Book: P.S. Я буду жить. Проснуться утром – это счастье



P.S. Я буду жить. Проснуться утром – это счастье

Маргарет Терри

P.S. Я буду жить. Проснуться утром – это счастье

Для Дэб и всех тех, кто, как она, верит в чудеса…

Вдохновение

Каждый из нас – ангел с одним крылом; и мы можем летать, только обняв друг друга.

– Лучано де Крещенцо

– Я надеюсь на чудо. – Я напрягла слух, чтобы расслышать ее слова, сказанные слабым хриплым шепотом сквозь прерывистое дыхание. – Мне нужна ваша помощь, чтобы верить.

Дэб не говорила, что совершится чудо, а только то, что она верит и надеется. Мы сидели в кругу друзей, которые встречались в детском приюте при церкви, чтобы молиться вместе с ней, после того, как недавно ей поставили диагноз: неоперабельный рак легких четвертой стадии. Мы все знали, что значит неоперабельный, но не осмеливались говорить об этом вслух. Неоперабельный означало смертельный, слово, которое не должно звучать в детском приюте, слово, которого не существовало, когда мы были детьми и пели: «Палки и камни будут ломать мои кости, но слова никогда не ранят меня». Дэб страдала от рака молочной железы несколько лет назад. Звание «Выживший» она носила до того дня, пока «смертельный» не постарался заменить его.

Меня удивило приглашение молиться за нее. На меня можно рассчитывать, когда нужно приготовить еду для больного или если требуется помощь в планировании сбора средств. В таких случаях я весьма кстати со своими маркетинговыми идеями и чемоданом, полным пожертвований. Но мне неловко молиться вслух в присутствии посторонних людей. Кроме того, я не была близка с Дэб. Мы встречались в церкви в течение шести лет. Она занималась планированием выездных и исследовательских групп, человек, готовый прийти на помощь, даже когда ее не просят. Я знала, что она любила красное вино, матоун и Баффало Сейбрз [1] , но за стенами церкви мы с Дэб не общались. Мы не разговаривали по телефону, не встречались, чтобы выпить по чашечке кофе или сходить в кино. Я не знаю, почему такие вещи происходят в церквях. Каждое воскресенье на протяжении многих лет мы обнимаем одних и тех же людей, мы видим, как растут их дети, и мы разделяем их трудности и радости, но по каким-то причинам мы ограничиваем наши отношения общением в стенах церкви. Может быть, поэтому я согласилась присоединиться к группе и молиться за нее. Она была больна, и я подумала, что ей, вероятно, нужен лучший друг, чем была я.

После того, как мы закончили молиться, Дэб отказалась ото всех предложений в помощи по приготовлению еды, уборке ее дома или выполнению иных поручений. Когда мы спросили, что мы можем сделать для нее, она ответила:

– Пришлите мне ободряющие слова и верьте в мое чудо.

Ободряющие слова – это, безусловно, по моей части.

Я рассказывала истории с тех пор, как мне исполнилось шесть лет, когда моя мать впервые прошла сеанс электрошоковой терапии. Я рассказывала истории, чтобы мои сестры не шумели, пока мама спит после процедур. Она спала подолгу. Сон был ее спасением, ее единственным прибежищем от борьбы с депрессией, которой она проигрывала, независимо от того, насколько сильное напряжение атаковало ее тело. Тогда в нашем доме не было книг, но у нас был каталог Сирса, в котором было много фотографий улыбающихся детей, одетых на каждый случай. Мои сестры и я прижимались плечом к плечу на нашем большом, старом, потрепанном диване и листали страницы этого каталога туда и обратно до тех пор, пока не находили подходящие обувь и сумочки для наших вымышленных приключений. Мы путешествовали в далекие страны, куда нас отправляло мое воображение, и мои сестры, мой верный экипаж, жаждали чуда так же, как и я.

Когда я писала Дэб свое первое письмо, я изо всех сил старалась избегать слов «Я верю в ваше чудо». Как я могла обнадеживать ее, когда врачи Дэб не могли ей помочь? За десять дней я отправила по электронной почте несколько оптимистичных историй, которые звучали неубедительно, мои слова выдавали отсутствие веры в ее чудо.

В день, когда Дэб получила известие, что у нее опухоль мозга, которую необходимо удалить до начала лечения ее легких, я почувствовала головокружение, думая о том, как она продолжает надеяться победить рак дважды. Я знала, что Дэб была сильной. Она была высокой, спортивной и играла в женской хоккейной команде. Помимо этого, она была верующим человеком и могла бороться духовно и физически, но рак в ее мозге и легких не мог не пугать.

И тогда мои письма изменились.

Я не знала, что чувствуют люди, заболевшие раком, но мне был хорошо знаком страх. Я подумала обо всех тех моментах, когда я был напугана событиями, независящими от меня, об историях, которыми я могла бы поделиться с Дэб, если бы мы стали более близкими подругами или если бы у нас было больше времени. Так я начала писать ей свои рассказы. Я писала ей о своем разводе и том, какой неожиданностью он стал для меня. Я писала о том, как меня поймали на воровстве в магазине и о лучшем танцоре, которого я знала, несмотря на то, что у него не было ног. Когда Дэб ответила, что «независимо от того, насколько плохо я себя чувствую, теперь у меня есть то, чего я жду с нетерпением, – это ваши письма», я продолжила писать. Она была слишком больна, чтобы есть, но не так больна, чтобы не читать.

Болезнь Дэб дала мне шанс заглянуть в окно моей жизни, и то, что я увидела, поразило меня. Я увидела чудеса, которые ждали, чтобы я рассказала о них.

Дэб давала читать мои истории друзьям и своей семье, и письма обрели крылья. Через три месяца, сотни людей из семи стран читали письма к Дэб каждый день. Они писали в ответ о том, как боролись со своими жизненными трудностями, не переставая надеяться. Некоторые рассказывали о своих собственных чудесах; другие мечтали о них.

Когда я писала, я была уверена, что мы с Дэб строим мост, который никогда не сможем пересечь. Требуются годы, чтобы обрести доверительные отношения. Мне было ясно, что что-то я получаю и в то же время что-то теряю. Я оказалась на гребне волны, которая разобьется, достигнув берега, но я надеялась, что до тех пор, пока я буду писать, Дэб будет жить. За полгода я написала сто два письма к ней. В течение этих шести месяцев я видела ее только три раза, но за часы, проведенные вместе, между нами возникли узы, над которыми не властно время. Она не хотела думать о том, сколько времени у нее осталось, – вместо этого Дэб сосредоточилась на жизни, составляя планы до последнего вздоха.

Дэб было пятьдесят пять лет, когда она умерла.

Ниже представлены пятьдесят пять писем, одно за каждый год, когда она украшала этот мир своим неповторимым присутствием.

Письма

Настоящая семья

Дорогая Дэб,

– Твой папа – настоящий папа, мам? – Патрик стоял рядом со мной перед раковиной в ванной комнате, размером с наперсток. Он наклонился над тумбочкой и прижался носом к зеркалу.

– Да, это настоящий папа. – Я улыбнулась его отражению, хлопая ресницами, чтобы проверить, хорошо ли держится тушь. Я использовала водостойкую, на тот случай, если меня подкараулят слезы при встрече с ним. – Он мой папа, дорогой. – Мои сыновья знали моих сестер и мою маму, которые навещали нас в Миннесоте в течение многих лет, но они никогда не встречались с моим отцом.

Этой осенью отец решил, что пришло время познакомиться со своими внуками. Майклу и Патрику было одиннадцать и восемь. Они знали только его имя Дональд, то, что друзья в средней школе называли его Даки и что он живет в штате Огайо. Он много раз собирался приехать к нам в гости, но до сих пор не выполнил своего обещания. Письма и открытки, которые я посылала со школьными и семейными фотографиями, были настолько же немногочисленны, насколько мой отец хотел сблизиться со мной. Помимо записи о его новом месте жительства в мою адресную книгу, я тоже не очень старалась развивать отношения с ним. Он был мой настоящий отец, но у нас не было реальных отношений с тех пор, как я ушла из дома в свои двадцать с небольшим. Когда я объявила о его приезде, Майкл и Патрик обрадовались так, словно приближалось Рождество, а не мой отец. У них был дедушка! Им нравилось, что тайный незнакомец, который был мне отцом, неожиданно появляется на нашем пороге.

Отец сильно постарел. Он выглядел более привлекательным, чем в семидесятых, когда люди принимали его за Сонни Боно [2] . Его волосы с проседью, густые и пышные, напоминали дорогой ковер. На нем был мягкий кремовый пуловер с V-образным вырезом, розовая рубашка и серые фланелевые брюки. Не удивительно, что друзья называли его щеголем.

Мальчики играли в захват флага во дворе в ожидании его прибытия. К тому времени, когда они ввалились в кухню, новые, цвета хаки брюки Патрика были покрыты зелеными пятнами от травы, а бледно-голубая, с застежкой на кнопки рубашка Майкла была испачкана сосновой хвоей. Они стояли перед нами с горящими глазами и нетерпеливыми улыбками. Мне хотелось обнять их и воскликнуть: «Смотри, папа! Посмотри на мою работу! Разве они не красавцы

Но я сдержалась. Мне не хотелось, чтобы отец догадался, как для меня было важно, чтобы он гордился мной. После его двадцатилетнего отсутствия в моей жизни я сама удивилась, что мне не все равно.

Встав между Майклом и Патриком, я положила руки им на плечи.

– Папа, это Майкл и Патрик.

Майкл протянул отцу руку.

– Привет, дедушка. Я Майкл, – прощебетал он.

Я думала, мое сердце вырвется из груди, как ракета в мультфильме.

– O боже… o… – Отец пожал руку Майкла и отступил на шаг назад. Он прочистил горло, кашлянул и вытер глаза тыльной стороной руки. – Он выглядит… он выглядит как… он выглядит как я … Он мог бы быть моим близнецом… – Отец прижал ладонь к сердцу и опустился на кухонный стол. Он не мог отвести глаза от Майкла. – Это что-то сверхъестественное, – сказал он, покачивая головой, – я просто не могу поверить в такое сходство.

Майкл сел перед ним.

– Ты выглядел как я, когда тебе было одиннадцать, дедушка?

– Абсолютно, приятель! Я пришлю тебе мою фотографию в начальной школе, чтобы ты сам убедился. – Отец откинулся назад, опираясь ладонью на стол.

Майкл, подражая ему, разглядывал свои руки, проверяя, есть ли сходство и между ними. Мне показалось, что поднялся занавес и я смотрю на картину из моего детства. Отцовские сильные, мужественные руки, всегда с безупречными, ровно подстриженными ногтями. Руки, которые кружили меня, изображая самолет. Руки, которые показывали мне, как ловить мяч. Руки, которые хлопали громче всех, когда я выходила на поклоны после школьного спектакля.

От избытка чувств мне казалось, что сквозь меня пропустили разряд тока. Меня охватило сильное желание броситься между сыном и отцом, крепко сжать их руки. Я жаждала узнать, что я почувствую, коснувшись их обоих одновременно, чтобы ощутить связь и понять, что чувствуют другие семьи. Семьи, которые вместе отмечали праздники. Семьи, которые умеют прощать и не боятся своего прошлого.

Но я не двигалась. От нервного напряжения у меня начался тик. Я держала палец на пульсе до тех пор, пока он не пришел в норму.

Патрик присоединился к ним за столом.

– Я рад, что ты здесь, дедушка. – Сцепив руки в замок, он потянул свои запястья, как будто играл в перетягивание каната.

– Эй, дедушка? – окликнул отца Майкл. – У меня есть вопрос!

– Слушаю, малыш, – отозвался отец, наклонившись вперед.

– Почему ты так долго собирался встретиться с нами? Мне уже одиннадцать, знаешь. – Он снял сосновую иголку с рукава и щелчком отправил ее на пол.

– Ну-у-у-у, что ж. Я думаю, что это вопрос на миллион долларов, Майкл! – Отец глубоко вздохнул и откинулся назад. – Это очень хороший вопрос, Майкл… очень хороший. Он выдохнул со свистом и взглядом попросил у меня помощи.

Я пожала плечами. Что я могла сказать, чтобы помочь ему, если я сама не понимаю, почему его так долго не было в моей жизни? Я много раз просила его приехать в Миннесоту и познакомиться с моими сыновьями, но он по каким-то причинам не делал этого.

– Дедушка? – Майкл постучал указательным пальцем по руке отца. – Почему ты не приезжал сюда раньше?

– Правда в том… – Отец прочистил горло. – Правда в том… У меня нет ответа, Майкл. Я действительно не знаю, почему я так долго не приезжал сюда встретиться с вами. – Низко склонив голову, он смотрел на свои колени.

Патрик и Майкл изучали его, отца моего детства, который когда-то был мальчиком, похожим на них.

Отец посмотрел на них затуманившимися глазами.

– Но теперь я здесь, и надеюсь, что могу стать частью вашей семьи, – он по-мальчишески улыбнулся, – с этого момента, прямо сейчас, если вы позволите.

Майкл, поднявшись, просиял:

– Ты и так наша семья, дедушка. Черт побери… Ты же папа моей мамы!

– Да, – эхом отозвался Патрик. – Ты – папа моей мамы! Ты уже семья.

Они бросились и без стеснения обняли его.

Они любили его, потому что он был частью семьи.

И они любили его, потому что он был с ними.

...

Ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет.

– МФ 6:21

Богатство

Дорогая Дэб,

мне было десять лет, когда я впервые почувствовала себя богатой, найдя пятидолларовую купюру на соседской лужайке по дороге в школу. Знакомая синяя (канадская) банкнота, аккуратно расправленная, лежала на густой, влажной от росы траве. Из-за апрельских дождей мы не успели исследовать наш новый район, но в то сверкающее в солнечных лучах утро, улица переливалась калейдоскопом всех оттенков зеленого на зависть самой Амазонке.

Я стояла над этим маленьким синим прямоугольником, сияющим ярче, чем горшок золота, под пристальным взглядом королевы Елизаветы и не могла поверить в такое везенье – я была богата.

Банкнота насквозь промокла, и мне хотелось выжать ее как губку, но я боялась, что она порвется. За пять долларов в 1962 году был выкуплен король. И у меня никогда не было собственных пяти долларов. С большой осторожностью я подняла их с газона, сложила пополам и сунула в карман, чтобы не потерять. Когда я добралась до конца квартала, меня охватила паника. Что, если половинки банкноты слипнутся и я не смогу их оторвать друг от друга? Я снова достала купюру и попробовала ее высушить. Я дула на нее, пока не закружилась голова, а потом промокнула своим толстым шерстяным килтом, надеясь, что ткань впитает влагу. Но это не помогло, и тогда я, подняв руки над головой, подставила банкноту ветру, подобно вымпелу на гоночном автомобиле. Так я добежала до школы, но купюра по-прежнему была сырой, как старая кухонная тряпка, которая никогда не высыхает.

Только перед дверью в класс мне в голову пришла блестящая идея. Банкноту можно спрятать и заодно высушить, спрятав ее под поясом моей юбки. Я разгладила складки на купюре пальцами и прижала ее к животику. Холодная бумага прилипла к моей коже. Мне стало интересно, богатые чувствуют то же самое?

Мисс Андерсон говорила без умолку о новой концепции предстоящей научной ярмарки, а я фантазировала о всевозможных способах потратить мое новообретенное богатство. Я ВСЕГДА мечтала о Барби, но мама считала, что это слишком дорогая игрушка, и я, имея трех младших сестер, вообще не нуждаюсь в куклах. Настоящая Барби стоит 3,99 доллара. Даже у моей сестры – тезки Барби – не было настоящей куклы Барби. Она делала вид, что ее дешевая подделка – настоящая, а мы не спорили, хотя все видели разницу. Моих пяти долларов хватит на то, чтобы доехать на автобусе до универмага самообслуживания в центре города, купить мою любимую Барби в полосатом купальном костюме и пакет сырного попкорна, чтобы съесть его весь по дороге домой в автобусе.

Мечтая о Барби и о том, как чудесно будет слизывать крошки сырного попкорна с пальцев, я неожиданно почувствовала, что вся вспотела. Я смахнула соленые капли, стекающие мне за шиворот, и вытерла руку о юбку. Мне стало любопытно, а что сделала бы мама с пятью лишними долларами?

Она купила бы продукты? Или положила бы их в конверт на холодильнике, на черный день?

Я не знала, сколько денег нужно на черный день, но однажды я подставила кухонный стул к холодильнику, чтобы заглянуть в конверт, и нашла там сорок три цента. Я надеялась, что на этот раз она потратила бы их на продукты. Мы только что опять переехали, потому что ей пришлось выбирать между оплатой аренды и покупкой еды. Так происходило всегда, когда отец уходил от нас. Мама плакала каждый раз, готовя кашу нам на обед. Я постоянно повторяла ей, что люблю кашу и мы можем есть ее и на завтрак, и на ужин, но это ее не успокаивало. И независимо от того, как часто мы ели кашу и сколько получали купонов на скидку, приклеивая их в специальные маленькие книжечки, денег никогда не хватало и на продукты, и на оплату аренды дома, когда отец не жил с нами.

Я почувствовала, что найденные пять долларов обжигают мою кожу. Я вытащила их из-за пояса и положила в середину учебника по математике, где банкнота станет сухой, чистой и плоской, как красные кленовые листья, которые мне нравилось собирать осенью. После звонка, я быстро собрала книгу и карандаши. Десятки раз я носила эту книгу домой, но в тот день она казалась такой тяжелой, что я не успела прийти домой вовремя и помочь маме с ужином. Войдя в нашу полутемную прихожую, я сделала то, что делала всегда после переезда в новый дом. Я поискала ботинки моего отца. И когда их не оказалось, я почувствовала знакомый комок в горле, напомнивший, что, даже если мне очень грустно, нужно делать вид, что все хорошо. Я прошла в гостиную, где мелодия «Я люблю Люси» разрывала телевизор.



Я достала пять долларов из учебника по математике и последний раз посмотрела на смягчившееся лицо Королевы. Я знала, как нужно поступить.

– Мама, – крикнула я. – Угадай, что я нашла сегодня…

...

Сыт я или голоден, я могу превозмочь все, с помощью Того, Кто дает мне силы.

– Флп. 4:12–13:00

Неожиданное знакомство

Дорогая Дэб,

Майклу было три недели, когда я надела на него пушистый зимний флисовый комбинезон и закутала в одеяла, чтобы отправиться на наш местный продуктовый рынок. Был ранний декабрь, наша первая зима в Детройте, стоял сильный мороз. Зима объявила о своем прибытии двухдневным ледяным снегопадом, который пронесся по Мичигану арктическим реактивным потоком. Меня беспокоило, что несколько кварталов до рынка – это слишком долгая прогулка для новорожденного малыша в такую погоду, но выдержать еще один день в четырех стенах я не могла.

Переход от карьеры маркетолога к смене подгузников днями напролет оказался сложнее, чем я ожидала. Покидая Канаду из-за карьеры мужа, я сделала выбор ради любви, но из-за его постоянных командировок казалось, что любовь осталась где-то в прошлом, вместе с моими родственниками и прежней жизнью. В пригороде Детройта без друзей и семьи я чувствовала себя одиноко. Несмотря на то что меня воодушевляло рождение чудесного малыша, я ощущала, как будто что-то сломалось внутри. До родов прогулки поднимали мне настроение, и сегодня я решила, что стоит снова попробовать.

Я остановила коляску у входа, рядом с тележками для покупок, и вынула Майкла из-под тяжелых одеял. Он тихо посапывал во сне. Видимо, я слишком сильно укутала сына: его лоб увлажнился, а щечки покраснели. Развязав его бежевую вязаную шапочку с ушками ягненка на макушке, я взглянула на его крошечное лицо и почувствовала сильный толчок в груди, как будто сердце ударилось о ребра. Это случалось по нескольку раз в день: когда я пеленала его или когда представляла его невинное личико, прежде чем заснуть, и каждый раз неожиданно, как Шинук, спускающийся со Скалистых гор теплый, сухой ветер, способный растопить самый морозный зимний день. Конечно, я любила моего ребенка, но я чувствовала, что мое сердце любит его еще больше.

От прилавка мясника через весь магазин тянулась длинная очередь, поэтому я прихватила себе номерок. Рынок был наполнен ароматами имбирного печенья и рождественской елки, напоминая мне о родном доме. Банки с домашними джемами и чатни с разноцветными, сделанными от руки надписями «Варенье из черники из моего сада», «Персиковый чатни от тети Элси» были расставлены на верхней полке прилавка. К стене была придвинута корзина со связками веток белой ели, с дружелюбной надписью на ценнике: «От нашего дерева вашему очагу, 8 долларов за пучок» . Майкл спал в детской перевозке, приделанной сверху тележки для покупок. В ожидании своей очереди я положила руку на его колени.

– Номер тридцать девять! – выкрикнул мясник.

Я, зевнув, посмотрела на мой сорок второй.

– Извините, мадам. Сколько лет вашему ребенку? – Высокий, пожилой мужчина подошел ко мне, приподняв с головы черную фетровую шляпу. Его абсолютно седые волосы были разделены аккуратным боковым пробором. В руке он держал полированную деревянную трость и был одет в черное пальто до колен, с жемчужно-серым шелковым шарфом на шее.

– Ему три недели. Это его первый выход. – Я улыбнулась и стянула шапку с головы Майкла, чтобы он мог увидеть нежные локоны моего сына.

– Вот это да! – сказал мужчина. – Целых три недели… двадцать один день дыхания, двадцать один день его маленького «я» в этом огромном мире.

На его губах затрепетала улыбка, осветив его розовое лицо.

– Мне девяносто два, и я не видел сегодня никого прекраснее вашего мальчика.

Он смотрел на меня ясными глазами, неопределенного серого цвета, и мне стало любопытно, были ли они когда-нибудь голубыми.

– Можно я прикоснусь к его лицу? – Он указал тростью на мою тележку. – Вы не против?

Я наблюдала, как он с трудом снимает свои кожаные перчатки, и согласилась, продолжая держать свою руку на коленях Майкла. Потянувшись к личику ребенка, он замер на полпути, как художник, размышляющий, где сделать следующий мазок кистью. Затем, все также медленно он провел согнутым пальцем по щеке малыша.

– Прекрасно. – Он вздохнул. Слезы лились из его серых глаз по впалым щекам и капали на его шелковый шарф. – Посмотрите, какое совершенство создал Бог! Он повернулся ко мне и тем же согнутым пальцем указал на меня. – И если подумать… он создал его только для вас. Он снова приподнял свою шляпу, поклонился и поблагодарил меня за знакомство с моим сыном. Я снова почувствовала это в своей груди… Удар .

...

И обнял он детей, возложил на них руки и благословил их.

– Мк. 10:16

Бездомный

Дорогая Дэб,

я знала, что он попросит у меня денег перед дверью в кафе и подготовилась заранее. Я даже отрепетировала свои слова. Нет, я прошу прощения. У меня нет мелочи, но я могу купить вам завтрак. Что бы вы хотели к своему кофе ? Я с улыбкой заглянула в его лицо. У него были сухие потрескавшиеся губы и спутанные, похожие на войлок волосы. Глубокие морщины почернели от грязи. Он мельком взглянул на меня синими, как Средиземное море, глазами. В 6:30 утра воздух был липкий после влажной ночи, и я размышляла, как этот бездомный человек может жить на улице в такую невыносимую жару. Я жаловалась каждый раз, когда нужно было пройти шесть метров от прохладного дома с кондиционером к моей машине, тоже оборудованной кондиционером.

– Благодарю вас, мэм. Это очень щедрое предложение, но мне не позволено есть фастфуд. – Он улыбнулся, обнажив острые медные зубы, покрытые темными пятнами, как и его пальцы. – Видите ли, мэм, существуют правила для людей вроде меня.

Его слова прозвучали отчетливо, а взгляд голубых глаз был такой ясный, что я поверила ему, и меня охватило негодование и желание защитить этого бедного парня.

– Они не разрешают мне есть в Тим Хортонс или Макдоналдсах, так же как и носить носки летом, – добавил он, указывая на свои грязные опухшие ноги, обутые в холщовые кеды с открытыми носами. – А также носить перчатки зимой.

Он положил руки на колени и начал изучать их с пытливостью хироманта, неторопливо переводя взгляд с одной на другую и обратно. Я хотела спросить его, кто это «они», но он продолжал рассматривать свои руки, не поднимая на меня глаз, и мне стало ясно, что разговор окончен. Он переворачивал руки то вверх, то вниз ладонями, глядя на них так, словно видит впервые.

– Вот это да, я не знала, что они не позволяют тебе есть фастфуд, – сказала я. – Мне очень жаль.

Я смотрела на него в смущении. Отказавшись от идеи выпить кофе, я поспешила обратно к своей машине. Я не оставила ему ни денег, ни завтрака.

«Что с ним случилось?  – думала я. – Почему он не взял кофе и рогалик, когда я предложила?» Меня утешала мысль, что, по крайней мере, я пыталась купить ему завтрак. И нет моей вины в том, что этот странный парень не принял его.

Выезжая на дорогу в моем оазисе прохлады, которая струилась из вентилятора автомобиля как арктический ветер, меня осенило: если бы он принял рогалик и кофе, сидя, скрестив ноги, на тротуаре, он не сможет держать свой бумажный стаканчик и надеяться, что кто-нибудь заполнит его.

Кто даст деньги бездомному, если он потягивает дымящийся кофе и жует посыпанный кунжутом рогалик с начинкой из сливочного сыра? Парень на работе.

Он делал свое дело, единственное, которое умел, и он не нашел слов, чтобы объяснить мне это.

Я повернула ключ в дубовой двери моего дома с кондиционером и всеми удобствами и подумала, а я бы стала слушать, если бы он нашел?

...

Так не будем поддаваться усталости, делая добро, и тогда, если не сдадимся, в надлежащее время пожнем урожай.

– К Гал. 6:9

Это действительно бесплатно?

Дорогая Дэб,

однажды в воскресенье я заказала большой стакан латте с обезжиренным молоком в «Старбакс» и подвинула свою пятидолларовую купюру через прилавок девушке за кассой. Она вернула мне деньги и воскликнула:

– Доброго Вам дня!

Я подумала, что она недавно устроилась в кафе и еще не знает, что покупатели оплачивают свой кофе прежде , чем выпить. Не желая ее смутить, я положила пять долларов ближе к кассовому аппарату и мягко напомнила, что я еще не рассчиталась.

– Сегодня за счет заведения – приятного аппетита! – просияла она.

– Что вы имеете в виду? – пролепетала я тихо, решив, что неправильно ее поняла. – Значит, мне не нужно платить?

Она, смеясь, опять отодвинула банкноту ко мне.

– Вы не поверите, с каким трудом люди верят, что кофе сегодня бесплатный. Почти каждый настаивает на том, чтобы заплатить, – так странно. Почему бы людям просто не принять подарок, если им предлагают? – Она пожала плечами и крикнула бариста: – Большой латте с обезжиренным молоком!

Я направилась к моему автомобилю, сжимая горячий латте и размышляя о том, почему мне было так сложно принять бесплатный кофе. Потому что я привыкла думать, что «бесплатный» означает ничего не стоящий? Или потому что я уверена, что ничто в мире не достается даром, что все имеет свою цену и в конечном итоге за все придется платить?

И тогда я вспомнила о милосердии. Это подарок, за который уже заплачено, подарок, который дан нам независимо от того, кто мы и что делаем. Милосердие всегда было загадкой для меня, почему оно приходит к нам, когда меньше всего этого ждешь. Почему вместо благодарности я иногда чувствую себя недостойной. Я пила мой обжигающий латте и думала, сколько бесплатного кофе потребуется мне для того, чтобы понять смысл этого дара.

Сегодня я хотела бы пожелать Вам милосердия, Дэб.

...

Уповайте на подаваемую вам благодать.

– 1 Петра 1:13

Только представь

Дорогая Дэб,

в 1998 году, мы с моей подругой Сарой были на пешеходной экскурсии в Англии. До начала шестого дня нашего похода под руководством гида по побережью Корнуолла мы провели несколько дней, любуясь достопримечательностями Лондона.

– Стой! – Я попыталась перекричать рев красного двухэтажного автобуса, который проезжал мимо, и дернула Сару за рукав. – Мне нужно вернуться. Я забыла кое-что сделать, а это очень важно!

Мы только что закончили трехчасовой тур по Вестминстерскому аббатству, знаменитому семисотлетнему готическому собору в самом сердце Лондона. Мне хотелось отдохнуть и еще больше съесть что-нибудь. Экскурсия по этажам аббатства была более захватывающей, чем прогулка по голливудской Аллее славы. Счастливый случай вложить свою руку в отпечаток ладони Боба Хоупа или Чарли Чаплина не сравнится с возможностью оказаться рядом с могилами Дарвина и Диккенса.

– Ты опять забыла свой кошелек в ванной? – Сара прикрыла рот рукой, потому что огромный автобус закашлял дымом в сторону Биг-Бена.

– Нет… Я должна вернуться и поставить свечку за маму.

С тех пор как мне исполнилось шестнадцать, я зажигала свечи за нее в каждой церкви, в которой бывала. Сара знала о том, что моя мама страдает депрессией, и о моем неоднозначном отношении к ее болезни. Она не раз видела, как я попадаю в сеть ее болезненного бреда и как сложно мне возвращаться в нормальное состояние. Мне всегда казалось, что я должна любить ее больше. Но моя любовь напоминала пластырь, который все время отклеивается.

Первый раз я поставила свечу за маму во время поездки нашего двенадцатого класса на экскурсию в Сент-Анн-де-Бопре в Квебеке. Гид провела нас через массивные медные двери в городскую базилику и начала тур с витражей: солнечный свет, пробиваясь сквозь них, мерцал разноцветными звездами на церковных скамьях. Мои одноклассники охали и ахали, восхищаясь необыкновенным световым эффектом, а мои глаза были прикованы к паре высоких каменных колонн возле входа, окруженных сотнями сложенных друг на друга костылями, тросточками и ортопедическими скобами. Их оставили люди, которые исцелились в храме и сломали свои трости в доказательство чуда. Я подумала, что, если Бог помогает людям ходить, он, возможно, может помочь им стать счастливыми. Таким, как моя мама.

– Серьезно, Сара… Я ставлю свечи и молюсь за маму везде, где бываю. От часовни в глухой деревушке до собора Святого Петра в Риме. Я поставила одну даже в той церкви с яслями в Вифлееме, помнишь, я ездила туда в 1982 году?

Мой желудок заурчал громче лондонских автомобилей. И мы отправились в паб за рыбой и жареной картошкой.

– Что ж, иди. – Сара плюхнулась на скамейку перед автобусной остановкой. – Я подожду тебя здесь.

Она погладила скамейку, как будто она была одним из ее домашних любимцев.

– Ой, не упрямься, – пробормотала я. – Пойдем, поедим.

Я села рядом с ней, на то место, которое она погладила.

– Когда я думаю обо всех этих церквях и свечках, мне иногда кажется, что все это бесполезно.

Я посмотрела на небо. Солнце еще раз пыталось пробиться сквозь пепельный потолок, который висел над городом со дня нашего приезда.

– Я имею в виду, какой смысл, Сара? Ты же знаешь, что с ней…

Сара слегка подтолкнула меня плечом.

– А ты думала когда-нибудь о том, что бы с ней было, если бы не эти свечи?

...

Я поминаю тебя постоянно в моих молитвах днем и ночью.

– 2 Тим. 1:3

Великий Создатель

Дорогая Дэб,

в летнем домишке 1930-х годов на озере Руни, штата Висконсин, я чувствовала себя как в раю. В тот год, когда Патрику исполнилось пять, мы решили не возвращаться в город и провести все лето на природе. Я немного нервничала в этом удаленном от других поселков месте, в самом конце грунтовой дороги. Но волшебная красота окружающей природы очаровала меня и развеяла пустые страхи.

Однажды утром я увидела Патрика под высокой белой сосной, одиноко стоявшей на берегу озера. Он подошел очень близко к дереву, и я подумала, что он, вероятно, пытается подружиться с каким-нибудь жучком, вроде Генри, его маленького коричневого паука. Генри сбежал на прошлой неделе, когда Патрик снял крышку с банки, чтобы угостить паука своим хот-догом.

Я стояла у кухонного окна и наблюдала за сыном, размышляя о том, что бы приготовить на обед. Джон Траволта пел серенаду Оливии: «Ты единственная, кто мне нужен…» Майкл вернулся домой рано и снова включил «Бриллиантин» .

Патрик отступил на метр от дерева и, уперевшись руками в бедра, начал раскачиваться из стороны в сторону, как Джейн Фонда на видео с упражнениями. При этом он все время моргал и щурился, как будто старался что-то разглядеть. Я взяла на заметку, что следует записаться к нашему педиатру и проверить Патрику зрение, когда мы вернемся в город в сентябре. Он перестал качаться и посмотрел на небо, так сильно запрокинув голову назад, что упал на спину.

Патрик отряхнулся и направился обратно к дереву. Он похлопал по стволу сверху вниз, как полицейский, обыскивающий вора, затем лег на землю, свернувшись калачиком вокруг ствола. Дерево было старше нашего дома 1930-х годов. Понадобилось бы два или три Патрика, чтобы обхватить его полностью. В свои пять лет Патрик чувствовал тесную связь с природой. Он пел облакам, болтал с пылью и собирал все, что мог принести домой.

– Ма-а-м… иди сюда, быстрее! – позвал меня Патрик.

– Что такое, дорогой? Я готовлю обед, – крикнула я в окно.

Он вскочил так, словно его ужалила оса.

– Иди сюда, мама… скорее!

Я выбежала из дома.

– Тебе больно? Тебя кто-то укусил?

Подняв футболку Патрика, я быстро осмотрела его спину.

– Нет, мама. – Он повернулся ко мне с улыбкой во все лицо. – Никто меня не кусал. Но я нашел кое-что!

Я взглянула на землю. Под ногами была лишь потемневшая хвоя и засохшая, с надломленным концом веточка.

– Что ты нашел?

– Не на земле, мама. Посмотри, посмотри на дерево! – Он протянул руку и погладил ствол.

– Дерево?

Ствол был прямой и высокий, а нижние ветви росли где-то в семи метрах от земли. Я рассмотрела пару наростов, пятно, с которого, вероятно, какое-то животное сгрызло кусок коры, и несколько красных муравьев, перетаскивающих нечто яйцеобразное.

– Ого, – сказала я, – красные муравьи. Надеюсь, они не кусаются.

Патрик закатил глаза.

– Нет, мама. Не муравьи. Просто посмотри на дерево… дело в нем, – он снова лег, – иди сюда и ложись рядом со мной. Я покажу тебе как.

Земля была прохладной в тени этого гигантского дерева. Пошевелив песчаную почву вокруг большим пальцем ноги, я убедилась, что там нет ядовитых насекомых и ничего колючего или вызывающего сыпь. Меня всегда пугали клещи. Я легла рядом с Патриком, и, когда я повернула голову, чтобы взглянуть на него, наши носы почти касались. Крошечные веснушки рассыпались по его лбу. Мне захотелось поцеловать их.

– Смотри на дерево, мам, и одновременно смотри на небо. У тебя получится – Он показал наверх.

Снизу дерево казалось выше, чем Нью-Йоркский небоскреб. Его вершина отсюда была не видна. По небу плыли пушистые облака; лучи, сверкая бирюзой, пробивались сквозь густые сосновые ветви. Мне захотелось стать орлом, чтобы воспарить над землей и увидеть мое озеро и вершину сосны с высоты птичьего полета. Мне стало интересно, а Бог видит Землю так же, как орел? Я улыбнулась собственным мыслям.

Патрик сжал мою руку и прижался ближе.



– Мам, – вздохнул он, – разве можно не любить Землю, какой ее создал Бог?

...

Увидел Бог все, что он сотворил, и это было очень хорошо.

– Быт. 1:31

Отпуская

Дорогая Дэб,

Бог непременно должен был изобрести качели, потому что, впервые ощутив чувство полета, я почувствовала себя Королевой Мира! Эта планка, подвешенная на двух ржавых цепях, обещала исполнить мою мечту подняться в небо. Несколько волшебных мгновений я лечу навстречу ветру, ласкающему мое лицо; и в моей власти решать: как быстро, как высоко. Могу качаться с открытыми глазами, наперегонки с другими ребятами, или раскачиваться с закрытыми глазами, представляя, что я парю в облаках.

Иногда я видела, как другие ребята, высоко взлетая, отпускали руки и прыгали в Пустоту. Они широко раскидывали руки, как будто стремились навстречу кому-то, кто их поймает, но большинство просто падали лицом в землю. Мне хотелось, как они, отпустить цепи и устремиться в полет на несколько драгоценных секунд, но, как я ни старалась разжать пальцы, что-то каждый раз останавливало меня. Мне была нужна уверенность в том, где я окажусь. Мне необходимо было знать, чем все закончится, и я по-прежнему не отрывала ноги от земли.

Сколько раз я плелась по дороге жизни, упуская возможность отпустить все, за что держалась, и почувствовать свободу. Мне потребовались годы, чтобы сбросить груз ответственности. К счастью, вера – терпеливый учитель. Вера научила меня, что неважно, насколько я хочу быть уверенной в конечном итоге, контроль над ситуацией – не самое главное в жизни. Вера помогла мне научиться отпускать цепи и свободно лететь, открывая свои объятия навстречу жизни.

...

Стойте в свободе, которую даровал нам Христос.

– Гал. 5:1

Лакки

Дорогая Дэб,

если телефон звонил в обеденное время, я редко поднимала трубку, потому что, как правило, это кто-то хотел мне предложить либо бесплатный круиз на Багамские острова, либо прайс-лист на алюминиевый сайдинг. Но несколько недель назад, после четвертого звонка, что-то заставило меня перестать резать лук и подойти к телефону. Это была моя кузина Джери. Мы видимся с ней только во время каникул, когда она приезжает к нам в гости. Я люблю ее визиты, потому что в конечном итоге мы всегда визжим и хохочем, вспоминая наши детские шалости. Джери была самым нахальным ребенком, которого я знала. Она рассказала мне все, что знала о сексе, показала мне, как прокрадываться в кинотеатр, и научила противостоять взрослым, когда они несправедливо обижали детей и животных. Она до сих пор помогает неудачникам.

– Привет, Марджи. – Джери вздохнула. – Это я.

Ее тяжелый вздох заставил меня собраться с духом в ожидании плохих новостей.

– Я должна рассказать тебе о Лакки. – Она разрыдалась.

Лакки был тощий черный кот, который появился на ее заднем крыльце четыре года назад. Он благодарно мяукал от всего своего маленького сердца, когда Джери кормила его. День за днем она оставляла коту еду с водой и наблюдала за ним из-за закрытых дверей, пока он не перестал убегать от нее. На случай если его ищет владелец, Джери по всей округе расклеила фотографии кота, хотя его выступающие кости не оставляли сомнений, что он был так же одинок, как и Джери.

– Мне не хотелось бы, чтобы люди думали, что я одна из тех странных незамужних женщин, которые кормят бродячих кошек, – говорила она.

Оказалось, Лакки жил в доме по соседству. Но семья уехала из города в прошлом месяце, бросив кота на произвол судьбы. Назвать его Лакки было абсолютно в характере Джери.

Она взяла кота в дом и заботилась о нем четыре года. И вдруг, в середине ночи, у Лакки случился инсульт. Ветеринар не дал никакого медицинского объяснения. Он сказал, что такое иногда происходит с потерявшими своего хозяина животными – природа. Джери была уверена, что Лакки не смог пережить того, что люди, которых он любил, бросили его, что, одинокая холодная зима оставила неизлечимые раны на его сердце.

Я вспомнила, что когда он впервые появился, Джери сказала, что не хочет брать его себе.

– Ты привязываешься к животному, любишь его, а оно умирает и разбивает тебе сердце, – объясняла она.

Неважно, почему у Лакки случился инсульт. Я считаю, что некоторые животные действительно сами выбирают своих владельцев. Лакки помог Джери вспомнить, что любовь стоит любого риска. Я думаю, что он выбрал ее, потому что чувствовал, что ее сердце заслуживает быть разбитым.

...

Блаженны чистые сердцем.

– Мф. 5:8

Сладость лимонов

Дорогая Дэб,

моя мама пекла лучше Бетти Крокер. Однажды морозным утром меня разбудил аромат лимонов, их сладость наполняла мою комнату, как будто кто-то налил фруктовую эссенцию в бутылку и набрызгал из нее вокруг моей кровати.

Я пошла на цыпочках вниз и остановилась на лестничной площадке. По утрам в нашем доме жила тишина, потому что мои младшие сестры вставали позже меня. Каждый раз, когда я чувствовала ее присутствие, я замирала, надеясь подружиться с ней, но тишина никогда не задерживалась надолго, и я не успевала узнать ее лучше. Это тишина отличалась от той, что просыпалась в доме в полночь. Хотя я чувствовала тепло моей сестры Барби рядом со мной в кровати, в полночной тишине я чувствовала себя одинокой в темноте, независимо от того, где мы жили.

Добравшись до кухни, я ощутила под ногами тепло деревянного пола и сладкий вкус сахарного печенья в воздухе. Три пирога с золотистыми корочками охлаждались на решетках на кухонном столе. Куски оставшегося теста на столе, посыпанном мукой, ждали, когда из них сделают крошечные рогалики-полумесяцы, сокровище, которым мне не придется делиться с моими сестрами, если я буду действовать быстро.

– Тебе помочь, мама? – спросила я, прижавшись к кухонной двери.

На мне было надето сиреневое платье «бэби долл», отороченное широкими кружевными оборками, которые топорщились подобно кринолину вокруг моих тонких ножек.

Обернувшись, мама взглянула на меня, продолжая помешивать солнечный лимонный крем, кипящей на плите. Два мучных отпечатка пальцев припудрили ее щеку.

– Почему бы тебе не взять поднос для печенья и не сделать несколько рогаликов с малиновым вареньем для себя и сестер? – улыбнулась она.

Мама подняла стеклянный мерный стакан на уровень глаз, чтобы отмерить точное количество сахара.

– Миссис Вентворт сегодня сдает анализы в больнице и я подумала, что нужно испечь ей лимонный пирог. Ее любимый. – Ее глаза блестели, как и недавно коротко постриженные кудри. На губах была ее любимая вишневая помада «Желание». Мама говорила, что правильно подобранный цвет помады – это ключ к истинной красоте и умная женщина всегда использует только свой оттенок.

Мама часто пекла печенье и пирожные для наших соседей или знакомых по церкви семей, которые были больны или потеряли работу.

– Всегда есть люди, которым нужна наша помощь. Помните об этом. Как бы плохо вам ни было, всегда есть кто-то, кому еще хуже. – Мама повторяла эти слова каждый раз, когда мы ходили к нашим соседям, нагруженные домашней выпечкой.

И я по тяжести в моих руках могла оценить вес ее щедрости. Этими мудрыми словами она делилась каждый раз, когда пекла для кого-то, выражая всю свою любовь. Я впитала и запечатлела их в моем сердце, чтобы пронести через всю мою жизнь.

...

Слова милосердия – лучший совет.

– Пословица 16:21

Бог всюду

Дорогая Дэб,

воскресенье я любила меньше других дней недели, когда мы проводили лето в северной части провинции Онтарио у нашей бабушки. Моим сестрам и мне приходилось переодевать свои купальники и шлепанцы на платья со шляпками и ехать восемь миль по извилистой проселочной дороге в католическую церковь Святой Анны в Мактьере. Каждое воскресенье мы спорили из-за места у окна и о том, как рассядутся остальные, пока четверо из нас не втискивались на заднее сиденье бабушкиного, когда-то синего шевроле. Мы ехали в каменном молчании, а бабушка слушала Час решения Билли Грэма. Она резко тормозила перед каждой ямой на старой дороге и набирала обороты на каждом склоне. Тряска на заднем сиденье после двенадцатичасового поста перед причастием была настоящей пыткой.

Однажды в душное воскресное утро я лежала в постели дольше обычного с желудочными коликами.

– Я не могу встать, – стонала я, пока мама помогала моей сестре Донне застегивать платье, – меня опять стошнит в бабушкиной машине, если я поеду с вами, мама. – Я натянула хлопковую простыню на голову.

Мама положила ладонь на мой лоб.

– Что ж, ты действительно нездорова. Может быть, тебе лучше остаться в постели и еще поспать. – Она подоткнула одеяло туго, как смирительную рубашку. – Не выходи из дома ни в коем случае. Тетя Нелл и дядя Билл в соседнем доме, но они еще спят. Не беспокой их без необходимости.

Как только бабушкин автомобиль съехал с подъездной аллеи, покрытой гравием, я сосчитала до ста и выпрыгнула из кровати. Я скинула пижаму, натянула шорты и скользнула в мои новые аквамаринового цвета шлепанцы.

Сетчатая дверь громко заверещала, как павлин, царапнув по порогу, набухшему от лившего неделю дождя.

На меня повеяло сзади ветерком от стремительно закрывающейся двери. Я едва успела сделать пируэт, чтобы поймать ее, прежде чем она с шумом захлопнется. Я боялась разбудить кого-нибудь.

Я вышла на широкий, как крыльцо, гранитный уступ, который тянулся вдоль коттеджа. Камень с волнистыми темно-серыми прожилками был усеян серебряным блеском, сверкающим бриллиантовыми крошками на солнце. Я часто заморгала от яркого света и попыталась разглядеть качели, подвешенные на двух толстых канатах к огромной руке дуба, прямо передо мной. Качели были единственным местом на севере, где я могла остаться одна. Сиденье было сделано из одной деревянной, гладкой, как стекло, доски, с углублением в центре, а канаты такие длинные, что я могла взлетать достаточно высоко, чтобы доставать ногами листья на дубовых ветвях. Я вписывалась в это углубление так, как будто это была часть меня. Часть, о которой я мечтала, когда мы возвращались в город.

Но качаться я могла в любое время. Сегодня я впервые могла пойти к озеру одна!

Дорожка, шириной больше метра, извивалась сто метров в чащу густого леса за коттеджем. Деревья, выстроившиеся с обеих сторон, были такие высокие, что в шее чувствовалась боль при попытке увидеть их кроны. Лес был такой глухой и дикий, что даже в самые яркие летние дни тропа была укрыта темными тенями.

Для путешествующих в одиночестве существуют свои правила.

Первое правило – нести с собой палку, чтобы ударять по кустам, отпугивая диких животных. В этих лесах водились рысь, черные медведи и древесные волки. Когда бабушка одна ходила по этой тропе, мы слышали ее до самого лодочного сарая на берегу озера. Она напевала «Бонни с берегов озера Лох-Ламонд» и размахивала своей палкой, как мачете, задавая трепку стволам деревьев и подлеску, как будто она пробивалась сквозь джунгли.

Дядя Билл говорил, что ей не нужна палка.

Следующее правило для прогулок в лесу было таким же, как при пересечении оживленной улицы в городе.

Иди спокойно, не беги.

Узловатые корни деревьев, которые прорастали через мягкую почву, в темноте жаждали добычи, как недавно сплетенная сеть. Я никогда не ходила по этой тропе одна, потому что у мамы было ее собственное правило: никогда не ходи к озеру одна .

Прежде чем идти дальше, я остановилась, чтобы проверить, нет ли чего-нибудь скользкого на поверхности. Я не заметила никакого движения, сделала несколько пробных шагов, поглядывая из стороны в сторону и снова остановилась.

Лес был полон звуков, как будто я вошла в зрительный зал в середине концерта. Над моей головой барабанил дятел, скрежетал ворон, хлопая крыльями, с озера доносилось жужжание лодочного мотора. Я закрыла глаза, прислушиваясь к этой лесной симфонии, и с удивлением обнаружила в ней кое-что еще.

Тишина.

Она звучала между щебетанием птиц и шелестом листьев. Это была та же тишина, что составляла мне компанию, когда я высоко в небе качалась на качелях? Или это была та, что обнимала меня, когда свет зари будил меня раньше моих сестер? Я зажмурила глаза и попыталась отрешиться от лесных звуков, чтобы услышать тишину, чтобы узнать ее.

И она вернулась.

Я не слышала ее ушами. Она звучала внутри меня, как мой собственный внутренний голос, который напоминал мне, что нужно проверить на своем запястье теплую кашу из детской бутылочки моей сестры, прежде чем кормить ее. Но это был не мой голос, потому что он не говорил, как я.

Даже если вы один, вы не одиноки здесь .

Когда я открыла глаза, тропа поманила меня и тишина зашептала снова.

Лети .

Я раскинула руки, как крылья самолета, и опрометью побежала по дороге, мои шлепанцы хлестали по ногам. Я перепрыгивала через корни, ямы и расщелины, мои глаза остры, как у Супермена.

Я шлепнула рукой по березе, на которой когда-то вырезала свои инициалы, мою ладонь обожгло, но я не обращала внимание. Это было лучше, чем качаться на качелях!

Я бы продолжала заниматься этим до самого лодочного сарая, если бы не услышала хруст ветки и отголоски эха впереди.

Первое, что пришло мне в голову, – это дикий кабан дяди Билла. Несколько недель назад дядя Билл слышал кряхтение и рычание по дороге на рыбалку после работы. Я остановилась и поискала самую большую палку, которую могла бы нести, в надежде, что ее удары окажутся громче, чем глухие толчки моего сердца о ребра. Я нашла сломанную ветку размером с бейсбольную биту, но, ударив ей по дереву для пробы, разбила ее на куски и осталась лишь с полицейской дубинкой в руках.

Другая ветка тоже сломалась.

Я пыталась убедить себя, что это была белка или лиса, но мое сердце, не обманувшись, стучало все сильнее. Я рассудила, что только кто-то достаточно большой, чтобы съесть меня, может шуметь так громко. Я затаила дыхание и пыталась вспомнить все, что знала о столкновениях с дикими животными крупнее бурундука. Смотреть ему в глаза или лечь лицом вниз и притвориться мертвой? Взобраться на ближайшее дерево? Кричать? Бежать?

Бегство и крик казались мне лучшим вариантом, но я была уже на полпути. Бежать вниз к озеру и оказаться одной на пристани или поспешить обратно в безопасный дом? Что-то подсказало мне, что нужно стоять неподвижно, как скала. Глазам стало больно от напряжения, когда я вглядывалась в чащу леса вокруг меня.

И тут я увидела его.

Это не был дикий кабан дяди Билла.

Это был дядя Билл.

Он прокладывал свой путь через густой лес в нескольких метрах выше береговой линии, его синяя рабочая рубашка – единственный цвет, мелькавший в зарослях листвы. Куда он идет так рано в воскресенье, вместо того чтобы спать? Почему он так далеко в лесу? Существовал только один способ выяснить, куда он шел, невзирая на то, как трудно это будет сделать в моих новых аквамариновых шлепанцах.

Я пошла за ним.

Я держала дистанцию и охраняла дядю Билла с полчаса, когда он обогнул огромную скалу и взобрался на вырубленные деревья. Он наклонился, чтобы что-то подобрать, а я так быстро обхватила ствол белой канадской ели, что оцарапала щеку о кору.

– Ты уже можешь не прятаться, девочка, – позвал он, его шотландский акцент был заметнее, чем у бабушки. Я вышла из-за дерева, глядя себе под ноги. На мои шлепанцы прилипли кусочки мха, а сверху застряли две коричневых еловых иголки.

– Куда вы идете? – просто спросила я, как будто он направлялся к своей машине, а не в глубину леса.

Он почесал голову и разгладил свои кустистые усы большим и указательным пальцами.

– Сейчас увидишь, крошка Марджи, – он повернулся и продолжил свой поход, – смотри, куда идешь, цыпленок. Пойдем!

Я старалась не отставать. Он передвигался по лесу быстро, как молодой олень, хотя ему было больше шестидесяти, и он был не намного выше бабушки. Дядя Билл был упитанный шотландец и такой сильный, что, по моему убеждению, мог бы переплыть Атлантический океан. Во время Второй мировой войны, когда его корабль разбомбили в Английском канале, он плыл двадцать часов, хотя кровь сочилась из его раны от шрапнели. Его нашли два дня спустя на берегу Франции. Он не помнил, как оказался там.

Дядя Билл остановился на поляне и повернулся ко мне с улыбкой. Я пыталась быстро придумать что-нибудь на тот случай, если он спросит меня, почему я не обливаюсь потом на скамье в церкви Святой Анны с бабушкой и моими сестрами.

– Вот мы и пришли, дорогая. – Он прижал палец к губам, показывая, чтобы я не шумела, и обошел по краю небольшой поляны.

Я остановилась, чтобы осмотреться. Заросли триллиума с его блестящими темно-зелеными листьями укрывали землю сплошным ковром, который расцветал белыми, как снег, цветами каждый май. Почва под моими ногами казалась мягкой, как губка, из-за толстого слоя иголок, опавших листьев и мха. Дядя Билл стоял перед гигантской срубленной сосной, почерневшей от долгих лет в тенистой просеке. Он посмотрел вверх, и я последовала его примеру. Небо было закрыто кронами деревьев и не было видно ни одного солнечного зайчика, пока ветер не поднял заросли листвы и темный потолок покрылся миллионами миниатюрных огоньков, мерцающих сквозь деревья.

Я вскарабкалась на спиленную сосну. Он была такая огромная, что мои ноги не коснулись земли, когда я села на нее.

– Почему вы приходите сюда, дядя Билл? – Я вдыхала сладкий, землистый запах, оставлявший привкус мяты на моем языке.

– Это мой храм, крошка Марджи, – сказал он, снова поглаживая усы, его военное украшение, память, которую он вырастил в честь своих погибших товарищей. – Я прихожу сюда ненадолго каждое воскресенье, пока тетя Нелл спит, а остальные уезжают в Мактьер. – Он сказал Мактьер так, словно это было два слова. Мак Тьер.

– Это вы сделали, дядя Билл? Вы срубили это дерево? – спросила я, поглаживая сосну. И снова взглянула вверх. Два гигантских вяза по обе стороны поляны выросли, наклонившись друг к другу, и чем выше они стремились к небу, тем теснее становились их объятия. Казалось, они поддерживают друг друга, идеальная арка над этим спиленным бревном. Шпиль.

– Ох, нет, – он улыбнулся, – я не делал этого, цыпленок. – Он посмотрел на арку из вязов. – Бог сделал это! – И широко раскинув руки, добавил: – Бог подарил мне мой собственный храм. – Он поклонился низко до земли, как рыцарь перед королем Артуром. – Но это секрет, Марджи. Ты должна пообещать никогда, никому не рассказывать о нем. Твоей бабушке и тете Нелл нравится думать, что я – язычник. – Он подмигнул и достал из кармана рубашки сигареты – «Милый капрал», его любимый бренд. – Теперь иди домой, девочка. Пора тебе вернуться в твою крошечную кровать. – Он повернулся и указал поверх моей головы. – Тропа там, позади тебя, за тем холмом. Я вел тебя окольным путем.

Дав обет хранить тайну дяди Билла до самой смерти, я, не оглядываясь, отправилась за холм, прибавляя скорость по мере того, как лес становился реже. Я ощутила дрожь в животе и сначала подумала, что это от голода, пока не захихикала. Не знаю почему, но мысли о Боге за пределами церкви вызывали у меня смех. Я всегда думала, что Бог – только внутри. Внутри церкви, где он был нарисован на стенах, окруженный небесными ангелами с длинными, струящимися гривами. Но если Бог сделал храм для дяди Билла в лесу, значит, там он тоже был. И если Бог был в храме дяди Билла, значит, он может быть где угодно.

Когда я добралась до окраины леса, я замедлила шаг и не могла оторвать глаз от кисточек ядовитого плюща и спутанных клубков виноградной лозы. Мои ноги стали влажными, и я, выскользнув из моих шлепанцев, приземлилась на поляне, заросшей папоротником, который пропитал меня с ног до головы сладкой росой, и я не могла больше сдерживаться. Я хохотала всю дорогу обратно в коттедж. Хохотала так громко, что даже Бог мог услышать.

...

Тогда все деревья запоют в лесу от радости; они запоют перед Господом.

– Псалом 96:12–13

Глазами рыбы

Дорогая Дэб,

В утренней тишине, в зеркальном глянце озера Руни отражались неровные берега и рассыпанные по всему небу тяжелые облака. Только разбегавшиеся по воде круги от рыбки, поднявшейся из глубин, чтобы схватить зазевавшуюся мошку, нарушали водную гладь.

Мы с Майклом уже целый час охотились за сокровищами, ныряя в масках под воду. Все, что мы обнаружили к тому времени, была ржавая банка из-под пива Leinenkugel, пара розовых очков для плавания с порванным ремешком и две пластиковые флуоресцентные зеленые наживки на крючках. Майкл плыл рядом со мной, люминесцентный оранжевый кончик его трубки оставлял крошечную струйку на мирной поверхности воды. Он крутил головой из стороны в сторону в поисках новых богатств на дне озера. Его густые, коротко постриженные волосы развевались двумя плоскими маленькими крылышками под водой. Я наблюдала, как грациозным винтом он погружается все глубже на дно.

Я чувствовала себя промокшей насквозь и уже собиралась вернуться на пристань, когда Майкл схватил меня за плечо. Он показывал в воду, где-то на метр под нами. Что? Я пожала плечами. На дне были видны только несколько камней, покрытые мхом. Это? Я махнула рукой в сторону маленькой кучки обглоданных до снежной белизны веток, которые оставил бобер после обеда. Майкл отрицательно покачал головой. Он поманил меня рукой к себе – наш подводный знак «Плыви за мной». Нырнув на песчаное дно, он лег на спину и знаком предложил присоединиться к нему.

Я терпеть не могла нырять с трубкой во рту. Я всегда забывала, что могу выдыхать и вдыхать воздух, и сколько бы я ни пыталась этому научиться, в конечном итоге я все равно захлебывалась, набрав полную грудь воды. Я покачала в ответ Майклу головой, но он настаивал, продолжая знаком звать меня на дно. Меня охватило беспокойство, что он задохнется, пока я раздумываю. В свои десять лет он умел плавать, как рыба, но я была уверена, что дышать в воде он не мог так же легко. Я вынула трубку изо рта и, втянув как можно больше воздуха, задержала дыхание. Майкл схватил мой локоть и потянул меня на дно озера.

Смотри! Он указал вверх. Я взглянула на небо сквозь метровую толщу воды. Это было все то же небо, но выглядело оно совсем иначе. Казалось, оно стало намного ближе – только протяни руку. Лазурное небо со дна озера казалось еще более ярким и абсолютно безмолвным. Мне чудилось, что солнце играет со мной, отражаясь то на одной вершине дерева, то на другой. Линия берега растворялась в озере, а края озера сливались с землей. Мне казалось, что я очутилась внутри картины. Майкл наблюдал за моими впечатлениями от только что увиденного. Улыбаясь, он кивнул и, показав большими пальцами наверх, вынырнул на поверхность.

– Здорово, да, мамуля? – Он сдвинул свою маску на лоб. – Мир выглядит как странный сон из-под воды, правда? Чувствуешь себя неуязвимым, потому что ты – часть всего этого, тебе не кажется?

Он бросился в воду и мощными рывками поплыл назад к пристани.

Я открывала мои глаза под водой много раз в жизни, но всегда смотрела на то, что было вокруг меня или на дне, на случай если там может появиться что-то и укусить меня. Я никогда не думала о том, что находится вверху.

Той ночью мне приснилось, что я гуляла по пляжу на тропическом острове. Когда я остановилась, чтобы посмотреть на прозрачные брызги прибойной волны на моих ногах, я увидела золотую монету, зарывшуюся в песок. Она как будто звала меня. Я нагнулась, чтобы поднять ее и нашла еще одну, сверкавшую на солнце чистым золотом. Я не могла поверить своему счастью… золотые монеты! Я огляделась вокруг, надеясь найти на пляже кого-нибудь, чтобы рассказать:

– Эй, посмотрите, что я нашла! Посмотрите… золотые монеты!

Но на берегу не было ни души. Солнце сияло в безоблачном небе. Все, что я могла видеть впереди и позади меня, – мили и мили бирюзового моря, обнимающего белоснежный песок, как будто художник нарисовал две параллельные линии без начала и без конца.

...

Я молюсь, чтобы глаза вашего сердца просветились.

– Еф. 1:18

Чайные листья

Дорогая Дэб,

– Эй, ты еще не оделась. – Моя подруга Сара, как всегда направилась к холодильнику за стаканом воды.

Три раза в неделю, после того как наши дети садились в школьный автобус, мы встречались в моем доме, чтобы вместе пройтись по пешеходной улице Лус-Лайн, старой железнодорожной линии в прошлом. Сегодня было просто сумасшедшее утро. Мы проспали, Патрик не мог найти свой рюкзак, и оба сына чуть не опоздали на автобус. К тому же их отец, который обычно уходил из дома гораздо раньше мальчишек, задержался, чтобы обсудить со мной нечто важное. Когда вошла Сара, я по-прежнему сидела, как приклеенная, на кухонном стуле, в своей фланелевой пижаме, – я не могла пошевелиться после разговора с мужем.

– Мы идем сегодня? – Сара пытливо всматривалась в меня через стекла очков. Ее мягкие голубые глаза расширились в ожидании ответа. Она почувствовала, что случилось что-то неладное, но не торопила меня.

– Дэвид только что предложил мне развестись, – выпалила я и удивилась тому, что смогла выговорить это, настолько онемели мои губы.

Было странно слышать собственный голос, произносящий эти слова. Я ощущала заторможенность во всем теле и, вытянув ноги, убедилась, что все еще могу двигаться. Мой взгляд остановился на вишнево-красной пижаме, усыпанной ярко-розовыми сердцами. Я попыталась пошевелить пальцами ног и почувствовала в них такое же онемение, что и в губах.

– Да, правда… и я только что стала участницей шоу Мисс Америка.

Сара быстро выпила воду и положила стакан в раковину.

– Ты ведь шутишь , не так ли?

Я посмотрела в окно на мой двор, где все казалось обычным. Осеннее солнце согревало мои персидские королевские герани, стоявшие на столе для пикников в центре нашего каменного патио. Все как всегда. Толстая белка с пушистым хвостом скользнула в дупло нашего клена, который рос рядом с игрушечной крепостью мальчиков. А соседский ши-тцу, как обычно по утрам, лаял на колорадскую ель.

Все нормально.

На мгновение я подумала, что мне приснился тот разговор с Дэвидом.

– Он не мо-о-о-о-г. Ты шутишь, – сказала Сара, разгоняя перед собой воздух, как будто там была стая комаров. – Вы, ребята, отличная пара. У вас прекрасная жизнь… что ты, Маргарет, не говори так.

Я подтянула колени к груди и, обняв их, положила сверху подбородок в надежде, что если я сожмусь достаточно сильно, то смогу исчезнуть совсем.

– Маргарет… поговори со мной! – Сара схватила другой стакан и налила мне воды. Поставив его на стол передо мной, она села рядом.

Стол был завален обычным утренним хламом: разорванный флаер на школьный карнавал, потный носок Патрика с зияющей дырой на пятке, игровая приставка Майкла и коробка с хлопьями «Алфавит». Я достала из нее покрытую сахаром «B» и бросила в рот.

Я думала, что у меня идеальная жизнь. Я вышла замуж за красивого, успешного американца и переехала в тихий пригород на Среднем Западе, где соседи угощали друг друга пирогами и рекомендовали нянь для детей.

У меня двое умных, красивых сыновей, счастливое детство которых протекало на улицах нашего спокойного, безопасного района.

– Вы поссорились? – Сара вытянутой рукой сдвинула остатки завтрака к краю стола.

Я покачала головой:

– Нет, мы не ссорились. Вчера вечером мы ужинали с друзьями. Я не понимаю… Я действительно ничего не понимаю, Сара.

Я смотрела на свои колени, пытаясь пальцем оттереть коричневое пятно на одном из розовых сердец на моей пижаме. Как я могла не понимать, что приходит? Наш брак не был идеальным, а у кого был? Кроме того, мы только что провели длинные выходные в загородном доме, отмечая нашу четырнадцатую годовщину. Было начало октября, но достаточно тепло, чтобы ходить купаться нагишом, и мы хихикали каждый раз, пробираясь к озеру без одежды. Мы чуть не утонули от смеха, когда какой-то рыбак подкрался к нам, тихо, как гагара, в своем стекловолоконном ялике. В выходные мы играли в криббидж, ужинали при свечах на пристани и каждый вечер читали перед камином. Как я могла поверить, что он меня больше не любит? Как я могла поверить, что он хочет развода?

– Я не шучу, Сара. Он позавтракал своими виноградно-ореховыми хлопьями и поставил чашку на кухонную стойку, когда я жарила себе яичницу. Он сказал, что хочет поговорить со мной. Я выключила плиту и села.

Сара прикрыла рукой рот. У нее был такой взгляд, как будто она только что увидела карманника, толкнувшего старушку на землю.

– Он сказал: «Я больше не хочу быть твоим мужем», – я высказала все на одном дыхании, опасаясь, что не смогу договорить, если замолчу, – он сказал, что поговорит с мальчиками после школы и уйдет из дома сегодня вечером. – Я задыхалась, словно дышала через соломинку.

– Это безумие – может быть, это какой-то кризис среднего возраста. Может быть, ему просто нужно купить спортивную машину или еще что-нибудь в этом роде. – Сара упала обратно на стул и скрестила руки, как будто решала какую-то головоломку.

От слабости мое тело дрожало. Я не чувствовала себя так с тех пор, как приняла слишком много таблеток для похудения в семидесятых.

– Посмотри на меня… Я звезда одного из тех фильмов, в которых жена все узнает последней. Я просто не могу поверить в это. – Я пробежала пальцами по своим волосам и, схватив огромную прядь, сильно дернула ее.

Сара потянулась через стол и осторожно убрала мою руку от головы.

– Этого не должно было случиться с тобой.

Я отстранилась от нее.

– Я не могу поверить, что это происходит со мной. Я не хочу верить. Я просто не хочу… Я не хочу… Должен быть способ все исправить! – Я вскочила и начала ходить из угла в угол. – Может быть, это был момент временного безумия… или, может быть, я … Да, точно. Я теряю его, как моя мама…

Это всегда было одним из моих самых больших страхов. То, что я могла каким-то образом «заразиться» этим, что я в конце концов запутаюсь и потеряюсь в собственном разуме от неизлечимой болезни. Я прислонилась к стойке и повернулась лицом к Саре, надеясь, что могу рассуждать здраво.

– Может быть, в моем мозге возник один из тех странных синапсов, когда он думает, что происходит нечто, чего в реальности нет. Или, возможно, я видела что-то по телевизору, или прочитала в книге, или это случилось с кем-то еще – ну, знаешь, какие странные вещи иногда происходят – как дежавю. Или, возможно, просто, допустим, я поняла его неправильно.

Я надеялась, что это было так. Я неправильно его поняла. Я перекрестилась быстрым, широким движением и подняла глаза к небу. Но раньше мне никогда не случалось просить Бога о помощи. Он был для меня как дальний родственник: я думала о нем только на Рождество.

Сара встала и положила руки мне на плечи.

– Может быть, тебе стоит позвонить ему на работу. Что, если ты действительно неправильно его поняла, Маргарет? Просто позвони ему, и узнаешь. Все это не имеет никакого смысла.

Пока его секретарша соединяла меня с ним, у меня было ощущение, будто я стою на краю скалы, раскачиваясь из стороны в сторону, из стороны в сторону. Моя жизнь висела на проводе телефона, и я молилась, чтобы ветер подул в нужном мне направлении.

Он ответил так же, как всегда, глубоким, уверенным голосом, в который я влюбилась пятнадцать лет назад. Он звучал так, словно ничего не изменилось, как будто он не предлагал мне развод только что. Видимо, это я поняла его неправильно! Как он мог говорить так спокойно, если это было серьезно?

– Привет. Это я, – удалось мне выдавить, стараясь говорить так же уверенно, как он.

Дэвид не отвечал.

– Алло?.. Алло?.. Хм, дорогой? Ты слышишь? – Меня затрясло. На том конце линии была тишина, и я решила, что он повесил трубку. – Можем мы поговорить минуту, о тот, что ты сказал сегодня утром? Ты это серьезно? Ты действительно хочешь развестись? Может, ты вернешься домой и мы обсудим это?.. Ты не мог говорить серьезно…

Сара наклонилась к кухонной стойке, наблюдая за мной. Она улыбнулась и подняла большие пальцы рук в знак одобрения.

Он прочистил горло.

– Я никогда в жизни не был так серьезен: между нами все кончено. Я решил.

– Что ты имеешь в виду? Почему? Как? Как все может быть «кончено»? У нас только что была годовщина свадьбы. А загородный дом? – Я не узнавала свой сдавленный, как у героев мультфильмов, голос, пока не услышала гудки и не осознала, что разговариваю с пустотой. Я положила трубку на аппарат и упала на стул рядом с Сарой. Я подняла его чашку с хлопьями обеими руками. Белый фарфор был холодным как лед. Я закрыла глаза, стараясь взять себя в руки и остановить дрожь. Этого не может быть. Этого не может быть … Мне казалось, что я на одном из карнавальных аттракционов, где пол ускользает из-под вас, и вы не можете сделать ничего, чтобы остановить его, а только смотрите, как он исчезает, а все вокруг вас вращается быстрее и быстрее. Мне захотелось бросить его чашку. Бросить и разбить ее о мой паркет… запустить, и пусть кто-нибудь убирает этот беспорядок… Мне хотелось, чтобы дом рухнул на меня, чтобы я оказалась где-нибудь в другом мире.

Но когда я открыла глаза, я все еще держала его чашку в руках. Я покачивала ее, шурша остатками виноградно-ореховых хлопьев в молоке, в надежде прочитать по ним будущее, как по чайным листьям, но я видела лишь «Я не хочу больше быть твоим мужем» .

...

Господь рядом с теми, у кого разбито сердце.

– Псалом 34:18

Коронация Марии

Дорогая Дэб,

Мне было тринадцать лет, когда я стала свидетелем первого чуда в моей жизни. Взгромоздившись на первый ряд галереи для хора, расположенный высоко над алтарной частью церкви Святого Сердца, я направила взгляд на сестру Игнатию. Стоя перед нами, она размахивала своей дирижерской палочкой так, словно руководила Мормонским табернакальным хором, а не двадцатью ученицами средней школы. Я присела, чтобы тяжелый рукав ее черной рясы не задел моего лица, когда она подавала знак группе альтов.

Церковь была полна народа. Все пришли отпраздновать Майскую коронацию, ежегодную церемонию в честь Пресвятой Богородицы, и наполнить сердца новыми надеждами. Со своего места, высоко над переполненными скамьями, я чувствовала прохладу весеннего воздуха, наполненного ароматом сирени. Мне было хорошо видно каждого, кто обратил внимание на мою сестру Барби, которую выбрали в этом году для коронации статуи Девы Марии. Она выглядела как маленькая невеста, неторопливо минуя проход в струящемся белом платье со шлейфом. Цветочная корона, которую она несла в руках, вздрагивала с каждым крошечным шагом, который она делала в направлении алтаря.

«Неси цветы прекраснейшей, неси цветы редчайшей», – пел хор, когда Барби приблизилась к статуе Девы Марии в полный рост в центре алтаря. Она слегка заколебалась у подножия шаткой деревянной лестницы, стоявшей перед статуей. Клирос начал припев: «O Мэри, сегодня мы возлагаем корону из цветов на тебя, королеву ангелов, королеву мая… » Барби преодолела три ступеньки и потянулась вверх обеими руками, пытаясь положить венок на голову Марии.

Ей не хватало около десяти сантиметров. Она попробовала снова. Поднявшись на цыпочки Барби тянулась выше и выше, но цветочная корона едва коснулась губ Марии. Я перестала петь и не могла дышать. Сестра Игнатия выглядела так, словно ей под рясу забежала мышь. Она беззвучно артикулировала « Продолжаем петь» .

«O Мария, мы увенчаем тебя цветами сегодня» .

Барби пыталась снова и снова, но ей никак не удавалось дотянуться до головы Марии. Я искала в толпе моего отца и молилась, чтобы он появился и помог ей. Я молилась, чтобы он был рядом и поднял ее так высоко, чтобы она смогла короновать Марию. Я зажмурила глаза и продолжала молиться, а хор в это время пел припев снова и снова. « О Мария, мы увенчаем тебя цветами сегодня …» Несколько девочек тянули сегодня-я-я-я .

Когда я открыла глаза, Барби, отступив от статуи на шаг назад, стояла и просто смотрела на корону в своих руках. Казалось, что прошел целый час. Я был уверена, что она чувствует сотни глаз на своей спине.

И тогда произошло чудо.

Барби подняла голову, посмотрела на Марию и, сказав ей что-то, снова поднялась на верхнюю ступеньку лестницы. Она поцеловала цветочную корону, и все в церкви ахнули, когда она, подняв руки высоко над головой, подпрыгнула, как будто пыталась достать до ветки дерева над головой. Все глаза по-прежнему следили, как она, развернувшись, спускается по этим шатким ступенькам. Когда она скользнула к передней скамейке и села, вся церковь ахнула снова. Крошечная цветочная корона из сирени и гипсофилы светилась ярко, как ореол на голове Марии.

У стойки регистрации после службы дети окружили Барби, забрасывая ее вопросами, как журналисты после катастрофы. Как корона попала на голову Марии? А ты действительно прыгнула? Как ты дотянулась так высоко? У Барби не было ответов.

– Вы знаете, что у Марии голубые глаза? – все, что она сказала им.

Но я знала, что Барби не прыгала, как все подумали. Ее подняли. С моего места, на высокой галереи для хора, мне было ясно видно пространство в пятнадцать сантиметров между ее ногами и верхней ступенькой, как будто дух держал ее, пока она возлагала венок на голову Марии.

...

Он даст приказ ангелам относительно тебя… Они поднимут тебя на руках своих.

– Псалом 91:11–12

«Спасательный круг»

Дорогая Дэб,

Моя подруга Сьюзен решила оставить работу, чтобы растить своих четырех детей. Когда они были маленькие, ее муж часто бывал в деловых разъездах с понедельника по пятницу. Сьюзен рассказывала, что она не пережила бы эти дни без леденцов «Спасательный круг».

Всех четырех детей она родила в течение шести лет. Она вспоминала, что в годы их учебы в начальной школе она чувствовала себя скорее бордер-колли [3] , чем матерью. Каждый буднее утро она собирала по дому четверых детей для завтрака на кухне, а затем разгоняла по своим комнатам, чтобы они переоделись в школу. Поскольку разница в возрасте детей была очень мала, стоило одному пожаловаться на боль в животике, как остальные тут же начинали подпевать хором ту же песню. Случались дни, когда лай был единственным средством заставить их пойти на занятия.

В такие дни Сьюзен сажала в автобус не одного плачущего ребенка. Она оставалась одна на дороге, помахивая им вслед рукой, и чувствовала себя такой несчастной, что, как только автобус поворачивал за угол, Сьюзен мчалась в магазин за четырьмя пакетами леденцов «Спасательный круг». Она спешила в школу до утреннего перерыва, тихо стучала в классную дверь и просила выйти своего ребенка в коридор.

– Я так сожалею, что ругала тебя утром, – говорила она, доставая из глубин своих карманов пакет. Она разрывала фольгу упаковки и протягивала малышу конфету. – Вот, дорогой, возьми «Спасательный круг», – она брала следующий леденец себе и они вместе смеялись, если он оказывался такого же цвета, как первый. Она обнимала их на прощание и, вложив в их маленькие ручки весь пакет, говорила: – Ты можешь поделиться конфетами со своими друзьями на перемене. Я люблю тебя.

Раздав все четыре пакета с теми же словами, Сьюзен возвращалась домой, готовая с радостью заняться стиркой, уборкой постелей и покупкой продуктов в магазинах.

Теперь Сьюзен – уже бабушка, и она гордится своими четырнадцатью внуками. Когда ее детям нужен родительский совет, они звонят Сьюзен:

– Мама, помоги мне… У меня сегодня день леденцов «Спасательный круг».

P.S. Счастливого дня матери, Дэб, Вашим детям так повезло, что Вы их мама.

...

Может она, кто дал вам рождение, радоваться!

– Притч. 23:25

Новая история

Дорогая Дэб,

проводя беззаботное лето на озере Руни восемь лет подряд, Майкл, Патрик и я полюбили мечтательный ритм жизни в уединенном коттедже без электронных игр, компьютеров и телевизионной рекламы. На нашей летней детской игровой площадке с озером и лесом всегда обнаруживалось что-то новое. Однажды мы провели целый день в поисках пологих скал вдоль нетронутой береговой линии, чтобы рисовать их в бесконечные, как в сезон муссонов, дождливые дни. Коротая время в четырех стенах, мы рисовали наши скалы в самых разных сюжетах с радугой или древними египетскими символами. А иногда, кутаясь в одеяло, вместе перечитывали по многу раз одни и те же книги.

По нашему семейному правилу мы никогда не обсуждали книги до тех пор, пока все не прочитали ее. И дождаться этого иногда было труднее, чем солнечных дней. Роман «Ямы» Луиса Сачара был одной из таких книг. Мы с Майклом сгорали от нетерпения, пока Патрик читал ее. Нам хотелось поделиться впечатлениями о сумасшедшей надзирательнице в лагере «Зеленое озеро», которая подмешивала яд гремучей змеи в свой лак для ногтей, чтобы поцарапанные ею заключенные подростки, вынужденные копать ямы в нестерпимой Техасской жаре, испытывали еще большие муки.

Патрик сидел на кухонной стойке, сгорбившись над чашкой с хлопьями, заканчивая последнюю страницу.

– Ну как? – спросила я. – Что ты думаешь?

Я мыла шампунем наши кисти. Синие, как павлин, и кроваво-красные разводы стекали по старой фарфоровой раковине. Я взглянула в окно на пелену дождя, который не прекращался целую неделю. В лужах на наших лесных тропинках можно было плавать.

Патрик захлопнул книгу и доел последние «Чириоуз» [4] .

– Я хочу перечитать ее еще раз! – Он допил остатки молока. – Но я хочу, чтобы теперь ты почитала ее мне, мама.

Патрик впервые попросил меня почитать ему с тех пор, как начал читать Ветхий Завет самостоятельно. Я понимала, что он нуждался в утешении и поддержке, но не знал, как попросить об этом. Оба мальчика молчаливо переживали уход отца. Они никогда не говорили о своих чувствах по поводу расставания с ним и не задавали вопросов о разводе. Я пыталась найти способ вызвать на откровенный разговор своих мальчишек десяти и тринадцати лет. Но когда, после школы, я предлагала приготовить им горячий шоколад и поговорить или просто послушать меня, они говорили, что у них все отлично, и уходили. Но я знала, что им было больно. Патрик не желал вставать вовремя по утрам, а Майкл был тихим и угрюмым. Игровая приставка стала его прибежищем.

Патрик и я в конечном итоге договорились читать вслух другую книгу, выбрав новую для нас обоих. Гипнотический стук дождя по крыше дома напоминал о необходимости развести огонь. Я сложила груду поленьев и подожгла их, пока Патрик устраивал себе удобное место в углу дивана. Он накинул на плечи как шаль зеленое флисовое одеяло.

– Я поделюсь с тобой одеялом, мама. – Он похлопал по дивану рядом с собой. Я устроилась рядом и открыла книгу.

«Было так холодно, что, если бы вы плюнули, слюна превратилась бы в ледышку еще до того, как упала на землю».

Патрик посмотрел на меня.

– Такое действительно может быть, мама? – его летняя короткая стрижка подчеркивала его большие, цвета какао глаза, темные, как у моего отца. – Семья Ватсон жила на Аляске или как?

– Ш-ш-ш-ш… Слушай…

«Был миллион градусов ниже нуля».

Патрик подтянул одеяло к подбородку и прижался ко мне ближе. Вошел Майкл, завернувшийся в свое, тянущееся по полу, как мантия, одеяло.

– Можно мне тоже прослушать? – спросил он, усаживаясь на противоположном конце дивана. Майкл прислонился спиной к мягкому подлокотнику и, подняв ноги, положил их на мои колени.

«Все моя семья собралась вместе под одним одеялом… Казалось, что холод, невольно заставил нас стать ближе друг другу» .

Огонь сердито зашипел, когда несколько дождевых капель просочились вниз по трубе. Мы втроем сидели на мягком диване и читали до глубокой ночи…

...

Я буду заботиться о вас и детях ваших.

– Быт. 50:21

Страх падения

Дорогая Дэб,

Все танцевали на моей рождественской вечеринке. Мы танцевали с нашими детьми, супругами и соседями. Мы скользили вокруг обеденного стола, выписывали замысловатые линии конги [5] через кухню в гостиную и танцевали, как участники фестиваля «Биг Чилл» , когда мыли посуду ближе к утру.

Но никто не умел танцевать так, как Джим, брат Сары.

Ему ампутировали ноги на уровне бедер после аварии, когда ему исполнилось двадцать два года. В свои пятьдесят он был красивым, суровым охотником, который всегда делал то, что хотел. Он только что прилетел домой на Рождество из Аспена в штате Колорадо, на своем собственном самолёте. Джим любил летать. И он любил танцевать.

Когда Билл Хейли начал свой отсчет: «Раз, два, три, срок, четыре, пять, шесть, рок» , Джим крикнул:

– Эй, Маргарет, твой обеденный стол готов встретиться со мной? – Он танцевал в своей инвалидной коляске, взмахивая руками и щелкая пальцами.

Я просто рухнула на диван после лихорадочного диско под «Последний танец» Донны Саммер. Сара села рядом со мной в своем праздничном платье из красного шелка, улыбаясь и пожимая плечами.

– Он – великий танцор, – воскликнула она. Сара обожала своего брата.

Джим подкатил к столу и откинул край белой льняной скатерти. Древний, сосновый деревенский стол из Квебека был похож на видавший виды верстак, изрытый глубокими царапинами. Я передвинула пару оловянных канделябров на другой конец длинного стола и задула свечи. Джим, положив руку на стол, начал отбивать пальцами ритм. «Пять, шесть, семь, срок, восемь, девять, десять, рок»,  – ревел Билл Хейли из динамиков, установленных в моей китайской комнате. Быстро и грациозно, как кот, взбирающийся на подоконник, Джим, подтянувшись, поднялся на угол стола и изобразил грозного танцевального партнера, которому невозможно отказать. Я засмеялась, когда он протянул руки и прижал меня к своей широкой груди.

– Теперь мы станцуем по настоящему, – объявил Джим. Он закружил меня, как балерину.

«Мы будем танцевать рок, рок всю ночь напролет, мы будем танцевать рок, рок, пока утро не придет».

У Джима были сильные руки, и он был прекрасным партнером. Я крепко держалась за него, когда мы отжигали под шимми и джаз. Он прижимал меня, кружил вокруг себя, но после очередного шикарного вращения я почти потеряла равновесие и решила, что пора остановиться.

Что, если я споткнусь? Как он меня поймает? Что, если я потяну слишком сильно, и он упадет со стола? Что, если он отпустит мою руку, и я растянусь по гостиной и сильно ударюсь об эркер ?

Все собрались вокруг нас, подбадривая и хлопая в ладоши в такт музыке. Моя столовая превратилась в танцевальный зал.

Джим снова прижал меня к груди и обвил руками мою талию, я прильнула щекой к его лицу и отчаянно прошептала:

– Джим, не отпускай меня… пожалуйста, не отпускай. Я упаду и разобьюсь насмерть, если ты меня не удержишь.

Он откинулся назад на несколько сантиметров так, что наши носы почти соприкоснулись, его голубые глаза призывали меня прижаться еще ближе.

– Доверься мне, – выдохнул он, его уверенность успокоила меня.

– Я не отпущу тебя… Ничто не заставит меня отпустить тебя, Маргарет. – Джим заключил меня в объятия, и я чувствовала, как ровно вздымалась его грудь, а его слова поддерживали и вдохновляли меня.

«Мы будем танцевать рок, рок всю ночь напролет ».

Моя столовая вибрировала от пульсирующего через зал рок-н-ролла и стука каблуков гостей по деревянному полу.

Я изучала лицо Джима. Он прилетел на собственном самолете и пересек Скалистые горы, чтобы провести Рождество в кругу своей семьи. Он был человеком, который не останавливался ни перед чем, что бы с ним ни случилось. «Доверься мне, Маргарет… Ничто не заставит меня отпустить тебя» .

Я поцеловала его в щеку и поблагодарила. После этого вечера я никогда не забывала о том, что очень люблю танцевать.

...

Господь – это сила и защита моя; я верю в него в сердце моем.

– Псалом 28:7

Камни в окно

Дорогая Дэб,

когда я рассердилась на свои слишком густые волосы, я осознала, что со мной что-то не так. В течение последних нескольких месяцев я чувствовала, как тону в море бумаг для развода; бесконечные страницы вопросов, которые требовались для суда, расплывались перед глазами, когда я пыталась их прочитать: Сколько вы тратите в год на продовольственные товары? Нянь? Развлечения? Междугородние телефонные разговоры? Бензин ?

Я так злилась на растущую кипу документов, что собиралась поджечь их, но здравый смысл подсказывал, что мой адвокат выставит мне счет на кругленькую сумму за дополнительный комплект копий, который ей придется выслать. Мне не нравилась сегодняшняя я, которая была сердита до такой степени, что была не в состоянии читать или подвести баланс своей чековой книжки. Я скучала по себе вчерашней, на которую могла положиться в любой ситуации. Я разучилась готовить, приходить вовремя и улыбаться. Единственное, что я все еще могла делать, это спать.

Слабость, как паразит, захватила меня; сколько бы я ни спала, мое тело требовало еще больше. Я не знала, какой был день, потому что время теряет смысл, когда вы не вылезаете из-под одеяла, – я только понимала, что прошла вечность с тех пор, как я встречалась с Сарой. Оживленная прогулка на свежем воздухе успокоила меня сразу после того, как Дэвид ушел, но, когда начался бракоразводный процесс, что-то случилось со мной, и я не могла найти в себе сил зашнуровать свои ботинки. Обычные утренние заботы утомляли меня настолько, что я снова возвращалась в кровать: поцеловать мальчиков; помахать рукой водителю автобуса; отключить телефоны; дотащиться до своей спальни; заползти обратно в постель до четырех часов, когда Майкл и Патрик приедут домой.

Однажды утром, после того, как я снова спряталась в своем коконе, что-то вывело меня из моего оцепенения. Сначала мне показалось, что это кран в моей ванной. Дзынь, дзынь. Дзынь. Я попыталась заглушить звук, пиная одеяло как раздраженный двухлетний ребенок. Все, чего я добилась, – это дрожь в ногах. Дзынь, дзынь, дзынь, дзынь . Я накрыла голову подушкой, но когда подняла ее, чтобы вздохнуть, опять услышала эти звуки. Должно быть, это очередной град, из-за которого я возненавидела Миннесоту сразу после переезда сюда в 1986 году.

Дзынь, дзынь . Этот звук напомнил мне град, который застал меня с моими мальчиками на игровой площадке два года назад. Сначала нам показалось забавным, что небо роняет градины величиной с теннисный мячик – мы даже попытались ловить их, пока они не начали стучать по нашим головам. Я должна, по крайней мере, встать и убедиться, не оставил ли Майкл свой новый блестящий десятискоростной велосипед на дороге , пришло мне в голову. Но у меня не было сил беспокоиться о его велосипеде или о том, не разобьет ли град окна моей спальни. Я завернулась в мое пуховое одеяло и подушки, как экспортер упаковывает античную вазу в пузырчатую обертку, и решила переждать непогоду.

Шмяк!

Этого оказалось достаточно, чтобы мой желтый лабрадор, Моцарт, пришел в исступление. Он вскочил на кровать и начал скрести одеяло, чтобы спрятаться под ним вместе со мной.

– Ма-а-а-aргарет… Маргарет. Я знаю, что ты там, – донесся чей-то голос с улицы.

Моцарт перестал скрестись и спрыгнул с кровати. Он так лаял под окном спальни, как будто сам Чарльз Мэнсон [6] пытался вломиться в наш дом. Я сбросила одеяло и ногой расшвыряла кучу грязного белья на полу в поисках своего халата.

В плотно закрытой шторами комнате было темно, как ночью.

У меня не было сомнений в том, что небо за окном почернело от града, но когда я отдернула шторы, чтобы посмотреть, кто меня зовет, я чуть не упала от пронзивших мои глаза солнечных лучей. Сара стояла под окном с грудой камней в руке. Другой рукой она прикрывала глаза, защищаясь от отблеска алюминиевого сайдинга на крыше.

– Открой дверь! – крикнула она. – Я не уйду, пока ты не откроешь.

Ба-а-ах…

Я невольно пригнулась, когда она бросила еще один.

– Упс… этот был, пожалуй, великоват, – рассмеялась Сара. – Ой, Извини… Теперь впусти меня, пока я не разбила твои окна!

Я упала лицом на кровать. Она сошла с ума? Неужели ей не понятно, что если я не открываю дверь, значит, я не хочу никого видеть? Я убью ее.

– Давай, Маргарет… Открой же мне. Мои намерения ужасны, и твой карниз будет завален камнями, если ты не откроешь дверь.

Мне не оставалось ничего другого, как идти вслед за Моцартом, помчавшимся вперед. Я чуть не сорвала входную дверь с петель.

Там никого не было. Тогда я заорала на лужайку:

– Я НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ТЫ БРОСАЛА КАМНИ В МОЕ ОКНО!

Сара повернула за угол, выбегая с заднего двора и улыбаясь так, словно ей удалось разгадать секрет египетских пирамид.

– Почему бы и нет? – Она протиснулась мимо меня. – Это сработало, разве нет?

Она, как обычно по утрам, прошла к холодильнику и загремела на полке стаканами.

– Иди оденься, и пойдем погуляем, – скомандовала она, перекрикивая шум воды из крана.

Я села на кухонный стул и положила голову на стол.

– Давай же… – с упреком настаивала Сара. – Тебе надо пройтись. Ты почувствуешь себя лучше, ты же знаешь. – Она одним глотком выпила воду.

Я уже ничего не понимала. Всё, чего мне хотелось, это вернуться в постель, и я ненавидела себя за это, потому что ужас охватывал меня при мысли, что я стала как моя мать, которая спала большую часть моего детства.

Сара открыла холодильник.

– Хочешь яблоко? Я такая голодная. – Она порылась в ящике.

Я подошла и встала рядом с ней, удивленно глядя на еду в холодильнике. Мне захотелось крикнуть, Кто здесь хозяйничает? Всю мою жизнь я была девушкой, которая может все, вожак стаи, хозяйка на все руки. Я привыкла сидеть на месте водителя, и каким-то образом в конечном итоге оказалась спящей на заднем сиденье.

Сара укусила яблоко.

– М-м-м-м, вкусное, – причмокнула она. – Отличная прическа, кстати… Это что-то новенькое?

Я пробежала пальцами по волосам. Я не могла вспомнить, когда в последний раз принимала душ и посмотрела, не испачкались ли ладони, а повернув руки, увидела свои ногти. Мой ярко-красный лак облез и потрескался. Я взглянула на Сару и пожала плечами.

Уголок моего рта слегка изогнулся и задрожал. Я прижала его пальцем.

Сара опять укусила яблоко и посмотрела на меня.

– Эй, ты улыбаешься ? – Она предложила мне попробовать яблоко. Когда я отрицательно покачала головой, она сказала: – А ты знаешь? Мне кажется, что ты стала даже лучше теперь, когда не пытаешься быть такой совершенной.

Она бросила огрызок яблока в раковину.

– Давай. Иди одеваться…

...

Он сказал мне: «…сила моя совершается в немощи».

– 2-е Кор. 12:9

На тротуаре

Дорогая Дэб,

несколько дней назад, остановившись на светофоре, я увидела девушку, которая выходила из городского автобуса. Она выглядела как все подростки ее возраста, в поношенных синих джинсах с потрепанной каймой, тащившейся по тротуару. Девушка спускалась по ступенькам, пригнув голову, и смеялась, хотя она была одна. Когда двери со вздохом закрылись за ее спиной, она уронила свой набитый рюкзак к ногам и посмотрела вслед автобусу, грохотавшему вниз по улице.

Когда она подняла глаза, ее лицо освещала улыбка, которая появляется на самой смешной фразе анекдота и никак не хочет уходить с лица. Ее волосы были зачесаны назад от лица и собраны в хвост, упавший на ее плечо, когда она наклонилась, чтобы поднять свою тяжелую ношу. Она сжимала что-то в руке, пытаясь перекинуть через плечо рюкзак другой рукой. Когда ей удалось продеть руку под лямку, я увидела, что она держала. Это была небольшая книга. В мягкой обложке.

Взгромоздив рюкзак на плечи, она открыла книгу на заложенной странице и начала читать. Положив ее на раскрытых ладонях, как будто подарок небу, она читала на ходу, и ее улыбка становилась шире с каждым шагом.

На светофоре включился зеленый, и у меня не было возможности посмотреть название книги, которая заставила эту девушку вслух рассмеяться в автобусе. Мне до смерти хотелось узнать, какое сочинение так пленило ее, что она шла и читала одновременно. Мне тоже было знакомо это чувство. Я на себе испытала силу слов, одно воспоминание о которых вызывало смех или уносило меня сквозь время и пространство. По дороге домой, я мысленно поздравляла автора, чья книга так увлекла сердце этой юной девушки, и я улыбалась, разделяя ее восторг.

...

Обретены слова Твои, и я съел их; и было слово Твое мне в радость и в веселие сердца моего.

– Иер. 15:16

В твоем лице

Дорогая Дэб,

сегодня на Фейсбуке я прочитала такой пост: «Хотите найти Бога? Посмотрите в лицо первого человека, которого встретите». Так написал мой друг Свит Леонард, писатель, проповедник, ученый. Человек, страстно преданный своей работе в стремлении умом теолога постигнуть чудо и сакральную тайну Бога, с детской чистосердечностью призывающий нас, взявшись с ним за руки, следовать заповедям Иисуса. Он рассказывает о своей вере, жизни и работе на страницах многих книг и проповедей. Кроме этого, к счастью для меня, у него была страница на Фейсбуке. Его ежедневные сообщения заставляли о многом задуматься и предполагали активное обсуждение.

Я подумала, что первое лицо, которое я увижу, будет мое собственное, потому что я собиралась пойти наверх и почистить зубы. Или мой черный лабрадор Викинг, свернувшийся кольцом на полу у моих ног. От этой мысли я рассмеялась так громко, что Викинг вскочил и залился лаем, как будто кто-то позвонил в дверной звонок.

– Извини, Викинг, – сказала я, что на собачьем языке означало: «Иди сюда, мальчик». Он навалился мне на ноги всем 40-килограммовым весом и положил свою огромную черную голову на мои колени. Его хвост скользил по ковру цвета овсянки, оставляя след из иссиня-черной шерсти.

– Викинг, в тебе есть Бог? – Я посмотрела вглубь его темных глаз.

Пес склонил голову и поднял массивную лапу на мое колено. Я оттолкнула его, пока ему не пришла в голову идея проделать трюк, которому научил его Майкл, положить обе передние лапы мне на плечи.

Я подошла к зеркалу в фойе и взглянула на свое отражение.

– Бог, ты там? – Считается, что в наших глазах отражается наша душа, и я пристально вгляделась в свою собственную.

Мне казалось, что, если Бог есть во мне, я смогу его обнаружить. Но в зеркале отражались только морщины размером с кратер, покрытые грязными пятнами. Я еще не умывалась.

Поднимаясь наверх, чтобы одеться для своего утреннего похода, я обратила внимание на фотографию, неровно висящую на стене в коридоре. Это был портрет Патрика в возрасте двух лет. В самом модном дизайне, который был популярен двадцать лет назад: одетый в белые брюки и белую толстовку малыш на абсолютно белом фоне. Он выглядел как маленький ангелочек в белоснежной морской пене. Над фотографией Патрика висел портрет Майкла с изображением точно такой же сцены, сделанный на три года раньше, когда ему было два. Майкл смотрел в камеру, прекрасно позируя на краю деревянного детского стула, покрашенного белой краской, под цвет фона. У его ног на полу устроился огромный белый плюшевый медведь. Я заранее приготовила белую одежду с рамкой и оплатила услуги фотографа, чтобы сделать парный портрет, когда Патрику исполнится два.

Но когда пришел назначенный час, Патрик сниматься не захотел. Я переносила сессию у фотографа три раза, пока он не заявил:

– Приведите его сегодня, или вы потеряете вашу предоплату.

Пообещав Патрику «Хэппи Мил» в Макдоналдсе, мне удалось одеть его в белую одежду. Войдя в студию и увидев маленький детский стул, он подбежал и вскочил на него. Спиной к камере. Несколько «Скитлс» убедили его повернуться лицом к фотографу. Как только он проглотил последнюю фруктовую конфетку, он сорвал с себя белую толстовку и водрузил ее, как тюрбан, на голову. Я снова одела Патрика, пообещав отправиться в его любимой парк, если он будет смотреть в камеру и позволит хорошему дяденьке сделать фотографию. Он ответил:

– Хорошо, мама. – И сел на пол за стулом, лицом к камере, и начал играть в прятки с фотографом, который к тому моменту уже ни с кем не хотел играть.

У меня кончились «Скитлс», а фотограф ушел обслуживать следующего клиента, который ждал, пока мы закончим. У меня не осталось сомнений, что я потеряю свой депозит и не получу парных портретов свих мальчиков. И тогда я вспомнила, что на всех снимках Патрика он делал какую-нибудь глупость. Натягивал колпак Санта-Клауса до плеч. Переворачивал чашку с кашей на голову так, что молоко стекало по всему лицу. Он был готов на все, лишь бы заставить Майкла хохотать.

– Патрик, может, ты сядешь так, как тебе хочется? Не обязательно делать все, как на фотографии Майкла. Главное, чтобы мы видели твое лицо.

Я оставила его одного в небольшой студии без окон на минуту. Когда мы с фотографом вернулись, одетый, как положено, Патрик сидел боком на стуле, повернувшись лицом к камере, и обнимал обеими руками огромного плюшевого медведя. Он держал игрушку вверх ногами. Подбородок Патрика лежал между толстых мохнатых ног. Я кивнула, и фотограф начал снимать.

Я поправила фотографию и улыбнулась. Патрик не изменился. Все прошедшие двадцать лет он бесстрашно защищал свою индивидуальность. Он помог мне стать хорошей матерью, доказывая, что выбранный мной путь – не всегда самый лучший.

Он показал мне, что каждый из нас слышит свою мелодию и что, прислушиваясь к собственной симфонии, мы можем стать теми, кем нам было предназначено быть.

...

Чтобы видеть свое лицо, как видите лицо Бога.

– Быт. 33:10

Скала

Дорогая Дэб,

сестра Мэри Фрэнсис рассказала ученикам нашего четвертого класса о том, что Бог есть везде. Ребята в изумлении зашумели. Как Бог может быть везде ?

Вопросы посыпались на сестру из каждого угла класса, как снежки в осаждаемую крепость, где она одна была против всех учеников.

– Бог под моей кроватью?

– Он в моем шкафу?

– В холодильнике?

– Да, да, да, – повторяла сестра, – Бог всюду.

Она сложила свои маленькие ручки вместе перед собой. Рукава ее черной рясы, такие широкие, что я легко могла бы спрятаться в них, ниспадали ниже колен. Сестра успокоила класс и попросила каждого из нас, по очереди, назвать место, где Бога может не быть. Но на все предложенные варианты она отвечала одно и то же . И там есть Бог .

Но мне было известно такое место. Я была уверена, что Бога нет в моем воображении, в далеких краях, где дети живут по своим правилам и говорят на языке, который знают только мои сестры и я. Как Бог мог оказаться в этом тайном месте?

Когда подошла моя очередь и сестра Мэри Фрэнсис попросила меня предложить свою версию, где Бога может не быть, я хотела ответить: «Мое воображение», но я поклялась никогда никому не рассказывать о тех краях и о нашем особом языке. Поэтому вместо этого, поколебавшись, я ответила: «Под скалой».

Класс зашумел. На нашей игровой площадке скала была самым популярным местом. Она возвышалась над тротуаром и была такой большой, что, встав рядом, на вершине могли уместиться двое ребят, во время нашей игры в «Короля замка».

Сестра взглянула на меня и улыбнулась:

– Ты права, Маргарет. Бога нет под скалой.

Я не могла поверить – мне удалось найти место, где Бога может не быть. Я победила! Все ребята повернули головы, чтобы посмотреть на меня, а сестра продолжила:

– Под скалой Бога нет, – повторила она, – потому что Он и есть скала.

До сих пор не могу найти ответ…

...

Он воистину моя скала и спасение мое.

– Псалом 62:6

Где Иисус?

Дорогая Дэб,

Я не могла поверить, что мои сыновья захотят пойти в церковь.

– Ну мама – пойдем! Давай посмотрим, как там, – сказал Патрик, как будто церковь была парком развлечений, куда ему хотелось бы наведаться.

Я все время откладывала этот визит, убеждая себя в том, что это временное увлечение сына пройдет так же, как одержимость «Могучими рейнджерами» или плюшевыми игрушками.

Идея сходить в церковь возникла у него после общения с лучшим другом Майкла, Грантом, который не переставая говорил о ней. Сидя за нашим обеденным столом, он уплетал за обе щеки макароны с сыром и развлекал нас рассказами о ночных церковных бдениях с фильмами, играми в прятки и захватом флага. Он постоянно повторял «весело», говоря о церкви, что наводило меня на мысли о культах и промывании мозгов.

Я не была в церкви более двадцати пяти лет. Мои детские воспоминания о воскресных службах не были забавными . По утрам мои сестры и я больше часа сидели неподвижно, как статуи, на переполненной скамье, стиснутые между другими детьми, которые в конечном итоге росли, как и я, подвергая сомнению все, что слышали в церкви. Бог из моего детства пугал меня. Священники нараспев читали на латыни псалмы, которые я не понимала, а на уроках религии они рассказывали нам о правилах и о написанных адским пламенем на камне последствиях, которыми чревато несоблюдение заповедей. Чаще всего в такие дни, на грани обморока от поста, я мечтала о мальчиках и завтраке. К моменту окончания средней школы я потеряла всякую надежду попасть в рай и смирилась с тем, что проведу вечность в чистилище, на этой неизменной остановке для грешников, и мне было очевидно, что там окажется много моих друзей, следовательно, рай не так уж важен. Некоторые дети бросают школу. Я бросила церковь.

Всю мою жизнь, если заходила речь о Боге, я всегда говорила:

– Да, я верю в Бога. Конечно, верю.

Но рассчитывала я только на себя. Мне редко приходили в голову мысли о Боге, исключая дни, которые мы с сыновьями проводили в загородном коттедже. Было трудно не вспоминать о Боге на озере Руни. В Нем были все ответы на сложные вопросы Майкла и Патрика о природе . «Как орел может видеть рыб под водой, летая так высоко в небе?» Бог. «Почему мы слышим ветер в лесу, прежде чем почувствуем его?» Бог.

После года упорных просьб Патрика я сдалась и согласилась сходить в местную церковь, хотя в целом эта идея меня пугала. Я беспокоилась о встрече с постоянными прихожанами этой церкви. Что, если все они были святошами, ведущими праведную жизнь? Что, если они соблюдали правила, которые я уже нарушила? И что, если, узнав меня, они не позволят мне войти?

Наступило воскресенье, и мы поехали, оставив за спиной загородную усадьбу с белым забором, извивающимся через холмистые пастбища. У меня возник вопрос, может, имеет смысл сходить в церковь ради себя самой? Может быть, это то, что нужно для тех, кто остался один? Мы красим волосы, отправляемся в круизы или покупаем спортивные автомобили. А некоторые возвращаются в церковь. Я раздумывала, не сделать ли мне татуировку Эйфелевой башни на бедре, до тех пор, пока не сообразила, что к тому времени, когда кто-то еще увидит ее, она может превратиться в Пизанскую.

Церковь Вудриджа выглядела как новый общественный центр из кирпича, и ничто не указывало на то, что это церковь, за исключением огромной, полностью заполненной автомобильной стоянки в воскресенье. Грант встретил мальчиков у входа, и они втроем пошли вперед по широкому коридору. Майкл бросил через плечо:

– Увидимся позже, мама! Грант сказал, что, когда все закончится, мы можем встретиться на первом этаже. У них есть пончики!

Все убранство церкви сильно отличалось от того, что мне когда-либо доводилось видеть. Я ощущала себя туристом в чужой стране. Святилище представляло собой большую аудиторию, напоминавшую кинотеатр с мягкими креслами. Вместо алтаря была сцена с огромным проекционным экраном. Я заняла место на заднем ряду у прохода и огляделась вокруг. Не было ни статуи Святого семейства, ни тонких горящих свеч. Где витражи, скамеечки для коленопреклонения, крест? Как это возможно, чтобы в церкви не было креста? Где Иисус?

Прихожане заполняли аудиторию, не прерывая разговоров. Никто не говорил шепотом, иначе их не было бы слышно за гулом смеха и голосов вокруг. Сложив руки на груди, я размышляла о том, что следовало бы узнать больше об этой церкви. Я покачала головой. Нет креста?

Даже музыка была непривычной. Мне казалось, что я попала на концерт «АББА», когда на сцену вышли пять человек с микрофонами. Они запели, и все присутствующие встали, подпевая им, глядя на слова, которые появлялись на гигантском экране.

Я никогда не слышала эту песню раньше, но было что-то знакомое в хоре стройных голосов, и я почувствовала, как подступают слезы. Это тоска по моему отцу? Он пел в мужском вокальном квартете – музыка всегда напоминала мне о нем. Я достала из сумочки салфетку и вытерла слезы. Мне стало легче, когда началась вторая песня.

«О благодать…»

Бабушка пела дрожащим сопрано эту песню, гуляя по саду.

«Какой сладкий звук…»

Снова это чувство. Это жжение. Ощущение дежавю подсказывало, что мне это знакомо . Это была не просто песня, которую я знала. Было что-то еще, что заставляло мое сердце биться чаще. Я посмотрела на экран и смутилась.

«Который спас таких несчастных, как я…»

Я слышала бабушкину песню « О благодать » тысячи раз и знала слова наизусть. Но мне никогда не приходилось их видеть, и я никогда не задумывалась о том, что они значат.

«Я когда-то заблудился…»

Заблудился? Я чувствовала себя заблудившейся в каждой комнате моего собственного дома. Заблудившейся в продуктовом магазине, заблудившейся, когда ложилась в свою кровать и каждое утро просыпаясь. Я оглянулась по сторонам: я заблудилась, а все вокруг пели, как бейсбольные болельщики национальный гимн перед игрой.

Моя скамеечка для коленопреклонения намокла к тому времени, когда пастор взобрался на сцену.

Он рассказывал историю о том, какой беспорядочной может стать наша жизнь, и мне казалось, что он обращается именно ко мне. Когда он заговорил о тревоге, я сползла как можно ниже на своем кресле. Откуда он мог знать о моих тревогах? О том, что я превысила все лимиты по своим кредитным картам и продаю драгоценности, чтобы купить продукты и бензин? Он мог знать о разводе? Мне захотелось спрятаться под креслом.

После службы фойе заполнилось семьями, покидающими зал. Увлекаемая толпой, я торопилась найти своих мальчиков и вернуться домой. Но меня остановила женщина, вытянув передо мной руку.

– Привет. Я Рут Конард. Я вас не видела здесь раньше.

Она поприветствовала меня, приветливо пожав мою ладонь обеими руками.

Я отошла на шаг назад и, отняв руку, заправила волосы за уши.

– Да, я здесь впервые сегодня.

Откуда она знает? Я снова села на свое место, понимая, что теперь мне не удастся уйти незамеченной.

– Я ассистент пастора этой церкви, и в мои обязанности входит знакомство с новыми посетителями. – Она смотрела на меня, как Мать Тереза.

Мы поговорили о службе и об ансамбле. Я рассказала ей о Гранте и том, как мои сыновья несколько месяцев уговаривали меня прийти сюда.

– Не хотите выпить со мной кофе как-нибудь на неделе? – Она улыбнулась, протягивая мне визитную карточку: Рут Конард, ассистент пастора , с эмблемой церкви, адресом и номерами телефонов: служебного и ее личного сотового. Это было удивительно: у нее были визитная карточка и сотовый телефон. Церковь сильно изменилась за последние двадцать пять лет.

...

Иисус… закричал: «Да, вы знаете меня, и вы знаете, откуда я родом».

– Ин. 7:28

Шоколадные солдатики

Дорогая Дэб,

в 1965 году, когда новая ипотека проглотила зарплаты обоих моих родителей, мой отец отправился в универсам Вулвортс. За десять минут до закрытия, в ночь перед Пасхальным воскресеньем, он собирался купить шоколадные яйца, зайцев и уток с 70 %-ной скидкой.

– Вы не поверите, сколько всего я принес на пять долларов! – Отец, пританцовывая, пошел в кухню и положил на стол два пакета. – Этих подарков наверняка хватит, чтобы заполнить корзины девочек.

Он ходил в магазин сразу после работы. На нем все еще была синяя рабочая рубашка и ботинки с металлическим носком, которые пахли смолой, которая пузырится на дорогах и прилипает к сандалиям летом.

После того как моя сестра ушла спать, я помогла маме расставить четыре пасхальные корзины в ряд на кухонном столе. Затем положила по два окрашенных в пастельные цвета сваренных вкрутую яйца в каждую корзину и посыпала желейными бобами поверх ярко-розовой пластиковой травы. Некоторые из них проскользнули на самое дно, жевательные драгоценные камни, которые будут обнаружены после того, как съедят последний кусочек шоколада.

Мама разобрала пакеты из Вулвортс и ахнула.

– Этот зайчик сломан, Дональд… и этот тоже… У него нет головы.

В прозрачных окошках на передних стенках желто-розовых коробок были видны поврежденные шоколадные фигурки: утка с отверстием размером с маленькую сливу в животе, зайчик без ног, разбитый на кусочки щенок и еще один без головы.

Отец сидел в своем раскладном кресле и читал газету.

– Не важно, что они сломаны. Их вкус от этого не стал хуже. Какая разница? – Он встряхнул газету и сложил ее пополам.

– Я не могу положить сломанных зайчиков в их корзины… Не могу. – Мама заплакала. – Как я сделаю, чтобы их подарки выглядели особенными, когда они все сломаны? – Она открыла коробку и вынула зайчика, который разломился пополам. Его уши были в одной ее руке, а остальная часть – в другой. Попытавшись соединить их вместе, как детали головоломки, она отправилась с ними на кухню.

Услышав шум электрического миксера, мы с отцом пошли за ней. Мама была невероятным кондитером, но невозможно было представить, как все это можно исправить.

– Склеим. – Она взглянула на нас, добавляя еще молока в сахарную пудру.

– Мы будем исправлять их глазурью. Она перестала взбивать шоколад и воткнула в центр миски деревянную ложку, которая осталась стоять вертикально, как столб для забора, залитый цементом. Молоко медленно кипело на плите.

– Или можно попробовать горячее молоко. Шоколад подтает, и мы смажем молоком кусочки с обеих сторон, прижмем их друг к другу и подождем, пока они не затвердеют. Марджи, достань их из коробки и принеси сюда.

Несколько часов спустя наш кухонный стол был усыпан кусочками шоколада и шариками затвердевшей глазури. Залатанные зайчики и утки сохли, сидя на столе, прислонившись к стене, как ряд раненых шоколадных солдатиков.

– Эй, они отлично выглядят… просто как новые! – Отец постучал щенка по голове маленькой кистью, мокрой от горячего молока. – Всего-то несколько шрамов, готов поспорить, что теперь они еще крепче… как сломанные кости после излечения… да! – Он улыбнулся и взял зайчика с вновь приделанными ушами. – Вот… Посмотрите на этого парня. – Он протянул его ко мне. – Даже лучше!

Мама, скрестив руки на груди, отошла от стола подальше, чтобы оценить работу.

– Мы сделали все, что могли, но они, конечно, не лучше, Дональд. Эти шрамы, как у Франкенштейна, и кривые тела выглядят ужасно. Она забрала у отца зайчика и положила его обратно на стол.

– Ничего общего с тем, что было.

Прежде чем заснуть в ту ночь, я придумала историю для своих сестер о том, как пасхальный зайчик ехал в детском вагоне, который попал в аварию. Я не была уверена, что они мне поверят, но это не имело значения. Когда они слопали шоколадные уши, стало ясно, что папа был прав.

Не важно, как они выглядели снаружи. Шоколад есть шоколад.

...

Он исцеляет разбитые сердца и перевязывает раны.

– Псалом 147:3

Змея в траве

Дорогая Дэб,

– Идите есть! – позвала я через сетчатую дверь.

Майкл и Патрик плавали на своей доске для серфинга рядом с пристанью. Они провели целый день, занимаясь разными водными видами спорта и загорая на солнце, и теперь с удовольствием предавались тихому отдыху.

– Эй, Патрик, давай не будем отвечать маме и притворимся, что мы заснули на доске.

– Давай. – Патрик захрапел и раскинул руки на поверхности воды, изображая спящего человека.

Ему в тот год исполнилось шесть, и он был идеальным ассистентом иллюзиониста, готового следовать инструкциям Майкла без лишних вопросов. Их хихиканье, доносящееся со стороны озера, наполняло мое сердце радостью.

На нашем небольшом озере штата Висконсин в середине августа обычно не встретишь ни души. Большинство владельцев коттеджей и их семьи к концу июля возвращаются к своей обычной жизни в городе. Случались дни, когда мы с мальчиками играли в водяной фрисби, и только маленькие щуки, хватающие нас за лодыжки, напоминали нам, что мы не одни на озере Руни. Наш летний дом окружали гагары, орланы и разные ночные животные, чьи скорбные стоны разносились на многие мили вокруг.

– Ну же, ребята. У меня есть сыр, крекеры и малина, которую мы собрали вчера. О, и я приготовила чай!

Любовь Майкла и Патрика к послеобеденному чаю подтверждала их шотландские корни, но их американские гены заставляли мальчиков отдавать предпочтение напиткам со льдом, напоминая о моей покойной бабушке, любившей зажигать свечи перед алтарем.

В обеденное время я была совершенно свободна. Мои обязанности спасателя на водах заканчивались, когда дети читали, играли в настольные игры или смотрели время от времени фильмы. Чаще всего, я брала с собой книгу и чай на нашу маленькую пристань, где после пяти вечера все развлечения в воде заканчивались.

Мальчики пили свой чай в коттедже. Я готовила чай со льдом, тарелку с фруктами, брала книгу, очки для чтения и, с трудом удерживая все это в руках, осторожно преодолевала восемь узких ступеней, высеченных на крутом склоне, ведущем к нашей пристани. Я была на полпути к озеру, когда чуть не наступила на нее. Огромная черная тварь извивалась передо мной. Моя нога на секунду задержалась в воздухе, прежде чем я бросила мои запасы и помчалась наверх по лестнице к спасительному столу для пикника. Я была уверена, что змея не сможет забраться на стол, но не представляла, как быстро она может двигаться, и не рискнула пробежать еще десяток метров до коттеджа.

– Майкл… Майкл! Беги в гараж за топором!

Я отбивала чечетку босыми ногами на крышке стола не хуже Фреда Астера.

– Майкл… неси топор… Скорее! Беги за ним… и убей ее!

Майкл открыл раздвижную дверь и заглянул внутрь. Он зевал и почесывал затылок, как будто только что проснулся после полуденного сна.

– Что, мама? Мы смотрим Индиану Джонса, и сейчас начинается самое интересное, – сказал он, пытаясь слизнуть языком крошки крекера в уголке рта.

Он не спросил, зачем я забралась на стол. В начале этого лета мы ели гамбургеры на нашей пристани, и я рассказала Майклу, что в паре метров от нас я видела медведя. Он и Патрик умчались, роняя гамбургеры и проливая лимонад. Майкл не позволит обмануть себя еще раз.

– Здесь рядом гигантская змея. Тебе нужно взять топор и убить ее! – Я размахивала обеими руками в сторону ступеней на склоне, как бандит Билли Кид, стреляющий из своих шестизарядных револьверов.

Если бы его попросили утопить котенка, он вряд ли бы выглядел более удивленным.

– Мне не нужен топор, мама.

Он рассердился. В девятилетнем возрасте Майкл любил животных и стремился спасти их всех. Прошлой зимой он рыдал над засыпанной снегом белкой, дрожащей на кончике ветки дуба за окном его спальни.

– Ну давай, – умоляла я. – Я буду торчать на этом столе, если ты по крайней мере не посмотришь!

Его любопытство возобладало, хотя он и насмехался надо мной, проходя мимо. Он быстро спустился вниз по склону к нижней ступеньке и отбросил ногой в сторону таящие кубики льда и разбросанные по земле ломтики яблока. Мой пластиковый стакан, наполовину наполненный водой, подскочил и покатился в сторону пристани.

– Здесь ничего нет, мама, на ступенях ничего, кроме ломтика лимона из твоего чая! – Он засмеялся, продолжая изучать землю вокруг. – Тебе, наверное, показалось.

Что, если он был прав, и это была лишь тень от крупной ветки березы? Мне уже случалось кричать от страха из-за обычной коряги. Я положила руку на сердце, пытаясь успокоиться.

– Вероятно, это была палка, похожая на змею, мама, – усмехнулся Майкл. – Мне идти спасать твой стакан? – Он был одной ногой в воде, когда вдруг обернулся так быстро, что чуть не потерял равновесие и стремглав побежал к набережной с криком: – Ты слышала это, мам? Слышала? – Около березы Майкл поскользнулся и исчез из виду.

– Что? Слышала что? – крикнула я в ответ. Меня затошнило. Я все еще не видела его со своего насеста на крышке стола.

– O… мой… бог, мама! Ты была права! Это змея… гигантская… aaaaaaaaaaaa! Она вся раздулась и шипит на меня… Это кобра… Я не знал, что в Висконсине есть кобры… О господи, это так здорово. Ты должна посмотреть на нее. Иди, посмотри, мама. Она потрясающая !

Должна посмотреть на нее?

В своем восторге он забыл, что я стою на столе и схожу с ума от страха. Майкл знал свою маму храброй, спасающей летучих мышат, надевающей червей на крючки и вынимающей раздавленных мышей из ловушек, которые ставила сама. Он знал маму, которая в одиночку ночевала с ним в крошечной походной палатке, не обращая внимания на тот ужас, который я испытывала при мысли о том, что сбежавший убийца с топором может добраться до нас ночью. Впервые он видел меня напуганной до смерти.

Когда змея ускользнула в свое логово в песке набережной, Майкл поднялся наверх по лестнице. На этот раз, выпрямившись и скрестив ноги, я сидела на краю стола, пытаясь выглядеть невозмутимо, с улыбкой на лице.

– Ты странная, мама. – Покачивая головой, он прошел мимо меня. – Почему эта змея так напугала тебя?

Не дожидаясь ответа, он выскользнул в открытую дверь, чтобы дальше смотреть с Патриком Индиану Джонса .

...

Не пугайся и не страшись… ибо Господь, твой Бог будет с тобой.

– Втор. 31:6

Важные слова

Дорогая Дэб,

Энн Ламот в «Путешествие милосердия» пишет, что на самом деле существует только два вида молитв: « Помоги мне, помоги мне, помоги мне» и «Спасибо, спасибо, спасибо». Мне нравилось читать эту книгу по двум причинам.

1. Есть еще такие же паникеры, как и я.

2. Бывают моменты, когда единственное, что я могу произнести в смятении: « П-о-м-о-г-и-т-е!»

Долгие годы я считала, что для Бога не важно, какие слова я использую в молитвах, как я формулирую просьбы, выражаю признательность или когда и где я обращаюсь к Нему. Что для Бога важно то, что в моем сердце. Что, как другие мои друзья, Бог хочет быть частью моей жизни. Чтобы я рассказывала Ему о своих проблемах, радостях и выражала свою благодарность, даже за всего лишь последнюю буханку хлеба из двенадцати злаков в моей любимой пекарне. В моей жизни нет ничего более или менее важного для Бога, и в дни, когда у меня нет иных слов, он готов слушать: « Помоги мне, помоги мне, помоги мне… »

P.S. Я молюсь, чтобы вы чувствовали, как Бог держит вашу руку во время операции завтра, Дэб. А также руку вашего хирурга.

...

Молитвой и просьбой, с благодарностью, обращайтесь с вашими проблемами к Богу.

– Флп. 4:6

Урок в магазине

Дорогая Дэб,

следующий месяц после развода меня обуревала такая злоба, что приходилось сжимать челюсти, чтобы не позволить вырваться переполняющей меня ярости. Иногда, просыпаясь по утрам, я ощущала боль в ребрах, сдерживающих мое раздражение во время сна. Как будто мои чувства стучали по ним, подобно заключенным в тюрьме, барабанящим по решеткам перед бунтом. Я боялась, что, если позволю вырваться хоть одному слову, остальные сотни неудержимо последуют за ним, как атакующая бригада кавалерии.

Чтобы справиться с гневом, я прибегала к общепринятым в таких случаях средствам: записалась в тренажерный зал, посещала церковь, брала сеансы терапии и проводила много времени, делая покупки в торговом центре. Там продавалось все, что мне было нужно: шоколадные батончики с мюслями, суперудлиняющая тушь для ресниц, босоножки с ремешками, отделанными леопардовым мехом, и солнцезащитные очки. После примерки десятой пары я нашла очки в черепаховой оправе, которые очень шли к моему лицу, насколько я могла судить, глядя в десятисантиметровую полоску зеркала. Я повернула их, чтобы взглянуть на цену: 19,99 долларов, отличная цена. Я поправила свои собственные очки, сдвинутые на лоб, Ральф Лоренс, которые стоили мне целых двести долларов. Первой мыслью, мелькнувшей у меня в голове, было: их можно украсть .

Мысль появилась неожиданно, как грабитель в темноте. Я попыталась отогнать ее прочь, но она не желала покидать меня, блокируя другие мысли. Их можно украсть . Это было смешно. Мне не нужны солнечные очки, и я могу позволить себе потратить 19,99 долларов. Я поискала вокруг камеры безопасности и не увидела ни одной. Десятки вращающихся стоек со сверкающими ожерельями и украшенными драгоценными камнями ободками на голову идеально закрывали меня от сотрудников магазина, дежуривших у входа. Я прикоснулась к черному бархатному колье с серебряным черепом, сверкающим как сказочные колокольчики. Я подумала, даже если здесь есть камеры и кто-то наблюдает за залом, они вряд ли обратят внимание на миниатюрную, хорошо одетую сорокавосьмилетнюю домохозяйку с полной тележкой товаров.

Внезапно я почувствовала стеснение в груди. Склонившись над корзиной, я сжала очки так сильно, что, казалось, они сломаются в моей руке. Да что со мной такое? Как я могла всерьез планировать кражу чего-либо? Я – мать двух сыновей, которые оказались бы в большой беде, если бы меня поймали на воровстве. Я вздрогнула, потому что мысль стала казаться еще более соблазнительной. Возьми их, возьми их – посмотри, как они тебе идут . Я оглянулась назад, посмотрела по сторонам, как хитрая кошка, преследующая свою жертву. С той же кошачьей ловкостью я расстегнула молнию своей сумочки и спрятала очки рядом с бумажником. Мое сердце выскакивало из груди. Я расправила плечи и зигзагами пошла к кассе, продолжая загружать свою корзину всем, что могло бы пригодиться.

– С вас 219,79 долларов. Записать на ваш счет? – голос кассирши звучал, как из консервной банки.

У меня внутри все перевернулось.

– Извините, – прохрипела я, – Сколько?

Дыши, скомандовала я себе, просто дыши. Если тебя поймают, признайся. Скажи, что, когда ты убирала очки в свою сумочку, ты думала это твои собственные. Им придется поверить, что женщина, потратившая целое состояние в их магазине, искреннее ошиблась .

– 219,79 долларов, – повторила кассирша, протягивая руку. – Мэм? Записать на ваш счет или заплатите наличными? – зевнула она.

– «Visa», пожалуйста, – еле слышно пропищала я.

У меня перед глазами возникла моя фотография на первой странице «Миннеаполис Стар Трибун»: «Разведенная женщина крадет солнцезащитные очки, чтобы вернуть бывшего мужа».

Подписав чек, я переложила мои покупки назад в корзину и направилась к выходу. Выскочив за порог, я вышла на солнце и почувствовала прилив спокойствия, как только увидела свою машину. Я направилась на стоянку, но меня остановила рука больше перчатки вратаря, внезапно толкнувшая меня в плечо. За спиной был слышен писк и бормотание радиопомех, и еще до того, как я обернулась назад, я понимала, что это была рация. Меня арестовали. Вышитые белыми нитками буквы ОХРАНА на бордовом жакете подтверждали это. Мне показалось, что я падаю за борт в цунами. Я вцепилась в тележку с покупками, как будто это была моя спасательная шлюпка.

– Простите, мэм – С рыжим редким пушком над верхней губой, он определенно был не старше двадцати двух.

– Вы уверены, что заплатил за все, что взяли? – Он осмотрел пакеты в моей тележке.

Мимо нас, опустив голову, торопливо прошел другой покупатель. Я пыталась ответить ему, но не могла произнести ни звука. Поднеся рацию ко рту, он пристально смотрел мне в лицо и ждал, придерживая рукой мою тележку.

Мой мозг лихорадочно подыскивал слова или фразы, которые могли бы меня спасти. Гнев . Рассердись! Для меня не было ничего проще.

– Конечно, я за все заплатила! – последовал мой ответ. – Вам показать мой чек? – я обиженно выставила вперед подбородок, но вместо уверенности в своей правоте почувствовала, как мой подбородок задрожал, словно голова китайского болванчика на приборной панели.

Он вздохнул и убрал рацию в чехол, висящий на бедре.

– Нет, мне не нужен ваш чек, мэм. – Его молодые глаза смотрели на меня по-отечески снисходительно. Мне стало любопытно, есть ли у него дети. – Мне нужно заглянуть в вашу сумочку.

Наверняка в этом торговом центре были скрытые камеры. Какая я идиотка. Мне не оставалось нечего другого, как сказать правду. Перестав дышать, я открыла свою сумочку.

– O боже! – воскликнула я. – Как они попали сюда? Я, должно быть, приняла их за свои собственные и положила в сумочку по ошибке! – Мой голос звучал пискляво, как будто я надышалась гелием.

Он закатил глаза, как опытный полицейский, который слышал все оправдания на свете тому, что вы превысили ограничение скорости на пятьдесят километров в час.

– Вы хотите заплатить за них или нет, мэм? – Он протянул руку. Я отдала ему очки, подкатила тележку к своей машине и молилась, чтобы меня не стошнило прямо на стоянке.

P.S. Друзья в штате Миннесота теперь читают ваши письма каждый день – многие пересказывают их своим друзьям и семьям, которые молятся за вас и верят, что чудо поможет Вам, Дэб, – и это прекрасно!

...

Я в боли и страдании… О, Господи, защити меня.

– Псалом 69:29

В ледяной воде

Дорогая Дэб,

солнце садилось, когда я приехала в парк; багряное зарево заглядывало сквозь листву высоких дубов, обрамлявших восточное побережье небольшого озера. Крещение больше было похоже на семейный пикник, чем на церковный обряд. Шесть столов для пикника, вытянувшиеся в одну линию, были накрыты цветастыми скатертями, развевающимися на ветру. Дети ловили бумажные тарелки, когда ветер поднимал их в воздух. Одноразовые пластиковые контейнеры, сложенные друг на друга, и накрытые фольгой противни с пирогами напомнили мне, что я проголодалась, в который раз пропустив ужин. Все собравшиеся, казалось, знали друг друга, потому как они смеялись, непринужденно обменивались шутками и передавали по кругу картофельный салат.

Я чувствовала себя как незваный гость. Мне хотелось развернуться и бежать назад к своей машине. Я не имела с этими людьми ничего общего, и, вообще, обряд крещения с погружением в воду вызывал у меня дрожь. Я приехала сюда только потому, что Майкл и Патрик сегодня впервые оставались ночевать в новой квартире их отца, а я не могла оставаться одна в нашем доме. И мне некуда было больше идти.

– Благодарю всех за то, что вы присоединились сегодня к нам на ежегодной службе Крещения. – Кевин, один из старших пасторов, стоял у микрофона перед главным павильоном парка, с наполовину съеденным чизбургером в руке. – Мы рады представить шесть новых членов нашего сообщества, которые приняли решение креститься сегодня вечером. Сначала они расскажут нам о том, что привело их к этому решению, а затем мы все спустимся вниз к озеру. Голос пастора из микрофона звучал странно на открытом воздухе вместе с визгами детей «Выше!», когда их раскачивали на качелях, стоящих на берегу.

Кевин кивнул, и тоненькая, как тростинка, девушка в огромных джинсах, с ремнем, висящим ниже пупка, подошла к микрофону. Ее откровенная черная безрукавка подчеркивала белую, как у Белоснежки, кожу. Из-за густого макияжа на веках девушки невозможно было понять, открыты ее глаза или нет. Она держала в руке толстую пачку карточек, и мне стало интересно, хватит ли нам ночи.

– Я употребляла крэк и жила на улице почти целый год, – начала она.

Микрофон завыл, и Кевин наклонился, чтобы подстроить усилитель. Она откашлялась, попросила воды и продолжила читать свои карточки.

– Мои родители выгнали меня из дома, потому что я бросила школу и не могла отказаться от наркотиков. Мне казалось, что они ненавидят меня, и я ненавидела их в ответ. Единственное, чего мне хотелось, это вернуться в школу, поэтому я многое делала для того, чтобы продолжать учиться.

Меня поразило, что она рассказала об употреблении крэка. Я думала, что в такой момент следовало бы говорить о любви к Богу и о том, почему она хотела получить крещение. Разве все это не было церковным обрядом?

– Когда я забеременела, все мои мысли были об аборте, потому что я была слишком молода, чтобы иметь ребенка. У меня даже не было своей кровати, где бы я устроила ребенка? – Она поколебалась, подняв на нас глаза, как будто сомневалась, что мы ее слушаем. Я ловила каждое слово.

Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь делился такими личными вещами с посторонними людьми – о столь интимных чувствах и событиях, я никогда бы не смогла рассказать.

– Но что-то все время подсказывало мне, что надо вернуться домой и рассказать обо всем моим родителям. – Ее голос становился сильнее по мере того, как она читала карточки, одну за другой, о реабилитации от наркотиков, рождении сына и о воссоединении со своей семьей.

Несколько раз она отрывала глаза от своих записей и улыбалась сидевшим на первом ряду. Когда она закончила, мужчина и женщина встали, пытаясь остановить малыша, который побежал к босоногой девушке с микрофоном. Обнимая своими пухлыми ручками ее колени, он запищал: «Мама, мама… моя мама». Она подняла своего сына, поцеловала его плечо и крикнула:

– Посмотрите, какой он красивый! Господи, я не могу дождаться крещения! – Она махнула нам рукой. – Спасибо всем за то, что выслушали меня. – Она гордо направилась к своей семье, как будто выиграла олимпийскую золотую медаль. Я подумала, что она заслужила ее.

Следующим выступал отец четверых детей. На вид ему было лет тридцать пять. С коротко постриженными светлыми волосами и голливудской улыбкой, он выглядел как профессиональный гольфист в рубашке поло, заправленной в идеально отглаженные шорты.

– Моя жена посещает эту церковь шесть лет, а я отказывался присоединиться к ней, потому что думал, что мне это не нужно. – Таким глубоким и мягким голосом можно было бы рекламировать кофе. – Но все изменилось, когда умер мой отец. Его лицо исказилось, и он отступил назад от микрофона, сжимая свое горло. Он пробормотал извинения, и Кевин бросился вперед, чтобы поддержать его.

– Я был очень зол на Бога, за то, что Он забрал моего отца. Мне казалось, я никогда не смогу простить его. С детства меня учили благодарить Бога за все хорошее в моей жизни; но когда умер отец, я начал обвинять его за те несчастья, которые случились со мной.

Я никогда не думала об этом. Интересно, стала бы я чувствовать себя лучше, если бы винила в своих бедах Бога. Я осуждала себя за свой развод и другие ужасные вещи, которые происходили в моей жизни, вместо того, чтобы обижаться на Бога? Он, вероятно, большой профессионал в приеме претензий и никогда не позволяет им себя беспокоить.

– Целый год я изливал свой гнев на семью и порицал Бога при каждом удобном случае. Наконец моя жена предложила: «Может, пришло время, тебе сходить в церковь со мной. Если ты и дальше будешь нападать на Бога, почему бы тебе не делать это в его доме, а не в нашем?»

Все засмеялись.

Билл поведал нам обо всех этапах своего исцеления, рассказал о возобновлении дружбы с приятелем из колледжа, благодаря встрече в церкви, и как сам удивился, когда с нетерпением стал ждать воскресений. Затем он пригласил жену и дочерей встать рядом с ним. Четырехлетняя малышка с белокурыми локонами, как у матери, теребила его, пока он не взял ее на руки. Средние две сестры играли, пиная пустую бутылку из-под воды, а старшая стояла, как часовой, рядом с матерью.

– Во-первых, я хочу поблагодарить мою жену за то, что она не сдавалась и заставила пойти мою хнычущую задницу в церковь. – Обнимая свободной рукой ее плечи, он так пристально посмотрел в ее лицо, что мое сердце взволнованно забилось. – Во-вторых, – глядя на жену, он понизил голос, – я хочу поблагодарить членов этой церкви за то, что они научили меня любить по-настоящему. Я всегда любил мою жену и дочерей и старался быть хорошим отцом, но я никогда не думал, что когда-либо смогу любить их еще больше. – Слезы заструились по его лицу. – И вот почему сегодня я здесь, – продолжал он всхлипывая. – Бог научил меня любить.

Все присутствующие на склоне вскочили, аплодируя и подбадривая оратора одобрительными возгласами. Он вытер слезы о футболку своей дочери и поцеловал жену, его старшая дочь хлопала в ладоши со всеми вместе.

Когда прозвучала последняя история, Кевин подошел к микрофону.

– Вот так! – воскликнул он, как будто завершая марафон. – Спасибо всем, кто сегодня имел мужество искренне рассказать о себе. – Он сделал паузу и склонил голову. – Давайте помолимся.

Кевин молился, а я, закрыв глаза, пыталась сконцентрироваться на ритмичном шуме волн, набегающих на берег, и воспоминания о моей старой церкви нахлынули на меня. Я почувствовала, что мне не хватает тех обычаев, о которых я не думала двадцать пять лет: ощущение ледяной святой воды в каменной чаше в самые душные дни, коленопреклонения, исповеди и причастия. Эти традиционные ритуалы в кругу церковного сообщества приносили покой – и я скучала по ним.

Когда все собрались на песчаном берегу, чтобы стать свидетелями обряда крещения, я осталась на холме, вновь почувствовав себя лишней. Ветер не утихал, а темнеющее небо грозило дождем. Я была уверена, что вода в озере ледяная, но, казалось, никого это не беспокоит. Дети, как обычно, резвились на пляже. Они бегали друг за другом, пинали ногами песок и плескались в набегавшей волне. Подростки, с пирсингом в ушах, разноцветными волосами и одетые, как фольклорный персонаж Поль Баньян, сбились в группы, болтая о чем-то своем. Кевин, преодолевая волны, вошел по пояс в озеро. Мне стало интересно, сколько времени потребуется, чтобы его губы посинели.

– На самом деле не так уж плохо, – засмеялся он, обхватывая себя руками. – Заходите!

Один за другим шесть выступавших вошли в холодную воду. Самые храбрые из их друзей и семей последовали за ними. Когда настала очередь Билла, он вошел в озеро, держась за руки со своей женой. Как раз когда Кевин собирался погрузить его в воду, их старшая дочь, стоявшая на берегу, крикнула: «Стойте!» Она побежала в обжигающую холодом волну, чтобы присоединиться к ним. Я заметила, что она забыла снять кроссовки.

Церемония прошла просто и быстро. Священник, зажимая нос, опускал крестившегося в воду. Никто не жаловался на холод. Никто не бежал за теплыми одеялами и полотенцами. Они неторопливо обнимались с пастором и членами семей, которые терпели холодную воду ради своих близких. Билл поднял руки к небу точно так же, как в моей любимой сцене из «Рокки», где он наконец поднимается на верхнюю ступень пьедестала. Даже подъем на Эверест не сделал бы их счастливее. Стоя на холме и глядя на берег, я думала об одном: мне хотелось хоть каплю той радости, которую они испытывали сейчас.

...

Иисус тоже был крещен. И когда он молился, открылся рай.

– Лк. 3:21

Без яслей

Дорогая Дэб,

в 1982 году я переехала в Грецию, чтобы работать на круизном судне « Стелла Соларис» . К концу второй недели, корабль пришвартовался в Хайфе, городе в северо-западной части Израиля, с видом на залив Средиземного моря. Большие автобусы с кондиционерами стояли на площадке за воротами пристани в ожидании пассажиров, отправлявшихся в тур по святым землям. Вифлеем. Иерусалим. Назарет. Города, где жил Иисус.

Поскольку мне нужно было изучить все круизные направления, я записалась на экскурсию в Вифлеем.

Я волновалась каждую секунду двухчасовой поездки через пустыню. Мне не терпелось оказаться на земле, где родился Иисус. Я не могла дождаться, когда увижу ясли. Доехав до Вифлеема, наш автобус стал неторопливо продвигаться по узким улочкам, тесно заставленным киосками, торгующими сувенирами, посвященными Иисусу. Мы почти бегом промчались мимо стола с пластиковыми ангелами, выставленными для рекламы под неоновым знаком, на котором вспыхивала цена «1$». Я покачала головой. Мне не приходило в голову, что в Вифлееме продаются такие же дрянные брелоки, как на Ниагарском водопаде. Как только наш автобус миновал туристическую аллею, мы медленно поднялись вверх по крутому склону на Ясельную площадь.

Только там не было яслей. И постоялого двора. Двенадцатиметровые каменные стены, мечеть и ряды экскурсионных автобусов, но никаких яслей. Как только мы вышли, нас повели в направлении церкви Рождества Христова, огромное строение из известняка, напоминающее крепость. За долгие годы здание переживало вторжения, пожары и землетрясения. Оно перестраивалось и ремонтировалось так много раз, что теперь представляло собой церковь, построенную на вершине прежней церкви, расположенной поверх еще более старой. Наша группа выстроилась в линию со стороны главного входа, перед каменной аркой, которая называется Дверью смирения. Это – крошечный прямоугольный проем, построенный, чтобы всадники и мародеры не могли проникнуть внутрь для погромов и грабежей. Поскольку первое здание было построено в 326 году, многие артефакты и части стен были разворованы людьми, желающими иметь что-нибудь на память о церкви Иисуса Христа. Метровой высоты вход, больше похожий на кроличью нору, был настолько мал, что мне пришлось даже присесть, чтобы пройти внутрь.

Внутри церкви было прохладно и темно, высокие стены покрыты древней масляной росписью. Я осмотрелась вокруг; яслей нигде не видно. Но там был Грот Рождества под Базиликой, в том месте, где родился Иисус. В подвале. Когда я спустилась по спиральной лестнице, ведущей к Святой пещере, я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу. Мне было смешно. Как я могла думать, что ясли по-прежнему существуют? Прошло почти две тысячи лет! Мне было тридцать лет, и мое желание увидеть ясли, как я себе представляла это с детства, было просто глупым.

Я стояла на мраморном полу и рассматривала четырнадцатиконечную серебряную звезду, обрамляющую одиночный огонь, расположенный на том самом месте, где родился Иисус. Латинская надпись, выгравированная на звезде гласит: "Hicde Virgine Maria Jesus Christus Natus Est" , «Здесь Девой Марией был рожден Иисус Христос». Я закрыла глаза и склонила голову. Мне хотелось произнести что-нибудь значительное. Молитву. Что-нибудь благочестивое. Более того, мне хотелось, чтобы что-то произошло. Например, видение. Младенец Иисус, окруженный ореолом. Или вспышки молний и пение ангелов, « Gloria in excelsis Deo». Но ничего не произошло. Я стояла на том самом месте, где родился Иисус, и не могла придумать, что сказать.

Я вернулась в автобус с кондиционером с чувством разочарования. Мраморный пол и серебряная звезда в гроте выглядели бледно и преувеличенно, по сравнению с яслями, которые я надеялась увидеть с самого детства. Когда автобус спускался с холма от Ясельной площади, я, откинув голову назад, вспоминала Рождество на 26-й Восточной улице. Мне было двенадцать лет. Я умела рисовать соломенную крышу и миниатюрные грубо отесанные доски, из которых были сделаны стены маленьких яслей. Мама каждый год с гордостью демонстрировала всем мои рисунки. Я вспоминала завернутого в крошечный кусочек ткани игрушечного младенца Иисуса, лежавшего на пучке сена, и как в том году я и мои сестры, играя с ним, потеряли куклу где-то дома. Мама кричала: «Не может быть Рождества без Иисуса!» Насколько я помню, мы встретили Рождество, даже несмотря на то, что так и не нашли Иисуса. Папа нарядил елку. Мама расставила тарелки со сладкими креветками и кубиками ветчины, нанизанными на соленые палочки. Мы были одеты в праздничные фланелевые пижамы, ели посыпанное сахаром печенье в форме елочек и хохотали над тем, как зеленая карамель красила наши языки в такой же темно зеленый цвет, как шотландская сосна, сверкавшая огнями перед нами. Но больше всего мне запомнились сидевшие рядом на диване мама и папа, державшиеся за руки. Мы выключили лампы, и огни на елке в нашей темной гостиной сверкали, как звезды, когда мы танцевали под новый рождественский альбом братьев Осмонд. Зазвучала песня «Тихая ночь», и я перестала танцевать и посмотрела на родителей. Мама положила голову отцу на плечо с мечтательной улыбкой. Папа напевал: «Ти-и-и-хая ночь, свя-я-та-а-а-а-я ночь…» И мне вспомнилось, как слезы наворачивались на глаза, и я была не уверена, потому ли, что я была так счастлива, или потому, что я так боялась, что этот момент закончится.

...

Ангел сказал им: «Не бойтесь. Я несу вам хорошие новости, которые вызовут большую радость».

– Лк. 2:10

Список

Дорогая Дэб,

прошлой весной, во время прогулки моя подруга Карен предложила мне соревнование:

– Давай в конце каждого дня записывать пять вещей, за которые мы хотели бы поблагодарить: не такие очевидные, как наши дети или дом. Будем конкретными. Будем записывать то, что случилось за день, простые вещи, которые вызывают нашу благодарность.

Мы шли по бульвару вдоль берега озера. Шум нескончаемого потока автомобилей затруднял разговор.

– Что ж… это кажется неплохой идеей, – прокричала я, слегка задыхаясь, так как пыталась идти с ней в ногу. – Что, если я каждое утро буду посылать тебе по электронной почте свой список, а ты мне свой?

В прошлом мы с Карен не раз устраивали соревнования между собой . Сэкономить деньги. Молиться больше. Похудеть. Вернуть долги. Пить меньше вина. Тратить меньше денег. Заниматься спортом . Но это было нечто другое. Мне придется отчитываться ежедневно. А это означает, что я должна быть внимательной и благодарной.

В первый день было легко. В мой список я записала нашу прогулку с Карен, десятидолларовую купюру, которую я нашла в кармане моего плаща и спелый авокадо для салата. На второй день я не вспоминала про уговор до тех пор, пока не собралась спать. Это был не очень удачный будний день. Неважно, сколько времени мне потребовалось, но я чувствовала себя как шахтер, который копает золото в выработанной шахте. Когда я мыла щеки с нежным очищающим гелем, я думала: « Чепуха какая-то… за какие пять вещей я должна быть благодарна сегодня? Я ничего не приготовила, так и не занялось той кучей счетов, с которой собиралась разобраться целый месяц, а вместо прогулки с собакой я дремала. Я проторчала перед компьютером весь день, и все, что я написала, – чушь, чушь, чушь, откуда мне взять пять вещей, чтобы быть за них благодарной

Я спустилась вниз, чтобы еще раз проверить, заперт ли дом также надежно, как Форт Нокс, навязчивая мысль, которая преследует меня с тех пор, как оба моих сына уехали в колледж. Французские двери – проверить. Окна – проверить. Проходя мимо туалета, я с ужасом увидела все еще горящую свечу. Дверь была плотно закрыта, и в мерцании свечи комната казалась теплой и уютной, наполненная янтарным свечением – свечением, от которого могли воспламениться обои, пока я сплю. Я задула свечу и залила ее холодной водой. Открывая кран, я молилась. Спасибо тебе, Боже, что помог мне увидеть эту свечу – спасибо, что защищаешь меня . Мое сердце взволнованно колотилось, пока я обходила комнаты, чтобы убедиться, что другие свечи также погашены.

Благополучно забравшись в кровать, я думал о том, как мне повезло, что я проверила дом дважды, и что могло бы случиться, если бы я этого не сделала. Я взбила мою подушку, удивляясь, что хочу спать, хотя днем так сладко вздремнула на диване. Мой громадный черный лабрадор подошел ко мне, чтобы я погладила его по голове и пожелала доброй ночи.

– Извини, что я не погуляла с тобой сегодня, приятель. Завтрашний день будет лучше.

Он легко подтолкнул мою руку тяжелой головой. Я глубоко зарылась пальцами в густую черную шерсть и стала массировать ему шею. Когда ему это надоело, он отправился спать. Пес сначала поскребся, потом потоптался задумчиво на своем матрасе, пока не нашел наиболее удобное место, куда и опустился со стуком и стоном. Прежде чем заснуть, я составила свой список в голове.

Пять вещей, за которые я благодарна сегодня :

1)  послеобеденная дрема;

2)  навязчивые мысли;

3)  защита Бога;

4)  собака, которая любит меня, даже когда я не гуляю с ней;

5)  составление списка пяти вещей, за которые я благодарна сегодня;

P.S. Сегодня я благодарна главным образом Вам, Дэб. За ваше мужество, вашу удивительную силу духа и вашу веру в чудеса.

...

Давайте будем благодарны.

– Евреям 12:28

Свеча жизни

Дорогая Дэб,

Майклу исполнилось четыре года за несколько месяцев до первого дня рождения Патрика. Для младшего брата мы вместе испекли небольшой круглый шоколадный торт, посыпав его темной глазурью, сделанной из какао и масла, а Майкл украсил его разноцветной карамельной крошкой и крошечными эм-энд-эмс. Когда мы пели Патрику «С днем рождения», он сидел в своем высоком кресле, размахивая руками вверх и вниз, как будто дирижировал симфонией. В его каштановых глазах отражалось яркое сиянье единственной свечи, стоявшей перед ним. Он задул ее, и, запустив руку в торт, ухватил горсть вязкого шоколада и радостно наполнил рот.

На следующий день, Майкл проснулся раньше, чем обычно. Утро в конце января было темным, как ночь. Я сидела за кухонным столом и читала газету, потягивая свой ирландский чай для завтрака.

– Мама, мне грустно, – сказал Майкл, скользнув на мои колени. – Я только что доел хлопья. – Майкл окунул палец в остатки молока в своей чашке и облизал его.

– Тебе приснился плохой сон, дорогой? – Я почувствовала, что у него горячий лоб, и он путает дурное настроение с плохим самочувствием.

– Нет, я не спал, мама. Мне грустно потому, что теперь у тебя есть Патрик и твоя любовь может кончиться. – Он рыдал, уткнувшись лицом в мою грудь. Перебирая его шелковистые завитки пальцами, я начала тихонько покачивать его, как обычно, пытаясь успокоить его истерику.

– Моя любовь никогда не кончится, дорогой. У меня достаточно любви для вас обоих, и для тебя, и для Патрика – Я поцеловала его в макушку. От него пахло свежесобранными яблоками.

Он посмотрел на меня полными слез глазами:

– Откуда ты знаешь, что у тебя достаточно любви?

– Подожди здесь. – Я посадила его на стул рядом с собой, откуда он мог меня видеть, и взяла четыре высокие, белые, конические свечи из буфета в столовой. Я расставила их перед Майклом одну за другой.

– Эта свеча – я, – показала я на первую. – Это – папа, это – ты, и последняя – Патрик.

Я выстроила их перед ним, семью свечей, стоящих на блестящих латунных ножках, и первой подожгла свою свечу.

– Пламя этой свечи – моя любовь, милый. Смотри, что происходит, когда я делюсь ею с папой. – Я зажгла папину свечу от своей. Глаза Майкла расширились, когда он смотрел на две свечи, синхронно мерцающих рядом с его лицом. Я продолжала зажигать оставшиеся свечи своей, пока все четыре не затанцевали яркими огнями. – Разве пламя моей свечи становится меньше? – спросила я.

Майкл поднялся на колени, чтобы внимательно изучить огоньки. Он наклонял голову то влево, то вправо, не отводя глаз от яркого желтого свечения.

– Нет, мама, твое пламя не становится меньше, – ответил он, – оно очень яркое.

...

Я превращу тьму в свет.

– Исайя 42

Красота несовершенства

Дорогая Дэб,

– Иди, посмотри, Марджи, дорогая! – позвала бабушка со своим шотландским акцентом, из-за которого ее порой невозможно было понять. Она присела посередине заброшенной дороги. – Присядь со мной рядом ненадолго.

Она погладила потрескавшийся тротуар рядом с собой. Края ее белой мягкой шляпы трепетали на ветру. Любимым местом для наших прогулок с бабушкой был этот старый участок извилистой дороги, которая раньше называлась Кингз Хайуэй 69. С одной стороны стеной возвышалась скала, с неясными очертаниями высоко над нами, а с другой – небольшое озеро, кишащее болотными насекомыми. Стрекозы с прозрачными крыльями и светящимися изумрудными головками порхали над водяными лилиями, в поисках вкусных жуков. Некоторые летали парами. Десятки сливочно-белых лилий – в зените цветения, их полностью раскрывшиеся цветы были похожи на чашки, плавающие на широких зеленых блюдцах.

– Ты знаешь, что маленький муравей может переносить вес в двадцать пять раз больше своего собственного? – спросила меня бабушка. – Разве это не изумительно?

Одна цепочка ползущих друг за другом муравьев огибала ее удобные туфли со шнурками.

– Это как если бы ты попыталась перенести холодильник. Как ты думаешь, ты могла бы сделать это, Марджи?

Один из муравьев уронил янтарное семечко в два раза больше его самого. Он покружил вокруг, снова поднял его и последовал за другими.

– Зачем эти муравьи идут через дорогу? – Я повернулась в сторону пруда, чтобы увидеть, где начинается эта цепочка.

– Они не остановятся, пока не доберутся до своего гнезда. Они живут колониями, дорогая, муравьиными поселками, и все они помогают друг другу. – Бабушка, закряхтев, поднялась. – Ох… – вздохнула она, – так много удивительных маленьких созданий в большом Божьем мире.

Я подошла к краю пруда и бросила огромный кусок сланца в воду. Мне пришлось отпрыгнуть, чтобы брызги не намочили мне лицо.

– «Королева Анна» расцвела! – бабушка стояла на обочине дороги в зарослях белых, похожих на кружева цветов, почти с нее высотой. Мой отец, шутя, говорил, что любой выше бабушки. Мой рост был на тридцать сантиметров меньше, но я знала, что, как бы я ни выросла, мне с ней никогда не сравняться. – Ну, Марджи. Давай соберем букет домой.

Сотни нежных цветов танцевали волшебный танец, следуя движению ветра и раскачиваясь на высоких пушистых зеленых стеблях, тонких, как нити спагетти.

– Некоторые люди называют это растение сорняком – как глупо. – Она протянула руки над цветущими зарослями. – Это полевые цветы, а не сорняки. Их назвали в честь Анны, сильной и красивой королевы, которая любила плести кружева.

Я поднесла цветы к лицу – они пахли салатом! Меня это удивило, но потом я заметила, что перистые листья на стеблях напоминали петрушку, которая росла в бабушкином саду.

– Они выглядят очень хрупкими, но, поверь мне, дорогая, они могут расти повсюду. В зарослях колючек, на плоскогорьях, на фермерских полях. – Бабушка, прищурившись, посмотрела на дорогу впереди. – В Божьем мире не нужно выглядеть сильным, чтобы быть сильным. – Она сняла свои толстые очки и, выпустив край своей желтой кофточки, протерла им стекла. – Oх, ты знаешь об этом, крошка Марджи, знаешь, милая? – Она взглянула на меня. – Просто потому, что ты выросла не в роскошном, ухоженном саду, никогда никому не позволяй называть тебя сорняком.

– А что это за точка в середине, бабушка? – крошечная черно-красная крапинка виднелась в центре каждого цветочка.

– Ах, дорогая, это целая история. – Бабушка сжала стебель ногтями так сильно, что цветок отломился. – Однажды королева Анна укололась иголкой, когда плела свои любимые кружева, и ее кровь попала на нить, с которой она работала. – Бабушка дала мне цветок и улыбнулась. – Это пятнышко напоминает нам о том, сколько красоты может быть в несовершенстве.

...

В совершенстве красоты сияет Бог.

– Псалом 50:2

Кофе с министром

Дорогая Дэб,

наконец я решилась выпить кофе с Рут, ассистентом пастора из моей новой церкви.

В выбранном нами маленьком кафе было полно посетителей. Матери потягивали латте, покачивая малышей на коленях. Несколько мужчин, глотая темное жаркое, печатали электронные сообщения на своих ноутбуках. Я села за столом на двоих перед потрескивающим камином, который горел так жарко, что я почувствовала, как кровь приливает к моим щекам. Стул подо мной качался из стороны в сторону на неровном полу из песчаника при каждом моем движении.

Рут задала мне несколько простых вопросов о моем детстве, о том, где я родилась и какую церковь посещала. Она объяснила, что самая важная часть ее работы состоит в том, чтобы знакомиться с новыми людьми, пришедшими в церковь, даже если они, как и я, не посещали службы в течение двадцати пяти лет.

Несколько слов за столиком в кафе наедине с министром заставляют ваши секреты выходить из укрытий. Я перепутала беседу за чашечкой кофе с исповедью и рассказала Рут все: о разводе и моей мечте сбежать куда-нибудь. Я поведала ей о своем страстном желании стать монахиней во время учебы в средней школе и о том, что пью слишком много красного вина, чтобы заснуть. И я рассказала ей о своей матери.

– У моей мамы было нас четверо – все младше шести, когда в двадцатипятилетнем возрасте она прошла первый сеанс шоковой терапии. Мой папа провожал ее в больницу по утрам и забирал домой после работы. В 1958 году она проходила эти сеансы амбулаторно, если вы можете себе это представить. Я должно была смотреть за тем, чтобы мои сестры не шумели, когда она приходила домой, потому что после процедур ей необходимо было много спать.

Рут потягивала свой чай.

– Это, вероятно, была довольно трудная работа для маленькой девочки. Как вам удавалось заставлять их не шуметь?

– Я рассказывала им истории, – я не говорила Рут, что у нас дома не было книг, и я научилась читать по каталогу Сирса, – у нас был изорванный в клочья диван, на котором мы устраивались все вчетвером. Сестры прижимались ко мне, и я сочиняла разные истории…, вы знаете, рассказы о могущественных далеких мирах. Я была готова придумать все, что угодно, лишь бы они сидели тихо.

– Невозможно себе представить, как тяжело вам было, Маргарет. У вас было очень трудное детство, если было вообще, – прошептала Рут, положив свою руку поверх моей.

Ее прикосновение вернуло меня обратно к реальности. Меня огорчало, что я слишком разоткровенничалась с Рут. Это кафе «Северный олень» было для меня местом встреч, где музыка Вивальди звучала из древних хрипящих динамиков, место, где разговоры эхом звучали под высоким сводчатым потолком. Не место для исповеди.

Я едва знала Рут, но почему-то выболтала ей все свои секреты. Я убрала руку со стола и, извинившись, направилась в туалет. Вернувшись, я увидела Рут, что-то записывающую в маленький пружинный блокнот на краю стола. Опускаясь на свой неустойчивый стул, я решила, что больше не стану отвечать на вопросы, и обернулась назад, чтобы снять свой жакет со спинки стула, но Рут остановила меня.

– Я хочу помолиться за вас, Маргарет. – Она потянулась ко мне и, сжав мою руку, закрыла глаза, прежде чем я успела воскликнуть:

– Помолиться?

Здесь? За столом? Днем? В этом кафе?

Рут молилась приглушенным, но твердым голосом, напомнившим мне актрису Энн Бэнкрофт.

– Дорогой Господь, благодарю тебя за Маргарет.

Мне вспомнился Дастин Хоффман в фильме «Выпускник» : «Миссис Робинсон, вы пытаетесь соблазнить меня?»

Я лишь слегка наклонилась, потому что, если мы обе склоним головы, люди могут подумать, что мы читаем граффити на нашем столе или что мы решаем какую-то серьезную проблему, например как покончить с голодом на земле. Мои глаза, не останавливаясь, осматривали кафе слева, справа, впереди, чтобы убедиться в том, что на нас не обращают внимания.

Она продолжала: «Я понимаю, как мне повезло, что ты привел Маргарет в мою жизнь и она поделилась со мной своей историей. Ты знаешь о ее детстве и о ее бедной больной матери, Господи, и ты знаешь, как ей тяжело сейчас. Она очень страдает после развода, разбившего ее сердце, поэтому я прошу тебя помочь ей, Господи. Помоги Маргарет увидеть, что все решается и все возможно с тобой».

Слезы угрожали размазать мою тушь, и я не знала, что хуже, слезы или молитва в этом кафе. Мне хотелось прикрыть лицо руками или залезть под этот крошечный столик на двоих. Я взглянула на пол и увидела крошки кекса, салфетку, покрытую пятнами, и соску с розовым кольцом. Я подумала, может соска во рту успокоила бы меня?

После этой первой встречи в кафе я продолжала посещать церковь Рут. По какой-то причине эти визиты казались мне возвращением домой после длительного отпуска, когда вы вдыхаете запахи своего собственного дома и, остановившись на секунду, восклицаете: «Да, как же хорошо быть дома».

Я не встречалась с Рут каждое воскресенье, но она звонила мне каждую неделю, и независимо от того, брала я трубку или нет, она говорила одно и то же:

– Здравствуйте, дорогая Маргарет. Я думаю о вас и хочу, чтобы вы знали, что я люблю вас и что Бог любит вас еще больше.

Она подчеркивала слово « люблю», выделяя его, как Элвис Пресли в песне «Люби меня нежно», что всегда вызывало у меня улыбку.

P.S. Я люблю Вас, Дэб. И Бог любит вас еще больше.

...

Мы любим, потому что прежде он возлюбил нас.

– 1 И. 4:19

Волшебство матоун

Дорогая Дэб,

когда Майкл учился в десятом классе, он попросил меня помочь ему с музыкальным проектом. Каждый студент должен был узнать у своих родителей их пятнадцать любимых песен. А класс должен сравнить списки с графиком линии времени, построенной по годам рождения родителей. Майкл напомнил мне, что матоун [7] не может быть включен в этот список, потому что, по его мнению, это было бы неловко.

На выполнение этого задания у нас было пять дней. Мне нравилось, что у меня появилась возможность внести свой вклад в школьный проект! Годы, когда я была мамой лишь для обслуживания и добровольной, безвозмездной уборки в классе, закончились, когда Майкл поступил в среднюю школу. Это были кардинальные перемены от «крутой» мамы, которая приносит печенье для целого класса, к маме, делающей вид, что она не знает, когда приходят его друзья.

Пять дней я, не прерываясь ни на секунду, слушала музыку. Я убирала дом под матоун, готовила под классическую музыку и читала вечером под саундтреки к фильмам и оперные арии. По истечении трех дней я сократила свой список до ста песен. Как я смогу выбрать пятнадцать любимых, когда у меня их так много? Это было труднее, чем определиться с любимыми блюдами. Сыр из козьего молока. Нет, подождите. Французский картофель. Нет, шоколад!

Через две недели после того, как Майкл передал мой список, он упомянул мимоходом, что я оказалась не единственной, кто выбрал несколько песен в стиле матоун. Он больше не говорил об этом, и я забыл о проекте в суете и спешке приближающегося Дня благодарения и Рождества.

В рождественское утро Майкл подождал, пока все подарки были открыты, после чего вручил мне маленькую коробочку, аккуратно завернутую золотой фольгой. Я открыла ее, похвалив красивую упаковку и блестящую бумагу. Когда я подняла крышку коробки, я ахнула. Как драгоценное серебряное яйцо в гнезде из белой тонкой бумаги лежал компакт-диск. Черным маркером Майкл написал: «Мамины любимые» .

Это было десять лет назад, но я до сих пор вздыхаю каждый раз, когда вспоминаю, как Майкл спланировал свой дар любви.

Когда бы мы с Майклом ни услышали одну из этих пятнадцати песен, мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

...

Я буду петь и создавать музыку всей своей душой.

– Псалом 108:1

P.S. «Мамины любимые» перечислены ниже, CD немного поизносился, но еще работает!

«Нет горы достаточно высокой»

«Старое время рок-н-ролла»

«Канон Пахельбеля, ре-мажор»

«Время сказать прощай»

«Вивальди: Времена года»

«Изумительная благодать»

«Слышал через виноградную лозу»

«Когда мужчина любит женщину»

«Какой чудесный мир»

«Есть место для нас»

«Билли Джин»

«Паваротти: Пускай никто не спит»

«Моя девушка»

«Ты первый, последний, мое все»

«Люди»

Невероятно

Дорогая Дэб,

– Я всегда хотела такой! – воскликнула Лайза.

Она обняла густой воротник пышного, белого халата из ткани терри и прогуливалась мимо меня, как модель по подиуму. Было трудно поверить, что моей младшей сестре четырнадцать лет, еще труднее – что мне недавно исполнилось тридцать два. Лайза – единственная из пяти сестер, которой достался ген высокого роста. С ее комплекцией она могла бы украсить обложку журнала «Семнадцать» . У нее был молочный цвет лица с рассыпанными на носу мелкими, как корица, веснушками. Но самое главное – ее рыжевато-коричневые настороженные глаза, которые привлекли бы к себе внимание каждой девочки-подростка, листающей страницы журнала в поисках лучшего для себя образа.

– Мне он нравится… Мне нужен такой халат, чтобы одевать после душа. Можно мне и это все взять домой? – Лайза села на кровать рядом с ворохом своих сокровищ.

Два куска лавандового французского мыла, завернутые в желтую бумагу и многочисленные крошечные бутылочки с роскошными кремами и маслом для ванны. Как на халате, в который она была одета, так и на всех остальных вещах была монограмма с печатью золотого льва Риц Карлтон Отеля в Монреале.

– Извини, дорогая. Ты не можешь взять халат домой. Халаты – не бесплатное удовольствие. Ты можешь носить его сколько хочешь, но он останется в отеле.

Лайза вскочила и направилась в ванную, чтобы поискать еще что-нибудь среди богатств отеля. Ее возбуждение утомляло меня. Я утратила свой энтузиазм в отношении пятизвездочных отелей после того, как провела много дней в конференц-залах, заполненных незнакомыми людьми, и столько же одиноких ночей с ужином в номере. И как бы прекрасен город ни был, каждую неделю я возвращалась домой в те же пустые апартаменты. Прошло восемнадцать месяцев с тех пор, как я покинула Грецию и мой дом на море на борту « Стелла Соларис». Это был потрясающий год путешествий по Средиземноморью, с остановками на греческих островах, в Египте и Израиле, местах, увидеть которые было моей детской мечтой. Когда я вернулась домой, в Канаду, как менеджер по продажам, мне нравилось отправлять других людей в самые красивые места мира. Но после двух лет обивания порогов туристических агентств моя улыбка директора круизов поизносилась так же, как мой багаж.

В Монреале стартовал очередной четырехнедельный марафон продаж, который предполагал участие в семинарах в двенадцати городах. Вместо перелетов из города в город я организовала наземное путешествие по всей восточной части Канады и пригласила Лайзу провести лето со мной. Она ухватилась за эту возможность. Ей казалось, что я веду великолепную жизнь, продавая роскошные круизы богатым и знаменитым. Лайза не представляла, как я была одинока. Никто не представлял. Даже наша семья не знала, что моим истинным желанием было встретить мистера Совершенство и, став миссис Совершенство, наделать детишек. В тридцать два года я боялась, что могу остаться одна на всю жизнь.

Когда Марк подошел ко мне в Монреале, я не могла поверить, что он предпочел меня всем красавицам в комнате. С его цвета красного дерева загаром, морским спортивным жакетом и накрахмаленной белой рубашкой, он выглядел так, как будто его место было в яхт-клубе, где он потягивал бы виски вместо того, чтобы заниматься организацией в отеле завтрака для ста туристических агентов, приехавших на семинар. Я согласилась пойти с ним на ужин после того, как он пригласил и Лайзу.

– Каково это, жить и работать на круизном корабле? – Марк втиснулся между мной и Лайзой за крошечным столиком на двоих в бистро.

– O… жизнь на корабле была просто невероятной. – Я подчеркнула невероятной, надеясь, что он подумает, что так оно и было. – Я имею в виду, что Средиземное море просто потрясающее . Сегодня я просыпаюсь в Турции – на следующий день в Египте… и Санторини – такое удивительное место – там можно коснуться небес. – Я потягивала красное вино, осторожно, чтобы ни одна капля не попала на мой подбородок. – Это был плавучий пятизвездочный отель, и когда я дежурила за столом капитана, я встречалась с самыми потрясающими людьми… судьей Верховного суда из Соединенных Штатов, графиней из Дании и некоторыми знаменитостями.

Марк не спрашивал, кого из знаменитостей я встречала (обычно все спрашивают), так что я продолжила, определенно желая произвести на него впечатление:

– Я была в Иерусалиме шесть раз, но он уже не такой привлекательный в наши дни, так что в конечном итоге в свободное от работы время я стала брать лимузин до Тель-Авива и проводила время там.

Лайза кашлянула и посмотрела в потолок. Голубая дымка качалась над нашими головами. Мы сидели за одним из нескольких столиков для некурящих. Марк задал мне вопрос о Каире, но больше ничего не говорил. Когда он начал поглядывать на часы, я продолжила рассказ, чтобы заполнить паузу. Я была уверена, что мои приключения в турецкой бане в Стамбуле и шторм, который почти опрокинул « Стеллу Соларис» рядом с французским побережьем, изумят и впечатлят его.

К тому времени я доела свой десерт крем-карамель и подумала, что Марк был не единственный, кто все время молчал. Лайза тоже не произнесла ни слова в течение всего ужина. После оживленного прощания он сел в такси перед рестораном, а мы с Лайзой решили пойти обратно в отель. Это был прекрасный летний вечер, мягкий бриз чарующей нежностью манил провести ночь под звездами.

– Что ты думаешь о Марке? – спросила я, понюхав свою ладонь, надеясь, что на ней остался запах его лесного парфюма после нашего прощального рукопожатия.

Лайза остановилась перед магазином обуви с витриной, украшенной как для вечеринки в день рождения. Обрывки лент свисали с потолка как сверкающий дождь. Они струились вокруг кожаных босоножек, более красочных, чем чаша с тропическими фруктовыми желейными бобами.

– Он ничего, – пробормотала Лайза, – а ты была странная.

– Что ты имеешь в виду? – Я подумала, что, может быть, я вставляла фразы на французском или греческом, когда флиртовала с Марком. После возвращения в Канаду я иногда делала это неосознанно.

– Ты была такая фальшивая ! – воскликнула Лайза. – Я едва узнавала тебя. Все, о чем ты говорила, как невероятна твоя жизнь, сколько ты путешествовала и как много известных людей ты знаешь. – Она бросала слова, как камни, каждый последующий тяжелее предыдущего. Мне хотелось прикрыть лицо рукой. – Ты не давала Марку и слова вставить. Весь вечер – ля-ля это и ля-ля то! – Лайза топнула ногой. – Неудивительно, что у тебя нет друга!

Я смотрела на нее и не знала, что сказать. Я не была фальшивая . Я действительно была во всех этих местах. Я была сама собой за ужином. И я показала то лучшее, что во мне было. Разве у меня не поразительная работа? Зачем Марку знать обо мне что-то больше, чем это? Я повернулась и отошла от Лайзы. Я опасалась, что если бы я заговорила, я набросилась бы на нее и испортила наш совместное путешествие в самом начале.

– Марджи, почему ты не можешь просто быть собой? – спросила она. – Просто будь собой, и все будут любить тебя так же, как я.

Лайза была права. Годами я изображала, что живу совершенной жизнью и мне никто не нужен. Я знала, что это мешало людям сближаться со мной. Но знать – не значит перестать делать. Я искала комфортного существования в стране невероятного всю мою жизнь. Независимо от того, как утомительно было изображать удовлетворение своей жизнью, я никогда не теряла надежду, что, если постоянно делать вид, что жизнь прекрасна, она в конечном итоге станет такой. Мне было страшно, что, если я дам волю сердцу, которое любит Лайза, оно запоет искренне, как в детстве, и я никогда не смогу быть прежней.

Лайза догнала меня и толкнула в плечо. Когда я взглянула в ее настороженные глаза, мне захотелось обнять ее и признаться, что я люблю ее за искренность и смелость, а все сказанное ею – правда. Но я продолжала стоять молча, не двигаясь.

– Эй, – заговорила я, – почему бы нам не найти открытое кафе и не съесть шоколадных круассанов? – Я огляделась вокруг, взяла ее за руку и бодро зашагала к Ритц Карлтон Отелю.

...

Люди смотрят на внешний вид, но Господь смотрит в сердце.

– 1 Цар. 16:7

Удовольствие

Дорогая Дэб,

я не знала, что было хуже в переезде в мае, – начало занятий в новой школе за семь недель до летних каникул или то, что папа снова уедет.

От нашей новой квартиры до школы «Священное Сердце» было довольно далеко, и хотя я провела генеральную репетицию дважды, в наш первый день мы опоздали. Мои сестры и я ждали в коридоре перед кабинетом директора, когда увидели студентов, неторопливым строем шагающих в свои классы. Я взглянула на свои потертые белые кроссовки и сразу же пожалела об этом. Колючки облепили шнурки и спутанными комками висели на лодыжках моих носков. Мне захотелось снять и выбросить в мусор носки, прежде чем я познакомлюсь с моей новой учительницей. Но мама говорила, что только протестанты носят обувь без носков.

Когда сестра Игнатия проводила меня в четвертый класс, мистер Лиз показывал линейкой Европу на карте, висевшей на доске. Увидев меня, он улыбнулся.

– Спасибо, сестра, – сказал он.

Я подумала, может, мне тоже стоило поблагодарить ее, тем более что мы опоздали, но, когда я обернулась, она уже исчезла, как большое черное облако.

Мистер Лиз отвел меня в первый ряд. Он положил руки мне на плечи.

– Ребята, это Маргарет Малкольмсон. Она только что перевелась к нам из школы Святого Иоанна. Я слышал, что она получила сто процентов по орфографии.

Кто-то рыгнул на заднем ряду и симпатичная девочка с фиолетовым ободком и длинным густым хвостом обернулась назад:

– Роберт, ты – СВИ-НЬЯ.

Она перекинула волосы на спину рукой и нагнулась, чтобы подтянуть носок. И тут я увидела ее туфли. Черные, лакированные, с ремешками в форме буквы «т» и каблуками высотой в два с половиной сантиметра, как у настоящей принцессы Анны. Мне сразу же захотелось подружиться с ней.

– И на случай если вам интересно, ваш окончательный экзамен по орфографии состоится через три недели.

Мистер Лиз подошел к свободной парте передо мной. Первый ряд! Мое любимое место в классе. Мне нравилось сидеть в первом ряду, потому что я хотела слышать все, что говорит учитель. Но, устроившись за первой партой, я сразу поняла, что мистер Лиз ошибся, посадив меня туда. Два совершенно новых толстых карандаша аккуратно лежали в пенале, их остро заточенные кончики блестели, как штопальная игла. Новый розовый ластик, полная чернильница и две тетради для письма были разложены на столе. Мне захотелось открыть тетрадку и вдохнуть запах новой бумаги, аромат чистоты, как от сохнущего на веревке белья. Но я не прикасалась к вещам. Они, должно быть, принадлежали кому-то.

Раздался звонок на перерыв, и тридцать пять ребят выстроились около доски, как резвые жеребята в ожидании побега на свободу. Я осталась стоять у своей парты.

Когда класс опустел, мистер Лиз подошел ко мне.

– Что-нибудь не так, Маргарет? – Его добрые глаза были такого же цвета хаки, как и его помятые брюки с изношенной и потемневшей каймой, достающей до пола.

– Вы уверены, что это моя парта? – спросила я. – Эти вещи, наверное, принадлежат кому-то, они совершенно новые.

– Они приготовлены для тебя, Маргарет. Я хотел сделать тебе приветственный подарок, чтобы ты знала, как я рад, что ты будешь учиться в моем классе. Я позвонил твоей учительнице в школу Святого Иоанна, чтобы узнать о тебе больше, и она рассказала мне, что ты очень любишь писать рассказы. – Он отошел и стал вытирать доску щеткой. – Это твой стол и твои школьные принадлежности, если они тебе нравятся.

Если они мне нравятся? Две совершенно новые тетради для моих рассказов, новые заточенные карандаши и ластик!

– Да, и кстати… – он похлопал щеткой по ноге, как будто пытался потушить огонь, – твоя учительница еще сказала мне, что она с удовольствием работала с тобой, и мне повезло, что ты попала в мой класс.

В ту ночь я сделала первую запись в моей новой тетради. Я написала: « Удовольствие. Мистер Лиз сказал: это удовольствие – работать со мной» . Я сделала эту запись на самой последней странице, так что у меня уже была фраза, к которой нужно стремиться, когда я буду заполнять тетрадь своими историями. Я пообещала себе, что не стану заглядывать на эту последнюю страницу, пока тетрадь не кончится, даже если мы снова переедем. И я не делала этого, потому что каждый раз, как я открывала эту тетрадь, происходила забавная вещь. Независимо от того, на какой странице я писала, я слышала слова мистера Лайза: «Это удовольствие – работать с тобой».

...

Метко сказанное слово как золотые яблоки в серебряной кожуре.

– Пословицы 25:11

Это чудо!

Дорогая Дэб,

с тех пор как я себя помню, я любила магию. Как маленькая девочка, я громче всех охала и ахала, когда иллюзионист вытягивал из глубин своего цилиндра бесконечную ленту ярких шелковых шарфов. Как ему удавалось спрятать так много шарфов в его высокой черной шляпе? Как он мог завязать все эти узлы, когда я наблюдала за ним с такого близкого расстояния? Мне так нравились все эти тайны!

С годами я научилась замечать ловкие движения рук, когда волшебник прятал в ладони красный поролоновый мячик, и не раз мне удавалось отследить, как он кладет золотую монету за свою сильно накрахмаленную манжету. То, что я понимала, как выполняется трюк, льстило моему самолюбию, но также огорчало, потому что исчезала тайна, которая радовала меня, как маленькую девочку.

Благодарю Бога за чудеса! Чудеса необъяснимы, и никто никогда не поймет, как они происходят: кажется, что чудеса в порядке вещей, пока они не противоречат природе, какой мы ее себе представляем. Может быть, поэтому людям трудно верить в то, что они видят, и вместо этого они подвергают сомнению реальность чудес. Только не я. Мне доводилось видеть парившего над родниковым озером, на высоте в десятки метров, орла с его янтарными глазами-бусинками, который падал камнем вниз, чтобы поймать маленького щуренка, плывущего по своим делам в глубине темных вод. Я видела крошечные бутоны крокуса с лавандовыми лепестками, нежными, как ресницы ребенка, пробивающиеся через мокрый, покрытый настом снег. Чудеса.

Возможно, чудеса нужны, чтобы будить в нас ребенка и напоминать, что тайна – это волшебство. Что может быть большим чудом, чем прозревший слепой? Или пять тысяч голодных людей, которые насытились лишь пятью буханками хлеба? Сегодня, когда я читаю рассказы о чудесах Иисуса, я не спрашиваю, как он это сделал, и я не ищу логического объяснения, как в детстве, когда пыталась понять секреты иллюзионистов. Моя вера говорит мне, что Иисус мог делать все это потому, что он Бог. Чудо? Да. Но как сказал Эйнштейн, самое прекрасное, что мы встречаем в жизни, всегда исполнено тайны.

Чудеса – один из способов Бога привлечь наше внимание. Мое ему привлечь удалось. Это чудо, что я здесь.

Два человека пытались убить меня. Первый – моя мать. Когда в восемнадцать лет она поняла, что беременна мной, страх позора для приличной католической девушки был так велик, что единственным вариантом решить эту проблему для нее было броситься вниз с бетонной лестницы, чтобы убить ребенка. Мама сильно пострадала, но мое маленькое сердце продолжало биться. Второй человек, который пытался покончить с моей жизнью, я сама. Двадцать семь лет спустя я была в такой же ситуации, как мама. Различные обстоятельства, но то же чувство, что выбора нет. В дождливый воскресный вечер я решила сбросить свой автомобиль с горного перевала. Я вдавила педаль газа в пол и помчалась вниз, пока не оказалась на открытом участке, где я планировала направить мой маленький фольксваген через ограждение в черную пустоту. Когда я попыталась повернуть руль, у меня ничего не получилось. Рулевое колесо заклинило. Я дергала его обеими руками изо всех сил, но оно не двигалось с места. Я не помню как, но мне удалось направить мой маленький автомобиль к дому.

Чудо. Это слово вызывает в памяти случаи исцеления, спасения. Чудо. Подарки от небес делаются на небесах. Я всегда верила, что бывают большие чудеса и маленькие чудеса. Но я не думаю, что Бог измеряет чудеса. Помогая слепому прозреть или создавая глаза орла, я думаю, каждым чудом Бог обращается к нам. Откройте ваши глаза. Посмотрите на это. Вот она я . Тридцать лет назад в темную дождливую ночь, когда жизнь заставила меня думать, что выбора нет, чудо убедило меня, что выбор есть всегда.

О, Дэб! Как нам повезло, что повсюду случаются чудеса. Спасибо за то, что Вы просите меня верить в Ваше.

...

Он совершает чудеса, которые не могут быть измерены, чудеса, которые не могут быть сочтены.

– Работа 5:9

Бог

Дорогая Дэб,

ближе к вечеру в канун Рождества я обходила дом, комнату за комнатой, как мама собака, которая забыла, что ее щенков разобрали. Майкл и Патрик встречали свое первое Рождество с отцом. Все, кого я знала в Миннесоте, нарядившись в самые лучшие воскресные платья, традиционно отмечали праздник со своими семьями и воодушевленно пели «Радость миру». На мне по-прежнему была розовая фланелевая пижама с котятами, пьющими мартини. Я не снимала фланелевую пижаму уже несколько месяцев.

Я забрела на кухню, чтобы включить чайник и увидела мою бедную кошку на деревянном полу. Митенс сбила одну из Рождественских открыток, приклеенную скотчем к двери в подвал. Она была в исступлении, пытаясь стряхнуть маленькую карточку, приставшую к ее передней лапе, и чем больше она старалась от нее избавиться, тем больше скотч спутывал ее мех. Я села на пол, нашептывая милые глупости, пока она не перестала крутиться, и сняла с нее скотч и открытку.

Карточка была от моего пастора, Рут. Я получила ее по почте в то утро, вместе с грудой Рождественских поздравлений от службы уборки мусора и газовой, телефонной и электрической компаний. Все желали мне веселого настроения и счастливого нового года, несмотря на то, что я всем им была должна. Открытка Рут отличалась от других, потому что она была очень простой. Меньше, чем другие, и вся белая, за исключением пятисантиметровой гравюры крошечного младенца в яслях. Слово « любовь» было написано латинскими буквами ниже так красиво, что, казалось, его можно услышать.

Открытка была чистой внутри, за исключением написанного от руки сообщения Рут. Ее мелкий почерк с изящными, идеальными, как у учительницы, буквами напоминал ряды незабудок.

Счастливого Рождества, Маргарет.

Мой подарок для вас – от Луки 1:37.

Люблю, Рут

Я не имела понятия, о чем говорилось в отрывке «от Луки 1:37», но меня смешила очевидная попытка Рут заставить меня снова читать Библию. Она подкинула одну в мой почтовый ящик. Книга провалилась и застряла поверх счетов и бесплатных предложений о чистке печей и столярных работах. На ее желтой записке, наклеенной на обложку, было написано: «Читай меня 15 минут в день». Это напомнило мне записку из книги «Алиса в стране чудес»: « Выпей меня» , и мне стало интересно, что произойдет, если я почитаю ее.

Но как я могу читать Библию, если мне не хватает терпения одолеть инструкцию, как приготовить в микроволновой печи замороженную пиццу? Если бы мне пришлось сосредоточиться на Библии, я бы забыла, что нужно дышать. Митенс прижалась ко мне и замурлыкала, когда я скользнула рукой вдоль ее спины, и посмотрела на пучки меха выпавшие из ее хвоста.

Я снова открыла карточку Рут. Мой подарок для вас – от Луки 1:37 . Мне захотелось позвонить ей и спросить об этом «от Луки 1:37», но она уехала на праздники в Парагвай для работы в миссии. Я закрыла открытку и снова прикрепила ее на дверь в подвал, куда я приклеиваю скотчем поздравления каждое Рождество последние пятнадцать лет. В этом году все открытки только раздражали меня. Веселые Деды Морозы и семейные фотографии счастливых пар с их причесанными детьми и лабрадорами выглядели также фальшиво, как дешевый парик.

Мне хотелось бы, чтобы Рут была в городе. Я нуждалась в напоминании о данном ею обещании, что Бог поможет мне пережить развод. Мне нужно было слышать ее слова: «Я люблю Вас, Маргарет, и Бог любит Вас еще больше», потому что, когда я смотрела на эти открытки, приклеенные к моей двери в подвал, я осознавала, что впервые в моей жизни я не знаю, что делать. Мне казалось, что я распадаюсь на части, как туалетная бумага. Стоит спустить воду, и я исчезну. Я передумала пить чай и начала торопливо одеваться на прогулку. Я надеялась, что холод Миннесоты заморозит мою боль.

Свежий снег укрыл лужайку перед моим домом, как пушистое одеяло, на котором виднелись только пересекающиеся следы игривых зайцев. Даже недавно покрытые асфальтом дороги были белыми, замерзшая земля победила солнце.

Не прошло и двадцати минут, как мне стало ясно, что я недооценила леденящий холод, из-за которого, вероятно, на улице не было ни души. Пальцы на ногах покалывало, как будто они заснули, а в кончиках пальцев рук появилось такое ощущение, будто я опустила их в обжигающе холодную воду. Мне нужно было найти место, чтобы согреться.

Меня обрадовало, что несколько бутиков на Озерной улице по-прежнему открыты для тех, кто не успел купить подарки заранее. Я проскользнула в магазин, расположенный в отремонтированном бунгало под названием «Королевская охота». Колокольчик над головой зазвонил, сообщив о том, что я вошла в Рождественскую страну чудес. Крошечные белые китайские фонарики мерцали везде как светлячки в Рождественском лесу; песочное печенье в форме сердец и ангелов было разложено на хрустальных тарелках; а на массивном серебряном подносе возвышалась гора шоколада с клубничной начинкой. Аромат свежесрезанного можжевельника, корицы и яблок напомнил мне бабушку, которая умерла семь лет назад. Весь бутик был заполнен Рождественскими сувенирами. Серебряные чаши, наполненные гранатами и мандаринами, напомнили мне о рождественской вечеринке, которую мы устраивали для наших соседей каждый год. В прошлом, когда у меня была жизнь.

Потрясающая блондинка в белом зимнем брючном костюме напевала «O приходите все, кто верит» вместе с Мормонским хором «Табернакл». Ее ярко-красная, густо нанесенная помада резко контрастировала с ее белым костюмом.

– Счастливого Рождества! – воскликнула она. – Неужели вы специально шли сюда в такую погоду? – Она подняла руки к лицу, и я заметила ее ухоженные ногти, покрытые таким же ярко-красным лаком.

Я выглядела как беженка из Сибири. В своей спешке уйти из дома я схватила шерстяную лыжную шапку Майкла, натянув ее до самых бровей, завернула красный шотландский шарф вокруг лица, чтобы защитить рот и нос, и надела солнцезащитные очки, которые были достаточно темными, чтобы привести папарацци в боевую готовность.

– Я слышала, что сегодня почти тридцать ниже нуля, – продолжила она, пока я убирала шарф с лица.

Мне стало интересно, не думает ли она, что я – парень. Я убрала свои волосы под шапку Майкла, а его стеганная лыжная куртка скрыла мою фигуру. Мне было неприятно, что я так плохо выгляжу в Рождество. Я хотела бы выглядеть также великолепно, как она: быть красиво накрашенной и одетой в дизайнерский костюм и потрясающие шпильки.

– О, мне просто было необходимо проветриться и отдохнуть от всех этих домашних забот. Мои дети заняты упаковкой подарков, а их друзья играют в электронные игры, если вы можете себе представить это в канун Рождества, – солгала я о своем несуществующем семейном счастье.

Взглянув на ее обручальное кольцо с бриллиантом размером со школьный автобус, я поняла, что у нее дома муж и дети, единственное, в чем я нуждалась.

Она подошла к небольшому столу и предложила мне горячего сидра, который я с благодарностью приняла, чтобы согреть мои пальцы. Я оглядела ее товары на все вкусы, старомодные и современные, и мне показалось, что мы стоим в моей гостиной. Старинные натюрморты, написанные маслом, антикварные хрустальные люстры, и зеркала в позолоченных рамах, так похожие на мои собственные.

– Вы были в нашем магазине раньше? – поинтересовалась она.

– Нет, но я слышала о нем. Я коллекционирую антиквариат и красивые вещи, со своей историей. Хотя мне не нужно ничего конкретного. – Я направилась к окрашенному в голубой цвет шкафу, наполненному постельным бельем пастельных оттенков, борясь с желанием спросить, не припрятано ли у нее в задней комнате каких-нибудь мужей для продажи, таких, которые имеют в виду «навсегда», когда говорят это.

– О, – воскликнула она, – если вы любите вещи с историей, вам может понравиться эта картина, которую я выставила на продажу только сегодня утром.

Разве она не могла понять, глядя на меня, что я не собираюсь делать покупки? То, что мне нужно, невозможно купить. Обернувшись, она сняла картину со стены и держала ее в обеих руках, оценивая.

– Это старая акварель, даты нет, но напоминает мне одну из тех картин «Дом, милый дом»… ну, знаете, ностальгических подобно этой. – Она вытянула руки, изучая ее на расстоянии. – Хотя я никогда раньше не видела такого сюжета… Вы знаете что-нибудь о Библии?

Я перестала пить сидр и попыталась посмотреть, что именно там нарисовано, но она отошла, чтобы взять тряпку для пыли и положила картину на прилавок.

– Это сцена из Священного Писания, и довольно точная. Я позвонила сегодня утром моему деловому партнеру и попросила проверить сюжет по ее Библии, – она улыбнулась, – мне он не знаком, но, возможно, вы знаете. Мой партнер сказала, что это «от Луки 1:37». – Она протерла стекло.

У меня перехватило дыхание, и я поставила свою чашку на прилавок. Мне вспомнилась Митенс, скотч, открытка от Рут.

– Вы сказали «от Луки 1:37 »? – Я расстегнула мою куртку и начала обмахивать лицо шарфом. Мой голос звучал так, словно у меня ларингит.

– Да, это то, что здесь нарисовано. – Она подняла картину, чтобы показать ее мне. – Видите?

Я протянула руку и коснулась стекла. Это была старая акварель с нежным кремовым фоном, с пятнами в нескольких местах, где, возможно, кто-то пролил чай. Около восьмидесяти сантиметров в ширину и двадцати пять сантиметров в высоту, в деревянной раме в сантиметр толщиной, окрашенной в белый цвет, обшарпанной и потертой по краям. В одном углу художник нарисовал небольшой деревянный мост, дугой соединивший скалистый остров с материком, где несколько одиноких сосен охраняли берег. Основная часть картины изображала спокойное голубое море, и, если посмотреть внимательно туда, где море встречалось с горизонтом, были видны нарисованные художником три вертикальные черные линии, по сантиметру высотой. Это были мачты парусных лодок в нескольких километрах от берега, застывшие в отсутствии ветра.

Горячий сидр сделал свое дело, и меня начало клонить ко сну, а запах сосны, наполнявший магазин, раздражал мои ноздри.

Я смотрела на картину, не веря своим глазам и понимая, что все это происходит со мной на самом деле, одновременно. Я почувствовала головокружение и смущение, так же как в тот момент, когда маг вытащил даму треф из своего бумажника, после того как я подписала карту и разорвала ее на мелкие кусочки.

Она была права, сравнив эту картину с вышивками на тему «Дом, милый дом». Особенно бросалось в глаза строфа длиной десять сантиметров, написанная художником над спокойным морем готическими буквами:

С Богом нет ничего невозможного .

Я взяла картину из ее рук. Мне нужно было ощутить ее вес, чтобы убедиться, что она реальна. Я едва слышала, когда она продолжила:

– Она скорее в деревенском стиле, и я почти решила оставить ее себе, потому что мне понравился сюжет, но по некоторым причинам я выставила ее на продажу этим утром…

Я купила картину и понесла ее домой.

После поисков в течение часа, я нашла Библию от Рут на дне корзины для белья. Я искала «от Луки 1:37», чтобы просто убедиться еще раз. Но, перелистывая страницы, я не сомневалась, что там будет то же, что на картине. Когда я нашла нужный отрывок, я гладила слова и читала их снова и снова.

...

С Богом нет ничего невозможного.

– Л. 1:37

Другой крест

Дорогая Дэб,

Героиня одного очень старого стихотворения, которое называется «Другой крест», устала от жизненных трудностей и чувствует себя обманутой, потому что ее крест кажется ей тяжелее, чем у других людей. Она стала молиться и просить Бога, чтобы он позволил ей выбрать другой крест. Бог великодушно согласился и привел ее в комнату, заполненную крестами различных форм, размеров и расцветок. Некоторые висели на стене, другие стояли, опираясь друг друга, остальные горой лежали на полу.

Женщина была в восторге; ее обрадовала возможность выбрать самой свой крест, который будет лучше соответствовать ее силам и способностям. Первый из привлекших ее внимание выглядел так, как будто он принадлежал королевской семье. Меньше, чем другие, сделанный из золота и украшенный рубинами, опалами и бриллиантами. Но, подняв его, она чуть не упала под его тяжестью. Тогда она нашла другой крест, как будто сплетенный из свежих цветов. Чтобы узнать, сколько он весит, она аккуратно подняла его, стараясь не повредить ароматные цветы. Острые шипы, скрытые цветами, вонзились в ее пальцы, и у нее перехватило дыхание от неожиданности.

Женщина рассматривала кресты, оценивала их тяжесть и отвергала один за другим, пока не нашла очень простой, сделанный из дерева. Он был почти с нее высотой, отполированный и гладкий, без каких-либо украшений, за исключением нескольких слов, начертанных у основания. Женщина подняла его и решила, что это подходящий для нее вес. Все еще тяжелый, но вполне ей по силам. Она почувствовала, что ее маленькие руки как будто специально сделаны для того, чтобы нести его. Когда она присела, чтобы прочитать надпись, она увидела на нем свое имя с посланием любови: Дитя мое, это твой крест, единственный, который тебе предназначен, крест, который становится слишком тяжелым, когда ты пытаешься нести его одна [8] .

P.S. Я молюсь, чтобы Бог уменьшил вес Вашего креста с помощью новых методов лечения, Дэб.

...

Неся свой крест, он вышел.

– Джон 19:17

Сердце – звезда

Дорогая Дэб,

Патрику было три года, когда, удобно устроившись на моих коленях в ожидании новой истории, он посмотрел на меня и спросил:

– Мама, ты меня сильно любишь?

– Всем сердцем, – ответила я.

Его пахнущие клубникой светлые кудряшки, мягкие, как весенние одуванчики, щекотали мою шею.

– А как выглядит твое сердце? – Он положил руку мне на грудь, постукивая пальцами.

Патрик мыслил образами, но мне казалось, сравнение моего сердца с чем-то из мясного магазина было не совсем то, чего он хотел. Я целовала кончики его пальцев, пытаясь представить себе изображение, подходящее для сердца.

– Мое сердце похоже на звезду, дорогой… яркую звезду в небе.

Он наморщил лоб.

– Но звезды светят только ночью. Твое сердце бьется только ночью?

Я объяснила, что если звезды не видны на небе днем, это не значит, что их там нет. Звезды светят всегда. Патрик спрыгнул с моих коленей и побежал к своему шкафу.

– Давай залезем внутрь, мама, и выключим свет. Я хочу увидеть, как светит твое сердце.

...

Бог, который сказал: «Пусть воссияет свет из тьмы», озарил наши сердца.

– 2 Кор. 4:6

Летнее чтение

Дорогая Дэб,

Как-то летним утром мне в загородный коттедж позвонила мама и попросила, чтобы я порекомендовала ей что-нибудь почитать. Звонок застал меня на улице. Я стояла, облокотившись на перила пристани на берегу озера, в тени высоких сосен, окружающих наш загородный коттедж, откуда могла наблюдать за Патриком, который увлекся в это лето подводным плаванием. Его плавки, разрисованные тропическими рыбами, светились неоном на гладкой поверхности озера.

– Я только что закончила ту последнюю книгу Мэри Хиггинс Кларк, что ты дала мне.

Мама жевала резинку, как обычно, половинку мятной пластинки Ригли. Леди никогда не жуют целую пластинку. Из трубки телефона до меня доносилась песня «Будь моей крошкой». Она снова смотрела «Грязные танцы» .

– Тебе понравилось? – зевая, поинтересовалась я. Прошлым летом, мама провела целый месяц с нами в коттедже. Я дала ей список романов, которые, по моему мнению, ей могли бы понравиться. Мне хотелось, чтобы она начала читать что-нибудь, кроме книг, посвященных вопросам самосовершенствования, которые только расстраивали ее.

– Мне больше всех понравилась «Где дети» . Такой захватывающий сюжет. Я была уверена с самого начала, что она не убивала своих детей.

Кроме того, я убедила маму получить библиотечную карточку, еще одна возможность выманить ее из дома. С каждым годом ей становилось все сложнее покидать безопасное убежище телевизионных шоу.

– Что ты читаешь сейчас, Марджи? – спросила она. – Я одолела весь тот список, что ты дала, и мне нужно что-нибудь другое.

– О… Я мучаю одну книгу все лето. – Я никому еще не рассказывала о том, что я читаю, особенно моей семье. – Сегодня такое прекрасное утро, мама. Патрик уже разыскивает Босса в озере.

Босс – это огромный, черный окунь, который жил под нашей пристанью. Патрик взял над ним шефство и стал его телохранителем. Он прыгал в озеро с криком «Ядро!» каждый раз, когда какой-нибудь незадачливый рыбак приближался к нашему берегу.

– Ты сказала, что читаешь все лето одну книгу? Она, наверное, очень толстая.

– Огромная, – ответил я, все еще надеясь, что она не спросит.

У нас дома никогда не было Библии. Я выросла, думая, что Библию читают только священники или те странные ребята, которые, стоя на ящиках с картонными плакатами, предостерегают нас о конце света.

– Ты обычно так быстро читаешь, Марджи. Сколько в ней страниц?

– Тысяча семьсот две. Я же говорила тебе, это большая книга, мама. – Я знала, что она никогда не возьмется за книгу такой длины.

Возможно, мама не спросит название, когда услышит, сколько в ней страниц. Я услышала, что она закурила у телефона. Мне показалось, что я почти чувствую этот запах, даже за тысячи километров. Мама никогда не изменяла своему любимому бренду.

– Такой объем больше походит для энциклопедии… или учебника. Или это одна из тех длинных исторических книг, охватывающих сотни лет, как «Столпы Земли» , которую ты пыталась заставить меня читать несколько лет назад? Я не смогла. Это все равно что читать Библию.

Я глубоко вздохнула и призналась ей, что на самом деле я и читаю Библию. Книгу мне дала Рут этой осенью, и я привезла ее с собой в коттедж, несмотря на то что за все эти месяцы дома ни разу не открыла ее. Я носила Библию из комнаты в комнату, как декоративную вазу, и не могла найти ей подходящего места.

Мама хлопала своей жвачкой, напоминая мне моих мальчиков, которые любили щелкать пузырьками пластиковой упаковки прямо рядом с моим ухом.

– Библия? – простонала мама. – Почему ты, вдруг решила прочитать Библию ? Ты впала в спячку после развода, а теперь ты хочешь читать наводящую тоску книгу? Да что с тобой происходит?

– Я в разводе, мама. Вот что со мной. Я думала, что я вышла замуж за Дэвида навсегда; ты знаешь об этом. – К моему удивлению, мои слова не прозвучали так, словно я защищаюсь.

Может быть, потому, что я только что закончила чтение псалмов, и впервые в жизни осознала, что нет ничего предосудительного в том, чтобы быть несовершенным. Царь Давид, который написал большую часть из них, был далек от совершенства и был склонен впадать в отчаяние, как и я. В одном псалме он умоляет Бога «поразить всех своих врагов в челюсть». Мне хотелось ударить кого-нибудь уже несколько месяцев.

– Я тоже не могу поверить, что читаю Библию, потому что я никогда не собиралась этого делать, мама… никогда. Не знаю почему, но теперь я больше не чувствую себя такой одинокой.

– Ну, я не знаю, как это возможно. Все эти прокаженные и нищие, лежащие на обочинах дорог. И они в конце концов убили Иисуса. Как такая книга может помочь тебе чувствовать себя лучше?

У меня не очень хорошо получалось быть честной с мамой. Я выросла, считая, что мои чувства не очень ее интересуют, и с тех пор ничего не изменилось для меня. Но после нескольких месяцев терапии после развода я стала смелее. Я никогда не переставала надеяться, что однажды мама сможет понять меня, что она действительно меня услышит и осознает, что чувства, которые я испытываю, имеют значение.

– Мама, ты знаешь, что всю мою жизнь я ощущала, что мне чего-то не хватает? Независимо от того, где я жила или с кем я была, я стремилась к этому чему-то, чего не могла определить. Я искала это в мужчинах, надеясь, что, возможно, найду это в любови. Я искала это в моей работе, вот почему я была так честолюбива все эти годы. И каждый раз, когда я ехала в новую страну, я надеялась, что это что-то ждет меня там. – Мои ладони стали влажными, и я чуть не выронила телефон. Я не могла поверить, что она до сих пор не перебила меня. – Даже после рождения мальчиков, которые сделали меня счастливее, чем я могла себе представить, я все равно чувствовала, что есть что-то еще. Как будто есть какой-то большой секрет, который знают счастливые люди, и это делает их лучше меня. Я опять посмотрела на Патрика, который продолжал нырять, не беспокоясь ни о чем на свете, кроме того, что он может найти на дне нашего родникового озера. Я почувствовала знакомый толчок в сердце, к горлу подкатил комок, а на глаза навернулись слезы, как всегда, когда я смотрела на моих сыновей издалека.

– Что-то происходит со мной, когда я читаю Библию, мама. Мир стал выглядеть немного иначе с тех пор, как я начала читать об Иисусе. Я имею в виду, что я, конечно, всегда знала, кто он был, но теперь он стал для меня более реальным. Он был такой добрый и мудрый. Невозможно поверить, какой мудрый он был…

– Пожа-а-а-а-луйста. – Она сделала длинную затяжку и выдохнула клубок дыма. – Не говори мне, что ты собираешься стать одной из фанатов Иисуса. Я всегда думала, что ты достаточно разумна. Библия не может решить твои проблемы, дорогая.

Если бы она только знала. Я чувствовала себя настолько опустошенной из-за развода, что я могла бы побрить мою голову налысо и начать брать уроки игры на бубне, если бы Харри Кришна постучал в мою дверь, обещая утешение.

– Ах, Марджи, – заговорила она снова. – Не усложняй ситуацию еще больше, увлекаясь религией. Ты не можешь позволить, чтобы Библия мешала тебе быть матерью. Ты не можешь эгоистично думать только о собственных чувствах. Тебе следует заботиться о Майкле и Патрике. Ты видела, чтобы я потеряла голову от религии, когда мы с вашим отцом развелись?

Ты права , подумала я. Ты потеряла голову задолго до вашего развода . Я глубоко вздохнула, решив не поддаваться на провокацию и не начинать бессмысленный спор. Вместо этого я еще раз выслушала ту же речь, что выучила наизусть за двадцать пять лет, с тех пор как мама и папа развелись.

– Я едва сводила концы с концами, чтобы содержать тебя и твоих сестер. Ты же знаешь, сколько раз мы были вынуждены переезжать? Независимо от того, насколько плохо шли дела, я была хорошей матерью. У вас, девочки, всегда была чистая одежда и еда на столе…

Мне хотелось бросить телефон и заткнуть пальцами уши, так же как делали мои сыновья всякий раз, когда я пыталась поговорить с ними о сексе.

– Твои сестры знают, что ты читаешь Библию? – вдруг спросила мама.

«Сестры» были козырной картой – мнение большинства часто заставляло маму изменить мнение. Но я не обсуждала ни с кем из сестер этот вопрос, поэтому я промолчала. Я просто ждала и слушала молчание на том конце провода, недоумевая, почему тишина на междугородней линии такая громкая. Колибри прожужжал мимо меня, направляясь к своей кормушке, его ярко красные перья на горле блестели в лучах полуденного солнца. Вероятно, он летит к дому моей соседки Джолин, где он может читать свою Библию каждый день, не оправдываясь ни перед кем.

Я представила, как мама вешает трубку и быстро набирает номера телефонов всех моих четырех сестер, чтобы обсудить новую проблему.

«Ваша старшая сестра совсем растерялась» – сказала бы она.

Где мне взять слова, чтобы объяснить ей, что я вовсе не растерялась? Вместо этого я открыла для себя нечто: то, что невозможно увидеть или потрогать, что меняло ту часть меня, которая всегда ждала рыцаря, который освободит ее.

Я подумала о Рут и улыбнулась. Мне хотелось знать, что она сказала бы моей матери. Она дала бы ей Библию? Или отправила бы ей рождественскую открытку? У меня не вызывала сомнения только одна вещь. Рут обнимала бы маму и любила ее так же, как меня. Бедная мама. Она часто говорила, что ей хотелось заболеть раком. Она считала, что, если бы у нее был рак, все бы сочувствовали ей, видя, как болезнь разрушает ее тело; они были бы свидетелями изнуряющей боли, которая заставляет покончить с жизнью. Но ту боль, которая терзала маму, нельзя было обнаружить и измерить никаким рентгеном. И от нее, как и от рака, не было лекарств.

Я заметила, что Патрик перестал плавать и, сидя на краю пристани, болтает ногами в воде. Он обернул пушистое, темно-синее пляжное полотенце вокруг талии, как делал его отец после душа. Его трубка и очки были сдвинуты на макушку, и он вел беседу, то ли сам с собой, то ли с Боссом.

Я сказала маме, что мне нужно идти к Патрику. Этой уловкой я часто пользовалась, чтобы закончить наш телефонный разговор. Вздохнув, я попрощалась. Мне хотелось бы рассказать ей о том, что случилось со мной несколько недель назад.

Этим летом я брала Библию в руки десятки раз, только для того, чтобы, не открывая, переложить ее с места на место. Меня беспокоило, что Библия может повлиять на меня так же, как произведения Шекспира. Самая подходящая для меня литература – доктор Сюсс [9] «Сегодня вы – это вы, и это больше чем правда».

Оказывается, чтение Библии – это опора.

Мгновенно действующий антидепрессант.

Библия удивила меня своей простой мудростью.

...

Не изнуряйте себя в погоне за богатством… Будьте мудры, чтобы вовремя остановиться.

– 23:4–5 Пословицы.

Сколько я видела друзей, потерявших свои фамильные дома? Многие из них, так же как мы, работали над созданием портфелей акций гораздо упорнее, чем над укреплением отношений в своих семьях.

В то утро, когда я прочитала эту строфу, Майкл, шаркая ногами и зевая, как большой, старый, беспокойный пес вышел из коттеджа. Его густые, коротко постриженные волосы выгорели под летним солнцем. В тринадцать лет он был уже с меня ростом, худой и загорелый. На нем были надеты только полинявшие плавки, его обычная летняя униформа.

– Доброе утро, мама. Прекрасный день.

Он смотрел на озеро, вытянув руки над головой, повернув ладони к высокому синему небу.

– Что ты читаешь? – Он улыбнулся, нагибаясь, чтобы схватить мою кружку чая и допить последние несколько глотков, наш утренний ритуал.

– Мою Библию… притчи, – ответила я, – ты знаешь, что такое притчи, Майкл? – Я предположила, что вряд ли он мог знать, поскольку я сама не имела понятия до сегодняшнего утра.

Он закинул в рот оставшиеся кусочки глазури с моего бублика и ответил мне, оглянувшись через плечо, направляясь к воде:

– Да, это правила для жизни, написанные около трех тысяч лет назад, кажется, тем парнем, богатым королем, сыном Дэвида? Как-то так. У него еще была рогатка.

Затем, как испуганный молодой олень, он помчался по пристани и нырнул в озеро. И в этот момент меня поразила мысль, как много людей, должно быть, читали эти же правила для жизни, написанные почти три тысячи лет назад. О том, что нельзя пить слишком много вина, надо отдавать долги и нельзя лгать.

Сидя в своем деревянном дачном кресле в июле 2001 года с этой книгой в руках, полной мудрости и истины, я осознала, что миллионы людей читали те же слова. Миллионы и миллионы. Я была поражена моментом озарения, такого глубокого, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовала себя незначительной, как песчинка, и в то же время такой же уникальной, как снежинка.

Я наблюдала за своим старшим сыном, который, отталкиваясь мощными гребками, быстро скользил вдоль береговой линии нашего чистого озера.

Я услышала свой шепот: «Он знал».

Бог три тысячи лет назад знал, что мы не изменимся. Что у нас будут те же желания и проблемы и что нам будут нужны те же мудрые слова. Я думала о том, сколько людей обращались к этим словам, чтобы разрешить разногласия между собой, найти ответы на волнующие вопросы и понять смысл своей жизни. И о том, как много людей нашли утешение в этих словах… людей, попавших в беду, людей в опасности, страдающих и растерянных людей.

Таких, как я.

Мог ли Бог знать, что я буду сидеть на своей пристани в Спунере, в Висконсине, в этот день, читая его слова, которые заставляют мое сердце биться сильнее? Наблюдал ли он за мной в этот момент? Я откинула голову на спинку кресла, чтобы посмотреть на утреннее небо. Зашелестели листья векового дуба, нависающего кроной над частью пристани, хотя ветер еще не чувствовался. Гагары подзывали своих самцов пронзительными воплями. Утреннее солнце согревало мое лицо, я сидела, не двигаясь, стараясь продлить этот чудесный момент. Мне хотелось сказать что-то значительное, но все, что я смогла прошептать:

–  Привет, Бог.

А солнце щекотало мне лицо миллионом крошечных пальцев, танцующих по моей коже.

...

Вы будете искать меня и найдете, когда станете искать всем сердцем вашим.

– Иер. 29: 13

Лучше, чем жвачка

Дорогая Дэб,

много лет назад, у моего друга были большие проблемы с агрессивным начальником. Если он был не доволен работой своего сотрудника, он выплескивал кофе из своей кружки через весь кабинет, не беспокоясь о том, куда он попадет, а направляясь в приливе гнева в свой кабинет, он пинал ногой каждый пустой стул, мимо которого проходил. После этого он дулся на всех несколько дней. И как мой друг ни старался помочь ему научиться справляться с вспышками гнева, его начальник не менялся.

– Он не в состоянии простить даже незначительную небрежность, – рассказывал мне мой друг, – а люди, которые не умеют прощать, не могут любить по-настоящему.

Когда мой друг не выдержал и ушел с той работы, я подумала, что он сделал глупость. Раньше я никогда не беспокоилась о сердце моего начальника. Меня интересовала только моя зарплата.

Но кое-что из его слов не выходило у меня из головы.

Уметь прощать .

Прощение – это то, что было для меня проблемой всю мою жизнь. Я знала эти слова и часто повторяла, хотя иногда я говорила их себе самой, прикусив одеяло с такой силой, что начинали болеть зубы.

Я прощаю тебя .

Простые слова. Но как бы часто я их ни повторяла, я никогда не осознавала глубины значения этих слов. Простить – это значит забыть? Становлюсь ли я слабее, когда прощаю? Прощая, я даю шанс причинить мне боль снова? С детства меня учили, что я должна дарить прощение людям, которые обидели меня, но это все равно что угощать хулигана мороженым, после того как он толкнул меня на тротуар. Почему я должна это делать?

Когда Дэвид ушел, я старалась простить его ради Майкла и Патрика. Я знала, что умение прощать не позволит мне стать несчастной и поможет быть хорошей матерью, которая особенно нужна моим детям сейчас. Я думала, что если я молюсь за Дэвида, то я автоматически прощаю его, подобно тому, как за пятицентовую монету автомат всегда выдает вам жвачку. И я молилась. Снова и снова в те ужасные ночи, когда меня мучила бессонница, я молилась за Давида. Я молилась, даже если чувствовала себя мошенницей, потому что мое раненое сердце не верило ни единому слову, которое я произносила. Но мои молитвы были пустыми, как контрольная по теме, которую я не выучила, и в конце концов я перестала.

В своей книге «Что удивительного в благодати?» Филипп Янси пишет, что прощение – это подарок, который мы делаем себе . Мысль, что если мы искренне прощаем кого-то за дурной поступок, то этот проступок теряет силу, причиняющую нам вред, поставила меня в тупик. Если это верно, я готова бегать за всеми, кто когда-либо обидел меня и провозглашать: « Я прощаю тебя, я прощаю тебя, я прощаю тебя!» Проблема была в том, что я могла это произнести , но не знала, как сделать это. Мое представление о добре и зле все время менялось. И я могла бы застрять в этом состоянии неопределенности, позволяя себе обвинять и судить, если бы не узнала из книги Янси самую главную мудрость: прощая кого-то, мы верим, что Бог – лучший судья, чем мы. Я не думала об этом, когда произносила мои пустые молитвы снова и снова.

Доверие.

...

Верьте в Господа всем вашим сердцем и не доверяйте собственным суждениям.

– Притч. 3:5

Открытая дверь

Дорогая Дэб,

в последние два года я регулярно встречалась с моим отцом. Каждый понедельник утром он приезжал в 8:30 поиграть в карты и выпить со мной чашечку кофе с тостами и джемом. Еще в раннем детстве, за нашим кухонным столом он научил меня играть в криббидж. Он не был одним из тех отцов, которые позволяют детям обыгрывать себя, а я выросла не такой дочерью, которая позволяет выигрывать отцу, несмотря на то что в этом году ему исполнился восемьдесят один год. Я подумывала об этом последние несколько месяцев, замечая, как возраст берет свое: иногда его руки с веером карт дрожали так сильно, что мне было непонятно, как он что-то в них видит. Но папа слишком умен, он вычислит меня, и это обеспокоит его больше, чем проигрыш.

На этой неделе, когда он раздавал карты, болтая о музыкальном шоу «Американский идол», я неожиданно осознала, что мы никогда не говорили о чем-то серьезном. По понедельникам, заходя в дверь, он спрашивал о Майкле и Патрике после нескольких замечаний о погоде. Прихлебывая свой кофе, он мог вспомнить о фильме, который только что посмотрел со своей подругой Барб, или рассказать мне о жареных цыплятах на распродаже. Мы не говорили о политике, религии или чувствах, и мы никогда не просили друг у друга совета. Не раз мне хотелось, чтобы он был мудрым, самоотверженным внимательным отцом или финансовым покровителем, на которого я могла бы положиться, но он никогда не был таким. Он бросил меня, когда я была еще совсем маленькой. Но теперь, кажется, он пришел, чтобы остаться, и после двадцати лет отчуждения он нашел путь к моему сердцу. Я многое узнала о нем. То, каким человеком он стал теперь, а не был когда-то. То, что определяет характер, и то, что я всегда буду помнить.

● Он всегда в хорошем настроении.

● Я никогда не слышала, чтобы он плохо говорил о ком-нибудь.

● Он никогда не опаздывает.

● Когда я чувствую себя плохо, он звонит мне каждый день до тех пор, пока не узнает, что мне стало лучше.

● Он поддерживает меня в моей работе над мемуарами несмотря на то, что читал рассказы, в которых он предстает не в идеальном свете.

● Когда я извиняюсь за сказанную резкость, он говорит: «Не беспокойся об этом – уже забыто».

● Его глаза затуманиваются, когда я рассказываю ему добрые истории.

Люди часто говорят, что поступки говорят громче слов. Папа приходит каждый понедельник, идет ли дождь, или сияет солнце. И каждый понедельник я взволнованно открываю дверь.

...

Дорогие дети, любите не словами или речами, а поступками и сердцем.

– 1 И. 3:18

Каждая мелочь

Дорогая Дэб,

после развода Патрик не мог спать. Месяцами он устраивался на ночевку на полу, рядом с моей кроватью, потому что боялся оставаться один. Он не давал мне уснуть, ночами напролет мучая невозможными вопросами, которые любят задавать десятилетние ребята: «Если бы тебе пришлось выбирать между слепотой и глухотой, что бы ты предпочла? Если бы ты могла иметь только одного сына, ты бы назвала его Майклом или Патриком?»

Я консультировалась с нашим педиатром, и он сказал, что Патрик должен учиться справляться со своими тревогами, и, конечно, я могу помогать ему, но необходимо вернуть его в свою комнату. Мы пробовали горячие ванны, какао, массаж спины и чтение долгими часами. Я купила диск « Классическая музыка для сна » и пела мелодии из «Оливер» и «Бриллиантин» , но ничего не помогало ему заснуть. Однажды ночью, после того как я закончила читать « Сырный человек-вонючка» и спела несколько куплетов из песни «Где любовь», я опустилась на колени на пол рядом с его кроватью.

– Патрик, я подумала, что нам стоит помолиться сегодня вечером. Мы можем попросить Бога помочь тебе заснуть. Как ты думаешь? – Я вышла из своей зоны комфорта, потому что, кроме Рождества и Пасхи, я никогда не молилась перед посторонними.

Люди в новой церкви, которую мы посещали, молились друг за друга постоянно. Слова их молитв я не могла запомнить наизусть, как с детства знала Богородицу. В их молитвах были конкретные просьбы; они были такие же личные, как разговор с надежным другом, а я не раз говорила лишнее и причиняла боль близким людям, поэтому я боялась, что могу сказать Богу что-нибудь дурное. Я оглядела комнату Патрика и пожалела, что у меня нет маленькой свечи, маленького символа обета, как те, которые я зажигала за мою мать.

Патрик ждал, закрыв глаза. Его абсолютное доверие угнетало и в то же время окрыляло меня. Когда я стала матерью, я знала, «играть с детьми» – это часть обязанностей, но никто не говорил, что «молиться с ними» – тоже моя работа. Я молилась за моих сыновей с того момента, как они сделали свой первый вдох, но эти молитвы были только моими. Слова между Богом и мной в темноте ночей, когда моя голова была полна монстров и всех опасностей мира, которые могут поглотить их.

– Мам? – Патрик лег на спину и сложил руки на груди. – Я думал, что ты собираешься молиться.

Его глаза были по-прежнему закрыты, слабый писк вырывался из носа, а лицо сморщилось от напряженного усилия сконцентрироваться и зажмуриться еще сильнее.

Я сделала глубокий вдох и начала:

– Боже Милостивый, пожалуйста, помоги Патрику спать ночью. Он – хороший мальчик, и ему нужно поспать, чтобы он мог пойти завтра в школу. – Мои слова спешили обогнать друг друга, чтобы быстрее добраться до финишной линии.

Патрик открыл один глаз. Его руки были все еще сложены.

– Это все, мама?

Мимо дома проехал автомобиль, осветив фарами его спальню. Наша кошка Митенс нашла свое любимое место, свернувшись клубком в ногах кровати Патрика, ее монотонное мурчание гипнотизировало, как шум набегающей на берег волны.

– Ой, я думаю, что я забыла остальное, – прошептала я, – прости, Господи. – Я откашлялась. – Пожалуйста, помоги Патрику засыпать каждую ночь. – Я положила руку на Патрика, чтобы почувствовать, как приподнимается его грудь, когда он вдыхает в легкие воздух, как я делала обычно, когда он был совсем маленьким. – И благослови, пожалуйста, Майкла, и Митенс, и Моцарта, и всех друзей Патрика… и его папу? Спасибо, Боже, за твою помощь. Аминь.

Патрик подтянул одеяло к подбородку. Отвернувшись от меня, он перевернулся на бок, чмокнул губами и пробормотал:

– Спокойной ночи, мама… и спасибо.

Я погладила его по голове, выключила свет и закрыла за собой дверь.

На следующее утро Патрик сидел за кухонным столом, ссутулившись над чашкой хлопьев, хрустя громче, чем Моцарт, уплетая свой сухой корм.

– Как тебе спалось прошлой ночью, дорогой? – Я, зевнув, включила кран, чтобы налить воды в чайник.

– Я не просыпался ни разу, мама. – Покрутив карточку с Покемоном, он положил ее вместе с остальными. – Почему ты так долго не молилась за меня? – Он допил розовое молоко из чашки с хлопьями и поглядел на меня в ожидании ответа.

– Мне просто не приходило в голову просить Бога помочь тебе заснуть, Патрик. Я считала, что мы должны обращаться к Богу только с большими проблемами, милый, с которыми только один Бог может справиться. Такими, как, например, голодающие дети в Африке и все в таком роде.

Чайник засвистел, и я схватила кружку из шкафа. Патрик убрал коробку с хлопьями в кладовую и остановился рядом со мной, пока я наливала кипящую воду в чашку. Он вытер рот рукавом своей пижамы и сказал:

– Разве ты не знала, что Бог заботится о каждой мелочи, мама? Тебе следовало помолиться давным-давно! – Он собрал свои карточки с Покемоном со стола и побежал наверх, одеваться в школу.

P.S. Ваши письма читает женщина в Южной Африке, она пишет, что вся ее церковь молится за Ваше чудесное исцеление. Она также отправила их семьям в Катаре, на Бермудские острова и в Австралию.

P.P.S. Где находится Катар?

...

И Бог услышал их, чтобы их молитвы достигли небес.

– 2 Хроники 30:27

Без крыльев

Дорогая Дэб,

в минувшие выходные я встретила молодую мать с ее восемнадцатимесячным сыном, которые навещали тот же коттедж, что и я. Она была высокая и красивая, с безупречной оливковой кожей, которая выглядит здоровой и загорелой круглый год. Никаких изъянов, веснушек или возрастных пятен. Ее маленький сын унаследовал тот же тон кожи. У него были песчаного цвета кудри, спадавшие на его скулы и обрамлявшие темные каштановые глаза.

В то время как она отдыхала на нижней ступеньке широкого крыльца столетнего коттеджа, ее сын двигался не переставая. Он босиком топал от камня к камню по саду хосты. Подобрав все камни на тропинке и похлопав ствол древней белой сосны, он добрался до дороги из гравия и, посмотрев, как она извивается, исчезая в глубине леса, помчался по ней, как щенок, преследующий бабочку.

Его мать поднялась со ступеньки, несколькими большими шагами догнала его и закинула к себе на плечи. Она стояла передо мной и раскачивалась из стороны в сторону, а он разглядывал мир со своего высокого пьедестала.

– Вы знаете, у моего сына есть то, чего нет ни у кого другого, – сказала она. Он хихикнул, когда она перевернула его в сальто над своей головой. Расположившись снова на нижней ступени с малышом на коленях, она закатала рукава его крошечной полосатой футболки и повернула его спиной ко мне. – У него есть особые ямочки.

На задней части плеча была маленькая складочка, как будто кто-то ткнул его пальцем. На другом его плече, тоже была такая ямочка.

– Что это? – поинтересовалась я. Мне приходилось видеть ямочки на щеках и в нижней части спины, но я никогда не видела ничего подобного.

– Я не знаю, – ответила она, – он родился с ними.

Она снова подняла его на плечо. Он схватил ее за волосы, собранные на затылке в толстый хвост.

– Может, у него не хватает каких-нибудь костей или тканей? – Мне хотелось узнать, делала ли она рентген или обращалась к специалисту.

– Я так не думаю. Ну, угадайте, что еще? – Она выпустила сына, и он поднялся вверх по лестнице на четвереньках, чтобы изучить крыльцо. Она повернулась ко мне спиной, чтобы показать такие же ямочки, по одной на каждом плече. Ее были немного больше, размером с копейку.

– Видите ли, мы родились ангелами, и врачи не знали, что делать с нашими крыльями. – Она улыбнулась, и озорные огоньки затанцевали в ее глазах. – Поэтому они отрезали их, и у нас остались эти отметки.

– О, мне нравится ваша история! – сказала я. – Но вы не хотите знать, возможно, это генетическое или еще что-то?

Она промчалась мимо меня, чтобы спасти своего сына, который забрался на античный изогнутый карниз.

– Нет, – ответила она, – меня устраивает все как есть.

...

Ибо они как ангелы. Они – дети Божьи.

– Люк 20:36

Вопреки всем неприятностям

Дорогая Дэб,

– Мистер Симмонс, мисс Малколмсон в мой кабинет, немедленно, – прошипел голос сестры Магдалины из классного динамика.

Я сидела на лабораторном табурете на уроке химии в одиннадцатом классе и только что высыпала горстку сломанных спагетти в сосуд с кипящей водой, чтобы посмотреть, будет ли она кружиться, когда я добавлю уксус. Мистер Симмонс, также известный в школе как Мишлен, протиснулся между стулом и стеной так близко ко мне, что мог положить свой жирный подбородок на мое плечо.

– Помните, девочки, если эксперимент работает , значит, что-то точно пошло не так. – Его смех у моей щеки напоминал собачий кашель.

Меня обрадовала возможность отойти от него подальше, хотя вызов в кабинет директора похож на получение приглашения в рай, когда ты еще не готов.

По пути в офис я столкнулась с Трейси Ньютон, выходящей из комнаты медсестры. Трейси была одной из самых красивых и приятных девочек в средней школе. В тот день у нее был очередной синяк под глазом. Все знали, что отец Трейси был прикован к инвалидной коляске. Но никто не мог понять, почему она позволяет себя бить. Но я знала причину, по которой она не убегает от него.

Надежда.

Что бы ни происходило, она цеплялась за надежду, что на этот раз все изменится. Независимо от того, как громко он орал, потребность Трейси в отцовской любви была больше ее страха перед его кулаками.

Я тоже много знала о такой надежде.

Я надеялась, что я смогу быть хорошей дочерью, которая сделает мою мать счастливой, и что в один прекрасный день моя жизнь станет лучше, хотя я понятия не имела, как будет выглядеть эта жизнь…

Несколько лет назад я присутствовала на семинаре на тему необходимости развивать в себе упорство.

Такая черта характера, как настойчивость, очень близка и понятна моему сердцу. Мы все падаем, и это причиняет боль. Меня всегда удивляло, почему некоторые люди могут подняться, встряхнуться и двигаться дальше, а другие либо остаются на земле, либо терзаются своей болью всю оставшуюся жизнь. Что бы ни было то, что помогает людям двигаться вперед, я хотела бы быть уверена, что у моих сыновей это есть.

Этот семинар проводился психологами и социальными работниками, которые изучали жизнь экспериментальной группы взрослых в течение тридцать лет. Все исследуемые люди имели одну общую черту: ужасное детство. Некоторые выросли и вели плодотворную, успешную жизнь. Другие потерялись в своем прошлом. Они стали преступниками, бездомными или пациентами психиатрических больниц.

Исследователи наметили десять признаков, необходимых большинству из нас для стабильности и успеха, качеств, которые помогают развивать упорство. Каждому участнику исследования вручили список, в котором они должны были отметить факторы, составляющие их собственный жизненный опыт. Были выделены четыре фактора. Каждый человек из успешной группы отметил четыре элемента списка из десяти, подчеркнув, что это ключевые факторы на пути достижения успеха:

1) авторитетный взрослый человек, который говорил им, что они особенные; тот, кто верил в них (преподаватели, тренеры, соседи, родственники);

2) вера – вера в нечто большее, чем их обстоятельства;

3) устойчивость – способность восстанавливаться;

4) надежда – надежда, что возможна лучшая жизнь, даже если они не знают, что это за жизнь…

...

Что касается меня, я всегда надеюсь.

– Псалом 71:14

Слишком много любви?

Дорогая Дэб,

я размышляла о том, как часто я говорю слово «любовь» .

Я люблю сыр из козьего молока. Я люблю антиквариат. Я люблю Майкла Бубле и браслеты, которые мигают, когда их надевают на запястье. Я также люблю подушки из гусиного пуха, фильмы, которые заставляют меня плакать, и ледяное пиво «Корона» в жаркий день. Я люблю мою собаку и моих сыновей.

Сегодня мне пришло в голову, что я использую одно слово для описания чувств к своим сыновьям и моего отношения к козьему сыру. Я подумала, что мне следует выучить другие слова для выражения всех вариаций любви. Отдельные слова для детей и сыра. Я решила проверить свой словарь и обнаружила там сотни синонимов.

Наслаждение : Здесь объяснения не требуются. Я наслаждаюсь своими пуховыми подушками каждый вечер, когда ложусь в постель.

Пристрастие : Я всегда относилось с пристрастием к козьему сыру! На пицце, в салате, растаявшему на отбивной и посыпанному на клубнику.

Предпочтение : Когда речь заходит о пиве, я, пожалуй, предпочитаю пить мою Корону из бутылки и с кусочком лайма. Принесите мне чипсы с гуакамоле, и вы станете моим предпочитаемым другом!

Ценность : Мой рабочий стол сделан из стодвадцатилетней сосновой двери, со следами такой же древней синей краски и крысиной норой на одном конце. Я ценю эти мелкие следы зубов.

Обожание : Я обожаю моих сыновей. Я обожаю их щедрые сердца и их способность легко прощать. Но я люблю их тоже.

Объятия : Майкл Бубле, да. В любое время.

Награда : Викинг – это, безусловно, награда, даже несмотря на то, что он роняет повсюду больше шерсти, чем стадо буйволов.

Восхищение : Я восхищаюсь всеми, кто снимает прекрасные фильмы, такие как «Стальные магнолии» , с героями, которые заставляют меня смеяться и плакать одновременно.

Закончив мой список, я осознала, что, вероятно, никогда не буду заменять слово «любовь» на какое-либо из этих слов. «Люблю» подходит лучше других, каждый раз, когда я употребляю его. Я могу прошептать его, пропеть или растянуть на два слога. «Любовь» — это существительное, глагол, прилагательное и наречие. И не важно, как его использовать, оно означает то, что мы все знаем. Мы любим.

...

Она очень любила.

– Лк. 7:47

Тридцать дней

Дорогая Дэб,

– Я уверен, некоторые из пришедших сюда сегодня не знают, почему они здесь. Возможно, что вы, как и многие люди, ищете ответы. – Пол Джонсон улыбнулся, глядя вглубь переполненной церкви.

С его безукоризненным цветом лица и густыми, коротко постриженными каштановыми волосами, он был одним из тех людей, над которыми возраст не властен. Его можно было принять за молодого пастора, хотя он был учредителем церкви в Вудридже, женатым в течение двадцати пяти лет и имеющим трех детей.

– Вы можете верить во что-то , но вы не знаете, что это такое. – Он ходил по сцене, сложив руки за спиной.

На 3,5 × 3,5-метровом экране, висящем на стене за ним, демонстрировалась фотография одинокого человека в альпинистском снаряжении, прислонившегося к валуну, на фоне бескрайних горных массивов. Музыкальный ансамбль с вокалисткой, поющей громче Стрейзанд, только что закончил трогательное исполнение «Вы никогда не одиноки».

– Некоторые из вас пришли, потому что любят музыку… Я тоже, кстати! У нас прекрасный ансамбль.

Все захлопали, приветствуя музыкантов. Пол остановился и ослабил узел своего галстука. Прожектор янтарным лучом следил за ним, когда он передвигался по сцене. – Возможно, ваш сосед пригласил вас в шестой раз, и вы наконец согласились прийти, чтобы к вам больше не приставали. Некоторые люди смеялись, обмениваясь взглядами. Позади меня женщина зашикала на мужчину, который усмехнулся: «Лично я здесь ради бесплатного кофе».

Задняя дверь в церковную аудиторию заскрипела, и легкая полоска света пролегла в проходе рядом с моим креслом. Вошла воспитательница из детского приюта с плачущим двухлетним ребенком на руках. Она проводила сбор пожертвований, в то время как Пол указывал на флип-чарт на сцене.

– Знаете вы или нет, почему пришли сюда, у меня есть для вас серьезное предложение, – объявил Пол. За его спиной фотография с альпинистом на горной вершине сменилась на изображение огромного тридцатидневного календаря. – Мне хотелось бы, чтобы в ближайшие тридцать дней вы попытались что-то изменить в своей жизни. – Он сделал эффектную паузу, и все притихли, как будто это были не прихожане на воскресной службе, а толпа на Бродвейском шоу.

Мне стало любопытно, куда он клонит. В прошлом году не раз случалось, что я испытывала неловкость, ерзая на своем месте, будучи убеждена в том, что слова Пола предназначались именно мне.

Когда он говорил о беспорядочной жизни или о том, как грехи родителей могут отражаться на их детях, я вжималась в свое кресло, опасаясь, что лазерные лучи могут ударить из его глаз и поразить меня.

– Я хочу сказать, что такое тридцать дней? – Он пожал плечами и помолчал. – Тридцать дней – это четыре недели, один месяц… одна двенадцатая часть года! – Он подошел к самому краю сцены. – Я призываю всех вас прожить следующие тридцать дней как истинные христиане, – закончил он и покинул сцену.

Снова появился ансамбль и начал петь: «Мы едины духом». Все встали и присоединились к музыкантам: « И они будут знать, что мы христиане, в нашей любви, в нашей любви…»

Я не предполагала, что когда-нибудь буду стоять плечом к плечу с толпой незнакомых людей и петь гимны в церкви. Особенно этот гимн, со стихами, напоминающими деревенскую балладу, который рассказывает о боли, потере и о любви, большей, чем любой из нас мог бы себе вообразить. Я не знала, был ли здесь кто-нибудь по той же причине, что и я: попытаться прикоснуться к этой любви. Я – точно.

– Вы знаете, Джеймс Тейлор рассказывал, что он начал свою карьеру с того, что притворялся композитором песен? – Когда гимн закончился, вернулся Пол. – И посмотрите, что вышло из его «притворства»! – Он выдержал паузу и улыбнулся. – Я могу поспорить, что каждый в этой аудитории слышал его песню «У тебя есть друг», и не однажды. Я готов поспорить, что до того, как эта песня родилась, Джеймс Тейлор учился сочинять, бренчал по струнам до крови на пальцах и пел свои песни до боли в горле. – Пол направился к краю сцены. – Почему бы вам с сегодняшнего дня, вернувшись домой, не попытаться жить как истинные христиане в течение тридцить дней? – Он улыбнулся и развел руки в стороны шире, чем оперный певец во время оваций. – Любите друг друга… делайте что-нибудь для других… и молитесь.

Разговоры зажурчали как бухта после весенней оттепели, когда прихожане стали собираться, чтобы вернуться домой к воскресному завтраку. Я встала, надевая пальто, и размышляла над тем, что, собственно, он имел в виду. Что общего между попыткой жить как христианин и притворством, что ты – композитор? Я подумала, что было странно, что Пол не добавил каких-нибудь правил к своему предложению. Таких, как ходить в церковь по воскресеньям, например. Или читать Библию. В подобных ситуациях принято устанавливать правила, как линию на песке, которую не разрешается пересекать.

Вечером я отправилась на прогулку и заметила компанию соседских детишек, которые пели и хихикали, прыгая в кругах света вокруг фонарного столба. Маленькая девочка споткнулась и упала, и тут же другая бросилась к ней, чтобы помочь ей встать. Она присела и посмотрела на ее колено. Я наблюдала, как она наклонилась вперед и подула на крошечную царапину; я делала то же для моих собственных сыновей, когда они падали. И тогда мне в голову пришла мысль о том, что имел в виду Пол: возможно, единственное правило, которому мы должны следовать, – это доброта

...

Вера сама по себе, если она не подтверждается поступками, мертва.

– Джеймс 2:17

Признание

Дорогая Дэб,

– Я знаю, я должен сказать тебе об этом, мама, но я боюсь, что ты возненавидишь меня, когда услышишь это, – говорил Майкл своим ногам, дергая застежку-молнию его толстовки с капюшоном вверх и вниз. Он сидел рядом со мной на пассажирском сиденье моего уставшего внедорожника.

– Неважно, что ты скажешь мне, я не собираюсь тебя ненавидеть, дорогой. Я люблю тебя и очень горжусь, что ты работаешь над собой. – Я выехала с нашей подъездной дорожки и улыбнулась ему, надеясь изобразить смелость, которой не чувствовала. – Мне трудно представить, как это трудно для тебя, когда ты живешь здесь. Я похлопала его по плечу.

У Майкла было лицо ангела с зелеными, как море, глазами и длинными, темными ресницами, которые компания «Мэйбелин» могла бы использовать для рекламы туши. Редкая щетина, затенявшая впадины его щек, напомнила мне автопортрет, сделанный Майклом в детском саду, где он приклеил песок на свое лицо, чтобы казаться взрослым. Он хотел быть «большим» с тех пор, как ему исполнилось два года. Теперь, спустя несколько месяцев после его девятнадцатого дня рождения, мы направлялись назад в центр Портедж, где он обитал с двадцатью семью другими наркозависимыми. Он заработал свой первый двенадцатичасовой отпуск после двух месяцев реабилитации, которые были для нас всех как тюремный срок.

Пока Майкл навещал дома своего брата и меня, он должен был выполнять задание: делиться интимными подробностями употребления наркотиков и записывать наши реакции и чувства. Первые несколько часов после приезда он бродил из комнаты в комнату, проверяя, все ли осталось дома таким же, как раньше. Он напомнил мне нашу собаку, которая обнюхивала каждый угол после длительного пребывания в питомнике. Майкл провел некоторое время за своим компьютером, сыграл в несколько видеоигр с Патриком, затем уселся перед телевизором в гостиной, по соседству с кухней.

– О боже, я так давно не смотрел телевизор… – Он переключил на « Симпсонов », любимый семейный сериал. – О, я люблю это шоу…

– Ужин будет готов минут через пятнадцать. – Я вытащила жареную курицу из духовки и оставила на кухонной стойке остывать. У меня разыгрался аппетит, когда я приподняла фольгу и вдохнула аромат розмарина, лимона и чеснока. Я поставила на стол три прибора и зажгла несколько свечей. Каждый этап реабилитации Майкла был праздником. Я засомневалась, стоит ли класть салфетку рядом с его тарелкой. Боль пронзила мою грудь, и я осознала, что мне трудно дышать. Впервые в этом месяце я накрывала стол на троих. Майкл оставил нас задолго до того, как начал реабилитацию в центре. Он жил на улице несколько недель, прежде чем согласился принять помощь. И как бы я ни храбрилась в отношении его пребывания в лечебном учреждении, глядя на пустой стул Майкла за ужином каждый вечер, я чувствовала себя сломленной. Взгляд на этот стул пробудил старые воспоминания о телефонных звонках поздними ночами, машинах «скорой помощи» передозировках. Нам повезло. Статистические данные об излечении молодых людей, употребляющих крэк, от наркотической зависимости были неумолимы. Если бы Майкл не согласился обратиться в реабилитационный центр, его кресло могло остаться пустым навсегда. У меня закружилась голова, и я облокотилась на стол, чтобы не упасть. Чувство вины и отчаяние терзали меня с тех пор, как я обнаружила, что Майкл употребляет кокаин.

Мне не следовало переезжать из Миннесоты .

Что, если он чуть не умер потому, что мы переехали в Канаду?

Дыши, приказала я себе . Майкл жив, и он дома. Пока. Это все, что имеет значение. Пока .

Я повисла на двери холодильника и в тысячный раз повторила свою молитву: «Пожалуйста, Боже, исцели моего сына. Помоги ему оставаться в Портедже до тех пор, пока он сможет жить без наркотиков. Помоги ему найти того славного Майкла, которого он потерял ». Я с трудом выпила стакан воды, надеясь, что это поможет заглушить чувство вины. Поставив на стол зеленый салат и нарезанную курицу, я стала разминать толкушкой подготовленный картофель, пока у меня не заболела рука.

– О, какая вкусная картошка. Вы представить себе не можете, сколько раз за последние два месяца мне приходилось есть холодное картофельное пюре. – Майкл, низко нагнувшись над тарелкой, жадно уплетал ужин, как будто вернулся из дальнего похода.

Кухню заливал янтарный свет свечей на столе и подоконниках, ярко горящих в темноте январской беззвездной ночи. Тихо звучала песня «Попробуй немного нежности» в исполнении Майкла Бубле. Нормально. Мне хотелось, чтобы все было нормально, хотя все было плохо.

Патрик ел кусок куриной грудки. На подбородке пятно от соуса.

– Вас заставляют самих там готовить? – спросил он, не поднимая головы от тарелки.

Прошел год, как он не смотрел Майклу в глаза. Майкл был его идолом, старшим братом, который мог ответить на любой вопрос, старшим братом, который любил проводить с ним время до тех пор, пока наркотик не стали единственным другом Майкла.

– Да, но мы не готовим по-настоящему . Сплошные полуфабрикаты, из коробок… всякая дрянь.

Майкл отодвинул тарелку к центру стола. Она была чистой, как будто ее облизала собака.

Он схватил шоколадное печенье, еще теплое после духовки, и откинулся назад на своем стуле.

– Большую часть продуктов привозят из исправительных учреждений; вы знаете, что это такое? Тюремная еда. Картофель – тоже мгновенного приготовления… мерзкая масса. – Он сделал глоток молока и вытер рот рукавом.

Патрик отодвинул свою тарелку с остатками ужина.

– Больше не могу, – протянул он, сложив руки на груди.

Мне было все равно, откуда им привозят туда еду. Майкл поправился на 4 килограмма за два месяца и выглядел более здоровым, чем когда-либо в последние два года. Визитная карточка наркотиков: «Если вы хотите потерять все, позвоните мне». Майкл потерял два года средней школы, несколько рабочих мест и одиннадцать килограмм. А после одной из передозировок он чуть не потерял свою жизнь.

Оказалось, Майкл не мог заставить себя выполнить свое задание и поговорить с братом. Он ждал до последнего момента, чтобы сказать мне об этом в машине. К тому времени меня больше беспокоило возвращение в реабилитационный центр, чем его признания. У нас, в южной части провинции Онтарио, было немного снега для января, но в Элоре, небольшой деревне в полутора часах езды к северу от нас, больше похожей на Средний Запад, огромные сугробы, как башни, возвышались на обочинах дороги.

– Ты точно возненавидишь меня, когда я скажу тебе, мама.

Мы ехали уже около часа. Он поделился историями о других обитателях центра, и как они оказались в Портедже. Я напомнила ему, что он должен обсудить свою собственную историю с наркотиками.

– Я ненавижу себя теперь, – простонал он, – и я готов поспорить, что даже Бог ненавидит меня, мама.

Мне хотелось обнять его, но я понимала, что чувство стыда – это шаг к исцелению, и мне нечем ему помочь. Я протянула руку и положила ладонь на его щеку. Мне хотелось быть губкой, которая поглотила бы всю его боль.

– Я готов поспорить, что ты никогда не делала ничего настолько ужасного, что нельзя было бы исправить. Как ты можешь понять, что я чувствую? – Он посмотрел на меня такими скорбными глазами, что у меня появилось желание лично выследить каждого торговца наркотиками в стране, распять их и выстроить вдоль трансканадской магистрали, как римляне поступали с рабами на Аппиевой дороге.

Если бы он знал, какие непоправимые вещи я делала в моей жизни. Но Майкл знал меня только как свою маму, которая решала его проблемы с того дня, как он появился на свет. Я на мгновение задержала руку на красивом лице сына, вспоминая, как много раз я прижимала его к себе, когда он был малышом. Я тосковала по тем дням, когда самыми отчаянными поступками Майкла были прыжки с пристани на озере Руни.

Я съехала с сельской дороги на край поля и повернулась лицом к Майклу. Была непроглядная черная ночь. Густые облака, как безмолвный вор, украли с неба луну и звезды. В этом глухом месте, в поле, без домов и придорожных магазинов, я вспоминала свои собственные ошибки.

– Я знаю, каково это чувство, когда ничего нельзя исправить, Майкл, – сказала я, откинув голову на подголовник.

– Что такого ты могла сделать, мама? – спросил Майкл. – Курила марихуану в шестидесятых? Все делали это. – Он выглянул в пассажирское окно, и я проследила за его взглядом.

Тонкие стебли кукурузы, как спицы, торчали сквозь сугробы. Двигатель автомобиля ритмично выстукивал шимми и завывал на высокой передаче, как осел, рвущийся с привязи. Я вдохнула полную грудь воздуха, как перед прыжком в омут, и начала молиться. Спасибо, Боже, за спасение моего сына и его желание вылечиться. Пожалуйста, подскажи мне правильные слова, которые помогут ему. Слова, чтобы объяснить, что он не единственный, кто совершает ошибки. Слова, чтобы убедить, что никакие поступки сына не заставят меня разлюбить его .

Майкл выпрямил спину, насколько ему позволял все еще пристегнутый ремень безопасности. Он, потупившись, смотрел на свои колени, его руки безвольно свисали вдоль кресла. Последние два года друзья спрашивали меня, как я могла простить Майклу употребление наркотиков, бессонные ночи, воровство. Они не могли понять, что мне ничего было ему прощать; что бы ни совершил Майкл, я бы не смогла любить его меньше. Он был моей яркой сияющей звездой, свет которой погас на некоторое время, и я готова сделать все, чтобы помочь ему зажечь этот свет снова. Если мои признания помогут ему понять, что мы все совершаем ошибки, но они не должны определять всю нашу жизнь, то я расскажу ему о своей. Мне хотелось, чтобы он поверил, что у Бога есть лучшие планы на его жизнь.

На проселочной дороге, в темную зимнюю ночь, я призналась в дурном поступке из своего прошлого, который преследовал меня все эти годы. Ошибка, которую я не могла исправить. Майкл тоже признался мне.

Он кусал свою щеку, но это не помогало остановить слезы, как дождь струившиеся по его лицу.

– Хорошо, что ты рассказала мне об этом, мама. – Он вытер нос рукавом, потом фыркнул и усмехнулся, сообразив, что сделал. – Я не знаю, как это сказать, но сейчас я люблю тебя больше, чем мог себе когда-нибудь представить. – Он обвил руками мою шею и прижался ко мне с тем же удовольствием, как тот маленький мальчик, которого я качала на руках в воде озера Руни, тот маленький мальчик, который доверял мне настолько, что позволил отпустить руки и поплыл самостоятельно.

– Знаешь, мама, я не смог бы справиться без вашей любви и поддержки, твоей и Патрика. Это единственное, что у меня есть. – Он вытирал руками слезы с лица, как будто стирал ластиком свои ошибки.

В ту ночь мне было труднее отпустить Майкла, чем два месяца назад. Может быть, потому, что я так отчаялась спасти его жизнь тогда, что была готова передать его в руки любого, кто пообещает помощь. А может, из-за выражения его лица, когда он, уходя, оглянулся с прощальной улыбкой. Что-то изменилось. Едва уловимый свет в его глазах, который напомнил мне прежнего Майкла. И одна-единственная слеза на его впалой щеке.

–  До свидания, мама, – беззвучно сказал Майкл.

Он повернулся и пошел вверх по ступенькам. Подойдя к входной двери в центр, Майкл, не оглядываясь, помахал на прощание рукой. Точно так же, как летним утром в коттедже, выпив последний глоток чая из моей кружки; точно так же, как перед прыжком с пристани в кристально чистые воды озера Руни.

...

Признаваясь в своих грехах друг другу и молясь друг за друга, вы можете исцелиться.

– Джеймс 5:16

Камни в туфлях

Дорогая Дэб,

у меня всегда были узкие стопы. Когда я была маленькой, у меня был плакат с изображением девочки и слоганом «Если туфли подходят, это ужасно» . Единственный фасон обуви, который я могла носить, это туфли со шнурками, чтобы они не хлопали при ходьбе и не натирали мои пятки. Даже самые лучшие «Хаш паппиз» [10] были мне велики, и, как бы туго я ни завязывала шнурки, все равно оставались достаточно большие зазоры, чтобы в них попадали случайные мелкие камни. В конце каждого дня я скидывала мои туфли и, перевернув, вытряхивала набившийся в них щебень. Иногда в обувь проникали камни покрупнее, и мне приходилось прекращать игру, чтобы избавиться от них немедленно. Случалось, что я игнорировала неудобство, пока не обнаруживала окровавленный носок на ободранной ноге. Мы – такие забавные существа, Дэб. Я не могу сосчитать, сколько раз мне пришлось терпеть боль из-за одного камня, когда все, что я должна была сделать, – признать, что это больно. Гордость. Юность. И излишняя забота о внешнем впечатлении.

Я рада сказать, что мои ноги в конце концов выросли, и сегодня у меня больше возможностей в выборе обуви. Красные, синие туфли, сандалии с ремешками, туфли с цацками, обувь с открытым носком, босоножки, обувь без шнурков, я люблю их все! Но независимо от того, насколько хорошо они выглядят или насколько они удобны, случается, камни все-таки в них попадают. Разница теперь в том, что я никогда не жду, пока камень поранит мою ногу. Я останавливаюсь, вытряхиваю мои туфли и продолжаю идти вперед. Даааа, преимущества взросления и тяжкий путь познания. Эта маленькая история – лучшая иллюстрация…

Лектор, объясняя аудитории тему управления стрессом, поднял стакан с водой и спросил:

– Сколько весит этот стакан воды?

Ответы варьировались от 20 г до 500 г.

Лектор ответил:

– Абсолютный вес не имеет значения. Все зависит от того, как долго вы собираетесь его держать. Если я буду держать его одну минуту – это не проблема. Если я буду держать его час – у меня заболит правая рука. Если я буду держать его целый день – вам придется вызывать «скорую помощь». Во всех случаях это тот же самый вес, но чем дольше я его держу, тем тяжелее он становится, – продолжил он, – и так же обстоит дело со стрессом. Если мы вынуждены нести наше бремя постоянно, рано или поздно это бремя становится таким тяжелым, что мы не можем с ним справиться [11] .

P.S. Я надеюсь, что вы вытряхиваете ваши туфли вечером, Дэб. Я слышала, что в них есть несколько камней.

...

Придите ко мне, все вы, кто устал и обременен, и я дарую вам отдых.

– М. 11:28

Время обеда

Дорогая Дэб,

возвращаясь от подруги из Торонто, я остановилась пообедать у моего любимого ресторана на Куин Стрит Уест. Мне никогда не нравилось есть в одиночестве в ресторанах, но это не мешало мне знакомиться с новыми местами. Я научилась брать с собой книгу. Когда я читаю, я не чувствую одиночества. В свое время я чудесно пообедала с Холден Колфилд, мисс Хэвишем и детективом Лукасом Дэвенпортом.

В ресторане я нашла в тихом уголке у окна небольшой столик, залитый светом полуденного солнца и поэтому очень удобный для чтения. Я заказала бокал кьянти и пиццу «Санто Стефано»: сыр моцарелла из буйволиного молока и нарезанные помидоры на тонкой, хрустящей корочке, посыпанные свежей рукколой и пармской ветчиной. У меня слюнки потекли при воспоминании о том, как я ела такую же вкуснятину в последний раз. Соленая ветчина в сочетании с горьковатой зеленью и сладким сыром – просто рай на тарелке. В ожидании обеда я с удовольствием потягивала свой кьянти, свободно устроившись в уютном уголке для чтения.

Я закончила первую страницу, когда две молодые мамочки с четырьмя малышами сели за стол рядом с моим. Я улыбнулась им, когда они попросили дополнительные подушки на стулья, насыпали по горстке рыбных крекеров перед каждым ребенком и вытряхнули игрушки и книжки-раскраски из их рюкзаков. На протяжении всего обеда мой уютный уголок был наполнен щебечущими голосами, поющими «У старого Макдональда была ферма». Матери ловили падающие куски пиццы, следили за тем, чтобы красный острый соус не попадал в глаза и снова и снова напоминали детям: «Сидите спокойно!» Это не помогало. Дети продолжали подпрыгивать вверх и вниз, как квартет попрыгунчиков.

Наблюдать за шалостями за столом и попытками матерей спокойно выпить их пенистый латте было интереснее чтения моей книги. Мне вспомнились дни, когда я с моими сыновьями ходила в ресторан: следы их маленьких зубов на моем горячем бутерброде с сыром и их слюни на моем стакане диетической колы.

Когда они начали собираться, одна из матерей посмотрела на меня и сказала:

– Мы с моей подругой наблюдали за вами во время нашего обеда и завидовали. Вы можете в одиночестве наслаждаться едой с бокалом вина. – Она убрала игрушечную пожарную машинку в свой пакет и вздохнула. – Я все бы отдала, чтобы поесть спокойно. – Ее сын помчался к двери, и она побежала следом, чтобы поймать его.

...

Существует время для всего и сезон для каждого дела под небесами.

– Екк. 3:1

Кто твой грэм?

Дорогая Дэб,

теперь, когда я наседка без птенцов и живу в одиночестве, я часто страдаю оттого, что мне некого обнять. В такие дни я отправляюсь к моей сестре Лайзе, чтобы поднять себе настроение. Я захожу через переднюю дверь, роняю свою сумку на пол и кричу из фойе:

– Кто обнимет тетю Марджи! – Ее восьмилетний сын Оуэн, взлетает по лестнице и бросается в мои объятия.

Он обвивает руками мою талию и сжимает меня изо всех своих мальчишеских сил. Я обнимаю его в ответ и говорю:

– Спасибо, милый, ты умеешь обниматься лучше всех в мире. – И он сжимает меня еще сильнее.

Иногда я притворяюсь, что плачу и жалобным голосом говорю:

– Я скучаю по Майклу и Патрику!

И тогда Оуэн прижимается своей веснушчатой щекой к моему животу и говорит, что любит меня.

Несколько недель назад я была в гостях у Лайзы, и ее пятилетняя дочь Сара подошла ко мне и спросила:

– Можно я сяду с тобой, тетя Марджи?

Мягкое кресло в их гостиной было очень удобным местом, чтобы, прижавшись друг к другу, вместе читать рассказы. Я широко разводила руки, и Сара взлетала в кресло с ловкостью гимнастки. Она скручивалась в клубок на моих коленях и пристраивала голову под моим подбородком. Ее каштановые кудри длиной до плеч были влажными и пахли, как шерсть маленького щенка, несколько колечек приклеились ко лбу. Я непроизвольно накручивала ее пушистые пряди на свои пальцы. Несколько мгновений мы сидели молча, ощущая лишь ритмичное биение наших сердец.

Лайза готовила обед на кухне. Мы слышали, как она хлопает дверцами шкафов и крошит овощи.

– Ты останешься на обед? – спросила она, перекрикивая шум воды, льющейся через край кастрюли, которую она наполняла.

Мне было приятно ее приглашение. Простые блюда, приготовленные Лайзой, были вкуснее, чем в большинстве изысканных ресторанов.

– Тетя Марджи? – Сара сняла с моей руки кольцо и надела его на свой большой палец. – А кто твой грэм? Она примерила кольцо на каждый из своих пальчиков и снова вернула на большой, вращая его, как игрушку.

– Что ты имеешь в виду, дорогая?

Грэм – это её отец. Он работает на первом этаже в своем домашнем офисе.

– Кто твой грэм? – повторила она и села, повернувшись ко мне лицом.

– Ты имеешь в виду, кто мой папа ? – уточнила я. – Мой папа – это твой дедушка, милая. – Я вспомнила, как мои собственные сыновья путались в родственных связях и названиях, когда они были маленькими. Кто кем кому приходится – очень сложный вопрос, когда вам пять лет.

– Нет… твой грэм , – настаивала она. – У тебя есть? – Сара пристально смотрела на меня темными глазами и ждала.

– Ты имеешь в виду мужа, дорогая? Как твой папа для твоей мамы?

– Да… твой грэм! – Ее лицо загорелась. – Кто он? – В нетерпении она жевала нижнюю губу.

– У меня нет грэма, милая. Тетя Марджи теперь живет одна.

Сара снова прижалась ко мне и пристроила голову под моим подбородком. Она глубоко вздохнула полной грудью.

– Мне грустно, что ты живешь одна. – Она играла верхней пуговицей на моей блузке.

– Я знаю, – сказал я. – Иногда мне тоже грустно, милая. – Я обнимала ее и нежно гладила по шелковистым волосам…

...

Я не одинок, пока со мной мой отец.

– И. 16:32

Пять гладких камней

Дорогая Дэб,

Мой папа был прав, называя меня фантазеркой. У меня до сих пор бывают очень странные сны, а иногда, просыпаясь, я вижу их так же ясно, как приключенческий фильм на большом экране. Сегодня ночью я видела сон о Давиде и Голиафе. Мне трудно сказать, была ли я Давидом или уродливым великаном, и почему вообще они мне приснились. « Господи, мне нужно больше гулять! » – подумала я и попыталась сосредоточиться на гостях, которых ждала к завтраку. Но, убираясь на кухне, я никак не могла избавиться от мысли об этом сне. Я присела с чашкой горячего кофе и попытались понять, что меня беспокоит. Почему я не могла перестать думать о Давиде и Голиафе? Мне пришло в голову просмотреть рассказ о них в моей Библии.

[Давид] выбрал пять гладких камней из ручья, положил их в карман своей пастушьей сумки и с рогаткой в руке подошел к [гиганту] (1 Цар. 17:40).

Вот оно.

Пять гладких камней .

Почему пять? Почему не десять? Как насчет нескольких ведер камней? Давид был подростком, и другой парень был ВЕЛИКАНОМ, кроме всего прочего. И почему гладкие камни, а не зазубренные булыжники? Разве они не ранят сильнее?

Меня охватывает разочарование, когда я читаю подобные детали в какой-нибудь истории, и автор не объясняет их значение. Чаще всего я игнорирую это и наслаждаюсь сюжетом истории, но, когда речь заходит о Библии, я убеждена, что должна существовать причина для каждой детали, иначе бы она не упоминалась.

Благодарю Бога за Google, который знает всё. Вот пять объяснений, которые я нашла.

● Пять гладких камней олицетворяют веру Давида. Камни были надежными и гладкими. Он был уверен в них. Используя их раньше для защиты своего стада, он знал, каков будет результат. Он также подготовил еще четыре на всякий случай. Что, если Дэвид, бросив первый камень, не попадет в великана?

● У Голиафа были четыре брата, которые были еще больше.

● Камни олицетворяют Послание ефесянам 4:11: «Некоторые должны быть апостолами, некоторые – пророками, некоторые – евангелистами, а некоторые – пасторами и учителями».

● Пять гладких камней символизируют вещи, которые помогают нам в нашей жизни: молитву, надежду, любовь, веру, доверие.

● Пять камней олицетворяют пять сторон здания Пентагона в Вашингтоне, военная машина по пророчеству в Священном Писании. (Ха-ха… Вы можете поверить в это, Дэб?)

Прочитав более 20 статей о значении пяти гладких камней, мне показалось, что никто не знает этого наверняка. Может быть, камни лишь одна из тех деталей, которыми Бог помог автору привлечь внимание к тому, что он считал важным. Может быть смысл в том, чтобы этот вопрос даже спустя несколько тысяч лет заставлял нас говорить об этом. Я не знаю. Но эти камни, безусловно, заставили меня задуматься…

Мать Тереза говорила:

– Я знаю, что Бог не пошлет мне испытания, с которыми я не смогу справиться. Но мне бы хотелось, чтобы он верил в меня не так сильно.

Неважно, использовал Давид пять камней или двадцать, я думаю, что эта история показывает веру Бога в то, что подросток-пастух может выполнить самую невероятную задачу. И она доказывает бесконечное доверие этого подростка Богу.

...

Если у вас будет вера размером с горчичное семя… ничто не будет невозможно для вас.

– Мф. 17:20

Парень в красной куртке

Дорогая Дэб,

в понедельник я заметила его ярко-красную куртку, дерзкую, как знак остановки на его выпуклом животе. Глядя на его бодрую походку, парня можно было принять за студента средней школы. Он вышагивал, размахивая руками вверх и вниз, как будто был музыкантом из марширующего духового оркестра. Но из-под его бейсболки, натянутой низко на лоб, выбивались седые, как снег, волосы, выдававшие его возраст.

– Посмотри на этого пожилого парня, Патрик! – сказал я. – Шагает, как марафонец… Взгляни на его лицо, «мистер Счастье»… ха, ха!

Патрик сидел, откинув голову на подголовник автомобиля с закрытыми глазами и наполовину съеденным бубликом в руке, в его обычной утренней позе, когда я подвозила его к средней школе Нельсона.

– Тише… пожаааалуйста. – Он протянул руку назад и накинул капюшон своей куртки, натянув его низко на глаза, как покрывало.

Когда я приблизилась к «мистеру Счастье», я слегка посигналила и помахала рукой. Он остановился на середине шага и искоса наблюдал, пока мы проезжали мимо. Было видно облако пара от его дыхания.

– Кто это? – Патрик пошевелился и откусил кусок бублика.

– Я не знаю… Какой-то пожилой человек шагает по улице. Никогда не видела его раньше.

– Почему ты помахала ему?

– Он выглядел так, что мне захотелось помахать ему. – Засмеялась я и поняла, что поступаю так же, как мой отец, когда я была подростком. Чем смущал меня до смерти. Он приветствовал незнакомых людей, опуская вниз окно, и, высунув голову на улицу, говорил:

– Хэй, приятель… как дела?

– Ты странная, мама. – Патрик закатил глаза.

На следующее утро «мистер Счастье» снова встретился нам. Я посигналила и помахала ему рукой. Он остановился и искоса посмотрел на нас. Патрик закатил глаза.

В четверг «мистер Счастье» помахал в ответ.

Патрик сказал:

– Не может быть. – И, приподнявшись, посмотрел на него через плечо. – Боже, его куртка – такая яркая, мама.

Он переименовал его в «Парень в красной куртке».

Каждое буднее утро той осенью мы встречали парня в красной куртке. Я сигналила и приветствовала его взмахом руки, а он отвечал мне. Патрик перестал натягивать свой капюшон на глаза и начал наблюдать за ним.

– А вот и он, мама! – восклицал он. – Смотри, как он вышагивает – парень на задании. Но Патрик никогда не приветствовал его. Он не считал это хорошей идеей.

Один раз парень в красной куртке помахал мне прежде, чем я посигналила ему.

В течение шести месяцев каждый буднее утро мы с улыбкой приветствовали друг друга: давние друзья и их повседневный ритуал. В начале мая, когда из почек на деревьях начали распускаться листья, Патрик наконец поднял руку к окну. Он кивнул парню в красной куртке. Тот ответил ему тем же.

P.S. Сегодня я думаю обо всех иностранных студентах, участвующих в Вашей программе, Дэб. Им повезло.

...

Не забывайте радовать незнакомцев, потому что, поступая так, некоторые люди радовали ангелов, не зная об этом.

– Евр. 13:2

Желание сердца

Дорогая Дэб,

однажды мой друг спросил меня:

– Каково желание твоего сердца?

Так как я никогда не имела трудностей с желаниями , миллион идей промчался в моей голове: выходные с Джорджем Клуни – на верхней строчке списка. Дальше следовали путешествие по магазинам Парижа и семейный отдых. Я с сыновьями не проводила отпуск вместе с тех пор, как мы переехали в Канаду в 2003 году. Как бы мне хотелось поехать с ними куда-то, втроем, без работы, мобильных телефонов или компьютеров! Я тосковала по тем летним дням на озере Руни, когда мы были так близки.

Завершение и продажа моих мемуаров – огромное желание. Не могу представить себе, каково это, чувствовать в руках «Разрисованный диван» , переворачивать каждую страницу, наслаждаться каждым выстраданным словом и перечитывать последнюю строчку снова и снова. И если уж составлять список желаний, я хотела бы, чтобы Опра и два миллиона других читателей делали то же самое. Определенно, верхняя строчка за выходными с Джорджем. Финансовая безопасность входила в первоначальный список тоже, но я вычеркнула этот пункт, потому что беспокойство о деньгах вызывает у меня сыпь.

Когда я перечисляла все желания моего сердца быстрее, чем шестилетний читает алфавит, мой друг остановил меня и сказал:

– Я не имею в виду то, что ты хочешь , Маргарет. – Он закатил глаза. – Мы все хотим отдохнуть.

Он объяснил, что желание сердце – это больше, чем то, чего мы хотим. Желание сердца – это то, что заставляет двигаться вперед к той жизни, к которой мы стремимся. То, что будет поддерживать наше сердце и силу духа, пока они не переполнятся невообразимым умиротворением. Мой внутренний голос тут же заметил, что Джордж Клуни мог бы быть очень полезен для поддержки моего сердца, спасибо огромное , но я запретила этому голосу высказываться и ответила моему другу, что мне нужно время обдумать его вопрос.

Много дней я спрашивала свое сердце вновь и вновь: Что заставляет тебя двигаться вперед, чего ты хочешь и чего тебе не хватает? Что ждет тебя такого, обо что ты могла бы споткнуться и не заметить, потому что слишком занято своим списком желаний и своей жизнью?

Однажды утром я проснулась, точно зная, что это было.

Свобода.

Мое сердце хочет свободы, чтобы быть писателем без каких-либо ограничений, свободы снова любить без страха и свободы слышать Бога без сомнений на своем жизненном пути.

Ага, свобода будет поддерживать мое сердце и принесет мне покой.

...

Он может даровать вам желание вашего сердца и исполнить все ваши планы.

– Псалом 20:4–5

Возвращение домой

Дорогая Дэб,

Моя сестра Лайза торжественно прошла через переднюю дверь с тарелкой домашних малиновых кексов, еще теплых после духовки. Январский холод ворвался вслед за ней и заставил меня содрогнуться, проникнув сквозь мой зимний флисовый халат.

– Я сделал это с любовью для тебя! – пропела Лайза, скидывая свои сапоги и вручая мне кексы.

Аромат корицы, мускатного ореха и коричневого сахара навеял воспоминания об озере Руни, от которых мое сердце сжалось. Этот же пряный аромат наполнял наш коттедж каждое лето, когда я пекла мальчикам их любимые булочки с корицей. Я ничего не пекла с тех пор, как продала коттедж, чтобы вернуться в Канаду.

Я включила кофеварку, а Лайза скользнула в кожаное кресло с высокой спинкой, как у королевского трона. На ней был ее любимый мохнатый кардиган, одетый поверх красной фланелевой пижамы с катающимися на коньках пингвинами. С собранными в хвост волосами и палевыми веснушками на носу, она была больше похожа на подростка, а не на тридцатипятилетнюю маму с маленьким сыном.

– Как Бог допустил, чтобы это случилось с тобой? – Лайза, перекрестив руки, начала массировать свои плечи. Она вздрогнула, попытавшись откинуться спиной на кресло. Потрепанная кожа выглядела мягкой, как зефир, чем всех вводила в заблуждение.

– Я не думаю, что Бог допустил, чтобы это случилось, Лайза. Просто я влюбилась и приняла предложение о замужестве. А также, я приняла решение переехать сюда. – Кофеварка шумела и брызгала. Я попробовала крошку посыпки на кексах. – Извини, дорогая. Я просто не могу что-нибудь есть сейчас. Я знаю, ты встала рано, чтобы приготовить их для меня, и так красиво украсила их малиной: эти кексы как будто с фотографии из книги по кулинарии.

Я пододвинула тарелку к ней и посмотрела в окно на новый ландшафт, который был моим домом последние шесть месяцев. Ряд фешенебельных домов смотрел на меня с противоположной стороны широкого зеленого бульвара, длиной с футбольное поле. Улицу обрамляли древние клены, как часовые, охраняющие город. Три взрослых человека, взявшись за руки, с трудом смогли бы обхватить ствол гигантского дерева на границе моего участка.

– Я знаю, что ты сама решила переехать назад, Марджи, но посмотри, чего тебе это стоило. Ты надеялась на новую прекрасную жизнь, а теперь все так ужасно! – Лайза больше всех поддерживала мое решение вернуться в Канаду, радуясь, что двадцать лет спустя, мы снова будем жить в одном городе.

Кофеварка просигналила, что кофе готов, и Лайза вскочила, чтобы наполнить наши кружки. Ее хвост раскачивался у нее за спиной, как тетербол [12] .

– Это не справедливо. Майкл и Патрик тоже страдают. Почему Бог допускает это?

Меня удивило, как легко Лайза говорила о Боге. Три года назад я не могла даже произнести его имя вслух. А Лайза рассуждала о нем, как будто это был сосед, живший на той же улице.

– Я думала, что после всех твоих молитв с прихожанами вашей общины в Миннесоте ты была уверена, что это был единственно правильный шаг. Я просто не могу понять, как такое могло случиться. – Она поставила кружки на стол и положила в рот ягоду в сахарной глазури.

Я встала, чтобы размять спину. Мышцы шеи как будто окаменели. Я сделала несколько движений головой вверх-вниз, пытаясь смягчить узел, который вынуждал меня ходить прямо, как модель по подиуму.

– Ты решила, что, если я стала христианкой, моя жизнь должна быть идеальной?

– Нет… Я не думала, что твоя жизнь будет идеальной . Ничто не идеально, я знаю, но я думала, что Бог должен быть на твоей стороне, теперь, когда ты ходишь в церковь и все такое. – Длинный локон выбился из ее хвоста. Она задумчиво накручивала его на палец. – Послушай, Марджи. Разве ты не достаточно страдала из-за развода и всего прочего? Куда смотрит Бог?

Я снова села и посмотрела на нее. Лайза задала тот же вопрос, который мучил меня каждую ночь. Куда смотрит Бог? Я продала наш семейный дом и коттедж ради любви и новой жизни в Канаде, но еще до того, как коробки были распакованы, я осознала, что совершила ошибку. Уже через несколько месяцев после нашего прибытия в Канаду мои новые отношения закончились, и свадьба была отменена. Майкл и Патрик были разочарованы, понимая, что оставили своих друзей и прежнюю жизнь напрасно. У меня было чувство, что я их снова подвела.

– Я не знаю, куда смотрит Бог, дорогая. Возможно, Бог хотел, чтобы я была здесь, и это был способ заставить меня переехать. – Я сделала глоток кофе. – Хотелось бы мне понимать, чего хотел Бог. Если бы я знала, что случится, я никогда бы не переехала.

Лайза стащила резинку с волос и покачала головой. Ее густые золотисто-каштановые волосы с медным отливом упали на плечи. Я скучала по ней все эти годы в Миннесоте. Независимо от того, какую боль я испытывала из-за моей неудачи в любви, я была счастлива, что мы с Лайзой снова могли быть настоящей семьей. Я с нетерпением ждала наших встреч с разговорами о жизни и меня радовала возможность видеть ее больше одного раза в год.

– Ты, должно быть, очень любишь Бога, Марджи. Я – не такая, и я едва его знаю! – Лайза сложила руки на груди. – Вы прекрасно жили в Миннесоте, и ты делала все как надо. Посмотри, как ты изменилась после развода. У тебя были друзья, церковь, не говоря уже о коттедже! Ты так любила озеро Руни. – Она раздосадованно жевала нижнюю губу. – Теперь тебе придется начинать все сначала. Это просто несправедливо! – Самая младшая из пяти сестер, Лайза оставалась по-детски милой, но при этом была яростной защитницей добра.

– Я знаю, что тебе сложно понять это, дорогая, но я не виню Бога. – Я вздохнула, – Может быть, потому, что он мне очень нужен сейчас. Мне необходимо верить, что есть причина, по которой мы должны были переехать сюда, и мне нужно верить, что однажды я пойму, что это за причина. Я легла щекой на преклонного возраста сосновый стол, его прохладную устойчивую поверхность.

Я подумала, сколько слез пролилось над этим столом, сколько гневных кулаков стучали по нему. Канадский продавец-француз сказал мне, что ему почти сто тридцать пять лет, но он все еще крепко и надежно стоит на ногах, втрое старше моих.

Лайза потянулась через стол и крепко сжала мои руки.

– Я так рада, что ты здесь. Я счастлива, что мы можем жить вместе, и ты должна знать, что мой сын и я всегда будем рядом с Майклом и Патриком. – Она сжимала мои пальцы все сильнее. – Но какой ценой. Я не могу смотреть, как ты снова страдаешь.

Цена была высока. Я увезла Майкла и Патрика за тысячи миль от их родного дома, лишив финансовой стабильности и их друзей ради любви, которая оказалась обманом. Мне было необходимо надеяться, что у Бога был какой-то план для нашей жизни здесь. Если бы я не надеялась, я бы потеряла веру. Неважно, как ужасно все было сейчас, в глубине сердца я надеялась, что все уладится. Как мне объяснить Лайзе, что я верю в то, чего не могу видеть?

– Помнишь, когда шел мой бракоразводный процесс, моя подруга Рут прислала мне рождественскую открытку с цитатой из Библии, и я понятия не имела, что она означает? А потом, я нашла эту картину в антикварном магазине? – Я указала на стену позади меня, туда, где она висела. С Богом нет ничего невозможного . Это была единственная картина, которую я так долго не снимала. – Знаешь, что-то случилось со мной в тот день, это было так же захватывающе, как первые моменты влюбленности. Тебе знакомо это чувство, как будто бабочки порхают в твоем животе при мысли о новой любви?

Лайза подняла брови.

– Ты имеешь в виду чувство, которое заставляет тебя согласиться выйти замуж не раздумывая? – Она наморщила лицо, как будто меняла грязные подгузники.

– Ха-ха. Да, я об этом. – Я сняла бумажный стаканчик с кекса и сломала его пополам. – Но это не совсем то же самое. Оно даже лучше, чем влюбленность, дорогая. После того как я увидела эту картину, я решила, что нет такой вещи, как совпадение. Это было просто невозможно проигнорировать. Я действительно искренне верю, что Бог послал эту картину в тот магазин для меня. Или привел меня к ней, так или иначе. Я не знаю, как все это работает у Бога. Но я думаю, он пытался привлечь мое внимание, и это до сих пор пугает меня.

Лайза, сжав губы в жесткую линию, прищурила глаза, как будто пыталась что-то разглядеть в темноте.

– Во всяком случае, – продолжила я, – тогда я сделала выбор, как бы это сказать… верить, что он есть. Бог, я имею в виду. Что он в ответе за все. И что если он любил меня так, как говорила Рут, всё будет так, как должно быть.

Лайза стремительно шагнула к раковине и начала вытирать чистую стойку.

– Хорошо, я могу это понять. Я рада, что ты веришь в то, что Бог поможет тебе справиться, но у тебя все еще большие проблемы, Марджи, – сказала она. – Этот дом стоит слишком дорого, а у тебя нет дохода. Что ты собираетесь делать?

– Мне нужно найти церковь, – вырвалось у меня. Я не была в церкви с тех пор, как мы переехали. Вспомнив Рут, я осознала, как скучаю по ней и нашим общим друзьям. – Мальчикам тоже нужна церковь. У них появилось много друзей в последнее время, и мне кажется, что это поможет всем нам почувствовать себя здесь, как дома.

После того как Лайза ушла, я отправилась в подвал, чтобы разобрать еще несколько больших коробок. Несмотря на то что прошло шесть месяцев со времени переезда в новый дом, я распаковала только самое необходимое. Все вещи, которые делают дом уютным, застряли в состоянии неопределенности, подобно мне. Я стояла перед шестью коробками с надписью «книги» и ощущала, как от досады у меня сжимается сердце и перехватывает горло. Мои книги! Я забыла о них! Как я могла оставить их здесь так надолго, закрыв их голоса в душных темных коробках? Чувства, которые я испытала по отношению к книгам, были просто смешны, особенно если учесть, что я не прочитала ни одной лет до двадцати пяти. В моей семье я была рассказчицей, а не читательницей. Возможно, именно поэтому я ощущала такую привязанность к ним. Кому-то настолько заботливому, готовому потратить время, чтобы рассказывать мне истории. Я поставила коробку на пол, разорвала скотч и сняла крышку. Запах старого картона и бумаги напомнил мой любимый книжный магазин в Миннесоте, рядом с кафетерием, где мы с Рут впервые пили кофе. Рут. Она любила меня независимо от того, сколько безумных историй я рассказывала ей о своей жизни. Или сколько раз я приставала к ней с вопросом, почему Иисус говорил загадками, вместо того чтобы просто объяснить, что он имел в виду. Рут держала меня за руку и помогала мне избавиться от стремления контролировать все в своей жизни, потому что, как мне казалось, это необходимо, чтобы чувствовать себя в безопасности, и она познакомила меня с тем, кому можно доверять.

– Почему вас заботит, знаю я Бога или нет? – спросила я после нашей первой встречи. – Почему это важно для вас?

Рут улыбалась мне, прижимая сумку к груди, как школьница – охапку книг. Она не цитировала Библию и не читала лекций о спасении моей души. Она отвечала так тихо, что мне приходилось напрягать слух, чтобы услышать ее.

– Ах, Маргарет. – Она подошла ближе и положила руки мне на плечи. – Вы знаете, как сильно вас любят.

P.S. Я люблю Вас, Дэб. И Бог любит вас еще больше.

С любовью, Маргарет

...

А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше.

Чудеса

Дорогая Дэб,

Вера – это забавная вещь. Большинство людей хотят верить, а те, кто верят, хотели бы верить еще больше. Мы стараемся измерить веру, как дети, которые спрашивают родителей: «Как сильно ты меня любишь?»

«До неба», – ответила я Патрику, когда он спросил.

«До луны и обратно», – объяснила я Майклу.

Дэб верила до неба, до Луны и обратно . Когда она заявила: «Я надеюсь на чудо», она не знала, что произойдет, она просто надеялась. Дэб не говорила: «Мне нужно чудо», как сказала бы я, и о чем я думала после того, как она рассказала о своем диагнозе. Она сказала: «Я надеюсь на чудо». И она никогда не переставала верить в него.

Вера Дэб в чудо была заразительна. Я заболела ею и не знала об этом до тех пор, пока не написала в одном из писем к Дэб: «Я верю в ваше чудо». Когда ее письма путешествовали по миру, другие люди тоже заражались ее верой. Сотни незнакомых людей писали одно и ту же фразу. Я верю . Может быть, это и было ее чудо. Или, возможно, это было лишь одно из них. Шесть месяцев я писала ей, надеясь, что ее чудо – это исцеление от рака. Но это был чудо, которого хотела я , а не то, что Бог имел в виду, когда прошептал ей эти слова. И это та часть веры, которая особенно тяжела. Доверие. Это часть, о которой я забыла, когда вложила так много сердца в свою веру. А Дэб знала о доверии. Она верила, что Бог подарит ей чудо, независимо от того, будет ли она жива, чтобы увидеть его, или нет. Пока я писала ей письма, я поняла, что, когда вера идет рука об руку с доверием, чудо может произойти.

Как только я начала верить в чудо Дэб, я поверила и в себя тоже. Письма, которые я писала ей, помогли мне открыть секреты, которые я стыдливо скрывала столько лет. Я поняла, что как бы меня не пугал откровенный рассказ о моих ошибках, надеждах и мечтах, уязвимость – это то качество, которое открывает пути для начала красивой дружбы. Я узнала, что самые нежные, личные чувства в наших сердцах – это самое универсальное обращение, которое может соединить нас с незнакомыми людьми поразительными чудесными способами. Вера – это забавная вещь.

За десять дней до смерти Дэб сидела за кухонным столом, а я делала нам тосты с помидорами и острым канадским сыром чеддер. Она отдавала приказы, как голливудский режиссер, отслеживая каждый шаг приготовления сэндвичей.

– Хлеб нужно опускать в тостер дважды. Мне нравятся хорошо прожаренные тосты. Не забывайте положить побольше майонеза и перца – я люблю перец.

Во время обеда Дэб рассказывала истории из своего детства. Она смеялась, вспоминая свою семью с шестью братьями и сестрами, путешествующую по всей Канаде в микроавтобусе, и о том, как она сидела на полу перед задним сиденьем и всю поездку читала книги.

– Я была старшей из семи детей, и мне это никогда не нравилось: когда я был моложе, я хотела быть единственным ребенком в семье. – Она усмехнулась, вспомнив о своих детских фантазиях. – Я очень любила читать. Я читала романы и рассказы повсюду, даже в ванной комнате – единственном месте, где я могла остаться в одиночестве. – У Дэб были яркие голубые глаза, освещавшие ее лицо, глаза, которые, казалось, готовы были рассмеяться в любую секунду. – Чтение – было для меня убежищем. – Она вздохнула.

Я сидела напротив и держала ее за руку, пока она продолжала делиться воспоминаниями о детских приключениях. Для Дэб это был подходящий момент, чтобы вспомнить то, о чем нельзя забывать.

Прямо перед тем, как я ушла в тот полдень, она попросила меня принести ее письма и комментарии от читателей, которые я распечатала и отдала ей несколько дней назад. Она хранила их на маленьком столике рядом с больничной койкой, которая была установлена в ее гостиной.

– Я должна сказать вам кое-что. – Она положила руку на стопку свернутых страниц, которые я принесла ей. Она поглаживала их, как будто читала шрифт Брайля. – Когда я читала ваши письма, мне иногда казалось, будто вы знали, что я чувствую. – Она криво усмехнулась, ее лицо было опухшим и обезвоженным от больших доз стероидов и токсических препаратов. – Я думала, вы писали эти истории только для меня. Но, прочитав эти комментарии, я поняла, как много других людей нуждается в них, – почти шепотом сказала она.

После нашего трехчасового общения ее силы иссякли.

Я встала, чтобы уйти, но она подняла руку, как полицейский, который требует, чтобы водитель остановился. Она еще не высказала все, что хотела, и собиралась с силами, чтобы продолжить.

– Я просто хочу, чтобы вы знали… – Она закашлялась глубоким, мокрым кашлем, положив руку на грудь.

Я собиралась сказать ей, что все, о чем она хочет поговорить, может подождать до следующего раза, но ее глаза сказали мне, что теперь — самое время.

– Я хочу, чтобы вы знали, – повторила она, – что, если моя болезнь вдохновила вас на создание этих рассказов, то рак стоил этого. – Она упала обратно в кресло и улыбнулась мне, удовлетворенная тем, что смогла закончить фразу.

Теперь я задохнулась от волнения. Моим первым желанием было категорически не согласиться и сказать ей, что ничто не стоит таких страданий. Но я этого не сделала. Я не произнесла ни слова. Что-то подсказывало мне, что Дэб действительно так думает. Но в то же время казалось, что она уже выкинула это из головы, и мне нужно принять эту изящную формулировку, которой я не заслуживала, поэтому я сделала единственное, что могла придумать: я положила свою руку поверх ее, и какое-то время мы сидели молча, положив руки на ей письма.

В тот день был последний раз, когда я видел Дэб. Я и сейчас могу представить, как сияли ее глаза, когда она смеялась, вспоминая о чтении в ванной комнате. Я все еще чувствую вкус тех помидоров и сладкий летний аромат, проникавший из соседского сада. Но то, что я помню лучше всего о нашем последнем обеде, – это тот момент, когда мы осознали, что между нами существовала некая связь задолго до нашей встречи, и как мы расхохотались, подобно подросткам, когда вместе воскликнули: «Бог знал!» — в одно и то же время.

Он был единственный, кто действительно мог знать: что, когда мы были маленькими девочками, мы обе использовали истории в качестве убежища. И что, когда мы стали взрослыми, мы прибегли к ним снова.

Одна из нас рассказывала истории.

Другая читала их.

Я буду вечно благодарна Дэб за то, что она позволила мне поведать свои.

С любовью, Маргарет

...

Да, я буду помнить ваши чудеса.

– 77:11 Псалом.

Благодарность

Сочинение – это персональные усилия, но требуется уйма народа, чтобы превратить слова в книгу – особенно эту книгу, которая начиналась как письма больной подруге, предназначаясь для конкретного читателя.

Я выражаю благодарность моей семье и друзьям, которые дали разрешение на использование их имен в этой книге. Я уверена, что немного странно читать о себе в рассказах о прошлом, – если только вы не мой папа, который будет подчеркивать свое имя на каждой странице, где он упоминается!

Следующие люди помогли мне в моей работе, и меня переполняет благодарность за их щедрый вклад:

● Томасу Джейн Решу, экстраординарному наставнику писателей, который научил меня глубоко смотреть в свое сердце и писать о том, что я обнаружила в нем. ● Линн Джонелл, автору и подруге, которая читала первый проект моих рассказов о моем пути к вере и помогла мне найти нужную тональность.

● Рут Конард, миссионеру, министру, автору и дорогой подруге, которая держала мою руку и познакомила меня с величайшей любовью всей моей жизни.

● Моей группе в церкви Вудриджа, которая своей любовью ко мне помогла мне пройти через развод и находить свой путь из леса каждый раз, когда мне случалось заблудиться.

● Друзьям из Миннесоты Марку, Саре, Ив и Хелейн – спасибо за вашу поддержку и воодушевление быть искренней.

● Моей команде поддержки из церкви на площади Веллингтона: Бонни, Фрэн, Хизер Г., Хизер В., Диане и Нэнси – у вас, ребята, большие сердца, вы даете мудрейшие советы и вдохновляете меня всеми возможными способами, вы умеете любить. Вы – супер!

● Молитвенной команде церкви на площади Веллингтона, особенно Хизер и Пенни, за ежедневную молитву о благословении Дэб и всех, кто читал ее письма в течение этих шести месяцев. ● Лен Суит, другу и наставнику, за доброжелательное отношение к незнакомым людям и за объяснение мне истинного значения исцеления.

● Сестре Дэб, Дарлин, за то, что вы превозмогли собственное горе, чтобы помочь мне с началом и окончанием этой книги.

● Джону и Тине, за дружбу и за предоставленную возможность уединиться в Мовангере, их летнем доме, настоящем рае для работы над книгой, отдыха и лечения.

● Доугу, за юридические консультации, участие, энтузиазм и всестороннюю поддержку.

● Жанетт Томасон, автору и другу, за веру в мои слова и за риск представить меня Брайану Норману в «Томас Нельсон».

● Всем в издательстве «Томас Нельсон», чей талант и трудолюбие помогли выходу этой книги. Брайану Норману, за поддержку этой книги с самого начала, за предоставленную мне возможность участвовать в каждом этапе процесса и за чрезвычайно своевременные звонки. Джулии Файрес и ее творческой команде за великолепный дизайн обложки, который заставляет мое сердце биться чаще каждый раз, когда я вижу ее. Рене Чавес, менеджеру проекта, за помощь в выполнении задачи, за любезность и терпение в обучении новичка и за мгновенный ответ на каждое электронное письмо.

● Моей сестре Дэбби, за возвращение в мою жизнь после длительного отсутствия. Я люблю тебя за чтение писем к Дэб, за ежедневные ответы на них с поддержкой и молитвой и за обмен воспоминаниями о нашем детстве.

● Моей младшей сестре Лайзе, за то, что ты всегда была самой большой моей поклонницей и союзником, что плакала вместе со мной, когда я писала о прошлом, которое было слишком тяжело, чтобы говорить о нем вслух; за то, что шла со мной плечом к плечу по жизни, всегда с надеждой в твоем сердце, и за любовь ко мне за каждое слово, которое я когда-либо написала.

● Моим сыновьям, Майклу и Патрику, за то, что научили меня безусловной любви и прощению – вы поддерживали каждое решение, которое я принимала в нашей семье, даже когда вы не соглашались с моим выбором; вы призывали меня продолжать писать в те дни, когда я чувствовала себя опустошенной, и помогли мне смеяться над собой, когда это было особенно необходимо – я невыразимо счастлива быть вашей мамой.

● И Богу, за то, что создал меня, и за то, что дал мне небольшую роль в своей истории.

Кое-что о Маргарет

Я люблю:

● истории о произвольных проявлениях доброты и то, как они вызывают у меня улыбку в течение долгих дней;

● смену времен года, потому что всегда есть место для начала и окончания чего-то;

● небо, за все способы, которыми оно заставляет меня задуматься о вечности;

● быть мамой.

Несколько лет назад, я спросила своего отца, какой я была в детстве и он сказал:

– Ты была самым счастливым ребенком, которого я когда-либо знал – ты всегда пела и мечтала.

Мне потребовалось много времени, чтобы найти ту девочку опять, но я рада отметить, что она вернулась, и я планирую больше не расставаться с ней.

Это моя первая книга, и если вы читаете ее, я буду писать и дальше и мечтать о многом другом…

Пожалуйста, посетите меня на margaretterry.com, на Facebook, или [email protected]

Отзывы о «Дорогая Дэб»

...

«Сочетая в себе достоинства пьесы “На золотом озере” и рассказа “Это прекрасная жизнь”, эта вдохновляющая и увлекательная книга поможет вам принять свои недостатки и стремиться к более глубокой и наполненной жизни. Рассказывая о самых важных моментах своего прошлого в письмах к умирающей подруге, Маргарет Терри повествует о серьезных жизненных уроках, которые помогли ей обрести силу, любовь, прощение, благодарность и веру. Вы будете смеяться и плакать, но главным образом вы поймете, как важно быть с теми, кого вы любите, и делиться с ними самыми сокровенными тайнами собственного сердца».

– Дарлин Гадри Баттс, автор «Уроки от депрессии»

...

«Для каждого, кто тонет в печали, доброта и щедрость – это не пища или подарок. Это участие. “Дорогая Дэб” является прекрасным свидетельством того, что может произойти, когда одна женщина решает стать частью жизни другой, искренне делясь с ней историями из собственной жизни. Как один из тех, кто слышал слово рак и выжил, я подтверждаю, что в моей жизни таким человеком была Маргарет Терри, которая внушила мне мужество продолжать жить».

– Майкл Кашат, вдохновенный спикер, Центр международных связей

...

« “Дорогая Дэб” Маргарет Терри – это твердая рука, которая поддерживает ваш локоть в тот момент, когда вы готовы сдаться. Это голос дружбы, который говорит: “Давайте будем честными”. Столкнувшись с потерей своей подруги, умирающей от рака, Терри отправилась на поиски чудес и нашла их в ее собственной несовершенной жизни. Открывая свои тайны на страницах писем, Терри освещает путь к собственной искренности – и принятию себя – по одной маленькой свече в каждом письме. Эта книга – размышление о благодарности, сосуд исповеди и доказательство того, что можно вернуться к истокам, даже после необратимой потери. Если вы думаете, должна быть более важная причина, чтобы жить , тогда возьмите эту книгу и следуйте за пятьюдесятью пятью маленькими свечами откровения туда, куда Терри приведет вас. Это место, к вашему изумлению, это вы сами».

– Бонни Гроув, отмеченная наградами международного уровня, автор «Лучшее в вас: Обнаружение и развитие сил, данных вам Богом»

...

«Более 400 лет назад Паскаль написал: «Сердце имеет свои мотивы, причины которых невозможно понять». Когда Маргарет Терри мужественно делилась историями из ее жизни, она помогала подруге встретить ее смерть. Тайны каждого – жизнь и смерть – это вопросы сердца. “Дорогая Дэб” поможет вашему сердцу стать лучше».

– Гай Шевро, автор «Мы танцуем, потому что не может летать», «Перекрестки» и «Поймай огонь»

...

«“Дорогая Дэб” – это вдохновляющие истории, полные сердечности и любви. Маргарет Терри – прирожденная рассказчица».

– Дженифер Хаупт, автор, «Я останусь с тобой: Главная миссия женщины исцеление детей мира»

...

«В этом честном и полном нежной любви письме о жизни Маргарет Терри показывает нам, как проявляются настоящие мужество и вера. Закрыв эту книгу, единственное слово, которое я могла произнести: “Аминь!”»

– Энн Хайт, отмеченная наградами, автор «Призрак на черной горе»

...

«Эти письма к умирающей женщине демонстрируют могущество литературы, которая может заставить нас чувствовать надежду и желание жить – даже в самые тяжелые дни. Вера Маргарет Терри создает изящные рамки для пятидесяти пяти небольших, сияющих портретов любви, потерь и прощения. (Для поклонников Анны Ламотт, вот родственная душа!)»

– Марни Джексон, автор «Материнское лоно»

...

«Волнующие рассказы о жизни одной женщины, которые возродили ее веру в дружбу и в Бога… Главный смысл этих писем в том, что необходимо верить, надеяться и не сдаваться перед лицом невзгод».

– Киркус-обозрение

...

«Книга на миллион. “Дорогая Дэб” приводит нас на порог истины и ясности, которые редко пересекаются в жизни».

– Леонард Суит, автор, профессор Дрю-университета, университета Джоржа Фокса и семиотики

...

«Яркие и чистосердечные рассказы Маргарет Терри наполняют достоинством, силой и воодушевлением каждого, кто сталкивается с серьезными жизненными испытаниями. Чтение писем “Дорогая Дэб” как чашка чая с близким другом за проникновенным разговором о наших самых сокровенных радостях и скорбях, открывающим смысл нашего общего опыта, и расставание, с сердцем, полным любви, надежды и единения».

– Вэнди Элейн Нелес, отмеченная наградами, автор, редактор бестселлеров «Горячий яблочный сидр» и «Вторая чашка горячего яблочного сидра» и соучредитель Гильдии слова

...

«Хорошие друзья дарят друг другу самые драгоценные части своей души. В этой книге Маргарет Терри делится своей надеждой, сердечностью, верой и мужеством с Дэб, когда они обе особенно нуждаются в чуде. Перечитывая эти письма снова и снова, вы обретете себя и так же, как эти подруги, обнаружите, что чудеса повсюду, начиная с вас».

– Джанетт Томасон, владелец, издательства «Уайт Стоун»: Истории, помогающие жить

...

«Если вы когда-нибудь задумывались над тем, есть ли Бог или возможно ли чудо в вашей жизни, прочтите эту книгу! В “Дорогая Дэб” Маргарет Терри пишет: “Когда вера идет рука об руку с верой, может произойти чудо”. С этой книгой вы совершите путешествие в мир дружбы и веры, и, когда вы пройдете этот путь с Маргарет, вы встретите женщину, которая обрела Бога и которая больше никогда не согласится на меньшее».

– Рут Таттл Конард, пастор и автор «Создатель женщины: сделана Богом»

Примечания

1

Ба́ффало Сейбрз (англ. Buffalo Sabres) – профессиональный хоккейный клуб, выступающий в Национальной хоккейной лиге. Штат Нью-Йорк, США.

2

Сонни Боно – американский автор-исполнитель.

3

Бордер-колли – пастушья собака

4

Чириоуз – товарный знак сухого завтрака из цельной овсяной муки и пшеничного крахмала с минерально-витаминными добавками в форме колечек.

5

Конга – латиноамериканский танец.

6

Чарльз Миллз Мэ́нсон – американский маньяк-убийца, лидер коммуны «Семья», отдельные члены которой в 1969 году совершили ряд жестоких убийств.

7

Матоун – музыкальный соул-стиль конца 50-х и 60-х гг. XX в. в США, характеризующийся танцевальностью, некоторой гармонической изощренностью, с ориентацией на публику больших городов.

8

Из Л. Б. Коуэн, Ручьи в пустыне, 29 Августа, http://www.crosswalk.com/devotionals/desert/streams-in-the-desert-aug-29-1418672.html.

9

Доктор Сюсс (1904–1991 г.г.) – псевдоним Теодора Сюсса Гайзела [Geisel, Theodor Seuss], писателя и иллюстратора многочисленных книг для детей. Его смешные рассказы и комиксы, стишки и картинки пользуются большой популярностью у малышей.

10

«Хаш паппиз» (Hush Puppies) – товарный знак мягкой повседневной мужской, женской и детской обуви. Символ марки – сидящая охотничья собака, бассет-хаунд.

11

Цитата из http://www.holybible.com/resources/poems/ps.php?sid=1131.

12

Тетербол – мяч, привязанный на длинной веревке к столбу.


home | my bookshelf | | P.S. Я буду жить. Проснуться утром – это счастье |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу