Book: Пояс неверности. Роман втроем



Пояс неверности. Роман втроем

Наталья Апрелева

Александр Егоров

ПОЯС НЕВЕРНОСТИ. РОМАН ВТРОЕМ

Огромное спасибо allaboutan, ice_ice_helga, henriette_79, annika_ff, barabulkin, inesacipa, reader_l, vilet_jevity, youlia_you за бесценную помощь в изучении московской географии, деталей быта и особенностей женского нрава.

Соавторы

[..]

— На что жалуетесь?

— Я не видела у тебя этого свитера.

— Какого?

— Вот этого.

— Вот этого полосатого?

— А ты видишь здесь еще какой-нибудь? С вывязанными лошадками и норвежским орнаментом?

— Ну, мало ли. Вот в прошлый раз ты молчала-молчала, а потом спросила меня, как мне нравится Элла. Я не помнил, кто такая Элла. А ты сказала, что это новая горничная Шустова, она подавала нам кофе и торт с вишнями. У Шустова. «Черный лес».

— Какой лес?

— «Черный лес». Торт так назывался — «Черный лес». Вот его я запомнил, а Эллу — нет. А ты спрашивала. И сильно гневалась. Ты решила, что я полюбил Эллу. Неземной любовью. Эн эл.

— Перестань. Меня бесит твоя страсть к аббревиатурам. Это не смешно. Это даже грустно.

— Э эн эс. И дэ гэ.

— Так. Что за свитер, может быть, все-таки скажешь?

— Обыкновенный Ферре.

— Ты сам купил?

— Отличный вопрос. То есть у нас считается, что я не в состоянии купить себе дурацкий грошовый свитер?

— Ферре — это не дурацкий грошовый свитер… Тебе подарили его, да? А кто?

— Да мать твою так!.. Сколько можно!..

ж., 45 л.

Все повторяется.

Вздрагиваю от участливого вопроса продавца, или как сейчас правильно называются эти девушки в супермаркетах, двигающие картонные упаковки вдоль по полкам, — менеджер зала, консультант, мерчендайзер, бог знает.

— Вам помочь, женщина?

Девушка поправляет форменную темно-красную жилетку, на ее подбородке крупная коричневая родинка, густо поросшая темными волосами, похожая на мокрицу со многими ногами, — довольно неприятно, неужели никак нельзя избавиться. Впрочем, твои мокрицы многим хуже, подруга, одергиваю себя привычно. И ног у них не меньше.

Благодарю за участие, отказываюсь от помощи, стыдливо осознаю, что уже несколько минут оживленно обращаюсь к банке маринованного имбиря. Вообще, я часто разговариваю вслух, неважно, что в большинстве случаев я при этом одна. Или вот в обществе имбиря. Проговариваю наши чудные диалоги. Замечаю за собой, что тоже начинаю сводить к аббревиатуре те или иные выражения. Эта Его привычка, такая вредная. Такая притягательная.


— Почему ты никогда не можешь сказать, о чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Я трижды просила тебя сделать телевизор потише.

— Извини.

— То есть ты настолько ушел в свои мысли, что не слышал.

— Я извинился.

— У тебя есть кто-то еще!


В ответ он красиво ложится на кровать, красиво заводит руки за красивую голову и красиво улыбается. Еще может красиво взъерошить темные волосы — мальчишеский жест — и я наконец-то замолкаю, побежденная. Жду, когда Он скажет:

— Иди сюда!

Он говорит это не всегда. В последнюю нашу встречу не говорил, да и в предпоследнюю тоже, и мы валялись автономно в прямоугольных подушках, по разные стороны кровати, зачем она такая большая, кто-нибудь знает. Вся квартира кажется меньше, чем Его кровать, никогда бы не подумала, что так бывает, а вот бывает.

Огромное бежевое покрывало Pratesi из монгольского кашемира — сама тащила из Италии в безразмерном пакете с ручкой — по краям три нашитые бархатные полоски в полсантиметра шириной, обычно я начинаю нервно ковырять одну из них ногтем, выдергивая нитки. Варварство, разумеется, но мне нужно как-то себя занять, успокоить. Вынимаю сигареты, Он достает пепельницу, всем своим видом выражая, что не одобряет курение, я знаю, закуриваю и выдыхаю беловатый дым. Мое отражение в дверце напрочь зеркального шкафа-купе теряет пугающую резкость, можно не бояться увидеть признаков ураганного старения и осыпания лица, мои вечные страхи. Просто темные волосы, просто темные узковатые глаза, просто широкие скулы.


— Не могла дозвониться до тебя вчера.

— Телефон разрядился. Батарея совсем не держит.

— А вот мой телефон почему-то никогда не разряжается внезапно.

— Везет тебе!

— Просто надо иногда смотреть на уровень зарядки, это не так сложно.

— Ты помешана на контроле. Тэ пэ эн ка. Ты даже несчастный уровень зарядки пытаешься контролировать.

— Я не помешана на контроле.

— Да-да. Ты послушай себя. Вчера в ресторане. Или когда мы были?.. «Так, вот это я пробовала, полная ерунда, закажи себе семгу-гриль, они ее не очень портят…»

— И что?

— И ты говоришь, что не помешана на контроле?


Громко смеюсь, смех вполне осязаемо падает розоватыми имбирными лепестками на почти чистый магазиновый пол и лаковые носы моих вишневых сапог, «когда идешь, носки ставь врозь и помни, кто ты такая!» — советовала Белая Королева. Послушно делаю выверенный шаг, потом второй.

С каких-то пор в «Седьмом Континенте» продают живые цветы, никогда не замечала раньше. Люблю цветы какой-то такой любовью, немного даже болезненной, переживаю, что им дается плохой уход, например. Десятки свежих роз плотно утрамбовали в высокие пластмассовые емкости, ни кислороду, ни воды в достаточном количестве. На несколько минут замираю и у отвратительных оранжевых вазонов, качаю головой, ко мне спешит очередная девушка в темно-красном жилете, открывает рот в перламутровом блеске дешевой помады. Нет, благодарю вас.

Надо делать простые, привычные вещи: наполнить тележку, не думать о плохом, подойти к кассе, вспомнить о яблочном соке, Он предпочитает определенной марки, добавить несколько пачек. Вернуться к кассе. Дотянуться до сигарет, взять красные «Давидофф».

Кассир — приветливая девица с бейджиком «Любовь», волосы выкрашены в иссиня-черный цвет, плохо гармонирующий с ее хорошеньким розовым лицом и голубыми глазами. У семейной пары впереди меня не сканируется большой пакет с королевскими креветками, кассир «Любовь» вводит цифры кода вручную, извинительно улыбается. Выгрузить на движущуюся ленту Его любимые колбаски чоризо, заметить заинтересованный мужской взгляд, чуть повернуть голову вправо — симпатичный мужчина в военной форме смотрит внимательно, готов улыбнуться, губы вздрагивают, чуть приоткрываясь. Расстроиться — ну вот, и никаких эмоций, даже и глазом не моргнула, даже и звезды на погонах не посчитала, а откуда взяться эмоциям, если все они остаются между складок простыней, под прямоугольными подушками.

Ах, этот «Седьмой Континент», из моих покупок не сканируются сливки, ладно, аппарат возражает против излишеств с королевскими креветками, но сливки?.. Воспользовавшись паузой, достать пластиковую ВИЗУ, кассир «Любовь» проделывает необходимые манипуляции, дождаться появления чека.

— Одну минуточку, — услышать из-за спины, — я ведь могу уже оплатить?

Военный с так и неподсчитанными звездами протягивает кассиру «Любовь» аккуратно расправленные купюры, а мне — чайную розу на упругом стебле.


— На что жалуетесь? Эн че жэ?

— Никогда не любила ноябрь.

— А теперь полюбила?

— Да. Небо такое в ноябре.

— Какое? Низкое облачное?

— Серое прозрачное.

— Эс пэ. Прекрасно.

— Как твои глаза.

— Да ты в душе поэт. Я вот иногда не помню, какие там у меня глаза.

— А у меня?

— О, чччерт. Ну что за бабство. Сейчас ты начнешь биться в истерике: аааа!!! не помнит, какие у меня глаза!!! Подлец!!!

— Значит, я права, и ты не помнишь.

— Значит, я прав, и ты собралась тупо бабски скандалить.


Погрузиться с сумками в автомобиль, Чистые Пруды, Кривоколенный переулок, оказаться дома, заварить чаю, позвонить и не дозвониться, закурить, включить компьютер и написать сыну письмо.

«Привет, милый Алеша, что у тебя за странные настроения, они меня немного пугают и уж точно — удивляют. Разумеется, ты не должен возвращаться домой, ничего такого я от тебя и не жду. То, что тебе предложили постоянную должность в университетской клинике, — это прекрасно, мне кажется, лучшего и желать-то нельзя, и соглашаться надо непременно. В ближайший месяц постараюсь приехать к тебе, помочь устроиться на новом месте, не думаю, что жить в отеле — такая уж хорошая идея. Надо снять небольшую квартиру, я уже посмотрела предварительно в Интернете, уровень цен вполне приемлем. Виза моя благополучно открыта еще на год, жди мать. Тем более что опыт по осваиванию новых пространств у меня после переезда компании возрос. Спасибо за интерес, теперь все нормально, и специальный телефонный человек до нас добрался, правда, с приключениями. Звонит мне: „Здравствуйте, я вот такой-то такой-то, остановился у хлебного магазина, как к вам пройти-проехать дальше?“ Отвечаю: проехать уже никак, сейчас девочки вас встретят и проводят. Поднялся, все сделал, получил подписанный наряд и сумму денег, ушел. Часа через два звонок. Беру трубку: „Здравствуйте, я вот такой-то такой-то, остановился у хлебного магазина, как к вам пройти-проехать дальше?“ В панике отсоединяюсь, прошу Леночку сварить мне кофе, Леночка приносит кофе, и я начинаю смеяться».

Перечитать написанное, закурить еще, убрать историю с монтером, зачем перегружать мальчика офисным безумием. Отправить письмо, рассмеяться в монитор, как же это здорово, электронная почта.

Подумать: зачем я соврала сначала себе, а потом сыну. Я ведь не приеду в ближайший месяц, я помешана вовсе не на контроле, я помешана на Нем.

ж., 19 л.

И совсем я не собиралась первой строчкой написать «привееет, мой дорогой дневничооок», еще каким-нибудь разным цветом, наоборот. Ха-ха, наоборот не в смысле «чао, мой отстойный дневник», а просто ведь в этом классном блокноте даже неохота писать всякую шнягу. Любимый мне подарил крутой молескин, я не знала сначала, что это вообще за штука, молескин, и немного удивилась. Глупый подарок — записная книжка, ну правда же, ну?..

Но потом я нагуглила про свой подарок вот что: «Новый эксклюзивный Moleskine Artist Collection Daily Planner — это ежедневник на 2010 год, выпущенный ограниченным тиражом в блестящей мягкой черной коже. Дизайн ежедневника разработан всемирно признанным художником Marti Guixe. Страница размером с ладонь позволяет удобно разместить записи о планах и встречах на каждый день. Особый гибкий переплет обеспечивает удобство использования записной книжки в открытом виде. Восхитительная черная кожа в этой модели Moleskine выделит вас среди окружающих и защитит внутренние страницы от случайной влаги и сминаний. Эластичная резинка удерживает страницы вместе, а закладка помогает быстро найти текущую дату. Листок двуцветных наклеек поможет вам сделать ежедневник молескин поистине уникальным».

По-моему, это очень оригинально — вести дневник именно в красивом дорогом молескине, а не тупить, как все, в дурацких ЖЖ, дико надоевших.

Быстро набрала Любимому сообщение: «Спасибо котик целую», и никаких тупических смайликов, не люблю. Смайлики — полный отстой, а еще мы вчера были с девчонками в большом книжном магазине на Мясницкой, так там Ксюха вцепилась в дурацкую брошюру с названием «Двести пятьдесят супер-смс на все случаи жизни» и хотела ее купить, но мы с Ариной сказали, что она нас позорит. Тогда она стала искать новую книгу вампирской писательницы, тоже забыла название, хи-хи, и нашла, но новая книга была уже про каких-то инопланетян. Не вампиров. Ксюха чуть не разрыдалась, потому что чокнулась со своими вампирами и мечтает познакомиться с парнем, похожим на сумеречного Роберта Паттинсона. Подумала, что Любимый очень напоминает этого актера, только глаза у него светлые, я говорю, темно-белые, правда, я где-то читала, что и у Роберта Паттинсона настоящий цвет глаз голубой, а во время съемок ему приходилось постоянно носить контактные линзы, потому как что за вампир с голубыми глазами.

Простилась с подругами: чмоки-чмоки. Побежала в метро.

У меня самой разноцветные глаза, если что. Как-то познакомилась с одним уродом в «асечке», так он все орал: «Ты гонишь, не могут зены быть утром серыми, вечером зелеными» — а мои вот могут, и ничего.


— На что жалуетесь?

— Ты заманал своим «на что жалуетесь»! Что ли, нельзя по-нормальному разговаривать, бл?..

— О, как интересно! Может быть, ты меня и поучишь? Дашь мастер-класс разговорной речи?

— Может быть, и поучу. А может быть, и нет.

— В последнем случае страдания мои будут чудовищны… Снимай штаны.

— Прям сейчас.

— Снимай, говорю! Мне через полтора часа надо в центре быть.

— Чего делать?

— Работать, любовь моя! Ты, наверное, забыла — что это такое…


Сейчас отвлеклась, звонил Славка-водитель, сказал, что мою завтрашнюю поездку к рекламодателю в Зюзино вычеркнула из списка лично Барыня. Может быть, ей неприятно само слово «Зюзино», оно очень дурацкое, конечно, но теперь мне придется как-то пиликать туда на метро, а я не очень еще ориентируюсь в Москве и вообще.

Перезвонила Любимому и простонала, что ненавижу Зюзино, и не сможет ли он. Любимый сказал, что сможет, если я сейчас брошу страдать фигней и приеду к нему, мне откроет его помощница по хозяйству Мымра Петровна, а он будет вечером. «Я бэ вэ», если точно, он сказал, потому что вечно бормочет что-то, сокращая слова до первых букв. Так что, дорогой мой молескин, придется собираться и мчать, Мымру Петровну ненавижу, она меня тоже, Любимый, конечно, супер, но изображать оргазмы я уже заманалась. Не знаю, мне кажется, что их вообще не бывает ни у кого, и все врут, как я. Сговорились и врут.



м., 29 л.

Она меня называет Любимый, я знаю. Вот именно так, с заглавной буквы. Несколько официально, как будто это моя фамилия. Алло, позовите товарища Любимого. Любимый, вы уволены.

Шикарно звучит.

Предполагается, что это важно для меня — быть Любимым. Пусть и не Первым (ну, котик, ты же понимаешь, это была вроде-как-влюбленность, вроде-как-выпускной, я была такой гадкой в летнем лагере, и вообще).

«Пусть и не Последним», — добавляю я равнодушно. И беззвучно.

Моя настоящая фамилия живет у нее в телефонной книжке. Высвечивается на дисплее рядом с аватаркой, когда я звоню. Так что для ее телефончика никакой я не «Любимый». Просто один из списка. Пусть и озвученный отдельной мелодией: believe те, whazza fuck, you leave те — что означает «Не дадите Евровидение — отключим газ».

Неактуальный рингтон. Староват. Может, от кого другого остался?

Но вот у кого-то на столе блеет такой же Билайн, и я нервно оглядываюсь. Там, вдалеке — длинная сутулая брюнетка без возраста жрет свой десерт с крохотной тарелочки. То есть — уже не жрет. Уже она бросает со звоном ложечку и хватает телефончик.

«Алло, cheri», — говорит она, торопливо сглотнув.

Это — благостная кофейня на Большой Никитской, вечно набитая богатым сбродом, иностранцами филармонического вида и такими вот трепетными дамочками в режиме вечного ожидания. Дамочка щебечет что-то по-французски. Что-то про la musique. C'est magnifique.

OK, у вас все получится, думаю я. Настанет день, и он расчехлит свою флейту. Виагра творит чудеса. Только не давай ему слушать этот рингтон.

Брюнетка захлопывает свой телефончик. Кидает мечтательный взгляд в окно. Облизывает губы. И вновь принимается за десерт.

— Желаете еще чего-нибудь?

На меня сверху вниз смотрит официантка «Nadia». Золотой бейджик на ее груди. Желаю ли я? Тонкий вопрос.

— Будьте добры, еще эспрессо, — говорю я вежливо. Она чуть заметно улыбается. Чуть заметно теряет ко мне интерес.

Увы, добрая Надежда. Мне не по сердцу ваши маленькие радости. Даже вон тот тирамису за восемьсот рублей, с аппетитом доедаемый брюнеткой. Я сижу здесь битый час, и по всему видно, что чувак, которого я жду, тупо меня кинул.

Его телефон не отвечает. Какой уж там рингтон играет в его телефоне, я не знаю. И как я выгляжу в его телефонной книжке, не знаю тоже.

Знаю только, что мои шансы получить бабло стремительно обнуляются, как счетчик дневного пробега на спидометре.

Через день этот чел проявится. Виновато разведет руками. Сообщит что-нибудь о бюджете, который зарубили на самом верху. Я делал все, что мог, скажет он. Я уже почти согласовал твой процент, скажет он, — но начальство ни в какую. Так что ничего личного, просто бизнес.

Ты думаешь, мне легко?

Прощаясь, он подаст мне влажную руку. И я пожму. А еще через день услышу, что он улетает в отпуск на Сен-Барт.

— Эспрессо, — объявляет Надежда.

— Воистину, — отзываюсь я машинально. Nadia чуть заметно поднимает ресницы. Я даже не хотел с ней шутить, разве что по привычке. У нее красивая грудь и длинные тонкие пальцы, почти аристократические. Не слишком разбавленная барская кровь, думаю я. Должно быть, прабабка пошалила с кавалерийским офицером.

Бедная Nadia. Она могла бы подавать кофе в постель любого нефтебарона. Ее вина только в том, что она появилась на свет далеко от Москвы, в тех местах, где, если по-честному, давно уже не ждут никаких Надежд.

В какой-нибудь Сызрани.

Почему-то мне становится весело. Чтобы это скрыть, я листаю входящие сообщения на своем телефоне.

«Спасибо котик целую».

Это был писк благодарности. Поцелуйчик за молескинчик. Дохрена ценный подарок, что ни говори.

Пришлось потратить два подарочных купона. Презент от редакции СМОГа.

Мо-ле-скин. Кто его знает, что это значит. Кожа мула? А может, моллюска? Можно было бы посмотреть в Википедии, только лень.

Она говорит: «погуглить». «Погуглю». Смешно звучит. «Я тебя гуглю, милый».

И кто только всю эту шнягу внедряет в неокрепшее сознание — MTV, что ли? С них станется. А может, им проплатил рекламу сам этот крутой парень, основатель Google, который якобы русский? Тот, который Россию называет северной Нигерией?

Впрочем, какая нахрен разница.

Сколько раз сам себе говорил: не бери в голову лишнего. Не задавай пустых вопросов, пусть даже и в формате внутреннего монолога. Не загружай мозги своему ангелу-хранителю. Он и так уже малость прих-ел от твоих проблем.

У нас есть вопросы более серьезные, котик, ты же помнишь. Например: с какого перепугу Мамочка вдруг стала такой догадливой?

Давай-ка разберемся хотя бы с этим, мой дорогой ангел-хранитель. Ты же профессионал, я знаю. Ты сохраняешь стенограммы разговоров.

«Почему ты никогда не можешь сказать, о чем ты думаешь?»

(Или еще что-то такое она спросила, какую-то очередную глупую заумность. Инстинкт бабы-собственницы. Ей мало получить твой член. Она не без оснований полагает, что мозг тоже для чего-то нужен.)

«Ни о чем».

(Это я сказал. И ведь даже врать не пришлось.)

«Я трижды просила тебя сделать телевизор потише».

(Это она снова хотела напомнить, кто в доме хозяин. Увы, увы.)

«Извини».

«То есть ты настолько ушел в свои мысли, что не слышал».

«Я извинился».

«У тебя кто-то есть еще!»

(Выпалила она довольно метко. И вот тут-то…)

То есть — уже без скобок: и вот тут-то мне следовало прислушаться к ее словам получше.

Проблема в том, что я ненавижу ее голос.

А тогда я всего лишь подумал: может, она что-то узнала о Гвендолен?

ж., 45 л.

«Ты поворачиваешься на стуле ко мне лицом, это если у тебя крутящийся стул на рабочем месте. Если обычная офисная каракатица — поворачиваешься просто. У нас мало времени, напоминаешь ты, пара минут или вообще одна. Мы не успеем, что ты придумала, говоришь ты еще. Я не отвечаю, я соглашаюсь, пусть минута, шестьдесят секунд, шестьдесят слов.

Опускаюсь на колени, это удобно. Расстегиваю ремень, разбираюсь с ширинкой, пусть она сегодня будет несложной, а то эти „на болтах“, сам понимаешь, утяжеляют процесс. С нежностью рассматриваю твой член, я бы уделила этому больше времени, но секунд и слов мало, приветливо нацеливаюсь воронкою рта, можно застонать, да, скользя вниз-вниз, или оставаться на гладкой головке, создать ей некоторый вакуум, пальцы вниз, положи мне руку на теплый затылок и по желанию участвуй в процессе, мало времени, чтобы не сбиться, я считаю про себя: пятьдесят шесть, пятьдесят семь, горячий фонтанчик в середину нёба, я глотаю, естественно, шестьдесят… шестьдесят секунд, шестьдесят слов. Ты меня целуешь? Тогда шестьдесят… две?»

Письмо от загадочной Гвендолен отправлено, завтра мне обеспечено некоторое Его волнение и даже пыл, ладно, об этом позже.

Стою в ванной комнате, пришла умыться на ночь, но, привычно подумав о Нем, привычно взволновалась, привычно расстроилась и больно прикусила нижнюю губу. Тоже привычно.


— Какого черта!

— Извини, дорогой, помешала?

— А как ты думала, какого хрена вообще врываться к человеку, когда он принимает душ?

— Но ты не принимаешь душ.

— Правильно, а что я, по-твоему, тюлень на арене цирка? Ты будешь глазеть, а я крутить на носу мяч?

— Извини, я ухожу.

— Нет, нет, теперь постой! Что ты себе думаешь, ты вывела меня из себя, а теперь я должен беситься один? Нет уж, ты теперь послушай, что я тебе скажу!

— Я слушаю.

— Никогда, никогда! Никогда не заходи в мою ванную!

— Начать с того, что эта ванная — Марианнина.

— Да! Давай, скажи, что моего тут ничего нет! Нет, ты скажи! Что я себе на говенное чугунное корыто не заработал!

— Это джакузи из акрила.

— А мне плевать! Никогда! Не заходи! Если! Я! В ванной!

— Ты сумасшедший. Так кричишь. Я ушла. Всего хорошего.

— Ну и вали! Давай отсюда! Скатертью дорога!


Поднимаюсь на цыпочки, цепляю пальцем смешную резиновую шапочку в форме растаманского берета, она оранжевая, с выпуклыми цветочками, очень удобная, если я намочу волосы, то завтра придется тратить на их укладку десять минут, у меня нет этих десяти минут. Очень люблю эти колкие струйки от душа, разбивающиеся о мою кожу, в эти моменты я не думаю ни о чем, а живу по привычке, это гораздо удобнее и совсем не больно.

Сегодня наткнулась у театральных касс на старинного приятеля с комедийной фамилией Ртов, уже много лет он перестал разговаривать на русском языке, предпочитает английский. Какой-то глубокий внутренний конфликт. Ртов оторвался от бесконечного набирания смс, дважды сморгнул и сказал:

— Hi, how are you?

— Fine.

— Good to see you. Are you going to the show?

— Yes.

— Good. See you there.

— Bye.

Посмотрел поверх очков, криво улыбнулся, как и всегда. Последний раз мы виделись со Ртовым года три назад. Билеты я купила. Давно хотели сходить с Ним именно в «Современник».

Вообще какой-то день. Неудачный. Есть у меня клиент один, в какой-то степени ключевой. И вот что-то случилось с ним. Какие-то глубинные инстинкты проявились, когда маленький мальчик, вытесняя здорового мужика, принимает решения.

Собственно, этот маленький мальчик возьми да и поставь ультиматум — чтобы лично меня не было на переговорах. Выразил желание подписывать документы «только с мужчиной», как это мило. Была вынуждена принять требование и на деловую встречу не пойду. Отправится мой заместитель Сандро, золотой мальчик, московский грузин в третьем поколении. Но как же это смешно! Некоторое время я чертовски хотела спросить ключевого клиента: неужели трусость — основная ваша бизнес-черта? Конечно, не спросила. Во-первых — выше этого всего, а во-вторых — все понимаю. Как это иногда утомительно — все понимать.

Слышу телефонный звонок, разумеется, это подруга Эва, бывшая эстонка. Она отличается тем, что звонит мне исключительно в неудобные моменты, голова в пене, тело в воде, ноги в креме, руки в масле.

ж., 19 л.

Дорогой мой дневничок, весь день мечтала поскорее до тебя добраться. Моталась по городу, как подраненная, до Нового года еще палкой не докинуть, а какие-то придурки уже продают елки и украшают фонариками березы. Ну, против украшенных берез я ничего не имею, так гораздо прикольнее. Нового года не хочу, даже не знаю.


— Я так устала, просто как-то ужасно устала.

— Не ной. Эн эн.

— А ты никогда мне ничего не отвечаешь! Не отвечаешь!

— Да просто я пытаюсь сообразить, чем ты таким занималась, любовь моя, что бесконечно устала.

— Ехала. Ела еще. Квартиру твою убирала.

— Ага. Просто сновала с баллоном Мистера Мускула. А Тамара Петровна тем временем, развалившись в кресле, пила мой коньяк.

— Зачем ты так про Тамару Петровну. Клевета это. Не пила она коньяк. Она курила твои сигары.

— А это вот что это у тебя за хрень?

— Где?

— Там.

— Отстань! Ну отцепись же!

— Нет, повернись вот так. Мне плохо видно. Странный вот это кровоподтек.

— Ну что за чушь ты несешь!

— Повернись, я сказал.


Да, милый молескин, ничего странного в синячище на бедре не было, это я столкнулась со столом, вечно натыкаюсь на предметы, но Любимый иногда такой недоверчивый!.. Когда я сказала про стол, он зло спихнул меня с кровати, прямо вот уперся ногой и спихнул. Я проехалась задницей по простыням и упала на пол.


— И долго ты там собираешься валяться?

— До утра, бл…

— Хорошо, тогда дотянись ручкой, включи компьютер.

— Я не достану ручкой.

— Тогда ножкой.

— Большим пальцем?

— Можешь маленьким.

— А на что тебе комп?

— Мне комп — поработать, любовь моя, мы тут недавно выяснили, ты не знаешь, что это такое.

— Ага, конечно. А кто наяривает, носится по городу, по разным сраным долбо-бам-рекламодателям?

— А кто не хочет учиться?

— Я хочу учиться.

— Здравствуйте, Михайло Васильевич! Зэ, эм вэ!

— Сам ты Михайло. Васильевич. Эм вэ, бл…

— Ломоносов, дура.

— Да мне без разницы. Я хочу учиться, но не на инженера же!

— На балерину?

— Не буду с тобой разговаривать.

— Тоже неплохо…


В общем, я потихоньку отползла на кухню, хотя кухней это дело не назовешь, квартира Любимого — одно огромное помещение, и есть, конечно, место, где стоит плита и посудомоечная машина. Санузел совмещенный, но не скворечник метр на полтора, как в разных «хрущевках» или там коммуналках, а огроменная комната, с высоким узким окном и почти бассейном треугольной формы. Все в темно-сером типа мраморе с золотистыми прожилками. Полы подогреты. В бассейне есть такие классные штуки, для гидромассажа. Всегда мечтала плескаться в такой роскоши с красавцем-мужчиной, ну как Джулия Робертс в старом кино про Красотку, и кидаться пеной. Но Любимого пока на это соблазнить не удалось.

Подумала, что с удовольствием выпила бы пива, в холодильнике всегда много светлого пива, а в навесном шкафчике — темного, вот бывают же у людей такие заскоки, что темное должно быть теплым. Еще обнаружила куриный супчик, Мымра Петровна настропалилась варить почти настоящий вьетнамский куриный супчик, с креветками, очень вкусный. А еще мне ужасно нравится, что у Любимого можно ничего за собой не убирать, все равно утром притащится Мымра и все за тобой уберет сама, здорово, правда? С этим супчиком прикольно едятся чипсы «Эстрелла», которые со сметаной, я их захватила с собой. Обожаю чипсы, самая прикольная еда, и хорошо их куда-нибудь макать, в соус какой-нибудь, кетчуп или вот у Любимого стоит ткемали в красивой бутылочке.

Девчонки говорят, что моя прямая дорога — это склонить Любимого к браку, это Арина, она же у нас гламурная пуся, к тому же студентка юрфака МГУ, они любят точные формулировки. Вот она и продолжает формулировать: первое — он москвич, точнее, бывший питерец, но это все равно. Второе: небедный, третье, четвертое и пятое уже неважно.

Наверное, она права, только из меня еще та склоняльщица, я даже разговаривать спокойно не умею, а туда же. Вот опять поссорились из-за какой-то фигни, подумаешь, учеба, куда торопиться, у меня масса времени, надо было отшутиться как-нибудь, а не обижаться, как малолетка. Тем более что и ЕГЭ я не сдавала — на следующий же день после похорон бабушки уехала, а было это в апреле. Так что ни аттестата — ничего. Никто здесь об этом не знает, оно и к лучшему.

Иногда удивляюсь, что вообще Любимый во мне нашел, мы ведь знакомы уже почти год. Ужас, вот время-то летит.

Прошлой зимой было. Мы тогда втроем с девчонками снимали квартиру в Выхино — сорок минут телепаться до метро, а на работу мне надо было в центр, на Смоленский бульвар, и дорога занимала часа два, что для Москвы в общем-то нормально, а мне еще было напряжно. Я вставала в чудовищную рань, страшно даже сказать — в половине шестого, потому что рабочий день у нас по закону Барыни начинается в восемь. Нет, я не шучу, дорогой молескин, в во-семь, Барыня считает, что это — правильно, «с петухами вставать, с курами ложиться». Конечно, у пожилых вообще проблемы со сном: вот мой дедушка частенько просыпался так утречком, часика в четыре, включал радио «Маяк» и шумно ел все, что ему встречалось на пути.

Ленка наша, секретарша, уродливая стриженая зануда, как-то проболталась (она жутко напилась с полбокала шампанского, когда отмечали старческий праздник Восьмое марта), что все Барынины мужики были полное говно, а второй муж вообще. Что-то там такое ужасное у них произошло, дура Ленка только закатывала свои маленькие глазки и тяжело вздыхала, как Дарт Вейдер из «Звездных войн». Когда он уже в маске красовался. А потом побежала в туалет тошнить, это я снова про Ленку, дорогой молескин, не подумай чего лишнего.


— Опять ешь?

— Ну, допустим, ем.

— Скоро в дверь не пролезешь. Никогда не видел, чтобы девушки столько ели. Это аномалия какая-то.

— Тебе супа жалко? Жадина-говядина, соленый огурец.

— Что за вздор. Разумеется, мне не жаль супа. Тем более что завтра Петровна его вылила бы в унитаз. Он съедобен только свежесваренный, знаешь ли.

— А мне нравится.

— Не сомневаюсь. Удивительно прожорливое существо. У пэ эс.

— Я в бабушку.

— В бабушку из Похвистнево?

— Какого еще Похвистнево? Да мне похвистнево на ваше Похвистнево.

— А откуда? Господи.

— Из Сызрани.

— А, извини, пожалуйста, ты, должно быть, страшно оскорблена моей ошибкой.

— Можно я поем?

— Господи… Голодающее Поволжье…

— Очень ты сейчас остроумно сказал.

— «Очень ты сейчас остроумно сказААл…».

— Дразнится еще!

— Ты оригинально разговариваешь. Повышаешь тон к концу фразы. Как будто бы каждый раз задаешь вопрос. Такой милый акцент. Чисто сызранский? Че эс?


Прости, дорогой молескин, я ведь хотела про знакомство с Любимым, а застряла на блюющей Ленке и еще этот «чисто сызранский» приблудился. Че эс. Пока я добиралась до офиса, я еще прихватывала сколько-то там минут сна стоя в метро и в результате выглядела дико: заспанное лицо в каких-то вмятинах и глаза-бойницы. В тот день у меня еще промокли ноги, разболелось горло, я пыталась постоянно откашляться — и бесполезно. Так вот, плелась и мечтала о горячем чае и сухих носках, но никак не о встрече с Любимым, а он взял и встретился. Сидел буквально на моем рабочем месте незнакомый мужчинка и пил горячий чай из моей чашки. Я, конечно, как три медведя: кто спал на моей кровати и сломал ее? «Это моя чашка», — сказала я хрипло. «Пожалуйста», — он нисколько не спорил, встал, протянул мне чашку к губам, немного наклонил, и я глотнула чаю, крепкого, горячего и с лимоном. А Любимый (ну, впоследствии Любимый) засмеялся, подергал меня за прядь грязноватых волос и написал на квадратном листке от блока с корпоративной символикой свое имя и телефон.



Потом он куда-то делся. Примчала Барыня, а до того времени она наверняка визжала в компьютерном центре, у дизайнеров, потому что четверг такой особенный день, когда выгоняют пленки, никто ничего не успевает, и Барыня визжит. Понимаю, дорогой молескин, тебе про пленки совсем неинтересно, ха, вот и мне тоже. Я допивала чай, говорила сама себе: таких светлых глаз не бывает, таких светлых глаз не бывает.

Мимо пронеслась Ленка со стеклянной пепельницей в руках, потом с той же пепельницей, полной варенья. Барыня пьет кофе и ест варенье из клубники, это всем известно.


— Что это с тобой была за Ксюша, откуда ты берешь этих ужасных девочек?

— Ксюха классная, ты что!

— А главное, очень умная. Она уверена, что Косово — это район Москвы.

— А что, разве не так? У тебя телефон звонит, кстати.

— Я слышу.

— А почему не отвечаешь?

— Не твое дело, любовь моя. Я отвечаю. Алло. Привет. Сплю уже, да. Ничего страшного. Да. И тебе — спокойной ночи. Эс эн!

ж., 45 л.

Мобильные телефоны — огромное зло. Знать, что я могу позвонить Ему в любой момент, это невыносимо. Меня бы более порадовали объективные препятствия. Я бы успокоилась и занялась делом, просмотрела бухгалтерский отчет или прочитала, наконец, новый договор с арендодателем. Сейчас я снова наберу Его номер, и снова Он будет недоступен, а так даже лучше, потому что сказать мне нечего.


— То есть ты против отношений типа свинг?

— Разумеется, против. Это вообще не отношения.

— А что?

— Дерьмо это.

— А вот твои же друзья Шухтины так не считают.

— Кто? Шухтины? Да они думают, что свинг — это настольная игра. Типа домино. Поэтому так и не считают… Скажешь тоже, мои друзья Шухтины. Ты еще скажи, что Александра Пахмутова предпочитает свинг.

— При чем тут Александра Пахмутова?

— Ни при чем. Просто ее целую вечность поздравляют с днем рождения. По-моему, уже полгода. И Шухтины тут тоже. Ни при чем.

— А вот и нет. Твои друзья Шухтины вступили в клуб «Восемь цветов радуги», и уверяю тебя, вовсе не забивают там «козла».

— Не понимаю, откуда у тебя такая информация.

— Откуда-откуда… В прошлую пятницу за вашим любимым преферансом сама Сонька и рассказывала.

— Не слышала.

— А ты прыгала вокруг со своими сырными палочками или чесночными гренками.

— Ну, как всегда, собственно…

— Не расстраивайся.

— Абсолютно не расстраиваюсь. Сонька признавалась, что у нее ни разу в жизни не было оргазма.

— А теперь у нее есть оргазм.

— Каскадный.

— Не исключено.

— А ты вообще это все к чему?

— Ннну же, дорогая!.. Ты уже поняла.

— Нет.


Я с готовностью иду на сексуальные эксперименты, и мне ли удивляться, я и не удивляюсь. Просто если я увижу Его с другой женщиной, в ее объятиях, губы к губам, она кладет свои руки ему на шею, переплетая пальцы, медленно сползает вниз, скользит языком по левому плечу, захватывает ртом сосок-пустышку, отправляется дальше, пальцы расплетаются, руки оставляют шею, чтобы нежно погладить эрегированный… Он не закрывает глаза, смотрит. Я не закрываю глаза, смотрю. Мне что-то мешает закрыть глаза. Может быть, ее светлые волосы попали, когда я намотала их на запястье, рванув вперед и вверх, вырывая с корнем, отплевывая с отвращением.


— Может быть, нам съездить отдохнуть куда-нибудь?

— Куда?

— Туда, где тепло.

— Как ты банальна…

— Я люблю, когда тепло. Солнце. Море. Можно океан.

— В пляжном туризме меня вообще ничего не привлекает. Это вечное тупление в шезлонгах и барах!.. Дискотеки для престарелых под зажигательные когда-то ритмы!..

— А ты как бы предпочел отдохнуть?

— Не знаю. Однозначно не на море. Горнолыжный курорт? Этнографическая экспедиция в село Шушенское? Паломничество в Непал? Неверной дорогой Федора Конюхова через Тихий океан в байдарке?

— У нас с тобой любой разговор заканчивается ссорой. Мне это не нравится.

— Мне тоже.


Набираю номер подруги Эвы, бывшей эстонки. Эва единственная, кто хоть как-то в курсе моей ущербной личной жизни, начиная с девятого класса средней школы, когда я в промерзшем трамвае познакомилась с очень симпатичным парнем в летной форме, а на следующей неделе встретила его в своем дворе. Он пришел к товарищу, оказавшемуся моим соседом по подъезду, «это судьба» — сказал он и представился чинно: Дима. Разумеется, судьба, а что же это может быть еще, и мы колобродили с Димочкой четыре долгих года, потом совершенно неожиданно для всех поженились, страннейший поступок, если разобраться.

Дима органически не был способен произнести подряд более трех слов правды, если такое делать все же приходилось, он хирел и заболевал. Жизнь его состояла из мозаики вымышленных событий, воображаемых людей и сложного взаимодействия с ними, а неприлично реальная я плохо вписывалась во все это роскошество. Развелись мы с Димочкой очень скоро, ну просто через крайне малое время после того, как переехали в квартиру, якобы купленную им на деньги Министерства обороны. Он же, по приказу этого самого Министерства, полетел как бы совершать полеты в режиме большой секретности, в предгорьях Кавказа.

Я со счастьем обживала новый дом, обзаводилась яркой керамической посудой, любезной моему глазу в те времена. Через две недели на пороге появились неприветливые бородатые люди в свободных темных одеждах, не исключаю, скрывавших автоматы Калашникова или компактные УЗИ. Какая-то там у Димочки была гигантская афера и с деньгами Министерства обороны, и с нашей квартирой, в результате он ее не купил, а просто снял, причем даже не заплатив аванса.

Я в страхе, слезах и на четвертом месяце беременности оказалась в родительской кухне, откуда боялась выходить еще долго, очень долго. Рисковала только пробраться в туалет, да и то все перебежками, перебежками.

Димочку я не видала больше. Никогда.

— Во-первых, здравствуйте, — говорю я Эве, бывшей эстонке, она послушно смеется.

Лет пять назад была у меня такая работница, начальница рекламной службы. Бывшая школьная учительница, она чрезвычайно строго разговаривала с клиентами. «Во-первых, здравствуйте», — это была ее любимая фраза, призванная настроить зарвавшегося абонента на нужный лад.

— Здравствуйте, — отвечает Эва и без паузы спрашивает: — Ну, как Он?

Молчу, потому что, кажется, плачу.

— У Него кто-то есть, — говорю, вдоволь насморкавшись в кухонное полотенце отличного ирландского полотна, неширокие бледно-желтые полосы чередуются с фиолетовыми.

Эва теряется, потому что сказать ей нечего. «У него кто-то есть» — такая фраза, на которую сложно реагировать адекватно и со смыслом, тем более хорошим друзьям. На такую фразу можно дать один из десяти возможных неконструктивных ответов. Эва сдерживается и старается меня развлечь беседой:

— Вообрази, — произносит она нарочито оживленно, — Лилька Маркелова сегодня полдня ностальгировала по своему бывшему, сборщику металлоконструкций. Помнишь такого? С усами в очках?

— Да, — сморкаюсь я еще, — помню, она еще говорила про него — «вынул свои куриные потроха».

— Так вот! — радуется моему ответу на увеселение Эва, — она оценила, кстати, незначительность размеров. Неплохо, говорит, так уютненько. Ищет сейчас подобного. Не знаю…

— Не знаю, — соглашаюсь я, — вряд ли кто правдиво ответит на вопрос: «А он у тебя действительно мал?!»

Эва, бывшая эстонка, смеется, говорит что-то еще. Я слушаю не очень, потому что минуты через две повторяю:

— У Него кто-то есть.

— О том, что у него кто-то есть, нетрудно было догадаться с самого начала! — наконец выдает Эва один из десяти возможных неконструктивных ответов.

м., 29 л.

С самого начала я догадывался, что она догадается. Нашей Мамочке не откажешь в проницательности. Это один из ее талантов.

Будто я сам не знаю, что рано или поздно все придет к финалу. Еще ни в одной истории не было так, чтобы не было финала, разве что в «Санта-Барбаре», если кто помнит. Которую взяли, да и оборвали из-за падения рейтингов.

Вот так-то, мой милый ангел-хранитель.

Мой-то рейтинг высок как никогда. Особенно если почитать Сказки Матушки Гвендолен, ха-ха.

Вот сейчас я смотрю в зеркало (в широкое, ясное, как дорога у Некрасова, громадное зеркало в ванной, в этой охренительной квартире-студии, которая никогда не станет моей, ну и черт с ней). Я стою там абсолютно голым. Я виден в этом зеркале с головы до ног. Ну, почти до самых ног — особенно если приблизить нос к стеклу.

Да, все у меня в порядке. И с головой, и с ногами, и между. Что ни говори, у меня тоже есть положительные стороны. Особенно лицевая.

В женских журналах очень убедительно пишут, что мужикам свойственно оценивать чужой размер. Причем свой они видят всегда сверху, а чужой — сбоку. От этого свой неизбежно кажется меньше. И мужики от этого неизбежно комплексуют.

Будто бы это разновидность дисморфофобии.

Смешно звучит: дисморфофоб. This more.[1] For fap.[2]

Глупости все это. Какой смысл сравнивать их в нерабочем положении? Если, конечно, не предположить, что у вас у обоих уже на взводе.

Хотя и такое бывает, конечно. Скажем, если вы нарочно сговорились — сравнить. Как в седьмом классе: кто спустит быстрее.

Быстрее, выше, сильнее. Как гласит олимпийский девиз этого гомика, Де Кубертена. Не обижайся, мой ангел, ладно?

Что поделать, если он просто-таки заточен под правую руку? Как в анекдоте: «How do you do?» — «All right».[3] (И, зажимая нос, как переводчик на старом видео): «Как ты это делаешь?» — «Всегда правой».

Я тебе больше скажу, мой ангел: левой ничего и не получается. Совсем не те ощущения. Тут что-то с полушариями мозга. Человек вообще — биполярное существо.

Так.

Хватит.

Пора заканчивать с этим.

Протянуть руку (правую) и выключить душ (бррр). Вытереться и выйти.

Сегодня вечером приедет мелкая. Мамочка пусть отдохнет. Такой уж у нас график.

«Может быть, нам съездить отдохнуть куда-нибудь?»

(Это она спросила недавно.)

«Куда?»

«Туда, где тепло».

(Тут я ее вяло обругал. По правде сказать, мне было все равно, куда ехать — или куда не ехать, хоть в Аспен, хоть в Сочи. Но я слишком хорошо знал, что она имеет в виду под «теплом». Тепло общения двадцать четыре часа в сутки с нею одной. Право собственности — неизменный приоритет для нее. Здесь она тверда, как Гаагский трибунал. Я как-то для смеху закидывал ей удочку про свинг — так у нее даже губы побелели.)

«У нас с тобой любой разговор заканчивается ссорой. Мне это не нравится».

(Так она сказала — довольно жестко. Только голос дрогнул на излете фразы: «мне это не нра…»)

«Мне тоже».

(Это я ответил по инерции.)

Не прошло и минуты, как мне стало жаль ее. И я поступил как обычно.

Пусть это мне и не нра.

ж., 19 л.

Дорогой мой молескинчик, привет, я очень скучала, вот честно. Целый рабочий день только и утешалась, что приду вечером, достану тебя из ящика, поглажу нежные странички, поднесу к лицу, втяну носом твой особый запах хорошей бумаги и чуть-чуть клея. Возьму ручку и напишу: дорогой мой молескинчик!..

Выпал снег, пора уже, ноябрь вроде бы. Когда я была маленькая, на осенних каникулах всегда был снег. Сегодня скакала до метро и видела, как два мальчика лет десяти лепили микроснежных баб. Таких маленьких, размером с ладонь, и устанавливали на гранитном парапете. Подсмотрела, что вместо глазок впихивали им копеечные монеты…


— Любимый!

— Милая, когда ты меня так называешь, да еще столь торжественным тоном, я теряюсь.

— Мы должны поговорить.

— Не хочу тебя огорчать, но что же мы, по-твоему, делаем сейчас?

— Серьезно поговорить.

— Эс пэ. Оооо, Господи… Может, лучше еще заходик?.. Ползи сюда. Посмотри, у дяди-доктора есть такая штучка…

— Штучка! Заходик! Дозаходились, похоже.

— Это мы о чем?

— О том.

— Знаешь что, меня твоя детсадовская лексика напрягает. Вот все эти: жадина-говядина, почему-потому, что кончается на «у»…

— Я так не говорила, что кончается на «у».

— А могла бы.


…С Любимым мы нафиг разругались, и я теперь даже не знаю. Скомандовала себе притормозить с мыслями вообще, ну а что тут думать, что тут думать. Хули толку, как говорит Славка-водитель, зевая в пробках, что выехал на три часа раньше, те же яйца, смотрим сбоку. Так что, дорогой молескин, не буду о грустном, не буду о сложном — короче, не буду.

Ксюха звонила, едет в гости, причем вдвоем — она недавно познакомилась с одним мальчишкой, звать Ганс, так он известный в Москве паркурист. Вот с ним едет.

Паркуристы, дорогой мой дневничок, это такие сумасшедшие люди, которые прыгают с крыши на крышу и находят в этом свое счастье. Еще паркуристы много всякого делают, крыши — это не верх, ха-ха, сострила сейчас смешно, крыши — это не верх мастерства. Надеюсь, что сейчас они все-таки воспользовались метро, а то я не обладаю навыками вправления переломов…

…Ну вот, дорогой дневничок, приезжала Ксюха со своим паркуристом, который вовсе и не паркурист, а трейсер, о чем он объявил с порога. Хорошенький такой паренек, румяный, с дредами на голове — называются «барашки». Несмотря на вроде бы уже холода, одет в балахон с капюшоном и мешковатые джинсы, за спиной — мелкий рюкзак необычной формы. Вообще-то одежда для паркура меня не интересовала. В башке было пусто, Ганса захотелось выкинуть из окна, пусть разработает в полете новый, прикольный трюк. Мне было очень нужно посоветоваться с подругой.

— А мы хотели чаю попить, — вкрадчиво сказала Ксюха.

— Именно чаю, — встрепенулся Гансочка, — я никогда не употребляю алкоголь.

Он прямо так и сказал: «Не употребляю алкоголь», клянусь.

Заварила чаю (Ганс выбрал зеленый, с лимоном, без сахара). Мы с Ксюхой освоили упаковку испанского белого вина, в основном под разговоры трейсера о себе:

— Паркур — это командная дисциплина, девчонки. Команда — это команда.

— А девушки у вас в команде есть? — подозрительно спросила Ксюха.

— Девушки в паркуре — вообще-то редкость, но всё же они есть. Большинство из них занимается паркуром типа как фитнесом, для поддержания формы или там фигуры. Но встретить настоящую девушку-трейсера практически невозможно.

Ксюха успокоенно отхлебнула вина.

— Кстати, — заметила она, — лучше бы глинтвейн. Холодно сегодня.

— Сейчас идеальный образ человека, занимающегося паркуром, — это Робин Гуд. Знакомы с Робином Гудом? — подозрительно оглядел нас Ганс, дождался испуганных кивков и продолжил: — Для него не существует границ, он свободен, но в то же время готов помочь всяким людям.

Он помолчал и покрутил в руках чашку, а потом уточнил:

— Бедным людям. И я такой, почти идеальный.

Обратила внимание, что почти идеальный имеет все-таки один видимый недостаток — шумно пьет. И говорит с печеньем во рту. Сыпались сдобные крошки.

Мы с подругой вышли на кухню, она попросила блюдечко для пепла и закурила.

— Где ты нашла-то его, — тихо спросила я, — такого орла?

— Метро «Проспект Вернадского», — ответила Ксюха, с удовольствием затягиваясь, — они там тренируются с ребятами. Им хорошо, где мрамора нет и плитки — плохое покрытие для занятий…

— Ксюш, — сказала я еще тише, — а пусть он домой едет. Поговорить надо бы.

— Что-то случилось?

— Ага.

— Рассказывай.

— Прогони трейсера.

— Блин, ну что ты как дурочка! Куда я его прогоню! Какое домой, ты что! Он в Орехово-Зуево вообще живет. Жопа Подмосковья. Мы ко мне потом пойдем, ты что!

— Ты что, его уже у себя поселила? — прифигела я. — Ты совсем уже, да?

— Ничего не поселила, — с достоинством ответила Ксюша, — но если бы ты знала, какое у него тело!..

Советоваться мне расхотелось. Через полчаса они ушли, помахали рукой снизу, от подъезда…

…Вышла, прогулялась.

ж., 45 л.

Утром любого дня я почти счастлива. Даже в этой пустой квартире, слишком большой для меня одной. Это вечером я могу заливать слезами красное мягкое кресло со сложным названием, начинающимся со слова «релакс» затравленным зайцем бояться выйти из желтого торшерного круга и вслух обращаться к безнадежно молчащему телефону: позвони, это просто невозможно же, ну!..

А утром я не включаю свет, умываюсь в темной ванной, радостный плеск воды, зубная паста, шампунь и жидкое мыло пахнут ванилью, люблю этот запах. Варю кофе на чуть желтеющем огне самой мелкой конфорки, тень от джезвы странно содрогается на слабо освещенной эмалированной крышке плиты. Выжимаю в чашку с хризантемами — цветами августа — лимон. Включаю компьютер, набираю короткий пароль, читаю все эти бессмысленные сообщения о файлах, ожидающих записи на компакт-диск, об обновлении сигнатур вирусов, открываю почтовый ящик на Мейле, почтовый ящик на Яндексе, деловых сообщений пока не смотрю, имею право. Открываю письмо от сына, иногда два или три, запиваю слова моего мальчика кофе, быстро набираю первый ответ ему на сегодня, обычно я еще пишу ему в обед и вечером, обязательно вечером.

Но тот день предполагался необычным: литературный редактор Смирнов праздновал выход своей второй книги. Название ее мне не запомнить никогда, то ли «Кровавый марсианский рассвет», то ли «Неожиданный закат Земли», нечто фантастическое, и я была звана к нему на дачу.

Собиралась неохотно, во-первых, надоели протокольные тусовки, во-вторых, не совсем понятна была форма одежды. Смирнов отказался отвечать на вопросы и однообразно повторял: сама приезжай, главное, сама приезжай. Если предположить, что все дамы соберутся в платьях-коктейль и с сумками-клатч, то мне надо вытаскивать из шкафа тоже что-то такое, на лямках и с кусками рваных кружев. Делать этого не хотелось, и я, напоминая себе восьмиклассницу, позвонила Эве, бывшей эстонке, тоже приглашенной — как художнице проекта.

Эва собиралась ехать в джинсах и майке, я порадовалась и быстро погладила кашарелевский топ с маленьким черным бантом. Джинсы гладить и не подумала, они от этого портятся. Поехала «за рулем», что давало возможность не торчать на празднике целый день, а спокойно отправиться домой — при первых признаках опьянения светского общества. Волосы подколола наверх, такой тугой пучок, скрепляется палочками.

Забрала Эву, действительно, в джинсах, действительно, в майке: темно-синяя, вышитая живыми растениями, с ручками-ножками и глазками, я какое-то время порассматривала ее, настроение заметно улучшилось, предстоящее мероприятие перестало казаться бесконечным и тоскливым.

По пути захватили еще Маркелову, она-то как раз щеголяла в прозрачном платье и многократно обернутых вокруг крепкой шеи жемчугах. Выехали на Киевское шоссе, смирновский дом располагался в Черничных Полях. Маркелова с места начала рассказывать, что купила свое прозрачное платье в Сан-Мало, и что впервые пробовала там лягушачьи лапки.

— Совершенно обыкновенное белое мясо, — делилась Маркелова, — напоминает по вкусу кролика.

— Кролика непросто приготовить, — заметила Эва, поворачиваясь к ней с переднего сиденья, — правильно приготовленный, он не похож на курицу…

— Еще говорят, человечина напоминает курицу, — деловито продолжила Маркелова.

Так мы и ехали, а потом я зачем-то долго говорила о лягушачьих лапках, которые во Франции не являются деликатесом:

— Более того, их ненавидят всей душой. Французские солдаты насиловали все, что движется, и Наполеон, дабы не настраивать против себя покоренные земли, кормил свою армию этими самыми лапками. Они, знаете ли, обладают выраженным свойством снижения потенции. В Париже встретить лягушачьи лапки можно только в русских ресторанах и в паре ресторанов в центре, где работают русскоговорящие официанты…

Полный, радостно оживленный Смирнов встретил нас у новенькой чугуннолитой калитки со странным контуром внутри, напоминающим свастику. Я промолчала, а активная Маркелова с недоумением показала на нее рукой.

— Это древний символ солнца, — обиженно и как-то привычно закричал Смирнов, — вы мне это прекратите!

Мы ему это прекратили и взошли на специально оборудованную площадку перед домом. Жена Смирнова хлопотливо бегала с маленькой желтой тряпкой в руках по летней кухне — строение в форме прямого угла, включающее в себя печь, мангал и массу прочих удобств. Красный облицовочный кирпич.

— Привет, — помахала она нам на бегу маленькой желтой тряпкой, — извините, девчонки, не успеваю, Смирнов меня сейчас удавит.

— Да ладно тебе, Ань, — сказали мы, — давай поможем.

— Нет, — испугалась она, — нет и нет! Тогда точно удавит! Идите вон, вино пейте. На столике сервировано…

— Я за рулем, — ответила я.

— А можно, я водки, — ответила Эва.

— А я шампанского бы, — ответила Маркелова, — только чтоб не кислятину.

И мы направились к столику. Был один из длинных дней середины августа, когда до обеда лето, а после обеда осень хорошо пахнет нагретой землей и солнце — самое нежное.

— Мы первые, как обычно, — недовольно бубнила Эва. — Так и думала, приедем — и давай хлеб нарезать, колбасу в салат крошить…

— Не ворчи, — предложила я, — ты водки хотела? Анька говорит: сервировано…

Маркелова уже громыхала бутылками.

Внезапно налетел Смирнов, стукнувшись о мое плечо выставленной вперед упрямой кудрявой головой.

— Слушай, ты мужчинку здесь не видела?

— Я тут из людей видела только твою Аньку и вот Маркелову, — я показала ему копошащуюся Аньку все еще с желтой тряпкой и Маркелову — уже с бокалом вина.

— Я белого выпью, — деловито пояснила она через цветочную клумбу, — чтобы платье не залить.

— Где же он, где, — Смирнов буквально схватился руками за голову и принялся раскачивать ее вот так, вручную, слева направо, слева направо.

Через забор, красиво взмахнув длинными ногами, неожиданно перепрыгнул некто. Кажется, такая техника прыжков в высоту называлась на уроках физкультуры «ножницы».

— Привет, — бодро сказал некто, глядя на меня и не глядя на Смирнова, — наконец-то Вы.

— Привет, — сказала я.

Он протянул мне руку, я пожала, Он перевернул мою ладонь книзу, склонился и поцеловал. Моя бедная ладонь, шитая-перешитая, одиннадцать аккуратно выполненных профессионалом швов. Он ничего не спросил, просто поцеловал дополнительно еще в несколько шрамов.

Такие старые, старые уловки, хотела подумать я, да не подумала. Сердце застучало в пять раз чаще положенного, сорвалось со своего места в середине грудины, чуть левее, поднялось по пищеводу и забилось в горле, умоляя о глотке воздуха, лишнем, немедленно. Я глубоко вздохнула. Без надобности поправила волосы.

Плечи его были широки, глаза неприятно светлы, волосы неприлично длинны, тревожными завитками падали на воротник футболки Пол Смит, ослепительно белой. Зубы его были крупны и как-то немного кривоваты, это добавляло его отлакированной красоте хулиганской дерзости, что-то такое от Гекльберри Финна. Слова его были насмешливы, тон бесцеремонен, губы сухие, не выношу влажных прикосновений, гадливо содрогаюсь, воображая их возможность. Содрогнулась и сейчас, хороший день середины августа вдруг показался плохим днем начала февраля. Застыла ледяной фигурой медведя, поедающего клубнику с дерева — символ Мадрида.

На десятилетие компании я имела глупость заказать несколько ледяных фигур, убедили опытные менеджеры фирмы — устроителя праздников, мне бы таких толковых рекламных агентов. Ассортимент фигур, пожелания по внешнему виду, размерам и прочие важные детали мы подробно оговаривали со скульптором-ледорезом. Дважды просмотрели цветной каталог с фотографиями его работ, я особо настаивала на изготовлении изящной голубки, держащей в клюве оливковую ветвь, это показалось созвучным моей фамилии. Привезенные в день торжества ледяные фигуры более всего напоминали снеговиков, вылепленных второклассниками-имбецилами на большой перемене. Дифференцировать, кто из них голубка с ветвью, кто медведь, а кто — конь с крыльями, он же Пегас, было невозможно.

— Это хоть приблизительно что? — после затянувшейся паузы спросил мой заместитель.

— А ты как думаешшшь?! — злобно прошипела я.

— Стопка книг? — осторожно предположил он, а я завыла, в бешенстве.

Выставлять на стол их было невозможно, скульптуры грустно истекали талой водой, отчего-то непрозрачной, во внутреннем дворике. Добрая Эва пожалела самую маленькую, самую уродливую фигурку, утащила в ресторанный гигантский холодильник.

— С Вами все в порядке, мадам? — довольно развязно осведомился неизвестный прыгун в высоту. Смотрел, бессовестно прищуривая непостижимые глаза, почти белые. Возраст его был ощутимо меньше моего собственного. Лет на пятнадцать.

Я быстро отошла, чтобы сейчас же не зарыться носом в его пижонскую футболку.

— А какое там, говоришь, у вас вино? — спросила я Аньку, стремительно перемешивающую что-то в деревянной большой миске.

— Отличное вино, — оживилась она, — испанское, нам Антоневичи из Толедо привезли… Они там познакомились с какой-то местной семьей, так вот эта семья все свои поколения делала вино. И дедушка их делал вино. И прадедушка делал вино. И…

— А кто вот этот, этот кто? — оборвала я экскурс по генеалогическому древу семьи виноделов, чуть двигая подбородком, указала направление.

Анька посмотрела.

— Это мальчик один, из Питера, — объяснила она, — приехал вот. Газетчик. Журналист. Что-то такое, по вашей части, короче. Квартиру ищет. Вроде бы снял через агентство, заплатил за месяцы вперед, а там неприятности, оказывается, хозяйка вовсе ее не сдавала. Мошенники, понимаешь?

— Понимаю.

У Аньки в кармане свободных брюк спокойного цвета сливок взволнованно запел Фредди Меркьюри про велосипед. Она извинилась и ответила:

— Я слушаю. Да, голубушка, конечно, уже ждем. Ты мне форму везешь? С дыркой. Как не везешь? Мы же договаривались. Для яблочного пирога. Ты меня убиваешь! Убила ты меня сейчас!..

Анька убежала в сторону калитки со свастикой, наверное, спрашивать у местных жителей круглую форму.

Он подошел и молча протянул мне стакан простой цилиндрической формы, с вином. Вино было очень хорошее, как будто во рту раздавили черную виноградину, сразу много. Гроздь.

— Красиво тут, — сказал он, — продуманно и без понтов. Но только вот я не совсем понял. Какое-то странное строение там, чуть сзади. Ни к чему оно совсем здесь.

— Это крольчатник, — сказала я, — папа Смирнова держал кроликов. Еще коз. Он любил животных. Но они как-то повздорили с сумасшедшим соседом. Тот поджег летнюю кухню. При пожаре пострадал курятник и загон для коз тоже. Крольчатник остался.

— К нам сегодня приходил, — медленно произнес Он, — пиро-некро-зоофил. Обожженный труп зверюшки он с собой приносил… Еще вина?

— Да.

Разумеется, я знала, зачем мы пошли рассматривать крольчатник, уцелевший при пожаре. Тоже мне, настойчивые исследователи пепелищ. Дверь, заросшая мхом, лишайником, чем там еще, хвощом и плауном, нисколько не скрипела и гостеприимно отворилась. Чтобы войти, нужно было наклонять голову. Ему пришлось вообще согнуться пополам — разворот плеч, движение красивых рук, дорогостоящий Пол Смит натянулся на газетчицком торсе, разумеется, я знала.

— Уже пришли, — сказал он, — у пэ.

— Уже пришли, — смогла повторить я.

Сквозь прорехи в дощатые стены линейно просвечивало солнце, жужжали невидимые насекомые, пахло горячим деревом и кипящей водой, как в бане. На деревянном полу стояли какие-то пеньки, картонные коробки, из них выглядывали потертые плюшевые мордочки мягких игрушек, собачек, мишек и тигрят.

Он рывком поставил меня на пенек, я ткнулась носом в его прохладную щеку, очень гладкую, это было невыносимо, я закрыла глаза.

Собачки и мишки сочувственно подмигивали мне — тщательно пошитые, почти неотличимые от настоящих, они прекрасно понимали, что моя дорога, первым шагом по которой стало восхождение на пенек, — моя дорога в никуда.

м., 29 л.

Если все равно, куда идти, обязательно попадешь куда-нибудь. В Питере со мной было именно так. Когда я был совсем мелким, я обожал бродить по городу. Садился на трамвай — теперь в Питере трамваи повывелись, а тогда их было множество, — так вот: садился на трамвай (непременно незнакомого маршрута) и ехал все равно куда. Вылезал, не доехав до кольца, и пересаживался на другой. Без копейки в кармане, зато вооруженный ученическим проездным билетом.

Метил территорию?

Надеялся заблудиться?

По целому ряду причин никто не держал меня дома. Я не стал бродяжкой просто потому, что мне надоел Питер. Я понял это уже классе в шестом, но тут — после стольких занятных предзнаменований — наступила половая зрелость, и мне пришлось переключиться на другие задачи.

Не вздыхай так, мой ангел-хранитель. Я знаю: ты постоянно пытался меня спасать. И в детстве, и тогда, ночью на Московском вокзале, в наши с тобой пятнадцать, но об этом я вспомню как-нибудь в другой раз.

А в этот раз я тоже шел, сам не зная куда, особенно после того, как в телефоне села батарейка, и я не мог позвонить Смирновым, даже если бы и хотел.

Я был зван на раут. Странное это было приглашение: то ли для массовки, то ли как пугало в огород — так приглашают Никиту Джигурду на «Камеди-Клаб». Мы пересекались со Смирновым не так чтобы и часто, по редакционным делам, причем он считал меня маргиналом, а я его — бездарью. И то и другое было справедливо.

Конечно, я не читал его «Марсианский Залет», эм зэ, и не собирался. Ровно так же он не брал в руки богоспасаемый журнал «СМОГ», где я фрилансил и подбирал крошки со стола рекламного отдела. Несмотря на это, наше молчаливое мнение друг о друге оставалось в силе. А вот его жене я, кажется, нравился. Так бывало часто. Это перестало меня удивлять еще лет в девятнадцать.

Так или иначе, я шагал от электрички хрен знает куда, потея в своей парадной футболке под палящим солнцем, сторонясь пылящих машин, и рассчитывал только на удачу. Удача — и, конечно, ты, мой ангел-хранитель, — пусть и не сразу, а после второго или третьего круга по одинаковым поселковым улочкам, — но привели меня прямо к чугунной калитке со свастиками (я тут же вспомнил, как Смирнов грузил кому-то в телефон про древний арийский символ солнца).

Прислушавшись, я понял, что вечеринка уже в разгаре. Еще прислушавшись, убедился, что звонка никто не слышит. Прошелся вдоль забора, разбежался и прыгнул «ножницами», на лету успев подумать, что мог бы и не выеживаться и просто перелезть через арийскую калитку.

Но мы ведь не ищем простых путей, да, мой ангел?

В штанах что-то треснуло — и я приземлился. А приземлившись, тут же сделался объектом всеобщего внимания.

В сторонке я постарался не заметить Смирнова. Рядом стояли какие-то тетки, дорого одетые, с бокалами. Одна из них воззрилась на меня, как на марсианина, и отчего-то беспомощно оглянулась. В отличие от остальных гламурных дур, была она одета в обыкновенные джинсы (что мне сразу понравилось) и в винтажный топик с бантиком (что меня немного напрягло). В общем, она выглядела элегантно. Просто и роскошно. Присмотревшись, я заценил и еще кое-что. Ее возраст.

Чтобы не выдать разочарования, я счел нужным улыбнуться ей как можно шире. «Привет», — сказал я бодро. «А вот и я», — хотел я продолжить, но вышло почему-то «А вот и Вы». Так даже лучше, подумал я. Пусть мы будем знакомы.

Я протянул руку первым. Она откликнулась легким боязливым пожатием. И слегка переступила ногами в тесных джинсах. Я снова улыбнулся.

Что-то было не так с ее ладошкой. Я опустил глаза: поперек и вдоль кисти белели давно зажившие шрамики от порезов, а может, хирургические швы. На мгновение самая настоящая жалость кольнула меня в сердце. Почему-то вспомнилось детство (привычным усилием воли я поставил блок и больше об этом не думал). Я поцеловал ее руку и почувствовал, как дрожь пробежала по всему ее телу. А может, по моему, иначе как бы я это почувствовал?

Мамочка, едва не прошептал я.

Это было как электричество.

Нужно было срочно что-то сказать. Еле расцепив зубы, я спросил:

«Мадам, с вами все в порядке?»

Да. Привычные пошлые фразы — это тоже блок. Под пошлостью я понимаю здесь не то, что ты подумал, мой ревнивый ангел, а именно то, что когда-то и разумелось под этим — пустую банальность. «Мадам, уже песни пр-ропеты», — прокартавил в моем сознании р-романтичный Вертинский. И умолк.

А мадам даже не ответила. Просто кивнула и еще раз оглянулась беспомощно. А остальные заулыбались вполне дружелюбно. Даже Смирнов.

Пошлость — лучший друг Вечеринок На Дачах У Смирновых. Пошлость — универсальный язык, который сближает. Средний уровень любой вечеринки у любых Смирновых, проходи она хоть в Подмосковье, хоть на Кап-де-Фран, — это уровень наиболее тупого участника. Не бойся быть банальнее другого. Стань самым банальным — и никогда не ошибешься.

Мне кажется, мы безмолвно обменялись с нею этими мыслями. После чего убогая фраза про все-в-порядке была поставлена мне в зачет.

А потом все и вправду стало в порядке. Я смиренно выслушал первые тосты — за Смирнова и за творчество, потом опять за Смирнова и за всех присутствующих здесь творческих смирновских друзей. «Смирновской», кстати, на столе не водилось, а было скверное домашнее вино, из гибридного винограда наподобие Изабеллы, которое страшно понравилось всем теткам. Даже той, в джинсах и топике. В ее глазах, впрочем, плескалась неотчетливая грусть — я уже знал, что она приехала сюда в формате «за рулем», а стало быть — ненадолго. И я догадывался, что муж не ждет ее дома. И знал даже, что…

Что грусть в ее глазах — всего лишь мечта о несбывшемся, как у героев Грина (или что они там изучали в советской школе). Об алых парусах на горизонте. Вряд ли в те времена девочки рисовали в альбомчиках яхту Абрамовича.

Ну и опять же это вино. Ассоль плюс Изабелла. Адская смесь.

Почему бы и нет, подумал я.

«Может, исчезнем вместе?» — спросил я ее беззвучно. В моей руке темнел стакан этой испанской изабеллы, больше похожей на бычью кровь. Словно причастие антихриста.

«С тобой — куда угодно», — отвечала она мне тоже беззвучно. Или даже не так, мой грустный ангел. Она подумала иначе. «С тобой, милый мальчик в футболке от Пола Смита», — подумала она.

Тем временем мой язык независимо и автономно выдавал очередную порцию пошлой банальщины. Да, я помню: это был стишок про некропедозоофила:

Мертвых маленьких зверушек

Он с собою приносил.

Самое занятное: она потом несколько раз напоминала мне этот стишок (скисая от смеха), но и разу не вспомнила правильно. Как я понимаю, и эта плоская шутка юмора пошла мне в зачет.

Я получил допуск. Помнишь, мой ангел, нашего препода по литературоведению на втором курсе? Да, Агнессу Львовну. Не красней так, хранитель. Тогда я тоже получил допуск. Неограниченный. До четвертого курса включительно. А потом ее муж застукал нас в электричке, когда мы ехали к ней на дачу. За очередным зачетом.

Но я отвлекся.

Потом у нас был крольчатник. Ее фигура на пеньке. Руки, обвившие мою шею. Запах неизвестного мне парфюма, с мускусом и ванилью. Недопитое вино.

Сбрасывая свой нелепый топик с бантом, — нет, не сбросив, а лишь сбрасывая, — она на миг превратилась в девчонку, какой была когда-то, когда я и мечтать еще не мог ни о чем подобном.

Это и был момент истины. Всего лишь мимолетный жест, небрежно откинутый локон. Чуть припухшие губы.

Я знал, что это — всего лишь иллюзия, но до чего же она мне нравилась!

Солнечные лучи пронизывали этот гребаный сарай, и пахло в нем разогретой травой и псиной, и ее руки знали, что делать. А я — слышишь, мой ангел? — я не делал почти ничего. Я снова чувствовал себя подростком, скучающим по ласке, и не она (на своем пеньке), а я был на седьмом небе от счастья.

Давай в качестве оправдания распечатаем стенограмму событий.

«Мой мальчик», — шептала она все так же беззвучно.

«Погоди. Я сам».

«Не хочу ждать. Слишком долго».

«Что слишком?»

«Слишком долго ждала».

«Это кельвин кляйн».

«Ничего себе кляйн!.. Это самый классный кельвин кляйн, которого я…»

«Подожди же. Неудобно на этом пеньке. Держись за меня».

«Ты такой длинный… и он такой дл…»

«Теперь я не хочу ждать. Снимай это к черту… слышишь, к черту…»

«Если войдет кто-нибудь?»

«Смирнов? Пусть пойдет нах и там погибнет…»

«Вот на этот… да… какой же он… кельвин кляйн… надо же».

«Нет. Не так. Развернись. Какой чудесный пень… джинсы к черту…»

«Ах-х».

«Ты такая кл… классная».

«Говори что-нибудь».

«Нет. Тихо. Молча. Сильно».

«Ах-х».

То, что я сейчас скажу, будет пошло и банально, мой примолкший ангел. Но, возможно, ты этого не знаешь. За две секунды перед тем, как я в нее кончил, я думал вовсе не о ней.

ж., 19 л.

Ксюха умотала с сумасшедшим трейсером, а я вернулась к тебе, дорогой дневничок, тебе и скажу про пиздец года.

Сегодня точно выяснила, потратив кучу денег на беременские тесты. Да, да, да! Я залетела, везде долбаные две полоски, большинство синих, но есть и розовые. Первый дурацкий тест я вообще сделала в кабинке общественного туалета, в переходе на Охотном Ряду, сгорбившись над унитазом. Отчего мир так несправедлив, как дразнит меня Любимый, если я говорю что-нибудь такое: опять я? а почему мне? и почему только у меня? Когда уже прошло три минуты, и в контрольном окошечке нарисовалась бл-дская полоска, захотела заорать там, в этом засранном туалете: почему я?!

Но я такая дура, дорогой молескин, такая дура, я решила, что тест может ошибаться. И прямиком из туалета я потащилась в аптеку, где порадовала жирную провизоршу покупкой еще десяти штук разных тестов на беременность. Может быть, она подумала, что беру в подарок всем подругам на Новый год, не знаю.

Не совсем понятно, на что я надеялась, конечно. Что теперь делать-то? Жалко, с Ксюхой не удалось поговорить. Она пусть и поселила у себя брата-акробата, но классно соображает и вообще — умнее меня.


— Что у вас с лицом?

— А что у меня с лицом.

— Ничего.

— Зачем тогда спрашиваешь? И еще таким идиотским голосом. Я думала, прыщ или зубная паста на ухе.

— Прыщ уже был вчера. И это не идиотский голос. Это фраза из кинофильма «Место встречи изменить нельзя». Ее принято распознавать как цитату и реагировать адекватно.

— Например, как?

— Стоит ли об этом.

— Считаешь меня девочкой-дауном.

— Как можно, любовь моя, кстати, что за милая дама тебя подвозила?

— Арина это, я тебе говорила.

— Ага, Арина. Которая студентка МГУ. Помню, как же.

— Хочешь познакомиться?

— Упаси боже.

— Что это ты так испугался? Шарахаешься от моих подруг, как от вампиров. В прошлый раз с Ксюхой отказался идти совместно в клуб. Когда эти приезжали, англичане. Известные такие, кто? Я забыла…

— Битлз?

— Очень смешно.

— Да, и мне так показалось…


Вышла на улицу, прошла по Стромынке, свернула в Песчаный, Сокольники выглядели устрашающе, было холодно, а уж темно в ноябре всегда. Ответила на звонок, ну надо же, целый отец решил поинтересоваться, как у меня дела. Рявкнула что-то в трубку, вот уж с кем не собираюсь разговаривать. Если бы не та долбаная история тогда, ничего бы не случилось с бабушкой. Глядишь, я даже ЕГЭ бы сдала. Получила бы аттестат, и не хуже звездной Арины училась в МГУ. Ну, не прям в МГУ, конечно, но тоже где-то. Моя учительница по специальности в музыкальной школе чуть не плакала и уговаривала меня стать классическим исполнителем, а где сейчас я и где фортепиано? Консерватория, Гнесинское училище, Училище циркового и эстрадного искусства — ага, ага, ждут меня и ставят прогулы. Да я за инструмент лет пять не садилась. Ну не пять, конечно. Но три года — абсолютно точно.

Ладно, сейчас вообще хотела не об этом. Одиннадцатый класс я заканчивала, собиралась утром в понедельник пойти с девчонками заплести африканские косички, так как необходимую для этого сумму удалось накопить. Даже надела джинсы и завязывала шнурки кроссовок, но уйти далеко не удалось. Позвонили по телефону и сказали, что мой отец (а бабушкин сын) задержан и находится под стражей. Ему предъявили обвинение в изнасиловании несовершеннолетней Петруновой, учащейся девятого класса. Несовершеннолетняя Петрунова, видела я ее потом, жирная кудрявая корова, находилась дома одна, когда мой отец, как экспедитор торговой компании, привез заказанную мебель. Тут-то все и произошло, визжала Петрунова, вот здесь-то он мной и овладел, прямо на картонных упаковках.

Скандал был лютый, мамаша этой Петруновой ловко выбила нам два окна и кричала в оконные прорехи, что проклинает нашу семью и ночью подожжет дом. Соседи пригрозили ей участковым, а она быстро разъяснила, кто именно здесь нуждается в участковом. Бабушка тогда страшно побледнела и закрылась в своей комнате, больше я ее не видела. Живой не видела.

Ужасно все произошло, конечно, с этой ее смертью, целых три года прошло почти, а я все нормально ни с кем про это не могу поговорить. Хотя с кем?

Мама с девяти утра до семи вечера общается с бутылкой водки, с семи вечера до девяти утра спит, иногда спит до восьми утра и час блюет в туалете. Фортепиано мое продала задешево. Ноты разорвала и выкурила, ха-ха. А то куда же. Сдала в макулатуру?

Сестра не хочет ничего общего иметь ни с маменькой, ни с прошлым семьи вообще, и все мои попытки пресекала, не знаю.

Когда-то еще до событий разговаривали с Любимым, он тогда вернулся с похорон своего одноклассника или однокурсника и был потрясен. Прямо повторял сто тысяч раз, что чуть не впервые видел покойника, и даже спросил, а как у меня с этим. Ну, типа, хоронила ли я кого-нибудь из близких и все такое. И я ответила, что не только хоронила, а и даже обнаружила свою бабушку мертвой.

Он сказал, ну, типа, бабушкам положено умирать, какую-то такую глупость. И я замолчала, не стала договаривать, что не просто обнаружила свою бабушку мертвой, а вытащила ее из петли, потому что она повесилась в чулане для всякого барахла. Барахла там всякого и сейчас осталось, наверное.

А отец ничего, в этот же день вышел. Получилось так, что несовершеннолетнюю Петрунову никто не насиловал. Она сама трахнула своего одноклассника со сложной фамилией типа Тимбукмамбетов, а потом испугалась родительского гнева.

ж., 45 л.

Дорога в никуда, тем не менее, бывает очень увлекательной, такой прекрасной, и ты идешь, аккуратно ступая босыми ногами в свежем педикюре, лак оттенка «черная вишня» от Шанель, придерживая темно-темно-красный подол шелковой юбки.


— Что ты думаешь обо мне, скажи только честно? Что я педофилка и извращенка-неудачница?

— Педофилы увлекаются детьми.

— А ты мне вполне годишься именно в дети.

— Да что вы говорите, мама!

— Да. Я переживаю!

— Любовь моя! Ну что за чушь ты несешь. Черти какие-то. Младенцы. Извращенцы.

— Извращенцы-неудачники.

— Да, извини: извращенцы-неудачники.

— Что ты про меня думаешь?

— Ты такая горячая там, внутри. Самая горячая. Самая страстная.

— Самая старая.

— Ползи сюда.


По дороге в никуда еще можно ползти, оказывается. Меня переполняли страсть, восхищение, возбуждение, страх, любовь, волнение и слезы, всегда слезы. Не зная, как правильно поступить со всем этим, я придумала, казалось бы, чудную игру, занимавшую меня.

О, это действительно оказалась — чудная игра!

Со своего настоящего почтового ящика я отправляла Ему письма. Вот, примерно, такие, полные восхищения и любви:

«Когда я думаю о тебе, мои часы идут в обратную сторону, мобильный телефон заряжается от солнечного света, чай „английский завтрак“ собирается в красивые глянцевые листья, листья сплетаются в венок, а кофе имеет вкус виски просто так, без виски.

Тарелки цепляются за ручки чашек, приглашаются серебряные ложки, и они кружат по столу, танцуя венгерский танец чардаш, приятно позвякивают и никогда не бьются, когда я думаю о тебе.

Когда я думаю о тебе, мои волосы вырастают до пояса, заплетаются в пятьдесят пять косичек, украшаются цветными бусинами, колокольчиками и розовыми жемчужинами, а на бедре и предплечье рисуются татуировки в виде змей, лестниц и неправильных пентаграмм.

На небе выстраиваются в ряд Большая Медведица, Малая Медведица, Южный Крест и Полярная Звезда, а вокруг них, нарезая космические тьмы на хорошенькие треугольнички, снует полная луна, сияя и поворачиваясь обратной стороной тоже, когда я думаю о тебе. В голове моей легко сочиняется Первый концерт Чайковского, Полет Валькирий, Песня Сольвейг и Богемская рапсодия, я радуюсь своей неожиданной даровитости, широко улыбаюсь, прижимаю пальцы к губам, отправляю в путь воздушный поцелуй, что-то приятно холодит горящее лицо, отвожу руку, рассматриваю удивленно, это же часы — они идут в обратную сторону, отсчитывая бесконечности, когда я думаю о тебе».

А еще я завела альтернативный почтовый ящик. На ином почтовом сервере. И отправляла Ему оттуда другие письма. Анонимно. Точнее, от Гвендолен. Вот, примерно такие, полные оставшихся невостребованными страсти, возбуждения, волнения и страха:

«Утром после душа поленилась одеваться — так и хожу в черных трусах с диковатым зайчиком в центре и короткой майке на бретелях, на майке написано: Hi! Hi! — и так раз двести или пятьсот, но майка маленькая, может, и меньше. Странное выдалось утро, очень странное, плюс я ночью еще покусала себе все губы, сублимируя, конечно же, секс, и сейчас они выглядят странно вспухшим непонятно чем. Взяла с собой в ванную журнал „Максим“, обожаю читать, в основном рассматривать фотографии, там такие красотки, правда же, ну… сняла майку, от возбуждения у меня грудь увеличивается в размерах, это факт, обусловленный гормональным, наверное, уровнем. Я себе скорее понравилась в зеркале: красный воспаленный рот, волосы дыбом и т. п. (соски торчат), почему ты не можешь относиться к сексу проще, спросила я себя и села на пол. Пол плиточный и теплый, было приятно, я подумала о тебе и прислонилась лбом к зеркальному шкафу, главное — удачно выбрать сценарий фантазии, тогда оргазм всегда бывает не единичный, а — волнами, волнами. Откуда это берется, какая химия заставляет мои губы расплющиваться по лицу, ведь я даже не знаю, читал ли ты „Беги, кролик, беги“, а одно время я считала это своей главной книгой, и еще „Лила, Лила“. Плевать на Апдайка и Сутера, я дышу так громко, что включаю воду, пусть плещется, заглушает. Вот это твоя рука, и вот это твоя рука, и закрыть глаза, и облизать палец, это твой палец…»

Гвендолен высокая, рыжеволосая, с темно-зелеными глазами, каких не бывает, и тяжелой грудью. Ее ногти идеальной формы, брови ровными дугами взлетают к вискам, кожа нежная, как вываренный шелк, а ресницы длинные, будто наклеенные. Она говорит красивым низковатым голосом, редко смеется, обнажая ровные белые зубы, и пьет ромашковый чай с медом и виски безо всякого льда.

Сначала он не реагировал на анонимные послания. Потом уже более заинтересованно спрашивал, кто же эта незнакомка с бурной эротической фантазией и необычным именем. Незнакомка с необычным именем на вопросы конкретно не отвечала, но продолжала эпистолярно резвиться. И в те дни, когда я утром отправляла «письма счастья», он был особенно настроен на секс. Честно говоря, только в эти дни и бывал настроен.


— Просто сумасшедший дом какой-то. Целое утро убил на этого осла из редакции. Тупое чмо…

— Я поняла.

— Нет, ты не поняла! Что я, по-твоему, железный? Меня ебут, а я крепчаю?!

— Нет, конечно. Ты не железный.

— Спасибо за понимание…

— Хочешь чаю? Чай-то не помешает нежелезному тебе?

— Хорош издеваться. Чаю буду, да. Лапсанг там возьми.

— Твой лапсанг пахнет мокрой псиной.

— Это самый дорогой сорт.

— И что, самый дорогой сорт не может пахнуть мокрой псиной?

— Однозначно не может.


Сегодня он не получал письма от Гвендолен. Иду на кухню, включаю чайник, он резко начинает шуметь, как будто пытается взлететь и залить кипятком вылизанную дорогостоящей Тамарой Петровной кухню. Ну, точнее, кухонный закуток, отделенный от общего пространства барной стойкой, я пытаюсь вспомнить, во сколько мне обошлось все это роскошество, и стоило ли так тратиться на съемную квартиру.

Глажу рукой каменную столешницу. Немного приседаю, наклоняюсь, прижимаюсь пылающей щекой. Отличный, должно быть, у меня вид — старая идиотка, ласкающая рабочий стол, прелестно. Какая-то синяя гадость торчит, застряла между дверцами, скрывающими мусорное ведро, проезжаю щекой — шшшшшш — по гладкой поверхности, останавливаюсь около. Приоткрываю буковую дверцу и ловлю в ладонь смятый отвратительный пакет от чипсов. От чипсов? Он не ест чипсов. Никогда не ест чипсов. Никогда не ест картофеля даже. Перекормили в детстве, — отвечает, ухмыляясь, но я-то знаю — бережет тренированный холеный торс, не имеющий права выглядеть неэстетично жирным.


— Что это?

— Дорогая. Ты огорчаешь меня. Присмотрись, пожалуйста, получше.

— Я прекрасно вижу, что это такое! Не делай из меня идиотку! Я спрашиваю, ЧТО эта мерзость делает в твоей кухне!

— Ах, вот что ты спрашиваешь.

— Да!

— А то я не понял. Думал — не разглядела. Зрение, думаю, падает. С годами-то…

— Оставь свое хамство! Ответа не слышу.

— А я молчу потому что.

— Откуда здесь эта дрянь?!

— Господи, ну мало ли. Тамара Петровна, что, уже не имеет права перекусить в разгар трудового дня? Передохнуть пять минут без «Доместоса» с хлором?

— Не может! У Тамары Петровны хронический панкреатит и язва кишечника! Она кефир однопроцентный кушает! И йогурт с ванильными сухариками!

— Это я съел. Прости. Не хотел сознаваться.

— Прекрати! Ты ненавидишь чипсы! Какие проститутки жрали это говно?!

— О. Можно, я пойду прогуляюсь? Что-то башка трещит, сил нет. Ты здесь пока полежи, отдохни. Что-то ты прямо нехороша сегодня.


И он, натурально, встает, натягивает свои белые джинсы, пару из двух дюжин, заветная мечта голодного детства — белые штаны и Рио-де-Жанейро, и преспокойно выходит из квартиры, не слушая моих истерических воплей. Щелчок. Дверь закрылась. Классически — шаги на лестнице. Я валюсь неоформленной грудой в кровать, подушки с тремя полосочками, Pratesi, бессильно реву, достаточно долго. Не буду его дожидаться. Поеду домой, не включая света, усядусь в красное кресло со сложным названием, начинающимся со слова «релакс», и позвоню Эве, бывшей эстонке.

— У Него кто-то есть, — снова провою жалко в трубку.

— Еду, — ответит отзывчивая Эва, — коньяк взять?

— Не надо, — проплачу в ответ, — у меня имеется…

Пока она добирается из своего Бирюлево, включу компьютер. Сяду за стол, хороший письменный стол из березы, положу на него сначала руки, левую с одиннадцатью шрамами, правую простую, на них сверху — лоб, занавешусь жестковатыми от краски волосами и повою немного еще. Закурю сигарету, красный «Давидофф». Через время, потребное для полной компьютерной загрузки, открою почту на Яндексе и настучу письмо от Гвендолен.

Гвендолен пишет, ловко ударяя по клавиатуре длинными пальцами в серебряных массивных кольцах:

«Можно встать так перед зеркалом. Я, допустим, впереди, а ты сзади, чтобы, во-первых, дышать обещано в затылок виски, а во-вторых, я же много меньше ростом, ну. Можно так стоять какое-то время и читать по строчке стихов известных поэтов. Отдать тебе любовь? — отдай! она в грязи! — отдай в грязи! я погадать хочу — гадай! еще хочу спросить, — спроси! допустим, постучусь, — впущу! допустим, позову, — пойду! Потом аккуратно начать снимание одежд, наблюдаемое в зеркале, оно затянется ровно на количество этих самых одежд, нет, торопиться не надо. А если там беда? — в беду! а если обману — прощу! а если будет боль? — стерплю, а если вдруг стена? — снесу, а если узел — разрублю. И можно в конце добраться до черного белья с кружевами, оно сегодня такое, и положить руки мне на грудь, такую на вид грудь принято называть налитая, так вот на нее руки, да, кладем. Смотрим. Не надо спешить. А если сто узлов? — и сто! любовь тебе отдать? — любовь! не будет этого! — за что? — за то, что не люблю рабов. — Идиотский финал у стиха, правда?»

Меня нисколько не смущает, откуда Гвендолен так глубоко знакома с творчеством Роберта Рождественского. Еще сигарету.

м., 29 л.

Дверь захлопнулась с грохотом, как крышка люка бронетранспортера, и больше я не слышал ее голоса. Ну или почти не слышал. Из-за железной двери доносилось лишь какое-то кваканье. Я скрипнул зубами. Р-р-развернулся. Сплюнул. И пошел вниз пешком, ускоряя шаг, как шлюха из советской песни — по улице Пикадилли:

Когда вы мне засадили,

Я делала все не так.

Вот бл-дь, думал я безадресно. Опять все не так. Вот сука. И еще эта мелкая со своими гребаными чипсами.

Так подставить. Так подставить.

Через три или четыре лестничных пролета я уже мог рассуждать холоднее. Я уже видел себя со стороны. Зрелище было довольно неприглядным.

Красавец в белых штанах. Альфа-самец со смятой упаковкой гондонов, забытых в кармане. В котором, если честно, больше ни хрена и нету, кроме этих гондонов. А конкретнее — ни копейки.

Вот с-сука, — повторил я сквозь зубы. Из тебя такой же альфа-самец, как из нашей Мамочки — балерина Майя Плисецкая.

Тут я нецензурно переделал фамилию балерины. Невесело усмехнулся.

Пнул ногой дверь и вышел на улицу.

На улице было душно и влажно. Ветер раскручивал вихри из опавших листьев. С проспекта долетал непрерывный гул и шуршание шин. Это был знакомый московский ад, легкомысленный ад-light, который достается еще при жизни тем, кто грешит по-мелкому и по-глупому. Вроде меня.

Ад, по которому можно более или менее свободно разгуливать в белых штанах. Но, увы, не Рио-де-Жанейро.

Я мог предположить, что сейчас она смотрит в окно. И думает: не набрать ли его — то есть мой — номер? А еще думает: быть может, он — то есть я — вот сейчас достанет из кармана широких штанин свой телефон и позвонит сам?

Ни в коем случае не оглядываться.

Ни в коем случае не доставать телефон.

Чувствовал ли я себя правым или виноватым? Да ни черта подобного. Чувствовал только лишь неисправимую глупость всего происходящего.

Даже скулы сводило от омерзения.

Надо же — сбежал, хлопнув дверью! Как мальчишка, которому не дали денег на кино. Или на девчонок. Или на чипсы «Эстрелла» в кино с девчонками.

Что поделать? Я именно такой и есть. С альфа-самцом меня роднят только первые четыре буквы. А-л-ь-ф-онс, вот так. Котик на содержании.

В данный момент без гроша в кармане. В меркантильном московском аду.

Что же было мне делать, мой печальный ангел-хранитель? Пойти и удавиться? Убить себя об стену?

Или… все же позвонить ей?

«Не знаешь, что делать, — не делай ничего», — гласит известное правило летчиков. Кажется, его сформулировал Сент-Экзюпери. Ему самому оно помогло лишь частично. Его неизвестность оказалась слишком глубокой, чтобы из нее вынырнуть.

Так или иначе, шагов через сто (в белых штанах, по сырому Кутузовскому) правило сработало.

У меня зазвонил телефон. Энергично, по-рабочему, особым (рабочим) рингтоном — старый калифорнийский панк от Offspring.

My friend's got a girlfriend and he hates that bitch…

— Алло, — сказал я. — Да, привет, Василий. Я уж и не ждал.

Бодрый перец в трубке только рассмеялся:

— Все ОК, дружище! Ты не поверишь, но для тебя есть новости. Конвертируемые, в конверте, вот именно… немного тоньше, чем ожидалось… в общем, не по телефону. Бери такси — и к нам, на Никитскую. Я тебя там встречу. Ты это… извини за прошлый раз. Ничего личного. Ты же понимаешь.

«Придется объясняться с таксистом, — подумал я. — Ну да ничего. Подождет у кафе».

Подумав так, я беззаботно улыбнулся.

Все это — херня. Альфа-самцу в белых брюках легко дают в кредит.

Спасибо Сент-Экзюпери. Маленький принц уже вырос и теперь имеет полное право поиметь целую планету.

ж., 19 л.

Гоооосподи, я и не представляла, что быть беременной — это такой ужас!

Во-первых, дорогой молескин, я и пяти минут не могу прожить, чтобы не смотаться в уборную, и называй меня, пожалуйста, теперь — туалетный утенок. Активный. Во-вторых, полчаса назад я блевала, дальше чем видела, удобно устроившись за круглой тумбой афиши. Почувствовала неладное я еще только усаживаясь в автобус. Как-то мне пахло все плохо, и было жарко, и дышать приходилось чуть не насильно. Ну и вот. Уже через пять минут (полет не нормальный) пришлось, расталкивая уважаемых пассажиров, мчать к выходу, что-то выразительно мыча на ходу. Это что же, мой дорогой дружочек, мне теперь можно только пешком, что ли, ходить? Далеко же я уйду!..


— Тебе бабушка какая-то старенькая звонила. Пока ты спал. Сказала, что какие-то лекарства получила.

— Я, кажется, просил никогда не брать мой телефон.

— Ну а что я поделаю, бл-дь?.. Он звонил, как подрезанный. Я и сказала-то только «алло, он спит…». А она про таблетки.

— Спасибо, любовь моя.

— А что за бабушка? Твоя мама, да?

— Безусловно, дорогая, как ты догадлива. Конечно, это моя мама. Особенно если учесть, что будучи в августе в Питере, мы с тобой навещали ее могилу.

— Ой, я забыла. Прости.

— Да о чем ты? Твоя милая непосредственность с каждым днем все милее и непосредственнее…

— Так кто звонил-то? Блин, трудно сказать, да?

— Полагаю, это моя тетка.

— Тетка? Что значит — тетка?

— Ну, я не знаю. Загляни в толковый словарь.


Сейчас только мимо пронеслась Барыня, прошипев сквозь зубы, что опаздывать на десять минут не позволительно никому, а особенно — мне, техническому персоналу.

Техническому персоналу, прикинь, да?!

Барыня явно задыхалась в новом костюме, разумеется, темно-зеленом, она других цветов просто не знает, ну разве что черный еще, так вот, костюмчик был ей мал размера на четыре. Крашеные волосы она закрутила какой-то фигой на затылке, а левый глаз накрасила ярче, чем правый. Постоянно одергивала тесный пиджак, удивляюсь, как он вообще не треснул и не разошелся по шву, а ноги на своих каблуках-ходулях она ставит как жирафиха-инвалид.

Иногда она меня поражает чем-то таким, не знаю, как правильно сказать. Вот говорят, что нельзя объять необъятное, а она может, думаю.

Недавно болтала с Танькой, рекламной менеджерицей, рассказывала ей прошлогоднюю историю с выносом мусора. Как-то я ходила выкидывать мусор, ненавижу выкидывать мусор, было темно. Поздняя осень, по-моему, что-то такое, ненастное и капюшон на голове. Подпрыгнула и забросила мешок в мусорный бак. Развернулась, чтобы отойти, и уткнулась головой прямо в грудь какого-то человека. Это был восточной внешности мужчина, наверное, красивый, часом позже выяснилось, что турок. Он ужасно плохо говорил по-русски, но мне даже понравилось, «маленький книг» — называл блокнот, например. Прикольно, правда, дорогой дневничок?

И вот он буквально восклицает: кофе. Сварю тебе кофе, у меня дома есть такой казан с раскаленный песок, только в ней я варю кофе, настоящий.

На самом деле — большой медный таз, на дне песок. Чуть розоватый почему-то. И он поставил таз на огонь и включил самую большую конфорку, турки оказались маленькие, очень маленькие, тоже медные, с длинными удобными ручками. Еще такая деревянная лопаточка для перемешивания песка, мне очень хотелось ею пошуровать там, в тазу, и построить куличик, не решилась.

Носился с этим кофе, все по правилам. Да, очень вкусно, сахара к нему не полагалось. Только холодная вода, но я выпросила кусочек. Выдал коричневый тростниковый. Не могу без сахара.

Вот, и мы выпили этот кофе, и холодную даже воду выпили, и он говорит: понимаешь, я человек глубоко религиозный. Я вот так просто не могу тебя любить. Я должен прочитать специальную молитву, чтобы ты сделалась моей временной женой. А уж потом все остальное.

Да пожалуйста, отвечаю удивленно, читай свою молитву. Он вышел в другую комнату, что-то там бормотал минут пять, вернулся очень довольный, все в порядке, говорит. Теперь Аллах в курсе всех моих дел и не возражает.

Да, а потом — мы уже из квартиры вышли, уже и лифт вызвали, он спохватился, схватил меня за руку, просто как в тисках сжал. Его смуглые пальцы на моем бледном запястье. Быстрее, говорит, быстрее, я должен кое-что сказать в присутствии свидетелей. И я понимаю, что это ему очень важно. Нашли какого-то бомжа в подворотне. Турок буквально расцвел, облегченно прикрыл глаза и пробормотал какое-то слово, три раза повторил. Это, объясняет, я дал тебе, как временной жене, развод.

Танька, понятное дело, интересуется: какое-такое слово? Я не помню этого слова, говорю. Довольно короткое. Тут выходит Барыня и произносит громко: «Талак. Талак. Талак».

Все знает, говорю же.

ж., 45 д

Раздается звонок в дверь.

Недавно у моей соседки напротив произошло событие, и даже — два. У нее женился старший сын, чуть позже женился младший сын, потом старший родил младенца, а младший пока держится как-то. Все живут на голове у соседки, естественно, потому как надо же хоть где-нибудь жить. Особенно хорошо жить в Кривоколенном переулке.

Соседкиных Невесток я, со свойственной мне близорукостью, изначально плохо разглядела и теперь не различаю, сформировав для удобства образ Единой Невестки. Она имеет грубо крашенные черные волосы, одета в зеленую футболку до середины бедра со словом О-ПА на животе, голые синеватые ноги и постоянно курит на лестничной площадке ароматизированные сигареты. Когда она выращивает младенца, я не знаю, скорее всего, младенца выращивает домовитая свекровь, предпочитающая традиционный «Винстон». Синий.

— Здрасссьть, — глухо говорит Единая Невестка, затягивается, глотая щеки, и повторяет для слабослышащих соседей: Здрасссьть. Мне вот Мама сказала, что можно у вас спросить. Можно у вас спросить?

— Наверное, можно, раз Мама сказала, — пожимаю плечами я и заглядываю за спину Единой Невестки, с целью высмотреть приближающуюся Эву, бывшую эстонку. Нет, не приближается нисколько.

— Клуб такой есть, Китайский Летчик, — информирует меня Единая Невестка и стряхивает пепел в жестяную баночку из-под оливок, — недалеко тут, вы не знаете, конечно. И вот там вечеринки. Проводятся. Такие типа тематические. И я это. Пойти хочу. На вечеринку то есть. В стиле пятидесятых типа годов. Как кино СТИЛЯГИ, понимаете?

— Пока да, — отвечаю я удивленно. Неужели, думаю, Единая Невестка хочет пригласить меня на тематическую вечеринку? В клуб Китайский Летчик, тут недалеко, о котором я не знаю, конечно?

Единая Невестка плавно покачивает баночкой из-под оливок, будто бы зажигалкой на рок-концерте. Смотрит на меня. Говорит тоном выше:

— А дайте, пожалуйста, одежды! Поносить на вечер. Ну, того времени. У вас ведь стопудово есть. Вашей типа молодости. В загашнике поди завалялись-то. Платья типа такие, с широкими юбками и поясами. Еще перчатки б. Кружевные. Или не кружевные, а такие. Было б срост!

Я молчу. Собираюсь с мыслями. Думаю, что будет уместнее сказать. В моей молодости, деточка, люди горделиво носили римские тоги? наряжались в шкуры неубитых медведей? затягивались в расщепленные на корсеты китовые усы? щеголяли в кожанках и с маузерами на боку?

Молчу. Становится что-то грустно. Может быть, я даже плачу. Немного.

Единая Невестка, чуя неладное, быстро-быстро проговаривает:

— Да вы не бойтесь! Я ж это! Понимаю ж! Я аккуратно! Я и не пью почти! Так, пива пару литров!

И гладит меня по руке.

Отступаю в квартиру. Прислоняюсь лбом к оконному стеклу, лоб оставляет неряшливый жирноватый отпечаток, смотрю вниз. Темно, идет дождь, ветер мягко перемещает мятые листья, потерявшие цвет. Закуриваю. Думаю.

В Москве странная осень. Я ее вижу в окно, я ее щупаю на улице, и даже думаю немного о ней перед сном.

Странная осень продолжается уже четыре месяца, обычно ее не хватает и на половину этого срока. Иногда странная осень похожа на весну, тогда она пахнет лопающимися почками, нагретыми деревьями и всякой разной водой, бывшим льдом. Иногда странная осень похожа на зиму, тогда на выглаженном ветром песке лежит тонкий слой снега, совсем прозрачный. Так выглядело бы мое русски-румяное лицо, припудри бы я его белой пудрой, нарисуй черной краской высокие дуги бровей. Иногда странная осень похожа на осень, переводят время, кашляют в метро дети, и я оскальзываюсь на мокрых листьях, обходя размытый участок пути. Только на лето странная осень не похожа никогда.


— Заезжал сегодня к твоему Смирнову, интервью мы там одно делали для Русского обозревателя. Представь, у них тучи комаров дома.

— Комары? Сейчас? Откуда?

— В подвалах откуда-то образовалось много воды, причем горячей воды, и вывелись комары. Что-то невероятное. Смирнов просто плакал.

— Упал тебе на грудь и рыдал?

— Да, именно так. Рыдал, потрясая «Фумитоксом», — не помогает нисколько, наверное, он не для таких комаров. Жена его, Анька, историю рассказала.

— Да-да?

— Смешную историю. С ног, говорит, сбилась — не могла купить этих вот мерзких зеленых таблеток для «Фумитокса», и только на Дорогомиловском рынке обнаружила. Обрадовалась, как дитя, продавца спрашивает: а в какую цену пластинки? Он отвечает с интонациями героя-любовника: десять рублей за ночь…

— И недорого…


Эва, бывшая эстонка, выпила большую часть коньяку, все-таки принесенного с собой, и спит в комнате, бывшей детской, а теперь — для гостей вроде бы. Я так же сижу за письменным столом, ничего не изменилось, и завтра тоже будет по-старому все — дождь идти, листья падать, потом гнить, мужчины — прятать в мусорных дизайнерских ведрах, оплаченных мной, упаковки от чипсов, съеденных их любовницами.

Я встаю и смеюсь в голос. Эва, бывшая эстонка, очень любит приводить мне такой аргумент:

— Зато у тебя целых три мужа было, а у меня — ни одного.

— Умею устроиться, — обычно отвечаю я ей, и мы смеемся.

Вспоминать про второго мужа с классическим именем Максим Максимович я не могу вообще, начинаю трястись, плакать и выжирать флаконами корвалол, потом сильно болит разрезанная и сшитая рука, с третьим было даже забавно.

С третьим мужем мы расстались как будто вообще не по-настоящему.

Помню, я сидела на кухне, пила чай с лимоном и трепалась по телефону опять же с Эвой. Мы живо обсуждали нашего общего знакомого, окончательно рехнувшегося: тот перестал стричься, зато начал изучать болгарский язык. Вошел муж, и я сразу обратила внимание, что у него Лицо. Не просто там какое-то лицо, а Лицо. Специальное Лицо делалось третьим мужем в частых, но от этого не менее заметных случаях. Лицо означало, что он не просто недоволен, а выведен из себя, взбешен, и лишь природная вежливость и благоприобретенное образование мешают ему орать, прыгать орангутангом, наматывать мои волосы на кулак и стучать головой об стену.

Я быстро попрощалась с Эвой и тихо-тихо спросила:

— Что-то случилось?

— Случилось, — сказало Лицо, багровея.

Это уже был совсем плохой прогностический признак.

На стол, красиво оформленный белой скатертью с фестончиками, муж положил оранжевую коробочку с презервативами «Контекс». Тяжело опустился на табурет. Руки положил рядом с коробочкой. Таким домиком. На предвыборных плакатах Черномырдин так делал. «Наш дом — Россия» называлось. Хороший, умиротворяющий жест. Но не в нашем случае.

— Да-да? — уточнила я, потому что никакими словами появление презервативов на кухонном столе муж не сопроводил.

— Здесь недостает двух штук, — срывающимся голосом произнес он и закурил.

— Что ты имеешь в виду? — задала я идиотский вопрос, потому что поняла, что он имеет в виду, и в дальнейшем разговоре не было никакого смысла. Все-таки он состоялся:

— Позавчера здесь было шесть штук. А сегодня — четыре. Мы их ВМЕСТЕ не использовали. Ты можешь что-нибудь сказать по этому поводу? — Муж нервно затягивался, дым послойно окутывал его кудрявую голову вместе с Лицом.

— А ты их каждый день пересчитываешь, что ли? — В ответе я не сомневалась.

— Конечно, — подтвердил третий муж, — а как же?

Потом я пару недель доказывала, что к таинственному исчезновению не имею никакого отношения.

— Что я, по-твоему, не могла бы купить личные презервативы? — совершенно справедливо замечала я.

— Не знаю, — хорошенько подумав, отвечал муж, — не знаю.

И ушел, собравши совсем немного своих вещей. Проявившись через месяц, уже спокойно пояснил, что понимает, что презервативы — полная ерунда, но если он лишился доверия к человеку, то это надолго.

— А времени у меня мало, — ровно завершил он, и я даже подалась от таких глубин его личности, удивительного благородства, общей атмосферы торжествующей правды.

Еще через пару месяцев от одной приятельницы, полусветской полульвицы Аллочки услышала, что третий муж уже около полугода снимает на Соколе квартиру для своей моложавой сотрудницы, а последнее время и сам там плотно живет.

ж., 19 л.

Дорогой, мой молескинчик, притулилась в салоне автомобиля Славки-водителя и пишу. Славка что-то жрет в «Макдоналдсе», ужасно пахнет горелым маслом и другой шнягой, дышу через меховую опушку куртки.


— Ну, все, все, хватит, нам надо поговорить, отпусти меня уже.

— О чем нам с тобой разговаривать, как не о любви?

— Да, вот именно что о любви.

— Так не важнее ли слов любви ее дела! Приди ко мне, прелестница! Я пить желаю губ твоих нектар!

— Ненавижу, когда ты ведешь себя как клоун.

— Это потому, что ты не понимаешь, в каких местах нужно смеяться.

— Да я ни в каких местах не хочу смеяться.

— Так. Ну что там у тебя? Начальство достало? Лишили квартальной премии? Колготки порвала? Папочка едет на перекладных из Похвистнева, чтобы проведать дочурку, столичную жительницу?

— Из Сызрани.

— Прости меня, моя любовь! Никак не могу запомнить этого простого, русского названия — Сызрань.

— Смотри вот сюда.

— Господи. Что это за?

— Тесты на беременность.

— Вот эти сорок штук? Чьи? Ты собирала их последние недели у половозрелых жительниц Юго-Восточного административного округа?

— Мои, бл-дь!..

— Ты их коллекционировала несколько лет?

— Несколько зим.

— Эн зэ.


Ну вот, называется, поговорили, Любимый просто рассмеялся и сказал, что я все придумала, нормальненько так, да? Придумала! А лишнюю полосочку пририсовала разноцветными фломастерами, просто для прикола. Я поступила, наверное, потом не очень умно, сознаю, ну: кинула всю эти бумажную лапшу ему в лицо, долетела только парочка, но и это ему не понравилось совершенно, он покраснел и заорал:

— Да их же опускают в мочу, ах ты сссука!..

И побежал в ванную комнату, мыть свое драгоценное лицо и освежать его одеколоном, а дверь закрыл на задвижку и чуть ли не забаррикадировал стиральной машинкой, судя по звукам.

А я собралась и ушла. Точнее, сначала навестила туалет. А потом ушла, уже из подъезда позвонила Ксюхе и просто заголосила в трубку:

— Ааааааыыыыы!..

Ксюха неожиданно не испугалась и не удивилась, а очень устало сказала:

— Извини, мы сейчас с Гансом в Склифософского, он упал с крыши и сломал обе руки и бедро.

— Кто упал? — глупо переспросила я.

— Склифосовский, конечно, — беззлобно ответила Ксюха и отключилась.

Я вышла из подъезда и плюхнулась на лавку, такая смешная лавка, похожая на бублик. Если честно, я ждала, что Любимый помчит за мной, но никакого Любимого не было, наверное, он застрял в прихожей перед зеркалом.

Тогда я позвонила Арине, потому что срочно должна была с кем-то поговорить, просто меня разрывало изнутри. Арина откликнулась не сразу и очень недовольно сказала:

— Чего надо?!

— Привет, — пробормотала я растерянно, да уж, ласковый прием.

— Блински нафиг, некогда мне! — проорала Арина. — Если тебе нехер делать, то другие люди заняты работой! Да!

Хорошо, что больше она не сказала ничего, отключилась, а я подумала, кем Арина может работать в воскресенье вечером, ничего не придумала.

Скамейка в форме бублика очень прикольная. Она так знатно расположена, что в самой как раз в дырке от бублика растет деревцо. Так вот, я потихоньку переместилась по кругу, спряталась, в общем, за ветками, они растут густо, и плевать на то, что почти голые. Зря я все-таки не курю, вот сейчас было бы очень кстати, и руки заняты, и мысли немного, а то сижу и реву просто так.

За ревом чуть было не пропустила событие вечера, внимание: к дому подкатило такси с номером шестьсот шестьдесят семь, разукрашенное как елка, и через несколько минут Любимый вышел из подъезда, хлопнул задней дверцей и уехал.

Я переместилась обратно по бублику на лицевую сторону и стала пялиться вслед удаляющемуся разноцветному такси, куда бы это подался мой звездный мачо? В пиджаке не для каждого дня, в дизайнерских джинсах, в идеально начищенных ботинках, куда?

м., 29 л.

Куда, куда.

Не так-то и много у меня адресов.

Ладно, разберемся на месте. Сейчас надо взять себя в руки.

Раз-з-зжать стиснутые з-зубы. Повторить улицу и дом. Пока водитель уточняет маршрут, глядя в свой навигатор, — мужественно закурить, как герой скверного фильма.

И еще раз постараться обдумать наше общее интересное положение.

Итак, мелкая залетела. Легкомысленная дурочка. А ведь как нравилось. Давай без. Да, давай без. Сегодня можно. Я так люблю, когда.

Черта с два, отвечал я. Или пару раз все-таки не ответил?

Идиот.

Ты-то думал, ты секс-символ эпохи. Что секс с тобой — это несказанное чудо. Прикосновение к прекрасному. Что славные невинные ангелочки и эти… хер, бл-дь, рувимчики… спускаются к тебе непосредственно с облаков, чтобы понежиться с тобой на атласных подушках, а потом взлететь, трепеща крылышками, и уступить место другим.

А всего-то и надо было сделать поправку на Похвистнево. То бишь на Сызрань.

Мой дорогой ангел-хранитель, а ты-то куда смотрел? Тоже понадеялся на календарный метод?

Ах, прости. Не обижайся. Ты здесь ни при чем. Это все ненадежный латекс. Да еще когда по давней привычке надеваешь не сразу.

Или эффект «второго захода», будь он неладен.

Или…

«Не верь жене и тормозам», как написано на забавном стикере у водителя. Шутник, т-твою мать.

Почем я знаю, что это от меня?

Пусть это и не первый случай. Когда-то давным-давно — Агнесса Львовна, преподша по литературоведению. Она-то разрулила вопрос как нельзя лучше. Даже муж не узнал. По крайней мере тогда не узнал.

Потом та Олечка с улицы Варшавской. Не тогда ли я решил рвать когти в столицу, а, мой ангел? Не ты ли мне подсказал этот выход?

Только нате вам — и здесь то же самое. История движется по спирали. Какой многозначительный символ, т-твою мать.

И что теперь? Велика Россия, а ехать некуда. За МКАДом все равно жизни нет.

Но нам туда и не надо.

Такси ползет по Третьему кольцу, как сперматозоид. Бессмысленно и неуклонно. В широком потоке других таких же.

— Не, ну это надо, — мотает головой водитель. — Ну что за бабы! Губы красит за рулем, а?

Поглядывает на мои брюки, умолкает.

«Не верь жене и тормозам», — написано у него на торпеде.

Кстати: жениться? Ха-ха. Тоже любопытный вариант. Давай рассмотрим его, мой ангел, повнимательнее.

Долбить свою самку душными ночами, в бетонной коробке. Выгуливать по выходным по главной улице Бирюлева, обняв сокровище пониже пояса, если достанет рука.

Раз в полгода — выводить в свет. В Каро-фильм, на российскую комедию.

Платить по ипотеке. Взять мебель в «ИКЕА». В кредит, ясен пень.

Года через два накопить на Турцию. Полететь пьяным чартером в компании других ублюдков. У ребенка мигом заложит уши, он станет орать (он же не виноват, что его папа — неудачник).

В первый же вечер в отеле нажраться и высказать все. Побить гостиничную посуду. Без никаких последствий: система не замечает локальных конфликтов.

Почему ты улыбаешься, ангел?

У меня разыгралось воображение? Минуточку. Я ведь не нарисовал ничего необычного. Так живет подавляющее большинство добрых людей, из тех, кто никогда в жизни не брал в руки журнал «СМОГ» и уж тем более не написал туда ни строчки. Хотя бы в силу здоровой брезгливости.

Хотя я согласен с тобой, мой ангел. Этот расклад не для меня. Я, если помнишь, родом из Петербурга Достоевского. Так что же, тварь я дрочащая или справку имею?

Так что же (номер два) — в супермаркет, за топориком?

Был такой душный писатель Теодор Драйзер — тоже Федор, и тоже на «Д». Отгрузил он — по следам Ф. М. — весьма объемную «Американскую трагедию». Там некий хлыщ, опасаясь за личную карьеру, идет кататься на лодочке с беременной от него, хлыща, девушкой.

И за борт ее бросает в надлежащую волну.

А волны и стонут, и плачут.

И бьются сами знаете обо что.

Заплатить бедняжке за аборт? Ну и сколько это теперь стоит? Не так-то и дорого, все как обычно. Микроубийство, цены доступные. Скидки студентам и молодым семьям.

Что ты вздрагиваешь, мой ангел? Тебе жалко эту маленькую никчемную жизнь?

А нас с тобой кто-нибудь жалел?

Нас кто-нибудь жалел, когда…

Сжать зубы. Думать о другом.

Получилось.

Получилось даже незаметно стереть слезы тыльной стороной ладони. И тупо следить за пейзажем.

— Нравится в Москве? — спрашивает водитель неожиданно.

Какого черта? Как он меня вычислил? Неужели по белым брюкам?

— Это не Рио-де-Жанейро, — говорю я.

Водитель с готовностью кивает. Гребаный балагур.

— А по-моему, очень красиво, — произносит он, глядя на дорогу. — Я сам-то из Сызрани. Слышали про такой город?

Я сглатываю слюну.

Вокруг нас давно уже — ад, — понимаю я вдруг. А я даже не заметил, когда мы свернули.

ж., 45 д

— Что-то меня так раздражает в последнее время Тамара Петровна. Ты никогда не думала от нее избавиться?

— Тамара Петровна меня вполне устраивает. Не представляешь, какие можно встретить иной раз кадры.

— Какие?

— У меня раньше была домработница, которая параллельно работала в офисном здании, где ее всячески наказывали за пыль на розетках и шнурах. Вот она и у меня вылизывала розетки и шнуры, а грязные окна и паутина в углу оставались нетронутыми.

— И что?

— Да ничего. Рассталась с ней.

— Паутина в углу — это мелочи, я считаю.

— Конечно. Одна горничная во время трудоустройства сказала, что гладить белье она не будет, так как ужасно не любит этого, даже дома муж гладит. А гладящий муж тем временем поджидал ее под окном, чтобы она не разлагалась морально, а только пол помыла — и в дом.

— Какой орел.

— Сокол.

— Не то слово!

— А что это ты против Тамары Петровны?

— Какая-то душная она.

— Да ты с ней и не встречаешься никогда!

— Если бы. Она заимела обыкновение приходить во внеурочное время.

— Я ей скажу.

— Нет, не стоит. Сам разберусь.


Странные вещи происходят, я нисколько не жду ничего этим вечером, в окна колотится пасмурный вечер и липнет моросящее низкое небо. Гвендолен сидит перед ноутбуком на коленях, ей так удобно, роскошной красавице, и ловко набирает восьмью пальцами обеих рук очередное эротическое послание:

«Ну да, это джинсы, это кроссовки, что поделать, чаще я шныряю в джинсах, так что беседы о литературе придется отложить до чулочного случая, а сейчас кресло поворачиваем, пристроим меня на джинсовые колени внизу и поговорим об Уинстоне Черчилле. Я хорошо разговариваю с набитым ртом, нет, серьезно, можно даже разобрать какие-то слова, почти все, вот, например, так. Успеть за шестьдесят секунд можно — положить правую руку у членского основания, чтобы большой палец был отдельно от остальных, и небыстро совершать восходящие спиральные такие движения, чтобы ладонь упиралась в итоге в твой рот, то есть в мой рот, конечно, в мой, потом также вниз, это прикольно, нет? Черчилля раздергали на цитаты и практически этим, что ли, обесценили, немного шепеляво получается, но понятно да, да, а я все могу простить ему за слова про не сдавайтесь, никогда-никогда-никогда не сдавайтесь, а ты, тебе подходит такой девиз, почему-то не отвечаешь, да, пятьдесят девять, шестьдесят, тринадцать килокалорий, увидимся…»

Вдруг домашняя тишина обрушивается звонками в дверь. Гвендолен неохотно поднимается с колен и превращается в меня, я подхожу к двери, заглядываю в глазок и вижу там Его, это настолько невероятно, что я глупо замираю и зачем-то спрашиваю: кто? Он глухо смеется там, снаружи, я ловлю Его смех открытым от удивления ртом и дергаю ключом, поворачивая его не в ту, конечно, сторону.

— Привет. А я вот к тебе.

— Что это вдруг? — не могу сдержать идиотски-счастливой улыбки.

Он осознал, думаю я, насколько я дорога ему. Не хочет расставаться со мной более ни на минуту. Приехал. Без предупреждения, просто так, просто потому, что хочет видеть. Ах, думаю я, что может быть лучше того, что тебя просто хотят видеть?

Лихорадочно вспоминаю, во что я одета. Белая футболка, серые шорты, умытая, надо немедленно нарисовать хотя бы брови, хотя вроде бы коррекцию делала позавчера и линия должна быть идеальной.

Он нерешительно мнется, ничего не говорит, и я принимаюсь лихорадочно болтать, Гвендолен помогает мне, потряхивая яркими волосами. Надо только не закрывать рта подольше, чтобы Он почувствовал себя уверенно, ведь ему было непросто вот так — приехать.

Я включаю чайник, достаю упаковку китайского чая, оолонг, именно он считается в Китае черным, я склонна доверять мнению большинства. Ставлю на стол блюдца, чашки, откупориваю коробку конфет. Нервно закуриваю. Он тяжело молчит. Я безостановочно говорю:

— Лет пять назад мне вздумалось наварить варенья, абрикосового, с ядрышками, когда-то меня нельзя было оставлять с банкой такого наедине, вообще в детстве я ела чудовищно много, наверное, для того, чтобы однажды выбрать Путь хорошей хозяйки, стать на время Богиней Засахаренных Ягод. Я разыскала рецепт, непростой, с отдельным приготовлением сиропа, с отдельным увариваем ягод и прочими украшательствами. Ядрышки вообще следовало на какое-то время замачивать в молоке, причем с добавлением в это молоко чего-то еще дополнительного.

Он следит за мной взглядом, взгляд тоже тяжел. Открываю холодильник, вынимаю бутылку джина, лед. И разговариваю, разговариваю:

— Так вот, это волшебное варенье я ловко проплеснула вместо чистой банки себе на пальцы. Кожа очень интересно, на глазах, зашипела, съежилась и буквально исчезла, испарилась? К сладкому аромату абрикосов добавился запах горелого мяса. Температура кипения сахарного сиропа высока, и он густой…

Он подходит к кухонной раковине, открывает воду, моет руки, тщательно намыливает жидким мылом, смывает, намыливает снова. Подаю ему полотенце, небольшое махровое полотенце для кухни, на нем нарисованы грибочки и листики. Спрашиваю, как добрая хозяйка:

— Может быть, удобнее в ванной комнате?

— Нет. — Он быстро хватает полотенце и тщательно вытирает руки.

— Так я продолжу?

— Будь добра.

— Вареньем на пальцы… Да. Сначала было не очень больно, потом очень больно, потом прошло, а на месте ожога вылупилась новая кожа, ярко-розовая, блестящая, туго натянутая, вариант барабана, и не моя. Чужая. Это была Новая кожа, к ней надо было привыкнуть. Со временем я привыкла, но и сейчас она другая. Посмотри!

Я показываю ему правую руку, он морщит лоб.

— Какие-то вещи помимо варенья становятся ожогом ста процентов поверхности, после таких ожогов не выживают.

«Встреча с тобой — такой ожог. Что же остается? Навертеть покойнице веночков, положить между холодных и вспухших губ дикую розу, засыпать могилу пластмассовыми цветами. Дубовый крест. Вся моя кожа ярко-розовая и блестящая. Все мои мысли — о Нем, все мои улыбки — Ему, все мои слезы — для него. Для тебя. Для тебя».

Разливаю чай, разливаю джин, достаю лед, последний страстный монолог, разумеется, не произношу вслух.

Он смотрит равнодушно, я понимаю, что ничего этого говорить не стоило бы. Может быть, стоило рассказать о чем-то, совсем не имеющем отношения. Ни к чему.

Вновь открываю рот. Новую тему не приходится искать, достаточно выглянуть в окно, просто бросить взгляд.

— А не удивительно ли, что Новый год все равно будет, хоть мне давно не семь лет, я не целую любимую елочную игрушку, не откусываю мелкими кусочками шоколадное полено, редкое праздничное кушанье. Моя мама выучилась его готовить по журналу «Работница»: печенье крошится в сладкую муку, заливается растопленным шоколадом, сливочным маслом, дополняется измельченным мармеладом, замораживается в морозильной камере.

— Шоколадное полено? — Он наконец-то оживляется немного. — Приготовишь мне шоколадное полено? На Новый год.

— Обязательно.

У Него звонит мобильный, он выпивает джина, хрустит льдом и сбрасывает звонок, морщится снова. Лучше сейчас не думать, не соображать. Лучше продолжать говорить:

— Вчера на Красной площади уже была установлена елка, главная елка страны. Нет снега, не знаю, многим это важно. Мне все равно.

— И мне все равно, — пожимает плечами Он, — и мэ вэ эр.

— Когда нет снега, как-то уместнее вспоминать самый отвратительный Новый год, отмеченный тобой. Правда?

— Тебе виднее, — отвечает Он, опять пожимает плечами.

— Самый отвратительный Новый год встречала на первом курсе, собирались в общаге, я была ужасно влюблена в мальчика Гошу. Прогульщик, дебошир и пьяница, всеобщий любимец, прелесть, что такое! Гоша не подозревал насчет моего к нему отношения…

— Перестань, — говорит Он.

Ходит по кухне. Отпивает джин. Китайский чай остывает в чашке.

— Не нужно мне про твоего сраного Гошу. Почему ты вообще об этом говоришь сейчас?

— Может быть, потому, что ты молчишь?

— Просто не могу сосредоточиться.

— Наверное, действительно, зря я это…

— Я устал, очень устал. Проблемы. Могу рассчитывать на тебя?

— Конечно.

— Хотел бы несколько дней пожить здесь.

Он не говорит: с тобой.

— Что-то случилось?

— Конечно, случилось! — Он злится и странно светлые глаза светлеют еще больше. — Только не допрашивай меня, хорошо?

— Я не допрашиваю тебя.

— Да? Как тогда это называется?

— Что именно?

— То, что сейчас происходит.

Я отвечаю каким-то дешевым штампом и с неизвестной целью удаляюсь в спальню. Хотя чего уж там, с известной — разреветься.

ж., 19 л.

Ну вот, дорогой дневничок, только что позвонила квартирная хозяйка и очень борзо потребовала денег. Разговор она начала так:

— Во-первых, я поднимаю арендую плату на пять тысяч рублей в месяц, а также вменяю вам в обязанность немедленно погасить существующую задолженность за газ в размере четырех тысяч семисот пятидесяти восьми рублей девяноста трех копеек…

Меня чуть не стошнило от этих кошмарных числительных. От возможного же приезда квартирной хозяйки у меня вообще грозила открыться неукротимая рвота беременных. Эта ужасная старуха зовется Ларисой Дмитриевной, типа бесприданница из старческого кино, носит болоньевый плащ голубого цвета и пуховый пыльный платочек. Вырванные из моих рук купюры заворачивает в газету, еще в газету, потом в тряпицу, потом укладывает все это дело на дно страшной вытертой сумки с портретом Аллы Пугачевой и маскирует килограммом-двумя картошки, клянусь!

Я быстренько попыталась свернуть неприятный разговор, но Лариса блин Дмитриевна сказала, что выселит меня с участковым от слова «участие», и пришлось тошниться еще минут пятнадцать. Один хрен, денег-то у меня нифига, надо срочняком выпрашивать у Любимого, а Любимый отбыл на раскрашенном такси. С номером шестьсот шестьдесят семь. Набрала еще раз, никакого результата, разве что прослушала типа эротический голосок электронной давалки: абонент не отвечает или временно недоступен, сссука! Но где-то надо было раздобыть долбаную «арендную плату», причем повышенную, и я натянула шорты, отыскала под столом резиновые шлепанцы сорокового размера, зато Балдинини, как сказал Любимый.


— Любовь моя, ты одеваешься ужасно.

— Ужасно медленно?

— Просто ужасно. Чья это на тебе куртка была только что?

— Это моя куртка.

— Ах, что ты за прелесть! Такая дивная прямолинейность восприятия! Откуда ты ее вытащила, милая? Ограбила бомжа на Казанском вокзале?

— Нормальная куртка. Я ее еще в Сызрани купила. В магазине.

— А где то темно-фиолетовое пальто, что я тебе дарил на это самое… Господи, дай памяти!.. Когда я тебе дарил пальто?

— На мое день рождения.

— На мой день рождения, грамотей-переросток, день — он в некоторой степени мужского рода.

— Мне без разницы вообще.

— Охотно верю. Так что с пальто?

— Да ну его, оно слишком унылое.

— Точно! Зато вот этот наряд в стиле «нищета д'Артаньяна» — самое то… Веселенькое. Лечь и смеяться. Эль и эс.


Посмотрела в зеркало. Причесываться неохота. Волосы закрутила чьей-то из девчонок резинкой с пластмассовым цветочком — красота.

ж., 45 л.

Все очень хорошо. Ты отправляешься по важным делам в важное присутственное место, на пересечение каких-нибудь далеких улиц Городецкой и Суздальской, плохо знаешь эту часть города и немного плутаешь по грязноватым тротуарам, усмехаясь на замороженные стройки и упорно кривящиеся деревянные дома, черные с гнилым и тускло-желтым. Далекая улица имеет посередине себя странный газон, и, проходя по, ты вдруг видишь какую-то ерунду, хромого коричневого голубя с белым полухвостом, тебе вообще наплевать на голубей, пугающе мало стало воробьев, и синиц тоже, вот это жаль. Но голубь неуклюже семенит своими неопрятными лапками, и ты вдруг резко останавливаешься.

Осторожно снимаешь сумку с правого плеча, она стала тяжелой, двумя руками крепко держишь, ронять в грязь слишком проблематично, стоишь минуту, пальцы бледнеют от напряжения. Начинаешь дышать, ну ты не умеешь не дышать. Мелкими птичьими шагами подходишь к мокрой синей лавке, ободранной и слегка загаженной, но людьми. Садишься. Только что все было очень хорошо, говоришь ты себе укоризненно.

Я не встану никогда с лавки, отвечаешь ты себе горестно и со стоном уже, подохну на этой лавке, я же все делаю правильно, столько литературы перечитала, пятьдесят пять тысяч психологических психологов, я все знаю, я работаю, я справляюсь, заполняю жизнь так, что не хватает дня, и — опять? И — опять.

Ты моргаешь сухими глазами, боли внутри так много, что для слез нет уже места, да и для тебя самой тоже, ногтем все отколупываешь и отколупываешь легко поддающуюся краску от скамейки. В сумке вибрирует телефон, ты не ответишь. Неудачно отряхнешь пальцы, посмотришь на часы и дашь себе еще четверть часа.

Через четверть часа руками в ошметках синего растянешь уголки губ в стороны и вверх, подвигаешь ими, осваивая заново улыбку.

Начнешь привычное мероприятие: все очень хорошо, умело соврешь ты себе, у меня интересная работа, исполнение желаний, успехи, здоровье и счастье в личной жизни.

Голубь стоит в метре от тебя и идиотски двигает головой.

Оглядываешься вокруг. Никакого Азазелло, разумеется.


— Ты вроде бы собирался в Кижи? Что-то там писать. Текст для Обозревателя. Преображенская церковь, построенная одним топором.

— Совершенно верно, собирался про топор. Ты, как всегда, безошибочна.

— Так едешь на остров?

— На Ойстрах.

— С Давидом.

— Ага. Я его называю Семеном. Семен Ойстрах и сестру его из Кишинева. Ты не смеешься?

— Устала, наверное.

— Понятно. Ключевое, скажем так, для тебя понятие. Устала. Остров немного откладывается.

— Что ж. Бывает.

— Мне можно все-таки остаться у тебя?

— Да.

м., 29 л.

Да. Мне нравится это слово. Древний индоевропейский корень. В большинстве остальных языков — так и оставшийся глаголом. Да. Дай. Конечно, дам.

Я не просил. И не собирался брать. Но как-то очень скоро выбрался из своих белых альфа-самцовых джинсов и оказался у нее. С ней. В ней.

Да, мой скромный ангел.

Даже и не знаю, был ли это акт милосердия — и если был, то с чьей стороны?

На прелюдию ушло двадцать минут.

«Я хотел бы несколько дней пожить здесь», — сказал я.

«Что-то случилось?»

«Конечно, случилось, — сказал я как мог равнодушнее. — Только не допрашивай меня, хорошо?»

«Я не допрашиваю тебя!»

«Да? Как тогда это называется?»

«Что именно?»

«То, что сейчас происходит».

«То, что сейчас происходит. Гораздо менее важно. Чем. То. Как это происходит».

Ей казалось, что она произнесла это раздельно и увесисто, будто заколачивала гвозди в обшивку дубовой двери. На самом деле ее голос дрожал и дребезжал, как в рваном динамике дворовой магнитолы. Под конец там даже что-то хлюпнуло, в этом динамике, и что-то во мне дрогнуло в ответ.

А затем она удалилась в спальню. С явным намерением там разреветься.

Я не могу терпеть, когда взрослые женщины плачут. Это странный рефлекс, темный силуэт из заповедных закоулков детства, и ты будешь особенно милосердным, мой ангел-хранитель, если не станешь мне напоминать, отчего так случилось.

Говоря проще, я отправился следом. И помешал ей плакать.

Сделать это совсем нетрудно, если подойти сзади и обнять за — еще вполне обнимаемую — талию, прижаться белыми джинсами к ее халатику — и просто постоять вот так.

А потом все будет легко.

Главное — не смотреть ей в глаза.

Я давно замечал у стареющих женщин этот взгляд. Сперва виноватый, потом бесстыдный. И всегда чересчур многозначительный.

Будто все предыдущие ее мужики во время секса стоят за ее спиной. Незримо присутствуют. Укоряют, а может, подают советы.

Любовь стареющей женщины всегда имеет привкус измены. Она изменяет с тобой одним — всем этим фантомам, всем сразу. Или изменяет тебе — с ними со всеми?

Надо полагать, это чертовски приятно. Но я люблю не это.

А что мне нравится? Сказать?

Да, мой скромный ангел-хранитель. Перемотай еще раз стенограмму всего происходящего.

«Ох. Опять… Кельвин».

«Да. Фаренгейт. 450 по Фаренгейту».

«Тысяча. Кельвинов. В глубину».

«И вот еще один».

«Ох».

«Ох. Уенно. This. Is. Madonna».

«О-о-о».

«Еще-о».

«Нет. Скажи. Скажи мне».

«Что. Ты. Хочешь. Услышать?»

«Что. У тебя. Никого. Нет».

«Нет. Нет. И еще один раз. Нет».

«О-о. Мой мальчик… в белом Кельвине…»

«Твой мальчик?»

«Мой».

«Господи. Повтори».

«М-мой мальчик».

«М-мамочка», — вскрикнул я. Или простонал. Или проскрипел зубами.

Мне хотелось умереть. Я точно знал, что умру когда-нибудь вот так же — в тот миг, когда защита ослабнет, и мне будет больно, больно, больно, и ты, мой ангел, уже не сможешь обнять меня своими крыльями, — сделай это, сделай это поскорее, сделай это прямо сейчас — вот так.

Какой ты милый.

Между прочим, я кончил.

ж., 19 л.

Прости, дорогой молескинчик, отвлеклась. Поднималась к соседкам.

Этажом выше живут девочки по вызову, настоящие девочки по вызову, им снимают здесь квартиру как бы для отдыха, а работают они в назначаемых клиентами местах. Девчонок трое: Лиза, Диана и Юля.

Лиза — симпатичная малышка, косит под школьницу: банты, гольфы, школьная форма и прочая младенческая шняга, Диана — традиционная блондинка с фигурой, а Юля — умная, студентка универа, с рыжими красиво уложенными волосами. Девчонки были мне рады, усадили на пол в цветные подушки, они постоянно тусуют на этих подушках, типа чилаут, или как там его. Юля методично удаляла волосы с линии бикини пинцетом, один за одним, один за одним. Лиза и Диана бегали вокруг и отпивали шампанского из зеленого горла, очень суетились, потому что должны были мчать в специальную баню для ВИП-персон, обслуживать государственных чиновников, поведала мне Диана между двумя глотками. А это значит, продолжила она, помахивая бутылью, что опять нет повода не выпить. Я с пола попросила о денежном вспомоществовании. Лиза, не считая, швырнула в меня пачкой тысячных:

— Отсчитай сама, некогда.

Она вбивала ноги в довольно уродливые туфельки старосты класса, разновидность балеток, но с глупой перемычкой вокруг щиколотки, одновременно звонила по телефону кому-то с роскошным именем Аделина.

Я наковыряла себе сумму денег и стала со стонами подыматься с подушек.

— А почему бы тебе не поехать с нами? — вдруг проговорила Юля, внимательно рассматривая меня сверху вниз. Юля сновала в белье цвета топленого молока и выглядела очень интеллигентно, как преподавательница русского языка и литературы. Или сольфеджио.

— Да как-то, — глуповато ответила я, — вряд ли получится.

— Что тут может не получиться? — недоуменно дернула плечом Диана, натягивая чулок. Я заметила на коленке небольшую дыру и сказала Диане.

— Фигня полная, — отмахнула меня наманикюренной ладонью Диана, — один хер, порвут. А так — сэкономлю пару. Не напасешься этих чулок. Рабочая одежда…

Она надела что-то, похожее на платье с открытой спиной, но спина была закрыта как бы сеточкой, выбитой фигурными дырочками. Платье было темно-зеленое. Сеточка — фиолетовая. Фигурные дырочки оформлены желтым. Красиво.

Я выпрямилась и, повторяя благодарственные слова, пошла к выходу. За порогом стоял Амбал. Если человек, допустим, первый раз слышит слово «амбал», он представит вот именно такого мужчину, что смотрел на меня с лестничной площадки.

Больше всего он напоминал детскую горку в форме слоника, где съезжаешь вниз по хоботу. У Амбала были гигантские руки — каждый кулак с мою голову. Он взял меня и переставил чуть более вглубь коридора.

Какое-то время порассматривал меня, произвольно покручивая вокруг. А что он мог увидеть? Светло-русый «конский хвост». Черная футболка размера икс-икс-эль, впереди надпись: «Моя футболка. Перед» и сзади, соответственно: «Моя футболка. Зад». Я попыталась вырваться из его пальцев, но не удалось. Через пять оборотов Амбал выставил меня за дверь и тихо ее закрыл. Я услышала его голос, неожиданно высокий, спускаясь по лестнице:

— Девки, ну вы даете, я уж испугался, что вот ЭТО и есть ваша Изольда…

— Аделина, — раздраженно поправили его девки, — Аделина. Простое русское имя. Неужели так сложно запомнить.

Дома еще раз пересчитала деньги, устроилась на кухонном диване с прожженной спинкой, ждать квартирохозяйку. Неожиданно обнаружила между спинкой дивана и ребрами батареи что-то такое зеленое, плоскую коробку. Вытащила. Это оказался скрэббл, такая игра в слова.

Был смутный период какое-то время назад, года два, мальчик Артем сказал, что не простит мне измены и ушел из дому, я была в печали по многим причинам. Находила странное удовольствие в походах по клубам и разным там всяким барам, причем в одиночестве. Подруги меня огорчали своей заботой и разговорами, я хотела одна. Такая есть забегаловка на площади Маяковского с элементами ковбойской жизни, забыла название, именно там я научилась забираться на барные табуреты с первого раза, это проблема, если ты мелкого роста. Я пила виски, бармен забивал стакан льдом и чуть-чуть плескал в стакан, я просила сразу двойную порцию и глазела по сторонам. Во второй приход ко мне подошел один человек, он был скорее приятен, говорил не чушь, а так мне было все равно. Под этим «все равно» я допила третий двойной виски, сползла с табурета, и мы поехали ко мне домой, в Выхино еще, там было пусто. Девчонки гуляли.

Давай разговаривать, сказал он, просто разговаривать, но ты разденешься. Ты умеешь танцевать? Нет, вот я совершенно не умею танцевать, нисколько. Ну тогда так. И я разделась, сидела голая, ходила голая, ставила чайник голая, варила кофе и резала сыр. Жаль, что я не умею танцевать, думала. Разделась, покидала на диван джинсы-свитер, трусы-лифчик. Довольно странно, но мне понравилось, очень понравилось, ведь все женщины немного эксгибицио… неохота дописывать длинное слово. Еще, может быть, потому, что я нетолстая.

Потом мы играли в скрэббл, еще в карты, потом просто разговаривали, о книгах, погоде, пробках на улицах, мэре Лужкове и так далее. Было забавно, этот человек никогда даже до меня не дотронулся, а меня ситуация сильно возбуждала, сердце колотилось в таких местах, где его точно нет, например в голове, и гремело в ушах, и в какую-то из встреч я сказала об этом.

Ты наверняка знаешь, что тут можно предпринять, ответил он, с удовольствием посмотрю. Мне было неловко, технику мастурбации я не знаю абсолютно, но как-то сообразила, что и как можно сделать. Он остался сидеть на табурете, и я села на табурет напротив, раздвинув ноги слегка. И он взял меня за руку. И поуправлял ей. Так это здорово, сказал он потом, намного лучше, чем просто секс. Я в тот момент ему поверила. И мы пошли варить кофе и играть в голый скрэббл и голые карты.


— Ну расскажи, расскажи!..

— Что еще?

— А сколько у тебя было таких вот… как это, блин, сказать-то? Любвей, любовей? В жизни. Только чтобы настоящих.

— О господи.

— Да, расскажи! А то я тебе все. А ты мне ничего.

— А что такое, милая, по-твоему: «настоящая любовь»? Договоримся о терминах.

— Ну, это чтобы полностью.

— Что полностью?

— Ну что-что! Чтобы только об этом человеке. Чтобы руки-ноги тряслись. И все такое.

— Превосходно, чтобы тряслось «все такое». Тебе непременно надо писать эссе, дорогая, с твоим чувством слова.

— Хорош прикалываться. Отвечай.

— Ты знаешь, а почему бы нам не посмотреть программу Время?

— Ты ненавидишь программу Время.

— Вопросы про настоящую любовь я ненавижу еще больше.

ж., 45 л.

«Привет, милый Алеша, ничего не изменилось с твоим отъездом, ровно ничего.

Просто я не надеваю больше красивые платья, жемчужные бусы, нарядные блузы, с рукавом таким длинным, что нежные кружева промокают в тарелке, и ты смеешься оплошности аккуратистки. Просто потолок грязноватого неба опустился на хрущевскую высоту два двадцать, ни сантиметром больше, просто я царапаюсь в него длинными ногтями, хочу научиться оставлять след реактивного самолета, такую перистую двойную полоску, знаешь? Чтобы хоть что-то было белым, белый цвет — твой цвет, и он исчез из моих дней вместе с тобой. Просто тебя не будет еще так долго, что не наплачешься, не назовешься, а молиться я не очень умею, цвет же могла бы попробовать вернуть, чтобы поцеловать тебя — в белый.

Просто, милый, я начала собирать марки, люблю использованные, забавное посмертное коллекционирование, некрофилателия, я птицей (хищной чайкой с окровавленным клювом? зорким соколом с размахом крыла в какие-то невероятные метры?) кидаюсь на любой конверт, продолговатый и примятый с левого краю или обычный классический, с красно-синей усеченной радугой по обрезу. Я трясусь над каждым, я изломала электрический чайник, чтобы воспрепятствовать его преждевременному выключению, я размахиваю над высокоэнергетическим паром конвертом, я пляшу с ним, как с новым бубном, я понимаю теперь про транс гораздо больше.

Меня одинаково волнует и непохожее на оригинал лицо Высоцкого на отклеенной влажноватой марке, и страннейшая картинка со сросшимися по спинке Белым домом и пагодой: Россия — Таиланд, 100-летие дипломатических отношений. Моя любимая все же — скромная в тонах беж, румынский монастырь с птичьим опять же названием, забываю его постоянно, сейчас посмотрю. Ах да, Воронец, церковь Св. Георгия, покровителя воинов-ратников, страны Англии и ордена Подвязки.

Позор, милый, тому, кто плохо об этом подумает, просто я аккуратно заклеиваю марками небольшую комнату в квартире, твою бывшую комнату, я начала по правилам, от окна, и освоила уже добрых полтора квадратных метра, это немало, но до финала далеко.

Нет, милый, никакой панацеи вроде японского журавлика я не сочинила себе, просто твоя бывшая комната больше любого несуразного и огромного конверта с олимпийским числом штемпелей, стоимость ее пересылки будет довольно высока и составит как раз площадь четырех белых стен, оклеенных марками.

Как только я управлюсь, я немедленно отправлю ее, чтобы у тебя было твое любимое окно с видом на Москву-реку, а мне как раз высвободится ослепительно-белый цвет стен, четырех стен, его много и хватит целовать надолго, ведь самое главное, чтобы ничего не изменилось с твоим отъездом, милый».

Это письмо пишет, разумеется, не Гвендолин, рыжеволосая неистовая Гвендолин, всегда готовая к любви, моя птичка. Это письмо пишет брошенная мать, брошена — придуманное слово, говорили классики, да нет, не придуманное.


— Все хочу тебя спросить. Вот этот шрам, на плече, откуда он?

— Старая история.

— Расскажи!

— Плесни вина, пожалуйста. Спасибо, достаточно. Отчего же не рассказать, расскажу.

— Так что же молчишь?

— Вспоминаю. Сразу после университета устроился работать в одну газетку. Криминальная хроника, очень был популярный жанр, оплачивался только скудно. Одна девушка там возникла. Хорошая девушка.

— Тоже журналист?

— Да нет, она заочно где-то училась, в редакции работала секретарем. Поразительная девушка. Таких больше не встречал.

— Что ты имеешь в виду? Красоты неописуемой?

— При чем здесь… Вот если все в жизни груз, то она — антиграв. Понимаешь?

— В какой-то степени.

— Никогда не упрекала. Не говорила, что неправ. Улыбалась и гладила по щеке. Такой жест был, только ее. Я не смог, не выдержал такого совершенства. Через год сбежал в Калининград, там тогда было весело. Пусть, думал я, навсегда останется со мной ее светлый образ.

— Прекрасно, прекрасно. Ну а шрам-то?

— А, шрам. Как-то антресоль упала. Углом порвала кожу, зашивали.

— Девушка мечты кинула в тебя антресолью?

— Глупо. Если бы ты видела, как она испугалась за меня. Сознание потеряла, от ужаса. Мне было больно, а она плакала.

— Не всем же быть антигравами…

— Это точно.


Брошенная мать рассматривает небольшую груду альбомов для марок. Ее милый Алеша лет пятнадцать назад очень увлекался, был яростный филателист, да и она сама в детстве, вот эти хрестоматийные Монгол Шуудан и Вьетнам с цветами — это еще из ее коллекции. В комнате ее милого Алеши исторически размещается большой стационарный компьютер, и, выключая его, она обязательно гладит черный системный блок рукой в шрамах. Ее милый мальчик, такой далекий. Когда-то я, не имея никаких на это средств, перестроила всю квартиру, выломав стены. Я хотела, чтобы мальчик получил новую комнату. Это много значило для меня. Начало нового, лучшего. Не уверена, что начавшееся новое стало лучшим.

Еще недавно я твердо была намерена все силы бросить на восстановление, установление хороших отношений с сыном. Нашему семейному грандиозному развалу вот уже пятнадцать лет, срок солидный. Мальчик вырос, сочла я, мы сможем разговаривать на равных, как взрослые люди. В конце концов, что у меня еще есть, кроме этого уже взрослого, на самом деле, мужчины, который далек от меня, и не только территориально? Вздыхаю, вспоминать обо всем этом больно. У меня и сейчас ничего нет кроме. Но и сил — нет.


— Какой у тебя пароль на ноутбуке?

— Зачем тебе.

— Как это зачем? Почту проверить.

— Подожди, я сама…

— Что за фигня, ты что, не скажешь мне пароль?

— Не скажу.

— Мне?!

— Тебе, тебе, именно тебе и не скажу.

— Ну и ладно.

— Ты же мне не рассказываешь, от кого ты здесь скрываешься.


Говорю и мгновенно жалею о сказанном, черт, зря. Теперь Он надуется, моя мама говорила: как мышь на крупу, и мне же еще и придется прощения просить и танцевать извинительные танцы.

Я выставляю на стол тарелки, нарезаю хлеб, достаю минеральную воду. За окном опять темно. Пока я смотрю на свое отражение в стекле, я не вижу Его и не помню, как Он выглядит. Что происходит-то со мной?

Может быть, такого не было ни у кого. Может быть, такое есть у всех. Когда ты помещаешь человека в тесный круг из своих рук и ног и никак не можешь понять — морщишь лоб — почему не удается покрутить своею волей его крупной кистью со шрамом в виде полумесяца туда-сюда, туда-сюда.

Когда твое сердце разрывает грудь, огненным шаром проламывает ребра, четвертое и пятое, мечтая просунуться под его пальцы — чтобы погладил, под его губы — чтобы поцеловал, нежно, нежно и еще.

Ты начинаешь плакать, от счастья, от боли, твои слезы текут из его глаз, и он не вытирает их.

Ты делаешь вдох, он выдох, ты опускаешь ресницы, он поднимает, ты говоришь «а» его губами, чуть шершавыми, он говорит «б» — твоими, подпухшими.

Ты разбрасываешь камни, он собирает, ты обнимаешь его, он не уклоняется от объятий, и когда-нибудь все непременно закончится, но кому есть до этого дело сейчас.

Под твоими веками снуют шустрые сверкающие рыбки, под твоей кожей красные реки поворачивают вспять, у тебя во рту горьковатый вкус кофе — просто потому, что ты любишь кофе.

И ты с радостью осознаешь, что не можешь вспомнить черты его лица, ты ведь никогда не помнишь лиц мужчин, если они значат для тебя много.

ж., 19 л.

Славка-водитель мне сегодня просто выкрошил мозг, дорогой мой молескинчик. Приехали куда-то в Перово, кругом груды строительного мусора, отечественные сломанные автомобили и заплеванные с осени скамейки. Славка вытаскивает из багажника готовый штендер, смотрит на меня и говорит возбужденно:

— Ты не представляешь, это такие девушки. Я сплю последнее время только со стриптизершами. Например, Жанна. Это такое тело, ты не представляешь. Это одна мышца, это такие линии! А попа, ты не представляешь, какая это попа! Орехи, блин, колоть! А груди, вот эти близнецы, как они ударяют друг о друга, когда она сверху! Ты не представляешь!..

По снегу прыгают бедные замерзшие воробьи, он кидает им каких-то семечек из кармана.

— Это такая работа, тяжелая работа — танцевать стриптиз, но какое тело! Какое тело, это просто что-то сверхъестественное! Кажется кощунством разрушать его какими-то детьми в животах и у груди потом, хотя я хочу детей. Если отвлеченно. От этого тела отвлеченно. Причем они фигеют все от меня! Клянусь, фигеют! Особенно те, кто постарше. Года двадцать два — двадцать три, опытные девки!..

Я смеюсь очень громко и слишком долго.

Какие-то дети в животах. Милый дневничок, почему я такая несчастная? Ну почему, почему…

Почему?

ж., 45 л.

Иногда я не запрещаю себе красиво жить. Варю кофе, наливаю в кофейную кружку, прихватываю сливки в пакете и тащу все это в ванную, включая сигареты, закуриваю первую.

Распиваю напитки, возлежа в пене, воображаю себя русалкой, такой девочкой, чьи волосы стелются на воде вьющимися стеблями растений. Еще я обязательно читаю или слушаю музыку в наушниках, недавно вот отыскала нечто необыкновенное на Ю-тубе, девочка Вика виртуозно исполняет на рояле композиции металлики, не опишешь это словами, да и не надо.

Слушаю прекрасную музыку, почти живую, но немного опасаюсь утопить телефон, такое уже бывало, обидно потом очень, и красивая жизнь резко заканчивается. Я предпочитаю ее продлевать сколь возможно долго, поэтому выбираюсь не скоро из ванной, укатываюсь в полотенце и иду неспешно досыхать в комнату, валяюсь в подушках, такая предсказуемая и такая счастливая, закуриваю вторую сигарету. Разбираю спутавшиеся темные пряди волос, свиваю в смешную косу.


— Расскажи мне, кто была твоя первая девушка. Чтобы секс, отношения и все такое.

— Боже, Боже, что еще за детские вопросы! Как это мило. Просто почувствовал себя десятиклассником.

— Расскажи.

— Да рассказывать особенно нечего. Учился в универе на втором курсе. Один мой товарищ, курсант какого-то военного училища танкистов, привел ко мне девушку. Каникулы были какие-то. Зимние, что ли? Да, зимние. Вот, говорит, моя девушка, зовут Зоя. Я, говорит, уезжаю обратно в свое училище танкистов, а ты не мог бы за ней присмотреть? Вот я и присмотрел, в общем.

— То есть ты друга обманул. И девушку.

— Так, так! А девушку чем же я обманул?

— Наверное, она тебя полюбила. А ты ее бросил наверняка. Причем максимум через полгода.

— Естественно, моя птичка! Через два месяца. Тебе СМС.

— Это из банка. Поступили деньги на счет…


Забыла, забыла, телефон предварительно необходимо выключить. Вымазываю на себя полфлакона какого-нибудь крема с ароматом любимых духов «Гипноз», крашу ресницы, перебираюсь из полотенца в страшно бабский халат с цветами и звездами и варю себе кофе еще, потому что одной чашкой никак нельзя начинать день красивой жизни. Вынимаю третью сигарету, слегка обдумываю, что стоит сейчас надеть, чтобы удобно и соответствовало внутреннему убеждению в своем великолепии.

Как правило, это бывают кашемировые свитера — черный, черный в серую полоску и черный еще. Натягиваю полосатые теплые гольфы выше колена и брожу по квартире вот так какое-то время, разглядывая себя в зеркалах. Вдоволь налюбовавшись, надеваю какую-нибудь шубу или какое-нибудь пальто, заворачиваюсь в огромный шарф и иду.

Иду, между прочим, пешком, потому что пробки несовместимы с моими представлениями о красивой жизни. Сегодня я решаю купить все необходимое для паэльи, вечер дня красивой жизни требует визита приятных гостей, восхищенно поедающих нечастое кушанье, и отправляюсь в далеко расположенные магазины, чтобы гулять, просто гулять.

Хотя идея гулять в почти тридцатиградусный мороз, наверное, немного ущербна. В чем-то. Но раз в планах дня красивой жизни значится «гулять», то я надеваю много одежд слоями и гуляю по Мясницкой, ничуть не менее малолюдной, чем в какой-нибудь роскошный день цветущего июня.

Женщина спортивного типа, но вся в розовом: розовая пухлая куртка, розовые штаны ворсом наружу, розовые кроссовки с мехом и розовая шапочка с орнаментом из розовых роз, ведет за руку маленького мальчика в разноцветном комбинезоне и отрывисто говорит ему непонятное: все! замучил! никаких больше зубов!

Высокая девушка с красивым бледным лицом голыми покрасневшими пальцами тычет в слишком мелкие кнопки мобильника, подносит всю конструкцию ближе к лицу, обдувает горячим воздухом, тычет снова, высоким голосом птичьи кричит в молчаливую, видимо, трубку: ах, не отвечает?! ах, временно недоступен?! я тебе попробую позвонить позже, ссскатина!

А вот этой девушке повезло больше, капюшон ее зеленоватого пуховика вмещает кроме головы в полосатой шапке еще и телефон, она бьет ногой о ногу, как деревяшкой о деревяшку и произносит преувеличенно оживленно: да ничего страшного, Леш! Конечно, подожду!

Осматривается в поисках более теплого убежища, поглощается магазином «Красивая Обувь», где переводит дыхание наконец.

Внушительных размеров старуха в чем-то ватном и стеганом не выдерживает и вязаными руками собирает в емкий пакет свой несложный товар — семечки, чищеный арахис и туалетная бумага «54 метра». К ней подходит свекольно-румяная товарка в высоких валенках, обвязанная пуховыми платками, как пулеметными лентами. Громко, размеренно, в расчете на слабослышащую аудиторию, говорит:

— А мы-то думали, ты умерла! Деньги тебе собрали, на похороны! У Лидки деньги… Пошли, заберем!..

Старуха молча разворачивается и уходит. Товарка так же звучно ей вслед:

— Ну ты и гордячка, Танька!

В большом парфюмерном магазине круглая и упругая, как персик, черноволосая женщина стягивает с себя темно-коричневую дубленку и кидает взволнованному мужчине с празднично выбритым лицом:

— Уф, Женька, хоть десять минут в день без этой амуниции похожу! Дома — колотун, на работе — колотун-бабай…

Военнообязанный мужчина в ватной униформе топает валяными ногами на резиновом ходу. Он охраняет подступы к высоким серым раздвижным воротам чего-то милицейского, и кажется, что он сейчас вскричит: «Пааабиригись», — и выкатит из-за спины бочку со стратегическим оборонным грузом. Бочки не выкатываются, круглое лицо военнообязанного багровеет, он каким-то ковбойским жестом выхватывает пачку тонких дамских сигарет и прикуривает от спички.

Около витрины-морозильника я немного прохаживаюсь с проволочной тележкой, выбираю креветки, мидии, рыбу-меч, подглядывая в список необходимых ингредиентов, прохожу к рисовым полкам. Рисовые полки, как-то забавно звучит, помню в школе на уроках географии учили про рисовые заливные поля в Китае. Звонит телефон, точнее, беззвучно дергается в сумке, в честь дня красивой жизни звук я отключила.


— Ну и где ты?

— Сейчас в магазине.

— Машина на месте.

— Я пешком пошла.

— С чего бы это?

— Ты чем-то недоволен?

— Я чем-то удивлен.


Довольно оказалось непросто целые вторые сутки проживать с Ним под одной крышей, может быть, потому, что я сильно подозреваю какие-то неприятные и даже унизительные для меня мотивы, привлекшие Его под эту самую крышу. Он стоически молчит, рассеянно целуя меня в лоб или во что-то иное, попадающееся на пути, я нервничаю и продолжаю задавать вопросы, даже здесь, рядом с нарядно упакованными бакалейными товарами.


— А уж я-то как удивлена! Ты же отказываешься удовлетворить мое любопытство?

— Перестань, прошу тебя. Ты ведешь себя странно. Разве не этого ты хотела?

— Не этого.

— О ту God! О эм гэ!

м., 29 л.

О, мой добрый и терпеливый хранитель. Хотя бы наедине с тобой я могу побыть не альфой и не бетой, а самим собой, вне позиционирования.

Образ жизни беглеца и подлеца меня порядком подзатрахал. Не надо слов утешения: да, я именно такой. Я скрываюсь от юной любовницы на дому у пожилой любовницы. Как Ульянов-Ленин скрывался от Надежды Константиновны у Инессы Арманд (школоте не понять).

Я охотно стал бы Ульяновым-Лениным. Устроил бы мировую революцию. Для начала разнес бы на хрен этот искусственно выстроенный ад в пределах МКАД. Камня на камне не оставил бы от этого города с его рекламой, с его СМОГом, с его бесконечными сериалами про любовно-залетные бермудацкие треугольники. Превратил бы Москву в одно громадное Похвистнево.

Ты видишь: вдали от людей я становлюсь мизантропом.

Вчера днем, пока Мамочка работала свою работу, я поплелся в супермаркет. Мысль купить бухла и нажраться уже оформилась в моей голове, хотя позже я вспомнил, что у Мамочки на кухне и так остался коньяк, а в холодильнике — джин. Ну и опять же — как-то бессмысленно нажираться с утра в моей ситуации. Я и так свободен целый день. А от себя не сбежишь, хоть ты весь залейся вискарем. Хоть ты наполни ванну шампанским.

Бррр.

Так или иначе, я подошел к кассе с полупустой корзиной на гремучих колесиках (в корзинке преобладало словацкое пиво, мои любимые колбаски чоризо и эстонский сыр). Не взять ли чипсов «Эстрелла»? — подумал я — но не взял.

Кассирша взглянула на меня без выражения.

— Колбаса не пробивается, — сказала она, поборовшись со сканером.

— Пробьется, — пообещал я. — Вы с ней нежнее.

Кассирша подняла на меня взгляд. Волосы ее были выкрашены в иссиня-черный цвет, чтобы подчеркнуть пустоту глаз. На бейджике значилось: «Любовь».

— Вы шутите, — констатировала она.

— С любовью не шутят.

В ее глазах промелькнуло что-то человеческое. Скорее всего, отвращение.

— Если бы вы знали… — начала она. Вздохнула и умолкла.

Вдруг потеряла ко мне интерес.

Вручную набрала код чоризо.

«Если бы я знал, — думал я, направляясь к выходу. — Если бы я и вправду что-то знал об этой гребаной жизни, мне даже не пришлось бы никуда пробиваться… Я бы набрал сейчас код вручную и оказался бы… кстати, где бы я оказался?

Я ведь до сих пор не знаю, куда я хочу».

Размышляя так, я оказался дома. В тихом убежище, вне зоны доступа. Развалился на диване и мирно пил пиво. На удивительных этикетках красовалась сисястая девица в золотом лифчике, девица прижимала к груди громадные кружки с пивом, но я знал, что, если стереть ногтем слой золотой фольги, ее сиськи предстанут глазу в полном объеме. Я проделал этот трюк с одной бутылкой, затем со второй. Поставил их рядом. Странно: одна девица показалась мне моложе другой.

Пиво было теплым. Меня клонило в сон.

Еле слышно бормотал телевизор — да не телевизор, а панель шириной вполстены. Будто из этой стены вывалился целый бетонный блок — и открылся вид на Москву.

Телевизор показывал «Вести».

Я взял пульт. Зажмурился. Наугад понажимал кнопки.

Открыл глаза.

Картинка на экране изменилась: теперь там был Питер. Любимый Московский вокзал, по вечернему времени подсвеченный прожекторами.

Вот камера сместилась, пересекла площадь Восстания (с фаллическим обелиском) и уперлась в стену «Октябрьской». С растопыренными буквами поверху стены: «Город-герой Ленинград».

Тогда был октябрь, вспомнил я. А мне — пятнадцать. Я был долговязым волчонком-одиночкой, озлобленным на целый мир. И абсолютно никому не нужным, кроме тебя, мой ангел. Только ты был со мной в моих странствиях. Удерживал и не мог удержать.

Московский вокзал тогда был не тот, что сейчас. В центре вестибюля торчал еще не кудлатый Петр, а лысый Ленин. Не было ни закусочных, ни магазина машинок. Тоскливые толпы плохо одетых людей перемещались из зала на платформы и обратно.

Я приехал сюда случайным трамваем, как обычно. Длиннющий трехвагонный «двадцать пятый» поплелся в свое Купчино, а я не утерпел и вышел.

Близился вечер. Я искал приключений.

Хрипло заиграла музыка: Глиэр (как я знаю сейчас). Гимн великому городу. Это означало, что прибыл поезд.

Москвичи высыпали на платформу. Озирались. Шумной разноцветной подвыпившей толпой двигались мне навстречу. Москвичи отличались от питерцев тем, что были лучше одеты. И вообще они были лучше.

В моем кармане лежал ученический проездной, я был смелым и глупым, и домой не хотелось.

Я стоял и смотрел. Как будто выбирал. Это было странным ощущением, мой ангел. Я как будто выбирал дорогу, по которой пойду. Платформу, с которой уеду. Пусть людской поток катился мимо — мне казалось, что двигаюсь я.

Этот чел совершенно неожиданно оказался рядом. Он нес чемоданчик и на ходу доставал из кармана пальто массивную трубку Nokia (я его сразу зауважал). Он озабоченно тыкал пальцем в кнопки и не глядел на меня. Пока я не оказался у него на пути. Пока я не решился шагнуть в сторону и не наступил ему на ногу. И не отскочил.

Он даже не выругался. Я тоже промолчал. Он поднял глаза (я был довольно высоким подростком).

«Ты чего», — спросил он совершенно спокойно.

«Я ничего», — сказал я.

«На съеме?» — спросил он негромко.

«Нет».

Он усмехнулся. Было ему около тридцати. Темные волосы он зачесал назад и собрал в косичку, как в тогдашнем фильме Pulp Fiction. Пальто он надел поверх рубашки. А еще на нем был галстук. Безупречно завязанный. По виду — очень дорогой.

И пахло от него дорогим спиртом.

Он снова взглянул на дисплей. Спрятал свою мобилу в карман. Черные глаза блеснули недоверчиво.

«Не на съеме, тогда погуляй», — посоветовал он.

«Не хочу».

Это прозвучало вполне по-детски. К тому же у меня сел голос. Толпа редела, сливаясь в метро, и никто даже не смотрел на нас. Наверно, только милиционер у стеклянных дверей окинул нас скучающим взором. И еще ты, мой встревоженный ангел-хранитель. Если бы ты мог, ты позвонил бы мне на мобилу, но у меня мобилы не было.

Зато мобила была у него. Вот она запиликала у него в кармане, и он, достав, приложил ее к уху. А сам не спускал глаз с меня, будто ждал, что я вырву дорогущую штуку и с нею убегу.

«Да, брат, — сказал он в трубку. — Доехал. Все цивильно. Не парься, один с ним разберусь».

Сложил свою трубку. А потом обратился ко мне — уже тише:

«Значит, не хочешь гулять. А чего ты хочешь, пацан?»

«Я хочу уехать», — ответил я честно.

«К маме? В Похвистнево?»

Клянусь, тогда я впервые услышал про это Похвистнево (ума не приложу, есть ли оно взаправду на карте). Мамы у меня не было по ряду причин, о которых мы сейчас вспоминать не станем, хорошо, мой ангел? А домой, как я уже говорил, меня не тянуло.

«Нет, — ответил я тогда. — Вообще отсюда. В Москву».

Он усмехнулся снова.

«А хули тебе там делать?» — спросил он.

«Не знаю… я всё могу».

Его смех был коротким и приглушенным, будто смеяться он давно разучился. А отсмеявшись, он зачем-то протянул руку и двумя пальцами ухватил меня за шею, сзади. И легонько сжал.

«Четкий пацанчик, — оценил он. — Пиваса купить тебе?»

Я кивнул. И ощутил секундное, но очень жгучее счастье.

«Я — Ромик, — представился он. — Зови меня так. Ромик… из Звенигорода. А ты у нас кто?»

И я назвал свое имя. Довольно необычное.

Он снова попытался рассмеяться, но вместо этого пошатнулся, сглотнул, будто подавился слюной, и я подумал: да он же бухой. Потому такой и веселый. Ромик из Звенигорода.

«Я понесу ваш чемодан?» — спросил я.

«Понесешь», — согласился он. И усмехнулся опять.

Я взялся за ручку, радостный. А еще я решил, что выпить с ним — это будет круто. Главное, чтобы его не стошнило в такси, — подумал я заботливо.

ж., 19 л.

Утром, милый молескинчик, еле заставила себя вообще встать с постели, мало того что дико тошнило, так еще и начал дергаться левый глаз и уголок рта, представляю, как мило я выглядела — захлебываясь слюной и с перекошенным лицом. Привычно набрала Любимого, привычно услышала байки о его супернедоступности, ах ты мой зайчик! Недоступен, маленький!

Со вчерашнего вечера у меня тусовала Ксюха, отсюда ближе до Склифа, где грудой переломанных костей лежит ее трейсер Ганс. Всю ночь она что-то там варила, гремела на кухне сковородками, не давала мне спать, то ей морковку, то рис, а какая у меня морковка с рисом, ерунда, конечно же. У меня блинчики «Дарья», пельмени «Дарья» и много-много чипсов. Но Ксюха только причитала, что Гансу нельзя ничего ядовитого, а когда я логично поинтересовалась, а почему, собственно, ведь он руки себе поломал, а не желудок, она просто дико рассвирепела.

Кстати, дорогой мой молескин, Ксюха просто пинками гонит меня в клинику насчет аборта. Она там советовалась с каким-то медицинским хреном, уж не знаю где и откопала-то его, может, в Склифе. Медицинский хрен сказал, что надо не выдумывать всякие там мини-аборты и еще хуже таблетированные, а верной испытанной дорогой топать на простецкий хирургический. Хорошая испытанная дорога, ничего не скажешь.

Я иногда думаю, что младенец — это прикольно, ручки-ножки и эти их офигенные пяточки, но абсолютное отсутствие Любимого мешает обсудить этот вопрос, довольно важный. Естественно, никаким родителям я ничего сообщать и не собираюсь, потому что нечего больно-то сообщать. Да и некому — какие родители? Смешно. Клиника, верная испытанная дорога.

В зеркале утром пришлось рассматривать зеленую уродину с тремя прыщами на лбу и двумя на подбородке, волосы сначала торчали, потом сивыми клубами завивались на расческе. Такими темпами я скоро облысею.

Сидела на кухне, уговаривала себя выпить чаю, про кофе и думать не хотелось, а просто так я не проснусь.

Еще повезло, что до офиса меня довезла Арина, чмоки-чмоки, заехала на своем автомобильчике, все время забываю правильное название, какой-то «Ауди» с двумя дверцами, спортивный типа вариант.

Да, дорогой молескин, не могу же я быть идеально осведомленной обо всем, вот насчет марок автомобилей я абсолютный нуль. Или ноль. Короче, приехала Арина, выглядела очень понтово в серебристой парке с подкладкой из норки и ярко-рыжих сапогах.

— Удивительно, — оживленно сказала она, рассматривая себя в моем тускловатом зеркальце, вообще-то, не мешало бы и помыть, если что, — удивительно, но мне совершенно не холодно, хотя, казалось бы, такой невысокий ворс…

И стала наглаживать себя по плечам, как бы восторгаясь невысоким ворсом, а я пробурчала, что с какого это перепугу ей должно быть холодно вообще, если она на воздухе проводит две минуты, когда идет к паркингу.

Арина рассмеялась, похлопала меня по руке каким-то фашистским жестом и велела поторапливаться, если я хочу тоже не проводить на воздухе более двух минут.

Усевшись в надушенный Аринин салон, я немедленно выудила из сумки телефон и принялась названивать Любимому, Любимый был вне зоны действия сети, как и всегда в последнее время.

Можно было посоветоваться с Ариной, кстати, она голова во всяких таких вопросах, недаром все ее любят, дарят автомобили, подкладки из норки и разное другое, но я почувствовала вдруг себя настолько усталой, что просто закрыла глаза и так и ехала. Чмоки-чмоки.

У входа в здание столкнулась с Барыней, она какими-то жуткими прыжками неслась от забубенного такси в форме старой «Волги» — странно, а где же Славка-водитель, подумала я и поздоровалась.

Барыня что-то рявкнула в ответ, на приветствие это было похоже мало:

— Рабочий день продолжается уже три часа!

Я ловко соврала, что еду от рекламодателя, расположенного рядом с домом:

— …чтобы оптимизировать трудозатраты, — потому что трудозатраты — любимое слово Барыни. Она на глазах смягчилась и милостиво разрешила мне зайти все-таки внутрь, всего-то пять минут простояли на диком морозе, всего-то пальцы рук свело в крабьи клешни, ерунда.

В офисном лифте я, переживая неловкую паузу, робко спросила:

— Вроде бы вы сегодня собирались поработать над договорами дома? — Потому что она действительно вчера всем об этом объявила раз сто.

— Неприятности с заказчиком, — холодно ответила Барыня и носовым платком вытерла чуть размазавшуюся тушь на нижнем веке.

Приехали, ё-мое, наконец-то, она гордо прошествовала к себе, отмахиваясь от удивленных приветствий, хлопнула дверь кабинета.

Еще через полминуты туда вбежали с выражением ужаса на лицах главный бухгалтер Равиля Тимуровна, ее заместительница Люсинда и начальник службы безопасности Владимир Иванович. Странная компания.

Я же рухнула на свой стул и стала мечтать о чем-то таком. Например, что сейчас мне кто-нибудь заварит чаю или погладит по голове и скажет про всебудетхорошояузнавал, или вот откроется дверь и войдет Любимый, кивком на ходу поправляя волосы, как он делает постоянно. И что-нибудь сократит. Скажет: эм эл де! Моя любимая девочка, типа.

— Ну, ты что такая скучная сегодня? — проорала мне в ухо Танька, рекламный менеджер.

— Я не скучная, — вяло ответила я и попросила ее плеснуть мне просто кипятку, что ли.

Танька проявила добрую волю и принесла целого чаю еще с какой-то плюшкой, в сахаре и с повидлом в середине. За это она уселась напротив и стала рассказывать про свои отношения с ветеринаром и газоэлектросварщиком.

Танька вообще необычная из девиц, после одиннадцатого класса она строевым шагом отправилась осваивать профессию «водитель троллейбуса с умением выполнять слесарные работы», каковую и получила. Неизвестно, то ли слесарные работы она выполняла неумело, то ли что, но карьера водителя троллейбуса у нее не задалась. Зато она познакомилась «на маршруте» с будущим мужем, замечательным пареньком Антошкой.

Танька была видная девушка, с хорошей плотной косой, и оранжевый цвет униформы ей подходил необычайно. Всем замечателен был и паренек Антошка: ровный румянец через щеку, плакатный разворот плеч. Один лишь единственный имел он недостаток — был вор. Обыкновенный вор, не элита, простой квартирный, правда — с огоньком. Творчески подходил к любимому делу, не ограничиваясь взломом дверей монтировкой. Более всего ему удавался трюк с боевым котом Григорием и флаконцем валерьянки. Антошка имитировал, допустим, покупку какой-то крупной вещи — автомобиля, афганского ковра или дачного участка, вручал хозяевам деньги, обильно сбрызнутые валерьянкой, привлекательной для котов. Боевой кот Григорий, привозимый на следующий день в пустую квартиру, по запаху находил спрятанные суммы, получал в награду кус телячьей печени или пакетик «Вискаса». Антошка воссоединялся с пахнущими чужим горем деньгами, крупную же вещь выгодно продавал. Афганский ковер, правда, оставил — был в душе эстет.

Разумеется, Танька ничего такого не знала о своем муже, и два часа в душном помещении зала суда стали для нее большим откровением. Кстати, Антошку она любить не перестала, настойчиво посылала ему в Карелию сырокопченую колбасу, тушенку с гречневой кашей и сигареты. Но он искренне полюбил тюремного врача, косоглазую Зинаиду — она могла быть ему более полезной на данном этапе. Надо же понимать! Танька пыталась понимать.

У нее тем временем родился сын, Антон Антонович. Про Антошку-старшенького было слышно много славного: он уехал в Португалию. Антошка, значит, процветал, Танька иногда беззлобно разглядывала его портреты на страничке ВКонтакте.

Время шло, Антон Антонович уже учился в начальной школе, и учился очень хорошо, его избрали старостой класса, и еще он полюбил петь. Танька немного расслабилась и решила заняться своей женской судьбой. Для этого она сделала несколько откровенных («откр. фото») фотографий в пальто и меховой шапке-монголке и разместила их на задорных сайтах знакомств.

Первый же откликнувшийся сделался ее долгожданным избранником, глупое какое-то слово, но она и на самом деле ждала слишком уж долго. Избранник удачно работал ветеринаром. Танька совершенствовалась. Читала книги, смотрела постановки по каналу Культура. Ветеринар сказался разведенным, жил явно один, уж таких вещей от зоркого глаза не скроешь. Посвящал Таньке стихи. Предпочитал японскую поэзию, чтобы не заморачиваться по рифмам.

И вот субботнее утро, на ветеринарной плите изжаривались сладкие блинчики. Танька бережно прикрыла фарфоровый чайничек на две персоны полотенчиком и подумала, что счастлива.

Зазвонил телефон, ветеринар поговорил несколько минут о чем-то незначительном, зачем-то звучно поцеловал воздух и сказал румяной от счастья Таньке:

— Завтра прилетает моя супруга из Португалии. Все забывал тебе сказать. Она там ученый, морской биолог. Работает, пишет труд про креветок и других обитателей глубин. Но ты не расстраивайся. Она на пару недель всего. Пообщаешься пока что с братом Колей, а?

И он похотливо рассмеялся: братом Колей назывался искусственный член, изобретательно подаренный ветеринаром Таньке к женскому дню 8 Марта.

Танька заплакала, сморкаясь в полотенчико с чайничка на две чужие персоны. Члена с собой не забрала.

Потом она встречалась, конечно, еще с какими-то мужчинами, но без увлеченности. Иногда вспоминала Португалию. Научилась определять ее по карте. Узнала все про мадейру, такое вино.

Следующим ее избранником стал газоэлектросварщик. Он работал на стройке. Лицо его казалось высеченным из камня в три-четыре несложных приема. Газоэлектросварщик очень проникся к Таньке, даже один раз подарил ей цветок, а другой раз — канарейку в клетке.

— Ты моя птичка! — как бы хотел он сказать этим красивым жестом. Он вообще жестами изъяснялся с большим успехом.

Танька ничего, канарейку приняла. Газоэлектросварщик был ей мил, и если бы еще он не повторял непростительно часто странную присказку «ебать мой хуй». Если честно, каждая фраза газоэлектросварщика была сдобрена этим спорным выражением. Танька пыталась возражать.

— Ну говорю и говорю, не по морде же даю, ебать мой хуй? — искренне удивился газоэлектросварщик.

Антон Антонович очень канарейку полюбил, часто навещал ее на подоконнике, развлекал личным детским пением, особенно ему удавался хит прошедшего лета:

— Па-па-американо-тыц-тыц-тыц…

Канарейка иногда подпевала. Из клетки.

Все бы хорошо, но тут газоэлектросварщик как-то стал пропадать. Ну нет его и нет. День нет. Второй нет. Неделю нет. Танька загрустила очень. И на канарейку обиделась почему-то. Антона Антоновича изругала, что он плохо поет. А газоэлектросварщик возьми и приди на седьмой день.

— Привет, Танька, — сказал он, стаскивая немодные, но добротные ботинки и подмигивая круглым карим глазом, — ебать мой хуй, собирай вещички.

— Каки-таки вещички? — испугалась Танька, представив, что газоэлектросварщик решил хитро выселить ее из дома, чтобы развлекаться на просторах однокомнатной «хрущевки» с гулящими девицами. Она даже заглянула ему за спину, как будто думала обнаружить там парочку особо гулящих, в трико с блестками и плюмажем.

— С четвертого января я работаю тоже на стройке, но в Португалии, — слегка объяснил ситуацию газоэлектросварщик и подмигнул снова, — толковый сварной народ всем нужен, даже неграм. Ты со мной и Антоха, конечно, тоже.

Танька неинтеллигентно приоткрыла рот и стояла так какое-то время. Антон Антонович танцевал, выбрасывая вперед обе ноги одновременно, канарейка орала. В клетке.

— Ебать мой хуй, — подтвердил свои серьезные намерения газоэлектросварщик.

Зачем только я это пишу-то сейчас, дорогой мой молескин, а просто, если слышишь какие-то вещи постоянно, они начинают жить уже в твоей голове своей отдельной жизнью, и сделать с этим ничего невозможно.

м., 29 л.

Да, мой ангел, воспоминания — скверная вещь, даже если знаешь, чем все закончилось. Воспоминания избирательны. Да к тому же они так и норовят задним числом измениться, как меняется история нашей родины в школьных учебниках. Только что была одна история — а сейчас уже совсем-совсем другая.

Вот и я напрочь не помню, как мы с этим Ромиком шли с вокзала к такси. Не помню даже, куда мы ехали. Мои тогдашние странствия по городу слились в моей памяти в одну бесконечную дорогу — то на трамвае, то на троллейбусе. Поэтому я не запоминал улиц. Я просто сидел на заднем сиденье таксишной «Волги», пил подаренное пиво и молчал.

А вот пиво я помню. Это была «Балтика-номер-три», которая совсем недавно появилась, с блеклой серебристо-голубой этикеткой, неожиданно вкусная. «Пиво сварено для вас», — было написано на этикетке, и стояла чья-то подпись.

«Охреневаю от вашей „Балтики“, — объявил Ромик. — Всегда беру, когда в Питере бываю».

«Все полезно, что в рот полезло», — отозвался таксист. Таксисты всегда были шутниками.

Это я тоже почему-то запомнил.

Потом был провал. Помню, как мы вышли из такси в незнакомом квартале, где пятиэтажки-«хрущевки» прятались среди раскидистых лип и кленов. Здесь Ромик огляделся. Забрал у меня недопитую бутылку, зашвырнул в кусты. Странно: он выглядел абсолютно трезвым.

«Дело есть, — коротко сказал он. — На миллион».

Рубиновые «Волгины» фонарики скрылись за деревьями. Я смотрел на Ромика с преданностью. Не то чтобы я был наивным, скорей наоборот. Я уже почти понимал, кто он и чем он занимается. Но пиво сделало свое дело. Он мне уже нравился.

«Тут у меня встречка назначена с кентом с одним, — сказал Ромик. — С партнером. Партнером по бизнесу. Так вот. Терзает меня смутное сомнение, что скурвился чувачок. Кинуть нас решил. Понимаешь мою речь?»

«И что?» — тихонько спросил я.

«А раз сомнение возникло, то надо его… проверить. Лучше сейчас, чем когда уже поздно будет. Загляну к нему в гости, задам пару наводящих вопросов».

Он снова огляделся.

«Короче, вот что, дружище. Слушай…»

Задание было простым и каким-то школьным. Сколько раз мне доводилось стоять на стреме, пока старшеклассники пили портвейн за гаражами. Вот и здесь было что-то в этом роде. Даже еще смешней.

Как и было уговорено, минут двадцать я слонялся под окнами. На втором этаже белели редкие по тем временам турецкие стеклопакеты. Из-за окон ничего не было слышно. Занавески были задернуты наглухо.

Нехорошая квартира, думал я. Пиво понемногу выветривалось. Почти стемнело (помнишь, мой ангел, белые питерские ночи?).

Оглянувшись (по совету Ромика), я подобрал с асфальта подходящий камень.

«Буц», — врезался камень в стеклопластик. Отрикошетил и вернулся обратно, как бумеранг. Эти новые окна еще хрен разобьешь.

Как и говорил Ромик, шторы раздвинулись (ага-а, сработало, подумал я). В окне показался силуэт рослого мужика. Лица не было видно: в комнате ярко светила люстра. Мужик был рассержен. Он одним рывком распахнул раму и высунулся наружу.

Увидел меня, как и было условлено.

А я тотчас же отступил в темноту.

«Ну ты, еб-ный в рот пидарас, — выкрикнул мужик понятно в чей адрес. — Ща спущусь, ноги из жо…»

Тут он как-то невежливо умолк. Я даже расстроился слегка. Выглянув из кустов, я заметил, что мужик убрался из окна. Оно так и осталось открытым, и какие-то новые звуки доносились оттуда. Будто кто-то выбивал ковер.

Странно, успел подумать я.

А в следующее мгновение уже взбегал по лестнице на второй этаж.

За железной дверью звонок пиликал еле слышно. Несколько минут я ждал и волновался. Я волновался за этого Ромика. Да, мой ангел, это необъяснимо. Но ты же помнишь: никогда до этого ни одна сука не говорила со мной ласково.

Дверь отворилась. За ней стоял Роман. И слегка улыбался.

«Золотой ты пацанчик, — сказал он. — Все правильно сделал. Помог, ой как помог».

И отступил в сторону.

В прихожей висело огромное зеркало, с подсветкой. В нем я обнаружил себя — встрепанного, совсем незнакомого. Совсем незнакомой была и мебель, и паркет, и золотые ручки на дверях — невообразимые приметы роскошной жизни.

Хозяин этой жизни несколько неудобно расположился между комнатой и прихожей, лицом вниз. Был он жирным и неприятным, да еще в спортивных штанах и в красной майке. На бритом затылке уже наливалась здоровенная шишка, хотя крови видно не было — клиента вырубили чем-то подходящим, тяжелым и пластичным, вроде боксерской перчатки. Я заметил, что его руки были скручены за спиной красивым серебристым скотчем. Рот был заклеен тоже. И когда успел, — подумал я про Ромика и даже немного погордился им.

«Сейчас очухается, — пояснил Роман. — Тогда и побазарим по делу. А ты посиди пока, телик посмотри».

Он и вправду отвел меня в гостиную (где глаза мои сразу разбежались). Поднял со стола пульт дистанционного управления, кинул мне, как кость — любимому щенку.

«Включи про Скруджа, — посоветовал он. — Я смотрел, мне нравится. Смешно».

Тут он улыбнулся.

Прикрыл за собой дверь.

Громадный «Самсунг» в углу светился без звука, я наугад понажимал кнопки (вот как сейчас), и на экране в самом деле забегали и запрыгали диснеевские утки. Конечно, спокойно смотреть мульты я не мог. Я прислушивался к тому, что происходило в соседней комнате.

Там что-то шевелилось и ерзало. А потом я услышал протяжный вой, похожий на собачий. Ну, как если бы собаке заклеили серебристым скотчем пасть и начали заживо сдирать шкуру. Мурашки побежали у меня по спине — кажется, снизу вверх.

Я отложил пульт. Подошел к двери, прислушался.

Взялся за золотую ручку.

Ромик обернулся и нахмурил брови. Но ничего не сказал. Тот, второй, ничего не сказал тоже. Он продолжал выть все громче. А еще он совершал всем своим объемистым телом какие-то моржиные телодвижения, выгибался гусеницей, а потом стучался головой о пол.

Это было и неудивительно. Его спортивные штаны были приспущены, а между жирных ягодиц торчал паяльник. Громадный электрический паяльник с черной пластмассовой ручкой, на длинном проводе. Провод не доставал до розетки, и пришлось использовать удлинитель. Здесь же лежал раскрытый чемоданчик: похоже, Ромик привез реквизит с собой.

Клиента уже припекало.

Зад у него был неприятно белый и волосатый.

Роман сидел поодаль, на красивом мягком стуле «под антиквариат». Он медленно сжимал и разжимал пальцы, будто на тренировке.

Тут лежащий заревел особенно громко. В его вое слышалась истерика.

Ромик поднял голову:

«Вынь», — велел он мне.

Я похлопал глазами. Приблизился и уже хотел взяться за черную рукоятку, но Ромик снова коротко хохотнул и уточнил:

«Вилку вынь. Вилку!»

Я сделал, как он просил. Жирный понял. Он все еще выл (паяльник остывает не так быстро), но уже по всем признакам был готов выйти на чистый базар.

Начал разговор Ромик.

«Дима, — сказал он. — Давай не будем тратить время. Ты, конечно, можешь рулить тут в Питере как хочешь. Но ведь и у меня найдутся кое-какие… рычаги воздействия».

«Ммм», — откликнулся Дима. Рычаг воздействия качнулся туда-сюда над его жирными полушариями, наподобие анального зонда у Картмана из сериала South Park.

«Не понимаю, — развел руками Ромик. — Нет, не понимаю. Квартирку ты отремонтировал. Тачку купил. Договора подписываешь. Налик собираешь. Типа ты торговый представитель, все дела. Только почему я об этом узнаю от чужих людей? Нехорошо, Дима».

«Н-н-н», — возразил его собеседник.

«Да ладно! Мне Вовчик из „Альфа-Инвеста“ сам с Кипра позвонил. Он тоже удивился. Ты думал, ему на роуминг денег жалко?»

Дима снова покачал антенной — уже как-то безвольно. Что такое роуминг, я не знал. «Может быть, это в честь Ромика?» — подумал я. А Ромик продолжал:

«Так вот. Больше ты не торговый представитель. Ты вообще не в бизнесе. И все, что накрысил, вернешь. А там… а там посмотрим».

Дима заквохтал, как кура на сносях.

«Нету? А я вот почему-то думаю, что есть. Причем в баксах. Причем прямо сейчас».

«М-м-му», — замычал Дима.

«Я вот что еще думаю, коллега, — обернулся Ромик ко мне. — Нехорошо понижать градус. Может, еще накатим?»

Поколебавшись, я снова взял в руку провод с вилкой. Жирный забеспокоился. Его мычание стало как будто более содержательным.

«Да-а?» — уточнил Ромик.

Дима изогнулся и покивал башкой.

Ромик подмигнул мне. Поняв, что от меня требуется, я нагнулся к лежащему. И с хрустом сдернул скотч с его плохо выбритой морды.

«А-а-а, ёпт, — прорезался у Димы голос. — С-с-с… звери…»

«Слушаю вас внимательно», — прервал его Роман.

«Возьми сколько надо. Все тут. За кроватью шкаф встроенный. Код 2112».

Ромик кивнул серьезно. Поднял палец вверх, словно приказал всем ждать. Встал со стула и скрылся за дверью.

«Эй, парень», — позвал жирный тихо.

Я подошел ближе.

«Развяжи. Помоги. Я тебе денег дам».

Он засопел, пытаясь встать. Почему-то со связанными руками это не получалось: мешало пузо. Паяльник раскачивался из стороны в сторону. Было похоже, будто собака виляет хвостом.

Я не сводил глаз с пластиковой ручки, и во мне бродили противоречивые желания.

Мне было бы его жаль, если бы не эта мерзкая волосатая жопа. И еще если бы не так пахло паленым.

«Ты послушай меня, — взмолился этот чувак. — Ты не понимаешь. Он же зверь, беспредельщик, Ромик этот… ему человека убить — как высморкаться… помоги, будь другом…»

Я колебался. Но тут Ромик сам окликнул меня:

«Иди-ка сюда, дружище».

В спальне громадная кровать стояла поперек комнаты. Дверца потайного шкафа была приоткрыта (я присмотрелся и понял, что она замаскирована под вентиляционную решетку). Но шкаф был уже пуст. А на прикроватном столике, прямо под лампой, лежали разнокалиберные пачки баксов.

Ромик сидел на краешке кровати и беззвучно смеялся.

«Нравится?» — спросил он.

Я разглядывал пачки. Их было много. До этого я видел доллары только по телевизору.

«Круто», — сказал я честно.

«А то. Вот что значит хорошая работа. Я и сам охреневаю иной раз. Десять лет назад, помню, только дембельнулся, купил джинсы индийские, три года не снимал. Думал, так и сдохну в них в своем Звенигороде. А оно вон как сложилось».

Я присел рядом.

«А знаешь, что самое забавное? — спросил Ромик. — Никакой Вовчик из „Альфа-Инвеста“ мне не звонил. По ходу я сам все придумал. Тут ведь дело такое».

«Какое?» — не понял я.

«Бизнес — это бизнес. Либо ты, либо… тебя».

Я неуверенно улыбнулся. А он, не глядя, взял со столика пачку долларов. Кинул мне на колени. Я вздрогнул.

«Либо ты, либо тебя», — повторил он.

С этими словами он протянул руку и выключил настольную лампу. А сам как будто нечаянно обхватил мои плечи. И принагнул к себе.

Лязгнула пряжка, и ремень больно ударил меня по носу.

Да, мой скромный ангел-хранитель. Над этой сценой следовало бы навсегда задернуть шторы. За окном подмигивали звезды, и луна светила где-то там, невидимая, но смотреть было некогда.

Широкая ладонь опустилась мне на затылок, и я зажмурился.

То, что я стал делать затем, было очень непривычным. Было ли мне стыдно? Нисколько. Этот день и не мог закончиться иначе. Приключений — по горло, подумал я.

Все полезно, что в рот полезло.

«С-сука, зубы убери», — прошипел мой друг.

Что оставалось делать? Я использовал язык (оказалось, что это совсем нетрудно). И вот тут-то у меня у самого встал, да так, как ни разу не получалось даже вручную. Это ощущение было действительно непривычным. Или уже бывшим когда-то, но давным-давно забытым.

Я даже не успел научиться, как надо. Ромик издал звук, похожий на предсмертный стон, прижал меня к себе и тут же кончил. Пытаясь высвободиться, я судорожно сглотнул, и меня вырвало. Кислым пивом и всем остальным.

Что было потом — как-то вовремя стерлось из памяти. Мой ангел, не напоминай мне, ладно? Пусть мой первый роман останется незаконченным, черт меня подери. Пятнадцать (или сколько?) лет назад.

А сегодня я открываю глаза в чужой квартире, перед чужим телевизором, с недопитым пивом на столе и колбаской чоризо во рту. В сущности, ничего не изменилось.

И еще почему-то у меня…

Да, мой ангел, мне стыдно.

Я помню еще кое-что. Под утро, когда мы спускались по лестнице (я шел впереди, как щенок на поводке), Ромик вдруг щелкнул пальцами и велел мне подождать. А сам вернулся в квартиру. Будто что-то забыл.

Спустя несколько минут сбежал вниз — все с тем же потяжелевшим чемоданчиком.

«Ну, теперь всё», — сообщил он, улыбаясь. Только улыбка получилась несколько застывшей. И пальцы сжимались и разжимались.

Я стоял, прислонившись спиной к стене подъезда. Стоял и смотрел на него.

Он поднял руку — и вдруг потрепал меня за щеку, как фюрер — румяного гитлерюгенда.

«Да не трясись ты так, — сказал он. — Сразу не убил, теперь не трону».

Я стоял и хлопал глазами. Не слишком толстая пачка долларов лежала у меня за пазухой, под ремнем. Голым телом я ее чувствовал. Это было еще одним эротическим переживанием той ночи.

Ромик проследил за моим взглядом. Усмехнулся.

«Тебе — в другую сторону, — сказал он негромко. — На трамвай — и домой. Ты меня не видел. Меньше знаешь — крепче спишь. Ничего личного. Понял?»

Я глядел, как он идет прочь, между домов, к проспекту. Страх уходил, уступая место одиночеству.

Спустя десять лет я увидел Ромика по телевизору. В новостях. Депутат, глава незапомненного мною думского комитета был найден мертвым в собственном доме на Кипре.

А здесь широченная телепанель показывает Москву. Путешествие завершилось. Слышно, как в прихожей скрежещет ключ в замке. Мамочка вернулась с работы.

А я сижу на диване в белых джинсах, но без футболки. На джинсах — пятно от пива. Я выгляжу как герой из моего рингтона:

My friend's got a girlfriend but he hates that bitch…

— Ты сходил в магазин? — спрашивает она. — Вот умница. А еще чем занимался?

— Так, ничем, — говорю я. — Бухал и мастурбировал.

Она тонко улыбается:

— Правда? На пивные этикетки?

До меня не сразу доходит. Потом я гляжу на пустые бутылки от «Топвара». Да, сисястые телки на этикетке вполне призывны.

— Да, Мамочка, — отвечаю я медленно. — Теперь ты накажешь меня?

Странное выражение на ее лице. Печальное и отчего-то мечтательное. Как тогда. В первый раз. На пеньке.

— Красивые девочки, — говорит она вдруг. — Любишь красивых девочек?

ж., 45 л.

Как я люблю на улице рассматривать женщин. Девочек с льняными кудрями вокруг нежных щек, значительных грозных старух, неясных отроковиц с замаскированными прыщами и смешными нарядами, мрачных феминисток со щеточкой усиков и сгрызенным ногтем на мизинце, лучезарных блондинок в микроскопических шортах и прочих, и прочих. И прочих. Я таращусь на них беззастенчиво, я подсаживаюсь ближе, порывисто втягиваю носом и идентифицирую духи, подслушиваю разговоры, такие одинаковые, такие разные, такие понятные вроде бы.

На мужчин, мальчиков и юношей я не смотрю никогда. Ах, оставьте, стоит ли на них смотреть, с мужчинами, мальчиками и юношами нужно разговаривать, лучше долго, пробовать касаться пальцем ладони, задумчиво говорить: «линия судьбы пересекает линию сердца», — и все равно мне понравится кто-нибудь светловолосый, светлоглазый, смеющийся моим шуткам.

Женщины — другие.

Встречаю на Покровке старую даму, она сухопара и подвижна, вокруг смуглого небольшого лица красивым седым ежом топорщатся голубые волосы, черная короткая дубленка кожано поскрипывает, на ногах празднично желтеют массивные зимние кроссовки «Катерпиллер», носков нет. Дама стремительно проходит мимо, жадно затягиваясь сигаретой без фильтра, и великолепна, просто великолепна. Завистливо смотрю вслед. Торопливо закуриваю. Возвращаюсь домой.


— Слушай, ну и как эта девочка, заказчица из Дании?

— Все нормально. Сегодня оплатила оба счета, с учетом увеличения тиража и перерасчета стоимости кожаных папок.

— А вообще она как здесь? Адаптировалась? Ты говорила, что она впервые в России.

— Сложно сказать. Они там другие совсем. Просто иная цивилизация. Таскает с собой блокнотик, записывает все расходы, копейки и рубли. Может сказать: «Я вам должна семь рублей за пакет кофе, а вы мне двадцать пять за проезд, итого ваш долг восемнадцать рублей…»

— Ну а что, нормально.

— Наверное. Говорит: «Не позже 2015 года я должна родить как минимум одного ребенка, желательно мальчика».

— Так она замужем?

— Нет, не замужем. Но планирует.

— Не позже 2011 года?

— Самое позднее — 2013.

— Да, это же очевидно.


Пока взогревается чайник и загружается компьютер, смотрю в окно. Я таращусь в окно кухни налево и вверх, где луна должна находиться согласно календарю и прочим астрономическим закономерностям, но облака мешают разглядеть сияющий шар — темное небо, холодный ветер, ни звезды, и все.

Полнолуние нисколько не действует на меня, проходит по краю неба мимо, не задевает отраженным светом, не волнует загадочными кратерами, не склоняет к утонченной грусти, не вооружает метлой. Ничто не мешает мыслящей женщине немного притвориться, немного как бы поверить в единение себя и фазы луны, поправить пальцами волосы и нежно сказать несколько слов мужчине, представляющему интерес. Главное, сохранить немного плывущую интонацию: все это, разумеется, говорится, но не факт, что так уж и вами. Это несложно, плыть голосом.

Сказать примерно следующее: «Полнолуние нисколько не действует на меня, проходит по краю неба мимо, не задевает отраженным светом, не волнует загадочными кратерами, не склоняет к утонченной грусти, не вооружает метлой. Но я таращусь в окно кухни налево и вверх, и неожиданно сквозь все эти глупые облака прорезывается, пробивается полная луна, такая большая, такая круглая, такая тяжелая… Я думаю, что неплохо было бы стать апрельской ведьмой — человеком, способным покидать свою физическую оболочку и с легкостью вселяться в тела других. Птиц, животных, насекомых. Разных людей. Я выбрала бы твое тело. Забралась бы временно к тебе, вела себя предельно осторожно, подвигала ручками-ножками, проделала несколько тренировочных шагов вправо и влево. Подошла бы к оставленной мною ненадолго мне. Посмотрела бы твоими глазами на мое лицо, в ту точку между бровей, откуда начинается все. На сомкнутые веки с проросшей щеткой ресниц. На прикушенную губу. Произнесла бы несколько слов от твоего имени. Просто так, чтобы понять, что же я при этом почувствую. Такая вот нелепица приходит в голову. Апрельская ведьма. Ужасный вздор, на самом деле…»


— И какие бы ты произнесла? Слова?

— Оставь, такая глупость.

— Нет, ну ты же зачем-то мне это сказала. И мне интересно.

— Так. Ерунда. Давай ужинать. Сегодня Тамара Петровна телятину тушила. С овощами.

— Вечно ты так…

— Как?

— Недоговариваешь главного. Эн ге.

— Нет, это ты недоговариваешь главного. А я просто к тому, что полнолуние нисколько не действует на меня.

ж., 19 л.

Но самое ужасное еще было впереди, дорогой дневничок.

Барыня вылетела из кабинета и звонко шлепнула ладонью именно по моему столу почему-то:

— Где Маргарита Павловна? Отзвоните ей немедленно! Она сегодня должна присутствовать в мэрии на заседании, а я ее должным образом не проинструктировала!

Обратила внимание, что черный костюм довольно мешковато сидит на Барыне, и вообще она как-то похудела, что ли. Сверкнула очами, скривила накрашенный рот.

— Вызвать мне такси, — непоследовательно приказала она, — я сама поеду в мэрию. Что за новости! Соберусь и поеду! Похоже, полнолуние не действует только на меня!

Приплела полнолуние какое-то еще. Тут одновременно произошло несколько вещей: я почувствовала, что сейчас бурно стошню, зазвонил стационарный телефон на моем столе и мобильный телефон на моем столе, я схватила трубку стационарного, потому что Барыня будет визжать, если не отвечать мгновенно.

Но сказать я все равно ничего не смогла, потому что меня вырвало прямо на аппарат. Да. Изумительная картина: я отдуваюсь, вытираю рот ладонью, трубка в моих руках пищит смешным кукольным голосом, Барыня просто ошалела, и еще мобильник поет.

Я неловко и боком сползла на стул, потому что как-то потемнело в глазах, до этого я никогда не думала, что в глазах темнеет по-настоящему, и считала это выражение просто таким… преувеличением? Как оно называется? Черт, как обычно нифига не помню. А ведь изучала лет пятьсот русский язык. Хули толку, как говорит наш Славка-водитель, он как раз заглянул в дверь, очень вовремя, ринулся назад, зацепил здоровенный комнатный цветок в горшке. Танька обожает эти зеленые насаждения.

Цветок упал.

От общего, наверное, перепуга и феерического пиздеца Барыня схватила мой визжащий мобильник, посмотрела и внезапно кинула его со всего размаху на пол.

— Извините, — проскрипела она, нагибаясь, — из рук выскользнул.

Подняла телефон, сунула мне в грязную ладонь. Резко повернулась и вылетела из офиса. Проорала уже от стойки рецепции, что спускается вниз и пусть Вячеслав поторопится.

Я потащилась умываться, потом долго вытирала телефон сначала мыльной водой, потом спиртом, чтобы не пахло кислым. Танька бегала вокруг и совала мне то чай, то кофе, то ломтик лимона. Откуда-то взяла лимон…

Идиотка Ленка-секретарь расселась без всякого приглашения в центре комнаты, наблюдала за происходящим и приговаривала:

— Обожаю, когда что-нибудь интересненькое происходит, так время быстрее летит!

Танька добросердечно посоветовала ей поработать немного. Так, чтобы время быстрее летело…

м., 29 л.

Зачем я звонил мелкой? Там, на Страшном Суде, обязательно поднимут стенограмму наших разговоров — в постели, до или после — и вот тут-то точно запнутся, задумаются и переспросят: зачем же я звонил мелкой?

А действительно: зачем?

Я звонил, чтобы узнать: а вдруг ничего не было? А вдруг она скажет: здравствуй, Любимый? Расскажет что-нибудь про «Эстреллу», про суп с креветками и про то, как она, дурочка, купила в аптеке эти смешные бумажки, проделала этот смешной тест на беременность, ну просто так, чтобы перестраховаться.

А потом скажет: «Понимаешь, Любимый, этот гребаный тест ничего-ничего не показал. Я просто решила напугать тебя. Сама нарисовала эти две полоски маркером… ну, и все такое».

Да. Я звонил, чтобы узнать: вдруг все это было шуткой? Мы посмеемся вместе. И все станет, как раньше.

Но она не взяла трубку.

А потом и я перестал тупить.

ж., 45 л.

Я не могу. Не могу сесть в служебный автомобиль, не могу ехать в мэрию, не могу отвечать на деловые звонки по телефону. Могу только стоять на бетонном крыльце нового офисного здания, смотреть вперед и держать в руках сумку.

Я уронила ее на лестнице, что-то звякнуло и стеклянно рассыпалось внутри, не стала смотреть. Разбилось зеркало, или лопнула пудреница, или разлетелась вдребезги новая дорогая фотокамера — это все равно.

Мимо проходят люди, они хорошо одеты, у многих в руках предметы, обозначающие высокий социальный статус. Они приветствуют меня улыбками и наклонами аккуратно причесанных голов, но это тоже все равно.

Может быть, сделалось бы легче, если бы я кричала каждому в лицо: «Тупая шлюха! Неумелая курьерша! Пустое место! Вот кто жрет чипсы в квартире моего любовника, оплаченной мною на месяц вперед! Тощая сучка! Безмозглая проб-дь!»

Но я не кричу так каждому в лицо, я стою на крыльце и смотрю вперед. Наверное, стою долго, потому что замечаю, что замерзла и что по ноге хочется постучать согнутым пальцем, как по деревянной. Вячеслав давно испуганно наблюдает за мной из окна служебного автомобиля, я сама выбирала «субару» черного цвета, большая удобная машина, надо сейчас спуститься с одной ступеньки, потом со второй ступеньки, потом еще с пяти и сесть на заднее сиденье.

Кто-то трогает меня за локоть, поворачиваюсь и вижу любительницу чипсов, разумеется, закон жанра: если может произойти что-то еще наиболее отвратительное, оно произойдет обязательно.

Девчонка одета уже в куцую куртку с премерзейшим розовым мехом на капюшоне и сжимает в руках дикую сумку с портретами кошечек и собачек. Светлые волосы мокрые, в каждом ухе по три серьги, прекрасно.

— Простите, — невнятно бормочет она, глядя в сторону, — простите, но я так плохо себя чувствую, сейчас даже сознание потеряла почти. Можно мне пойти домой, пожалуйста, можно? Можно? Можно?

Я сглатываю и шершавым от ненависти языком отвечаю:

— Впервые слышу, что сознание можно потерять «почти». Вы уверены, что вам нужно домой? Может быть, к врачу?

— Да к какому врачу, какому врачу, мне домой…

Тут она бледнеет и даже синеет лицом, начинает оседать на то самое бетонное крыльцо, на котором я простояла уже бог знает сколько времени. Я как-то отстраненно подхватываю ее, будто бы не своей рукой, и будто бы не своим голосом кричу:

— Слава! Вячеслав! Ну помоги же, ну помоги же!

Водитель выметается, наконец, из большого удобного автомобиля, дверца распахнута, и я слышу его любимейшую группу «Лесоповал» имени композитора Танича.

— Чего это с ней, — без выражения спрашивает Слава, но девчонку перехватывает из моих рук и держит, прислонивши светлую голову к своему кожаному плечу.

— Не знаю, давай до машины, что ли, ее дотащим. А потом посмотрим, — запыхавшись от напряжения, отвечаю я.

Девчонка открывает глаза, как-то рыбой изворачивается в Славиных руках, громко икает, и ее немедленно рвет слюной и желчью ему на бедро.

— Чччерт! — стонет Слава, брезгливо морщится и выпускает девчонку из рук, идиот. Она падает на серый асфальт, чуть прикрытый снегом, стукается головой, звук раздается такой. Как бы это сказать. Ну, вот когда знающий человек проверяет арбузы на спелость, и ему попадается самый правильный плод.

Вячеслав, разумеется, полностью поглощен спасательными работами по очищению черных джинсов, я опускаюсь на корточки и дрожащими руками поднимаю девчонкину голову, просовываю пальцы ей под затылок, боюсь ощутить горячую липкую кровь. Она опять открывает глаза, резко садится, зажмуривается и спрашивает, а крови никакой нет:

— Почему вы меня посадили на тротуар?

Подтаскивает к себе пригоршню снега, кладет в рот, с удовольствием глотает ледяную воду. Ловлю себя на мысли, что тоже хочу так сделать.

— Мы вас сейчас отвезем к врачу, — говорю я командным голосом. — Не исключено, что это что-то серьезное, менингит например. У моего сына так же в свое время начинался. С потери сознания и рвоты. Слава! Помоги нам!

Водитель опасливо подает девчонке руку, она поднимается и направляется к автомобилю. Слава тихо говорит:

— Наблюет сейчас в салоне.

— Отмоешь! — неожиданно для себя чувствую горячую неприязнь к этому самодовольному болвану. — Не видишь, ей плохо!

— А мне, можно подумать, хорошо, — бубнит Слава, — воняю теперь бомжом… И до вечера еще буду вонять… Как минимум…

Девчонка сзади тяжело облокачивается на спинку, закрывает глаза, но дышит ровно, я соображаю и звоню Тане, своему «главному врачу». Иногда думаю: а что вообще делают люди, если они случайно не дружат с какими-либо докторами? У нас такое нелепое устройство здравоохранения, что никто тебя почему-то не хочет лечить даже за деньги, если без дружбы. Таня много лет работает хирургом в Первой Градской больнице, и будет хорошо, если она сейчас на службе, а не отдыхает после дежурства.

Таня оказывается доступным абонентом, она даже не занята в операционной, она нас ждет и обещает проконсультировать. Слава срывается с места, торопясь избавится от неприятной пассажирки и простирнуть штаны.

Проходим с девчонкой в приемный покой, делаю еще один звонок, Таня просит подождать пять минут, мы садимся на симпатичные стулья с перфорированными сиденьями. Я спрашиваю себя: «Какого черта ты делаешь? Она украла твоего Бога, в конце концов». Я себе ничего не отвечаю.

Смотрю на ее русые волосы, они вроде бы забраны в хвост, но некоторые выбились и слиплись по длине вдоль, она утирает губы ладонью и опять икает. Даже не знаю, не могу сформулировать, что именно я чувствую. Стараюсь не чувствовать ничего, просто смотрю по сторонам.

Около двери в рентген-кабинет женщина в рыжеватых кудрях и маленький мальчик лет шести, беленький, худенький, похожий на картофельный росток. Оживленно разговаривают о качестве различных фотоаппаратов — зеркальных и незеркальных, видах объективов и ценах на них, получают рентгеновские снимки, мальчик спрашивает:

— Надеюсь, с шейными позвонками все в порядке, мама?

Мама энергично кивает кудрями. Берутся за руки, уходят.

Две пожилые женщины напротив ожидают приема уролога, пропускают вперед бледного до зелени парня с закушенной губой, потом плотного мужчину, аккуратно тошнящего в пакетик, потом лысого старичка — просто так. Девушка из очереди к хирургу говорит без интонаций:

— Вот так и всегда, женщины терпят, а мужчины умирают.

Пожилые женщины испуганно крестятся обе, бормочут негромко:

— Дай Бог всем здоровья, дай Бог всем здоровья…

Женщина в униформе «скорой помощи» катит на инвалидной коляске очень старенького дедушку, он грустит. Она спрашивает его бодро:

— И что это за уныние? Что это вы такой невеселый?

Он отвечает, пожевав губами:

— Уверен, что я веселый. Просто танцевать уже перестал.

Девочка лет двенадцати, очень растерянная, звонит по телефону, говорит взволнованно:

— Папа, это я! Твоя дочь! Нет, не Лена!

Из ближнего кабинета выходит полная женщина в домашнем халате, ласково вынимает телефонную трубку у нее из рук, кладет себе в карман, тихо шепчет что-то, девочка кивает, садится на белый стул в дырочках.

— Все будет со мной хорошо, Юляша, вот сейчас доктор только посмотрит, — громче произносит полная женщина, гладит дочку по голове, возвращается в кабинет. Юляша выдувает большой цветной пузырь из жвачки.

Я стараюсь сидеть так, чтобы девчонка не попадала в поле зрения, стараюсь дышать в сторону и думать тоже в сторону.

— Ну, здравствуйте! — Кто-то недовольно сопит у меня над головой. Смотрю — Таня, великолепная в зеленой униформе и с новой элегантной стрижкой. — Я тебе где велела меня ждать? Где? А ты где меня ждешь?

Выясняется, что я все неправильно поняла, и подруга металась по разным приемникам, перебегая с территории больницы А на территорию Б, она произносит что-то такое загадочное, с буквами. В руках у нее прозрачный пакет, из пакета просвечивает печенье в яркой упаковке и книжка карманного формата.

— Как сынок? — интересуется Таня. — Когда приедет?

— Наверное, весной, — отвечаю, — он сейчас новую работу получил. Осваивается… Живет пока в гостинице при клинике, ну такая, знаешь? Для персонала и ухаживающих за больными…

— Знаю, — Таня энергично кивает маленькой суховатой головой, — а сама как?

— Да все нормально, спасибо. Давно не виделись с тобой, дорогая.

— Это точно. Где уж тут увидишься, когда такое творится!

Она неприязненно оглядывается вокруг.

История нашего знакомства с Таней весьма своеобразна. Она была первой женой моего второго мужа, Максима Максимовича, и вместе мы пережили многое. Вместе с Таней, разумеется. Максим Максимович никогда в переживаниях замечен не был.

— Так. Девушка пусть идет со мной, а ты в кафетерии посиди. Не здесь же, — Таня, не глядя, показывает рукой вокруг. — Я договорилась, Игорь Михайлович ее посмотрит. Да, Игорь Михайлович! Я иду сейчас мыться… Позвоню вечером. Игорь Михайлович, кстати, сегодня именинник… Роскошный торт приволок, трехъярусный.

— А водки?

— Ну, это само собой… Ему волочь не надо. Благодарные пациенты… Недавно пятилитровую бутыль подарили, с помпой. Хороший врач он!

Танино лицо светлеет. Она рывком поднимает девчонку, тащит за собой, девчонка едет по плиточному полу, взмахивая поочередно руками. Выхожу на улицу. Падает мелкий твердый снег, не изящными снежинками, а крупой, типа кус-кус. Я улыбаюсь, вспоминаю. Игорь Михайлович, последнее Танино увлечение, коллега по работе.

Как-то дежурил в приемном отделении, в кабинет зашел прилично одетый молодой человек, смущенно сообщил, что у него «кажется, серьезные проблемы в нижнем регионе». Игорь Михайлович предложил ознакомить его с этими проблемами. Молодой человек, непроизвольно морщась, стянул штаны, и многоопытный, чего только не повидавший доктор городской больницы замер от удивления. На половом органе молодого человека уютно разместилась собачка от застежки-молнии, ткани вокруг невероятно отекли и местами уже почернели.

«Как это получилось?» — дрогнув голосом, спросил хирург.

«Понимаете, — объяснил молодой человек, — неделю назад я разделся и лег спать. Но через полчаса в дверь позвонили друзья, они возвращались из театра и решили меня навестить, поделиться впечатлениями. О премьере. Торопясь открыть им дверь, я натянул брюки на голое тело, и вот… Немного прищемил, знаете ли. Задерживать друзей было неудобно, поэтому я выстриг кусок от брюк и оставил вот все так…»

«Но неделю!» — поднял брови Игорь Михайлович, привыкший вроде бы ко всему.

«Ну да, — вздохнул молодой человек, — сначала было как-то неловко обратиться в больницу, потом работы навалилось… сдаем новый проект, дел невпроворот. Мобильник за день разряжается трижды, переговоры, встречи…» Доктор внимательно осмотрел пораженное место и сообщил молодому человеку, что придется сделать полное обрезание крайней плоти и что-то еще, в спасательных целях.

«Но, доктор! — вскричал молодой человек. — Это невозможно!»

«То есть почему невозможно?»

«Я православный христианин, доктор! — гордо отвечал редкостный пациент. — И не приемлю этих ваших обрезаний!»

Надвигаю капюшон глубже на лоб, натягиваю перчатки, холодно.

— Ты меня сегодня решила полностью уничтожить? — слышу я за спиной гневное. — Про кафетерий шла речь, а ты здесь стоишь! Снегом засыпаешься!

Таня утаскивает меня обратно в помещение за черный рукав пальто.

— Положили твою красавицу, — сообщает она в тускло освещенном коридорчике, плотно заставленном пустыми каталками, колесики их вывернуты, рыжая клеенка в страшноватых пятнах, — в оперативную гинекологию. Посмотрят, куда вывернет. Пока не очень. Очевидно, пиелонефрит в анамнезе или вообще порок почки. Судя по… Ладно. Ты полис ее не взяла? Сейчас оформили как «по скорой», с улицы, но полис нужен. И паспорт. Привезешь?

Откуда-то достает одинокую сигарету и синюю пластиковую зажигалку, закуривает, выдыхает белесый дым в сторону. Чувствую себя так, будто со всего размаха кто-то очень сильный большим кулаком ударил меня в живот. Немного даже сгибаюсь, чтобы перетерпеть боль и перевести дыхание.

Не успеваю ответить, раздается телефонный звонок, смотрю на определившийся номер. О господи, это приемная чиновника из мэрии, где должна была присутствовать Маргарита Павловна и не присутствует! Сбрасываю звонок. Важнее отпустить Таню, она и так со мной потеряла времени… Оперативная гинекология?

— Да, — отвечает она на незаданный вопрос, — да, беременность недель семь-восемь, сердцебиение плюс… Кровь в полости матки, свободная жидкость в позадиматочном пространстве… Почки пашут не ахти… Ты давай с полисом не тяни.

Таня тушит сигарету в крупной жестяной банке, полной окурков и бинтов в чем-то тревожно желтом, мелко целует меня в холодную щеку, разворачивается и уходит. Дверь системы «качели» совершает несколько лишних движений, потом из отделения вываливается группа студентов. Они смеются, они курят, они обсуждают резекцию кишечника, вывод стомы и новый парик какого-то профессора, очевидно, лысоватого.

Мне не хочется никуда идти, мне хочется присесть на корточки и немного посидеть тут. Что я проделываю, никто не удивляется, отлично.

Отключаю телефон. Нет, нет, я вовсе не распрощалась с волей и разумом, но им явно надо передохнуть.

ж., 19 л.

Дорогой мой молескинчик, какое счастье, что наконец приехал Славка-водитель, привез мне офисную чашку, покоцанную тарелку и одноразовых ложек, а главное — тебя! Ужас, я даже не представляла, что так буду скучать по своему дневничку, даже поцеловала в кожаную обложку и в раскрытую страничку! И еще раз!

Барыня с каких-то щей раздобрилась и пристроила меня в страшно блатное отделение, кажется. Нет, пристроила-то точно, вот она я — валяюсь на кровати с панцирной сеткой. Типа, что страшно блатное, кажется. Вроде бы больница обыкновенная городская, да только, когда мой дед в Сызрани помирал в обыкновенной городской больнице, там была грязь, гноища и дул ветер. Да, и шныряли по ногам тараканы. И уж конечно, никто никого не лечил. А тут меня уже сто раз посмотрели сто врачей, и УЗИ сделали, и два килограмма анализов взяли. Или два литра? И уже десятую систему прокалывают, весь локоть исковыряли. И второй.

Да, такая я несчастная, мой дорогой молескинчик! Когда я немного очухалась, проблевалась очередной раз и почистила зубы пальцем в зубной пасте, заняла у соседки, стала осматриваться по сторонам.

Кроме меня в палате было пять человек женщин, не знаю, правильно ли так сказать: «пять человек женщин», скорее всего — нет, но почему-то хочется. Женщины дожидаются искусственных родов, четверо по медицинским показаниям — обнаруженные уродства плода, они постоянно ревут и звонят любящим мужьям с жалобами. Одна имеет социальные показания, так это и говорится — социальные показания.

Я на нее засмотрелась. Очень красивая девочка, несмотря даже на дряхлую майку и рваные мужские шорты — раскосые глаза, черные волосы, большой рот.

Звали ее Вера. Редкое сейчас имя вроде бы.

Мы с ней оказались тут самыми молодыми, она приехала в Москву из деревни, поступать в театральное училище. Но не поступила, конечно, работала нянечкой в детском саду, мыкалась по общагам, денег на съем квартиры не было, на еду-то еле-еле.

Меня только за сегодня и вчера посетили с передачками три человека, включая неожиданно Маргариту нашу Павловну, а Веру — только сестра, совершенная ее копия, раскосые глаза, черные волосы, большой рот, очень красивая, только старше. Принесла сморщенные темные яблоки, горчичный батон и сладкую простоквашу, жуть какая-то. Я поделилась с Верой сыром в нарезке, сосисками и колбасой, она была рада, ела быстро.

За едой — от благодарности, что ли? — Вера рассказала простую историю: в своем саду познакомилась с отцом одного из деток, рослый блондин, военный, стали встречаться и дружить. Далее она забеременела, а он перестал забирать ребеночка, стала забирать жена, мобильный блондина умер. Верой был раздобыт домашний телефон, трубку снимала жена, твердила, что нет его, нет дома, и она не знает, когда. Время шло, сроки были пропущены, все так неудачно и получилось, двадцать шесть недель.

А что родители твои, спросила я просто так. Ты что, ответила Вера, да они мне не то что помогать, они и разговаривать не будут со мной, они уже и сейчас, отец без работы второй год бухает, мать стирает там что-то на дому, нищета, и рады, страшно рады, что я уехала, даже не пишут мне почти.

Тут опять же надо сказать, что такая же история наблюдается у меня. Ну, примерно такая же. Родителям давно до меня нету дела, отец и так-то всегда был исключительно в делах старшей сестры и ее детей, а после своего триумфального освобождения из тюрьмы вообще. Сестра у него любимица и гений, выучилась на целого педагога русского языка и литературы. А я сбежала из дома в неполные семнадцать лет. Про мать лучше вообще не вспоминать. Я и не буду. Не люблю об этом.

Любимый же теперь не то что «временно недоступен», а «временно не обслуживается» — подозреваю, что он сменил номер. Это вышло недорого, не дороже всего остального, хотя никакой жены и детишек в детских садах у него не наблюдается. Какая разница.

Уфффф, блинский на фиг. Что происходит, теряюсь в догадках. Точнее, остаюсь в полных непонятках. Лежала себе в палате, никого не трогала, общалась с тобой, дорогой мой молескинчик, и рраз — открывается дверь, и входит… Кто, кто, угадай, угадай, нет, угадай! — входит Барыня, как всегда, роскошная. На ней шикарное пальто «цвета гнилой зелени», она как-то говорила сама, я слышала, и крошечная черная шляпка, причем она в ней не похожа на старуху Шапокляк или на толстушку английскую королеву, даже странно.

Я офигевала на кровати, в одной руке гелевая ручка, в другой — дневничок, напротив Вера грызла семечки и плевалась в ладонь. Барыня прошагала на своих высоченных каблуках прямиком ко мне и встала напротив. Чуть с ума не сошла от страха, мой милый молескинчик, клянусь, аж вспотела вся. Я решила, что она притащилась меня увольнять, а остаться без работы — все-таки полный отстой. Если разобраться — это было бы вообще чудесно, для полноты счастья от нежелательной беременности и неполадок со здоровьем.

— Здравствуйте, — официально произнесла Барыня, будто на совете каких директоров, — как ваше самочувствие? Я разговаривала с лечащим врачом, и мы сошлись во мнении…

И тра-та-та, что-то рассказывала дальше, как ОНИ совместно с врачом собираются меня лечить дальше, что проделают сегодня, что — завтра…

Я тупо молчала, иногда произносила отрывистые звуки, типа:

— А? Ы? У?

Барыня развернулась на каблуках и протопала к выходу. На полпути остановилась, проборомотала что-то себе под нос, вернулась и поставила мне на дряхлую крашеную тумбочку бумажный пакет из «Седьмого континента».

— Поправляйтесь, — попыталась она даже улыбнуться, — поправляйтесь, а потом поговорим.

И ушла окончательно. Вера смотрела Барыне вслед, как завороженная.

— Улетный прикид, — сказала она, — у нас у мамашки одной такие сапоги есть. Полторы тысячи евро стоят, она хвасталась. Ей любовник подарил… Из Италии привез…

Я полезла в мешок с продуктами, уже на последней стадии офигевания вытащила оттуда две банки красной икры, морской коктейль в пластиковом корытце, французский йогурт восьми видов и что-то еще, ага, минеральная вода, бумажные салфетки и ореховое ассорти.

ж., 45 л.

Иногда жизнь начинает меня подвергать строгим проверкам на человеколюбие и верность заповеди «не злорадствуй». Например, сегодня у метро «Белорусская» встречаю старинного знакомца, очень прославившегося в свое время тем, что развелся с моей подругой и женился на девушке двадцати лет. (Правда, мерзавец?) Так вот, с того времени прошло много времени, у подруги давно все в порядке, и идет этот знакомец.

— Привет, — говорит мне, — сколько лет сколько зим, а я вот тут немного потерялся, не подскажешь, где магазин Органической Еды?

— Подскажу, — отвечаю я ему, — это тебе на Лесную надо. Сейчас налево, потом прямо. Там торговый центр какой-то, увидишь.

— Спасибо, — кивает головой, — а то мне надо зерна купить.

— Зерна купить? — удивляюсь.

— Ну да, специальное живое зерно, для проращивания. Жена велела приобрести, чтобы я на завтрак ел. И на ужин.

Говорит он это все и выглядит как-то малорадостно.

— Ну, — реагирую я, — разумно. Типа энергетического коктейля, да?

— Не знаю, — неуверенно пожимает плечами знакомец, — не знаю, а у тебя нет тридцати минут? Тут пиццерия классная, «Миа Флоренция». Пошли зайдем!

Мы заходим в пиццерию, он стремительно съедает большую пиццу и улыбается наконец. Покупает сигареты, закуривает с наслаждением. Я выпиваю свой чай.

— Знаешь, мне жена что сказала? — спрашивает риторически. — Она мне сказала, что я не имею права относиться поверхностно к своему здоровью. Она сказала, что так я помру через пятнадцать лет, а кому она будет нужна в сорок пять?

Видит мое негодующее лицо и быстро вспоминает, как нужно себя вести:

— Нет-нет, ты, конечно, всем нужна в сорок пять лет! Посмотри, как ты похудела! Просто я себя как-то странно ощущаю… Не знаю. Какой-то племенной скотиной, что ли. И потом. Вот вы все орали, что нашел малолетку, младше на двадцать лет, все дела. Малолетка-то она малолетка, а как сядет, как откроет рот, так сдохнуть можно. Рассказывает, что надо купить для дачного сезона и что она сварила из капусты еще. Никакого драйва!

Прикуривает вторую сигарету от первой. Улыбается мечтательно:

— Ну ничего. У меня в офисе еще сырокопченая колбаса припасена… И сало…

А заповедь-то я нарушила все-таки. Слаб человек. С другой стороны, ни разу не пропела знакомцу про «бачили очи» и «жрите, хоть повылазьте».


— Что это ты такая накрученная? Что-то случилось?

— Все благополучно. Устала.

— Молчишь целый вечер. Не ешь ничего.

— Проблемы с оформлением нового офиса, ты же знаешь. Этот особнячок на Покровке, я влюбилась в него! Буду бороться. Вот, думаю, что можно сделать еще.

— А что в мэрии?

— Ннну… Не состоялась встреча. Маргарита Павловна застряла в лифте, просидела почти четыре часа, я тоже не смогла подъехать. К сожалению.

— Удивительно. Ты такое значение придавала этому.

— Я и сейчас придаю. Просто есть дела важнее.

— Например?

— Прости, дорогой, голова раскалывается просто. Даже разговаривать больно.

— Дэ эр бэ.

— Да, именно… Бэ.


Закрываю за собой дверь в ванную. Снимаю тапочки, босыми ногами встаю на приятно теплый пол, отворачиваю до предела кран. Мягкий электрический свет дробится о мозаичные плитки оттенков пламени: от лимонно-желтого до густо-красного. В ходе строительных работ я засомневалась, появилась идея использовать классические для ванных комнат синие цвета, но дизайнер настаивал. Получилось прекрасно, спорить не приходится. Беру в руки щетку для волос, она тяжела, рукоять сделана из натурального янтаря — дорогой и нелепый подарок от Эвы, бывшей эстонки. Она относится к янтарю с большим уважением. Национальный камень. Надо непременно поговорить с Эвой. Она всегда умеет меня выслушать. Тем более это необходимо, когда у меня вырастает план.

Иногда так получается. Я ложусь будто бы спать, глубокая ночь, на окна налипает мокрый снег, слышны размеренные шаги соседа сверху, он всегда ложится под утро. Кажется, программист, у них так принято. Я закрываю глаза, а в моей голове вырастает план действий. Безупречный, в нем учтены все детали предстоящей операции, как стратегические — основоположные, так и тактические — не менее важные.

Никогда невозможно предсказать, в каком случае это произойдет, но иногда получается, и в голове произрастает дерево, на месте каждый листок, каждая незначительная почка или привитая ветка. Я знаю, что должна сделать.

Подставляю ладони под струи воды. Вспоминаю, как удивилась девчонка, увидев меня сегодня в больнице. Даже уронила на пол ежедневник из дорогих, не удивлюсь, если это подарок нашего общего дорогого друга.

Кстати. Я видала много всяких дневников, ежедневников и блокнотов, но Эва из поездки в Германию привезла поистине оригинальный экземпляр. Суть его такова: бледно-розовый разворот, украшенный прозрачными листиками, расчерчен на 4 колонки.

Дата — Молитвенные нужды — Дата — Божий Ответ.

Стало необычайно интересно, что пишут в такую тетрадку. Это вроде как заявление. Интересная вообще идея — садись и вписывай в каждую строчку свои нужды. С датой. Жди ответа терпеливо. Мы с Эвой размышляли, как может выглядеть Божий Ответ. Наверное, полтетради будет заполнено только на одной стороне — каждый день прошу-прошу, а ответа никакого. А что делать с ответами, которые — непонятно, на какой вопрос? У меня часто бывает, что я задаюсь вопросом «Что же небеса хотят мне этим сказать?» Эва смеялась тогда, я тоже, но задумалась потом.

Интересная идея вообще.

Доктор Саймонтон придумал бороться с болезнью через рисование, описывал это как доступный метод для тех, кто не может понять, что такое «медитация» или «самовнушение» или что-то такое. Для кого-то подобные духовные упражнения слишком абстрактны. Зато рисование — это понятное действие, берешь кисти или карандаши, садишься, включаешь воображение, представляешь себе композицию или сюжет, пытаешься рисовать. Может быть, подобная тетрадка для тех, кто молиться не умеет? Например, для меня.

Я оказалась в самом выигрышном положении, не учитывая, разумеется, сам факт наличия у Него малолетней любовницы, причем беременной. Он — скрывается у меня от проблем, сменил номер телефона, не совсем ясно, чего именно он так испугался, история-то банальная. Надо разобраться в причинах паники.

Девчонка — положена в больницу, растерянная, абсолютно беспомощная, ее нетрудно будет приручить. Я сделаюсь старшей подругой, вызову доверие, буду участвовать понемногу в судьбе, давать ценные советы. Сначала создам Ему невероятные по масштабам проблемы. Ее руками и силами. Потом с блеском разрешу невероятные по масштабам проблемы. Спасу Его мир. Это ли не отличная предпосылка для серьезных, долгосрочных отношений? Он осознает, что мне можно без страха вручить свое благополучие и судьбу, расслабится, будет со мной еще долго, очень долго. А почему бы не всегда? Я — лояльная взрослая женщина, закрою глаза на мелкие глупости, право.

Пожалуй, не буду рассказывать Эве, она такая трепетная, не одобрит использования девчонки в личных целях, задумываться о том, что все это и в девчонкиных интересах, Эва не будет. Тем более что всего сейчас я ей не смогу сказать, я и себе-то пока не очень в этом призналась.


— Да-да?

— Ты принимаешь душ?

— Ну, почти. Собираюсь с мыслями. Что ты хотел, дорогой?

— Как-то глуповато разговаривать через дверь, ты не находишь?

— Конечно. Заходи.

— Нет-нет, я вовсе не собираюсь заходить!

— Не заходи.

— Пожалуйста, выйди на три минуты.

— Я вся обмазана грязью Мертвого моря, дорогой. Это сильное зрелище даже для подготовленного тебя.

— Тогда слушай. У меня к тебе небольшая просьба. Надеюсь, тебе не будет трудно заехать завтра-послезавтра к Марианне Львовне и все объяснить. Наверное, придется еще что-то заплатить. Я решил отказаться от этой квартиры, последнее время она представляется мне слишком дорогостоящей. Займусь поисками более демократичного варианта.

— Как мило, что ты решил быть экономным.

— Да. Я бы мог, конечно, сам заехать к Марианне, но она твоя личная знакомая, по-любому, тебе будет с ней интереснее повидаться. Вещи я сегодня утром свои вывез, если что. Все.

— Вывез? И где же они?

— Бросил в комнате для гостей.


Комната для гостей. Так Ему нравится называть детскую комнату. Комнату сына. Я старалась, чтобы у Алеши всегда был своя комната, даже когда мы жили в восемнадцатиметровой «хрущевке», городила перегородки и шкафы специальным образом, чтобы ребенок имел личное пространство. Правда, помогло это не очень, не буду сейчас вспоминать, а то расклеюсь, займусь рефлексией и самобичеванием. Не всегда это уместно. Сейчас уместнее выяснить, почему Он так боится беременной девчонки.

— Как ты один справился? Плазменные панели, велотренажеры… Люстра, наконец. Твоя любимейшая люстра чешского хрусталя.

— Я не справлялся один. «Два брата и Газель» — очень популярный сервис. Приходят со своими коробками, мгновенно упаковывают вещи. Перевозят аккуратно. Каждую подвеску от люстры запаковали в слой бумаги.

— В слой бумаги, говоришь.

— Да.

— Ты молодец, все предусмотрел.

— Так ты заедешь к Марианне?

— Заеду, конечно.

— Передай мои благодарности. У нее было приятно. И еще… Черт! Вылетело из головы. Извини, сразу не сказал. Звонил Алексей. Волновался, ты два дня не писала.

— Спасибо.

— Вроде он собирается приехать. На Новый год. Эн эн гэ.

— Да? Хорошо, я разберусь.

Он отходит от двери, я присаживаюсь на бортик ванны, закрываю глаза. Завтра сначала навещу девчонку. А потом уже к Марианне. Свои две квартиры — на Кутузовском и в переулке Маяковского — она сдает, сама живет на наследственной даче в Переделкино. Сейчас выйду, посмотрю почту, наверняка Он что-то напутал, не может Алеша приехать сейчас.


«Привет, милый, немного не поняла, что там с твоим возможным визитом. Новых писем не обнаружила, что-то случилось? У меня все в порядке, много работы и хлопот по поводу нового офиса. Никак не можем оформить документы, получить договор, страшно сказать, сколько уже денег вложено в это все. Новый офис нам просто необходим, было выбрано прекрасное помещение, учитывающее все производственные номенклатурные нужды, просторный подвал для собственного участка полиграфии, ты знаешь, я давно об этом мечтала…»

м., 29 л.

Да, звонил Алексей. Я взял трубку с опаской. Хотя мелкая не может знать здешний телефон, но все же. Поэтому, взявши трубку, я промычал туда что-то неудобоваримое, жутким желудочно-кишечным голосом.

Чертов клоун.

«Добрый день», — сказали на том конце провода. И назвали меня по имени. И мне стало стыдно.

«Привет, Алексей», — сказал я, бросив притворяться.

Мамочка про него часто вспоминает. Какая-то непростая история была у них там, в его детстве-отрочестве-юности. Как-то слишком резко отбыл он в свой далекий колледж, в небывалой стране Швейцарии. В ответ на мои расспросы (отчасти заинтересованные) Мамочка так же резко обрывала разговор.

Мне трудно понять их отношения. В моем детстве не было вообще никаких отношений, потому что не было родителей. Также не было у меня брата, с которым я мог бы в шутку подраться, ни даже сестрички, про которую сплетничали бы соседки по коммуналке, — никого не было.

Только ты, мой ангел-хранитель.

Хочешь, поговорим об этом?

Часто я персонифицировал тебя. Узнавал во встречных ребятах (почему-то мне казалось, что мы должны быть ровесниками). Рисовал в тетрадке — до одного позорного случая в седьмом, что ли, классе. Девчонки увидели и подняли меня на смех. Тогда для конспирации я стал рисовать под картинкой подпись: Курт Кобэйн. Это не вызывало подозрений.

Мы должны были быть похожи. Поэтому я придумал тебе такие же светлые волосы — длинные, какие всегда мечтал носить, — и светлые глаза. В школе меня заставляли стричься, и женщина, которую я называл мамой, стригла меня сама — сперва ножницами, а потом старинной ручной машинкой, которая нещадно драла волосы (у нас не было денег на парикмахерскую). Потом, обкорнанный, я смотрел в зеркало в ванной и чуть не плакал.

Больше всего я мечтал увидеть в зеркале тебя, стоящего за моей спиной.

И успеть обернуться.

Итак, я искал тебя, как пела певица Земфира о чем-то похожем, — но так и не нашел до девятого класса. А потом… нашлось кому оттеснить тебя на второй план, мой ангел. Я знаю: ты милостиво позволил мне увлечься — или, точнее, дать увлечь себя. Наверно, ты смирился. А может, и сам хотел попробовать?

Питерцы знают: в старых коммунальных квартирах непременно отыщется хотя бы одна моложавая соседка, готовая выманить из райских садов детства хоть всех сразу местных подростков. Это я так сказал, для красивого словца, мой ангел. Не припомню в своем детстве ничего, хотя бы отдаленно похожего на райский сад. Может, в нем жил ты?

Моложавую соседку звали Лидией. Это имя почему-то напоминало мне селедку. Лет до тринадцати я вообще ее не замечал, а потом замечать меня стала она.

«Двинься-ка, малыш», — говорила она в коридоре, пронося мимо свои тридцатипяти-с-лишним-летние прелести, затянутые в линялый халатик. И я, сумрачно усмехаясь, вписывался в стенку.

Позже игра усложнилась. Через приоткрытую дверь я мог видеть, если хотел, как она переодевается.

«Интересно?» — однажды спросила она. Я был честным мальчиком и ответил: «Да». «Хочешь помочь?» — спросила она. А я ответил: «Сами справитесь».

Мне было четырнадцать, и у нас начались летние каникулы. Счастливое время: никаких вступительных, никакой абитуры, никаких Е*ных Государственных. Это счастливое время я проводил в городе, дурея от безделья. Тополиный пух уже летал по двору, а соседи разом собрались и съехали на дешевые курорты.

Все, кроме Лидии.

Никого не было дома, когда ей вздумалось мыться в ванне (в громадной коммунальной ванной, совмещенной с санузлом). От жары она приоткрыла дверь. Проходя мимо, я слышал ровное гудение газовой колонки и призывный плеск воды.

Можно было вымыться пять раз, но она все не выходила.

В одних трусах я сидел на кухне. Там (сказать по секрету) можно было отлить в раковину.

Наконец дверь ванной приоткрылась шире, и я услышал свое имя.

«Малыш, — позвала она. — Принеси полотенце из моей комнаты. Такое белое, махровое».

По коридору я проследовал мимо. Через щель она обрызгала меня пенной водой и заливисто засмеялась:

«Давай скорей, что же ты».

Меня трясло. Даже ты не знаешь, мой ангел, отчего меня трясло. А Лидия не знала и не догадывалась.

Я протянул ей полотенце и был схвачен мокрой и мягкой рукой.

С криком отскочил.

«Вот дурачок, — не унялась она. — Ну, подожди. Стой там».

Я прислонился спиной к холодной стене.

Завернутая в полотенце, как мумия, она выбралась из ванны. Мокрые волосы казались темнее, чем были. Темная сила приближалась ко мне, а я не противился.

Она провела мокрыми пальцами по моему носу. По шее. По груди. По животу. «Ммм, — промурлыкала она. — Ты посмотри. Наш малыш растет не по годам».

Послушно я посмотрел. Повинуясь ее руке, мои жалкие трусы сползли вниз. Я смотрел, не отрываясь, вытянув руки по швам. Малыш, которого позже так удачно назвали кельвином кляйном, вытянулся тоже — неуверенно вперед и, наконец, неудержимо вверх.

Клянусь, я даже не смотрел на нее. Я боялся, что она станет целовать меня, но обошлось. Она оказалась умнее. Опустившись на колени, она окончательно избавила меня от трусов. Оторвала мои руки от бедер и положила себе на плечи — будто я сам ее обнял. А затем занялась моим кельвином.

Я рассматривал некрашеные корни ее волос, пока не догадался закрыть глаза. А когда догадался, кончил даже быстрее, чем обычно в одиночку, в ванной.

«Ничего себе, — оценила она, скрывая улыбку. — Да у тебя там…»

Она не договорила. Поднялась и сцепила руки на моей шее. По-хозяйски.

«М-мой малыш», — сказала она вдруг.

Без косметики она выглядела совсем старой. Но почему-то я решил ее обнять.

Мы стояли так, в темном коридоре, и старались не глядеть друг на друга.

«Глупый, глупый, — опомнилась она. — Пойдем в комнату. Тебе же холодно».

Запутавшись в трусах, я чуть не упал. И, однако, не без гордости прошел несколько шагов, отделяющих меня от настоящей мужской жизни. Потому что сразу за порогом она повалилась вместе со мной на широкую скрипучую кровать и снова расцеловала — липко и горячо. Не прошло и пяти минут, как кельвин снова был готов, как стойкий оловянный солдатик. А после этого она попросту меня изнасиловала. Уселась верхом и выгнулась, подхватив объемистые сиськи обеими руками, как будто взвешивала — которая тяжелее? — а потом принялась за дело всерьез.

На этот раз нам с кельвином пришлось туго. О том, чтобы кончить поскорей, не было и речи — я потел, ерзал под ней и старался сосредоточиться. Но, как назло, все мысленные объекты, бесперебойно вызывавшие оргазм в последние полтора года, выветрились из сознания. Слишком эфемерными они были, мой ангел. Совсем как ты.

Может, я вспомнил о тебе, может, о ком-то еще. А может, просто понял, чего требует ситуация на самом деле. Только я напряг мускулы, выгнулся и завалил эту Лидию на бок. И оказался сверху.

«Ох-х-х, — услышал я. — Ну наконец-то. Давай… глубже. Глубже. О-о-о».

Этот трубный глас сопровождал мое вступление во взрослый мир.

И хватит уже ржать, мой ангел. Я вообще не понимаю твоей иронии. Я вспомнил этот случай вовсе не для того, чтобы ты поставил еще одну галочку на скрижали моей судьбы, как психиатр — в истории болезни. Я вообще не вижу в своей истории ничего болезненного. Если хочешь знать, самый стойкий мой психоз — это как раз ты и есть, понял?

Если нас с тобой однажды загрузят в больницу, виноват будешь ты.

ж., 19 л.

Вчера утром Вере прокапали две капельницы какого-то фармацевтического дерьма, потом увели в процедурную и за что-то внутри прицепили медицинский зажим, в форме ножниц, просто какой-то пиздец. Извини, дорогой мой молескинчик, я обещала не писать на твоих шелковых страничках непристойностей, но других слов пока не подберу. Какое-то время она ходила с этой жуткой фиговиной между голых ног. Потом легла в кровать, потом ее увели в операционную, потом привезли обратно, уже было все.

Она сразу уснула, во сне бормотала какую-то шнягу типа: запомните, моя фамилия Пасечникова, хотя фамилия ее была Фролова. Я моталась по отделению, в коридоре ко мне пристала докторша, она вместо белого халата носит короткий розовый и самая главная тут. Докторша была дико ласковая со мной, предложила переселиться в одноместный бокс и дополнительное питание, я отказалась. Не хочу бросать бедную Веру, да и вообще, меня и так закормили.

Любимому даже не пытаюсь уже звонить, вообще — с того времени, как я заблевала Славку-водителя и попала сюда, неожиданно оказавшись в Барыниных любимицах, я почти перестала заморачиваться и греться по его поводу. Наверное, организм сам решил так распределить силы, чтобы я не подохла просто. Иначе не могу объяснить. Барыня, кстати, опять наезжала. В этот раз она будто бы вспомнила, что болящим нужны естественные витамины, привезла чертову тучу мандаринов, яблок, винограда, даже сливу и клубнику в дырчатых коробочках. Мне было жутко неловко, я что-то мямлила типа: «не надо мне ничего, я сыта и мандарины не перевариваю», она всполошилась и давай выпытывать про аллергию.

Типа, на что у меня аллергия еще, кроме цитрусовых. Ответила, что нет у меня никаких аллергий, просто ненавижу мандарины много лет. Она успокоилась и другим уже голосом спросила, откуда я родом, про родителей и прочее. Это несложный вопрос, я бодро порассказала про свой город, удачно вспомнила анекдот про «ракету Сызрань»: изобретена новая ракета стратегического назначения «Сызрань», при попадании в любой город превращает его в Сызрань. Она смеялась, потом сделалась серьезной и долго рассказывала, что мне надо беречь себя, отдыхать и все такое, я даже заслушалась. Называла деткой. Никто мне уже сорок тысяч лет ничего подобного не говорил.

Я и забыла, как это приятно.

На ней сегодня было не пальто, а короткая шуба из стриженой норки. Несколько раз звонил ее мобильник, удивительная для такой состоятельной дамы старомодная Нокиа. Барыня заметила, наверное, мое удивление и вполне мирно объяснила, что трубка — подарок ее лучшей подруги.

Подруги у меня всегда были, насчет лучших вот сомневаюсь. Звонила Ксюха, по уши в своем загипсованном Гансе, спрашивала взаймы какие-то тысячи рублей. Совсем офигела, я ей мягко напомнила, что это у нее бывший папочка живет на Рублево-Успенском шоссе, а у меня долг за квартиру и еще неизвестно сколько за лечение. Ксюха дико обиделась, назвала меня свиньей и захлюпала там, в телефоне. Сказала, что у Ганса кусок раздробленного бедра попал в артерию и добрался до легких, пришлось делать операцию и теперь нужны деньги, много денег. Так обратись к отцу, повторила я, это единственный реальный выход. Ксюха швырнула трубку, проорав напоследок, что я — говенная подруга. Ладно.

Наелась винограду, клубники, запила все классным зеленым чаем — тоже, разумеется, с Барыниного плеча. Прикольный чай, в маленьких круглых вязаночках, опускаешь такую вязаночку в кипяток — а она распускается настоящим цветком, красиво.

Ночью Вера разбудила меня, сильно плакала, трогала мое лицо мокрыми пальцами и спрашивала: что же я, убила его, убила, он кричал вроде бы, или мне послышалось? Мы вышли в коридор, чтобы не мешать соседкам по палате, и я тоже заплакала, мне было нечего сказать абсолютно, могла только повторять: ты не виновата, ты не виновата. Пожилая толстая медсестра наорала на нас и замахнулась тряпкой, чего вы здесь проказите, кричала сама криком из другого конца отделения.

Сегодня Вера уходила, собрала вещи тщательно, приговаривала: ничего не забыть, ее встречали, ждали внизу, а я провожала по лестнице, и уже была видна эта другая красивая девочка, но старше, ее сестра, приветливо махала рукой и улыбалась. Я тоже ей улыбнулась и сказала какую-то успокоительную чушь вроде: ну вот, сестра с тобой и все будет хорошо, Вера, правда.

Вера взяла меня на секунду за руку, крепко сжала и ответила: у меня нет ни одной сестры, три младших брата, это — жена того самого блондина, я просто не говорила, она мне все устроила.

Я вернулась в палату, легла под свою капельницу и сначала не думала ни о чем, а потом подумала: правильно пишут, что мужчины любят один тип женщин, раскосые глаза, черные волосы.

А потом я заплакала, дорогой мой молескинчик, плакала и плакала, даже ревела, не могла остановиться, было ужасно жалко Веру, ее мертвого ребеночка, только вчера живого. Как его вытащили с грузиком из медицинского зажима в виде ножниц, как он даже плакал какое-то время, а взрослая, умная, заботливая жена блондина все организовала. Это было неправильно, несправедливо, и я теперь даже не знаю, молескинчик. Ничего не знаю, что делать-то дальше. Поэтому плачу и плачу, даже реву, и уже все волосы мокрые и уши и все три пары серег, потому что, если лежать на спине, слезы стекают к ушам.

И вот я сморкалась в бумажную салфетку, и опять пришла Барыня, я не ожидала ее видеть каждый день, если честно. Она обнаружила, что я рыдаю, жутко испугалась. Честно, дорогой дневничок, просто вся побелела, потом покраснела и спросила, все ли в порядке с ребенком и со мной. Опять сказала мне: детка.

И я ей зачем-то все это выложила, про Веру, ее блондина, жену блондина и бедного мертвого младенца. Барыня внимательно слушала. Потом сказала: напрасно ты стараешься отыскать какую-то мораль в этом конкретном случае, ее нет, просто все мы хотим быть счастливыми, а получается не всегда, ты дружи с Верой, детка, Вере нужна поддержка, будь с ней нежной. И мне как-то сделалось легче сразу, я закивала и пообещала быть нежной.

Потом Барыня заботливо спросила, что случилось с отцом моего ребенка, не помочь ли ему добраться до больницы, может быть, он где-то далеко? Или вообще не в курсе событий? Она была такая милая и показалась мне неожиданно близкой, а уж умной она мне казалась всегда. Путаясь в порядке событий, перебивая саму себя, но все-таки рассказала ей историю Любимого, в конце концов, Барыня знать его не знает, а мне стало легче, и она обещала все обдумать, взвесить и дать толковый совет. Если честно, милый молескинчик, толковый совет мне не помешает. А лучше два.

А морали никакой нет, это точно.

ж., 45 л.

Давно поняла, что подчиненные не должны оставаться без должного надзора даже минимальное время. Стоит ослабить внимание, как главный бухгалтер раскладывает на мониторе пасьянс «косынку», а секретарь сидит верхом на стойке рецепции, скрестив ноги в лодыжках, и стремительно набирает искусственными ногтями сообщение на мобильном телефоне. В ушах у нее наушники, белые сапоги выше колена. Я онемела от негодования, глупая курица спрыгнула с насеста, уронила мобильник, наушники и забормотала что-то малопонятное себе под нос. Замечаю на ее юбке гигантское жирное пятно в форме Африки. Волосы растрепаны, но кажется, это и было задумано.

— Лена, у Вас сейчас нет никаких дел, как я могу догадаться? — спрашиваю неряху. Она сначала качает головой, потом пожимает плечами, потом поднимает высоко брови и неуверенно отвечает:

— У меня есть сейчас дела, много дел, много таких разных дел…

— Тогда, думаю, Вам стоит заняться этими многими делами.

— Да, — пищит Лена, прячется за монитор и хватает телефонную трубку — совершать сугубо деловые звонки, надо полагать.

Никогда бы не приняла на работу такое нелепое и бесполезное существо, если бы за нее, родную внучку, слезно не просила хорошая соседка. Девчонка недобрала баллов, куда-то там не поступила, с трудоустройством проблемы… Разумеется, проблемы. С таким-то коэффициентом интеллекта.

Делаю несколько шагов по направлению к своему кабинету, потом разворачиваюсь обратно:

— Двадцать минут не соединяйте меня ни с кем.

Она высовывается красной щекой и дважды моргает. Надеюсь, это означает: да. Сейчас совершенно некогда заниматься подбором нового секретаря, мне это не с руки, пусть пока побудет Лена, хотя от нее следовало избавиться уже давно.

К примеру, месяца три назад, угощая кофе важных клиентов, она решает их развлечь разговором. И как-то случайно в Лениной голове образуется Мехико. Год назад мы с сыном путешествовали по Мексике, ацтеки, облако смога, колонна Независимости, Фрида Кало опять же — рисовала синим оранжевый город, я много рассказывала об этом подчиненным, показывала слайды.

Лена открывает рот и поначалу с трудом, но расходится, расходится и начинает про это довольно затейливо повествовать, помогая себе в трудных местах выразительными жестами. Уместно вспоминает потомков конкистадоров, Монтесуму, жрецов майя и бога солнца со сложным названием. Ну вот, казалось бы, жить да радоваться, однако важные клиенты не выглядят счастливыми. Лена подает воду и уточняет насчет кофе. Нет-нет, — пугаются отчего-то важные клиенты, — спасибо, мы лучше выйдем, подышим немного. Лена загораживает собой выход. Напряженно думает. Потом бьет себя свежим маникюром по невысокому лбу. Оказывается, весь рассказ она упорно называла Мехико Мюнхеном, ну вот такая небольшая несообразность. Ничтожная оговорка. Мало ли, в конце концов, что Лена в школе плоховато изучала географию и другие науки тоже.

В результате она громко рассмеялась в лицо растерянным рекламодателям и принесла извинения:

— Простите, я немного спутала. Мюнхен, Мехико… Просто в Мексике жил жених моей подруги, а когда он приехал впервые в Москву, мы показывали ему достопримечательности столицы. Но он восторгался не архитектурой, не памятниками, мостами и Кремлем, а отсутствием белок. Рассказал, что около его дома под Мехико тысячи белок, они прыгают по плодоносящему дереву манго и кидаются плодами ему на балкон. А в Мюнхене никто не жил вроде бы. Ну, из друзей, я имею в виду…

Через малое время эти клиенты разорвали договор с нашей фирмой.

Кладу сумку на полку, сажусь в кресло. В стеклянном низком стакане немного минеральной воды, делаю несколько глотков. Теплая, противная, ладно.

По крайней мере теперь ясно, почему Он скрывается от девчонки, дрожит от страха и съехал от подруги моей Марианны. Кручу в руках записную книжку, отыскиваю нужный номер, звоню:

— Алло, Борис? Доброе утро, да, это я, тебе удобно сейчас разговаривать? Нужна твоя консультация. Как специалиста. Нет, не волнуйся, не мне. Одному моему товарищу. Да, спасибо, только вот можно тебя попросить — чтобы как-то негласно… Я имею в виду, незаметно для него. Как я себе это представляю? Допустим, мы якобы случайно встречаемся в кафе, и ты, не подавая виду, что психиатр… Нет, господи, что я несу вообще, какую-то чушь, прости. Давай сначала. У моего хорошего товарища большие, как мне представляется, психологические проблемы, связанные с ужасной историей из детства. Чудовищный несчастный случай, даже случаи, свидетелем которых он стал… да… Узнала случайно. И я очень… Очень переживаю, понимаешь? Что? Да, слушаю тебя внимательно…

Нажимаю на отбой, предварительно поблагодарив и назвавшись должницей. Бориска — бывший одноклассник, когда-то принимал психов в районном диспансере, теперь, понятно, — доктор наук, почетный психоаналитик, лауреат многих премий в страшноватом медицинском мире. Борис повелел мне записать «ужасные истории из детства», о которых я лепетала беспомощно, а также мои мысли, возникшие по поводу, отослать ему письмом, и он подумает. Он подумает и мне скажет. Подозреваю, что он просто хотел от меня отделаться. Конечно, какая-то дикая глупость — при чем тут мои мысли по поводу? Как они могут повлиять на что-то вообще. Лучше бы честно сказал: некогда, мои услуги стоят денег. Или что там говорят доктора наук, когда хотят вежливо распрощаться с бесперспективным клиентом?

— Алло, — рявкнула я в трубку, — слушаю? Что?! Борис? Извини, я думала, думала… Водитель, думала, опять задерживается… Нет, я абсолютно не решила… Нет, ну что ты… Я понимаю, метод терапии… Конечно… Да… Да… Обязательно… Начну прямо сейчас. Спасибо за звонок!

Психиатр чертов. Вычислил, что сижу и обзываю его равнодушным ремесленником. Вздыхаю, включаю компьютер, вызываю Лену. Она заглядывает в комнату, короткие волосы стоят разноцветным ежом.

— Будь добра, кофе мне. И минеральной воды, как обычно. Холодной. Благодарю.

Открываю «вордовский» файл. Надо быстрее со всем этим покончить. Сегодня тысяча дел, и еще предметно разговаривать с девчонкой.

В двери опять запестрела Ленина некрупная голова.

— Что-то случилось?

— Да. Точнее, пока нет. Но вот девочки говорят, что Таня увольняется, а я хочу на Танино место, в смысле, работать, потому что Таня уезжает в Испанию и работать у нас уже не сможет. Наверное.

— В Португалию.

— Что?

— Таня уезжает в Португалию.

— Я и говорю. Вы же обещали. Что я смогу менеджером по рекламе!

Лена смотрит на меня и не моргает. Глаза ее странной формы, напоминают схематически изображенную медузу щупальцами вниз. Определенно не стоит ей говорить сейчас, что даже на месте секретаря она меня удовлетворяет мало. Это будет праздничный салют на целый день, с рыданиями и приемом валерьянки. Потом, все потом.

— Лена, обсудим позднее. Оставь меня, пожалуйста.

Она прикрывает обиженно дверь, громыхает стулом, громко говорит кому-то сочувствующему рядом:

— Ага, так ты недорассказала…

Кто-то сочувствующий бодро дорассказывает:

— Так вот. Сижу вчера в «Макдоналдсе». Недалеко от меня женщина гигантских размеров кушает какой-то там бигмак или что-то еще такое же необъятное. Вздыхает и говорит подруге: «Все-таки активный образ жизни — это прекрасно, что ни говори!»

— Ну и что, — спрашивает Лена после минутной паузы, — а разве не прекрасно?..

Встаю, с излишним несколько шумом закрываю дверь плотнее.

Щелкаю мышью, убираю с экрана скринсервер с циферблатом. Возвращаюсь к чистому еще листу на мониторе. Борис сказал, фантазировать. Написать все, что приходит в мою голову. И еще раз сказал, что это важно. Ну что же. Переключаю регистр на кириллицу, печатаю быстро: Кудрявый мальчик. Игорь сказал, пусть это будет мое представление о произошедшем когда-то.

Если бы кто-то меня спросил, зачем я это все делаю, то не дождался бы внятного ответа. Быть может, меня глубоко ранила пошлость ситуации, в которую я попала. Беременная возлюбленная молодого любовника. Детская психологическая любовническая травма. Пошлые ситуации — это невыносимо для гуманитарно ориентированных и логически мыслящих особей. Кудрявый мальчик.

Сейчас Он совершенно не кудряв. Оно и к лучшему, я считаю. Кудрявый мужчина выглядит как-то ненатурально. Жаль, что Он не рассказал мне сам. Теперь приходится что-то изобретать, выдумывать, изворачиваться. Так, все, к делу.

Кудрявый мальчик.

Жильцов сначала было трое. Иногда в темноватый двор-колодец выходила бабка Немухина, основательно усаживалась на старый табурет без одной ножки, замененной разъезжающейся стопкой кирпичей, в руках она держала необъяснимый крючок для вязания. Крючок был металлический и даже имел какой-то специальный номер, например семь, понятный рукодельницам, к каковым бабка Немухина не принадлежала никогда.

Рукодельницей можно было назвать Дарью, но тоже с большой натяжкой, ее диковатые плетения в технике макраме зачастую принимались гостями дома за что-то совершенно иное, сова казалась кроликом, собака — медведем, а Царевна Лебедь — вообще белкой. Обидную белку придумала кудрявая Вероничка, за что была бита Дарьей по щеке собственно Царевной Лебедь.

Кудрявая Вероничка долго оставалась третьей жилицей, пока неожиданно для всех не родила мальчика и не назвала его редким именем — «непонятно, с каких щей такое барство», — прокомментировала бабка Немухина, поджала и без того впалые губы и умерла ровно через девять дней.

Просто это такая квартира, негромко говорили на похоронах, в ней могут жить только три человека.

Николай появился сначала как Дарьин сотрудник по работе на ремонтно-механическом заводе, невзрачный мужчина общего типа с отколотым передним зубом. Дарья метала на стол свою неумелую еду: переваренные макароны и котлеты из кулинарии рядом. Кудрявая Вероничка прыгала с мальчиком на руках, мальчик показывал пухлым пальцем и говорил: «Бу!» — Николай раздвигал губы, обнажая как раз кривую линию зубов, что-то рассказывал про будни слесаря-механика. Клен во дворе неохотно терял пятерни листьев, некоторые еще были не вполне желтыми.

В это вечер Николай еще не оставался. Но Дарья взяла ситуацию под контроль, освоила картофельное пюре, пирожки с луком и квашеную капусту, Николай вскоре зашастал по дому в длинных трусах из ситца диковатой расцветки и с обнаженным скромным торсом.

Кудрявый мальчик топал ножками и говорил свое «бу», кудрявая Вероничка пристроила его в ясли-сад, вышла на работу в районную поликлинику, колоть пенициллин и витаминные уколы жилистым старухам и кому придется.

Как-то она вернулась домой и обнаружила в своей комнате, традиционно лишенной замка, Дарьиного Николая — он с любопытством разглядывал корешки редких книг, в основном зарубежной классики в немудреных переводах середины прошлого века. Вероничкина мама когда-то не расставалась с книгою, Вероничка, ровняя садовой лопаткой бровку цветника на могиле, признавалась, что так и не прочитала ничего, времени не хватает. Мама прощала ей. «А ты ничего», — удивился Николай, притянул ее к себе за руку, Вероничка проехала полметра по крашенным в желтый цвет половицам.

Через два года, наполняя эмалированный чайник с цветком на голубоватом боку, она вежливо попросит Дарью неделю присмотреть за кудрявым мальчиком, потому что собирается в роддом, «только неделю, не больше, пожалуйста, пожалуйста». Дарья расхохочется и ответит, что надо было сначала думать, кто именно будет сидеть с первым ублюдком, пока ты рожаешь второго, и шумно выйдет из общей кухни, по пути поддав хорошенько какое-то свое же макраме-творение. Вероничка закусит губу и посмотрит на Николая сложно и выразительно. Николай разберется в сложном выражении, все поймет и осторожно постучится немного позже в ванную комнату. Там уютно гудит колонка, шумит вода и намыливает свой вздутый живот Вероничка, она не расслышит стука. Тогда Николай подденет ножом ненадежную дверную задвижку и шагнет внутрь. В руках у него настольная лампа, незамысловатой конструкции, успокоительного зеленого цвета с удлиненным шнуром, ни слова не говоря, он подключит ее к сети и аккуратно поместит в полную воды ванну. Кудрявый мальчик неожиданно окажется рядом, он боялся оставаться вечером в комнате один и навещал мать в ванной комнате иногда.

Поминки устроили превосходные, только пироги Дарья заказала в столовой ремонтно-механического завода, боялась не управиться с тестом. Гости удивлялись, для чего покойнице понадобилась лампа в ванной комнате. «Да она читала постоянно, — печально отвечал Николай на правах мужчины и главы всего, — наверное, света мало показалось… Наша девочка… Посмотрите, сколько осталось книг!..»

Дарья с красным от плиты лицом гладила по кудрявой голове мальчика, собирая его в детский дом, новую лампу она приобрела месяцев через пять-шесть, только ярко-желтую. Дарье не составило никакого труда эффектно навестить Николая в ванной, блаженствующего с дымящейся папиросой в теплой воде, ноги его были согнуты в коленях, на коленях прорастали темные волосы. Странно, что Дарья обратила на это внимание только сейчас, когда точно метнула ярко-желтой лампой по этим темным волосам, Николай кричал. Довольно долго, показалось Дарье, хотя явно не дольше положенных считаных минут.

Мальчика месяца через два удалось взять под опеку, много хлопотали Дарьины коллеги по ремонтно-механическому заводу, представили ее правдивые чудесные характеристики, и лично заведующая кадрами Ева Борисовна Куповых ходила ходатайствовать в высокие инстанции, обращая внимание на череду несчастий в Дарьиной бабьей жизни. Высокие инстанции милостиво согласились с чередой несчастий, все получилось, и в третью комнату Дарья стала пускать жильцов, строго по одному. Потому что такой дом — верила она, — где могут жить только три человека.

Кудрявый мальчик редко отпускал ее руку, а если рука была занята, хватался за подол. Хороший, спокойный мальчик, только ужасный грязнуля — руки невозможно заставить помыть, не говоря уж о более основательных водных процедурах…

ж., 19 л.

Дорогой дневничок, с ужасом заметила, что уже уработала почти все твои чудесные глянцевые листочки. Надо писать убористыми буквами, вот такими мелкими, сейчас попробую, а как только выпишусь, сразу же куплю тебе товарища. Кошмарно, конечно, это звучит: куплю тебе товарища.

В детстве помню какую-то рекламу компьютеров, ну, такого что ли магазина, где согласно пожеланиям клиентов могли собрать ту или иную конфигурацию. Звучали такие слова: мы продаем вам друзей, что-то такое, хорошо поставленным мужским голосом, а в конце, после паузы: а еще вы можете заказать своего друга…

На Верино место вчера положили какую-то жуткую бабу лет сорока с именем Тоня. Если честно, вообще удивляюсь, кто на нее позарился в смысле секса и вообще, она выглядит на свои годы, что совершенно недопустимо в современном мире, и дико жирная. Каждая рука у нее, как мое туловище, два золотых зуба во рту, а волосы в старческой прическе с названием «химия». Все это вместе похоже на барана, учитывая тельце и круто кудрявую голову. Но, тем не менее же, у толстушки кроме мужа имелся официальный любовник, офигеть. Представляю себе этого дивного мужчинку. Исследователь древностей. Археолог, блин! Имелся, значит, у нее любовник, расхититель гробниц, они встречались в разных случайных местах, даже на лестничных клетках и чердаках, лютая, в общем, страсть пожилых. А потом Тоня внезапно забеременела, причем точно не знала — от кого. Мило, правда, дорогой молескинчик? И она решила, хорошенько подумав, что это и неважно, по большому-то счету.

Тонин любовник был немного похож на Тониного мужа, во всяком случае мастью — оба брюнеты, оба с черными горящими глазами и усами, хотя усов у младенца сразу и не проявится. Лет пятнадцать придется подождать, а то и дольше. И Тоня решила родить ребеночка, ее старший сын уже достиг совершеннолетия, а она «соскучилась по малышу». Но тут случилось страшное — муж обнаружил измену. Как это произошло?

Милый молескинчик, обязательно запишу про полное разоблачение Тониной измены, но чуть позже. Притащили очередную систему, буду тупо валяться и смотреть в потолок опять. Что-то сегодня Барыня не приходила. Мог ли ты вообразить, милый молескинчик, что я буду по ней даже немного скучать? А вот вообрази. Немного скучаю…

…Пристроилась писать лежа, подложив под спину вместе с подушкой еще и одеяло, ничего, удобно. Вчера Барыня была очень милая, рассказывала всякое смешное про себя, чтобы меня развеселить. Она вообще так ничего, оказывается, мне всегда нравится, когда люди к себе с иронией относятся. Особенно мне понравилось про самое начало ее карьеры, когда она только устроилась на работу, рекламным агентом.

Собралась как-то их начальница, мадам Береснева, представительски поздравить одного важного человека с днем рождения. Происходило зимой. Мадам Береснева себе купила в тот момент очень дорогую шубу из ценного каракуля. Темно-коричневая, невероятно длинная, шуба стелилась по земле, и к ней прилагался каракулевый берет, большой. Огромный даже берет. Его части красиво размещались на плечах. Надевая одновременно шубу и шапку, мадам Береснева напоминала гигантскую овцу. Некоторые несознательные рекламные агенты, в том числе и молодая Барыня, шептали ей вслед: ты скажи, барашек наш, сколько шерсти ты нам дашь?

Совершенно неожиданно Барыне приказали сопровождать мадам Бересневу в важные гости. Это было удивительно. Барыня в то время не отличалась представительностью. Но они отправились. Транспортом их компании тогда была «шестерка» «Жигулей».

Подъехав к нужному зданию, начальница порассматривала какое-то время виды из окна, прерывисто вздохнула и опустила лицо в руки.

Барыня с водителем испугались. Им даже показалось, что нужно поворачивать обратно.

— Это невыносимо, — сдавленно проговорила мадам Береснева изнутри, — все подъехали на гораздо более дорогих машинах, чем мы. Я не выйду. Пусть девочка идет. Девочка, иди.

Это она к Барыне так обращалась. Забыла ее имя.

Барыня сильно разволновалась. Как это она пойдет одна? Знать не знает важного человека. Видит без очков плохо. Да она его перепутает с кем-нибудь.

— Не спорить со мной! — раздражалась начальница в меховом ореоле, не поднимая головы. — Не хочу ничего слушать! Иди, девочка, я сказала! Подарок не забудь вручить! Это дорогие наручные часы, вот длинная коробочка, в синем футляре. А меня до магазина довезите. Хоть успокоюсь немного…

Рядом располагался недавно открытый торговый центр, где Барыня с водителем и оставили начальницу.

Барыня с часами в длинной коробочке, увязанной лентами, отправилась в важные гости, даже не ошиблась в выборе именинника — он один был в белоснежном костюме и кружевной черной рубашке, очень нарядный. Удивился отсутствию мадам Бересневой, Барыня объявила начальницу немного приболевшей и выпила шампанского. Именинник сказал, что Барыне придется произносить речь. Раз уж она замещает свою руководительницу.

Барыня задрожала. Попыталась укрыться в туалете, но не получилось. Ее выскребли из кабинки и вернули к столам. Стакан наполнили шампанским еще, сделалось очень тихо.

Это было страшно. Тосты она тогда произносить не умела, особенно в важных гостях. Не говоря уж о том, что важного именинника она видела первый раз в жизни. Молодая Барыня набрала воздуху, сжала в руке подарок и произнесла:

— Уважаемый тот-то тот-то! От лица всего нашего дружного коллектива поздравляю вас с днем рождения, желаю здоровья-успехов-долгих лет, творческих взлетов, и пусть каждый час, отсчитываемый этими часами, будет счастливым!

И вручила в легком полупоклоне важному человеку длинную коробочку, увязанную лентами, он засмеялся, поблагодарил и принялся вскрывать подарок.

— Счастливые часы! — приговаривал он. — Вот кстати!

Гости немного столпились рядом, потому что это же принято на важных именинах — любопытствовать, кто что подарил и на какую приблизительно сумму.

Именинник снял с коробочки синий футляр, потом еще один — белый, потом в недоумении извлек изнутри нитку жемчуга, довольно длинную. Покрутил в руках.

— Достаточно проблематично будет ориентироваться с помощью этого прибора во времени, — отметил справедливо.

Все засмеялись.

И я тоже засмеялась — рассказу.

ж., 45 л.

Невероятно долго и напряженно добираюсь домой, два часа вместо обычных сорока минут, неужели уже начались новогодние «стояния», как это утомительно все! Как некстати!

Пока скучала в пробке, позвонил Алеша и сказал, что точно приедет на праздники, сможет пробыть не меньше недели, потому что занятия возобновятся уже четвертого января.

Слушаю голос моего мальчика, быстро достаю из сумки пачку сигарет, закуриваю и выдыхаю дым, он синеватым плотным облачком окутывает трубку, отмахиваю ладонью, Алеша не одобряет моего курения. Мне сейчас все сложнее как-то умещать в голове, что высокий широкоплечий мужчина, доктор-интерн, хирург в немецкой клинике — мой маленький сынок с аккуратными ушами идеальной формы и длиннейшими ресницами.

Алеша сразу получился очень красивым, когда я его увидела впервые, то просто замерла от восторга. Ходили какие-то дурацкие истории о том, что все дети одинаковые, похожие на красные куски мяса, глупость какая. Алеша лежал спокойно, глаза его, пока еще густо-синие, были открыты, ресницы доставали до темных бровей, а густые волосы аккуратно лежали, будто зачесанные на правую сторону. Редкий мальчик, со странным выражением сказала медицинская сестра, редкий.

Все в нем было соразмерно, поражало точностью выполнения, богатством оттенков, изысканностью структур. Глаза через полгода потемнели, приобретя необыкновенный цвет жженой пробки, в сочетании с темными волосами и оливковой кожей это было настолько красиво, что люди останавливались на улице и восторженно замирали, рассматривали.

Я тогда работала в только что организовавшемся рекламном агентстве ФБР (Фридман — Береснева), это вообще было одно из первых таких предприятий в постсоветской стране, счастливо незнакомой с рекламой и маркетингом. Начала, разумеется, агентом, уже через год добрый Фридман сделал меня начальницей отдела по связям со СМИ. Я договаривалась с различными изданиями, радио, телевидением о хороших скидках для выгодного сотрудничества, заключала договора, контролировала полностью весь поток рекламных макетов. Своевременная оплата счетов, комиссионное вознаграждение — и это все, конечно, тоже. Работы было много, но мне она нравилась. Опыта не было никакого, и перенять тоже возможным не представлялось. Старалась как-то оптимизировать деятельность отдела, изобретала неизвестные тогда у нас наглядные материалы для более удачной организации трудового процесса. Например, лично притащила большой лист фанеры, к нему канцелярскими кнопками каждый день прикрепляла активный график пользования служебными автомобилями — агенты же разъезжают по городу, такая профессия. Поставила на хорошую, деловую основу исторически плохие взаимоотношения агентов и специалистов компьютерного центра, ввела специальные бланки-заказы на производство того или иного макета… Приятно вспомнить, голова постоянно была занята мыслями о еще более идеальном переустройстве — нет, не мира, но отдельно взятого производства. Сны Веры Павловны, вечные русские идеи.

Алешу я отводила утром в детский сад, а забирала его бабушка, моя мама. Алешин папа блистал своим отсутствием на тот момент уже более трех лет, и тут неожиданно исчез и мой собственный отец. В точно такую же, кстати говоря, предновогоднюю пору. В магазинах по какой-то очередной причине были только длинные очереди к пустым полкам, я получила «на бартер» две курицы с головами и ногами, упаковку молотого кофе и бутылку шампанского. И вот тут исчез отец. Правда, ненадолго. Обнаружился через пару недель на квартире своей одноклассницы тридцатилетней давности, маме коротко сказал: понимаешь, оказывается, я всю жизнь любил эту женщину, понимаешь? Мама поняла.

Через две недели ей поставили тот самый диагноз, который через полгода участковый врач размашисто вписал в справку о смерти. Страшная, длинная зима. Именно с тех пор не люблю зиму, притворяюсь долго, что все еще осень, все еще осень. А потом — уже скоро весна, скоро весна.

Так вот, не стало мамы, папа наслаждался вновь обретенной любимой женщиной, хотя гроб нес, как полагается, двигался первым в процессии. После всего я наняла женщину, чтобы забирала Алешу из сада и проводила с ним вечерние часы, так как возвращалась довольно поздно. Тут-то и образовался мой будущий супруг номер два, один из рекламодателей.

Удивительного обаяния был мужчина, просто сумасшедшей силы обаяния, пусть внешне особо и не отличался какой-то красотой. Каждая черта его лица была в чем-то неправильна, ущербна — слишком длинный нос, слишком широко расставленные глаза, верхняя губа много крупнее нижней и неправильной формы. К тому же он был абсолютно лыс, каждое утро подбривал круглую голову до нарядного сияния. Владел на паях с партнером большим продуктовым магазином, виртуозно управлял белоснежным «БМВ», как клиент был удобен, сговорчив, некапризен. Вовремя вносил необходимые правки в рекламные тексты, вовремя вносил предоплату и рассчитывался полностью. Имя необыкновенно подходило к нему, сразу ложилось на язык, и его хотелось повторять без всякого повода. Не знаю, может быть, только мне? Максим Максимович его звали, да.

Как-то его деловой визит совпал со временем обеда, было лето, я накрасила по привычке губы и пошагала вниз, на первом этаже офисного здания располагался буфет, где продавалась быстрорастворимая лапша, чай в пакетиках и бананы.

— Вы не представляете, какая гадость на самом деле эти бананы, — сказали убедительно у меня за спиной, — я случайно знаю, читал сопроводительные документы импортера. Семь степеней газации. Не ешьте их. Пожалуйста.

Я резко повернулась чуть не в прыжке, уронила сумку, она раскрылась, и сумочная глупость весело рассыпалась по серому полу из бетона, украшенному редкими зелеными полосками. Максим Максимович выставил вперед правую ладонь:

— Ну, если вы настолько голодны, что не удерживаете в руках предметов тяжелее килограмма, то накормить вас просто необходимо, и немедленно!

Сопротивляться ему было бесполезно, какая-то разновидность животного магнетизма, любой человек сразу попадал под его влияние. Наблюдала впоследствии не раз, как случайные попутчики, соседи по лифту, впереди стоящие у кассы — все мгновенно становились его полнейшими рабами, мечтали угодить, облегчить жизнь и любили, конечно, любили.

Мы поехали на его роскошном автомобиле, он оказался превосходным шофером, знал тайные пути и проезды, необыкновенно быстро для этого времени дня добрались до недавно открытого и модного ресторана «Царская охота», что в Жуковке. Я робко говорила: скорее всего не окажется места, здесь нужно бронировать заранее, и что я сама лично записывала своего генерального директора чуть не за две недели вперед… Максим Максимович немного поднимал вверх правую бровь, улыбался. Разумеется, для него был постоянно зарезервирован лучший столик в углу, он заказал блюдо со смешным названием «плоский цыпленок по рецепту старого грузина»… От волнения я съела необычно много для себя и выпила почти бутылку вина.

Во время трапезы у Максима Максимовича несколько раз звонил мобильный телефон, я чуть не впервые видела такое чудо собственными глазами, было приятно, что этот мужчина сидит рядом со мной и угощает моченой брусникой лично с руки.

Второй раз мы случайно встретились на выставке, один из наших клиентов принимал участие, и я спешно отвозила допечатанные для него раздаточные материалы и «сувенирку» — ручки, зажигалки с логотипом компании. Непонятно, как Максим Максимович рассмотрел меня среди пестрой людской толпы, но он рассмотрел.

Я стояла около стойки организаторов, в ожидании чашки кофе — участникам выставки раздавали бесплатно, по предъявлении талона, а наш клиент дал мне такой талон.

— Здравствуйте, — сказал он мне непосредственно в ухо, я вздрогнула, и — дурацкая сумка вновь выпала, но в этот раз все получилось значительно хуже. В груде содержимого выделялись огромные трикотажные трусы чебоксарской фабрики, белые в цветочек, несколько пар. Буквально утром того дня меня одарила трусами старейшая работница компании — корректор Нина Васильевна Чайникова, отказаться было невозможно. Сунула в сумку, намереваясь избавиться от монстров по пути домой.

— Носи, деточка, как раз тебе по размеру, — от всей души говорила Нина Васильевна, а теперь невозможные рейтузы лежали светлой грудкой на выставочном полу из щитового паркета.

— Прошу прощения, — проговорил Максим Максимович.

Я, сгорая от стыда, запихала огромные трусы обратно, молния отказалась закрываться, я рванула ее с какой-то страшной, по-видимому, силой, сломала ноготь. Очень глубоко сломала, под корень, даже ниже корня — если можно так выразиться.

— Перестаньте немедленно себя истязать, — возмутился Максим Максимович, — а то я сразу не понял, что это нижнее белье вы приберегаете для ролевых игр с переодеваниями. В Надежду Константиновну Крупскую…

Я рассмеялась, смеялась долго, никак не могла уже остановиться, он взял меня за горячую руку и вывел на улицу. Сентябрьский ветер гнал к ногам сухие листья и другой мусор, надсадно гудела сигнализация серебристого «форда» неподалеку.

— Поехали, — сказал он, запахнул мое красное пальто, и мы поехали.

Мы поехали, а через полгода он уже таскал Алешу на плечах, привозил невиданные ранее конструкторы «Лего» и всякое прочее. Еще через полгода, в следующем сентябре, мы поженились. К тому времени я уже работала руководителем всей рекламной службы, впервые занимала отдельный кабинет, распоряжалась кадрами, производила реструктуризацию отделов.

Свадьбы в классическом понимании не было, ни платья, ни изукрашенных лентами машин, ни почетных свидетелей, я была этим премного довольна, а всем происходящим — бесконечно удивлена. Уже и Максим Максимович надел на мой палец обручальное кольцо с двенадцатью бриллиантами, уже и подпись я поставила в амбарной тетради под руководством тетки с огромной указкой, а все как-то не верилось, что я — замужем за этим редким, блестящим человеком. Максим Максимович был неотразим в день свадьбы — классический смокинг, сияющие туфли, широкая улыбка — и все это мне?

Мать Максима Максимовича и его тетка наверняка сочли, что я слишком рада замужеству, — в ресторане невеста первым делом хлопнула два бокала шампанского, сняла узкий пиджак и пустилась отплясывать на танцпол. Свекровь иногда подходила и прикрывала мою грудь в майке на лямках своим шейным платком. Из приглашенных были еще компаньон Максима Максимовича с женой и моя подруга Эва, бывшая эстонка. Эва была прекрасна, как всегда, короткое платье сверкало серебристым узким факелом, на поясе — букетик цветов. Компаньон вытаращил на нее свои узкие глаза — он настоящий казах и зовется Бексултан — и произнес что-то банальное на тему «девушка цветок и сама вся в цветах», его казахская жена Айсулу напряглась. Оказалось — отнюдь не напрасно.

Бексултан воспылал к светловолосой, тонкой Эве необыкновенной страстью, вытащил ее за руку танцевать, в танце вел себя достаточно агрессивно, не сказать — безумно. Закладывал сложносочиненные па, подбрасывал Эву, смыкая на ее узкой талии свои смуглые крупные руки. Айсулу при виде такого безобразия немедленно начала рыдать, сначала за столиком, потом переместилась в дамскую уборную, и рыдала, изливая реки слез в чистенькую белую раковину-тюльпан.

Так что большую часть свадебного ужина я провела именно там, пытаясь хоть как-то успокоить крутобедрую Айсулу, когда она немного утихла, попыталась вывести ее обратно за стол, это было большой ошибкой — за столом Бексултан как раз целовал бледную Эвину руку и произносил взволнованный тост. Уладил ситуацию и примирил супругов Максим Максимович.

Все, за что бы он ни брался, получалось, и получалось превосходно. Любое дело начинало приносить прибыль. Любые отношения выстраивались желаемым образом. Официанты в незнакомых дорогих заведениях почтительно склонялись перед ним в полупоклонах, государственные чиновники ставили свои размашистые подписи в нужных местах, продавцы на рынке давали объективную оценку свежести товара, бродячие собаки молча крутили боевыми хвостами и готовились охранять.

Максим Максимович воспринимал все с великолепным спокойствием принца крови, который всегда знал о своем отличии от многих, но привык и значения уже не придает. Он был сам себе государство, и флаг его — носовой платок.

Я влюбилась, наверное, уже в момент первого падения сумки.

И любила его очень долго. Даже когда стояла перед ним, сжимая в руках заявление в прокуратуру, все равно любила. Даже когда за день до этого зашла в детскую комнату, где Максим Максимович укладывал десятилетнего Алешу спать, и обнаружила Максима Максимовича стоящим на коленях перед детской кроваткой. Отличная кровать, достаточно широкая, с удобным выдвижным ящиком, ортопедический матрас, натуральное дерево — бук. Постельное белье на мальчишескую тематику — что-то с кораблями, яхтами, рулевыми колесами и якорями. Мой сын лежал на этой отличной кровати полностью обнаженным, мой муж стоял на коленях. Я не смогла сдержать вскрика. Он резко поднял голову. Вскочил. Выбежал из комнаты. Выбежал из квартиры.

Дверь хлопнула, со стола упала книжка «Всадник без головы», я машинально подняла ее, положила обратно, рядом с учебником по математике за четвертый класс, матерчатым пеналом со смешным рисунком — скелет рыбки. Нужно было что-то сказать, что-то сделать, я не могла физически разжать челюсти, казалось, их свело навсегда мощнейшей судорогой, и я падала, падала в душную, липкую темноту стыда.

После этого я видела Максима Максимовича только один раз — вот именно в момент размахивания заявлением в прокуратуру. Алеша очень горевал по поводу исчезновения Макса, он его называл просто по имени, Макс — для краткости. «Теперь никто со мной ТАК не играет…» — грустно говорил он, а мое сердце заходилось от ужаса, горя и — стыда, того самого, черного и липкого. Непросто было все, очень больно и еще больнее, а я какое-то время позволила себе думать — что ничего, нормально.

Тогда и появилась Таня, первая жена Максима Максимовича, выдернула меня из почти уже сомкнувшейся над головой бездны отчаяния, протянула руку, она знала, что надо делать. «Здравствуйте, меня зовут вообще-то Татьяна, но мне больше нравится вариант Таня», — «Здравствуйте… Мы где-то встречались?» — «Нет, но теперь будем регулярно».

Таня, никогда не смогу отблагодарить ее за это. Она приходила по утрам, говорила: «Алешенька, проспал снова!» — А мы ведь и забыли, что надо вставать, куда-то ходить, в общеобразовательные учреждения например. Таня покупала нам молоко, хлеб и сигареты. Таня записала Алешу в кружок юных химиков. Через три года мы с Таней провожали его в швейцарскую школу, было удивительно холодно для сентября, лил дождь. «У него все будет в порядке», — пообещала мне Таня. Более десяти лет с того момента. Двенадцать.

Так вот, приезжает Алеша, мой мальчик. Надо приготовить комнату. Прикидываю мысленно, что за неделю нужно в обязательном порядке снять Ему новую квартиру, вывезти велотренажеры, коробки с обувью и костюмы от Пола Смита.

ж., 19 л.

Милый мой молескинчик, сегодня дико сумасшедший день, как еще с ума не свихнулась, даже и не знаю, хотя, может, — уже свихнулась. Так, я сначала допишу историю Тониной измены, потому что уже решила, и потом — надеюсь немного собраться с мыслями, а то просто взрыв головного мозга наблюдается, реально!

Тоня, значит, встречалась со своим любовником, ему она ничего не рассказала про незапланированную беременность — ну вот не знаю, почему, не рассказала, и все. И они продолжали встречаться и весело трахаться, еще было тепло, бабье лето, и делать это можно было возле каждого куста. Тоня с любовником этим активно пользовались.

И как-то по приходе домой Тонин законный супруг вполне законно поинтересовался: а где же ты была, дорогая вполне беременная супруга, что же ты это так порядочно задержалась после рабочего дня? Беременная супруга ответила, честно заглядывая ему в горящие черные глаза, что задержалась на деловом ланче с представителем заказчика. Или Единого заказчика. Деловой ланч. Затянулся. Ресторан «Пушкинъ». Дорогое место.

А супруг-то возьми и поверни Тоню вокруг собственной супружеской оси, да и закричи на нее гневно: ага, представитель заказчика! Ага, ресторан «Пушкинъ», дорогое место! Хорошо! Прекрасно! Только почему у тебя вся кофта сзади в еловых иголках?!

Тоня пыталась пробормотать что-то насчет предварительной подготовки дорогого ресторана к Новому году, но получилось неубедительно.

В процессе тяжелого последующего разговора Тоня очень разволновалась, ей не нравилась роль падшей женщины и позора семьи, как называл ее теперь законный супруг, размахивая руками. Тоня даже немного разъярилась, она стала активно настаивать на том, чтобы супруг поменял свое мнение, причем незамедлительно. Поскольку слов бедной женщине не хватало, она воспользовалась более весомым орудием — разделочной доской из натурального бука, или дуба, или граба. Никогда не знаю, как называются деревья. И хватила своего законного супруга этой разделочной доской аккурат промеж глаз, как сказал бы Славка-водитель, он любит так говорить буквально обо всем. Проломила мужику голову, короче, Тоня, женщина средних лет с кудрявой головой и туловищем барашка. И проломила хорошо — супруг впал в кому, ему делали тридцать три трепанации черепа, потому что какая-то особо хрупкая косточка вонзилась ему в мозг, и тридцать три специальных нейрохирурга вынимали эту косточку и присобачивали на место.

Тоня тем временем то дежурила в реанимации, то моталась по милициям, где ее хотели привлечь за нанесение тяжкого вреда здоровью, но супруг пришел в себя и сказал милиции, что это он сам себя стукнул доской. Нет, конечно, он сказал что-то другое, например, что поскользнулся на банановой корке и упал. А Тоня обрадовалась, что ей не придется представать перед органами суда и прокуратуры, приготовилась спокойно вынашивать свой плод тайной любви, как супруг ей все это дело на фиг обломал.

Выглядывая из-под окровавленных бинтов, он пробормотал, задевая языком за сломанные зубы — зубы выломали, вставляя трубку в горло для дыхания:

— Если не вытравишь ублюдка, заявление перепишу…

Тоня ахнула, а как тут не ахнешь, когда к внутреннему своему младенцу, записанному законным супругом в ублюдки, она уже успела привязаться за пять лунных месяцев. Пять месяцев луна рисовалась на небе, меняя ежедневно очертания то узкой полоской серпа, то бодрой запятой. Пять месяцев в Тониной трудолюбивой матке образовывался из двух первоначальных клеток сложнейший организм и в чем-то венец природы. Да даже если и не пять.

Так вот, дорогой мой дневничок, грустная история, а веселых здесь не бывает.

— Что ты гонишь, — проорала со своей кровати как раз Тоня, — какой у тебя четвертый размер груди? Максимум третий, врушка!

Посмотрела, с кем это она так задорно разговаривает. Женщина в полосатой ночной рубашке на ближайшей к двери кровати покраснела и загородила растопыренными пальцами довольно-таки объемный бюст, может быть, действительно четвертого размера.

Еще приезжала Барыня. Я ей нереально обрадовалась, и вовсе даже не богатому продуктовому набору. Барыня сегодня была очень ласковая, еще добрее, чем во все остальные дни, привезла миндальных пирожных из знаменитого ресторана «Прага» и рассказывала даже немного про себя, у нее тоже когда-то родился младенец, а мужа к тому моменту уже «корова языком слизнула», и мне необходимо все-таки поговорить с «отцом ребенка», она берется поспособствовать и почти что гарантирует результат. Я неожиданным для самой себя несмелым голосом отвечала, что никаких разговоров ни с какими отцами я не хочу, во всяком случае — сейчас. Пусть я сначала поздоровею, решу все эти гадкие гинекологические вопросы, а уж потом можно будет и поговорить. Прекрасно воображаю себе реакцию Любимого на предполагаемый разговор со мной, даже если Барыня и выцепит его новый телефон или там адрес. Он пошлет меня подальше, и все. Нет, я не нужна ему со своими проблемами, зародышами, плохими анализами и прочим нездоровьем. Барыня внимательно слушала, не перебивала, а потом сказала.

Да, совсем забыла, дорогой дневничок, она сегодня была в новом пальто, такое прикольное пальто, черное, длинное, облегающее, как какая-нибудь перчатка, плюс огромный воротник лохматого меха, крашенный в фиолетовые цвета и немного в красный. Я даже спросила, что это за зверь такой, Барыня ответила задумчиво: енот. Заварила лично для меня чай из трав, я не люблю вообще-то такой, Ксюха бы сказала: пыль подмосковных дорог, но выпила, и ничего. Даже прикольно, чувствуешь, что как бы приносишь организму пользу каждым глотком. Но я бы предпочла черного, с сахаром и лимоном.

Рискнула спросить у нее, как сложилась судьба ее младенца, отца которого «корова языком слизнула», она рассмеялась и показала несколько фотографий в телефоне — на одной он просто стоит на каком-то мосту, а внизу город, а на второй — в полном врачебном обмундировании, хирургическом халате и смешной шапочке на голове. Барыня с большой гордостью поведала о том, что он вот уже почти три месяца работает хирургом в немецкой клинике, точнее, таким хирургом-стажером. Я спросила, а где он учился в России, закончил медицинский? Барыня немного нахмурилась, ответила не сразу, что он с тринадцати лет учится и живет в Германии, то есть сначала в Швейцарии, в частной школе, а потом — в Германии, это рядом, добавила она мимоходом. Удивилась, как это она любимого сыночка в нежном еще возрасте выставила из дому.

Потом притащилась медицинская сестра Зоя с подносом, накрытым марлей, чтобы ставить уколы и раздавать древние ртутные градусники. Барыня поднялась, долго пристраивала перед зеркалом свою шляпку ровно по центру головы, рассеянно попрощалась и попросила хорошо подумать. Ты обещаешь, спросила прямо уже в дверях, ты обещаешь хорошо подумать? Я закивала головой, и у меня немедленно заныл правый висок, а потом стрельнуло в правый глаз и ухо, если это мигрень, то лучше повеситься сразу. Женщин нашей и без того несчастливой семьи вечно преследуют мигрени, и они борются с ними. Бабушка моя запиралась на сутки в холодном погребе и морозила свою мигрень там, а мама просто увеличивала дозу спиртного раза в три, чтобы наверняка.

Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу, стало легче. Увидела над головой Большую Медведицу, порассматривала. Когда я была маленькая, мама мне показала эту Медведицу и спросила: «Видишь двойную звезду на ручке ковша?» — «Да», — отвечала я маленькая. «Раньше индейцы так проверяли зрение: кто видит двойную звезду — зрение идеальное», — я помню эту шнягу, а мама теперь вряд ли.

Короче, мысли у меня прыгают, как шарики в тупической игре тетрис, но ты меня прости, милый молескинчик, сейчас сосредоточусь и запишу, что именно важного сказала Барыня, это, и вправду, — важное.

ж., 45 л.

Моя квартира превратилась в странное место, как говорила Алиса про свою страну чудес.

Очень странное место, меня дома почти не бывает, Его — как ни странно, тоже, наверное, все же работает как-то, не знаю. Вечером возвращаюсь поздно, сразу прохожу в свою ванную цветов пламени, наспех умываюсь, принимаю душ и отползаю в спальню. Уже в кровати беру в руки две фарфоровые баночки с кремом, для лица и для тела. Иногда на это уже не хватает сил, тогда я ложусь на спину, смотрю закрытыми глазами в потолок несколько минут, примерно десять, потом закуриваю, потом ругаю себя и все-таки выгребаю крем и распределяю его холодными пальцами. Еще через какое-то время дотягиваюсь до ноутбука, открываю почтовый ящик и пишу сыну. Что поделать, уже много лет наше общение сводится в основном к переписке, эпистолярный жанр — я уже боюсь что-то менять, да и не знаю, сумею ли. Радуюсь и тому, что имею.

«Привет, дорогой мой сынок, вовсю готовлюсь к твоему приезду. Ты будешь смеяться, но вчера составила и отдала список твоих любимых блюд Тамаре Петровне, она уже закупила много-много цветной капусты, отварила и заморозила. Так что теперь приготовление гарнира твоей мечты займет минимум времени. Куда бы ты хотел сходить, когда приедешь? Какие билеты мне лучше купить? Напиши, пожалуйста, хотелось бы, чтобы ты хорошо провел время… Милый, ты просил забронировать место в гостинице для своего коллеги на февраль, я это сделала, прилагаю тебе копию документов, чтобы потом не перепутать номера-явки. Я не то чтобы любопытствую, просто интересно — какая врачебная специальность, например, у этого доктора Клауса Решке?»

Чаще всего Его в это время еще нет, и где Он — неизвестно.

Встречаемся разве что только утром, когда я с закрытыми глазами выхожу варить кофе и наслаждаюсь первой за день сигаретой, а Он подолгу бреется у зеркала, напевая что-то под нос, никак не получается идентифицировать — что же именно.

— Чаю выпьешь?

— Нет, спасибо, дорогая, я побежал. Надо еще сегодня в сервисный центр заехать. Что-то зажигание барахлит, обеспокоен.

— Слушай, я вот хотела с тобой поговорить… Алеша же ожидается к Новому году. Как ты отнесешься к тому, чтобы в пятницу съездить, посмотреть парочку квартир? Я разговаривала с маклером, и она…

— Да, да, конечно, давай ближе к событиям договоримся, хорошо? Просто в пятницу, ну черт знает, вдруг что-то такое случится. Сугубо незапланированное?

— Но чаю-то выпей.

— Прости, уже ушел. Пэ у у.

Уходит, натянув короткую куртку и традиционно без шапки, сегодня помимо этого надел светло-серые брюки в черную узкую полоску, мало кто из мужчин может себе позволить носить брюки в полоску, это коварный рисунок, но в Его случае — великолепно смотрится на ягодицах идеальных очертаний. Вторая утренняя сигарета, нашариваю рукой пепельницу. Почему-то вспоминаю, как месяца полтора, нет, больше, месяца три назад гуляли в Сокольниках, шуршали листьями и повстречали странную пару. Красивая девочка, вьющиеся волосы редкостного оттенка — темно-рыжие с искрой, зеленые глаза, рот роскошного рисунка, длинные ноги, ухоженные пальцы, она произнесла несколько слов низким завораживающим голосом, я прямо поплыла. Ее спутник молча хмурил бесцветные брови, невысокого для мужчины роста, он имел объемный живот, туго обтянутый дешевой майкой, кривоватые голени, редковатую шевелюру.

— Слушай, такая красотка, она могла бы найти себе парня в сто миллионов раз привлекательнее! — не выдержала я.

Он довольно долго молчал, потом встряхнул головой, поправляя прическу, сказал:

— А тебе не приходило в голову, что точно так же могут обсуждать и нас?

Еще через минуту добавил:

— Только наоборот, ЕСТЕСТВЕННО. Тэ эн йе.

Естественно. Йе. Громко смеюсь по привычке, но мне уже почти не больно. Тушу сигарету. Ловлю на лету мобильник, случайно задела локтем, и он упал с подоконника. В этот самый момент он звонит, верно подобрался момент, как буквально в кино. Это Девчонка, она что-то выкрикивает мне в ухо, почти задыхаясь, я ничего не понимаю, нервничаю, переспрашиваю, она плачет и отсоединяется. Набираю ее номер, абонент не отвечает или временно недоступен. Смотрю на часы, времени дожидаться водителя нет, поеду сама. Некогда раздумывать над нарядом, влезаю в брючный костюм из темно-серой шерстяной фланели, затягиваю туго шубин пояс.

На лестничной площадке меня останавливает, хватает за длинный, волнующийся при ходьбе конец шарфа соседка, старуха Лисицина. Старуха Лисицына была первой, кого я увидела, пятнадцать лет назад взойдя в этот подъезд, она изо всех сил поднимала веником пыль и добродушно приветствовала меня:

— Новая соседушка, прости господи, рожа — кирпичом не прикроешь! — отдав должное моим высоким наследственным скулам. На ней было несколько юбок и не менее пяти кофт, этакая луковичная многослойность в одежде.

С тех пор мы подружились, она каждое воскресенье приходит ко мне и выбирает книги — почитать на неделю, непременно четыре штуки. Предпочитает детективные романы, вампирские саги, крепкие триллеры и никаких мелодрам. За это держит меня в курсе событий местного социума.

— Слышь, — говорит она сейчас, дыша на меня кисловатым ароматом черного хлеба и чеснока, — слышь, чего скажу-то. Твой-то хахаль бандитов на хату натравливает, бандитских таких рож в квартиру таскает — ооой, грехи! В кожаных штанах, рожи небритые… Ты, девка, того — уж проследи. Поняла? Поняла?

— Да не волнуйтесь вы, — мне становится смешно, — это всего-навсего Его товарищи по службе… Богема, сами понимаете. Без кожаных штанов — никуда…

Старуха Лисицына все еще удерживает мой шарф своими темными сухими ручками, склоняется еще интимнее и продолжает:

— А эта-то, эта, толстозадая! Любовника водит. Младше ее. Худее в пять раз. Оооой, девка! Грехи… Такая, говорит мне: я, бабка, евреев люблю! Один раз меня семерым евреям сватали!..

Понятия не имею, о ком идет речь, осторожно освобождаюсь от соседского захвата, вызываю лифт. Исторический лифт со скрипом и потугами упасть в шахту, наконец, прибывает, посылаю старухе Лисицыной воздушный поцелуй, все-таки она меня развеселила. Немного думаю, кто бы это мог быть с Ним — в кожаных штанах и с бандитской рожей.

В больничном дворе, шагая по выпавшему за ночь снегу, натыкаюсь на Таню. Таня в традициях утра ловит меня за край шарфа и командует:

— Так, все бегаем, все бегаем, договориться не можем, что делаем с Новым годом, я приглашаю, и без разговоров — летом не доехала до моего нового дома, так хоть зимой…

— Подожди, Тань, я насчет завтра ничего не знаю, а ты уже про Новый год, давай не сейчас…

— Ага, если не сейчас, то ты улетишь на Филиппины или к черту на кулички!.. А ты что тут делаешь, кстати, я что-то даже не соображу.

— Сотрудницу навещаю, ну ты помнишь, такую…

— Ага, падший ангел. Короче, договорились. Вполне вероятно, я буду не одна.

Сильно выделив голосом последние слова, Таня убегает, несколько раз взмахнув рукой в вязаной рукавице. Я продолжаю свой путь. Соразмерив время и расстояние, закуриваю. Моя мама, которую мне вообще трудно вспомнить без вечной сигареты в руке, горячо утверждала, что женщине неприлично курить на ходу. Улыбаюсь. Думаю, она бы изменила свое мнение, передвигаясь в моем ритме.

ж., 19 л.

Дорогой мой дневничок, как хорошо, что ты у меня есть и с тобой можно поговорить. Ужасный день, самый плохой день, хуже даже того, когда Любимый умчал от меня на такси с номером шестьсот шестьдесят семь в неизвестном направлении.

Сегодня Вера сошла с ума. Та самая Вера с раскосыми глазами, черными волосами. Как это произошло. Запишу все по порядку, может быть, сумею успокоиться. Так. Главное, не выть, а то целый день то реву, то скулю, то вообще.

Как Вера ни старалась ничего не забыть в палате, все равно умудрилась упустить такую важную для девушки вещь, как косметичку. У меня косметичка всегда находится на расстоянии вытянутой руки, потому что как же иначе. А вот Вера забыла. И позвонила мне, говорит такая, найди косметичку, розовенькая сумочка с сердечками и ромашками. Точнее, она сказала: «Снаружи сердечки, внутри — ромашки, но синие». Сумочку со внутренними синими ромашками я отыскала в больничной тумбочке, новая владелица Вериной кровати — Тоня — заставила ее своими банками, склянками, книжками, клубками шерсти и другой фигней. Тоня постоянно что-то непонятное вяжет, то ли свитер, то ли шарф, но в полоску, так что я еще наткнулась на спицы, было больно.

Вера сказала, что заедет утром. И заехала, ничего не скажешь. Я сразу насторожилась, когда еще она только снизу позвонила, чтобы типа я спустилась. Она шептала в трубку еле-еле, а когда я попросила говорить громче, произнесла нечто странное:

— Никак не смогу громче, — человеческим голосом сказала она, — оба представителя рядом со мной, сама понимаешь, торги еще не закончены.

Какие торги? Какие представители? Полная лажа, конечно, но я решила, что Вера прикалывается. А что? Как было написано на двери в комнату моей старшей сестры, самодельный постер: «Если вы сами не развеселитесь, то вас никто не развеселит».

Схватила косметичку. Потопала вниз. В специальном помещении, предназначенном для всяких таких свиданий, никакой Веры не было. Высокая женщина с огромной грудью говорила своей, видимо, дочери в ярко-красном спортивном костюме и клетчатых тапочках:

— А что ты хотела, он же морпех демобилизованный — как разволнуется, сразу отжиматься!

Рядом сидели две сильно беременные женщины будто бы столетней какой-то давности — халаты из фланели в цветочек, ночные рубашки до пят, специального застиранного цвета, который появляется, когда с белым замачивают цветное белье и еще кипятят. На родительской кухне постоянно кипятилось что-то в огромном страшном ведре, брррр.

И никакой опять же Веры. Я осторожно обошла сильно беременных женщин, успела услышать, что одна рассказывала другой о страшном запоре, страшном! Она в мельчайших подробностях былоча принялась расписывать, как именно она помогает себе сама в этом случае, меня чуть не стошнило на месте, кошмарные какие-то бабы.

Выглянула, открыв высокую дверь всю в пинках от грязной обуви, и на больничном крыльце увидела наконец Веру. А лучше бы я ее не увидела там, честное слово.

Вера стояла в своем сереньком пальто со смешным и каким-то детским воротником, а шапку она подбрасывала в ладонях, будто бы жонглируя.

— Привет! — поздоровалась она, не трогаясь с места. — Привет! Я ведь за помощью к тебе! Отвлеки на себя их внимание, пожалуйста! А то мне одной не справиться!

И она обвела рукой вокруг себя, шапка упала. Никого рядом не было.

— Но я ничего, — Вера громко рассмеялась, как бы голосом проговаривая: ХА! ХА! ХА! — Я держусь! Они очень пугаются, когда хохочешь! Помоги мне, чего стоишь?

Я растерялась и глупо спросила:

— Верк, ты о чем вообще? Я косметичку тебе принесла вот…

— Косметичка! Косметичка, милая моя, это предлог!

Вера зловеще прищурилась и начала разговаривать каким-то новым, очень низким голосом:

— Вы думаете, что я так просто расстанусь со своей новой яйцеклеткой? Никому не отдам! Прочь, прочь отсюда, ублюдки! Решили подкупить меня?! Не выйдет! Я еще спасу этот мир! Я сама выращу новую форму жизни! Я сама ее выведу! Из собственной яйцеклеточки! Да!

Вера присела, прижала колени к животу и немного походила своеобразным «гусиным шагом», потом резко выпрямилась, сложила из пальцев две фиги и покрутила их возле своего лица, как будто танцевала странный детский танец. Но танец оказался коротким, Вера замерла, плотно закрыла глаза, потом вытаращила их с неимоверной силой.

Начала подпрыгивать на обеих ногах, ритмично выкрикивая и вскидывая вверх кулаки:

— Яй-це-клет-ку-не-от-дам! Яй-це-клет-ку-не-от-дам!

Уже и это было жутко, дорогой мой дневничок, а уж когда она упала на живот и поползла, стало совсем уже люто. Я задрожала и кинулась обратно в больницу, вцепилась в белый халат какой-то то ли докторши, то ли вообще — медсестры.

Специальная «скорая помощь» подъехала минут через тридцать, все это время Вера ползала по тонкому снегу у стеклянных дверей в приемный покой, при этом она говорила, и очень громко, о том, что вокруг нее толпятся слева — силы добра, а справа — силы зла, и все они хотят высосать ее яйцеклетку для создания новой вселенной. Белый халат оказался все-таки медсестрой, она пялилась на бедую Веру во все глаза, приговаривая:

— Эка дает! Это ж надо, так крышу сорвало!

Дорогой мой молескинчик, дальше вообще все получилась ужасно, просто ужасно. Приехали эти санитары, очень деловито и ловко засунули Веру в смирительную рубашку, натянув ее прямо поверх серого пальто, серое на сером, а длинные рукава завязали узлом через живот на спине. Вера выла, плевалась, кричала, темные волосы ее бесновались вокруг перекошенного лица. Когда ее унесли, оказалось, что я стою в небольшой и гнусной толпе зевак, это было по-настоящему мерзко, я разревелась и крикнула какую-то глупость:

— Чего вылупились? Это не она сумасшедшая! Это вы все тут — сумасшедшие!..

Рыдать пошла в палату, а там как раз и Тоня подоспела — и тоже в слезах и соплях, ей велели ложиться под окситоцин — то есть это было всё. У Тони так тряслись губы, что она не могла выговорить ни слова. Я налила ей воды из-под крана, она чуть не отгрызла край стакана.

— Да пошел бы он! — внезапно сказала она отчетливо. — Да пошел этот хуй на хуй!

Так вот она сказала. И стала все выбрасывать из своей хромоногой тумбочки, ворох цветного барахла, огрызки яблок, ложки, вилки, книжку в мягкой обложке, я подняла — Элизабет Гилмор «Есть, молиться, любить».

— Ухожу я! — Тоня посмотрела на меня агрессивно: — Чего вылупилась? Нахер мне остопиздело тут валяться! Домой ухожу! И ребеночка уношу!

Тоня положила обе ладони на живот специальным жестом, как это обязательно делают счастливые будущие матери в кино. Погладила. Погрозила кулаком пустому ближнему углу, где когда-то размещалась дополнительная раковина, а сейчас торчали просто заваренные обрезки труб:

— Уношу! Кто родится, пусть родится! Насрать на этих мудаков, вот!

Она пнула ногой большую пластиковую коробку с плотно закрывающейся крышкой, в этой коробке муж приносил ей еду — чаще всего макароны с сосисками. Коробка пролетела по палате, крышка отскочила, на зеленый линолеум вывалился как раз огрызок сосиски и часть маринованного огурца.

— Домой! — проорала Тоня еще громче, вытерла нос рукой, а руку о колено. Тонино колено было голое, гладкое и розовое.

И тут зазвонил телефон. Тонин мобильник, во время ее буйства он нечаянно упал под кровать и звонил из-под кровати. Тоня побледнела через красные пятна на щеках, встала на четвереньки, выудила трубку и сказала свое «алло».

Дальше она ничего не говорила, только слушала, и это было ужасно. Потому что она слушала и менялась. Только что была живая и настоящая, с горящими щеками, круглыми коленками, а теперь стала как манекен.

И когда через пятнадцать минут ей принесли капельницу с последней для ее плода инъекцией, она покорно подставила под иглу бледно-синюю тонкую вену.

ж., 45 л.

Девчонка встречает меня на лестничной площадке между этажами, непосредственно под табличкой «Не курить, штраф 1500 руб.», на ней поверх спортивного костюма, в первый же день привезенного какими-то подругами, намотано клетчатое унылое одеяло зеленых тонов. Выглядит она странно даже для пациентки Первой Градской больницы.

— По какому случаю маскарад? — спрашиваю я, указывая на одеяло.

— Ззззмерззла, — чуть заикаясь на свистящих, отвечает она, — прям согреться никак не могу, уже все одежды напялила, какие бббыли…

Потом она сморкается в довольно-таки существенный обрывок бумажного полотенца и быстро говорит:

— Извините меня, пожалуйста, что я так нагло сейчас скажу и попрошу. Я просто думала, думала, и поняла, что сейчас я одна без чьей-то помощи не справлюсь. А Вы вот были такая добрая и предложили мне… Блин, я болтаю какую-то чушь. Короче, я вот хотела Вас попросить… Если не сложно, заберите меня, пожалуйста, сегодня же отсюда. Мне квартирная хозяйка звонила, что все мои вещи сложила и выставила в коридор, их надо забрать, но это можно потом… И мне надо на вокзал, да. На Казанский.

— Так, так, подожди, — я с отвращением смотрю на табличку о запрете курения и достаю сигарету. Подумаешь, ну полторы тысячи рублей, — так, давай по порядку. То есть ты хочешь сказать, что мое предложение уже обдумала?

— Да, — девчонка плотнее запахивает на себе невообразимое одеяло и прислоняется спиной к стене, крашенной в желтый. Молчит несколько минут. Потом говорит:

— Спасибо, но я так не смогу. Я ужасно ценю Ваши советы, помощь и все такое, но я прикинула, что не сумею все так тщательно проделывать по плану, и я… В общем, я не хочу Любимому никаких неприятностей устраивать, пусть он как получится… Пусть сам. Да фиг с ним. Я решила, что домой поеду. Позвонила уже сестре. У нее четверо детей, они живут в своем доме, такая изба… Туда поеду. Сестра работает на дому. Вообще она учитель, но сейчас нет. Портниха. Короче, я туда…

И тут она начинает плакать и уже с плачем говорит, что Москва застряла у нее в горле, что Москва застряла у нее в груди и в животе. От признания этого очевидного факта ей становится немного весело, она забавно хрюкает и чуть улыбается.

Я немедленно закуриваю очередную штрафоопасную сигарету. Лихорадочно соображаю.

Вот бывает ли у вас такое чувство, что какую-то акцию нужно непременно предпринять сейчас и ни минутой позже, потому что минутой позже уже все будет потеряно навсегда, и это невозможно допустить? Вы начинаете действовать, вы проделываете невозможное, хватаете отъехавший поезд за железный поручень и останавливаете состав. Господи, сколько же энергии, натуральное расщепление ядра атома, и еще вы говорите что-то безостановочно, ядро атома продолжает расщепляться, критическая масса достигнута, цепная ядерная реакция. И невозможно уже сделать ее управляемой, весь мир не умеет, вот и вы не научились пока.

Хватаю девчонку за край глупого одеяла, отыскиваю ее холодную руку.

— Ни к какой сестре ты не поедешь, — произношу уверенно своим обычным голосом взрослой женщины, руководителя и хозяйки жизни, — по крайней мере сейчас. Ты поедешь ко мне. Заберешь свои манатки от квартирной хозяйки, устрою тебя в кабинете. Ничего, там прекрасная кушетка, письменный стол и куча книг. А, еще кресло. Подлокотники с фигурами русалок. Тебе понравится…

ж., 19 л.

Милый молескинчик, столько событий произошло за каких-то несколько часов, кажется, у меня еще никогда не было такого насыщенного дня.

Такого дня, чтобы утром — одно, а к обеду — уже совершенно другое, я уж не говорю об ужине, до которого еще надо дожить. «Надо дожить» — так говорила моя бабушка, например, когда я ее спрашивала, поедем ли мы в город в субботу, «до субботы сначала дожить надо»…

А бабушку даже отпеть не разрешили.

Так, надо сейчас успокоиться, дорогой дневничок, я лучше потом, в хороший день напишу про все это, а то сейчас опять примусь рыдать, а это неудобно. Да.

После моего сумасшедшего звонка через очень маленькое время примчала Барыня и повезла меня к себе домой. Знаю, знаю, дорогой дневничок, как это дико звучит, но вот так произошло, я села в ее личный автомобиль, роскошный такой «вольво», здоровенный джип, и она сама была за рулем. Поехали. А, еще по пути к автомобилю встретили ее подругу, рыжую, ту самую, что всяко устраивала меня в больницу, она стала громко и грозно кричать:

— Новый год! Новый год! Ты мне обещала!

Барыня мелко-мелко ей закивала и сказала мне:

— И правда. До Нового года уже меньше двух недель. Вы любите этот праздник?

И я ответила, что скорее нет, потому что зиму вообще переношу с трудом. В это время я уже залезла в шикарный салон «вольво», все дурацкие сумки покидав в багажник. В таком багажнике можно проживать, если честно, точнее — за один этот багажник можно прожить жизнь в свободно конвертируемой валюте.

Барыня, как оказалось, обитает в старом доме наверняка позапрошлого века в одном из этих приятных переулков в центре. Чистые пруды. За время своей столичной жизни я пару раз была в хороших московских домах, но, очевидно, не столь хороших.

Подъезд был замечательно отреставрирован, всякие ступени из мрамора, имелся даже старинный лифт, похожий на отсек в подводной лодке, — тяжелая по виду металлическая дверь и два некрупных окошка-иллюминатора. Дверь лифта нужно было открывать вручную, все это напоминало эпизод из советского еще фильма типа «Москва слезам не верит», даже и консьержка сидела в углу за столиком и вязала. Она поздоровалась с Барыней очень любезно, а Барыня ответила:

— Марта Ивановна, голубушка, зайдите ко мне вечером, пожалуйста! Я вашему Николаю очередной чемодан набрала, разбиралась в Алешиных рубашках-брюках…

Марта Ивановна покраснела от удовольствия и долго благодарила, повторяя «что бы мы без вас», «куда бы мы без вас» и еще «благодетельница». Барыня махала на нее рукой, мы вознеслись в лифте удивительно быстро на нужный этаж, четвертый, на лестнице стояло форменное чучело в странных обносках, на голове по виду вообще детские красные колготки. Чучело почему-то погрозило мне пальцем и крикнуло:

— Только чур — без кожаных штанов!

Я в полной непонятке посмотрела на Барыню, но она сосредоточенно уже ковыряла дверь длинным ключом.

— Заходи, — сказала она, — дома никого нет…

И я удивилась, потому что ведь общеизвестно, что Барыня живет одна, а сын ее навещает иногда.

Квартира офигительная, конечно. Никакого особенного выпендрежа, а просто — большая кухня, большая гостиная, еще какие-то комнаты несколько штук и, наконец — кабинет. В кабинете я плюхнула с наслаждением все свои больничные сумки, а Барыня сказала, что в течение дня Славка-водитель привезет все мои вещи от квартирной хозяйки. Я стала мямлить что-то неразборчивое и благодарственное, она просто махнула рукой.

И ушла. То есть проговорила вот все это, показала ванную-туалет, зачем-то добавила, что сегодня помощница по хозяйству не придет, будто я буквально сижу и жду помощницу по хозяйству. Будто бы очень нуждаюсь в ее помощи.

В кабинете около окна громоздился невероятных размеров стол, а вдоль всех стен стояли книжные шкафы, от пола до потолка, единственный клочок свободного места был занят пробковой доской, на ней кнопками крепился большой лист картона. Я подошла, посмотрела — театральная афиша Москвы, названия некоторых спектаклей выделены неоново-желтым маркером. Ну да, Барыня же говорила, что приезжает сын, наверное, хочет его развлекать театральными премьерами и просто — спектаклями.

Похожая «доска объявлений» имеется и у моей сестры, только там графики передвижения детей по школам и секциям. Сестра совершенно не похожа на меня, дорогой молескинчик, выше на двадцать пять сантиметров, толще на тридцать килограммов и никогда не забрызгивает туфли и сапоги сзади. Честно говоря, не знаю, будет ли она рада меня видеть.

Не знаю, что я здесь делаю вообще.

Радуюсь возможности ни о чем не думать самой, а просто и тупо выполнять указания умного человека.

Прикинь, милый молескинчик, долго раздумывала, что надеть такого, ну типа — домашняя одежда, выбрала шорты и майку, конечно, не ахти, вот Арина заказывает себе все шмотки для дома из Виктории Сикретс, такие прикольные штанцы с бантами и сердечками и на заднице. Наверняка и Барыня ходит в чем-то таком, судя по окружающей роскоши. Или в шелковом халате? Нет, вряд ли, в халате невозможно ничем заниматься, кроме как жрать шоколад и пить вино, а она не похожа на любительницу шоколада и вина.

В своих «полевых исследованиях» я добралась до кухни, кухня была очень стильно сконструирована, и в центре огромная газовая плита — называется «остров». Мебель темно-темно-красная и бледно-бледно-желтая, но не яркие цвета, а как бы размытые. Нарядное сочетание, и еще сбоку припека старинный буфет. Весь резной, просто кружева какие-то. На буфетной полочке в массивной серебряной рамке стояла фотография молодой женщины и еще дико красивого мальчика — тоже в серебряной.

Налила себе минеральной воды и выпила. Взяла рамку с мальчиковой фоткой в руки. Сын Барыни, должно быть. Хотя не похожи. Барыня скуластая, как калмык, а у мальчика — череп идеальной формы.

ж., 45 л.

— Почему ты никогда не рассказываешь о своей тетке.

— Господи, какой еще тетке? Твоя паранойя не знает границ.

— Оставь паранойю, я имею в виду твою тетю Дарью. Из Питера. Для которой я недавно добывала редкое лекарство «амбене» для больной спины.

— Я тебя благодарил, по-моему, уже.

— Помню, а как же. Так почему никогда не рассказываешь про тетку? Как вы ходили в Эрмитаж. Ездили в Пушкин. Катались на лошадках в Сестрорецке. Посещали Ленинский шалаш в Разливе?

— Ты слабо себе представляешь мое детство, милая. Какие лошадки? Тетка пахала целыми днями, а я должен был наводить чистоту в квартире, покупать продукты, хорошо учиться.

— Сурово. Мне кажется, ты вообще боишься женщин. Как-то подавлен, может быть, наверное, твоя тетя была очень авторитарна?

— Естественно, она и сейчас такая. Вероятно, даже еще в большей степени. А кто из женщин не авторитарен? Назови.

— Я просто представляю тебя, такого маленького, круглоголового, смешно кудрявого. Идешь в первый класс. Три астры, рядом строгая тетка. Говорит: смотри у меня! Ты боишься, а плакать нельзя.

— Семь.

— Семь?

— Астр наверняка было больше. Три — глупость какая-то. Тетка не жадничала никогда.


В обед нахожу Его в «Гусятникоff». В принципе, сделать это было несложно — Он очень консервативен в своих привычках и может обедать только в двух ресторанах — в «Бараshka» на Петровке и, собственно, в «Гусятникоff» на Таганской площади, причем оба заведения принадлежат одному и тому же хозяину — известно какому. Аркадию Новикову.

Также я вполне могу угадать набор блюд, что он закажет. Разумеется, «наваристая ушица из стерлядки», разумеется, «корейка ягненка с розмарином», печеные яблоки и много зеленого чаю. Удивительно, как при такой диете он умудряется не выглядеть похожим на бочонок, но не выглядит. Рядом с ним на кожаном кресле развалился художник Лизунов. На самом деле он давным-давно взял себе красивый псевдоним, что-то типа Холмогоров-Введенский, но я никак не могу отказать себе в удовольствии называть его Лизуновым.

Художник Лизунов никогда мне не нравился, типичный конъюнктурщик, внешность крупного номенклатурного функционера, включая аккуратную бородку и плотно набитое органикой брюшко. Лет несколько назад выставка его картин с названием «Отобрать естественно» имела некоторый успех, и на пресс-конференции, рассказывая об особенностях творческих замыслов, Лизунов сказал:

— Собственно идея пришла мне в голову, когда я наблюдал за собачьей дракой на пустыре. Несколько больших собак окружили маленькую шавку, загнали под остов какой-то лодки, а потом все-таки загрызли. Что естественно…

Я сразу возненавидела его. Сидит, улыбается ртом с вывернутыми фиолетовыми губами.

— Присаживайся, милая. Мы вот тут как раз к водным процедурам переходим…

И такой довольный вид, будто произнес просто шутку месяца, я скривилась, наверное, потому что Он резко поднялся и спросил:

— Что-то случилось?

— Ну, даже не знаю. Пока нет. Сняла тебе квартиру. Привезла ключи.

— Квартиру? Вот это да… Неужели я так тебе надоел?

Смотрит обиженно. На нем рыжий замшевый пиджак, белесые джинсы с дорогостоящим эффектом потертости, начищенные ботинки, на шее — полосатый шелковый шарф.

Мне нечего ему ответить. У меня вообще нет сейчас ответа на вопросы, которые думающие люди могли бы мне задать. Зато есть твердая уверенность, что я делаю то, что должна. Какие-то такие буддистские принципы: делай, что должен, и будь что будет.

Как-то все это у меня связалось в голове в единое целое, и мой Алеша, и моя несомненная вина перед ним, и эта девочка, и ребенок внутри. Его ребенок.

И еще я странно чувствовала себя живой. Впервые за долгие годы — чувствовала себя живой, и это оказалось много-много лучше, чем быть мертвой, как я привыкла, оказывается.

— Разумеется, не надоел. Просто не думаю, что мы можем себе позволить при Алеше…

— Перестань! Алеша — взрослый мужик, ему двадцать пять лет!

— Я знаю. Спасибо, что напомнил, конечно.

Вынимаю из сумки зачем-то ключи, превосходная квартира, станция метро «Первомайская», рядом Измайловский парк, гуляй — не хочу. Он и не хочет, выламывает правую бровь и холодно говорит:

— Это тебе спасибо за заботу, дорогая. Если позволишь, встретимся в конце дня и все оговорим. Мы просто уже убегаем, заказчик ждет…

Художник Лизунов изящно привстает и делает призывный жест в сторону официантки, девушки с очень загорелым лицом.

— Посчитайте нам, любезная, — улыбается, обнажая желтоватые крепкие зубы.

Через два часа с Эвой, бывшей эстонкой, сидим в «Болоньезе» на Дмитровке и ждем огромную пиццу с названием Катманду или как там принято называть огромные пиццы, пьем красное вино из четырехугольных стройных стаканов и разговариваем. Я пытаюсь прийти в себя, ломаю сигарету в пепельнице, Эва меня успокаивает. Умеет. Она рассказывает:

— Еду вчера в такси. В кожаных прекрасных штанах своих еду и шубе. Помнишь мои кожаные штаны? Сидят как перчатка. Водитель, такой шустрый паренек в кепке, говорит: «А я вот своей бабе тоже кожаные штанцы недавно справил. И шубу не позабыл». Я ему отвечаю: «Рада за вас». А он: «Нет, ты что, не веришь, в натуре? Да бля буду, справил! Моей бабе все достается — как с куста! Бабла хочешь — как с куста! Тачку хочешь — как с куста! Шубу — как с куста! Штанов кожаных вот захотела — как с куста!» И всю дорогу он это балаболил безостановочно: «как с куста, как с куста, моя баба — как с куста». Доехали до нужного места, я спрашиваю: «Сколько вам обязана?» — а он отвечает бодро: «Двести пятьдесят рубликов — как с куста!»

— Таксисты — это да, — соглашаюсь я.

Приносят пиццу, варварски объедаю сверху сыр, помидоры и оливки, Эва радуется большому куску, следующую историю рассказываю уже я.

— Помнишь, в прошлом году снегопады были дикие, выехать на автомобиле было нереально, не ходил никакой транспорт и все передвигались пешком? Так вот, и я передвигалась пешком, так замучилась, что просто лечь в сугроб и плакать, и тут неожиданно катит одинокое такси. Ну я, понятно, к нему. Долетаю, устраиваюсь на переднем сиденье и даже как-то со стоном говорю: «Любые деньги». Таксист, такой усатый дядька, тип токаря, отвечает: «Мне лишнего не надо». И мы едем. Проезжаем мимо какой-то частной клиники, там светится огнями вывеска: «Врач-андролог». Таксист спрашивает: «Вот что ведь за ерунда такая, навыдумывали новых слов! Андролог какой-то. Терапевт — понимаю. Хирург — понимаю. Даже окулист — понимаю. Андролог — не понимаю!» Я, исполненная благодарности за чудесное спасение из снегов, приветливо объясняю: «Андролог — это специалист по болезням мужчин. От греческого слова „андрос“ — мужчина. Вот имя Андрей — означает мужественный». Ну или что-то такое говорю, вполне миссионерское. Дядька улыбается в усы и интересуется дальше: «Ага, а вот, к примеру, Павел я. Это что же такое будет по-вашему, по-гречески?» «По-гречески, — говорю, — не знаю, это вообще латинское имя, значит — „маленький“». Дядька прямо даже ехать перестал. «Что же это такое, — сердито говорит, — сразу маленький? Никто, — сердито говорит, — еще не жаловался!» И давай копаться в бардачке. Минуту копается. Две копается. Три копается. Выбрасывает оттуда какие-то странные вещи. Тряпки и полупустые бутылки, не исключено, что с горючей смесью. Коктейль Молотов-Риббентроп. Просто свирепеет на глазах, ну… Я очень испугалась. Сто пятьдесят рублей ему оставила на сиденье и выскочила. В снега.

— Так бывает, — авторитетно говорит Эва, — не договорились просто… Помнишь, у нас в школе был такой странный предмет — этика и психология семейной жизни, и мы там разбивались на пары и имитировали ссоры, примирения, выяснения отношений… Разговоры с таксистами… Слесарями домоуправления… Плохо нас научили, вот в чем дело…

Мы выпиваем красного вина из четырехугольных стройных стаканов, доедаем пиццу и заказываем кофе с коньяком. Действительно, ведь был такой странный предмет — этика и психология семейной жизни, сокращенно этика. И еще один странный предмет — начальная военная подготовка, сокращенно НВП.

Из курса НВП я запомнила: «Среди солдат бытует поговорка: себя в бою не пощади, а командира спаси», а из этики — значительно больше. Правда, преподавание такого важного для любого девятиклассника предмета велось несколько хаотично. Педагогом была назначена непопулярная учительница обществоведения, дважды разведенная сутулая женщина с нервно поджатыми тонкими губами. Таким тонким губам хорошо удаются слова со свистящими согласными, например «ссоль и ссахар по вкусссу». Такие тонкие губы обычно облизывают раз в две минуты, языком хищным, нередко раздвоенным. Да и имя педагога было какое-то непривлекательное, типа Жаклин Юрьевна Новобуева, сокращенно ЖЮН.

К организации занятий она подошла профессионально, наговаривать не стану. Более того — с большим педагогическим задором и чисто женской смекалкой.

Весь цикл из скольких-то там уроков, допустим тридцати, она разбила на две равные половины. Первую полностью посвятила чтению вслух без выражения «Плахи» Чингиза Айтматова, а вторую — разъяснению понятия «дисморфофобия». С выражением.

Именно поэтому я хорошо ориентируюсь в творчестве Айтматова и превосходно разбираюсь в видах дисморфофобий — болезненных представлениях о личном уродстве, причем конкретно какой-то отдельной части тела — ушей, носа, ну что там еще, пальцев ног.

Трудно сказать, чем именно руководствовалась Жаклин Юрьевна, методично описывая нелепые случаи увлечения девочек собственным предельно отвратительным левым глазом или подколенной ямкой, я вообще хотела сказать не об этом.

На одном из уроков тонким плачущим голосом учительница зачитала нам буквально следующее: «В один прекрасный день дисморфофобия исчезнет самостоятельно, когда мальчик неожиданно скажет девочке, что она — самая красивая на свете!..» Такое вот было дано заключение.

Долгие годы меня просто завораживала эта фраза. Дело в том, что мне никто не говорил этой фразы. Про самую красивую на свете. Всякое иное разное говорили. А вот так незатейливо — нет. Какое-то время я даже сильно расстраивалась. Потом перестала.

— Эва, — спрашиваю я бывшую эстонку, — а вот что ты желаешь услышать в свой адрес? Для полного обольщения? Какие слова тебя заставляют немедленно начать полюблять вот этого конкретного человека?

Эва задумывается. Пьет кофе с коньяком маленькими глотками. Отвечает мечтательно:

— Ты знаешь, меня всегда очень привлекают люди, которые восхищаются моими картинами и хвалят мои туфли. А также говорят: ни в чем себе не отказывай. А ты?

— Я очень уважаю, когда меня спрашивают, ела ли я что-нибудь сегодня. Наверное, потому, что я много усилий прилагаю для убеждения народа вокруг в обратном.

— В чем?

— Ну, что я в принципе ничего никогда не ем.

— А-а-а-а…

— Да. А комплименты внешности я как-то… Не особо им доверяю. Просто данность вежливости и хорошее воспитание. Еще радует признание меня хорошим собеседником. Когда просят нежно: расскажи еще что-нибудь, ты ТАК ХОРОШО это делаешь!

— Негусто, — резюмирует Эва. — Итого: чтобы произвести на тебя впечатление, нужно спросить, что ты сегодня ела и поощрять рассказывать об этом еще и еще… Хотя не самый трудный случай. Моя соседка, Таисия Львовна, обалденная красавица, обожает поговорить о своем здоровье. Спрашиваешь ее: как дела? Таисия Львовна отвечает печально: средне сегодня, тахикардия — девяносто. Она обязательно растает, если заботливо задать вопрос о скачках артериального давления в течение дня или о характере утреннего стула.

— Так-таки и утреннего стула? — удивляюсь я.

— Да, — безоговорочно подтверждает бывшая эстонка, — а вот еще одна моя знакомая, коллега по работе, обожала показывать всем свои операционные рубцы. Она перенесла порядка пяти полостных операций и каждого нового человека непременно знакомила с ними, иногда даже залезала на письменный стол, чтобы лучше видно. Как-то зашел директор, а она билась в конвульсиях, изображая спазмы при почечной колике…

Выходим на улицу. Садимся в подъехавшее такси. Водитель, похожий на Чака Норриса, если я его ни с кем не путаю, поворачивается и спрашивает, поблескивая двумя золотыми зубами в глубине рта:

— А что, девчонки, наверное, хотели бы жить вечно?

Мы переглядываемся с подругой, качаем головами и громко смеемся. Водитель не обижается:

— И правильно, все равно не получится.

Доезжаю до студии художника Лизунова, где мы должны встретиться с Ним и поговорить о чем-то. Придумать, о чем. Успела сегодня все намеченное. Его вещи из детской комнаты благополучно перевезены на новое, хорошее место. Даже и продуктовый набор туда куплен, отправлен и разложен на холодильниковых полках и аккуратными «штабелями» на кухонном столе. Квартирой, конечно, знакомый маклер занимался впопыхах, но она чистая и удобная, кухня-столовая и небольшая спальня. Смотрю на часы, до назначенного часа остается три минуты. Умение рассчитать точно время — одно из немногих моих несомненных достоинств.

Рассчитать время — это непосильный труд для Него, вечное недоразумение, вечные опоздания, вечные рассказы о пробках и форс-мажорных обстоятельствах.

Я не удивляюсь, когда проходит пятнадцать минут, и двадцать минут, и полчаса. Правда, через полчаса я начинаю мерзнуть, стучать сапогом о сапог, растирать руки в перчатках. Даже курить холодно. К Лизунову внутрь не хочу.

Вздохнув, набираю номер.

— Алло.

— Ты где? Я уже замерзла!

Частые гудки в ответ.

Повторяю набор. Абонент находится вне зоны обслуживания.

Из высоких стеклянных дверей вываливается художник Лизунов, борода расчесана, шуба распахнута, в руках — огромные пакеты, забитыми пустыми бутылками из-под барного пива «Жигули». Знатно погулял недавно художник Лизунов, или это результат многодневного праздника?

— Это что ты тут делаешь? — недовольно произносит он. — Это зачем ты приехала-то сюда? Опять Гадя прислала, что ли?

Свою супругу Надю художник неоригинально называет в духе Камеди-Клаба — Гадя, а ее общество — Гадюшник. Пару лет назад Гадю внезапно обуяли пароксизмы ревности, и она буквально начала выслеживать своего пухлого ловеласа где только представлялось возможным. Внезапно наезжала к нему в мастерскую в течение дня, подкарауливала в обеденный час в месте вероятного приема пищи, отсылала с незнакомых телефонных номеров провокационные сообщения. Очень любила устраивать Лизунову перекрестные допросы в присутствии общих друзей: «то есть ты был в клубе Сахар, хорошо, а где там расположен мужской туалет? Не ври мне!»

Через несколько месяцев такой напряженной жизни Гадя, ко всеобщему удовольствию, забеременела и через неполный срок родила двойню. Ей тогда исполнилось сорок три, а деток назвали с большим пафосом Теодором и Дорианом.

— При чем тут Гадя? Мы здесь встретиться договорились…

— А, со своим, что ли? Так я его послал за объективом домой… Тоже мне, приехал студийные фото делать, а нужного объектива не взял… Это, я тебе скажу, худший из непрофессионализмов! — немного сбивчиво формулирует художник Лизунов.

— Так, подожди, то есть ты хочешь сказать, что он поехал ко мне?

— Уж не знаю, куда, но за объективом и уже чертову уйму времени отсутствует, — злобно заключает художник Лизунов, его щечки прыгают, борода выглядит гнездом маленькой птицы.

Не прощаясь, отхожу в сторону. Все предусмотрела, да. Кроме того, что у этих мудаков не хватит ума сразу запастись всеми необходимыми запчастями для фотоаппарата.

ж., 19 л.

Дорогой молескинчик, как хорошо, что я взяла за правило все записывать, кажется, без этого бы сейчас просто сошла с ума или еще что, а так — сижу на полу, вывожу дрожащей рукой буквы, они пляшут не хуже человечков. Нет, нет, нафиг человечков, надо по порядку, а то в голове полный бардак. Как сказала бы Ксюха — «бордель», она путает некоторые слова.

Уже темно, и происходящее за окном можно разглядеть, только плотно прижавшись к стеклу носом, как в детстве. К счастью, свинский пятачок никого не насмешит сейчас, и я смотрю на улицу, через дома, на сквер, там пусто и сильный ветер. Чистые пруды незаметны, но они точно там. Знаю, что никуда не пойду, но очень хочется — как есть — в футболке, шортах и еще сапогах, ладно уж, надену — выйти в ночь и ходить какое-то время туда-сюда, просто так, замерзая и радуясь этому.

Дверь в кабинет десять минут назад я сама плотно закрыла, еще и подошла и проверила, подергала за ручку. Конечно, все равно придется выйти, но не сейчас. Хорошо бы никогда.

В общем, милый дневничок, это настолько невероятно, что я до сих пор верю не совсем, такого не может быть никогда. Услышала шебуршание ключа, спрыгнула с дивана, на котором валялась и читала «Джен Эйр», спрыгнула, отложила аккуратно книжку и выглянула в коридор. Ясное дело, я считала, что вернулась Барыня, и надо ее поприветствовать. Но у входной двери была не Барыня.

Я даже не сразу поняла, что там происходило, у входной двери. Мозг отказывался воспринимать информацию.

На мягкой табуретке сидел мужчина, расшнуровывал ботинки, он был без шапки и в одном пиджаке, цвета горчицы, я как-то очень отвлеченно подумала, вот, типа, у Любимого тоже есть таких пиджаков штук шесть, он обожает этот горчичный цвет. И тут мужчина поднял голову, я смотрела на него, стоя в противоположном конце квадратного холла, красиво увешанного картинами и всякими мелкими штучками для декора. А он смотрел на меня, и ботинок грохнулся из его руки с противным шумом, очень сильным и неподходящим для падения простого ботинка.

Потом он встал, перешагнул через обувь и полосатый стильный коврик, открыл рот и снова закрыл, и то же самое проделал с глазами, и его глаза — темно-белые — вот его именно глаза сверкнули в неярком свете. Передо мной стоял пропавший Любимый, трепал себя правой рукой за правое ухо — жест волнения, я и раньше наблюдала.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Чччерт, — сказал он обиженно, — чччерт, я мог бы догадаться!.. Идиот. Ладно, скажи своей новой подружке, что я позже приду. Надо же поговорить. Или не надо поговорить. Но позже зайду. Эн пэ зэ.

И он стал надевать обратно свои ботинки, и тщательно вывязал бантик, так, как делал всегда: сначала обычный узел, потом сложил ровные петли и выстроил узел с ними. Развернулся. Ушел, дверь хлопнула и открылась снова, потому что замок не защелкивается самостоятельно, и его надо закрывать вручную. Я подошла, закрыла.

Внутри, где-то начиная от ключиц и до пупка, было кисло и грузно, казалось, что меня заставили проглотить железных гирек с выпуклыми цифрами, как у торговок на рынке. Я потрогала шею. Несколько гирек не пропихнулись в горло и находятся тут.

Вскочила и побежала в уборную. На коленях перед унитазом попыталась извергнуть железные гирьки с выпуклыми цифрами, но выплюнула только питьевой йогурт и слоеную булочку с вишневой начинкой.

Осталась сидеть в туалете, плиточный пол теплый, а стена — холодная, прислонила к ней лоб и стала думать.

Ну и что же я, по-твоему, могла придумать, дорогой мой молескинчик? Правильно, вариантов нет: мой Любимый одновременно является Любимым Барыни, так вот откуда у него частенько образовывался излишек денежных средств, так вот кто оплачивал дорогостоящую Мымру Петровну, вот кто автор брендовых пуховиков, ремней и ботинок за тысячи фунтов этих, как их, стерлингов.

Да, смешно. Барыня умная, наверняка она не случайно всю эту шнягу со мной затеяла и чего-то такого хочет. Вот только чего?

м., 29 л.

Я тщательно завязал шнурки. Хлопнул дверью. Этой идиотской железной дверью с тяжелыми задвижками, с броней из крупповской стали.

Баммм.

Теперь они знают все про своего альфа-самца. А-л-ь-фонса в итальянских ботинках ручной сборки и в горчичном пиджаке. Своего Любимого. Своего Его.

Странная штука, любовь. Ты можешь любить кого-то, а он может не любить тебя, и у вас может быть секс, а может и не быть. Или — иначе: тебя может любить кто-то, а ты его — нет, и этот кто-то не может заниматься сексом с кем-то другим, а ты можешь. Или: тебя могут любить сразу двое, причем кто-то будет покупать тебе итальянские ботинки, а кто-то другой — поедать на кухне чипсы «Эстрелла», и ты не будешь любить никого, и все равно секс у вас будет. Спрашивается, нахрена тогда вообще любовь?

Это я так размышляю, мой ангел, спускаясь пешком по лестнице и стуча зубами от злости. Поэтому и мысли выходят такими многоступенчатыми. Да и не мысли это вовсе. А просто стучание зубами.

Хлоп! Это дверь на улицу.

Да, любовь — странная штука. Я много читал об этом. Любовь — это не спать ночью, прислушиваясь к ее дыханию, и пытаться отгадать, что ей снится. Любовь — это самому проснуться от прикосновения, и сделать вид, что спишь, и постараться не хрюкать от смеха, пока тебе щекочут подмышки, живот или то место, где у щенков бывает хвостик, и самому чувствовать себя счастливым щенком. Любовь — это щенячье счастье. Я был в этой жизни одиноким волчонком, голодным псом, сорвавшимся с цепи кобелем, да и порядочной сукой бывал, чего уж там, — но ни единой минуты не успел побыть счастливым щенком.

Я не люблю их. Я никого не люблю. Я никого не люблю с тех самых пор, как в мою память врезалась самая первая картинка, первая и последняя из тех, что остаются в нашей памяти навсегда. Ты был еще совсем маленьким, мой ангел-хранитель, и мог не запомнить. Но я-то видел.

Мне было два с половиной. Или три. Я вижу и сейчас: большой и шумный человек, которого я боялся, вошел в ванную комнату, где был большой и теплый человек, которого я любил. Большой и шумный был отчего-то тихим и злым. Он нес в руке большую тихую, злую лампу, на длинном проводе, ярко горящую, которая однажды обожгла меня, когда я хотел узнать, обжигает она или нет. Большой и шумный, который был теперь тихим и злым, ударил этой лампой большого и теплого человека, который сидел в теплой воде, с большим круглым животиком, в котором, как мне сказали, готовится для меня братик или сестричка (я всегда мечтал о братике или сестричке). Большой и теплый человек закричал. Он кричал и бился в теплой воде, и почему-то летели искры, а потом везде выключился свет. А потом, когда большой и шумный человек ушел, не заметив меня в темноте, я подошел к ванне, встал на цыпочки и сунул руку в теплую воду. Мне хотелось помочь маме выйти. Но она не выходила. Я поискал ее руку и нашел. И потянул на себя. Мне показалось, что она легонько сжала мои пальцы — вот так. Я не удержал ее руку, и она скользнула под воду. И тогда я тихонько заплакал. А потом громче. Люди выходили из своих комнат и спрашивали: что случилось, почему погас свет? Я хотел им рассказать про большую злую лампу, но не смог, потому что все время плакал.

Может, все было и не так. Но в моей памяти живет именно это.

Я никому никогда ничего не рассказывал. Только тебе, мой ангел-хранитель. С тех пор ты почему-то не разрешаешь мне самому мыться в ванне, допуская только в душ. Ты заставляешь меня дрожать от необъяснимого страха, когда кто-нибудь тянет меня к себе в ванную сквозь приоткрытую дверь. Или даже просит принести полотенце — белое, махровое. Наконец, ты делаешь так, что меня охватывает тихий ужас при виде беременной женщины рядом. И вот это уже вовсе необъяснимо.

Необъяснимые вещи наполняют меня. То есть я сам себе не могу их объяснить, не говоря уж о других.

Однажды, угостив мелкую текилой со льдом, я неожиданно нажрался и сам. Кажется, накануне кто-то занес мне полкоробки халявной «саузы» после презентации «фольксвагена». Это был, конечно, Вася из СМОГа, длинноволосый чувак в кожаных штанах, похожий на ковбоя из «Горбатой горы», открытый гей и скрытый алкоголик. Он ушел, а полкоробки осталось. Вот его-то халявная «сауза» почти без закуски и сыграла с нами невеселую шутку.

На второй бутылке я ставил ей лучшие песни из моего детства. Из самого позднего детства, когда на Ромиковы доллары я купил видеомагнитофон. Итак, я ставил ей клипы из iTunes, на большом экране: Smells like teen spirit с тобой, мой белокурый ангел, в главной роли. Или еще: как взрослый лысеющий парень вспоминает первую любовь, девушку с шотландским именем Kayleigh. И еще одну странную песню Bjork. Вот, говорил я ей. Это все — я. И здесь, и здесь, и даже здесь. Понимаешь?

Она не понимала. «Любимый, — говорила она. — Ты такой смешной, ага. Как можно было это слушать, вообще какая-то древность, восьмидесятые». Я не спорил. «А что тебе поставить?» — спросил я. Она беззаботно улыбнулась, пожала плечами. «Ну-у, давай что-нибудь… где тупо весело… где, помнишь, девчонка своему парню, диджею, подсыпала слабительное? — тут она наморщила лоб, поглядела на меня. — Или нет. Ладно. Давай лучше что-нибудь из твоего времени. Что-нибудь грустное-грустное. Помнишь этот старый клип, с розочкой?»

Спьяну я даже не врубился, о чем она. А она пошарила в списке и нашла — Ника Кейва и эту тетку, Кайли, — и их убийственную балладу про Дикую Розу.

Где он топит девушку в ручье. Предварительно огревши по голове камнем. А она описывает впечатления.

Я попробовал встать на ноги и снова сел.

Заскрежетал зубами.

А потом выложил мелкой все, сбиваясь и глотая слезы.

Я говорил долго. Будто исповедовался. Поднимался на ноги, пошатываясь, прохаживался по комнате. Едва не обрушил плазменную панель. То и дело наливал (только себе) и глотал эту дрянь, зажмурясь, как водку. Я рассказал даже про Лидию, смеясь сквозь слезы и качая головой. Про то, как принудительно лишился девственности. Не дошел только до Ромика.

Да, она слушала внимательно. На глазах у нее блестели слезинки. Я почти любил ее в эту минуту. Да что там: действительно любил. Как никогда и никого. Маленькую нежную девочку из Сызрани.

Она облизнула губы.

«Я так люблю тебя, — сказала она тихонько. — Мне так хорошо с тобой. Ты… мой Любимый».

Я был почти счастлив.

Уселся рядом. Взял ее за руку.

«Я тоже тебя очень, очень…» — начал я.

Она уронила голову мне на плечо. Закашлялась. И ее вырвало.

Едва не взвыв, я вскочил с дивана. Стягивая на ходу Пола Смита, вписался в дверной косяк.

Никогда, повторял я. Никогда больше.

ж., 45 л.

Иногда с вечера решаешь завтра все делать правильно. Чистишь зубы семь минут по часам в мобильнике. Тщательно укладываешь волосы, даже и с применением фена. Вместо корпоративного черного костюма надеваешь красный шелковый с глубоким вырезом, оттуда нежно выглядывает край кружевного белья. После кофе съедаешь рыночный творог, заботливо принесенный вчера помощницей по хозяйству. И только потом закуриваешь.

Нормально общаешься с людьми, не запираешься в рабочем кабинете, не придумываешь страшной мигрени, вирусной инфекции и прочих моментов, оправдывающих якобы твой аутизм. Отвечаешь на все звонки, а не только на рабочие. В обед встречаешься со старинной подругой, вы съедаете семгу-гриль, или роллы с угрем, или просто пьете чай с какими-нибудь пирожными или тортом «Пьяная вишня». Возвращаешься в офис пешком, попутно страстно вдыхая острый зимний воздух. Не делаешь ничего, о чем четко знаешь — не нужно, не нужно.

Работаешь продуктивно. Но каждую минуту бросаешь взгляд за окно. Темнеет рано, и ты ждешь ранней темноты. Наблюдаешь, как она становится гуще, плотнее, и вот уже видно какую-то часть луны. Редко — целиком. Или не видно вообще, если облачность, неважно.

Открываешь дверь собственной квартиры. Заходишь в свою просторную ванную или в свою теплую кухню, где пахнет вкусно, немного гвоздикой, такая пряность, ты кладешь ее в глинтвейн, но не сегодня. Ты прикрываешь дверь и приоткрываешь рот, но не визжишь, не орешь, не рыдаешь в голос.

Нарочито артикулируя, яростно спрашиваешь себя: НУ И ЧТО? НУ И КАКАЯ РАЗНИЦА? ГДЕ МОЙ ПРИЗ ЗА ИДЕАЛЬНОЕ ПОВЕДЕНИЕ? ГДЕ МОЙ ЛАМБОРГИНИ ДЬЯБЛО? И может быть, садишься на пол. Или распрямляешь плечи и трешь пальцами сухие глаза.

И снова решаешь завтра все делать правильно. Это абсолютно мой случай. Сегодня только вот к вечеру изменился сценарий. Потому что вечером я не сетую на очередной обман судьбы и несправедливость мира, а сижу в своей собственной гостиной, сижу и рассматриваю интерьер, будто бы вижу впервые и эту выглаженную стену в слоях шелковистой венецианской штукатурки, и ту гигантскую фреску на морские темы. Фреску написана Эва, бывшая эстонка, в классической технике, и вот этот низкий стол тоже декорировала она — под квадратной стеклянной столешницей в ящичках разной формы разложена всякая всячина — засушенные цветки, ракушки, камни, извитые ветки и даже какие-то специи. Темно-синий диван, кресла со сложными названиями, имеющими в корне слово «релакс», у окна — большой овальный стол, плотно придвинуты стулья, умещается десять, один стоит в детской комнате и еще один — в кабинете.

В кабинете еще закрылась девчонка, отказывается разговаривать и не подает признаков. Пожимаю сама себе плечами, как хорошо, что у меня есть много кубиков льда и виски «Джек Даниель», я всегда предпочитаю его, главное — вовремя определить момент, когда напиток уже достаточно охладился и не слишком при этом разбавился. Но умение рассчитать время относится к немногим моим несомненным достоинствам.

Делаю глоток, и еще один. Нашариваю пачку сигарет и зажигалку. Виски приятно обжигает и щиплет десны, я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться. Но сосредоточиться не получается, раздается звонок домофона, и повторный звонок домофона, я всовываю ноги в резиновые шлепанцы с эффектом массажа ступни и подхожу к двери.

— Мама, — ясным голосом говорит мне белесая домофонная трубка, похожая на куколку неизвестной бабочки, — мама, открывай.

Я в совершенной панике нажимаю на кнопку, внизу со слышимым лязгом щелкает замок, и гудит тревожно лифт, поднимаясь.

Я ни о чем не думаю, я просто открываю дверь и жду. За моей спиной чьи-то шаги, ну как чьи-то — девчонкины шаги. Вышла из заточения. Бормочет что-то мне в ухо:

— Кто это, кто это, ЭТО ОН?

— Нет, успокойся, — неожиданно перехожу на «ты», это для меня большая редкость вообще.

Алеша заходит, радостно взволнованный, припорошенный снегом, очень красивый. На нем светлый пиджак не по погоде, сверху полосатый шарф и белые джинсы. Волосы сильно отросли, крупными кудрями падают на чистый лоб и заканчиваются у середины шеи.

Тонкий нос, глаза цвета жженой пробки, длинные ресницы и брови идеального рисунка. Алеша целует меня, за ним в квартиру заходит странное существо неопределенного пола, замотанное в какие-то платки, пледы и чуть ли не одеяла в пододеяльниках.

— Мамочка, ты прости, что я так вот спонтанно, случайно вышло. Просто Саша по случаю летела в Москву, вот я и присоседился…

— Саша, — мрачно произносит существо, вынимая из вороха странных нарядов тонкую руку с обломанными ногтями под алым лаком.

Все-таки девушка.

— Здравствуйте. Очень приятно.

— Да ладно! — неожиданно отвечает она.

Сын с удивлением разглядывает свою детскую комнату, хранящую следы недавнего поспешного вывоза груды вещей, включая велотренажер и плазменную панель. Опускает на пол вместительную спортивную сумку. Саша неторопливо начинает снимать слои одежд. Девчонка молча смотрит вокруг, замечаю, что она одета во все теплое и еще носки. Куда-то собралась? Вопрос, куда.

— Не успела приготовить все, как следует, — торопливо говорю я, без определенной цели переставляя стул с одного места на другое. Поправляю плед на кровати, это тоже Pratesi, коллекция Piccolla Stella, жаккардовая ткань нежно-зеленых оттенков, взбиваю прямоугольные подушки с классическими оборками. Купила здесь, на Кутузовском проспекте, намеревалась презентовать потенциальной деловой партнерше на свадьбу. Но невеста грандиозно поругалась с женихом, даже и с применением пощечин и пинков ногами, свадьба расстроилась, приглашения отозвали, чудесное покрывало осталось у меня. Все к лучшему. Сейчас потенциальная деловая партнерша вышла замуж за итальянца и счастлива в городе Перудже.

— Мамочка, ну о чем ты. Ничего страшного, тем более что здесь чудесно. Я просто удивлен новому цвету стен.

— Я тебе писала, марки…

— Да, я вижу.

Действительно, сделалась такая идея пару лет назад, и моя добрая, добрая Эва помогла ее воплотить — опять же разрисовать по мокрой штукатурке детскую комнату под большой конверт. Не знаю.

— Тебе нравится? — спрашиваю осторожно, как будто это имеет значение вообще.

— Отлично, — бодро отвечает Алеша.

— Да ладно, — говорит Саша.

Она тем временем разматывает большую часть текстильных оболочек и оказывается хрупкой невысокой девочкой в узких черных джинсах и майке без рукавов с переливающимся кислотным узором. Майка поочередно сползает то с одного плеча, то с другого. Волосы ее острижены как-то клочковато, пряди выкрашены в разные цвета, преобладает травянисто-зеленый. Огромные кроссовки «Катерпиллер» оставляют кружева следов на паркетной доске. Она шумно придвигает к себе кресло на колесиках, откатив его от письменного стола, и буквально падает на него.

— Красивая майка, — хвалю я.

— Да ладно, — отвечает Саша.

— Саша — скульптор, создатель современных инсталляций, — объясняет Алеша и смотрит вопросительно на мою девчонку. Девчонка комкает в руке край свитера нежно-розового цвета.

— Эта девочка, — считаю нужным сообщить я, — пока у меня живет. Так получилось. Сложности. Разные. Саша, вам удобно будет пройти со мной, я покажу, где можно разместиться, переодеться?.. Ванная, полотенца, горячая вода…

— Да ладно, — соглашается Саша, и мы выходим. Девчонка вприпрыжку скачет за мной. От волнения она грызет уже свитеров рукав. Скоро от нежно-розовой шерсти ничего не останется. Или это акрил? Скорее всего.

Открываю дверь в комнату, когда-то запланированную как гардеробная (надоели эти шкафы и обувные коробки штабелями! Должен же человек иметь место, где можно бросить рубашку и чулки!), но полноценно никогда ею не ставшую. Выбранный мною спальный гарнитур включает великолепный шкаф из массива березы, при сравнительно небольших габаритных размерах он отличается изрядной емкостью, без труда вмещая требуемый объем одежды. Так что гардеробная заполнялась только обувью разных сезонов, а также там разместилась гладильная система Philips, любимое место отдыха Тамары Петровны, помощницы по хозяйству.

— Вас не смутит диван в роли спального места? — любезно осведомляюсь я у Саши, она удивленно моргает и молчит. Девчонка выпускает нежно-розовые нитки изо рта и внезапно произносит речь:

— Саша, это прекрасный диван. Я типа понимаю, чего ты молчишь. Тебе как бы неудобно, что о тебе заботятся. И ты думаешь, что лучше тупо промолчать. А это реально неправильно, клянусь. Не думай, что от тебя хотят чего-то офигительного вообще. Просто надо сказать «спасибо». Да?

Девчонка смотрит на меня. Я смотрю на девчонку. Саша открывает рот. Говорит:

— Да ладно!

Потом, минуты через полторы:

— Спасибо, конечно!

Девчонка повторяет:

— Спасибо.

Я чувствую, что немедленно разревусь. Быстро разворачиваюсь и отступаю сначала в коридор, потом в ванную. Когда минут через пятнадцать возвращаюсь, застаю все общество на кухне. Алеша мечется с чайником, Саша странно разместилась на корточках у стены, девчонка вынимает из посудомоечной машины чашки.

— Мамочка, — сын мягко берет меня за руку, — мамочка, прости меня, идиота, я не подозревал, что ты так разволнуешься… Надо было предупредить, конечно… Просто так получилось, мы планировали с Сашей несколько дольше пробыть в Праге, но так получилось…

— Да ладно, — Саша перебивает его своим глуховатым голосом, — чего уж тут скрывать-то. Папаша мой меня выгнал. Ну и Алеху тоже. Ясный перец, зачем папаше Алеха, если папаша меня презирает и не хочет видеть?

Девчонка грамотно окатывает заварочный чайник кипятком, засыпает черного чаю, «Цейлонский щеголь», заливает водой, сверху аккуратно пристраивает полотенце.

— Ваш отец живет в Праге? — Я усаживаюсь на низкий диванчик, привычно глажу рукой темно-вишневую кожу, она чуть шершавая, очень приятная.

Один рекламодатель, крупный импортер испанской мебели, как-то расплатился за услуги, так называемый «бартер». Обычно я не приветствую такие акции, но в этот диван просто влюбилась, иначе не назовешь. Захотела его немедленно заполучить, и заполучила. Как раз был закончен грандиозный ремонт и переустройство квартиры, причем результатом я была недовольна — так бывает.

Нравилась только кухня, вот эти приглушенные тона, плитка на полу цвета терракоты, бабушкин буфет. Как только появилась возможность, я отреставрировала его и теперь горжусь им до неприличия. Так я и проводила тогда все время — на темно-вишневом диване, оглаживая пальцами то резной дуб буфета, то мягкую кожу сиденья и спинки.

— Живет, — с неожиданным смехом отвечает Саша, запрокидывая голову назад, ее пестрые волосы некоторыми фрагментами достают до острых лопаток, — а чего ему не жить-то, клинику держит. Говна пирога…

Алеша улыбается, выходит на некоторое время и возвращается с несколькими плитками швейцарского шоколада, моего любимого. Саша протягивает руку, распечатывает шоколадку и помещает в рот невероятно большой кусок.

— Так вот, — продолжает она с набитым ртом, — так вот, выгнал, короче, меня. Ну просто на хер послал, я извиняюсь, конечно. И вообще даже не из-за чего. И вообще даже просто так. Чаю можно?

Девчонка, хорошо освоившись с ролью хозяйки, передает Саше кружку, та ставит ее непосредственно на пол и крошит туда зачем-то шоколад кусочками.

— Просто так, — повторяет она с нажимом и рассказывает что-то бесконечное о своем неудачном обучении в Карлововарском университете, об отце, его гражданской жене, по общему счету шестой, о ее неприятной деловитости, несмотря на славянское происхождение.

Я очень рада этой ее болтовне, позволяющей мне чуть повременить с выполнением светских обязанностей хозяйки, с наслаждением пью чай, смотрю на сына.

Наши отношения никогда не были простыми. Но почему-то сейчас впервые вообще я как-то очень хорошо поняла, что его жизнь — это только его жизнь. Лишь бы был здоров. Вот так просто. У меня теперь есть чем заниматься, вдруг отчетливо понимаю я, у меня теперь есть чем заниматься, и мне дали шанс. Или вот так правильнее: Дали Шанс.

Девчонка смеется, слушает Сашу и попутно спрашивает, знает ли она чешский язык, раз пыталась учиться в их университетах.

— Да ладно, — Саша верна себе, — за год хочешь не хочешь выучишь… Дурацкий язык. Хотя смешной. Впрочем, как и украинский. Украинский даже смешнее.

— И чем тебя так насмешил украинский язык? — Алеша успел, оказывается, переодеться и сидит, качает босой ногой в полосатых длинных шортах.

— У меня была история в Прикарпатье. Лазали с друзьями там одно лето. Остановились на ночлег у одной сердобольной бабули в селе, находящемся на полпути к вершине горы. Ночевали на веранде, утром я проснулась рано, так как солнце шпарило в глаза и спать не было никакой возможности. Услышала, как наша старушка-хозяйка разговаривает с соседкой. Говорит: «То я сунула голову у ширiнку i пiшла когутам яйця мацати». Я была в шоке. Ну ни хрена ли себе, подумала, голову в ширинку и яйца мацать! Бабуля-то! В итоге оказалось что ширинка — это платок, а когут — курица. И понимать адскую фразу нужно как — «Надела на голову платок и пошла проверять, не снеслись ли куры…»

— Скучновато оказалось в итоге, — Алеша усмехается и барабанит пальцами по столу.

Этот стол… Как долго я искала такой, подходящий к бабушкиному буфету, искала, в сущности, копию погибшего стола… Если так можно сказать про мебель. После стремительного расставания с Максимом Максимовичем я разучилась спать. Днем работала, ночью бродила по квартире. Причем читать, слушать музыку, смотреть сериалы «Скорая помощь» и «Друзья» не могла, не получалось. Ходила из комнаты в комнату, рассматривала существующие пути развития ситуации. Вообще, более всего я хотела убить себя, конечно. Это мне было бы легче всего. Даже способ выбрала, верный способ, огромная доза морфина гидрохлорида, это ерунда, что якобы невозможно завладеть такой огромной дозой. Главное, иметь разветвленную сеть друзей, и все становится значительно проще. Но как быть с Алешей, трезво думала я, куда я Алешу?.. И плакала, потому что такой хороший, хороший финал с гидрохлоридом никак не сочетался с его интересами.

В одну из таких ночей я сидела на кухне, стол стоял еще тот, бабушкин, я сидела, обрушив на него голову, занавесив все волосами. При этом я еще плакала, даже рыдала, плечи тряслись, стол содрогался, и вот на пол с грохотом, странным для такого незначительно события, упал нож. Упал очень неудачно, воткнувшись мне в босую ногу. В каком-то тягостном отупении я подняла нож и принялась методично втыкать его в свою ладонь, с тыльной стороны. Вынимала и втыкала снова. Больно сначала не было. Только потом, когда поверхности обширного стола уже не было видно из-под все увеличивающейся лужи крови, стало внезапно больно, и даже очень. Наложили одиннадцать швов, а стол я выкинула. Служебный водитель того времени с редким именем Клим вытащил его, рыча и надсаживаясь, к ближайшим мусорным бакам.

— Я вот как-то монтировала в Париже мобильные инсталляции для выставки, — говорит сидящая на полу Саша, — а один местный алжирец решил именно в эту ночь грабануть галерею. Они часто туповатые, алжирцы. Вот какого хрена можно стащить там ночью, не знаю… Так вот, монтирую это я, монтирую и вдруг слышу — дверь выламывают. Ну, я сварочный аппарат в руки, маску поглубже надвинула, выхожу встречать, изрыгая пламя… как он бежал! Как прыгал! Испугался, бедняга…

Она залпом допивает чай. Облизывает губы и говорит:

— Это я к чему, собственно. В замке кто-то ковыряется. Если что. Неужели только я это слышу?

Пауза.

— Да ладно!..

м., 29 л.

Ладно, думаю я. Пора заканчивать с рефлексией. Пора заканчивать с амплуа печального клоуна.

Просто войти и поговорить.

Мне уже предоставлена новая жилплощадь. А мелкая взята на иждивение вместо. Какое циничное благородство.

А ты как полагаешь, мой ангел?

Зря ты молчишь.

Мамочка умна и проницательна, этого у нее не отнимешь. Но лично я думаю, что это настоящее паскудство: знать все обо всем и не подавать виду. Плести интригу. Собирать пасьянс из живых людей. Рассматривать каждую карту, размышлять, ставить на место.

Удивительная низость.

А мелкая? Тут я вообще молчу. Как легко она вписалась на содержание. Пустила слезу? Или — чего там, — кажется, ее вырвало старухе на передник?

Это она умеет.

Суки. Бессовестные суки. Представляю себе их разговоры.

Они перемыли каждую мою косточку, это стопудово. Я теперь, бл-дь, как скелет в лаборантской. Белый и блестящий. Меня можно показывать школоте, дергать меня за руки и заставлять щелкать зубами, ибо челюсть у меня на пружинке. «А теперь скажи что-нибудь, дорогуша! Выдай нам еще какую-нибудь историю! Ты же забыл нам рассказать, как ты сосал хуй у взрослого мужика. Нам очень, о-очень интересно! Поведай нам, не стесняйся, класс желает знать, как все происходило!»

Слышишь, мой ангел? У меня и вправду зубы стучат.

И рука тоже дрожит. Ничего, сейчас я вам устрою. Сейчас войду и скажу что-нибудь убийственно-саркастичное. Типа того: приветствую вас, уважаемые!

Погоди, надо вставить ключ.

ж., 19 л.

Мой дорогой молескинчик, устроилась за огромным столом в кабинете Барыни и пишу настоящей ручкой с чернилами. Подумала, неужели в первый раз в жизни? В смысле, пишу перьевой ручкой? Кажется, да. У стола слева четыре ящика и справа четыре ящика, а внизу дико удобная подставочка под ноги, я даже отказалась от любимого занятия — писать на полу, валяясь на животе.

Только что наблюдала странный рассвет, больше похожий на закат. По темно-голубому небу плавно плыли странные полосатые облака. Такие, треугольниками, раздерганные на прядки — полосками-зигзагами. Розовые. Такие же розовые, как мой любимый свитер. Не знаю даже, смогу ли я надевать его снова. Сейчас я думаю, что после вчерашнего сумасшедшего дня — не захочу. Чтобы не напоминал.

Самым, конечно, замечательным событием вечера стало возвращение Любимого. Он тихонько, не желая, видимо, никого беспокоить, вошел в квартиру, воспользовавшись своим личным ключом. Подумаешь, у меня теперь тоже имеется личный ключ от Барыниной квартиры, вот он лежит, рядом с правым локтем. Точнее, тут три ключа, на связке.

Ну я понимаю, конечно, что это голимая глупость, но вот уже сколько-то часов просто не могу выпустить из рук брелок в виде маленького сердечка с эмалью, эмаль не красная, черная. Черное сердце — вроде бы несочитаемо, но стильно. Да ни при чем тут, конечно, этот брелок!..

Просто ключи ведь дают членам семьи, нет? Что скажешь, мой милый дневничок? Как жаль, что мне больше не у кого спросить. Ксюха недоступна со своим поломанным Гансом, Арине всегда было пофиг на меня, а Танька с работы пакует чемоданы, убывает в страну Португалию с газоэлектросварщиком. Знаю, что она девка душевная и отзовется, но нельзя же так наглеть с моей стороны. Садиться на шею.

А Барынин сын, кстати о членах семьи, ничего так. Точнее, он ужасно симпатичный, но я сейчас не об этом, а в смысле характера. Вчера, когда все просто хотели уже на стенку лезть из-за неловкости — ну, когда заявился Любимый, открыл рот и принялся обвинять Барыню в том, что она интриганка, а меня — вообще в чуть ли не попытке его убийства, именно Леша все уладил.

Да, про попытку убийства — реально, так и сказал, типа, с трудом спасся от верной погибели и все такое, меня сразу же затошнило, и пришлось отлучиться ненадолго. Пока обнималась с санитарным прибором, успела подумать, что все-таки Любимый красавчик — бледный, глаза горят каким-то бенгальским огнем, темные волосы расчесаны идеально. Не знаю, я думала, что не люблю его уже. Но скорее всего, это не так. Вот, обо всем этом я рассуждала в туалете, положив голову на ободок унитаза.

Когда вернулась в кухню через большую комнату — ее Барыня называет «гостиная», какое-то старорежимное слово, у нас в Сызрани были большая комната, дальняя и проходная, — так вот, когда я вернулась в кухню, Леша уже полностью контролировал ситуацию.

Он сразу как-то сообразил, что надо делать, быстро встал, открыл сначала один кухонный шкафчик, потом второй, потом подошел к буфету и достал оттуда квадратную бутылку «Джека Даниэля», налил в низкий стакан, напихал побольше льда в виде опять же сердечек — кто бы мог подумать! — и прямо всучил в руки Любимому. И не просто всучил, а стоял рядом и практически пел вот это: пей до дна, пей до дна, ну не пел, конечно. Но стойкое ощущение возникало.

И любимый выпил залпом, а Леша мгновенно наполнил низкий стакан снова, ледяные сердечки трещали и стукались друг о друга, как много-много игрушечных «титаников», Любимый сказал как-то нехотя:

— Спасибо, Алексей…

А Леша разулыбался, тоже плеснул себе виски и начал говорить что-то такое про свое имя, точнее, про трудности, возникающие в общении с европейцами и другими иностранцами:

— Меня называют, как покойного патриарха — Алексий… Полноценно выговорить слово Алексей не в состоянии ни один немец. Правда, подошли раз на работе, говорят, мол, Алексий сложно и долго выговаривать, какие у твоего имени более короткие варианты? «Леша», — говорю. Но они язык сломали сразу же. А как это шикарно выглядит в переписке: «Hello Liosha»! Лиоша… Имя Алекс у них женское… Просто кошмар, сколько мне присылают каталогов купальников, бижутерии и духов!..

Любимый слушал и как-то умиротворялся лицом, уже не был похож на спусковой крючок войны. Даже и заговорил сам:

— Один мой приятель, звать Валерий, в Америке со своим именем намаялся, никто Valeri мужиком не представляет. Уж ему и образцы прокладок присылали, и кремы для декольте, и в женские сообщества зовут… Когда он принимал гражданство, то укоротил имя до Val, но тоже мало помогает… Если честно.

— Да ладно, — сказала независимо Саша, она так и сидела на корточках и ведь не устала нисколько.

— Да ладно, — повторила она, — мне вообще насрать, как меня кличут. В Париже задолбали называть Сашя, ну, у них так положено, ударять на последний слог… А мне по барабану. В Германовке Санди придумали. Я сначала чуть не опупела. Что за канареечное имя! Потом ничего, привыкла. Санди, блин… Это не имя! Это хуйня какая-то…

Любимый с Лешей немедленно выпили. Саша расхохоталась надолго. Потом объяснила:

— Да анекдот вспомнила. Про хуйню. Расскажу сейчас.

Барыня выдохнула, может быть, хотела попросить не рассказывать анекдотов про хуйню, но промолчала. Сынок взял ее чашку и добавил туда добрую толику виски, прямо в чай.

— Как-то раз мальчик нашел в лесу раненого ежика. Всю зиму за ним ухаживал. Мазал больное место мазью, кормил из ложечки. А когда наступила весна, ежик залез на подоконник и улетел. Мальчик почесал лоб и сказан «Это не ежик, это хуйня какая-то!» — рассказала обещанный анекдот Саша и снова принялась смеяться.

Ну вот, дорогой мой дневничок, так мы и беседовали, пока Леша не сказал, что приносит извинения, но он здорово устал, и хотел бы отправиться спать. Барыня вскочила, начала что-то быстро говорить про постельное белье, побежала вон. Наверное, вынимать из шкафа и стелить. Леша вышел за ней, Саша со странным скрипом туловища поднялась и удалилась тоже, мы с Любимым остались наедине. Он не смотрел на меня, перекатывал в ладонях стеклянный бокал, я подумала, что надо что-то сказать, и сказала:

— Ты, что ли, похудел.

— И возмужал, — ухмыльнулся он, все так же глядя в сторону.

Потом повернулся к столу, налил себе виски и выпил безо всякого льда. Вытер губы бумажной салфеткой в выпуклые цветочки:

— Я никогда и не сомневался, что ты маленькая жадная сука, — сказал спокойно, — эм жэ эс.

Я заплакала от обиды и чего-то такого, другого. Получается, все то время, что я его любила, мечтала о встречах, ждала звонков, — он все это время считал меня жадной сукой?! Маленькой.

— Чего рыдаешь, — спросил он опять спокойно и без всякого выражения, — погоди рыдать-то, зрителей пока нет… Сейчас старуха придет, и уж тогда…

Я сквозь рыдания выкрикнула:

— Она не старуха!

— Кино, — покивал головой Любимый, — классика жанра. «Статистика, Новосельцев, это наука, она не терпит приблизительности…»

И тут он смял салфетку и кинул в меня. Просто швырнул. А салфетка не долетела, она же бумажная. Салфетка в полете расправилась и спланировала на Барынин пол из рыжей плитки. Какого-то черта мне понадобилось, дорогой дневничок, радостно засмеяться и сказать:

— Недолет!

И тогда Любимый просто рассвирепел. Он схватил свой стакан, в нем даже немного плескалось еще ценного алкоголя, и запустил мне в голову. Я как-то додумалась уклониться, стакан просто разбился об стену и засыпал меня осколками, их было много. Порезалось плечо, и чуть ниже рука порезалась тоже. Я растерялась, я жутко боюсь крови и всего такого и, если у меня берут какие-то анализы, зажмуриваю всегда глаза изо всех сил. А тут рука, и еще — ужас! — целый кусок стекла торчал чуть повыше локтя. Наверное, это меня окончательно добило, потому что дальше я ничего не помню.

Вот этот стеклянный оковалок в собственном теле — а потом ничего. Потом — помню уже Барынин кабинет, себя на диване, рядом Леша стоит и улыбается.

— Доктора вызывали? — спрашивает.

А потом робко, как не у себя дома, зашла Барыня, она взяла сына за руку и спросила, будто меня тут как бы и нет:

— Ну, она в порядке?

— В полном, — весело ответил Леша, — в полном…

Подмигнул мне и вышел. И вот тогда Барыня меня удивила. Она вытащила из кармана джинсов эти самые ключи с брелоком-сердечком и протянула мне:

— Знаешь, я буду ближайшие дни довольно занята… Двадцать второго открытие рождественской выставки, у меня масса заказов подвисло… Ну, ты помнишь.

Я кивнула. Помнила.

— И я вовсе не хочу, чтобы ты сидела с утра до вечера взаперти. Тебе надо двигаться, дышать. Алеша сказал, давление у тебя низкое очень. В общем, освой, пожалуйста, ключи… Для мобильности и свободы передвижения…

Я тупо молчала, потому что не знала, что сказать. Она тоже, наверное, не знала. Резко встала, погладила меня по руке, залепленной лейкопластырем, и ушла, закрыла дверь неслышно.

А я осталась, устроилась за столом, не расставаясь с эмалевым черным сердечком брелока.

м., 29 л.

Я просто охренел. Я взбесился. Они все издеваются надо мной. Просто издеваются. Меня выставили на посмешище, и кто? Похотливая старуха и маленькая сучка, которая только и знала, что плющиться по чужим постелям! Она еще шутит надо мной. Недолет! Я знаю, что она имеет в виду. Я — недолетчик. Недо-Сент-Экзюпери, мать его. Недописатель, недожурналист. Недомужик.

Да, я метнул в нее стакан. Все слышали? Все видели? Я — шизофреник. Я урод. У меня «не все дома».

Зато у вас все тут, в наличии. Дох-я народу, и всем хорошо, все счастливы. Все абсолютно зд… здоровы.

З-зубы стучат о край бокала. Это Алексей дает мне попить воды. Обыкновенной холодной воды из-под крана.

Странно. Это помогает.

— Послушайте, Алексей, — говорю я, не глядя на него. — В общем, не обращайте внимания. У меня… определенные сложности. Нервы на пределе.

— Shit happens — говорит он дипломатично. А сам тоже не глядит на меня. Находится где-то позади, вне пределов видимости. Стоит, прислоняясь к дверному косяку — вроде он здесь, а вроде и нет. Деликатный парень, думаю я.

— Даже не знаю, — говорю я. — Может, мне лучше уйти, пока они…

«Пока они меня не выгнали», — это я произношу про себя.

Я так и слышу, как этот деликатный Алексей деликатно улыбается:

— Может быть, перейдем на «ты»?

— Не вопрос, — откликаюсь я грубовато. Но не оборачиваюсь.

Я по памяти представляю себе его внешность: длинные волосы и длинные ресницы. И деликатные карие глаза. Нет, не в мамочку он пошел, не в мамочку.

К этому времени я — уже в прихожей. Осталось всего-то — неслышно отворить дверь и свалить отсюда. И не оглядываться.

— Оставайся, — вдруг просит этот Лешка. — Ну что я тут один… с этими бабами.

Мне почему-то смешно от таких его слов. Он снова оказывается позади, на расстоянии шага, будто закрывает мне путь к двери. Я поднимаю глаза и вижу его в зеркале.

Он смотрит на меня.

А потом говорит — почему-то сбивчиво и как-то не вполне по-русски, будто повторно забыл родной язык после своей Германии:

— Тебе не надо думать, что я… честносердечно, я не сразу хотел ехать в Россию. Я хотел жить в Праге, до Нового года, и после… ты помнишь наш разговор? По телефону?

Я не свожу с него глаз. Точнее, с его отражения в зеркале.

Помню ли я наш разговор. Да. Помню. Я сперва прикинулся шлангом, думал, что это не он звонит, а мелкая. «Это Алексей», — представился он. А потом спросил: не я ли это? — и назвал мое имя. Он не просил ничего объяснять — кто я и что я делаю в квартире его матери. Как будто знал. А может, и не знал.

— Я тогда думал… — говорит он. — Я тогда подумал, что у тебя красивый голос. Что ты не зря нравился… маме… Я хотел посмотреть, какой ты есть.

Мгновенное понимание прошивает мой мозг наподобие электрического разряда.

А он опускает ресницы. И опять говорит — очень тихо:

— И еще… только не смейся… Я почему-то думал, что очень давно тебя уже видел. Так не могло быть, я знаю. Мне просто казалось. Я с детства мечтал, что у меня есть… как это… аватар, да? Нет, не аватар, здесь другое. Двойник. Такой же, но очень далеко. А иногда я думал: вот, может быть, ты нуждаешься в поддержке… может, ты тоже один, как я… может, тебе плохо… и вот я смогу тебе помочь. Я хотел быть как бы твой… как это по-русски… ангел-хранитель…

Мне показалось, что он бредит. Или что бредим мы оба. Я вытянул руку и накрыл ладонью его лицо в зеркале. Почти целиком.

— Тебя нет, — сказал я. — Я же тебя придумал.

Все-таки вискарь бродил в моих жилах, и стакана холодной воды явно было мало, чтобы…

— Вот же я, — отозвался ты еле слышно.

Я обернулся, но ты не исчез.

Нет, правильнее так: я все еще оборачиваюсь. А ты не исчезаешь. Ты все еще делаешь шаг мне навстречу. И это мгновение я хотел бы сделать бесконечным.

ж., 45 л.

Любопытно, почему в критические и даже катастрофические моменты в голову лезет всякая чепуха. Последние несколько минут вспоминаю зачем-то наши студенческие походы с Эвой, бывшей эстонкой, в кафе «Офицерское»… Как-то мы красиво отдыхали там с одним хорошим мальчиком Носовым, студентом геологического факультета МГУ, он много выпивал и декламировал: вечно пьян, кристально чист — инженер-геодезист. В целях поддержания тонуса заказали кофе. Кофе в «Офицерском» варили замечательный, даже с добавлением гвоздики и кардамона. Внезапно за наш столик уселись два офицера, почти трезвые, но с перспективой. Они принялись шумно откупоривать водку, разливать ее по неподходящим тонконогим рюмкам, в процессе один из них опрокинул мне на колени чашку кофе. Я вскрикнула от неожиданности.

Офицер чрезвычайно смутился и в целях извинения и сатисфакции вылил себе на голову оставшиеся две чашки кофе. Через полгода они поженились с Эвой, правда, совместная жизнь оказалась крайне непродолжительной. Но начало было эффектным — кофейная гуща на офицерском лице…

Сама себя обманываю, чтобы не думать. Чтобы не вспоминать Его глаза, полные отвращения, — да, именно отвращения. Как он вошел, открыв самостоятельно дверь, как он стоял в передней, снимал верхние одежды и тяжелую зимнюю обувь. Как сказал мне:

— Приветствую вас, уважаемая! — отодвинул небрежно локтем и прошел в кухню.

На половине пути остановился. Повернулся через левое плечо, улыбнулся широко:

— Кстати. Для информации. У меня на тебя стоял только в те дни, когда одна милая девушка меня развлекала своими эротическими рассказами. Ты не знаешь. Но было приятно.

— Я знаю.

— Что, шарилась в моей почте, дрянь?

— Не было необходимости, дорогой. Это же я сочиняла эротические истории.

— Что ты болтаешь, дура.

— Конечно, я. Гвендолен. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят. Горячий фонтанчик в середину нёба.

— Сука.

Без всякого выражения. Последовал дальше. И совершенно уже зря я бросила ему вдогон:

— Пидор несчастный!

Вообще-то я никогда так не говорю. Это от растерянности.

Не знаю, чего я ждала вообще. Но не такого ужасающего равнодушия, конечно. На меня он больше вообще не смотрел. Наверное, так и не понял, что я теперь — снова живая, а не мертвая, как он привык. Снова прибилась к теплокровным.

Эвин военнослужащий оказался лейтенантом и артиллеристом, сразу после свадьбы они убыли в маленький городок близ Волгограда — Капустин Яр. По какой-то причине командование отказалось предоставить лейтенанту комнату в общежитии для семейных, и первый месяц они жили в обычном офицерском общежитии. Эва звонила мне с переговорного пункта и рассказывала в слезах, что вот сегодня соседи лейтенанта поднимали с земли на третий этаж девушку на связанных простынях, в обход суровой комендатуры. Девушка извивалась в воздухе, в это время один из наблюдателей крикнул молодецки: «А что мы ее тащим, все равно никому не даст!» Девушка испуганно закричала: «Всем дам! Всем дам!» — так развлекались.

Думаю, все это не должно быть важно сейчас. Алеша приехал, привез девушку, немного странноватую, конечно, но какая разница. Сын приводит девушку знакомиться с матерью, это нормально, это правильно, это так по-семейному. У меня не было настоящей семьи, а теперь будет. Как это прекрасно, девчонка родит маленького мальчика, я возьму его на руки, и это все равно будет мой ребенок. Просто он выбрал себе родиться у девчонки, так бывает. Мне ничего не надо кроме, я настолько истерзана прошедшим годом, что не хочу оглядываться назад. Хорошо бы еще не загадывать вперед, но я вовсе не загадываю, просто начался обратный отсчет, десять, девять, восемь…

Я встаю, не в силах усидеть на кровати, подхожу к зеркалу, рассматриваю себя. Ничего особенного не вижу, хватаюсь за пачку сигарет, как за что-то совершенно непохожее на пачку сигарет, а очень важное и почти панацею. Закуриваю, за последние полчаса это уже четвертая сигарета, весь вечер старалась курить по минимуму. Алеша всегда относился негативно, в детстве даже вырезывал из газет и журналов всякие статьи и складывал мне на подушку. Я улыбаюсь, какие милые воспоминания.

Когда Эва вернулась из военного городка, какое-то время ей негде было жить. Сложная история с дележом родительской квартиры, завершившаяся лишь через год. Этот год она жила, разумеется, у меня. Алеша был маленький, как-то он сломал допотопную мясорубку, прокручивая в ней парафиновые свечи и комнатный цветок «герань». Я наказала его, велев не выходить из комнаты час. Эва в это время мыла пол, ползала на коленках по коридору. Когда она проползала мимо детской комнаты, из-под двери таинственно показалось письмо. Алеша написал на большом листе из альбома: «Дорогая мама! Пишет тебе твой сын. Если ты меня сейчас не выпустишь, я ободру обоэ».

Все это было еще до Максима Максимовича, да. Моя вина, и никогда мне не искупить ничего. Я вполне себе реально пригибаюсь под ее грузом, вполне реальные глыбы выкорчеванного асфальта, никакой не обработанный гранит, и ни тем более мрамор.

Подтаскиваю к себе телефон и набираю Эвин номер. Эва не берет трубку, включается автоответчик. Жалко, я бы очень хотела поговорить с ней сейчас. Нет, не обсуждать ситуацию. Вспомнить, например, как когда-то жили три месяца в Нью-Йорке, стояла страшная жара, и мы поливали друг друга минеральной водой из бутылок.

В один из дней я шла по Манхэттену, вдруг кинулся ко мне какой-то мужчина, лопоча что-то по-итальянски. Когда я сказала, сорри, мол, не понимаю, с ходу перешел на английский, удивился, что я не итальянка. Только у нас в Италии, сказал восхищенно, красивые девушки ходят — with no bra. Американки — нееет, никогда. Смотрел с обожанием, цокал языком. А уверена ли я, что у меня нет итальянской крови? Ты спроси свою маму, обязательно, you have to! И улыбка у тебя… ммм, как у итальянок бывает, щеки вот так поднимаются… от кого у тебя такая улыбка? От папы или от мамы? Это важно!

Когда узнал, что я из России, оживился еще больше: я вообще-то бизнесмен, у меня ресторан, на Коламбус — заставил записать телефон и умолял позвонить — i know the city very well, i will show you, и ресторан очень хороший, тебе понравится — and i invite you like a friend, i swear! Руку поцеловал на прощание, все как положено. Сальваторе его звали.

Вот скажи мне, спрашивала я тогда Эву, смеясь, вот скажи, можно ли представить, чтобы в Москве я остановилась поговорить с мужчиной, который откровенно восхищался моей грудью и тем, что я без лифчика?

Или в нью-йорском сабвее. Девушка лет восемнадцати, очень худая, кожа на костях, длинные волосы заплетены в африканские косички, украшенные пластмассовыми бусинами, косички связаны в единое целое и оттягивали голову с тонкой шеей назад. Птичьими лапками рисовала без всякого следа на грязном вагонном стекле то ли буквы, то ли просто геометрические фигуры — треугольники, овалы, ромбы. Левой ногой оплела правую ногу каким-то сложным двойным переплетением, синие джинсы разрисованы красными цветами, напоминающими маки. У каждого мака в сердцевине выписано женское личико, глаза, ресницы, брови высокими дугами, улыбки на губах — красиво. В кармане под крайним маком зазвонил телефон, вместо музыкального рингтона — ломкий девчоночий голос, какой-то птичий, по-русски: «Ненавижу тебя! Сволочь! Ненавижу тебя! Сволочь!»

Я, владелица новенького диплома MBA, практиковалась в крупной рекламной фирме, прекрасно освоила и даже одобрила полезную привычку — приходить в офис в кроссовке под строгий корпоративный костюм и многие другие вещи. У Эвы случился роман с афроамериканцем по имени Дэниэл, она долго сдержанно молчала, потом внезапно разразилась речью, что слухи о необыкновенных размерах афроамериканских членов весьма преувеличенны, но темперамент соответствует.

Разлуку с Дэниэлом Эва перенесла плохо. На долгое время впала в странную депрессию, выражающуюся в ежедневном обращении к разного рода экстрасенсам. Она писала им письма, звонила по горячей линии в одноименных передачах. Я была рада, когда все это закончилось.

Звонит телефон. Беру трубку, в ней волнуется Таня, Таня спрашивает, куда я пропала и помню ли о совместном праздновании Нового года. Про Новый год мне абсолютно нечего сказать, учитывая сумасшедший дом, про Алешин приезд тоже пока не готова, поэтому я ловко, как мне кажется, перевожу разговор на деловую тему: в ежедневной газете запланирована горячая линия «грипп», и Таня собиралась тоже принять участие, по моей просьбе. Организацией занимались довольно долго, но сейчас вроде бы все улажено, и в понедельник можно будет провести. Таня обещала переговорить непосредственно с врачом общей практики, так сказать, взгляд терапевта. Спрашиваю, сделала ли она это.

— А толку-то, — отвечает Таня, — эти пациенты, они необучаемые. Вы вот их обучите, они порадуются, пообучаются, а потом пойдут, чайку попьют и все забудут. У нас по данным одной докторской диссертации только десять процентов населения способны к анализу. Всего лишь десять процентов населения! И эти десять процентов — доктора…

Таня особенно хороша тем, что вполне предсказуема — в хорошем смысле этого слова. Был у меня несколько лет назад водитель, так он каждую фразу сопровождал дополнением: «в хорошем смысле этого слова». Таня обожает поговорить о проблемах взаимодействия врачей и общества, вот и сейчас она с удовольствием принялась развивать мысль о тупости и необучаемости в принципе пациентов. С примерами. Я осторожно, не отрывая трубки от уха, ложусь на кровать и смотрю в потолок. Слушать Таню перестаю. Через примерно равные промежутки времени вставляю: «ага» и «о чем и речь!» — этого хватает. Напоминаю себе в конце беседы спросить о судьбе Игоря Михайловича, новинках в их отношениях.

Закрываю лицо свободной от телефона ладонью. Как бывает после долгого путешествия, например, перед глазами прыгают рваные картинки вечера: Саша на полу, разноцветные волосы спутались за спиной, Алеша улыбается, ищет на полках чай, девчонка бледнеет, Он отодвигает меня и проходит мимо.

В дверь стучат. Извиняюсь перед Таней, неловко сползаю с кровати, вручную разгибаю спину. Впускаю девчонку, она в футболке чуть выше колена, на футболке чудовищная картинка: две мыши вгрызаются в огромный кусок сыра в виде сердца, и неразборчивая надпись с восклицательным знаком, даже двумя.

— Извиняюсь, — говорит девчонка, заметив в моих руках телефон, — я позже…

— Ничего-ничего, ты не помешаешь, заходи.

Втаскиваю ее за недлинный рукав. Она улыбается, крутит в пальцах записную книжку. Таня в телефоне обижается:

— Ну вот, ну вот, ты уже не со мной! Ладно, завтра позвоню. Ты на работе с утра? Ага, ну, тогда счастливо!..

Девчонка смотрит на меня и быстро-быстро говорит что-то, хрипловатый голос взлетает к концам фраз, странное интонирование, откуда она родом? Надо спросить. Спрашиваю.

— Сызрань, — пугается она, — Самарская область…

И продолжает говорить, но я не слышу ее почему-то. Странное ощущение, говорят же, что работа человеческого мозга сводится в основном к двум функциям: на два процента к освоению нового и на девяносто восемь — к попыткам идентифицировать любую информацию как уже известную. Поставить знаки подобия. Например: «То, что чувствую сейчас, похоже на то, что я чувствовал год назад, когда врач поставил мне диагноз геморрой. Следовательно, у меня рецидив геморроя». Так вот.

Безотносительно геморроя. То, что я чувствую сейчас, я чувствовала очень давно, и одним словом это описать нельзя. И двумя нельзя. Разрывающая боль? Полная невозможность вдохнуть воздух? Кажется, что это и не воздух даже, а что-то совсем другое. Например, стекло. Прозрачное, но дышать им не получается.

— Что с вами? — Девчонка прыгает ближе и хватает меня за руку, собирается считать пульс? Осторожно снимаю ее пальцы со своего запястья. Что же это такое, я совсем не могу дышать. Не могу дышать еще очень долго.

Не могу дышать, когда быстро прохожу по коридору. Не могу дышать, когда резко распахиваю дверь комнаты для гостей, когда-то детской, где мой единственный сын Алеша должен укладываться спать. Алеша сказал, что с удовольствием почитает перед сном что-нибудь по-русски. Какой-нибудь современный роман. Мы выбрали «Урок каллиграфии» Михаила Шишкина, Алеша удалился с темно-красным томом под мышкой. «У ка», — прокомментировал Он, верный себе, я даже рассмеялась.

Но мой сын Алеша не укладывается спать. Мой сын стоит на коленях, а перед ним — Он. На расстоянии… да что там. Без расстояния. Вплотную. На полу из паркетной доски.

Отличная паркетная доска, массив дуба, в свое время стоила мне целого состояния, но я хотела иметь хороший пол. Мне это было важно — хороший пол. Интересно, почему?

Уже не помню. А получилось красиво, ничего не скажу. Мой сын стоит на коленях, в одних трусах «Кельвин» на этом полу, мой любовник располагается рядом. Не могу сдержать вскрика. Он резко поднимает голову. Неторопливо растягивает рот в улыбке. Неторопливо отстраняется. Застегивает ремень. Голый по пояс, неторопливо берет полосатый свитер, обыкновенный Ферре. Неторопливо оказывается в нем. Подает моему сыну махровый халат, тот вдевает руки и отворачивается. Он что-то говорит неслышное Алеше в ухо. И еще что-то говорит.

Выходит из комнаты. Выходит из квартиры.

Дверь хлопает. Со стола падает книжка, темно-красный томик, Михаил Шишкин, «Урок каллиграфии». «У ка». Я машинально поднимаю и кладу ее обратно, рядом с мобильным телефоном Нокиа и часами Longines, мой подарок на недавнее Алешино двадцатипятилетие. Он Стрелец, знак огня, всегда в центре внимания, самый заметный, самый блестящий, самый. Самый красивый. Просто некоторые вещи это подчеркивают, как форма хирурга или вот дорогие часы. Нужно что-то сказать, что-то сделать, но я не могу физически разжать челюсти, казалось, их свело мощнейшей судорогой, и я падаю, падаю вновь в душную темноту стыда. Слышу телефонный звонок, разумеется, это подруга Эва, бывшая эстонка. Она отличается тем, что звонит мне исключительно в неудобные моменты, голова в пене, тело в воде, ноги в креме, руки в масле.

Все повторяется.

м., 29 л.

Но есть вещи, неповторимые, как смерть. Теперь-то я знаю точно, мой ангел. Ты открыл мне.

Нет. Если быть точным — я сам открыл, своим ключом. Отворил дверь и сказал какую-то пошлость — здравствуйте, уважаемая, и все такое.

Теперь эта дверь захлопнулась, и я спускаюсь по ступенькам, неторопливо и невозмутимо. Несколько лестничных пролетов — и я выберусь в застывший московский ад, заледеневший в своем убожестве. Еще бы: в нем ведь не было тебя.

Баммм! Это кончилась прежняя жизнь.

Мерзкая слякоть хлюпает под ногами. Нет, прямо сейчас весна не начнется, на это надежды нет. Но всегда можно устроить генеральную репетицию. Repeat: все повторяется.

Для этого всего-то — зайти в знакомый магазин. Купить что-нибудь символичное. Пиво с сисястыми телками на этикетке, и чоризо, и теперь уже точно — «Эстреллу». Улыбнуться кассирше с бейджиком «Любовь».

Любовь — это странная вещь. Взятое ниоткуда счастье, когда ты уже и не надеялся, родившееся из холодного пустого пространства между нами, как шаровая молния. Мы дотронулись до нее руками, и она взорвалась безумным фейерверком. Чудным китайским огненным драконом. Горячим фонтанчиком в середину нёба. Боже, как глупо. Но я, кажется, счастлив.

Теперь всего-то и осталось — набрать твой номер, мой ангел.

м., 29 л. и м., 25 л.

— Ну как она?

— Нормально все, не беспокойся.

— Вы поговорили? Пытала тебя? Жгла каленым железом? Ну расскажи мне!

— Давай не будем, пожалуйста. Как тебя найти? Что это за адрес, странный район какой-то.

— Конечно, странный, фактически — это уже не Москва. Даже не Х-ево-Кукуево и не Ново-Еб-ново.

— Я так и подумал. Но какая, в сущности, разница!

— Неплохой девиз.

ж., 45 л. и ж., 19 л.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, ага. Сначала блевала и рыдала почему-то, а теперь — нет. Вот, даже супу съела, с курицей, горошком и мелкой лапшой.

— Тамара Петровна специалист по супам.

— Это точно. Сходила за мороженым, купила с вишнями. И как-то незаметно стало хорошо и даже весело.

— Да. Часто не сразу видишь, где заканчивается одно и начинается другое.

— А вы? Как на работе?

— Порядок.

— То есть все у нас хорошо.

— И даже весело. Что вот с Сашей делать, не совсем понятно.

— В смысле?

— Она, кажется, решила тут навеки поселиться.

— Да прям навеки! Ее и дома не бывает. Носится колбасой. Вчера такая голодная прибежала, булку хлеба съела и заснула на кухонном стуле. Петровна ее на руках уносила. Она по пути проснулась и сказала свое «да ладно».

— Господи.

— Да она ничего, не жаловалась, Петровна.

— Разумеется, не жаловалась. Включит теперь в счет переноску тяжестей.

— Ну, хотите, я типа поговорю с ней? Ну, с Сашей. Скажу, что пора и честь познать. Например, в Карловы Вары податься, к папе. Хавать там эту чешскую народную еду. Забыла.

— Кнедли.

— О! Кнедли! Прикольное название. Так поговорить с Сашей?

— Да ладно!

(Улыбаются обе.)

— Я молескин новый там принесла. Ты, помнится, говорила, что твой подходит к концу. Черный. А я красный выбрала — чтобы для разнообразия и вообще…

— Ой, спасибо, правда! Спасибо…

— Господи, почему ты плачешь? Что такое? Что-то болит? Что?

— Нееет… Я просто… Просто я не хочу больше дневника… Я и этот не буду дописывать… Там еще есть страницы, штук десять… Но я не хочуууу…

— Боже мой, ерунда-то какая! Ерунда! Не хочешь, разумеется, и не будешь! Испугала меня… Я думала, что-то случилось. Колики… Спазмы…

— Нету спазмов… Да, но вы потратились… И хотели в подарок… Приятное мне как бы… А я типа кривляюсь. Мне неудобно!..

— Послушай, записные книжки, даже такие популярные, как молескин, тем и хороши, что их можно закрыть в любую минуту. По своему желанию. Вот только что писал — а теперь отложил в сторону, спрятал в какой-нибудь ящик стола или шкафа — а пусть рядом с колготками!

— Колготками…

— А потом захотел — и вытащил из ящика, отряхнул от колготок. И пишешь себе снова. Или рисуешь цветочки. Или чертишь топографический план местности… Отдельно стоящее дерево и овраг.

— Спасибо.

— Абсолютно не за что, глупая.

— Почему так не получается с какими-то дурацкими историями, а? Ну вот, чтобы эти истории можно было закончить по счету раз! И спрятать в колготочный ящик.

— Именно так и получается. В реальности. Просто не сразу видишь, где заканчивается одно и начинается другое.

ж., 45 л.

Если ты не спишь ночами какое-то вполне продолжительное время, то рано или поздно ты тихо одеваешься в одежды по сезону и выходишь на улицу. Обычно это происходит уже под утро, шесть часов, темно, и никакой рассвет еще не брезжит — декабрь, такой месяц. Примерно час остается до открытия какого-нибудь «Макдоналдса» на Мясницкой, примерно час ты маршируешь по бульварам, большие деревья, скамейки, снег, снег.

В восьмом часу внутри «Макдоналдса» уже горит свет, я захожу, зал неожиданно наполовину заполнен. За ближайшим к выходу столиком сидит бледная девочка в грубо вязанной шапке и ест гамбургер, не снимая перчаток. Время от времени она выкрикивает, ни к кому конкретно не обращаясь: «Мужчина, покажи свою пипиську!» — щурит и без того узкие тесные глаза. На нее стараются не обращать внимания, отводят взгляды, торопливо проходят мимо с коричневыми подносами в замерзших руках.

Клетчатые девочки и мальчики за прилавком громко переговариваются, взывают к девочкиному сознанию, грозят милицией, охраной и психиатрической бригадой. Девочка никак не реагирует, снимает вязаную шапку, черные волосы пытаются рассыпаться по плечам, но нечистые пряди слиплись и висят снуло.

Заказываю отвратительный жидкий кофе, высыпаю в огромный стакан сразу три пакета, пью, обжигаясь. Дверь открывают три мальчика в одежде сдержанных цветов и с аккуратными рюкзачками, за окнами синие сумерки, они едят пирожки с яблоками и картофель, разговаривают о клубах, фейсконтроле и о том, как одного из мальчиков куда-то не пустили в три часа ночи. Я подхожу к выходу, девочка с черными волосами окрикивает меня: «Женщина!»

Поворачиваюсь уже стоя в дверях — она радостно говорит: «Пусть мужчина покажет пипиську» — и смеется, глаза у нее абсолютно трезвые и совершенно нерадостные. Моя девчонка узнала бы ее немедленно, свою недавнюю соседку по больничной палате — раскосые глаза, черные волосы, припухшие губы, редкое сейчас имя Вера.

Снаружи очень тихо, уже утро. Маленький человек с деревянной лопатой бормочет себе под нос что-то, может быть — напевает. А больше на бульваре вообще никого нет, большие деревья, скамейки, снег, снег.

Примечания

1

Этот больше (англ.).

2

To fap — дрочить (англ.).

3

Как твои дела? — Все в порядке (англ.).


home | my bookshelf | | Пояс неверности. Роман втроем |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 2.3 из 5



Оцените эту книгу