не удалось нанять шведских лоцманов”.

Траверсе напомнил царю о неудаче Нельсона у Текселя: с англичанами на море можно драться, в чем сам маркиз убедился во время войн в Америке. Траверсе пытался успокоить встревоженного императора, и Павлу в данной ситуации лучшего советчика было не найти. В России не было моряка, который лучше, чем Траверсе, с его почти десятилетним опытом войны с англичанами, знал британский флот. Но сам маркиз не был спокоен: ему известны слабости обороны, и они таковы, что не могут быть исправлены за то время, которым он располагает.

17 января 1801 г. Павел, вновь начавший проявлять беспокойство, писал Траверсе:

Дорогой господин маркиз, начинайте вооружать суда, как только позволит погода, с тем чтобы они были в полной готовности ко времени вскрытия залива и к появлению англичан. При их приближении будьте готовы отразить их атаку, но избегайте того, чтобы оказаться блокированными на рейде; позаботьтесь о потаенном выходе с него с тем, чтобы следить за их действиями против прибрежных районов и препятствовать их продвижению к Сустербеку, если они туда направятся. Вам будут приданы три батальона пехоты и три эскадрона кавалерии, вы будете действовать совместно с флотилией, которая сейчас поставлена на шпринг, а на левом крыле — с подвижной флотилией адмирала Грейга. Ваше правое крыло прикрывают казаки. Список того, что вам будет выделено дополнительно, высылается. Я надеюсь на ваш талант и исполнительность и уверяю вас в своем дружеском расположении”.

Трагедия в Михайловском замке

Несмотря на всю тревожность положения император держался в отношении Лондона прежней линии поведения. В начале 1801 г. он поменял резиденцию, обосновавшись в сырых палатах Михайловского замка, окруженного рвами и брустверами сурового архитектурного исполина, воздвигнутого на месте, где прежде стоял деревянный Летний дворец.

Это его последний дом, здесь в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. его настигла смерть. Заговорщики, которых возглавляли петербургский губернатор граф Пален, генерал Беннигсен и князь Платон Зубов, проникли в полночь в спальню императора и потребовали его отречения. Павел отказался, началась перебранка, гневные крики разорвали тишину уснувшего дворца и разъяренные заговорщики подняли руку на императора.

В своих покоях на первом этаже дворца не спал наследник. Он согласился на отстранение отца от власти, но на его убийство он согласия не давал. Он потрясен событиями этой ночи. Главный организатор заговора граф Пален говорил графу ле Ланжерону: “Великий князь Александр потребовал от меня торжественной клятвы, что жизни его отца ничто не будет угрожать; я ему такую клятву дал”. Новый государь отправит Палена в изгнание в его курляндские земли.

Убийство Павла спутало все планы Бонапарта; он обвинил в нем англичан и дал волю своему гневу в коммюнике, опубликованном в “Мониторе”: “Павел I скончался в ночь с 24-го на 25-е, английская эскадра прошла Зунд 31-го. История когда-нибудь расскажет нам о связи двух этих событии”.

Англия, действительно, решила действовать с позиции силы: ей жизненно необходимо вернуть флоту свободу плавания в северных морях и оградить интересы своей торговли. Британским военно-морским силам поставлена задача подавить сопротивление Копенгагена, Ревеля и Кронштадта.

В Санкт-Петербурге известие о смерти императора встретили с огромным облегчением. Природа богато одарила этого монарха, но отказала ему в уравновешенности, без которой невозможно править людьми.

В Котке маркиз де Траверсе после смерти Павла занес в свой дневник запись, подводящую итог реформам императора на флоте:

Павел I учредил военную комиссию с тем, чтобы реформировать флот и дать ход всему, что на нем есть живого. От этого надобно было ожидать настоящих чудес, но если замысел был хорош, то исполнение — слишком поспешным. За несколько недель пытались построить то, на что потребны годы”[132].

Александр нашел верные слова для характеристики отцовского царствования: “Отец, взойдя на трон, желал переделать все. И в начале многое ему удавалось на диво, но достойного продолжения не было. Беспорядок, наступивший в делах, день ото дня лишь увеличивался”.

На флоте, для повышения мощи которого более всего важны последовательность и систематичность, такой стиль управления также не мог не сказаться.

Вне сомнения, вице-адмирал де Траверсе, немало сделавший для того, чтобы имя России стало известно в самых отдаленных частях света, особенно тревожился о судьбе тех серьезных научных разработок, которые велись при поддержке почившего монарха. Среди них гидрографическое описание Белого моря, начатое в 1797 г., издание в 1800 г. навигационных карт для плавания из Белого в Балтийское море, амбициозный проект создания всемирного морского атласа.

Александр I дает Траверсе чин адмирала

“Это сам Аполлон”, — воскликнул Наполеон, когда встретился с Александром I в 1807 г. в Тильзите.

Александр взошел на трон двадцати трех лет от роду. Он сильно отличался от отца как внешностью, так и нравом, разделяя с ним страсть к военным парадам. Он унаследовал от Павла некоторую неровность и неуравновешенность характера, у сына, однако, менее ярко выраженные. Александр был высокого роста, худощав, владел в высшей степени искусством нравиться людям. Его отличительным свойством была доброта. Его воцарение было встречено всеобщим энтузиазмом, что в значительной мере помогло ему преодолеть потрясение, испытанное от трагической смерти отца. Воспитанный в духе либеральных идей, он первым делом распорядился вернуть из Сибири ссыльных и открыть перед заключенными ворота Петропавловской крепости. Его заботят нужды народа. Российские подданные получили свободу передвижения. Александр замышляет глубокие реформы и берется за оздоровление финансов. Но будет ли он наравне с покойным царем радеть о флоте?

Сразу после своего восшествия на трон юный монарх произвел некоторые повышения по службе в армии и на флоте, отметив ими тех офицеров, к которым он питал особенное расположение.

14 марта маркиз де Траверсе получил чин адмирала и был пожалован титулом “ваше сиятельство” с правом передачи его по мужской и женской линии. По этому поводу сорокашестилетний адмирал обратился 19 марта к императору с благодарственным письмом:

Ваше Императорское Величество Государь Императору

Милость, оказанная мне Вашим Императорским Величеством, делает этот день счастливейшим в моей жизни. Отныне я положу все силы на то, чтобы выказать себя достойным великой чести, коей меня удостоил мой государь. Осмелюсь сложить у Ваших ног свидетельства моей глубочайшей благодарности и вечной преданности”.

Нельсон на Балтике

Внутренняя политика при Александре претерпела значительные изменения, но внешняя поначалу осталась прежней. Новый монарх не отступил от линии поведения, взятой его отцом в отношении Лондона. К Англии он чувствовал своего рода личную антипатию. А англичане так надеялись, что Александр, придя к власти, поспешит расторгнуть союз “вооруженного нейтралитета”, основанный Павлом, и недоумевают, почему он, лишенный главы, не распался сам собой.

Бонапарт тем временем направил в Санкт-Петербург Дюрока с поздравлениями новому царю и с поручением всемерно укреплять царя в его верности политике Павла I и в желании придерживаться прежних обязательств.

В конце марта английская эскадра из пятнадцати линейных кораблей и десяти фрегатов под командованием адмирала Хайд-Паркера и вице-адмирала Нельсона, державших свой флаг на борту “Элефанта”, подошла к Копенгагену. Несмотря на наступление весны действия английской эскадры осложняли встречные ветры и жестокий холод.

Англичане опасались появления русской эскадры из Ревеля и ее возможного взаимодействия со шведской эскадрой. Они не решались идти Зундом, не выведя из игры Данию. Помимо береговых батарей, этот пролив был чрезвычайно опасен мелями, банками и подводными камнями. Английским линейным кораблям не помогли бы самые лучшие лоцманы.

Дании предъявили требование немедленно выйти из коалиции, но этот ультиматум адмирала Хайд-Паркера был отвергнут, что не оставило англичанам выбора: им нужно разбить коалицию, чтобы открыть для себя Балтику. Сражение было жестоким, англичане потеряли три корабля, но остались победителями. Дания попросила перемирия и согласилась выйти из коалиции. Адмирал Хайд-Паркер вернулся в Лондон, командование перешло к вице-адмиралу Нельсону и он направил британскую эскадру в Финский залив.

Известие о поражении Дании и ее выходе из лиги вооруженного нейтралитета было получено в России вместе с еще более тревожной новостью: Нельсон прошел Зундский пролив и приближается к Ревелю. Была объявлена общая тревога.

19 апреля адмирал де Траверсе доложил, что он готов выйти из Роченсальма со своей эскадрой — тридцатью четырьмя канонерскими лодками, двумя фрегатами и двумя плавучими батареями, — но этому препятствуют льды. Все необходимое для обороны крепости проделано. Шесть дней спустя Траверсе поднял свой флаг на яхте “Роченсальм”; вместе с ним — юный мичман по прозвищу Фан-Фан, ему десять лет.

Если Ревельская эскадра не остановит Нельсона, Траверсе собирается, маневрируя своими канонерками, сбивать англичан с курса и наводить их на мели.

Траверсе приказал убрать все обозначения фарватера: его фрегатам и канонеркам с их малой осадкой не так, как британским линкорам, страшны мели. Роченсальмская эскадра с ее безупречной выучкой может своими маневрами серьезно осложнить жизнь англичанам, но Нельсону уже удалось найти противодействие такой тактике у берегов Дании. Он опасный противник, успешная борьба с которым требует высшего флотоводческого искусства.

Александр всего сорок дней на троне и не хочет, чтобы начало его царствования омрачилось военным конфликтом. У него есть возможность продемонстрировать свое миролюбие. Он решил отвести Ревельскую эскадру в Кронштадт — в Ревеле Нельсона будут ждать только парламентеры. Путь на Санкт-Петербург тем самым будет свободен: это риск, но риск взвешенный, потому что у Нельсона нет другой цели, кроме как открыть для англичан торговые пути на Балтике.

Вице-адмирал Чичагов был послан в Ревель вести переговоры. Их встреча с Нельсоном произошла на “Святом Георгии”: английский командующий удивлен, обнаружив пустой порт и никаких признаков российского флота. Несколько дней спустя в Ревель прибыл лорд Сент-Элленс, чрезвычайный посланник Георга III. С мира на Балтике началось царствование Александра I.

В ноте, разосланной в июле всем иностранным послам, царь объявил, что возьмется за оружие лишь в случае нападения на Россию, чтобы защищать свой народ и чтобы противодействовать замыслам, угрожающим миру в Европе. В сентябре в Париже российский посланник граф Морков подписал тайное соглашение о присоединении России к Люневильскому миру[133]. В следующем году Франция и Англия подписали Амьенский мирный договор[134].

Коленкур, вестник амнистии

По рекомендации Талейрана первый консул направил весной 1801 г. в Санкт-Петербург полковника маркиза де Коленкура с посланием российскому императору. Его цель — завязать более тесные дипломатическое отношения с Россией. Перед отъездом Коленкур получил от Бонапарта указание всячески содействовать возвращению во Францию наиболее значительных лиц из числа эмигрантов. Этот аристократ на службе у новой власти обладал всеми необходимыми качествами, чтобы способствовать снятию напряженности в отношениях между Францией генерала Бонапарта и Россией Александра I. Высочайшей аудиенции он удостоился 19 ноября в семь часов вечера в Зимнем дворце.

Арман де Коленкур обещал французским аристократам, обосновавшимся в России, что, если они немедленно вернутся во Францию, то будут исключены из списка эмигрантов, т.е. амнистированы, и им возвратят имущество, конфискованное во время революции.

Бонапарт, перестраивая государственное управление, стремился привлечь обратно во Францию ее знать, рассеянную революцией по всей Европе. Кто-то из эмигрантов внял этим призывам и присягнул на верность республике. Другие отказывались, а герцог де Ришелье, к примеру, служивший в России при Екатерине и Павле, вернулся было на родину, но присягать новой власти не стал и отправился назад в Россию.

Маркиз де Траверсе, поступивший на российскую службу с согласия Людовика XVI, несмотря на тоску по родине, не поддался на уговоры Коленкура. 23 ноября 1801 г. он записал в своем дневнике:

Уведомили меня с Петербурга что господин Коленкур приехал поздравить Его Величество Императора за коронацию… Конечно, мне не безразлично не быть в списке эмигрантов и опять получить мое имение во Франции, но мой первый предмет есть сохранить доверенность нашего Государя и показать что я твердо полагаю своим вечной слугою — Россия ныне мое отечество, она сохранила меня от нищеты. Я всегда должен быть благодарен и преданный к ней и трем Государям, от которых я столь много получал милостей. В России я получил фортуну, жену, милостей и честь, довольно чтобы быть навсегда в числе ей защитников и подданных”[135].

У маркиза де Траверсе было немало возможностей встретить французского дипломата: бывая в Санкт-Петербурге, маркиз неоднократно получал приглашения на официальные приемы в императорском дворце. С особенным удовольствием он откликался, когда позволяли дела, на приглашения очаровательной княгини Трубецкой. Котка — приятный городок, но развлечений там маловато, и Луиза с ее образованностью и умом не могла этого не чувствовать. В петербургском высшем свете ее приняли прекрасно.

Среди многочисленных собраний, на которых требовалось присутствие высших должностных лиц, обращает на себя внимание состоявшееся 5 января 1802 г. В церкви Аничкового дворца на божественной литургии и водоосвящении присутствовала вдовствующая императрица Мария Федоровна. За раздачей освященной воды наблюдал обершенк Загряжский. К целованию руки вдовствующей императрицы были допущены адмиралы Ушаков и Траверсе, князь Алексей Куракин, обер-гофмейстер Ланской, сенатор Рындин, генерал-лейтенанты Ланжерон и Эссен, граф Ливен, граф Седмирацкий, прокурор синода Хвостов.

Новое назначение

21 мая 1802 г. в Нарве Адмиралтейств-коллегия объявила о новых назначениях на флоте. По воле Его Императорского Величества императора Александра адмирал де Траверсе назначается командиром Черноморского флота вместо адмирала Фондезина, возведенного в ранг сенатора.

В должности коменданта Роченсальма и командира балтийской гребной эскадры Траверсе сменил адмирал Ушаков.

Роченсальм, рождение которого Траверсе успел увидеть, за десять лет превратился в один из важнейших портов южной Финляндии. Не без сожаления маркиз покидал “свою маленькую провинцию на море”. Но здесь теперь воцарился мир, а новое назначение открывало перед ним более широкое поле деятельности.

15 мая маркиз с женой, со всеми слугами и всем багажом погрузились на борт яхты “Роченсальм”, которая взяла курс на Санкт-Петербург. Две недели они провели у брата Луизы Антона Брюина, богатого негоцианта, жившего вместе с семьей в большом собственном доме на Фонтанке. На время отсутствия Траверсе Антон Брюин и его жена взяли на себя заботы о пасынках Луизы, которым предназначено пойти по стопам отца. Александр-старший по милости Екатерины уже мичман, Александр-младший готовится вступить в Морской корпус. Клер, которой исполнилось семнадцать, должна еще год провести в Смольном институте.

В последний день мая адмирал де Траверсе удостоился особой аудиенции у Александра I, на которой ему было даровано право обращаться к царю непосредственно, минуя морское министерство.

Оставив Санкт-Петербург, Траверсе отправились на южные границы Российской империи. Вместо Швеции их ждет на берегах Черного моря другой сосед — Турция.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Командир Черноморского флота.

1802-1807

Переезд в Новороссию

Началось долгое путешествие на юг. Сотни верст по плохим дорогам через бескрайние степи, пока перед Траверсе не открылись плодородные равнины Украины. Наконец осталась позади старая граница империи, остатки каменных укреплений на “украинской линии”, возведенной по приказу Петра Великого, чтобы предотвратить турецкие и татарские набеги на юге империи.

Новороссия, в которую входили Херсонская, Екатеринославская и Таврическая губернии, была завоевана при Екатерине II. В 1774 г. в борьбе с турками императрица “прорубила окно на Черное море”. Турецкий султан утратил контроль над Черным морем, подписав Кючук-Кайнарджийский мир, согласно которому Россия получала право свободного плавания на Черном море и многочисленные территории на юге. Время, когда турецкий флот безраздельно господствовал на Черном море, прошло безвозвратно.

В июле Траверсе добрались до Николаева — это речной порт, расположенный в тридцати верстах от моря, на месте слияния Южного Буга и Ингула. Основанный в 1789 г. князем Потемкиным, Николаев приобрел важное значение, когда сюда из Херсона было перемещено Черноморское адмиралтейство. Он был назван в честь святого-покровителя моряков. Именно в день св. Николая, 6 декабря 1788 г., была взята штурмом крепость Очаков. В память этой победы по повелению Екатерины II вновь заложенному городу было дано имя, почитаемое всеми моряками.

Для Луизы, привыкшей к бледному северному солнцу и финским туманам, все здесь внове. Ее мужу, напротив, приятно вновь встретить южные свет и тепло. Порт удален от моря и тем самым обезопасен от внезапного нападения, но небезопасны его окрестности: полупустынные степи кишат стаями волков.

Траверсе поселились в удобном и красивом доме из красного кирпича, прямо напротив адмиралтейства, делами которого до Жана Батиста де Траверсе управляли адмиралы Мордвинов и Фондезин. В ведении Николаевского адмиралтейства находилось все, имеющее отношение к Черному морю: флот и порты от Измаила до Тамани, а также порты Азовского моря.

Николаев, кроме того, являлся административным центром Херсонской губернии, и начиная с 1802 г., командир Черноморского флота выполнял также обязанности губернатора. Но Траверсе считал неудобным такой порядок и стал добиваться его изменения. После его обращения к императору губернская администрация была 20 марта 1805 г. переведена в Херсон и вошла в подчинение губернатору Новороссии.

Николаев, однако, находился вне его юрисдикции, военная и гражданская власть здесь осуществлялась командиром Черноморского флота. Изменение статуса города, достигнутое стараниями Траверсе, имело важные последствия для его будущего развития. Николаев стал настоящим военным портом, гражданские дела отошли на второй план. Этот момент можно считать его вторым рождением, под рачительным управлением адмирала де Траверсе город достиг настоящего расцвета.

Траверсе стремился сделать город единым организмом. Городское население представляло собой смесь различных наций и народностей, чьи нравы и обычаи не имели ничего общего. Поляки, греки, сербы, хорваты, болгары, молдаване жили бок о бок со все еще многочисленными южнобугскими татарами и с потомками коренных обитателей Новороссии. Все общины обладали самоуправлением.

Первый губернатор Николаева начал с того, что остановил расхищение окрестных земель. Он добился издания указа, позволившего ему отмежевывать в пользу города пустующие земли, чьи владельцы не исполняли условий, которыми было обставлено вступление в право собственности. Местное население, крайне недовольное этими номинальными хозяевами, горячо приветствовало действия губернатора, вырвавшего зло с корнем.

Добившись первых успехов, маркиз обратился к императору с просьбой о расширении городской территории. Когда Херсон получил статус города, ему было отведено сорок тысяч десятин земли, Николаев же не получил ни десятины — все земли вокруг него были признаны либо адмиралтейскими, либо казенными. Князь Потемкин не особенно заботился о правах основанного им города. О его будущем он не думал. Новый императорский указ исправил это положение.

Чтобы освободиться от административной зависимости от Херсона, маркиз де Траверсе способствовал формированию в Николаеве самостоятельных органов управления. Эффективная городская полиция была необходима, чтобы держать в рамках законности пестрое и постоянно растущее население; фискальные службы под непосредственным наблюдением губернатора навели порядок в городском бюджете.

Когда винные откупа были взяты в казну, маркиз исходатайствовал в 1808 г. пожалование Николаеву четырехлетней откупной суммы в размере 240 000 рублей, ежегодные проценты с которой равнялись 14 000 рублей. Эти средства пойдут на развитие города: на постройку казарм — чтобы освободить обывателей от постоя; на возведение дебаркадера (он приведет в восхищение французского путешественника, господина де Кастельно), на организацию школ, которые помогут сделать еще один шаг в культурной и социальной ассимиляции местного населения.

“В то же время этот просвещенный и любимый Государем деятель — несомненный авторитет в глазах каждого из жителей города, как частных лиц, так и начальствующих, постоянно словом и делом поднимал в обществе нравственные его силы, втягивал людей в заботу об общих интересах, вызывал чувство гражданственности и уважение к закону”[136].

Что из себя представлял Николаев в 1802 г.? Помимо адмиралтейства в нем было четыре общественных здания, около пятидесяти частных каменных домов, шесть сотен деревянных оштукатуренных домов и сотня хат. Торговую часть составляли тридцать хлебных складов и столько же винных погребов, несколько купеческих лавок. Нужды верующих обслуживали одна православная церковь, одна католическая и мечеть.

Город испытывал постоянный недостаток питьевой воды. Когда эта местность отошла России, множество колодцев было засыпано турками.

Севастополю — надежную оборону

Гребной флот, приписанный к Николаеву, состоял из восьмидесяти палубных канонерских лодок. Осматривая их в 1802 г., Траверсе нашел их в очень дурном состоянии. Инспекция порта также не добавила ему оптимизма. Стапели здесь недавней постройки, они возведены в 1799 г. и удачно расположены у судоходного устья Ингула, но работы в порту давно не велись и для возобновления их требуются значительные средства, а также пополнение запасов леса, пеньки и других материалов.

Доки для постройки и ремонта судов, склады и магазины надежно защищены укреплениями адмиралтейства и береговыми батареями. Траверсе присутствовал при рождении Котки, он приложил немало трудов для превращения ее в сильную морскую базу, теперь ему предстоит сделать подобную базу из Николаева, также основанного тринадцать лет назад.

В шестидесяти верстах к югу находится Херсон; этот большой порт, заложенный в 1778 г., является колыбелью Черноморского флота. Он стоит на правом берегу Днепра, севернее его устья, по Днепру сюда доставляется древесина из северных лесов. Это нелегкая операция: надо преодолеть девять порогов, от сплавщиков требуется большая ловкость. Сплав леса занимает несколько времен года, тем более что зимой из-за льдов он невозможен[137].

Главная верфь находилась в Херсоне. На превосходно налаженном канатном заводе делались снасти отменного качества. В городе, согласно сообщению французского негоцианта Антуана де Сен-Жозефа, насчитывалось двадцать пять тысяч жителей. Здесь имели резиденцию английский и австрийский консулы и французский комиссар. В городе располагался значительный сухопутный и морской гарнизон.

Но у этого порта есть большой недостаток: корабли могут подниматься по Днепру только порожняком, а вновь построенные корабли спускаются вниз по течению с помощью камелей[138].

С начала сентября Херсонский порт, как и вся северная акватория Черного моря, попадает в ледяной плен под совместным действием холодных вод Днепра и северных ветров. К тому же это место нездоровое: днепровские лиманы и заросшие камышом островки являются рассадниками малярии.

В Крыму к югу от татарского села Ахтиар находилась третья база Черноморского флота — Севастополь. Здесь сохранились многочисленные следы недавнего турецкого владычества. Порт и город, заложенные, когда Крым отошел России, располагались амфитеатром на холмах, окаймляющих гавань. Порт самим своим местоположением был предназначен стать одним из лучших в Европе. Он надежно защищен от северных и северо-восточных ветров, гавань достаточно глубока, чтобы принимать любые корабли, и дно ровное, без подводных камней и рифов. В 1799 г. здесь стояло пятнадцать военных кораблей. Но адмирал де Траверсе недоволен оборудованием порта и отсутствием верфей; здесь еще не был построен ни один корабль — значит, начинать надо с доков.

Черноморский флот состоял из Николаевской и Севастопольской эскадр. В 1802 г., однако, он недосчитывался шести линейных кораблей, семи фрегатов и трех авизо: еще в 1798 г. они ушли под командованием адмирала Ушакова в Константинополь, где соединились с турецкой эскадрой; оттуда объединенный русско-турецкий флот двинулся в Средиземное море на завоевание Ионических островов. Эта выделенная из Черноморского флота эскадра базировалась на острове Корфу[139].

Тем самым в распоряжении Траверсе находилось четыре (возможно, пять) линейных корабля, несколько фрегатов и корветов, около восьмидесяти канонерских лодок и другие мелкие суда — бриги и авизо.

Проведя инспекцию трех важнейших черноморских портов — Николаева, где находилась база гребной эскадры, Херсона с его верфями и Севастополя, где была главная стоянка военных кораблей, — адмирал де Траверсе приступил к подготовке проекта коренной реорганизации всего морского хозяйства. “Справедливо полагая, что готовы к отражению врага только Александровское, Константиновское и Николаевское укрепления, он в 1805 г. направляет в Петербург предложения о строительстве новых и реконструкции существующих батарей, в том числе трех на северном и двух на южном берегах рейда. Предлагаемые меры были столь необходимы, что адмирал приказал, не дожидаясь ответа из Петербурга, без промедления приступить к работам. Предстояло изменить направление действия выстрелов и увеличить количество орудий на укреплениях для более продолжительного обстрела прорывающихся в бухту кораблей противника; предусматривалось увеличить толщину брустверов и облицевать камнем внутренние крутости. Кроме того, усиливалась оборона горжевой части батарей, строились вспомогательные здания и ядрокалильные печи. В Петербурге военный министр одобрил действия командующего Черноморским флотом… и дал указания инспектору Инженерного департамента генерал-инженеру фон Сухтелену разработать проект приморской и сухопутной обороны Севастополя”[140].

Адмирал де Траверсе, готовя свои предложения, предпринял длительную поездку для осмотра черноморских берегов и портов[141]. Составленную по ее итогам записку он направил в Санкт-Петербургское Адмиралтейство. С этой записки началась его долгая корреспонденция с министром морских сил адмиралом Павлом Чичаговым[142].

Траверсе указал на основные нужды Черноморского флота и обратился с просьбой о выделении дополнительных средств из казны. Но здесь его поджидали серьезные трудности. Санкт-Петербург выделял Николаевскому адмиралтейству значительные суммы, однако Николаев был для них лишь перевалочным пунктом. В основном эти деньги шли на содержание русского гарнизона на Корфу.

Гарнизон на Корфу

Ионические острова, расположенные на юге Адриатики, уже три года как превратились в российскую военно-морскую базу в Средиземном море[143]. Ранее они принадлежали Венеции. Тысячелетней истории ее независимого существования был положен конец Кампоформийским трактатом, а владения Венеции отошли Австрии и Франции. Ионические острова недолго оставались в руках французов, в 1799 г. ими овладела эскадра адмирала Ушакова. Положение архипелага в самом сердце Средиземноморья сообщает ему важнейшее стратегическое значение. Россия, закрепившись на островах, получила контроль над всей Адриатикой и возможность сдерживать экспансионистские планы Наполеона. Но содержание здесь войск и флота обходилось дорого, и гарнизон на Корфу составлял постоянную головную боль Николаевского адмиралтейства.

Все время после своего приезда в Николаев в качестве командира Черноморского флота вплоть до Тильзитского мира 1807 г. адмирал де Траверсе был вынужден иметь дело с постоянными проблемами, касающимися содержания и снабжения сухопутного и морского гарнизонов на острове Корфу.

Николаевское адмиралтейство служило чем-то вроде почтовой станции при переправке средств, выделяемых для Корфу. Полномочный министр при вновь образованной Республике Ионических островов граф Мочениго (грек по национальности, но давно состоящий на русской службе) постоянно сетовал на недостаток денег и на трудности со снабжением. Он неоднократно обращался к Траверсе с просьбами о помощи.

Особенно часто в письмах Мочениго встречаются жалобы на финансовые сложности: “Да будет известно вашему высокопревосходительству, что отсутствие средств, выделенных по чрезвычайным статьям, ставит меня в крайне затруднительное положение. Я был вынужден направить заемные письма в Венецию с переводом на Константинополь, иначе в Венеции их у меня никто бы не принял…”

Траверсе пришлось обращаться к графу Андрею Италийскому, -российскому посланнику в Константинополе (он был направлен в Турцию в тот же год, что и Траверсе в Николаев), с просьбой о том, чтобы заемные письма были оплачены у константинопольских банкиров Хубша и Симони.

Положение порой становилось критическим. Мочениго, совершенно потеряв голову, извещал Траверсе, что выдал на адмиралтейство векселя достоинством в тридцать семь и сорок семь тысяч пиастров с трехнедельным сроком уплаты. И деньги надо было срочно где-то добывать. Помимо поисков денег на Траверсе свалились заботы о снабжении Корфу лесом, порохом, фитилями. Турки поставляли материалы с опозданием и в неполном объеме.

В 1804 г. было решено вдвое увеличить гарнизон на Корфу. Адмирал де Траверсе получил приказ переправить на остров более двух тысяч солдат (мушкетерский полк и казачий эскадрон вместе с лошадьми) и большое количество пушек и боеприпасов. Фрегаты, бриги и транспортные суда проходят в виду батарей турецких “замков”, охраняющих побережья Босфора и Дарданелл, и турки внимательно досматривают все суда несмотря на конвенцию, заключенную между Санкт-Петербургом и Константинополем. Впервые после Ушакова русские военные корабли идут проливами. В 1805 г. еще одна экспедиция: корабль “Святой Павел” взял на борт в Севастополе тысячу солдат и доставил их на Корфу, вновь не миновав турецкого досмотра. Соглашения двух держав о свободном плавании в проливах держатся буквально на волоске.

В составе Черноморского флота не было транспортов, Траверсе вынужден фрахтовать торговые суда, хозяева которых запрашивали непосильные суммы. Адмиралтейство было завалено неоплаченными счетами. Адмирал де Траверсе не раз обращался в Санкт-Петербург с просьбами выделить деньги. Наконец император отдал распоряжение министру финансов графу Васильеву перевести графу Мочениго значительную сумму через Николаевское адмиралтейство.

В 1806 г. Траверсе получил от князя Адама Чарторыского уведомление о перечислении денег по чрезвычайным статьям — ста двадцати пяти и ста семидесяти тысяч голландских дукатов[144], с рекомендацией соблюдать строжайшую секретность, переправляя их на Корфу, так как отношения с Блистательной Портой в последнее время серьезно осложнились. Князь Адам, обращаясь к Траверсе писал:

“Его Императорское Величество полагает, что надо снарядить военное судно, бриг или люгер, которое будет готово выйти в море, как только вами будут получены все деньги. Командование судном надобно поручить опытному и надежному офицеру, который в случае необходимости мог бы представить вымышленный предлог для своего плавания и не дать проникнуть до истины лицам, заинтересованным в ее открытии; это особенно важно при проходе Константинопольским проливом и Дарданеллами “.

Плавание должно было пройти без осложнений, но все предусмотреть невозможно. Деньги разделили на две партии и погрузили на бригантины “Феникс” и “Ясон”; на “Ясоне” во время плавания сломалась брам-стеньга и пришлось сделать остановку для ее починки. В конце концов обе бригантины благополучно достигли Корфу. В письме от последних чисел августа Мочениго осыпал Траверсе благодарностями. Ему наконец удалось избавиться от бесчисленных кредиторов.

Это всего лишь один из примеров, демонстрирующих, какие проблемы приходилось решать командиру Черноморского флота вместо того, чтобы поднимать николаевские верфи, на что тоже катастрофически не хватало средств.

Отряд Черноморского флота в Средиземном море под командованием капитана Сорокина был усилен тремя эскадрами из Кронштадта и Ревеля. В январе 1805 г. прибыла эскадра вице-адмирала Грейга — два линейных корабля и два фрегата. Через год — эскадра вице-адмирала Сенявина, состоявшая из пяти линейных кораблей, одного фрегата и двух бригов. В конце 1806 г. подошла третья эскадра — три линейных корабля, один фрегат, один корвет, один шлюп и один катер под командованием капитан-командора Игнатьева.

Во главе соединенных балтийских и черноморской эскадр был поставлен адмирал Сенявин; силы русского флота на Корфу состояли из шестнадцати линейных кораблей, двенадцати канонерских лодок, восьми фрегатов, семи корветов, семи бригов и около сорока малых судов общим вооружением две тысячи пушек. В Европе внимательно наблюдали за усилением русского флота и наращиванием сухопутных сил в Средиземном море. Гарнизон генерала Лас-си был усилен корпусом генерала Анрепа. Все это чрезвычайно тревожило Бонапарта. В малоизвестном декрете французского правительства от июня 1806 г. военно-морским силам вменяется в обязанность вступать в бой со всеми русскими кораблями и кораблями Республики Семи островов. Первый консул не желал мириться с русским присутствием в центре Средиземноморья. Корфу сделался “горячей точкой” европейской политики.

Проблем на Корфу меньше не становилось. К требованиям и просьбам Мочениго с 1805 г. прибавились претензии вице-адмирала Грейга, который требовал войскам провизию и флоту снаряжение. Траверсе с большим трудом удалось организовать доставку на Корфу большой партии солонины, приготовленной по рецепту, “секрет которого русские сообщили англичанам”. Грейг, извещая о получении продовольствия и конопляного масла для окраски судов, не находил слов для изъявления благодарности. Для нужд русских войск на Корфу в херсонских степях выращивались целые стада быков.

За своевременные и умелые действия по снабжению русского гарнизона и флота на Ионических островах командир Черноморского флота был награжден в 1804 г. орденом Александра Невского[145]. Эта высочайшая награда подчеркивала, какое большое значение Санкт-Петербург придавал русскому присутствию на Средиземном море.

Дюк де Ришелье в Одессе

Через девять месяцев после того, как маркиз де Траверсе перебрался в Николаев, другой француз, Арман Эмманюель дю Плесси герцог де Фронсак герцог де Ришелье был назначен военным и гражданским губернатором Одессы.

Между ними завязалась переписка, которая в течение шести лет шла почти без перерыва. Не раз признавался Ришелье, что не успев окончить одно письмо к Траверсе, он принимается за следующее. Первое его письмо Траверсе датировано 1 апреля 1803 г.

Господин маркиз, позвольте мне в качестве соседа и соотечественника обратиться к вам с предложением дружбы в надежде возобновить это предложение при личной встрече. Я благодарю судьбу, которая привела нас друг к другу, и рассчитываю в ближайшее время с вами свидеться. Ваш шурин, господин Антон Брюин, с которым я имел удовольствие свести знакомство в Санкт-Петербурге, обещал мне рекомендательное письмо к вам. Но я от него так ничего и не получил, хотя он знал о моем предстоящем отъезде. Поэтому я испытываю некоторое беспокойство, обращаясь к вам без какой-либо рекомендации…”[146]

Это письмо доставил в Николаев французский путешественник, господин де Рейи, с которым герцог выехал из Санкт-Петербурга.

На берегу Черного моря Ришелье увидел крохотное поселение, где все надо было строить с самого начала.

Мне поручено наблюдать за работами по строительству Одесского порта, но моя осведомленность в местных делах так мала, что любой совет такого человека, как вы, будет для меня драгоценен. Мне предложили план строительства, но прежде, чем что-нибудь решать, я хотел бы, чтобы вы все увидели собственными глазами: я был бы вам бесконечно обязан и, кроме того, это маленькое путешествие доставило бы нам удовольствие личного знакомства”.

Траверсе, серьезно заинтересованный в строительстве Одесского порта, не скупился на советы и пожелания. В чем причина обмеления гавани и как с этим явлением бороться? У адмирала была своя точка зрения: “Тут дело не в течениях, но в совместном влиянии сильных и частых ветров”. Действительно, в этой местности дуют сильные и непостоянные ветры: южный приносит жару, а северный и северо-восточный, не встречая препятствий в полупустынных степях — снег и холод.

Так началась подкрепленная взаимовыручкой дружба двух французов, которых судьба занесла на край света. Вернувшись из Одессы, Траверсе послал Ришелье шлюпку и четырех матросов, чтобы у нового одесского губернатора была возможность следить за работами в порту. К этому маркиз добавил личный подарок, двух собак, которому герцог, чувствовавший себя одиноким, был очень рад.

Разделенные всего сорока лье два уроженца Франции, не жалея своих знаний и талантов, трудились над созданием в Новороссии военных и торговых портов, которым было суждено славное будущее. Герцог Ришелье был назначен в марте 1805 г. новороссийским губернатором, но продолжал заниматься в основном Одессой, которую он за двенадцать лет превратил в цветущий город. Адмирал де Траверсе семь лет своей жизни отдал развитию Херсона, Николаева и Севастополя и продвижению России на восточное побережье Черного моря.

Александр I вручил судьбу Новороссии и черноморских портов в руки двух французов и не разочаровался в своем выборе. Он питал к ним полное доверие. У Траверсе и Ришелье было право прямого обращения к императору, без посредничества министров.

* * *

В Николаеве и Одессе не прекращались строительные работы, города росли и принимали все новых и новых жителей. Особенно много приезжих было в Одессе, первом западном городе на юге России. Они прибывали обычно морем и должны были дожидаться на доставивших их судах, пока подойдет их очередь в карантин: только пройдя его, они допускались в город[147]. Ришелье попросил у Траверсе разрешения предоставить для размещения приезжих казармы Овидиополя, где места могло хватить для сотни семейств.

Проблем в новых российских губерниях, в которые совсем недавно пришла европейская цивилизация, было множество, и если Ришелье мало затрагивали дела Николаевского адмиралтейства, то Траверсе постоянно приходилось входить в заботы, касающиеся строительства Одесского порта.

Герцог Ришелье вместе с командиром гарнизона, английским генералом Кобли, стремится превратить Одессу в крупнейший торговый порт на Черном море, порт, располагающий обширным рейдом, способным вместить до шести сотен судов. Турция с 1798 г. открыла черноморские проливы для английских, австрийских, датских, французских, прусских, шведских и русских торговых судов. В Одесском порту можно видеть флаги всех наций, сюда спешат купцы с северных морей, с берегов Средиземного моря, из Азовского моря.

Многие иностранные торговые суда плавают под русским или австрийским флагом. Через проливы каждый год проходили до восьмисот греческих судов под русским флагом. Турки таким положением дел крайне недовольны. С 1803 г. контроль над передвижением торговых судов переходит из Одессы в Николаев. Патенты на право прохода выдаются только в Николаевском адмиралтействе. Тем самым на адмирала де Траверсе обрушивается новая забота: надзор за всеми черноморскими коммерческими коммуникациями. В административном плане торговая деятельность Одессы зависит с этого момента от Николаева.

Россия вывозила через проливы пшеницу и рожь, канаты и парусину, пеньку и сало, кожу и икру. Из Одессы, Херсона и Таганрога они доставлялись в Марсель, Геную, Ливорно, Мессину, Анкону, Триест, Венецию. Ввозила она сельскохозяйственную продукцию и мануфактуру: вино, кофе, сукно.

Предоставление русского флага иностранным торговым судам каждый раз бывало сопряжено с решением ряда весьма деликатных проблем. Одесский губернатор неоднократно сопровождал ходатайства такого рода просьбой проявить “понимание”. Например в 1808 г. Ришелье просил Траверсе не только дать русский флаг французским негоциантам, не только приписать к их судну офицера и матросов русского флота, но и санкционировать мнимую продажу их судна, на что они вынуждены пойти ввиду сложившихся обстоятельств.

Важную заботу адмирала де Траверсе составляла борьба со шпионской деятельностью, которую особенно активно вели французы и англичане. В письме к русскому посланнику в Константинополе Андрею Италийскому он выражал обеспокоенность в связи с присутствием французского комиссара в Севастополе. Посланник был того же мнения.

По представлению Траверсе Севастополь в 1804 г. императорским указом был объявлен закрытым портом. Здесь разрешалась стоянка лишь кораблей русского Военно-Морского флота. Торговые суда могли заходить сюда только для срочного ремонта или спасаясь от непогоды.

Короткая передышка в череде войн подходила к концу. Граф Морков в донесениях, отправленных в Санкт-Петербург в 1803 г., все чаще приводил доказательства того, что Бонапарт готовится нарушить Амьенский мир.

Иностранные визитеры

Любой гость в этих отдаленных от центра России местах встречался с неподдельной радостью. О визитах извещают заранее, впечатлениями о них делятся в письмах. Часто посещал Николаев герцог Ришелье, каждый раз обращаясь с просьбой к Траверсе приготовить ему подставы. Неоднократно бывали здесь маркиз и маркиза д'Антишан, проживавшие близ Умани. Каждая встреча с ними — лишний повод вспомнить о Франции и о Рейнской армии Конде.

По пути в свои степные владения в Подолии заехал в Николаев принц Нассау-Зиген с двумя пасынками и зятем, маркизом д'Арагон[148]. Вместе с ними путешествовала, направляясь к мужу в его огромное имение в Пикове, соседствующее с имением принца, очаровательная графиня София Потоцкая. Она не расставалась с идеей построить в Крыму город и дать ему имя Софиополис[149]. План у нее уже был готов, она показывала его Траверсе и предлагала ему построить в новом городе дом, обещая, что в соседях у него будет весь высший свет империи. Нассау-Зиген с интересом осматривал Николаевский порт, в котором произошли значительные изменения к лучшему.

Два француза, господа де Кастельно и де Рейи, посетили эти еще малознакомые европейцам места с целью их описания; несколько дней они провели у Траверсе. В своем “Путешествии по Крыму” господин де Рейи оставил портрет маркиза:

Черноморским флотом командует француз, маркиз де Траверсе, двадцать лет находящийся на русской службе. Это опытный и блестящий моряк. Он небольшого роста, говорит с живостью и логикой, обличающей в нем человека, у которого нет недостатка в мыслях и в умении привести их в порядок. У него манеры человека, принадлежащего к лучшему обществу, его любят и уважают все его подчиненные. Радушный прием, который он мне оказал, свидетельствует, что он не забыл своей родины”.

Рады навестить “дорогого маркиза” и Шпренгпортен с его “малюткой-женой”[150]. Он знаком с Траверсе и братьями Прево де Люмьян еще по Финляндии. Особенно приятны эти гости Луизе, которой они напоминают родные края.

Еще один гость — барон Антуан Антуан де Сент-Жозеф, провансалец с вечным румянцем на щеках. Он избороздил все Средиземное море от Марселя до Константинополя, бывал и у Ришелье в Одессе, и у Траверсе в Николаеве. Дела арматора и негоцианта часто приводили его в Россию. В Херсоне он создал крупный торговый дом. Удивительна судьба этого человека. В 1786 г. Людовик XVI даровал ему дворянство, брак с Анной-Розой Клари сделал его свойственником королей Неаполя, Швеции и Испании[151]. Он горячий сторонник Наполеона. С непроницаемым лицом и сильным провансальским акцентом он говорил Траверсе: “Мне покровительствует провидение”. В Николаеве у него дела: все торговые операции проходят через местное адмиралтейство.

С не меньшим удовольствием маркиз приветствовал гостя, прибывшего на этот раз с другого конца света. Смит — первый американец, предпринявший такое далекое путешествие. Траверсе и Смит часами беседовали об Америке и о месте, которое она сейчас занимает в мире. Любезный прием, оказанный в Николаеве американскому путешественнику, заставил его не слишком торопиться в родную Филадельфию.

А в семействе Траверсе тем временем совершилось прибавление: сын, нареченный Федором, родился в 1803 г., дочь, крещенная Марией, но прозываемая в семье Маринкой — в 1807 г.

Окончив Смольный институт, в Николаев приехала Клер. 9 февраля 1805 г., получив позволение императора и благословение отца, она обвенчалась в католической церкви св. Николая с контр-адмиралом Константином Леонтовичем. Этот офицер на высоком счету во флоте. 26 марта следующего года у нее родился сын Александр. Адмирал де Траверсе стал дедушкой, его внук тоже будет моряком.

В 1808 г. стало известно о смерти Клер дю Кен де Лонгбрен, в замужестве де Траверсе, скончавшейся в Сен-Жан д'Анжели. Больше двадцати лет прошло с тех пор, когда Жан Батист последний раз видел ту, что некогда баюкала его в тенистой сени плантации “Гран Серон”. В Николаеве порвалась последняя связь с Антильскими островами, Жан Батист с грустью вспоминал о Мартинике, которая вновь, после стольких войн попала в руки англичан[152]. Вспоминал свои детские годы, трех сестер, Клер, Анжелику и Полину, братьев, из которых в живых оставался только Огюст. Вслед за Казимиром и Севером ушли из жизни и Жюстен с Арманом. Для Жана Батиста это словно другой мир, не имеющий ничего общего с тем, в котором он живет сейчас. “Лишь со смертью моей матери, — писал он, — я впервые понял, какой долгий путь остался позади”.

На смену горю идет радость: весной 1808 г. из Санкт-Петербурга приехал старший сын адмирала, впервые увидевший своего пятилетнего брата Федора и годовалую Маринку. В нем не узнать прежнего Фан-Фана. Теперь это капитан 2-го ранга Александр Иванович Траверсе, получивший назначение в Николаевский порт[153].

Траверсе часто наезжали в Воронежскую губернию на севере Новороссии, где у них имелось обширное имение. Воронеж — колыбель русского флота. Петр Великий, решив, что Россия должна иметь свой морской флот, заложил в 1696 г. верфи на реке Воронеж, притоке Дона. Воронежское имение было пожаловано маркизу Павлом I одновременно с пензенским в 1797 г. Помимо прекрасной усадьбы и плодородных земель Траверсе владели здесь деревней Гвоздевка с тремя сотнями крестьян.

В Николаеве и Одессе оплакивают герцога Энгиенского

Весной 1804 г. Траверсе и Ришелье узнали о казни юного герцога Энгиенского. По приказу первого консула он был схвачен в Бадене, привезен в Париж и спустя сутки, в ночь на 21 марта расстрелян во рву Венсенского замка. Это убийство без суда и следствия потрясло Европу: все европейские дворы оделись в траур. Первым выступил с протестом русский император. Париж и Санкт-Петербург обменялись резкими нотами, которые стали еще одним шагом к назревающему разрыву. Бонапарт, защищаясь от обвинений Александра, в свою очередь ссылался на обстоятельства смерти Павла I, но донесения послов нарисовали перед ним картину всеобщего возмущения. Первый консул был всерьез обеспокоен таким поворотом в общественном мнении.

Вся Европа терялась в догадках. Зачем было казнить герцога, который не считался претендентом на трон? Быть может, Бонапарт, готовя собственную коронацию, хотел таким образом продемонстрировать верность заветам революции? Или, расправляясь с одним из Бурбонов, он надеялся укрепить свою власть на фундаменте всеобщего страха?

Бонапарт провозгласил себя императором Франции 21 декабря 1804 г., а через пять месяцев, 25 мая 1805 г. возложил на себя в Милане корону итальянского королевства. Известие о восстановлении монархии во Франции больше всего поразило Александра I, которого история аттестует как первого русского республиканца и человека, искренне заботившегося о мире и благосостоянии народа.

21 мая 1805 г. Ришелье писал из Одессы маркизу де Траверсе: “Итак Бонапарт император, и во Франции новая династия. Нам лишь остается ждать, как Европа посмотрит на эту новую узурпацию”[154]. Ришелье навсегда останется врагом Наполеона и, когда французские войска вторгнутся в Россию, он обратится к царю с просьбой о вступлении в русскую армию.

Александр понимал, что новая война неизбежна. 23 сентября (5 октября по старому стилю)[155] 1804 г. он известил короля Пруссии о разрыве дипломатических отношений с Францией. Русский посол покинул Париж. На берегах Черного моря с напряженным вниманием будут следить за сражениями в Европе. Весть о поражении французского флота при Трафальгаре не могла не поразить адмирала де Траверсе. Аустерлиц, Иена, Эйлау, Фридланд — война все теснее приближается к России.

Из Санкт-Петербургского Адмиралтейства Траверсе было направлено послание, датированное 20 ноября 1805 г. — днем сражения при Аустерлице:

Господин маркиз, с получением сего вам надлежит привести флот в полную боевую готовность. Мне хотелось бы также по-дружески осведомиться, готовы ли вы продолжать командовать Черноморским флотом в том случае, если Турция, подстрекаемая Францией, вступит с нами в войну, и вам, что не исключено, придется сражаться против французского флага. Жду ответа с ближайшей почтой.

Чичагов”[156].

Ответ Траверсе министру до нас не дошел, но его смысл не трудно себе представить.

Письмо Чичагова отражало обеспокоенность Санкт-Петербурга. Турция после поражения при Аустерлице явно склонялась в сторону Франции, хотя старалась сохранять видимость дружественных отношений с Россией. Адмирал де Траверсе приказал в срочном порядке приступить к вооружению канонерских лодок.

О военных приготовлениях на Черноморском флоте стало известно в Константинополе весной. Турция потребовала от русского посла объяснений. Приказ о приведении флота в боевую готовность был секретным, о нем не был извещен даже граф Италийский; он был вынужден обратиться с запросом в Николаев.

Бонапарт склоняет на свою сторону Селима III

Союз, заключенный Россией с Турцией при Павле I, был прочен лишь по видимости. На Османскую империю, раздираемую дворцовыми переворотами и гражданскими войнами, оказывали постоянное давление Франция и Англия. При том что “русский флаг казалось бы прочно утвердился на Черном море, в Санкт-Петербурге приходилось внимательно следить за переменчивым настроением хозяев проливов — ими умело и хитроумно дирижировали те европейские державы, которым было не по нраву развитие русской торговли, угрожавшее их интересам”, — так описывает эту неустойчивую ситуацию историк Поль Мишеф.

Тем не менее продолжалась дипломатическая деятельность. В апреле 1805 г. Россия заключила договор с Англией, согласно которому обе стороны гарантировали территориальную целостность Турции, а 28 сентября граф Италийский, русский посланник в Константинополе, подписал новое соглашение с Турцией, подтверждающее условия трактата 1799 г. В седьмой, секретной статье этого соглашения значилось, что “высокие договаривающиеся стороны, рассматривая Черное море как закрытое, обязуются не допускать появления в нем военных флагов и вооруженных кораблей любой иной страны и в случае такового будут препятствовать ему всеми имеющимися в их распоряжении силами и средствами”. Черное море тем самым закрывалось для всех иностранных военных кораблей.

Это новое сближение России и Турции вызвало у Наполеона настоящий приступ бешенства. Он срочно направил в Константинополь в качестве чрезвычайного посланника генерала Горацио Себастьяни, известного своими дипломатическими способностями, рассчитывая, что он надавит на Порту и убедит ее отказаться от союза с Россией. Генерал прибыл в Константинополь в мае 1806 г. Его целью было добиться от Турции, чтобы она закрыла проливы для русских кораблей, не пропускала греческие суда, идущие под русским флагом, и укрепила оборону проливов на случай возможной атаки русского флота. И главное — убедить султана Селима III порвать договор с Александром.

Нужен особый склад ума, чтобы уметь разговаривать с восточным государем. Тем более, что Селим не был склонен к разрыву с Россией, и все свои усилия Себастьяни растрачивал понапрасну.

С Наполеоном о мире в Европе приходится забыть, а на Россию у него особые виды. Политику французского императора нельзя понять, не учитывая его маниакальной идеи пройти по стопам Александра Македонского. Он и Павла пытался увлечь мечтой покорения Индии. Он всерьез намеревался восстановить Византийскую империю со столицей в Константинополе, он будет вынашивать планы коронации в Кремле. Тюильри для него — всего лишь первый шаг в грандиозном проекте создания всемирной империи.

Екатерина II также имела виды на византийский престол для своего второго внука, великого князя Константина — об этих планах напоминает его имя. Но у России, по крайней мере, были общие границы с Турцией.

Единственное, чего удалось добиться Бонапарту — и то в результате сложных дипломатических маневров, — это признания Портой его императорского титула.

Вся эта напряженная ситуация хорошо обрисована в письме, которое русский посланник в Турции направил Траверсе 28 июня 1806 г.:

Мы переживаем момент весьма острого кризиса. Здесь в ближайшем времени ожидается посол Бонапарта; не приходится сомневаться, что он предпримет действия, способные поставить в затруднительное положение и турецкое правительство, и меня. Свое влияние, уже утвердившееся в большей части Европы, Бонапарт желает распространить и на Турцию, придав турецкой политике направление, противное как нашим, так и английским интересам. Императорский двор не может оставаться безразличным к этим действиям Франции и намерен им препятствовать.

Если Порта подтвердит свою верность политике союза с нами, Бонапарт вынужден будет прибегнуть к силе: при таком развитии событий Россия также не сможет остаться в стороне.

Более вероятен иной поворот дела: Порта, повинуясь страху или польстившись на обещания, пойдет на поводу у Франции — в таком случае, если тем временем не случится общее примирение, моя миссия будет закончена, а ваша вступит в силу. Последние события в Европе говорят о близости войны, которую не могут предотвратить никакие переговоры.

Декрет французского правительства предписывает рассматривать как неприятельские все русские суда и суда Республики Семи островов и разрешает производить конфискацию как самих судов, так и всего, что на них находится. Для этого будут использоваться все ресурсы венецианского Арсенала. Для кораблей, не располагающих достаточным вооружением, появление в Адриатике теперь чрезвычайно опасно.

Андрей Италинский”[157].

Адмирал де Траверсе получил от константинопольского посланника список военных кораблей, которыми располагала Порта[158]. Это примерно пятнадцать линейных кораблей, среди которых “Величие султана” (сто двадцать пушек), “Страж моря”, “Турухтан”, “Замок моря” (восемьдесят четыре пушки), с десяток пятидесятипушечных фрегатов, несколько бомбард с тридцатью двумя или тридцатью девятью пушками, восемнадцать корветов, а также бриги, канонерские лодки и шебеки. “Они хорошей постройки, снабжены медной обшивкой, но выучка офицеров и экипажей оставляет желать лучшего”.

Русско-турецкий союз, возобновленный в сентябре 1805 г., был разорван в 1806. Что было тому причиной?

Вторжение в дунайские княжества

Франция продолжала оказывать дипломатическое давление на Турцию, вынуждая ее к разрыву с Россией. От русского министра в Константинополе требовалось большое искусство, чтобы сохранить за Россией право свободного плавания через Босфор и Дарданеллы. Но положение оставалось крайне неустойчивым.

Причиной обострения отношений стали Валахия и Молдавия, дунайские княжества, находившиеся под протекторатом Турции. 24 августа 1806 г. султан Селим III, не поставив в известность русского императора, что он согласно договору был обязан сделать, распорядился сместить господарей Валахии и Молдавии, князей Ипсиланти и Мурузи. Валахские и молдавские бояре обратились за помощью к Александру I.

Россия давно имела виды на эти княжества. Царь воспользовался предлогом, предоставленным ему Портой, и обещал Молдавии и Валахии поддержку. В качестве “меры предосторожности” он приказал ввести в них войска, а маркиз де Траверсе получил встревоженное письмо от константинопольского посланника.

Господин маркиз, эти резкие действия совершаются в то время, когда мне удалось добиться полного удовлетворения по всем спорным вопросам и я направил императору донесение о совершенном успехе переговоров. И в этот момент от драгомана я узнаю о передвижении наших войск![159]

Открытию военных действий в немалой степени способствовал барон фон Будберг, сменивший князя Чарторыского на посту министра иностранных дел. Такое решение было стратегической ошибкой. В тот момент, когда требовалось бросить все силы на борьбу с Наполеоном, они оказались рассредоточены на двух театрах военных действий — в Пруссии и на еще более обширном дунайском. Потом все равно придется перебрасывать войска с Дуная на Вислу.

Злополучному министру Италийскому было приказано покинуть Константинополь в течение трех дней. Английский посол сэр Чарльз Арбатнот пригласил его занять место на “Канопе”, отплывавшем на Мальту; на этом острове граф и нашел убежище.

С разделом Польши Россия получила контроль над верховьями Днестра и прямой выход в Молдавию, к берегам Прута и Дуная. Ей не составляло труда захватить и удерживать дунайские княжества.

В Париже российский поверенный в делах Пьер д'Убриль, еще один француз на русской дипломатической службе, внимательно наблюдал за всеми действиями турецкого посланника. Санкт-Петербург чрезвычайно обеспокоен экспансионистской политикой Наполеона. Австрия перестала играть значительную роль в европейских делах и предпочитает выжидать, стараясь понять, по выражению Поццо ди Борго[160], “откуда ветер дует”.

Война с Турцией

Указ от 16 июня 1806 г. объявлял о создании Дунайской армии, ее командующим был назначен генерал Михельсон. Она состояла из трех корпусов, которые возглавляли генералы Беннигсен и Мейендорф и генерал-лейтенант Ришелье. 28 октября Михельсон получил приказ занять дунайские княжества и почти сразу же часть его войск была переброшена на другой фронт: генерал Беннигсен отправился в Пруссию, куда вторглась наполеоновская армия.

Порту застала врасплох быстрота русских ответных действий. Молдавский и валашский господари, которых Россия собиралась защищать, вернулись на свои места, но это уже ничего не могло изменить. Турецкий султан искренне стремился не допускать конфликта с Россией, однако его флирт с Наполеоном зашел слишком далеко и пути назад уже не было.

30 декабря 1806 г. Селим III, уступая давлению Франции в лице ее посланника генерала Себастьяни, объявил России войну. В русских портах на Черном море, где со дня на день ждали турецкого десанта, началась настоящая паника.

В октябре 1806 г. адмирал де Траверсе получил распоряжение генерала фон Будберга заняться береговым укреплением на случай возможной турецкой атаки. Следовало построить телеграфы во всех основных пунктах обороны. Эскадра канонерских лодок была отправлена из Николаева в Крым, где полковник Пушкин срочно приводил в боевую готовность имеющиеся в его распоряжении силы и средства.

Несколько канонерских лодок выделены для обороны Одессы. Тем временем Ришелье получил назначение в Дунайскую армию; Николаевская флотилия обеспечивала для нее подвоз боеприпасов и войск и охраняла ее тылы. Ришелье просил Траверсе “запереть кораблями устье Дуная, чтобы не дать туркам возможности переправлять войска вверх по течению”[161]. Но Траверсе отказался производить эту операцию зимой: канонерские лодки могли оказаться в ледяном плену и, будучи отрезанными от базы, стать легкой добычей турок. Он не поддавался ни на какие уговоры: такая экспедиция в зимнее время возможна только после равноденствия; иначе канонерским лодкам не выстоять против сильных ветров с моря. Только в феврале канонерки смогли включиться в дело.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Театр военных действий между Россией и Турцией

Сорок четыре канонерские лодки вошли в феврале в устье Дуная. Они везли амуницию и три батальона пехоты: часть этих войск поступила в распоряжение генерала Ланжерона[162], который сменил Ришелье под предлогом “недомогания” последнего. Эскадра канонерок была усилена новыми судами, построенными по инициативе Траверсе на верфях Николаева — это акаты, и они во многих отношениях превосходят канонерки. Их преимущества имел возможность оценить граф Ланжерон: по его мнению, “канонерские лодки плохо подходят для действий в таких условиях; они слишком тяжелые, а их единственное орудие, фальконет, трудно наводить”.

Тем не менее свою генеральную квартиру Ланжерон разместил на самой большой из канонерских лодок, вооруженной одной пушкой и четырьмя фальконетами: здесь более здоровый воздух, чем на болотистых берегах Дуная, которые по ночам окутывают холодные малярийные туманы.

В армии ощущалась постоянная нехватка амуниции и боеприпасов; Ланжерон требовал у Траверсе пороха, пуль, картечи, картона для гильз. Его требования стали еще более настойчивыми после того, как турецкие канонерки атаковали 21 марта Николаевскую флотилию. “Все зависит от вас, — писал Ланжерон, — нам нужно во что бы то ни стало взять Измаил с его пятитысячным гарнизоном, а осадной артиллерии у нас нет”. Траверсе делал, что мог, снабжая Дунайскую армию всем необходимым.

В письме к Ланжерону Траверсе не скрывал своего критического отношения к ходу войны: “Момент для взятия Измаила был нами упущен. Надо было действовать также энергично, как под Хотином и Брюндой, и ни в коем случае не допускать в Измаил отряд такого деятельного генерала, как Пейливан. Он-то так запросто Измаил не отдаст”. Чтобы исправить положение дел, потребуется много времени и сил.

Константинополь не будет взят

Пока турецкая и русская армии противодействовали на огромном задунайском фронте, в Санкт-Петербурге вынашивали мысль атаковать противника на втором направлении — высадить десант непосредственно в Константинополе. Ответственность за выполнение этого фантастического по дерзости плана, известного под названием “миссия Босфор — Дарданеллы — Константинополь”, была возложена на Сенявина, Ришелье и Траверсе.

Первый удар был направлен из Средиземного моря: вице-адмирал Сенявин, командующий русским флотом на Средиземном море, в состав которого входили три пришедшие из Финского залива эскадры, получил в начале 1807 г. секретный приказ действовать против турок на море, атаковать их на островах и на берегу, вступать в бой с их кораблями.

8 апреля Санкт-Петербург дал новые инструкции. На этот раз речь шла о том, чтобы силами Черноморского флота атаковать Дарданеллы и захватить Константинополь. Адмирал де Траверсе получил от морского министра приказ, в котором на него вместе с герцогом Ришелье возлагалась ответственность за проведение этой операции, которая должна была покрыть бессмертной славой русский флот. Чичагов особенно настаивал на том, чтобы операция была подготовлена самым тщательным образом: вооружить флот, снабдить его брандерами, нанять транспортные суда для перевозки десанта в пятнадцать—двадцать тысяч солдат. Начать операцию следует, когда установится благоприятное направление ветров.

Операция готовилась с соблюдением всех мер секретности. Между Черноморским флотом и средиземноморской эскадрой Сенявина была установлена надежная и быстрая связь: греческие офицеры, посланные из Николаева и с Корфу, передвигаясь на каиках, которые турки принимали за свои, встречались на рейде Константинополя.

На кайке обычно находилось три гребца, греческий лоцман, служивший также и переводчиком, и двое русских, одетых в костюмы турецких матросов. Кайки использовали также для разведки и для дезинформации неприятеля. Русские старались отвлечь внимание турок от своих истинных планов и дать им понять, что основной удар готовится на Дунае или в Мингрелии.

Тем временем генерал Ришелье, следуя полученным им инструкциям, готовил семнадцатитысячный десантный корпус, в который входили пехотные, кавалерийские, инженерные и артиллерийские части: он должен был быть переброшен в Константинополь на судах, которые подтягивались в Севастополь по приказу Траверсе.

Назначенный командиром эскадры контр-адмирал Пустошкин ждал только приказа погрузить на корабли подготовленный Ришелье десант. Генералу Михельсону было дано распоряжение начать генеральное наступление, чтобы отвлечь турецкие войска на дунайский театр. Соотношение сил весьма неравное: против сорока тысяч русских солдат турки выставили двести двадцать тысяч. У них есть такой неиссякаемый источник резервов, как их азиатские провинции.

Генерал Ришелье был убежденным противником этого плана. Еще находясь в Дунайской армии, он писал Траверсе о плохой подготовке рекрутов, присылаемых из Одессы; теперь же он говорил об отсутствии у солдат оружия и о невозможности сосредоточить в Крыму пятитысячный отряд при той ужасающей смертности, которая установилась в армии. И он был в этом не одинок; полковник Пушкин также докладывал о том, что у него не хватит сил защитить Крым в случае турецкого нападения.

Ришелье опасался за успех операции, которую пришлось бы проводить войскам, состоящим наполовину из плохо обученных рекрутов. В своем донесении в Санкт-Петербург 12 февраля 1807 г. он указывал на “дурное состояние войск, в которых много солдат больных и негодных к делу, а командиры неспособны к проведению такой операции”.

Сославшись на “измучившую” его лихорадку, Ришелье покинул Дунайскую армию и вернулся в Одессу. Вместо него император назначил Траверсе главнокомандующим вооруженными силами на Кавказе и в Крыму. Когда Ришелье обратился с просьбой поставить подпись под его докладом с изложением реального положения дел, Траверсе согласился, но сам при этом не высказался ни за, ни против намечаемой операции. Он был по-прежнему готов в любой момент дать Пустошкину приказ на отплытие.

В Санкт-Петербурге рапорт Ришелье был принят к сведению и его доводы произвели впечатление на императора и министров.

Со своей стороны адмирал Сенявин докладывал Чичагову, что турки усилили оборону Константинополя. Он ссылался при этом на результаты прорыва через Дарданеллы, осуществленного английским адмиралом Дуквортом. 19 февраля английская эскадра была вынуждена повернуть обратно и, попав под перекрестный огонь, понесла большие потери в живой силе; многие корабли получили повреждения. Сенявин сообщал, что вице-адмирал Дукворт решительно отказался предпринять вторичную, совместно с русскими, попытку атаковать Константинополь.

Если бы Ришелье согласился идти на Константинополь, то эта операция в случае ее успеха могла бы перевернуть всю Европу, но в случае неудачи пошатнула бы Российскую империю.

Сенявин и Ришелье, однако, считали неблагоразумным предпринимать такие действия. А обвинялся в отмене операции командир Черноморского флота — очевидный пример исторической несправедливости. Именно действия адмирала Траверсе сорвали взятие Константинополя — к такому глубоко неверному мнению приходят некоторые историки, не склонные тщательно изучать документы и вникать в глубь событий.


1807-1809

Взятие Анапы

Феодосийский губернатор генерал Феншоу неоднократно сообщал в Николаевское адмиралтейство об участившихся набегах черкесов на юго-востоке Новороссии, в районе Кубани, по которой проходила граница России с Кавказом.

На правом берегу Кубани несли дозоры запорожские казаки, черкесы обитали в левобережье — Черкесия считалась независимой, но находилась под сильным турецким влиянием[163].

Черкесы отличались воинственностью: переправляясь через Кубань, они нападали на казаков, угоняли скот, захватывали женщин и детей, которых продавали в Кабарду.

Турция в свое время взяла на себя обязательство поддерживать порядок на кубанском левобережье и сурово преследовать тех, кто промышлял разбоем и захватом российских подданных. Тем самым она стремилась упрочить свое влияние в этой причерноморской области.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Штурм Анапы 29 апреля 1807 г. 

Черноморский флот в преддверии рейда на Константинополь находился в состоянии полной боевой готовности, и адмирал де Траверсе вместе с герцогом Ришелье решил предпринять карательную экспедицию в закубанскую область, действуя и с моря и с суши. О своих планах адмирал доложил императору:

Ваше Величество, я приказал откомандировать в распоряжение герцога Ришелье все казачьи полки, а также двенадцатый егерский полк и два батальона, расквартированных в Тамани. Я намерен дать примерный урок разбойникам. Общее командование буду осуществлять я”[164].

Герцог Ришелье был назначен командиром ударного корпуса и готовил операцию в Тамани, где находились два батальона пехоты и казачьи части — всего семь тысяч солдат и много артиллерии. В качестве адъютанта он взял с собой своего юного племянника графа де Рошешуар.

22 апреля эскадра, состоявшая из четырнадцати кораблей, вышла из Севастополя. В нее входили четыре линейных корабля: стопушечные “Ратный” и “Ягудиил”, “Исидор” с семьюдесятью четырьмя пушками и “Варахаил”, имевший шестьдесят шесть пушек. Их сопровождали четыре фрегата, один авизо и пять канонерских лодок. На кораблях находился десант. Командир эскадры контр-адмирал Пустошкин держал флаг на “Ратном”.

Адмирал де Траверсе дождался в Севастополе пока эскадра взяла курс на Анапу и на перекладных отправился в Феодосию, где стоял его бриг “Диана”. Ришелье с нетерпением ждал подкрепления, но эскадре преградила путь буря, продолжавшаяся пять дней. Когда волнение стихло, Траверсе подал Ришелье сигнал по телеграфной связи. Эскадра встала на якорь в восьми верстах к западу от Анапы, сам же он на “Диане” произвел осмотр укреплений, держась на дистанции пушечного выстрела. “На каменных стенах цитадели, нависших над берегом, собралось много людей; на бастионах были хорошо видны батареи; я насчитал около тридцати пушек. Ветер зюйд-зюйд-ост был довольно свеж, я вернулся к эскадре”.

Вечером по приказу Траверсе контр-адмирал послал в Анапу парламентеров, но они не были допущены в крепость. Анапа отвергла условия сдачи. Сигнал к открытию боевых действий был дан 29 апреля 1807 г., началась бомбардировка, красочно описанная Рошшуаром.

По сигналу, данному с брига, что находился под парусами вне линии баталии [имеется в виду бриг адмирала де Траверсе], корабли осуществили прекраснейший маневр, который восхитил бы любого моряка. На всех парусах они подошли к крепости на половину дистанции пушечного выстрела и дали один за другим залп по укреплениям порта и по верхнему городу. После этого они взяли курс в открытое море, повернули на другой галс и, вернувшись на прежнюю дистанцию, дали залп из орудий другого борта. Эта жестокая и почти непрерывная канонада, эти пять или шесть сотен ядер, обрушившихся на крепость, разнесли в клочья батареи, укрепления, дома. Сразу в десяти местах вспыхнули пожары: как из-за взрывов пороха, так и благодаря зажигательным снарядам, выпущенным эскадрой. Ни из крепости, ни из нижних батарей не последовало никакого ответа. Адмирал видел в подзорную трубу, как жители в панике покидали город, стремясь укрыться в горах. Третьего залпа не понадобилось”[165].

Адмирал приказал эскадре высаживать десант, а войскам Ришелье — наступать на город. Он видел, как уже в три часа егеря и казаки, спустившись на рысях с холма, где они расположились по приказу герцога, вступали в город.

Прапорщик Неверовский водрузил над крепостью русский флаг. Траверсе записал: «Войска под командованием герцога Ришелье и генерала Гагеблова вошли в город, который горел со всех концов. Улицы были пусты, жители бежали. Наконец офицеры собрались у меня на “Диане” и мы проговорили до одиннадцати вечера».

* * *

Свидетель гибели Анапы, рассказывая о ней, не мог скрыть грусти:

“Сей город, принужденно оставленный теперь жителями и объятый пламенем, представляет печальное зрелище и возбуждает в сердце соболезнование. Высокие городские три мечети не избегли печальной участи. Возвышенная на них гордая Луна, почитаемая мусульманами, от светлого северного огня побледнела, поверглась долу и просила с покорностию себе помилования, — но уже поздно: ибо коварные обожатели ее, не склонясь на милостивые обещания нашего Начальника, который, следуя миролюбивым МОНАРХА своего намерениям, предлагал им многие выводы, предались Черкесам, всегдашним своим неприятелям”.

Адмирал де Траверсе отбыл в Феодосию, оставив в Анапе Пустошкина, которому надлежало измерить глубины на рейде, снять подробный план крепости и затем разрушить ее. Генерал Ришелье вернулся в Одессу: его миссию по усмирению черкесов продолжил генерал Гангеблов, располагавший значительными силами из гренадерских и казачьих частей. Оставил Ришелье и своего адъютанта Рошешуара.

Среди трофеев, о взятии которых Пустошкин докладывал Траверсе в донесении от 2 мая, имелось восемьдесят четыре медные пушки различных калибров, три чугунные пушки, шестьдесят три бочонка пороха, большое количество ядер и картечи. Много боеприпасов, однако, по словам взятых в плен, было сброшено в городские колодцы. Русским достались также два черкесских торговых судна в хорошем состоянии. В том же донесении Пустошкин сообщил о факте, показывающем, сколь тесными были связи Анапы с Турцией.

«При сем вам донести честь имею, что я, получив сведение верное о прибытии трехмачтового судна из Царьграда с казною на наем в Анапе черкесов и на жалование янычарам и Паши, равно и ремонт на крепость и чин для Паши, для чего послал фрегат “Воин” на первое число мая ночью, который сей час возвратился и донес мне командир оного капитан-лейтенант Подгаецкий, что то судно им было загнано на берег от Суджук-Кале к N в шести верстах и потом вскоре от бывших на оном судне людей предано огню».

Войска ушли из Анапы, полностью разрушив город и крепость. Эскадра вышла в море 6 мая и шесть дней спустя бросила якорь на севастопольском рейде. Казакам удалось вернуть угнанный скот, а взятые ими пленники — около сотни — будут обменены на русских, уведенных черкесами в недоступные горные селения.

Взятие Анапы имело большое политическое значение. Оно продемонстрировало возросшую мощь Черноморского флота и стремление России распространить свое влияние на левобережье Кубани. Рассказ о штурме и разрушении турецкой крепости появился в европейской печати вместе с планом бухты, крепости и схемой действий эскадры.

Траверсе был недоволен, что Пустошкин, описывая взятие Анапы своему зятю (этот рассказ был потом опубликован в “Мессажер де Люроп”), упомянул о его участии. В этом случае ярко проявилась свойственная Траверсе скромность.

Мне весьма досадно, что о моем личном участии в походе эскадры стало известно; я не упоминал об этом в моих рапортах в министерство, ибо всемерно старался избежать какой-либо вокруг меня публичности”.

Морской министр адмирал Чичагов, получив рапорт контр-адмирала Пустошкина, написал Траверсе:

“Я полагаю, дорогой друг, что вы принимали участие в этой победе, и сообщил об этом императору. Я уверен, что не ошибаюсь: в любом случае вы руководили всей операцией и достойны именоваться победителем. Можно себе представить, что вы способны совершить, располагая пятнадцатью кораблями, если имея всего четыре, вы уже называли их флотом”[166].

Как показывает корреспонденция Чичагова и Траверсе, они были в превосходных отношениях и питали друг к другу чувство истинного уважения. Во всяком случае тон их писем, сохранившихся в Санкт-Петербургском Военно-Морском архиве, не имеет ничего общего с той враждебностью в отношении командира Черноморского флота, которой проникнуты апокрифические мемуары Чичагова, опубликованные в 1909 г. во Франции.

В честь взятия Анапы в Санкт-Петербурге отслужили торжественную литургию и отметили наградами особо отличившихся. Адмирал де Траверсе был, без сомнения, горд тем обстоятельством, что четыре его офицера получили орден св. Георгия четвертой степени[167]. Сам же адмирал, как один из главных организаторов победы, был удостоен креста св. Владимира.

* * *

После взятия Анапы командир Черноморского флота обратился к черкесам с прокламацией:

Вас постигло суровое наказание за разбойничьи набеги на владения нашего государя, за поджоги мирных жилищ, за убийства и грабежи. Мы могли бы жить как добрые соседи. Если вы имеете к тому склонность, присылайте выборных людей, я же ручаюсь вам, что ваши просьбы не будут отвергнуты государем.

Любой разбойник, захваченный на нашем берегу Кубани, будет караться по российским законам.

Я овладел Анапой и Суджук-Кале. Всякий из вас, явившийся сюда с добром, встретит милостивый прием; в противном случае не ждите снисхождения. Выбор за вами”.

Прокламация была вывешена на пропахших пороховым дымом стенах Анапы, ее копию получил граф Румянцев, министр иностранных дел. Тон ее может показаться чрезмерно резким, но только такой язык был понятен этим еще не вышедшим из дикости народам.

Колонизация Кавказа

Планы колонизации Кавказа активно обсуждались в переписке между графом Кочубеем, министром внутренних дел, и маркизом де Траверсе.

Господин генерал, необходимо обезопасить наши границы и вместе с тем нанести ощутимый удар Порте. Анапа, крепость сама по себе незначительная, но через нее турки осуществляли свое влияние на Кавказе; ее взятие наделало шуму в Константинополе и было с удовлетворением встречено в Санкт-Петербурге.

Кочубей.

В 1806 г. в посланиях Кочубею Траверсе излагал свой проект колонизации земель, расположенных южнее Кубани и севернее Грузии:

Достаточно взглянуть на карту Кавказа, чтобы убедиться в том, что, не заняв Черкесии, мы никогда не будем спокойны за безопасность Грузии. Пока русским войскам постоянно приходится иметь дело с вылазками немирных горцев. Чтобы их прекратить, надо осуществить полное присоединение Грузии к России. Это дело не из легких”.

В своей записке Траверсе перечислял все трудности, с которыми приходится сталкиваться в этих краях, вспоминал о тридцатитысячном корпусе Суворова, направленном Екатериной II для умиротворения черкесов и кубанских татар и вынужденном отступить. Он указывал также на особенности кубанского пограничья, где одним казакам не под силу сдерживать противника.

К этому надо прибавить камышовые заросли, которыми почти на всем протяжении реки покрыты ее берега: они чрезвычайно облегчают вылазки такого дерзкого и хитрого врага, как черкесы; они легко проникают повсюду и часто скрываются под водой, где способны оставаться очень долго, дыша с помощью тростинки.

Необходимо во что бы то ни стало обеспечить спокойствие на границе и покорить эти мятежные племена, от набегов которых страдает русское население, соседствующее с Черкесией.

Жить в мире с ними невозможно. Они убеждены, что разбой есть лучший способ для обеспечения своей независимости и для получения средств к существованию. Собственность не имеет никакого значения для этих людей, которые обитают в горах и не знакомы с идеей денег как платежного средства. Серебро они ценят, лишь когда оно идет на отделку оружия… К членам своего семейства они зачастую относятся как к тому, что может пойти на обмен, и отличаются величайшей коммерческой аморальностью.

Анапа — настоящий работорговческий рынок. Турки приезжают сюда в поисках кавказских красавиц, которых потом запирают в своих гаремах, и юношей, которых обращают в своих рабов; приобретают они их в обмен на соль, оружие и порох. Соль — необходимый продукт для жителей Кавказа; она требуется им и для собственного потребления и для их животных. [Уровень солености Черного моря очень низок]”.

И Траверсе делает следующее заключение:

Желательно, чтобы два корвета постоянно крейсировали вдоль побережья Абхазии, обеспечивая его надежную блокаду и прерывая сообщения с турками”.

Записка Траверсе основывается на результатах расследования, которое было проведено по его приказу для выяснения, какой позиции придерживаются местные беи — как в прибрежных районах, так и в горных:

Проживающие вдали от моря менее подвержены турецкому влиянию и более склонны к соглашению с Россией. Те же, кто располагают портами, всегда готовы переметнуться на другую сторону и весьма преданы туркам, от которых получают продовольствие и оружие”.

Ко всем местным правителям Траверсе обратился с обширным посланием, которое было дополнено “секретными инструкциями касательно торговли с Россией”.

Грузия провинция, отрезанная от России

Высокие Кавказские горы делали затруднительным сообщение между Россией и Грузией, морем достичь ее было легче. Грузия не так давно вошла в состав России. Снабжение частей русской армии, расквартированной в Тифлисе, шло через Поти — порт в устье Фасиса. Затем грузы отправлялись волоком вверх по течению через всю Мингрелию.

Между Россией и Турцией продолжалась тайная борьба за влияние на две эти провинции, Мингрелию и Имеретию. Хотя официально они находились под протекторатом России, тем не менее для торговли с ними по-прежнему требовалось согласие Порты — еще один камень раздора в отношениях с Диваном.

В 1804 г. Траверсе распорядился отправить из Севастополя в Поти два корабля, “Михаил” и “Исидор”; они должны доставить в Грузию продовольствие и войска — тысячу восемьсот человек. Турция весьма неохотно и после множества проволочек дала разрешение на заход русских транспортов в порт, причем это разрешение было действительно только на один раз. Италийский серьезно опасался каких-либо значительных демаршей со стороны Порты: во всяком случае, в Константинополе специально собрался большой Диван, а в Мингрелию для наблюдения за положением дел был направлен высокопоставленный турецкий офицер Мубачир Эмир-Ага. Адмиралу Чичагову пришлось предпринять немало усилий, чтобы добиться этого разрешения.

Турки давно рассматривали Мингрелию и Имеретию как свои владения. Отсюда к ним в гаремы поступали самые красивые девушки, здесь они приобретали рабов для работы на полях, отдавая за них соль, железо и рыбу.

Генерал Цицианов, командующий русским корпусом в Грузии, запретил местному населению вести торговлю с Турцией и обратился с просьбой прислать соль из Крыма. Траверсе организовал ее доставку. В августе 1805 г. из Севастополя вновь ушли транспорты. Разгрузились они в имеретийском порту Редут-кале. Турки были в ярости. Когда Траверсе понадобилась медь на обшивку кораблей, он обратился к Цицианову и получил от него образцы превосходного качества.

Порту все больше раздражает русское присутствие в Грузии, и она готова поставить под сомнение права России на эту провинцию. С другой стороны, Мингрелия и Имеретия важны для России не только как перевалочные пункты на пути в Грузию, — они еще богаты и деревом, в котором так нуждаются русские черноморские верфи. Проблема их снабжения, постоянно занимающая мысли адмирала де Траверсе, была бы разрешена.

Доставка леса с севера занимает слишком много времени. Крымские леса вырублены татарами, лучшие деревья пошли на строительство их повозок, а затем были истреблены молодые деревья. Место лесов заняли заросли кустарников.

Прекрасные леса есть в Турции. Но рассчитывать на них, как следует из письма Италийского, не приходилось:

Я согласен с Вашим Высокопревосходительством в том, как важно для нашего флота иметь возможность брать дерево из Турции, но переговоры на этот счет связаны с весьма большими, если вообще преодолимыми, трудностями. Порта весьма дорожит своими лесными запасами, и турецкое министерство, и без того озабоченное нашим усилением на Черном море, не станет, конечно, ему способствовать”.

Лес нужен и на Корфу: Траверсе приходится думать о снабжении своих черноморских верфей и русского корпуса на Адриатике.

Новые обстоятельства еще больше осложнили русско-турецкие отношения. К Порте за помощью обратились Бакинское и Талышское ханства, самые крупные на побережье Каспийского моря. Россия контролировала Каспий, русские корабли встречались здесь с турецкими и персидскими. По соглашению, заключенному прибрежными государствами, на Каспий не допускались крупнотоннажные суда. Ханы нарушили эти соглашения, построив три больших корабля; по приказу грузинского генерала Цицианова их сломали.

Этот приказ имел трагические последствия: блестящий офицер, верный слуга России, друг Траверсе, был заключен под стражу и казнен. Отношения с Грузией обострились. Юный граф Эрнест д'Омон, племянник герцога Ришелье, служивший в полку под командованием графа Октава де Кенсонна, погиб при штурме крепости, возглавляя штурмовую колонну[168]. Одесса и Николаев погрузились в траур.

На Трапезунд

В Санкт-Петербурге возник план военных действий на юге Черного моря с высадкой в Синопе или в Самсуне, где располагались крупные турецкие верфи. В апреле 1807 г. адмирал де Траверсе получил пакет из министерства внутренних дел.

Господин маркиз, в дополнение к вашим действиям против Анапы, которые я всецело поддерживаю, не могли бы вы предпринять нечто подобное в Анатолии? Оборона в этих краях недостаточно надежная, не утихают смуты и недовольство: турок здесь легко можно было бы захватить врасплох.

Кочубей.

Как явствует из этого послания, Россия готова была нарушить мир с Турцией. Но адмирал де Траверсе считал, что место действия выбрано неудачно — слишком далеко и слишком рискованно. По его мнению, операция против Трапезунда была бы во всех отношениях удобнее: этот крупный турецкий порт расположен рядом с Грузией, а успех в этом районе упрочит влияние России на юго-востоке Черноморья.

Файар-Паша, после взятия Анапы в 1791 г. попавший в плен к русским и перешедший на их сторону, также утверждал, что жители Трапезунда примут русских с распростертыми объятиями. Бывший консул господин де Понтев был того же мнения.

Операцию готовили тщательно, командовать ею адмирал де Траверсе поручил контр-адмиралу Пустошкину. Эскадра состояла из тридцати трех судов, в том числе четырех транспортов для перевозки пехотных частей: двух с половиной тысяч солдат под командованием генерала Энгеля и трехсот тридцати спешенных казаков. Коней для них планировалось приобрести в Трапезунде. Вместе с эскадрой отправились также плотники, каретники, кузнецы, литейщики, не были забыты и материалы для строительства фортификаций. В экспедиции принимали участие также несколько чиновников: полковник Ангиели, которому заранее отдавался пост коменданта Трапезунда, бывший консул господин де Понтев — ему поручались дела по гражданской и дипломатической части, драгоман и другие.

Чтобы прокормить всех этих людей и животных, на суда погрузили огромное количество провизии и фуража: пшеницу, рожь, овес, ячмень и, разумеется, соль, самый важный товар. Для христиан-греков, проживающих в Трапезунде, везли оружие.

Траверсе вручил Пустошкину послание, написанное по-турецки и адресованное бею Трапезунда Шатиар-Оглы, где наряду с уверениями в дружбе, сообщалось о его назначении наместником Файар-Паши, который в это время находился в Санкт-Петербурге и получал там инструкции. Второе послание, по-гречески, предназначалось для местного архиепископа: ему обещали защиту и покровительство России, скорое освобождение всех греков от турецкого ярма и в качестве личного презента сан российского архиепископа[169]. Господин де Понтев для своего старого друга Шатиара также приготовил письмо, где говорилось, что “капитан-паша Траверсе” выступил в поход не для завоевания, а для обороны, и что жители Трапезунда (весьма важный пункт) получат право свободной торговли с Крымом.

* * *

Уже находясь в море, Пустошкин добавил к одобренному Траверсе посланию довольно далеко отклоняющееся от истины отступление о победах русских над Наполеоном.

Траверсе утвердил маршрут следования эскадры. В нем были учтены направления ветров и сделано все, чтобы не пробудить у турок ни малейшего подозрения. Идти надлежало вдоль северного побережья вплоть до Анапы и затем повернуть на юг. Маркиз вручил командиру эскадры план Трапезунда и памятные записки о Черном море и об Анатолии. Но Пустошкин сразу отклонился от намеченного курса и повел эскадру на юг, рискуя себя обнаружить, что и произошло. Эскадра встретилась с турецким сайком, но контр-адмирал не отдал приказа его преследовать. Переход, кроме того, удлинился за счет встречных ветров, которых удалось бы избежать, следуй эскадра намеченным ранее курсом. Пустошкин сделал все, чтобы провалить операцию.

Когда эскадра подошла к Трапезунду, на берег был отправлен офицер Файар-Паши с посланием для бея. Назад он не вернулся. Тогда для передачи послания Шатиар-Оглы и одновременно для разведки в порт направился бриг “Диана”, где находились сын де Понтева, хорошо знакомый со здешними местами, и юный брат графа де Рошшуар. Паша дал знать, что часть требований для него неприемлемы.

В этот момент стало окончательно ясно, что план, составленный Файар-Пашой и одобренный в Санкт-Петербурге, не имеет под собой никаких оснований. Эскадра начала готовиться к штурму, как и было предусмотрено на случай бесплодных переговоров с турками. У русских был значительный перевес в военной силе, и совершенно непонятно, что помешало Пустошкину его использовать. О неудавшемся штурме рассказывает один из офицеров эскадры:

«Если бы эскадра снялась с якоря в одиннадцать вечера, мы бы вошли на рейд еще до света и могли бы осуществить высадку под покровом ночи и до того, как поднимется волнение. Но этого сделано не было, и утром со “Старого сераля” ударили из трех пушек. “Ягудиил” и флагманский корабль открыли ответный огонь, целя в пушку, что находилась на старом минарете; часть стен обрушилась. Еще несколько залпов с кораблей эскадры, и на этом все закончилось. Эскадра была готова к бою, но в итоге ее шестьсот пушек спасовали перед пятью пушками неприятеля, которые к тому же больше не стреляли. Внезапно был отдан приказ сниматься с якоря и стало известно, что мы возвращаемся в Крым».

Узнав о возвращении эскадры в Севастополь, адмирал де Траверсе впал в ярость. Не было никаких причин для столь поспешного отступления Пустошкина. В Санкт-Петербурге, возлагавшем большие надежды на успех этой несложной и отлично подготовленной операции, также потребовали объяснений.

Ришелье, узнав о неудаче, писал Траверсе:

Я скорблю вместе с вами. Вся вина ложится на тех, кто не следовал вашим инструкциям. Никакого снисхождения к офицеру, который, как мне известно, ссылается в свое оправдание на недостаток сил. Если бы вас не было в Анапе, то вышло бы то же самое, и Пустошкин и тогда бы нашел тысячу причин для неудачи. Я пользуюсь случаем, чтобы засвидетельствовать вам мою верную и нерушимую дружбу”[170].

Была назначена комиссия по расследованию, опрошены многочисленные свидетели, и истина вышла наружу. Операция, превосходно подготовленная Траверсе, в случае успеха решительно изменила бы к лучшему для России ситуацию в Грузии и в приморских районах Кавказа.

Адмирал де Траверсе действовал строго в русле русской политики на юге. Екатерина, отбросив турок, прорубила окно на Черное море подобно тому, как Петр Великий, преодолев сопротивление шведов, открыл окно на Балтику. Павел получил титул грузинского царя, а при Александре задача состояла в том, чтобы упрочить позиции России на Кавказе и ослабить влияние Османской империи. Перемирие, заключенное между Россией и Турцией в Слободзее 24 августа 1807 г. на время приостановило продвижение России на Кавказ.

Тильзитский мир

Несмотря на поражение, которое русские потерпели под Фридландом 14 июня 1807 г., они способны продолжать войну. Им удалось отвести войска за Неман и перегруппировать их. Но Александр ответил согласием на предложение начать мирные переговоры. Встречи императоров состоялись 25 июня и 7 июля.

Целью Наполеона было принудить Англию к миру через посредство России. Он надеялся обрести в русском царе надежного союзника, на которого можно будет опереться в борьбе с англичанами. Чтобы привлечь Александра на свою сторону, Наполеон пустил в ход искусство непревзойденного шармера.

Наполеон любил театральные эффекты. Принимая князя Лобанова, он указал на карту Европы со словами: “Вот где должна проходить граница наших империй: по ту сторону Вислы царство вашего императора, по эту сторону — мое”. Свидание императоров обставлено с особой тщательностью. “Наполеон обаятелен во всем, что он делает”[171]. Посреди Немана, на плоту, составленном из соединенных лодок, выстроили павильон с очаровательно меблированной гостиной[172]. Стены были декорированы гирляндами и живыми цветами, на крыше возвышались два флюгера, один в виде российского орла, другой — французского.

В этой изысканной обстановке Наполеон пускает в ход все свои таланты, чтобы пленить русского царя; Александр тоже умеет быть обаятельным и тоже не забывает об этом своем умении. О политике Наполеон также не забывает, ему удается достичь согласия царя по нескольким важнейшим пунктам, которые будут фигурировать в договоре, подписанном в Тильзите.

Траверсе и Ришелье вскоре узнали о соглашениях между Россией и Францией. Из письма французского посланника в Константинополе генерала Себастиани им становится известно, что Россия уступает Ионические острова Франции[173]. Тильзитский трактат состоял из двадцати девяти статей. Согласно статьи второй, Республика Семи островов переходила под власть Его Величества императора Франции. Согласно другой статьи, Россия присоединялась к континентальной блокаде против Англии и Турции. Свои подписи под трактатом поставили Талейран, Куракин, Лобанов-Ростовский, контрассигнировал его Будберг, русский министр иностранных дел.

От киевского генерал-губернатора Кутузова Траверсе получил письмо с известиями о положении дел на европейских фронтах и изложением статей Тильзитского трактата. Траверсе был потрясен: бывшие враги стали союзниками.

Первого июля Кутузов сообщил Траверсе о заключении перемирия, а еще через восемь дней прислал ему письмо:

Дорогой адмирал, мы отпраздновали заключение мира благодарственной службой и салютом. Границы проведены по Наревке и Нареву до впадения в Буг. Поговаривают, что Бонапарт желает разделить наши земли на отдельные герцогства, но пока это только слухи… Обнимаю вас от всего сердца.

Кутузов”[174].

Подпись маршала твердая и уверенная, как будто прочерченная острием сабли.

Россия потеряла свои базы в Средиземном море, которые приобрела в царствование Павла и сохраняла, не жалея сил и средств. Но зато она добавила к своим владениям Бессарабию, отторгнутую у Османской империи, и герцогство Финляндское, отобранное у Швеции. Для Александра это могло служить неплохим утешением.

Ланжерон разделял недовольство Траверсе Тильзитскими соглашениями. 16 мая 1807 г. с борта канонерки “Четь”, стоявшей на Дунае, он послал ему “секретное” письмо, в котором шла речь о разделе дунайских провинций:

Нам придется оставить Валахию или Бессарабию. Злосчастная Валахия будет брошена на произвол судьбы, а Бессарабия подчинена Одессе, иначе она достанется Турции. Молдавию мы не отдадим”.

Кутузов в это время писал Траверсе:

Благодарю вас, дорогой адмирал, за письмо от 18-го сего месяца. По известиям, полученным из Санкт-Петербурга, мы оставили Молдавию и Валахию. Говорят, что уже дано распоряжение на сей предмет. Говорят также, что умер генерал Михельсон; вам об этом должно быть ведомо больше моего. Я о его смерти слышал уже полсотни раз и надеюсь, что и теперь вранье.

Говорят также, что государь отправился инспектировать войска. Больше никаких новостей нет и, наверное, не будет, поскольку войне конец. На дружбу нашу, надеюсь, это не повлияет.

Мне мнится, что я знаком с вами целую вечность; привязан я к вам искренно.

Кутузов”[175]. 

Наполеон создает “коалиционный флот”, англичане захватывают Балтийский флот

Тильзитский мир Россия оплатила потерей своих средиземноморских баз. Вице-адмирал Сенявин отказался салютовать французскому флагу, водруженному на цитадели Корфу.

В Афонском сражении, развернувшемся 19 и 20 июня, Сенявин нанес тяжелое поражение турецкому флоту, выманив его из проливов. Потери турок составили три линейных корабля и четыре фрегата. Но общая ситуация изменилась и о планах атаковать Константинополь с суши и моря пришлось забыть. 24 июня Сенявин получил приказ оставить Корфу и вести корабли своей эскадры в порты приписки на Черном и Балтийском морях.

К соглашениям, подписанным в Тильзите 7 июля князем Лобановым-Ростовским и маршалом Бертье, Наполеон лично добавил новый пункт:

Согласно воле императора Александра русская эскадра должна идти в Кадис, где французский адмирал снабдит ее всем необходимым и не будет задерживать более, чем на три дня. Далее она проследует в Копенгаген; если же по пути случится нечто непредвиденное или она в чем-то будет испытывать нужду, она может зайти в Рошфор или Брест: морской министр Франции получил указание снабдить русскую эскадру, если она зайдет в один из этих портов, всем, что ей потребуется, и не задерживать более, чем два или три дня.

Русские корабли, которые не смогут идти вместе с эскадрой, останутся в Кадисе или проследуют в Тулон, где им будет дан ремонт; распоряжения на этот счет отданы.

Корабли Черноморского флота остаются в Корфу, либо, если таково будет желание командира эскадры, могут отправиться в Венецию или Неаполь. Там им надлежит ожидать известий от французского посланника в Константинополе, который даст знать, возможен ли для них проход в Черное море”.

Совершенно очевидно, что Наполеон задумал создать мощную военно-морскую группировку в Дании, которая была связана с Францией союзническими отношениями.

Следуя этим соглашениям, Александр повелел Сенявину выполнять все распоряжения Наполеона. Россия присоединилась к континентальной блокаде, а российский император заверил французского, что ненавидит англичан так же, как он, и будет поддерживать все его действия против Англии. Если его подлинные слова и не стали известны англичанам, то последствия Тильзитского договора они недооценивать не могли, тем более что на их глазах Наполеон вновь стал хозяином всей Адриатики.

Вице-адмирал Сенявин, вынужденный подчиниться, послал Александру прошение об отставке. Это не первый раз, когда он вступал в конфликт с императором, открыто называя его указы противоречащими государственным интересам. Учитывая стратегическую важность Каттарской области, он с помощью местного населения ее занял и отказался очистить, хотя по Пресбургскому договору она должна была отойти Франции. Сенявин справедливо полагал, что Наполеон, овладев крепостями Рагуза и Каттаро, легко сможет принудить Порту разорвать союз с Россией и обратиться против нее. Свою стратегию Сенявин строил, не считаясь с полученными им инструкциями, и в полном противоречии с видами правительства. Вице-адмирал действовал на свой страх и риск, твердо решив не подчиняться распоряжениям правительства, которые считал идущими в разрез с интересами России. Опираясь на поддержку черногорцев, он не без успеха противостоял французским генералам Лористону, Марсо и Молитору. Сенявин даже дерзнул вернуть царю его рескрипт, сопроводив его рапортом, в котором излагал свой взгляд на политическую и стратегическую ситуацию на Адриатике.

Трудно поверить, что это обращение к самодержцу всея Руси, императору и верховному главнокомандующему.

Вице-адмирал, среди прочего, упорно отказывался салютовать французскому флагу, на что жаловался новый губернатор Каттарской области Сезар Бертье. То, как в дальнейшем Александр обойдется с Сенявиным, в значительной мере объясняется воспоминаниями о его строптивости.

19 августа министр Чичагов потребовал от вице-адмирала следовать всем указаниям правительства.

* * *

Русские эскадры оказались в августе 1807 г. в нелегком положении. В Средиземном море господствовал английский флот. Хотя официально мало что изменилось, поскольку Тильзитский трактат был опубликован только в ноябре, но после июньского сражения с турками возвращение Черноморской эскадры в Севастополь стало маловероятным. Неужели адмиралу де Траверсе не суждено больше увидеть корабли, ушедшие с Ушаковым еще в 1799 г.[176]

Сенявину приказано немедленно уйти из Средиземного моря. Но события приняли неожиданный оборот. Англичане подошли к Копенгагену и после трехдневной бомбардировки (2—5 сентября) захватили датский флот, а именно: восемнадцать линейных кораблей, пятнадцать фрегатов, шесть бригов и двадцать четыре канонерские лодки — все суда были отведены в Портсмут.

Сенявин не использовал для выполнения приказа тот период, когда секретные статьи Тильзитского договора еще не были известны англичанам. А с того момента, когда союзнические отношения с ними были официально прекращены, для русской эскадры плавание в Атлантике могло обернуться большими неприятностями. Английская эскадра из четырнадцати линейных кораблей, стоявшая в Плимуте, имела задачу перехватить Балтийскую эскадру в Ламанше.

В связи с изменением обстановки Траверсе послал из Николаева приказ Сенявину оставаться в Средиземном море, в адриатических портах, и ждать развития событий. Океан стал теперь гигантской ловушкой. Все же осенью 1807 г. Сенявин прошел Гибралтарский пролив с эскадрой из лучших кораблей Балтийского флота (десять линейных кораблей и два фрегата)[177].

Корабли, оставшиеся в Средиземном море и поступившие в распоряжение Наполеона, распределились между портами Триеста, Венеции, Тулона и Феррайо[178].

Сильный шторм вынудил Сенявина спуститься в Лиссабон. Господин Мюр, начальник канцелярии французского консульства, в записке от 15 ноября 1807 г. привел список кораблей русской эскадры, пришедшей в португальский порт[179]. Эти сведения подтверждаются рапортом господина де Маженди, в котором сообщается о состоянии судов на 5 февраля 1808 г.: «Двум семидесятичетырехпушечным кораблям требуется незначительный ремонт; корпус “Рафаила” должен быть заново проконопачен. На “Святой Елене” нужна починка бушприта, руля и на полуюте; “Твердый”, “Мощный”, “Скорый” и фрегат “Кильдуин” в хорошем состоянии». Судя по донесениям из Лиссабона, эскадра Сенявина не очень пострадала от шторма.

1 марта 1808 г. Александр отдает новый приказ Сенявину, подтверждающий предыдущий:

Признавая полезным для благоуспешности общего дела и для нанесения вящего вреда неприятелю предоставить находящиеся вне России морские силы Наши распоряжению Его Величества Императора Французов, Я повелеваю Вам согласно сему учреждать все действия и движения вверенной начальству Вашему эскадры, чиня неукоснительно точнейшие исполнения по всем предписаниям, какие от Его Величества Императора Наполеона посылаемы Вам будут”.

В свою очередь Наполеон 10 мая тоже приказывает Сенявину из Байонны:

«Теперь является необходимость в том, чтобы вы поставили себя в возможность выйти во всякое время в море и чтобы вы укомплектовались матросами. Корабль “Святой Рафаил”, кажется мне, имеет много недостатка в своем экипаже. В Лиссабоне должны находиться матросы шведские, гамбургские и других северных портов. Вы можете согласиться с генералом Жюно, чтобы набрать этих матросов и употребить на эскадру…»

8 октября 1807 г. Жюно форсировал Бидассоа и после фантастического двухмесячного кавалерийского марша достиг Лиссабона. Чуть раньше в Лиссабонский порт вошла русская эскадра. Сенявин не стал вмешиваться, как его ни просил Жюно, и позволил португальскому флоту выйти в море, увозя королевское семейство. Браганса нашли убежище в Бразилии. Наполеон пришел в ярость, узнав, что португальский флот, который он рассчитывал присоединить к своим военно-морским силам, выскользнул у него из рук, и Жюно пришлось пережить несколько неприятных минут.

1 августа 1808 г. мощная британская эскадра под командованием адмирала Коттона появилась у устья Мондегу и высадила десятитысячный десант во главе с Артуром Уэлсли, будущим герцогом Веллингтоном. Он разбил Жюно у Вимейру, вынудив его оставить Лиссабон.

Перед лицом превосходящих сил противника, блокировавших устье Тахо, Сенявин вступил в переговоры, которые закончились подписанием Лиссабонской конвенции, в соответствии с ней русские военные корабли передавались на сохранение Англии и должны были быть возвращены через шесть месяцев после окончания военных действий в исправном состоянии.

Наполеон тем самым потерял и русскую эскадру, которая присоединилась к датским кораблям, плененным год назад. История, которой суждено повториться 3 июля 1940 г. в Мерс-эль-Кебире, когда англичане подвергли бомбардировке французский флот, отказавшийся сражаться вместе с ними против немцев.

* * *

Эти события не оставили равнодушным Траверсе и его корреспондентов. Князь Прозоровский, заменивший недавно умершего генерала Михельсона на посту командующего Дунайской армией, адресовал Траверсе “секретное” послание:

Господин маркиз, вот и еще одна всесветная глупость. Сенявин должен пройти Английским проливом! Да видел ли там кто морскую карту? Останься он на Адриатике, все могло бы еще обернуться в нашу пользу. Он мог бы занять Триест и Венецию, мог бы укрыться в Тулоне (пока французы наши союзники). Непростительная оплошность!”[180]

Осуждал действия Сенявина и Чичагов, человек широких взглядов, но служака до мозга костей. В письме к Траверсе он прибегал к самым нелицеприятным выражениям.

Сенявин, покрыв себя славой Тенедоса и Афона (и так и не получив за эти сражения св. Георгия), теперь возвращался в Кронштадт без кораблей, оставленных в Портсмуте, на английских транспортах. Царь отказал Сенявину в аудиенции. Маркиз де Траверсе, лучше любого другого знавший, чего стоило удержать Ионические острова за Россией, понимал и разделял чувства, владевшие Сенявиным.

* * *

Вследствие Лиссабонской конвенции Наполеон лишился русского Балтийского флота в тот самый момент, когда Россия и Англия стали врагами.

Лишь остатки русского флота, собравшиеся в Триесте, были переданы Наполеону; он обещал выплатить России компенсацию, но так ничего и не заплатил. Севастопольская и Николаевская эскадры навсегда лишились большей части своих кораблей[181].

Таким образом окончательно провалился вынашиваемый Наполеоном план: создать по аналогии с Великой армией “коалиционный флот”, который объединил бы военно-морские силы Франции, Дании, Португалии и России в противоборстве с британским королевским флотом. Но император не оставил надежды изгнать англичан из Средиземного моря; русским там тоже не оставалось места. Средиземное море должно быть французским!

Встреча в Эрфурте

В Санкт-Петербурге и на всем русском флоте известия о русско-французском союзе и о потере Корфу и Каттарской области, русских форпостов в Адриатике, возбудило всеобщее неудовольствие. Летом 1807 г. двор в Павловске во главе с вдовствующей императрицей стал своего рода центром скрытой оппозиции политике Александра, что до глубины души огорчало молодую императрицу Елизавету Алексеевну.

Наполеон был уверен в неподдельности антибританских настроений царя и его окружения; он считал создание оси Париж — Санкт-Петербург своим несомненным успехом, но так ли она была прочна, как ему казалось по возвращении в Париж из Тильзита?

Царь вскоре стал сожалеть о слишком тесном сближении с Наполеоном: внешне ничего не изменилось, он демонстрировал верность тильзитским договоренностям, но активных действий не предпринимал. С лондонским кабинетом велись переговоры, что было предусмотрено соглашениями с Наполеоном, но они намеренно затягивались, как затягивалось участие в континентальной блокаде.

Взаимные отношения сторон лишь частично прояснились четырнадцать месяцев спустя, когда в Тюрингии, в Эрфурте, состоялось второе свидание императоров (27 сентября — 14 октября 1808 г.). Царь подтвердил свою верность дружбе с Францией, но, как выразился тогда Талейран, “у него был вид человека, которого ничего не стоит провести, и одновременно — который никогда не останется в дураках”. Шармер исчез, царь был любезен, но холоден.

Наверняка Александр не раз с ужасом смотрел на карту Европы, где не осталось места для Бурбонов, Гогенцоллернов и Габсбургов, где все принадлежит семейству Наполеона — от Данцига до Байонны, от Серверы до Каттаро и где Британия задыхается в тисках континентальной блокады.

“Вы сами продиктуете условия вашего возвращения”

После встречи императоров в Тильзите Наполеон стал искать способ обратиться к Траверсе с предложением вернуться во Францию и занять высокий пост во французских военно-морских силах.

Имя командира Черноморского флота давно сделалось известным в Тюильри: Коленкур, Себастиани, французский консул в Одессе Мюр д'Азюр не раз упоминали его в самых лестных выражениях перед императором Франции. С тех пор, как 21 октября 1805 г. французский флот под командованием адмирала Вильнева был уничтожен эскадрой Нельсона, Наполеон искал человека, который мог бы отомстить англичанам за это сокрушительное поражение. Он обратился к Декре: “Помогите мне получить этого Траверсе, который у русских командует на Черном море; это человек, который сможет отомстить за меня англичанам на море”.

Туш-Тревиль умер в Тулоне незадолго до Трафальгарского сражения, Декре выступил против назначения Мартена и в итоге место Вильнева занял Розили, которому прочили пост командующего объединенным франко-испанским флотом в Кадисе. Наполеон в это время располагал лишь тридцатью кораблями: никогда за всю свою историю французский флот не был так жалок. Перед лицом ста сорока боевых кораблей, которые могли выставить англичане, Наполеон был вынужден отказаться от идеи высадки в Британии и бросить колонии на произвол судьбы.

Поручение вступить в переговоры с Траверсе было возложено на французского посла в России маркиза де Коленкура. Консул Франции в Одессе передал Траверсе предложение Наполеона:

Господин маркиз, вам нужно лишь продиктовать условия вашего возвращения, император Наполеон готов облечь вас самыми высокими полномочиями”.

Траверсе не колебался ни минуты. Он считает себя состоящим на службе в русском императорском флоте, и предложение Наполеона отклонил в тех же словах, в которых отвечал в 1801 г. Коленкуру: “Россия ныне мое отечество, она помогла мне в тяжелое время, я навсегда сохраню ей благодарность”.

* * *

7 апреля 1808 г. по приказу Наполеона был арестован папа Пий VII и захвачена Папская область. Для Траверсе, как и для всех католиков, это настоящий удар. Разве мыслимо говорить о “Тибре с главным городом Рим, как мы говорим о Варе с главным городом Тулон, или о Шарент-Маритим с главным городом Ла-Рошель, или о Вьенне с главным городом Пуатье?” — повторяли друг за другом тысячи французов. Действительно, Тибр стал сорок четвертым департаментом вне территории Франции. Маркиз делился своей тревогой с антильским кузеном:

Наполеон наложил руку на испанских Бурбонов и это пророчит нам жестокие схватки. Тучи, идущие с запада, разразятся грозой на востоке”.

Невеселыми были разговоры, которые вели Траверсе и Ришелье в Гурзуфе, неподалеку от Симферополя, в юго-восточном Крыму, где в принадлежащем ему небольшом имении проводил лето измученный “своими лихорадками” герцог и куда он пригласил после взятия Анапы маркиза с женой.

Жили здесь в подавляющем большинстве магометане, еще не забывшие о временах турецкого владычества. Дома они приобретали вскладчину, лишь бы не допустить сюда христиан. Губернатору Одессы пришлось пустить в ход все свои связи, чтобы купить здесь жилье.

Имение, некогда принадлежавшее князю Потемкину, помимо дома включало несколько десятин земли. “В море, расстилавшееся до горизонта, вдавалась скала с расположенным на ней татарским селением по имени Гурзуф”. Ришелье, привлеченный красотой местоположения и целебностью здешнего воздуха, поручил архитектору-итальянцу перестроить дом, сделав его более удобным для жилья.

Траверсе воспользовался этим коротким досугом, чтобы посетить расположенные поблизости от Севастополя развалины древнего Херсонеса. Луиза была в восторге от немых свидетельств древности. Здесь недавно начались раскопки, которые вел Келер, императорский библиотекарь. Траверсе помог ему в организации работ, приказав, в частности, Пустошкину выделить для них матросов. Добираться до этих мест было нелегко, но вознаграждением служила их живописность.

Турецкая угроза

Россия, примкнув к континентальной блокаде, ждала ответа от Англии, которая могла, во-первых, направить эскадру в Финский залив и, во-вторых, убедить турок атаковать русские порты на Черном море.

2 декабря 1807 г. Александр повелел Чичагову усилить оборону побережий Балтийского, Белого и Черного морей. Чичагов немедленно довел императорский рескрипт до сведения адмирала Траверсе, затребовав, кроме того, подробный отчет о состоянии берегов и границ, артиллерии, фортификаций и т.п. Командир Черноморского флота отослал в Санкт-Петербург свой первый рапорт в январе 1808 г.[182], но инспекционную поездку отложил, так как море у берегов было покрыто льдом. Зима в этом году выдалась на редкость суровая. В декабре граф Ланжерон писал, что в Бессарабии стоят жестокие морозы, двадцать градусов ниже нуля.

Только в апреле 1808 г. северное побережье Черного моря освободилось ото льдов, что позволило адмиралу, которого сопровождал его сын Александр, выйти в море на своей яхте “Твердая”. Началась долгая инспекция берегов и укреплений на Дунае и фортов в Крыму — Балаклавы, Керчи, Кафы. По Азовскому морю, опасному своими ветрами и мелями, яхту вели присланные губернатором Фаншоу лоцманы. Пройдя Таманским заливом, яхта направилась в Таганрог, порт на севере Азовского моря. В Таганроге состоялась встреча с Жаком де Мезоном, французским эмигрантом, в прошлом королевским мушкетером и председателем контрольной палаты. Он обосновался в Ногайской, где пользовался большим почетом у местных жителей, татар и ногайцев, и пытался обучить этих прирожденных кочевников сельскому хозяйству.

Весьма любопытная личность, — рассказывает Александр Иванович Траверсе, — и держит себя с большим достоинством. Он пригласил нас в село, которое называл Месниль-Мезон, по своему родовому имени. По его словам, он попросил у государя, пожелавшего его наградить, разрешения дать свое имя этому поселению. Ногайцев он считал своей семьей и хотел быть похороненным на их земле”.

Закончил Траверсе свою инспекционную поездку смотром гарнизона под командованием контр-адмирала Трескина.

Великий визирь пребывает в сомнениях

Начались мирные переговоры с турками, их вел князь Прозоровский. Но с самого начала со стороны турок последовало заявление, что непременным условием заключения мира является уход России из двух дунайских княжеств. Для России это неприемлемо: дипломатия уперлась в тупик. К тому же туркам стали известны секретные статьи Тильзитского трактата, по которым Франция соглашалась, чтобы к России отошли Молдавия и Валахия. Не оставалось сомнений, что Франция ведет в отношении Турции двойную игру.

Последний раз удалось генералу Себастиани использовать доверительные отношения, которые установились у него с султаном. Генерал не переставал убеждать турок, что Наполеон не допустит посягательств на их территориальную целостность, но политика Франции сводила на нет все его дипломатические усилия. В начале 1808 г. он возвратился во Францию, но до этого успел договориться об обмене турецких военнопленных на русских; Траверсе выделил для перевоза турок в Константинополь авизо. Это последнее, что Себастиани сделал в турецкой столице. А последнее его письмо Траверсе датируется 1 февраля 1808 г. В нем он сообщал о завершении переговоров по этому делу, которые проходили трудно, поскольку Порта была крайне недовольна нежеланием России уходить из Молдавии, и завершились благополучно лишь благодаря его заслугам. Новым послом Франции в Константинополе был назначен господин де Латур-Мобур.

Какие цели преследовал Наполеон явствует из статьи первой проекта договора, составленного Талейраном:

Договаривающиеся стороны соглашаются с присоединением к Российской Империи румынских провинций [принадлежащих Турции] и Финляндии, а с другой стороны, признают Жозефа Бонапарта королем Испании и обеих Индий”.

* * *

На Черном море продолжалось тревожное ожидание. Князь Прозоровский сообщил 1 сентября маркизу Траверсе, что ему требуется помощь флота для взятия Варны, порта в Болгарии. В то же время от Латур-Мобура Траверсе узнал, что перемирие продлено и что в Париже для переговоров собираются полномочные министры Турции и России. Но турки взяли паузу. Они по-прежнему отказываются отдавать румынские княжества, но и войну продолжать не хотят. Наконец великий визирь Мустафа-паша изъявил желание подписать мир, но без всяких посредников с третьей стороны. Договорились собрать мирный конгресс в Яссах в декабре 1808 г., но он закончился безрезультатно. В течение первых месяцев 1809 г. никакой ясности не возникло.

Траверсе продолжал получать сообщения от Прозоровского. Это настоящая летопись драматических событий, происходивших в Турции и Сербии. К командиру Черноморского флота, как к человеку превосходно информированному, постоянно обращались за советом.

Несколько месяцев прошли в томительном ожидании, и, наконец, Порта объявила России войну. В июле, когда отгремели пушки под Ваграмом, Прозоровский решил форсировать Дунай; война будет продолжаться еще три года.

Хотя Траверсе не принимал непосредственного участия в военных действиях, он не забывал о войне ни на минуту, заботясь о безопасности российских берегов и снабжая русскую армию на Дунае.

Но главной его заботой оставалось восточное Причерноморье. В Новороссии неспокойно, казаки отвечают карательными акциями на вылазки черкесов. Луи де Рошешуар[183] защитил правый берег Кубани двумя десятками крепостей, но это ничего не изменило. Адмирал де Траверсе готовил к весне 1809 г. новый рейд на Анапу, которая восстала из пепла и, как прежде, служила опорной базой для сеятелей беспорядков. Операцией командовали генерал Рудзевич и капитан Перхуров, которые блистательно ее завершили.

Черноморский флот в 1809 году

Несмотря на то что военные действия продолжались, адмирал Траверсе не жалел сил на строительство флота. Бюджет, которым он располагал для постройки и ремонта кораблей, портовых работ, возведения укреплений, равнялся семи миллионам серебряных рублей. В 1805 г. Санкт-Петербургское Адмиралтейство по просьбе Траверсе увеличило годовой бюджет флота на два миллиона, из которых половина пошла на нужды Черноморского флота. Но и этих сумм не хватало. Финансовое положение было далеко от благополучного, дефицит оставался высоким. В 1807 г. пришлось пойти на эмиссию бумажных денег.

Но строительство кораблей шло своим чередом. С 1806 по 1808 г. шесть линейных кораблей, из которых два стодесятипушечных, строились на херсонской верфи и два мощных фрегата были спущены на воду. В 1809 г. на верфях в Николаеве были заложены два линейных корабля, “Александр” и “Елизавета”, и один фрегат, а корвет “Або” спущен в Буг. Строились и транспорты, нужда в которых была особенно велика: надо было обслуживать коммуникации с Грузией и Ионическими островами. Привели в порядок флотилию канонерских лодок. В Севастополе заканчивалось строительство арсенала, первым судном, поставленным здесь на стапели, стал корвет “Крым”.

Лес с севера поступал слишком медленно, Траверсе пытался наладить поставки корабельной древесины из Мингрелии. Чичагов писал ему: “Добыча леса в этих проклятых местах мне кажется безнадежным предприятием; туда надо посылать войска”.

Нововведением для Черноморского флота стала практика обшивки судов медью, которую также надо было где-то добывать, потому как надеяться только на поставки из Грузии не приходилось. Траверсе ввел этот метод защиты корабельных корпусов, поскольку воды Черного моря заражены червем-древоточцем. Черноморские черви достигают огромных размеров; особенно страдает от этого бедствия побережье Крыма, где расположен Севастополь. “Здесь их столько, — писал Траверсе, — что за два года они полностью истачивают обшивные доски. Длиной они в четыре или пять пядей, со стреловидной головкой. Раньше их уничтожали так: заводили судно в небольшую бухту, клали на борт и протравливали весь корпус кипящей смолой и окуривали дымом можжевельника — очень опасная для судна операция”.

На херсонской верфи впервые был обшит медью семидесятичетырехпушечный корабль “Правый”[184]. Во время своего путешествия по Крыму в 1807 г. господин де Рейи видел уже три корабля с медной обшивкой.

Историки утверждают, что впервые стали обшивать корабли медью англичане[185]. Это не так. На самом деле эта технология появилась при Петре Великом, и он не заимствовал ее ни у англичан, ни у голландцев, у которых учился кораблестроению[186]. Из документа, сохранившегося в архивах русского Военно-Морского флота, следует, что в 1723 г. ботик, обнаруженный Петром в 1688 г. в Измайлово и окрещенный им “дедушкой” русского флота, был для лучшей сохранности обшит медью в ижорских мастерских.

Когда Траверсе приехал в Россию, все суда Балтийского флота были обшиты медью. Шведы, как ни странно, свои корабли не обшивали, на что русские всякий раз досадовали, взяв в плен шведский корабль.

* * *

Во всех трех главных черноморских портах кипела работа и их облик сильно изменился. Николаев под руководством Траверсе стал крупнейшим арсеналом Черного моря. Знаменитая реляция господина де Кастельно позволяет нам совершить прогулку по порту и познакомиться со всем, что здесь появилось нового:

Господин адмирал построил два больших пирса, тот, что со стороны Николаева, длиной более пятисот футов, ночью он освещается и хорошо вымощен (прогулка по нему — одно из лучших удовольствий); ширина реки в этом месте по меньшей мере две версты. Николаев — приятный город, очень чистый. Господин маркиз де Траверсе что ни день украшает его чем-нибудь новым. Он основал музей, где все науки и искусства представлены предметами, к ним относящимися: здесь есть модели строящихся кораблей, коллекция экспонатов из естественной истории, медали, картины, библиотека, пока еще небольшая, собрание морских карт, что весьма важно и чем до сих пор пренебрегали. Эта последняя коллекция собирается для учащихся навигаторской школы”.

Траверсе особенно был озабочен составлением карт черноморского побережья. От посла Италийского он узнал, что некоторые съемки проводил французский инженер Лафит с помощью французского же офицера, состоявшего на турецкой службе. Императору Павлу карты этих съемок доставил адмирал Кушелев, они хранились в Санкт-Петербурге. Траверсе затребовал их, когда приехал в Николаев.

В картографических работах активное участие принимал Луи де Рошшуар: с помощью инженера он составлял карты и планы укреплений на Кубани. Траверсе также распорядился провести съемку побережья от Кубани до Трапезунда.

К тому, что перечислено в реляции господина де Кастельно, нужно добавить кадетский корпус, а также отлично устроенную лечебницу неподалеку от Николаева. Граф Кочубей, посетив эти учреждения, послал о них восторженный отчет императору, который благодарил адмирала за усердие в весьма лестных выражениях.

* * *

С началом в 1806 г. русско-турецкой войны адмирал де Траверсе счел необходимым ускорить создание мощной обороны главной военно-морской базы. “В 1806 г. он направляет в Санкт-Петербург предложение построить дополнительно к 8 существующим и строящимся еще 17 приморских батарей, а для защиты города и порта с сухого пути возвести 2 больших укрепления и 4 редута, при них построить казармы для войск, пороховые погреба и цейхгаузы для различных припасов, необходимых на случай осады неприятеля. Для выполнения этого плана главный командир Черноморского флота просил ассигновать 929 283 рубля — с такой точностью за короткое время были подсчитаны предстоящие затраты. На предложения адмирала де Траверсе генерал-инженер фон Сухтелен представил свое заключение… По мнению Сухтелена, следовало иметь не 25, а всего 9 укреплений. Для завершения их строительства вместе с казармами и прочими строениями требовалось отпустить из казны 389 045 рублей в течение двух лет… Не ожидая окончательного решения министерства, адмирал де Траверсе приказал заложить по составленному им плану батареи в Казачьей, Камышовой и Стрелецкой бухтах. В 1807 г. батареи были построены и вооружены… В остальном главный командир Черноморского флота придерживался принятого в 1806 г. в Санкт-Петербурге плана, который соответствовал позиции фон Сухтелена”[187].

8 1809 г. Чичагов писал Траверсе: “Мне доставило чрезвычайное удовольствие известие о том, что Севастополь в со стоянии обороняться. Это впервые”.

Раздумья о том, как обеспечить безопасность Крыма, не покидают Траверсе и после укрепления военно-морской базы:

“В Крыму не должно быть помещиков. На побережьях нужно селить бывших солдат и, во всяком случае, людей, к туркам не расположенных. Во внутренних областях — болгар и молдаван, которые по натуре своей спокойны и трудолюбивы. Только тогда Крым будет защищен, земли его будут обработаны и населены христианами, а Порта навсегда откажется от мысли его захватить. Если нам удастся овладеть Анатолией, то надобно будет переселить в Крым как можно больше из проживающих там греков”.

По этому вопросу мнения Траверсе и Ришелье решительно разошлись. Ришелье считал, что следует колонизировать татар, прежних хозяев Крыма, Траверсе же опасался, что в случае турецкой интервенции татары немедленно встанут на сторону Порты.

Флот — это большая семья

Командный состав Черноморского флота формировался в значительной части из иностранцев. На флоте так повелось со времен Петра Великого. Немало было русских, которые смотрели на засилье иностранцев неодобрительно, но, как правило, те несли службу безупречно. Россия умела привлечь выходцев из Европы. Флот и армия — это две большие семьи.

9 января 1806 г. император писал Чичагову:

Если бы я не прибегал к содействию известных иностранцев, дарования которых испытаны, число способных людей, и без того малое, еще уменьшилось бы значительно. Что сделал бы Петр I, если бы не пользовался службою иностранцев? Чувствую, что в то же время в этом есть зло, но это зло меньшее из двух, ибо можем ли мы отсрочивать события до тех времен, в которые наши земляки будут находиться на высоте всех тех должностей, которые они должны занимать? Все это я сказал вам для того, что в данную минуту нельзя взять за правило не употреблять на службу иностранцев”[188].

На посту командира черноморской эскадры контр-адмирала Пустошкина сменил контр-адмирал Трескин, превосходный моряк. Севастопольским портом командовал вице-адмирал Николай Языков, давний сослуживец Траверсе по Николаевскому адмиралтейству; его заместителем был грек, капитан Бардаки. Англичанин, контр-адмирал Призман, исполнял должность начальника Николаевского порта. Пустошкин, Бардаки и Призман были ближайшими помощниками Траверсе в деле подъема Черноморского флота.

Начальником Херсонского порта был немец, вице-адмирал фон Моллер. Два его младших брата также служили на флоте. Голландец, генерал Хартинг, возглавлял инженерные войска на Черном море и на Кавказе. Еще один немец, генерал Мейден, командовал портовой артиллерией. Наконец, шотландец, генерал Феншоу, был губернатором Кафы.

В сухопутных войсках служило много французов, среди которых граф де Ланжерон, герцог Ришелье и трое его племянников, братья Леон и Луи де Рошешуар, граф Эрнест д'Омон. Наконец, граф Октав де Кенсонна командовал полком в Грузии.

Франция на всем протяжении своей истории более активно, чем какая-либо другая из европейских стран, привлекала в свою армию иностранцев, и они сделали немало для славы ее оружия. Можно вспомнить шотландских гвардейцев Людовика XI, швейцарцев Франциска I, позже беттенские и дизбахские полки, венгерских пандуров и гусар, ирландцев Диллона, Лалли, Рута и Клера, которые сильно потрепали англичан при Фонтенуа. На королевском флоте всегда служило немало шведов. Нельзя не упомянуть пруссака барона де Кальба — сподвижника Лафайета, маршала Франции итальянца Пьетро Строцци, немца Армана фон Шомберга, Мориса Саксонского — победителя при Фонтенуа, герцога Бервикского, и наконец, баварца Николаса фон Люкнера.

Траверсе прощается с Николаевом

Рескрипт, по которому Траверсе был вызван в столицу, был подписан Александром в Петергофе 21 июля 1809 г. и контрассигнирован министром морских сил Чичаговым:

Господину Адмиралу Маркизу де Траверсе. С получением сего поспешите прибытием вашим в Санкт-Петербург; начальство поручите над сухопутными войсками генерал-лейтенанту Дюку де Ришелье, а над Черноморским департаментом вице-адмиралу Языкову, который может иметь пребывание в Севастополе или Николаеве”[189].

Адмиралу Траверсе был предложен пост морского министра: прежний министр Чичагов взял отпуск по болезни. За семь лет совместной службы министра и командира Черноморского флота связали чувства взаимной симпатии и уважения. В июне 1807 г. Чичагов писал Траверсе:

Признаюсь вам, дорогой друг, что мне неизъяснимо приятно иметь с вами дело: удовольствие для меня и сообщать вам мои мысли и узнавать ваши мнения относительно того, что я делаю или затеял делать”[190].

Маркиз, которого ждала в Санкт-Петербурге высокая и еще более ответственная должность, двинулся в путь вместе с семейством в первых числах августа.

Утром первого августа 1809 г. маркиз прощался с морем. Оно было неспокойно, впрочем, волнение здесь не редкость, как не редкость резкая смена погоды. Бывалый моряк, он изучил все капризы Черного моря. Он любил по нему плавать, увлекаемый желанием повидать новые места или попросту побыть одному, он уходил далеко в море на маленьком судне, не обращая внимания на переменчивый ветер и заставляя тревожиться близких, которые не могут понять, зачем адмиралу нужно вновь и вновь бросать вызов этим коварным водам.

Александр, старший сын, остался в Новороссии. Он стал своим в семье вице-адмирала Николая Языкова, нового командира Черноморского флота, и вскоре возьмет в жены его дочь, очаровательную Наталью Николаевну. Он будет адъютантом контр-адмирала фон Моллера и капитаном канонерской лодки номер семьдесят пять, приписанной к Херсону.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Во главе министерства

Передача дел

Господину Адмиралу Маркизу де Траверсе.

По увольнении в отпуск Министра Морских Военных сил Адмирала Чичагова, возложив на вас на время его отсутствия управление Министерством Морских сил, поручаю попечению вашему оборону берегов и границ наших, касающихся морям: Балтийскому, Белому и Черному с их заливами, во всем на том основании, как сообразно в повелении моем, оному Министру во 2-й день Декабря 1807-го года данном.

С тем вместе должны состоять под главным начальством вашим все сухопутные войска, которые для изъясненной обороны назначены и в ведение помянутого Министерства поручены были.

В Санкт-Петербурге Августа 18 дня 1809-го года.

Александр”[191].

Адмирал Иван Иванович Траверсе (так стал именоваться Жан Батист де Траверсе, приняв российское подданство) возглавил Морское министерство в сентябре 1809 г. в качестве управляющего. Встреча с Чичаговым, состоявшаяся незадолго до его отъезда в Англию, была тепла и сердечна. Они долго беседовали о положении на флоте и о неотложных мерах по защите российских берегов.

Князь Александр Борисович Куракин вручил Чичагову паспорт для него, его жены и трех его малолетних дочерей. Жена Чичагова — англичанка по национальности, ее отец служил в английском королевском флоте.

Человек энергичный и дельный, Чичагов умело управлял министерством с 1804 г.: три с половиной года в качестве управляющего, затем полтора года в качестве министра. С императором, однако, у него возникли разногласия. Он считал, что государь не уделяет достаточного внимания флоту и не поддерживает его усилий по подъему военно-морского могущества России. Он изложил Траверсе план необходимых, по его мнению, реформ и особенно сетовал на недостаток средств.

В Петербурге Траверсе с семейством разместился в доме, недавно купленном Адмиралтейством специально для министра морских сил. В письме Чичагова от 23 августа сообщается: “Государь Император высочайше повелел купить в казну в Адмиралтейское ведомство каменный дом действительного камергера князя Голицына”[192]. Он находился в четвертом квартале Адмиралтейской части. Окна выходили на Английскую набережную.

Победы на море начинаются с топора дровосека

Адмирал де Траверсе уже четырнадцать лет служит России. Семь лет прошло на Финском заливе, еще семь — на Черном море. Беседы с Чичаговым, длившиеся целую неделю, позволили ему составить полную картину положения дел на императорском флоте. Изучив записку, представленнную новым морским интендантом, генерал-майором Пущиным, Траверсе попросил увеличить средства, отпускаемые на флот: без них не поднять Балтийскую и Черноморскую эскадры, лишившиеся многих кораблей, которые достались либо англичанам, либо Наполеону.

Радостной была встреча с соотечественниками, морскими инженерами братьями Брюн. Вместе с ними Траверсе отправился инспектировать санкт-петербургские верфи: старые адмиралтейские, откуда уже сто лет сходят на воду корабли, и новые, построенные в 1806 г. на Охте. На них кипит бурная деятельность, а с 1811 г., уже при Траверсе, к фрегатам и канонеркам прибавляются линейные корабли. Траверсе затребовал подробный рапорт о состоянии дел на архангельской верфи, в старейшем порту Московской Руси, стоящем на Белом море, куда через несколько месяцев сам поехал с инспекцией, а также в Охотске, что на Тихом океане, куда так трудно доставлять строительные материалы, людей и провизию.

Как северные, так и южные российские верфи сталкивались с одной и той же проблемой — транспортировкой леса. На нехватку хорошей древесины сетовали в своей записке братья Брюн:

“Мы испытываем большую нехватку дубового дерева, несмотря на множество дубовых лесов в различных частях Империи: разведаны они плохо и используются дурно. Деревья из казенных лесов, расположенных в правобережье Волги и у Казани, доставляются в Санкт-Петербург в течение двух лет после порубки, но без них обойтись нельзя, ибо они дают кривую древесину, необходимую для придания фрегатам и корветам наилучшей формы. Смоленские и новгородские леса расположены ближе к нашим арсеналам, но дерево оттуда не подходит из-за своей пористости. Ливонские же и эстляндские леса сведены варварскими вырубками”.

Брюн де Сент-Катрин указывал также на недостаточную квалификацию мастеровых — простых лесорубов, знакомых лишь с употреблением топора. “От топора дровосека до побед на море лежит долгий путь; требуется время и неустанная работа, чтобы его пройти” — таков вывод Траверсе. Вспоминал ли он при этом о деятельности французских министров Шуазеля и Сартина, которые за двадцать лет сделали французский флот сильнейшим в мире, отобрав у Англии первенство на морях?

Траверсе распорядился, чтобы представители адмиралтейства присутствовали при рубке леса. Этот важнейший этап работ должен проходить под непосредственным наблюдением корабельных мастеров. В своей инструкции он указывал:

Древесину надлежит доставлять не полностью обработанной, в кругляшах, не обдирая луба, ибо сия подкорка надежно защищает дерево от преждевременного высыхания и от глубоких трещин, с которых начинается разрушение; дерево, очищенное от луба, трескается и гнется, меняя даже свою форму. Доставленная на место древесина не должна тут же идти в работу; ее нужно выдерживать не менее года”.

К величайшему своему изумлению Траверсе узнал от Брюна де Сент-Катрин, что в начале 1808 г. Наполеон собирался заказывать в России семидесятичетырехпушечные корабли. В связи с этим проектом Брюн лично составлял записку для маркиза де Коленкура. Соглашением, подписанным в Париже 5 февраля (24 января по русскому стилю) русским послом графом Толстым и французским морским министром Денисом Декре, устанавливалось, что в России будут строиться для французского флота линейные корабли и другие военные суда. Брюн успел получить из Парижа чертежи инженера Сане, но от проекта, к большому разочарованию Коленкура, который был его инициатором, пришлось отказаться из-за нехватки дубовой древесины.

Осенью 1809 г. по распоряжению Траверсе начались работы по модернизации петербургской и архангельской верфей с тем, чтобы сделать их пригодными для строительства линейных кораблей.

Головнин в Японии

С первых своих шагов на министерском посту Траверсе оказался близко связан с судьбой замечательного человека и моряка, которому в будущем было суждено сыграть ключевую роль в организации русских морских экспедиций.

Лейтенант Василий Михайлович Головнин отправился в кругосветное плавание на шлюпе “Диана” в 1807 г. — в это время Траверсе еще служил в Новороссии. Экспедиция Головнина была предпринята на средства частной Российско-американской компании, чьи фактории располагались на Алеутских островах и на побережье русской Америки. В задачу Головнина входило исследование северных районов Тихого океана, где предполагалось наличие еще не обнаруженных островов. Он имел в своем распоряжении меркаторскую карту Тихого океана от Сандвичевых островов до Берингова пролива.

Осенью 1809 г. Головнин прибыл в Петропавловск на Камчатке и оттуда взял курс на Ново-Архангельск, где должен был исполнить коммерческую часть своей миссии. Из этого поселения, основанного русскими в 1799 г. на острове Ситха у берегов Аляски, он отправил донесение в Санкт-Петербург. По получении его министр де Траверсе дал Головнину новые инструкции:

Отношение ваше от 24 декабря 1809 года на имя Министра Военных Морских Сил надписанное с приложением другого я получил. Предпринятое вами на шлюпе “Диана” в Ситку плавание я одобряю. Причины, к тому вас побудившие, весьма основательны, они доказывают особенное попечение ваше об общей пользе. Вместе с сим я нужным считаю уведомить вас, что Его Императорскому Величеству угодно, чтобы сделано было точнейшее описание Южных Курильских и лежащих напротив Удинского порта Шантарских, а равно и берегов Татарии, и чтобы описание сие поручить произвести вам на шлюпе “Диане”. Сие возлагаемое на вас поручение описано подробно в посланных к вам ныне же бумагах от Адмиралтейств-Коллегий и Адмиралтейского департамента… Я со своей стороны считаю нужным присовокупить токмо, что по случаю продолжающегося разрыва с Англией необходимо нужно вам, не обеспечиваясь, что будете находиться в столь отдаленном краю, иметь во время вашего плавания бдительнейшую осторожность в отношении английских судов, дабы добычею их не сделаться”[193].

Эти инструкции, полученные Головниным 13 марта 1811 г., не отменяли коммерческих заданий, которые он выполнял для Российско-американской компании.

При описании Южных Курильских островов, обширной островной гряды, замыкающей Охотское море, Головнин был взят в плен японцами. Близ Кунашира шлюпка с “Дианы”, на которой находился Головнин, неожиданно села на мель. Как он сам пишет, “с 25 апреля 1811 г. по воле Государя Императора описывал Южные Курильские острова Рашуа, Ушисир, Кетой, Симусир, Тчирпой, Уруп, Итуруп, Чикотан и Кунашир и на сем последнем 11 июля взят обманом японцами в плен”.

На помощь Российско-американской компании рассчитывать не приходилось, все надежды моряков были связаны с правительством, тем более что исполнение правительственных инструкций считалось более важным заданием экспедиции, чем ее торговая миссия. К тому же, экипаж “Дианы” состоял из военных моряков.

Лейтенант Рикорд, избежавший плена (он находился на “Диане”, когда Головнина захватили японцы), решил ехать в Петербург и просить помощи у государя. Хотя значительных сил из-за сложного международного положения на Камчатку отправить не представлялось возможным, Рикорд был все же назначен начальником экспедиции по освобождению Головнина. Траверсе уделял всей этой истории особое внимание.

Поначалу японцы держали пленников в бамбуковой клетке, затем условия заключения стали более мягкими. Головнин сумел завоевать симпатию и уважение японцев, давал им уроки астрономии, помог составить пособие по русской грамматике.

3 октября 1813 г. после двух лет и трех месяцев, проведенных в плену, Головнин, наконец, обрел свободу. Он вернулся в Петербург 22 июля 1814 г. после семилетнего отсутствия — к сожалению не на “Диане”, которая полностью пришла в негодность. Ему был присвоен чин капитана 2-го ранга. Члены его экипажа вернулись позже, им было выплачено их содержание.

Записки Головнина о его путешествии и плене были опубликованы в 1816 г., в 1818 г. вышли в Париже в переводе на французский и были встречены с большим интересом.

Российско-американская компания была основана Григорием Шелиховым и Иваном Голиковым 17 августа 1781 г., еще в царствование Екатерины. При своем возникновении она носила имя Северо-западной компании. Екатерина, однако, отказалась предоставить компании монополию на торговлю пушниной. Только в 1797 г. император Павел даровал компании монополию, а двумя годами позже она стала называться Российско-американской. Она действовала под покровительством государя, привилегии ей были даны сроком на двадцать лет, богатства ее росли и росло влияние России на Американском континенте от Аляски до Калифорнии.

Завоевание Финляндии

После Тильзита отношения России и Швеции претерпели крутую перемену. Александр согласился в 1807 г. отдать Ионические острова, русскую базу в Средиземноморье, но взамен вытребовал себе Финляндию. Зимой 1808—1809 гг. генерал Буксгевден вторгся в Швецию, проведя свою кавалерию по скованному льдами Ботническому заливу. Король Карл XIII был вынужден уступить России Финляндию вместе с близлежащими островами. Аландский архипелаг — пять тысяч островов, расположенных к юго-западу от Финляндии, — стал передовой базой России в Балтийском море.

Александр тем самым завершил начатое Петром Великим завоевание северных территорий. В сентябре 1809 г. во Фридрихе -гаме между Россией и Швецией был заключен мирный трактат, по которому герцогство Финляндское вошло в состав Российской империи.

Тем не менее вскоре Швеция сделалась союзницей России. В Шведском королевстве произошла смена династии. 20 августа 1810 г. французский генерал Жан Батист Бернадот, князь Понте-Корво, был Генеральными штатами избран наследником Карла XIII. Наполеон надеялся, что он вступит с Россией в войну тем более, что большинство шведов не могло примириться с потерей Финляндии, завоеванной некогда св. Эриком.

Но Бернадот вовсе не намеревался начинать свое царствование войной с Россией. Его привлекала Норвегия, отобрав которую у Дании, он рассчитывал подчинить себе весь Скандинавский полуостров.

Паралич морской торговли

У России и Швеции мир. У Франции и Англии продолжается война, и она дает о себе знать всем северным европейским странам. В 1806 г. Англия объявила блокаду всех портов от Бреста до Гамбурга; Наполеон ответил континентальной блокадой, рассчитывая полностью задушить английскую торговлю: с этого времени торговые и любые иные связи с Англией запрещены. Но вести эту экономическую войну без поддержки со стороны России и Швеции невозможно.

Александр формально присоединился к континентальной блокаде в 1807 г., но на деле Россия стала ее придерживаться только в конце 1809 г.; Швеция же согласилась на свое участие в континентальной блокаде в январе 1810 г., порвав свои прежние договоренности с Англией.

Теперь России надо было ждать ответных действий со стороны Англии, для которой паралич внешней торговли обернулся серьезным внутренним кризисом. Именно в это время маркиз де Траверсе был переведен в Санкт-Петербург.

“Запереть Балтийское море”

Вступив в должность министра, адмирал де Траверсе вынужден вновь заниматься защитой Финского залива, чтобы не допустить английские корабли к Санкт-Петербургу. Он принял участие в совещании, где военный министр граф Барклай де Толли, командующий войсками в Финляндии генерал Штейнгель и генералы Милорадович и Витгенштейн обсуждали координацию сухопутных и морских сил. На всем протяжении морской границы от Кронштадта до Улеаборга и по берегам Финского и Ботнического заливов предстояли невиданные по объему работы. Надо было ставить мощные береговые батареи, загораживать фарватеры, особенно вблизи Котки, где начальником Роченсальмского порта служил контр-адмирал Смирнов, защищать проливы у Аландских островов и Ханко, укреплять оборонительные сооружения в Свеаборге, где был комендантом вице-адмирал Саблин и где зимовала большая флотилия под командованием графа Гейдена.

Льды, покрывшие залив в конце осени, служили надежной защитой Санкт-Петербургу до весны 1810 г. Как только море стало освобождаться ото льдов, Траверсе приказал непрерывно крейсировать у входа в залив. Вице-адмирал Спиридов, командир Ревельского порта, должен был выделить корабли для наблюдения за англичанами, которые пытались разместить свои базы в самом сердце Балтики, на островах Готланд и Борнхольм.

Все эти предосторожности были отнюдь не лишними. Уже в апреле русские посланники в Копенгагене и Стокгольме сообщили морскому министру, что английская эскадра из двадцати линейных кораблей и значительного числа фрегатов прошла Зундом. В Балтийском море англичане были в конце мая и в июле направились к Ревелю. Командовал эскадрой вице-адмирал Сомарес, который держал флаг на знаменитой трехдечной “Виктории”.

Санкт-Петербург находился под надежной защитой ста семидесяти кронштадтских батарей, которыми командовал вице-адмирал фон Моллер. Тем не менее, Траверсе, принимая во внимание протяженность оборонительной линии (Финский залив имеет четыреста пятьдесят километров в длину и сто двадцать в ширину), решил внести изменения в систему обороны. В марте 1810 г. он писал Барклаю де Толли:

“Два месяца назад я представил графу Аракчееву следующий проект: ввиду отдаленности побережий, отданных под охрану флота, в целях согласования операций, производимых сухопутными силами, и в связи с невозможностью действовать в тех местах на море я полагаю полезным передать их оборону, а также оборону Архангельска Вашему Высокопревосходительству.

За флотом останется оборона Кронштадта и Ораниенбаума, которым принадлежит ключевая роль в обеспечении коммуникаций и сигнализации. В схожих обстоятельствах на Черном море, в мою бытность там командиром, в моем распоряжении были и все сухопутные силы и я мог ими располагать в зависимости от местных условий и обстоятельств. Я отдаю свое предложение на рассмотрение Вашего Высокопревосходительства”.

Мощная оборона, выстроенная Россией, вынудила английскую эскадру уйти из залива. 10 октября Траверсе получил донесение о том, что Сомарес ведет свои корабли в Англию. Лишь отряд вице-адмирала Диксона был оставлен на зимовку в проливе Каттегата.

После ухода английской эскадры в Лондон направился специальный посланник. Ему было поручено уверить английское правительство в неизменном расположении российского императора, которое он некоторое время вынужден скрывать под маской враждебности. Александр постепенно менял свою политику в отношении Наполеона, так что теперь скорее можно было ждать появления французской эскадры в северных морях.

В декабре 1810 г. в Стокгольм поехал граф Чернышев. На аудиенции у шведского короля он объявил о готовности России крепить континентальную блокаду, а принца-регента неофициально осведомил о том, что Россия не будет против, если Швеция возобновит торговые отношения с Англией. Обеим странам не нужна эта разрушительная для их экономики блокада, и Бернадот готов следовать за Александром, если тот обратится против Наполеона.

Англичане также, что естественно, не оттолкнули протянутую Александром руку, и лондонские переговоры вступили на конкретную почву. Англии нужна селитра, России — свинец и пушечный порох. Швеция может предложить железо, смолу и древесину в обмен на колониальные товары. Все эти торговые обмены совершались под покровом непроницаемой тайны. Наступило время массовой государственной контрабанды. Соблюдая приличия, русская и шведская эскадры с наступлением весны крейсируют в Балтийском море. Впечатляющий масштаб оборонительных приготовлений, проведенных на обоих заливах адмиралом Траверсе, вводит Наполеона на некоторое время в заблуждение.

Летом 1810 г. Россия получила возможность доказать свою “верность” союзническим обязательствам. В письме Коленкура Траверсе от 15/27 августа говорится:

Господин маркиз, имея честь ответить на ваше послание от 11/23 настоящего месяца, я благодарю вас за своевременное извещение об увольнении от службы господина Спиридова…”[194]

Вице-адмирал Спиридов стал своеобразным козлом отпущения в этой двойной игре: он был уволен за нарушение континентальной блокады. Траверсе воспользовался этим случаем, чтобы назначить пребывавшего в немилости адмирала Сенявина командиром Ревельского порта.

В конце концов Наполеону стало известно о возобновлении торговли между Англией, Швецией и Россией. В шифрованном донесении от 19 вантоза VI года французский консул в Стокгольме господин Делиль сообщал, что английские транспорты прибыли в Архангельск, где грузятся корабельными припасами, и что с той же целью сюда идут голландцы — консулу попали в руки таможенные списки, с которых он сумел сделать копию. Оказалось также, что английские товары попадают в Россию на судах с американским флагом и таким же образом русские товары путешествуют в Англию. Поскольку в Кронштадте вот уже несколько лет американские флаги встречаются чаще других, трудно определить, под каким из них доставлена контрабанда. Попав в Россию, английские товары расстекаются затем в Пруссию и Австрию. Наполеон, обнаружив, что его провели как мальчишку, испытал приступ своей знаменитой ярости.

Алькье, французский посол в Стокгольме, в июле 1811 г. в весьма сухой ноте шведскому министру иностранных дел барону Энгестрему дал понять, что недопустимо сохранять дружественные отношения одновременно с Францией и Англией и безнаказанно нарушать договоренности с Наполеоном. Последовал разрыв дипломатических отношений: в ноябре барон Алькье покинул Стокгольм и обосновался в Копенгагене.

Россия повысила на пятьдесят процентов пошлины на ввозимые товары, чем нанесла серьезный удар по интересам французской торговли. В качестве ответной меры Наполеон отказал банкиру Лафиту в гарантиях на российский заем.

В феврале 1811 г. Наполеон писал Александру:

Все это наводит на мысль о полной смене политики. Вашему Величеству, без сомнения, ясно, что отказ от союза и разрыв с Тилъзитом означают войну…”

Наполеон по-прежнему горит желанием покончить с Англией, но теперь у него появилась помеха в лице России. Его знаменитая фраза “путь в Англию лежит через Россию” утратила смысл. Наполеон начал приготовления к войне, Россия также не теряла времени.

Коленкур и Лористон

Весной 1811 г. Наполеон отозвал своего посла из Санкт-Петербурга. По мнению императора, Коленкур слишком прижился в России, сделался другом Александра и пошел против интересов Франции в том, что касается польского вопроса. 27 апреля его сменил генерал Лористон.

4 мая в Зимний дворец к столу государя, который прощался с отбывающим во Францию Коленкуром, были приглашены четверо французов. Это новый посол граф де Лористон, прежний посол маркиз де Коленкур герцог Виченский, губернатор Новороссии герцог де Ришелье и управляющий морским министерством маркиз де Траверсе. Все они будущие министры. Траверсе вскоре по указу государя будет назначен морским министром, а трое остальных станут министрами Людовика XVIII. Коленкур получит портфель министра иностранных дел в 1814 г., Ришелье в 1815 г. возглавит кабинет министров, а Лористон в 1820 г. станет министром двора.

Новый французский посол неоднократно принимал участие в военных действиях; с Россией судьба сводила его дважды. В 1806 г. в качестве губернатора Рагузы он во главе трехтысячного корпуса, защищая крепость Старая Рагуза, без особого успеха противостоял на побережье Далмации объединенным сухопутным и морским силам генерала Вяземского и адмирала Сенявина. В 1808 г. он состоял в свите Наполеона на Эрфуртской встрече императоров. Позже он командовал артиллерией Великой армии в битве при Ваграме. Дипломатические миссии и поля сражений в его жизни несколько раз сменяли друг друга.

Перед ним и перед его коллегой, русским послом в Париже князем Куракиным, стоит трудная, почти невыполнимая задача, — сохранить дружественные отношения двух императоров, при том что мир между Францией и Россией висит на волоске. Сказались разногласия по восточному вопросу, по разделу Польши и, самое главное, континентальная блокада.

Родословные книги

В середине ноября 1811 г. маркиз де Траверсе получил извещение о том, что его имя внесено в родословную книгу Воронежской губернии, где у него было имение Гвоздевка, подаренное Павлом:

Ваше Высокопревосходительство, Милостивый Государь. Воронежское губернское правление получило по герольдии указ Правительствующего Сената от 9 октября, чтобы здешнее дворянское депутатское собрание род вашего Высокопревосходительства и детей ваших внесло в родословную книгу в число древних российских дворянских родов, причем приложены копии с рисунка герба и документов. Во исполнение которого о точном оного исполнении с приложением документов и герба сообщено от оного правления здешнему дворянскому собранию”[195].

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Герб Траверсе

Чтобы добиться включения в родословную книгу, маркизу де Траверсе надлежало представить документы, удостоверяющие древность его рода. Им были предъявлены письма герольдмейстера Шерена, герцога де Пантьевр, принца де Ламбеска, виконта де Ларошфуко. В предваряющем послании указывается, что “для получения чести ездить в карете короля французского и быть на охоте вместе с Его Величеством надобно было доказать подлинными документами четырехсотлетнее дворянство и что начало сего дворянства потерялось в глубокой древности. Сие в рассуждении фамилии адмирала Прево де Сансак маркиза де Траверсе доказывается следующими документами, коих оригиналы находятся у Его Императорского Величества…”[196]

В 1817 г. имя маркиза де Траверсе будет занесено в родословную книгу Санкт-Петербургской губернии.

Морской министр

Министерства возникли в России недавно, в ходе реформ, предпринятых императором Александром после его восшествия на трон. Манифестом от 8 сентября 1802 г. были упразднены коллегии, созданные еще Петром Великим. Девять коллегий были заменены министерствами Военно-Морских сил, иностранных дел, внутренних дел, финансов, юстиции, народного просвещения и военным. Организация власти в России претерпела серьезные изменения.

В Министерство Военно-Морских сил вошла старая Адмиралтейств-коллегия, которая отвечала за финансы, за строительство и содержание портов и корабельного состава; ее возглавлял известный ученый Гаврила Андреевич Сарычев. В ведение Адмиралтейского департамента, начальником которого был Петр Кондратьевич Карцев, входило общее управление флотом.

Первый морской министр, адмирал Мордвинов, выдающийся флотский офицер, имел склонность к политической экономии, которой по преимуществу и занимался не без ущерба для собственно флота. Он был уволен через три месяца после вступления в должность.

Его сменил адмирал Павел Чичагов; четыре года он возглавлял министерство в качестве управляющего, министром он был назначен в ноябре 1807 г., а осенью 1809 г. сдал дела Траверсе и, формально сохранив звание министра, отправился к семье своей жены в Англию.

Указом Его Императорского Величества от 22 ноября 1811 г. его высокопревосходительство адмирал маркиз де Траверсе был назначен морским министром.

Еще раньше, в январе 1810 г. маркиз вошел в число тридцати пяти членов Государственного Совета — это сравнительно новая институция, созданная по инициативе графа Сперанского[197]. Члены Совета назначались императорским указом, Совет обладал правом совещательного голоса как в области законодательства, так и по всем тем вопросам, по которым государю угодно узнать его мнение.

Через восемнадцать месяцев после назначения в министерство, а именно 22 мая 1811 г., в награду за успешное и ревностное исполнение своих обязанностей маркиз де Траверсе был удостоен ордена Александра Невского с бриллиантовыми украшениями.

Кабинет морского министра

Маркиз де Траверсе первым из морских министров России перенес свой кабинет в здание Адмиралтейства, значительно перестроенное в 1806 г. под руководством архитектора А.Д. Захарова. От его первоначального облика мало что осталось: рвы были осушены и весь ансамбль приобрел тот величественный и суровый вид, который характерен для русского классицизма той эпохи.

Рядом с главным зданием появились два новых флигеля и колоннада. Кабинет министра располагался в правом флигеле, из окон открывался вид на левое крыло Зимнего дворца, на площадь Главного штаба и на Неву[198]. Траверсе обычно работал в маленькой комнате, предпочитая ее находившемуся рядом роскошному залу, где проводились совещания. Зал отделан под мрамор, колонны в коринфском стиле, потолок в форме купола. Рядом с этим огромным помещением был личный кабинет государя. Он нередко работал здесь со своим министром. Тут же библиотека, которую Траверсе значительно пополнил книгами по истории флота, тактике и кораблестроению.

В левом флигеле находилось Училище корабельной архитектуры, учрежденное императором Павлом.

В центре ансамбля вздымается к небу красивая квадратная башня в тридцать три сажени (семьдесят метров) высотой. Монументальная арка главного входа украшена статуями Ахиллеса, Аякса, Пирра и Александра Македонского, поддерживающими небесную сферу. Над ней проходит галерея из двадцати восьми колонн, на которую выходили музыканты, дувшие в трубы. На адмиралтейском шпиле воздвигнут золоченый корабль, он кажется плывущим по облакам, как по волнам.

На месте рвов разбили сад, но Адмиралтейство по-прежнему выполняло функцию огромного арсенала, где строятся корпуса кораблей, от семидесяти- до стадесятипушечных. В нескольких десятках метров от царского дворца в мастерских и магазинах изготовляется и хранится все, что нужно для флота. Верфи тянутся от здания Адмиралтейства до берега Невы — набережной здесь в то время не было.

Именно в этом здании новый министр ревностно принялся за порученное ему дело. Ближайших помощников у него двое: управляющий его кабинетом полковник Панков и Харитоневский, секретарь. Маркиз уже в полном объеме овладел русским языком; по-русски он отдает распоряжения и приказы, которые Панков записывает и доводит до сведения адресатов.

Харитоневский ведет всю многочисленную корреспонденцию министра. Пока Траверсе пребывал в этой должности, в делах морского министерства царил образцовый порядок.

Корвет “Шагин-Гирей”

В конце весны 1811 г. маркиз получил один за другим два письма из Николаева, от капитана Стулле и от своего старшего сына — с докладом о столкновении с турками.

Небольшая эскадра под командованием капитана 1-го ранга Быченского захватила у Пендераклии турецкие фрегат и корвет.

Успех операции был обеспечен умелыми действиями экипажа семидесятичетырехпушечного линейного корабля “Анапа” под командованием капитана 2-го ранга Стулле и, в особенности, — смелостью и искусством Александра Ивановича Траверсе, командира канонерской лодки № 75. Ему сдался турецкий корвет “Шагин-Гирей”, над ним подняли Андреевский флаг.

В рапорте Стулле говорилось, что Александр-старший Траверсе был послан “на корвет для поднятия российского флага на вооруженном катере”, что он “показал свою расторопность и присутствие духа, поднял флаг и, отобравши все оружие, привез ко мне на корабль турецкого капитана с офицерами, с 92 человеками команды и одного гауша-адъютанта, посланного от капитан-паши с депешами”[199].

Стулле особенно выделял выдающуюся роль молодого Траверсе в этой операции.

Имя корвета менять не стали: это имя крымского хана, после отречения которого от власти в 1783 г. Крым отошел России. Александр Иванович был назначен капитаном “Шагин-Тирея” и командовал им до 1814 г. Стать капитаном в двадцать лет — большая честь для молодого офицера. В доме на Английской набережной радостно отпраздновали это событие.

Газеты во всех подробностях описывали победу русских кораблей на Черном море.

Верфи не должны простаивать

В архивах Военно-Морского флота сохранились сведения о состоянии Балтийского флота к началу войны 1812 г.[200]

Из сорока одного линейного корабля, состоявшего в штате, к обороне залива были пригодны только девять; еще восемь строились и четыре использовались в качестве понтонов. В Архангельске в исправности находились одиннадцать кораблей и четыре служили понтонами. Десять кораблей по-прежнему находились в Портсмуте в плену у англичан, а корабли, оставшиеся в Средиземном море, были переданы Франции, которая так и не выплатила обещанной компенсации.

Оборона Санкт-Петербурга зависит от состояния сил на Балтике. Заняв пост министра, Траверсе немедленно приступил к активизации работ на верфях. Уже в 1811 г. заканчивалась постройка четырех семидесятичетырехпушечных линейных кораблей. В мае в новом Адмиралтействе сошли со стапелей “Чесма”, “Мироносец”, “Норд-Адлер” и “Принц Густав”, в июле в Кронштадте закончилась оснастка фрегата “Феникс” и шхуны “Стрела”. Но этого мало, и на верфях закладываются еще три семидесятичетырехпушечных корабля, “Юпитер”, “Три Святителя” и “Нептун”, а также два сорокачетырехпушечных фрегата, “Архипелаг” и “Ав-троил”, которые будут спущены на воду семь с половиной месяцев спустя. На Охте строится тридцатидвухпушечный фрегат “Поллуке” и несколько малых судов, удобных для плавания по заливу. С началом войны эти работы замедлились. Многие суда, заложенные на санкт-петербургской и архангельской верфях, будут достроены лишь через три или четыре года. Так, работы на семидесятичетырехпушечном “Петре”, начавшиеся в декабре 1811 г., закончились только в августе 1814 г.

Маневры и еще раз маневры

Возглавив морское министерство, Траверсе помимо улучшения материальной части флота деятельно занялся вопросами обучения офицерского состава и реорганизацией всего офицерского корпуса.

Государь одобрил создание специального комитета под председательством Траверсе, в который вошли адмирал Макаров, вице-адмирал Карцев, генерал-интендант Геринг, генерал Пущин, генерал-майор Чирков и интендант Папков.

Комитет предложил разделить личный состав флота, а также служащих обеих коллегий Адмиралтейства на экипажи, бригады, батальоны и роты; это предложение было утверждено государем. Такая реорганизация личного состава, вошедшая в силу в 1810 г., связана с климатическими условиями России. Корабли вынуждены зимовать в портах, где они разоружаются и с них снимается большая часть такелажа — дважды в год, весной и осенью, приходится заниматься этой трудоемкой работой. Экипажи кораблей на время зимовки помещаются в казармы, численность “экипажа” как структурного подразделения от тысячи до полутора тысяч человек.

По новой системе Балтийский флот имел пятьдесят два корабельных экипажа и восемь гребных, Черноморский флот — соответственно тридцать один и четыре, Каспийская флотилия — три. В морской артиллерии было шесть бригад: четыре на Балтике и две на Черном море, в каждой бригаде по пять рот. На Каспии — одна рота.

Экипажи Балтийского флота размещались в Кронштадте, Фридрихсгаме, Роченсальме, Свеаборге и Ревеле, Черноморского—в Николаеве и Севастополе.

Формируя учебные эскадры или эскадры для походов в Средиземное море или Тихий океан, на суда назначали моряков из различных экипажей[201].

Когда Траверсе начал управлять министерством, на флоте служили всего двадцать восемь тысяч человек, включая офицеров, унтер-офицеров и матросов. На службе в морской артиллерии состояли четыре тысячи человек.

* * *

При Траверсе возродился гвардейский экипаж, существовавший при Петре I и ликвидированный после его смерти. В него вошли команды императорских яхт. Численность этого экипажа, образованного 16 февраля 1810 г., — четыреста человек, разделенных на четыре роты. Базировался он в Санкт-Петербурге.

Нововведения появились и в морской форме. Цвет мундиров остался прежним — зеленым, но были введены эполеты с бахромой, которые поначалу носили на одном плече, а с 1811 г., т.е. уже при Траверсе, — на двух. У адмиралов чины обозначались черными орлами. Шпага сохранялась только для парадного мундира, в повседневном обмундировании ее заменил кортик.

Желая поставить на более высокий уровень подготовку экипажей, Траверсе особенно подчеркивал роль маневров:

Практика необходима моряку, без практики и учения никому не стать ни славным адмиралом, ни добрым капитаном. Слава и величие английского флота проистекают не иначе, как из его постоянных упражнений. Французский флот, за исключением отдельных гениев (которые, впрочем, также обязаны своими успехами частому участию в деле), выказал себя во всем блеске лишь с той поры, как стал постоянно производить на море эволюции целыми эскадрами. Развив до наивысшей ступени искусство маневра, французы смогли не только противостоять непобедимым дотоле британским морякам, но и превзошли их.

Надобно как можно лучше использовать краткое время, отпущенное на летние кампании — с конца мая по начало августа. Эскадрам, выходящим в море, следует производить совместные эволюции и учебные бои. Все моряки должны пройти через испытания маневрами. Они должны уметь быстро отдавать паруса, брать их на гитовы, крепить к реям, ставить стеньги — одним словом, оказывать себя во всех экзерцициях, имеющих касательство к маневрам и к бомбардировке.

По возвращении из кампании на рейде надлежит совершать упражнения с якорем и со сменой позиции в предвидении различных случаев обороны и нападения на неприятеля”.

За всеми этими весьма вескими соображениями чувствуется многолетний опыт испытанного моряка, твердо решившего поставить на иной уровень весь российский флот.

Из рассказа декабриста М.А. Бестужева ясно следует, какое большое значение морской министр придавал подготовке кадров для флота:

На главном экзамене, где мы почти двое с князем А. Шаховским отвечали на высшие вопросы… мы так понравились маркизу де Траверсе, впервые бывшему на экзамене, что князя Шаховского, меня и Лермонтова он назначил для отправления в Париж в политехническую школу”[202].

Новая угроза заливу

Конец 1811 г. прошел, казалось бы, под знаком перемен к лучшему. В Париже на официальном приеме 25 декабря посол Куракин провозглашает тост за нерушимую дружбу императоров Франции и России. В Санкт-Петербурге Лористон уверяет царя в мирных намерениях Наполеона, который тем временем формирует свою Великую армию. К французским полкам добавляются части из Саксонии, Баварии, Вестфалии, Голландии, Польши, Хорватии, Швейцарии, Неаполя, Испании, а также вспомогательные войска из Пруссии и Австрии, некогда верных союзников России. Батальоны прибывают со всей Европы, от участия в Великой армии уклонились только Швеция и Турция. Бернадот заключил союз с Россией, а новый турецкий султан Махмуд, затаив против Франции смертельную обиду, согласился с условиями Бухарестского мира, предложенными Кутузовым — несмотря на все усилия французского поверенного в делах, господина де Ла Тур-Мобура. В игре, разыгрываемой Наполеоном, двумя пешками стало меньше.

Зимой 1811—1812 гг. происходит поспешная мобилизация войск. Необычно рано, уже в феврале состоялся выпуск курсантов Морского корпуса — по приказу Траверсе они были сразу распределены по кораблям.

У маркиза все больше оснований для тревоги; сведения, которые он получает из Лондона и Парижа, противоречат друг другу. “Таймс” утверждает, что Наполеон решил овладеть всем южным балтийским побережьем вплоть до Данцига, Кенигсберга и Мемеля. Французские газеты дают решительное опровержение: Франция стремится не к аннексии, а лишь к тому, чтобы окончательно парализовать английскую торговлю.

План Наполеона состоит в том, чтобы обеспечить поддержку с моря левому крылу своей наступающей на Россию армии. На смену английской угрозе Балтике явилась французская. Располагая весьма внушительной флотилией в две тысячи легких судов, в том числе двумя сотнями канонерских лодок, Наполеон может, не ослабляя оборону берегов, послать мощную эскадру в Балтийское море. России приходится серьезно опасаться появления у своих берегов этой “Булонской флотилии”, которая была создана для так и не состоявшейся высадки в Англии.

Бернадот, новый союзник Александра, твердо и решительно противодействовал воинственным планам Наполеона, о которых он был хорошо осведомлен, благодаря многочисленным агентам в Париже и прекрасно налаженной службе связи. О всех новостях он немедленно осведомлял русское правительство через своего министра иностранных дел графа Энгестрем и полномочного представителя Швеции в Санкт-Петербурге графа Карла Акселя Левенхельма. Полученные от них сведения подтверждались донесениями русского посла в Стокгольме графа Николаи.

Граф Энгестрем 3 марта 1812 г. сообщал в Россию о готовящемся во Франции прорыве в Балтийское море:

Французский император намерен направить в Балтийское море Шлезвигским каналом сильную эскадру канонерских лодок. Она должна прикрывать левый фланг французской армии, наступающей на Россию. Для России важно не выпустить эту эскадру из пролива. Весьма желательно, чтобы наши страны действовали для достижения этой цели совместно… Пусть Россия направит в пролив свои военные корабли, бриги и канонерские лодки: у французов, если они встретят у входа в пролив русские и шведские флаги, это отобьет охоту прорываться в Балтийское море. Мы всегда готовы действовать с Россией рука об руку. Нельзя терять времени…”

Весной 1812 г. Румянцев и Левенхельм скрепили своими подписями русско-шведское соглашение, за которым последовало соглашение с Англией. Путь в Балтийское море для Наполеона оказался перекрыт.

В Санкт-Петербурге приняли решение увеличить гребную эскадру. На флот впервые были отпущены значительные суммы. Однако граф Гурьев, министр финансов, не торопился их выделять. Траверсе писал ему 28 марта:

Имея в виду назначенную для здешнего флота кампанию, я почел необходимым довести о сем… и его Императорское Величество сию мысль мою утвердить соизволил, предоставив мне отнестись о том к Вашему Превосходительству. И я, исполняя сию Высочайшую волю, присоединяю вместе повторение покорнейшей моей просьбы о снабжении Морского департамента денежною суммою для важных и отлагательства времени не терпящих расходов”[203].

На верфи нового Адмиралтейства и на охтенской были заложены шестьдесят новых канонерских лодок. У них мелкая осадка и они даже при полной нагрузке могут свободно ходить по мелководью, в том числе по рекам, они имеют две мачты с латинским вооружением и три пушки, две на носу и одну на корме. Они были построены по планам инженера Брюна де Сент-Катрин и под руководством Исакова и Разумова в небывало короткие сроки, между мартом и маем 1812 г.

Жан Батист де Траверсе, министр флота Российского

Закладная доска брига “Феникс”

По распоряжению Траверсе в киль каждой канонерки были встроены латунные “закладные доски”. На лицевой стороне доски, хранящейся в Военно-Морском музее Санкт-Петербурга, выгравировано: “3: пушечн: Кононир: Лодокъ 30 заложены 1812 года съ 20 Марта по 21 Апреля”. По периметру: “въ С.П.Б. въ Нов: Адмирт км Исаковым”. На оборотной стороне: “въ Присутствии Г. Министра Адмирала и Ковалер Маркиза де Траверсе”[204].

Подобные доски закладывали в новые суда еще со времен Петра Великого, но раньше на них изображался царский портрет. Только при Траверсе возникло обыкновение давать на них опознавательные характеристики судна.

Вместе со вновь построенными лодками численность Балтийской гребной эскадры возросла до трехсот девяти единиц.

С санкции государя Траверсе распорядился вооружить новые канонерки пушками, снятыми с кораблей в Санкт-Петербурге, о чем поставил в известность Барклая де Толли.

Оборона залива оставалась главной заботой Траверсе. 22 и 23 февраля министр распорядился, чтобы все канонерские лодки были готовы выйти в море, как только оно очистится ото льдов. Генерал-лейтенант Пущин должен подготовить сорок канонерок, стоящих на якоре в Санкт-Петербурге. На другом конце Финского залива вице-адмирал Саблин готовит восемьдесят канонерок, зимующих в Або, а в Ревеле вице-адмирал Сенявин вооружает небольшую эскадру.

В июне последовали приказы, касающиеся обороны Санкт-Петербурга. Несколько кораблей были высланы для крейсирования в районе Кронштадта. В приказе от 21 июня главному командиру Кронштадтского порта вице-адмиралу фон Моллеру министр пишет:

По случаю начатых с Францией неприятельских действий Государь Император Высочайше повелеть мне соизволил принять все меры осторожности в рассуждении Кронштадта, дабы содержать его как со стороны моря, так и состоящих при оном укреплений в совершенной готовности военному времени соответственной… А на следующий день добавляет, что военные суда, назначенные в крейсерство, должны иметь плавание к западу до Красной горки и Долгого Носа, а на случай плавания каких-либо французских судов брать оные, поражать и истреблять…”[205]

Английские офицеры, отстраненные от службы в русской армии после Тильзита, вернулись к прежним обязанностям. 14 марта Траверсе дал соответствующее распоряжение Адмиралтейств-коллегий. Тем самым Тет, Кроун и Грейг, которые провели четыре года в Москве, Белли — в Саратове, Браун и Эллиот — на самых дальних границах империи, получили прежние посты, а некоторые были повышены в должности. Семилетний Иван Браун был принят в Морской корпус.

14 марта морской министр объявил о новых назначениях. Парусную эскадру Балтийского флота возглавил адмирал Тет, его заместителем стал контр-адмирал Грейг; гребную эскадру — вице-адмирал фон Моллер, парусную эскадру, приписанную к Архангельску — вице-адмирал Кроун с заместителем в лице контр-адмирала Клокачева.

Нельзя не отметить, что назначение на высокие посты англичан вызвало недовольство среди офицерского корпуса и многие недоумевали, почему оказались обойдены такие прославленные флотоводцы, как Ушаков и Сенявин. В Главном штабе эти распоряжения встретили глухой ропот.

* * *

6 апреля 1812 г. Россия официально заявила о своем выходе из континентальной блокады. Траверсе отдал распоряжение начальникам портов не препятствовать заходу в них судов под английским флагом. В записке, адресованной Сенявину, он уточнял, что английские суда должны пользоваться теми же правами, что и суда других стран. В письме, направленном в Архангельск, адмирал Спиридов извещался о том, что с Лондоном восстановлены дружеские отношения.

Кампания в этом году открылась поздно, только 4 мая. Небольшая эскадра в составе корвета, шлюпа и брига отправилась крейсировать в Балтийское море. Капитан Тулубьев на фрегате “Амфитрита” в сопровождении брига “Меркурий” вышел в море для преследования французских и датских корсаров, получив приказ очистить от них Балтику от Ревеля до Свеаборга и захваченных корсаров отводить в Ригу или в любой близлежащий порт.

Разрыв между Парижем и Санкт-Петербургом

С началом 1812 г. во французской общине в Санкт-Петербурге нарастало чувство тревоги. Граф Лористон все реже приглашался ко двору. Тем не менее в феврале в Москве только и говорили о скором представлении корнелевского “Цинны” французской труппой, где роль Эмилии должна была исполнять знаменитая мадемуазель Жорж.

В конце марта государь в последний раз дал аудиенцию графу Лористону.

Императорские войска выступили из Санкт-Петербурга. Государь прибыл в апреле в Вильно в расположение главной квартиры, чтобы находиться поблизости от места главных событий. 12 (24) июня Великая армия форсировала Неман.

Сообщения о начале войны с Россией появились во французских газетах 26 июня (8 июля). В номере 190 “Монитора” бюллетень о Великой армии предварялся коротким извещением: “Князь Куракин затребовал свои паспорта, что означает разрыв дипломатических отношений. С этого времени Франция находится в состоянии войны с Россией”.

Министр иностранных дел граф Салтыков обратился к Траверсе с просьбой подготовить для отъезжающих дипломатов военный корабль:

Милостивый Государь Маркиз Иван Иванович! Честь имею сообщить Вашему Высокопревосходительству, что бывшие при высочайшем дворе Французский посол Граф Лористон, Чрезвычайные посланники и полномочные министры Баварский Кавалер де Бре, Вестфальский Барон Буш де Гюнефелъд, Виртембергский Граф Фроберг и Неаполитанский поверенный в делах Кавалер де Бранчиа с находящимися при них чиновниками и прислугою, возвращающиеся ныне по случаю начавшейся войны восвояси, по высочайшему повелению должны отправиться из России морем и именно из Ораниенбаума. Вследствие сего Его Императорскому Величеству угодно, чтобы для отъезда оных особ и для доставления их в тот порт за границею, в который они переехать пожелают, было приготовлено военное судно”[206].

Секретарь французского посольства господин де Сен-Жене представил в Адмиралтейство список отъезжающих из России, в нем пять сотрудников посольства и десять слуг графа Лористона. Среди французов, покидавших Россию, был и господин де Лессепс, в прошлом консул Франции в Кронштадте, с женой и пятью детьми.

11 июля ночью фрегат “Кастор” и корвет “Мельпомена” в сопровождении двух грузовых судов, под белыми флагами, вышли в море из Ораниенбаума (порт к западу от Санкт-Петербурга, напротив Кронштадта) и взяли курс на Пиллау в восточной Пруссии. Перед тем, как сойти на берег, граф Лористон вручил командиру “Кастора” капитану Нестерову письмо для маркиза де Траверсе, в котором выражалась благодарность за заботы, проявленные министром при эвакуации посольства, и за благожелательность и корректность судовых экипажей. Затем Лористон отправился в действующую армию.

Через несколько дней был эвакуирован персонал французских консульств, действовавших в нестоличных городах.

Канонерские лодки открывают кампанию

В планы Наполеона входил захват Риги, расположенной в глубине огромного залива, что сообщало ей важное стратегическое значение. Вице-адмирал Шешуков ожидал подкрепления в количестве ста канонерских лодок, необходимых для обороны Риги, а также Виндавы и Либавы, последних русских портов перед границей с Пруссией.

Траверсе распорядился уже в мае направить туда две эскадры канонерок под командованием капитанов Казанцова и Сульменева. Их экипажи были специально обучены, их можно было использовать и как пехотные войска. В приложении к ответу на запрос военного министра Барклая де Толли из Вильно морской министр 22 мая писал:

Отправлено: 10 мая из Кронштадта фрегат Амфитрида и бриг Меркурий под командой флота капитана Тулубmева и к ним присоединится из Свеаборга корвет Помона… 16 и 18 мая из С. Петербурга первый отряд из 40 больших канонирских лодок, состоящий в Ригу под командою флота капитана Казанцова”[207].

В операциях по укреплению обороны Финского залива оказалось одно слабое звено. По достигнутой между Санкт-Петербургом и Стокгольмом договоренности русские, шведские и финские войска должны были сосредоточиться на Аландских островах: оттуда их надо было перебросить на южный берег залива, куда шел из Петербурга генерал Витгенштейн. Но генерал Штейнгель напрасно ждал в Свеаборге шведских частей. В июле он сообщал Траверсе:

Французами неприятельские действия начаты, и чтобы исполнить повеление Наследного Принца Швеции [Бернадота] в рассуждении амбаркируемого корпуса, я тотчас сообщил генералу Сухтелену; но к крайнему моему удивлению, возвратившийся от него курьер не привез мне никакого ответа относительно каких-либо распоряжений насчет войска, что, как мне казалось, непременно бы быть должно. Я слышал стороною, что в Швеции народ не намерен давать войска и деньги на заграничные предприятия… Оставление меня без ответа генералом Сухтеленом в самом нужном случае поколебали мое мнение и я решился довести обстоятельства сии до сведения Вашего Высокопревосходительства тем более, что войска у Гельсингфорса собранные не малых требуют издержек”[208].

В Швеции большинство населения было против совместной русско-шведской операции. Конвенция, заключенная в марте предыдущего года, окончательно закрепила Финляндию за Россией. С потерей Финляндии Швеция примирилась весьма неохотно и не испытывала желания сражаться бок о бок с русскими за своими границами.

Планы пришлось срочно менять: неиспользованные в общей со Швецией операции части теперь направлялись в Ригу, где должны были пополнить корпус генерал-лейтенанта Эссена, доведя его численность до восемнадцати тысяч солдат. Восемь тысяч солдат, в том числе расквартированные в Або и на Аландах, погрузились в Свеаборге на корабли эскадры адмирала Тета, но мелководье не позволило провести выгрузку с больших кораблей в Риге, и они проследовали в Ревель. Уже через три дня после того, как генерал Штейнгель на “Храбром” вышел из Свеаборга, а именно 27 августа он уже вступил в бой. Французский штаб докладывал:

“2 сентября, прибыв под Ревель, финский отряд под командованием графа Штейнгеля смелым маневром рассеял резервы, и Макдональд был вынужден отправить подкрепления Граверту в Дунабург, что не позволило ему обойти Витгенштейна с фланга”.

Дело в том, что Макдональд, двигаясь из долины Немана, выделил дивизию прусского генерала Граверта для действий против Риги. Столкнувшись с двойной линией обороны, Граверт ограничился захватом порта и крепости Дюнамунде на левом берегу Двины. С этого важного стратегического пункта французы могли угрожать непосредственно Санкт-Петербургу и осложнять коммуникации между Россией и Англией.

Решающую роль сыграла быстрота действий Тета. Части из Финляндии появились как нельзя вовремя и позволили Витгенштейну удержать линию обороны против франко-прусских войск, которые рвались к Риге, чтобы оттуда двинуться на Санкт-Петербург. Но они не смогли сломить сопротивление финской кавалерии, поддержанной драгунами и казачьими частями Лощилина.

В какой-то момент французская угроза столице все же казалась вполне реальной. Швейцарский лейтенант Гаспар Шумахер[209], служивший в штурмовой колонне, двигавшейся на Санкт-Петербург, оставил воспоминание об этой кампании:

“7 августа мы вошли в соприкосновение с русской армией генерала Витгенштейна и нанесли ей чувствительные потери. До Санкт-Петербурга оставалось сто двадцать лье, и мы стремились как можно быстрее достичь этой императорской резиденции. Но, к сожалению, мы встретились с весьма серьезными препятствиями. Все наши припасы были захвачены казаками. Наша армия слабела в то время, как русская усиливалась. Командующий был вынужден отменить наступление на Санкт-Петербург и отвести армию в Полоцк, город, расположенный на Двине, большой судоходной реке, связанной навигацией с Ригой”.

Флотилия русских канонерок, войдя в Двину, вынудила армейский корпус, в котором служил Шумахер, двинуться к Вильно.

Русская эскадра, соединившись с английской эскадрой контр-адмирала Мартена, доставила в Ригу провиант и боеприпасы, тогда как казаки отбили у французов конвой с продовольствием.

Канонерские лодки, устраивая засады у островов или излучин, сильно досаждали противнику. При этом они не ограничивались оборонительными действиями. Капитан 1-го ранга Егор Развозов во главе эскадры из восемнадцати канонерских лодок, поддержанный доблестными капитанами-командорами Иваном Биршетом и Владимиром Рентелем, в результате четырех успешных операций против пруссаков на реке Аа вблизи Митавы, нанес им тяжелые потери, захватил батареи и в конце концов заставил сдаться целый прусский отряд. Моряки не щадили жизни, не позволяя пруссакам возводить батареи, под прикрытием которых они могли бы спокойно передвигаться по рекам. Капитаны Рикорд и Рентель вели с противником отчаянные бои в первых числах июля: паруса их судов были буквально изрешечены ядрами и пулями.

Генерал-адъютант Паулуччи направляя в 1813 г. морскому министру список офицеров, заслуживающих быть отмеченными, возвращался к событиям прошлого года:

“В прошлом лете по приближении неприятельских войск к городу Риге и Динаминдской крепости на расставленных по реке Двине и вверх по оной до порогов, а от Динаминдской крепости по реке Аа и Митаве до Воронова круга военных судах и канонерских лодках отрядные и дивизионные командиры неутомимым их старанием и деятельным исполнением распоряжений Главного командира Ригского порта Вице-Адмирала Шешукова, пресекали неприятелю все способы к переправе на другую сторону Двины к Риге и Динаминдской крепости, и некоторые из них отличились храбростию в сражениях”[210].

Три дня под Полоцком шло ожесточенное сражение, с обеих сторон было много убитых и раненых. В записках Шумахера читаем:

Нам пришлось оставить русским множество наших раненых и больных. Они, однако, в отличие от испанцев обращались с ними гуманно. К чести русских, они не отличаются свойственной варварам мстительностью, хотя многие из населяющих Россию народов, например казаки и башкиры, склонны к грабежам. Русский солдат, особенно в последнее время, строго соблюдает дисциплину”.

В связи с этим свидетельством швейцарского офицера надо отметить, что Траверсе настоятельно требовал, чтобы с ранеными и пленными французами обращение было мягким. Регулярные войска требования, как правило, выполняли, несмотря на всю ожесточенность этой небывало кровопролитной войны.

Иван Иванович Траверсе постоянно оказывал помощь попавшим в плен французам, в том числе и деньгами. В письме к брату Огюсту он просил его обратиться к аббату Николю[211], бывшему проездом в Париже и имевшему при себе долговую расписку на три тысячи рублей, которые были одолжены Мельхиору де Ла Тур д'Овернь, когда он пребывал в плену в России, на неотложные нужды и на возвращение на родину. Траверсе, конечно, знал, что многие его родственники находятся в рядах наполеоновской армии. Из письма, которое Франсуа Эннекен де Френель послал своей жене из Смоленска 11 октября, явствует, что по крайней мере один из кузенов русского морского министра служил в Великой армии: “Я не смог передать письмо Деплас Эмару Прево Сансаку де Тушенбер. Никто не знает, что с ним; он был ранен 1-го, отправлен в тыл, куда, не знаю; награжден крестом”[212].

Санкт-Петербург переживал тревожные дни. Государь прогневался на вдовствующую императрицу, которая собиралась, взяв с собой сыновей, покинуть столицу. Никаких разговоров об отъезде царствующей фамилии быть не должно — это вызовет панику и не только в городе, но и во всей России. Но страх перед возможным наступлением французов на Санкт-Петербург не исчезнет, пока Наполеон будет находиться в России.

Действия моряков на суше во время Отечественной войны 1812 года

Отечественная война — именно так русские называют войну, которую они вели с Наполеоном в 1812 г.

Военно-Морские силы активно участвовали в защите Родины. Если Балтийский флот в основном занимался обороной Финского залива и блокадой неприятельских портов, то экипаж Черноморского флота и Гвардейский экипаж несли понтонную службу и подчас сражались бок о бок с пехотинцами.

Черноморский флотский экипаж получил в июле 1812 г. приказ министра Траверсе присоединиться к Дунайской армии. Четыреста лучших моряков под командованием капитана 2-го ранга Додта погрузились в Севастополе на фрегат “Айлея” и транспорт “Лиман”; не заходя в Одессу, где свирепствовала чума, суда направились к Аккерману в устье Днестра — здесь экипаж вошел в состав армии адмирала Чичагова. Некоторые отряды моряков присоединились к армии Барклая де Толли и к корпусам генералов Тучкова, Бахметьева и Винценгероде. В дальнейшем они проделают все зарубежные кампании и войдут вместе с царем в Париж. Главной их задачей было строительство мостов и переправ на реках и их последующее уничтожение, чтобы ими не воспользовался неприятель. Работа важная, но тяжелая, неблагодарная и незаметная.

Гвардейский экипаж под командованием капитана 2-го ранга Карцова и юных капитан-лейтенантов — Римского-Корсакова, Козакова, Ушакова, Дубровина, Титова, Хмелева — впервые принял участие в боевых действиях в сражении под Красным близ Смоленска в августе 1812 г. Как и у моряков-черноморцев, основной их задачей было наведение переправ и их последующее уничтожение. Их героическая работа спасла жизни многих солдат.

После взятия Смоленска французская армия двинулась на Москву. Неподалеку от старой российской столицы у речки Колоча 26 августа (7 сентября) произошло кровопролитное Бородинское сражение[213]. Отряд матросов под командованием мичмана Лермонтова, действуя в качестве инженерного подразделения в составе егерского полка, доблестно оборонял от войск Евгения Богарне мост через Колочу. Одиннадцать матросов нашли здесь смерть.

Моряки Гвардейского экипажа отличились также в битвах под Лютцином и Бауценом и особенно в битве при Кульме в августе 1813 г., когда в составе корпуса Остермана-Толстого, поддержанного фон Ноллендорфом, они отразили наступление генерала Ван-дама и дали возможность оправиться деморализованной основной группе войск. Как и моряки-черноморцы, гвардейцы закончили свой поход в Париже.

Морские полки также принимали участие в Отечественной войне. 9 февраля 1811 г. Траверсе издал приказ о включении трех полков морских пехотинцев в 25 дивизию и четырех полков — в 28-ю. 16 марта 1813 г. к сухопутной армии были присоединены батальон Каспийской флотилии и рота Охотской.

Русский флот за время Отечественной войны вписал одну из самых блестящих страниц в свою историю.

* * *

Наполеон также включил в состав Великой армии роту морских гвардейцев из двухсот человек и батальон Булонской флотилии численностью в тысячу человек, к которым присоединилась тысяча французских и голландских моряков из флотилии вице-адмирала Ван Хела. Они обеспечивали переправы французской армии через большие реки — Дунай, Днепр, Березину и своевременное снабжение войск, далеко оторвавшихся от своих баз.

Справившись с кремлевским пожаром, Наполеон вооружил две флотские роты полевой артиллерией, обнаруженной в московском арсенале — двенадцатью пушками и четырьмя гаубицами.

В “Мемориале Святой Елены” Наполеон раскрывает планы, которые он связывал с элитным корпусом, сформированным из морских гвардейцев:

У русских флот является частью армии, что дает неоценимую возможность использовать его для двух целей. Я задумал сделать нечто подобное, но сколько же мне встретилось препятствий, сколько предрассудков пришлось рассеивать, сколько упорства проявить, чтобы завербовать этих бедных матросов, одеть их в форму, обучить!

Я все испортил, твердили мне. А однако сколько же от них было пользы! Что за счастливая мысль получить двойную службу за одно и то же жалование. Как матросы они не стали хуже, а солдатами оказались превосходными. По мере надобности они бывали матросами, солдатами, артиллеристами, понтоньерами, кем угодно.

Если бы на флоте вместо бесконечных возражений я нашел кого-нибудь, кто усвоил бы мою мысль и развил ее, чего бы только мы не смогли достичь; но за все время моего царствования на флоте не оказалось ни одного человека, который бы смог преодолеть путы рутины и стал бы творцом. Я так и не встретил никого, кто бы растолковал морякам мою мысль и призвал их к действию…”

В 1829 г., читая в своей Романщине наполеоновский “Мемориал”, Траверсе будет надолго задумываться над этими строками.

Санкт-Петербург готовится к эвакуации

После того как 2 сентября Наполеон вступил в Москву, Траверсе, исполняя волю государя, занялся непосредственной подготовкой к эвакуации ценностей из Санкт-Петербурга.

План эвакуации разрабатывался еще в июле, сразу после начала войны. Были составлены списки подлежащих вывозу ценностей, куда вошла собственность монастырей и церквей, тринадцать тысяч пятьсот шестьдесят томов из библиотеки Военно-Морского флота, коллекция медалей и монет, собрание макетов кораблей, принадлежащие Адмиралтейству и пр.

Приказом по министерству Траверсе распорядился упаковать в отдельный мешок все секретные документы, имеющие государственное значение, чтобы их можно было в случае необходимости срочно вывезти. Были подготовлены к отправке также архивы более чем столетней давности, многие из которых имели отношение к деятельности отца русского флота — Петра Великого.

Для транспортировки должно было хватить пятидесяти восьми возов. Суда тоже были наготове. В распоряжении Траверсе имелось сорок различных транспортных судов грузоподъемностью от четырех до пяти тысяч пудов, способных пройти Невой, Ладожским озером и Свирью и следовать Мариинским каналом до Волги. Командиром этой флотилии был назначен капитан 1-го ранга Орловский.

Напряжение возросло после оставления Смоленска и превратилось в настоящую панику, когда распространилось известие о пожаре Москвы. Все мучались одним вопросом: “По чьей вине отдана Москва и погибли ее бесценные сокровища?” Надо было спасать, по крайней мере, сокровища Петербурга.

Началась эвакуация, документы и ценности грузили на суда. Туманным утром в обстановке величайшей секретности, чтобы не возбуждать народных волнений, флотилия, которую провожал лично генерал-губернатор Санкт-Петербурга Вязмитинов, снялась с якоря и двинулась вверх по Неве. Наступление зимы не позволило ей пройти Ладожское озеро: она встала на зимнюю стоянку в Новой Ладоге. Некоторое время спустя дополнительная па